Тропический гол

Вместо преамбулы.

Я сидел и сидел, тщетно и посконно пытаясь осознать своё положение в чреде странных событий, странных ситуаций, странной обстановки, атмосферы… Вокруг витала неоформленность, густая, как прошлогодняя патока, и въедливая, как обезумевший твёрдый знак. Я не знал, что мне с ней делать и в итоге, тяжело вздохнув, потянулся за новым пакетиком сухариков и начал озабоченно читать те строки после графы «состав/склад/кyрамы», которые по житейской невнимательности люди пропускают мимо своих глаз. Там было написано изрядно небезынтересных вещей: содержание следов сельдерея, противопоказания, калорийность, а в самом конец призрачно-мелкими буковками было нацарапано: «эх, вот оно что…». Ничто не мотивировало меня лучше, чем это — я тут же вскочил, быстро схватил рюкзак, до краёв набитый всякой странной аморфной материей, и понёсся вперёд, уповая только на одно: надо успеть!.. Люди странно косились на меня исподлобья, так, как резко погрустневшая собака смотрит на перезревшую бахчу. «Ну и пусть, — думал я отрешённо, - зато теперь уж точно я обрету всё необходимое и избавлюсь от того, что под это понятие не попадает. Усиливались сигналы тревоги, нарастал какой-то неясный, блекло-тёмный скрежет, я чувствовал, как замирает моё нестабильное сердце, эхом отзываясь в сгущающейся пустоте. Передо мной контуром очертилась дверь старомодного типа — и не поймёшь, забор ли это, или ворота, или ещё что. Я с усилием толкнул её, но она не поддалась. Я попробовал ещё раз — всё так же. Увы, мне лишь предстояло понять, что её можно просто обойти — всё приходит с опытом, со временем. Но я продолжал стучаться, пока с той стороны не открыли. А когда дверь распахнулась, я увидел, что за ней моя комната, лист бумаги с недописанным текстом о любви, немертинах и непоследовательном перечислении членов ряда… Я бросился к листу и стал срочно дописывать начатое. Пока там написано только одно — «рьупд уьрвг» — но разве сейчас я не занимаюсь тем, что увеличиваю объёмы текста подобного содержания. Я сел и задумался.

Так я попал в Истоки.

## Глава 1, в которой появляется Рамазан.

Я сидел и увлечённо дописывал эту строчку, как тут в дверь постучались. Я послушно открыл, и передо мной предстал необычного вида старец: его волосы были длинные, спутанные и седые, глаза жёлтые, как ценник товара по акции, а нос крючковато изогнут на манер кочерги. Я хотел было вежливо поздороваться, спросить кто он такой, начать стандартное знакомство, но увы, я был слишком занят своими мыслями, поэтому нехотя пролепетал лишь: «Извините, а вы не знаете антонима к слову «громоздкий»?».

«Однажды, лет шестьдесят назад… — начал он, и его пустой тусклый взгляд озарился мерцающе-искрящимся светом. — однажды я устроился работать в кампанию, которая ищет фотографов, готовых снимать не сами объекты, а лишь их образы, тени их присутствия с минимум конкретизации… Я не сразу понял, что от меня требуется, но когда наконец до меня дошло, я воссиял от радости столь резкого озарения. И я отправился в далёкий мир, пустой, сырой и мрачный, где всегда царит ноябрь — ноябрь вокруг людей и ноябрь в их душе. Время для них идёт крайне медленно, скучно и монотонно. Наш час они воспринимают как сутки-двое. Этот мир очень грустен, так как люди постоянно демотивируют друг друга игнорированием и озлобленностью. Никто не счастлив, все живут за счёт суррогатов, которые на время позволяют забыться. Но так было не всегда! Я нашёл историка той местности, и он рассказал мне волнующую историю:

«Однажды, лет шестьдесят назад…, — начал он, и его пустой тусклый взгляд озарился мерцающе-искрящимся светом. — учёные этого мира изобрели удивительную субстанцию… Она позволяла коротать час за счёт того, что время переходило из настоящего в неопределённое будущее. Дети, которым было томительно ждать вечера, радостно сокращали бремя ожидания, а вырастая, раскаивались в содеянном, ведь им приходилось по 40 часов ждать истечения одного часа. Все стали жить в разное время, перестали понимать друг друга и начали игнорировать всех и вся. Даже планета рассинхронизировалась в своём вращении и тут теперь всегда ноябрь… Брал я некогда даже интервью у одного из этих учёных, он мне интересную вещь сказал:

«Однажды, лет шестьдесят назад…, — начал он, и его пустой тусклый взгляд озарился мерцающе-искрящимся светом. — я решил, что мне не нравится ждать, пока наконец закончится тот или иной день. Поэтому я и стал разрабатывать пресловутый прибор. Я же не знал, что неразумные люди используют его во вред, но что же поделать… Зато теперь нам некуда спешить… Много людей недовольны этим, но что же я могу поделать — я всего лишь разработчик, но никак не Он, тот, кто управляет людскими судьбами… Вот мне давеча рассказали, что был один такой товарищ, профессор Рьупд, вот он особенно возмущался тем, что произошло.. Вы знаете, что он говорил?!.

«Однажды, лет шестьдесят назад…, — начал он, и его пустой тусклый взгляд озарился мерцающе-искрящимся светом. — я решил опробовать ваш новый прибор, и что же! — теперь мне по полтора дня приходится сидеть в томительном ожидании… Раньше время было компактным, а теперь таким громоздким…»»»»» — прервался он. — «Ну что, я ответил на твой вопрос?».

Я улыбнулся. «Спасибо за ответ!» — подумал я. - «Постараюсь использовать подсказанное вами слово в следующей главе!».

А вокруг царило небытие.

## Глава 2, в которой Рамазан никуда не исчезает, чего нельзя сказать о некоторых сортах арахиса.

Я сидел и думал, как бы мне ввернуть в сложившуюся ситуацию новоприобретённое знание. Вокруг царила почти тлетворная неопределённость, которая с размахом отстроила вокруг себя прослойку густого сумрака и теперь удобно расположилась в его чреве. Мой новый знакомый искоса поглядывал то на неё, то на меня, будто сверялся с показаниями на манер картинки «найдите 16 отличий». Только тут я обратил внимание на стол, за которым сидел. Его поверхность была заставлена самыми разными вещами, плохо соответствующими друг другу: 2 мешка сурьмы, полкило огурцов, стопка бумаг в папке с надписью «всё о лесных грибах», сыр, недорисованная картина с ироничным названием «какая-то нелепая мазня» и пакет арахиса. Взглянув мельком на него, мне сразу на ум пришли сипункулиды, «peanut worms», как их называют англичане. Но сипункулид не было, да и арахис постепенно темнел и становился всё менее и менее очерченным в пространстве. Наступала эпоха абстракций…

Комната, в которую я попал, была весьма некомпактной, что, впрочем, объяснялось странными настроениями её потенциальных обитателей — она имела форму семилучевой звезды, причём каждый луч был окрашен в соответствующий цвет ночной радуги. Словом, она напоминала грубый вчерашний снег под колёсами ржавого трактора.

«Однажды, лет шестьдесят назад…» — услышал я скрипучий голос нового знакомого и уже ожидал было услышать небезынтересное продолжение, но тут он прервал самого себя.

