Литература

10 самых страшных отрывков из мировой литературы

По просьбе Arzamas филолог Олег Лекманов выбрал самые леденящие душу фрагменты из книг XIX и ХХ века

1 Вильгельм Гауф. « Карлик Нос» (1826)

«Карлик Нос».  Фронтиспис Даниеля Фора к книге Вильгельма Гауфа «Märchen Almanach für Söhne und Töchter gebildeter Stände».  Штутгарт, 1827 год Princeton University Library

Сын рыночной торговки с неохотой помогает зловещей старухе, он несет до ее дома тяжелую корзину с купленными овощами:

«— Садись, сынок, — ласково сказала старуха и усадила Якоба на диван, пододвинув к дивану стол, чтобы Якоб никуда не мог уйти со своего места. —  Отдохни хорошенько — ты, наверно, устал.  Ведь человеческие головы — не легкая ноша. 

— Что вы болтаете! —  закричал Якоб. —  Устать-то я и вправду устал, но я нес не головы, а кочаны капусты.  Вы купили их у моей матери. 

— Это ты неверно говоришь, — сказала старуха и засмеялась. 

И, раскрыв корзинку, она вытащила из нее за волосы человеческую голову» Перевод Михаила Салье..

2 Николай Гоголь. « Портрет» (1833–1834)

Титульный лист сборника «Арабески.  Разные сочинения Н. Гоголя», в котором впервые была опубликована повесть «Портрет».  Санкт-Петербург , 1835 год Аукционный дом «Город муз»

Художник Чартков, сам не зная для чего, на последний двугривенный покупает в лавке портрет старика в восточных одеждах:

«…Он лег в постель покойнее, стал думать о бедности и жалкой судьбе художника, о тернистом пути, предстоящем ему на этом свете; а между тем глаза его невольно глядели сквозь щелку ширм на закутанный про­сты­нею портрет.  Сиянье месяца усиливало белизну простыни, и ему казалось, что страшные глаза стали даже просвечивать сквозь холстину.  Со страхом вперил он пристальнее глаза, как бы желая увериться, что это вздор.  Но наконец уже в самом деле… он видит, видит ясно: просты­ни уже нет… портрет открыт весь и глядит мимо всего, что ни есть вокруг, прямо в него, глядит просто к нему вовнутрь… У него захоло­нуло сердце.  И видит: старик пошевелился и вдруг уперся в рамку обеими руками.  Наконец приподнялся на руках и, высунув обе ноги, выпрыгнул из рам… Сквозь щелку ширм видны были уже одни только пустые рамы.  По комнате раздался стук шагов, который наконец стано­вился ближе и ближе к ширмам.  Сердце стало сильнее колотиться у бедного художника.  С занявшимся от страха дыханьем он ожидал, что вот-вот глянет к нему за ширмы старик.  И вот он глянул, точно, за шир­мы, с тем же бронзовым лицом и поводя большими глазами.  Чартков силился вскрикнуть — и почувствовал, что у него нет голоса, силился пошевельнуться, сделать какое-нибудь движенье — не движутся члены.  С раскрытым ртом и замершим дыханьем смотрел он на этот страшный фантом высокого роста, в какой-то широкой азиатской рясе, и ждал, что станет он делать». 

3 Роберт Льюис Стивенсон. « Остров сокровищ» (1881)

Фронтиспис и титульный лист первого издания романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ».  Лондон, Париж, Нью-Йорк, 1883 год Bridwell Library, Perkins School of Theology

Мать героя считает деньги, которые умерший накануне постоялец остался ей должен, а к дому меж тем приближается шайка разъяренных пиратов:

«И она начала отсчитывать деньги, перекладывая их из мешка в сумку, которую я держал.  Это было трудное дело, отнявшее много времени.  Тут были собраны и перемешаны монеты самых разнообразных чеканок и стран: и дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры, и еще какие-то , неизвестные мне.  Гиней было меньше всего, а мать моя умела считать только гинеи. 

Когда она отсчитала уже половину того, что был должен нам капитан, я вдруг схватил ее за руку.  В тихом морозном воздухе пронесся звук, от которого кровь застыла у меня в жилах: постукиванье палки слепого по мерзлой дороге.  Стук приближался, и мы прислушивались к нему, затаив дыхание.  Затем раздался громкий удар в дверь трактира, после этого ручка двери задвигалась и лязгнул засов — нищий пытался войти.  Наступила тишина внутри и снаружи.  И наконец опять послышалось постукиванье палки.  К нашей неописуемой радости, оно теперь удаля­лось и скоро замерло. 

— Мама, — сказал я, — бери все, и бежим скорей. 

Я был убежден, что запертая на засов дверь показалась слепому подо­зрительной, и побоялся, что он приведет сюда весь свой осиный рой. 

И все же как хорошо, что я догадался запереть дверь на засов!  Это мог бы понять только тот, кто знал этого страшного слепого. 

