Я. В. Княжниң.

43

Мужикъ — метаться и кричать:
«Ой, батюшки, тону, тону! ой, помогите!»
— «Ребята, что же вы стоите?
Поможемъ-те!» одинъ другому говорилъ,
Кто вмѣстъ съ мужикомъ въ одномъ обозѣ былъ.
— «Поможемъ!» каждый подтвердилъ.
Но къ возму между-тѣмъ никто не подходилъ.
А должно знать, что всѣ одной деревни были,
Друзьями межь собою слыли,
Не разъ за братское здоровье вмѣстъ ппли;
А сверхъ того между собой,
Для утвержденія ихъ дружбы круговой,
Крестами даже помѣнялись;
Другъ друга братомъ всякъ зовѣть —
А братній возь ко дну идѣтъ!
По счастью мужика, сторонніе сбѣжались
И вытащили возь па лѣдъ.

Я. В. Княжниң.

Яковъ Борисовичъ Княжинъ родился 3-го ок-
тября 1742 года въ Псковѣ. Первоначальное вос-
питаніе получилъ онъ въ домѣ своего отца, и
продолжалъ его въ Петербургѣ, подъ надзоромъ
профессора Модераха. Здѣсь выучился онъ язы-
камъ франгузскому, пѣмецкому и итальянскому,
и началъ писать стихи. Окончивъ воспитаніе,
Княжинъ поступилъ на службу въ Иностранныю
коллегію, откуда вскорѣ перешелъ въ Контору
строенія домовъ и садовъ. За тѣмъ онъ оставляетъ
гражданскую службу и переходитъ въ военную —
капитаномъ, съ пазначениемъ адъютантомъ въ
штабъ графа Кириллы Григорьевича Разумовскаго.
Около этого времени, то-есть въ 1769 году, онъ
написалъ свою первую трагедію «Дидона», обра-
тившую на него вниманіе императрицы Екатери-
ны. Потомъ отправился въ Москву, познакомился
съ Сумароковымъ, причёмъ поднёсъ ему свою
«Дидону», сдѣлался его другомъ и впослѣдствінъ
женился на его дочери, Екатеринѣ Александровѣ.
Около 1773 года какі-то огорчѣнія заставили его
выдти въ отставку, послѣ чего онъ уединился
въ своёмъ семействѣ и занялся исключительно
литературой. Это удаленіе отъ службы продолжа-
лось около восьми лѣтъ, послѣ чего онъ получилъ
мѣсто секретаря при знаменитомъ Бецкомъ. Впро-
чемъ, занятія по канцелярінѣ не пренятствовали
ему работать для театра. Въ 1784 году была окон-
чена имъ и поставлена на сцену новая трагедія
«Рославъ», утвердившая окончательно его сла-

ву при Дворѣ и въ Петербургѣ. Тогда онъ пере-
сталъ уединяться, а вскорѣ и самъ началъ жить
открыто. Но и среди свѣтскихъ развлеченийъ онъ
находилъ время трудиться для «Собесѣдника»,
журала благоволившей къ нему императрицы, ра-
ботать для Россійской Академіи и говорить рѣчи
на ея засѣданіяхъ, писать по порученію государ-
рыни трагедіи, какъ, напримѣръ, «Титово мило-
сердіе» (1785), давать уроки русской словесности
въ шляхетномъ кадетскомъ корпусѣ и сочинять
стихи на случаи. Въ 1787 году онъ издалъ свои
сочиненія въ четырѣхъ томахъ и посвятилъ ихъ
Екатеринѣ II, которой былъ предавъ всѣмъ серд-
цемъ. Кромѣ упомянутыхъ нами выше, Княжни-
вымъ написаны былп ещё слѣдующія драматиче-
скія произведения: трагедіи — «Владиміръ и Яро-
полкъ» (1772), «Софонизба» (1786), «Владисанъ»
(1786) и «Вадимъ Новгородскій» (1789), комедіи —
«Хвастунъ», «Неудачный примиритель», «Трауръ»
и «Чудаки», оперы — «Несчастіе отъ кареты», «Сби-
тельщикъ», «Скупой», «Орфей», «Притворно-сума-
седшая» и «Мужья — женихи своихъ жопъ».
Послѣднія двѣ комедіи и послѣдняя опера были
напечатаны уже послѣ смерти Княжнина. Кромѣ
того, ему принцисваютъ напечатанныя въ 1779 году
переложенія бѣлыми стихами «Сида», «Помпеевой
смерти» и «Цинны» Корнеля. Бѣлыми же стихами
перевѣръ онъ «Генриаду» Вольтера (1777) и про-
зой — романъ «Графъ Коменджъ» (1771). Послѣдняя
изъ трагедій Княжнина, «Вадимъ Новгородскій»,
написанная имъ въ 1789 году, то-есть въ годъ на-
чала франгузской революціи, и пе поставленная
на сцену по ея несовременности, была напечатана,
по распоряженію княгини Дашковой, въ 1793 году,
отдѣльною книгой и въ 39 части «Россійскаго Фе-
атра» — и это напечатаніе, совпавшее съ разгаромъ
франгузской революціи, было причиною большихъ
непріятностей, какъ для книгини, такъ и для вдо-
вы и дѣтей нокойнаго Княжнина. Книга была при-
знава вредною; по словамъ митронолита Евгенія,
она показалась набатомъ. Сначала её предпола-
галось сжечь рукою палача, но, подумавъ хоро-
шенько, ограничились уничтоженіемъ оставшихся
въ кладовой Академіи экземпляровъ и вырѣзань-
емъ пьесы изъ «Россійскаго Феатра». Княжинъ
былъ членомъ Россійской Академіи и участвовалъ
въ сочиненіи «Россійско-Академическаго Словаря».
Онъ скончался послѣ тяжкой и продолжительной
болѣзни 14-го января 1791 года въ Петербургѣ. «Со-
чиненія Якова Княжнина» имѣли четыре изданія:
первое—4 тома, Спб. 1787; второе—5 томовъ, М.

44

Я. Б. КНЯЖНИКЪ.

1802—1803; третье — 5 томовъ, Спб. 1817—1818, и
четвёртое (Смурдничское) 2 тома, Спб. 1847—1848.

I.

ИЗЪ ТРАГЕДИИ:
«ВАДИМЪ НОВГОРОДСКИЙ».

ДЪЙСТВИЕ І, ЯВЛЕНІЕ НІ.

Вадимъ, Пренестъ и Вигоръ.

Вадимъ.

Иль Рюрикъ столько могъ вашъ духъ преобразить,
Что вы лишь плачете, когда вашъ долгъ — разить?

Пренестъ.

Мы алчемъ въ слѣдъ тебе на вѣкъ себя прославить,
Разрушить гордый тронъ, отечество возставить;
Но хоть усердіе въ сердцахъ у насъ горить,
Однако способовъ ещё къ тому не зрить.

Пренебрегая дни и гнусны и суровы,
Коль должно умереть — мы умереть готовы;
Но чтобы наша смерть не тщетная отъ зла
Сласти отечество любезное могла,
И, чтобы узы рвать стремился мы въ неволѣ,
Не отягчили бы сихъ узъ ещё и болѣ!
Намъ должно помощи безсмертныхъ ожидать —
И боги случай намъ удобный могутъ дать.

Вадимъ.

Такъ должно на боговъ намъ только полагаться
И въ стадѣ человѣкъ безъ славы пресмыкаться?
Но боги дали намъ свободу возвратяться
И сердце — чтобъ дерзать, и руки — чтобъ разпить!

Ихъ помощь въ васъ самихъ: какой ещё хотите?
Ступайте, ползайте, ихъ грома тщетно ждите,
А я, одинъ за васъ во гнѣвѣ здѣсь киня,
Подвигнусь умереть, владыки не теряя!

О, рокъ! Отечества три лѣта отлучённый,
За славою его побѣдой уведчённый,
Оставь вольность я, блаженство въ сихъ стѣнахъ,
На насъ воздвигшихъся, свергаю гордость въ прахъ;
Я подвиговъ моихъ плоды несу народу:

Чтожь вижу здѣсь? вельможь, утратившихъ свободу,
Во подлой робости сегбенныхъ предъ царёмъ
И лобзająщихъ подъ скиптромъ свой ярёмъ.

Скажите: какъ вы, зря отечества паденье,
Могли минуту жпзнь продлить на посрамление?

И если не могли свободы сохранить —

Какъ можно свѣтъ терпѣть и какъ желать вамъ
жить?

Вигоръ.

Какъ прежде, мы горимъ къ отечеству любовью!

Вадимъ.

Не словомъ доказать то должно бъ — вашей кровью!

Священно слово толь изъ вашихъ бросьте словъ.

Или отечество быть у работъ?

Вигоръ.

Имъя праведно духъ грустью огорчённый,
Напрасно, противъ насъ ты гнѣвомъ омрачённый,
Тягчишь невиннѣйшихъ толь лютою виной.

Едва предъ войскомъ ты разстался съ сей страной
Вельможи многіе, къ злодѣству видя средство
И только сильные отечества на бѣдство,

Гордыню, зависть, злость, мятежъ ввели во градъ.

Жал汗ъ тиншины преобразилось въ адъ;

Свитая истина отсѣлъ удалилась;

Свобода, встрѣетавъ, къ паденью пакловилась,

Междоусобіе со дерзостнымъ челомъ

На трупахъ согражданъ воздвигло смерти домъ.

Стремясь весь народъ быть ищшой алчныхъ врановъ,

Сражался въ бѣшенствѣ за выборы тирановъ.

Весь Волховъ кровію дымящейся кипѣлъ.

Плачевный Новградъ, ты спасенія не зрѣлъ!

Почтеный Гостомыслъ, украшенъ сѣдипами,
Лишился всѣхъ сыновъ подъ здѣшними стѣнами,
И, плача не о нихъ — о бѣдствѣ сограждѣнъ,

Единъ къ отрадѣ намъ безсмертными былъ данъ.
Онъ Рюрика сего на помощь приглашаетъ;

Его мечомъ онъ намъ блаженство возвращаетъ.

Въ то время, лѣтами и бѣдствомъ изнурѣнъ,

Дни кончилъ Гостомыслъ, отрадой озарѣнъ,
Что могъ отечества возстановить спокойство;

Но, отходя къ богамъ, чтя Рюрика геройство,

Народу завѣщалъ — да сохранить онъ власть,

Скончавшую его стенанья и напасть.

Народъ нашъ, тронутый заслугой толь великой,

Поставилъ надъ собой спасителя владыкой.

Вадимъ.

Владыкой! Рюрика! — кого народъ сей спаст?

Припѣдъ на помощь намъ, чтобъ дѣлалъ онъ для насъ?

Онъ долгъ платилъ! Но коль его благодѣянья

Казался вамъ быть достойны воздаянья —

Иль должно было вамъ свободою платить

И рабство ваше въ даръ заслугъ положить?

О! души низкія, падушія предъ рокомъ,

И увекаемы случайности потокомъ —

Ахъ, еслибъ вы себя умѣли починтать!

Блаженъ бы Рюрикъ былъ, когда бъ возмогъ онъ стать,

Въ порфирѣ облечѣнъ, гражданамъ нашимъ равенъ;

Великимъ титломъ симъ между царей всѣхъ славенъ,

Я. В. КНИЖНИК.

45

Сей честью былъ бы онъ съ избыткомъ награждёнъ.
Гласите: Гостомыслъ, геройствомъ убѣждёнъ,
Вамъ узы завѣщалъ, чтобы кончить ваше бѣдство.
Иль вольность согражданъ была его наслѣдство
Иль могъ онъ васъ равно какъ тѣхъ животныхъ дать,
Которыхъ для себя всякъ можетъ обуздать?

