Часть 1 глава 14

###### Часть 1 глава 13

- ...Тоскую
по нем, родная бабунюшка. На  своих  глазыньках
сохну.  Не

успеваю юбку ушивать - что ни день, то  шире
становится...  Пройдет  мимо

база, а у меня сердце закипает... упала б наземь,
следы б его  целовала...

Может, присушил чем?.. Пособи, бабунюшка! Женить его
собираются... Пособи,

родная! Что стоит - отдам. Хучь последнюю рубаху сыму,
только пособи!

Светлыми, в
кружеве морщин, глазами глядит бабка Дроздиха
на  Аксинью,

качает головой под горькие слова рассказа.

- Чей же
паренек-то?

- Пантелея
Мелехова.

- Турка, что
ли?

- Его.

Бабка жует
ввалившимся ртом, медлит с ответом.

- Придешь,
бабонька, пораньше завтра. Чуть займется зорька, придешь.  К

Дону пойдем, к воде. Тоску отольем.  Сольцы
прихвати  щепоть  из
дому...

Так-то.

Аксинья
кутает  желтым  полушалком
лицо  и,  сгорбившись,
выходит  за

ворота.

Темная фигура
ее рассасывается в ночи. Сухо
черкают  подошвы  чириков.

Смолкают и шаги. Где-то на краю хутора дерутся и ревут
песни.

С рассветом
Аксинья, не спавшая всю ночь, - у Дроздихиного окна.

- Бабушка!

- Кто там?

- Я, бабушка.
Вставай.

- Зараз
оденусь.

По проулку
спускаются к Дону. У пристани, возле мостков, мокнет в  воде

брошенный передок арбы. Песок у воды леденисто колок.
От Дона течет сырая,

студеная мгла.

Дроздиха
берет костистой рукой Аксиньину руку, тянет ее к воде.

- Соль взяла?
Дай сюды. Кстись на восход.

Аксинья
крестится. Злобно глядит на счастливую розовость востока.

- Зачерпни
воды в пригоршню. Испей, - командует Дроздиха.

Аксинья,  измочив
рукава  кофты,   напилась.
Бабка   черным   пауком

раскорячилась над ленивой волной, присела на корточки,
зашептала:

- Студены
ключи, со дна текучие... Плоть горючая... Зверем в  сердце...

Тоска-лихоманица... И крестом святым... пречистая, пресвятая...
Раба божия

Григория... - доносилось до слуха Аксиньи.

Дроздиха
посыпала солью влажную песчаную россыпь под ногами, сыпанула в

воду, остатки - Аксинье за пазуху.

- Плесни
через плечо водицей. Скорей!

Аксинья
проделала. С тоской и злобой оглядела коричневые щеки Дроздихи.

- Все, что
ли?

- Поди,
милая, позорюй. Все.

Запыхавшись,
прибежала Аксинья домой. На базу мычали
коровы.  Мелехова

Дарья, заспанная и румяная, поводя красивыми дугами
бровей, гнала в  табун

своих коров. Она, улыбаясь, оглядела бежавшую мимо
Аксинью.

- Здорово
ночевала, соседка!

- Слава богу.

- Гдей-то
спозаранку моталась?

- Тут в одно
место, по делу.

Зазвонили к
утрене. Рассыпчато и ломко падали медноголосые всплески. На

проулке щелкал арапником подпасок.

Аксинья,
спеша, выгнала коров, понесла в сенцы цедить молоко. Вытерла о

завеску руки с засученными по  локоть
рукавами;  думая  о  чем-то  своем,

плескала в запенившуюся цедилку молоко.

По  улице
резко  зацокали  колеса.
Заржали  кони.  Аксинья
поставила

цебарку, пошла глянуть в окно.

К калитке,
придерживая шашку, шел Степан. Обгоняя друг друга, скакали к

площади казаки. Аксинья скомкала в пальцы завеску  и
села  на  лавку.
По

крыльцу шаги... Шаги в сенцах... Шаги у самой двери...

Степан стал
на пороге, исхудавший и чужой.

- Ну...

Аксинья,
вихляясь всем своим крупным, полным телом, пошла навстречу.

- Бей! -
протяжно сказала она и стала боком.

- Ну,
Аксинья...

- Не таюсь, -
грех на мне. Бей, Степан!

Она, вобрав
голову в плечи, сжавшись в  комок,  защищая
руками  только

живот, стояла к нему лицом. С обезображенного страхом
лица глядели глаза в

черных кругах, не мигая. Степан качнулся и прошел  мимо.
Пахнуло  запахом

мужского пота и полынной дорожной горечью от  нестираной
рубахи.  Он,  не

скинув фуражки, лег на кровать. Полежал, повел плечом,
сбрасывая портупею.

