Традиции

## **Свадебная обрядность**

### **Залог**

Одним из немаловажных предварительных условий сватовства у карел считалось ие только знакомство парня с девушкой, но и наличие их обоюдного согласия вступить в брак (см. выше, с. 56).Подтверждением такого согласия служили залоги, которые девушка давала парню, обещая выйти за него замуж.

### **Семейный совет в доме жениха**

Активной стороной в брачных делах у карел выступал жених, тогда как девушка в лучшем случае могла только пригласить парпи посвататься. В условиях патриархального семейного быта молодежь, как известно, находилась в полной экономической и юридической зависимости от своих родителей, а в большой семье — от воли хозяина и всего семейно-родового коллектива. Особенно приходилось считаться с волей родителей и близких родственников парпю, так как без их согласия он не мог привести в дом жену; девушка же могла в крайнем случае выйти замуж самовольно. Первый акт в цикле официального сватовства — совет родственников в доме будущего жениха. Парень, добившийся от своей избранницы предварительного обещания выйти за него замуж, обращался к своим родителям с просьбой разрешить ему жениться(с. к., лив. naija; люд. naida). Поведение парня должно было продемонстрировать его почтительное отношение к ним, покорностьих воле.

Так, у северных карел парень, стоя на коленях, трижды кланялся отцу в ноги и просил: «Благослови, отец, жениться, свататься пойду» (Plahoslovi, luatto, naimah, sulhasikse lahen).С этой же просьбой, кланяясь в ноги, обращайся парень и к матери (Если кто-ни будь из родителей не давал своего благословения, сын продолжал кланяться до тех пор, пока заупрямившийся родитель не уступал. Обычно рано и л и поздно родители благословляли сына. Аналогичная церемония получения сыном родительского благословения на сватовство исполнялась у всех этнографических групн карол .

Получив благословение от родителей, пареиь должен был заручиться также согласием со стороны других близких родственников, причем не только живущих в одной семье или в одном доме, как указано у А. Я. Ефименко , по и тех, которые жили отдельно. Каждому из них парень также кланялся и просил благословения: дядьям, теткам, братьям, сестрам, не исключая и несовершеннолетних. Затем происходил семейный совет,на котором нередко выявлялось, что девушка, избранная парнем,но тем или иным причинам не подходила для его семьи. В таком случае парню предлагались иные кандидатуры.

Очень большое, если не первостепенное, значение па семейном совете придавалось экономическому положению родителей девушки. Тщательно обсуждались не только личные качества невесты и имущественное положение ее родителей — самому внимательному и небеспристрастному разбору подвергался также весь ее «род» и тем более семьи.

Такой разбор преследовал несколько целей. Во-первых, выяснялась родословная невесты — не состоит ли она в родстве с женихом, так как недопустимыми считались браки не только между двоюродными, но и троюродными родственниками по отцовской линии; подобные браки были у карел довольно редки и считались грехом . Во-вторых, сведения о родственниках невесты обобщались для того, чтобы решить, насколько целесообразно для «рода» жениха вступление в новый родственный союз. В-третьих, имея представление о «роде» невесты в целом, легче было опре делить характер и повадки самой невесты. Если девушка жила в другой деревне, обсуждению подвергался еще более широкий круг лиц, нередко охватывавший все население деревни. Как известно, карельские деревни были в прошлом довольно малолюдны. Заключение браков внутри них весьма затрудняла нехватка подходящих по возрасту пар. Поэтому невест чаще всего приходилось выбирать в других деревнях. Тем не менее по мере возможности родители стремились женить сыновей в своей деревне и особенно старались выдавать дочерей замуж в свою деревню. Это отражено и в карельской пословице: «Хороших берут в жены по соседству, плохих — за тридевять земель» (Hyvat nai-jali nuaburih, pabat taibalen tuakse) .

Выражение «за тридевять земель» имело отнюдь не метафорическое значение. Сватать нередко ездили за десятки километров,сватали даже в районах, населенных другими этнолингвистическими группами карел. Так, сравнительно часты были браки между ливвиками и людиками, между собственно карелами и ливвиками или людиками. Кроме того, в печатных источниках и в сообщениях паших информантов содержатся сведения о браках, которые заключались между карелами, проживавшими по разные стороны границы, причем как финляндские (особенно суоярвскне) карелы брали жен с русской стороны, так и российские карелы пограничных районов брали жен с финляндской стороны.В действительности же положение было несколько иным. В Карелии, пожалуй, больше, чем на других национальных окраинах России, еще в прошлые века были распространены межнациональные браки. Дело в том, что в карельском народе в силу исторических условий этноцентристские предрассудки не получили сколько-нибудь значительного развития. Напротив, карелам уже в прошлом были свойственны мирные, дружелюбные отношения с соседними народами, что способствовало налаживанию этнических контактов с ними, тем более что такие контакты стимулировались господствовавшей у карел патронимальной экзогамией.И если в глубинных районах, заселенных карелами, браки с представителями других народов действительно встречались редко, то для районов со смешанным населением национально-неоднородные браки, как это подчеркивает и Р. Ф. Тароева, были в прошлом достаточно характерны.

Большинство национально-смешанных браков — браки карел с русскими. И это неудивительно, ведь именно с русскими карелы находились в течение многих веков в самом тесном контакте, затрагивавшем экономическую, политическую и культурную области; к тому же тех и других объединяло православное вероисповедание. В прошлом брачно-родственные связи между карелами и русскими интенсивно поддерживались взаимной гостьбой девушек, участием русской молодежи в праздниках карел и участием карельской молодежи в праздниках русских деревень, вследствие чего карельские парни часто женились на русских девушках, а русские парни — на карелках.

Аналогичное положение было характерно в рассматриваемый период не только в отношении русских, но также (хотя и в меньшей степени) в отношении вепсов , саамов и финнов. Таким образом, вопрос о национальности по своему значению не шел ни в какое сравнение с вопросами о личных качествах вступающих в брак и имущественном положении родителей. Для карел, как утверждали многие наши информанты, «национальность не так важна, было бы по душе». Заметим, что такое отношение, имевшее уже до революции определенную силу традиции, в советское время получило еще большее развитие, доказательством чего служит массовый характер национально-смешанных браков у карел в 1950—1960 гг.

Существенной особенностью карел можно считать также их сравнительно индифферентное отношение к религиозным различиям между женихом и избранной им девушкой. Как известно,российские карелы принадлежали к русской православной церкви; даже финляндские карелы, несмотря на многовековые усилия властей и господствующей лютеранской церкви обратить их в лютеранство, продолжали вплоть до наших дней исповедовать православие. И что интересно: на финляндской стороне браки между православными и лютеранами считались предосудительным явлением [300, с. 107], тогда как российские карелы не видели в том ничего плохого. Если карелы женились на лютеранках из Финляндии, «жены, — как отмечал еще Э. Ленирот, — переходили в православие и перенимали местные обычаи» [306, с. 176].

Такая же веротерпимость присуща была карелам в отношении браков между простыми православными — miero (ср. рус. «миряне») и староверами — staroviero. Отсутствие сколько-нибудь серьезных религиозных препятствий для подобных браков отмечали многие исследователи. А. Я. Ефименко, например, писала, что «мужчина-расколышк свободно женится на женщине православной, равно как и женщина-раскольница беспрепятственно выходит замуж за православного жениха»

Из личных качеств невесты в основном ценилась ее скромность [96, No 95]. Если для парня хорошее поведение и скромность девушки играли определенную роль, то для его родителей последнее качество было особенно важно, как гарантия того, чтоневестка будет смирна и послушна.

Решение совета родственников далеко не всегда совпадало с намерениями самого парня, но авторитет этого решения был настолько велик, что парень часто уступал воле родных. Такая утсупчивость со стороны парня чаще всего объяснялась отсутствием у него глубоких чувств к своей избраннице. Случаи, когда парень отказывался от любимой девушки под давлением родных, были редки. Если парень действительно любил девушку и был уверен в ее взаимности, он обычно проявлял настойчивость, и па семейном совете ему часто удавалось добиться согласия родствен ников.

Итак, выбор невесты у карельского крестьянства второй половины XIX—начала XX в. — коллективный акт, в котором воле родителей и даже других родственников придавалось большое (порой решающее) значение. В то же время инициатива парня,его личные симпатии ценились настолько высоко, что совет родственников, если это было возможно, чаще всего принимал предложенную им кандидатуру невесты, особенно если было известно,что девушка согласна выйти за пего замуж.

Остается уточнить еще одпу, но очень важную сторону вопроса о роли семейного совета. Для парня благословение «рода» означало не только согласие родни па его брак с избранной им (или предложенной советом) девушкой. Такое благословение облекало парня определенными юридическими правами, уполномочивая его выступать в качестве официального представителя своей семьи и «рода» в переговорах с родителями и родственниками невесты. Вместе с тем благословение означало также, что семья и «род» берут на себя заботы и расходы по организации сватовства и свадьбы.

Состав сватов:

Сваты обычно выбирались на семейном совете. Но часто бывало и так, что жених сам приглашал сватов непосредственно перед тем, как отправляться сватать [21, с. 39; 274, с. 23]. В карельском языке известен ряд терминов, соответствующих русскому слову «сваты». Наиболее распространен термин sulhaset (букв, «женихи») в разных фонетических вариантах, применявшийся только во множественном числе для обозначения сватов, а в ряде случаев и сватовства в целом. Например: lahteii sulha-zikse — «пойти в женихи» (т. е. пойти свататься), tulgoa sulha-zikse — «приходите на сватовство» и т. д. Применяется у карел также термин kozicija (мн. ч. kozicijat) с общей для большинства прибалтийско-финских языков основой слова (ср.: вепс, kozimez; эст. kosilane; ижор. kozjolaine). Наряду с собственными терминами карелы широко пользуются заимствованными от русских, как например у людиков zenihiid,1 у тверских карел svuatat —«сваты».

Число сватов не было строго определенным: обычно 5—6 че ловек, но могло быть и меньше (2—3 человека), и больше (10 и более). С численностью сватов связывалось представление о родо витости и зажиточности жениха: чем больше сватов и чем больше лошадей, на которых они приезжали, тем богаче и родовитее жених [78, No 97].

Жених (с. к., лив. sulhane, sulhane; лив. zenihy; люд. zenih) обычно принимал участие в сватовстве, хотя сваты могли обходиться и без него, особенно если сватали в своей деревне. Отец жениха чаще всего входил в состав сватов. Кое-где, например в районе Ребол, его участие считалось даже обязательным. И если отец жениха отсутствовал, то в доме певесты отказывались прини

1 Слово «женихи» в значении «сваты» применялось и кое-где у русских Олонецкой губернии [179, No 19].О» мать таких сватов [НА 27]. Мать жениха, напротив, в сватовство, на редким исключением, не участвовала. Большая роль отводилась при сватовстве, а затем и на свадьбе дядьям жениха по отцу и по матери; их могло быть даже несколько. В качестве сватов часто выступали братья жениха, особенно старшие, уже женатые; братьев тоже могло быть несколько Видная, если неедущая, роль отводилась крестному отцу, а нередко и зятю — мужу сестры.

По некоторым сообщениям, в сваты приглашали только мужчин [78, No 97]. Однако большая часть сведений свидетельствует о том, что родственницы жениха также играли немаловажную роль при сватовстве. Наиболее часто в составе сватов оказывалась замужняя сестра либо крестная мать, реже — тетка, жена дяди, или даже невестка — жена брата [ФОН, No 823]. Например,в районе Вокнаволока еще и в настоящее время принято непременно включать в состав сватов какую-нибудь женщину, потому что так полагается, во-первых, но обычаю, во-вторых, это необходимо для солидности, как доказательство серьезпости сватовства [НА 27].

Кроме родственников, в число сватов часто приглашался также кто-нибудь из знакомых, при этом предпочтение отдавалось людям побогаче, поавторитетнее [272, No 103; НА 7, с. 126]. Впрочем, из родственников тоже старались выбрать тех, кто побогаче, особенно если жених был из бедной семьи [21, с. 39].Для карельской свадьбы второй половины XIX—начала XX в. свойственно сохранение заметного слоя элементов религиозно-магической обрядности. Многие из этих элементов продолжали бытовать не только в пережиточных, передко до пеузнаваемости из менившихся формах (как это имело место, например, у финнов-суоми и в значительной мере у великорусов), но зачастую и в весьма архаическом виде.

Среди карел вплоть до 1920-х гг. были широко распространены представления о том, что человек в самые ответственные моменты жизни (а вступление в брак признавалось именно таковым) чрезвычайно подвержен всякой порче, насылаемой со стороны завистников и недоброжелателей, к которым могли относиться как простые смертные, так и колдуны.

Поэтому страх порчи, грозящей вступающим в брак, заставлял принимать предупредительные меры с помощью того же колдовства. Элементарными познаниями в области колдовства владело большинство карел, однако считалось, что глубокие знания этого дела были лишь у сравнительно пемногих. Таких знатоков карелы называли «ведун», «знахарь» (с. к. tiedajii; лив. tiedoiniekku; люд. tiedoinikk).

Одной из характернейших особенностей карельской свадьбы второй половины XIX—начала XX в., отличавшей ее от свадьбы соседних народов, и в том числе от северорусской, являлось, как известно, отведение именно колдуну роли руководителя всего свадебного ритуала .Так,обычно первым сватом назначался тот из родственников, который умел колдовать. В тех случаях, когда в кругу родственников жениха не оказывалось человека, знавшего в достаточной степени колдовство, приглашался какой-нибудь колдун — специалист именно по свадебным делам; но определению Г. X. Богданова —сват-колдун.

У карел существуют разные названия первого свата. Наиболее распространенным можно считать термин «патьвашка»(с. к. pat’vaska, pad’vaska); 2 он бытует почти повсеместно среди собственно карельского населения КАССР (рис. 2). В Южной и Средней Карелии общепринятыми были термины «клетникк»,«клетникка» (люд. klietnikk; с. к. k lietnikka)— явно русского происхождения. В районе Падан эти термины бытовали наравне с патьвашкой. У ливвиков было распространено другое название — tiedoiniekku; у людиков наряду с klietnikk известны tiedoinikk, tiedaimies. Часть ливвиков и карельско-финское население северного Приладожья пользовались терминами naitin- mies, naittomies — «мужчина, который женит», или, по В. Я. Евсееву, «дружка-свадьбовод».

Нельзя не отметить, однако, некоторые довольно существенные особенности, наблюдавшиеся в конце XIX—начале XX в.в функциях колдуна у различных этнографических групп карел.У собственно карел КАССР патьвашка действительно руководил всей свадьбой, начиная со сватовства, и совмещал функции свата,дружки и колдуна. У южных же карел, как, впрочем, и у карел финляндских и верхневолжских, роль колдуна была ограничена,а в некоторых местностях его участие в свадебном ритуале носило даже тайный характер [41; НА 27], руководство же сватовством,а затем и свадьбой возлагалось на близкого родственника, который в таких случаях назывался у людиков svahh, svahha, у ливвиков svuattu, у тверских карел svuatto и т. п.

Тем не менее то исключительно важное значение, какое при давалось карельским крестьянством еще в начале XX в. Участию колдунов на свадьбе, позволяет нам сделать вывод, что вытеснение колдуна с переднего плана другими свадебными чинами и передача официальных функций из ведения колдуна в ведение родственников жениха (или даже знакомых) произошли относительно поздно, причем процесс этот шел в направлении от периферии территории расселения карел вглубь.

Имеющиеся в нашем распоряжении материалы дают возможность составить некоторое представление о карельском типе свата колдуна, для обозначения которого условно можно взять термин собственно карел — «патьвашка». Чтобы совершать религиозно магические обряды и действия (за исключением, разумеется, венчания), иначе говоря, чтобы исполнять главную свою обязанность,патьвашка должен был владеть искусством колдовства. Еще Э. Леннрот подчеркивал, что «патьвашки нужны для того, чтобы злые люди не испортили брачную пару», и что сватом должен быть опытный колдун.

В магической практике карелы большое значение придавали вербальной магии. Поэтому патьвашке полагалось знать, «какими словами говорить» [КЭб, No 115, 116], т. е. знать соответствующие заклинания и заговоры, особепно те, что были связаны с отпуском свадьбы. Неудивительно, что многие патьвашки славились и как знатоки рун [324; 371, с. 1091, 1093, 1112—1114, 1139

и др.]; подобное же положение было отмечено у финнов-савов 1847 г.: здесь хорошими сватами тоже считались рунопевцы.

Главным критерием при выборе патьвашки служило то, насколько оп был опытен и удачлив в свадебных делах. Чем больше невест он засватал, чем больше браков заключил, тем выше был его авторитет. Известных иатьвашек приглашали нередко за десятки километров.3 Надо, однако, заметить, что в полном смысле слова профессионалов-патьвашек не существовало. В большинстве своем это были пожилые крестьяне, умудренные жизненным опытом, усвоившие унаследованную от предков массу наблюдений над явлениями природы и человеческой психики, обладавшие нередко определенным даром внушения. Наряду с рациональными познаниями и навыками они, естественно, усвоили также выработанные предками религиозно-магические представления.4 Поэтому многие из них были действительно убеждены в своем колдовском могуществе.

Основу такого могущества карелы видели в умении привлекать в помощь себе различные сверхъестественные силы, и в частности хозяев леса, скал, воды, пеба и т. п., а также духов предков.Связь с миром духов карельские колдуны осуществляли с помощью разнообразных средств, представлявших собой главным образом всевозможные талисманы — от зубов и когтей диких зверей до обломков ножа и л и к о с ы . Многие патьвашки пользовались также особыми магическими кнутами (рис. 3, 3). В то же время некоторые средства продолжали применяться в свадебных обрядах переосмысленно, утратив свое магическое значение. К таким в известной мере переосмысленным атрибутам патьвашки относятся посохи-козичепдашаува (с. к. kozicendasauva, kozinsauva —букв, «сватальный посох»). Хотя применение палки в качестве символа сватовства было известно у многих народов, в том числе у русских и у некоторых пародов Севера жезл патьвашки отличается настолько существенными особенностями, что представляется самобытным карельским явлением.

Второй после патьвашки важный чин карельской свадьбы отводится женщипе-свахе — «шуаяннайни» (с. к. suajannaini;лив. saajannainen; люд. sajannaine). Во время сватовства шуаян-найпи должна была помогать патьвашке в ведении переговоров с родственниками невесты; на самой свадьбе она являлась однойиз ее проводниц. В шуаяннайни обычно подбирали такую родственницу жениха, которая, во-первых, была достаточно бойка на язык, во-вторых, хорошо зпала все необходимые обряды свадебного ритуала, в-третьих, владела хоть в какой-то степени искусством колдовства.

Время заключения браков не было четко определенным. Тем не менее наиболее подходящими считались осень и зима. Значительная часть браков оформлялась в большие праздники, сюобепно рождество и иванов день. Финляндский этнограф П. Томмила связывает этот обычай с древними культами плодородия  и в этом предположении, по-видимому, имеется известная доля истины.

В отношении времени суток не наблюдалось строгого ограничения. Широко распространен был обычай отправляться сватать вечером или даже иочыо, аналогии чему известны у многих пародов, в том числе у вепсов, эстонцев, русских.В литературе подобный обычай принято объяснять стремлением сватов к скрытности. Однако такое объяснение не подходит для карел, поскольку у них сватовство носило отнюдь не скрытный, а демонстративный характер (это будет видно из дальнейшего).

Обрядность, связанная с отправлением сватов, была сравнительно несложной. В назначенный день (если к сватовству не приступали сразу после семейного совета) жених приглашал сватов к себе домой. После угощения (чай, иногда вино, пирогии пр.) и благословения родителей сваты и все присутствующие троекратно крестились перед иконами. Тут же совершались довольно разнообразные магические действия, цель которых — обеспечить безопасность жепиха. Эти действия часто сливались в единый обряд «отпуска» (varotus). Но поскольку дапный обряд повторялся в самые ответственные моменты свадебного ритуала в более сложной форме и нам еще предстоит говорить о нем довольно подробно, здесь мы коснемся лишь некоторых деталей, связанных именно со сватовством, хотя в рассматриваемый период они, видимо, уже не имели широкого распространения. Большой интерес проявлялся, в частности, к одежде жениха, причем не только к тому, чтобы он был одет как можно богаче и наряднее, но и к тому, чтобы придать его одежде магическую силу. Последнее достигалось, например, тем, что патьвашка с соответствующим заклинанием продевал свой посох сквозь одежду, приготовленную для жениха [359, т. 2, No 1068]. Хорошей защитой от порчи считалась также одежда, надевавшаяся уже рапьпте во время свадьбы; по фольклорным данным, особепно ценились рубахи и штапы, которые «изготовила мать, когда была невестой, и носил отец, когда был жепихом».

Остановимся еще на одном моменте, которому в Южной и отчасти в Средней Карелии придавалось немаловажное значение. Дело в том, что жениху полагалось иметь при сватовстве наличные деньги, которые оп мог бы предложить невесте и ее родным. Роль денег была в сущности формальной, однако опи рассматривались в качестве призпака богатства жениха. Поэтому сваты старались захватить с собой как можно больше денег, для чего жениху приходилось зачастую даже брать взаймы. «При женитьбе полное сито денег, а женился — сита купить не на что» (Naies он siegla dengua, naiduo ei ole ni sieglua ostua), — говорит карельская пословица о таких женихах .

После того как все сборы были закопчены, жених и его свита отправлялись в путь. Первым выходил из избы патьвашка, за ним — отец жениха (если он принимал участие не в роли патьвашки), жених, шуаяннайни и прочие участники сватовства. К дому невесты сваты отправлялись зимой на двух-трех лошадях, запряженных в выездные санки (korja); если не было своих санок, занимали у кого-нибудь. Летом плыли па лодках или шли пешком. Обычно пешком ходили также, если невеста была из своей деревни.

Сватовство у карел носило, как уже сказано, подчеркнуто демонстративный характер. В большинстве районов, паселепных собственно карелами, при отправлении сватов в путь стреляли нз ружья вверх, стрельба повторялась в пути — при подъезде к деревне, где жила невеста, а также возле дома. При поездке на лошадях к дугам и оглоблям привязывали колокольчики; впрочем, в южных районах Карелии этот обычай уже в конце прошлого века начал отмирать в силу того, что стали «бояться отказа и насмешек.И стрельба, и звоп колокольчиков когда-то считались, как и у многих других пародов, средством,отпугивающим злых духов ,однако уже к концу XIX в. их магическая функция по существу превратилась в демонстративную.

### **Предварительное сватовство**

Обряды сватовства нередко упрощались либо усложнялись в зависимости от того, где намеревались сватать — в своей или чужой деревне. В чужой деревне сватам полагалось становиться сначала «на фатеру» (fatera) у кого-либо из родственников или знакомых, живущих по соседству с невестой [21, с. 39]. Остановка у соседа использовалась, в частности, для получения дополни тельных сведений о невесте и о ее родных. В то же время кто-либо из сватов старался сговориться с самой девушкой (если у пария заранее не было с нею договоренности). Нередко остановка пспользовалась также для того, чтобы включить в состав сватов хозяина или хозяйку «фатеры». При этом учитывался, разумеется, их авторитет среди односельчан, поскольку такое пополнение тоже могло укрепить позиции сватов. Несмотря на все меры, гарантирующие, казалось бы, успех, сватовство оставалось чрезвычайно деликатным делом, а риск получить отказ был настолько велик, что сваты далеко не всегда решались приступить сразу к официальному сватовству. Для большей верности надо было договориться с родителями певесты и получить от них приглашение прийти посватать (tulla sulhaiziksi,tulla kozicemah, tnlla kozile и т. п.). Согласие принять сватов рассматривалось как хороший признак.

Предварительные переговоры с родителями невесты вели близкие родственники жениха (например, один из родителей). В своей деревне в этой роли мог выступать даже сам жепих с кем-либо из родственников. В чужой деревне «напрашиваться» (taricimah) ходил обычно хозяин (хозяйка) «фатеры» или кто-нибудь из сватов, на что обратил впимание еще Г. Р. Державин [48, с. 179.

Аналогичная форма предварительного сватовства бытовала в копце XIX—начале XX в. у многих народов. В частпостп, у русских в Прионежье, например, онабыла известна как «спрос» .В конце XIX—начале XX в. предварительное сватовство у карел утратило в зпачптельиой степени свою обрядовую функцию и превратилось главным образом в форму вежливого предупреждения о прибытии сватов. Однако в ряде случаев обычай предварительного сватовства сохранял свое практическое значепие. Так, у карел Петрозаводского уезда иногда вообще отказывались принимать сватов, если «жених был беден или по другим причинам неугоден».

### **Сватовство**

Если предварительное сватовство являлось первым, но пе всегда обязательным этапом переговоров между родпыми жениха и невесты, то вторым и обязательным этапом считалось собственносватовство. Официальное сватовство в отличие от «напрашивапия» совершалось с большой торжественностью.

Сваты в полном составе прибывали к дому певесты. Звон колокольчиков или выстрелы из руя?ья (стреляли обычпо под стрехуили в копек крыши) давали знать хозяевам и всей деревне, что за гости пожаловали. В Медвежьегорском и Кондопожском районах сват,подойдя к дому невесты, стучал в стену или дверь своим посохом и спрашивал: «Можпо ли прийти?», «Рады .пи сватам?»(Voigo proidida? Olottego ruadi kozitcijuoid?).

В случае, если сватовство было заранее согласовано, сватов уже ждали и встречали, на столах нередко приготовлено было угощение [114, с. 499; НА 25, с. 341; НА 27]. Если же хозяева о сватовстве не были предупреждены, сватам приходилось иногда подолгу ждать, пока их впустят в избу, особеппо когда дело происходило ночью и хозяева уже спа™ [275, с. 141 ел.]. У северпых карел было принято, в основном при неподготов ленном сватовстве, оставлять жениха на улице или даже на «фатере», тогда как сваты входили вдом. И только если сватовство принимало положительный оборот, приглашали самого жениха,при неудаче он нередко вообще не входил в избу. В этом обычае можно, пожалуй, видеть модификацию обряда предварительного сватовства, еще пе выделившегося в особую церемонию «напрашивання».После обмена приветствиями, не проходя за воропец,6 сваты объявляли цель своего прихода. Северные карелы для этого пользовались довольно сложной формулой, содержание которой сводилось примерно к следующему: «Прежде ходили простыми гостями, теперь пришли сватами (большими гостями). У вас есть невеста, у пас есть жених (называются имена невесты и жениха), не начнем ли родпиться, свойство заводить, двух молодых вместе сводить?» (Ennen kavimmo muite vierahikse, nyt tulimmo sulhazikse(suiirikse vierahikse). Teila on tytar annettava, meila ois poika naitettava, emmako voi rnveta heimovutta heittamiih, lankoutta lait-tamah, kahta nnorta yhlehsovittamah?)

Но, кроме того, во второй половине XIX—начале XX в.довольно широко были распространены, преимущественно среди южных карел, такие заимствованные от русских формулы, как «за добрым делом, за сватовством», «у вас товар — у нас купец» и т. д.

На заявление патьвашки хозяин отвечал: «Это дело людское», «Это доброе дело» (Se on rahvahan asia. Se hyva) — или же просто приглашал проходить и садиться. Без приглашения хозяев сваты не имели права заходить дальше воронца. Если хозяева приглашали сватов проходить дальше, это расценивалось как принятие сватовства.

Пройдя в передний угол, сваты обычно садились на боковую лавку, но могли занимать и «лучшую лавку», что шла вдоль фасадной стены.Первым от большого угла

0 Воронец (с. к. orsi, lovic orsi; лив. orzi; люд. orz) — полка, идущая от нечного столба к боковой стене садился патьвашка, вторым — жепих, за ним — остальные, причем место шуаяннайни было в конце. Сваты сидели, не раздеваясь, только шапки и рукавицы оставлялись на воронце. Снимать <ссебя верхнюю одежду не следовало: во-первых, надо было показать хозяевам, что засиживаться сваты не намерены, во-вторых, чтобы,

не мешкая, уйти в случае отказа.Дальнейшие переговоры и связанные с ними обрядовые действия у разных этнографических групп карел, хотя и развивались неодинаково, в целом имели много общего. К таким моментам относилось, в частности, поведение сторон, как сватов, так иродителей певесты, а также поведение жениха и невесты. Жеппх

в сватовстве играл чаще пассивную роль и больше молчал. Зато патьвашка и шуаяннайни не жалели сил, всячески стараясь убедить родителей невесты и саму девушку дать согласие па брак.Они нахваливали жениха, его внешность, повадки, хозяйственность и деловитость, хвалили дом, поля, скот, с похвалой отзы вались о родителях жениха и обо всем его «роде»; при этом не считалось грехом и перехвалить [21, с. 40; 378, с. 625]. Шуаянпайни основное внимание уделяла невесте и, уговаривая согласиться, старалась воздействовать на нее не только словесно, но и более верными, магическими способами. Считалось, например, что если шуаяннайнп удастся забрать в горсть косу девушки и слегка дернуть, то невеста уже не сможет отказать.

