Часть 1 глава 21

###### Часть 1 глава 20

За  невестой
в   поезжанье   нарядили
четыре   пароконные   подводы.

По-праздничному нарядные люди толпились на мелеховском
базу возле бричек.

Дружко -
Петро - в черном сюртуке  и  голубых
с  лампасами  шароварах,

левый рукав его перевязан двумя  белыми
платками,  под  пшеничными
усами

постоянная твердая усмешка. Он - возле жениха.

- Ты, Гришка,
не робей! Голову по-кочетиному держи, что насупонился-то?

Возле бричек
бестолковщина, шумок.

- Где же
подженишник делся? Пора бы выезжать.

- Кум!

- А?

- Кум, ты на
второй бричке поедешь. Слышишь, кум?

- Люльки
поприцепили на бричках?

- Небось, не
рассыпешься и без люлек. Мягкая!

Дарья - в
малиновой шерстяной юбке, гибкая и тонкая, как
красноталовая

хворостинка, - поводя подкрашенными дугами бровей,
толкала Петра.

- Пора ехать,
говори бате. Там заждались теперича.

Пошептавшись
с прихромавшим откуда-то отцом, Петро распорядился:

Рассаживайся! На мою бричку пятеро с женихом. Аникей, ты за кучера.

Разместились.  Багровая  и
торжественная  Ильинична  отворила
ворота.

Четыре брички захватили по улице наперегонки.

Петро сидел
рядом с Григорием.  Против  них
махала  кружевной  утиркой

Дарья. На ухабах
и  кочках  рвались
голоса,  затянувшие  песню.
Красные

околыши казачьих фуражек, синие и черные мундиры и
сюртуки, рукава в белых

перевязах,
рассыпанная  радуга  бабьих
шалевых  платков,  цветные
юбки.

Кисейные шлейфы пыли за каждой бричкой. Поезжанье.

Аникей,  сосед
Мелеховых,  доводившийся  Григорию
троюродным  братом,

правил лошадьми. Свешиваясь,  почти
падая  с  козел,
он  щелкал  кнутом,

взвизгивал, и запотевшие лошади рвали постромки,
вытягиваясь в струну.

- Сыпь им!
Сыпь... - орал Петро.

Безусый
скопцеватый Аникей подмигивал Григорию, морща голое, бабье лицо

тонкой улыбкой, взвизгивал и порол лошадей кнутом.

Сто-ро-нись!.. - прогремел, обгоняя их, Илья Ожогин, дядя  жениха
по

материнской
линии.  За  его
спиной  разглядел  Григорий
счастливое,   с

подпрыгивающими смуглыми щеками лицо Дуняшки.

- Нет,
погоди!.. - крикнул Аникей,  вскочив  на
ноги,  и  пронзительно

свистнул.

Лошади
захлестнулись в бешеной скачке.

Уп-па-па-де-ошь!..  -  визжала
Дарья,  подпрыгивая,  обнимая
руками

лакированные сапоги Аникея.

- Держись!..
- ухал в стороне дядя Илья. Голос
его  тонул  в
сплошном

стоне колес.

Остальные две
брички, доверху набитые цветными
воющими  кучами  людей,

скакали по
дороге  рядом.  Лошади
в  кумачных,  голубых,
бледно-розовых

попонах, в бумажных цветах, в лентах,  заплетенных
в  гривы  и
челки,  в

перезвяке громышков, стлались над кочковатой дорогой,
роняя шмотья мыла, и

попонки над взмыленными, мокрыми спинами  хлопали,
рябились,  полоскаемые

ветром.

У
коршуновских ворот поезжанье сторожила ватага ребятишек. Увидели пыль

на дороге и сыпанули во двор.

- Едут!

- Скачут!

За-видне-лись!

Встреченного
Гетька окружили.

- Шо
згуртовались? Геть, вражьи горобци! Зачулюкалы - аж глушно!

-  Хохол-мазница,  давай
с   тобой   дражниться!
Хохол!..   Хохол!..

Дегтярник!.. - верещала детвора, прыгая вокруг  мешочных
широких  шаровар

Гетька.

Тот,  наклоняя
голову,  будто   в
колодец   засматривая,   оглядывал

бесновавшихся ребят и чесал длинный тугой живот,
снисходительно улыбался.

Брички с
гомоном вкатили во двор.  Петро  повел
Григория  на  крыльцо,

следом потекли приехавшие в поезжанье.

