Часть 1 глава 19

###### Часть 1 глава 18

В
коршуновском курене  предсвадебная  суета.
Невесте  наспех  дошивали

кое-что  из  белья.
Наталья   вечера   просиживала,   вывязывая
жениху

традиционный шарф из козьего дымчатого пуха и пуховые
перчатки.

Мать ее
Лукинична гнулась до потемок над
швейной  машиной  -
помогала

портнихе, взятой из станицы.

Митька
приезжал с отцом и работниками  с  поля,
-  не  умываясь
и  не

скидывая с намозоленных ног тяжелых полевых чириков,
проходил к Наталье  в

горницу,
подсаживался.  Изводить   сестру
было   для   него
большущим

удовольствием:

- Вяжешь? -
коротко спрашивал он и подмигивал на пушистые махры шарфа.

- Вяжу, а
тебе чего?

- Вяжи-вяжи,
дура, а он замест благодарности морду тебе набьет.

- За что?

- За здорово
живешь - я Гришку знаю, друзьяки с ним. Это такой кобель -

укусит и не скажет за что.

- Не бреши
уж! Кубыть, я его не знаю.

- Я-то
подюжей знаю. В школу вместе ходили.

Митька тяжело
и  притворно  вздыхал,
разглядывая  исцарапанные  вилами

ладони, низко гнул высокую спину.

- Пропадешь
ты за ним, Наташка! Сиди лучше в девках. Чего в нем доброго

нашла?  Ну?  Страшон,
-  конем  не
наедешь,  дурковатый  какой-то...
Ты

приглядись: по-га-ный парень!..

Наталья
сердилась, глотала слезы, клонила над шарфом жалкое лицо.

- А главное -
сухота у него есть... - безжалостно ехидничал
Митька.  -

Чего же ты кричишь? Глупая ты, Наташка. Откажись! Я
зараз заседлаю коня  и

поеду скажу: мол, не заявляйтесь боле...

Выручал
Наталью дед Гришака:  входил  он
в  горенку,  щупая
шишкастым

костылем прочность пола и разглаживая желтую
коноплю  свалявшейся  бороды;

тыча в Митьку костылем, спрашивал:

- Ты чего,
поганец, заявился сюда, ась?

- На провед
зашел, дедуня, - оправдывался Митька.

- Проведать?
Ась? Я тебе, поганец, велю уйтить отселя. Шагом - арш!

Дед взмахивал
костылем  и  подступал
к  Митьке,  нетвердо
переставляя

высохшие в былку ноги.

Дед Гришака
топтал землю шестьдесят девять лет. Участвовал
в  турецкой

кампании 1877
года,  состоял  ординарцем
при  генерале  Гурко,
попал  в

немилость и был отослан в полк. За боевые отличия
под  Плевной  и
Рошичем

имел два Георгия и Георгиевскую медаль и,  доживая
у  сына,  пользуясь
в

хуторе всеобщим уважением за ясный до старости ум,
неподкупную честность и

хлебосольство, короткие остатки жизни тратил на
воспоминания.

Летом с
восхода до заката солнца сиживал на завалинке, чертил  костылем

землю, угнув голову, думал неясными образами,
обрывками мыслей,  плывущими

сквозь мглу забвения тусклыми отсветами
воспоминаний...

От
потрескавшегося козырька казачьей слинявшей фуражки падала на черные

веки закрытых глаз черная тень; от тени морщины щек
казались глубже, седая

борода отливала сизью. По пальцам, скрещенным над
костылем, по кистям рук,

по выпуклым черным жилам шла черная, как  чернозем
в  логу,  медленная
в

походе кровь.

Год от году
холодела кровь.  Жалился  дед
Гришака  Наталье  -
любимой

внучке:

- Шерстяные
чулки, а не греют мои  ноженьки.  Ты
мне,  чадушка,  свяжи

крючковые.

- Что ты,
дедуня, ить зараз лето! - смеялась Наталья и, подсаживаясь на

завалинку, глядела на большое морщеное и желтое ухо
деда.

