Часть 1 глава 2

###### Часть 1 глава 1

Редкие в
пепельном рассветном небе зыбились звезды.
Из-под  туч  тянул

ветер. Над Доном на дыбах ходил туман и, пластаясь по
откосу меловой горы,

сползал в яры
серой  безголовой  гадюкой.
Левобережное  Обдонье,  пески,

ендовы [ендова - котловина, опушенная лесом],
камышистая непролазь, лес  в

росе - полыхали исступленным  холодным
заревом.  За  чертой,
не  всходя,

томилось солнце.

В мелеховском
курене первый оторвался  ото  сна
Пантелей  Прокофьевич.

Застегивая на ходу ворот расшитой крестиками  рубахи,
вышел  на  крыльцо.

Затравевший двор выложен росным серебром.  Выпустил
на  проулок  скотину.

Дарья в исподнице пробежала доить  коров.
На  икры  белых
босых  ее  ног

молозивом брызгала роса, по траве через баз лег
дымчатый примятый след.

Пантелей
Прокофьевич поглядел, как прямится примятая
Дарьиными  ногами

трава, пошел в горницу.

На  подоконнике
распахнутого   окна   мертвенно
розовели   лепестки

отцветавшей в палисаднике вишни.  Григорий
спал  ничком,  кинув
наотмашь

руку.

- Гришка,
рыбалить поедешь?

- Чего ты? -
шепотом спросил тот и свесил с кровати ноги.

- Поедем,
посидим зорю.

Григорий,
посапывая, стянул с подвески будничные шаровары, вобрал их  в

белые шерстяные чулки и  долго
надевал  чирик,  выправляя
подвернувшийся

задник.

- А приваду
маманя варила? - сипло спросил он, выходя за отцом в сенцы.

- Варила. Иди
к баркасу, я зараз.

Старик ссыпал
в рубашку распаренное пахучее жито, по-хозяйски
смел  на

ладонь упавшие зерна
и,  припадая  на
левую  ногу,  захромал
к  спуску.

Григорий, нахохлясь, сидел в баркасе.

- Куда
править?

- К Черному
яру. Спробуем возле энтой карши, где надысь сидели.

Баркас,
черканув кормою землю, осел в воду, оторвался от берега. Стремя

понесло его, покачивая, норовя повернуть боком.  Григорий,
не  огребаясь,

правил веслом.

- Гребани,
что ль.

- А вот на
середку выберемся.

Пересекая
быстрину, баркас двинулся к левому берегу. От хутора догоняли

их глухие на воде петушиные переклики. Чертя бортом
черный хрящеватый  яр,

лежавший над водой урубом, баркас причалил к
котловине. Саженях в пяти  от

берега виднелись из воды раскоряченные ветви
затонувшего вяза. Вокруг него

коловерть гоняла бурые комья пены.

- Разматывай,
а я заприважу, - шепнул Григорию отец и
сунул  ладонь  в

парное зевло кубышки.

Жито четко
брызнуло по  воде,  словно
кто  вполголоса  шепнул:
"Шик!"

Григорий нанизал на крючок взбухшие зерна, улыбнулся:

- Ловись,
ловись, рыбка, большая и малая.

Леса, упавшая
в воду кругами, вытянулась струной и снова ослабла,  едва

грузило коснулось дна.
Григорий  ногой  придавил
конец  удилища,  полез,

стараясь не шелохнуться, за кисетом.

- Не будет,
батя, дела... Месяц на ущербе.

- Серники
захватил?

- Ага.

- Дай огню.

Старик
закурил, поглядел на солнце, застрявшее по ту сторону коряги.

- Сазан, он
разно берет. И на ущербе иной раз возьмется.

- Чутно,
мелочь насадку обсекает, - вздохнул Григорий.

Возле
баркаса, хлюпнув, схлынула вода, и двухаршинный, словно слитый из

красной меди, сазан со стоном прыгнул  вверх,
сдвоив  по  воде
изогнутым

лопушистым хвостом. Зернистые брызги засеяли баркас.

- Теперя жди!
- Пантелей Прокофьевич вытер рукавом мокрую бороду.

Около  затонувшего
вяза,  в  рукастых
оголенных  ветвях  одновременно

выпрыгнули два сазана; третий, поменьше, ввинчиваясь в
воздух,  настойчиво

раз за разом бился у яра.

Григорий
нетерпеливо жевал размокший конец самокрутки.
Неяркое  солнце

стало  в  полдуба.
Пантелей  Прокофьевич  израсходовал
всю  приваду   и,

недовольно подобрав губы, тупо глядел на недвижный
конец удилища.