Обычно по прибытии сватов девушка куда-нибудь скрывалась из избы — в клеть, в горнпцу, к соседям или даже, как у карел Кашинского уезда Тверской губернии, в подполье. Такое поведение невесты было известно не только у всех этнографических групп карел, но и у друпих финноязычных пародов, а также у северных великорусов.

Проведя некоторое время в переговорах с родителями девушки, сваты начинали требовать, чтобы им показали невесту. Последнюю приводил кто-нибудь из ее родственников или соседка. Невеста здоровалась (нередко даже за руку, как например у сегозерских и сямозерских карел) со сватами, которые при этом вставали. Женщина, сопровождавшая невесту, объявляла сватам (у южных карел): «Вот вам красная, как лиса, белая, как заяц, черная, как волк, сладкая, как мед. Сможете подстрелить — ваша, не смо

жете — наша» (Tas teile ruskei kui reboi, valgei kui janoi, mnsta kui suzi, magei kui mezi. Voinetto ambuo — teijan, etto voinne — meijan). Сваты отвечали: «Сможем подстрелить» (Voimmo ambuo)

Важное место в обряде сватовства занимало угощение, которое считалось обязательным независимо от того, намерены были вы давать дочь или пет. Исключение составляли лишь карелы района Калевалы — у них угощение предлагалось сватам только в случае отказа (aparat); оно так и называлось «чай отказа» (aparat-

caiju).

У большей части карел угощение при сватовстве состояло в ос новном из чая и пирогов-пряжеников (keitinpiiragat); довольно обычными были также мясо или рыба и, реже, водка, причем в районе Падай сваты тоже приносили с собой водку.Пряженики считались обязательными при сватовстве: «Пироги жарили, хотя бы корову пришлось про

дать».

Угощение готовилось в присутствии сватов: мать ставила самовар, растворяла пресное тесто и т. д. Невесте полагалось помогать ей. Сваты внимательно следили за тем, как девушка раскатывала тесто на сканцы, а иногда даже мешали ей — подталкивали скалку, подбрасывали в тесто щепки. Девушка же должна была сдерживаться и даже отшучиваться.

Так проверялись не только трудовые навыки невесты, по и ее характер. К более распространенным способам иснытагаш относилось угощение сватов чаем, который должна была подавать девушка. Считалось «признаком нехозяйствеппости», если не веста при этом расплещет чай. У северных карел невеста по просьбе сватов должна была

напоить их водой.

### **Совет родственников невесты**

Одип из важнейших моментов сватовства — совет родственни ков невесты— «дума» (с. к. duuma; лив. duumu; люд. duuin). Если родители невесты были склонны принять предложение сватов, они тут же созывали думу (lieimokunda kucuttih duumale —«родню созвали па думу»). Приглашались дядья и тетки невесты, замужние сестры и женатые братья, крестные отец и мать, не говоря уже о членах семьи. Думу принято было созывать и при отрицательном отношении к брачному предложению, по в таких случаях приглашали только самую близкую родню [270, с. 141].

Как решение совета родственников, рассматривавшего вопрос о женитьбе парня, считалось для жениха и его родителей обязательным, так и решение думы признавалось обязательным для

невесты и ее родителей. Особенно большое значение придавалось решению «родового» коллектива у северных карел.Разумеется, роль отца в вопросе о вступлении дочери в брак была очень важпой у всех этнографических групп карел (небольшие исключения известпы только в районе Калевалы). Однако с мнением других родственников невесты, не говоря уже о мнении се матери, приходилось считаться даже отцу. Родственники обычпо проявляли глубокое понимание интересов и чувств девушки. Поэтому девушка при расхождении ее желания с родительской волей была особенно заинтересована в проведении думы, ибо могла расСчитывать на поддержку родственников. Невеста являлась непременной участницей думы. Иногда на думу вызывали даже жениха и спрашивали, по своей ли воле оп решил свататься.

Во время проведения думы девушку обычно спрашивали: «Пойдешь ли замуж?» (Liihetgo miehele?). Она выражала согласие тем, что кланялась в ноги отцу и говорила: «Умел кормить, умеешь и выдать» (Tiesit syottya, tiijiit i antua). Или просто отвечала: «Я пойду». Если же девушка была против брака с данным женихом, ответ ее был такой: «Кормил до сих пор, корми и впредь» (Syot-tijii tali soaten, syotteat ni iellah).

Однако довольно часты были случаи, когда девушка без особого принуждения уступала воле родителей и родственников, так как их мнение в ее глазах имело настолько большой вес, что она далеко не всегда смела ослушаться.Сама по себе дума мало чем отличалась от уже рассмотренного семейного совета в доме жениха. Здесь подвергалась тщательному разбору кандидатура жениха, и прежде всего его экономическоеположение [304, с. 10 сл.; Огромное значение придавалось также деловым качествам парня — его трудолюбию

и хозяйственности. У северных карел заметное предпочтение отдавалось парню, который был не просто хорошим работником, но и хорошим добытчиком (hyva saamamies), т. е. умелым рыбаком и охотником. К достоинствам парня относилось и умение заниматься торговыми делами, в частности коробейным промыслом.

Обсуждался на думе и вопрос о составе семьи жениха. Если жених был старшим сыном, то за него выдавали замуж гораздо охотнее, чем за одного из младших сыновей, поскольку его жена имела больше шансов стать хозяйкой в доме.

Обсуждепие кандидатуры будущего зятя принимало иногда весьма горячий характер — и дума могла длиться всю ночь. Но не редко родители невесты умышленпо тянули время, чтобы но произвести впечатления, будто рады отдать дочь за любого жениха.В то же время если родня невесты слишком долго пе приходила к единому решению, то сваты грозились уйти в другие дома.В Северной Карелии иногда применялся и другой способ шантажа. Если девушка согласна была выйти за жениха, а родители и родия никак не соглашались па этот брак, то сваты грозились увести ее «на уголке платка» (paikan kokassa).

Угроза была достаточно эффективна: невесту действительно могли. Доказательством того, что девушки пользовались у карел известной самостоятельностью и осмеливались все-таки нарушать волю родителей, можно считать браки уводом. У северных карел девушка могла даже в разгар свадьбы покинуть навязанного ой ж ениха и открыто уйти

с парнем, который был ей милее.увести без согласия ее родных, что и делалось сравнительно часто.«Жених протягивал девушке уголок носового платка... и говорил:

„Если ровней себе сочтешь, берись!\*1. .. Девушка бралась за пла

ток, и так они уходили без свадьбы, безо всего» . Таким

способом увел свою невесту, например, наш ипформапт В. И. Лесонен после неудачного сватовства. Нельзя не отметить особые случаи, когда сватовство осложнялось обстоятельствами, имевшими для родных невесты довольно важное зпачение. Так, если у невесты не было братьев, то ее родители стремились взять в семью зятя-иримака (с. к., лив.kodivavy; люд. k o d a v a v y ) . Однако охотников и д т и в прпмаки находилось не так уж много, и па этой почве могли возникать серьезные разногласия между девушкой и ее родителями.

Другое обстоятельство отличалось еще большей щепетильностью. У карел было принято выдавать дочерей замуж в порядке старшинства. В действительности же этот порядок пе всегда соблюдался. Стремление родителей выдавать дочерей замуж по старшинству понятно: еслн младшая дочь вступала в брак, опережая старшую, последнюю начинали считать старой девой — к огорчению и стыду родных. И тем не менее родители обычно все-таки уступали. Более того, нередко даже приданое старшей дочери отдавалось младше. Нельзя не отметить н тот факт, что на свадебную обрядность конца XIX—начала XX в. сильный отпечаток накладывало все возраставшее социально-экономическое расслоепне карельского крестьянства. Влияние имущественного неравенства обнаруживалось уже в том, насколько высокие требования предъявляла к же

ниху родня певесты. Если родители девушки были бедны, они вели себя гораздо уступчивее, тогда как в богатых семьях не спешили выдавать дочь за первого попавшегося жениха, да и сами дочери знали себе цену. Соответственно вела себя и сторона жениха: еслн родители последнего были более зажиточны, чем не весты, то сваты, как подчеркивал еще И. К. Инха, держались «высокомерно н требовательно».

Существенная особенность обряда сватовства, сохранявшаяся у карел КАССР еще в 1920-е гг., — его демонстративный, публичный характер. Более того, сватовство считалось прямым поводом

для устройства здесь же молодежных игр н танцев. Поэтому оповещенная выстрелами или звоном колокольчиков молодежь независимо от времени суток спешила к дому невесты. Если же приезд сватов остался незамеченным жителями деревни, нз дома невесты посылали кого-нибудь оповестить народ. Уже сам факт прибытия сватов давал молодежи полное право устраивать игры.

Обычно все-таки игры начинались лишь после того, как сватам давался положительный ответ. В ожидании ответа молодежь толпилась у порога, разглядывая сватов и наблюдая за ходом переговоров. Зато после просватания, а зачастую даже припервых признаках того, что невеста будет просватана, молодежь заводила игры либо тут же в избе, если сватовство происходило зимой, либо в сенях, на повети, а то и просто на дворе. Поведение зрителей при сватовстве, как правило, было довольно активным. Своими реплнкамн и советами они нередко оказывали прямое воздействие как на невесту, гак и на ход переговоров в целом. И. К. Инха красочно описал кульминационный момент сватовства, когда на невесту пытались воздействовать и родственники ее, и сваты, и зрители. «Каждый считал своим долгом вмешаться, кто запрещая, кто приказывая» девушке взяться за уголок протянутого женихом платка. «Одни хотели насильно отдать ее жениху и тянули, кто за рукав, кто за подол, другие же не менее решительно протестовали»

### **Объявление ответа сватов, скрепление договора**

Сваты с нетерпепием ждали, какое решение примет дума: отказпли согласие. Впрочем, бывало и так, что по каким-либо причинам окончательное решение вопроса откладывалось на некоторое время. Одна из них — отсутствие сведепий об экономическом положении семьи жениха. Для того чтобы сторона невесты могла своими глазами убедиться в зажиточности жениха, существовал даже специальный обряд «смотрения места». Более частой причи ной являлось нежелание обидеть сватов прямым отказом.

Иногда родители невесты не могли сразу собрать думу и поэтому тоже проенлн время, чтобы успеть посоветоваться [56,с. 101; 168]. У северных карел, если сторона невесты не давала окончательного ответа, патьвашка при уходе оставлял свои рукавицы на копце воропца или на печном столбе в знак того, что еще вернется за ними [378, с. 623; КЭв, No 52—54].

Более сложной обрядпостью сопровождался прямой отказ.Если дума принимала решение отказать даппому жениху, невеста входила в избу и кланялась общим поклоном сватам, произнося трафаретпую фразу: «Спасибо, добрые люди, что честь оказали» (Passibo, liyva ralivas, luvussa pidamyo). Эту же фразу произносила девушка и в тех случаях, когда по собственной инициативе отказывала сватам. Затем невеста спешила уйти с глаз сватов, так как считалось, что они, раздосадованные, могут испортить ее лемби. Для большей безопасности девушка передко поднималась на чердак и вставала над сенямн так, чтобы сваты при выходе из избы непременно прошли под нею

Существовал и другой, более пассивный прием защиты лемби: девушка выбегала на двор, сбрасывала с поленницы на землю трн полена (по другим сведениям — одно), вставала на них и ждала до тех пор, пока сваты не уезжали. Потом несла поленья в нзбу и бросала в большой угол под образа со словами: «Одни сваты прочь, другие на место» (Yhtet eareh, toiset tilah), чтобы скорей пришли новые сваты Известно немало случаев, когда,получив отказ, парень через некоторое время снова приходил сватать ту же девушку, заручившись предварительно ее согла сием или же пригласив более могущественного патьвашку, и часто добивался своего.

В случае положительного решения думы события развивалисьиначе. Форма объявления сватам о принятии их брачного предложения имела более или менее значительные местные особенности; сильно различаются в пределах КАССР южнокарельскнеи северокарельские варианты, хотя важнейшие обрядовые действия, которыми закреплялось достижение принципиального согласия между сторонами жениха и невесты, были повсюду в целом одинаковыми.К таким широко распространенным (за исключением северных карел) действиям относились те, в которых важную обрядовую роль играли деньги. После того как сваты, наугощавшнсьи поблагодарив хозяев, отходили от стола, хозяйка нередко по ихпросьбе вновь накрывала стол скатертью или полотенцем. Сватыснова садились, и старший сват (иногда сам жених) раскладывал деньги на столе, с достоинством или даже бахвальством доставая их из кармана или бумажникаэ

Патьвашка спрашивал при угощении: «Сколько стол стоит?».И жених выплачивал требуемую сумму. В Ведлозере сват, выкладывая деньги на стол, спрашивал сначала у невесты, а затему ее отца, достаточно ли заплачено за еду.

Принятие денегсчиталось знаком согласия на брак.8У южных карел принятию денег обычно предшествовали дополнительные переговоры между сватами и родными невесты.Так, в Пряжинском районе при общем положительном решениидумы вызывали жениха либо свата, и тут же происходил сговор.Па этом сговоре выяснялись и согласовывались запросы обеихсторон: сколько и каких даров со стороны невесты запрашивалисваты (нередко тут же шел разговор и о приданом) и сколькоОбщим для всех этнографических групп карел обрядом, которым оформлялось принципиальное согласие сторон па брак,было богомолье, известное у карел под названием «крещениеглаз» (rislia silmad — букв, «крестить глаза»); у собственно карел КАССР распространено и другое название — «обручение»(kihlonda, kililos).

При богомолье особое обрядовое значение придавалось свече.Отец или брат невесты, вернувшись с думы в пзбу, зажигал перед образами свечу (tuohus) в знак того, что брачное предложение принимается. 15 районе Кестеньги принято было зажигатьдве свечи, причем вторую зажигал патьвашка.

Именно со свечой была связана одна нз особенностей«крещения глаз» у северных карел: еслн девушка отказывалась выходить замуж, она имела право задуть свечу (рис. 4). Нередкослучалось так, что свечу зажигали по нескольку раз, но невеста всякий раз ее задувала, и сваты, несмотря на положительное решение думы, получали отказ.

Интересно, что сходныйобычай был известен и у русского населения Терского берега.Белого моря, где невеста, которую отдавали замуж против ее волн, старалась погасить лампаду, бросая в нее платок [9, с. 28].Девушка, согласившаяся выйти замуж, кланялась иконам,затем отцу, матери и просила: «Умели кормить, умеете и выдать» (Tiesitta syottya, tiijatta i antua). В ответ родители благословляли ее. После чего жених с невестой становились передиконами: слева от жениха — патьвашка, справа от девушки — ееотец. Все троекратно крестились на иконы, произнося краткуюмолитву — вроде «Благослови, кормйлец-спас!» (Blahoslovi, spu-assu syoLtaja!), и кланялись иконам. У сегозерских карел послетретьего поклона жених три раза целовал девушку, снимал у нее с головы платок и прятал в свой карман — тем самым он явно демонстрировал свои права на невесту.

«Крещению глаз» карелы придавали в известной мере обязывающее значение. Но В. Гурвичу, этот обряд мог якобы заменятьцерковное венчание и даже свадьбу в целом, так как по совершении его нередко начиналось «фактически супружеское сожитие» [44]. Тем не менее обряд «крещения глаз» еще не давалполной гарантии выполнения договора о браке — на практике нарушения его встречались довольно часто. Поэтому обе стороны, иособенно сторона жениха, были заинтересованы в получении более существенных взаимных гарантий.

Одной из наиболее общих для всех этнографических группкарел форм дополнительного закрепления брачного договора настадии сватовства являлся официальный обмен залогами междусторонами жениха и невесты. Лишь в тех случаях, когда «крещение глаз» откладывалось до следующей встречи сторон, которая могла произойти либо спова в доме невесты, либо в домежениха, обмен залогами тоже откладывался до этой встречиВ качестве залогов (с. к. ristikihlat, kihlat, zalogat, zaduatkat; 9лив. zalogut, zadvatkat; люд. kihlad, zalogad) часто использовались деньги, причем сторопы жениха и невесты должны были давать равные суммы. Но гораздо чаще деньги давала только сторонажениха, а невеста отдавала что-нибудь из своей одежды. Нередко к деньгам сваты добавляли какие-нибудь ценные вещи, иногда даже одежду, а в районе Поросозера жених мог обещать в залог даже корову или лошадь [НА 25, с. 341]. При этом стоимость залогов с обеих сторон также была приблизительно одинаковой. Получателем и хранителем залогов был кто-либо из посторонних

Но часто все-таки залог от жениха брал отец невесты (реже — сама невеста), тогда как залог от невесты получал жених.В случае невыполнения одной из сторон брачного соглашения залоги доставались пострадавшей стороне. Впрочем, обманутым, как правило, оказывался жених, поскольку, узнав о том, что девушка просватана, другие поклонники спешили тоже сватать ее, в результате чего сторона невесты получала возможность большего выбора и нередко отдавала предпочтение новому претенденту [125, с. 221, 263; 378, с. 628 сл.]. В то же время намне известно ни одного случая, в котором инициатива расторжения свадебного договора исходила бы от стороны жениха, хотяобычным правом, судя по литературе, такая вероятность предусматривалась.Вопрос о происхождении обычая обмениваться залогами при успешном сватовстве почти не изучен. Предпринятые в финляндской этнографической литературе попытки объяснить это характерное для большинства карел (по крайней мере в рассматриваемый период) явление как прямой пережиток брака-покупки представляются довольно неубедиельными. То, что залоги рассматриваемого периода не имеют ничего общего с выкупом, доказывается лучше всего двумя обстоятельствами; во-первых, залоги отдавались на временное хранение и при заключении брака возвращались, во-вторых, залоги были обоюдными н примерно равными по стоимости. Сведения о том, как давно карелы практикуют обычай закреплять сватовство обоюдными залогами, весьма скудны. Наиболее раннее упоминание об этом встречается лишь в дневниках Э. Лепнрота [306, с. 389]. Имеется, правда, еще более раннее указаниеГ. Р. Державина о «задатке», который оставляет «женихов отец,условясь с невестиными родителями... сдоговором, чтобы в случае несогласия невесты отдать оной задаток ему обратно», нов «Поденной записке» ничего не сказано о том, давала ли сторона невесты ответный «задаток» [48, с. 179].Некоторый свет на время происхождения обычая может пролить языковый материал. Весь комплекс обрядов, которыми завершалось успешное сватовство, собственно карелы называлиодним термином — kililos (kihlonda), от kihla, обозначающегов данном случае «залог» [298, с. 131; 375, с. 189]. Слово kihlaявляется германским заимствованием, и оно известно такжев других прибалтийско-финских языках, в частности в финскоми эстонском. Фонетическая и семантическая близость между карельскими, эстонскими и финскими терминами позволяет предполагать, что карельский обычай обручаться путем обмена залогами ведет свое происхождение из времен прибалтийско-финской общности.

Коснемся еще одного обычая, связанного с особой разновидностью залогов и довольно широко распространенного у карел,как и у некоторых других народов. Согласно ему, невеста и ееродители должны были одаривать жениха, сватов, а также родителей жениха в знак успешного завершения сватовства. Одаривание происходило уже после официальных обрядов, которымизакреплялось достигнутое согласие па брак, даже после обменазалогами. Нередко подарки, полученные сватами, вообще заменяли залог со стороны невесты. Символический характер такогоодаривания совершенно очевиден, но у карел, кроме того, обнаруживаются в нем еще некоторые архаические черты, позволяющие считать эти подарки не просто разновидностью залогов, нои, возможно, их первоначальной, исходной основой.

Состав подарков был весьма традиционен: как правило, этополотенца (с. к. kazipaikka; лив. kazipaikku; люд. kazipaikk) иплатки (с. к. paikka; лив. paikku; люд. paikk), а также, хотяи несколько реже, рубахи (с. к. paida; лив. paidu; люд. paid)и сорочки (с. к. и лив. raccina; люд. raccin; название женской рубахи переведено условно). У собственно карел мать невесты,а иногда и сама невеста опоясывала патьвашку полотенцем.Отцу жениха обычно дарилась рубаха; если же отец не участвовал в сватовстве, рубахапересылалась ему со сватами. Матери жениха невеста посылаласорочку Женнх получалшейный платок (kaglupaikka), причем кое-где невеста должнабыла сама повязать платок ему на шею.Прочим сватам дарились либо полотенца, либо платки.Вполне вероятно, что дары, преподносимые невестой сватам и родителям жениха, были рассчитапы на то, чтобы снискатьрасположение родственников будущего мужа, хотя нарядус этим одаривание сватов полотенцами, а жениха платкомимело явно символический характер. Так, например, платок, подаренный невестой при сватовстве, жених носил на шее до концасвадьбы.  Дары и залогисо стороны невесты могли служить также доказательством еемастерства, тогда как депежный залог жениха мог свидетельствовать о его способностях добывать средства существования.

### **Завершение сватовства**

Итак, после более или менее длительных переговоров стороны жениха и невесты пришли к взаимному принципиальному согласию по вопросу о браке. Патьвашка кланялся отцу невесты и приглашал «смотреть место» (sijoa kaccomah) или звал на «ви-нопитие» (tyondakkyo meile viinanjuojat — букв, «посылайте к нам винопийц») [ФОН, No 740]. У .калевальских карел пать-вашка, уходя, нередко оставлял свои рукавицы на конце воронца, объявляя при этом: «Я оставлю на воронце свои рукавицы.Когда вернусь за ними, возьму то, что захочу»

В Южной Карелии отмечен своеобразный отголосок этого обычая: провожая «отказанных» сватов, просили их оставить рукавицы на печном столбе, с тем, чтобы поскорее пришлиновые сваты [НА 27].
Возвращение сватов домой происходило с нарочитой демонстративностью [ср. то же у русских: 94, с. 167; 123, с. 40].Для этого использовались и такие наглядные доказательства достигнутого успеха, как символические перевязи (полотенца ит. п.), звон колокольчиков, стрельба. У северных карел, например, было принято стрелять из ружья при выходе из дома невесты п затем, проходя

**Начало причитывания**

После ухода сватов или даже сразу после просватания [114,с. 500; 315, с. 456 сл.] очень часто начинались причитывания невесты. Правда, сама невеста чаще всего лишь плакала, причитывала же особая плачея. Свадебную плачею карелы называютitettaja, itkettaja — «заставляющая плакать» [294]; у ливвиков,части людиков и у карел северо-восточного Приладожья применялся, кроме того, и другой термин — ollalline (с. к., лив.), oldali(люд.), известный также у финнов [342, с. 31, 32] и соответ ствующий русскому термину «подоплечница».11

В качестве плачеи выступала какая-нибудь близкая родственница невесты, например крестная мать (ristema, rist’oi). Но нередко на время свадьбы приглашалась со стороны более опытнаяи искусная причитальщица. Вообще плачее отводилась почетнаяи весьма ответственная роль спутницы и руководительницы невесты — от момента просватания до выдачи ее жениху, при этом она должна заботиться не только о правильном исполнении обрядовых действий, посвященных переходу девушки в замужество,но и о том, чтобы певесте не было причинено никакой порчи.

Словом, помимо умения причитать, плачее полагалось знать такжесоответствующие магические приемы [371, с. 1116, 1118 сл.].По сообщениям наших информантов, такие причитальщицы ценились кое-где и в 1920-е гг. Заметим, что в северорусской свадьбе(например, в Заонежье) еще в середине XIX в. причитальщица,как отмечал П. Н. Рыбников, играла совершенно аналогичнуюроль: «Плакальщица следит за соблюдением всех подробностейвековечного обычая на свадьбе, оберегает невесту от сглаза, наговора»

Характер исполнения причитаний у разных этнографических групп карел в основном был довольно одинаков, хотя в деталях н имелись незначительные расхождения. Просватанная девушка,причитывая, часто обращалась сначала к иконам с просьбой благословить ее. Л надо заметить, что карелы хотя и «крестили глаза» на иконы, но обращались при этом не столько к христианскому божеству (например, к спасу — spoassu) или к святым, сколько к умершим предкам — «сюндюзет» (syndyzet) [ср.: 250,с. 286]. Это позволяет видеть здесь определенный отголосок культа предков, затемненный, правда, влиянием православной религии. Причитывали обычно на карельском языке, хотя кое-где принято было причитывать и по-карельски, и по-русски. Исполнение свадебных причитаний па русском языке было наиболеераспространено среди карел-людиков, однако и там вплоть до 1920-х гг. продолжали бытовать карельские причитания

Если не считать просьбы к сюндюзет, первое причитание невесты, как правило, обращалось к родителям. Девушка должнабыла с плачем поклониться в ноги отцу (причитальщица заставляла ее кланяться до самого пола или даже падать на колени),после чего отец поднимал ее. Точно так же вела себя девушкаи по отношению к своей матери. Такая очередность — причитывать сначалу отцу, а затем матери — была общей для всех этнографических групп карел. По в районах Падан и Пряжи придерживались обратного порядка, т. е. сначала невеста причитываламатери.

**Официальное завершение переговоров**

Следующая встреча сторон жениха и невесты по своему значению может быть приравнена к обряду рукобитья в северорусской свадьбе, так как она являлась обычно заключительным этапомпереговоров о браке.

Совершалось рукобитье, как правило, с большой торжественностью и значительным разнообразием обрядовых действий, многие из которых опять-таки (как и при сватовстве) предвосхищали обряды собственно свадьбы. Время для рукобитья назначалосьпо взаимной договоренности сторон вскоре после сватовства илидаже накануне дня свадьбы. Обычно для участия в рукобитье жених собирал около 10—15 и более родственников [ср. то жеу коми и вепсов: 190, с. 201; 321, с. 103]. В числе их находился патьвашка. Л у южных карел, преимущественно в районе Олонца,было принято приглашать даже попа, особенно если жених происходил из зажиточной семьи [IIA 5, с. 14; НА 20]. В дом невесты на рукобитье собиралась ее родня, сходились соседи.

Жених снова спрашивал у своих родителей благословения,после чего вместе со свитой ехал в дом невесты. К дугам привя зывались колокольчики. Родители невесты почтительно встречалигостей, называя каждого по имени и отчеству. По некоторым сведениям, невеста сама встречала жениха и его свиту, здоровалась со всеми за руку [77, No 9; НА 23, с. 200]. Гостей вводили в избу,раздевали и сажали на почетные места; в Паданах всех гостей сажали даже на подушки [НА 27]. ,

Сам обряд скрепления брачного договора состоял обычно из следующих действий: богомолья, собственно рукобитья, угощения и одаривания. В Южной Карелии скрепление (lujuzet) ограничивалось «крещением глаз», угощением и одариванием. Помимотого, в отдельных местностях имелись свои дополнения или изменения в обрядовых действиях.

Наиболее своеобразен северокарельский вариант рукобитья.Собственно рукобитье заключалось здесь в следующем. Отец девушки становился справа от икон, патьвашка — слева, и они били по рукам; били не голыми ладонями, а непременно сквозь полу пиджака или кафтана. Рукобитье принято было сопровож дать звоном монет, для чего патьвашке заранее подавали тарелку, в которую он клал серебряные монеты. Взявшись правой рукой за руку отца певесты, патьвашка левой встряхивал над головойтарелку с деньгами п громко спрашивал: «Слышит ли кто об этом деле?».В ответ кто-нибудь из присутствующих стучал палкой по концу воронца; иногда специально для этого на печь или на воронец сажали ребенка, которому затем патьвашка давал сколько-нибудь денег В Юшкозере в момент рукобитья стреляли на улице из ружья. К патьвашке и отцу невесты подходил один из зрителей, разнимал им руки, и присутствующие дружно кричали: «Сделка совершилась!» (Kauppa on tullut!) [275, с. 151; 378, с. 623]. После рукобитья все снова рассаживались ио местам и приступали к угощению . А невеста в это время вместе с причитальщицей и какой-нибудь близкой родственницей начинала причитывать; первый причет так и назывался «рукобитный» (keaniskuvirsi), или «обручальный»(kihlontavirsi).