Но мать, несмотря на весь свой страх, не соглашалась взять ни одной монетой больше того, что ей следовало, и в то же время упрямо не желала взять меньше.  Она говорила, что еще нет семи часов, что у нас уйма времени.  Она знает свои права и никому не уступит их.  Упорно спорила она со мной до тех пор, пока мы вдруг не услыхали протяжный тихий свист, раздавшийся где-то вдалеке, на холме. 

Мы сразу перестали препираться. 

— Я возьму то, что успела отсчитать, — сказала она, вскакивая на ноги. 

— А я прихвачу и это для ровного счета, — сказал я, беря пачку завер­нутых в клеенку бумаг. 

Через минуту мы уже ощупью спускались вниз.  Свеча осталась у пусто­го сундука.  Я отворил дверь, и мы вышли на дорогу.  Нельзя было терять ни минуты.  Туман быстро рассеивался.  Луна ослепительно озаряла холмы.  Только в глубине лощины и у дверей трактира клубилась зыбкая завеса туманной мглы, как бы для того, чтобы скрыть наши первые шаги.  Но уже на половине дороги, чуть повыше, у подножия холма, мы должны были неизбежно попасть в полосу лунного света. 

И это было не все — вдалеке мы услышали чьи-то быстрые шаги. 

Мы обернулись и увидели прыгающий и приближающийся огонек: кто-то нес фонарь. 

— Милый, — вдруг сказала мать, — бери деньги и беги.  Я чувствую, что сейчас упаду в обморок…

„Мы погибли оба“, — решил я.  Как проклинал я трусость наших сосе­дей!  Как сердился я на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за ее прошлую смелость и за ее теперешнюю слабость! 

К счастью, мы проходили возле какого-то мостика.  Я помог ей — она шаталась — сойти вниз, к берегу.  Она вздохнула и склонилась ко мне на плечо.  Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я потащил ее вдоль берега и втащил под мост.  Боюсь только, что это было сделано довольно грубо.  Мостик был низенький, и двигаться под ним можно было только на четвереньках.  Я пополз дальше, под арку, а мать осталась почти вся на виду.  Это было в нескольких шагах от трактира» Перевод Николая Чуковского..

4 Артур Конан Дойл. « Пестрая лента» (1892)

Иллюстрация Сидни Пэджета к рассказу Артура Конан Дойла «Пестрая лента».  Февраль 1892 года Heritage Images / The Print Collector / Diomedia

Шерлок Холмс и доктор Уотсон, сидя ночью в комнате Эллен — падчерицы доктора Гримсби Ройлотта, — дожидаются, кто же и зачем появится в этой комнате:

«Забуду ли я когда-нибудь эту страшную бессонную ночь!  Ни один звук не доносился до меня.  Я не слышал даже дыхания своего друга, а между тем знал, что он сидит в двух шагах от меня с открытыми глазами, в таком же напряженном, нервном состоянии, как и я.  Ставни не про­пус­кали ни малейшего луча света, мы сидели в абсолютной тьме.  Изредка снаружи доносился крик ночной птицы, а раз у самого нашего окна раздался протяжный вой, похожий на кошачье мяуканье: гепард, видимо, гулял на свободе.  Слышно было, как вдалеке церковные часы гулко отбивали четверти.  Какими долгими они казались нам, эти каж­дые пятнадцать минут!  Пробило двенадцать, час, два, три, а мы все сидели молча, ожидая чего-то неизбежного. 

Внезапно у вентилятора мелькнул свет и сразу же исчез, но тотчас мы почувствовали сильный запах горелого масла и накаленного метал­ла.  Кто-то в соседней комнате зажег потайной фонарь.  Я услышал, как что-то двинулось, потом все смолкло, и только запах стал еще сильнее.  С полчаса я сидел, напряженно вглядываясь в темноту.  Внезапно послы­шался какой-то новый звук, нежный и тихий, словно вырывалась из котла тонкая струйка пара.  И в то же мгновение Холмс вскочил с кро­вати, чиркнул спичкой и яростно хлестнул своей тростью по шнуру. 

— Вы видите ее, Уотсон? —  проревел он. —  Видите? 

Но я ничего не видел.  Пока Холмс чиркал спичкой, я слышал тихий отчетливый свист, но внезапный яркий свет так ослепил мои утомлен­ные глаза, что я не мог ничего разглядеть и не понял, почему Холмс так яростно хлещет тростью.  Однако я успел заметить выражение ужаса и отвращения на его мертвенно-бледном лице. 

Холмс перестал хлестать и начал пристально разглядывать вентилятор, как вдруг тишину ночи прорезал такой ужасный крик, какого я не слы­шал никогда в жизни.  Этот хриплый крик, в котором смешались страда­ние, страх и ярость, становился все громче и громче.  Рассказывали потом, что не только в деревне, но даже в отдаленном домике священ­ника крик этот разбудил всех спящих.  Похолодевшие от ужаса, мы глядели друг на друга, пока последний вопль не замер в тишине. 

— Что это значит? —  спросил я, задыхаясь. 

