В плену идеи/Рассказ

Жестяная миска загремела о прутья решетки: в попытках охранника пропихнуть ее в камеру, часть баланды плеснула через край и с влажным шлепком ударилась в бетонный пол. Охранник пробурчал что-то на своем, осматривая капли на своих штанах, совсем уже небрежно просунул вторую миску и, взглянув на пленников, злобно сплюнул. Плевок попал в одну из мисок.

Один из заключенных, злобно оскалившись, встал на ноги и медленным шагом направился к решетке.

— Что, сука? Думаешь, я буду твое дерьмо поганое жрать? А, собака иномордая?! — заговорил он хриплым голосом. Второй пленник мрачно взглянул на него, но промолчал.

— Ну что ты смотришь, урод? А?! Что зенки вылупил-то?! — уже кричал Кир и вдруг пнул миску с баландой. Вязкая жидкость плеснула на прутья решетки, на сапоги конвоира, заставив того выругаться и отскочить. А пнувший уже рванулся к решетке и, вцепившись в нее руками до побелевших костяшек, воткнулся головой в щель между прутьев и заорал прямо в лицо солдату, обдавая того несвежим дыханием и каплями слюны:

— Подавись своей отрыжкой, чмо поганое! Мы еще вас всех вырежем! Понял? Понял, сука?! Мы порвем вас на лоскуты вашего поганого флага и подотремся его обрывками! Мы вас всех еще поимеем, пес ты режимовский! Понял?!

Последние слова он кричал в спину уходящему бойцу, все еще вжимаясь в решетку и вращая бешеными глазами. Если бы тот понял, о чем говорил Кир, он вбил бы ему эти слова вместе с зубами. Но конвоир был иностранцем.

— Тьху ты, дьяволово отродье... — выругался пленник, с силой оттолкнулся от решетки, оправил истрепанную военно-полевую форму. Затем наклонился к уцелевшей миске, с гримасой отвращения стал рассматривать жижу. Но руку все же протянул.

— Жрать будешь, Томаш? — спросил он второго пленника.

— Ешь уже... — отмахнулся вялым жестом тот и вновь с мрачным видом уставился в окно. Там, за мутным стеклом небольшой, двадцать на двадцать, форточки, голубело небо; откуда-то справа светило солнце — день клонился к закату.

Пустая миска улетела в угол, и Кир с размаху сел рядом с товарищем по несчастью. Ящики под его спиной печально затрещали. Они находились, по-видимому, на бывшем складе, то ли продуктовом, то ли каком-то еще; а до этого помещение служило уже совершенно непонятным целям. Потом фронт ушел вперед, и склад перевели в нормальное помещение. А сюда «заселили» двух пленных солдат.

Их приняли на рассвете. Солнце в безоблачном небе вставало вдоль пыльной, истерзанной улицы. Бойцы противника скрытно прокрались по боковым переулкам города и зашли в тыл фронту, прошедшему аккурат по главной улице. А затем основные силы пошли на штурм. Кир был на передовой, и потому вступил в бой с первых секунд. Он яростно отстреливался, выцеливал фигуры врагов в пыли, поднявшейся от взрывов. Вокруг рвались снаряды — вражеский расчет пытался попасть в пулеметчика, — но Кир сквозь звон в голове продолжал сражаться. А потом их ударили с тыла. Первые выстрелы приняли на себя бойцы, находившиеся позади, поэтому отряд Кира успел перегруппироваться. Когда враг ворвался к ним, он успел положить одного, ранить другого... А потом гранатометный расчет попал, наконец, в пулеметное гнездо. Снаряд разорвался внутри подковообразного укрепления из мешков с песком, вывернул пулемет, а от пулеметчика не осталось почти ничего. Кира сбила с ног ударная волна, оглушив и, похоже, контузив. Но другим повезло меньше — их поразили осколки, не застрявшие в песке. Выживший успел только заметить, как падают его товарищи, а затем бессознательная темнота накрыла его с головой...

Кир тряхнул головой и поморщился — без адреналина в крови голова болела едва не от каждого движения. Он коснулся лба рукой.

— Еще болит? — неожиданно среагировал Томаш.

— Да... не будет тут болеть... — пробурчал Кир.

— Конечно, будет, если регулярно орать во всю глотку будешь.

Кир едва не сорвался:

— Будешь ты меня учить, как мне делать! Я этих сук не переношу!

— Оно и видно... — будто для себя пробормотал Томаш и вновь отвернулся, уставившись в небо за окном. Кир потер разболевшуюся с новой силой голову и спросил товарища:

— Тебя как взяли?

