Завершившийся недавно очередной "Кинотавр" закрылся фильмом Андрея Звягинцева "Левиафан" — тем самым, что получил приз за лучший сценарий в Канне.  Режиссер рассказал "Огоньку" о том, как шла работа над картиной, о чувстве свободы и о патриотизме

Андрей Звягинцев сегодня, пожалуй, самый востребованный из российских режиссеров и при этом самый закрытый.  Только что вернулся из Канна, где получил приз за лучший сценарий (вместе со сценаристом Олегом Негиным; интервью с ним см.  в N 22 "Огонька"), и вот он уже председательствует в жюри другого престижного кинофорума — "Кинотавра" в Сочи, а его "Левиафаном" закрывается этот фестиваль. 

Известно, что Звягинцев не слишком любит общаться с прессой, и все же для корреспондента "Огонька" время у него нашлось. 

— На следующий день после показа фильма я наткнулся на такое место из мемуаров великого советского режиссера Григория Козинцева: "Я с детства ненавижу эту силу — мерзкую смесь невежества и жестокости, косности и злобы... Это она, эта сила, меняя обличия, веками втаптывала сапожищами в грязь человеческое достоинство, чтобы, вышколив страхом, взрастить безропотность, превратить человеческое существо в дудку, на которой по казенным нотам смог бы высвистывать нехитрый мотив любой чиновник.  Человек, восстающий против этой силы, всегда был нашим героем".  Как вы считаете, имеют ли эти слова отношение к вашей картине? 

— Замечательные слова.  Он ведь писал это в стол, я уверен.  Неужели это могло быть опубликовано в Советском Союзе? 

— Это мемуары, опубликованные в конце 1960-х, еще при жизни Козинцева...

— Слова прекрасные, и они актуальны всегда.  Но что касается связи с фильмом... Даже не знаю, можно ли тут что-то добавить.  Это же как песня, откуда ни слова не выкинешь и от себя не вставишь.  Очень точный, прочувствованный текст.  Козинцев в это время был уже давно сложившимся человеком.  Сколько ему тогда было, лет 60, наверное?  Конец 1960-х — как раз период работы над "Королем Лиром".  Что я могу добавить к этой цитате?  Разве что подписаться под каждым словом. 

— Могли бы эти слова стать аннотацией к вашему фильму? 

— Я не люблю аннотаций.  Никогда бы не смог составить аннотацию ни к одному из своих фильмов.  Поэтому даже не знаю, что тут ответить.  Хочется, чтобы фильм вышел, чтобы его увидели люди, чтобы он жил уже на экране, а не только в сердцах тех, кто его снял.  Чтобы он продлил свое существование в головах и сердцах тех, кто его увидит, кто его ждет.  Зритель умнее любой аннотации.  Меня многие спрашивают, когда можно будет его посмотреть — это значит, что люди ждут фильм.  Я даже знаю одну даму, которая планирует прилететь на премьеру в Москву, потому что не надеется, что в ее далеком Новосибирске кинотеатры покажут картину.  А даме этой лет 70, между прочим.  Это подруга моей мамы. 

— Вы не раз подчеркивали, что замысел фильма возник из реальной истории американца Марвина Джона Химейера, который своим "киллдозером" снес несколько административных зданий.  А когда вы поняли, что в вашем фильме никаких "киллдозеров" быть не может? 

— Первая версия текста была с "киллдозером".  Но, даже создав ее во всех подробностях, мы сомневались, что она уместна.  Причем сомнения были у меня и у автора сценария Олега Негина.  Я представлял себе человека, существующего в контексте, который так точно описал Козинцев в цитате, о которой мы говорили.  И чтобы этот человек пошел на открытый бунт?  Не думаю. 

— А как же русский бунт, бессмысленный и беспощадный? 

