"Жизнь и смерть в Акрибо"

Знаменитый труд натуралиста и путешественника Кевина Леппарда, написанный им во время посещения архипелага Акрибо. Повествование ведется от первого лица и описывает события в промежутке между 1459 и 1465 годами.

Сложно недооценить силу этого сочинения. Впервые его отрывки были опубликованы в номера местной газеты VOICE AKRIBO. Многие описанные им реалии, в частности, домыслы о существовании подводного народа блотов, сподвигли население Акрибо на волнения, едва не превратившиеся в массовые погромы.

Добавляет загадочности факт, что сам натуралист пропал, но его жизнеописание было опубликовано в столице Притвии Шэхере. По ходившим слухам, Леппард погиб в кораблекрушении к востоку от Акрибо еще в середине 1463 года, хотя записи, относящиеся к 1464 и 1465 году, несут на себе печать его авторского стиля.

В Империи Виктория Кевин Леппард объявлен государственным преступником, а его тексты запрещены.

Издание представляет академический интерес.

**Впервые мы публикуем его текст полностью, без купюр и в авторской редакции.**

«В
завершение этого сообщения в ответ на многочисленные обращения наших читателей
подтверждаем, что именование учителя Дану Ер – Познавшим или, как принято среди
его многочисленных учеников – Его Непостижимостью, - весьма колоритно, но не
слишком правильно, поскольку оба эти титула используются скорее для внутреннего
употребления в среде его последователей, да и к тому же в известном смысле они
противоречат друг другу.

С
учетом того, что даже главный остров архипелага – Саботой – имеет протяженность
почти четыре тысячи миль, а сам архипелаг раскинулся с севера на юг более чем
на десять тысяч миль и омывается четырьмя океанами, было бы странным не
наблюдать на разных его островах разнообразие климатических зон и проистекающее
из этого же обстоятельства разнообразие его обитателей. В этот раз мы начали
наше путешествие с самого северного острова – острова Нордик, который, к
счастью, не так уж близок к холодному северу (как близки ко столь же холодному
югу южные острова), поэтому даже на излете теплого времени года нам не пришлось
переживать снегопады и пробираться между плавающими льдами. Хотя местное
население и утверждает, что несколько раз видели в отдалении белые крапины
айсбергов. Впрочем, как известно, айсберги порой доплывают и до экватора.

Быт
северян не слишком сильно отличается от быта акрибианцев из  экваториальной части архипелага. Хотя,
штейнов среди них существенно меньше. Возможно, это связано с отсутствием в
местных – в основном хвойных лесах – даже уже привычных нам крохотных делянок
(так сказать для собственных нужд) селебриума, хотя уж здесь-то точно закрывали
бы на это глаза. Но климат не позволяет выращивать и это растение, и многие
другие, без которых кажется невозможной жизнь на юге.  Вместе с тем одним из основных занятий
местного населения остается добыча древесины, и именно в этой отрасли некоторый
недостаток штейнов ощущается, потому как никаких машин на острове тоже
нет.  Главным же итогом и итогом
неутешительным этой части экспедиции стал уже привычный вывод – никаких диких
родственников селебриума не обнаружено и на Нордике.  Так что трудно не склониться к гипотезе, что
данное растение является не только эндемиком экваториальных островов, но и,
возможно, искусственно выведенным организмом
и таким же наследием древних, как большая пирамида в Ннусго, прочие
древние здания, фолианты с золотыми страницами и долеритовые таблицы.

Наше пребывание на севере острова Саботой
совпало с началом сезона ливней, поэтому мы испытывали определенные трудности.
Все-таки, север Саботоя по-настоящему дикое место, нет ни одной дороги, местное
население не знает даже имени губернатора,
и процент штейнов среди акрибианцев достаточно велик. Вместе с тем
плантации селебриума начинаются едва ли не на тысячу миль южнее, так что все
свои усилия мы направили на изучение местной флоры и фауны. Последняя довольно
разнообразна, нам удалось открыть несколько видов новых растений, но ни здесь,
ни, как признаюсь сразу, во всех других местах ничего похожего на предка
селебриума отыскать нам не удалось. В то же самое время мы находили редкие
примеры самого селебриума. Как правило, он возделывается как декоративное
растение, принимается плохо, по сути, не плодоносит (размножается черенками) и
содержится только ради своего необычного вида. Называют его там – змеиным
деревом. Обнаружить следов сбора сока нам тоже не удалось, так что никаких
вопросов к местному населению по поводу нарушения губернаторской привилегии на
селебриум мы предоставить не можем.