«Нет, это было где-то в восьмидесятых… — поправился он. — я тогда закончил своё путешествие вдоль лишнего меридиана, того, который не принято рисовать на картах. Пошли мы, значит, на лося. С ружьём. Идём, видим — большая стоит коза и жуёт куст орешника. «Пфрр… — думаем — что за напасть?.. Козы, дескать, не едят траву». Пригляделись — нет, большой стоит куст орешника и жуёт козу. «Тьфу ты пропасть!» — думаем и подходим ближе. А это ехидно-желчный лось нас попутать решил и, вот умора, козой притворился!.. Вот так вот — были вроде как орехи, но не забывай — если орехи, то только зелёная улица! — а так нету. И всегда так. Думаешь они есть — ан не-е-ет, всё не так просто!»

Я сидел и думал, к чему это было сказано. А пока я думал, арахис плавно темнел и исчезал у меня на глазах, а сквозь его смутные контуры проступало стилизованное изображение старых лосиных рогов.

## Глава 3, в которой повествуется о том, как я всё же решился выйти из комнаты, и о последствиях этого решения.

Всё обрушивалось. Обрушивалось с неприятным, пронизывающим скрежетом, грохотом, клёкотом. Первым упал шкаф — и всё было бы не так уж плохо, но он упал на стол. Стол незамедлительно треснул пополам и разлетелся, а шкаф провалился ниже и углом своим придавил тумбочку, на которой стоял стакан с берёзовым соком. Минуты три длилось сопротивление между шкафом и тумбочкой, пока на всё это сверху не упала люстра. Потолок стал осыпаться, и когда даже стены начали вибрировать, я не на шутку испугался, обошёл пока стоявшую на проходе дверь, которую на сей раз открыло настежь, и выбежал из комнаты. Я бежал по какому-то тёмному тоннелю вперёд и вперёд, не оглядываясь, не замечая, что за мной спешит свинья, свинья с какой-то бумагой в руках. Когда позади я услышал треск, гром, а после — гнетущее молчание, я понял, что опасность миновала. Я оторвался от действия разрушительной силы и могу спокойно перевести дух.

Между тем, остановившись, я решил оглядеться вокруг, и меня поразило то, что если смотреть вперёд — там не было абсолютно ничего, бескрайний простор, уходящий за пределы видимости, без потолка, без неба, без каких-либо неровностей… А рядом со мной неожиданно появился ларёк, в котором торговали какими-то билетами. Приглядевшись, я понял, что продаёт их свинья, которая, периодически срываясь на протяжное хрюканье, зазывает потенциальных покупателей: «Билет в прошлое сознание! В один конец! В исходное! В Истоки!» — но нечего было мне предложить ей взамен.

Приглядевшись вперёд, в пустоту, я увидел, что кто-то установил посреди незаполненного пространства маркерную доску и написал:

«Вы начинаете историю. Это можно было бы назвать квестом, если бы не одна особенность: всё происходящее напрямую влияет на вашу жизнь. У вас два варианта развития сюжета:

Вариант 1. Вы находитесь в аду. У вас с собой 10 рублей и два мешка сурьмы. Ваши действия?

Вариант 2. Вы нигде не находитесь. У вас в кармане лежит предмет максимально абстрактный, постоянно меняющий свою конформацию и функциональность. Ваши действия?»

Я подошёл к маркерной доске, взял услужливо оставленный маркер и на обратной её стороне написал крупными буквами: «да здравствует п у с т о т а».

Доска незамедлительно исчезла, а на её месте вырос, как гриб дождевик, длинный фонарный столб, на конце которого сияла (или зияла? я не обратил внимания…) дыра. Свинья выбежала из ларька, подошла к столбу и стала его трясти. Из дыры начали высыпаться билеты, и я украдкой успел прочитать на одном из них: «Билет в Истоки. Сеанс благоденствия и ностальгии. Возвращение в утерянное безвозвратно».

Я подошёл к ларьку и спросил, сколько он стоит.

— Пять дней и хотя бы три пройденных мира. Цена окончательная. — ответили мне.

— А куда мне идти? Здесь же ничего нет?..

— Вот и хорошо. Ничего не будет мешать тебе идти.

И я пошёл.

## Глава 4, в которой я иду по пути длиной в бесконечность.

Надвигаясь вперёд, по сумеречно-промозглому контрасту градиента между самой яркой и радостной конкрецией и абстрактной полутьмой, блеклостью, мерклостью, не уставая упираться взглядом вдаль, где нет ничего, кроме пространственного кризиса наполненности и оформленности, столь порою необходимой в те минуты, когда нужно срочно принять какую-то из сторон, а ты не видишь смысла ни в одной из них, но где есть то единственное, что способно притягивать к себе миллионы праздных путников — осознание, что так будет не всегда, и рано или поздно всё закончится и наступит новая эпоха, эпоха структурированного хаоса, предметного беспорядка и возрастающей, возрастающей постоянно необходимостью хотя бы на ментальном уровне огибать всё это своим вознесённым выше сознанием, я шёл вперёд, уже лишь смутно помня, как я начал, и хорошо понимая, что также неясно это когда-нибудь закончится, хотя когда — известно лишь тому, кто, пересмотрев все возможные варианты развития одного и того же события, обличив тех, кто притворяясь знатоками, лишь путают континуум, создавая лишние эффекты, пустые и лишённые значимости, выносят окончательный вердикт, но, естественно, никому его не говорят, поскольку что может быть вреднее, чем преопределённость, если, конечно, не считать апатичной пассивности, ведущей к зависимости от окружающей среды и нежеланию от неё избавляться, что, впрочем-то, не то, чтобы всегда плохо, но редко такое высоко оценивается обществом, в котором каждому из нас предстоит жить, чего мы сами, увы, не всегда понимаем, не осознаём последствия столь глобального мировосприятия — и что же получаем в итоге? — лишь пустоту во взгляде, в словах и вокруг себя — бесконечный путь наперекор рациональности и логике, уходящий за горизонт и ничего не предвещающий, кроме усталости и утомления, но всё же манящий всех тех, кто не нашёл вокруг ничего лучшего, презрел остальные возможности и всё же не поддаётся усталости, идёт, опираясь на подобранную палку, падает — но встаёт и идёт снова — даже нее знаю, хорошо или плохо, что таких людей очень мало, ведь ими движит своего рода паранойя, бессмысленно-аффектированная страсть к абстрактному, но с другой стороны, это качестве можно ловко применить в тот момент, когда без него уже практически нельзя обойтись, если появляется какая-либо сложнодостижимая цель, смысл такого пути — тогда, когда человек сам осознаёт его существенность и идёт, да — идёт по пути длиной в бесконечность.

## Глава 5, в которой если что-то и происходит, то лишь по воле случая.

Надвигаясь вперёд безмолвно шатающейся с прискорбием, но надеющейся на перемены к лучшему, падкой до определённости и конкретизации глобального толпой, на меня никто не шёл. Было слишком пусто и абстрактно для этого. И лишь на второй час хождения по просторной плоскости без конца и края, я увидел вдалеке какого-то человека; вначале я подумал, что это мираж, но приблизившись к нему, я понял, что нет! — это действительно путник, тоже идущий насквозь (вы когда-либо шли не вперёд, а насквозь? это вообще весьма занятно, попробуйте!). Я подошёл к к нему и наивно спросил: «Извините, вы не знаете, куда мне идти?».

— Куда тебе идти? Я не вижу, чтобы ты испытывал затруднений — иди куда хочешь. — ответил он.

— Но… Если я куда-то иду — ничего не меняется, а я хочу попасть туда, где всё иначе, нежели здесь. — жалобно сказал я.

