Часть 1 глава 12

###### Часть 1 глава 11

Оставалось
полторы недели до прихода казаков из лагерей.

Аксинья
неистовствовала в поздней  горькой  своей
любви.  Несмотря  на

угрозы отца, Григорий, таясь, уходил к ней с ночи и
возвращался с зарей.

За две недели
вымотался он, как лошадь, сделавшая непосильный пробег.

От  бессонных
ночей  коричневая  кожа
скуластого  его  лица
отливала

синевою, из ввалившихся глазниц устало глядели черные,
сухие глаза.

Аксинья
ходила, не кутая лица платком, траурно чернели глубокие ямы под

глазами;
припухшие,  слегка  вывернутые,
жадные  губы  ее
беспокойно  и

вызывающе смеялись.

Так
необычайна и явна была сумасшедшая их связь, так исступленно горели

они одним бесстыдным полымем, людей не  совестясь
и  не  таясь,
худея  и

чернея в лицах на глазах  у
соседей,  что  теперь
на  них  при  встречах

почему-то стыдились люди смотреть.

Товарищи
Григория, раньше трунившие над ним по поводу связи с Аксиньей,

теперь молчали, сойдясь, и чувствовали себя в
обществе  Григория  неловко,

связанно. Бабы, в душе завидуя, судили Аксинью,
злорадствовали в  ожидании

прихода Степана, изнывали, снедаемые любопытством. На
развязке плелись  их

предположения.

Если б
Григорий ходил к жалмерке Аксинье, делая вид, что скрывается  от

людей, если б жалмерка Аксинья жила с Григорием, блюдя
это в относительной

тайне, и в то же время не чуралась бы других, то в
этом не было бы  ничего

необычного, хлещущего по глазам. Хутор поговорил
бы  и
перестал.  Но  они

жили, почти не таясь, вязало их что-то большое,  не
похожее  на  короткую

связь, и поэтому в хуторе решили, что  это
преступно,  безнравственно,  и

хутор прижух в поганеньком выжиданьице: придет Степан
- узелок развяжет.

В горнице над
кроватью протянута веревочка. На веревочку нанизаны белые

и  черные  порожние,
без  ниток,  катушки.
Висят  для  красоты.
На  них

ночлежничают мухи, от них же к потолку - пряжа
паутины. Григорий лежит  на

голой прохладной Аксиньиной руке и смотрит в  потолок
на  цепку  катушек.

Аксинья другой рукой - огрубелыми  от
работы  пальцами  -  перебирает  на

запрокинутой
голове  Григория  жесткие,
как  конский   волос,
завитки.

Аксиньины
пальцы  пахнут  парным
коровьим  молоком;  когда
поворачивает

Григорий голову, носом втыкаясь Аксинье в подмышку, -
хмелем невыбродившим

бьет в ноздри острый сладковатый бабий пот.

В горнице,
кроме деревянной крашеной  кровати  с
точеными  шишками  по

углам, стоит возле дверей окованный уемистый сундук с
Аксиньиным  приданым

и нарядами. Под передним углом - стол,  клеенка
с  генералом  Скобелевым,

скачущим на склоненные перед ним махровитые знамена;
два стула,  вверху  -

образа в бумажных ярко-убогих ореолах. Сбоку, на стене
- засиженные мухами

фотографии. Группа казаков - чубатые головы,
выпяченные груди  с  часовыми

цепками,
оголенные  клинки   палашей:
Степан   с   товарищами
еще   с

действительной службы. На  вешалке
висит  неприбранный  Степанов
мундир.

Месяц
глазастеет  в  оконную
прорезь,  недоверчиво  щупает
две   белые

урядницкие лычки на погоне мундира.

Аксинья
со  вздохом  целует
Григория  повыше  переносицы
на  развилке

бровей.

- Гриша,
колосочек мой...

- Чего тебе?

- Осталося
девять ден...

- Ишо не
скоро.

- Что я,
Гриша, буду делать?

- Я почем
знаю.

Аксинья
удерживает вздох и снова гладит и разбирает
спутанный  Гришкин

чуб.

- Убьет меня Степан...
- не то спрашивает, не то утвердительно
говорит

она.

Григорий
молчит. Ему хочется спать.  Он  с
трудом  раздирает  липнущие

веки, прямо над ним - мерцающая синевою чернь
Аксиньиных глаз.