Григорий
выплюнул остаток цигарки, злобно
проследил  за  стремительным

его полетом. В душе он ругал отца за то, что разбудил
спозаранку,  не  дал

выспаться.
Во  рту  от
выкуренного  натощак  табака
воняло  припаленной

щетиной. Нагнулся было зачерпнуть в пригоршню воды
-  в
это  время  конец

удилища, торчавший на пол-аршина от воды, слабо
качнулся, медленно  пополз

книзу.

- Засекай! -
выдохнул старик.

Григорий,  встрепенувшись,  потянул
удилище,  но  конец
стремительно

зарылся в
воду,  удилище  согнулось
от  руки  обручем.
Словно  воротом,

огромная сила тянула вниз тугое красноталовое удилище.

- Держи! -
стонал старик, отпихивая баркас от берега.

Григорий
силился поднять  удилище  и
не  мог.  Сухо
чмокнув,  лопнула

толстая леса. Григорий качнулся, теряя равновесие.

- Ну и бугай!
- пришептывал  Пантелей  Прокофьевич,
не  попадая  жалом

крючка в насадку.

Взволнованно
посмеиваясь, Григорий навязал новую лесу, закинул.

Едва грузило
достигло дна, конец погнуло.

- Вот он,
дьявол!..  -  хмыкнул
Григорий,  с  трудом
отрывая  от  дна

метнувшуюся к стремени рыбу.

Леса,
пронзительно брунжа, зачертила воду,
за  ней  косым
зеленоватым

полотном
вставала  вода.  Пантелей
Прокофьевич  перебирал  обрубковатыми

пальцами держак черпала.

- Заверни его
на воду! Держи, а то пилой рубанет!

- Небось!

Большой
изжелта-красный сазан поднялся на поверхность, вспенил воду  и,

угнув тупую лобастую голову, опять шарахнулся вглубь.

- Давит, аж
рука занемела... Нет, погоди!

- Держи,
Гришка!

- Держу-у-у!

- Гляди под
баркас не пущай!.. Гляди!

Переводя дух,
подвел Григорий  к  баркасу
лежавшего  на  боку
сазана.

Старик сунулся было с черпалом, но сазан, напрягая
последние  силы,  вновь

ушел в глубину.

- Голову его
подымай! Нехай глотнет ветру, он посмирнеет.

Выводив,
Григорий снова подтянул к баркасу
измученного  сазана.  Зевая

широко раскрытым ртом, тот ткнулся носом в шершавый
борт и стал, переливая

шевелящееся оранжевое золото плавников.

- Отвоевался!
- крякнул Пантелей Прокофьевич, поддевая его черпаком.

Посидели еще
с полчаса. Стихал сазаний бой.

- Сматывай,
Гришка. Должно, последнего запрягли, ишо не дождемся.

Собрались.
Григорий оттолкнулся от берега. Проехали половину  пути.
По

лицу отца Григорий видел, что хочет тот что-то
сказать,  но  старик
молча

поглядывал на разметанные под горой дворы хутора.

- Ты,
Григорий, вот что... -  нерешительно  начал
он,  теребя  завязки

лежавшего под ногами мешка, - примечаю, ты, никак, с
Аксиньей Астаховой...

Григорий
густо  покраснел,  отвернулся.
Воротник  рубахи,  врезаясь
в

мускулистую прижженную солнцегревом шею, выдавил белую
полоску.

- Ты гляди,
парень, - уже жестко и зло продолжал старик, - я с тобой не

так загутарю. Степан нам сосед, и с его бабой  не
дозволю  баловать.  Тут

дело могет до греха взыграть, а я наперед упреждаю:
примечу - запорю!

Пантелей
Прокофьевич ссучил пальцы в узловатый кулак, - жмуря  выпуклые

глаза, глядел, как с лица сына сливала кровь.

- Наговоры, -
глухо, как из воды, буркнул Григорий и прямо в
синеватую

переносицу поглядел отцу.

- Ты
помалкивай.

- Мало что
люди гутарют...

- Цыц, сукин
сын!

Григорий  слег  над
веслом.  Баркас  заходил
скачками.   Завитушками

заплясала люлюкающая за кормой вода.

До пристани
молчали оба. Уже подъезжая к берегу, отец напомнил:

- Гляди не
забудь, а нет - с нонешнего дня прикрыть все игрища. Чтоб  с

базу ни шагу. Так-то!

Промолчал
Григорий. Примыкая баркас, спросил:

- Рыбу бабам
отдать?

- Понеси
купцам продай, - помягчел старик, - на табак разживешься.