— Значит, ты не хочешь идти — ты хочешь лишь окончить свой путь, — начал говорить он. — Ты хочешь достигнуть точки, в которой тебе не надо будет никуда идти. Тогда… зачем ты вообще сюда пришёл? Зачем тебе вообще куда-то идти?

— Там, откуда я пришёл, были только мрачные сырые тоннели и ларёк, больше ничего. А я хотел прийти к чему-нибудь новому, интересному… Но никак не могу ничего найти.

— Везде всегда была пустота. Всё новое появляется благодаря отдельным людям, которые строят что-то своё, своего рода маленький мирок, вычленяя его из всеобщей абстракции. Если тебе так не нравится свобода — остановись в любой точке и создай там что-то новое — и ты придёшь к тому, к чему стремился раньше кого-либо другого.

Я стоял и удивлялся. Каждое из утверждений было абсолютно логичным, бесспорным, безапелляционным, хотя интуитивно я понимал, что это чушь…

— Всё новое появляется благодаря отдельным людям? А.. где их можно найти? Где всё новое? — решился спросить я.

— Всё на своих местах — не забывай, редко кто следует моему совету расположить своё лоно в случайной точке пустоты, и они громоздят и громоздят их друг рядом с другом где-то на периферии. Лишь я один додумался, что ТАК тоже можно.

— На периферии? — я жадно ловил каждое полезное мне слово. — А мы сейчас где? В центре?..

— В центре?? Но ты сам для себя решаешь, где твой центр. Говорить о центре пустоты в принципе странно — некому материализовать этот центр. Забавно получается — пара гектаров пространства с кочующим центром.

— Ага — значит, всего пара гектаров?! Но почему тогда мы ничего не видим на горизонте?

— Не видим, потому что не хотим видеть! — рассерженно сказал он. — Да и туманно нынче. Хотя смотри!..

И я увидел где-то невероятно далеко, как будто лишь лёгкую иллюзию, смутную, как сон, нечёткую, как мираж, едва проступающие контуры огромного собора…

— Да, это сvнодъ, всё верно, — сказал мне новый знакомый. — но туда не иди — слишком далеко.

Но я пошёл. Сами посудите — больше ведь идти некуда? Или…

## Глава 6, в которой если что-то и не происходит, то уж точно не по воле случая.

Впечатляясь всё новыми ориентирами неизведанного на практике, бесконечно сентиментального, но столь притягательно-комфортного окружения, блистающего на фоне почти незримого небосклона, на этот раз особенно возвышенного, я шёл и шёл бы вперёд, если бы не был зажат в рамки сослагательно-нигилистических конструкций — в реальности же я просто понуро брёл, вокруг не было ничего, будоражащего воображения, отнюдь не занятого полутаинственной, мглистой и сумеречной наивностью, очерчивающую реальность округлым куполом витающих неподалёку надежд.

Птицы летали и сотрясали радостный воздух радостным чириканьем, звенела утренняя капель, напоминающая о пробуждении абстрактных сил природы, скажем, стихийных, люди оживлённо беседовали, искренне смотря друг другу в весёлые глаза — всё это приходило мне на ум как пример идеальной обстановки, но увы! — это было лишь плодом искушённой фантазии, недостижимой и непостижимой.

Реальность была куда проще — в ней не было стремления показать успех путём внесения в мир блага, столь живительного для падших духом по воле весьма нелепой последовательности действий, которые быстро пресекаются под довольным взаимодействием всех счастливых членов почти утопически-неоформленного общества, постоянно подверженного благотворному влиянию сил, всё увеличивающих свой энергетический потенциал за счёт устраняющегося извне сумрака — да и кто захочет, чтобы из-над столь жизнерадостных пластов наших судеб, наваленных сверху пути, предстоящему нам, как мы когда-то наивно думали, в обязательном порядке для достижения желаемого, да, пути — конкретному, очерченному от множества тернистых троп, ведущих не туда и вскользь намекающего о возможной бесцельности.

«Всё было просто прекрасно, всё изливало наружу свою светлую индивидуальную креативность, радуя глаз поразительно завлекательными заголовками к бессмертным произведениям литературы вроде «эх, хорошо!», нам не о чём было беспокоиться, мы просто шли вперёд, уверенные в завтрашнем дне, без вынужденной необходимости сомневаться в наших поступках, так как всё несло лишь лучи счастливой славы в наш мир» — говорили гении сарказма, подчёркивая противоположное.

Я хотел было создать контраст окружающей обстановки, описывая то, чего на самом деле нет и никогда не было, очертив таким образом лишь то, что осталось, и создав ясную картину мира через посредственно-бесконечное отрицание — отрицание всего: возможностей, объектов, реальности, отрицания… — но у меня ничего не вышло…

## Глава 7, в которой я вступаю в контакт с автором этих строк.

Впереди всё было так же пусто, контуры были мутны, очертания — неровны, и поневоле, чтобы как-то скоротать время, я задумался:

«Моя жизнь пока что состоит всего из шести глав, что грустно.

При том первая глава написана в духе *околосюрреализма*.

Вторая — в лучших традициях нонсенса, абсурдистики.

Третья преподнесена как классически сюрреалистический текст.

Четвёртая — как бессвязный текст с долей абстракции.

Пятая — в виде диалога с логическим смещением.

Шестая — как нигилизм, доведённый до абсурда.

Что делать дальше — не знаю, да и идти некуда».

Размышления эти были безрадостными, поэтому, чтобы лучше передать своё настроение, я построил текст на манер диалога:

— Ты куда идёшь так упорно, вокруг же ничего нет?

— Я верю, что рано или поздно что-то изменится, ведь ничто не бесконечно, — отвечаешь ты.

— Но не лучше ли идти по кратчайшему пути?

— Важно прийти куда надо, а если просто абстрактно стремиться поскорее закончить — ничего не выйдет, — задумчиво протянул ты.

— Но ведь куда не пойди — везде открывается что-то новое!

— И что же?..

— Ну, например, возможность писать рассказы от *второго* лица. Никто же так не делает?

Я призадумался. Только что мою жизнь описывали в виде прямого диалога со мной, между тем мне не приходилось абстрагироваться. Так что я пошёл дальше по пути, усыпанному разомкнутостью и неопределённостью.

…Написав эти строки, я стал пристально следить, как порождённый моей фантазией персонаж мыслит от собственного лица, при этом неотрывно отождествляя себя со мной. Думая об этом, я вглядывался в новые горизонты и уже готов был увидеть в них очертания полуфантомного собора, как тут задумался и спросил у себя же:

— Почему так бессвязно? Почему так неоформленно?!

А ты отвечаешь, дескать, таков и был замысел. Забавно. Потому-то я люблю с тобой говорить, ты всегда веришь в то, что я, перемещаясь всё дальше и дальше в неизведанное, готов описывать эту жизнь столь доскональным образом.

«Околошизоидной весьма глава получилась» — подумал я. И не стал ничего к этому добавлять. Да ведь?