- Дык что ж,
моя чадунюшка, хучь оно и  лето,  а
кровь,  как  земля
в

глубе, холодная.

Наталья
смотрела на сетчатку жил на дедовой руке, вспоминала: во  дворе

рыли колодец, и она - тогда еще девчонка, -
вычерпывая  из  бадьи
влажную

глину, делала тяжелых кукол  и  коров  с
рассыпчатыми  рогами.  Она
живо

восстанавливала в памяти ощущение, испытываемое руками
от прикосновения  к

мертвой, леденистой земле, добытой с пятисаженной
глубины, уже со  страхом

смотрела
на  дедовы  руки
в  коричневых,  глиняного
цвета,   старческих

веснушках.

Казалось ей,
что по дедовым  рукам  течет
не  веселая  алая
кровь,  а

буро-синяя суглинистая земля.

- Боишься
помирать, дедуня? - спрашивала она.

Дед
Гришака  крутил  тонкой,
в  морщинах  и
сухожильях  шеей,  словно

выпрастывал ее из стоячего воротника поношенного
мундира; шевелил  зеленой

сединой усов.

- Жду
смертыньку, как дорогого гостя.
Пора  уж...  и
пожил,  и  царям

послужил, и водки попил на своем веку, - добавлял
он,  улыбаясь  белозубым

ртом и дрожа морщинками глаз.

Наталья
гладила дедовы руки и отходила, а он, все так
же  сгорбившись,

царапая землю вытертым у ручки костылем, сидел на
завалинке  в  сереньком,

заштопанном во многих местах мундире, и молодо и
задорно смеялись  красные

веселые петлицы на тугом стоячем воротнике.

Известие о
том, что Наталью сватают, принял он с внешним
спокойствием,

но в душе горевал и злобился: Наталья за  столом
подсовывала  ему  лучший

кусок. Наталья стирала
его  бельишко,  штопала,
вязала  чулки  и
чинила

шаровары и рубахи, - оттого дед Гришака, узнав, и
глядел дня два на нее  с

суровой строгостью.

- Мелеховы -
славные казаки. Покойный Прокофий молодецкий был  казачок.

А внуки как? Ась?

- И внуки
ничего, - уклончиво отвечал Мирон Григорьевич.

- Гришка-то
непочтительный, поганец. Надысь иду из
церкви,  встретился

со мной и не поздравствовался. Старики ноне не дюже в
почете...

- Он ласковый
паренек, - вступилась Лукинична за будущего зятя.

- Ась?
Ласковый, гутаришь? Ну что ж, давай бог. Абы
Наташке  по  душам

был...

В сговоре дед
Гришака участия почти не принимал, на минутку
выполз  из

горенки, посидел за столом, с трудом процедил сквозь
суженное горло  рюмку

водки и, согревшись, чувствуя, что пьянеет, ушел.

Два дня молча
поглядывал  на  встревоженно-счастливую  Наталью,
жевал,

двигал пучками белых с прозеленью усов; потом, видно,
смягчился.

- Наташка! -
окликнул как-то.

Наталья
подошла.

- Ты чего же,
внучушка, рада, небось? Ась?

- Я и сама не
знаю, дедуня, - призналась Наталья.

- Ну-ну...
ну-ну... Ишь ты... Ну, Христос с
тобой.  Дай  бог.
-  И  с

досадой и горечью упрекнул: - Не дождалась, поганка,
пакеда  помру,  тогда

бы и вышла... Без тебя горькая будет мне жизня.

Митька,
подслушавший из кухни их разговор, сказал:

- Ты, дед,
может, ишо сто годов  проживешь,  а
она  будет  дожидаться?

Штукарь ты добрый.

Дед Гришака
покраснел до черноты и удушья. Застучал костылем, ногами:

- Цы-ы-ыц,
поганец, сукин сын! Пошел!.. Пошел!.. Ах ты нечистый  дух!..

Подслухал, вражина!..