— Это значит, что все кончено, — ответил Холмс. —  И в сущности, это к лучшему.  Возьмите револьвер, и пойдем в комнату доктора Ройлотта. 

Лицо его было сурово.  Он зажег лампу и пошел по коридору.  Дважды он стукнул в дверь комнаты доктора, но изнутри никто не ответил.  Тогда он повернул ручку и вошел в комнату.  Я шел следом за ним, держа в руке заряженный револьвер. 

Необычайное зрелище представилось нашим взорам.  На столе стоял фонарь, бросая яркий луч света на железный несгораемый шкаф, дверца которого была полуоткрыта.  У стола на соломенном стуле сидел доктор Гримсби Ройлотт в длинном сером халате, из-под которого виднелись голые лодыжки.  Ноги его были в красных турецких туфлях без задни­ков.  На коленях лежала та самая плеть, которую мы еще днем заметили в его комнате.  Он сидел, задрав подбородок кверху, неподвижно устре­мив глаза в потолок; в глазах застыло выражение страха.  Вокруг его головы туго обвилась какая-то необыкновенная, желтая с коричневыми крапинками лента.  При нашем появлении доктор не шевельнулся и не издал ни звука. 

— Лента!  Пестрая лента! —  прошептал Холмс. 

Я сделал шаг вперед.  В то же мгновение странный головной убор заше­велился, и из волос доктора Ройлотта поднялась граненая головка и раздувшаяся шея ужасной змеи» Перевод Марины Чуковской..

5 Томас Манн. « Волшебная гора» (1912–1924)

Авантитул и титульный лист первого издания романа Томаса Манна «Волшебная гора».  Берлин, 1924 год Wikimedia Commons

Главный герой романа Ганс Касторп, заблудившийся во время лыжной прогулки, замерзая, предается странным видениям:

«Перед ним возникла металлическая дверь, открытая во внутренность храма, и у бедняги подогнулись колени от ужаса перед тем, что он увидел.  Две седые старухи, полуголые, косматые, с отвислыми грудями и сосками длиною в палец, мерзостно возились среди пылающих жаровен.  Над большой чашей они разрывали младенца, в неистовой тишине разрывали его руками — Ганс Касторп видел белокурые тонкие волосы, измазанные кровью — и пожирали куски, так что ломкие кос­точ­ки хрустели у них на зубах и кровь стекала с иссохших губ.  Ганс Касторп оледенел.  Хотел закрыть глаза руками — и не мог.  Хотел бежать — и… не мог.  За гнусной, страшной своей работой они заметили его и стали потрясать окровавленными кулаками, ругаться безгласно, но грязно и бесстыдно, да еще на простонародном наречии родины Ганса Касторпа.  Ему стало тошно, дурно, как никогда.  В отчаянии он рванулся с места и, скользнув спиной по колонне, упал наземь — омер­зительный гнусный шепот все еще стоял у него в ушах, ледяной ужас по-прежнему сковывал его — и… очнулся у своего сарая, лежа боком на снегу, головой прислонив­шись к стене, с лыжами на ногах» Перевод Валентины Куреллы..

6 Александр Грин. « Крысолов» (1924)

Первое отдельное издание рассказа Александра Грина «Крысолов».  Москва, 1927 год Дом антикварной книги «В Никитском»

Герой рассказа на ночь остается в огромном пустом петроградском доме и внезапно слышит звук приближающихся шагов:

«Еще очень далеко от меня — не в самом ли начале проделанного мною пути? —  а может быть, с другой стороны, на значительном расстоянии первого уловления звука, послышались неведомые шаги.  Как можно было установить, шел кто-то один, ступая проворно и легко, знакомой дорогой среди тьмы и, возможно, освещая путь ручным фонарем или све­чой.  Однако мысленно я видел его спешащим осторожно, во тьме; он шел, присматриваясь и оглядываясь.  Не знаю, почему я вообразил это.  Я сидел в оцепенении и смятении, как бы схваченный издали концами гигантских щипцов.  Я налился ожиданием до боли в висках, я был в тре­воге, отнимающей всякую возможность противодействия.  Я был бы спокоен, во всяком случае начал бы успокаиваться, если бы шаги удалялись, но я слышал их все яснее, все ближе к себе, теряясь в сообра­же­ниях относительно цели этого пытающего слух томительного, дол­гого перехода по опустевшему зданию.  Уже предчувствие, что не удаст­ся избежать встречи, отвратительно коснулось моего сознания; я встал, сел снова, не зная, что делать.  Мой пульс точно следовал отчетливости или перерыву шагов, но, осилив наконец мрачную тупость тела, сердце пошло стучать полным ударом, так что я чувствовал свое состояние в каждом его толчке.  Мои намерения смешались; я колебался, потушить свечу или оставить ее гореть, причем не разумные мотивы, а вообще возможность произвести какое-либо действие казалась мне удачно придуманным средством избегнуть опасной встречи.  Я не сомневался, что встреча эта опасна или тревожна.  Я нащупал покой среди нежилых стен и жаждал удержать ночную иллюзию.  Одно время я выходил за дверь, стараясь ступать неслышно, с целью посмотреть, в какой из прилегающих комнат могу спрятаться, как будто та комната, где я сидел, заслоняя спиной огарок, была уже намечена к посещению и кто-то знал, что я нахожусь в ней.  Я оставил это, сообразив, что, делая переходы, поступлю, как игрок в рулетку, который, переменив номер, видит с досадой, что проиграл только потому, что изменил покинутой цифре.  Благоразумнее всего следовало мне сидеть и ждать, потушив огонь.  Так я и поступил и стал ожидать во тьме. 