## Глава 8, в которой я встречаюсь с Ним.

Возвращаясь в пределы увиденного, вывернутого наизнанку и снова перевёрнутого, развёрнутого, искромсанного и испошлённого до предела, избитого, тусклого, тривиального донельзя, и в то же время привлекающего своей ясностью, оформленностью, стабильностью, я долгое время ещё находился в состоянии, плохо поддающемуся словесному описанию: я, откровенно говоря, бредил новыми концепциями, представляя себя попеременно то героем собственной жизни, то её незадачливым автором, который ленится описывать то, что происходит со всеми, потому искажает всё до невозможности с помощью конструкций, заведомо не несущих смысла. Меня сторонились даже случайные тени прохожих — уж больно эмоционально я выглядел тогда: эффектно размахивая руками, рассекая воздух стремительной жестикуляцией, крича невнятно-абстрактные слова, я явственно бредил, нарушая спокойствие каким-то синергетическим воздействием. Мне казалось, что всё вокруг дискретно, прерывисто, мир не был для меня единым целым, но грудой мелких осколков, каждый из которых был своим миром. Дотоле вокруг была пустота — теперь же я нашёл путь вовне и всё приобрело свою конформацию, но! — не стало более досягаемым.

Он видел меня и боялся, что мне будет сложно свыкнуться с новым представлением о мире. Он понимал, что я — девиант, пришлец из пустоты, незнакомый с простейшими понятиями, окружавшими меня тогда. И забрал куда-то далеко. Он называл это место больницей, но мне, неокрепшему от потока информации, она казалось маленьким адом. Своего рода адок.

«Шахматы — противоположность реальной жизни. Обычно мы мыслим прошлым, так как полны воспоминаний. А играя, мы вынуждены мыслить будущим, развивая стратегию максимально пошагово»

«Мы видим мир не таким, какой он есть, а таким, как мы к нему привыкли. Мир для нас — зеркало прошлого»

«Мы считаем красивыми людей, которых любим»

«Мы любим тех людей, которые кажутся нам красивыми»

«Все наши размышления — замкнутый круг неопределённого диаметра»

Странный шум мыслей, которые кажутся бесконечно нелогичными, но в то же время абсолютно бесспорными, витал в окружавшей меня атмосфере. Я устал от этого, и, не пытаясь ничего осмыслить, уснул… Увы, слишком многое уже потеряно, терять оставшееся — это выше моих сил.

## Глава 9, в которой проступают контуры будущего.

Всё настолько удивляет своей концептуальной нестабильностью, что, даже воззрившись наконец на окружающее пространство с неподдельным интересом и ожиданием чего-то нового, мы не можем быть уверены абсолютно ни в чём — завтрашний день бесконечно далеко, планов на него нет, а если они есть — то вероятность их реализации близится к нулю с каждой новой секундой, с каждым новым событием; это ставит нас в неловкое положение — мы либо должны поддаться воле случая, что редко приводило к успеху, либо не только делать всё время разное в зависимости от ситуации, но и видоизменять планы каждый раз, налагая их на линейную проекцию времени и одновременно существуя как бы в двух отрезках времени — настоящем и потенциально будущем, которое течёт и меняется по тем же законам, что весьма занятно, особенно при учёте того, что скорее всего подобная ситуация никогда не произойдёт, всё останется потенциально-нереализованным и уже не будет удивлять ни концептуальной нестабильностью, ни, напротив, привычным обществу состоянием вялотекучести и аморфности, которое многих вынуждает вообще отказаться от разлиновки времени на участки, поскольку если не видно контуров и границ — всё становится пустым, абстрактным, и вот — мы все вместе идём по своего рода пустоте, вокруг нет ничего, кроме того, что построили сами люди, там оказавшиеся, не пожелав утопать в прострации, пожалевших что их жизнь лишена оформленности, и отмахав себе — кто меловую доску посреди необъятного пространства, кто забор,, а кто — целый собор.. — все средства хороши в одиночестве, хотя это, в конце концов, каждый решает для себя, но ведь, чёрт возьми, Он был прав — действительно, всё, что у нас есть, что отличает нашу цивилизацию от пустоты — это то, что мы сами себе и создали, и пытаться сбежать за её пределы — нелепо, нужно просто это понять, взглянуть на это с другой стороны, что несложно сделать, попав в новую среду, среду замкнутую и сумрачную, скрежещущую как-то неясно-нарастающе и равномерно…

Такова жизнь.

## Глава 10, в которой меня отождествляют с личностью элегантной и не лишённой изящества.

Эволюция — прежде всего некий комплекс. Ничто в одиночку не может поспособствовать нашему развитию. Нам нельзя быть оторванными от внешних сил, нам чужда пустота, открытость и неопределённость — нам не нужна свобода, если она не сохраняет какой-то традиционной подоплёки, и всё же — многие, совершив таким образом своего рода ошибку, стремятся именно к ней, глядя на затуманенный, словно обволакиваемый летучей бромной водой, мир сквозь узкий просвет, щель в заборе, компартменте между мирами, на котором лаконично написано «здесь был петя». Увидав за ним что-то, отличное от их представлений, они либо хохочут до упаду, наслаждаясь тем, что вокруг так много всего необычного, либо смущённо и робко взирают на то, что было до этого и пересматривают свои взгляды, разочаровываясь в постоянной неполноценности.

Словно дерзкая птица желчно-сюрреалистического цвета, броская и яркая, как заголовок в прошлогодней газете «быт и нравы народов ПоТуСтороннего мира», промелькнул мимо свежепокрашенной двери, ведущей из моей палаты в коридор, Он — его личность оставалась нам неизвестной, но все мы знали, что он совершает операцию по переправе личности из адка в нечто большее, обширное. Я воззрился на него, он искоса взглянул на меня, и я прочитал в его взгляде некий упрёк, дескать, опять наблюдаешь за моими перемещениями. А ещё его взгляд был замутнён фармакокинетическими уравнениями и рецептурой какого-то препарата на основе всего мягкого, текучего и серебристого, что только осталось в этом мире.

Мне было сложно смириться с тем, что я попал сюда, но понимал — где бы я ни был, всё одно — кругом лишь пространство, которое мы строим сами, которое мы декорируем так, как хотим до тех пор, пока видим в том какую-то цель. Подожду — ещё пара анализаторов, и мой мозг начнёт вкачивать то информационное поле, которое поможет мне безопасно здесь существовать за пределами сего заведения.

Как же странно резко осознать, что всё — началась сознательная жизнь.

До этого всё происходило само собой, обрывками, любая неурядица пассивно выбивала из колеи, а постепенно заложенное естеством противоборство энтропии не менее пассивно возвращала назад. Теперь, вестимо, не так — теперь мы все похожи на налитые соком китайские груши, которые, упав с ветки, могут либо упасть в грязь и сгнить, либо же могут быть съедены голодной ощетинившейся свиньёй, тусклый взгляд которой сосредоточен лишь на прошлом, куда она тщетно пытается сопроводить всех желающих, увы, не находящихся.

«Билет в прошлое сознание, недорого!» — кричит она, искренне надеясь на ответность. Я-то не против, да только ресурсы не те, да и момент ещё не подошёл…

Ожидание — мера нашей успешности. Мы ждём, понимая искренне, что то, что должно случится, случится тогда, когда мы все станем чуточку лучше, чуточку подготовленнее к грядущему и, уповая на это, может быть действительно сможем создать оазис идеалов даже в непроницаемой пустоте. И вот же в чём дело — это красиво, это эстетично и изящно, пусть не все это понимают, но те, кто понимают, достигли высших границ ментальности и теперь они могут смело осознавать свою тождественность всему недосягаемому.

