Часть 1 глава 16

###### Часть 1 глава 15

Только после
того как узнал от  Томилина  про
Аксинью,  понял  Степан,

вынашивая в душе тоску и ненависть, что, несмотря на
плохую жизнь  с  ней,

на ту давнишнюю обиду, любил он ее тяжкой, ненавидящей
любовью.

По ночам
лежал в повозке, укрывшись шинелью, заломив над головою  руки,

думал о том, как вернется домой, как  встретит
его  жена,  и  чувствовал,

словно вместо сердца копошится в груди ядовитый тарантул...
Лежал,  готовя

в уме тысячи подробностей расправы, и было такое
ощущенье, будто на  зубах

зернистый и крупный песок.  Расплескал
злобу  в  драке
с  Петром.  Домой

приехал вялый, потому-то легко отделалась Аксинья.

С того дня
прижился в астаховском курене
невидимый  покойник.  Аксинья

ходила на цыпочках, говорила шепотом,  но
в  глазах,  присыпанный
пеплом

страха, чуть
приметно  тлел  уголек,
оставшийся  от  зажженного
Гришкой

пожара.

Вглядываясь в
нее, Степан скорее чувствовал это, чем видел. Мучился. По

ночам, когда в кухне над камельком засыпало мушиное
стадо и Аксинья, дрожа

губами, стлала
постель,  бил  ее
Степан,  зажимая  рот
черной  шершавой

ладонью. Выспрашивал бесстыдно подробности  о
связи  с  Гришкой.
Аксинья

металась по твердой, с запахом  овчины
кровати,  трудно  дышала.
Степан,

приморившись истязать мягкое, как закрутевшее тесто,
тело, шарил  по  лицу

ее рукою, слез искал. Но щеки Аксиньи были
пламенно  сухи,  двигались
под

пальцами Степана, сжимаясь и разжимаясь, челюсти.

- Скажешь?

- Нет!

- Убью!

- Убей! Убей,
ради Христа... Отмучаюсь... Не житье...

Стиснув зубы,
Степан закручивал на жениной  груди  прохладную
от  пота

тонкую кожу.

Аксинья
вздрагивала, стонала.

- Больно, что
ль? - веселел Степан.

- Больно.

- А мне,
думаешь, не больно было?

Засыпал он
поздно. Во сне, сжимаясь, двигал черными, пухлыми в суставах

пальцами. Аксинья, приподнявшись на локте,
подолгу  глядела  на
красивое,

измененное сном лицо мужа. Роняя на подушку голову,
что-то шептала.

Гришки она
почти не видела. Раз как-то  у  Дона
повстречалась  с  ним.

Григорий пригонял поить быков, поднимался по спуску,
помахивая красненькой

хворостинкой, глядя
под  ноги.  Аксинья
шла  ему  навстречу.
Увидела  и

почувствовала, как похолодело под руками коромысло и
жаром  осыпала  кровь

виски.

После,
вспоминая эту встречу, ей стоило немалых усилий,  чтобы
уверить

себя, что это было наяву. Григорий увидел ее, когда
она почти  поравнялась

с ним. На требовательный скрип ведер приподнял голову,
дрогнул  бровями  и

глупо улыбнулся. Аксинья шла, глядя через его голову
на  зеленый,  дышащий

волнами Дон, еще дальше - на гребень песчаной косы.

Краска выжала
из глаз ее слезы.

- Ксюша!

Аксинья
прошла несколько шагов и стала, нагнув голову, как под  ударом.

Григорий, злобно хлестнув хворостиной отставшего
мурогого быка, сказал, не

поворачивая головы:

- Степан
когда выедет жито косить?

"Зараз... запрягает.

- Проводишь -
иди в наши подсолнухи, в займище, и я приду.

Поскрипывая
ведрами, Аксинья сошла  к  Дону.
У  берега  желтым
пышным

кружевом на зеленом подоле волны змеилась  пена.
Белые  чайки-рыболовы  с

криком носились над Доном.

Серебряным
дождем сыпала над поверхностью воды
мелочь-рыбешка.  С  той

стороны, за белью песчаной косы, величаво  и
строго  высились  седые
под

ветром вершины
старых  тополей.  Аксинья,
черпая  воду,  уронила
ведро.

Поднимая левой рукой юбку,  забрела
по  колено.  Вода
щекотала  натертые

подвязками икры, и Аксинья в первый раз после приезда
Степана  засмеялась,

тихо и неуверенно.

Оглянулась на
Гришку: так  же  помахивая
хворостинкой,  будто  отгоняя

оводов, медленно взбирался он по спуску.

