Блаженный/Рассказ

Темнело.
Солнце опускалось над полем и разношёрстными сельскими домами, что прерывисто расстилались
на многие километры к западу. За полем – село. Школа, шестнадцатиквартирки,
слегка разросшийся парк. Оно не спеша утопало в вечере, с каждой минутой
погружаясь в ночь. Лишь металлочерепица, не успевшая проржаветь, поблёскивала
раскалённым рыжим светом. Март был прохладным, но достаточно мягким и
приветливым. Не каждый год жители видели такую хорошую погоду, даже до Катастрофы.

Николай
Иваныч сидел на складном рыбацком стуле и следил за огородом. Удалось засеять
под завязку целый гектар. Правда, без вредителей не обходилось. С этого месяца
на огород стали забредать мутировавшие куры, жившие на птицефабрике в
полукилометре. Больше десятка ангаров и несколько сотен страшных облезлых недоптиц,
которые ничем не брезгуют – ни травой, ни камнями, ни... сородичами. И теперь
они могут (и будут!) приходить сюда, на огород, и пожирать всё засеянное. Забор
в метр с лишним почти не спасал.

Дрова
в железной бочке бодро горели, несмотря на морозец. Николай Иваныч грелся у
костра, отложив воздушку (большего и не требовалось – птицы были настолько
чувствительными, что убегали, стоило только маленькому кусочку свинца попасть
им под хвост). Кур пока не наблюдалось, можно было отдохнуть. Ангар бывшего
элеватора, буквально за спиной, гудел, шумел, шуршал и мычал. Столько животины
внутри, такое производство, и всё под управлением какой-то группки людей, самый
молодой из которых – тридцати лет отроду. Николай Иваныч вздохнул, посмотрел на
элеватор, закрывавший закатывающееся солнце.

Старик
не хотел вспоминать тот день двадцатилетней давности. Казалось, что это было
страшно давно, в другой жизни. Николай Иваныч поправил респиратор и натянул
шапку – холодало.

Скрипнула
дверь за спиной. Из ангара вывалился Петя – уже солидный, но далеко не толстый
мужик лет тридцати, тот, что самый молодой. Прохаркался, засунул руки в карманы
и трусцой, в респираторе и капюшоне, подбежал к Николаю Иванычу. Был Петя сам
по себе человеком не злым, ответственным и позитивным. Положительный, в общем-то,
человек. Но какой-то... несерьёзный. На всё смотрит как на шутку и к себе и
своему будущему относится также. Будто всё обязательно будет хорошо, несмотря
ни на что.

Он
подошёл к Николаю Ивановичу и уселся рядом, на корточках. Достал сигарету, явно
из тайника Серёги, и оттянул маску. Пластиковая ярко-оранжевая зажигалка
чиркнула, кончик цилиндрика затлел. Петя специально подошёл с подветренной
стороны, чтобы не беспокоить старика своим вредным пристрастием.

–
Как дела, Николай Иваныч? – спросил он. – Как охраняется?

–
Да так, потихоньку, Петь. – ответил Николай Иваныч, подхватив воздушку на
всякий случай. Уже полчаса он сидел у костра, пора и местность осмотреть.

Весь
этот гектар был виден очень хорошо, ничего не стояло на пути. Лишь устрашающе
возвышался за полем трёхэтажный детский сад. От выбитых окон веяло чем-то
нехорошим. Старика передёрнуло.

Первое
время сидели молча. Петя докурил сигарету, повздыхал, один раз харкнул и
собирался что-то сказать, но его оборвали на полуслове. Из глубины здания
бывшей общаги, из заброшки прямо во двор, вышел длинный, сухой, страшный до
невозможности пятидесятилетний мужик. Пасик***у***та вернулся с мешком вещей, добытых
в селе. Хотя, неизвестно точно, где он эти вещи доставал, может, даже в
соседние хутора ходил.

Это
был местный дурачок, больной тяжким недугом. Как он выжил, до сих пор
непонятно; как он каждый раз возвращался из своих отлучек, да ещё целый, да ещё
и с наваром – тоже непонятно. Говорил он с трудом, гундосил и часто не связывал
одни слова с другими. Одно слово – даун.

–
ДрасьНикаяИваыч! – крикнул он метров с шестидесяти и, сгорбившись и
оскалившись, зашагал к ним. – Я туту грушки прёс! Вам нада?