## Глава 11, в которой меня терзают сомнения.

Выпустившись, вырвавшись, ввергнувшись в новое, готовое принять каждого, и в то же время таящее в себе изрядное количество всевозможных тайн и загадок, пространство, гексаконтинуумальное до невозможности и пройденное лишь на половину, я, преисполненный понимания своей чудесной связи с необходимым, шагал по зацветающим улицам навстречу всему, что было мне тогда открыто. Проходя мимо какой-то лавки, весьма заурядной на первый взгляд, я отметил, что на ней написано:

«Весенние СКИДКИ! 1 билет в прошлое сознание по цене 0!»

— У отсутствия каждого такого билета цена слишком высока, — решил я для себя, но всё же запомнил это.

Между тем мой взор останавливался на всё большем и большем числе заведений: аптеки, церкви, лавки, магазины маркерных досок, лаборатории профессоров истории… Всё плыло перед глазами, как бы перетекая из одного в другое.

И тут вдруг я резко остановился. Вокруг ничего не было, всё исчезло, ушло, пропало… Как мираж в безжизненном монгольском солончаке… Пустота. Смутные, почти неощутимые, но глодающие подсознание сомнения стали меня терзать: что, если вся наша жизнь — лишь плод воображения, разыгравшегося от нездоровой стабильности реального окружения? что, если мы многие годы строим атмосферу, мир вокруг себя, а на самом деле это просто наша иллюзия, своего рода прихоть сознания? и все страдания бесплодны?

Но нет!.. Очертания сѵнода проступают даже в этой беспросветной мути. Но что истинно, а что ложно? Как же сложно ко всему этому привыкнуть! Может перестать и пытаться? В конце концов, билеты Туда ещё не распроданы, а там — интересные истории о разных далёких мирах, вкусный арахис и дружелюбные лоси. Но с другой стороны, может я просто ещё не во всё посвящён? Впереди — гора всего любопытного, отказ от неё отдаёт неразделённости, коей, по всей видимости, и является. Но согласиться её постигать смерти подобно, да и ресурсы подчас не позволяют.

Горизонт недостижим — это линия, которая просто охватывает пределы нашей видимости. Но в горизонт порою можно упереться. Результат на лицо — разочарование. Впрочем, что русскому смерть — то немцу смерть. Поживём — увидим.

## Глава 12, которая могла бы стать последней.

Кажется, мы все стали слишком инертными для самих себя, и нам уже сложно вывести себя из той зоны комфорта, которой мы так упрямо отгораживаем себя от реальности. Не будем тускло смотреть друг на друга, будем все вместе смотреть вперёд, как завещал Антуан де Сент-Экзюпери. В конце концов, за просмотр денег не берут.

Придя в себя, не приведи господь, не приводи себя в упадок. Если уж ты и подписался на то, чтобы быть собой всегда и везде — так и не выходи из себя, во всех смыслах этого слова. Пусть всё будет для тебя не выходом, а входом. Входом во что-то новое.

Я только что тоже был на входе, хотя многие восприняли бы его как выход, но разницы, в общем-то, никакой нет. Вход в монументально-громоздкий сѵнодъ, появившийся новым миром (или мѵром?) благодаря чьим-то сиюминутным желаниям, был предознаменован тем, что где-то рядом я снова встретил Его.

— Как стабильна наша общественность, — без преамбулы заявил он, отводя взгляд в сторону.

— А это плохо? — спросил я, непонимающим взглядом снова упершись в смутные контуры его фигуры.

— Не всё в этой жизни описывается линейной оценочной шкалой «хорошо-плохо»… А жаль, — добавил он, выдержав некоторую паузу. — Но ты входи! Не зря же я создал это всё!

— Это тоже ваш мир? — я удивился. Как может один человек создать так много всего?

— «Тоже»? Ни один другой мне не принадлежит по-настоящему. Везде я — слуга мира, я делаю то, что от меня требуют его законы. Но теперь всё иначе! Здесь мир подчиняется мне.

Я вспомнил тот ад, который недавно разверзался вокруг меня. Неужто Он тоже подчинён ему?! В мою голову начали лезть воспоминания:

«Вот уже двенадцатый час подряд в остатки моей пока наличествующей головы упорно и муторно лез кивсяк. Его скользкая сущность, выражавшаяся в паре примитивных до неузнаваемости сигналов откуда-то издалека, нагнетала всё больше и в конце концов я был вынужден сдаться в этой неравной битве. Я был абсолютно одинок и неуравновешен, поэтому его сиво-чрезвычайная линечная шкурка пронзала моё бессмысленное самоосознание предчувствием чего-то большего. Внезапно всё сущее, но ещё не растворённое в тишине, потускнело и я впал в состояние уже послесмертной агонии. Ведь я никогда не был по-настоящему живым, ну не так ли? И мой отчерневший своё светопоглотительный сумраколюбивый ореол вознёсся бесконечно отражающемся в самом себе пламенем льдистого вихря. Улучив всего две минуты, я спустился вниз, на поддон Мироздания, но и там не нашёл столь необходимых для меня пилюль. Стоя в раздумии между двумя гранями одного и того же, я решительно канул бы уже в субъединичную до невозможности атмосферу непрекращающейся пустоты, но нет - вход туда доступен лишь тем, кто по-настоящему одинок в мироздании. А всё наступающий на новые и новые позиции кивсяк роился в чреве моей неокрепшей, но пока субстантивно-очерченной жизни, и не давало его присутствие считать меня одиноким. Это как раз меня и угнетало с прежней силой. Решив призвать на помощь последних потенциальных помощников, я истошно закричал что-то несуразное, вроде "нгшщзхвыф!!!!", и они явились. "Они" - это столь часто крадущееся в обличии сюжетных нитей эвфемистическое обозначение сил, прислуживающих яркой стороне сюрреализма, что пронизанный их постоянным присутствием купол сфер жизни вокруг меня просто не мог не призвать их беспокойное магнетически-перпендикулярное поле лишнего сгустка энергии. Но спасли ли они меня? - конечно нет! - они были бы для этого слишком абстрактны. И мне оставалось лишь глупо созерцать, как они просачиваются в недрах беспредельной пучины, разверзавшейся передо мной - и поверьте, я бы прыгнул туда, но нет! - бетонной преградой встал предо мной закон, обличающий оное. Он явился в виде густой, слабо мерцающей массы пассажей и во́лновых колебаний ничего, и затмил все доселе имевшиеся представления о доступности. И в конце тоннеля, полного мышей вперемешку с его базисными основами, лежал лишь очередной цикл процедур по остановке проникновения в мою жизнь страшных двупарноногих паразитов. Но кивсяк не сдавался, нет... Ему, кажется, нравилась эта игра в постоянное и турбулентное противоборство сил истинного света и его вечно меркнущей копии. Боль пронзала насквозь моё воспалённое тело рефлекторно чувствовавшимися секундами уходящей вспять жизни. Я поморщился - эти мысли были мне малоприятны. В неясном вихре предшествующих событий пронёсся мимо меня вопрос о том, что же всё-таки делать дальше. Бессмысленность его внезапного выпада лишь подтверждалась ещё и тем, что плавное покачивание его предтечей и первопричин не приводило ни к чему достаточно стабильному. "В конце концов, наверное так и должно быть" - думал я, чувствуя, что попал впросак и постепенно всё же яростно превращаюсь в оперённую сизым золотом птицу, несущую на своих подобиях крыльев лишь угнетающе-бесконечную тоску... А они? Неужто тоже? Они всегда были отделены непроницаемым систематическим барьером, в конце концов, эволюцией. Но мы слились воедино и я вдруг почувствовал себя снова здоровым и живым и смог-таки прыгнуть в ту блеклую пропасть на границе реализма и отсутствия оного, и тут же мимо меня промелькнули все прошлые мои Вселенные - Пустота, Адок и другие миры, полные боли и состязаний. И я услышал голос мамы, влачившей за собой какой-то неясный аппарат, явно предназначавшийся для покидания и этого, нового мира, чуть не уничтожившего мою вечную сюрреалистическую суть. И я поехал за Ними (кем? не забывайте - есть ещё тусклая сторона сюрреализма, и на ней держимся мы все) вперёд, прочь от неприятных воспоминаний из прошлого и пришлого. Куда? Не сейчас…»

Это было слишком давно… И всё же, вчера.

