Часть 1 глава 17

###### Часть 1 глава 16

За житом - не
успели еще свозить на  гумна  -
подошла  и  пшеница.
На

суглинистых
местах,  на  пригорках
желтел  и   сворачивался   в
трубку

подгорающий лист, пересыхал отживший свое стебель.

Урожай,
хвалились люди,  добрый.  Колос
ядреный,  зерно  тяжеловесное,

пухлое.

Пантелей
Прокофьевич, посоветовавшись  с  Ильиничной,
порешил  -  если

сосватают у Коршуновых, отложить свадьбу до крайнего
спаса.

За ответом
еще не ездили: тут покос подошел, а тут праздника ждали.

Косить
выехали в  пятницу.  В
косилке  шла  тройка
лошадей.  Пантелей

Прокофьевич подтесывал на арбе люшню, готовил хода к
возке хлеба. На покос

выехали Петро и Григорий.

Григорий шел,
придерживаясь за переднее стульце, на котором сидел брат;

хмурился. От нижней челюсти,  наискось
к  скулам,  дрожа,
перекатывались

желваки. Петро знал: это верный признак того, что
Григорий кипит  и  готов

на любой безрассудный поступок, но,  посмеиваясь
в  пшеничные  свои
усы,

продолжал дразнить брата:

- Ей-бо,
рассказывала!

- Ну и пущай,
- урчал Григорий, прикусывая волосок усины.

- "Иду,
гутарит, с огорода, слышу: в мелеховских
подсолнухах,  кубыть,

людские голоса".

- Петро,
брось!

- Да-а-а...
голоса. "Я это, дескать, заглянула через плетень..."

Григорий
часто заморгал глазами.

Перестанешь? Нет?

- Вот чудак,
дай досказать-то!

- Гляди,
Петро, подеремся, - пригрозил Григорий, отставая.

Петро
пошевелил бровями и пересел спиной к лошадям, лицом  к
Григорию,

шагавшему позади.

"Заглянула, мол, через плетень, а они, любушки, лежат в  обнимку".  -

"Кто?" - спрашиваю, а  она:
"Да  Аксютка  Астахова
с  твоим  братом".
Я

говорю...

Григорий
ухватил за держак короткие вилы,
лежавшие  в  задке
косилки,

кинулся к Петру. Тот, бросив вожжи, прыгнул с сиденья,
вильнул  к  лошадям

наперед.

- Тю,
проклятый!.. Обесился!.. Тю! Тю! Глянь на него...

Оскалив
по-волчьи зубы, Григорий метнул вилы. Петро
упал  на  руки,
и

вилы,
пролетев  над  ним,
на  вершок  вошли
в  кремнисто-сухую   землю,

задрожали, вызванивая.

Потемневший  Петро  держал
под  уздцы  взволнованных
криком  лошадей,

ругался:

- Убить бы
мог, сволочь!

- И убил бы!

- Дурак ты!
Черт бешеный! Вот в  батину  породу
выродился,  истованный

черкесюка!

Григорий
выдернул вилы, пошел следом за тронувшейся косилкой.

Петро поманил
его пальцем:

- Поди ко
мне. Дай-ка вилы.

Передал в
левую руку вожжи и взял вилы за выбеленный зубец.

Дернул ничего
не ожидавшего Григория держаком вдоль спины.

- С потягом
бы надо!  -  пожалел,
оглядывая  отпрыгнувшего  в
сторону

Григория.

Через минуту,
закуривая, глянули друг другу в глаза и захохотали.

Христонина
жена, ехавшая с возом по другой дороге, видела,
как  Гришка

запустил вилами в брата. Она привстала на возу,
но  не
могла  разглядеть,

что происходило у Мелеховых, -  заслоняли
косилка  и  лошади.
Не  успела

въехать в проулок, крикнула соседке:

- Климовна!
Надбеги,  скажи  Пантелею-турку,  что
ихние  ребята  возля

Татаровского кургана вилами попоролись. Задрались, а
Гришка -  ить  он  же

взгальный! - как саданет Петра вилами в бок, а энтот
тем часом его...  Там

кровищи натекло - страсть!

Петро уж
охрип орать на нудившихся  лошадей  и
заливисто  посвистывал.