Аксинья
ласкала мутным от прихлынувших слез взором
его  сильные  ноги,

уверенно попиравшие землю. Широкие Гришкины шаровары,
заправленные в белые

шерстяные чулки, алели лампасами. На спине его, возле
лопатки,  трепыхался

клочок
свежепорванной  грязной   рубахи,
желтел   смуглый   треугольник

оголенного тела. Аксинья целовала  глазами
этот  крохотный,  когда-то
ей

принадлежавший
кусочек  любимого  тела;
слезы  падали   на
улыбавшиеся

побледневшие губы.

Она поставила
на песок ведра и, цепляя дужку зубцом коромысла,  увидела

на  песке  след,
оставленный  остроносым  Гришкиным
чириком.   Воровато

огляделась - никого, лишь на дальней пристани купаются
ребятишки.  Присела

на корточки и прикрыла ладонью след, потом вскинула на
плечи коромысло  и,

улыбаясь на себя, заспешила домой.

Над хутором,
задернутое кисейной  полумглой,  шло
солнце.  Где-то  под

курчавым табуном белых
облачков  сияла  глубокая,
прохладная  пастбищная

синь, а над хутором, над раскаленными  железными
крышами,  над  безлюдьем

пыльных улиц, над дворами с желтым, выжженным сухменем
травы висел мертвый

зной.

Аксинья,
плеская из ведер воду на растрескавшуюся
землю,  покачиваясь,

подошла к крыльцу,
Степан  в  широкополой
соломенной  шляпе  запрягал
в

косилку лошадей. Поправляя шлею на дремавшей в
хомуте  кобыле,  глянул
на

Аксинью.

- Налей воды
в баклагу.

Аксинья
вылила в баклагу ведро,  обожгла  руки
о  железные  склепанные

обручи.

- Леду бы
надо. Степлится вода, - оказала,
глядя  на  мокрую
от  пота

спину мужа.

- Поди возьми
у Мелеховых... Не ходи!.. - крикнул Степан, вспомнив.

Аксинья пошла
затворять  брошенную  настежь
калитку.  Степан,  опустив

глаза, ухватил кнут.

- Куда?..

- Калитку
прикрыть.

- Вернись,
подлюга... сказано - не ходи!

Она  торопливо
подошла  к  крыльцу,
хотела  повесить  коромысло,
но

дрогнувшие руки отказались служить, - коромысло
покатилось по порожкам.

Степан  кинул
на  переднее  сиденье
брезентовый   плащ;   усаживаясь,

расправил вожжи.

- Ворота
отвори.

Распахнув
ворота, Аксинья осмелилась спросить:

- Когда
приедешь?

- К вечеру.
Сложился косить с Аникушкой. Харчи
ему  отнеси.  Из
кузни

придет - поедет на поля.

Мелкие  колеса
косилки,  повизгивая,  врезаясь
в  серый  плюш
пыли,

выбрались за ворота. Аксинья вошла в  дом,
постояла,  прижимая  ладони
к

сердцу, и, накинув платок, побежала к Дону.

"А ну,
как вернется? Что тогда?" - опалила
мысль.  Стала,  словно
под

ногами увидела глубокий яр, поглядела назад и  -
чуть  не  рысью
под-над

Доном к займищу.

Плетни.
Огороды. Желтая марь засматривающих солнцу в глаза подсолнухов.

Зеленый в бледной цветени  картофель.
Вот  шамилевские  бабы,  припоздав,

допалывают
картофельную  делянку;  согнутые,
в  розовых  рубахах
спины,

короткие взлеты мотыг, падающих на  серую
пахоту.  Аксинья,  не
переводя

духа, дошла до мелеховского огорода. Оглянулась;
скинув хворостинный  кляч

с устоя, открыла дверцы. По утоптанной стежке дошла до
зеленого  частокола

подсолнечных будыльев. Пригибаясь, забралась в самую
гущину, измазала лицо

золотистой цветочной пылью; подбирая юбку, присела
на  расшитую  повителью

землю.

Прислушалась:
тишина до звона  в  ушах.
Где-то  вверху  одиноко
гудит

шмель. Полые, в щетинистом пушке будылья
подсолнечников молча сосут землю.

С полчаса
сидела, мучаясь сомненьем - придет или нет, хотела  уж
идти,

привстала, поправляя под платком волосы, - в это
время  тягуче  заскрипели

дверцы. Шаги.

- Аксютка!

- Сюда иди...

- Ага,
пришла.

Шелестя
листьями, подошел Григорий, сел рядом. Помолчали.

- В чем это у
тебя щека?

Аксинья
рукавом размазала желтую пахучую пыль.

- Должно, с
подсолнуха.

- Ишо вот
тут, возле глаза.

Вытерла.
Встретились глазами.  И,  отвечая
на  Гришкин  немой
вопрос,

заплакала.

- Мочи
нету... Пропала я, Гриша.

- Чего ж он?

Аксинья  злобно
рванула  ворот  кофты.
На   вывалившихся   розоватых,

девически крепких грудях вишнево-синие частые подтеки.