И несмотря на все сложности, я всё же воспользуюсь Входом, чтобы продолжить свой путь. Мне рано возвращаться. Да и зачем? К кому?..

## Глава 13, которая должна бы была пояснять смысл предыдущих, но не справилась и с этой задачей.

Грозно навалившимся на планету яблоком осатанело сияла на небе Луна яркостью в тысячи ватт. Фибры души в обществе утратили свой метафизический концепт и постепенно превращались в «материал, изготовляемый пропиткой нескольких слоёв бумаги-основы концентрированным раствором хлорида цинка или некоторых иных химических веществ». На пользу обществу это не шло. Хотя предоставим людям возможность решать самим, что для них хорошо, а что плохо — в конце концов, мы и не можем заглянуть в умвельт другого человека, а потому все нормы и правила являются в некоторой степени условными и отражают только умвельт их составителя. «Впрочем, довольно коптокмии и суесловия» — подумал я и шагнул за порог нового для меня мира.

Внутри всё было иначе, нежели снаружи — обычно мы либо видим, что всё вокруг подчинено какой-то логике, порядку, либо мы ничего не видим. Здесь же можно было пронаблюдать много самых различных вещей, предназначение большей части которых было мне неизвестно, но эти вещи не были дискретны. Одна перетекала в другую, другая — в третью, всё меняло свою конформацию. Видать, их хозяин очень ценил пластичность материи.

Пока я ещё был в Истоках, я пытался узнать получше, что же такое пластичность. Применительно к объектам отдельным я нашёл определение «способность материала без разрушения получать большие деформации». Но к понятию общей материи определения пластичности нет — быть может, потому что оно само пластично и меняется в зависимости от того, чего мы хотим? — вообще, это занятно.

Иные предметы в сѵноде вообще находились в суперпозиции, то есть сразу несколькими предметами являлись одновременно. Взял, я , например, книгу с знакомым наименованием «рьупд уьрвг», а на половине её страниц внезапно компактным образом разместился монгольско-русский словарь. Удобно… 2 в 1.

«Гол» — это «река» по-монгольски. Но также «гол» — это «середина» по-монгольски. Своего рода пример омонимической суперпозиции, решил я, а сам думаю — а как же монголы именуют середину реки? — наверное, они не задумываются над этим. Меж тем Википедия говорит, что само слово «монгол» этимологически происходит от именования горы Мон и слова «гол» — «центральный, основной». Хотя это лишь одна из версий, и есть много альтернативных — опять пластичность. Пластичность во всём…

Реки — очень забавное явление. Своего рода эталон неразборчивой целеустремлённости. Ну серьёзно, вдумайтесь — огромные массы воды избрали одно-единственное русло из тысяч возможных вариантов и годами всё размывают и размывают его, видимо, полагая, что это их единственно верный путь. А ещё реки — неплохой пример компартмента, границы двух сред. Быть может, на это и отсылает славная мифологическая река Стикс, через которую древний бог Харон перевозит людей из нашего мира в мир иной. Впрочем, то же самое произойдёт, если попытаться переплыть, скажем, реку Конго во влажных тропиках.

Река Конго интересна во всех смыслах, но я с'акцентирую внимание на том, что шимпанзе живут по одному берегу этой реки, бонобо — по другому, а люди с обеих сторон. Все три вида — ближайшие ныне живущие родственники. Пример ясно отображает мощь разума — никакой компартмент не остановит желание разумного существа расселяться. Многие города, да и Москва тоже, разделены пополам крупной рекой, но это никак не неволит их жителей. Меж тем монголы назвали бы реку Конго не иначе как «Конго гол», считая, видимо, её чем-то важным, основным.

Впрочем, такие реки как Конго, Амазонка или Хуанхэ действительно заслуживают подобного статуса — они громадны и полноводны, являются целым миром для тех, кто живёт поблизости. Реки во влажных ливневых тропиках — совсем не то же самое, что наши реки. Наши реки текут, журчат, а они — обрушиваются. Это своего рода шквал, а что есть шквал, если не «бурное проявление, резкий наплыв чего-либо»?

Слова «тропический» в словаре я не нашёл. Но давайте же так и оставим название для Конго билингвистическим, это лишь лучше отразит концепцию пластичности. Так и запишем — тропический гол.

Фибры души в обществе утратили свой метафизический концепт и постепенно превращались в «материал, изготовляемый пропиткой нескольких слоёв бумаги-основы концентрированным раствором хлорида цинка или некоторых иных химических веществ». Грозно навалившимся на планету яблоком осатанело сияла на небе Луна яркостью в тысячи ватт. Мы не видели этого — мы были внутри. И Он сказал:

— Всё, что мы видим вокруг, есть часть чего-то большего. Так давайте же предоставим каждой вещи воплощать свойства всего того «большего», попеременно меняя своё состояние!

Так я оказался во влажном экваториальном лесу.

## Глава 14, в которой ничего не происходит.

Смешанные эмоции обуревают того, кто был вынужден уйти из дома, не успевши узнать его как следует. Интересен и новый мир, но и тот хотелось бы исследовать получше. Но чему быть — того не миновать. В конце концов, это наш выбор.

Я брёл по жаркому тропическому лесу, вокруг слышался яростный скрип насекомых и хаотичное гудение ветра. Атмосферы не было — всё было заполнено какими-то излишками, издержками… И тут я снова услышал Его голос:

— И ты так и хочешь оставаться на Этой стороне? Я специально привёл тебя сюда! А ты…

Я ничего не понял и спросил:

— На этой стороне.. чего? Сюда — куда?

— Это побережье славной реки Конго, по Ту сторону будет ПоТуСторонний мир. Ведь ты сам догадался, что всякая нить есть компартмент промеж двух миров, не так ли? Разве только здесь ничего нет, ну дак на то и сила возможностей человеческих.

— А где сама река?

— Да вот же!..

И я увидел крупную шумную реку. На берегу её стоял замшелый столбик, к которому неаккуратно была прикреплена аляповатая табличка «конго гол». «Почему по-монгольски?» — удивился я. Но спрашивать постеснялся.

Через буйный поток был перекинут мост, которым я не преминул воспользоваться. Шагнув на другой берег я осмотрелся. Его не было. Реки тоже. Зато я снова стоял перед сѵнодом. Грозно навалившейся на планету грушей устало сияла на небе Луна яркостью в миллионы ватт. Было тихо.

Я зашёл в сѵнод, и удивился дискретности всего внутри. Нигде не было системы — даже стены не образовывали свод, а отдельными кирпичиками витали в каком-то густом, напряжённом воздухе.

Пустота и неопределённость. Никого нет.

Эй, вы где?