— Бунт — это стихия, это что-то иррациональное, а потому и бессмысленное по меткому определению Пушкина.  Поведение отдельного человека — это что-то другое.  Терпение русского человека давно переплавилось в покорность.  У него с веками притупилось ощущение собственной правоты, что ли.  Правоты как права на что бы то ни было.  Его очень легко убедить в том, что он этих прав не имеет.  Похоже, что и убеждать не нужно, он это знает на уровне ДНК.  Это вам не американец, у которого ощущение самости и самостийности в крови.  Американец свободолюбив, он сознает свое индивидуальное право на все.  Но будет несправедливым сказать, что русский человек не свободолюбив.  Нет, такого ревнителя свободы еще поискать.  Но тут есть какое-то неформулируемое различие.  Волюшка вольная это тебе не право, гарантированное конституцией или законами штата.  Условия, которые русскому предлагает реальность, будто бы лишают его веры в то, что ему по праву принадлежит место под солнцем.  Он словно бы всегда в тени и уже привык к тому.  Я сейчас весьма приблизительно описал сомнения, мешавшие мне увидеть нашего героя в обстоятельствах, которые были совершенно органичны для штата Колорадо, откуда родом история, лежащая в истоке сценария.  Финал с "киллдозером" казался не картонным, а каким-то фальшивым по существу.  Мы с Олегом долго искали или, лучше сказать, ждали финала.  Группа уже давно запустилась с проектом, мы искали город, в центральную площадь которого можно было бы инсталлировать декорацию — здание городской администрации, куда должен был въехать трактор нашего героя, Николая.  Мы знали, что это будет двухэтажное строение, уже решали, как будем снимать его разрушение изнутри, согласовывали это с техническими возможностями.  Не помню, как именно мы от финала с "киллдозером" окончательно отказались, но помню, что именно в этот момент нам стало легче дышать.  Сама онтология русской жизни подсказала нам подлинный финал истории.  В первой версии сценария наш герой отвечал на вызов, пусть бессмысленно, пусть беспощадно, но это был его ответ.  И тогда на финальных титрах зритель почувствовал бы удовлетворение, но удовлетворение это обманное.  В настоящей окончательной версии ответа нет, и потому вызов этот просто вываливается с экрана в зал.  И это обстоятельство сильно роднит финал "Левиафана" с финалом "Елены".  Речь тут идет об открытом финале, когда зритель, оставшись наедине с самим собой, станет отвечать на него самостоятельно. 

— И воздаяния, как это было с Иовом, к которому отсылает сюжет фильма, здесь нет...

— Когда говорят, что ему все вернулось, я хочу понять, о чем идет речь.  При всем уважении к тексту Ветхого Завета скажите: как можно вернуть жену?  Как можно вернуть детей?  Вернуть все, что было дорого, близко?  Дать то же самое, но новое?  Сомнительное воздаяние.  Я сейчас пробую рассуждать с позиции простого человека, с позиции того круга жизни, которому не ясны божественные откровения.  Я понимаю, что все равно эта история — вымысел человека, который ее сочинил.  В его руках все ее концы и начала.  Книга Иова начинается со спора между Богом и дьяволом, в результате которого Бог предает Иова в его руки для испытания, позволив сделать с ним все, что тот пожелает. " Делай с ним что хочешь, только душу его не тронь".  А тот и делает, что считает нужным.  Так поступает и наш "левиафан" в лице местного князька.  Поэтому — какой там "киллдозер"?! 

— Значит, никакого воздаяния все-таки? 

— А какое может быть воздаяние?  Жизнь человеку оставлена — и то хорошо.  А еще сохранена его душа, которая и есть остов человеческой крепости.  На этом основании, как на стержне, можно строить новый день, можно продолжать жить и дышать.  Для меня финал картины — абсолютно оптимистичен, мне он дарит ощущение могущества человеческой души, ее несокрушимости и ее достоинства.  Души — этой главной ценности для человека, могучей и хрупкой одновременно; ведь это единственно подлинное достояние человека.  Что еще тут можно представить?  Бога в буре?  Какой еще финал?  Вы только представьте себе это картонное воздаяние, как в кино, непосредственно перед финальными титрами мы вдруг нарисовали бы счастливого, вновь обретшего все утраченное Николая.  Разве это не фальшивая нота?  Мне кажется, что в финале фильма из этого предвестия бури вырастает ощущение, что мы приближаемся к решению каких-то важных вопросов. 

— Только это решение уже не для главного героя, не для Коли...

— Что такое Коля?  Проекция наших страхов, надежд, нашего сочувствия, нашей любви.  Коля — это мы сами.  Это мы с вами являемся свидетелями урагана, который налетает на наш мир, и, возможно, именно так Бог разговаривает с нами, как с Иовом, показывает ему все свое могущество, всю полноту сотворенного им мира, его красоту и его уродство.  Слушайте, все же помнят это видео о людях в поселке Речник, у которых дома ковшами кромсали.  Женщина говорит по телефону, стоя на балкончике своего дома, а в это самое время ее дом с другого конца ломают экскаватором.  Это ли не безумие?  Им кто-то воздал?  Вернули чем?..  Если власть имущим твоя земля показалась сладкой, они ее заберут, можешь в этом не сомневаться. 