Покусывая  губы,  шел
Григорий  позади  отца.
"Выкуси,   батя,   хоть

стреноженный, уйду ноне на  игрище",
-  думал,  злобно
обгрызая  глазами

крутой отцовский затылок.

Дома Григорий
заботливо смыл с сазаньей чешуи присохший
песок,  продел

сквозь жабры хворостинку.

У ворот
столкнулся с давнишним
другом-одногодком  Митькой  Коршуновым.

Идет Митька, играет концом  наборного
пояска.  Из  узеньких
щелок  желто

маслятся круглые с наглинкой глаза. Зрачки - кошачьи,
поставленные торчмя,

оттого взгляд Митькин текуч, неуловим.

- Куда с
рыбой?

- Нонешняя
добыча. Купцам несу.

- Моховым,
что ли?

- Им...

Митька на
глазок взвесил сазана.

- Фунтов
пятнадцать?

- С
половиной. На безмене прикинул.

- Возьми с
собой, торговаться буду.

- Пойдем.

- А магарыч?

- Сладимся,
нечего впустую брехать.

От обедни
рассыпался по улицам народ.

По дороге
рядышком вышагивали три брата по кличке Шамили.

Старший,
безрукий Алексей,  шел  в
середине.  Тугой  воротник
мундира

прямил ему жилистую шею, редкая,  курчавым
клинышком,  бороденка  задорно

топорщилась вбок, левый глаз нервически подмаргивал.
Давно  на
стрельбище

разорвало в руках Алексея винтовку, кусок затвора
изуродовал щеку.  С  той

поры глаз к делу и не к делу подмигивает; голубой
шрам, перепахивая  щеку,

зарывается в кудели волос. Левую руку  оторвало
по  локоть,  но
и  одной

крутит Алексей цигарки искусно и без промаха:
прижмет  кисет  к
выпуклому

заслону груди, зубами оторвет нужный клочок бумаги,
согнет  его  желобком,

нагребет табаку и неуловимо поведет пальцами,
скручивая. Не успеет человек

оглянуться, а Алексей, помаргивая,  уже
жует  готовую  цигарку
и  просит

огоньку.

Хоть и
безрукий, а первый в хуторе кулачник. И кулак не  особенно
чтоб

особенный - так, с тыкву-травянку величиной; а
случилось как-то на  пахоте

на быка осерчать, кнут затерялся, стукнул кулаком -
лег бык на борозде, из

ушей кровь, насилу отлежался. Остальные братья -  Мартин
и  Прохор  -  до

мелочей схожи с Алексеем. Такие же низкорослые,
шириной в дуб, только  рук

у каждого по паре.

Григорий
поздоровался с Шамилями, Митька
прошел,  до  хруста
отвернув

голову. На масленице в кулачной стенке не пожалел  Алешка
Шамиль  молодых

Митькиных зубов, махнул наотмашь, и выплюнул Митька
на  сизый,  изодранный

коваными каблуками лед два коренных зуба.

Равняясь с
ними, Алексей мигнул раз пять подряд.

- Продай
чурбака!

- Купи.

- Почем
просишь?

- Пару быков
да жену в придачу.

Алексей,
щурясь, замахал обрубком руки:

- Чудак, ах,
чудак!.. Ох-хо-ха, жену... А приплод возьмешь?

- Себе на
завод оставь, а то Шамили переведутся, - зубоскалил Григорий.

На площади у
церковной ограды кучился народ. В толпе ктитор
[церковный

староста], поднимая над головой гуся,  выкрикивал:
"Полтинник!  От-да-ли.

Кто больше?"

Гусь вертел
шеей, презрительно жмурил бирюзинку глаза.

В  кругу
рядом  махал  руками
седенький,  с  крестами
и   медалями,

завесившими грудь, старичок.

- Наш дед
Гришака про турецкую войну брешет. - Митька указал глазами. -

Пойдем послухаем?

- Покель
будем слухать - сазан провоняется, распухнет.

- Распухнет -
весом прибавит, нам выгода.

На площади,
за  пожарным  сараем,
где  рассыхаются  пожарные
бочки  с

обломанными оглоблями, зеленеет крыша моховского дома.
Шагая  мимо  сарая,

Григорий сплюнул и зажал нос. Из-за бочки, застегивая
шаровары - пряжка  в

зубах, - вылезал старик.

- Приспичило?
- съязвил Митька.

Старик
управился с последней пуговицей и вынул изо рта пряжку.

- А тебе что?

- Носом
навтыкать бы надо! Бородой! Бородой! Чтоб старуха за неделю  не

отбанила.

