Часть 1 глава 3

###### Часть 1 глава 2

Григорий
пришел с игрищ после первых кочетов. Из сенцев пахнуло на него

запахом перекисших хмелин и пряной сухменью
богородицыной травки.

На цыпочках
прошел в горницу, разделся, бережно повесил праздничные,  с

лампасами, шаровары, перекрестился, лег. На полу  -
перерезанная  крестом

оконного переплета золотая дрема  лунного
света.  В  углу
под  расшитыми

полотенцами тусклый глянец  серебреных
икон,  над  кроватью
на  подвеске

тягучий гуд потревоженных мух.

Задремал
было, но в кухне заплакал братнин ребенок.

Немазаной
арбой заскрипела люлька. Дарья сонным голосом бормотнула:

- Цыц, ты,
поганое дите! Ни сну тебе, ни покою, - запела тихонько:

Колода-дуда,

Иде ж ты
была?

- Коней
стерегла.

- Чего
выстерегла?

- Коня с
седлом,

С золотым махром...

Григорий,
засыпая под мерный баюкающий скрип, вспомнил: "А  ить
завтра

Петру в лагеря выходить. Останется Дашка с
дитем...  Косить,  должно,
без

него будем".

Зарылся
головой в горячую подушку, в уши назойливо сочится:

- А иде ж
твой конь?

- За воротами
стоит,

- А иде ж
ворота?

- Вода
унесла.

Встряхнуло
Григория заливистое конское ржанье. По голосу угадал Петрова

строевого коня.

Обессилевшими
со сна пальцами  долго  застегивал
рубаху,  опять  почти

уснул под текучую зыбь песни:

- А иде ж
гуси?

- В камыш
ушли.

- А иде ж
камыш?

- Девки
выжали.

- А иде ж
девки?

- Девки замуж
ушли.

- А иде ж
казаки?

- На войну
пошли...

Разбитый
сном, добрался Григорий до конюшни,
вывел  коня  на
проулок.

Щекотнула лицо налетевшая паутина, и неожиданно продал
сон.

По Дону
наискось - волнистый, никем не езженный лунный шлях. Над  Доном

- туман, а вверху звездное просо. Конь позади сторожко
переставляет  ноги.

К воде спуск дурной. На той стороне  утиный
кряк,  возле  берега
в  тине

взвернул и бухнул по воде омахом охотящийся на мелочь
сом.

Григорий
долго стоял у воды. Прелью сырой  и  пресной
дышал  берег.  С

конских губ ронялась дробная  капель.
На  сердце  у
Григория  сладостная

пустота. Хорошо
и  бездумно.  Возвращаясь,
глянул  на  восход,
там  уже

рассосалась синяя полутьма.

Возле конюшни
столкнулся с матерью.

- Это ты,
Гришка?

- А то кто ж.

- Коня поил?

- Поил, -
нехотя отвечает Григорий.

Откинувшись
назад, несет мать в завеске [завеска - передник]  на
затоп

кизяки, шаркает старчески дряблыми босыми ногами.

- Сходил бы
Астаховых побудил. Степан с нашим Петром собирался ехать.

Прохлада
вкладывает в Григория тугую дрожащую пружину. Тело  в
колючих

мурашках. Через три порожка взбегает к Астаховым на
гулкое крыльцо.  Дверь

не заперта. В кухне на разостланной полсти спит
Степан, под мышкой у  него

голова жены.

В
поредевшей  темноте  Григорий
видит  взбитую  выше
колен  Аксиньину

рубаху, березово-белые, бесстыдно раскинутые  ноги.
Он  секунду  смотрит,

чувствуя, как сохнет во рту и в чугунном звоне пухнет
голова.

Воровато
повел глазами. Зачужавшим голосом хрипло:

- Эй, кто тут
есть? Вставайте!

Аксинья
всхлипнула со сна.

- Ой, кто такое? Ктой-то? - Суетливо зашарила,
забилась в  ногах  голая

ее рука, натягивая рубаху. Осталось на подушке
пятнышко уроненной  во  сне

слюны; крепок заревой бабий сон.

- Это я. Мать
послала побудить вас...

- Мы зараз...
Тут у нас не влезешь... От блох  на  полу
спим.  Степан,

вставай, слышишь?

По голосу
Григорий догадывается, что ей неловко, и спешит уйти.