ДЪИСТВИЕ V, ЯВЛЕНІЕ III.

РЮРИКЪ, ВАДИМЪ И НАРОДЪ.

РЮРИКЪ (Вадиму).

Желалъ ли я вѣнца — ты вѣдаешь то самъ!
Я нёсъ не для себя спасенье симъ странамъ...
Пскалъ ли власти я, отъ коей отрицался,
И можетъ ли тобѣ быть, чтобы скиптромъ я прельщался!
Иль славы придалъ мнѣ тронъ пышностью своей?
Кто спасъ народъ отъ бѣдъ — превыше тотъ парей,
Въ угѣхахъ дремлющихъ подъ сѣнію короны!
Но согражданъ твоихъ тогда плачевны стоны
Мой духъ принудили — ихъ счастья не лишилъ.
Начавъ благотворить — былъ долженъ довершить.
Отверженную мной я принялъ здѣсь корону,
Чтобъ вашему для васъ покорствовать закона.
Я чѣмъ мрачу мой тронъ? Гдѣ первый судія?
Вы вольны, счастливы — соинаю только я.
Который гражданинъ, хранящій добродѣтель,
Возможетъ укорить, что былъ я зла содѣтель?
Единой правды чтя священѣйшій уставъ,
Я отнялъ ли хотя черту отъ вашихъ правъ?
И если иногда отъ строгости закона
Изъ устъ несчастливыхъ я слышалъ жалость соина,
Чего я правдою соинающихъ лишалъ,
За-то — щедротою моесю утѣшалъ.
Скажите — истину ль, граждáне, я вѣщаю?
Въ свидѣтели и васъ я, боги, призываю!
Вы знаете, что я, имѣя вашу власть,
Страшился слабостей подъ бременемъ упасты;
И прихотъ гордости я долгомъ удручая,
Нёсъ его скипетра, себя не примѣчалъ.

II.

ИЗЪ КОМЕДИ «ХВАСТУНЪ».

ДЪИСТВИЕ III, ЯВЛЕНІЕ VI.

ВЕРХОЛЕТЪ со скороходами, лакеями и прочими,
Честонъ, Чванкина и Полистъ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Со мною встрѣтиться — и шляны не подвинуть!
За это должно бы его съ крыльца мнѣ скинуть.

ЧВАНКИНА.

А кто осмѣлился, сіятельнѣйшій зять,
Такія грубости предъ вами показать?
Какой-нибудь дуракъ, невѣжа и скотина!

ВЕРХОЛЕТЪ.

Замиръ, сударыня!

ЧВАНКИНА (испуавшись).

Я, право, не причина.

Честонъ.

Что будетъ далѣе! Но только этотъ графъ,
Какъ кажется, однимъ своимъ нахальствомъ правъ.

ВЕРХОЛЕТЪ (Честону).

Подумайте, сударъ! Извѣстно вамъ то буду!
И графы и князья, всё, словомъ, знатны люди,
То вѣдая, кто я, почтенье кажутъ мнѣ.
Всей здѣшней, думаю, пзвѣстно сторонѣ...
Да что! извѣстно тò въ мѣстахъ и дальньхъ свѣта,
Какъ должно почитать всѣмъ графа Верхолета;
А мальчикъ...

Честонъ.

Можетъ-быть, онъ васъ и не узналъ.

ВЕРХОЛЕТЪ (ГОХОЧЕТЪ).

Вотъ что смѣшно! не знать меня?

Чванкина.

Нѣтъ, онъ нахалъ,
Мальчика! (На ухо Честону.) Не сердись; узь
должно тутъ браниться,
Коль знатный господинъ изволитъ разсердиться.

Честонъ (на ухо Чванкиной).

Я знатности слуга, и знатнымъ я не чту,
Кто...

Чванкина.

Развѣ киснетъ брань кому на вороту?
Иль сына твоего онъ этимъ поубавитъ?
Изволилъ побранить, а послѣ не оставитъ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Не знаю, отчего такой молокососъ
Возмогъ осмѣлиться предъ графомъ вздёрнуть носъ?
Иль, бывъ соперникъ мой, онъ равенъ мнѣ быть
мыслитъ?

Честонъ.

Онъ васъ достойнѣе себя Милены числить.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Я это думаю.

Чванкина.

Милена и сама
И спить и видить, чтобы...

ВЕРХОЛЕТЪ

Она не безъ ума.

46

Я. Б. КНЯЖНИК.

ЧВАНКИНА.

И всё ужъ сдѣлаетъ, когда ей растолкуютъ:

Она вѣдь спаетъ тѣ, гдѣ раки-то зимуютъ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

И графа, думаю, мальчишкѣ предпочтѣтъ. (Честону.)

Но дерзость мнѣ, сударъ, его съ ума нейдѣтъ.

Вотъ такъ-то молодость и счастіе теряетъ,

Когда такихъ уже, какъ я, не почитаетъ.

Я, можетъ, тѣмъ его немного огорчилъ,

Что сердце отъ него Мплены отлучилъ;

Но было у меня ему во утѣшенье

За-то уже совсемъ готово награждение.

Когда бы не таковъ онъ былъ и грубъ и рьянъ,

То былъ бы гвардіи онъ завтра капитанъ.

Честонъ.

Того не надобно: пусть въ арміи послужить.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Изрядно сказано! Пускай его потужить,

Пускай научится, какъ графовъ почитать.

И лучше бы отецъ его не могъ сказать...

Но кто его отецъ?

ЧВАНКИНА.

Его онъ ожидаетъ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Для свадьбы, сжилшалъ я. Напрасно прогуляетъ

Путь дальній старничекъ; его мнѣ очень жаль.

Честонъ.

Отпу увидѣться со сыномъ не печаль,

И вѣрьте, что ему не будетъ то досадно...

ВЕРХОЛЕТЪ.

Что у меня со всѣхъ сторонъ съ Миленой ладпо,

Не правда ли? И такъ, умпѣ сына онъ?

А какъ его зовутъ?

Честонъ.

Зовутъ его Честонъ.

ЧВАНКИНА.

Пречестный старничекъ! и онъ сюда не будетъ...

(Честону.) Прошенья моего Честонъ не позабудеть?

Честонъ (на ухо Чванкиной).

Докуда можно мнѣ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Гдѣ служитъ онъ и чѣмъ?

ЧВАНКИНА.

Дѣлами такъ вертитъ, какъ-будто бы мячемъ.

Такой учтпвецъ опъ! такой ко всѣмъ привѣтникъ!

И въ городѣ у насъ коллажскій онъ совѣтникъ.

За-то отъ всѣхъ ночѣнъ онъ въ нашей сторонѣ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Честонъ? совѣтникъ? Ба! да онъ извѣстепъ мнѣ.

За чиномъ долго здѣсь у знатныхъ волочился —

Ни что не помогло; по я уже вступился...

Честонъ.

Такъ долженъ васъ Честонъ за чинъ благодарить?

ВЕРХОЛЕТЪ.

Кого жь? неужто васъ? коль смѣю я спросить.

Честонъ (въ сторону).

Безстыднѣйшій хвастунъ!

ВЕРХОЛЕТЪ.

Когда неййёте вѣры,

Откройте только мнѣ желаній вашпхъ мнѣры —

Въ минуту сдѣлано и я служить вамъ радъ.

Честонъ.

На просьбы я, сударъ, не много туговатъ.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Да безъ меня нельзя жъ вамъ будетъ обойтиться:

Пришло бы вѣдь ни съ чѣмъ Честону возвратиться,

Напрасно время здѣсь и трудъ свой погубя.

Честонъ.

Да знаете ли вы его?

ВЕРХОЛЕТЪ.

Какъ самъ себя.

И этотъ батюшка любовника Милены

Въ передней у меня потёръ спиною стѣны —

Не правда ли, Полистъ? Вамъ скажетъ секретарь.

Полистъ.

Безamilо потоптавъ онъ крільца здѣшнихъ баръ,

Которые ему совсемъ тужь отказали,

Знать, невозможностью дать чинъ ему считали,

Не помню, у меня какъ случай онъ нашолъ —

И я его тотчасъ, чрезъ графа, прозвёлъ.

Честонъ.

Божуся вамъ, что вы не знаете Честона.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Не знать его, сударь, мнѣ не было бъ урона;

Но если я его вамъ жило опишу,

Со мной объ этомъ споръ я разомъ утишу.

Чванкина (Честону на ухо).

Не споръ, отецъ мой, съ нимъ: онъ, знаешь, ба-

рина знатный.

Честонъ (на ухо Чванкиной).

Онъ дерзкій человекъ, хвастунъ, шалунъ раз-

вратный!

Чванкина (заткнувъ уши).

Не слышу я.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Что тамъ вамъ смѣютъ говорить?

Чванкина (съ трусостью).

Нѣтъ, право ничего: изволить васъ хвалить.

ВЕРХОЛЕТЪ.

Да почему же тò быть можетъ непонятно,

Что мнѣ Честонъ знакомьтъ?

Я. Б. КНИЖНИКЪ.

47

Честонъ.

Мнѣ то невѣроятно

По слуху одному, который говоритъ,

Что, честно онъ служа, въ передвижѣ не стоить,
Что онъ чрезъ подлости достоинства не ловитель,
Что баринъ — честь его, а служба — покровитель,
Что молвить за себя не проспить онъ словца;
А, впрочемъ, я его не знаю и лица.

Верхолетъ.

Такъ я же вамъ сдѣлаю его изображенье:

Лицо широкое его, какъ «Уложенье»,

Одѣто въ красненький сафирный переплѣтъ:

Не вѣрю я тому, но, кажется, онъ пытѣтъ;

Хотъ сѣдъ отъ старости, но бодръ ещё довольно...

Честонъ.

А я вотъ слямшалъ такъ, что говоритъ онъ вольно,
И если бы когда и графъ какой сталъ лгать,

Въ глаза бы онъ сказалъ, что графъ изволить врать.

Онъ сухъ, лицо его ни мало не широко,

И хвастуновъ его далёко видитъ око;

А впрочемъ онъ во всёмъ походить на меня;

Но чтобы всё сказать: Честонъ, сударь, самъ я.

Верхолетъ.

Какое же враньё, какая дерзость эта!

Ну, кстати ль, старичёкъ, въ твои почтенны лѣта
Лгать нагло...

Чванкина.

Подлинно!

Честонъ.

Нѣтъ, вамъ, когда вы графъ,

Не стыдно ль, честности, сударъ, презрѣвъ уставъ,
Который вамъ хранить...

Верхолетъ.

Я васъ не разумѣю.

Честонъ.

Поди, сударъ, поди: я вмѣсто васъ краснѣю.

А вы...

Верхолетъ.

Полистъ, ужель всё письма къ королямъ...

Полистъ.

Готовы всё, сударъ.

Честонъ (къ Чванкиной).

А вы? Не стыдно ль вамъ,

Когда при васъ меня увѣрить въ томъ дерзаютъ,
Что я — не я; когда притомъ меня ругаютъ,

А вы, сударыя, молчавіе храня...

Чванкина.

Охъ, Боже мой! на что ссылаться на меня?

Честонъ ли ты, иль нѣтъ — я этого не знаю;

Угодно графу такъ — я такъ и почитаю.

Честонъ.

Какъ! столько подлости вы можете имѣть,

Чтобъ уличить его въ толь видной лжи не смѣть?

И бывъ знакомы мнѣ, сударыя, такъ близко,

Хотите потакать, и потакать такъ низко?

Не графъ, повѣрьте мнѣ — хвастунъ престрашный?

Онъ;
И это правда такъ, какъ тò, что я Честонъ.

Чванкина.