Однако,
что довольно необычно, в лесу нам попадались штейнированные животные, но
штейнирование их было проведено бессистемно и без видимой пользы для
неизвестного нам исследователя. Зато есть подозрение, что многие штейны из
местного населения – это не беглецы с плантаций или жертвы неких
злоумышленников, а вполне сознательные акрибианцы, сделавшие личный выбор  к увечью собственного тела. С другой стороны,
чем отличаемся от них мы, нанося на тело татуировки, прокалывая уши или нос для
помещения на них украшений? Все относительно, господа.

... Для продвижения с севера на юг мы выбрали
западное – наиболее малолюдное побережье острова Саботой. Обилие мангровых
зарослей, низкий, заболоченный берег не только объясняли малолюдность этого
района, но и заставляли нас порой отходить от океана на несколько миль, следуя
мало-мальски проходимому пути. Более или менее приличный выход к морю
обнаружился лишь в ста пятидесяти милях от северной оконечности Саботоя в
местечке Роттенбич. Городишко на пять тысяч жителей примостился на группе
утесов, окружающих не слишком глубокую, но достаточную для захода рыбацких
судов, лагуну. Сход к берегу довольно крутой, дно каменистое, но и это радость
путешественнику, страдающему долгие дни от духоты, гнуса и развешенной пауками
на всем подряд паутине.  Самым удивительным
для нас было то, что под скалами обнаружилось не менее пары десятков акров
прекрасного берега, который недоступен для прилива, но на котором не было
выстроено ни одного не только дома, но и сарая. Только лодки и небольшие
кораблики болтались у природного,
получившегося из застывшего тысячи лет назад языка лавы пирса, да сети
сушились на гнилых жердях. Все остальное – от улова, до весел и прочего скарба
рыбаки поднимали вверх по узким каменным лестницам никак не меньше чем на пару
сотен локтей.  На мой вопрос о причинах
этого неудобства ответ был один – блоты. Признаюсь, я слышал легенды о водяном
народе, который редко высовывается из воды, но не оставляет вниманием
прибрежные районы и уж точно считает себя хозяином моря,  но всегда считал, что слухи о блотах подобны
слухам о домовых или о прочей погани, которая есть следствие людской фантазии,
как бы не били себя в грудь очевидцы и свидетели. Но в Роттенбиче эта фантазия
приняла какие-то на мой взгляд чрезмерные я бы даже сказал параноидальные
формы. Мало того, что причиняла неудобства жителям, но и разоряла их.
Оказалось, что рыбаки перед каждым выходом в море берут с собой клубни
селебриума и сбрасывают их в воду на выходе из лагуны. Если же этого не
сделать, рыба покинет прибрежные воды, а то и кто либо из рыбаков пойдет ко дну
вместе со свой лодкой. Особенно дикими кажутся слухи о скрещивании блотов и
местных, но об этом лучше не думать.

- Зачем подводным жителям клубни селебриума, и
уж тем более чем ваши женщины, - спросил я, прячу улыбку. – И как вы договариваетесь
с блотами?

- Не мое то дело,  - пробурчал старый рыбак, которого удалось
уломать на этот явно неприятный для него разговор. – Да только когда припрет,
договариваться придется, хочешь ты или не хочешь. Впрочем, если хочешь, выходи
завтра со мной в море, сам все увидишь...

Конечно, я переговорил с другими рыбаками, и
хотя особого расположения у них получить не сумел, понял, что тема эта им не
нравится, и даже мой первый собеседник своей разговорчивостью вызывает у них
неудовольствие. Между тем сами жители, особенно добрая женщина, у которой нам
удалось снять несколько комнат, нисколько не сомневалась в существовании
блотов, и только не могла определиться – или блоты - это собственно морские
жители, или нечто получающееся из утонувших рыбаков и прочих бедолаг, или –
именно они и были теми самыми древними, которые некогда владели всем
архипелагом Акрибо. Одно было точно, эти самые блоты вызывали своим
существованием самую настоящую жуть.