Из сеней в
кухню дверь заперта. Петро постучался.

- Господи
Иисусе Христе, помилуй нас.

- Аминь, -
откликнулись из-за двери.

Петро
повторил стук и слова до трех раз, ему глухо откликались.

- Разрешите
взойтить?

- Милости
просим.

Дверь
распахнулась. Свашка - крестная мать Натальи
-  вдовая  красивая

баба, встретила Петра поклоном и тонкой малиновой
усмешкой.

- Прими,
дружко, на доброе здоровие.

Она протянула
стакан с мутным, не выстоявшимся квасом. Петро
разгладил

усы, выпил, крякнул под общий сдержанный смех.

- Ну,
свашенька, и угостила!.. Погоди, ягодка моя ежевишная, я тебя  не

так угощу, еще наплачешься!..

- Извиняйте,
пожалуйста, - кланялась свашка, даря Петра
отточенной,  с

лукавцем, улыбкой.

Пока дружко
со свашкой  состязались  в
острословии,  жениховой  родне,

согласно уговору, поднесли по три рюмки водки.

Наталью, уже
одетую в подвенечное платье и фату,
стерегли  за  столом.

Маришка в вытянутой руке держала скалку, Грипка
задорно трясла посевкой.

Запотевший,
хмельной от водки Петро с поклоном поднес
им  в  рюмке
по

полтиннику. Сваха мигнула Маришке, та - по столу
скалкой:

- Мало! Не
продадим невесту!..

Еще раз
поднес Петро позванивающую в рюмке щепоть серебряной мелочи.

- Не отдадим!
- лютовали сестры, толкая локтями потупившуюся Наталью.

- Чего уж
там! И так плочено-переплочено.

-  Уступайте,
девки,  -  приказал
Мирон  Григорьевич   и,
улыбаясь,

протиснулся к столу. Рыжие  волосы
его,  приглаженные  топленым
коровьим

маслом, пахли потом и навозной прелью.

Сидевшие за
столом родственники и близкие невесты встали, очищая место.

Петро сунул
Григорию в рук конец платка, вспрыгнул на лавку, повел  его

по-за столом к невесте, сидевшей под образами. Другой
конец взяла  Наталья

потной от смущенья рукой.

За столом
чавкали, раздирая вареную курятину
руками,  вытирая  руки  о

волосы. Аникей грыз
куриную  кобаргу,  по
голому  подбородку  стекал
на

воротник желтый жир.

Григорий с
внутренним сожалением поглядывал на свою и Натальину  ложки,

связанные платочком, на дымившуюся в обливной
чашке  лапшу.  Ему
хотелось

есть, неприятно и глухо бурчало в животе.

Дарья
угощалась, сидя рядом с  дядей  Ильей.
Тот,  общипывая  ядреными

клыками баранье ребро, наверное, шептал Дарье
непристойности,  потому  что

та, суживая глаза, подрагивая бровями, краснела и
посмеивалась.

Ели
основательно и долго. Запах
смолистого  мужского  пота  мешался  с

едким и пряным бабьим. От слежавшихся в сундуках
юбок,  сюртуков  и
шалек

пахло нафталином и еще
чем-то  сладко-тяжелым  -
так  пахнут  старушечьи

затасканные канунницы.

Григорий
искоса поглядывал на Наталью. И тут в первый раз заметил,  что

верхняя губа у нее пухловата, свисает над нижней
козырьком.  Заметил  еще,

что на правой щеке, пониже скулы, лепится коричневая
родинка, а на родинке

два золотистых волоска, и  от
этого  почему-то  стало
муторно.  Вспомнил

Аксиньину точеную шею с курчавыми пушистыми  завитками
волос,  и  явилось

такое ощущение, будто насыпали ему за ворот рубахи на
потную спину колючей

сенной трухи. Поежился, с задавленной тоской оглядел
чавкающих, хлюпающих,

жрущих людей.

Когда
выходили  из-за  стола,
кто-то,  дыша  взваром
и  сытой  окисью

пшеничного хлеба, нагнулся над  ним,
всыпал  за  голенище
сапога  горсть

пшена: для того, чтобы не сделалось чего с женихом
с  дурного  глаза.
Всю

обратную дорогу пшено терло  ногу,
тугой  ворот  рубахи
душил  горло,  и

Григорий - удрученный свадебными обрядами -  в
холодной  отчаянной  злобе

шептал про себя ругательства.