–
Не, Валь, мне не надо, иди Лариске отнеси, она тебе конфетку даст! –
откликнулся Николай Иваныч, поправляя тёмные очки на переносице.

–
Хашо! – сказал он, сделав счастливую рожу, и вприпрыжку двинулся к двери.

Валька
Пасикута был как ребёнок – нормально сказать ничего не мог, ел с ложечки и
постоянно что-то разбивал в убежище, будучи до крайности неуклюжим. Как он
умудрялся, фактически, сталкерствовать – было выше Петиного понимания. Но ему
было по-человечески жаль блаженного – не от мира сего человек, больной явно.
Может, даже чем-то серьёзно болен, причём ещё с подросткового возраста, по
словам Николая Ивановича. Но ему все помогали, не смотря ни на что. Как
зверьку, который считается полноценным членом семьи.

Но
как-то Петя к нему относился недоверчиво. Иногда он заставал Пасикуту за тем,
что он грозным взглядом уставлялся в стену, и каждая мышца его лица при этом
дрожала, будто схваченная судорогой. Или как он ходит взад-вперёд и
приговаривает что-то, как какую-нибудь мантру. Страшно до боли в висках
становилось в эти моменты.

–
Николай Иванович, вот скажите, вы много о Пасикуте знаете? – не выдержал Петя.

–
О Вальке-то? Ну, знаю немного. – ответил старик.

–
Вы не знаете, как он умудряется так уходить порой на неделю без еды и воды, и
возвращаться обратно как бы «в гости», просто залётом, а потом опять исчезать?
Уже двадцать лет так. Как он ещё не загнулся?..

–
Вот адекватный ты, Петя, а как ляпнешь иногда… Вроде и взрослый, а дать ремнём всё-равно
хочется! – сказал Николай Иванович, Петя же стыдливо потупил взгляд, толком не
понимая, что он такого сказал. – Какая тебе разница, пусть пропадает, это его
дело. Он же приносит сюда запчасти, игрушки, иконы даже тащил. Что, скажешь,
барахло таскает? Нет, всё можно хорошо толкнуть химикам или «Зарничникам». А
каким образом живёт – сила воли и больше ничего. Ему просто надо ещё жить в
этом мире. По крайней мере, он так считает.

Николай
Иваныч явно что-то знал про Вальку, но не мог или не хотел говорить. Будто это
была тайна, касающаяся чего-то страшного. И сейчас он нагло врал, это было
видно невооружённым глазом.

–
Я не понимаю. – честно признался Петя, почесав щетину и потерев покрасневшие от
недосыпа глаза. Ему очень хотелось знать больше о Пасикуте, хотя сам не понимал
этого стремления лезть в чужую жизнь.

–
Конечно, не поймёшь. Ты многого не видел.

–
Так расскажите, что видели! – попросил Петя.

Николай
Иваныч посмотрел куда-то вверх, потом шмыгнул носом и начал что-то прикидывать.
Будто собеседнику трудно было доверить какую-то тайну, и он теперь проверял его
на вшивость.

–
В общем…

Было
это довольно давно, лет пять назад. Ты тогда с Серёгой уехал товарняк у
Дегтярёвки дочищать, а остальные по домам сидели. Осень. Под утро вышел, можно
сказать, проветриться. Шёл по всему селу, к Зеленчуку пошёл… часа три убил. Ну,
устал и возвращаться собирался – а там я до полей южных дошёл, хотел тот берег
оглядеть. Возвращаюсь по огородам, а там, в домах, будто шебуршит что-то.
Шарится, зараза. Ускорился, к убежищу поплёлся. Дохожу до той хаты, что брошена
была ещё до Катастрофы. А там крыша прохудившаяся, шифер облез, потрескался.
Кто там может быть, казалось бы? И слышу – отчётливо кто-то пол ковыряет. Это
ни с чем не спутать, когда ломом доски проламывают. Не выдержал, любопытство
съело. Перехватил воздушку (да только каким, простите, хреном она бы помогла?),
как мог тихо зашагал. А я ж, ты ж видишь, не того строения, чтобы
проскальзывать везде незамеченным. Ну, шаркаю по полу, перехожу порог уже, и
наступаю на битое стекло. Так хрустнуло, чуть сам инфаркт не схватил, ей Богу!
Да чё ты ржёшь, серьёзно тебе говорю! С сердцем чуть плохо не стало. Ну вот…
хрустнуло, и долбить пол сразу перестало. Думаю, не выдержу, поковыляю
колобочком по улочкам и след мокренький оставлю. Или тут же лягу. Но нет,
обошлось! Валя вышел. С железкой в руках, со своей обычной блаженной рожей, и
говорит: «ДрасьНикаяИваыч! Я тута подвал ншёл! Гляньте?» Ну а я ж в ступоре
после такого, закивал как овца, вошёл. Пока до дырки в полу дошёл, успокоился.