Следующей ночью я уже с этим самым рыбаком
спускался по лестнице к его лодке. Таких же, как и мы бедолаг было немного.
Кроме нас выходили в море еще две лодки. И то понятно, промысел сложен и тяжел,
но, видно, выбирать рыбакам не приходилось.
На носу нашей лодки, закутавшись на холодном ветре в драный плащ или
что-то похожее, уже сидел какой-то мужчина. Он махнул рыбаку рукой, что-то
нечленораздельное пробурчал из-под надвинутого капюшона в мой адрес, затем
отвернулся и уставился на воду.  Мой
рыбак принялся что-то зло бормотать в полголоса, но, помучавшись немного с
веслами, а потом, подняв  небольшой
парус, успокоился.

Проплыв с четверть мили, мы стали подходить к
выходу из лагуны, за которым переваливался серыми волнами океан.  Утлый кораблик наш шустро бежал навстречу
простору, справа и слева в море сползали низкие мангровые берега, а с неба
светило неожиданно теплое для этого времени солнце.

- Стой, - как мне показалось,  не крикнул, а квакнул пассажир или помощник
рыбака на носу его лодки.

Рыбак тут же бросился  к парусу, а помощник склонился над водой и
начал что-то высматривать. Наконец он вытащил из-под плаща что-то вроде
выдолбленной из дерева трубы, приложил ее к воде и что-то прокричал, булькая,
прямо в толщу воды.

- Что это он делает? – спросил я в ужасе.

– Призывает, - ответил мой рыбак, держа
арбалет на готове. – Призывает эту... нечисть со дня моря.

- Зачем? – не мог я понять странных действий.

- Что оплатить проход через устье лагуны, -
проворчал рыбак. –

И как будто в подтверждение его слов его
напарник махнул рукой, и рыбак, кряхтя, извлек из-под банки мешок и бросил его
к носу лодки. Напарник подхватил мешок, развязал его и стал извлекать из него
клубни селебриума и бросать за борт, вода словно закипела, и мелькающие тут и
там то ли плавники, то ли щупальца стали уносить подношения под воду.  Холодом меня окатило с ног до головы. В то
время, как я пытался отыскать неведомое на берегу, оно шевелилось у меня под
носом.  Наконец, когда мешок был
опустошен, напарник рыбака встал, прошипел что-то в мою сторону, сбросил с плеч
не халат, а как оказалось, старую сеть и оказался не рыбаком, а голым мужчиной,
который, несмотря на явные черты сходства с человеком, явно человеком не
был.  Так же, как и человек, он имел две
руки, две ноги и голову, и не имел хвоста, но тело его было длинным, а руки и
ноги короткими, хотя и не настолько, чтобы послужить обвинением в уродстве. Все
его тело не было покрыто ни чешуей, ни морским волосом, но словно блестело от
нанесенного на него жира или какой-то слизи. Он снова повернулся ко мне,
обнаружив ужасное безбровой и безносое лицо с круглыми, как имперские пятаки,
глазами, прошипел еще несколько слов и нырнул за борт, чтобы не попадаться мне
на глаза больше (я надеюсь до сих пор) никогда.

- Теперь месяц приставать не будут, - проворчал
рыбак, откладывая арбалет.

- Что он сказал? – спросил я в совершеннейшем
ужасе.

- Ничего, - ответил мне рыбак.

- Ничего? – не понял я.

- Скоро ночь встреч, - ответил рыбак. – Они
придут в деревню.

- Зачем? – не унимался я.

Рыбак посмотрел на море и промолчал.

Признаюсь,
что когда я вернулся на берег, произошедшее показалось мне чем-то вроде дурного
сна, хотя недовольное лицо старого рыбака не оставляло сомнений, речь ни шла ни
о мираже, ни о ловкой мистификации. В тот же день наша экспедиция покинула
городок, но еще несколько дней я старался вести ее дальше от берега и из двух
дорог выбирал ту, которая идет по сухим местам, даже если мне придется для
этого забираться в горы или на холмы. Вместе с тем во всех прибрежных
деревеньках, куда нам неоднократно приходилось попадать после Роттенбича, я
неизменно заводил разговор о таинственных блотах и с удивлением обнаруживал,
что никакой таинственности в них местные жители не находят, хотя и радушия по
их поводу тоже никакого не испытывают. Приходится делать вывод, что эти
существа, которые странным образом ускользнули от рассмотрения академической
науки,  действительно существуют, но либо
немногочисленны, либо привязаны к серьезным глубинам или непроходимым мангровым
зарослям. Куда как интересней мне показалось рассуждение главы рыбацкой артели
из местечка Олдигрем. Он сказал, что если известные нам Древние столько
внимания уделяли разным манипуляциям с селебриумом, то почему бы не
предположить, что результатом их работы могло быть и создание таких странных
существ как блоты, которые и сохранились и даже предстали перед нами через
тысячелетия особенным морским народом.
Более того, он сказал, что порой рыбаки, особенно если рыбачат близко от
берега, вытаскивают сетями блотов, которых стараются тут же отпустить, не
сообщая об этом местным властям. Но иногда их добыча оказывается мертвой, а
недавно им попался блот практически неотличимый от человека, выдавали его лишь
жаберные щели и перепонки между пальцами. Придя в себя, он потребовал встречи с
одной из девушек деревни, получив отказ, бросился на рыбаков, после чего был
убит.