Всегда лихо закрученные русые усы его  квело
свисали  вниз.  Аксинья,
не

поворачивая головы, сбоку  глядела
на  него.  Редко
вздрагивала.  Степан

положил ноги на спинку кровати. С сапог вязко тянулась
закрутевшая  грязь.

Он смотрел в потолок, перебирал пальцами ременный
темляк шашки.

- Ишо не
стряпалась?

- Нет...

- Собери-ка
что-нибудь пожрать.

Хлебал из
чашки молоко, обсасывая усы. Хлеб
жевал  подолгу,  на
щеках

катались обтянутые розовой кожей желваки. Аксинья
стояла у печки. С жарким

ужасом глядела на маленькие хрящеватые уши мужа,
ползавшие при еде вверх и

вниз.

Степан вылез
из-за стола, перекрестился.

- Расскажи,
милаха, - коротко попросил он.

Нагнув
голову, Аксинья собирала со стола. Молчала.

- Расскажи,
как мужа ждала, мужнину честь берегла? Ну?

Страшный удар
в голову вырвал из-под ног землю, кинул Аксинью к порогу.

Она стукнулась о дверную притолоку спиной, глухо
ахнула.

Не только
бабу квелую и пустомясую, а и
ядреных  каршеватых  атаманцев

умел Степан валить с ног ловким ударом в голову. Страх
ли поднял  Аксинью,

или снесла бабья живучая натура, но она отлежалась,
отдышалась, встала  на

четвереньки.

Закуривал
Степан посреди хаты  и  прозевал,
как  поднялась  Аксинья
в

дыбки. Кинул на стол кисет, а она уж дверью хлопнула.
Погнался.

Аксинья,
залитая кровью, ветром неслась к плетню, отделявшему  их
двор

от мелеховского. У плетня Степан настиг ее. Черная
рука его ястребом упала

ей на голову. Промеж сжатых пальцев набились волосы.
Рванул и  повалил  на

землю, в золу - в ту золу, которую Аксинья, истопив
печь, изо дня  в  день

сыпала у плетня.

Что из того,
что муж, заложив руки за спину, охаживает собственную жену

сапогами?..
Шел  мимо  безрукий
Алешка  Шамиль,  поглядел,
поморгал   и

раздвинул кустастую бороденку улыбкой: очень даже
понятно, за  что  жалует

Степан свою законную.

Остановился
бы Шамиль поглядеть  (на  кого
ни  доведись,  все
ж  таки

любопытно ведь) - до смерти убьет или нет, - но
совесть не  дозволяет.  Не

баба, как-никак.

Издали на
Степана  глядеть  -
казачка  человек  вытанцовывает.  Так  и

подумал Гришка,
увидев  из  окна
горницы,  как  подпрыгивает
Степан.  А

доглядел - и выскочил из куреня. К плетню бежал на
цыпочках, плотно прижав

к груди занемевшие кулаки; за ним следом тяжко тупал
сапогами Петро.

Через  высокий
плетень  Григорий  махнул
птицей.  С   разбегу
сзади

хлобыстнул занятого Степана. Тот качнулся и,
обернувшись, пошел на  Гришку

медведем.

Братья
Мелеховы дрались  отчаянно.  Клевали
Степана,  как  стервятники

падаль. Несколько раз Гришка катился наземь,  сбитый
Степановой  кулачной

свинчаткой. Жидковат был против заматеревшего Степана.
Но  низенький  вьюн

Петро гнулся под ударами, как камыш под ветром, а на
ногах стоял твердо.

Степан,
сверкая одним глазом (другой затек
опухолью  цвета  недоспелой

сливы), отступал к крыльцу.

Разнял их
Христоня, пришедший к Петру за уздечкой.

- Разойдись!
- Он  махнул  клешнятыми
руками.  -  Разойдись,
а  то  к

атаману!

Петро бережно
выплюнул на ладонь кровь и половину зуба, сказал хрипло:

- Пойдем,
Гришка. Мы его в однорядь подсидим...

- Нешто не
попадешься ты мне! - грозил с крыльца подсиненный во  многих

местах Степан.

- Ладно,
ладно!

- И без
ладного душу с потрохами выну!

- Ты всурьез
или шутейно?

Степан быстро
сошел с крыльца. Гришка рванулся  к  нему
навстречу,  но

Христоня, толкая его в калитку, пообещал:

- Только
свяжись - измотаю, как цуцика!

С этого дня в
калмыцкий узелок завязалась между Мелеховыми
и  Степаном

Астаховым злоба.

Суждено было
Григорию Мелехову развязывать этот узелок два года  спустя

в Восточной Пруссии, под городом Столыпином.