Обычно, приступая к рукобитью, патьвашка объявлял во все услышание: «Слушайте, люди добрые. Мы начинаем здесь сводить вместе двух молодых», — и называл по имени и отчеству жениха и невесту; например, «дочь Ярассима Палаку да сына Рийко Пуавилу» (отчество нередко произносилось по-русски).Объявление о заключении брачной сделки патьвашка завершал традиционной клятвой: «Кто расторгнет эту сделку, тот должен заплатить штраф — сто (в вариантах — даже тысячу) рублей деньгами, десять возов сена, тысячу веников» .К особенностям северокарельской свадьбы относится и обычай исполнять тут же, после совершения рукобитья, традиционную свадебную песню «Летел орел с северо-востока» (Lenti kokko ko- ilta ilmoin), которая в таких случаях называлась рукобитной песней. В более развернутой форме эта же песня исполнялась, как правило, при окручении невесты, совершавшемся во времявыводного стола, и тогда она называлась песней окручения.У северных же карел принято было после рукобитья расплетать косу невесты. Распущенные волосы подвязывались па затылке лентой, и так, с иезанлетенньгми волосами, невеста могла ходить до самой свадьбы.

У других этнографических групп карел содержание рукобитья было в основном таким же, хотя в обрядовых элементах и обнаруживаются более или менее существенные различия. Особенностью южнокарельских вариантов можно считать, в частности,акцептирование религиозной стороны обряда, в которой весьма своеобразно слились обрядность, возникшая под влиянием право славной церкви, и обрядовые действия, связапные с дохристианскими религиозно-магическими представлениями. Даже в богомолье, которое у южных и тверских карел (в отличие от северных) запимало центральное место в обряде скрепления брачного договора, тесно переплетались элементы христианства и язычества: например, на время «крещения глаз» полагалось ставить жениха и невесту на разостланную перед иконами шубу (turkki) или на овчинное одеяло (лив. katuhu; люд. katepovy). Заметим,кстати, что зафиксированы сведения о существовании аналогичного обычая также в вепсской и северорусской свадьбах.

Характерным для карельского рукобитья обрядовым действием являлось и совершавшееся после богомолья благословение жениха и невесты родителями обоих или по крайней мере родителями невесты. Первым благословлял молодых отец. Он брал приготов ленные на столе хлеб и икону и, когда жених с невестой одновременно кланялись ему в ноги, троекратно прикладывал хлеб к их головам, после чего давал им поцеловать хлеб и икону. Затем та ким же образом жениха с невестой благословляла мать. После этого парень и девушка считались уже обрученными. «Я обрученная (букв, «рукобитая»), образом благословленная» (Mina olenkaziskedu, obrazal blahoslovittu), — так, например, говорила о себе невеста у людиков.

Важное место в южнокарельском обряде рукобитья занимало угощение. При этом на почетных местах за столом сидели жених и его родня [НА 5, с. 21]. Весьма определенный символический смысл имел привод невесты к жениху за стол. Вела ее причитальщица, держа в руке тарелку с шелковым платком. Медленно приближаясь к жениху, плачея обращалась к нему по имени и отчеству (т. е. по-русски) и просила подойти к ним хотя бы на шаг. Тем не менее последний шаг делала невеста и подавала жениху руку. Тот брал платок с тарелки, бросал на тарелку серебряную монету, затем, взяв невесту за руку, троекратно целовал ее и, вытерев свои губы платком, клал его в карман. После этого жених и невеста вместе садились за стол, причем около не весты усаживалась плачея. Все время угощения жених и невеста сидели рядом. Когда на стол подавали обед, невеста должна была заботиться о женихе — брать кушапья для себя и для него.

Здесь же отец жениха мог потребовать от молодой пары, чтобы они «очистили» его стопку от «мусора»— т. е. поцеловались.По окончании угощения жених и его родственники отправлялись домой. Родня невесты и сама она провожали их па крыльцо или на поветь. Здесь жених передавал руку певесты ее брату, как бы отдавая на хранепие. Плачея накрывала голову невесты платком и начипала причитывать. Надо заметить, что у карел Олонецкого района часто именно с окончания рукобитья (или луюзет) только начинались причитания просватанной певесты [НА 27].

Итак, достигнутое при сватовстве брачное соглашение окончательно скреплялось обрядом рукобитья. Назначался день, когда сторона жениха должна была приехать за невестой. На этом мы можем закончить рассмотрение основных обрядов, посвящепных официальным переговорам между обеими сторонами, и перейти к вопросу о том, как развивались в предсвадебный период взаимоотношения между женихом и невестой и какие обычаи и обряды определяли их поведение.

**Обряды подготовки жениха и невесты**

В предсвадебной обрядности карел конца XIX—начала XX в. очень большое значепие придавалось обрядовой подготовке жениха и невесты к вступлению в брак. Однако имелось довольно существенное различие в том, насколько эта обрядность регламентировала поведение каждого из них. Одпой из осповных причин такого различия можпо считать разпицу между положением жениха и положением певесты, поскольку последней в силу господства патрилокальной семьи предстояло, вступая в брак, совершить пе только переход из одпой половозрастной группы в другую, но и переход из родной семьи в семью мужа,из своего «рода» в чужой «род», а зачастую и в чужую деревню.

Обрядность, связанная с подготовкой жениха к браку, былаотносительно простой. Опа сводилась главным образом к тому,чтобы символизировать брачный характер его взаимоотношений с невестой и тем самым способствовать их развитию. Ярче -всегоэто видно в таких обычаях, как демонстративное целование и совместное катание с невестой по деревне. Надо сказать, что со вместные предсвадебные катания брачащихся было принято устраивать у большей части карел КАССР (как, впрочем, и у соседнего русского населения). Причем катанию жениха с невестойобычно сопутствовали парные катания парней с подругами не.К дуге лошади жениха привязывались ленты и колокольчик, правил лошадью либо брат его,либо один из друзей.В летнее время жених с невестой катались также на лодках .

Жениху, особенно если он жил поблизости, полагалось наве щать свою невесту во время молодежных вечеринок, которые происходили у пее дома почти каждый вечер в течение всего предсвадебного периода. При этом он должен был проявлять по отношению к невесте особое впимание: приносить гостинцы, си деть рядом, танцевать с нею и т. д.Еще более простой была обрядность, относившаяся личнок жениху. Например, в конце XIX—начале XX в. Сравнительно мало распространен был обычай устраивать для жениха накануне поездки за невестой обрядовую баню, хотя представление о ее профилактическом значении (как одна из мер предохранения же ниха от порчи) сохранялось еще достаточно широко.В то же время факт бытования у северных и ребольских карел особых «банных песен» (kylyvirzi) ,6 связанных именно с жениховой баней, позволяет считать, что в более отдаленном прошлом этот обряд был общепринятым и носил в какой-то мере даже посвятительный характер. Подтверждение последнему можно видеть, например, в приглашениях жениха в баню, и прежде всего в совете «бросить глупость па дерюге, ребячество на краю полка,младенчество на прутьях веника».

В обрядовом отношении карельская женихова баня изучаемого периода особой сложностью не отличалась, в основном соответствуя апалогичпому обряду северорусской свадьбы.

С песнями, а нередко и с музыкой (soitonker)парни вели жениха в баню, где он парился и мылся одип; парни ждали в предбаннике. У северных карел жениха сопровождал иногда патьвашка, который, по-видимому, совершал какие-то магические действия [275, с. 154]. Интересную попытку реконструировать на основе анализа содержания kylyvirsi сам обряд жениховой бани предпринял У. Харва. Однако он явно упустил извиду характерную для фольклора склонность к гиперболе, и поэтому воссозданная им картина обряда оказалась, па наш взгляд, чересчур театрализованной и возвышенной [265, с. 56, 67]. Этоособенно бросается в глаза при сравнении с жениховой баней начала XX в., которая настолько потеряла обрядовое значение, что жених даже не всегда считал нужным мыться, хотя сходить в баню полагалось по традиции. У карел почти пе припято было устраивать вечером и накануне поездки за невестой прощальные пирушки в доме жениха вроде великорусских «парпишпиков». Отсутствие их у карел объясняется отчасти тем, что в этот вечер жених обычно должен былехать к невесте с более или менее значительной свитой (а то исо всем свадебным поездом) и с дарами. Поэтому основныеобряды предсвадебного вечера совершались в доме невесты, и онифактически входили уже в состав собственно свадебного обрядового цикла.Полоя{ение невесты в обрядовом отношении сильно отличалосьот положепия жениха. Еще в начале нашего века, а в ряде случаев даже в 1920-е гг. ее поведение продолжало строго регламентироваться многочисленными обычаями и обрядами, исполнение которых должно было гарантировать невесте успешный переход, во-первых, из половозрастной группы девушек в группу замужних женщин и, во-вторых, из родного семейно-родового коллектива в семью и «род» жениха; кроме того, значительная часть обрядности была связана с обеспечением экономической стороны предстоящего брака. Причины длительного сохранения в карельской свадьбе, как и в свадебных ритуалах многих других народов, весьма развитой обрядности, посвященной невесте, кроются в патриархальном характере брака. Именно с развитием патрилокальпой семьи возникает и развивается обрядпость, относящаяся к прощанию невесты с тем социальным микромиром, в котором она выросла, обрядность, важнейшей частью которой являлось причитывание.

Обрядовое поведепне невесты в предсвадебный период развивалось по трем основным линиям. Первая и, вероятно, наиболее древняя линия была связана с самим статусом андилас — просватанной девушки. Она включала в себя главным образом демонстративные и религиозно-магические элементы обрядности. Вторую линию определяло обрядовое прощание невесты с родными и близкими, с подругами и знакомыми, с родным домом и деревней, с семейными и «родовыми» святынями (например, с могилами родственников). Третья линия — обрядовые действия, связанные с приготовлением даров и приданого, благодаря которым девушка могла рассчитывать пе только на доброжелательное отношение к себе родственников будущего мужа, но в известной мере и на экономическую независимость в его семье.

Надо сказать, что такое выделение трех различных линий обряд ности носит чисто умозрительный характер. На самом же деле эти линии в большинстве случаев переплетались между собой в составе тех или иных обрядов. Например, при рукобитье могли совершаться такие характерные для андилас действия, как расплетание ее косы, причитывание родным и знакомым, собирание денежной или вещественной помощи, т. е. фактически все три линии обрядности. Изменение прически носило явно демонстративно символический характер; такой же характер могло иметь и традиционное закрывание лпца невесты опущенным уголком головного платка во время прнчитыванпя, хотя здесь не исключено и магическое укрывание невесты от порчи.

По карельскому обычаю, наличие андилас в доме служило основанием для устройства там молодежных вечеринок, которые, например, в Юшкозере известны как свадебные игры (hiiikizat).Постоянными их участницами были подруги невесты; на них лежала обязанность утешать ее и помогать ей в приготовлениях к собственно свадьбе. У северных карел, кроме того, на все время свадьбы приглашались в домлшвесты девушки-родственницы, которые также должны были развлекать ее и оказывать ей всяческую помощь и которых в отличие от адивот (см. выше, с. 48)называли «овсяные бараны» (kakrapokot) .7 Аналогичный обычай у южных карел упоминается только в двух источниках. Молодежь вела себя, как и на беседах: пела, плясала,«сидела парой» н т. п. Таким образом, обычай устраивать вечеринки в доме просватанной девушки давал молодежи дополнительную возможность общения.

Поведение андилас во время таких вечеринок существенно отличалось от поведения невесты на аналогичных северорусскпх вечеринках (плаканиях, запричетках, девичниках и т. п.), где ее в основном оплакивали [ср.: 136, с. 55—60]. У карел КАССР андилас, хотя и могла причитывать время от времени, сама тоже участвовала в играх и танцевала с женихом [114, с. 504; 305,с. 160], а по некоторым сведениям, опа могла танцевать и с другими парнями [НА 27]. На вечерипках жениха и его свиту угощали различной стряпней, чаем (реже — кофе), кое-где даже випом. У северпых карел полагалось угощать также прочих гостей.

В некоторых местностях (например, в районе Опдозера) первая после рукобитья вечеринка проводилась в доме жепиха, куда вместе с невестой приезжала чуть ли пе вся молодежь ее деревпи.В доме жениха танцевали, угощались, причем здесь жених уже должен был ухаживать за невестой во время угощения [НА 27].Обычай устраивать вечеринку в доме жениха с участием невесты известен также у карел-людиков [305, с. 160, 161. Ср. то жему русских: 181, с. 247].

У большей части карел КАССР вечеринки в доме невесты, а тем более в доме жепиха носили в основном характер праздничных игрищ, почти лишеппых печальпой, трагедийной окраски,столь присущей, например, русским девичникам. Даже в так называемых (по П. Мипорскому) «плакальных вечерах» олонецких ливвиков основная цель плачей невесты заключалась в сборе даров от присутствующих [73, с. 119; 134, No 62].Зато многие другие обряды, связанные с положением андилас,были насыщены эмоциями, бурными изъявлениями ее горя. К таким обрядам относилось прежде всего прощапие невесты с родными и близкими, а нередко и со всеми окружающими. Самой яркой формой прощания являлся обрядовый обход невестой родни.

Обычай, по которому невеста должна была совершать прощальный обход своей родпи, был распространен у многих народов, и в том числе у финнов и русских. У карел этот обычай был впервые описан еще в конце XVIII в. Г. Р. Державиным [48, с. 179]. Как правило, андилас обходила родных вместе с причитальщицей. У северных карел невесту сопровождали также какрапокот, и в таких случаях всех вместе называли «певесты» (antilahat). В Югакозере в свиту апдилас входил также ее брат, который нес с собой ружье и по дороге то и дело стрелял в воздух [225, с. 120; НА 27]. Зимой ездили на лошадях с колокольчиками.

В первую очередь визит наносился близким родственникам.Довольпо широко было принято также, что, обойдя родшо, апдилас шла к чужим людям — к соседям и односельчанам, а кое-где навещала даже родню жениха в маленькой деревне андилас вообще могла заходить во все дома.Официально цель обхода заключалась именно в нанесении прощального визита и в приглашении на свадьбу; у северных карел так и говорили, что «невеста ходит по родне и плачет» или «ходит по гостям». Однако не менее важной целью такого обхода являлся сбор подарков, иначе— «пособи» (помощи) невесте (andilasabu, morsiusapu). Особенно старательно собирали помощь в тех случаях, когда невеста была из бедной семьи.

Прощание с родными происходило весьма одинаково у всех этнографических групп карел. Подойдя к дому родственников невесты, плакальщица начинала причитывать, приглашая хозяев встретить невесту в последний раз. Невеста, закрыв лицо «слезным платком» (kyynelpaikka), с распущенными волосами (у северных карел), громко плакала и кланялась до земли. Встречать выходил на улицу кто-нибудь из старших членов семьи. Если это была женщина, то она обнимала невесту и отвечала тоже причитанием. Невеста, рыдая, обнимала ее за шею. Причитывание иплач продолжались в избе, где андилас кланялась в ноги и обнимала каждого члена семьи.

В причитаниях говорилось о детстве невесты, высказывалась благодарность родным за внимание и ласку к девушке, обрисовывалось в черных красках предстоящее замужество. Содержали плачи и приглашение на свадьбу. Часто в них звучала просьба «одарить добрыми дарами при отправлении на чужбину». Обращаясь к чужому человеку, например односельчанину,плачея хвалила его за хорошее отношение к невесте, незнакомого человека старалась растрогать, расположить к себе, чтобы получить от него подарок.

У карел (по крайней мере в пределах Олонецкой и Архангельской губерний) все полученные невестой подарки считались ее собственностью и использовались только на приготовление даров и приданого.Получив подарок, полагалось снова кланяться и новыми причитаниями благодарить того, кто дарит, Если родствеппики были зажиточными, то подарки давались от каждого члена семьи, в бедных домах дарили меньше — словом, все происходило так же,как во времена Г. Р. Державина, писавшего, что «свойственники по возможности ее (невесту. — 10. С.) снабжают».

Дарили обычно «товар» — какие-нибудь вещи фабричного производства или изделия домашнего женского труда: ткань, платки,сарафаны, полотенца и т. п. Часто вместо вещей дарили деньги; на них покупались ткани для даров и приданого . Для невесты и ее свиты устраивалось угощение, после которого при прощании снова начинались причитания. Невеста так оплакивала предстоящую разлуку с родными, как будто расставалась с ними навсегда.

Обход родни требовал от невесты большой душевной и физической выносливости. Постоянное нагнетание ощущения полного разрыва с прежним окружением, со всеми близкими и родными людьми нередко доводило ее до полного изнеможения, норой даже до обморока. К обходу родни зачастую приурочивался еще один небольшой, но весьма существенный обряд — посещение невестой могил покойных родственников, происходившее либо в начале обхода живой родни, либо даже перед самым выданьем. Этот обряд когда-то, вероятно, был совершенно обязателен, но в рассматриваемый период он уже в значительной мере утратил свой архаический смысли поэтому исполнялся преимущественно лишь в тех случаях, если невеста была сиротой. Посещение кладбища невестой в обрядовом отношении не отличалось сложностью. Так, по рассказу А. Ф. Никифоровой, она и плачея с трудом добрались по глубокому снегу до могилы отца, «помянули там (pominoiccimmo), да от покойника берешь благословение: „Благослови в новую жизнь, в новую жизнь (uudeh elaigah) пойду".. .

Это обязательно, водь получается, как будто настает новая жизнь, ведь в другой дом идешь» [125, с. 243, 270]. Умершие родичи —сюндюзет — продолжали считаться как бы членами «рода» (или семьи); к ним можно было обращаться как к мудрым наставникам и могущественным помощникам. Таким образом, в посещении невестой могил умерших родственников можно видеть если не прощание с родовым культовым объектом — со всеми сюндюзет, то покрайней мере прощание с конкретными покойными членами семьи.

Из обрядов, относившихся непосредственно к андилас и являвшихся обязательными для ее подготовки к вступлению в брак,особенно выделяется «девичья баня» (с. к. neitcutkyly, neicuskyly;лив. neizkyly, neizikyly, neiskyly; люд. neicuskyly). У собственно карел и ливвиков этот обряд известен, кроме того, под названием «невестина баня» (antilaskyly, andilaskyly), а в районах Падан, Юшкозера и Кестеньги еще и как «баня девы» (imbikyly). Опираясь на литературные и архивные источники8 и на наши собственные полевые материалы, можно сказать, что в целом обряд был одинаков у всех этнографических групп карел КАССР (за исключением района Костамукши, откуда нет сведений о его бытовании). Более того, карельский обряд предсвадебной бани для невесты имел почти полную аналогию по крайней мере в свадьбах северорусской, мордовской и коми.

Девичья баня включала в себя несколько обрядовых действий приготовление бани, сборы невесты в баню и связанное с этим расплетание косы (там, где коса не была расплетена сразу после просватания), путь в баню, мытье и путь из бани. Пожалуй, данный обряд был насыщен причитаниями и песнями больше, чем какой-либо другой. Причитания считались совершенно обязательными даже там, где обычай предсвадебного причитывания невесты начинал уже забываться, как например в Олонецком районе и у тихвинских карел.

Обряд девичьей бани устраивался под вечор, если действие происходило накануне приезда за невестой, либо утром, если обряд приходился на день свадьбы. Баню топили обычно ее подруги. Дрова и воду они носили с песнями. Пока баня топилась, девушки следили, чтобы туда не вошел посторонний. После тогокак баня истопилась, с причитанием шли приглашать невесту.Это причитание называется «банный причет».

Перед тем как невесте идти в баню, ей расплетали косу; впрочем, в некоторых местностях косу расплетали нередко прямо в бане. У карел Олонецкой губернии расплетание происходило, по описанию 1892 г., следующим образом. Невесту сажали в большой угол на подушку, причитальщица вставала справа от нее, положив правую руку на ее плечо, и, причитывая, подзывала младшего брата невесты. Мальчик после троекратного поклона образам развязывал узел, связывавший концы волос в косе, и, кланяясь, отходил в сторону. Затем причитальщица звала подругу невесты, которая выплетала из косы ленту. Невеста кланялась ей в ноги, благодарила. Таким же образом подходили поочередно все девушки, ибо для них важно было хотя бы дотронуться до волос невесты, чтобы лемби перешла к ним.

У большинства карел КАССР расплетание косы невесты про исходило в основном так же, хотя местные варианты обряда и отличались некоторыми деталями. Например, у ребольских карел косу распускали (kassa levitettih) подруги невесты; ленты клали сначала под образа, затем невеста дарила их своим незамужним сестрам и подругам [НА 27]. В районе Ондозера расплетать косу начинал по просьбе причитальщицы отец невесты, он вынимал из косы ленту, завязывал ее на ловую руку дочери. Последней полагалось в течение шести недель носить на руке свою ленту.Продолжали расплетать косу мать, сестры, невестки.У людиков Кондопожского района косу расплетала причитальщица; ленту она отдавала девушкам, топившим баню, и девушки сжигали ее посреди двора, приговаривая: «Горит вольная волюшка» минские карелы лентой из невестиной косы обвязывали горлышко бутылки и из этой бутылки затем наливали вино.

После расплетания косы голову невесты покрывали платком,опустив угол платка и распущенные волосы на глаза. Невеста обращалась к матери с просьбой благословить ее в «последнюю девичью баню» и дать мыло, веник, одежду, таз. Уходя в баню, невеста обпимала подруг, стараясь обхватить всех сразу. Подруги выводили невесту па двор и там плакали у нее на шее (itetah kaglas). Объятия невесты с подругами объясняются информантами как способ передать им ее лемби: «Чтобы славутная воля певесты пристала к другим девушкам». Причитывающую невесту с распущенными волосами подруги иногда водили за руки по деревне, как например у карел северо-восточного Приладожья , но чаще проводили только по дороге к бане. Об этой церемонии карелы говорили: «Волю отпускают» (Valdoi lassetah). Сведения об обычае отпускать волю, перед тем как идти в девичыо баню, относятся главным образом к южной части Карелии, хотя сам обычай расплетания косы у просватанной девушки был распространен у всех групп карел.

Невесту в баню вели за руки две подруги или подруга с причитальщицей. Прочие девушки с песнями шли следом; в сямозерских деревнях, например, пели русскую песню «Кто эту дорожку проторил». К девушкам присоединялись парни, иногда с гармонью. У сегозерских карел во время прихода невесты в баню, а также во время ухода из нее принято было стрелять из ружья. У северных карел приход невесты в баню сопровождался лишь причитаниями. Мытье невесты в бане отличалось разнообразием совершаемых при этом религиозно-магических действий, причем последним придавалось большее значение, чем самому мытыо. Несмотря на то что состав участников и характер мытья невесты не всегда и не везде был одинаковым, набор магических элементов обряда оставался довольно постоянным почти до 1920-х гг.

В башо вместе с невестой заходили ее подруги и какая-нибудь старшая женщина. Это была чаще всего та же причитальщица, но могла быть и родственница невесты или повивальная бабка (роаро,boabo). Прочие девушки оставались в предбаннике и возле бани и, пока невеста мылась, пели «бесёдные» песни. Плачея продолжала причитывать как во время раздевания, так и позднее, во время мытья, упрашивая девушек, чтобы они хорошо мыли невесту.

Подруги свежим березовым веником парили невесту. Часто веник украшали лентами или разными цветами, кое-где его называли «веник лемби» (lempivasta). Каждая из девушек старалась первой завладеть веником, чтобы скорее выйти замуж; нередко невеста сама вручала веник незамужней сестре или любимой подруге. При уходе из бани девушки забрасывали веник на крышу ее или, развязав, подбрасывали прутья вверх, чтобы «поднять свою лемби».

После мытья невеста вставала под дымовым отверстием на сковороду (либо в таз, в кадку и т. п.) и ее обливали водой, а во мпогих случаях даже молоком. Эта вода (или молоко) добавлялась затем в тесто для пирогов или в другие кушанья, предназначенные для жениха и его родни. Аналогичный обычай был, как известно, распространен также у русских, вепсов и других народов.

По мнению Е. Г. Кагарова, подобные обычаи основаны на представлениях о том, что девственность невесты обладает «огромной живительной и оплодотворяющей силой» и может обеспечить плодовитость и богатство всем, кого коснется. У карел эти представления получили своеобразное развитие, объединившись с понятием «лемби».

После мытья все девушки вместе с причитальщицей одевали невесту. Иногда па нее первой надевали мужскую рубаху, приготовленную в подарок жениху. Выходя из бани, невеста должна была, кланяясь и причитывая, благодарить всех, кто ее мыл и парил. У тверских карел она жаловалась подругам: «Всю мою светлую волю оставила я в банном пару, потеряла мою ласковую косу». У олонецких карел девушек перед уходом из бапи поили вином или «медом» (mezi).11 В других местностях сам жених приносил им в баню гостинцы (gostincat) — конфеты, пряники, а иногда и вино.

В ряде местностей существовал обычай, по которому жених должен был провожать невесту из бани до ее дома. Если он жил поблизости или уже приехал на свадьбу, подруги сообщали ему,что «невеста угорела» (andilas juobui). Жених шел ее «выручать».Девушки не пускали его в предбанник, пока он не давал им гостинцев, вина или денег. Войдя в предбанник, жених подавал невесте руку, целовал ее и вел к дому, но доводил только до крыльца, а затем передавал родственницам. Кое-где жених приезжал за невестой к бане на лошади. Модификацию этого обычая можно видеть в принятом у людиков и сегозерских карел катании, которое жених устраивал для невесты и ее подруг вскоре после бани. Чаще все же невеста возвращалась из бани вместе с подругами и причитальщицей, но без жениха. В некоторых местностях (например, в районах Калевалы и Салми)

Невесту из бани должен был вести также ее брат, а в Ведлозере брат невесты приезжал за нею и ее подругами на лошади. По сведению из Видлицы, там брать невесту из бани приходила мать, и невеста, причитывая,благодарила ее за то, что она истопила «печальную, кручинную баню». По дороге из бани невеста с плакальщицей снова причитывали, а девушки пели. Невеста то и дело останавливалась, и плачея заставляла ее кланяться «банным дорожкам», колодцу, воротам,крыльцу, сеням и т. д. Шествие невесты в баню и из бани (последнее особенно) собирало всегда большое количество зрителей, которых привлекали и драматичность сцен, и мастерство исполнителей главных ролей, и поэтичность причитаний.

После бани в доме невесты для нее и подруг устраивалось чаепитие; в нем могла принимать участие и родня невесты. К чаю подавались блины (olanjad), пряженики и т. п. Невеста сидела на почетном месте, на подушке. После чаепития ее нередко снова водили по деревне или катали на лошадях (а летом и на лодке); невеста все еще была с распущенными волосами,покрытая платком. Часто чаепитие оказывалось началом девичника, па который являлся также жених с провожатыми, а то и со всем своим поездом. Однако чаще после чаепития приступали к заплетанию косы. Если же девичья баня происходила в день свадьбы, то волосы оставляли распущенными, только связывали их на затылке лентой или шнурком (niskanauha — букв, «шейный шнурок»). Сведения о заплетании косы после девичьей бани касаются главным образом южных и сегозерских карел, тогда как у северных карел это обрядовое действие не зафиксировано.

Заплетание косы происходило следующим образом. Невесту сажали в большой угол или па скамью перед образами. Плакальщица, причитывая, обращалась к девушкам с просьбой причесать невесту. Девушки расчесывали волосы, после чего начинали плести косу. При этом они старались вплести в нее как можно больше лент. Примечательно, что вплетались не только ленты,принадлежавшие самой невесте, но и ленты всех девушек, участвовавших в заплетании косы, иногда — всех девушек деревни.Нередко лентами заплетали всю голову невесты. С такой прической невеста ходила до самого выводного стола — обычно до следующего дня. Забегая вперед, следует сказать, что когда в числе обрядов выводного стола происходило расплетание косы, то невеста возвращала ленты подругам, и они носили их в праздники, поскольку считалось, что лемби певесты остается в лентах.

Выше уже отмечалось, что после девичьей бани обычно устраивалось угощение для невесты и ее подруг, которое нередко превращалось в девичник. На этом девичнике происходила последняя бесёда в доме невесты — с молодежными играми, с песнями девушек, с причитаниями невесты. К этому времени уже съезжалась на свадьбу ее родня. Сюда же приезжал в большинстве случаев жених со своей свитой. Характерно, что во время такого девичника невеста с причитальщицей старались совершить обход всех присутствующих и собрать помощь «на выход замуж» (miehella menijaista).

Несколько иначе проходил вечер после девичьей бани у северных карел, где наряду с молодежными играми и сбором помощи совершались нередко и такие обрядовые действия, как смотрины и обмен дарами. Роль их была настолько значительна, что благодаря им весь обряд назывался смотринами (kacotus), или обменом (vajehus). Но об этих обрядах скажем немного позже.