Между тем не было уже никакого сомнения, что расстояние между мной и неизвестным пришельцем сокращается с каждым ударом пульса.  Он шел теперь не далее как за пять или шесть стен от меня, перебегая от дверей к двери с спокойной быстротой легкого тела.  Я сжался, прикованный его шагами к налетающему как автомобиль моменту взаимного взгляда — глаза в глаза, и я молил Бога, чтобы то не были зрачки с бешеной полосой белка над их внутренним блеском.  Я уже не ожидал, я знал, что увижу его; инстинкт, заменив в эти минуты рассудок, говорил истину, тычась слепым лицом в острие страха.  Призраки вошли в тьму.  Я видел мохнатое существо темного угла детской комнаты, сумеречного фантома, и, страшнее всего, ужас­нее падения с высоты, ожидал, что у самой двери шаги смолкнут, что никого не окажется и что это отсутствие кого бы то ни было заденет по лицу воздушным толчком.  Представить такого же, как я, человека не было уже времени.  Встреча неслась; скрыться я никуда не мог.  Вдруг шаги смолкли, остановились так близко от двери, и так долго я ничего не слышал, кроме возни мышей, бегающих в грудах бумаги, что едва уже сдерживал крик.  Мне показалось: некто, согнувшись, крадется неслышно через дверь с целью схватить.  Оторопь безумного восклица­ния, огласившего тьму, бросила меня вихрем вперед с протянутыми руками — я отшатнулся, закрывая лицо.  Засиял свет, швырнув из дверей в двери всю доступную глазам даль.  Стало светло, как днем.  Я получил род нервного сотрясения, но, едва задержась, тотчас прошел вперед.  Тогда за ближайшей стеной женский голос сказал: „Идите сюда“.  Затем прозвучал тихий, задорный смех». 

7 Говард Филлипс Лавкрафт. « Тень над Иннсмаутом» (1931)

Обложка первого издания повести Говарда Филлипса Лавкрафта «Тень над Иннсмаутом».  Эверетт (Пенсильвания), 1936 год © Visionary Publishing Company

Герой пытается скрыться от преследующих его мерзких тварей:

«На какое-то мгновение я затаил дыхание и замер на месте.  Казалось, минула целая вечность, но мои ноздри тут же подсказали мне, что везде­сущий и тошнотворный рыбный запах как-то внезапно окреп, словно сгустился, обретя особую резкость и отчетливость.  Вскоре стук повторился — на сей раз это были уже более громкие и продолжитель­ные удары.  Я понял, что настало время действовать, быстро отодвинул засов северной двери и всем телом обрушился на нее.  Во входную дверь между тем уже отчаянно барабанили, и я искренне надеялся на то, что эти звуки заглушат производимый мною грохот.  Однажды начав свои попытки взломать дверь, я уже не мог остановиться, сокрушая тонкую перегородку и совершено не обращая внимания на боль в левом плече и сотрясение всего тела.  Прочность этой двери превзошла мои ожида­ния, однако я настойчиво продолжал свои попытки.  Барабанный грохот во входную дверь между тем все усиливался. 

Наконец моя преграда не выдержала, хотя и произошло это с таким оглушительным шумом, что снаружи его просто не могли не услышать.  В тот же момент под сокруши­тель­ными ударами заколыхалась и дверь моей комнаты — и в тот же момент в замочных скважинах входных дверей в соседние со мной комнаты зловеще заскрежетали ключи.  Ворвавшись в смежное помещение, я первым делом устремился к вход­ной двери и успел защелкнуть задвижку прежде, чем находившиеся в коридоре существа успели отпереть замок; однако даже сделав это, я не мог не расслышать, как наружный замок уже третьей двери — той самой, из окна которой я и намеревался совершить прыжок на прости­рав­шиеся внизу крыши домов — также пытаются отпереть ключом. 