— Как же традиция русской классики?  Герой, отправленный в тюрьму, должен измениться, осознать что-то. 

— Должен, конечно, как тут поспоришь.  С русской классикой не поспоришь.  На Ходорковского взгляните, хоть это уже не сюжет из русской классики, это сюжет из нашей с вами жизни.  Искусство есть отражение реальности или жизнь подражает искусству, тут уже не разобрать. 

— Во время работы над фильмом публика узнала, что это история Иова, потом — об американце с "киллдозером", потом об образе российского государства...

— Насчет "киллдозера" давайте сразу разберемся.  Я упоминал эту историю, чтобы всем было понятно: такое могло случиться где угодно, не только в России.  Я говорил об этом как об истоке замысла. 

— Вспомнить хотя бы "Рэмбо"! 

— Да, например.  Человек, который восстает против бесправия, отстаивая свою свободу, жизнь, собственность,— история универсальная, это же очевидно.  Примеров сотни.  А иначе американцы не оценили бы нашу картину.  Я сейчас говорю о том, что "Левиафан" купила для проката в Северной Америке крупнейшая компания Sony Classics.  Из всего каннского конкурса они приобрели права на прокат только двух картин — "Левиафана" и "Охотника на лис", американский фильм, которому сейчас прочат "Оскар".  А эта компания умеет добиваться своего.  Я думаю, что и продвижением на "Оскар" нашей картины они бы занялись всерьез, если бы этой осенью оскаровский комитет России отправил нас в номинацию.  Этот фильм понятен на любом языке.  Я не просто уверен в этом, я слышал реакцию в зале Каннского фестиваля. 

— Я все к тому, что у фильма было три описания, а он все-таки о чем-то более важном...

— Есть краеугольные камни, которые лежали в основе замысла.  Мы на них опирались, как на трех китов: история с Химейером, аллюзия на Книгу Иова и "Левиафан" Томаса Гоббса.  Но замысел живет своей жизнью, он отталкивается от этих основ и создает свое собственное напряжение.  Ясное дело, что прямого следования ни одному из этих сюжетов в фильме нет, все они сплелись в одну историю, и искать ответы, почему фильм не пересказывает их, дело бессмысленное. 

— У вас в жизни были серьезные конфликты с местной властью? 

— Серьезных я не припомню.  Но, видите ли, для того, чтобы прочувствовать всю силу и могущество чудовища по имени Государство, не обязательно самому столкнуться с какой-то конфликтной ситуацией.  Достаточно просто попасть в какой-нибудь чиновничий кабинет, чтобы ощутить леденящее сердце равнодушие к твоим проблемам или нуждам, достаточно встретиться в темном переулке или даже в метро с полицейским нарядом, чтобы без причины холодок пробежал по спине. 

— Представляете, сколько людей скажут, что это клевета? 

— Ага, конечно, я все это сочинил!  Притом с единственной целью — очернить нашу прекрасную Родину!  Я бы хотел посмотреть в глаза человеку, который скажет, что это клевета. 

— Вы председатель жюри "Кинотавра", и при этом ваш новый фильм "Левиафан" закрывает кинофестиваль.  Как это можно трактовать? 

— Можно было бы отшутиться, что закрывать "Кинотавр" моим фильмом — это уже традиция, потому что именно здесь в рамках церемоний закрытия состоялись первые в России показы "Изгнания" и "Елены".  Но если говорить серьезно: "Кинотавр" сегодня — главная площадка для авторского кино в стране.  Лучший способ обратить внимание общественности на фильм — это показать его здесь.  Кроме того, на фестивале присутствуют представители прессы, для которых, если они не были в Канне, это очень удобный момент, чтобы увидеть фильм.  В любом случае, решение о показе фильма в Сочи принимаю не я.  Всегда это решение продюсера.  Поэтому лучше адресовать этот вопрос продюсеру фильма Александру Роднянскому. 

Беседовал Сергей Сычев, обозреватель FilmPro.ru — специально для «Огонька»