### **Свадьба в доме невесты**

Для обозначения как собственно свадебного, так и предсвадебного обрядовых циклов у карел существуют два термина: карельско-финский — «хият» (с. к. hiat, heat; фин. haat) и заимствованный из русского языка — «свадибо» (с. к. svuadibo; лив.svuad’bu, svuadibat; люд. svuadib, svoad’bo), зоны распространения которых совпадают лишь частично — там, где применялись оба термина.

В связи с тем что большая часть предсвадебных обрядов наиболее значительных собственно свадебных обрядов совершалась в доме невесты, он в ряде мест так и назывался «свадебный дом» (с. к. hiatalo, svuad’btalo). Особенно характерно это было для северных карел, у которых еще сравнительно недавно,в конце XVIII в., все свадебные пиры, по-видимому, происходили только в доме невестиных родителей.Приступая к рассмотрению обрядов собственно свадебного цикла, необходимо заметить, что последний у карел довольно трудно отделить от предсвадебного, потому что многие обряды на практике могли совершаться как в том, так и в другом. Например, обряд девичьей бани и связанный с ним девичник относились функционально к предсвадебному циклу и, казалось бы, должны были совершаться накануне выдачи невесты жениху, однако в действительности баня для невесты часто устраивалась в день свадьбы. В то же время некоторые обряды, функционально, а в большинстве случаев и органически связанные с собственно свадьбой, нередко выделялись из нее и дополпяли предсвадебный цикл. К таким относятся, например, обряды, посвященные приему поезжан в дом певесты, северокарельские смотрины, или обмен.

Особое положение в свадебном ритуале конца XIX — начала XX в. занимали обряды, совершавшиеся в доме невесты вечером накануне свадьбы. Они с одинаковым основанием могут быть определены в состав и предсвадебного, и свадебного циклов, так как в них мы видим, с одной стороны, обрядность, посвященную подготовке невесты к браку (в частности, ее прощание с девичеством) , а с другой — действия, которые по существу предвосхищали собственно свадьбу. В зависимости от того, каково было участие жениха в этих обрядах, их вторая, собственно свадебная, сторона оказывалась или менее существенной (например, в вечеринках-девичниках), или же, наоборот, могла стать доминирующей, и тогда такие обряды можно по праву считать уже началом собственно свадьбы. Наглядным примером тому служитсеверокарельский обряд смотрин.

Этот обряд довольно хорошо описан в литературе, причем первое его описание принадлежит еще Г. Р. Державину. С конца XVIII в. смотрины не претерпели принципиальных изменений, за исключением того, что в предреволюционный период они стали чаще исполняться не как самостоятельный обряд накануне свадьбы, а в составе других обрядов выводного стола и в таких случаях меньше выделялись на их фоне. Если же смотрины совершались накануне, то по сложности сопутствующих действий и торжественности церемонии они почти не уступали выводному столу. Относящиеся к kacotus обрядовые действия нередко длились в совокупности всю ночь и затем без всякого перерыва (или почти без перерыва) переходили в обряды выводного стола. Таким образом, поездка на смотрины часто оказывалась фактически поездкой за невестой (ottokerta). Поэтому в обрядовом отношении она мало чем отличалась от специальной поездки с целью брать невесту.

Уже сами сборы жениха на смотрины носнли торжественный характер. Ружейными выстрелами созывали родственников, которые приходили со своим хлебом. Всех их сажали за стол, угощали хлебом и солью (в прямом смысле). Патьвашка заворачивал затем один из хлебов в скатерть, чтобы взять с собой, хотя чаще это все-таки делалось, когда действительно ехали брать (ottamah) невесту. Жених кланялся в ноги родителям и старшим родственникам, просил благословить его; отец и мать благословляли хлебом и иконой, прочие же просто поднимали его и благословляли. Перед самым отправлением, чтобы уберечь участников поездки от всяких опасностей, патьвашка совершал те или иные магические действия, объединяемые общим названием — varotus (обряд оберегания, соответствующий отпуску в русской свадьбе). При этом одним из надежных средств обезопасить жениха и его свиту от порчи считался, например, трут (taula); тлеющие кусочки его патьвашка выдавал каждому с наказом положить в рот и проглотить. «Полезным» оберегом был также кусочек древесной коры с вырезанным на нем магическим знаком — треугольником или пятиконечной звездой; такая кора подкладывалась под пятку.

Из дома отправлялись в опредеЛепном порядке: впереди шел патьвашка, за ним — отец жениха, затем — дядья и братья, пос л е д н и м и — жених и шуаяннайни. Двигаться надо было неразрывной цепочкой, чтобы никто не мог пройти между идущими.Зимой ехали на лошадях, летом чаще плыли на лодках или шли пешком. Поезд набирался, по северокарельским условиям, довольно многолюдный, поскольку, как подчеркивал еще Г. Р. Державин, жених ездил па смотрины, «собрав все семейство».Заметим, что в Южной Карелии тоже кое-где было принято являться на предсвадебную вечеринку у невесты всем поездом (svoad’banker — букв, «со свадьбой»). Приехав в невестину деревню, поезжане (sulhaiskanza — букв,«народ жениха») останавливались в доме какого-нибудь своего родственника или знакомого, как это делали и при сватовстве.По сведениям 1850—1860 гг., патьвашка шел один узнавать,готовы ли в доме невесты к смотринам по более поздним сведениям, поезжане все вместе шли к невесте. Перед домом невесты стреляли. Зайдя в дом, после обычных приветствий патьвашка спрашивал,целы ли его рукавицы, которые он якобы оставил на воронце при сватовстве. При утвердительном ответе все поезжане проходили в большой угол.

Невеста, одетая в свои лучшие наряды, находилась в это время вместе с другими женщинами в женском углу избы (с. к. soppi, karzincuppu), который обычно бывал отгорожен занавесью (saviessa). Повивальная бабка (роаро) одна либо вдвоем с какой-нибудь женщиной придерживала занавес, закрывая невесту от поезжан. В тех избах, где женский угол не был занавешен, в качестве saviessa применялся большой платок. Патьвашка вместе с женихом и шуаяннайни направлялся к невесте, но их не пропускала бабка, заявляя, что «занавес без золотого ключа не открывается». Ей вторили подруги невесты, по нескольку раз переспрашивая, «хороши ли подарки, стоит ли снимать занавеску». Патьвашка давал бабке серебряную монету, п занавес убирали. Все женщины кланялись; по более поздним сведениям,кланялись только невеста и две ее спутницы, стоявшие рядом. Патьвашка давал каждой по копейке и только девушкам, которые держали невестину косу, давал по 4 к. В конце XVIII в., по описанию Г. Р. Державина, смотрины невесты, по-виднмому, действительно представляли собой осмотр ее как живого товара: «Жених . .. поднимает у ней брови, растворяет рот, смотрит зубы и все лицо и, наконец, оглядев руки,дает невесте полтину или рубль, и сие означает одобрение невесты». Подобного обычая мы уже не видим в описаниях, относящихся ко второй половине XIX в., хотя в отдельных случаях пережитки .его проявлялись еще в начале XX в.

Пo сведениям 1860-х гг., важное значение в смотринах придавалось обмену дарами между женихом и певестой, и позднее обмен (vajehus) стал вообще главным действием обряда и настолько вытеснил сами смотрины, что весь обряд часто назывался не kacotus, a vajehus.Обмен начинался с того, что жених с патьвашкой и шуаяннайни шли в женский угол к невесте и несли на подпосе дары (kostin-cat), завязанные в один или два узла: один узел для невесты, второй — для ее родни. Жених кланялся, называл невесту по имени и отчеству и предлагал дары: «Получай, Анни Михайловна!». После третьего поклона невеста вставала, но к дарам не прикасалась, а начинала причитывать, что не смеет принять первых гостинцев от чужих людей. После долгих причитываний, во время которых жених продолжал предлагать дары, она дотрагивалась рукой до них и звала брата (или отца), чтобы тот взял подарки.Брат уносил дары в клеть, где невестина родня тут же приступала к дележке. Обычно шуаяпнайни шла туда же разъяснять, кому какой дар предназначался. Жених с патьвашкой садились на свои места. Затем па подпос клали подарки от невесты, и она несла их жениху. Невеста, причитывая, трижды кланялась, после чего патьвашка, не вставая, брал подарки. Предварительно встряхивая каждую вещь,патьвашка клал ее на свой посох (или кнутовище) и вручал тому из поезжан, кому эта вещь предназначалась. Жених, принимая подарок (обычно рубаху), должен был трижды встряхнуть его и заткнуть за пояс. Цель таких действий одна — обезопаситься от возможных попыток порчи, и достигалась она как встряхиванием вещи, так и прикосновением к ней магическим жезлом. Невесте в зажиточных семьях принято было дарить ткань на сарафан (kosto), сороку (sorokka, lakki), шелковый платок (sulkkupaikka),зеркало (sirkkala), гребень (suka), мыло, реж е—ботинки (stupnit); все это нередко дополнялось лакомствами. Из тех подарков, что предназначались родственникам невесты, больше всех доставалось матери (ткань на сарафан или на юбку, ситец на рукава, платок). Сестрам и теткам полагалось дарить ткань на сарафан или на юбку, прочим — ситец на рубашки. Невеста дарила жениху рубаху, штаны, полотепце, сестрам жениха — сарафаны, матери — рубашку. Кроме того, необходимо было одарить всех поезжан, и особенно шуаяпнайни; последней полагалось при каждом новом одаривании давать все более ценный подарок.

Следует заметить, что, если обмен подарками совершался в составе обряда смотрин, он происходил значительно проще, да и сами подарки были не столь обильными, как при особом обряде vajehus: жених вручал невесте кольцо или в лучшем случае — поднос с традиционным набором вещей, предназначенных только для нее; невеста тоже одаривала только одного жениха — рубахой пли платком.Обменявшие!, дарами с женихом, невеста с плачеей отходили в женский угол и начинали причитывать, снова выпрашивая помощь — сначала от своих родных, а затем и от всех присутствовавших, обходя даже сидевших за столом, исключая только жениха.Иногда в это же время патьвашка выводил свою «артель» в сени либо на двор и там спрашивал у жениха, не передумал ли тот жениться и не стоит ли отказаться от свадьбы. Жених просил патьвашку продолжать дело. Получив такой ответ, патьвашка возвращался в дом, где снова здоровался, обменивался новостями, а затем объявлял: «С нашей стороны дело, как белка по дереву, вверх поднимается» (Mian puolesta asie viela nousou kuni orava puuhn). Отец певесты сообщал патьвашке, что с их стороны тоже «дело поднимается, как белка». В подтверждение патьвашку нередко тут же опоясывали полотенцем. По приглашению патьвашки поезжане возвращались в избу и тоже снова здоровались.

Обычно после обмена дарами совершалось еще одно обрядовое действие — уплата «денег за голову» (piaraha). Патьвашка, потребовав у хозяев стол, принимался трясти его и вертеть (по П. П. Чубипскому — трижды поворачивать по солнцу), «изгоняя порчу», после чего ставил в большой угол. Затем просил хлеб,соль и вырезал из середины верхней стороны хлеба кусок в форме конуса. Всыпав щепотку или даже полгорсти соли в образовавшуюся ямку, он снова закрывал ее вырезанным куском. Точно так же поступал патьвашка и с хлебом, который был принесен им из дома жениха. После этого, расстелив скатерть, он' клал оба так называемых рукобитных хлеба (keaniskuleivat) на середину стола, причем свой хлеб обычно клал сверху. Впрочем, подобные манипуляции с хлебами чаще все-таки совершались в составе обрядов выводного стола.ри готовы в стол, патьвашка раскладывал на скатерти или на подносе деньги; наряду с более крупными клал также мелочь.Поскольку денег полагалось выкладывать как можно больше, нередко брали в долг у соседей (подобный обычай у южных карел был связан со сватовством). Поезжане вместе с женихом снова садились за стол (если уходили на какое-то время, пока невеста причитывала). Патьвашка или даже сам жених звал родителей невесты: «Подходите брать деньги за воспитание дочери» (Tulkoaottamah tyttaren kasvattamua rahoa).

Сравнивая описание северокарельской свадьбы, приведенное П. П. Чубинским, с более поздними, нельзя не обратить внимание на различия в обычаях уплаты «денег за голову». Так, у Чубинского, когда отец невесты по приглашению жениха начинал отсчитывать себе с подноса деньги, дочь обнимала его за шею и, причитывая, просила: «Ты немного бери, батюшка, ты оставь нам чем бы отсюда выехать, ты оставь нам на разживу либо в голодный год хлеба купить, либо в Финляндию торговать идти».

В 1890—1900 гг. взятие «денег за голову» происходило, хотя не везде одинаково, но тем не менее с довольно характерными общими чертами. Первыми к столу подходили отец и мать, отец брал «деньги за голову», мать — «деньги для часовни» (ceassoy-naraha). Затем подходили другие родственники невесты (по степени родства). Сначала каждый брал денег помногу. Но после того как патьвашка начинал уговаривать их брать меньше да еще подносил вина, предусмотрительно прихваченного с собой из дома жениха, большая часть денег возвращалась на стол. Таким образом, каждому из родственников невесты обычно доставалось лишь по грошу или по копейке, только у отца оставалась более или менее значительная сумма — 1—20 р. Мать брала лишь 5—10 к. Оставшиеся на столе деньги забирал отец жениха или патьвашка. Уплата «денег за голову» нередко сопровождалась новым рукобитьем между отцом невесты и патьвашкой — в знак окончательного скрепления брачного договора. После уплаты «денег за голову» устраивалось угощение поезжан .

Все это время в доме невесты — в сенях, на повети или на дворе — полным ходом шли молодежные игры. В это же время патьвашка нередко уводил жениха и невесту в клеть или в другую комнату, чтобы совершить там их совместный отпуск (va-rotus).Обряд совместного оберегания жениха и невесты у большинства этнографических групп карел КАССР состоял в основном из одинаковых действий. Патьвашка приводил жениха с невестой в клеть, заставлял обоих встать правой ногой на предварительно подогретую сковороду (riehtila) 2 и трижды обходил по солнцу вокруг них «с железом» (с топором или косой, реже — с ножом) в руке, очерчивая на полу круг и делая время от времени «железом» крестообразные взмахи в воздухе. Часто, кроме «железа», патьвашка держал горящие лучинки. Обходя таким образом вокруг пары, патьвашка приговаривал какой-нибудь заговор (или заклинание), в качестве какового мог использоваться даже отрывок из той или иной руны, известной обычно как свадебная песня.Но наиболее распространенными при отпуске жениха и невесты были заговоры, в которых одним из основных сюжетов служил мотив о сооружении вокруг жениха и невесты железного тына высотой от земли до неба, унизанного ящерицами и змеями. Завершая свой обход вокруг жениха и невесты, патьвашка швырял «железо» через левое плечо. Затем он наделял их обоих «патьвашкиными оберегами» (pat’vaskanvarat), которые полагалось носить на шее либо на поясе до конца свадьбы и даже некоторое время посленее.

В качестве таких талисманов использовались матерчатые или кожаные ладанкн и узелки со всевозможными магическими предметами.5 На рис. 3 представлена часть комплекта патьвашкиных оберегов, хранящегося в Национальном музее ФинляндииЭтногр. отд., CM IV, кол. No 4522: 136) и состоящего из магических поясов для жениха и невесты, а также специального кнута (ruoska) и связки оберегов для самого патьвашки; судя по коллекционной описи, этим комплектом пользовалась целая династия вокнаволокских патьвашек.

В заключение отпуска часто применялись разнообразные способы очищения огнем; например, сложив из лучинок пятиконечный крест (viiskantan’e risti), патьвашка зажигал их, клал сверху косу и заставлял жениха с невестой перешагнуть через огонь,выходя из «заколдованного» круга.После varotus патьвашка приводил брачащихся обратно в избу.Невеста, причитывая, жаловалась сначала матери, что ее окружили железной изгородыо [21, с. 46], затем возобновляла обход присутствовавших, собирая «пособь». Жених и его свита после угощения обычно отправлялись домой либо на свою временную квартиру, но в ряде мест жених оставался в доме невесты до утра, иногда со всей свитой; особенно характерно это было для карел северо-восточного Приладожья и отчасти для ливвиков. Интересно, что подобный обычай зафиксирован также кое-где у русских.

Обряды kacotus и vajehus, исполнявшиеся в основном у северных карел вечером накануне выводного стола, состояли из наиболее традиционных элементов — экономических, юридических, религиозно-магических, демонстративно-символических, игровых и т. д. Но у других этнографических групп карел КАССР обряды этого вечера не имели существенных отличий от северокарельских смотрин: везде одним из основных обрядовых действий являлось взаимное Одаривание жениха и невесты; невеста причитывала родным и знакомым, собирая свадебные подарки;устраивалась молодежная вечеринка.Обряд магического соединения и оберегания жениха и невесты (varotus) у разных этнографических групп карел КАССР тоже совершался зачастую именно в этот вечер. И по своему содержанию он был довольно одинаков: всюду жениха с невестой патьвашка (клетннкк или т. п.) ставил одной ногой на сковороду и обходил вокруг них с «железом», читая заговоры, всюду давал им соответствующие талисманы. Имелось, однако, характерное различие в том, как проходил обряд у северных карел н как у южных. У первых отпуск совершал патьвашка — официальный руководитель всего ритуала; иным было положение у южных карел, где участие колдуна в свадьбе зачастую оказывалось скрытным, вследствие чего и само оберегание могло совершаться в тайне.

Итак, последний предсвадебный вечер проходил в довольно сложных, многоплановых обрядах, затягивавшихся обычно до поздней ночи. И вот наступал решающий день выдачи невесты жениху, известный как «день взятия» — оттокерта (ottokerta).Свадебный поезд Свиту жениха, которая сопровождала его в поездке за невестой, называют по-разному: на севере Карелии — «народ жепиха» (sulhaiskansa), в Суоярвском и Муезерском районах —«свадебный народ» (svoad'bokanza, svoadibovagi), в Олонецком — просто «свадьба» (svoad’b a ); вместе с тем существует и общепринятый термин — ottajat (букв, «берущие»). В дальнейшем мы будем пользоваться русскими терминами «поезжане» и «поезд». Тем более, что оба они применяются и карелами. В численности поезжан у южных и у северных карел имелись заметные различия: у южных поезд жениха часто состоял из 20 и более человек, тогда как у северных, а также у карел района Суйстамо обычно число поезжан было значительно меньши м— 5—10 человек. Тем не менее всюду было припято соблюдать соответствие меледу численностью поезжан и экономическим положением жениха: зажиточному жениху полагалось подбирать себе более многочисленную свиту.

По северокарельским обычаям, поезд жениха чаще всего состоял из тех же лиц, что принимали участие в сватовстве. У южных карел, напротив, число участников поездки за невестой настолько склонно было к увеличению (хотя бы даже по соображениям престижа!), что его приходилось особо согласовывать во время ряды с невестиной стороной. В состав поезжан у северных карел входили патьвашка, шуаяннайни, сам жених и еще несколько родственников (отец,братья, дядья и т. д.); последние чаще всего не имели ни особых званий, ни специальных обязанностей. Несколько иначе обстояло дело у южных карел, у которых поезд был но только многолюднее, но н разнообразнее по составу. И здесь следует признать вполне справедливым утверждение Р. Ф. Тароевой относительно русского происхождения большинства карельских свадебных терминов. Особенно ярко проявлялось это у людиков и отчасти у ливвиков, ибо ими вместе с терминами были заимствованы из русской свадьбы также соответствующие свадебные чины. Наиболее характерные среди них — людиковские дружки (drusk; мп. ч. druskad), или шаферы (saffer; ми. ч. safferad), которых обычно бывало по двое, так же как у русских Заонежья.

У людиков дружками назначались холостые парни; им вменялось в обязанность править лошадьми при поездке в церковь,держать венцы над головами жениха и невесты во время венчания н т. д. Руководил же свадьбой либо клетникк (люд. klietnikk), либо родственник жениха (отец, дядя, зять и т. д.). У олонецких ливвиков тоже были известны специальныечины дружек (drusku, vahnin drusku — «дружка», «старший дружка»; мн. ч. druskut), аналогичные дружкам русской свадьбы Олонецкой губернии; подобное же положение зафиксировано у тверских карел. В то же время у большинства ливвиков и у карел северо-восточного Приладожья дружками принято было называть всех мужчин-поезжан, кроме жениха и «найтинмиес» (naitinmies).

Для сравнения заметим, что у вепсов термин «дружка» (drusk)гоже имел два значения: в районе Шелтозера первый drusk ру ководил свадьбой, второй — хранил подушку жениха, тогда как в районе Шимозера дружками называли вообще всех мужчин-поезжан.Наиболее отошел от своего первоначального (русского) значения этот термин в языке води, где дружками (druzgad) называли парня и девушку из числа поезжан. Далее, если у северных карел присутствие женщин в свите жениха ограничивалось в сущности одной шуаяннайни, то у других этнографических групп карел женщины были представлены в поезде гораздо полнее. Это могли быть сестры, тетки, невестки и другие родственницы жениха, как замужние, так и незамужние. Все они обычно назывались традиционным карельским термином «шуаяннайзет» (лив. sajannaized, sajannaized; у карел северо-восточного Приладожья — soajanaiset; у святозерских людиков — sajannaized), только у части людиков этот термин почти полностью вытеснен заимствованным от соседнего русского населения названием «брюдги» (люд. br’udgad).8 Имеются основания полагать, что термин «брюдги» был когда-то более широко распространен у карел и финнов, так как еще Э. Леннрот зафиксировал его бытование в форме rytkii у карельско-финского населения восточной части Финляндии, а В. Алава — в форме bnin-gad у води.

Вопрос о руководителе поезда жениха у большинства карел КАССР решался так: кто руководил сватовством, тот руководил и свадьбой, в частности поездом. Однако у южных карел сватовство могли вести близкие родственники жениха, и только бытовавший в ряде русских говоров Архангельской и Олонецкой губерний термпп «брюдга» (мн. ч. «брюдги») в свою очередь представляет собой, по мнопию языковедов, заимствование из древнешведского языка.На время собственно свадьбы приглашался особый колдун для руководства свадебным поездом и свадебными обрядами, но и тут нередко он мог оставаться в сравнительно пассивной роли сберегателя, подобно «сторожу» (или «вежливцу») северорусской Ладьбы, о котором прочие свадебнпки не должны были даже знать. Участники свадебного поезда собирались у жениха. Поезжан сажали за стол, кормили хотя нередко и на этот раз ограничивались лишь символическим угощением хлебом и сольто. У северных карел, как с удивлением отмечал И. В. Ювелиус, жепих сидел за столом, не снимая головного убора. У сегозерских карел в середине XIX в. было принято накрывать ноги жениха шубой или теплым одеялом. Как перед поездками на сватовство и на смотрины, жених кланялся в ноги отцу и матери, а они опять благословляли его хлебом и иконой.

У северных карел, прежде чем ехать за невестой, жених должен был, кроме того, объявить об этом своим односельчанам или по крайней мере соседям. Делалось это для того, чтобы поезд был встречен с должным почетом; если жепих отправлялся брать невесту, не оповестив об этом своих соседей, то на «при водной стол» (tulijaiset) соседи могли вообще ие явиться, а это считалось бы позором для молодоженов. Мать жениха переставляла стол в большой угол, накрывала скатертью или полотенцем, клала хлеб, нередко п пкону, ставила солонку. Все вставали и троекратно крестились на образа. Затем поезжане троекратно обходили стол по солнцу. При этом каждый, проходя мимо солонки, брал из нее щепотку соли и клал себе в рот. Шли вокруг стола уже в походном порядке, который затем строго соблюдался на всем пути. Впереди всегда шел патьвашка (или клетникк, найтинмиес и т. п.). У южных карел в отличие от северных жениху полагалось идти вторым, а за ним уже следовали соответственно степени родства прочие поезжане.

По общепринятым среди дореволюционного карельского крестьянства представлениям, жених и невеста во время свадьбы были чрезвычайно восприимчивы ко всякой порче, поскольку в период вступления в брак они считались лишенными своих духов-покровителей (haldietoin — букв, «не имеющий владыки»). Более того, само участие в свадебном ритуале таило обычай благословлять подобным образом ж ениха, отправляющегося за невестой, известен у многих народов, и в том числе у финноязычных. В свое время А. Хямяляйпеп довольно убедительно показал, что у последних этот обычай возник под влиянием великорусской свадьбы. Якобы много опасностей не только для брачащихся, но также и для прочих участников свадьбы. Поэтому каждый из поезжан,собираясь на свадьбу, обычно сам либо с помощью более сведущих в вопросах магии людей старался обеспечить себя оборотами, которые отличались от аналогичных патьвашкиных оберегов для жениха и невесты разве что меньшей внушительностью.И все же, несмотря на всяческие предосторожности и обереги индивидуального характера, опасности, якобы грозившие поезду в целом и каждому поезжанину в отдельности, представлялись настолько великими, что только отпуск, совершенный по всем традиционным правилам колдуном, казался верной гарантией общей безопасности.Следует, впрочем, заметить, что исполнение отпуска перед поездкой за невестой представляло собой у карел (так же, как у мордвы и белорусов) самое обычное явление еще во второй половине XIX в. однако в более поздних источниках, и в том числе в полевых материалах автора, сообщения о таком отпуске весьма скудны, что свидетельствует о постепенном отжи-вании обычая. В то же время обычай отпускать свадебпый поезд перед его отправлением из дома невесты продолжал сохраняться вплоть до 1920-х гг., и именно этот отпуск считался наиболее ответственным и обязательным для того, чтобы брак оказался счастливым.

Общий отпуск поезда совершался обычно на дворе, реже — на повети и заключался в следующих действиях. Поезжане вместе с женихом становились в кружок либо, если собирались ехать на лошадях, вставали возле своих лошадей, иногда даже рассаживались по саням. Патьвашка с топором, косой или другими аналогичными атрибутами, а также с ольховым жезлом (или кнутом) в руках троекратно обходил вокруг всего поезда, чертя острием топора по земле и приговаривая соответствующие заговоры или заклинания. Перед отправлением в путь патьвашка обычно принимал и другие меры предосторожности. На тот случай, если недоброжелатели (особенно опасались неудачливых конкурентов) попытались бы причинить вред жениху, необходимо было тщательно осмотреть его сани. Лишь убедившись, что туда не подложено никаких магических предметов (с. к., лив. rikkeet; люд. rikkeed —букв, «порча»), патьвашка разрешал жениху садиться. Такому же осмотру подвергалась лодка, если за невестой надо было плыть по воде.

Если поезд отправлялся на лошадях, что в малонаселенных северных районах Карелии (в условиях бездорожья) возможно было чаще всего только зимой, лошадей запрягали заранее, еще до выхода поезжан из избы. Во время свадеб вообще использовалась самая нарядная упряжь, но особенно старались украсить лошадь, па которой должен был ехать жених: нередко вся дуга обвязывалась шелковыми лентами, платками, квадратными кусочками покупных тканей, а кое-где, как например в районе Поросозера и у верхневолжских карел, было принято привязывать даже полотенца. Следует'отметить и своеобразное, распространенное среди финско-карельского населения северо-восточной части Финляндии (например, в районе Каяни) украшение — «харыос» (harjus — букв, «загривок»), состоящее из двух снятых с медвежьих лап шкур, которыми накрывали хомут, так что когти свешивались на гужи; такие харыос в прошлом применялись на свадьбах и похоронах в качестве и украшений, и оберегов.

