Часть 1 глава 10

###### Часть 1 глава 9

Не лазоревым
алым цветом [лазоревым цветком называют
на  Дону  степной

тюльпан], а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным
цветет поздняя бабья

любовь.

С лугового
покоса переродилась Аксинья. Будто кто отметину сделал на ее

лице, тавро выжег.
Бабы  при  встрече
с  ней  ехидно
ощерялись,  качали

головами вслед,
девки  завидовали,  а
она  гордо  и
высоко  несла  свою

счастливую, но срамную голову.

Скоро про
Гришкину связь узнали все. Сначала говорили об этом  шепотом,

- верили и не верили, - но после того как хуторской
пастух Кузька Курносый

на заре увидел их возле ветряка, лежавших  под
неярким  светом  закатного

месяца в невысоком жите, мутной прибойной волной
покатилась молва.

Дошло и до
ушей Пантелея Прокофьевича. Как-то в воскресенье пошел он  к

Мохову в
лавку.  Народу  -
не  дотолпишься.  Вошел
-  будто  раздались,

заулыбались. Протиснулся к прилавку, где отпускали
мануфактуру. Товар  ему

взялся отпускать сам хозяин, Сергей Платонович.

- Что-то тебя
давненько не видать, Прокофьич?

- Делишки
все. Неуправка в хозяйстве.

- Что так?
Сыны вон какие, а неуправка.

- Что ж
сыны-то: Петра в лагеря проводил, двое с Гришкой и ворочаем.

Сергей  Платонович
надвое   развалил   крутую
гнедоватую   бородку,

многозначительно скосил глаза на толпившихся казаков.

- Да,
голубчик, ты что же это примолчался-то?

- А что?

- Как что?
Сына задумал женить, а сам ни гугу.

- Какого
сына?

- Григорий у
тебя ведь неженатый.

- Покедова
ишо не собирался женить.

- А я слышал,
будто в снохи берешь... Степана Астахова Аксинью.

- Я? От
живого мужа... Да ты что ж, Платоныч, навроде смеешься? А?

- Какой смех!
Слышал от людей.

Пантелей
Прокофьевич разгладил на прилавке развернутую штуку материи и,

круто повернувшись, захромал к выходу. Он  направился
прямо  домой.  Шел,

по-бычьи угнув голову, сжимая связку жилистых
пальцев  в  кулак;
заметней

припадал на хромую ногу. Минуя астаховский  двор,
глянул  через  плетень:

Аксинья, нарядная, помолодевшая, покачиваясь в  бедрах,
шла  в  курень
с

порожним ведром.

- Эй,
погоди-ка!..

Пантелей
Прокофьевич чертом попер в калитку.
Аксинья  стала,  поджидая

его. Вошли в курень. Чисто выметенный земляной  пол
присыпан  красноватым

песком, в переднем углу на лавке вынутые из печи
пироги. Из горницы пахнет

слежалой одеждой и почему-то - анисовыми яблоками.

Под  ноги
Пантелею  Прокофьевичу  подошел
было   поластиться   рябой

большеголовый кот. Сгорбил спину и дружески
толкнулся  о  сапог.
Пантелей

Прокофьевич шваркнул его об лавку и, глядя Аксинье в
брови, крикнул:

- Ты что ж
это?.. А? Не остыл мужьин след, а ты уж хвост набок!  Гришке

я кровь спущу за это самое, а Степану твоему
пропишу!.. Пущай знает!.. Ишь

ты, курва, мало тебя били... Чтоб с нонешнего дня
и  ноги
твоей  на  моем

базу не ступало. Шашлы заводить с парнем, а Степан
придет да мне же...

Аксинья,
сузив глаза,  слушала.  И
вдруг  бесстыдно  мотнула
подолом,

обдала Пантелея Прокофьевича запахом бабьих юбок и
грудью пошла  на  него,

кривляясь и скаля зубы.

- Ты что
мне,  свекор?  А?
Свекор?..  Ты  что
меня  учишь!  Иди
свою

толстозадую учи! На своем базу распоряжайся!.. Я  тебя,
дьявола  хромого,

культяпого, в упор не вижу!.. Иди отсель, не спужаешь!

- Погоди,
дура!

- Нечего
годить, тебе не родить!..  Ступай,  откель
пришел!  А  Гришку

твоего, захочу - с костями съем  и
ответа  держать  не
буду!..  Вот  на!

Выкуси! Ну, люб мне Гришка. Ну? Вдаришь, что ль?..
Мужу пропишешь?..  Пиши

хучь наказному
атаману,  а  Гришка
мой!  Мой!  Мой!
Владаю  им  и  буду

владать!..

Аксинья
напирала на оробевшего Пантелея Прокофьевича грудью (билась она

под узкой кофточкой, как стрепет в силке), жгла его
полымем  черных  глаз,

сыпала слова - одно другого страшней и  бесстыжей.  Пантелей
Прокофьевич,

подрагивая бровями, отступал к выходу, нащупал
поставленный в углу костыль

и, махая рукой, задом отворил дверь.  Аксинья
вытесняла  его  из
сенцев,

задыхаясь, выкрикивала, бесновалась:

- За всю
жизнь за горькую отлюблю!.. А там
хучь  убейте!  Мой
Гришка!

Мой!

Пантелей
Прокофьевич, что-то булькая себе в бороду, зачикилял к дому.

Гришку он
нашел в горнице. Не говоря  ни  слова,
достал  его  костылем

вдоль спины. Григорий, изогнувшись, повис на отцовской
руке.

- За что,
батя?

- За дело,
су-у-у-кин сын!..

- За что?

- Не пакости
соседу! Не срами отца! Не  таскайся,  кобелина!
-  хрипел

Пантелей Прокофьевич, тягая по горнице Григория,
силясь вырвать костыль.

- Драться не
дам! - глухо сапнул Григорий и,
стиснув  челюсти,  рванул

костыль. На колено его и - хряп!..

Пантелей
Прокофьевич - сына по шее тугим кулаком.

- На сходе
запорю!.. Ах ты чертово семя,
прокляяя-а-а-тый  сын!  -  Он

сучил ногами, намереваясь еще раз ударить. - На Марфушке-дурочке
женю!.. Я

те выхолощу!.. Ишь ты!..

На шум
прибежала мать.

- Прокофьич,
Прокофьич!.. Охолонь трошки!.. Погоди!..

Но старик
разошелся не на шутку: поднес раз жене, опрокинул  столик
со

швейной машиной и, навоевавшись, вылетел на баз. Не
успел Григорий скинуть

рубаху с разорванным в драке рукавом, как  дверь
крепко  хлястнула  и  на

пороге вновь тучей буревой укрепился Пантелей
Прокофьевич.

- Женить
сукиного сына!.. -  Он  по-лошадиному
стукнул  ногой,  уперся

взглядом в мускулистую спину Григория. - Женю!..
Завтра же поеду  сватать!

Дожил, что сыном в глаза смеются!

- Дай
рубаху-то надеть, посля женишь.

- Женю! На
дурочке женю!.. - Хлопнул дверью,
по  крыльцу  протарахтели

шаги и стихли.