Такъ что же, что ты Честопъ? Хотъ знаю, да не вѣрю.

Верхолетъ

(съ видомъ насмѣшливымъ и презрѣтнымъ).

О, нѣтъ, нѣтъ, что я графъ, я въ этомъ липцемѣрю!

Не графъ я, а такой вотъ точно дворянинъ,

И тёмный и простой, какъ этотъ господинъ.

Честонъ.

Повѣрьте, быть такимъ желаю вамъ не ложно.

Верхолетъ (съ насмѣшкой).

О, много чести мнѣ, мнѣ въ томъ признаться должно.

(Къ Чванкиной.)

А впрочемъ, пусть по мнѣ онъ будетъ тò, что онъ;
Да въ свѣтѣ только ли, что онъ одинъ Честонъ?

Что чиномъ одолжилъ Честона я безмѣрно,
Я это вѣдаю и знаю очень вѣрно.

Честонъ.

Такъ я вамъ изъясню...

Верхолетъ.

Того-то не терплю;

И нзъясненій я ни мало не люблю. (Къ Чванкиной.)

Вы видите ль, что сталъ теперь онъ признаваться?

И съ благодарностью ужъ хочешь унижаться?

Но благодарности стараюсь избѣгать;

Я не для этого желаю одолжать.

Чванкина.

Какой безстыдникъ онъ!

Верхолетъ.

То правда, что безстыднѣ;

И онъ, какъ въ зеркалѣ, въ своёмъ Замирѣ видѣнъ,

Который подло такъ Милену клеветалъ.

Честонъ.

Не правда! и мой сынъ...

Чванкина.

Бездѣльникъ и нахаль!

Верхолетъ (Чванкиной).

Пойдёмъ, ужъ онъ опять бѣситься начинаетъ.

(Къ Честону отход.)

О вашихъ луростяхъ сегодня жь Дворъ узнаетъ.

Прости!

48

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Чванкина (къ Честону, отходя).

Не знаешь, какъ онъ силень у Двора!
Пропалъ ты — и навѣкъ.

Честонъ.

Убила ты бобра!

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Гаврілъ Романовичъ Державинъ, величайшій изъ русскихъ лириковъ, пѣвецъ «Бога- п «Фелицы», родился въ Казани 3-го іюля 1743 года. 13-е число этого мѣсяца — есть день архангела Гаврілла, и поворожденному дали при крещеніи это имя. Раннее дѣтство Державина прошло въ скитаньяхъ по городамъ восточной Россіи. Ему не исполнилось ещё и году, когда его родител должны были переселиться, вмѣстѣ съ нимъ, въ Яранскъ, Вятской губерніп, а потомъ въ Ставрополь, Саратовской, и, наконецъ, въ 1749 году въ Оренбургъ. Хотя есть нзвѣстіе, что малелькій Державинъ умѣлъ уже читать на четвёртомъ году, но оффиціальное воспитаніе его началось позже, именно — въ Оренбургѣ, когда ему было семь лѣтъ. Первымъ наставникомъ его былъ каторжный изъ нѣмцевъ, Юсифъ Розе, совершенный невѣжа и пегодляй. Всё, что пріобрѣлъ отъ него ребёнокъ въ теченіе четвертіяḥътіяго учёнигъ, это — довольно-слабое умѣніе писать, читать и говорить непѣмеки. По смерти мужа, вдова Державина переселилась со всѣмъ семействомъ въ Казань, а сына, въ ожиданіп открытия гимназіи, отдала, для обученія ариметики и геометриі, артиллеріі штыкъ-юнкеру Полетаеву. чтб дѣлалъ Державинъ въ теченіе слѣдующихъ четырѣхъ лѣтъ: ограничивались ли всѣ его занятія уроками у Полетаева, пап онъ учился ещё чему-нибудь и у кого-нибудь? — объ этомъ ничего не говорится въ «Запискахъ». Наконецъ, 21-го января 1759 года Казанская гимназія была открыта — и Державинъ вступила въ число ее воспитанниковъ. Но и тутъ пробылъ онъ всего три года. Не окончивъ и скуднаго своего воспитанія, опъ долженъ былъ отправиться въ Петербургъ, такъ-какъ въ началѣ 1762 года пришло въ Казанскую гимназію требованіе, чтобы онъ немедленно явился въ Преображенскій полкъ, куда онъ былъ записанъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ. По приѣздѣ въ столицу, опъ немедленно зачисленъ былъ на дѣйствительную службу и 28-го іюля того же года, въ день вступленія на престолъ императрицы Екатерины II, стоялъ уже на

часахъ въ Зимнемъ дворцѣ. Вотъ какъ описываетъ самъ Державинъ своё житьё-бытьё въ первый годъ своего пребыванія въ Петербургъ: «Поступивъ на настоящую службу, жилъ я въ касзармѣ, между многими женатыми и холостыми. По тѣснотѣ, неудобно мнѣ было заниматься пимузыкою, ни рисованьемъ. Оставивъ сіи искусства, занимался я безпрестанно, когда другие спали, чтеніемъ книгъ, кои въ Петербургъ удобнѣе было доставать; также писаньемъ для разныхъ людей писемъ, а иногда стиховъ на разные случаи, единственно для себя. Правила поэзіи почерпалъ я изъ сочиненій Тредіаковскаго, а въ выраженіяхъ и словахъ старался подражать Ломопосову, но, не имѣя подобнаго ему таланта, въ томъ не успѣвалъ.» Эта необыкновенная скромность и неуверенность въ себѣ были всегда отличительными чертами характера Державина, какъ мы увидимъ это изъ дальнѣйшей исторіі его жизни. Такимъ образомъ, промаялся онъ цѣлыя семь лѣтъ, то-есть до производства въ первый офицерскій чинъ. Съ первѣйной общественнаго положенія, у Державина оказалось столько свободнаго времени, что онъ могъ посвятить нѣкоторую его часть на изученіе нѣмецкаго языка, и съ этой цѣлью сталъ переводить произведения Клейста, Гагедорна и другихъ. Благодаря своямъ занятіямъ, Державинъ вскорѣ прослылъ грамотѣемъ, слѣдствіемъ чего было его знакомство съ Херасковымъ, Хемницеромъ, директоромъ Академіи Наукъ Домашневымъ и другими; но, тѣмъ не менѣе, онъ ещё не пользовался нзвѣстностью, какъ литераторъ. Сочиненія свои онъ бѣльшеею частью истреблялъ, а если чтб и оставлялъ, то показывалъ ихъ только изрѣдка своимъ ближайшимъ друзьямъ. Однако, не смотря на всё недовѣріе къ своимъ спламъ, онъ принялся около этого времени за переводъ «Мессіадъ». Клонштока, и перевѣлъ уже двѣ пѣсни изъ этой поэмы, когда Домашневъ, выросивъ у него переводъ для причинія, потерялъ его и тѣмъ лишилъ Державина возможности и охоты продолжать свой трудъ. Въ это же время былъ напечатанъ, тайкомъ отъ него, въ одномъ изъ тогдашнихъ журналовъ, нѣкоторыхъ его стихотворенія, въ томъ числѣ «Посланіе Ваиды къ Кавку» Овдія, чѣмъ авторъ, однако, остался не совсемъ доволенъ.

Вскорѣ обстоятельства измѣняются — и въ 1773 году мы уже видимъ Державина въ приволжскихъ стенахъ, куда онъ уѣзжаетъ вмѣстѣ съ генераломъ Бпбковымъ, названнымъ для дѣйствій противъ Пугачёва. Здѣсь Державинъ заживаетъ настоящего

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

49

жизнью воина: вихремъ переносится изъ одной губерніи въ другую, проводить дни и ночи подъ открытымъ небомъ и исполнять удачно возлагаемыя на него порученія. Онъ разбиваетъ большое скопище матежниковъ, готовившихся вторгнуться по рѣкѣ Иргизу во внутреннія губерніи Имперіи, защищаетъ саратовскія луговыя колоніи отъ разграбленія ихъ киргизъ-кайсаками и, послѣ удачного сраженія съ ними, освобождаетъ болѣе тысячи семей, захваченныхъ матежниками. Наградою Державина за оказанные имъ подвиги были — чинъ капитанъ-поручика и 300 душъ крестьянъ въ Бѣлоруссіи, а вскорѣ послѣ того и чинъ нолковника арміи. Во время службы своей при Бибиковѣ, Державинъ писалъ много, а по возвращеніи въ Петербургъ издалъ книжку своихъ стихотвореній, назвавъ ихъ «Читалагайскими одами», по имени горы, около которой онъ жилъ довольно долго, во время своей экспедиціи. Большая часть этихъ одъ была занимствована у Фридриха Великаго; изъ организаціныхъ же пьесъ только «Ода на знатность» встрѣтила общее одобреніе; что же касается остальныхъ, то они прошли почти незамѣченными.

Въ 1778 году Гаврілъ Романовичъ женился на Екатеринѣ Яковлевнѣ Бастидоновой, воспѣтой имъ подъ именемъ Плѣниры, прелестной и доброй дѣвушкѣ, страстно полюбившей въ нёмъ поэта. Бракъ этотъ можно назвать волѣю счастливымъ. Она окружаила поэта самою нѣжною заботливостью: любовь ея разсѣявала его постоянныя совѣнія въ собственныя сплы, укрощала душевная бурі, которымъ онъ легко и часто предавался, и утѣшала въ горкѣе дни служебныхъ передрягъ, коротыя преслѣдовали поэта всюду въ теченіе всей жизни, благодаря его пылкому и прямому характеру. Между-тѣмъ Державину не очень счастливося по службѣ: переведённый въ Сенатѣ, онъ только черезъ пять лѣтъ получилъ чинъ статскаго совѣтника, а въ 1784 году, вслѣдствіе разныхъ непріятностей, былъ уволенъ отъ службы съ чиномъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника. Тогда, не стѣсняемый болѣе служебными занятіями, Державинъ отдался весь поэзіи. Ободряемый любовью жени и похвалами друзей, Львова, Капниста п и другихъ, а также подкрѣпляемый ихъ добрыми совѣтами и наставленіями Баттѣ, Державинъ, подражавшій до того Ломоносову, сталъ мало-по-малу выходить на новую дорогу, которая, впослѣдствіи, прославила его имя и передала его потомству. Но и теперь Державинъ всё ещё относился скептически къ своимъ великимъ произведеніямъ, и, пе-