В источниках очень слабо освещен вопрос о том, как размещались участники свадьбы в поезде. Нельзя не отметить уже ранее подчеркнутую особенность положения жениха в поезде у северных и у южных карел. У северных жених обычно, если шлипешком, следовал в конце поезда, но впереди шуаяннайни, замыкавшей шествие; если же ехали на лошадях, то он сидел рядом с шуаяннайни. У южных карел жених при пешем переходе шел обычно сразу же за руководителем поезда, а при поездке па лошадях ехал с ним в одной повозке. С собой, кроме хлеба, который держали, как правило, завернутым в скатерть (с. к. skoatteri,pyhkin), поезжане обычно везли еще узел с дарами и гостинцами. Дары предназначались прежде всего невесте и отчасти ее родным; гостинцы (конфеты, пряники и т. п.) припасались главным образом для невестиных подруг. Отправление поезда в путь обычно тоже сопровождалось действиями, преследовавшими цель обеспечить большую безопасность поезжанам. Так, в Ондозере было принято жениха, отправлявшегося с поездом за невестой, провожать ружейными выстрелами, у ливвиков (район Сямозера) зажигали по обеим сторонам дороги снопы соломы. Правда, в рассматриваемыйпериод или по крайней мере в конце его подобные действия совершались не столько в целях апотропеических (т. е. для отпугивания злых духов) или катартических (для очищения от порчи и т. п.), сколько для оказания чести жениху и его поезду, хотя о первоначальном, магическом смысле стрельбы и огня кое-где помнят и поныне. Впрочем, стрельба и зажигание соломы приурочивались чаще всего к двум наиболее важным моментам: к прибытию поезда в дом невесты и особенно к возвращению (уже с невестой) в дом жениха

### **Прибытие в дом невесты**

Встреча поезда жениха и прием поезжан в дом невесты в разных местах Карелии происходили неодинаково. Тем не менее в обрядности, относившейся к этим моментам ритуала, было много общего. К общекарельским явлениям относились прежде всего обычаи встречать поезд жениха огнями и ружейной стрельбой. Односельчане невесты развешивали вдоль пути, по которому должен был проследовать поезд, на шестах или на кольях изгороди снопы соломы, старые берестяные кошели и другие горючие материалы. При появлении поезда все это поджигалось, и поезжане могли проехать или пройти к дому невесты только между полыхающим по обеим сторонам пламенем. Аналогичный обычай был зафиксирован в прошлом веке кое-где и у восточнославянских народов. В частности, у белорусов жених и дружка должны были проскакать на конях в ворота невестиного дома через костер соломы, в то время как родственники невесты бросали в них пучки горящей соломы.

У северных карел обычай встречать поезд жениха горящими кострами был менее распространен, чем у южных. Здесь зажигание костров чаще приурочивалось к более позднему этапу —к возвращению свадебного поезда в дом жениха. Зато прибытие поезда жениха в дом невесты сопровождалось интенсивной стрель бой как со стороны встречающих, так и со стороны поезжан, причем первыми выстрелами обменивались еще на расстоянии, приприближении поезда к невестиной деревне. У южных карел стреляла только встречающая сторона, и вообще обычай стрелять при встрече поезда жениха не считался обязательным. Итак, поезд жениха прибывал в деревню, где жила невеста.Поезжане и на этот раз останавливались сначала в доме сородича или знакомого. Отсюда отправляли одного или даже трех-четырех человек (в том числе патьвашку) узнать, не пора ли идти за невестой. Парламентеров в доме невесты угощали чаем, водкой, перевязывали платками или полотенцами и назначали время для прибытия поезда. В сегозерских деревнях было принято привязывать патьвашке на его ольховый жезл красную ленту.

Впрочем, для карельской свадьбы достаточно типичным был и иной вариант, когда поезд, не останавливаясь в других домах,прямо направлялся к дому невесты, тем более что время прибытия было обычно заранее согласовано.С прибытием поезжан в дом невесты был^ связан целый комплекс обрядовых действий, в основном общих для большинства этнографических групп карел. К ним относился, в частности, обычай впускать поезд жениха в дом не через крыльцо, а через поветь — обычай, известный и другим народам, как например коми и вепсам. Об устойчивости этого обычая говорит сам факт его бытования еще в паше время.

У северных карел поезжан приглашали сразу в избу. У южных — принятие поезда в дом носило более сложный обрядовый характер — со значительным разнообразием местных вариантов.Так, в районе Ведлозера и Святозера принято было тут же, при встрече, угощать и одаривать родственниц жениха, для чего навстречу поезду на поветь выходили две представительницы невестиной стороны; одна несла блюдо с киселем и чашку с молоком, вторая — ткань па повойники. Первая предлагала отведать киселя с молоком, на что гостьи, как правило, отвечали отказом, ссылаясь на то, что они сыты; после этого вторая одаривала каждую из отказавшихся. Аналогичная церемония исполнялась и у карел района Иломантси, с той лишь разницей, что относилось это к одной шуаяннайни, которая не выходила из саней до тех пор, пока ей не дарили рубашку.

Известны различные варианты поведения жениха и особенно невесты в момент встречи поезда. Для жениха основными можно считать два: либо он входил в избу вместе со всеми поезжанами, либо оставался на дворе или на повети, ожидая особого приглашения. Первый вариант наиболее типичен, однако наряду с ним широко практиковался также второй вариант. По обычаю ведлозерских ливвиков, жених оставался сидеть в санях на повети даже после того, как поезжан уводили в дом, и ждал, когда за ним придет сама невеста. Она выходила к нему, как правило, не сразу,и между сторонами жениха и невесты разгорался спор, ибо поезжане требовали, чтобы невеста побыстрее вышла к жениху, а невестина сторона, напротив, отговаривала ее идти. Иногда, если спор очень затягивался, жених, не дождавшись невесты, сам приходил в избу, рискуя подвергнуться насмешкам зрителей. Впрочем, в тех случаях, когда парень был мил девушке, она пе заставляла ждать себя и, выйдя на поветь, целовала жениха, после чего тот вставал с ашей, дарил невесте гостинцы и шел вместе с ней в избу В районе Видлицы жених ждал в санях на дворе и лишь после того, как невеста садилась к нему в сани, въезжал на поветь. Ко второму варианту следует отнести также обычай, распространенный кое-где в Олонецком уезде и у тверских карел, когда жених вообще не ездил за невестой, а отправлялся прямо в церковь. За невестой же посылали двух дружек, которые и привозили ее на венчание. Обычаи, регламентировавшие поведение невесты, были значительно разнообразнее.

Наиболее общим для всех карел можно считать следующий. К моменту прибытия поезда жениха невеста с подругами и плачея усаживались за стол. Девушки пели свадебные песни. Невеста старалась спрятаться за спины подруг;у южных карел для этого одна из девушек даже могла сесть невесте на колени. Вместе с невестой за столом иногда сидел и ее брат. У пряжинских и суоярвских карел невесте полагалось в момент прибытия поезда находиться на печи или хотя бы возле печи на голбце (karzinlauda). Этот обычай в прошлом был, вероятно, более широко распространен у карел и у соседних народов; во всяком случае аналогия ему в начале XIX в. зафиксирована в ижорской свадьбе.

В карельской свадьбе существовал ряд обычаев и обрядовых действий, основанных на стремлении утвердить принципы патриархальной семьи и в той или иной форме подчеркивающих главенство мужа над женой. Это особенно характерно для южных карел, обычаи которых вынуждали невесту всячески демонстрировать свое подчинение жениху. К таким обычаям можно отнести, в частности, требование встретить жениха на повети (или на дворе). Кое-где невесте полагалось даже самой раздевать жениха.

В то же время в обрядности южных карел проявлялось и противоположное стремление — попытки женщин удержать разными магическими способами если не господствующее, то хотя бы независимое положение в семье. Так, встречая жениха, невеста могла попытаться символически овладеть главенствующим по Ср. с аналогичным обычаем сеперорусской свадьбы. ожением в предстоящей семейной жизни: для этого, как только жених вступал в избу, надо было неожиданно постараться повернуть его кругом, что, понятно, не всегда удавалось. Для этих же целей или хотя бы для того, чтобы у будущего мужа оказался более добрый нрав (taba), невеста должна была посмотреть на жениха сквозь колечко. В районе Импилахти невесте полагалось смотреть с печки на жениха сквозь ножницы и приговаривать: «Я волк, ты овца» (Mina hukka, sinalammas). В других местностях (например, в Колатсельге) ножницами пользовались для этой же цели по-другому, делая ими движения, имитирующие стрижку.

Эффективным средством считалось, наконец, даже то, что невеста сердито смотрела на входящего в избу жениха. Действия патьвашки в момент прибытия поезда в дом невесты в основном были одними и теми же у всех карел. Он наносил кнутом крестообразные удары по дверным косякам и порогу, по полу, лавкам и просто по воздуху — по всему, в чем так или иначе могла таиться порча; аналогичный обычай, как известно, был распространен у многих народов, и в частности у русских. Поезжане, войдя в избу, снимали с себя верхнюю одежду. Жених нередко оставался в шапке, а иногда и в рукавицах, даже если свадьба происходила летом.

### **Выводной стол**

Обряды «выводного стола» (liiksijaiset) составляли более или менее единый для всех карел обрядовый цикл, который, кстат;сказать, мало чем отличался от аналогичного обрядового цикла соседних народов (русских, вепсов, ижор и др.). Лишь у северные карел состав обрядов выводного стола имел некоторые характерные отклонения от общей схемы. К моменту прибытия поезжан в дом невесты застолье здесь как уже отмечалось, бывало занято ее родственницами и подругами, среди которых часто находилась и сама невеста вмеси с плачеей. Сидевшие за столом встречали жениха и его c b h t j песней; поезжанам полагалось выслушивать ее, стоя посреди избы,Песни, исполнявшиеся в данной ситуации, у разных этнографических групп карел были довольно разнообразными. Наиболее архаичными представляются варианты «Песни зятя» (Vavynvirsi), распространенной преимущественно у калевальских и ребольекпх карел. Песня являлась своего рода величанием жениха и его свиты, и исполнялась от лица невестиной матери. «Песня зятя» достаточно полно представлена в публикациях, анализировалась в фольклорно-этнографических исследованиях, поэтому мы не будем останавливаться на ней. Следует лишь отметить, что ее исполнение не всегда приурочивалось к прибытию поезжан, ее могли петь и в другие моменты ритуала,например во время смотрин (kacotus) она могла быть также заменена полностью или частично какой-нибудь другой песней, например зачином руны о поездке Лемминкяйнена. Если в северо-западных районах Карелии все же продолжала прочно бытовать традиционная «Песня зятя» (наряду с другими традиционными свадебными песнями), то у большей части карельского населения при встрече поезжан, как и вообще на протяжении всей свадьбы, обычно исполнялись песни более позднего происхождения, в большинстве заимствованные от русских.

Прослушав песню до конца, поезжане еще не могли сесть, ибо девушки отказывались выходить из-за стола, не получив установленного обычаем выкупа. Это обстоятельство служило основой обрядового выкупа поезжанами мест за столом — церемонии, аналогия которой бытовала у многих народов, и в частности у русских, вепсов, ижор и финнов Ленинградской области, у мордвыи кое-где у коми. Выкуп стола у карел носил демонстративно-игровой характер, хотя церемония переговоров между сторонами напоминала торговую сделку.

У северных карел переговоры велись между патьвашкой и причитальщицей. Патьвашка, торгуясь, давал сначала медные деньги; но в конце концов приходилось расплачиваться серебром. Лишь после этого девушки вместе с невестой и причитальщицей выходили из-за стола. У южных карел, включая и сегозерских, места за столом выкупались обычно не деньгами, а какими-нибудь сладостями — пряниками (prannikad), конфетами (konfettad), орехами (oreskad) или кренделями (kringelit). У ливвиков дружка, убедившись, что невеста и ее подруги, несмотря на просьбы поезжан, не уходят из-за стола, торгуясь, выкладывал на стол перед невестой одну за другой связки кренделей. Лишь после того как невеста находила выкуп достаточным, она раздавала гостинцы подругам, и они освобождали стол. У людиков Мунозера и Кончезера в угощении невесты и ее подруг принимал участие вместе с дружкой также жених; в Намоеве шафера (safferad) потчевали сначала невесту, затем других девушек, после чего девушки кланялись и выходили из-за стола, а шафера ловили их и целовали. В некоторых местностях былоприпято при выкупе стола выручать (viiruccia) невесту, с тем чтобы она оставалась сидеть за столом вместе с женихом,как это принято кое-где и в северорусской свадьбе.

В обычае выкупать стол в доме невесты особого внимания заслуживает то обстоятельство, что правом па получение выкупа пользовались главным образом девушки из невестиного окружения, причем сама невеста далеко не всегда участвовала в церемонии. Особенно ярко это проявлялось у тверских карел, где жених,возвратившись с невестой (!) в ее дом после венчания, должен был выкупать у девушек место для себя и для нее .Деньги или гостинцы в данном случае можно считать платой коллективу девушек за невесту. Справедливость подобного толкования подтверждается отчасти тем, что у карел (сведения относятся, правда, только к тверским и валдайским карелам) существовал обычай, по которому жених обязан был выплатить отступное за невесту не только девушкам, но и холостым парням невестиной деревни.

Вышедшие из-за стола девушки вместе с прочей молодежью заводили танцы тут же в избе либо (чаще) в сенях, на повети, на дворе, иногда даже в соседнем доме. Невесту причитальщица уводила в какое-нибудь другое помещение (в горницу, в чулан, в боковушку). По другим сведениям, они начинали причитывать присутствующим — сначала невестиной родне и односельчанам, а затем и поезжанам, собирая подарки. Поезжане рассаживались за, столами. К сожалению, сведения о том, как размещались свадебные чины за выводным столом (как, впрочем, и за приводным), очень скудны и противоречивы, и восполнить этот пробел полевыми материалами нам удалось лишь в незначительной степени. Общим для всех карел правилом было то, что в доме невесты поезжанам отводились наиболее почетные места — в большом углу и вдоль фасадной стены. Но для отдельных свадебных чинов единого положения не было, оно сильно варьировало в зависимости от местных обычаев. Так, патьвашке тоже полагалось сидеть в большом углу или хотя бы поблизости от него. Однако он мог занимать место и в так называемом нижнем конце стола (отдаленном от фасадной стены), откуда ему было лучше видно все,что происходило в избе. А в южной и восточной частях. Олонецкого района колдун часто вообще не садился за стол,а, так же как и у шелтозерских вепсов, наблюдал за присутствовавшими со стороны.

Не меньше разнообразия было и в положении жениха. По сведениям из Калевальского, Муезерского, Кондопожского и Пряжинского районов, жениху отводилось место в большом углу, рядом с патьвашкой (либо рядом с отцом); об устойчивом характере обычая сажать жениха «на скрещение двух лавок» свидетельствует факт его отражения в вариантах «Песни зятя».Однако у сегозерских карел жених сидел приблизительно в середине застолья, у ливвиков Колатсельги ему отводилось местов нижнем конце стола.Своеобразный обычай был зафиксирован А. О. Гейкелем у карел северо-восточного Приладожья. Там жених оставался стоять,несмотря на то что поезжане уже сидели за столом, и ждал,когда ому приведут невесту. Наконец, особо выделяется положение, характерное для карел Лоухского района: жених должен был стоять вместе с невестой в заднем углу избылибо перед столом и кланяться гостям во время угощения. Этот обычай очень близок известному у кольских саамов обычаю, регламентирующему положение жениха и невесты на пиру в доме последней, и в то же время настолько отличается от соответствующих общекарельских обычаев,что его бытование здесь можно, по-видимому, считать результатом прямого влияния саамской свадьбы.

Почетные места за столом — поближе к большому углу или даже в самом углу — занимали за патьвашкой отец и крестный жениха, за ними садились родные братья и сестры, а затем уже двоюродные и трок^одные родственники.Относительно устойчивым являлось положение шуаяппайпи: она сидела, как правило, рядом с женихом, справа от него,а когда приводили невесту, то сажали между женихом и шуаяннайни. Определение места шуаяннайни за свадебным столом у южных карел осложнено тем обстоятельством, что у них (особенно у ливвиков) это название распространялось на всех женщин, входивших в свиту жениха.Поезжане сидели обычно по одну сторону стола. Другую сторону занимала невестина родня. Имеются, одиако, сведения, что эта сторона могла и пустовать если не на протяжении всего пира, то хотя бы в его начале. Так, в Ондозере родня невесты садилась к столу только после того, как девушку приводили к жениху. В Юшкозере ноезжапе вообще сидели одни за столом. Пир в доме невесты у разных этнографических групп карел различался как по составу связанной с ним обрядпости, так и по общей длительности. В некоторых местностях южной части Карелии обрядность ограничивалась сборами и благословением невесты, одариванием и небольшим угощением приехавших за нею поезжан (сам жених мог даже не ездить), и времени на все это уходило сравнительно мало. У большей же части карел, и особенно у северных, выводной стол сопровождался многими сложными и разноплановыми обрядами и церемониями, поэтому пиршество растягивалось чаще всего на 3—5 часов и более, а нередко переходило и на второй день, особенно если поезжане прибывали вечером. Длительность зависела также от достатка невестиных родителей, на что справедливо указывал в свое время Ю. Луккаринен. Во время пира полагалось несколько раз накрывать на стол и угощать гостей.

На свадебном столе особое значение придавалось обрядовому хлебу. Широко принято было уже к приходу поезжан пакрывать стол белой скатертью (а то и двумя сразу). На скатерть клали каравай хлеба, рядом с ним ставили солонку, нередко клали также иконку. По другим сведениям, хлеб с невестиной стороны могли ставить на стол и позднее — уже в ходе пиршества или даже в самом конце его — перед отправлением поезда. Занимая стол, поезжане обычно рядом с хозяйским хлебом клали свой. Мы уже отмечали, что у карел обрядовые действия, связанные со свадебными хлебами, были сходны с соответствующими действиями северорусской свадьбы. Сходство в основном касалось обычая приносить на выводной стол хлеб от жениха и соединять его с хлебом невесты: так же как у русских, хлеб от жениха несли завернутым в узел; так же как дружка (или сваха) у русских, патьвашка (реже — шуаяннайни) клал свой каравай на невестин каравай либо рядом с ним; так же оба хлеба оставались нетронутыми в течение всего пиршества в доме невесты;так же, завернув оба хлеПа в скатерть, уносили их в дом жениха. Тем не менее в карельской свадьбе эти обрядовые действия имели некоторые особенности. Прежде всего патьвашка обычно расстилал поверх хозяйской скатерти свою, в которой несли хлеб от жениха. Затем ножом вырезал в верхней части обоих караваев конусообразные или пирамидальные куски хлеба. В образовавшиеся углубления насыпал соль и вставлял вырезанные куски обратно. Положив женихов хлеб на невестин, он обвертывал караван полотенцем и перевязывал лентой. Рядом с хлебом ставил солонку, а иногда две, так как из дома жениха вместе с хлебом часто брали солонку. Во время совершения указанных действий патьвашка нашептывал заговоры.

После того как поезжане усаживались за стол, подавали угощение. Правда, в некоторых местностях свадебное пиршество начиналось лишь после привода невесты к столу или после обмена дарами между женихом и невестой и других аналогичных церемоний. Но более общим положением было то, что к свадебному пиршеству приступали сразу же по прибытии поезжан, а затем, в ходе пиршества, исполняли все сопутствующие выводному столу обряды. Поэтому мы возьмем за основу именно такой порядок.Поезжан угощали обедом. Только у южных карел в качестве первого угощения подавался чай («если в доме водится чай»,—подчеркивал один из наблюдателей). В литературе имеются сведения о том, что кое-где (например, в северном Приладожье) сначала сторона жениха преподносила родственникам невесты свое угощение (обычно вино) и лишь после этого начиналось угощенно с невестиной стороны аналогичный обычай у ижор и шелтозерских вепсов: Однако в целом для карельской свадьбы конца X IX —начала XX п. такой обычай не был характерен.

Говоря о пиршестве в доме невесты, следует сделать два замечания относительно киселя и вина, с которыми у значительной части карел связана особая обрядность. Угощение киселем, например, было принято приурочивать к одному из наиболее ответственных моментов выводного стола — ко времени привода невесты к жениху. Кроме того, в ряде мест — Суйстамо, Суоярви,Сямозеро зафиксирован характерный обычай: когда подавали кисель, поезжане отказывались есть, притворяясь, что не могут взять ложкой, и требовали привести виновниц — стряпух. К ним выводили несколько девушек, которых дружки целовали, и за тем приступали к еде, расхваливая кисель. Аналогичным образом вели себя в Суйстамо женщины из свиты жениха. Они требовали, чтобы их по целовали парни невестиной стороны.

Обрядовая роль вина, при весьма скромном употреблении спиртных напитков была тем не менее существенна. Об этом свидетельствует, например, такой факт: иногда все пиршество в доме невесты сводилось к тому, что поезжан угощали только вином. «Кроме вина, угощения тут никакого не бывает»,—писал Ф. Ладвинскнй.Но важно отметить сам характер угощения вином, так как целього была чаще всего деловой — сбор денег и других ценностей в пользу невесты. Обычно вином угощали мужчин, женщинам же подносили безалкогольные напитки или сладости.

### **Прощание невесты с девичеством**

Несмотря на то что порядок исполнения таких обрядовых действий, как переодевание невесты, расплетание косы и окручение (с надеванием головного убора замужней женщины), в карельской свадьбе не был строго регламентирован, тем не менее в целом последовательность этих действий оставалась доста точно устойчивой. Что же касается расхождений в месте и времени исполнения, то они были связаны не только с особенностями тех или иных локальных вариантов свадебного ритуала,но и с особенностями каждого конкретного случая.Расплетание невестиной косы представляло собой довольно сложный обрядовый комплекс. Оно имело очень много общегос уже рассмотренным расплетанием косы, совершавшимся перед девичьей баней, а во многих случаях оно и являлось таковым, если баня устраивалась в день выданья.В северных районах Карелии, в северо-восточном Приладожье и в Тверской губернии в обряде последнего расплетания косы у невесты участвовала вся ее родня, что, по мнению А. О. Гейкеля, должно было символизировать и, по-видимому, действительно символизировало существование тесных уз родства внутри всего «родового» коллектива.

Однако более обычным было участие в этой церемонии лишь сравнительно узкого круга лиц: из родственников невесты в него входили чаще всего отец, мать и брат, реже — сестра; кроме того, после родных расплетать косу или хотя бы расчесывать волосы продолжали подруги невесты. Как уже было сказано, сам обряд расплетания косы по существу не отличался от аналогичного обряда, который совершался перед девичьей баней. Поэтому снова описывать обряд нет необходимости, отметим лишь некоторые его особенности. Одной п:t них можно считать обычай, по которому невесте полагалось противиться расплетанию своей косы, так что ее приходилось как бы принуждать к этому насильно. По мере распускания косы незамужние сестры и подруги разбирали ленты, которые были вплетены в волосы невесты накануне. Расплетенные и расчесанные волосы невесты оставлялись распущенными, их только перехватывали лентой 16 вокруг головы голову покрывали платком. Так, с распущенными волосами, закрытая платком, невеста обычно и участвовала во всех дальнейших обрядах выводного стола.У большинства карел было принято после причесывания невесты совершать еще ряд церемоний, посвященных, во-первых,ее расставанию с родным домом и с девичьей волей и, во-вторых, символической передаче ее девичества младшей сестре или любимой подруге. Обряд расставания невесты с девичеством, который известен как «отпуск воли» (valcloi lassetali — букв, «волю отпускают»), занимал важное место в обрядах выводного стола.У южных карел, так же как у соседнего русского населения, отпуск волн мог происходить до прибытия поезжан пли даже накануне, тогда как у северных карел он совершался, как правило, во время выводного стола. Кроме того, у северных карел этот обряд, при котором, как прнято было говорить, невеста «вольничала» (vallolteli) или «ребячилась» (lapsesteli), дополнялся еще «прощанием па шубе»(turkilla prostitus).

Обряд отпуска волн ограничивался, как уже было отмечено, обычно тем, что плачея и подруги водили невесту с песнями и причитаниями по двору и даже по деревне, чтобы она могла по прощаться с улицей. Особенно подчеркивался прощальный характер такого отпуска у северных карел. В частности, в причитаниях распространенными мотивами были жалобы на то, что невеста последний раз «ребячится на засоренном щепками дворе милостивого (т. е. отца)» (lapsestelou armoseni lastu-pihazilla), а также обращения ко двору, к улице, полям с просьбой дать ей прощение (proskenie), если она когда-нибудь обидела их плохим словом.Частью обряда отпуска воли или даже его модификацией следует считать такое своеобразное действие, как прощание пашубе, несмотря на то что последнее нерйдко выделялось в отдельный обряд. Прощание на шубе происходило обычно на дворе, особенно летом, в зимнее же время могло совершаться дома. Когда невеста с провожатыми выходила прощаться с улицей, ее брат либо другой близкий родственник выносил шубу и расстилал на земле мехом вверх. Невеста становилась коленями па шубу, крестилась, кланялась до земли и вновь вставала. Брат, взяв шубу за ворот, встряхивал eei и снова расстилал, но уже в другом направлении и т. д. С каждым поворотом шубы менялось направление поклона. У Г. X. Богданова и 10. Пентнкяйнена имеются указания, что невеста «кланяется на все четыре стороны», «всем ветрам»; по другим сводепиям,кланяться полагалось только на три стороны. Попрощавшись на одном месте, иевеста вместо с сопровождающими и с шубой переходила на другое, где повторялось то же самое, и это могло длиться весьма долго. Прощание па шуое,как и обычное прощапие с улицей, сопровождалось причитыванием. Обряд завершался тем, что шубой хлестали окружающих девушек, чтобы поднять их лемби.

Прощание невесты с родным домом чаще всего сливалось с заключительной церемонией расставания невесты с девичеством — с символической передачей воли незамужней сестре или подруге.Лишь у калевальских карел прощание с домом выделялось иногда в отдельное действие, напоминающее прощание с улицей:илачея и сестра, взяв невесту под руки, водили ее по избе и, причитывая, прощались с образами, со столом, с печным столбом (pacas), с шестком (hingalo) — «со всем, что есть внутри стен»,и даже с самими стенами. Сведения о слитном варианте обряда, в котором прощание с домом п с девичеством объединялось, относятся в основном к северным карелам. Расставание с волей придавало всему обряду особую интонацию, поскольку в таких случаях акцент делался не на переживаниях невесты в связи с предстоящей разлукой с родным домом, а на драматизированном расставании ее с «лентой». Подобно тому как в северорусской свадьбе девушка отдавала волю или красоту вместе с девичьим головным убором, так и у карел невеста подолгу решала, куда положить и кому отдать свою девичью волю (neicytvalta), олицетворением которой считалась лента. Расхаживая с плачеей по избе, невеста (либо плачея вместо нее) прикладывала ленту к вешалкам, к божнице, к столу, к лавкам, к печному .столбу,к шестку, к полкам, а по сведениям И. К. Инха, даже к стояв шему в углу венику-голику. Не найдя безопасного места для своей воли, невеста начинала примерять ленту девушкам и, наконец, оставляла старшей из незамужних сестер (если таковой не было, то незамужней родственнице или лучшей подруге) с наказом носить ее девичью волю с честью, как носила она сама.

Момент окончательной передачи воли считался одним из наиболее драматических и сопровождался, как правило, самыми горькими причитаниями и общим плачем участниц обряда: «Многие плачут так, что едва на ногах стоят!». Обряд расставания невесты с символом девичества — лентой, помимо вышеописанного, был известен также в других, более упрощенных вариантах. Например, у людиков мать с причитаниями выводила невесту на крыльцо, снимала с ее головы «поднезь» (люд, podn’ez; ср. рус. «поднизь») и надевала другой дочери или невестиной подруге. Передача ленты невесты преследовала совершенно определенную цель: повысить лемби незамужней сестры (или подруги) и тем самым ускорить ее вступление в брак. Вешалками (с. к. vuarna; мн. ч. vuarnat) служили деревянные гвозди, вделанные в стену.

Итак, общей особенностью карельской свадьбы являлся обычай, по которому основные обряды, подготавливающие смену прически и головного убора девушки на прическу и головной убор замужней женщины (расплетание косы и передача ленты),совершались в доме невесты, и притом чаще всего во время выводного стола. Кроме того, у значительной части собственно карел принято было тут же в доме невесты перед окончательной выдачей ее жениху исполнять завершающий обряд символического перевода ее в замужнюю женщину. Помимо изменений в прическе, полагалось вносить соответствующие изменения также в костюм. У разных этнографических групп карел в переодеваниях невесты имелись определенные различия, причем особенно заметны они были опять-таки в свадебной обрядности северных и южных карел. Расхождения касались даже количества переодеваний. По обычаю южных карел, невесту во время выводного стола переодевали всего один раз,уже перед концом пиршества, и наряжали ее сразу в подвенечные наряды (лив., люд. vencal’noili sobih). У северных карел за это же время невесту переодевали несколько раз: причитывая, она ходила в обычной одежде, но каждый раз, когда ее должны были выводить к жениху, поверх одного костюма надевали лучшие наряды, которые затем снимали, чтобы возобновить прощание. Зато последнее переодевание, происходившее перед окончательной выдачей невесты жениху, отличалось сложностью, выделяясь в особый обряд окручения, что, впрочем, можно в известной мере сказать и об аналогичном переодевании невесты у южных карел. Именно в том, как совершались эти обряды у южных и у северных карел, заключалось наиболее существенное отличие между свадебной обрядностью тех и других.