Из хутора в
майские лагеря  уходило  человек
тридцать  казаков.  Место

сбора - плац. Часам к семи  к
плацу  потянулись  повозки
с  брезентовыми

будками,
пешие  и  конные
казаки  в  майских
парусиновых   рубахах,   в

снаряжении.

Петро на
крыльце наспех сшивал треснувший чембур. Пантелей  Прокофьевич

похаживал возле Петрова коня, подсыпая в корыто овес,
изредка покрикивал:

- Дуняшка,
сухари зашила? А сало пересыпала солью?

Вся в румяном
цвету, Дуняшка ласточкой чертила баз от стряпки к куреню,

на окрики отца, смеясь, отмахивалась:

- Вы, батя,
свое дело управляйте,  а  я
братушке  так  уложу,
что  до

Черкасского не ворохнется.

- Не поел? -
осведомился Петро, слюнявя дратву и кивая на коня.

- Жует, -
степенно отвечал отец,  шершавой  ладонью
проверяя  потники.

Малое дело - крошка или былка прилипнет к потнику,
а  за
один  переход  в

кровь потрет спину коню.

- Доисть
Гнедой - попоите его, батя.

- Гришка к
Дону сводит. Эй, Григорий, веди коня!

Высокий
поджарый донец  с  белой
на  лбу  вызвездью
пошел  играючись.

Григорий вывел его за калитку, чуть тронув левой рукой
холку,  вскочил  на

него и с места - машистой рысью. У спуска хотел
придержать, но конь сбился

с ноги, зачастил, пошел под гору наметом. Откинувшись
назад, почти лежа на

спине коня, Григорий увидел  спускавшуюся
под  гору  женщину
с  ведрами.

Свернул со стежки и, обгоняя взбаламученную пыль,
врезался в воду.

С горы,
покачиваясь, сходила Аксинья, еще издали голосисто крикнула:

- Чертяка
бешеный! Чудок конем не стоптал! Вот погоди,
я  скажу  отцу,

как ты ездишь.

- Но-но,
соседка, не ругайся. Проводишь мужа в лагеря,  может,
и  я  в

хозяйстве сгожусь.

- Как-то ни
черт, нужен ты мне!

- Зачнется
покос - ишо попросишь, - смеялся Григорий.

Аксинья с
подмостей ловко зачерпнула на коромысле ведро воды и, зажимая

промеж колен надутую ветром юбку, глянула на Григория.

- Что ж,
Степан твой собрался? - спросил Григорий.

- А тебе
чего?

- Какая ты...
Спросить, что ль, нельзя?

- Собрался.
Ну?

- Остаешься,
стал быть, жалмеркой?

- Стал быть,
так.

Конь оторвал
от воды губы, со скрипом пожевал стекавшую воду
и,  глядя

на ту сторону Дона, ударил по  воде
передней  ногой.  Аксинья
зачерпнула

другое ведро; перекинув через плечо коромысло, легкой
раскачкой  пошла  на

гору. Григорий тронул коня следом. Ветер трепал на
Аксинье юбку, перебирал

на смуглой шее мелкие пушистые завитки. На
тяжелом  узле  волос
пламенела

расшитая цветным шелком шлычка, розовая рубаха,
заправленная  в  юбку,
не

морщинясь, охватывала крутую спину и налитые  плечи.
Поднимаясь  в  гору,

Аксинья клонилась вперед, ясно вылегала под рубахой
продольная ложбинка на

спине. Григорий видел бурые круги слинявшей под
мышками  от  пота
рубахи,

провожал глазами каждое движение. Ему хотелось снова
заговорить с ней.

- Небось,
будешь скучать по мужу? А?

Аксинья на
ходу повернула голову, улыбнулась.

- А то как
же. Ты вот женись, - переводя дух, она говорила
прерывисто,

- женись, а посля узнаешь, скучают ай нет по дружечке.

Толкнув коня,
равняясь с ней, Григорий заглянул ей в глаза:

- А ить иные
бабы ажник рады, как мужей проводют. Наша Дарья без  Петра

толстеть зачинает.

Аксинья,
двигая ноздрями, резко дышала; поправляя волосы, сказала:

- Муж - он не
уж, а тянет кровя. Тебя-то скоро обженим?

- Не знаю,
как батя. Должно, после службы.