На какое-то мгновение меня охватило полное отчаяние, поскольку очутиться в замкнутом помещении, вообще лишенном окон — а именно такой и оказалась моя нынешняя обитель, — представлялось мне пол­ней­шим поражением.  Меня захлестнула волна почти безумного, непе­ре­даваемого страха, но в тот же момент взгляд упал на освещенные лучом фонаря следы, оставленные на пыльном полу тем самым таинст­венным взломщиком, который не так давно пытался проникнуть отсюда в мою комнату.  Вслед за этим я, все еще не избавившись от ощу­щения охва­тившей меня без­на­дежности, машинально рванулся к про­ти­воположной соединитель­ной двери, чтобы обрушиться на нее, сокру­шить так же, как и ее пред­шественницу, и — если только задвиж­ка на входной двери в нее, как и на двери в эту, вторую комнату, окажется цела — успеть запереться изнутри, прежде чем ее успеют открыть ключом из кори­дора. 

Судьбе было вольно дать мне небольшую передышку, поскольку соединитель­ная дверь передо мной была не только не заперта, но и вообще распах­нута настежь.  Через какую-то секунду я влетел в третью комнату и тут же подпер плечом и бедром входную дверь, которая как раз начала было слегка приоткрываться вовнутрь.  Мое неожиданное сопротивление явно застигло взломщика врасплох — он резко отпрянул, так что я смог без труда вставить задвижку в полагавшееся ей место на косяке двери.  Остановившись и пытаясь хотя бы немного отдышаться, я услышал, что удары по двум соседним дверям несколько ослабли, зато послышались возбужденные голоса со стороны той боковой двери, которую я подпер каркасом кровати.  Я понял, что мои преследователи все же ворвались в южную комнату и теперь энергично пытались взломать соединитель­ную дверь между нею и моим временным жилищем.  Однако одновре­мен­но с этим я вновь услышал характерный звук поворачиваемого ключа, причем доносился он уже со стороны входной двери следующей, расположенной к северу от меня комнаты, и тут же понял, что именно отсюда исходит наиболее реальная угроза. 

Северная соединительная дверь была широко распахнута, но у меня не было времени проверять положение задвижки у входа, поскольку в замке его уже также начал поворачиваться ключ.  Все, что мне остава­лось сделать, — это захлоп­нуть обе соединительные двери справа и слева от меня и придвинуть к ним уже знакомые предметы: к одной комод, а к другой каркас кровати.  В дополнение ко всем этим мерам я подтянул ко входной двери массивный мраморный умывальник.  Разумеется, я отчетливо осознавал всю ненадежность подобного рода укреплений и все же надеялся на то, что они хотя бы недолго продер­жатся и таким образом я получу воз­можность выбраться в окно и спуститься на крыши зданий, выходив­ших на Пэйн-стрит.  Однако даже в столь отчаянный момент самый жуткий страх у меня в душе вызывали отнюдь не сомнения в надеж­ности моих временных бастио­нов — нет, меня буквально начинало колотить при одной лишь мысли о том, что за все это время никто из моих преследователей не произнес и даже не пробормотал на фоне непрерывного, запыхавшегося сопения, ворчания и приглушенного, завывающего гавканья ни одного членораз­дельного слова. 

Передвинув мебель и бросившись к окну, я услышал еще более встрево­живший меня гомон, устремившийся по коридору в направлении север­ной от меня ком­наты, и одновременно заметил, что звуки ударов с южной стороны стихли» Перевод Александры Спаль..

8 Джон Рональд Руэл Толкин. « Хранители» (1948)

Обложка первого издания романа Джона Рональда Руэла Толкина «Хранители».  Кроус Нест (Австралия), 1954 год © Allen & Unwin

Хоббиты, в очередной раз сбившиеся с дороги, решают передохнуть в лесной пещере:

«Снова дунул ветер, и зашелестела трава.  Ему послышался придушен­ный вскрик, и он побежал туда, где кричали, а мгла свертывалась и таяла, обнажая звездное небо.  Восточный ветер пронизывал до ко­стей.  Справа черной тенью высился Могильник. 

— Ну, где же вы? —  крикнул он снова, испуганно и сердито. 

— Здесь! —  глухо отозвался из-под земли цепенящий голос. —  Здесь, я жду тебя! 

— Нет-нет-нет, — выдохнул Фродо, но двинуться с места не мог. 

Колени его подломились, и он рухнул наземь.  Тишь, никого: может, померещилось?  Он с дрожью поднял глаза и увидел, что над ним склоняется темная фигура, пригвождая к земле ледяным взглядом, словно двумя мертвыми лучами.  Холодная стальная хватка сдавила Фродо — он вмиг окостенел с головы до ног и потерял сознание. 

Когда Фродо пришел в себя, все забылось, кроме ужаса.  Потом вдруг мелькнуло: конец, попался, в могиле.  Умертвие схватило его, околдо­вало, и теперь он во власти мрачных чар, о которых в Хоббитании даже и шепотом говорить боялись.  Он не смел шелохнуться, простертый на каменном полу, руки крестом на груди. 