Раньше эту тему они трогать не желали: слишком свежи воспоминания. Однако все остальные уже кончились. У Томаша была семья, у Кира была невеста. Томаш не любил футбол, Кир любил рыбалку. Кир жил в столице, Томаш — на границе области. А фильмы и музыка были в такой ситуации совершенно неуместны.

— Раненого оттаскивал, — нехотя ответил Томаш.

— Погоди... у тебя нет нашивки медика! — сказал Кир, с прищуром рассматривая знаки различия на левом плече солдата. Тот дернулся и прикрыл их рукой. — Ага... — продолжил солдат, — значит, у нас тут спаситель-герой. Чего не сражался, боец? — и Кир едва заметно ухмыльнулся.

— Большое тебе дело, пехтура.

— Как раз большое! Я хочу знать, с кем собираюсь из плена бежать!

— Куда ты тут побежишь...

— На юг! К фронту!

— Вокруг территория врага, ты попадешься на первой же улице.

Кир криво, уже не скрываясь, с неприязнью ухмылялся:

— Стало быть, ты хочешь остаться у них. Дождаться допроса, выложить все — и надеяться на то, что тебя отпустят. Только хрен там. Когда наши сюда вернутся, тебя пристрелят, как предателя Родины. Поверь...

Томаш пожал плечами:

— Думай что хочешь.

А в Кире вдруг забурлила злость:

— Вот так вот, значит?! Ты боец армии прославленной страны! А ведешь себя как крыса тыловая! Ты солдат, ты должен сражаться до последней капли крови!

Тут заухмылялся уже Томаш:

— А что же тогда ты тут делаешь, прославленный боец армии?

Кир взорвался:

— Меня! Контузило! Миной! Я потерял сознание! Ты думаешь, я бы сдался?! — буквально заорал он.

— А вдруг? Вдруг ты внутри просто трусливый мальчишка, отдавший коробок спичек, едва столь же маленький сосед пригрозил палочкой?

— Да как ты смеешь!.. Да у меня два боевых!

— А у меня три посевных, — равнодушно ответил Томаш и вновь уставился в окно. Кир, от ярости спора привставший, глубоко и часто задышал, пытаясь успокоиться. Адреналин вскипятил кровь, и боль в голове отступила. Боец вновь оперся на ящики, положил руки на согнутые колени. Мозг требовал продолжения спора.

— Во что ты вообще веришь?.. — презрительным тоном спросил Кир.

— А ты? Ты во что?

— Я верю в Родину. Верю в то, что наша страна сильна, что она победит в войне. И я готов за это сражаться.

— А я верю в то, что люди нашей страны живут правильно. Верю, что все эти дома, дороги, магазины... все это правильно. И за то, чтобы наши люди продолжили жить правильно, я готов умереть.

Кир перекосился, вновь глубоко задышал. Встал на ноги, посмотрел с высоты своего роста на сидевшего ровно в той же позе, что и в начале спора, Томаша; злобно сплюнул и направился в угол, за миской. Тот проводил его взглядом, печально вздохнул и вновь принялся смотреть в голубое небо, прятавшееся за тучами пятен на стекле.

Вдруг из коридора донеслись чеканные шаги. Шел начальник конвоя. Он остановился, посмотрел на пленников, сидевших в разных углах, на пятно баланды на полу, ухмыльнулся и прошел дальше, в комнату охраны. Оттуда донеслась его отрывистая речь, затем ответ охранника. И тут же — крик офицера, перешедший в явно ругательную скороговорку, робкие ответы бойца. Затем дверь комнаты с хлопком распахнулась, начальник бросил что-то отрывистое и вышел.

— Завтра казнь, — вдруг проговорил Томаш.

— А?.. — Кир сначала не расслышал.

— Командир конвоя отругал нашего солдатика, что тот зря переводит полковую пищу на пленных врагов. Завтра казнь.

— Ты что же, их язык знаешь?

— Немного, — бросил Томаш и вновь замолчал. Кир забористо выругался, встал на ноги, подошел к решетке, аккуратно посмотрел, нет ли в коридоре кого; вернулся к миске, достал из щели в кирпичах кривой обломок металла, найденный им в камере с день назад, выковырял алюминиевой посудиной крайний кирпич из кладки и принялся шкрябать металлом по кирпичу. Затачивал край...