- Молодой
ишо, не женись.

- А что?

- Сухота
одна.  -
Она  глянула  исподлобья;
не  разжимая  губ,
скупо

улыбнулась.
И  тут  в
первый  раз  заметил
Григорий,  что  губы  у  нее

бесстыдно-жадные, пухловатые.

Он, разбирая
гриву на прядки, сказал:

- Охоты нету
жениться. Какая-нибудь и так полюбит.

- Ай
приметил?

- Чего не
примечать... Ты вот проводишь Степана...

- Ты со мной
не заигрывай!

- Ушибешь?

- Степану
скажу словцо...

- Я твоего Степана...

- Гляди,
храбрый, слеза капнет.

- Не пужай,
Аксинья!

- Я не пужаю.
Твое дело с девками. Пущай утирки
тебе  вышивают,  а  на

меня не заглядывайся.

- Нарошно
буду глядеть.

- Ну и гляди.

Аксинья
примиряюще улыбнулась и сошла со стежки,
норовя  обойти  коня.

Григорий повернул его боком, загородил дорогу.

- Пусти,
Гришка!

- Не пущу.

- Не дури,
мне надо мужа сбирать.

Григорий,
улыбаясь, горячил коня; тот,
переступая,  теснил  Аксинью
к

яру.

- Пусти,
дьявол, вон люди! Увидют, что подумают?

Она метнула
по сторонам испуганным взглядом  и  прошла,
хмурясь  и  не

оглядываясь.

На  крыльце
Петро  прощался  с
родными.   Григорий   заседлал
коня.

Придерживая шашку,
Петро  торопливо  сбежал
по  порожкам,  взял
из  рук

Григория поводья.

Конь, чуя
дорогу, беспокойно переступал, пенил, гоняя во рту, мундштук.

Поймав ногой стремя, держась за луку, Петро говорил
отцу:

- Лысых
работой не нури, батя! Заосеняет - продадим. Григорию ить  коня

справлять. А степную траву, гляди, не продавай: в лугу
ноне,  сам  знаешь,

какие сена будут.

- Ну, с
богом. Час добрый, - проговорил старик, крестясь.

Петро
привычным движением вскинул в седло свое
сбитое  тело,  поправил

позади складки рубахи, стянутые пояском. Конь пошел к
воротам.  На  солнце

тускло блеснула головка шашки, подрагивавшая в такт
шагам.

Дарья с
ребенком на руках пошла следом. Мать, вытирая рукавом  глаза
и

углом завески покрасневший нос, стояла посреди база.

- Братушка,
пирожки! Пирожки забыл!.. Пирожки с картошкой!..

Дуняша козой
скакнула к воротам.

- Чего орешь,
дура! - досадно крикнул на нее Григорий.

- Остались
пирожки-и! - прислонясь к калитке,
стонала  Дуняшка,  и  на

измазанные горячие щеки, а со щек на будничную
кофтенку - слезы.

Дарья из-под
ладони следила за белой, занавешенной пылью рубахой  мужа.

Пантелей Прокофьевич, качая подгнивший столб у ворот,
глянул на Григория.

- Ворота
возьмись поправь да стоянок на углу врой. - Подумав,  добавил,

как новость сообщил: - Уехал Петро.

Через плетень
Григорий видел, как  собирался  Степан.
Принаряженная  в

зеленую шерстяную юбку Аксинья подвела ему коня.
Степан, улыбаясь,  что-то

говорил ей. Он не спеша, по-хозяйски, поцеловал
жену  и  долго
не  снимал

руки с ее плеча. Сожженная загаром и работой рука
угольно чернела на белой

Аксиньиной кофточке. Степан стоял к Григорию
спиной;  через  плетень
было

видно его тугую, красиво подбритую шею, широкие,
немного вислые плечи и  -

когда наклонялся к жене - закрученный кончик русого
уса.

Аксинья
чему-то смеялась и отрицательно качала головой. Рослый  вороной

конь качнулся, подняв на стремени седока. Степан
выехал из ворот  торопким

шагом, сидел в седле, как врытый, а Аксинья шла рядом,
держась за стремя и

снизу вверх, любовно и жадно, по-собачьи заглядывала
ему в глаза.

Так миновали
они соседний курень и скрылись за поворотом.

Григорий
провожал их долгим, неморгающим взглядом.