Замерший во мраке, скованный смертным страхом, думал он почему-то совсем не о смерти, а вспоминал Бильбо и его рассказы, вспоминал, как они бродили вдвоем по солнечным долинам Хоббитании, толкуя про путешествия и приключения.  В душе самого жирного, самого робкого хоббита все же таится (порою очень глубоко таится) будто запасенная про черный день отчаянная храбрость.  А Фродо был вовсе не жирный и вовсе не робкий; хоть он и не знал этого, но Бильбо, да и Гэндальф тоже, считали его лучшим хоббитом во всей Хоббитании.  Он понял, что странствие его кончилось, и кончилось ужасно, — именно эта мысль и придала ему мужества.  Фродо напрягся для предсмертной схватки: он уже не был покорной жертвой. 

Собираясь с силами, он неожиданно заметил, что темнота исподволь отступает под наплывом зеленоватого света снизу, из-под каменных плит.  Свет холодной волною разлился по его лицу и телу, а стены и свод по-прежнему оставались во тьме.  Фродо повернул голову и увидел, что рядом с ним простерты Сэм, Пин и Мерри.  Они лежали на спинах, облаченные в белые саваны и мертвенно-бледные.  Вокруг них громоз­ди­лись груды сокровищ, и омерзительно тусклое золото казалось могильным прахом.  Жемчужные венчики были на их головах, золотые цепи на запястьях, а пальцы унизаны перстнями.  У каждого сбоку меч, у каждого в ногах щит.  И еще один меч — обнаженный — поперек горла у всех троих. 

Зазвучало пение — медленное, невнятное, замогильное.  Далекий-далекий, невыносимо тоскливый голос будто просачивался из-под земли.  Но скорбные звуки постепенно складывались в страшные слова — жестокие, мертвящие, неотвратимые.  И стонущие, жалобные.  Будто ночь, изнывая тоской по утру, злобно сетовала на него; словно холод, тоскуя по теплу, проклинал его.  Фродо оцепенел.  Пение стано­вилось все отчетливее, и с ужасом в сердце он различил наконец слова заклятия:

Костенейте под землей

до поры, когда с зарей

тьма кромешная взойдет

на померкший небосвод,

чтоб исчахли дочерна

солнце, звезды и луна,

чтобы царствовал — один —

в мире Черный Властелин! 

У изголовья его что-то скрипнуло и заскреблось.  Он приподнялся на локте и увидел, что лежат они поперек прохода, а из-за угла крадется, перебирая пальцами, длинная рука — крадется к Сэму, к рукояти меча у его горла. 

Жуткое заклятье камнем налегло на Фродо, потом нестерпимо захоте­лось бежать, бежать без оглядки.  Он наденет Кольцо, невидимкой ускользнет от умертвия, выберется наружу.  Он представил себе, как бежит по утренней траве, заливаясь слезами, горько оплакивая Сэма, Пина и Мерри, но сам-то живой и спасшийся.  Даже Гэндальф и тот его не осудит: что ему еще остается? 

Но мужество сурово подсказывало ему иное.  Нет, хоббиты не бросают друзей в беде.  И все же он нашарил в кармане Кольцо… а рука умертвия подбиралась все ближе к горлу Сэма.  Внезапно решимость его окрепла, он схватил короткий меч, лежавший сбоку, встал на колени, перегнулся через тела друзей, что было сил рубанул по запястью скребущей руки — и перерубил ее.  Меч об­ломился.  Пронесся неистовый вой, и свет по­мерк.  Темноту сотрясло злобное рычание» Перевод В. Муравьева, А. Кистяковского..

9 Клайв Льюис. « Серебряное кресло» (1953)

Обложка первого издания романа Клайва Льюиса «Серебряное кресло».  Лондон, 1953 год © Geoffrey Bles

Злая колдунья-королева, поняв, что хитростью ей героев сказки победить не удалось, приступает к решительным мерам:

«Но тут прозвучал голос принца:

— Берегитесь!  Посмотрите на колдунью! 

Когда они повернулись к королеве, волосы у них встали дыбом. 

Мандолина выпала из ее рук.  Локти колдуньи как бы прилипли к бокам, ноги переплелись друг с другом, а ступни исчезли.  Длинный зеленый хвост утолщался и твердел, прирастая к извивающемуся зеленому столбу ее переплетенных ног.  А этот извивающийся столб искривлялся и качался, словно в нем не было суставов.  Голова ее откинулась далеко назад, нос все удлинялся, а остальные части лица исчезали, так что остались только глаза — огромные, горящие, лишенные бровей и рес­ниц.  Все это происходило быстрее, чем вы читаете, почти мгновенно.  Не успели они опомниться, как превращение уже свершилось, и огром­ная ядовито-зеленая змея, толщиной с Джил, обвила своим отврати­тельным телом ноги принца.  Еще один виток, и он бы уже не смог схватить свой меч.  Живой узел завязался вокруг его груди. 

