Часть 1 глава 9

###### Часть 1 глава 8

От  троицы
только  и  осталось
по  хуторским  дворам:
сухой  чабрец,

рассыпанный на полах, пыль мятых листьев да морщиненная,  отжившая
зелень

срубленных дубовых и ясеневых веток, приткнутых возле
ворот и крылец.

С  троицы
начался  луговой  покос.
С  самого  утра
зацвело   займище

праздничными бабьими
юбками,  ярким  шитвом
завесок,  красками  платков.

Выходили на покос всем хутором сразу. Косцы и
гребельщицы одевались  будто

на годовой праздник. Так повелось исстари. От  Дона
до  дальних  ольховых

зарослей шевелился и вздыхал под косами опустошаемый
луг.

Мелеховы
припозднились. Выехали на покос, когда уже на лугу  была
чуть

не половина хутора.

- Долго
зорюешь, Пантелей Прокофьич! - шумели припотевшие косари.

- Не моя
вина, бабья! - усмехался старик и торопил быков
плетенным  из

сырца кнутом.

- Доброе
здоровье, односум [сослуживец по полку]. Припозднился, браток,

припозднился... - Высокий казак в соломенной шляпе
качал головой,  отбивая

у дороги косу.

- Аль трава
пересохнет?

- Рысью
поедешь - успеешь, а то и пересохнет. Твой улеш в каком месте?

- А под
Красным яром.

- Ну погоняй рябых,
а то не доедешь ноне.

Позади на
арбе сидела Аксинья, закутавшая от солнца платком  все
лицо.

Из узкой, оставленной для глаз щели она смотрела на
сидевшего  против  нее

Григория равнодушно и
строго.  Дарья,  тоже
укутанная  и  принаряженная,

свесив между
ребер  арбы  ноги,
кормила  длинной,  в
прожилках,  грудью

засыпавшего
на  руках  ребенка.
Дуняшка   подпрыгивала   на
грядушке,

счастливыми глазами разглядывая луг и встречавшихся по
дороге людей.  Лицо

ее, веселое, тронутое загаром и у переносицы
веснушками, словно  говорило:

"Мне весело и хорошо оттого, что день,
подсиненный безоблачным небом, тоже

весел и хорош; оттого, что на душе вот такой же синий
покой и чистота. Мне

радостно, и больше я ничего не хочу". Пантелей
Прокофьевич,  натягивая  на

ладонь рукав бязевой
рубахи,  вытирал  набегавший
из-под  козырька  пот.

Согнутая спина его, с плотно прилипшей рубахой,
темнела  мокрыми  пятнами.

Солнце насквозь
пронизывало  седой  каракуль
туч,  опускало  на
далекие

серебряные
обдонские  горы,  степь,
займище  и   хутор
веер   дымчатых

преломленных лучей.

День
перекипал в зное. Обдерганные ветром тучки ползли вяло, не обгоняя

тянувшихся по дороге быков Пантелея Прокофьевича. Сам
он  тяжело  поднимал

кнут, помахивая им, словно в нерешительности:  ударить
по  острым  бычьим

кострецам или нет. Быки, видно, понимая это, не
прибавляли  шагу,  так  же

медленно,
ощупью   переставляли   клешнятые
ноги,   мотали   хвостами.

Пыльно-золотистый с оранжевым отливом слепень кружился
над ними.

Луг,
скошенный возле хуторских гумен, светлел бледно-зелеными  пятнами;

там, где еще не сняли травы, ветерок шершавил зеленый
с глянцевитой чернью

травяной шелк.

- Вон наша
делянка. - Пантелей Прокофьевич махнул кнутом.

- От лесу
будем зачинать? - спросил Григорий.

- Можно и с
этого краю. Тут я глаголь вырубил лопатой.

Григорий
отпряг занудившихся быков. Старик, посверкивая серьгой,  пошел

искать отметину - вырубленный у края глаголь.

- Бери косы!
- вскоре крикнул он, махая рукой.

Григорий  пошел,
уминая  траву.  От
арбы  по  траве
потек   за   ним

колыхающийся след. Пантелей Прокофьевич перекрестился
на беленький стручок

далекой
колокольни,  взял   косу.
Горбатый   нос   его
блистал,   как

свежелакированный, во впадинах черных щек томилась
испарина. Он улыбнулся,

разом обнажив в вороной бороде несчетное  число
белых,  частых  зубов,
и

занес
косу,  поворачивая  морщинистую
шею  вправо.  Саженное
полукружье

смахнутой травы легло под его ногами.

Григорий шел
за ним следом,  полузакрыв  глаза,
стелил  косой  травье.

Впереди рассыпанной радугой цвели бабьи завески, но он
искал глазами одну,

белую с прошитой каймой; оглядывался на Аксинью и,
снова приноравливаясь к

отцову шагу, махал косой.

Аксинья
неотступно  была  в
его  мыслях;  полузакрыв
глаза,  мысленно

целовал ее, говорил ей откуда-то набредавшие на
язык  горячие  и
ласковые

слова, потом отбрасывал это, шагал  под
счет  -  раз,
два,  три;  память

подсовывала отрезки воспоминаний: "Сидели под
мокрой  копной...  в
ендове

свиристела турчелка... месяц над займищем... и с  куста
в  лужину  редкие

капли вот так же - раз, два, три... Хорошо, ах,
хорошо-то!.."

