Часть 1 глава 7

###### Часть 1 глава 6

Аксинью
выдали за Степана семнадцати лет. Взяли ее с хутора Дубровки, с

той стороны Дона, с песков.

За год до
выдачи осенью пахала она в степи, верст за восемь от  хутора.

Ночью  отец  ее,
пятидесятилетний  старик,  связал
ей  треногой  руки  и

изнасиловал.

- Убью, ежели
пикнешь слово, а будешь помалкивать
-  справлю  плюшевую

кофту и гетры с калошами. Так и помни: убью, ежели
что...  -
пообещал  он

ей.

Ночью, в
одной изорванной исподнице, прибежала Аксинья в хутор. Валяясь

в ногах у матери, давясь рыданиями, рассказывала...
Мать и  старший  брат,

атаманец, только что вернувшийся со службы,  запрягли
в  бричку  лошадей,

посадили с собой Аксинью и поехали туда, к отцу. За
восемь верст брат чуть

не  запалил  лошадей.
Отца  нашли  возле
стана.  Пьяный,  спал
он   на

разостланном зипуне, около валялась  порожняя
бутылка  из-под  водки.
На

глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами
поднял спящего отца,

что-то коротко
спросил  у  него
и  ударил  окованным
барком  старика  в

переносицу. Вдвоем с
матерью  били  его
часа  полтора.  Всегда
смирная,

престарелая мать исступленно дергала на обеспамятевшем
муже  волосы,  брат

старался
ногами.  Аксинья  лежала
под  бричкой,  укутав
голову,   молча

тряслась... Перед светом привезли старика домой. Он
жалобно  мычал,  шарил

по горнице глазами, отыскивая спрятавшуюся Аксинью. Из
оторванного уха его

стекала на подушку кровь. Ввечеру он помер. Людям
сказали, что пьяный упал

с арбы и убился.

А через год
приехали на нарядной  бричке  сваты
за  Аксинью.  Высокий,

крутошеий и статный Степан невесте понравился, на
осенний мясоед назначили

свадьбу. Подошел такой предзимний, с морозцем и
веселым  ледозвоном  день,

окрутили молодых; с той поры и  водворилась
Аксинья  в  астаховском
доме

молодой хозяйкой. Свекровь, высокая,  согнутая
какой-то  жестокой  бабьей

болезнью старуха, на другой же день после гульбы
рано  разбудила  Аксинью,

привела ее на кухню и, бесцельно переставляя рогачи,
сказала:

- Вот что,
милая моя  сношенька,  взяли
мы  тебя  не
кохаться  да  не

вылеживаться. Иди-ка передои коров, а после становись
к печке стряпать.  Я

- старая, немощь одолевает, а хозяйство ты к  рукам
бери,  за  тобой
оно

ляжет.

В этот же
день в амбаре Степан обдуманно и страшно избил молодую  жену.

Бил в живот, в груди, в спину; бил с таким расчетом,
чтобы не  видно  было

людям. С той поры стал он прихватывать  на
стороне,  путался  с
гулящими

жалмерками, уходил чуть не каждую  ночь,
замкнув  Аксинью  в  амбаре  или

горенке.

Года полтора
не прощал ей обиду: пока не родился ребенок.
После  этого

притих, но на ласку был скуп и по-прежнему редко
ночевал дома.

Большое  многоскотинное  хозяйство
затянуло  Аксинью  работой.
Степан

работал с ленцой: начесав чуб, уходил к товарищам
покурить, перекинуться в

картишки, побрехать о хуторских новостях, а  скотину
убирать  приходилось

Аксинье,  ворочать  хозяйством
-  ей.  Свекровь
была  плохая  помощница.

Посуетившись, падала на кровать и, вытянув в
нитку  блеклую  желтень
губ,

глядя в потолок звереющими от боли глазами, стонала,
сжималась в комок.  В

такие минуты на лице ее, испятнанном черными уродливо
крупными  родинками,

выступал обильный пот, в глазах накапливались и  часто,
одна  за  другой,

стекали слезы. Аксинья, бросив работу, забивалась
где-нибудь в угол  и  со

страхом и жалостью глядела на свекровьино лицо.

Через полтора
года старуха умерла. Утром у Аксиньи начались предродовые

схватки, а к полудню, за час до  появления
ребенка,  свекровь  умерла
на

ходу,
возле  дверей  старой
конюшни.  Повитуха,  выбежавшая
из   куреня

предупредить пьяного Степана, чтобы не ходил к
родильнице, увидела лежащую

с поджатыми ногами Аксиньину свекровь.

Аксинья
привязалась к мужу после рождения ребенка, но не было у  нее  к

нему чувства, была горькая бабья жалость да  привычка.
Ребенок  умер,  не

дожив  до  года.
Старая  развернулась  жизнь.
И  когда  Мелехов
Гришка,

заигрывая, стал Аксинье поперек пути, с ужасом увидела
она, что ее тянет к

черному ласковому парню. Он упорно  преследовал
ее  своей  настойчивой
и

ждущей любовью. И это-то упорство и было страшно
Аксинье. Она видела,  что

он не боится Степана, нутром чуяла, что так он от
нее  не
отступится,  и,

разумом не желая этого, сопротивляясь всеми силами,
замечала за собой, что

по праздникам и в
будни  стала  тщательней
наряжаться,  обманывая  себя,

норовила почаще попадаться ему на глаза. Тепло и
приятно  ей  было,
когда

черные Гришкины глаза ласкали ее тяжело и исступленно.
На заре, просыпаясь

доить коров, она улыбалась и, еще не сознавая
отчего,  вспоминала:  "Нынче

что-то есть радостное. Что же? Григорий...  Гриша..."  Пугало
это  новое,

заполнявшее всю ее чувство, и в мыслях шла
ощупью,  осторожно,  как
через

Дон по мартовскому ноздреватому льду.

Проводив
Степана в лагеря, решила с Гришкой видеться
как  можно  реже.

После ловли бреднем решение это укрепилось в ней
еще прочнее.