Действительно,
подвал. А таким варварским способом вскрывал, потому что с двух сторон на замки
было заперто. Теперь вообще доски в клочки были, не влезла бы только Лариска,
наверное! Смотрю вниз, а там – баночки какие-то,
засолы-пересолы и всё в таком роде. Валька спрыгнул, начал всё это дело
доставать. Одну за одной вытаскивал огурцы, помидоры, даже арбуз засоленный в
банке. Вытащил в итоге штук восемь разных и вылез. Попросил ещё помочь куда-то
дотащить. Ну, я воздушку подмышку и взял засолы. Пока шли, спросил, куда идём и
зачем он ковырял подвал. А он ответил так, что я чуть там не кончился: «Маман
куша нёс!»

Какая
«маман»? Откуда?! Где?! КАК?! Даже спрашивать не стал, язык онемел к чёрту.
Думаю, если тут в селе (селе, чёрт тебя дери!) ещё один человек живёт, о
котором мы не знали, то, во-первых, как она скрывалась; во-вторых, почему? Или на
самом деле всё гораздо сложнее или гораздо проще, чем кажется? Вот как-то так я
думал. Логическая цепочка не желала строиться. Ну, мы дальше вдоль улицы пошли,
молча. Потом Валя что-то говорил про себя, бормотал, я ему и не отвечал особо,
кивал только.

Мы
свернули у поворота направо. Там за ним, за поворотом, проулочек был тихий, где
в основном афганцы раньше жили. Ну, подходим к двухэтажному дому, где орешник
разросся по самое не могу. Валя ногой открыл калитку, и мы вошли. А сам думаю,
это тут что ли его мать живёт? В подвале, наверное? Но нет, хрена с два! Он
взбежал по ступеням и, кажется, с каждым шагом всё больше… серьёзным становился,
что ли. Блаженная рожа сползала, лицо теперь стало перекошенное, будто он
бухарь с тридцатилетним стажем. Я как увидел, перекреститься хотел, да банки в
руках мешали. А на самого накатывает что-то, и понять не могу.

Он
около двери поставил банки и трясущейся рукой нашарил в ботинке ключ. Ну,
знаешь, такой, который топор двусторонний напоминает. Он взял его, стал
запихивать в замочную скважину. Не попадает, промахивается, потом опять пихает
– не попадает. В конце концов, когда у самого руки уже онемели, открыл. Вошли.
А этот дом будто и не после ядерной бомбёжки – ухоженный, везде убрано, нигде
ничего не валяется. Будто люди живут! Ну, я положил эти банки, стал вокруг осматриваться.
Постели и диваны все застеленные, окна занавешенные, нигде пылинки нет, даже
обои целые. Будто тут каждый день прибирается кто-то. Валька на меня внимания
не обратил, сразу рванул по лестнице на второй этаж. Лишь сверху крикнул что-то
вроде «Чувствуйте себя как дома!» Сел на первый же диван. Не скрипит даже,
будто новый! Подушки все целые, курьми не склёванные, одеяла свежие,
постиранные. И картины вокруг, репродукции Репина и Шишкина. Я аж обомлел,
сижу, дёрнуться доюсь – не помер ли я на пороге ненароком? Щипаю, головой
дёргаю, вроде живой.

И
вокруг было как-то… странно. Будто тепло стало, как поздней весной, свет вдруг
забрезжил яркий, зеленью от орешника в окнах отдавало. Да и всё как-то ярче
стало, не так тускло, даже казаки на картине как-то больше покраснели, живее
стали. Всё было как-то даже чересчур натурально, и при этом до глупости
нереально, я это даже объяснить не могу. Ну, знаешь, как во время сна –
смотришь, вроде и понимаешь, что как-то не так, что-то не то, но всё равно
реально до такой степени, что поверить готов и остаться.