Григорий, упираясь черной от пыли ногой в перекладину,
смахивал с  косилки

наметанные крыльями валы.  Лошади,
в  кровь  иссеченные
мухами,  крутили

хвостами и недружно натягивали постромки.

По степи, до
голубенькой каемки горизонта, копошились люди. Стрекотали,

чечекали
ножи  косилок,  пятнилась
валами   скошенного   хлеба
степь.

Передразнивая погонычей, свистели на кургашках сурки.

- Ишо два
загона -  и  закурим!
-  сквозь  свист
крыльев  и  перестук

косогона крикнул, оборачиваясь, Петро.

Григорий
только кивнул.  Обветренные,  порепавшиеся
губы  трудно  было

разжимать. Он короче перехватил  вилы,
чтоб  легче  было
метать  тяжелые

вороха хлеба, порывисто дышал. Мокрая от пота грудь
чесалась. Из-под шляпы

тек горький пот, попадая в глаза,  щипал,
как  мыло.  Остановив
лошадей,

напились и закурили.

- По шляху
кто-то верхи бегет, - глядя из-под ладони, проговорил Петро.

Григорий всмотрелся и изумленно поднял брови.

- Батя,
никак.

- Очумел ты!
На чем он поскачет, кони в косилке ходют.

- Он.

- Обознался,
Гришка!

- Ей-богу,
он!

Через минуту
ясно стало видно лошадь, стлавшуюся в
броском  намете,  и

седока.

- Батя... -
Петро в испуганном недоумении затоптался на месте.

- Должно,
дома что-нибудь... - высказал Григорий общую мысль.

Пантелей  Прокофьевич,
не  доезжая  саженей
сто,  придержал   лошадь,

затрусил рысью.

Пе-ре-по-рю-ю-у-у-у... сукины сыны!..
-  завопил  он
еще  издали  и

размотал над головой ременный арапник.

- Чего он? -
окончательно изумился Петро, до половины засовывая  в  рот

пшеничный свой ус.

-  Хоронись
за  косилку!  Истинный
бог,   стебанет   кнутом.
Покель

разберемся, а он выпорет... - посмеиваясь, сказал  Григорий
и  на  всякий

случай зашел на ту сторону косилки.

Взмыленная
лошадь шла по жнивью тряской рысцой.
Пантелей  Прокофьевич,

болтая ногами (ехал он без седла, охлюпкой), потрясал
арапником.

- Что вы тут
наделали, чертово семя?!

- Косим... -
Петро развел руками и опасливо покосился на арапник.

- Кто кого
вилами порол? За что дрались?..

Повернувшись
к отцу спиной, Григорий шепотом считал разметанные  ветром

облака.

- Ты что?
Какими вилами? Кто дрался?.. - Петро, моргая, глядел на  отца

снизу вверх, переступая с ноги на ногу.

- Да как же,
мать ее курица,  прибегла  и
орет:  "Ребята  ваши
вилами

попоролись!" А? Это  как?..
-  Пантелей  Прокофьевич
исступленно  затряс

головой и, бросив повод, соскочил с задыхавшейся
лошади. - Я  у  Семишкина

Федьки коня ухватил да и в намет. А?..

- Да кто это
говорил?

- Баба!..

- Брешет она,
батя! Спала, проклятая, на возу, и привиделось ей такое.

-  Баба!
-  визгливо  закричал
Пантелей  Прокофьевич,  измываясь
над

собственной бородой. - Климовна-курва! Ах  ты
бо-ж-же  мой!..  А?
Запорю

сучку!.. - Он затопал ногами, припадая на левую,
хромую.

Подрагивая от
немого смеха, Григорий глядел под
ноги.  Петро  глаз
не

спускал с отца, поглаживая потную голову.

Пантелей
Прокофьевич напрыгался и  притих.  Сел
на  косилку,  проехал,

скидывая, два загона и,  чертыхаясь,
влез  на  лошадь.
Выехал  на  шлях,

обогнав два воза с хлебом, запылил в хутор. На
борозде  остался  позабытый

мелко витой, с нарядным  махром
арапник.  Петро  покрутил
его  в  руках,

головой покачал - и к Гришке:

- Было б нам
с тобой, парнишша.  Ишь  это
разве  арапник?  Это,
брат,

увечье - голову отсечь можно!