Я очень благодарен дорогим читателям VOICE
AKRIBO за внимание, которое они оказывают моей скромной персоне, но не могу не
заметить, что обнаружение блотов не было целью экспедиции и ни в коей мере не
исчерпывает ее результаты. Необходимо рассказать и о прочих испытаниях духа,
которые также выпали на  нашу долю. Как я
уже писал, на севере острова достаточно много штейнов, но они не являются
преобладающим типом аборигена. Однако чуть южнее ситуация меняется достаточно резко.
В некоторых поселениях штейнирование охватывает до половины жителей. Причем,
что самое ужасное, на мой взгляд, зачастую именно молодую, даже юную
часть.  И, несмотря на то, что в
большинстве случаев нам приходилось наблюдать весьма аккуратное сращивание
живого и неживого, новые части тел действительно предполагали некоторую
эстетику и даже в некотором роде эргономику (вроде усилителя к костной системе
человека), порой нам на глаза попадалось нечто ужасное. Надо заметить, что
проблема чаще всего не в технологии сращивания, которая, как представляется,
освоена местными шаманами в совершенстве (иначе, кто этим занимается?), а
проблема в низком качестве механических атрибутов, которые внедряются в
биологически совершенные организмы. То есть, каким бы ни был замысел новых
творцов, он упирается в несовершенство стройматериала, но не пасует перед ним,
а лепит, не задумываясь о последствиях.

Надо добавить, что чем ближе мы передвигались
к местности, в которой возделывается селебриум, тем чаще наталкивались на
штейнов. Да, мы не нашли диких плантаций селебриума, но наши проводники
отказались вести нас в чащи леса, ссылаясь на опасности в виде дикого зверья и
непроходимые болота.

После некоторого перерыва продолжаю публикацию
заметок натуралиста.  Я часто слышу, что
натуралист должен описывать природу, фауну, повадки зверей, а я вместо этого
обращаю внимание на бытование аборигенов. Однако следует помнить, что мы тоже
являемся частью природы, и возьмись я описывать будни моего отряда – моей
экспедиции, это тоже было бы записками натуралиста, в какие бы человеческие
дебри я не залезал. Так вот необходимо отметить, что в дебрях многое меняется.
Я пока не знаю, связано ли происходящее в отдаленных района архипелага и то,
что происходит в столице, но чувствуется рост авторитетов учителей, или как мы
их называли раньше – техношаманов. Причем, не имеет значения, кто приходит
общаться с учителем из самой мелкой деревни – здоровый абориген, его
штейнированный сородич или любой член моей экспедиции – каждому будет предложен
обстоятельный разговор, после которого если не крылья за спиной, то уж
спокойствие и уверенность в себе появляются у каждого неофита.

Конечно,
остается один вопрос – нет ли во всем этом магии? Собственно, об этом я и
спросил одного из учителей. Он приложил руку к своему сердцу и сказал мне –
Конечно есть. А как иначе? Она в твоем сердце.

В письмах, которые приходят в газету, вы много
спрашиваете о памятниках прошлого, которые могли нам встретиться в наших
экспедициях. С одной стороны их практически нет. То есть, все каменные строения
и в самом деле сосредоточены в Ннусго, на прочих территориях сохранились даже
не фундаменты, а фрагменты фундаментов, да и те чаще всего использованы в
нынешних зданиях – подложены под углы деревянных хижин. И в то же время
присутствие древних ощущается непрерывно. Не скрою, нынешние представления
адептов древних первое время вызывало у нас усмешку – мол, древние не вымирали.
Однажды они развеяли пелену нашего мира и отошли в сторону, оставив только то,
что уносить с собой не имело смысла – большую пирамиду,  храм ночи, веранду гигантов и дворец
неизвестных – всего лишь огромные здания, назначение которых неясно, да
несколько памятников письменности из золота или из того же камня.  Последнее для вразумления оставшихся.  Но теперь, после долгих дней общения с
туземцами и пребывания под их небом, нам кажется, что в их представлениях есть
что-то настоящее. И уж точно, что они не просто чувствуют себя оставленными
детьми, и не просто пытаются в своих камланиях перекликаться с родителями, но и
порою получают от них советы. Иначе как объяснить, что они находят применение
тем древним наставлениям, над разгадкой которых бьется современная
криптографическая наука?