- Я тебе,
стерва, навтыкаю! - обиделся старик.

Митька стал,
щуря кошачьи глаза, как от солнца.

- Ишь ты,
благородный какой. Сгинь, сукин сын! Что присучился? А  то  и

ремнем!

Посмеиваясь,
Григорий подошел к крыльцу моховского
дома.  Перила  -  в

густой резьбе дикого винограда. На крыльце пятнистая
ленивая тень.

- Во, Митрий,
живут люди...

- Ручка и то
золоченая. - Митька приоткрыл дверь на террасу и  фыркнул:

- Деда бы энтого направить сюда...

- Кто там? -
окликнули их с террасы.

Робея,
Григорий пошел первый. Крашеные половицы мел сазаний хвост.

- Вам кого?

В плетеной
качалке - девушка. В руке блюдце с клубникой. Григорий молча

глядел на розовое сердечко полных губ, сжимавших
ягодку.  Склонив  голову,

девушка оглядывала пришедших.

На помощь
Григорию выступил Митька. Он кашлянул.

- Рыбки не
купите?

- Рыбы? Я
сейчас скажу.

Она качнула
кресло, вставая, - зашлепала вышитыми,
надетыми  на  босые

ноги туфлями. Солнце просвечивало белое платье,  и
Митька  видел  смутные

очертания полных ног и широкое волнующееся кружево
нижней юбки. Он дивился

атласной белизне оголенных  икр,
лишь  на  круглых
пятках  кожа  молочно

желтела.

Митька
толкнул Григория:

- Гля,
Гришка, ну и юбка... Как скло, насквозь все видать.

Девушка вышла
из коридорных дверей, мягко присела на кресло.

- Пройдите на
кухню.

Ступая на
носках, Григорий пошел в дом. Митька, отставив ногу, жмурился

на белую нитку пробора, разделявшую волосы на ее
голове на два  золотистых

полукруга. Девушка оглядела его озорными, неспокойными
глазами.

- Вы здешний?

- Тутошний.

- Чей же это?

- Коршунов.

- А звать вас
как?

- Митрием.

Она
внимательно  осмотрела  розовую
чешую  ногтей,  быстрым
движением

подобрала ноги.

- Кто из вас
рыбу ловит?

- Григорий,
друзьяк мой.

- А вы
рыбалите?

- Рыбалю и я,
коль охота набредет.

- Удочками?

- И удочками
рыбалим, по-нашему - притугами.

- Мне бы тоже
хотелось порыбалить, - сказала она, помолчав.

- Что ж,
поедем, коль охота есть.

- Как бы это
устроить? Нет, серьезно?

- Вставать
надо дюже рано.

- Я встану,
только разбудить меня надо.

- Разбудить
можно... А отец?

- Что отец?

Митька
засмеялся.

- Как бы за
вора не почел... Собаками ишо притравит.

- Глупости! Я
сплю одна в угловой комнате. Вот это окно. - Она  указала

пальцем. - Если придете за мной - постучите мне в
окошко, и я встану.

В кухне
дробились голоса: робкий  -  Григория,
и  густой,  мазутный

кухарки.

Митька,
перебирая тусклое серебро казачьего пояска, молчал.

- Женаты вы?
- спросила девушка, тепля затаенную улыбку.

- А что?

- Так просто,
интересно.

Митька
внезапно покраснел, а она, играя улыбкой и веточкой  осыпавшейся

на пол тепличной клубники, спрашивала:

- Что же,
Митя, девушки вас любят?

- Какие
любят, а какие и нет.

Ска-жи-те... А отчего это у вас глаза как у кота?

- У... кота? -
вконец терялся Митька.

- Вот именно,
кошачьи.

- Это от
матери, должно... Я тут ни при чем.

- А почему
же, Митя, вас не женят?

Митька  оправился
от  минутного  смущения
и,  чувствуя  в
словах  ее

неуловимую насмешку, замерцал желтизною глаз.

- Женилка не
выросла.

Она изумленно
взметнула брови, вспыхнула и встала.

С улицы по
крыльцу шаги.

Ее
коротенькая,  таящая  смех
улыбка  жиганула  Митьку
крапивой.  Сам

хозяин,
Сергей  Платонович  Мохов,
мягко  шаркая  шевровыми
просторными

ботинками,
с  достоинством  пронес
мимо  посторонившегося  Митьки
свое

полнеющее тело.

- Ко мне? -
спросил, пройдя, не поворачивая головы.

- Это, папа,
рыбу принесли.

Вышел с
порожними руками Григорий.