чатая ихъ въ «Санктотербургскомъ Вѣстникѣ», никогда не подписывалъ подъ ними своего имени. Напрасно разсказывали ему о томъ впечатлѣніи, которое производили его безтимянныя стихотворенія въ обществѣ: поэтъ болѣе удивлялся, чѣмъ радовался этимъ извѣстіямъ. И это недовѣріе къ собственнымъ силамъ тѣмъ болѣе изумительно, что онъ въ это время уже былъ авторомъ такихъ стихотвореній, какъ, напримѣръ: «На рожденіе съ Сѣверъ порфиророднаго отрока», «На смерть князя Мещерскаго», «Къ первому сосѣду», «Властицелямъ и судьямъ» и другихъ. Но, наконецъ, геній Державина вспыхнулъ со всею силою, свойственноею одному генію, и явился во всѣмъ блескѣсвого величія передъ изумлѣнною публикою въ лучшемъ, быть-можетъ, произведеніи нашегоъ великаго лирика — въ «Феликѣ». Написанная въ 1782 году, по поводу выхода въ свѣтъ сказки императрицы Екатерины: «Царевичъ Хлоръ», и напечатанная друзьями поэта, безъ его вѣдома, въ «Собесѣдникѣ» графини Дашковой, «Фелица» была встрѣчена самыми восторженными похвалами и мгновенно приобрѣла самую шумную извѣстность, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, была и причной множества непріятностей, обрушившихся на голову автора, по милости людей, считавшихъ себя задѣтыми въ названномъ стихотвореніи. Императрица Екатерина, прочитавъ «Фелицу», осталась очень довольна какъ ея содержаніемъ, такъ и формою, и подачи автору золотую табакерку въ 500 червонцевъ. Успѣхъ «Фелицы» ободрилъ Державина и поощрилъ его къ новымъ трудамъ. За «Фелицею» послѣдовала «Благодарность Фелицѣ», «Видѣніе Мурзіи» и «Рѣшемыслу». Послѣднее стихотвореніе было написано Державинымъ съ цѣлью снискать расположеніе Потёмкина; но изъ этого ничего не вышло, и трудни поэта пропали даромъ. Наконецъ, въ 1784 году, было напечатано въ «Собесѣдникѣ» знаменитѣшего его произведеніе: ода «Богъ», упрочившая его славу и сдѣлавшая его вмя извѣстнымъ во всѣхъ концахъ вселенной. Ода начата была имъ ещё въ 1780 году, по возвращеніи отъ затутніе свѣтлаго христова воскресенья; но должностныя занятія и столичныя развлечения долго не давали ему окончить её. Наконецъ, весною 1784 года, онъ, по выходѣ въ отставку, отправился въ Нарву и тамъ дописалъ свою оду, мысль о которой тревожила его въ теченіе почти четырѣхъ лѣтъ. Ни одно изъ стихотвореній этого рода не имѣло такого громаднаго успѣха, какъ ода «Богъ». Она приобрѣла всемірную извѣстность и

4

50

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

переведена по нѣскольку разъ на языки: нѣмецкій, французскій, англійскій, итальянскій, испанскій, польскій, чешскій, латинскій и японскій. Однихъ французскихъ переводовъ, по счету В. С. Полторацкаго, существуетъ болѣе пятнадцати, не считая прозанческаго перевода Жуковскаго, сдѣланнаго имъ въ 1799 году, когда онъ былъ ещё ученикомъ благороднаго пансіона при Московскомъ университетѣ.

Но Державинъ не долго пользовался независимостью своего положенія: императрица Екатерина, ровно черезъ четыре мѣсяца по выходѣ его въ отставку, по собственному побужденію опредѣлила его губернаторомъ въ Олонецкъ, гдѣ въ то время генералъ-губернаторствовалъ Тутолминъ, родственникъ князя Вяземскаго, бывшаго начальника Державина въ Сенатѣ, съ которымъ онъ былъ въ самыхъ враждебныхъ отношеніяхъ. Тутолминъ, на первыхъ же порахъ, не замедлилъ выказать своё расположение къ Державину, пославъ его отправить городъ Кемь, лежащій на берегу Еѣлагомор. Гавриилъ Романовичъ безропотно, съ опасностью жизни, пробрался, черезъ непроходимыя болота и тундры, въ новый городъ и, по исполненіи возложенного на него порученія, возвратился въ Петроводскъ съ «Проектомъ о прокормленіи лапланцевъ». Прочитавъ проектъ, Тутолминъ публично осмѣялъ его самымъ безпощаднымъ образомъ. Чтобы не остаться въ долгу, Державинъ написалъ для инное опроверженіе системы канцелярскаго порядка, заведённаго генералъ-губернаторомъ — и пошла пог'tха. Впрочемъ, вражда двухъ губернаторовъ продолжалась не долго: она разрѣшилась въ слѣдующемъ 1785, году переводомъ Державина губернаторомъ же въ Тамбовъ, куда онъ и отправился немедленно.

Съ переѣздомъ въ Тамбовъ, Державинъ усердно принялся за службу: написалъ «Постановленіе о большинахъ Приказа Общественнаго Призрѣнія», «Проектъ о судоходствѣ въ Тамбовской губерніи» и «Топографическое описаніе Тамбовской губерніи», и вовсе не сочинялъ стиховъ, если не считать «Пролога», написаннаго имъ для своего домашняго театра. Но, не смотря на всю осторожность, черезъ два года по переводомъ его въ Тамбовъ, горячій правъ и прямодушіе вовлекли его и здѣсь въ тысячи непріятностей — и ни старанія друзей, ни собственныя объясненія не помогли ему: отрѣшонный отъ службы, онъ былъ отданъ подъ судъ. До-сихъ-поръ, въ течение двухъ съ половиной лѣтъ, съ самого переѣзда въ Тамбовъ,

Державинъ воздерживался отъ сочиненія стиховъ; но когда увидѣлъ, что и это не помогаетъ, и его по прежнему гопятъ и бранять, онъ принялся снова за перо съ удвоенной ревностію — и цѣлый рядъ прелестнѣйшихъ стихотвореній обогатилъ нашу литературу. Это был: «На смерть графини Румяневой», «Осень во время осады Очакова», «Побѣдителю», «Величіе Божіе», «На счастіе», «Изображеніе Фелицы» и другие. Въ 1790 году мы видимъ Державина снова въ Петербургѣ, гдѣ первымъ его произведеніемъ была ода: «На взятіе Измаила», написанная имъ въ самомъ началѣ 1791 года, то-есть тотчасъ послѣ того, какъ графъ Зубовъ привѣзъ это радостное извѣстіе императрицѣ. Прочитавъ поднесённую ей олу, великая Екатерина осыпала автора самыми восторженными похвалами и вручила ему въ подарокъ осыпанную бриліантами табакерку. Великолѣпный князь Тавриды, по пріѣздѣ своёмъ въ Петербургъ, также изъявиłъ поэту свою искреннюю благодарность за его стихотвореніе — и вскорѣ Державинъ, описавший, по его просьбѣ, велколѣпный праздникъ въ Таврическомъ дворцѣ, данный Потёмкиннымъ по случаю взятія Измаила, былъ оправданъ по суду и взятъ императрицею въ статсъ-секретарі. Въ этой новой должности Державинъ могъ свободно писать обо всёмъ, не стѣсняясь служебными отношеніями, хотя и долженъ былъ, прежде напечатанія, показывать всё имъ написанное самой императрицѣ. Къ этому времени относятся слѣдующія стихотворенія: «Прогулка въ Царскомъ Селѣ», «Памятник герою», «Къ второму сосѣду», «Водопадѣ», «На умѣренность», «На рождение в. к. Ольги Павловны», «Къ Н. А. Львову», «Храповицкому», «Горѣлки» и другія. Затѣмъ, въ 1793 году, Державинъ былъ сдѣланъ сенаторомъ въ день бракосочетанія великаго князя Александра Павловича (28-го сентября того же года), произведёнъ въ тайные совѣтки и поставленъ кавалеромъ ордена Св. Владиміра 2-го класса, а нѣсколько недѣль спустя назначенъ президентомъ Коммерціколлегіи. Не смотря на трудныя служебныя обязанности, сопряжонныя съ новою должностью, Державинъ и тутъ находилъ время для своихъ любимыхъ занятій. Оплакивая потерю горячо-любимой жены, скончавшейся 15-го июля 1794 года, онъ прилежно занимался поэзією. Вотъ болѣе замѣчательныя стихотворенія Державина, написанныя имъ до 1796 года, то-есть до смерти императрицы Екатерины: «Буря», «Ласточка», «На гробъ Е. Я. Державиной», «Призваніе и явленіе Плѣ

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

51

ниры», «Мой истуканъ», «Вельможа», «Соловей», «Павлинъ», «На кончину графа Орлова», «Побѣда красоты», «Пчёлка», «Памятникъ» и многія дру-
гія, которыя онъ собралъ въ одну рукописную
тетрадь и поднёсё государствѣ. Со смертью вели-
кой Екатерины, которой вѣкъ и дѣла были глав-
нымъ источникомъ его вдохновений, Державинъ
понялъ, что поприще его кончено, что звѣзда его
закатилась и что ему нечего дѣлать при Дворѣ.
Имеераторъ Павелъ назначилъ-было Гавриіла Ро-
мановича правителемъ канцеляри Государствен-
наго Совѣта, но вскорѣ отмѣнилъ своё распоря-
женіе и оставилъ старика въ прежнемъ званіи се-
натора. Державинъ свёсъ это безъ ропота и снова
принялся за прежнія дѣла, и только изрѣдка раз-
векалъ себя переводами одъ Горація и псалмовъ
Давнда.

Но вотъ наступаетъ 1799 годъ, ознаменованный
побѣдами Суворова въ Италіи, озарившими новою
славою русское оружіе — и Державинъ снова бе-
рётся за перо, и снова вдохновенные строфы ло-
жатся на бумагу. Изъ ряда одъ, посвященныхъ ма-
ститымъ поэтомъ подвигамъ русскихъ войскъ въ
въ Италіи, лучшія: «На побѣды въ Италіи» и «На
переходъ Альпійскихъ горъ». Объ оды удостоверлились
милостиваго вниманія императора Павла. Затѣмъ,
по именному повелѣнію государя, онъ былъ коман-
дированъ для изслѣдованія крайне-запутанныхъ
дѣлъ покойнаго Зорича, а по разъясненіи этого
дѣла — въ Бѣлоруссію, для изысканія мѣръ къ
отвращенію голода и для изслѣдованія причинъ
бѣдственного положенія тамошнихъ крестьянъ.
Успѣшное окончаніе возложенныхъ на Державина
порученій, доставило ему чинъ дѣствительнаго
тайнаго совѣтника и орденъ Юанна Іерусалим-
скаго. Вскорѣ послѣ того, онъ былъ снова назна-
ченъ президентомъ Коммерцъ-коллегіи, а черезъ
три мѣсяца — государственнымъ казначеемъ. Въ
день коронаціи императора Александра I Гавриилъ
Романовичъ былъ пожалованъ кавалеромъ ордена
Св. Александра Невскаго и, вслѣдъ затѣмъ, уво-
ленъ отъ всѣхъ своихъ должностей, за исключе-
ніемъ сенаторской. Въ 1802 году, при образованіи
министерствъ, государь назначилъ Державина ми-
нинстромъ юстиции; но вскорѣ самъ маститый поэтъ
увидѣлъ, что новая должность ему не по ļѣтамъ,
и потому черезъ годъ, по собственной просьбѣ,
былъ уволенъ въ отставку, съ полученіемъ въ пен-
сіонъ прежняго жалованья. Съ-тѣхъ-поръ Держа-
винъ до самой смерти проживалъ лѣто въ своей
новгородской деревни Звункѣ, а зиму — въ Пе-

тербургѣ, посвящая всё свободное отъ занятій по
хозяйству время литературѣ и, притомъ, почти
исключительно — поэзіи. Но, къ сожалѣнію, всё
написанное имъ съ этого времени, не исключая и
драматическихъ произведеній, не представляетъ
ничего сколько-нибудь замѣчательного. Старость
видимо гасила живительную иску въ душѣ его и
налагала свою разрушительную печать на его во-
ображеніе. Всё написанное имъ съ начала ны-
нѣшняго столѣтія — вяло, баѣдно, самый стихъ
далеко не такъ звученъ, какимъ онъ бывалъ въ
лучшее время его поэтической дѣятельности —
время великой Екатерины. Изъ всей массы сти-
ховъ, написанныхъ Державиннымъ въ теченіе по-
слѣднихъ пятнадцати лѣтъ, выдаются всего только
двѣ пьесы: «Жизнь Званская» и «Атаману и вой-
ску донскому». Первое стихотвореніе — есть посла-
ніе поэта къ эпископу старорусскому Евгенію Вол-
ховитинову, бывшему потомъ митрополитомъ кіев-
скимъ, о своёмъ житьї-бытьї въ Звункѣ, а вто-
рое — посланіе къ тогдашнему атаману войска
донского Платову. Особенно замѣчательно первое
посланіе, отличающееся именно державинскими
красотами. Кромѣ того, имъ ли успѣхъ, благодаря
своему содержанію, нѣкоторыя оды, написанныя
въ 1812—1814 годахъ, напримѣръ: «Гимнѣ лирико-
зническій на протягніе французовъ изъ отечества»,
«На смерть фельдмаршала князя Смоленскаго»,
«На побѣду при Лейцігѣ», «На покореніе Па-
рижа» и «На срѣтеніе побѣдителя Европы Але-
ксандра I». Послѣдняя изъ этихъ одъ вошла въ
народъ и долго была любимою піс'енью на Руси.
Въ началѣ весны 1816 года Державинъ, по обык-
новенію, переѣхалъ въ Званку, гдѣ и скончался
9-го юля того же года, на 73 году отъ рождения.
Тѣло его, согласно желанію покойнаго, погребено
въ Хутынскомъ Варлаамовскомъ монастырѣ. Глыба
гранита, увѣнчанная чорною мраморною урной и
окружonna вызолоченное рѣшоткой, украшаетъ
его могилу. Болѣе великолѣпный памятникъ Дер-
жавину украшаетъ, съ 1847 года, дворъ Казан-
скаго университета.