Я
приношу извинения всем, кого затронуло безумие, охватившее многие поселения
после публикации мною ряда заметок о существах, именуемых в некоторых
поселениях Акрибо – блотами. Хотелось бы подчеркнуть, что никакой исследователь
не жаждет славы, связанной с убийствами, всеобщей паникой и травлей ни в чем
неповинных сограждан. Не могу не отметить, что кроме моих предположений никаких
действительных подтверждений существования блотов не существует. Ни один из
блотов не пойман. К тому же, вред, который приносится блотами, часто минимален
и уж куда меньше того вреда, что приносится разбойниками или зачастую нашими
соседями. Наконец попрошу вас представить, что блоты живут в своих подводных
жилищах, но поохотиться выбираются на берег и отправляются за дичью в наши леса
и даже, может быть, на наши пастбища и в наши овины. А ведь мы поступаем именно
так. Забрасываем наши сети там, где нам заблагорассудится. И последнее,
существуют ли блоты или нет, официальная наука еще не знает. А вот людская
молва не только придумывает о блотах страшные сказки, но и отмечает случаи
спасения неизвестными утопающих, подарки добрым рыбакам в виде глубоководного
жемчуга и сети полные рыбы там, где по слухам обитают блоты. Об этом я бы
задумался в первую очередь.

Наконец-то я могу ответить на многочисленные
письма читателей и описать левиафана, летающее млекопитающее размером со слона,
обитающие в джунглях по всему Акрибо. Если бы не наш фотограф Ханс Хансен,
успевший запечатлеть гиганта, я бы всерьез рассматривал версию о временном - по
причине длительного пребывания в джунглях - помутнении рассудка всех членов
экспедиции. Как известно левиафаны не выдерживают длительного морского
путешествия и холода, поэтому о них так малоизвестно в метрополии. Но обо всем
по порядку. Однажды, прямо перед моей экспедицией, раздвинув  мангровые заросли, появился летающий кит, это
первое что мне пришло на ум, сходство просто поразительное, я предполагаю, что
с известным морским животным показавшееся нам чудовище находится в определенном
родстве. Паря на высоте около двух метров, Левиафан двигался практически
бесшумно, лишь тихий шелест листьев о его плотную шкуру, выдавал его
приближение. Но самым удивительным было то, что исполин управлялся погонщиком,
сидевшим у него на спине. Под ним в небольшой транспортной гондоле перевозились
стебли селебриума. За ним появился точно такой же гигант, а потом еще и еще,
когда я насчитал 11 зверей, хвост последнего растворился в зелени джунглей. Из
оцепенения всю группу  вывел Ханс,
возбужденно размахивая фотоаппаратом и говоря, что он сделал отличные снимки.

Трагические события, произошедшие в нашем
городе, потрясли и меня, и всю нашу группу. Мы тоже не избежали потерь – наш
фотограф Ханс Хансен и археолог Люк Дональдсон был убиты мародерами, которые
позарились на наше имущество. Что ж, теперь в городе спокойно, и даже
нахождение недалеко от великой пирамиды лагеря для заложников стало уже
привычным. Мне удалось побывать в лагере, там вполне сносные условия
содержания, хотя, конечно, впечатление остается гнетущим. Все мы задаемся одним
и тем же вопросом, что станет сильнее – чувство мести императора или чувство
сострадания к его подданным? Готов ли он принести на алтарь  тысячи жертв? Вчера я имел короткую беседу с
Его непостижимостью учителем Дана Ер. Он показался мне слегка утомленным, но
был улыбчивым. Я понял, что он не рассчитывает на мудрость императора, но
вполне полагается на силу древних. Так же он сообщил, что все выходцы из
метрополии, которые хотя вернуться домой и не относятся к числу заложников, все
еще могут это сделать, но только через Эстландию. Несколько кораблей уже
готовятся к плаванью. Он добавил, что в течение года-полутора море может стать
несудоходным. Последнее я не понял, но поблагодарил его. Да, вернуться из
Акрибо в Викторию – мечта многих, но возвращаться в нее через извечного врага Виктории
– опасное предприятие.

