Вопрос: Суицидальные мысли и намерения, тревога, страхи
Добрый день. Четыре с половиной года назад я потеряла дочь 22 года. Суицид в состоянии  депрессии. Она спрыгнула с 6 этажа. Я очень тяжело переживала эту невосполнимую утрату! Меня мучило чувство вины. Невозможность объяснить произошедшее. За 4 месяца до трагедии она вышла замуж за свою первую любовь и внешне, казалось все благополучно. У меня остался сын (я одна их воспитывала и жила ради них) Он стал целью моей жизни. И вот только оправившись от трагедии потери дочери, случилась другая трагедия. Чуть больше месяца назад я потеряла и сына! В моей голове все помутилось. На прощании и похоронах я все время теряла сознание, первые дней 10 я вообще очень плохо помню, а сейчас у меня острое ощущение присутствия сына. Постоянно происходят мистические вещи с телефонами, на глазах у вменяемых здравомыслящих людей движутся предметы, странно ведут себя животные. Мне не страшно, но ощущение присутствия настораживает. Отчаяние  накатывает волнами и когда случается такой приступ, будущего, я не вижу.  Мне все не мило все. Хочется просто уснуть, отключиться от реальности. В такие моменты мне кажется, я не в состоянии управлять своими действиями. Так плохо, так больно, так пусто. Как мне обрести смысл жизни? Как возродиться из пепла? Ради чего жить? Мне 49 лет. Я 22 года в разводе. Одиночество меня высасывает, тоска сводит с ума...



Ответ психолога: Здравствуйте, Наталья! 
Примите самые искренние соболезнования. Потерять детей  - что может быть страшнее для матери? Трудно подобрать слова. Вы не пишите, есть ли рядом с вами близкие или друзья. Я это пишу, потому обычно людям очень нужна поддержка. Возможно иногда хочется рассказать о своем горе и поделится чувствами. Если возникнет желание поделиться и вам будет необходима в психологическая поддержка, вы всегда можете позвонить на наш телефон, мы работаем круглосуточно и анонимно. Хочу предложить вам прочитать одну сказку. Она, как мне кажется, очень похожа на ваше состояние. Может вы для себя найдете хоть какое то примирение.
ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ
Моя вера в Бога треснула, пошатнулась и начала стремительно рушиться, когда мне пришлось похоронить сына. Ему было всего десять, он был умница и мамина радость, и у нас с ним было большое будущее. По крайней мере, я так считала. Но, видимо, Бог так не считал. Потому что в аварии, которая случилась средь бела дня, у автобусной остановки, погиб только один человек: мой сын. У машины, как выяснилось, внезапно отказали тормоза, водитель пытался что-то сделать, как-то вырулить, но… Позже его хватил обширный инфаркт, а моего мальчика не спасли. Там, на остановке, еще были люди, но им как-то повезло, а вот нам – нет. Это был явный недогляд Бога, потому что мой ребенок был ни в чем не виноват, и где в этот момент были его ангелы-хранители, в каких облаках витали, почему не оберегли, не спасли – я не знаю.
Скамейка на кладбище стала моим вторым домом. После работы – на час сюда. И выходные – здесь. Здесь, рядом с сынулей, который улыбается с портрета во весь рот и похож на Буратино. Здесь я чувствую себя живой, а дома – мертвой. Я должна быть рядом с сыном, и точка. Отец ребенка, мой муж, моих мыслей не разделяет, походов на кладбище не понимает, и вообще как-то отдалился. Он пытается мне внушить, что жизнь продолжается, а меня это раздражает, ведь для меня она закончилась. Я – на кладбище, я – вместе с сыном, а муж – как хочет. Мы давно уже почти не разговариваем.
- Здравствуйте. У вас водички не найдется? Надо таблетку запить, что-то сердце прихватило.
Я обернулась – рядом стоял старик. Тоже, наверное, к своим пришел.
- Да, пожалуйста.
Я подала ему бутылочку с водой, у меня всегда с собой – я тоже запиваю таблетки.
- Я присяду?
- Пожалуйста…
Он тяжело опустился на скамейку и взглянул на памятник.
- Сын?
- Да.
- Еще не проводили?
- Проводили. Год назад. Вон же, на памятнике дата есть.
- Мало ли что написано. Закопать и проводить – не одно и то же.
Слово «закопать» неприятно царапнуло. Он, похоже, заметил, потому что пояснил:
- Закапывают тело. А провожают душу. Душа возвращается к Богу, наше дело – проводить и отпустить.
Я начала закипать. Последнее время при упоминании Бога у меня начинает подниматься температура.
- Вот давайте только про Бога не будем, ага?
- Почему?
Старик смотрел простодушно и спросил без подковырки. Но меня уже понесло:
- Почему? Вы еще спрашиваете, почему? Потому что его нет! Иначе он не допустил бы этого. А если он есть – еще хуже, тогда вообще нет ему оправдания!