Въ восемнадцатомъ столѣтіи Россія произвела
всего только одного поэта, въ полномъ значеніи
этого слова: это былъ — Державинъ. Какъ лирикъ,
онъ стоитъ непозѣмимо выше всѣхъ современ-
ныхъ и предшествовавшихъ ему стихотворцевъ,
не исключая самого Ломоносова. Живя и дѣй-
ствуя въ лучшую эпоху вѣка, ознаменованную
бlessящимъ царствованіемъ великой Екатерины,
дѣла которой были предметомъ удивленія совре-

4*

52

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

менниковъ и потомства, Державинъ, ещё будучи
юношей, понялъ всё велячіе этой государины —
и вѣкъ ея, вѣкъ великихъ дѣлъ и славы Россіи,
стал источникомъ его вдохновеній. Онъ пѣлъ
её, свою божественную Фелицу, глубоко пора-
жонный ея величіемъ, и не лесть, а искренное
чувство управляло его перстами, перебиравшими
струны высоко-настроенной лиры. Читая оды
Державина, хотя иногда и тяжеловатыя по стиху,
нельзя не удивляться ихъ поэтической востор-
женности, глубивѣ мыслей и силѣ выраженія.
Державинъ былъ, по выраженію одного извѣст-
наго критика, первый живой глаголъ русской
поззіи, и это совершенно справедливо, такъ-какъ
до Державина Россія не имѣла ни одного истин-
наго поэта. Но, рождённый поэтомъ, онъ самъ
не вполнѣ понималъ своё истинное призваніе:
мѣнялъ лиру на мечѣ, поэзію — на канцеларскія
занятія, часто совѣтѣ отказывался отъ поэзіи,
досадовалъ на неудачи по службѣ, грусти объ
удаленіи отъ Двора — и всё это не мѣшало ему въ
то же время гремѣть па лрѣ и пѣть свои вдо-
хновенные пѣсни. Лучшая пора поэтической дѣл-
тельности Державина — есть время между поя-
вленіемъ «Фелицы» и концомъ его политическаго
иоприща. Державинъ былъ вообще добрѣ, прав-
дивѣ, состоянѣ въ дружбѣ и откровенѣ, но,
вмѣстѣ съ тѣмъ, имѣлъ характеръ крайне-раздра-
жительный, вслѣдствіе чего часто говорилъ и
дѣйствовалъ рѣзко и тѣмъ навлекалъ на себя
большія непріятности. Стихотворенія Державина
были изданы, при жизни автора, четыре раза;
именно: въ 1776 году («Оды, переведённыя и со-
чинённыя при горѣ Читалага въ 1774 года»), въ
1798 («Сочиненія Державина», ч. І), въ 1804
(«Анакреонтическія пѣсни») и въ 1808 («Сочине-
нія Державина», четыре части), да въ 1816 — 5-й
томъ къ изданію 1808 года. Затѣмъ, книгопро-
давецъ Смирдинъ издалъ въ 1831 году новое «Пол-
ное собраніе сочиненій Державина», перепечатан-
ное имъ ещё разъ въ 1833 году. Это довольно
полное и исправное изданіе долгое время счи-
лось за лучшее, и только со времени появленія
въ свѣтъ послѣдняго изданія «Сочиненій Держави-
на, съ объяснительными примѣчаніями Я. Грота»,
(1864—1872, семь томовъ), потеряло свою преж-
нюю цѣну.

### I.

#### БОГЪ.

О Ты, пространствомъ безконечный,
Живый въ движеньи вещества,

Теченьемъ времени превѣчный,
Безъ лицъ, въ трёхъ лицахъ Божества!
Духъ всюду сущій и единый,
Кому нѣтъ мѣста и причины,
Кого никто постичь не могъ,
Кто всё собою наполняетъ,
Объемлетъ, зиждеть, сохраняетъ,
Кого мы называемъ — Богъ!

Измѣрить океанъ глубокій,
Сочесть пески, лучи планетъ
Хотя и могъ бы умъ высокій —
Тебѣ числа и мѣры нѣтъ!
Не могутъ духи просвѣщенны,
Отъ свѣта Твоего рожденны,
Изслѣдовать судебъ Твоихъ;
Лиши мысль къ Тебѣ взнесься дерзаетъ
Въ Твоёмъ величы и исчезаетъ,
Какъ въ вѣчности прошедшій мигъ.

Хаоса бытность довременну
Изъ безднъ Ты вѣчности воззвалъ,
А вѣчность, прежде вѣкъ рожденну,
Въ себѣ самомъ Ты основалъ:
Себя собою составляя,
Собою изъ себя сіяя,
Ты свѣтъ, откуда свѣтъ истекъ.
Создавый всё единымъ словомъ,
Въ твореньи простираясь новомъ,
Ты былъ, Ты есть, Ты будешь въ вѣкъ!

Ты цѣпъ существъ въ себѣ вмѣщаешь,
Её содержишь и живишь,
Конецъ съ началомъ собратаешь
И смертію животъ даришь.
Какъ искры соплываются, стремятся,
Такъ солнцы отъ Тебя родятся;
Какъ въ мразный, лясный день зимой
Пыливки инея сверкаютъ,
Вратятся, злются, сіяютъ,
Такъ звѣзды въ безднахъ подъ Тобой.

Свѣтилъ возжонныхъ милліоны
Въ неизмѣримости текутъ;
Твои они творятъ законы,
Лучи животворящі льютъ.
Но огненны сіи лампады,
Иль рдяныхъ кристалей громады,
Иль вольнъ златыхъ кипящій сонмъ,
Или горящіе эоиры,
Иль вкупѣ всё свѣтящи міры —
Передъ Тобой, какъ нощь предъ днёмъ.

Г. Р. ДЕРЖАВИНЬ.

53

Какъ капля въ море опущена,
Вся твердъ передъ Тобой сія;
Но чтó мной зримая вселенна?
И чтó передъ Тобою я?
Въ воздушномъ океанѣ ономъ,
Міры умножа милліономъ
Стократъ другихъ міровъ — и то,
Когда дерзну сравнить съ Тобою,
Лішь будетъ точкою одною,
А я передъ Тобой — ничто.

Ничто! — Но Ты во мнѣ сіяешь
Величествомъ Твоихъ добротѣ;
Во мнѣ Себя изображаешь,
Какъ солнце въ малой каплѣ водъ.
Ничто! — Но жизнь я ощушаю,
Несытимъ нѣкакимъ летаю
Всегда пареньемъ въ высоты;
Тебя душа моя быть чаетъ,
Вникаетъ, мыслитъ, разсуждаетъ:
Я есмь — конечно есть и Ты!

Ты есть! природы чинъ вѣщаетъ,
Гласитъ моё мнѣ сердце то;
Меня мой разумъ увѣрялетъ:
Ты есть — и я ужъ не ничто!
Частица цѣлой я вселенной,
Поставленъ, мнится мнѣ, въ почтенной
Среднѣ естества я той,
Гдѣ кончилъ тварей Ты тѣлесныхъ,
Гдѣ началъ Ты духовъ небесныхъ
И цѣнь существъ связалъ всѣхъ мной.

Я — связь міровъ повсюду сущихъ,
Я — крайняя степень вещества,
Я — средоточіе живущихъ,
Черта начальной Божества;
Я тѣломъ въ прахѣ истѣваю,
Умомъ громамъ повелѣваю;
Я царь — я рабъ, я червь — я Богъ!
Но, будучи я столъ чудесенъ,
Отколѣ прошшолъ? — безвѣстенъ;
А самъ собой я быть не могъ.

Твоё созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источникъ жизни, благъ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правдѣ нужно было,
Чтобы смертну бездну проходило
Моё безсмертно быліё,
Чтобы духъ мой въ смертность облачился

И чтобъ чрезъ смерть я возвратился,
Отецъ, въ безсмертіе Твоё!

Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображенія безсильны
И тѣни начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабымъ смертнымъ невозможно
Тебя ничѣмъ инымъ почтить,
Какъ имъ къ Тебѣ лишь возвышаться,
Въ безмѣрной разности теряться
И благодарны слѣзы лить.

## II.

### ФЕЛИЦА.

Богоподобная царевна
Киргизь-Кайсацкія орды,
Которой мудрость несравненна
Открыла вѣрные слѣды
Царевичу младому Хлору
Взойти на ту высоку гору,
Гдѣ роза безз пиповъ растетъ,
Гдѣ добродѣтель облажетъ.
Она мой духъ и умъ плѣняетъ:
Подай найти её совѣтъ!

Подай, Фелица, наставленне:
Какъ честно и правдиво жить,
Какъ укрощать стратегія волпене
И счастливымъ на свѣтѣ быть?
Меня твой голосъ возбуждаетъ,
Меня твой сынъ препровождаетъ;
Но имъ послѣдовать я слабъ:
Мятясь житейской суетою,
Сегодня властвую собою,
А завтра прихотямъ я рабъ.

Мурзамъ твоимъ не подражая,
По часту ходишь ты пѣшкомъ,
И пища самая простая
Бываетъ за твоимъ столомъ;
Не дорожа твоимъ покоемъ,
Читаешь, пишешь предъ надоемъ
И всѣмъ изъ твоего пера
Блаженство смертнымъ проливаешь;
Подобно въ карты не играешь,
Какъ я, отъ утра до утра.

54

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Не слишкомъ любишь маскарады,
А въ клобъ не ступишь и ногой;
Храпл обычаяи, обряды,
Не донкишотствуешь собой;
Коня нарнасска не сѣдлаешь,
Къ духамъ въ собранье не въѣзжаешь,
Не ходишь съ трона на востокъ;
Но, кротости хода стезёю,
Благотворящею душою
Полезныхъ дней проводишь токъ.

А я, проснавши до полудни,
Курю табакъ и кофе пью;
Преобращая праздникъ въ будни,
Кружу въ химерахъ мысль мою:
То плѣнѣ отъ персовъ похищаю,
То стрѣлы къ туркамъ обращаю;
То, возмечтавъ, что я султанъ,
Вселенну устрашаю взглядомъ;
То вдругъ, прельшаясь нарядомъ,
Скачу къ портному по кафтанъ.

