Казнь Винсента Дор Краули.

...Нагретый теплым, ярким солнцем, что стояло в зените, воздух, мерно превращался в марево. Он сотрясался от криков и улюлюканья огромной, жадной до предстоящего кровавого пиршества толпы, что собиралась на площади Погребального Звона. Люди заполонили каждый метр, дети забирались на бочки и ящики, чтобы иметь возможность видеть происходящее, тот из взрослых, кто был посильнее, пробивался в первые ряды. На довольно высокой ложе, окруженной людьми, что находилась неподалеку от деревянного, выстроенного за ночь помоста для казни, восседала знать и люди чином повыше, в окружении своих телохранителей и стражи - к слову, последняя была в избытке на этой площади и следила за поведением толпы. Среди мест для знати было отведено широкое, удобное пространство в самой середине ложи, которую охраняли два элитных гвардейца с алебардами. Там находились два высоких, резных кресла, обитых мягкими шкурами - на которых, естественно, восседал Верховный Спикер Совета Сорока и его супруга... Или же высшие чины святой инквизиции. Но в этот день здесь находились именно те, кто железной рукой вел Республику Старженец к экспансии.

Ордан, чью голову украшал серебряный венец с украшением из клыков диких зверей, с усмешкой пригубил вино из кубка, что находился в его изукрашенной перстнями ладони. Он раз за разом обводил взглядом толпу, изредка щурясь. Пальцы второй, свободной руки, что вольготно лежала на массивном подлокотнике кресла, мерно стучали по его деревянной поверхности, в четком, задумчивом ритме.

- Видишь, Анаисс... Их нетрудно воодушевить. Нужно всего лишь пообещать им... - Спикер многозначительно повел рукой с зажатым в ней кубком в воздухе - ...Хорошее зрелище.

- Хорошее. - Супруга Ордана с язвительной ухмылкой посмотрела на своего мужа - Если ты его не помилуешь.

- Помилую?!

Ордан издал короткий, презрительный смешок.

- О нет, Анаисс... Я всего лишь дам ему надежду. - Вино вновь пригубили - Это так... Интересно. Я всегда это замечал. Надежда - страшнейшее оружие... Если правильно ее использовать. А в данном случае, надежда лишь усугубит его муки.

Последняя фраза была произнесена с легкой протяжкой и нескрываемым удовольствием в голосе. Толпа, продолжая издавать невообразимый шум, все увеличивалась, то и дело прибывали новые зеваки, желающие поглядеть на казнь. Галдеж и свист заглушал даже резкие, "шершавые" звуки точильного камня, с помощью которого палач, что стоял на помосте, доводил до идеальной остроты свои инструменты, лежавшие на низком, деревянном столике, накрытом грубой, льняной тканью серого цвета - край этой ткани, что свисал почти до самой земли, был случайно "утоплен" в ведре, стоявшем у столика - характерный блик выдавал в нем воду. Исполнитель, голова которого была скрыта традиционным для палача в Республике капюшоном, по очереди брал каждое из жутких приспособлений в руку и проверял его остроту подушечкой большого пальца, поднимал на свет, глядел на металл, щурясь от солнца, после чего, при необходимости, затачивал лезвие. Он делал это абсолютно равнодушно, мерно и со знанием дела - похоже, беснующаяся толпа его абсолютно не волновала. А особо резвых сразу же осаживала бдительная стража.

У главных ворот площади появился небольшой отряд замкового гарнизона, в легких доспехах, вооруженного короткими мечами, висевшими в ножнах на их поясах. Четыре человека. Они с легкостью продвигались к середине площади, где находился помост - толпа расступалась перед ними, пропуская отряд и сопровождая его злорадными криками и хохотом. Те двое, что шли за ведущими, толкали вперед человека. Мужчину, средних лет, со связанными за спиной руками, одетого лишь в изорванные, грязные штаны. Он с трудом, шатаясь и едва не падая, шагал к помосту, куда его вела стража - колени подгибались, а кровь с изувеченного пытками туловища - в тех местах, где находились открытые, уже подгнивающие раны - стекала по перепачканной коже тонкими, алыми струйками. Винсент не реагировал на то, что происходило вокруг. На ту ярость и алчность взбешенной, взвинченной толпы, что готова была буквально разорвать Вершителя на части, на летящие в него мелкие камни и бесконечный поток ругани, оскорблений и проклятий - нет, всего этого словно не существовало сейчас. Голова Волка была опущена, он всеми силами пытался не рухнуть на вымощенную круглыми камнями поверхность площади прямо здесь, потеряв остатки сил - то и дело Винсент спотыкался, когда ему в спину, превращенную в кровавое месиво, "сообщали" грубый, сильный толчок кулаком или ладонью, на который обычно следовал хриплый, сдавленный стон.