- Не знаешь
чего?.. Бьет каждый день!.. Кровь высасывает!.. И  ты
тоже

хорош... Напаскудил, как кобель, и в  сторону...
Все  вы...  -
Дрожащими

пальцами застегивала кнопки и испуганно - не  обиделся
ли  -  глядела
на

отвернувшегося Григория.

- Виноватого
ищешь? - перекусывая травяную былку, протянул он.

Спокойный голос
его обжег Аксинью.

- Аль ты не
виноват? - крикнула запальчиво.

- Сучка не
захочет - кобель не вскочит.

Аксинья
закрыла  лицо  ладонями.
Крепким,  рассчитанным  ударом
упала

обида.

Морщась,
Григорий сбоку поглядел на нее. В ложбинке между  указательным

и средним пальцем просачивалась у нее слеза.

Кривой,
запыленный в зарослях подсолнухов
луч  просвечивал  прозрачную

капельку, сушил оставленный ею на коже влажный след.

Григорий не
переносил слез. Он беспокойно заерзал по земле, ожесточенно

стряхнул со штанины
коричневого  муравья  и
снова  коротко  взглянул
на

Аксинью. Она сидела, не  изменив
положения,  только  на
тыльной  стороне

ладони вместо одной уже три слезные дробинки катились
вперегонку.

- Чего
кричишь?  Обидел?  Ксюша!
Ну,  погоди...  Постой,
хочу  что-то

сказать.

Аксинья
оторвала от мокрого лица руки.

- Я за
советом пришла... За что ж ты?.. И так горько... а ты...

"Лежачего вдарил..." - Григорий побагровел.

- Ксюша...
сбрехнул словцо, ну, не обижайся...

- Я не
навязываться пришла... Не боись!

В эту минуту
она сама верила, что не затем пришла,
чтобы  навязываться

Григорию; но когда бежала над Доном в займище,  думала,
не  отдавая  себе

ясного отчета: "Отговорю! Нехай  не
женится.  С  кем  же  жизнь
свяжу?!"

Вспомнила тогда о Степане и норовисто мотнула  головой,
отгоняя  некстати

подвернувшуюся мысль.

- Значит,
кончилась наша любовь? - спросил Григорий
и  лег  на
живот,

облокотившись и
выплевывая  розовые,  изжеванные
под  разговор  лепестки

повительного цветка.

- Как
кончилась? - испугалась Аксинья. - Как
же  это?  -  переспросила

она, стараясь заглянуть ему в глаза.

Григорий
ворочал синими выпуклыми белками, отводил глаза в сторону.

Пахла
выветренная,  истощенная  земля
пылью,  солнцем.  Ветер
шуршал,

переворачивая зеленые подсолнечные листья. На минуту
затуманилось  солнце,

заслоненное курчавой спиной облака, и на степь,  на
хутор,  на  Аксиньину

понурую голову,
на  розовую  чашечку
цветка  повители  пала,
клубясь  и

уплывая, дымчатая тень.

Григорий
вздохнул - с выхрипом вышел вздох - и лег на
спину,  прижимая

лопатки к горячей земле.

- Вот что,
Аксинья, - заговорил он, медленно
расстанавливая  слова,  -

муторно так-то, сосет гдей-то в грудях. Я надумал...

Над огородом,
повизгивая, поплыл скрип арбы.

- Цоб, лысый!
Цобэ! Цобэ!..

Окрик
показался Аксинье настолько громким,
что  она  ничком
упала  на

землю. Григорий, приподнимая голову, шепнул:

- Платок
сыми. Белеет. Как бы ни увидали.

Аксинья сняла
платок.  Струившийся  между
подсолнухами  горячий  ветер

затрепал на шее завитки золотистого пуха. Утихая,
повизгивала  отъезжавшая

арба.

- Я вот что
надумал, - начал Григорий и оживился, - что случилось, того

ить  не  вернешь,
чего  ж  тут
виноватого  искать?  Надо
как-то  дальше

проживать...

Аксинья,
насторожившись,  слушала,  ждала,
ломала  отнятую  у
муравья

былку.

Глянула
Григорию в лицо - уловила сухой и тревожный блеск его глаз.

- ...Надумал
я, давай с тобой прикончим...

Качнулась
Аксинья. Скрюченными пальцами вцепилась в жилистую  повитель.

Раздувая ноздри, ждала конца фразы. Огонь страха и
нетерпения жадно  лизал

ей лицо, сушил
во  рту  слюну.
Думала,  скажет  Григорий:
"...прикончим

Степана", но он досадливо облизал пересохшие губы
(тяжело ворочались они),

сказал:

...прикончим эту историю. А?

Аксинья  встала,
натыкаясь  грудью  на
желтые   болтающиеся   головки

подсолнечников, пошла к дверцам.

- Аксинья! -
придушенно окликнул Григорий.

В ответ
тягуче заскрипели дверцы.