Валя
вбежал минуты через две и выдернул меня из этого состояния своим низким
гомоном. Аж передёрнуло и поблёкло всё – чуть не стошнило. Будто акклиматизация
наступила. Моментальная. Ещё ничего не соображал, а Валька тащил меня уже на
второй этаж, сказал, с матерью познакомить хочет. Я как вспомнил про мать, тут
же и подскочил. Сразу проснулось опять удивление и недоумение. И, как бы это…
чем больше думал, чем больше мыслил, тем… бесцветней мир вокруг становился, что
ли. А когда совсем пришёл к логическому выводу, что нет там никакой матери,
как-то всё рябью покрылось. Это было что-то! Картины и фотографии поплыли,
стали превращаться в какие-то искорёженные лики. Обои на мгновение становились
коричневыми, а потом опять целыми – и так много раз, будто смена кадров
посекундная. Лестница дубовая, лакированная – стали теперь в ней дырки
мелькать. И быстро-быстро всё, голова даже заболела от всего этого.

Сколько
мог, держался, но потом что-то совсем душно стало, благо Валя помог доползти до
этажа. Попытался не думать – опять вести стало, но мир вокруг как-то устойчивей
сделался. Веришь? И смешно, и страшно почти до инфаркта. Думать нельзя, а не
думать не получается как-то – сложно это оказалось. И как-то уже азарт, что ли,
взял, поворачивать оглобли не получалось, хотя душа уже из пяток вон и потрусила
куда-то вдаль. Единственное, что подумал на последней ступеньке, было что-то
вроде: «Горит сарай, гори и хата».

На
втором этаже, сразу после лестницы, дверь была. Обшарпанная, деревянная, из
общего пейзажа «идеального» сильно выбивающаяся. Будто из другой вселенной
притащили. Валя так поморщился, когда за ручку облупившуюся схватился, будто
ему раскалённые булавки под ногти закладывали. Сразу стало тревожно и не по
себе, но он уж дверь открыл.

Это
была спальня. Пустая. Ни обоев, ни люстр, ни паласа, вообще ничего. И лишь
одноместная кровать стояла посреди комнаты. Просто дырявый грязный матрас на
деревянном ложе. А на матрасе этом – женщина лежит. Лет под шестьдесят, волосы
уже седые, морщина на морщине. Сухие руки в болезненных пятнах и копоти были
сложены замком на груди. Из одежды только некогда цветное платье и косынка с
пёстрым орнаментом. Лежала так, будто не умерла, а уснула просто. Я не
шевелился и лишь ждал, пока сердце, наконец, заработает, и молился Богу, чтобы
она не открыла глаза.

Лишь
бы не открыла глаза.

Валька
подошёл к ней, тихо, на цыпочках, да так осторожно, будто и не он это был. Я
тогда готов был поклясться, что не он это. По лицу видел, по глазам! Другой
человек, не тот, совсем не тот Валентин. Во всяком случае, не такой, каким мы
его знаем. Он аккуратно сел на колени, чтобы не наделать шума, и достал из-под
кровати открытую уже банку с соленьями. Достал один огурец и стал водить им у
рта женщины, напевать что-то, уговаривать. Он хотел, чтобы она поела. Хотел,
что бы она была живой, открыла рот и поела. Но мёртвая его не слышала и не
желала жалеть своего сына.

–
Мама, привет. Поешь, мама. – совершенно нормально, без своей обычной манеры
речи, заговорил Валя. – Ради меня поешь. Ты давно ничего не ела, мама.
Пожалуйста. Ради меня. Прошу тебя, мама…

Мама
не слышала. Не желала возвращаться с того света, не желала идти к сыну. А тот
страдал. Совершенно осмысленно, в полном сознании. Он плакал. Тихо всхлипывал,
пускал слёзы, пытался не подавать вида, что понимает… Но не мог. Хотел верить,
что всё не взаправду, но разум уже вернулся окончательно. Он обхватил мёртвую,
уткнулся мокрыми глазами в волосы, в косынку, и зарыдал.