Вот и начинается самое страшное. Для каждого
из нас, кто остался на Акрибо последние годы были свидетельством смешения
надежды и боли. Мы привыкли к штейнам, которых оказалось удивительно много.
Привыкли к камланиям на вершине пирамиды. Привыкли к запрещению рабства и
необходимости трудиться каждому на своем месте, чтобы обеспечить пропитание
себе и своим близким. (Как вы знаете, почти все члены моей экспедиции уже
третий год преподают в первой городской школе). И вот, на рейде Ннусго,
загораживая горизонт, появилась императорская армада. Интересно, остался ли
хоть кто-то, кто смотрит на восток с надеждой? Осада неминуема. Население
покидает город и уходит в джунгли, намереваясь сражаться там, где сражаться
императорские войска не умеют. Его непостижимость отказался покидать город. Он
поднял всех заложников на вершину пирамиды и вместе с ними молится. Его
штейн-гвардия готовится оборонять город. Я собираюсь встретить приход
императорских войск рядом с учителем Дана Ер.

Если человек не может творить историю, он
должен ей свидетельствовать. Я никогда не забуду то, что увидел на вершине
великой пирамиды.  Там было множество
детей, женщин, стариков, разоруженных воинов. Многие из них молились вместе с
учителем Даном Ер. А в это время к берегу подходили первые корабли. Кажется,
отправленное императору послание не возымело действия.  Стоя на вершине, мы видели, что солдаты
уничтожают оставленный город. Жгут его и убивают редких жителей, не ушедших в
джунгли. Рано или поздно они дойдут до пирамиды и точно так же уничтожат всех,
не отделяя своих от не своих, и на ней. Плач стоял непрерывно. Учитель Дана Ер
прервал службу, посмотрел на меня и предложил мне закрыть глаза, чтобы не
видеть смерть. Он улыбался. Я не понял причин его улыбки, но он ответил, что
исполняет свой долг, и что смерть – это не страшно. Страшна жизнь. Он сказал,
что умрет не сегодня, но уже до самой смерти не сойдет с вершины пирамиды. Я
сказал, что не закрою глаза. Он ответил – смотри и свидетельствуй. И запел. И в
это мгновение вместе с его песней многие на вершине пирамиды вдруг начали
убивать себя, перерезая себе горло. Я и сам едва не потянулся к поясу, чтобы
взять нож и перерезать себе гортань. Но умирать все-таки хотели не все. Они
стали метаться по площадке, затаптывая детей, и тогда в толпу пошли штейны из
гвардии познавшего, убивая всех. Так, что кровь поднялась выше щиколоток и начала
стекать по ступеням пирамиды. А познавший продолжал петь. Я поднял глаза к нему
и увидел прореху в нем, как будто в полдень заглянула ночь. А потом пламенем
вспыхнули алые вулканы на горизонте, загремели молнии, на улицах показались
ужасные монстры, а огромная волна принялась крушить стальные корабли, погребая
их в пучине.  И только крохотный
дирижабль продолжал болтаться над пирамидой.

Мы
уплываем. Я пишу эти строки  и передаю их
в газету, которая давно уже превратилась в тонкий листок последних новостей, но
новости эти неутешительны, поэтому я пишу – мы уплываем, и уплыть должен
каждый. Да, плыть почти некуда, некоторые острова,  о которых мы знали, исчезли, некоторые стали
безжизненным камнями, другие вдруг оделись джунглями и появляются там, где
хотят и когда захотят. Да путь будет опасным, а наше суденышко утлое и хлипкое,
но другого выхода нет. Дым вулканов разъедает грудь, пожары уничтожают леса, в
городе голод, на его улицы то и дело выбираются непостижимые чудовища. И
ступени пирамиды блестят от свежее-пролитой крови, хотя новых жертв на нее не
приводят.  Познавший продолжает свою
молитву. Я не могу считать себя познавшим, но думаю, что нет такой мести,
которая должна превышать проступок, вызвавший ее. И что даже мудрейший из нас
может оказаться безумцем. Поэтому – прощайте.
Нам нет дороги в Викторию, но если судьба смилостивится, мы осядем
где-нибудь в Ту».