Или въ пиру я требогатомъ,
Гдѣ праздникъ для меня даютъ,
Гдѣ блещетъ столъ сребромъ и златомъ,
Гдѣ тысячи различныхъ блюдъ —
Тамъ славный окорокъ вестфальскій,
Тамъ звенья рыбы астраханской,
Тамъ словъ и пироги стоять —
Шампанскимъ вафли запиваю,
И всё на свѣтѣ забываю
Средь винъ, сластей и ароматъ.

Или средь рощицы прекрасной,
Въ бесѣдкѣ, гдѣ фонтанъ шумитъ,
При звонѣ арфы сладкогласной,
Гдѣ вѣтерокъ едва дышитъ,
Гдѣ всё мнѣ роскошь представляетъ,
Къ утѣхамъ мысли уловляетъ,
Томитъ и оживляетъ кровь,
На бархатномъ диванѣ лежа,
Младой дѣвицы чувства нѣжа,
Вливаю въ сердце ей любовь.

Или великолѣпнымъ пугомъ
Въ каретѣ англійской, златой,
Съ собакой, шутомъ, или другомъ,
Или съ красавицей какой
Я подъ качелями гуляю,
Въ шинки пить мѣду заѣзжаю;
Или, какъ тó наскучить мнѣ,
По склонности моей къ премѣнѣ,

Имѣя шапку на бекренѣ,
Лечу на рѣзвомъ бѣгунѣ.

Или музыкой и пѣвцами,
Органомъ и волынкой вдругъ,
Илі кулачными бойцами
И пляской веселю мой духъ;
Илі, о всѣхъ дѣлахъ заботу
Оставя, ѣзжу на охоту
И заблавляюсь лаемъ псовъ;
Ил надъ невскими брегами
Я тѣшусь по ночамъ рогами
И греблей удалыхъ гребцовъ.

Иль, сидя дома, я прокажу,
Играя въ дураки съ женой;
То съ ней на голубяти лажу,
То въ жмури рѣзвимы порой,
Тó въ свайку съ нею веселюся,
То ею въ головѣ ищуся;
То въ книгахъ рыться я люблю —
Мой умъ и сердце просвѣщаю:
«Полкана» и «Бову» читаю,
За «Библіей», зѣвая, сплю.

Таковъ, Фелица, я развратень!
Но на меня весь свѣтъ похожъ.
Кто сколько мудростью ни знатень,
Но всякій человѣкъ есть — ложь.
Не ходимъ свѣта мы путями,
Вѣжимъ разврата за мечтами.
Между лѣнтяемъ и брюзгой,
Между тщеславья и порокомъ
Нашолъ кто развѣ ненарокомъ
Путь добродѣтели прямой.

Нашолъ — но лызя лѣ не заблуждаться
Намъ, слабымъ смертнымъ, въ сёмъ пути,
Гдѣ самъ разсудокъ снотѣкаться
И долженъ вслѣдъ страстямъ идти?
Гдѣ намъ учонные невѣжды,
Какъ мгла у путниковъ, тьмять вѣжды?
Вездѣ соблазнъ и лесть живётъ:
Пашей всѣхъ роскошь угнетаетъ.
Гдѣ жь добродѣтель обитаетъ?
Гдѣ роза безъ шиповъ растётъ?

Тебѣ единой лишь пристойно,
Царевна, свѣтъ изъ тымы творить;
Дѣля хаосъ на сферы стройно,
Союзомъ цѣлость ихъ крѣшить;

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

55

Изъ разногласія согласъе
И изъ страстей свирѣнныхъ счастье
Ты можешь только созидать.
Такъ кормицѣ, черезъ Понтъ плывущій,
Ловя подъ парусъ вѣтръ ревущій,
Умѣтъ судномъ управлять.

Едина ты лишь не обидишь,
Не оскорбляешь никого,
Дурачества сквозь пальцы видишь,
Лишь зла не терпишь одного;
Проступки списходеньемъ правишь;
Какъ волкъ овецъ, людей не давшь —
Ты знаешь прямо цѣну ихъ:
Царей они подвластны волѣ,
Но Богу правосудну болѣ,
Живущему въ законахъ ихъ.

Ты здраво о заслугахъ мыслишь,
Достойнымъ воздаешь ты честь;
Пророкомъ ты того не числишь,
Кто только риemy можетъ п leastь.
А что сія ума забава —
Калпифовъ добрыхъ честь и слава,
Снисходишь ты на лирный ладъ:
Поззія тебѣ любезна,
Пріятна, сладостна, полезна,
Какъ лѣтомъ вкусный лимонадъ.

Слухъ йдетъ о твопхъ поступкахъ,
Что ты нимало не горда,
Любезна и въ дѣлахъ и въ шуткахъ,
Пріятна въ дружбѣ и тверда;
Что ты въ напастяхъ равнодушна,
А въ славѣ такъ великолушна,
Что отреклась и мудрой слыть.
Ещё же говорятъ не ложно,
Что будто завсегда возможно
Тебѣ и правду говорить.

Неслыханное также дѣло,
Достойное тебя одной,
Что будто ты народу смѣло
О всёмъ — и въявь и подъ рукой —
И знать и мыслить позволяешь,
И о себѣ не запрещаешь
И былъ и нёбылъ говорить;
Что будто самымъ крокодиламъ,
Твоихъ всѣхъ милястей зонламъ,
Всегда склоняешься простить.

Стремятся слёзъ пріятныхъ рѣки
Изъ глубины души моей.

О, коль счастливы человѣки
Тамъ должны быть судьбой своей,
Гдѣ ангелъ кроткій, ангелъ мирной,
Сокрытый въ свѣтлости порфирной,
Съ небесъ ниспосланъ скиптрѣ посить!
Тамъ можно пошептать въ бесѣдахъ
И, казни не боясь, въ обѣдахъ
За здравіе царей не пить.

Тамъ съ именемъ Фелицы можно
Въ строкѣ описку поскоблить,
Или портретъ неосторожно
Ея на землю уронить;
Тамъ свадебъ шутовскихъ не парятъ,
Въ ледовыхъ баняхъ ихъ не жарятъ;
Не щолкаютъ въ усы вельможъ;
Князья насѣдками не клоочутъ,
Любимцы въянь имъ не хоочутъ
И сажей не мараютъ рожъ.

Ты вѣдаешь, Фелица, правы
И человѣковъ и царей:
Когда ты просвѣщашешь правы,
Ты не дурачишь такъ людей;
Въ твон отъ дѣлъ отдохновенья
Ты пишешь въ сказкахъ поученья
И Хлору въ азбукѣ твердишь:
«Не дѣлай ничего худого —
И самого сатира злого
Лжецомъ презрѣннымъ сотворишь».

Стыдишься слыть ты тѣмъ великой,
Чтобы страшной, нелюбимой быть:
Медвѣдицѣ прилично дикой
Животныхъ рвать и кровь ихъ пить.
Безъ крайняго въ горячкѣ бѣдства
Тому ланцетовъ нужны ль средства,
Безъ нихъ кто обойтися могъ?
И славно ль быть тому траномъ,
Великимъ въ звѣрствѣ Тамерланомъ,
Кто благостью великъ, какъ Богъ?

Фелицы слава — слава Бога,
Который брани усмирилъ,
Который сира и убога
Покрылъ, одѣлъ и накормилъ;
Который окомъ лучезарнымъ
Шутамъ, трусамъ неблагодарнымъ
И праведнымъ своей свѣтѣ даритъ,
Равно всѣхъ смертныхъ просвѣщаетъ,
Больныхъ поконить, исцѣляетъ,
Добро лишь для добра творитъ.

56

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Который даровалъ свободу
Въ чужія области скакать,
Позволилъ своему народу
Сребра и золота искать;
Который воду разрѣшаетъ
И лѣсъ рубить не запрещаетъ,
Велитъ и ткать, и прысть, и шить;
Развязывалъ умъ и руки,
Велитъ любить торгов, науки
И счастье дома находить.

Котораго законъ, десница
Даютъ и милости и судъ.
Вѣщай, премудрая Фелица:
Гдѣ отличѣнъ отъ честныхъ плутъ?
Гдѣ старость по міру не бродить?
Заслуга хлѣбъ себѣ находить?
Гдѣ место не гонить никого?
Гдѣ совѣсть съ правдой обитаютъ?
Гдѣ добродѣтели сіюютъ?
У трона развѣ твоего!

Но гдѣ твой тронъ сілетъ въ мірѣ?
Гдѣ, вѣтъ небесная, цѣтѣшь?
Въ Багдадѣ, Смирнѣ, Кашемирѣ?
Послушай: гдѣ ты ни живѣшь —
Хвалы мои тебя примѣтъ,
Не мни, чтобъ шапки иль бешметя
За нихъ я отъ тебя желалъ:
Почувствовать добра пріятство
Такое есть души богатство,
Какого Крезъ не собиралъ.

Прошу великаго пророка,
Да праха ногъ твоихъ коснусь,
Да словъ твоихъ сладчайша тока
И лицезрѣнья наслажусь!
Небесныя прошу я силы,
Да, ихъ простря сафирны крылы,
Невидимо тебя хранить
Отъ всѣхъ болѣзней, золъ и скуки!
Да дѣлъ твоихъ въ потомствѣ звукн,
Какъ въ небѣ звѣзды, возблестятъ!

### III.

ИЗЪ ОДЫ «НА РОЖДЕНІЕ ВЪ СЕВЕРѣ ПОРФИРОРОДНАГО ОТРОКА».

Съ бѣлыми Борей власами
И съ сѣдою боролой,
Потряская небесами,
Облака сжималъ рукой;

Сыпалъ инеи пустисты
И мятели воздымалъ;
Налагая цѣніе лѣдисты,
Быстры воды оковалѣ.
Вся природа содрагала
Отъ лихова старика:
Землю въ камень претворяла
Хладная его рука;
Убѣгали звѣри въ норы,
Рыбы крылись въ глубинахъ,
Пѣть не смѣли птичекъ хоры,
Пчёлы прятались въ дуилахъ;
Засыпали нимфы съ скуки
Средь пещеръ и камышей;
Согрѣвать сатиры руки
Собирались вругъ огней.
Въ это время, столь холодно,
Какъ Борей былъ разъярѣнъ,
Отроча порфирородно
Въ царствѣ сѣверномъ рождѣнъ.
Родился — и въ ту минуту
Пересталъ ревѣть Борей;
Онъ дохнулъ — и зиму люту
Удалилъ Зефиръ съ полей;
Онъ воззрѣлъ — и солнце красно
Обратилось къ веснѣ;
Онъ вскричалъ — и лиръ согласно
Звукъ разнёсся въ сей странѣ;
Онъ простёръ лишь дѣтски руки —
Ужъ порфиру въ руки бралъ;
Раздались громовы звуки —
И весь сѣверъ возсіялъ...

### IV.

ВЛАСТИТЕЛЯМЪ И СУДІЯМЪ.

Возсталъ всевышній Богъ — да судить
Земныхъ боговъ во сонѣ ихъ.
«Доколѣ», рекъ, «доколь вамъ будетъ
Щадить неправедныхъ и злыхъ?

«Вашъ долгъ есть: сохранять законы,
На лица сильныхъ не взирать,
Безъ помощи, безъ оборонъ
Сиротъ и вдовъ не оставлять.

«Вашъ долгъ — спасать отъ бѣдъ невинныхъ,
Несчастнымиъ подать покровъ,
Отъ сильныхъ защищать безсильныхъ,
Исторгнуть бѣдныхъ изъ оковъ.»

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

57

Не внемлють! видятъ — и не знаютъ!
Покрыты мракомъ очеся:
Злодѣйства землю потрясаютъ,
Неправда зыблетъ небеса.

Цари! я мниль: вы боги властны,
Никто надъ вами не судья;
Но вы, какъ я, подобно страстны
И такъ же смертны, какъ и я.

