Часть 1 глава 8

###### Часть 1 глава 7

За два дня до
троицы хуторские делили  луг.  На
дележ  ходил  Пантелей

Прокофьевич.
Пришел  оттуда  в
обед,  кряхтя  скинул
чирики  и,  смачно

почесывая натруженные ходьбой ноги, сказал:

- Досталась
нам делянка возле Красного яра. Трава не
особо  чтоб  дюже

добрая. Верхний конец до лесу  доходит,
кой-что  -  голощечины.
Пырейчик

проскакивает.

- Когда ж
косить? - спросил Григорий.

- С
праздников.

- Дарью
возьмете, что ль? - нахмурилась старуха.

Пантелей
Прокофьевич махнул рукой - отвяжись, мол.

-  Понадобится
-  возьмем.   Полудновать-то   собирай,
что   стоишь,

раскрылилась!

Старуха
загремела заслонкой, выволокла из печи пригретые щи. За  столом

Пантелей Прокофьевич долго рассказывал о дележке  и
жуликоватом  атамане,

чуть было не обмошенничавшем весь сход.

- Он и энтот
год смухлевал, - вступилась Дарья, - отбивали
улеши,  так

он подговаривал все Малашку Фролову конаться.

- Стерва
давнишняя, - жевал Пантелей Прокофьевич.

- Батяня, а
копнить, гресть кто будет? - робко спросила Дуняшка.

- А ты чего
будешь делать?

- Одной,
батяня, неуправно.

- Мы Аксютку
Астахову покличем. Степан надысь просил скосить ему.  Надо

уважить.

На  другой
день  утром  к
мелеховскому  базу   подъехал
верхом   на

подседланном белоногом жеребце Митька Коршунов.
Побрызгивал  дождь.  Хмарь

висела над хутором. Митька, перегнувшись в седле,
открыл  калитку,  въехал

на баз. Его с крыльца окликнула старуха.

-  Ты,
забурунный,   чего   прибег?
-   спросила   она
с   видимым

неудовольствием. Недолюбливала старая отчаянного и
драчливого Митьку.

- И чего
тебе, Ильинишна,  надоть?  -
привязывая  к  перилам
жеребца,

удивился Митька. - Я к Гришке приехал. Он где?

- Под сараем
спит. Тебя, что ж, аль паралик вдарил? Пешки,
стал  быть,

не могешь ходить?

- Ты,
тетенька, кажной дыре гвоздь! -
обиделся  Митька.  Раскачиваясь,

помахивая и щелкая нарядной плеткой по голенищам
лакированных сапог, пошел

он под навес сарая.

Григорий спал
в снятой с передка арбе, Митька, жмуря левый глаз, словно

целясь, вытянул Григория плетью.

- Вставай,
мужик!

"Мужик" у Митьки
было  слово  самое
ругательное.  Григорий  вскинулся

пружиной.

- Ты чего?

- Будя зоревать!

- Не дури,
Митрий, покеда не осерчал...

- Вставай,
дело есть.

- Ну?

Митька присел
на  грядушку  арбы,
обивая  с  сапога
плетью  присохшее

грязцо, сказал:

- Мне,
Гришка, обидно...

- Ну?

- Да как же,
- Митька длинно ругнулся, - он не он, - сотник [офицерские

чины
царской  армии  имели
следующие  наименования:  1)
подпоручик   (в

кавалерии - корнет, в казачьих войсках - хорунжий), 2)
поручик (у  казаков

- сотник), 3) штабс-капитан (в  кавалерии
-  штабс-ротмистр,  в
казачьих

войсках - подъесаул), 4) капитан  (в
кавалерии  -  ротмистр,
в  казачьих

войсках - есаул), 5) подполковник (у казаков  -
войсковой  старшина),  6)

полковник; первые четыре ступени  назывались
чинами  обер-офицерскими,  а

последние две - штаб-офицерскими], так и задается.

В сердцах он,
не разжимая зубов, быстро  кидал  слова,
дрожал  ногами.

Григорий привстал.

- Какой
сотник?

Хватая его за
рукав рубахи, Митька уже тише сказал:

- Зараз
седлай коня и побегем в займище. Я ему
покажу!  Я  ему
так  и

сказал:
"Давай,  ваше  благородие,
опробуем".  -   "Веди,
грит,   всех

друзьев-товарищев, я вас  всех
покрою,  затем  что
мать  моей  кобылы
в

Петербурге на офицерских скачках призы сымала".
Да, по мне, его кобыла и с

матерью, - да будь они прокляты! - а я жеребца не дам
обскакать!

Григорий
наспех оделся. Митька ходил  за  ним
по  пятам;  заикаясь
от

злобы, рассказывал:

- Приехал на
гости к Мохову, купцу, энтот самый сотник. Погоди, чей  он

прозвищем? Кубыть, Листницкий. Такой из  себя
тушистый,  сурьезный.  Очки

носит. Ну, да нехай! Даром что в очках, а жеребца не
дамся обогнать!