- Вы считаете, Бог должен перед вами оправдываться? – удивленно уставился на меня старик. – Смело. Даже дерзко! Но продолжайте, продолжайте!
- А что продолжать? Ваш Бог… Вот говорят – «всевидящий», «вездесущий», «милосердный». И где он был, когда на моего ребенка неслась машина без тормозов? А водитель после инфаркта – овощ, лежит, только моргать и может. И не накажешь! Хотя, может, это и есть наказание? Но он пожилой дядька, а мой сынуля только жить начинал. Ему, между прочим, всего десять было! И он вообще на тротуаре стоял! А тут тормоза… Вот скажите, это справедливо?
- А где вы вообще в этом мире видели справедливость, моя дорогая? – спросил старик. – Войны… эпидемии… голод… болезни… трагические случайности… Каждую секунду по всему земному шару умирают тысячи людей! Старых, молодых, совсем юных, даже еще не родившихся. С точки зрения родных и близких – несправедливо, потому что отобрали. С точки зрения Бога – необходимо, потому что целесообразно.
- Вот и я говорю – злой он и безжалостный, ваш Бог.
- Как вас зовут, милая?
- Вера. Меня зовут Вера.
- Вера… Какое имя хорошее. Но вы, Вера, еще слишком маленькая, чтобы судить о промысле Божьем. И вера в вас тоже пока ма-а-аленькая такая, детская. Неразвитая еще.
- Что?
- Вера, а как вы себе представляете Бога? Можете рассказать?
- Что вы такие вопросы задаете? Бог – это Иисус Христос, всем известно.
- Нет-нет… Иисус – сын божий, богочеловек. Такой, какими мы все можем стать, если постараться. А вот Бог-Отец – что это?
- Ну… — я замялась. – Наверное, по образу и подобию?
- Вот-вот, это часто говорят. Но это ошибка, Верочка. Не Бог «по образу и подобию» человеческому, а человек – по божьему. Бог – целое, человек – его частичка. Маленькая, но уникальная.
Мне давно следовало встать и уйти, но, как ни странно, я этого не сделала. Чем-то меня этот старик зацепил. А может, просто давно ни с кем не общалась?
- Так Бог-Отец, Создатель – это все-таки человек? – продолжал допытываться мой собеседник. – Или как?
- Наверное, все-таки нет, — подумав, решила я. – Я так думаю, это все сущее. Огромное. Непостижимое. Вся Вселенная и даже больше. Такой огромный организм! Потому что раз он создал все, значит, должен быть больше, чем создание.
- О! – поднял палец старик. – Сие правда великая есть. Создатель больше, чем создание. Огромный и непостижимый. Как же можно мерить его человеческими мерками? Он создал Вселенную, он до сих пор ее преобразует и улучшает. Наверное, с его точки зрения «справедливость» выглядит совсем по-другому. Если вообще существует! Потому что в строительстве чего бы то ни было главное не справедливость, а целесообразность. Иногда в процессе созидания ведь приходится чем-то и поступиться, да?
- Поступиться? Вы имеете в виду – моим сыном? Ну, знаете ли… — я задохнулась от негодования.
- Верочка… простите меня! Я вовсе не вашего сына имел в виду, — виновато тронул меня за рукав старик. – Я уже старый, масштабы другие. С возрастом начинаешь видеть мир не в деталях, а в общем. Ведь что мы для Создателя и для Вселенной? Песчинки! Даже мельче, чем песчинки.
- Да, бабочки-однодневки, — горько отозвалась я. – Нас много, нас не жалко.
- Не жалко, говорите… Верочка, простите, а вы брови выщипываете? – вдруг спросил старик.
- Что???
- Вы придаете форму бровям? Вижу, что да.
- Ну, допустим. А вам что за дело?
- Вот смотрите. Брови – это ваша часть. Это сравнительно постоянная часть, мало подвергающаяся изменениям. Брови состоят из множества волосков, которые расположены в определенном порядке, привыкли друг к другу, служат верой и правдой и прекрасно себя чувствуют. Отдельные волоски старятся и выпадают, а на их месте нарастают новые, молодые, но в целом брови неизменны. Это – заведенный порядок вещей. Вы следите за ходом моей мысли?
- Да, я слежу. Но я не понимаю…
- Сейчас поймете. Однажды вы смотрите в зеркало и решаете: надо бы придать бровям другую форму, проредить их. Это – акт волеизъявления. Берете пинцет и начинаете выщипывать. Два волоска, пять, десять… Они молодые и здоровые, они вовсе не собирались покидать место обитания, но их же не спрашивают. Им больно, они не готовы, они сопротивляются. Но безжалостный пинцет вырывает их с корнем, и они отправляются в небытие. Вам их не жалко?
- Но это же всего лишь брови… — растерянно сказала я.