И вы подобно такъ падёте,
Какъ съ древъ увядшій листъ падётъ!
И вы подобно такъ умрёте,
Какъ вашъ послѣдній рабъ умрётъ!

Воскресни, Боже! Боже правыхъ!
И ихъ моленію внемля:
Приди, суди, карай лукавыхъ
И будь одинъ царёмъ земли!

V.

НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКАГО.

Глаголъ времёнъ! металла звонъ!
Твой страхный гласъ меня смущаетъ;
Зовётъ меня, зовётъ твой стонъ,
Зовётъ — и къ гробу приближаетъ.
Едва увидѣлъ я сей свѣтъ —
Уже зубами смерть скрежещетъ,
Какъ молнией, косою блещетъ
И дни мои, какъ злакъ, сѣчетъ.

Ничто отъ роковыхъ когтей,
Никая тварь не убѣгаетъ:
Монархъ и узникъ — снѣдь червей;
Гробницы злость стихій снѣдаетъ;
Зіяетъ время славу стерть:
Какъ въ море льются быстры воды,
Такъ въ вѣчность льются дни и годы;
Глотаетъ царства алчна смерть.

Скользимъ мы бездны на краю,
Въ которую стремглавъ свалимся;
Приемлемъ съ жизнью смерть свою;
На тоб, чтобъ умереть, родимся.
Безъ жалости всё смерть разить:
И звѣзды ею сокрушатся,
И солнца ею потушатся,
И всѣмъ мірамъ она грозить.

Не мнить лишь смертный умнрать
И быть себя онъ вѣчнымъ чаетъ;

Приходитъ смерть къ нему, какъ тать,
И жизнь внезапно похищаетъ.
Увы! гдѣ меньше страха намъ,
Тамъ можетъ смерть постичь скорѣе;
Ея и громы не быстрѣе
Слетаютъ къ гордымъ вышинамъ.

Сынъ роскоши, прохладъ и нѣгъ,
Куда, Мещерскій, ты сокрылся?
Оставилъ ты сей жизни брегъ,
Къ брегамъ ты мёртвыхъ удалился:
Здѣсь персть твоя, а духа нѣтъ.
Гдѣ же онъ? Онъ тамъ! Гдѣ тамъ? Не знаемъ.
Мы только плачемъ и взвываемъ:
«О, горе намъ, рождённымъ въ свѣтъ!»

Утѣхи, радость и любовь
Гдѣ купно съ здравіемъ блистали,
У всѣхъ тамъ цѣпенѣетъ кровь
И духъ мятётся отъ печали.
Гдѣ столъ былъ яствъ — тамъ гробъ стоитъ;
Гдѣ пиршествъ раздавались лики,
Надгробные тамъ ваютъ клики —
И блѣдна смерть на всѣхъ глядить.

Глядить на всѣхъ — и на царей,
Кому въ державу тѣсны міры;
Глядить на пышныхъ богачей,
Что въ златѣ и сребрѣ кумиры;
Глядить на прелесть и красы,
Глядить на разумѣ возвышенный,
Глядить на силы дерзовенны —
И точить лезвье косы.

Смерть, трепетъ естества и страхъ!
Мы — гордость, съ бѣдностью совмѣстна:
Сегодня — богъ, а завтра — прахъ;
Сегодня льститъ надежда лестна,
А завтра — гдѣ ты, человѣкъ?
Едва часы протечь успѣли,
Хаоса въ бездну улетѣли —
И весь, какъ сонъ, прошолъ твой вѣкъ.

Какъ сонъ, какъ сладкая мечта,
Исчезла и моя ужѣ младость:
Не сильно нѣжить красота,
Не столько восхищаетъ радость,
Не столько легкомыслень умъ,
Не столько я благополученъ:
Желаніемъ честей размученъ —
Зовётъ, я слышу, славы шумъ.

58

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Но такъ и мужество пройдёт
И выйстъ къ славъ съ нимъ стремление;
Богатствъ стяжаніе минётъ,
И въ сердѣ всѣхъ страстей волненье
Прейдётъ, прейдётъ въ чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны!
Вы всѣ премьны здѣсь и ложны:
Я въ дверяхъ вѣчности стою.

Сей день иль завтра умереть,
Перфильевъ, должно намъ конечно!
Почто жь терзаться и скорбѣть,
Что смертный другъ твой жилъ не вѣчно?
Жизнь есть небесъ мгновенный даръ:
Устрой её себѣ къ покою —
И съ чистою твоей душою
Благословляй судебъ ударъ.

VI.

ВЕЛЬМОЖА.

Не украшеніеодеждъ
Моя днесъ муза прославляетъ,
Которое, въ очахъ невѣждъ,
Шутовъ въ велиможи нарякаетъ;
Не пышности я пѣснь пою;
Не истуканы за кристалломъ,
Въ кивотахъ блешущи металломъ,
Услышатъ похвалу мою.

Хочу достоинства я чтить,
Которыя собою сами
Умъли титла заслужить
Похвальными себѣ дѣлами,
Кого ни знатный родъ, ни санъ,
Ни счастіе не украшали,
Но кои доблесью носкали
Себѣ почтенье отъ гражданъ.

Кумиръ, поставленный въ позоръ,
Несмысленную чернь прельщаетъ;
Но коль художниковъ въ нёмъ взоръ
Прямыхъ красотъ не ощущаетъ —
Се образъ ложныя молвы,
Се глыба грязи позлашенной!
И вы, безъ благости душевной,
Не всѣ ль, велиможи, таковы?

Не перлы перскія на васъ
И не бразильски звѣзды ясны:

Для возлюбившихъ правду глазъ
Лишь добродѣтели прекрасны:
Ови суть смертныхъ похвала.
Калигула! твой конь въ сенатѣ
Не могъ сіять, сіяя въ златѣ:
Сіяютъ добрыя дѣла.

Осёлъ останется осломъ,
Хотя осынь его звѣздами:
Гдѣ должно дѣйствовать умомъ
Онъ только хлопаетъ ушами.
О, тщетно счастія рука,
Противъ естественного чина,
Безумца рядятъ въ господина,
Илі въ шумиху дурака.

Какихъ не вымышленій пружинъ,
Чтобъ мужу бую умудриться:
Не можно вѣкъ носить личинъ —
И истина должна открыться.
Когда не свергъ въ бояхъ, въ судахъ,
Въ совѣтахъ царскихъ супостатовъ —
Всякъ думаетъ, что я Чупятовъ *)
Въ марокскихъ лентахъ и звѣздахъ.

Оставя скипетръ, тронъ, чертогъ,
Бывъ странникомъ въ пыли и въ потѣ,
Великій Пётръ, какъ нѣкій богъ,
Влисталъ величествомъ въ работѣ.
Почтенъ и въ рубишѣ герой!
Екатерина въ низкой долѣ,
И не на царскомъ бы престолѣ,
Была великою женой.

И виряль, коль самолюбья лесть
Не обуяла бъ умъ надменный —
Что наше благородство, честь,
Какъ не излязности душевны?
Я князь — коль мой сіjetъ духъ;
Владѣлецъ — коль страстьми владѣю;
Боляринъ — коль за всѣхъ болѣю,
Царю, закону, церкви другъ.

*) Купецъ Чупятовъ, вслѣдствіе пожара, истребившаго его амбары съ пенькою, на центургской биржѣ, объявилъ себя банкротомъ, а для избѣжанія преслѣдованія со стороны своихъ доверителей, представился помѣшаннымъ, увѣряя, что марокская принцесса въ него влюблена и прислала ему въ подарокъ и нѣсколько лентъ и звѣздъ, которая онъ и носилъ на себѣ, какъ равно и множество другихъ лентъ, присылаемыхъ ему городскими шутниками.

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

59

Вельможу должны составлять
Умъ здравый, сердце просвѣщенно;
Собой примѣр онъ долженъ дать,
Что званіе его священно,
Что онъ орудье власти есть,
Подпора царственного зданья.
Вся мысль его, слова, дѣяния
Должны быть — польза, слава, честь.

А ты, второй Сарданапалъ,
Къ чему стремишь всѣхъ мыслей бѣги?
На то лѣ, чтобъ вѣкъ твой протекалъ
Средь игръ, средь праздности и нѣги?
Чтобъ пуринъ, злато всюду взоръ
Въ твоихъ чертогахъ восхищали,
Картины въ зеркалах дышали,
Мусія, граморъ и фарфоръ.

На то лѣ тебѣ пространный свѣтъ,
Простёрши рабочинъ дніи,
На прихотливый твой обѣдъ
Вкуснѣйшихъ яствъ приносить дани,
Токай — густое лѣтъ вино,
Левантъ — съ звѣздами кофе жирный,
Чтобъ не хотѣлъ за трудъ всемірный
Мгновенье бросить ты одно?

Тамъ воды въ просѣкахъ текутъ
И, съ шумомъ вверхъ стремясь, сверкаютъ;
Тамъ розы средь зимы цвѣтутъ
И въ рощахъ нимфы воспѣваютъ —
На то лѣ чтобы на всѣ взиралъ
Ты окомъ мрачнымъ, равнодушнымъ,
Средь радостей казался скучнымъ
И въ пресыщеніи зѣвалъ.

Орёлъ, по высотѣ паря,
Ужь солнце зрить въ лучахъ полдневныхъ;
Но твой чертогъ едва заря
Румянить сквозь завѣсъ червленныхъ;
Едва по вызывающимъ грудямъ
Съ тобой лежащія цирцем
Блистаютъ розы и лишен;
Ты съ ней покойно спишь — а тамъ?

А тамъ — израненный герой,
Какъ лунь во браняхъ посѣдѣвшій,
Начальникъ прежде бывшій твой,
Въ переднюю къ тебѣ пришедшій
Принять по служѣ твой приказъ,
Межь челядью твоей златою,
Поникнувъ лавровой главою,
Сидить и ждётъ тебя ужъ часъ.

А тамъ — вдова стоитъ въ сѣняхъ
И горьки слѣзы проливаетъ,
Съ груднымъ младенцемъ на рукахъ
Покрова твоего желаетъ:
За выгоды твои, за честь
Она лишилась супруга;
Въ тебя его знавъ прежде друга,
Пришла мольбу свою принесть.

А тамъ — на лѣстничный восходъ
Прибрёлъ на костняхъ согбенный,
Безстрашный, старый воинъ тотъ,
Тремя медальми украшенный,
Котораго въ бою рука
Избавила тебя отъ смерти:
Онъ хочетъ руку ту простерти
Для хлѣба отъ тебя куска.

А тамъ, гдѣ жирный пёсъ лежитъ,
Гордится вратникъ галунами —
Занмодавцевъ полкъ стоить,
Къ тебя пришедшихъ за долгами.
Проспился, сибаритъ! — ты спишь,
Иль только въ сладкой нѣгѣ дремлешь,
Несчастныхъ голосу не внемлешь
И въ развращеннномъ сердцѣ мнишь:

<Мнѣ мигъ покоя моего
Пріятнѣй, чѣмъ въ исторы вѣки;
Жить для себя лишь одного,
Лиша радостей умѣть пить рѣки,
Лиша вѣтромъ плять, гнесте чернь ярмомъ.
Стыдъ, совѣсть — слабыхъ душъ тревога!
Нѣтъ добродѣтели! нѣтъ Бога!>
Злодѣй! Увы! — и грянулъ громъ.

Блаженъ народъ, который полнъ
Благочестивой вѣри къ Богу,
Хранить царевѣ всегда законъ,
Чтить нравы, добродѣтель строгу.
Наслѣднымъ перломъ жонъ, дѣтей,
Въ единодушіи — блаженство,
Во правосудіи — равенство,
Свободу — во уздѣ страстей.