Ау…

## Глава 15, в которой я более или менее понимаю, что к чему.

На небе светило светило. Где-то рядом зубодробительно дробило зубило. Стекло стекло. Я шёл и даже не пытался понять, зачем я здесь и куда мне идти.

Меж тем уже смеркалось. Я вышел на открытую дорогу, по которой не спеша ехали бесчисленные колонны фур. На их кузовах (вернее, как я только что узнал, грузовых полуприцепах) пестрели многочисленные яркие объявления о доставке. Доставке чего? — мне разглядеть не удавалось. И тут прямо около меня остановилась одна из них. На ней было выведено неаккуратной гельветикой: «прддам билет один билет в туда». «Чего?» — подумал было я, и тут же заметил, что водителем является свинья.

— Довезти? Сегодня бесплатно! — спросила она.

Я вспомнил, как совсем недавно боролся с потоком мыслей на эту тему:

«Смешанные эмоции обуревают того, кто был вынужден уйти из дома, не успевши узнать его как следует. Интересен и новый мир, но и тот хотелось бы исследовать получше. Но чему быть — того не миновать. В конце концов, это наш выбор».

— Довези меня, но не до конца, пусть я смогу в последний раз насладиться происходящим, — наконец ответил я.

Дверца открылась и я зашёл в фуру. Внутри пахло какой-то смесью сюрреалистической желчи и резонанса, это подействовало на меня усыпляюще.

Проснувшись часа через три (я был твёрдо в этом уверен, хотя знать никак не мог), я выглянул из кабины и осмотрелся. Вокруг ничего не было.

— Мы опять в пустоте? — робко спросил я.

— Да. Все пути лежат через пустоту. А как иначе? — если есть оазисы цивилизации, между ними должна быть и пустыня застоя, неоформленности.

Но что самое удивительное, я снова увидел маркерную доску. На ней всё ещё было написано: «Вы начинаете историю. Это можно было бы назвать квестом, если бы не одна особенность: всё происходящее напрямую влияет на вашу жизнь. У вас два варианта развития сюжета:

Вариант 1. Вы находитесь в аду. У вас с собой 10 рублей и два мешка сурьмы. Ваши действия?

Вариант 2. Вы нигде не находитесь. У вас в кармане лежит предмет максимально абстрактный, постоянно меняющий свою конформацию и функциональность. Ваши действия?»

Я понял, что так и не смог встроиться в сюжетную линию. Если бы кому-то пришло в голову описывать мою жизнь, это был бы беспорядочный список набросанных глав, которые общественность уж точно не оценила бы. На то она, видать, и пустота, что нет развития, нет никакого вектора, ведущего куда надо. Я ещё больше захотел вернуться в прошлое. Помниться, там была комната. Комната с лосями и арахисом. Вот что за странная мысль! Причём тут лоси и арахис? Читая о тогдашнем времени, человек невольно задумывается: «ну вот что за ахинею тут нагромоздил автор? он что — дурак?». И мне искренне жаль автора, ведь он не виноват, что так оно и было. Но, как говорится, будь что будет.

И вот я вышел из фуры и аккуратно приписал на доске:

«Мы все стремимся видеть что-то новое и путешествуя, думая что это привнесёт в нашу жизнь понимание. Но не лучше ли просто увидеть какую-то идею в чём-то старом, привычном, но не раскрытом полностью? Хотите идти дальше — идите, но не обессудьте, если вас постигнет разочарование».

После чего побрёл в неизвестном направлении. Чувствовалось, что идти здесь мне осталось недолго и уже скоро всё снова вернётся в свои рамки, я буду сидеть в своей комнате и тосковать, что это закончилось.

— Товарищ! — крикнул я свинье. — А я смогу сюда вернуться?

— Сюда? Наверное… Я пока не встречала тех, кто соглашался отсюда уйти, поэтому мне сложно судить. Даже Он не выходит отсюда…

— А Он был здесь не всегда?

— Нет. Он тоже пришёл из тех же мрачных тоннелей, соединяющих его мир со всем тем, что ты успел увидеть. Ты не достиг только одной точки, но вскоре встретишься и с ней.

— Я понял тебя. Буду ждать…

Постскриптом я уже задумался о том, где истина — на стороне меня прошлого, жившего обычной жизнью и не знавшего другой, или меня настоящего, прошедшего столько всего и перенявшего много нового, но насколько бесполезного!..

Я заглянул в словарь. По-монгольски жизнь — «амьдрал».

И всё.

## Глава 16, в которой я ставлю информативность превыше всего.

Всё, что окружает нас — это информация в том или ином виде. Подумайте — даже материальные объекты есть лишь образ, спродуцированный человеческим разумом за счёт того, что его свойства несут информацию. И лишь одно не поддаётся этому всеобщному правилу — пустота. Покидая пустоту и вступая в её отсутствие, я с сожалением задумался, что не вижу вокруг уникальности, в то время как объекты *шаблонные*встречаются сплошь и рядом. Вокруг была красота — ничего не было видно… Но и не надо. Поздно уже, в конце концов.

Я, вестимо, выглядел как случайный прохожий, опоздавший на автобус и очень тем взволнованный. Но в отличие от него, в глубине души я был точно уверен, что хоть автобус уже и уехал, может оно и к лучшему — всегда стоит насладиться тем, что есть, даже если хочешь попасть куда-то ещё. Надо просто успеть всюду, хотя это и непросто.

В последний раз я встретился с Ним сознательно. На этот раз я уже был твёрдо уверен, что Он отнюдь не всесилен, а является лишь идеей самого себя из Его собственного мира, бестолкова пытающейся воплотиться в общей реальности.

— До свидания. — сказал он. — Надеюсь, этот день не станет для нас последним.

Выдержав паузу, Он дал мне какой-то свёрток и сказал:

— Смотри. Считай, что сейчас шестнадцатый этап твоей жизни здесь. Откроешь на девятнадцатом. А вообще — немедленно спускайся вниз.

Я подошёл к краю бездны, что разверзлась передо мной. Вниз вела винтовая лестница, но куда? — этого я видеть не мог. Снизу доносились плеск воды, клёкот поглощения и мерное жужжание завтрашнего дня, въедливого, как туман, окутавший предсмертное сознание того, кто ещё вчера бодро шёл навстречу центру мира. Мне стало слегка не по себе. Я не хотел долго спускаться, хотел мигом прыгнуть вниз и окончить на том свой путь, но что-то остановило меня.

«Я хочу встретиться с Рамазаном на полпути. Вдруг он расскажет мне какую-нибудь важную историю из своей жизни?» — понял я. Всё, что у меня было до этой поры, я отдал свинье, которая отдала мне талон в прошлое и растворилась в льюрком свете. Я начал спускаться, но внезапно вспомнил, что отдал ей и монгольско-русский словарь, а потому «конго гол», центр мира, стал просто тропической рекой. Я не жалел об этом: я всё равно ухожу. Мне всё равно, как выглядит то, что я уже никогда не увижу.

Всё, что нас не окружает — тоже информация, просто немного в другом виде. Она лишена стремления реализовываться, она просто существует. Где? Где-то да существует, рано или поздно мы это узнаем. Рано. Или поздно?

## Глава 17, бессвязная, но информативная.

Если мы играем в игру, и на кону стоит вся та информация, которую мы с тобой нажили за последнюю неделю, во что бы ты сыграл? Необходимость множественного выбора не придаёт уверенности, не так ли? Занятно. Я начал двумя вопросами, так же, пожалуй, придётся и закончить.