### **Окручение невесты**

Южнокарельский обряд окручения совершался в клети либо в горнице, реже — за занавесом в избе; в нем участвовали 3—4 человека (в том числе мать, крестная и нередко брат). В некоторых местностях под ноги невесте расстилали мехом вверх шубу или шубное одеяло (katuhke), а под шубу клали пилу или топор, но не менее широко принято было окручивать невесту на хлебной мерке (nelT ikko— «четверик»). Если у северных карел наряды, как правило, надевались поверх будничного костюма, то у южных принято было полностью менять одежду невесты. Нельзя не отметить еще одну особенность южнокарельского обряда, от носящуюся главным образом к ливвикам, но известную также сегозерским карелам. Речь идет о довольно своеобразном обычае, по которому раздевать и наряжать невесту полагалось в присутствии жениха, причем жених должеп был сидеть на мерке, а невеста — у него на коленях.

Наиболее характерные варианты южнокарельского обряда окручения бытовали в южных районах Карелии — Олонецком, Пряжинском, Кондопожском, Суоярвском, а также в северо-восточном Приладожье. Однако в конце XIX—начале XX в. аналогичные варианты были распространены на более обширной территории,включая Среднюю Карелию и даже часть Северной, смежную с русским Поморьем. Северокарельский же обряд в его, так сказать, чистом виде бытовал в сравнительно небольшом ареале, ограниченном районами Калевалы и Кестеньгн. Как видно из рис. 5 (1—3), названия «южнокарельский» и «северокарельский» в данном случае не соответствуют их географическому значению.Северокарельский обряд окручення отличался большим своеобразием. Основная особенность его заключалась в том, что последнее переодевание невесты сливалось со сменой девичьей прически на прическу замужней женщины и с соответствующей переменой головного убора. Эти обрядовые действия у северныхкарел известны под названием «укладывания головы» (реап рапо, peanpanenta).

Если учесть, что именно в характере головного убора и связанной с ним прически проявлялось, как справедливо утверждает Г. С. Маслова, «основное отличие карельского жен ского костюма от девичьего» , становится очевидным функциональное значение всего обряда как символического выражения перехода невесты в половозрастную группу замужних женщин. О демонстративно-символическом характере обряда peanpanenta говорит уже то, что совершался он обычно в пзбе, на глазах у многочисленной публики. Для этого на середину избы или, по И. В. Оленеву и И. К. Инха, в женский угол за занавеску ставился чурбан (polkky) или сундук (lipas). Последний применялся в конце XIX—начале XX в. гораздо чаще, однако в таких случаях его принято было называть «пелкшо», что, на наш взгляд, свидетельствует о явном приоритете чурбана.Плачея трижды обводила невесту вокруг сундука (пли чурбана): первые два раза — по солнцу, третий — против солнца. В причетах она выражала недовольство плохим сиденьем и при каждом обходе старалась сдвинуть его ногой. Патьвашка ставил polkky на прежней место н сажал невесту. После этого приступали к причесыванию невесты.В этой процедуре участвовали обычно все ее родственницы, начиная с матери. Однако первым приступал к делу патьвашка, который троекратно проводил своим магическим кнутиком (плигребнем) по волосам. На протяжении расчесывания, заплетания и одевания невесты патьвашка бдительно следил за тем, чтобы ей не было причинено вреда; каждый приставший к гребню волос он прятал в свой карман.

Во время всей церемонии или хотя бы во время надевания женского головного убора две-трн какрапокко склонялись к коленям невесты. Плели косы две женщины. Это могли быть замужняя сестра, крестная, плачея и повивальная бабка (роаро, buabo). в надевании сороки и в покрывании невесты платками могла участвовать также шуаяннайни .После заплетания кос невесту одевали, хотя нередко приступали к этому еще до заплетания пли даже до посадки ее на чурбан. Надевались обычные для карельской женщины наряды: рубаха (rattcina), юбка(jupka), сарафан (kosto), передник (peretnikka), шейный платок (kaklapaikka), пальто (palllo). Кроме того, полагались еще рукавицы (kinlahat), даже если свадьба происходила летом. В свое время У. Харва, анализируя карельские свадебные песни, обратил внимание на то, что в пнх наряду с прочей одеждой упоминаются рукавицы, но объяснение этому факту он видел лишь в обычае устраивать свадьбы чаще зимой, чем летом. Недостаточность подобного объяснения вряд ли требует доказательств, ибо надевание рукавиц невесте, равно как и закрывание лица платком, связано, как уже отмечалось выше, главным образом со стремлением защитить ее от порчи.

В последнюю очередь надевался головной убор. Обе косы обвязывались вокруг головы, затем надевалась сорока (sorokka или lakki), сверху повязывалась косынка (huivi) и, наконец, полностью покрывали голову большим платком (huilupaikka).Сороку н платки иногда тут же дарил от жениховой стороны патьвашка , но обычно окручивали невесту в свои наряды. В завершение обряда исполнительницы скрещивали на голове невесты свои руки и требовали плату за труд. Патьвашка давал им несколько копеек. Примечателен и такой обычай: шуаяннайни приносила тарелку, наполненную гостинцами — кусочками кренделей, пряников (сюда же добавлялись иногда мелкие монеты), ставила ее на только что прибранную голову невесты, и гостинцы тут .же разбирались присутствовавшими, в первую очередь девушками; горсть лакомств шуаяипайнп нередко прятала за пазуху невесте, чтобы та позднее съела их вместе с же нихом. По другим сведениям, тарелку с гостинцами патьвашка держал над головой невесты вовремя окручення, по завершении которого высыпал все с тарелкией па голову; девушки поспешно подбирали кусочки и съедали. По В. Юриноя, шуаяннайни приносила иатьвашке тарелку с сахаром, кренделями и пирогами.

Тот, прежде чем высыпать гостинцы, брал пирог и давал откусить сначала жениху, затем невесте, а остатки доедал сам.Заметим, что еще во времена Г. Р. Державина «тысяцкий» давал жениху и невесте «попеременно укусывать» пирог. У карел Тверской губернии во второй половине. XIX в. бытовал обычай класть на голову окрученной молодухи блюдо с пирогами,которые тотчас разбирались зрителями. Сам факт существования столь сходного обрядового действия у таких отдаленных этнографических групп карел, как северные и тверские, моясет, видимо, считаться доводом в пользу древности обычая. К завершению окручения часто приурочивалось известное в сходных формах у многих народов обрядовое соединение невесты с ребенком. У северных карел это происходило следующим образом: когда невеста была окручена и покрыта большим платком, приводили какого-нибудь мальчика (во многих сообщениях подчеркивается— «красивого мальчика») и сажали ей на колени, произнося, например, такое пожелание: «Матерью девяти сыновей, матерью одной дочери!» (Yheksan pojan emaksi, yhen tyton emaksi!); мальчик должен был заглянуть под платок.Следует отметить, что сая?ать ребенка невесте на колени во время выводного стола было принято у северных карел и отчасти у сегозерских, тогда как у большинства карел (как и у со седних народов) данное обрядовое действие совершалось чаще уже в доме жениха.

К важнейшим особенностям северокарельского обряда окручения следует отнести также обычай сопровождать его исполнением традиционной свадебной песни «Ради чего сидишь, отцовский сын» (Mita issut, isosen poika), известной также под названием «Песня убирания головы» (Peanpanentavirsi). Песня подробно комментирует весь процесс окручения, неотступно следуя за действием. Каждая строфа соответствует определенному моменту обряда. Последовательно рассказывается о том, что «одна рука вдета в рукав, вторая вдевается», «на одну руку надета рукавица, на вторую надевается», «половина головы заплетена, вторая заплетается» и т. д. Песня начинается с вопроса, ради чего жених сидит,что он высматривает, на что следовал ответ, что он сидит «не ради доброты хозяина и любви хозяйки, не ради белизны избы и чистоты сеней, а ради доброты и красоты девицы». Такой диалог мог повторяться время от времени по ходу обряда, вероятно, в связи с паузами в действии. Периодически повторяется также призыв к жениху терпеливо дожидаться, когда невеста будет готова. Заканчивается песня объявлением, что наконец-то невеста готова, и требованием к поезжанам покинуть избу.Следует заметить, что варианты данной песни исполнялись не только на территории бытования северокарельского обряда окручения, но и значительно шире, включая районы Ребол и Иломантси.

Окончание окручения у северных карел обычно означало окончание пиршества в доме невесты, сигналом чему служила последняя строфа песни, требующая, чтобы «парни, герои, высокие мужи» уходили из избы. Часто вслед за этой строфой исполнялись также строфы, относящиеся скорее всего уже к следующей песне, «провожальной» (lahtovirsi — букв, «отходная песня»).В этих строфах, обращенных к самой невесте, ей, «проданной девице», предлагалось тоже уходить из дома. Отец (брат, крестный отец) с помощью носового либо головного платка поднимал невесту с чурбана (или сундука), проводил вокруг стола и выводил к поезжанам во двор. Но нередко это делал патьвашка или даже сам жених, и тоже с помощью платка.Как только невеста вставала, девушки наперегонки старались сесть на ее место или хотя бы ударить чурбан ногой, чтобы быстрее выйти замуж.С сундуком, на котором окручивали невесту, у северных карел было связано весьма своеобразное обрядовое действие. После увода невесты мать садилась на ее место и, громко причитывая, изливала горе от разлуки с дочерыо. Жениху, находившемуся вместе со своим поездом на улице, объявляли: «Баба умерла на сундуке» (Akka kuoli lippalialla). Патьвашка возвращался обратно в избу, давал плачущей матери невесты денег (рубль или даже несколько рублей), и прнчитывание прекращалось.Интересно, что подобный обычай зафиксирован не только на территории бытования северокарельского обряда окручения невесты, но и несколько шире — вплоть до районов Тунгуды и Ребол. Кроме того, сходный обычай известен был, по-видимому, также ижорам.

### **Обряды выводного стола**

Рассмотрение обрядности, посвященной приготовлениям невесты к выдаче ее жениху, завело нас слишком далеко вперед.Поэтому, чтобы проследить за обрядами, исполнявшимися во время выводного стола и носившими более коллективный характер, придется вернуться к началу пиршества.Надо признать, что произведенное нами выделение обрядов,центром которых являлась сама невеста, из прочих обрядов выводпого стола, охватывавших в большей или мепыпей степени всех участников свадьбы, весьма условно, ибо некоторые обрядовые действия первой группы тоже часто принимали массовый характер, как папример прощальное опричитывапие невестой всех или почти всех присутствующих. Тем не менее обрядовые действия второй группы отличались от первых как по своей направленности, так и по эмоциопальпому настрою, особенно проявлявшемуся в торжествующем топе свадебных песеп.

Обрядность, направленная на дальнейшее развитие дружественно-родственных отношений между «родами», заключалась, как и во время предыдущих встреч сторон, в угощении, которое привыводном столе представляло собой, как правило, многочасовое пиршество, и в одаривании. Нередко сюда же входили обрядовые действия, юридически закреплявшие заключение брака. К обрядам установления брачных отношений между женихом и невестой относились как минимум следующие: показ невесты жениху во время выводного стола и окончательная ее выдача; кроме того,тут же мог совершаться обряд магического соединения — отпуск вступающих в брак. Многих вопросов, относящихся непосредственно к свадебному пиршеству в доме невесты, мы уже касались. Остались нерассмотренными обряды, которые сопутствовали пиршеству и которые определяли общее поведепие участников свадьбы. Одаривание являлось одним из таковых, хотя в составе обрядов выводного стола оно не имело постояппого, строго определенного места: могло совершаться как в пачале пира, так и в самом его конце. Одаривать при этом было припято только представителей стороны жениха —поезжан.

Вручение даров происходило в сущности так же, как при описанном выше северокарельском обряде смотрнп. Только на этот раз церемония дарения носила более торжественный характер.Мать подавала на подносе или на тарелке подарки, которые патьвашка раздавал с конца своего посоха или кнутовища — обычай, распространенный, кроме карел, у финнов и вепсов. Первым получал подарок сам патьвашка (если он не получил его раньше). У северных карел патьвашке дарили длинное полотенце и шейный платок (или рубашку); у сегозерских карелому дарили кусок холста, который тут же отмеряли по периметру столешницы и руками отрывали от остальной части ткани. Полотенцем или холстом принято было одаривать соответствующих патьвашке чинов (клетникк, дружка, и т. п.) и у других этнографических групп карел. Наиболее распространенные виды подарков поезжанам-мужчинам в конце XIX—начале XX в. — полотенца, платки, холст или ситец на рубашку, а у южных карел еще и кумач (лив. knmakku; люд. kum ak).

У большинства карел было принято носить свадебные полотенца через плечо, лишь у северных карел отличительным признаком патьвашки считалось полотенце, повязапное вокруг пояса наподобие куш ака—узлом на левом бедре. Обычно каждый из мужчин, получивших иолотепце или ткань, обвязывал себя сам. Но нередко им помогали в этом родственницы или подруги певесты. Так, в Олонецком районе холостых дружек обвязывали подруги невесты, женатых — их жены,за что дружки целовали их. У людиков Кондопожского района подруга певесты привязывала дружке банты (bantad); тот,поймав девушку, целовал ее и давал деньги. Такие же сведения имеются по Суоярвском/ району (Суйстамо), где дружки тоже ловили и целовали невестиных подруг, подававших им полотенца.

Женщинам, входившим в состав поезжан, дарили обычно платки и ткань (чаще всего ситец) на сарафан, на платье, на кофту, па рубашку н т. п. При этом жепиху вручали также подарок для его матери; через жениха пересылали подарок и его отцу, если последний почему-либо не ездил брать невесту В Южной и Средней Карелин во время дарения было припято хвалить невесту. Так, у ливвиков отец жениха, показывая всем полученный подарок, заявлял: «Наша невестка не спала, все подарки припасала» (Meijan nevesky eule muannuh, aivin on lahjoi 21 И. B. Ojiphob указывает, что поезжанам дарили ткань па пиджак, на брюки и т. п., однако обычному положению дела это не соответствует. В «Поденной записке» Г. Р. Державина говорится только об одном ви^еподарков, вручавшихся матерью невесты, а именно о платках. У сегозерских карел невесту хвалили ее родственницы, одаривавшие поезжан: «Ваша невеста умиожила, тонко пряла, звонко ткала, шелком шила, шелком и вас подарила. Подайте, господа, расчет». Произносилась эта фраза парусском языке, для чего подбирался человек, умевший говорить по-русски.

Как подчеркивалось выше, одаривание при выводном столе было чаще всего односторонним. Нельзя, однако, не отметить обычай, известный не только у карел, но и у других пародов (в том числе у вепсов, ижор, води, финнов Ленинградской области и у мордвы) и заключавшийся в том, что поезжане тоже должны были одаривать невесту; одаривали, как правило, деньгами.Обычно сразу после раздачи невестиных даров каждый из поезжан клал на опустевший поднос (или тарелку) деньги; у северных карел рассчитывался за всех поезжан патьвашка, кладя на тарелку рубль. У южных карел, по Н. Ф. Лескову, невеста нередко сама выпрашивала ответные дары, и поезжане давали ей деньги. По другим сведениям, вообще возможен был обратный порядок действий: сначала невеста, причитывая, собирала от поезжан деньги — «пособь» и лишьзатем приносила подарки.По обычаю, невестина сторона должна была одаривать всех поезжан, в связи с чем у южных карел, как известно, было принято даже согласовывать заранее количество даров. Однако одаривание но всегда носило поголовный характер, и подарки вручались при выводном столе уже нередко довольно узкому кругу лиц, в который входили лишь основные свадебные чины и наиболее близкие родственники жениха: патьвашка (у южных карел главные дружки), шуаяннайни, отец, крестный отец и т. п. Основная же часть подарков родственникам жениха раздавалась позднее — после перехода новобрачной в дом мужа.Привод невесты к столу был одним из наиболее торжественных обрядов выводного стола. В карельской свадьбе он известен под многими названиями: с. к. kacotus— «смотрины»; vajehns — «обмен»; лив. vuidandu— «выданье» и т. п. Содержание обряда сводилось в основном к следующим действиям: собственно смотрины,обмен дарами между женихом и невестой (обмен мог происходить и в другое время), выдача невесты жепиху (у южных карел она часто была уже окончательной). Для упрощения будем весь обряд называть смотринами. Смотрины устраивали обычно в первой половине пиршества.Едва приступив к угощению, поезжане, и особенно патьвашка, начинали требовать невесту. У сегозерских карел патьвашка стучал при этом в стену, в воронец или в потолок своим посохом. Однако сторона невесты не спешила вести ее к жениху, и требования поезжан становились все нетерпеливее.Северокарельские варианты смотрин типа kacotus мы уже рассматривали: наряженную певесту отгораживали занавесом и, получив выкуп, показывали жениху; жених и невеста после этого обычно обменивались дарами.

Другой тип смотрин был распространен у большей части карел даже у северных карел он был известен (наряду с kacotus) как особый обряд — vajehus— «обмен» или, по Г. Р. Державину «размена». К такому типу смотрин относится, например, следующий, широко распространенный вариант привода невесты. Невеста со спутницами и вся ее родня становились в ряд неподалеку от входной двери; напротив них, ближе к большому углу, вставал жених с поезжанами (или хотя бы с патьвашкой и шуаяннайни). Затем стороны начинали сходиться, но сближение постоянно прерывалось горячими и долгими пререканиями, просьбами и отговорками, уговорами и отказами, так как стороныупорно рядились из-за каждого вершка пути, спорили о том, чей черед продвигаться. И когда та или иная сторона делала, наконец, очередной шаг вперед, то старалась, чтобы он был как можно короче. Таким образом, церемония сближения могла продолжаться довольно долго — иногда около часа, доставляя большое удовольствие зрителям, которых на время смотрин набиралось в избу особенно много. В конце концов жених и невеста оказывалисьдруг перед другом. Встреча происходила примерно посередине избы.

Довольно широко известен был у карел (в основном северных) другой вариант этого же типа смотрин. Особенность его заключалась в том, что жених должен был делать выбор из числа подставных невест: сначала в несколько рядов становились попарно или по трое девушки, позади них ставили невесту со спутницами,и все вместе начинали постепенно, кланяясь после каждого шага, приближаться к жениху. Когда первый ряд доходил до жениха, у него спрашивали: «Эта ли будет твоя?» (Onko tama siule tu-eva?). Жених отвечал отрицательно, давал девушкам денег, и они расступались, открывая путь следующей паре. Вопросы и ответы, а также плата девушкам повторялись снова — до тех пор, пока перед женихом не оказывалась'сама невеста, закрытая платком.

На этот раз жених отвечал утвердительно: «Эта — наша» (Т ата опmian).В реальном быту встречались, конечно, и другие варианты смотрин.Смотрины завершались обычно тем, что жених сажал невесту рядом с собой за стол. В Южной и Средней Карелии было принято сажать обоих на подушку, которую специально подавали к этому моменту. У северных карел в 1850—1870 гг. невеста садилась на колени жениху, но в более поздних сведениях этот обычай уже не зафиксирован. Спустя некоторое время плачея уводила невесту снова к матери и, причитывая, жаловалась ей, что чужиин, т. е. жених, обижает девушку и что она вынуждена покориться чужой воле.У значительной части карел (преимущественно у южных и сегозерских) после привода невесты к столу приступали к последнему этапу угощения, в котором могли участвовать и жених с невестой, либо сразу пачинали собираться в путь, особенно если предстояла поездка на венчание. Однако у северных карел обряды выводного стола приводом певесты к столу еще не закапчивались.Напротив, увод «обиженпой» женихом невесты обратно к матери и прочим родственницам давал толчок для возобновления прощального причитывания.Тем временем, пока невеста прощалась, обрядовое пиршество продолжалось. При этом в отличие от общепринятого у большинства карел выводного стола, носившего по существу пепрерывпый характер, у северных карел пиршество в доме певесты могло время от времени прерываться по мере исполнения основных обрядов. Так, после окончания смотрин поезжане могли, торжественно попрощавшись, на какое-то время покинуть дом невесты — уйти в дом жениха или просто выйти в сепи либо на крыльцо. Там патьвашка еще раз спрашивал жениха, не передумал ли тот жениться. Жених в ответ кланялся и просил продолжать свадьбу. Если поезжане уходили в дом жениха пли хотя бы на «фатеру», то они приглашали невестину родню прийти в гости (kostih), в Юшкозере — на винопитие. О визите родственников певесты к жениху уже говорилось ранее, поэтому здесь лишь добавим, что таких гостей — «випопийц» — называли еще и «звалыциками» (kutsut), ибо после небольшого угощения, предложенного стороной жениха, они, уходя, звали поезжан явиться за невестой. Каждый раз, возвращаясь в дом невесты, поезжане чинпо здоровались с невестиной родней. Патьвашка спрашивал, по-прежнему ли намерена невеста выйти замуж и по-прежнему ли родня согласна ее выдать.

У северных карел после смотрин обычно совершался выкуп невесты, известный как уплата «денег за голову». Обычай выплачивать при выводном столе выкуп за певесту был известен и у карельского населения районов Иломантси и Суйстамо.Другим обрядовым действием, посвященным закреплению брака и совершавшимся у ряда этнографических групп карел во время выводного стола, являлось рукобитье. Впрочем, это название пе везде соответствовало действительному содержанию действия. Так, по Н. Ф. Лескову, рукобитьем — «кядэн ишку» (трап-скрипция Лескова) — называлась сложная церемония, содержавшая благословение вступающих в брак, выданье и обмен дарами,тогда как собственно рукобитье, т. е. битье по рукам могло вообще не происходить. В некоторых местностях рукобитье сочеталось с выплатой «головных денег» и богомольем как например в Иломантси и Суйстамо, где отец невесты бил но рукам с женихом, причем все действие совершалось до начала (или в начале) пиршества аналогичный обычай был известен в середине XIX в. и у пове-нецких карел, только без уплаты выкупа. Рукобитье обычно дополнялось характерным действием, закреплявшим сам факт сделки. Так, в Суйстамо найтинмиес ударял лучиной по степе и громогласно объявлял о совершении сделки. В Пряжинском районе главный дружка колотил палкой по воронцу, объявляя о рукобитье. У сегозерских карел кричали зрители: «Слышали, видели, рукобитье прошло!».

В обрядпости выводпого стола у южных карел часто выделялось в особый обряд совместное благословение невесты и жениха (в отличие от благословения одной невесты, происходившего во время ее прощального причитывания). Само благословение совершалось в осповном так же, как и при обряде скрепления. Наконец, все необходимые обряды исполнены, пиршество выводного стола закончено. Оставалось увезти невесту в дом жениха.Но для этого должна была состояться окончательная передача ее жениху — собственно выданье. У значительной части карел, особенно у южных, обряд привода невесты к столу (названный нами смотринами) часто оказывался по существу последним вручением,так что особой выдачи больше не требовалось. У северокарельского населения выдапье было принято приурочивать к окончанию выводного стола и даже к моменту отправления свадебного поезда в обратный путь. Наибольший интерес для нас представляет северокарельский вариант, ибо здесь выданье выделялось,как правило, в особый обряд.

### **Выдача невесты жениху**

Выданье (с. к. vuitamini, vuidanda; лив. vuidandu) являлось еще в начале XX в. самым важным обрядом свадебного ритуала,так как только после вручения невесты жениху брак считался вступившим в силу. Вплоть до этого момента брачный договор еще мог оказаться расторгнутым в случае появления более желательного претендента на руку невесты, который уводил ее «на уголке платка» или (как у сегозерских и южных карел), предварительно сговорившись, умыкал ее.

Обряд выданья у северных карел было принято совершать на дворе, тогда как у остальных карел невесту выдавали тут же,в избе, во время выводного стола. Поезжане выпроваживались из избы общим для всех северных карел способом. Как уже говорилось, исполнение обряда окручения сопровождалось традиционной песней-руной «Ради чего сидишь, отцовский сын», комментирующей весь процесс — одевание невесты, заплетание кос, надевание головного убора замужней женщины. Одновременно с окончанием обряда певцы объявляли жениху, что невеста уже одета, и обращались к поезжанам с приказом.

Поезжане, услышав долгожданные слова, вставали, крестились и, сказав на прощание «оставайтесь здоровы» (Jeakea terveheksi),в обычном порядке направлялись к выходу. В дверях им нередко приходилось еще платить отступное — мелкую серебряную монету или даже рубль, если кто-нибудь из родных невесты, взявшись за дверную ручку, не выпускал из избы. Перед уходом патьвашка заворачивал в скатерть (если это не было сделано раньше) лежавшие на столе хлеба, икону, солопку, завязывал все это лентой или полотенцем в узел, который сам (либо кто-то другой из ноезжап) выносил из избы. Выйдя на двор, поезжане становились в ряд, лицом к избе. Патьвашка и шуаяннайни вставали рядом с женихом; первый — слева, втор а я —справа. В Юшкозере принято было расстилать под ноги жениху шубу или тулуп.В доме в это время запевали

Mannos m yyven, m yoty neiti, Иди тоже, проданная дева,

Kansan kaupattu kanani, С народом, купленная курочка,

Kim olit rakas rahoih, Коль позарилась на деньги,

Kiivas kihlojen ottoh, Поспешила взять залоги,

Kapas kattah antamah! Прытко руку подавала!

Отец или кто-нибудь другой из родственников выводил невесту из избы. На дворе представители невестиной стороны становились в ряд напротив поезжан. Невесту ставили перед женихом, и отец вручал ему из рук в руки платок, за кончик которого опа держалась. По сведениям середины прошлого века, патьвашка выступал в этой церемонии в качестве посредника, принимая платок первым и передавая его жениху. В тех случаях, когда невесту выводили на двор под руки, а не за платок, жених подавал ей свой, предварительно обернув им правую руку; невеста бралась за уголок платка левой рукой (не снимая варежки).К характерным особенностям выдапья у северных карел относился также обычай сопровождать этот обряд традиционными советами и наставлениями, которые адресовались либо жениху, либо невесте; жениху, например, советовали проверить невесту —здорова ли она и вообще не подменепа ли, наказывали беречь жену и обучать «по-хорошему» новым для нее порядкам.

«Мы воспитывали на свой лад, теперь ты воспитывай на свой», —говорится в варианте наставления, записанном в 1894 г. в районе Калевалы. «Учи сперва добрым словом, если слова не послушается, ударь соломиной, если не будет слушаться, посеки прутиком и т. д. Но голову не губи. Родня наша большая, мы будемразыскивать». В районе Кестепьги отец невесты тоже предостерегал новоявленного зятя и его родных: «Я выдаю здоровую, а сломаете ей руку, я потребую руку за руку, сломаете ногу — потребую ногу за ногу».

В отличие от описанного выше северокарельского обряда выданья у большинства карел невесту вручали жениху при выводном столе, и происходило это в сущности еще в ходе смотрин.С таким обстоятельством связано различие в исполнении заключительного ( и з цикла обрядов выводного стола) обрядового действия— выхода поезжан из дома невесты: у северных карел поезжане выходили на двор одни, у прочих этнографических групп карел вместе с поезжанами уходили и невеста, и ее провожатые.Существенные отличия имелись и в обрядности, так как в Южной и Средпой Карелин выход поезда из дома невесты обставлялся значительно сложнее, чем в Северной.

**Проводы свадебного поезда**

По окончании трапезы и сопутствующих выводному столу обрядов свадебники — поезжане и провожатые с невестипой стороны — одевались, молились и шли одип за другим вокруг стола.Патьвашка (клетникк, дружка и т. п.) с посохом или кнутом шагал впереди, следом двигался жених, ведущий за руку невесту, за ними — поезжане и, наконец, провожатые. Проходя мимо солонки, каждый брал щепотку соли и клал в рот — «от порчи».Обычно стол обходили кругом трижды, по солнцу. Как известно, подобный обычай широко бытовал в прошлом у многих народов, и особенно у великорусов, от которых, возможно, его переняли карелы. Закончив обход стола, дружка (например, у олонецких людиков), размахивая кнутом налево и направо, направлялся к выходу. Толпа зрителей поспешно расступалась перед пим, остерегаясь попасть под удар его кнута, ибо считалось, что такие удары могут быть очень опасными. Переступая порог, жених и невеста старались не задевать его своей одеждой во избежание порчи.

