Тарас

Тарас, не моргая, смотрел в чёрный экран телевизора, не фокусируя взгляд. На кухне гремела кастрюлями Любаша, что-то верещала из кроватки Оленька. Но до Тараса эти звуки доходили будто через воду — приглушённо, неразборчиво и даже как-то успокаивающе.

Тарас думал. Он это дело не особо жаловал, но куда деваться было. В руках он вертел тонкую, но по ощущениям очень тяжёлую книжицу. Дорогую сердцу. В ней вся его жизнь, все его шаги с самой юности, все его взлёты и падения... были.

Взгляд переметнулся на окно, за которым раскинулась Зона. Эта тварь, которая отобрала у него всё. Когда она только появилась, Тарас по глупости надеялся, что работа там будет приносить хороший заработок... Да куда там. Сталкеры проклятые так напугали военных с учёными, что Зону обнесли заборами и проволокой, и хер кто туда проберётся без специального разрешения. А откуда таковое у обычного (бывшего) шахтёра и токаря?..

Тарас стиснул книжицу и легко помял её. На последней странице всё ещё, никуда не исчезая, на него смотрела дразнящая надпись: «освобождён от работы токаря-расточника по семейным обстоятельствам». Конечно, что им ещё было написать? Семейные, мать их, обстоятельства. Дочь умственно отсталая. Из-за них, между прочим, из-за Зоны этой блядской! Это даже умственной отсталостью не назовёшь — просто кроме звуков «аурры» она ничего не произносит. Первый год они ещё думали, что это нормально, но на шестнадцатом году жизни пора было выучить ещё какие-то слова...

— Ужин на столе! — заорала Любаша, и Тарас аж вздрогнул от того, каким явным и чётким услышал он этот призыв. Он ещё раз посмотрел на трудовую книжку, которую почти скрутил в трубочку, тяжело поднялся с кресла и поплёлся, шаркая ногами, на кухню. По дороге подошёл к кроватке, в которой ррыкала Оленька, и ласково потрепал её по голове.

На столе стояла тарелка супа, ещё одна тарелка с картошкой и мясом (Тарас не хотел думать, чьим), и пустой стакан. Как только Тарас сел, Любаша тут же плеснула туда водки. Учёная уже, за столько-то лет.

Тарас обмакнул в суп хлеб, задумчиво сжевал его, принялся хлюпать прямо из тарелки. Любаша всё это время сидела напротив, ничего не ела и не пила, и лишь смотрела на него честными, усталыми глазами. Лет десять назад она была красивой, дородной, хоть ухватиться было за что. А сейчас — кожа да кости, не жрёт нихрена...

Надо было ей сказать. Надо же на что-то жить. Какой он, к Зоне, глава семьи, если даже содержать её не может?!

А Любаша всё смотрела. Молча. Ждала. В спальне ррыкала Оленька, заменяя радио.

Тарас дохлебал суп. Выпил в один глоток водку. Любаша подлила ещё. Он подвинул стакан к ней.

— Люб, — выдохнул наконец Тарас, — нет у меня работы больше.

И протянул ей свёрнутую в трубочку трудовую. Любаша открыла её почти безучастно, и дразнящая строчка с последней страницы казалась ещё ярче. Любаша кивнула сама себе, взяла стакан и сделала один маленький глоток. Поморщилась. Подвинула стакан обратно.

— И шо делать?

Тарас бросил на неё быстрый взгляд и тут же обратил его на стакан. Напиться хотелось, как алкашу последнему, как в юности...

— Жить надо на шо-то, — сообщил он очевидное. Любаша тут же поняла ход его мыслей:

— Ольгу не трожь.

— Да Люб! — Тарас, крутивший эту мысль в голове уже несколько часов, стукнул по столу кулаком, — жить же на шо-то надо...

— На дочь?! Совсем сбрендил?!

— А шо остаётся? — Тарас развёл руками, — ты ж не дура, понимаешь, какие дела...

Любаша отвернулась. А что она может сделать? Он уже решил. Он глава семьи или нет, в конце концов?

— Зона эта ёбаная, — сообщил в пустоту Тарас, потому что Любаша его уже не слушала. Просто плакала в кулак. Он схватил бутылку, стоящую перед ней, и вышел из кухни. Да, ёбаная Зона. Из-за этой суки придётся отдать Оленьку, чтобы прокормиться. За неё давно просили, учёные всякие, исследователи... На опыты, наверное, заберут кровиночку... Чтобы посмотреть, чё там Зона с генами делает. Живодёры.

Тарас присосался к бутылке, стараясь об этом не думать.