Митька сбежал
на баз, посмеиваясь,  а  дед
Гришака  долго  возмущался,

ругал Митьку, и ноги его, обутые в шерстяные  короткие
чулки,  дрожали  в

коленях.

Две младшие
Натальины сестренки: Маришка - подросток лет двенадцати,  и

Грипка - восьмилетняя пройдоха и баловница -  с
нетерпением  ожидали  дня

свадьбы.

Сдержанную  радость  выказывали
и  работники,   постоянно
жившие   у

Коршуновых. Они ждали щедрого от хозяина  угощенья
и  надеялись  на
пару

свободных во время гульбы дней.  Один
из  них,  высокий
-  с  колодезный

журавль - богучарский украинец с диковинной фамилией
Геть-Баба, в  полгода

раз пил запоем. Пропивал все с себя и заработок. Давно
уже  подмывало  его

знакомое чувство сосущей тошноты, но он  сдерживался,
приурочивая  начало

запоя к свадьбе.

Второй,
мозглявый и  смуглый  казачок
станицы  Мигулинской,  по
имени

Михей, жил у Коршуновых недавно; разоренный пожаром,
нанялся  в  работники

и, сдружившись с Гетьком (так сокращенно звали
Геть-Бабу), начал время  от

времени попивать. Был он страстным любителем  лошадей;
подвыпив,  плакал,

размазывая слезы
по  остренькому  безбровому
лицу,  приставал  к
Мирону

Григорьевичу:

- Хозяин!
Любушка ты моя! Будешь дочерю выдавать - Михейко в  поезжанье

допусти. Уж я проеду, так видно будет! Сквозь полымя
проскачу и волоска на

конях не опалю. У меня самого кони были... Эх!..

Постоянно
мрачный и нелюдимый  Гетько  почему-то
привязался  к  Михею,

изводил его одной и той же шуткой.

- Михей,
чуешь? Ты якой станицы? - спрашивал его, потирая  длинные,
по

коленные чашечки, руки, и сам же отвечал, меняя голос:
"Мигулевский". -  А

що це ты такой хреновский? - "Та у нас уся порода
такая".

Он неизменно
и  хрипло
хохотал  над  постоянно  повторявшейся
шуткой,

шлепал
себя  ладонями  по
длинным,  сухим  до
звона  голеням,  а
Михей

ненавидяще оглядывал выбритое Гетьково лицо, кадык,
трепетавший на  горле,

и ругал его "сычом" и "коростой".

Свадьбу
назначили в первый мясоед. Оставалось три
недели.  На  успенье

приезжал Григорий проведать невесту. Посидел в горенке
за круглым  столом,

полущил семечки и орехи с девками - подругами невесты
- и  уехал.  Наталья

его провожала. Под навесом сарая,  где
кормился  у  яслей
Гришкин  конь,

подседланный новехоньким нарядным седлом,  шмыгнула
рукой  за  пазуху
и,

краснея, глядя на Григория влюбленными глазами, сунула
ему в руку  мягкий,

таящий тепло девичьих ее  грудей
матерчатый  комочек.  Принимая
подарок,

Григорий ослепил ее белизною своих волчьих зубов,
спросил:

- Это что?

- Там
увидишь... кисет расшила.

Григорий
нерешительно притянул ее к себе, хотел поцеловать,  но
она  с

силой уперлась руками ему в грудь, гибко перегнулась
назад  и
со  страхом

метнула глазами на окна.

- Увидют!

- А нехай!

- Совестно...

- Это
по-первам, - пояснил Григорий.

Она держала
поводья, Григорий, жмурясь, ловил ногой зазубренное стремя.

Он уселся поудобней на подушке седла и поехал  с
база.  Наталья  отворила

ворота, из-под ладони глядела вслед: Григорий  сидел
по-калмыцки,  слегка

свесившись на левый бок, ухарски помахивая плетью.

"Одиннадцать ден осталось", - высчитывала в уме Наталья и  вздохнула
и

засмеялась.