К тому времени, когда участники свадьбы выходили из дома, лошади (если предстояла поездка на лошадях) уже стояли запряженными. Однако прежде чем поезду отправляться в путь, следовало совершить еще один важный обряд — отпуск свадьбы.Отпуск, исполнявшийся при отправлении свадебного поезда из дома невесты, считался самым ответственным и обязательным из обрядов оберегания. В отличие от остальных отпусков, которые в реальной практике зачастую выпадали из ритуала, этот обряд продолжал непременно выполняться еще в 1920-е гг.Основная функция обряда — магическое оберегание брачащихся и поезда в целом — отражена в названиях, под которыми он известен у карел. Наряду с наиболее распространенным названием «оберегание» (varotus) в некоторых местностях применялись такие, как «оберегание на свадьбе» (svoadbolois varroanda), «отправить свадьбу» (svuad’bon tyondav), «отпустить свадьбу» (piastiiv svu-adib) и др. В районе Вокнаволока, по сведениям 1900-х гг., обряд отпуска назывался «выданье» (vuitaimini). Это, видимо, вызвано тем, что у северных карел отпуск по существу сливался с вручением невесты жениху и мог рассматриваться уже не только как оберегание, но и как религиозно-магическое закрепление вступившего в силу брака.Детальное описание одного из северокарельских вариантов отпуска составили К. Ф. Карьялайнен и И. К. Ипха. «Патьвашка, — пишут они, — берет три маленьких кампя, кладет их треугольником на землю и накрывает сковородой. Поезжане собираются вокруг этих оберегов. Каждый ставит правую ногу на сковороду, и все вместе прижимаются друг к другу головами.Патьвашка берет в правую руку топор, в левую — горящие лучины. Часто он берет еще и нож в зубы. Но все-таки сначала,хотя обряд и является языческим, крестится троекратно на северо-восток. И начинает с восточной стороны обходить вокруг поезжан,чертя топором борозду по земле и приговаривая при обходе „слова патьвашки“. (Текст заклинания опускаем. — Ю. С.).23 Обход совершается трижды.

Каждый раз, дойдя до восточного края группы,патьвашка вбивает топор в землю и, крестясь на восход солнца,молится. Пройдя третий круг, он проносит топор и горящий факел над головами поезжан, швыряет топор в сторопу и разбрасывает лучины по двору.У северных карел патьвашка оберегал только поезжан вместе с выданной им невестой или реже — только брачащуюся пару. У прочих этнографических групп карел отпуск устраивали всему свадебному поезду, в состав которого включались и провожатые со стороны невесты; более того, оберегали даже лошадей. Общепринято было при совершении отпуска проходить два круга по солнцу, третий — в обратном направлении.По завершении отпуска поезжане и провожатые со стороны невесты рассаживались по саням (зимой), в лодки (летом, если предстоял водный путь) или отправлялись пешком. Жених должен был поднять невесту и посадить в сани либо в лодку. Лишь у северных карел родня невесты после отпуска обычно возвращалась в избу.Проводами свадебного поезда завершалась свадьба в доме невесты. Дальнейшее развертывание ритуала происходило главным образом уже в доме жениха, куда свадебное действие переносилось одновременно с поездом. Рассмотрению обрядов этого заключительного цикла посвящается следующая глава. По завершении отпуска поезжане и провожатые со стороны невесты рассаживались по саням (зимой), в лодки (летом, если предстоял водный путь) или отправлялись пешком. Жених должен был поднять невесту и посадить в сани либо в лодку. Лишь у северных карел родня невесты после отпуска обычно возвращалась в избу.

Проводами свадебного поезда завершалась свадьба в доме невесты. Дальнейшее развертывание ритуала происходило главным образом уже в доме жениха, куда свадебное действие переносилось одновременно с поездом. Рассмотрению обрядов этого заключительного цикла посвящается следующая глава.

**Прибытие в дом новобрачного**

Встреча молодых и всего поезда в доме жениха состояла в основном нз одинаковых или весьма близких обрядовых действий хотя некоторые региональные особенности, естественно, имели место.Приближающийся свадебный поезд обычно издалека давал о себе знать — выстрелами, звоном колокольчиков и т. п. Встречающие тоже отвечали стрельбой, зажигали «маяки». Этот момент хорошо описан О. Реландером: «Показался свадебный поезд —длинная вереница лошадей, запряженных в маленькие санки (kirjakorja); высоко взлетает пламя от горящих снопов соломы,лошади пугаются огня, встают на дыбы, ржут, поезжане кричат и дергают вожжи, большинство лошадей все-таки проносятся между огнями». Всех, кто при встрече поезда стрелял и зажигал огни, невестина сторона одаривала платками, кусками ткани или даже рубашками, полотенцами.

Принятие новобрачных в дом происходило у южных и у северных карел с некоторыми различиями. У первых (как и у тверских карел) молодых обычно сразу завозили (или вводили, если поезд двигался пешком) на поветь, реже — во двор (с. к. и лив. tahnu; люд. tahn), т. е. в нижний этаж хозяйственной пристройки, где размещались хлева. У северных, а также у сегозерских карел поезду полагалось остановиться перед крыльцом или взвозом и ждать,пока мать жениха встретит молодых и проведет в избу, причемв калевальских и кестеньгских деревнях патьвашка даже ходил вызывать ее. В дер. Сельга (Сег-озерье) в таких случаях наружные двери дома запирались, и жениху приходилось трижды стучать в дверь и просить, чтобы мать впустила в дом. В районе Ругозера молодые вместе с поездом вынуждены были ждать, пока стоявшие на крыльце (пли на взвозе) женщины пе пропоют песню «Миром ждали новолунья» (Miero vuotti uutta kuuta).

Варианты названной песни — она известна и как «Песня прибытия» (Tulijaisvirsi) — существовали на большей части территории расселения собственно карел и обычно исполнялись не только в момент прибытия свадебного поезда, но и на протяжении всей церемонии ввода молодых в дом. Она отличается от других свадебных песен-рун большей разносторонностью содержания. Невесте, например, предлагают встать самой, без помощи «поднимателя», из саней или из лодки, хотя обычай требовал, чтобы жених поднял ее. Здесь же образно рассказывается, как заждались «прнбирательнпцу» пзба и сени «подавальщицу сена» — корова, ягненок и лошадь, в хвалебных тонах описываются дом жениха и сам жених (особенно подчеркиваются его деловые качества), тут же величают весь свадебный поезд и персонально патьвашку, шуаяннайни, невесту. В Южной и Средней, а отчасти и в Северной Карелии было принято для встречи молодых расстилать на крыльце или на повети холст, ситец либо сукно, которые протягивали дорожкой до самого порога избы.

По ней могли идти только молодые. У некоторых этнографических групп карел (ведлозерские, суйстамские, валдайские) вместо холста под ноги жениху и невесте нередко клали шубу мехом вверх, иногда ею покрывали порог. Основное действие обряда — встреча новобрачных матерью жениха (в вариантах матерью и отцом) — было по существу одинаковым у большинства карел и в то же время имело очень много общего с соответствующим обрядом русской свадьбы. Так, для встречи молодых у карел (за исключением лишь северных и финляпдских) было принято надевать вывернутую наизнанку овчинную шубу. Аналогичный обычай, как известно,бытовал у ряда финноязычных народов, у великорусов и белорусов.Еще более общепринятым был обычай осыпать новобрачных ячменем; помимо ячменя, для этой же цели южные карелы применяли куриное перо, карелы северного Приладожья — хмель,людики — рожь, овес, иногда горох. Обычно мать жениха выходила с чашей ячменя навстречу молодым и, пока они поднимались по лестнице, бросала в них троекратно зерно, приговаривая: «Не жито сею, счастье сею» (Еп kylva ozrua, kylvan ozua — ливвиковский диалект). Аналогичные формулы, сводящиеся к сопоставлению ячменя (с. к. ozra; лив. ozru; люд. ozr) и счастья (oza),принято было произносить у всех этнографических групп карел. Из вариантов, имевших отклонения от общего содержания, следует отметить зафиксированную автором в районе Ребол формулу: «Сею ячмень,половину — в сыновья, вторую — в дочери» (Kylvan ozraa, puolet pojiks, toizet tyttariks). Такой вариант вовсе не представляется случайным, ибо само по себе обрядовое осыпание новобрачных зерном и т. п. носило у карел, как и у многих соседних народов, характер магического (по Е. Г. Кагарову — карпо-гонического) действия, стимулирующего плодородие и вообще богатство и счастье. Подобное представление являлось основой обычая, согласно которому невеста ловила зерна в подставленную ладонь или в передник, считалось, чем больше зерен она поймает, тем больше будет у нее счастья, а тверские карелы даже прямо приравнивали количество пойманных зерен числу будущих детей. Имеются сведения, что зерна ловила не только невеста —другие девушки тоже собирали их и затем хранили, поскольку считалось, будто они поднимают лемби. Вторым важным действием, сопровождавшим встречу молодых, было благословение их матерыо жениха, а часто и отцом.Непременный атрибут этого обряда — хлеб (нередко с солонкой), а во многих случаях еще и икона. Хлеб троекратно прпкладывался к головам жениха и невесты. Сами же онн кланялись или даже вставали на колени; кое-где (например, у северных карел) молодым полагалось еще целовать икону. В то же время в местных вариантах благословение новобрачных имело своп более или менее значительные особенности. У северных карел мать жениха сначала обходила три раза с хлебом и иконой вокруг молодых, затем, благословив обычным способом, обнимала обоих и приглашала войти в дом. У сегозерских карел и у людиков благословлять хлебом полагалось в рукавицах.Из обрядности, имевшей прямое отношение к встрече молодых, представляются достаточно существенными еще по крайней мере два обычая, хотя бытование их носило локальный характер. Один из них относился к людикам и ливвнкам Кондопожского района, у которых, как, впрочем, и у соседнего русского населения, было принято поить молодых молоком (люд. rieskadmaidod) тут же во время встречи — на лестнице или в сенях.Каждый из новобрачных поочередно отпивал три глотка. У ливвиков и людиков Пряжпнского района молодым тоже давали молоко и, кроме того, еще ягоды брусники, «чтобы дети были румяные и светлые», но делалось это уже после введения повобрачных в дом. Другой обычай зафиксирован главным образом у северных карел и отчасти у карел северо-восточного Приладожья (аналогия ему известна также у фипнов Ленинградской области). Этот обычай требовал,чтобы невеста, после того как мать жениха благословит их,сразу одарила ее. Невеста держала наготове подарок свекрови и клала его затем прямо на хлеб.

Поезжане в полном составе, соблюдая обычный порядок, входили в избу. Лишь у северных карел этот порядок несколько менялся: жених и невеста оказывались теперь вместе с патьвашкой и шуаяннайни во главе поезда. Войдя в избу, раздевались и проходили к столам. В доме жениха почетные места запимали провожатые (myodazet н т. п.), тогда как родня жениха оставалась по другую сторону стола. Впрочем, у северных карел провожатые, как уже отмечалось, прибывали позднее, поэтому поезжане вместе с ожидавшей их родней могли располагаться за столом,чтобы подкрепиться, но только до прибытия провожатых, которым немедленно уступались почетные места.Новобрачных обычно тоже сажали за стол. Только у ливвиков и людпков Пряжинского района существовал обычай сажать молодых сразу, как только они вошли в дом, на печь. Мать жениха подавала им туда молоко и бруснику у ведлозер-ских карел молодым подавали пирог.Сидение на печи не было продолжительным — пока чай готовят или пока столы накрывают. Интересно, что обычай сажать новобрачных па печь по приезде с венчания был зафиксирован В. Д. Рягоевым также у тихвипекпх карел. С первыми же шагами новобрачной в доме мужа были связаны некоторые действия религиозно-магического характера,предпринимаемые ею для того, чтобы обеспечить себе благополучие в новой семье. Так, чтобы не оказаться в полном подчинении у мужа н особенно у его родни, невеста должна была, переступая порог избы, произнести формулу такого содержания: «Волк в избу, овцы — под лавку» (Hukka pertih, lambahat laucanalia). Аналогичные заклинания были известпы также и у других народов, и в частности у северных великорусов, мордвы, вепсов; всюду они выражали одинаковое стремление молодой если не к власти в доме,то хотя бы к некоторому минимуму независимости. Особый интерес представляют действия, объектом которых выступала печь. Едва войдя в избу, молодая бросала заранее положенную в рукавицу серсбряпую мопету на печь или в за п еч ь- первоначальный смысл подобного действия, рассматриваемого в этнографической литературе как жертвоприношение родовым покровителям был в значительной степени забыт, хотя сам обычай еще в начале XX в. продолжал жить среди большинства карел. В народном представлении это обрядовое действие осозпавалоось уже лишь как покупка невестой «места» (или «земли») в доме мужа. В ряде случаев невеста, бросая монету за печь, обращалась к матушке-земле Terveh m aill m anderill. Здравствуйте, землп-материкп,Pyhan pellon piendarill, Обочины священного поля,

Muahueni, m oam oseni, Земля моя, матушка,

Ota vastaa tullutta ristikansaa! Прими пришлого крещеного

Anna rauhaa, tervehytt, человека!

Hyvaa ly k k yy m yodakaym ist. Дай мира, здоровья,

Хорошей удачи, благополучия. Подобные заклинания произносились обычно и при особых обрядах «здравствования земли», которые полагалось совершать в отношении повых членов семьи (новорожденных и невесток),чтобы «владыка земли» (moan halclia) был благосклонен к ним. Еще в конце XIX—начале XX в. в обрядовой практике карел сохранялось много явлений, в которых обнаруживается связь с культом домашнего очага. В частности, характерным являлся обычай давать невесте или кому-либо из ее сопровождавших золу из очага родительского дома (в вариантах также землю из подполья) с том, чтобы, придя в дом мужа, опа могла высыпать ее, часто украдкой, в жароток, в голбец либо просто на пол Распространенное объяснение обычая — «чтобы молодуха не скучала по дому», но возник он, вероятнее всего, из стремления обеспечить невесте при вступлении ее в чужую семью защиту и поддержку со стороны духа — покровителя родительского очага; подобное толкование особенно напрашивается, если сравнить его с обычаем давать новобранцам и другим отбывающим из дома членам семьи ладанки с золой и т. п. Размещение свадебников за приводным столом (так же, как и за выводным) у разных групп карел имело значительные расхождения. Места молодым отводились либо в большом углу либо у середины стола . Жених садился слева от невесты,которая все еще оставалась с закрытым лицом и в рукавицах. Кое-где жених тоже не снимал рукавиц и шапки У карел, как и у соседнего русского населения,было принято сажать молодых на подушку Правда, невесте во время пиршества, особенно у северных карел, больше приходилось стоять за столом и раскланиваться, и в этом ей усердно помогала шуаяннайни, которая не только заставляла кланяться невесту, но исама кланялась вместе с нею. С появлением новобрачных за столом было связано довольно характерное обрядовое действие: над женихом и невестой на стене укрепляли принадлежавшие им иконы (или хотя бы одну невестину икону), поверх икон вешалн полотенце или (в некоторых вариантах) патьвашкин кушак.

**Приводной стол**

Свадебное пиршество в доме жениха, известное под названиями «празднество прибытия», «свадьба прибытия» и «стол прибытия» (tulijaizet, tuloheat, tulostola), у значительной части карел КАССР занимало сравнительно скромное место в свадебном ритуале. Традиционные представления о tulijaizet как обряде, относившемся не столько к основной части ритуала (таковой считалась собственно свадьба в доме невесты), сколько к его заключительному этапу, нашли отражение в ряде описаний карельской свадьбы. Так, некоторые наши информанты из Калевальского района считали нужным подчеркнуть: «Свадьба бывает в доме невесты, в доме жениха — приводной стол». Нередко в доме жениха вообще не устраивали свадебного пиршества, ограничиваясь, как и во времена Г. Р. Державина, лишь пиром у невесты.Мы не располагаем данными о соотношении односторонних (свадебный пир только у невесты) н двусторонних (пиры в обоих домах) свадеб у карел, однако даже по тем сведениям, что накоплены в архиве Общества финской литературы, односторонние свадьбы составляют (подсчеты М. Сармела) десятую часть Названная цифра выведена суммарно, в общекарельском масштабе, и дает представление лишь о среднем, а не о действительном соотношении, которое не было одинаковым у северных и южных карел. Для первых односторонняя свадьба еще в начале XX в. — вполне обычное явление, тогда как среди вторых она, по нашим сведениям, была уже в сущности исключена. Характерно,что к южным карелам в этом отношении очень близки сегозерские и ребольские, которые свадебному пиршеству в доме жениха оже придавали большое значение.В ходе эволюции карельской свадьбы, протекавшей, в частности, под влиянием укреплявшегося патриархального семейного уклада, обрядность приводного стола претерпевала значительное усложнение, а вес ее в ритуале все более возрастал. Одним из доказательств можно считать тот факт, что самая ответственная часть обряда окручения — окончательное изменение прически инадевание невесте головного убора замужней женщины \_ почти у всех этнографических групп карел в конце XIX—начале XX в.совершалась не при выводном столе, а при tulijaizet.Подтверждением служит и получившее широкое распространение стремление устраивать в доме жениха более богатое пиршество, чем в доме невесты, с соответственно умноженным числом почетных гостей (напомним, что провожатых обычно бывало вдвое больше, чем поезжан).

Пиршество в доме жениха мало чем отличалось от предшествующего пира в доме невесты, если не считать того, что стороны менялись ролями и что молодые в течение всего пира (или покрайней мере большей его части) находились за столом.Угощение начиналось с чаепития. После чая приступали к ужину (или к обеду). Кушанья подавала на стол мать жениха.Ей помогали родственницы. Каждое новое блюдо сопровождалось поклонами невесты. Отец жениха (зачастую и патьвашка) потчевал гостей, он же угощал вином.Длительность пиршества зависела от количества и характера обрядов, сопровождавших его. При этом лишь пекоторые из них имели прямое отношение к угощению, другие только приурочивались к приводному столу.К первым можно отнести, например, угощение свадебников вином, обычно выделявшееся в особый обряд — «сбор на чарку» (с. к. carkka, carkat, carkanjuonti— «чарка», «чарки», «распитиечарок»). Подносили вино сами новобрачные. Невеста (уже с открытым лицом) держала поднос с двумя рюмками. Жених наливал в них вино (или ягодный сок) и приглашал: «Приходите на чарку»(Tulgua carkalla). Первыми в соответствии со степенью родства подходили провожатые, затем — родственники жениха; впрочем,имеются сведения, что сначала вино подносилось родителям жениха и другим его родственникам, а потом провожатым. Приглашенный отказывался пить, заявляя, что вино «горькое» (kargieon) или что «соринка попала» (toppu on), и лишь после того, как молодые поцелуются, выпивал рюмку и клал па поднос деньги(от гривенника до рубля) или, реже, какую-нибудь вещь. Таким образом, каждый, кому подносилась чарка, одаривал новобрачных. У южных карел применялся, кроме сбора на чарку, еще один обряд собирания подарков новобрачным — «поздравительный стол» (tervehtysstola), устраивавшийся в завершение приводного стола или даже на следующий день. Основные действия этого обряда — благословение и одаривание новобрачных. Под воронцом устанавливался особый стол, на который клали хлеб с солыо, икону и ставили пустую тарелку. Молодые вставали за стол, к ним поочередно подходили родственники жениха (начиная с отца и матери) и провожатые. Каждый из подошедших благословлял молодых, прикладывая хлеб-соль к их головам, и, высказав соответствующее пожелание, оставлял на тарелке деньги. В некоторых местностях невесте полагалось целовать поздравляющего за каждую монету отдельно, и холостые парни для этого нарочно припасали мелкие деньги. Любопытный обычай зафиксирован у карелсеверо-восточного Приладожья А. О. Гейкелем: после того как поздравитель — родственник жениха — благословлял новобрачных хлебом, они оба целовали его, а вслед за ними его целовали и все присутствующие родственники невесты. Таким образом, каждый представитель «рода» жениха обменивался поцелуями с каждым из провожатых, и это, очевидно, знаменовало установление добрых отношений между «родами» жениха и невесты Поздравительный стол, как, впрочем, и сбор па чарку, оказывался обычно довольно длительной церемонией.Однако сбор помощи новобрачным представлял собой лишь деловую сторону обоих обрядов, что же касается поздравления (или благословения), то его можно рассматривать как акт, выражающий общественное признание заключенного брака. Это видно по традиционным поздравительным формулам, в которых не только высказывались добрые пожелания молодым, но и констатировался сам факт вступления жениха и невесты в супружеские отношения. Отец и мать жениха, признавая новоявленную невестку, говорили, например, следующее: «Сын будь сыном, невестка будь невесткой, хорошо живите, хороших детей заводите» (Poigupoijakse, nevesky neveskakse, hyvin elamah, hyvie lapsie suam ah).В основном такой же смысл имели и другие поздравления: «Будьте здоровы, будьте молодожены молодоженами, да хорошо живите».

**Осмотр молодухи**

Один из важнейших обрядов, исполнявшихся обычно во время приводного стола, — смотрины молодухи. В конце XIX—начале XX в. только среди северных карел сохранялся обычай заплетать невесте волосы в две косы и надевать головной убор замужней жешципы еще до выдачи ее жениху, тогда как среди прочих этнографических групп карел при сборах невесты к венцу принято было совершать лишь начальную часть окручения — расплетание девичьей косы. В дом жениха невесту вводили, хотя и закрытую платком, но с распущенными волосами, что никак не соответствовало ее новому положению замужней женщины. Поэтому прежде чем устраивать смотрины, невесту приводили в подобающий дли молодухи вид, т. е. окручивали ее в полном смысле слова.Значение и основное содержание обряда окручения оставались одинаковыми, где бы он ни совершался. Тем пе мепее перенесение действия в дом жениха внесло в обряд соответствующие изменения, которые особенно бросаются в глаза, если сравнивать между собой оба варианта — северокарельский (окручение в доме невесты) и свойственный всем другим этнографическим группам карел (окручение в доме жениха). Различия имеются даже в самом характере исполнения обряда. В первом варианте окручение, сопровождавшееся пением и прнчитыванием, представляло собой один из наиболее эмоциональных моментов ритуала, к тому же оно происходило публично. Во втором варианте голову молодухе убирали в спокойной, без причитывания, обстановке, чаще всегов горнице или клети, куда невесту уводили вместе с женихом сразу после первого чаепития и где с ними находились лишь одни исполнительницы обряда. Впрочем, по некоторым сведениям,у южных карел тоже могли окручивать молодуху тут же в избе, иногда даже в большом углу.

Исполнительницами обряда, как правило, были близкие родственницы мужа, и чаще всего его мать (далее — свекровь),сестры (соответственно — золовки), тетки и др. Однако кое-где в заплетании кос молодухи могли участвовать и родственницы с ее стороны. Обряд во многом повторял уже знакомую нам начальную фазу окручения, но само убирание головы было связано с рядом интересных особенностей. Так, у ливвиков Олонецкого района волосы невесте расчесывали на пробор горбушкой хлеба; у сегозерских карел кусочек хлеба обматывали куделью (с. к. pelvas) и закладывали в прическу Принято было одновременно с невестой причесывать также жениха. Приставшие к гребню волосы сжигали над их головами, приговаривая: «Как этот огонь горит,так Вася гори по Паше, Паша гори по Васе» (Kui tama tuli palav,muga Vasja palakkah Pasah, Pasa palakkah Vasjali) Во время окручения невесту наставляли

Sorokka piah sozdaidih, Сороку на голову надели,

Lakki piah luajittih, Лакки на голову приладили,

Akaksi azetettih, В бабу произвели,

N aizeksi narkittih, Женщиной нарекли,

Nyt pane lapsiessus laucan alia, Теперь положи детство под лавку,

V agahassus vassan alia. .. Ребячество под вен и к ...

Последние две строчки наказа (они уже знакомы нам по песне, исполнявшейся в обряде жениховой бани) в южнокарель ских вариантах дополнялись прямо-таки заклинательным обращением к невесте и к жениху: «Стань бабой, превратись в мужика!» (Azetu akaks, muutu muskaks!) . Подобные наставления ясно показывают, насколько устойчивым оставалось еще в начале XX в. представление об обряде окручения как окончательном посвящении невесты в замужнюю женщину. Подтверждением сказанного можно считать также обычай, требовавший,чтобы невесту после окручения уже не называли andilas — «выдаваемая»: как только надевали сороку, andilas превращалась у северных, ребольских и сегозерских карел в morzein (в разных фонетических вариантах), а у южных карел— в mucoi Оба термина соответствуют русскому понятию «молодуха».

Смотрины у всех этнографических групп карел происходили в общем одинаково, но локальные варианты имели много своеобразия в деталях. Особенности проявлялись в выборе главных исполнителей обряда, в поведении остальных присутствующих,в месте и времени совершения обряда и т. д. Приведем для примера несколько типичных вариантов смотрин. Самые простые — варианты Калевальского и Лоухского районов, где смотрины нередко устраивались еще до прибытия провожатых В то время как свадебники приступали к угощению, закрытая платком молодуха (окручена она была еще дома) стояла за столом и кланялась. Но вот гости начинали требовать: «Покажите молодуху!» (Nayt-lakkoii m orzein!)— и в подтверждение своих слов принимались колотить чем попало по стенам и полкам. Патьвашка брался большим н указательным пальцами за середину платка (в вариантах — поддевал платок кнутовищем или посохом) и приподнимал его, открывая лишь подбородок, затем поднимал немного выше, а на третий раз снимал совсем. В Юшкозере патьвашка снимал кнутом платок с молодухи, трижды обводил им вокруг ее головы и спрашивал: «Какова молодая?». Присутствующие громко хвалили молодуху: «Красивая молодуха!» (Kaunis morzein!), «Хороша, хороша, хороша, ура!» (Hyva, liyva, liyva, ura!).Сама молодуха, не переставая, кланялась .

Более сложными были смотрины у сегозерских карел. Показмолодухи и здесь обычно приурочивался к приводному столу,хотя иногда мог переноситься также на следующий день.Еще в середине прошлого века этот обряд, подобно хвалению в северорусской свадьбе , устраивался одновременно с подачей на стол каши, которая считалась «главным обрядовым блюдом на княжьем столе» и подавалась прямо в горшке . Патьвашка приводил жениха и только что окрученную молодуху, держа обоих за руку, и обводил вокруг стола. Свадебинки вставали. Патьвашка иосохом поддевал «фату» (fata) снизу и рывком сдергивал (в он-дозерском варианте — поднимал постепенно) с головы молодухи;при этом он спрашивал по-русски: «Хороша ли наша молода?».

Присутствующие — и свадебники, и зрители — как можно громче принимались хвалить: «Ура! Хороша молодая!» или «Молодая молодуха, красивая молодуха!» (Nuori morzei, kaunis morzei!). Крики сопровояедались стуком, тут же бросали к дверям или на печь горшок (из-под каши) либо тарелку, так что посуда разбивалась. Молодуха раскланивалась па все стороны Южнокарельские варианты смотрин молодухи по существу мало чем отличались от сегозерских. Здесь платок снимали либо свекор, либо клетникк, дружка или даже свекровь, причем для этого могли использоваться посох, кнутовище, скалка и т. п. Для большинства карел Олонецкой, а отчасти и Архангелькой губерний весьма характерным обычаем было хвалить новобрачную не только по-карельски — «Kaunis morzein!», «Hyviimucoi!», — но и по-русски — «Хороша молодуха!», а в ряде местностей — только по-русски; последнее было свойственно, например, значительной части сегозерских карел и людиков .