\* \* \*
За окном светало. За ночь на небе появились облака, и на них сейчас играли оранжевые цвета рассвета. Лучи, проникшие сквозь окно, нарисовали на стене его контуры. Пылинки блестели в солнечном свете, отплясывая в потоках воздуха, кружась и летая вверх-вниз. Пятно постепенно поползло вниз по стене, выхватывая выщербины, опавшую штукатурку, треснувший кирпич...

Заскрипел замок решетчатой двери. Томаш, за всю ночь едва раз сомкнувший глаза, повернул голову; пнул ногой Кира, прикорнувшего у смежной стены. Тот дернулся, поднял голову; увидев конвоиров, злобно оскалился и машинально пощупал карман, в котором лежал заточенный обломок. Один из охранников дернул головой, показывая выходить. Кир поднялся первым, отряхнул и одернул форму, качнул головой из стороны в сторону — словно на ринг шел. Томаш встал вслед за ним, взглянул последний раз в окно и тоже вышел.

Улица была пыльной. Разбитый тяжелой техникой и взрывами асфальт, усеянные дырами здания вдоль дороги... Витавшая в воздухе пыль уже не казалась красивой. Она казалась мертвенным пеплом, покрывавшим погибших. С каждым шагом из-под ботинок вырывались небольшие облачка, медленно оседая. За людьми оставались четко отпечатанные следы.

Подталкивая в спины стволами, их завели на небольшой деревянный помост, непонятно что здесь делавший. Вероятно, это была местная сцена или что-то вроде. На ней тоже лежал слой пыли. Пленных подвели к краю, поставили меж двух конвоиров перед офицером; по задним углам сцены также стояло два бойца.

Перед помостом собралась небольшая толпа. В основном это были военнослужащие в запыленных полевых камуфляжах, кто-то даже с винтовками на плечах; однако были среди них и местные жители. Офицер смерил пленных взглядом, четко, на пятке-носке развернулся к толпе и что-то заговорил, на некоторых словах делая акцент голосом. В этих местах толпа порой принималась улюлюкать. Кир смерял всех злобным взглядом из-под нависших бровей, Томаш разглядывал запыленные ботинки.

Наконец офицер закончил говорить, подал знак рукой — и конвоиры вытолкнули Томаша вперед. Тот покорно стал на краю сцены, офицер вынул из кобуры табельный пистолет и вдруг произнес на ломаном, но родном для пленных языке:

— Твойо пъоследнейе жъеланьие?

Томаш бросил короткую фразу на их языке, затем еще одну. Офицер поморщился, но кивнул; сжал пистолет в опущенной руке и тоже повернулся к толпе. А Томаш заговорил:

— Вот вы сейчас смотрите на нас и думаете: за что мы сражаемся?.. — он сделал паузу, и офицер заговорил на своем, играя роль переводчика. Конвоиры, стоявшие до этого по стойке смирно, немного расслабили ноги, позволив себе принять более вольную позу. Кир через карман сжал свою заточку.

Офицер закончил говорить, Томаш набрал воздух для следующей фразы... И тут Кир, рванув из кармана обломок, воткнул его в шею ближайшему конвоиру. Тот схватился за горло, захрипел... Пленный же метнулся ему под спину, рванул за рукоятку автомат, направляя его в сторону толпы и нажал на спуск... Щелчок. На предохранителе.

Загремели выстрелы. Кир выгнулся, ослабил хватку, позволив мертвому конвоиру упасть на бок. Ноги его ослабли, он потерял равновесие и завалился на спину. По животу и груди расплывались кровавые пятна сквозных ранений.

Пуля ударила Томаша под правую лопатку, две другие попали левее. Он захрипел и стал заваливаться вперед, в толпу. Люди расступились, позволив телу упасть. Облако пыли поднялось в воздух и на секунду окутало мертвого солдата...

*Томаш хотел сказать, что они сражаются за людей, которые живут в их стране. Тут он хотел слукавить... Но можно ли сказать, что имело место противоборство идеологии и веры? Думаю, нет. Оба солдата верили в то, что делают. Кир верил в силу своей Родины, в ее армию — и, соответственно, в свои силы. Он верил в идеологию страны. И готов был за нее убить, защитить ее ценой собственной жизни. А Томаш... А Томаш верил в людей. Томаш верил в то, что люди его страны живут так, как жить правильно. Что дети его страны ходят в правильные школы, что семьи правильно собираются по вечерам в комнате и смотрят телевизор, читают вместе книги или играют в настольные игры. И Томаш готов был умереть, чтобы люди его страны продолжили жить правильно. Каждый из них верил во что-то свое, и каждый был по-своему прав. А кто правее... Решать вам.*