Возле стана
засмеялись. Григорий оглянулся: Аксинья, наклоняясь, что-то

говорила лежащей
под  арбой  Дарье,
та  замахала  руками,
и  снова  обе

засмеялись. Дуняшка сидела на вие [дышло в бычачьей
упряжке],  тонюсеньким

голоском пела.

"Дойду
вон до  энтого  кустика,
косу  отобью,  -
подумал  Григорий  и

почувствовал, как коса прошла по  чему-то
вязкому.  Нагнулся  посмотреть:

из-под ног с писком заковылял в травку маленький дикий
утенок. Около ямки,

где было гнездо, валялся другой, перерезанный
косой  надвое,  остальные
с

чулюканьем рассыпались по траве. Григорий положил на
ладонь  перерезанного

утенка. Изжелта-коричневый, на днях только
вылупившийся из  яйца,  он  еще

таил в пушке живое тепло. На плоском раскрытом клювике
розовенький пузырек

кровицы, бисеринка глаза хитро прижмурена, мелкая
дрожь горячих еще лапок.

Григорий с
внезапным чувством острой жалости глядел на мертвый комочек,

лежавший у него на ладони.

- Чего нашел,
Гришунька?..

По скошенным
рядам, подпрыгивая, бежала Дуняшка. На груди
ее  метались

мелко заплетенные косички. Морщась, Григорий уронил
утенка, злобно  махнул

косой.

Обедали на
скорях. Сало и казачья присяга, -
откидное  кислое  молоко,

привезенное из дому в сумке, - весь обед.

- Домой ехать
не из чего, - сказал за обедом
Пантелей  Прокофьевич.  -

Пущай быки пасутся в лесу, а завтра, покель подберет
солнце росу, докосим.

После обеда
бабы начали гресть. Скошенная трава вяла и
сохла,  излучая

тягучий дурманящий аромат.

Смеркалось,
когда бросили косить.  Аксинья  догребла
оставшиеся  ряды,

пошла к стану варить кашу. Весь день она зло
высмеивала Григория,  глядела

на него ненавидящими
глазами,  словно  мстила
за  большую,  незабываемую

обиду. Григорий, хмурый и какой-то полинявший,
угнал  к
Дону  -  поить

быков. Отец
наблюдал  за  ним
и  за  Аксиньей
все  время.  Неприязненно

поглядывая на Григория, сказал:

Повечеряешь, а после постереги быков. Гляди, в траву не пущай.  Зипун

мой возьмешь.

Дарья уложила
под арбой дитя и с Дуняшкой пошла в лес за хворостом.

Над займищем
по черному недоступному небу шел
ущербленный  месяц.  Над

огнем метелицей порошили  бабочки.
Возле  костра  на
раскинутом  ряднище

собрали вечерять. В
полевом  задымленном  котле
перекипала  каша.  Дарья

подолом исподней юбки вытерла ложки, Крикнула
Григорию:

- Иди
вечерять!

Григорий в
накинутом на плечи зипуне вылез из темноты, подошел к огню.

- Ты чего это
такой ненастный? - улыбнулась Дарья.

- К дождю,
видно, поясницу ломит, - попробовал Григорий отшутиться.

-  Он
быков  стеречь  не
хочет,  ей-богу.   -
Дуняшка   улыбнулась,

подсаживаясь к брату, заговорила с ним, но разговор
как-то не плелся.

Пантелей
Прокофьевич истово хлебал кашу, хрустел на зубах  недоваренным

пшеном. Аксинья села, не поднимая глаз, на шутки
Дарьи  нехотя  улыбалась.

Испепеляя щеки, сжигал ее беспокойный румянец.

Григорий
встал первый, ушел к быкам.

- Гляди,
траву чужую быкам не потрави!  -  вслед
ему  крикнул  отец  и

поперхнулся кашей, долго трескуче кашлял.

Дуняшка
пыжила щеки, надуваясь смехом. Догорал огонь.
Тлеющий  хворост

обволакивал сидевших медовым запахом прижженной
листвы.

В полночь
Григорий, крадучись, подошел к стану, стал
шагах  в  десяти.

Пантелей Прокофьевич сыпал на арбу переливчатый храп.
Из-под пепла золотым

павлиньим глазком высматривал не залитый с вечера
огонь.

От  арбы
оторвалась  серая  укутанная
фигура  и  зигзагами
медленно

двинулась к Григорию. Не доходя два-три шага,
остановилась. Аксинья.  Она.

Гулко и дробно сдвоило у Григория сердце; приседая,
шагнул вперед, откинув

полу зипуна, прижал к себе послушную, полыхающую жаром.
У нее  подгибались

в коленях ноги, дрожала вся, сотрясаясь, вызванивая
зубами.  Рывком  кинул

ее Григорий на руки - так кидает волк к себе на
хребтину зарезанную  овцу,

- путаясь в полах распахнутого зипуна, задыхаясь,
пошел.

- Ой,
Гри-и-иша... Гри-шень-ка!.. Отец...

- Молчи!..

Вырываясь,
дыша  в
зипуне  кислиной  овечьей
шерсти,  давясь  горечью

раскаяния, Аксинья почти крикнула низким стонущим
голосом:

- Пусти,
чего уж теперь... Сама пойду!