- Возможно, мы для Создателя тоже своего рода брови, — философски заметил старик. – И нам, и нашему пинцету, не слышно, как оставшиеся волоски кричат и стонут: «О, нет!». Или «Мы его теряем, сделайте же что-нибудь!». Или «Он был так молод, это несправедливо!». Но мы не слышим, и потом – у нас есть план. Брови должны принять другую форму, и они ее принимают. Потом привыкают и существуют дальше, потому что жизнь продолжается. Вы корректируете брови по своей воле, а им остается только принять. Обижаться на пинцет? Но это всего лишь инструмент. Обижаться на вас? Безнадежно и бессмысленно. Ведь все, в конце концов, «по воле божьей». Понимаете, о чем я?
Я подавленно молчала. Аналогия с бровями меня как-то сбила с толку. Неужели мы для Бога – всего лишь какие-то брови? Хотя, наверное, даже мельче, чем брови. А он тем временем продолжал:
- Любой организм постоянно обновляется, в нем ежесекундно умирают миллионы клеток, и тут же рождаются новые. Я думаю, во Вселенной происходят аналогичные процессы. Ведь если «по образу и подобию», то законы одни и те же.
- И что тогда нам остается? – напряженно спросила я.
- Да много чего остается! Жить и трудиться во благо организма, — ответил он. – Плодиться и размножаться. Совершенствовать себя. Заботиться о близких, уважать дальних. А если что-то не в нашей власти – смириться. Не брови управляют нами, а мы бровями. Мы – целое, они – часть. Так и нам не дано руководить Богом. У него ведь тоже есть свой план, которого нам знать, увы или к счастью, не дано…
- Обидно. Так обидно… — прошептала я.
- Какой смысл обижаться на «огромное и непостижимое»? – усмехнулся он. – Логичнее расслабиться и довериться. Страдания ведь когда возникают? Когда мы не доверяем Создателю, считаем, что нас не любят, что с нами поступили несправедливо, и мы сами себя загоняем в ловушку, где страшно и беспросветно. Но если мы верим… Тогда есть свет, есть надежда, есть будущее, и можно жить. Я в этом убежден, Верочка.
- Мне до сих пор кажется, что я умерла вместе с ним, — посмотрела я на памятник.
- Но вы живы, божественный «пинцет» вас миновал, — сказал старик. – Поверьте, если вы живете, значит, вы еще нужны здесь. А ваш мальчик – он нужен там. Проводите его с Богом – и живите!
- Дети не должны уходить раньше родителей, — упрямо сказала я. – Вам просто меня не понять.
- Мне? Нет, я понимаю. Я проводил всех своих, всех. Супругу, сыновей, внучку. Справедливо, несправедливо – кто я такой, чтобы судить об этом? Так случилось.
- Ох, простите… Соболезную. Вам, наверное, очень одиноко?
- Они все здесь лежат. Но мне не одиноко, нет. Я прихожу сюда, на кладбище, и разговариваю.
- С ними?
- Нет, совсем нет. Им это уже не нужно, с ними Бог разговаривает. Я прихожу к живым. Посидеть рядом, поговорить, объяснить, утешить… Это то, что я могу и что мне по силам.
- А почему вы это делаете?
- Кто-то же должен. Чтобы жизнь продолжалась!
Да, он был прав: мне очень трудно было принять случившееся и отпустить сына, потому что я была уверена, что лучше знаю, как справедливо и как нужно. Но обижаться на Бога – смешно. Это все равно что брови, которые обижаются на свою хозяйку.
- Идите жить, Верочка, радуйтесь каждому дню и каждому событию. А вашему мальчику – светлая память.
- А он на меня не обидится? – спросила я, глядя на портрет сына.
- Он за вас порадуется, — твердо ответил старик. – Он ведь перестал быть Частью и присоединился к Целому. Значит, он теперь тоже – Бог. Вы в него верите?
Я верила, теперь – верила. Если мой сын тоже стал Богом, тогда конечно. Благодаря этому странному старику моя маленькая вера подросла и окрепла. А если не верить – можно с ума сойти, отравить всю жизнь в радиусе досягаемости, смять себя, разрушить все окружающее пространство и все равно ничего не добиться. «Господи, на все воля твоя…», — слова молитвы затрепетали, наполнились смыслом, я их наконец-то не просто поняла, а прочувствовала. Но была еще и моя воля, распространяющаяся только на мой маленький мир. «По образу и подобию» — это тоже теперь виделось по-другому. Если я сижу в оцепенении на кладбище и умерщвляю себя, это, скорее всего, отражается и где-то в большом мире. Я бросила последний взгляд на сына и волевым усилием подняла себя со скамейки.
- Спасибо, — сказала я. – Спасибо вам. Не скажу, что я совсем успокоилась, но я поняла и буду стараться. Теперь я пойду. Надо, чтобы жизнь продолжалась…
- С Богом, — напутствовал меня старик.
- А вы?
- А я, пожалуй, пока останусь. Вдруг кто-то еще сейчас убивается от горя, потерял веру и блуждает впотьмах?
- И вы подадите ему руку помощи и выведете на свет, — сказала я. – Чтобы жизнь продолжалась…
 С уважением Ирина.Р