А
женщины больше не было. Был лишь абсолютно чистый скелет, без ничего. Только в
платье и в косынке. И того ощущения сна больше не было, пропал морок. Я,
наконец, услышал стук собственного сердца, но всё ещё не шевелился. Хотелось
подойти к всхлипывающему Вальке, помочь ему подняться, как-то успокоить. Но не
получалось. Не было ни сил на это, ни храбрости.

Он
отпрянул от костей как-то сразу, без предупреждения и лишних телодвижений.
Просто перестал рыдать и сел уже в позе лотоса. Лицо его в момент разгладилось,
он перестал быть той страхолюдиной, какой его видишь ты. Взгляд был полным
страдания, усталости и той самой эмоции, когда положение становится
по-настоящему безвыходным. Человеческим был взгляд.

–
Простите, Николай Иванович. За всё вот это… – сказал он совершенно нормальным
голосом, не гундося и связно. – Это всё Тот. Который того. – он покрутил
пальцем у виска – Я… не могу объяснить того, что со мной творится. Везде вне
дома я больной, и только в этой комнате осознаю всё. И что мать мёртвая, и что
всё вокруг разбомблено – тоже. Но Тот не осознаёт. Он же дурачок. Видит всё
так, как это было До всего. И вся эта иллюзия вокруг дома – это же всё из-за
Него. Дом будто… чувствует его мысли, его разум, и подстраивает под него
окружение. Чёрт, это всё так сложно…

Я
тогда не выдержал, шагнул, сел на колено и положил ладонь ему на плечо. Он был
мрачнее ночи. Всё это отчаяние отдавалось где-то в груди, отзывалось тихим
стоном.

–
Простите, что Тот притащил вас сюда. – он успокоился и приподнялся, но от
кровати и шагу не ступил – И что забил вам голову. И, наверное, за пережитую
вместе со мной боль. Вы… идите. Не бойтесь только, из дома нормально выйдете.
Только не заходите обратно, пожалуйста. Я к вам в убежище вернусь. Всегда
возвращаюсь.

И
я развернулся и пошёл. Просто потому, что не знал, чего бы ещё сделать, как бы
помочь. Пока возвращался, увидел, что дом стал заброшенным, обветшалым. Обоев
не было, будто их никогда и не клеили, картины и мебель отсутствовали, лишь
валялся в прихожей изодранный донельзя палас. Может, действительно, что-то в
мире такое случилось, что особенно тяжкий больной может материализовывать вещи,
чёрт его знает…

Петя
стоял подле Николая Ивановича. Глаза его были на мокром месте, а нижняя губа
подрагивала. Он неловко засунул руки в карманы и опустил голову, не зная, как
бы себя повернуть, чтобы не чувствовать страха, стыда или хотя бы вины перед
Валькой. У него не получалось, хотя он, по сути, ничего и не сделал.

–
Я… Вы… простите… – выдавил он, как нашкодивший пацан, которого злой дед хочет
поставить в угол.

–
Ты не передо мной, ты перед Пасикутой иди, извиняйся. – совершенно спокойно проговорил
Николай Иванович, глядя в костёр. Огонёк игриво отблёскивал в его солнечных
очках. – Только – никому об этом, ясно! И, ради Бога, не предпринимай ничего.
Только хуже сделаешь.

Петя
округлил глаза. Он действительно хотел помочь Вальке. Хоть что-то сделать,
чтобы загладить свою негласную вину перед ним. Уже думал, как это осуществить.

–
Почему? – удивился Петя.

Николай
Иванович поднялся со стула. Был он ниже Пети почти на голову, но раза в два
обширнее. Несмотря на рост, мужчина съёжился перед стариком и опять стал
напоминать провинившегося школьника.

–
Знаешь, что самое страшное в его положении? – спросил Николай Иванович, пытаясь
заглянуть Пете прямо в глаза сквозь солнечные очки. Выходило плохо – уже
стемнело. – Он даже оборвать свои мучения не может. Не то, что излечиться –
просто покончить с собой не может. Валька-дурачок не даёт. А Валька-личность не
может осуществить этого на том пятачке около кровати – отойдёт и включается
другой. Так и живёт в бесконечном страдании и боли. Максимум, что ты можешь для
него сделать – пристрелить. Возьмёшь грех на душу?

Петя
стоял, не зная, что ответить.