Посмеиваясь,
Григорий оседлал старую,
оставленную  на  племя
матку  и

через гуменные ворота - чтоб не видел отец  -
выехал  в  степь.
Ехали  к

займищу под горой. Копыта лошадей, чавкая, жевали
грязь. В  займище  возле

высохшего
тополя  их  ожидали
конные:  сотник  Листницкий
на   поджарой

красавице кобылице и человек семь хуторских ребят
верхами.

- Откуда
скакать? - обратился  к  Митьке
сотник,  поправляя  пенсне
и

любуясь могучими грудными мускулами Митькиного
жеребца.

- От тополя
до Царева пруда.

- Где это
Царев пруд? - Сотник близоруко сощурился.

- А вон, ваше
благородие, возле леса.

Лошадей
построили. Сотник поднял над головою плетку. Погон на его плече

вспух бугром.

- Как скажу
"три" - пускать! Ну? Раз, два... три!

Первый
рванулся сотник, припадая к луке, придерживая рукой фуражку.  Он

на секунду опередил остальных. Митька с
растерянно-бледным лицом  привстал

на стременах - казалось Григорию, томительно долго
опускал на круп жеребца

подтянутую над головой плеть.

От тополя да
Царева пруда - версты три.  На  полпути
Митькин  жеребец,

вытягиваясь в стрелку, настиг кобылицу сотника.  Григорий
скакал  нехотя.

Отстав с самого начала, он ехал куцым наметом, с
любопытством наблюдая  за

удалявшейся, разбитой на звенья цепкой скакавших.

Возле Царева
пруда - наносный от  вешней  воды
песчаный  увал.  Желтый

верблюжий горб его чахло порос остролистым змеиным
луком. Григорий  видел,

как на увал разом вскочили и стекли на ту сторону
сотник и Митька, за ними

поодиночке скользили остальные. Когда подъехал он к
пруду,  потные  лошади

уже стояли кучей, спешившиеся ребята  окружали
сотника.  Митька  лоснился

сдерживаемой радостью. Торжество сквозило в каждом
его  движении.  Сотник,

против ожидания, показался Григорию нимало не
сконфуженным: он, прислонясь

к дереву, покуривая папироску, говорил, указывая
мизинцем на свою,  словно

выкупанную кобылицу:

- Я на ней
сделал пробег в полтораста верст. Вчера
только  приехал  со

станции. Будь она посвежей - никогда, Коршунов, не
обогнал бы ты меня.

- Могет быть,
- великодушничал Митька.

- Резвей его
жеребца по всей округе нету, - завидуя, сказал веснушчатый

паренек, прискакавший последним.

- Конь  добрячий.
-  Митька  дрожащей
от  пережитого  волнения
рукой

похлопал по шее жеребца и, деревянно улыбаясь, глянул
на Григория.

Они вдвоем
отделились от остальных, поехали под  горою,  а
не  улицей.

Сотник попрощался с ними холодновато,  сунул
два  пальца  под  козырек  и

отвернулся.

Уже подъезжая
по проулку к двору, Григорий увидел шагавшую им навстречу

Аксинью. Шла она, ощипывая хворостинку;  увидела
Гришку  -  ниже
нагнула

голову.

- Чего
застыдилась, аль мы телешами едем? - крикнул Митька и подмигнул:

- Калинушка моя, эх, горьковатенькая!

Григорий,
глядя перед собой, почти проехал мимо
и  вдруг  огрел
мирно

шагавшую кобылу плетью. Та присела на задние ноги
-  взлягнув,  забрызгала

Аксинью грязью.

- И-и-и,
дьявол дурной!

Круто
повернув, наезжая  на  Аксинью
разгоряченной  лошадью,  Григорий

спросил:

- Чего не
здороваешься?

- Не стоишь
того!

- За это вот
и обляпал - не гордись!

- Пусти! -
крикнула Аксинья, махая руками перед мордой лошади. - Что  ж

ты меня конем топчешь?

- Это кобыла,
а не конь.

- Все одно
пусти!

- За что
серчаешь, Аксютка? Неужели за надышнее, что в займище?..

Григорий
заглянул ей в глаза.  Аксинья  хотела
что-то  сказать,  но  в

уголке черного ее глаза внезапно нависла
слезинка;  жалко  дрогнули
губы.

Она, судорожно глотнув, шепнула:

- Отвяжись,
Григорий... Я не серчаю... Я... - И пошла.

Удивленный
Григорий догнал Митьку у ворот.

- Придешь
ноне на игрище? - спросил тот.

- Нет.

- Что так?
Либо ночевать покликала?

Григорий
потер ладонью лоб и не ответил.