Принц обхватил левой рукой шею чудовища, пытаясь задушить его.  Лицо змея — если можно назвать его лицом — было на расстоянии ладони от лица принца, из пасти высовывался страшный раздвоенный язык.  Но коснуться Рилиана он не успел.  В следующее мгновенье принц замахнулся мечом и нанес змею страшный удар.  Лужехмур и Ерш поспешили к нему на помощь, все три удара обрушились почти одно­временно.  Правда, меч Юстаса лишь скользнул по змеиному телу чуть пониже руки принца, даже не поранив чешуи.  Но Рилиан и Лужехмур попали точно в шею чудовища.  Оно не погибло сразу — только осла­било хватку на ногах и груди принца.  Несколькими ударами они отсекли ему голову, но еще несколько минут чудище продолжало извиваться.  Пол комнаты превратился в грязное месиво» Перевод Натальи Трауберг..

10 Джоан Роулинг. « Гарри Поттер и Кубок огня» (2000)

Обложка первого издания романа Джоан Роулинг «Гарри Поттер и Кубок огня».  Лондон, 2000 год © Bloomsbury Publishing

Гарри Поттер вместе с Седриком Диггори берется за Кубок огня, который оказывается порталом, переносящим двух героев на кладбище, где все уже приготовлено для воскрешения лорда Волан-де-Морта:

«Откуда-то издалека, сверху донесся холодный, пронзительный голос:

— Убей лишнего. 

Послышался свистящий звук, и в темноте проскрипел другой голос:

— Авада Кедавра! 

Вспышка зеленого света обожгла сквозь веки глаза, и Гарри услышал, как рядом рухнуло что-то тяжелое.  Боль в шраме стала невыносимой, его вырвало, и стало немного легче.  Гарри со страхом открыл слезя­щиеся глаза. 

Рядом с ним распластался Седрик.  Он был мертв. 

Гарри казалось, он целую вечность всматривается в лицо Седрика, в его широко распахнутые серые глаза, пустые, как окна нежилого дома, в полуоткрытые губы, удивленное лицо.  На самом деле прошло лишь мгновение, и не успел он осознать происшедшее, его леденящую невозможность, как почувствовал, что его ставят на ноги. 

Коротышка в плаще положил сверток на землю, достал волшебную палочку и потащил Гарри к мраморному надгробью.  Затем развернул его и прислонил к камню спиной.  Но Гарри все-таки успел заметить при слабом мерцании палочки высеченное на камне имя ТОМ РЕДДЛ. 

Из палочки незнакомца потянулись веревки, и он начал привязывать Гарри к надгробью.  Под капюшоном слышалось прерывистое, лихора­дочное дыхание.  Гарри попытался сопротивляться, но коротышка ударил его кулаком, и Гарри заметил: на руке у него не хватает пальца.  Так вот кто на них напал — старый приятель Хвост. 

— Ты! —  выдохнул Гарри. 

Хвост ничего не ответил.  Он кончил колдовать с веревками и теперь трясущимися руками ощупывал каждый узел, проверяя, крепко ли Гарри привязан.  Убедившись, что Гарри не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, Хвост вытащил из-под плаща черную тряпку и грубо запихал ее в рот пленнику.  Затем, так же молча, обошел Гарри и скрылся у него за спиной.  Гарри не мог повернуть головы и видел лишь то, что перед ним. 

Шагах в десяти тело Седрика.  Сразу за ним в свете звезд блестит Кубок.  Палочка Гарри у самых его ног.  Сверток, замотанный в мантию — Гарри подумал, что это младенец, — рядом с надгробьем.  Кажется, и правда в нем кто-то есть: сверток неуклюже зашевелился.  Гарри смотрел на него, шрам снова обожгла боль, и он вдруг отчетливо понял — он не хочет знать, что в свертке, не хочет, чтобы Хвост его развернул…

Под ногами раздался шорох.  Гарри глянул вниз: по траве вокруг над­гробья скользит огромная змея.  Снова послышалось быстрое, преры­вис­тое дыхание Хвоста.  Похоже, он тащит что-то тяжелое.  Вот он опять в поле зрения, волочит каменный котел, в котором слышится плеск воды.  Котел огромный, в нем бы уместился крупный мужчина; таким Гарри не приходилось пользоваться. 

Сверток, лежащий на земле, зашевелился сильнее.  Находящееся там существо, казалось, рвется наружу.  Хвост сунул под котел волшебную палочку, и оттуда выстрелили языки пламени.  Змея поспешно уползла в темноту. 

Жидкость в котле нагрелась быстро.  Не прошло и пяти минут, как она уже кипела вовсю, бросая вверх пунцовые искры, словно тоже воспламе­нилась.  Пар становился все гуще, и скоро фигура у костра превратилась в расплывчатое пятно.  Кто-то в свертке теперь уже лихо­радочно метал­ся.  И Гарри снова услышал пронзительный, ледяной голос:

— Скорее! 

Кипящая поверхность жидкости вся превратилась в искры и сверкала, точно усыпанная бриллиантами. 

— Все готово, хозяин. 

— Пора… — изрек ледяной голос. 

Хвост развернул сверток, не поднимая с земли; увиденное исторгло бы из груди Гарри пронзительный вопль, не будь у него во рту черного кляпа. 