- Шевелись, мразь!

Толпа постепенно, очень медленно затихала, предчувствуя скорое действо. Тем не менее, свист и оскорбления еще были слышны, когда Волка буквально затаскивали на помост - он был не в состоянии подняться самостоятельно. Стража приволокла Винсента к высокой, деревянной раме на середине и, подняв руки Вершителя вверх и разведя их в стороны, принялась заковывать запястья в кандалы, вбивая и фиксируя с помощью молотка толстый болт на каждом из оков, что намертво скреплял обе части металла, туго сдавливая кожу и мышцы. Ноги Винсента касались земли, но они были слегка согнуты - он на них не стоял. Лишь висел на руках всем своим весом, чувствуя, как из-под металла, на запястьях, где была почти что уже полностью содрана кожа после тугих веревок и дыбы, медленно сочится кровь.

Закончив с кандалами и убедившись, что больше ничего делать не требуется, стража сошла с помоста, заняв свои места неподалеку от ложи с знатью. Винсент не видел этого - он видел лишь их тени на деревянной поверхности помоста, слышал их шаги. Волк не хотел поднимать голову. Он очень тихо, хрипло дышал, наблюдая полуприкрытым здоровым глазом за тем, как его собственные, изувеченные мышцы бьются в судорогах. Он видел тень палача, что вновь прошел к столу, натягивая на ладони перчатки и насвистывающего себе под нос какой-то прилипчивый, надоедливый мотив. Но внезапно все звуки словно куда-то исчезли. Затихла толпа, перестав орать и свистеть - теперь лишь легкий шорох, шум и негромкие, едва слышные голоса слышались в атмосфере, что пронизывала площадь. Палач прекратил свистеть и отступил чуть вбок, освобождая для кого-то проход. Винсент явственно слышал тяжелые шаги человека, поднимающегося на помост. Вскоре, показалась и его тень, шаги стали еще ближе. Человек подошел почти что в упор. Волк буквально ощущал на себе его взгляд - цепкий и "буравящий", полный ненависти и горделивого, садистского превосходства.

- Знаешь, Винсент... Сегодня у меня хорошее настроение. Я бы даже сказал, отличное.

Ордан с жестокой ухмылкой рассматривал Волка, с трудом поднявшего голову. Поймав на себе его измученный взгляд, Спикер демонстративно выпил остатки вина из кубка, что все еще держал в своей руке, удовлетворенно при этом заметив, как рефлекторно, судорожно дернулся кадык Вершителя, которому уже долгое время до этого не давали ни единого глотка воды.

- На самом деле я... Весьма щедрый человек. Тебе повезло - я все еще намерен дать тебе шанс. - Ордан, чья ухмылка стала шире, продолжал смотреть в здоровый глаз Волка - Поклянись мне в верности. Я избавлю тебя от страданий. Дарую тебе свободу, власть... Деньги... - В голосе Ордана слышалась насмешка - Все эти твои жалкие идеалы... Они того не стоят. Поклянись, Винсент... И спасешь свою жизнь.

Наступила относительная тишина. Вершитель хрипло втягивал в себя воздух, не отводя взгляда от Спикера. Его губы чуть шевельнулись, но к изумлению Ордана, он начал... Смеяться. Сдавленно, вымученно хохотать, кашляя от крови, что текла из сломанного носа, сочилась по разбитому лицу. Которую Вершитель непроизвольно сглатывал всякий раз, когда набирал в грудь воздух, давился ей, но... Не прекращал смеяться.

- Правда?..

Бока Волка сотрясались, а хриплый хохот стал громче. Изувеченное лицо исказило усмешка, окончательно деморализовавшая не ожидавшего такого поворота событий Ордана.

- Никогда.

Последнее слово было сказано четко и достаточно громко - его могла услышать толпа. На мгновение показалось, что Винсент обрел свою былую стать и силу - он смотрел в глаза Ордану на равных, вызывающе и с гордостью, по-прежнему удерживая голову достаточно высоко поднятой. Он улыбался, глядя на то, как выражение лица Спикера меняется, превращаясь в дикую, мстительную ярость, сопровождающуюся слегка взбухшими от напряжения темно-синими венами на лбу и шее.