Всё в мире подвержено циклическому и назойливо-непреходящему вращению вокруг некой общей оси, иначе мы бы стояли на месте в своём абстрактном пока развитии. Время условно: нам было бы даже проще измерять его в метрах, которые проходим, пока оно движит нас к чему-то новому. Нет, я не настаиваю на том, что все резко должны менять свою точку зрения, отнюдь — делайте так, как вам привычно. Вопрос в том, действительно ли вам это привычно, или вы делаете вид, зажатые в тисках общественности (что тоже не влечёт ничего плохого). Условность — вот то, что часто нас тормозит. Условность и стилистика.

А что, если та цель, к которой мы движемся, на самом деле представляет собой что-то столь для нас отвратительное, что единственная возможность — просто отказаться, а? Сложно выйти из зоны комфорта, так? — зато во всём есть плюс — в неё довольно просто войти снова. Но тебя никто не будет ждать, делай всё сама и не оборачивайся — правила придуманы, вопреки стереотипам, отнюдь не для того, чтобы их нарушать, а лишь для того, чтобы структурировать взаимодействие. Тревога, паника, резкая смена событий — но таков путь к бессмертию. Бессмертию мысли, какой-то идеи — но никогда не цели. Не загоняй себя в рамки, одумайся! Ты выглядишь как человек, у которого есть намерение! Остановись, ещё не поздно!! Ладно… Будь что будет.

Когда самолёт взлетает, мы наблюдаем в нём некую силу, хотя в реальности всё, что он из себя представляет — лишь плод конструктивизма человеческой сущности. Не тем же самым являются наши проблемы?

Или я не прав? Многогранность, непостоянство — вот главные ценности общества, построенного на понимании сути вещей. Хотя многие могут не согласиться, но всё же те, кто владеет миром — хранители, мошенники, высшие силы, Они — все не видят цены той беспощадности, что контролирует индивидуальность, опошляя рассудок до пределов возможного. В принципе, я уже давно готов смириться и с отсутствием свобод, и с постоянно нарастающей бесперспективности — но идти назад просто для того, чтобы подождать того, кто опять погонит меня вперёд, я не готов морально.

Активность измеряется не сюжетом. Лишь поток мыслей, подчас кажущийся сиюминутно-бестолковым, способен быть двигателем того абстрактного прогресса, которого так хочет достигнуть сила, уничтожающая личности во имя общего благоденствия. Но так ли мы хорошо живём, постоянно желая чего-то другого? Решать не мне — я просто спускаюсь вниз.

Спускаюсь, ожидая, что примкну к чему-то лучшему. Но разве оценочная шкала должна зависеть от расстояния? И всё-таки, если мы играем в игру, и на кону стоит вся та информация, которую мы с тобой нажили за последнюю неделю, во что бы ты сыграл?

## Глава 18, повествующая об истощении.

Поставив перед собой вопрос, я бы не преминул возможностью самому же на него ответить, но решил обратиться к более авторитетным источникам. Итак, Викисловарь. Ис-то-ще́-ни·е. 1. крайняя слабость, потеря сил, изнурённость. 2. перен. уменьшение чего-либо из-за расходования, траты.

Разве стоит так начинать новую главу повести о своей жизни? Пожалуй, всё же нет. Я стёр определение, подумал с минуту и восстановил — да кому мы вообще что-то должны?.. Начинаем, как можем — главное, что начинаем, а порою и продолжаем. Хотя если так — нужны ли нам вообще определения? С ними проще, да, но возможно, нам просто сложно (вот так оборот!) отказаться от привычки себя ограничивать?

Давайте все дружно начнём наперебой доказывать, что мы не любим повара Онуфрия из славного города Ижевска. Будет выглядеть нелепо, не так ли? Хотя мы, в общем-то, будем правы. Вот так и в жизни — всё вроде и ничего, а общество над нами смеётся. Почему? А это уже их дело.

Крайняя слабость? Потеря сил? Изнурённость? После трёх вопросительных фраз должна следовать какая-нибудь реклама чудодейственного снадобья, и улыбающееся лицо с экрана отметит «сегодня новогодние скидки — 10%». Но вместо этого идёт: «уменьшение чего-либо из расходования, траты». Что же, неудивительно.

Промеж тем, если бы сам повар Онуфрий стал кричать, что ненавидит всех и каждого, этому никто бы не удивился. Возможно, в этом-то и кроется суть глобальности? Не знаю…

Порой мы пишем длинные тексты и искренне желаем, чтобы вышло складно, красиво. А если попробовать преследовать противоположную цель: создать текст и использовать его, грубо говоря, как забор, тянущийся вдоль железнодорожного пути «Москва — Звенигород» — максимально беспорядочный и посткреативный набор фраз, символов и просто пятен?

Но вот в чём дилемма: забор — континуумален, на нём можно уместить что угодно и сколько угодно, а тексты обычно дискретны. Хотя мы сами в этом виноваты — нас не хватает на коллективное творчество, а создавать что-то в одиночку нам не под силу. Если это не Его сvнодъ, конечно. Но то — случай здесь уникальный. До поры, до времени. Скоро можно будет смело ставить на пути в пустоту указатель с разочарованно потрескавшейся табличкой с надписью «шесть…». Хотя кто будет на неё смотреть?

Я же случайно, вы поймите.

Такого никогда не было, а будет, видимо, ещё не раз, хотя конец всегда близок. Но что за ним? — новое начало? — середина? конец всех концов?.. Мы не знаем. А должны ли знать?

Присоединяйтесь!

## Глава 19, в которой снова ничего не происходит, поскольку в ней нет ни одного объекта или субъекта (то бишь существительного).

Возвращаться туда, я ты был тогда, когда ещё не произошло всё то, что произошло сейчас, как ни крути, довольно приятно само по себе, а тут ещё и вот что: смеркалось, и стало бы как-то не по себе, а тут всё предельно понятно, ясно и светло, без всего того переусложнённого, что мы встречали ранее.

Нет, отнюдь, я никогда не против всего этого, но ведь всё должно рано или поздно заканчиваться, а иначе меня и не хватит на то, чтобы пережить это осознанно, понимая, что происходит, почему происходит… Запомнить, отметить, проникнуться этим… Всё должно быть чем-то ограничено, так как если это нарушается, мы не можем толком-то и постичь всё то, что происходит вокруг. И действительно, я порядком устал, так что теперь наверняка смогу несколько отстраниться от всего нам уже привычного и предаться чему-нибудь привычному, простому, не отягощающему…

Странно. Когда я шёл туда, вперёд, я искренне ждал чего-то нового, радовался всему встреченному, небезынтересным для меня было и всё последующее, я хотел остаться. Но не теперь, нет.

\*//7

мы все понимаем, что ничего уже не изменить

и всё же постоянно стараемся

когда-нибудь до нас дойдёт, что это бесполезно

но разве плохо, что мы хотя бы к чему-то стремимся?

нет, лучше продолжать, и продолжать упорно

\*\*\*

если мы не дойдём до туда, до куда надо

это ещё не значит, что всё, нами пройденное, было бесполезно

это вообще ещё ничего не значит

может здесь лучше?

я не знаю…

\*\*\*

мы все этого не знаем

а не зная всего, сложно дойти до чего-то частного

а нужно ли это нам?

наверное, каждый решает это сам для себя

кому-то, значит, нужно

\*\*\*

этим всё не заканчивается

так никогда не бывает

на этом всё скорее приостанавливается

хотя кто его знает?..

мы не способны предсказывать