- Придет муж,
- небось, бросишь меня? Побоишься?

- Мне что его
бояться, ты - жена, ты и боись.

- Зараз, с
тобой, я не боюсь, а посередь дня
раздумаюсь  -  и
оторопь

возьмет...

Григорий
зевает, перекатывая голову, говорит:

- Степан
придет - это не штука. Батя вон меня женить собирается.

Григорий
улыбается,  хочет  еще
что-то  сказать,  но
чувствует:  рука

Аксиньи под его головой как-то вдруг дрябло мякнет,
вдавливается в подушку

и,
дрогнув,  через  секунду
снова  твердеет,  принимает
первоначальное

положение.

- Кого
усватали? - приглушенно спрашивает Аксинья.

- Только
собирается ехать. Мать  гутарила,  кубыть,
к  Коршуновым,  за

ихнюю Наталью.

- Наталья...
Наталья - девка красивая... Дюже красивая. Что ж,  женись.

Надысь видела ее в церкви... Нарядная была...

Аксинья
говорит быстро, но слова
расползаются,  не  доходят
до  слуха

неживые и бесцветные слова.

- Мне ее
красоту за голенищу не класть. Я бы на тебе женился.

Аксинья резко
выдергивает из-под головы Григория руку,
сухими  глазами

смотрит в окно. По двору - желтая ночная стынь. От
сарая -  тяжелая  тень.

Свиристят кузнечики. У Дона гудят водяные быки,  угрюмые
басовитые  звуки

ползут через одинарное оконце в горницу.

- Гриша!

- Надумала
что?

Аксинья
хватает неподатливые, черствые на ласку Гришкины руки, жмет  их

к груди, к холодным, помертвевшим щекам, кричит
стонущим голосом:

- На что
ты,  проклятый,  привязался
ко  мне?  Что
я  буду  делать!..

Гри-и-ишка!.. Душу ты мою вынаешь!.. Сгубилась я...
Придет Степан -  какой

ответ держать стану?.. Кто за меня вступится?..

Григорий
молчит. Аксинья скорбно глядит на его красивый хрящеватый нос,

на
покрытые  тенью  глаза,
на  немые  губы...
И  вдруг   рвет
плотину

сдержанности поток чувства: Аксинья бешено целует  лицо
его,  шею,  руки,

жесткую курчавую черную поросль на груди. В
промежутки, задыхаясь, шепчет,

и дрожь ее ощущает Григорий:

- Гриша,
дружечка моя... родимый... давай уйдем. Милый мой! Кинем  все,

уйдем. И мужа и все кину, лишь бы ты был... На шахты
уйдем, далеко. Кохать

тебя буду, жалеть... На  Парамоновских
рудниках  у  меня
дядя  родной  в

стражниках служит, он нам пособит... Гриша! Хучь
словцо урони.

Григорий
углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно  открывает

горячие свои, нерусские глаза. Они смеются. Слепят
насмешкой.

- Дура ты,
Аксинья, дура! Гутаришь, а
послухать  нечего.  Ну,
куда  я

пойду от хозяйства? Опять же, на службу  мне
на  энтот  год.  Не  годится

дело... От земли я никуда не тронусь. Тут степь,
дыхнуть есть чем, а  там?

Прошлую зиму ездил я с батей  на
станцию,  так  было-к
пропал.  Паровозы

ревут, дух там чижелый от горелого угля. Как народ
живет - не знаю, может,

они привыкли к этому самому угару...  -
Григорий  сплевывает  и  еще  раз

говорит: - Никуда я с хутора не пойду.

За окном
темнеет, на месяц наплыло облачко. Меркнет желтая, разлитая по

двору стынь, стираются выутюженные тени, и уже не
разобрать,  что  темнеет

за плетнем: прошлогодний  порубленный
хворост  ли  или  прислонившийся  к

плетню старюка-бурьян.

В горнице
тоже густеет темень, блекнут Степановы
урядницкие  лычки  на

висящем у окна казачьем мундире, и в серой
застойной  непрогляди  Григорий

не видит, как у Аксиньи мелкой дрожью трясутся плечи
и  на
подушке  молча

подпрыгивает стиснутая ладонями голова.