- Это был твой последний шанс, выродок. - Буквально прошипел Ордан сквозь стиснутые зубы - Ты будешь умирать долго... Очень долго. Ты будешь умолять меня о смерти, но я не стану слушать. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь корчиться в агонии... А когда ты сдохнешь, твой труп бросят псам.

Последнюю фразу буквально отчеканили, Спикер с трудом сдерживал себя. Развернувшись, он быстрыми шагами направился к спуску с помоста, сжав скулы и кулаки, играя синюшными желваками на щеках. За его спиной по-прежнему слышался сдавленный, громкий хохот Волка. Но через несколько секунд этот хохот был прерван и превратился в жуткие, булькающие звуки, что затем перешли в полный муки, долгий, судорожный крик...

\*\*\*

...Бой часов вдали, что украшали столичную ратушу, возвестил о наступлении нового часа. Прошло уже много времени с того момента, когда началась казнь - солнце постепенно близилось к горизонту, еще немного - и земля войдет во власть вечерних сумерек. Но толпа и не думала покидать площадь. Люди оставались на своих местах, лишь знать покинула ложу. Впрочем, как и супруга Ордана. Спикер сидел в своем кресле в полном одиночестве, под охраной замковой, элитной стражи, подперев подбородок кулаком, костяшки которого были сжаты буквально до побеления и находились в таком состоянии уже довольно давно, отзываясь ноющей болью. Его взгляд, безумный и стекленеющий, внимательно наблюдал за тем, как палач продолжает свою кровавую работу.

Кричать у Винсента сил уже не было. Он сорвал голос и теперь захлебывался собственной кровью, ему оставалось лишь глухо хрипеть. Его запястья давно превратились в кровавую кашу, а мышцы рефлекторно бились в жутких конвульсиях, причиняя еще большую боль. Палач вот уже несколько часов, медленно и поддерживая свою жертву в сознании, в буквальном смысле снимал кожу с Волка - почти все туловище и часть левой руки представляли собой голое, изувеченное мясо и мышцы. Жуткий на вид, изогнутый нож с особым строением лезвия неторопливо шел вниз, открывая мышцы и куски ребер на левом боку, под жуткий аккомпанемент из хрипа, полного невыносимой муки. Сантиметр за сантиметром - палачу некуда было торопиться. За его спиной стояло уже как минимум пять или шесть пустых ведер - страже то и дело приходилось приносить исполнителю свежую порцию ледяной воды, чтобы привести Винсента в сознание. Неизвестно, что все еще поддерживало жизнь Вершителя - умелые действия палача, сила воли или же что-то иное...

Палач выпрямился. Повернувшись спиной к Волку он принялся копаться среди своих инструментов. Вся льняная ткань, на которой они были разложены, пропиталась веренирской кровью и поменяла свой цвет из серого на алый. Она же капала на помост, окрашивая дерево в тот же цвет - доски буквально хлюпали под сапогами исполнителя. Но не этот звук сейчас привлек внимание толпы, палача и короля. Что-то новое нарушило привычную за эти несколько часов атмосферу площади. Что-то, что казалось абсолютно невозможным.

Винсент, собрав остатки своих сил, поднял голову. Он запрокинул ее, смотря наверх - в чистое, светлое, голубое небо. Он с огромным трудом, тяжело, едва-едва дышал, но продолжал смотреть немигающим взглядом уцелевшего глаза в голубую высь. Изуродованное лицо тронула слабая, едва заметная улыбка.

- Отец мой...

Неизвестно, откуда Волк взял на это силы. Какую сумасшедшую силу воли ему пришлось для этого собрать. Но он произнес эти слова. Произнес, смотря в небо и улыбаясь. Произнес, истекая кровью и сходя с ума от боли. Произнес хрипло, с невероятным трудом, очень тихо... Но отчетливо. И это слышали все, кто находился сейчас на площади.

- Таларнир... Прими... Мою душу...

Вершитель затих. Он не видел, как палач в ярости хватает что-то из инструментов со стола и шагает к нему, занося руку для удара. Не слышал ропот и шум толпы, что окружила помост. Не слышал бессильные, полные ярости и ненависти проклятья из уст Ордана... Он просто смотрел в небо немигающим, медленно стекленеющим взглядом, а на его лице навечно застыла слабая, измученная улыбка...