Довольно широко было принято спрашивать при раскрывании молодухи: «Хороша ли молода?», «Какова наша молодая?» или «Какова наша добыча?» Такие вопросы задавались присутствующим чаще всего по-русски— «Красива ли невестка, похвалите!», «Хороша ли добыча?», — но нередко также в переводе на карельский— «Ongo neveska kaunis, kiittakkoa!», «Hyvii g on saallis?» Обычай хвалить молодуху интересен прежде всего тем, что он предоставлял возможность непосредственно участвовать в свадебном ритуале не только свадебникам, но и посторонним — зрителям. Правда, у значительной части карельского населения (главным образом в Южной Карелии) активность зрителей прямо зависела от того, насколько щедрой оказывалась их доля угощения в свадебном пиршестве. По крайней мере в очень многих случаях угощение многочисленной публики уже в конце XIX в.рассматривалось как поощрение или даже плата за хваление. В дер. Карельская Масельга (на южном берегу Сегозера) платок снимали лучиной: «Сват лучинку взял, на конце расщипанную, раздвоенную. В щель лучинки конец платка вложил, защемил и, не с п е ш а ...платок па нее наматывает, молодухино лицо приоткрывает»

Лучиной принято было снимать платок также у карел Иломантси. Так, у сямозерских ливвиков и у карел северо-восточного Приладожья отец жениха потчевал зрителей-мужчин вином (в вариантах— табаком), чтобы те лучше хвалили повобрачную (kiitettais uutta mucoi) У людиков жених сам давал для этой же цели деньги на виио. У сегозерских карел к хвалению приурочивали раздачу пирогов всем зрителям и т. д. Но, с другой стороны, если сторона жениха была скуповата на угощение, публика подчас выражала свое недовольство тем, что вместо похвал в адрес молодухи пыталась хулить ее, выкрикивая (чаще всего по-русски): «Старая (т. е. свекровь) лучше, молодая хуже!», «Крива молода!» и т. п., как это было принято и в северорусской свадьбе

Для новобрачных хваление служило всеобщим признанием их брака, а для молодухи — признанием ее новым членом семьи и общины.Смотринами иногда завершался приводной стол, и провожатые отправлялись домой Однако чаще празднество на этом не кончалось, а, напротив, принимало еще более оживленный характер. Нередко только теперь приступали к настоящей трапезе, кроме того, сразу после смотрин могли собирать на чарку или поздравлять. Бывало, что тут же молодуха начинала раздавать свои дары родственникам жениха.Из других обрядовых действий, носивших коллективный характер, особо следует отметить обычай качать (hypittia) новобрачных, а также других свадебников. В некоторых сведениях обычай качать отнесен, правда, к обрядам выводного стола , однако более типичным представляется предлагаемый здесь порядок. Аналогии этому обычаю были известны у соседних народов, например у финнов, вепсов, русского населения Олонецкой губернии , но среди карел он зафиксирован лини,в Южной Карелии (сведения имеются из Пряжинского и частично Суоярвского районов) и в Калининской области. У южных карел качали на скамье (skammi). Носледшою ставили посередине избы. Новобрачных сажали рядом, троекратно поднимали на скамье в воздух и кричали каждый раз «Ура!». Часто кричали так же, как и при хвалении: «Хороша молодуха, хорош Вася!» (Hyvea mucoi, hyvea Vas’ua!) . В районе Поросозера молодуху качали вместе со свекровью и кричали: «Свекровь (матушка) свекровью, невестка невесткой!» (Moatuska moatuskaksi, neveska neve-skaksi!), тем самым как бы вводя ту и другую в соответствующее положение в семье . После молодых часто качали родителей жениха, провожатых и прочих свадебников, особенно тех, кто побогаче, так как удостоенные такой чести должны были давать качалыцикам деньги на вино . Охотников покачать молодых и других свадебников находилось среди зрителей немало, и церемония обычно превращалась в шумное н веселое представление.В районе Сямозера гостей полагалось качать так же как и новобрачных, парами. Женатых мужчин качали с женами холостых парией качали с девушками. Каждой паре кричали <<Упа'»

Попарное (но аналогии с новобрачными) соединение участников свадебного пиршества проявлялось и в других формах.Например, у олонецких людиков после хваления молодых принято было таким же образом, называя но имени и отчеству,с возгласами «Ура!», хвалить каждую из присутствовавших супружеских пар, затем по двое — парней с девушками (пары подбирались по усмотрению величалыциков); каждая похваленная пара должна была поцеловаться. У карел Кемского района и у пряжинских людиков, так же как и в северорусской свадьбе,«припевали пару» (lauletah pariknntie) всем свадебникам: жениху с невестой, патьвашке, шуаяннайни и пр.; за что певцам каждый должен был платить. Несколько слов следует сказать также о пении и танцах.У северных карел во время приводпого стола исполнялась(обычно особыми певицами) уже упомянутая традиционная«Песня прибытия» (Tulijaisvirsi); помимо нее, некоторое рас пространение имели также финские песни. Среди южных карел наряду с карельскими лирическими песнями большой популярностью пользовались русские игровые и свадебные песни. Что касается танцев, то они устраивались молодежью всякий раз,когда совершался какой-либо значительный обряд свадебного ритуала, и приводной стол не являлся исключением. Чаще всего танцы начинались после смотрин, но могли, по сведениям Ю. Ювелиуса, начинаться сразу по прибытии молодых . Танцевала в основном холостая молодежь. Сведения об участии семейных свадебников в танцах чрезвычайно скудны. Сведения об участии самих новобрачных в танцах также немногочисленны, если не считать тех, в которых говорится о более поздних свадьбах, начиная с 1920-х гг.

По окончании пиршества и сопутствующих ему обрядов зрители расходились. Вслед за ними отправлялась по домам и родня невесты. Только у северных карел провожатые начинали собираться в обратный путь еще до окончания угощения. Выйдя на середину избы и перекрестившись на образа, прощались за руку с родителями жениха и с прочими родственниками, затем подходили к молодым. Отец молодухи (далее тесть — appi) прощался с зятем (vavy) за руку, обпимал дочь и напоминал, что отныне ей предстоит жить в доме мужа (miehol’a). Он приглашал дочь навещать родителей, но в то же время предупреждал, чтобы она спрашивала на ото разрешение у свекра, свекрови и у мужа Прочие провожатые тоже обнимали молодуху, но ограничивались коротким пожеланием: «Будь здорова с молодым мужем» (Terveh nuoren sulhazen kera) . После ухода провожатых угощение продолжалось, теперь уже для гостей со стороны жениха.

Особое место в обрядности приводного стола занимало кормление новобрачных. Как уже отмечалось, за общим столом молодые обычно воздерживались от еды и питья, поэтому для нихлибо приготавливали особый стол по окончании пиршества, либо кормили в отдельном помещении уже перед тем, как уложить спать. Например, в Юшкозере патьвашка троекратно потчевал новобрачных ложкой каши. Но часто он только начинал их кормить, после чего молодые должны были сами есть одной ложкой и откусывать от одного куска хлеба: «Чтобы... жили согласно и дружно». Приводной стол завершался уводом молодых спать. Проводы и укладывание новобрачных на брачное ложе составляли особый обрядовый комплекс, включавший в себя многие демонстративно символические и религиозно-магические действия.

**Обряды брачной ночи**

Брачное ложе устраивалось в отдельном неотапливаемом помещении, чаще всего в клети (aitta), где молодым приходилось спать независимо от времени года по крайней мере первые три ночи. Стелили постель (sija, magatussija, posteli) либо провожатые , либо сам патьвашка. Впрочем, в первом случае патьвашка тоже перетряхивал все заново, проверял, нет ли порчи, и устанавливал в изголовье свои обереги (топор, нож или т. п.).

К моменту увода новобрачных в клеть у собственно карел приурочивалась церемония благословения родителями жениха: последние садились на скамыо, поставленную посередине избы,и закрывали ногн овчинной шубой, а молодые опускались перед ними на колени и, обнимая под шубой их ноги, просили благословить. Свекор и свекровь в знак благословения набрасывали шубу на головы сына и невестки, в ряде мест так, под шубой,молодых уводили спать. На брачное ложе, согласно большей части сведений, молодых вел патьвашка, но у южных и отчасти у сегозерских карел это могли делать провожатые (женщины) или даже свекровь. У северных карел патьвашке иногда помогала шуаяннайни. Вслед за новобрачными, чтобы посмотреть, как молодая будет ухаживать за мужем, шли также другие свадебники; впрочем, некоторые патьвашки старались не пускать в клеть лишних людей. У карел, как и у соседних народов, широко известен обычай занимать постель и уступать ее молодым только после какого-нибудь выкупа. Карельские варианты такого обычая весьма разнообразны: брачное ложе могли занимать, например, две родственницы молодухи (у северных, сегозерских и тверских карел),кто-нибудь из родственников молодого, шуаяннайни или просто молодой парепь. Выкупали постель — деньгами, випом, платками, тканыо на рубаху, поясами — патьвашка, жених, а то и сама певеста или провожатые от ее лица. С укладыванием молодых на брачное ложе у всех этнографических групп карел был связан обычай, подчеркивающий подчиненное положение жены по отпошеншо к мужу: прежде чем ложиться спать, молодухе полагалось разуть своего супруга, за что она получала деньги, которые тот заранее клал для нее в правый сапог или даже в чулок . Аналогичные обычаи, как известно, существовали у многих народов, и в частности у русских, коми, удмуртов и др.

У калевальских карел (а в середине прошлого века и у сегозерских) этот обычай был представлен в более сложных вариантах. Здесь молодуха пе только разувала, но и раздевала мужа; при этом каждый раз, расстегивая очередную пуговицу и снимая ту или иную вещь, она должна была кланяться Сама молодуха ложилась обычно в одежде, у северных карел — даже в двух сарафанах, так как поверх обычного платья был надет молодухин наряд. Впрочем, кое-где, как например в районе Тунгуды, она снимала с себя сарафан, и ( присутствующие при этом примечали: если молодуха бросит сарафан на пол, то, значит, будет плохо жить в семье, если же повесит и погладит рукой — хорошо.Первым ложился муж, занимая место с внешнего края постели. Жена, прежде чем лечь, просила разрешения. Например,у северных и сегозерских карел молодухе приходилось троекратно, с поклонами, громко спрашивать мужа, называя его по имени и отчеству: «Есть ли па постели место для бесприютной птицы?» (Onko sijattomalla linnulla sijoa?). У северных карел муж после третьей просьбы жены брал ее за руку или за платок и тянул к себе на кровать; у сегозерских, после того как новобрачный давал утвердительный ответ, провожатые толкали молодуху прямо на него.

Если молодуха ложилась cnirnoii к мужу, патьвашка поворачи вал ее и укладывал обоих «по-хорошему», лицом друг к другу. Патьвашка же обычно накрывал молодых одеялом, напоследок еще раз «предохранял» их своими оберегами (например, обводил или ударял крестообразно по одеялу магическим кнутом) По всей вероятности, при этом произносились соответствующие заклинания. Один из вариантов заклинания, содержащий обращение к Укко с просьбой укрыть новобрачных огненным пологом, был записан И. Хярке-неном в районе Суйстамо.

Молодых оставляли на ночь одних, и патьвашка запирал клеть на замок. Представлений о магическом значении запирания на замок, вероятно, составлявших когда-то основу обычая,у карел не зафиксировано, но косвенное объяснение такому действию может дать сходный обычай шелтозерских вепсов, где дружка прикреплял замок к брачному ложу и где замок первоначально применялся явно в качестве оберега, хотя впоследствии этот обычай был переосмыслен в эротическом и игровом плане. У карел довольпо широко бытовали представления о том, что укладыванием молодых на брачное ложе закапчивалась свадьба или по крайней мере ее наиболее ответственная часть. В этой связи следует отметить обычай, зафиксированный нами, правда,только в Опдозерском сельсовете. Уложив новобрачных и вернувшись в избу, патьвашка клал на печь свой ольховый посох и заявлял: «Пусть сохнет... дела посоха уже кончились» (Annakui-v aa.. . sauvan dielot on loppun jo). Тем самым он как бы давал понять, что на этом его функции как патьвашки тоже кончились.

Однако более распространенными можно считать обычаи, требующие, чтобы патьвашка продолжал исполнять свои обязанности еще в ряде обрядов, совершавшихся в последующие дни,не говоря уже о брачной ночи, во время которой он должен был охранять молодых. Последнее особенно свойственно южным карелам. Так, в Мунозере клетникк ночью подходил к дверн клетн н спрашивал молодых, не хотят ли они пить и т. п. Если у молодых было все хорошо, клетннкк тоже шел спать.Первая брачная ночь почти у всех этнографических групп карел считалась началом совместной супружеской жизни. Поэтому благополучному вступлению их в половую связь первой жепочыо придавалось очень важное значение. Случаи несостоявшегося по каким-либо причинам полового акта объяснялись прнчнпепным в результате порчи половым бессилием мужа.

О таком молодожене говорили, что его «в костер (поленницу) положили» (pinoli pantih). Вера в возможность порчи была вплоть до 1920-х гг. и даже позднее исключительно велика, и, видимо, нередко сам страх оказаться «положенным в костер» мог являться причиной аналогичных случаев. У северных карел в первую брачную ночь, а нередко и в две последующие молодым рекомендовалось воздерживаться от половых сношений. Во многих источниках прямо указывается, что патьвашка запрещал новобрачному трогать молодую до тех пор,пока он не снимет с них своп обереги Е. Г. Кагаров, рассматривая подобный обычай у других народов, объяснял его стремлением ввести в заблуждепне демонов,которые при дефлорации могут проникнут!, в тело невесты. У карел же этот обычай представляется более упрощенным и скорее всего связан именно со страхом порчи.Следует отметить, что и здесь, в Северной Карелии, уже по край ней мере в начале нашего века трехдневное табу новобрачными далеко не всегда соблюдалось, и по их просьбе патьвашка нередко снимал обереги сразу, когда укладывал спать.

### **Обряды второго дня**

У южных и сегозерских карел Сужение было более сложным. Здесь молодых будили либо свекровь (иногда вместе со свекром),либо провожатые (myodazet), реже — последние вместе с родителями жениха и совсем, по-видимому, редко — патьвашка или соответствующий ему чин. В ряде местностей (от Святозера до Тунгуды) было принято спрашивать у молодых при буженин:«Надо ли баню истопить?» (Pidaygo kyly liimmittya?). На это новобрачный отвечал отрицательно в тех случаях, если половой акт не состоялся . У лпввиков свекровь, разбудив молодых, подавала им три теплых пирога либо блины. Молодые кланялись ей в ноги, ели и шли в избу. Остановившись под воронцом, молодуха отвешивала три общих ноклоиа, после чего кланялась по отдельности свекру, свекрови, деверям, золовкам и т. д. Умывались молодые в избе под рукомойником (kii-zaslie); молодуха, впервые умываясь в доме мужа, должна была повесить на крюк возле умывальника свое полотенце.

Завтрак, ограничивавшийся нередко чаепитием, у большинства этнографических групп карел проходил без каких-либо значительных обрядовых действий. Только у северных карел с завтраком связан обычай, заключавшийся в том, что после брачной ночи теща сама (или кто-нибудь другой от се имени) припосила в качестве «признания зятя» (vavyn tunnussus) тарелку блинов (kakkaroa). Кроме тещи, блины зятю носили и другие близкие родственницы молодухи. Каждую из них новобрачный обязан был одарить деньгами. Приносить блины полагалось не только после первой брачной ночи, но и в последующие два-трн дня -до тех пор, пока зять не переставал расплачиваться Существовал обычай, дававший новобрачному возможность, припнмая от тещи блины, демонстративно подчеркпуть, сохранила невеста целомудрие до брака или нет.В последнем случае зять брал с тарелки верхний блин, складывал его вчетверо и, откусив получившийся уголок, разворачивал снова. Важнейшим из утрепнпх обрядов считалось купание молодых в бане. О степени важности этого обряда можно судить хотя бы по тому, что в некоторых местностях послесвадебные бани продолжают устраиваться для новобрачных еще и в паше время. Обрядовое хождепие молодых в баню после брачной ночи известно у многих народов и, по мнению ряда исследователей, имело главным образом очистительное (катартической) значение. В то же время нам представляется справедливой • высказанная Ф. В. Плесовскнм мысль, что главной целью послесвадебной бани было «приобщить молодую к святилищу и к покровителям „рода"мужа, получить освящение совершившемуся» Карельский материал дает основание говорить не только об очистительной, но и о посвятительной функции свадебной Пани. Во всяком случае в обрядовой жизни дореволюционного карельского крестьянства баня действительно служила своего рода святилищем.

Хождение в баню входило обычно в утренние обряды второго дня, который в связи с этим известен и как «банный день» (ку-lypaiva) . Сведения о том, что баню могли устраивать вечером или в какой-нибудь из последующих дней, единичны Топили баню чаще всего родственники жениха: деверь ( k y d y ) , золовка (nado) или другая родня, а то и просто парни — товарищи жениха. Довольно часто истопником являлся патьвашка или дружка . У мунозерских людиков в этой роли могли выступать провожатые. Лишь в некоторых местностях (кое-где в Олонецком уезде и в Тверской губернии) бапю топилн сами молодые или даже одна молодуха. У значительной части карел (в основном у южных) было принято, если истопник не уследпт, уносить из бани дверь. Обычпо выкрасть дверь старались провожатые (либо односельчане), и возвращали они ее только после того, как получали от новобрачного выкуп . Шутки с уносом двери продолжают практико ваться еще и в наше время.

Молодуха одаривала тех, кто топил баню, платком, полотенцем или рубашкой. Кроме того, у южных и ребольских карел был распространен обычай выкупать баню дополнительно: кто-нибудь из свадебпиков мог запереться в бане и, только получив от молодухи какой-нибудь подарок (например, платок), отпирал дверь;этот обычай, кстати сказать, имел весьма близкую аналогию

Важное место в обрядах второго дня занимало угощение, которое устраивалось сразу после бани. Чаще всего оно было довольно скромным, в связи с чем во многих источниках упоминается как «обед» (murgin), а в некоторых просто указывается, что гостн «пьют и едят», или даже говорится только о чаепитии. Впрочем, на бедняцких свадьбах, как отмечал еще в середине XIX в. Ф. Ладвинский, в этот день действительно могли обходиться вообще без угощения. По составу блюд обед во многом повторял предыдущее пиршество приводного стола, хотя к нему и принято было приурочивать некоторые более или менее специфические блюда — кашу,кисель и т. п., что, однако, не мешало им часто фигурировать во время других свадебных пиршеств. Специфика заключалась не столько в содержании кушаний, сколько в том, в какое обрядовое действие они входили в каждом конкретпом случае. Послесвадебный обед сопровождался обычпо действиями, большая часть которых уже знакома нам по предыдущим обрядам, и в частности по приводному столу. Так, во время обеда могли по вторяться хваление и поздравление молодых, сбор на чарку, а одаривание молодухой родственников мужа превращалось во многих случаях даже в самостоятельный обряд. Характерно и то, что обеду, как и прочим свадебным трапезам, часто сопутствовали танцы н игры молодежи.

В то же время у весьма значительной части карел КАССР с послесвадебпым обедом были связаны и некоторые специфичные действия, в символике которых находили выражение и сам факт вступления брака в силу, и то, насколько благополучным оказалось начало супружеской жизни. Последнее в условиях прочного патриархального уклада семьи обычно ставилось в прямуюзависимость от добрачного целомудрия невесты, что, естественно,наложило отпечаток.на свадебную обрядность. Но этот отпечаток еще в начале нашего века не был одинаковым у разных этнографических групп карел. Особенно слаб он у северных карел, которые в большинстве проявляли равнодушие к вопросу о добрачном целомудрии невесты, в связи с чем у них не было принято устраивать публичного освидетельствования молодухи. Приблизительно так же обстояло дело у ругозерских и ребольских карел . Зато у сегозерскнх и тем более у южных карел (особенно у людиков) отношение к этому вопросу было строгим. Здесь считалось даже необходимым довести до всеобщего сведения, была ли молодуха невинной.Один из соответствующих обычаев был наиболее распространен у южных карел. В конце обеда на стол подавался овсяный кисель, и новобрачный должен был первым отведать его. «Если он зачерпывал ложкой немного киселя с края тарелки и ел, то и все, глядя на него, принимались есть; если же он брал кисель из середины тарелки, поворачивал и оставлял или даже бросал ложку, то гости киселя не ели, все родственники невесты и сама она считались опозоренными»

Известны также другие варианты. Например, у кондопожских людиков в завершение обеда приносили на стол тарелку гшрогов-косовиков (kossovikad), и в зависимости от добрачного целомудрия невесты тарелка была либо целой, либо битой. Пироги разбирались гостями, тарелка опрокидывалась на стол, и брат молодухи разбивал ее ударом кулака . По другим сведениям,тарелку бросали об пол и растаптывали — так, например, поступал брат новобрачной с тарелкой из-под киселя в районе.Вообще обрядовое битье посуды при завершении послесвадебного обеда — общепринятое явление у карел, причем в ряде местностей.

## Праздники

### День Кекри

Такой народный праздник как **День кекри в Финляндии** отмечается ежегодно в первую субботу ноября. Этот праздник посвящается окончанию всех сельскохозяйственных работ, а также времени перевода скота в зимние стойла. Кекри — праздник перехода от осени к зиме.
В финском языке слово «кекри» означает одновременно конец и начало чего-либо, поэтому День кекри — это сразу и конец осени, и начало зимы. В старину фиксированной даты у праздника не было, и его в разных местностях могли отмечать в разное время, ориентируясь на какую-нибудь последнюю «работу» в конкретном поселении.
Например, праздник могли приурочить в разное время к загону скота с пастбищ в домашнее стойло или, скажем, к сбору последнего в сезоне урожая. Постепенно в Финляндии День кекри стали отмечать в День святого архангела Михаила, т. е. 29 сентября. Но позже дата празднования была перемещена на День всех святых (1 ноября), а еще позже — на современную дату.

День кекри в Финляндии — это праздник, похожий по своему происхождению и традициям на такие праздники как День мертвых, День поминовения усопших и др. С приходом христианства в страну языческий праздник завершения сбора урожая и начала зимы постепенно был вытеснен и смешался с Днем всех святых, и ныне в нем соединились самые разные обычаи.

Так, сегодня, как и в старые времена, в честь Дня кекри принято устраивать большой пир, а также сжигать кекрипукки из соломы — символ праздника в виде козла. Кроме того, нередко в кекрипукки наряжается кто-нибудь из юношей или молодых людей, чтобы ходить по округе, страшить народ и требовать подарки и подношения в обмен на пожелания богатого урожая в следующем году.

В День кекри, который, кстати, обычно совпадает с Днем всех святых в Финляндии, отмечаемым в субботу между 31 октября и 6 ноября, принято еще поминать мертвых, а также считается, что души усопших в этот день посещают своих живых родственников. Финны в этот день навещают могилы умерших близких и украшают их еловыми венками и вереском, а также ставят возле надгробий зажженные свечи.

В домах при этом жители страны тщательно убирают и готовят праздничное застолье. В окнах они выставляют свечи, чтобы души усопших могли найти дорогу к живым родственникам и навестить их. А также для душ покойных в каждой семье символически оставляют немного праздничной еды и напитков.

Как правило, в День кекри в Финляндии проходят презентации всех программ и представлений, что будут развлекать жителей и гостей страны на протяжении рождественских праздников. А также в этот день в разных городах и поселках проходят тематические фестивали, ярмарки, вечеринки — современное «прочтение» древних и не очень традиций кекри.

Например, одним из самых известных празднований в честь Дня кекри в Финляндии является фестиваль в крепости Суоменлинна (Свеаборг), называемый Viaporin Kekri. Здесь проходят разные выставки, экскурсии по обычно закрытым частям крепости, а также церемония сожжения соломенного кекрипукки.

## Карсикко

Одушевление деревьев связано у карелов с интересным обычаем изготовления карсикко — особым образом обрубаемого или срубаемого дерева. Делали карсикко по разным причинам: в случае смерти родственника, для привлечения удачи на рыбалке, даже человеку, впервые выезжавшему в город на ярмарку, советовали делать карсикко.

Процедура изготовления карсикко тоже была разной, и зависела не только от причины, но и от местных обычаев. Например, где-то у дерева полностью обрубали все ветки, в других областях оставляли одну верхушку, а кое-где просто срубали несколько веток и оставляли несколько знаков на стволе дерева. Карсикко, изготовленное с упоминанием святого Петра считалось священным и становилось практически иконой. Но во всех абсолютно случаях считалось, что между карсикко и сделавшим его человеком создаётся тесная магическая связь, сохраняющая даже после смерти.

Среди древних **обычаев** **карелов** существовал так называемый карсикко. Его также соблюдали некоторые финско-угорские племена. С финского языка слово «карсикко» переводится как «отделение от целого, обрубок». Для проведения обряда использовалось ветвистое дерево. В день празднования от дерева в определенном порядке отрубались ветви. Такой ритуал проводился в связи с различными празднованиями:

* свадьба;
* приезд важного гостя;
* смерть близкого человека;
* просьба об удаче на охоте или рыбалке.

## Лемби

Видное место в карельской семейной обрядности, тоже преимущественно свадебной, занимала половая, или любовная, магия. У карел вплоть до нашего века сохранялся обрядовый комплекс, связанный с половой магией и, по-видимому, ведущий свое происхождение от языческого культа лемби. До нас 144 понятие «лемби» дошло лишь как обозначение женского обаяния, привлекательности, славутности, девичьей чести, выражающих народные представления о нравственности, женской красоте, природе взаимоотношений между полами; под лемби нередко вообще понималась всего лишь способность возбуждать в представителях противоположного иола влечение, что особенно ярко выражено в карельских любовных заговорах и заклинаниях [162, т. 2, № 1037 и др.; 186, № 580 — 582 и др. |. Имеются, однако, основания полагать, что карельское слово «лемби» ведет свое происхождение от культа древнего одноименного божества любви и плодородия и что именно от такого культа карелы унаследовали значительную часть обрядов и представлений в области половой магии, и прежде всего обрядность, связанную с понятием «девичья лемби». В свадебном ритуале конца XIX — начала XX в. обильно представлены обрядовые действия, направленные на то, чтобы магическими, а во многих случаях и рациональными 8 способами усилить взаимную любовь между молодыми супругами. К парциальной магии относились приемы привораживания жениха к невесте при помощи, например, особого угощения (чаще всего пирога), приготовленного на воде (в вариантах — молоке), которой умывали невесту во время обряда «невестиной бани», послесвадебной бани для молодоженов, их совместного кормления и т. п. Многообразно представлена в составе свадебного ритуала также обрядность, посвященная девичьей лемби. При этом объектом действий оказывались обычно не сами брачащиеся, а девушки, которые старались поднять свою славутность главным образом за счет лемби невесты. Широко практиковался, например, обычай совместного хождения девушек в «невестину баню», где они парились тем же веником и умывались той же самой водой, что и невеста, наперегонки садились на ее место и т. д. Аналогичные коллективные приемы повышения лемби входили в обряд заилетания и расплетания невестиной косы, в которую вплетались ленты ее подруг и сестер, чтобы при расплетании каждая получила свою ленту обратно вместе с частицей лемби невесты. Практически от самого сватовства и до вручения невесты жениху незамужние сверстницы находились в контакте с нею, прямым или косвенным способом перенимая от нее лемби. Вообще забота об укреплении и повышении лемби занимала в жизни карельских девушек немаловажное место, ибо, согласно поверью, утрата или порча лемби грозила девушке большим несчастьем — она могла остаться старой девой. Эта забота начиналась в сущности с первых дней жизни девочки, когда с помощью отсохшей пуповины, которую прятали над входом в избу, стремились оказывать магическое воздействие на всех приходивших в дом (см. с. 29), а кончалась во время свадьбы, когда невесте полагалось не заботиться о сохранении своей лемби, а, наоборот, делиться ею с незамужними сестрами и подругами, чтобы -они тоже поскорее вышли замуж.

## **Похоронные традиции**

В конце XIX века на территории, занимаемой нынешним городом Приозёрском Ленинградской области, были случайно найдены карельские могильники XII-XIV веков. В мужских захоронениях обнаружилось в немалом количестве оружие (копья, стрелы, боевые топоры), а также орудия производства; в женских могилах лежали части прялок, иголки, серпы и т.п. Свято веря в загробную жизнь, карелы, хороня своих покойников, полагали, что она мало чем отличается от земной. Там так же живут, занимаются промыслом, пашут, сеют и жнут, воюют, выполняют разную мирную работу. Поэтому их надо было снабдить всем необходимым в загробном мире. Поражала глубина могил, всего 50-60 см при длине 2 метра. Интересно, что финны, соседи карелов, до недавнего времени хоронили умерших в очень неглубоких могилах.

Некоторые погребальные обычаи карельского народа связаны с культом солнца и огня. В раскопанных могильниках останки покойных лежали ногами к югу. Даже места для захоронений были выбраны на холмах с наклоном к югу — там тепло, там солнце греет и землю, и человека. Карелы полагали, что и на том свете тепло, излучаемое солнцем, поможет ушедшим в иной мир жить так же хорошо, как они жили на земле. Веря в то, что душа умершего не сразу попадает в загробный мир, а пытается вернуться домой, перед окном ставили зажжённую свечу-солнце, освещая дорогу к дому. После смерти в огне сжигали личные вещи покойного, всевозможные предметы быта, которые он не успел доделать. Считалось, что к ним могли прикоснуться так называемые калмянвяки — злые духи загробного мира — и наслать болезни или смерть, а огонь обладает могучей очищающей силой. В настоящее время медики также рекомендуют утилизировать нательные вещи, в которые покойный был одет перед смертью. Но эта рекомендация не имеет никакого отношения к суевериям, а носит чисто гигиенический характер.