Как будто Хвост, споткнувшись о камень, вывернул его из земли, и под ним оказалось что-то вроде скользкого слепого червя, нет, в миллион раз хуже.  Принесенное Хвостом на кладбище существо напоминало скорчившегося младенца.  Но только очертаниями, во всем остальном оно ни капли не походило на человеческого детеныша.  Чешуйчатое безволосое тело цвета сырого мяса, слабые, тонкие ручки и ножки, а лицо — такого ни у одного ребенка отродясь не было — приплюснутое, как у змеи, с блестящими красноватыми глазами-щелками. 

Существо казалось почти беспомощным.  Оно протянуло ручки к Хвосту, обняло за шею, и Хвост его поднял. 

В этот миг капюшон упал у него с головы, и Гарри увидел на бледном лице крайнее отвращение.  Хвост поднял свою ношу над котлом, и искры, танцующие на поверхности жидкости, осветили на мгновение плоское злобное лицо.  Хвост опустил существо в котел, и оно с шипе­нием исчезло.  Гарри услышал, как тельце мягко стукнулось о каменное дно котла. 

Пусть, пусть он утонет, стучало в голове Гарри.  Шрам его разрывался от невыносимой боли… Пожалуйста… Пусть утонет…

И тут Хвост заговорил.  Голос его дрожал, выдавая панический страх.  Он поднял палочку, закрыл глаза и с трудом произнес:

— Кость отца, отданная без согласия, возроди своего сына! 

К ужасу Гарри, земля у него под ногами разверзлась, оттуда выпорхнула тонкая струйка праха и, повинуясь мановению палочки, нырнула в кипящую жидкость.  Сверкающая поверхность, зашипев, лопнула, искры разметало по сторонам, и жидкость в котле стала ядовито-голу­бой. 

Поскуливая от ужаса, Хвост вытащил из-под плаща длинный тонкий серебряный кинжал и снова заговорил, на сей раз каждое слово сопро­вождая истеричным всхлипом:

— П-плоть… слуги… отданная д-добровольно… оживи… своего… хозяина! 

Вытянул перед собой правую руку, ту, на которой нет пальца, крепко сжал кинжал в левой и замахнулся. 

Гарри мгновенно понял, что сейчас будет, и успел зажмуриться.  Но уши-то он не мог зажать и невольно услыхал безумный вопль, пронзивший его сердце, как будто Хвост ударил и его кинжалом.  Что-то со стуком упало на землю, Хвост тяжело задышал, и тут же раздался всплеск зелья, вызвавший у Гарри приступ дурноты.  Он не смог открыть глаза… Но даже сквозь веки увидел — зелье стало кроваво-красным…

Хвост всхлипывал и скулил от боли.  Гарри вдруг почувст­вовал на лице чужое дыхание и понял, что Хвост подошел вплотную к нему. 

— К-кровь недруга… взятая насильно… воскреси… своего врага! 

Гарри не мог ему воспротивиться — слишком крепко был связан.  Скосив глаза, тщетно пытаясь выпутаться из веревок, увидел, как трясется серебряный кинжал в оставшейся руке Хвоста.  Острый конец проколол кожу на сгибе локтя, и по разорванной мантии потекла теплая кровь.  Все еще хрипло дыша от боли, Хвост вынул из кармана стеклянный пузырек и поднес к ране Гарри, пузырек быстро наполнился. 

Пошатываясь, Хвост вернулся к котлу и плеснул в него кровь.  Жидкость мгновенно стала ослепительно-белой.  Покончив с приготовлением зелья, Хвост без сил упал на колени и тут же кулем повалился на землю.  Он лежал скорчившись, баюкая кровавый обрубок, и тихо постанывал. 

Котел кипел, сверкающие искры летели во все стороны, от их слепящего блеска все вокруг погрузилось в непроглядную черноту.  Ничего не происходило…

Пусть утонет, пусть произойдет ошибка, молил Гарри. 

Но искры погасли, из котла взметнулся столб белого пара, он стано­вился все гуще, и Гарри больше не видел ни Хвоста, ни Седрика — пар затопил все. 

…Зелье не вышло… он утонул… пожалуйста… пожалуйста… пусть он умрет…

Вот уже в облаке пара, идущего из котла, начали возникать очертания высокого, худого, как скелет, человека, и Гарри окатила леденящая волна ужаса. 

— Одень меня, — произнес он пронзившим сердце голосом. 

Всхлипывая и прижимая к груди изуродованную руку, Хвост с трудом встал на ноги, поднял левой рукой с земли черный плащ с капюшоном и одной рукой накинул его на голову и плечи хозяина. 

Живой скелет ступил из котла на землю, не сводя глаз с Гарри.  А Гарри не мог отвести взгляд от бледного как смерть лица.  Три года его пресле­довали в ночных кошмарах эти красные злобные глаза, тупой змеиный нос, узкие щелки ноздрей…

Лорд Волан-де-Морт возродился» Перевод М. Литвиновой, А. Ляха, М. Межуева,

Е. Саломатиной..