Блаженъ народъ, гдѣ царь главой,
Вельможи — здравы члены тѣла,
Прилежно долгъ всѣ правятъ свой,
Чужого не касалсь дѣла;
Глава не ждётъ отъ ногъ ума
И силъ у рукъ не отнимаетъ;
Ей взоръ и ухо предлагаетъ,
Повелѣваетъ же сама.

60

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Симъ твёрдымъ узломъ естества
Коль царство лишь живётъ счастливымъ —
Вельможи! славы, торжества
Иныхъ вамъ нѣтъ, какъ быть правдивымъ,
Какъ блюсть народъ, царя любить,
О благѣ общемъ ихъ стараться,
Змѣй предъ трономъ не сгибаться,
Стоять — и правду говорить.

О, росскій бодрственный народъ,
Отечески хранящій нравы!
Когда разслабъ весь смертныхъ родъ,
Какой ты не причастенъ славы?
Какихъ въ тебѣ вельможей нѣтъ?
Тотъ храбримъ быль средь браврныхъ звуковъ:
Здѣсь далъ безстрашный Долгоруковъ
Монарху грозному отвѣтъ.

И въ наши вижу времена
Того я славного Камилла,
Котораго труднѣ, война
И старость духъ не утомила.
Отъ грома звучныхъ онъ побѣдъ
Союзъ въ шалашъ свой равнодушно,
И отъ сохи опять послушно
Онъ въ полѣ Марсовомъ живетъ.

Тебѣ, герой, желавій мужъ,
Не роскошью вельможа славный,
Кумиръ сердецъ, плѣнитель душъ,
Вождь, лавромъ, мąслиной вѣнчанный,
Я праведну здѣсь пѣснь воспѣлъ!
Ты ею славься, утѣшайся,
Борись вновь съ бурями, мужайся,
Какъ юный возносись орелъ!

Пари — и съ высоты твоей
По мракамъ смутнаго земра
Громовой пролети струей,
И, опочивъ на лонѣ мира,
Возвесели ещё царя!
Простри твой поздній блескъ въ народѣ,
Какъ отдаётъ свой долгъ природѣ
Румяна вечера заря!

VII.

ИЗЪ ОДЫ «ВОДОПАДЪ».

Алмазна сыплется гора
Съ высотъ четыремя скалами;
Жемчүгу бездна и сребра
Кинпитъ внизу, бьётъ вверхъ буграми;

Отъ брызговъ синій холмъ стойть,
Далече ревъ въ лѣсу гремить.

Шумить — и средь густого бора
Теряется въ глушки потомъ;
Лучъ чрезъ потокъ сверкаетъ скоро;
Подъ змѣкнімъ сводомъ древъ, какъ сномъ
Покрыты, волны тихо льются,
Рѣкою млечною влекутся.

Сѣдая пѣна по брегамъ
Лежить клубками въ дебряхъ тёмныхъхъ;
Стукъ слышенъ млатовъ по вѣтрамъ,
Визгъ пилъ и стонъ мѣховъ подъёмныхъхъ.
О, водопадъ, въ твоёмъ жерлѣ
Всё утопаетъ въ безднѣ, въ мглѣ!

Вѣтрами лѣ сосны поражонны —
Ломаются въ тебѣ въ куски;
Громами лѣ камни отторжонны —
Стираются тобой въ пески,
Сковать ли воду льдь дерзаютъ —
Какъ пыль стеклянна ниспадаютъ.

Волкъ рыщетъ вкургъ тебя и, страхъ
Въ ничто вмѣнялъ, становится:
Огонь горить въ его глазахъ
И шерсть на нёмъ щетиной зрится.
Рожденный на кровавый бой,
Онъ воетъ, согласясь съ тобой.

Лань йдетъ робко, чуть ступаетъ;
Внявъ водъ твоихъ падущихъ ревъ,
Рога на спину преклоняетъ
И быстро мчится межь деревъ:
Её страшитъ вкургъ шумъ, бурь свистъ
И хрупкій подъ ногами листъ.

Ретивый конь, осанку горду
Храня, къ тебе новой идётъ;
Крутую гриву, жарку морду
Поднявъ, хранить, ушми придётъ
И, подстрекаемъ бывъ, бодрится —
Отважно въ хлябъ твою стремится.

Подъ паклонённымъ кедромъ внизъ,
При страшной сей красѣ природы,
На утломъ пинѣ, который свись
Съ утёса горъ на яры воды,
Я вужу — нѣкій мужъ сѣдой *)
Склонился на руку главой.

*) Фельдмарталъ графъ Румянцевъ-Задунайскій.

Г. Р. ДЕРЖАВИНЬ.

61

Копьё и мечь, и цитъ великой,
Стѣна отечества всего,
И шлемъ, обвитный повилкой,
Лежатъ во мху у ногъ его:
Въ бронь блисталъ златоряной,
Какъ вечеръ во зарѣ румяной —
Сидитъ и, взоръ вперя къ водамъ,
Въ глубокой думѣ разсуждаетъ:
«Не жизнь ли человѣковъ намъ
Сей водопадъ изображаетъ?
Онъ также благомъ струй своихъ
Поитъ надменныхъ, кроткихъ, злыхъ.

«Не такъ ли съ неба время льётся,
Кипитъ стремленіе страстей,
Честь блешетъ, слава раздается,
Мелькаетъ счастье нашихъ дней,
Которыхъ красоту и радость
Мрачатъ печали, скорби, старость?

«Не зримъ ли всякий день гробовъ,
Сѣдинъ дряхлѣющей вселенной?
Не слышимъ ли въ бою часовъ
Гласъ смерти, двери скрипъ подземный?
Не упадаетъ ли въ сей зѣвъ
Съ престола царь и другъ царевъ?..

«О, слава, слава въ свѣтѣ сильныхъ!
Ты точно сей есть водопадъ.
Онъ водъ стремленіемъ обильныхъ
И шумомъ льющихся прохладъ
Великолѣпнъ, свѣтлѣ, прекрасенъ,
Чудесенъ, силенъ, громокъ, ясентъ;

«Дивиться вругъ себя людей
Всегда толпами собираетъ;
Но если онъ водой своей
Удобно всѣхъ не напояетъ,
Коль рвѣтъ брега и въ быстротахъ
Его нѣтъ выгодъ смертнымъ — ахъ!

«Не лучше ль менѣе нзвѣстнымъ,
А болѣе полезнымъ быть?
Подобясь ручейкамъ прелестнымъ,
Поля, луга, сады кронить
И тихимъ вдалекѣ журчаньемъ
Потомство привлекать съ вниманьемъ?

«Пусть на обросшій дёрномъ холмъ
Шридетъ путникъ и возсядеть
И, наклоняясь своимъ челомъ
На подписанье гроба, скажетъ:

Не только славный лишь войной,
Здѣсь скрытъ великий мужъ душой.

«О, будь безсмертенъ, витязь бранный,
Когда ты весь соблюдъ свой долгъ!→
Вѣщалъ сѣдной мужъ вѣнчанный
И, въ небеса воззрѣвъ, умолкъ.
Умолкъ — и тласъ его промчался:
Гласть мудрый всюду раздавался.

Но кто тамъ идетъ по холмамъ,
Глядясь, какъ мѣсяцъ, въ воды чорны?
Чья тѣнь спѣшить поамъ
Въ воздушныя жилища горны?
На тёмномъ взорѣ и челѣ
Сидитъ глубока дума въ мглѣ.

Какой чудесный духъ крылами
Отъ сѣвера парить на югъ?
Вѣтръ медленъ течь его стезями:
Обозрѣваетъ царства вдругъ;
Шумить ц, какъ звѣзда, блистается,
И искры въ слѣдъ свой разсыпаетъ.

Чей трупъ, какъ на распуты мгла,
Лежить на тёмномъ лонѣ ночи?
Простое рубищересла,
Два лепта покрываютъ очи,
Прижаты къ хладной груди персты,
Уста безмолвствуютъ отверсты *).

Чей одрё — земля, кровь — воздухъ синь,
Чертоги — вругъ пустынны виды?
Не ты ли счастья, славы сыны,
Великолѣпный князь Тавриды?
Не ты ли съ высоты честей
Незапно палъ среди степей?

Не ты ль наперсвикомъ близъ трона
У сѣверной Минервы былъ,
Во храмѣ музъ — другъ Аноллона,
На полѣ Марса — бѣждемъ слылъ?
Рѣшитель думъ въ войнѣ и мирѣ —
Могущъ, хотя и не въ порфирѣ!

Не ты ль, который взвѣсить смѣлъ
Мощь росса, духъ Екатерины
И, опершись на нихъ, хотѣлъ
Вознесть твой громъ на тѣ стремнины,
На коихъ древній Римъ стоялъ
И всей вселенной колебалъ?

*) Потёмкинъ, о которомъ идѣтъ рѣчъ, умеръ въ степи недалеко отъ столицы Молдавіи — Яссь.

62

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

Не ты ль, который орды спльны
Сосѣдей хищныхъ истребил,
Пространны области пустынны
Во грады, въ нивы обратилъ,
Покрылъ Понтъ Чорный кораблями,
Потрясъ среду земли громами?

Не ты ль, который зналъ пзбрать
Достойный подвигъ росской силѣ,
Стихіи самыя попрать
Въ Очаковѣ и въ Измалѣ,
И твёрдой дерзостью такой
Быть дивомъ храбрости самой?..

Гдѣ слава? гдѣ великолѣпье?
Гдѣ ты, о сильный человекъ?
Маевусила долголѣтье
Лишь было бъ сонъ, лишь тѣнь нашъ вѣкъ:
Вся наша жизнь не чтоное
Какъ лишь мечтаніе пустое...

Иль нѣть! — тяжолый нѣкій шаръ,
На нѣжномъ волоскѣ вислайцій,
Въ который бурь, громовъ ударъ
И молниі небесъ ярлажи
Отвсюду безпрестанно бьютъ
И, ахъ, зефиры лѣгки рвутъ!..

Подъ древомъ, при зарѣ вечерней,
Задумчиво любовь сидитъ;
Отъ цитры вѣтерокъ весенній
Ея повсюду голосъ мчнитъ;
Перлова грудь ея вздыхаетъ:
Геройскій образъ оживллетъ.

Поутру солнечнымъ лучомъ
Какъ монумент златой зажжотся,
Лежать объяты серны сномъ
И паръ вокругъ холмовъ віётся —
Пришедши, старецъ надинсь зрить:
«Здѣсь прахъ Потёмкпна сокрыть!»

Алкивіадовъ прахъ! — И смѣеть
Червь позлать вругъ его главы?
Взять шлемъ Ахилловъ не робѣть,
Нашедши въ полѣ, Θирσъ? Увы!
И плоть и грудь коль истѣваетъ,
Что жь нашу славу составляетъ?

Лишь истина даётъ вѣнцы
Заслугамъ, кои не увянутъ;
Лишь истину поютъ пѣвцы,
Которыхъ вѣчно не престанутъ

Гремѣть неруны сладкихъ лицъ;
Лишь праведника святъ кумиръ...

Шуми, шуми, о водопадъ!
Касаясь странамъ воздушнымъ,
Увеселяй и слухъ и взглядъ
Твоимъ стремленьемъ свѣтлымъ, звучнымъ,
И въ ноздней памяти людей
Живи лишь красотой твоей!

VIII.

РОЖДЕНІЕ КРАСОТЫ.

Сотворя Зевесъ вселенну,
Звалъ боговъ всѣхъ на обѣдѣ;
Вругъ нектара чашу пѣнну
Разносплъ имъ Ганимедъ.
Мѣдъ, амброзія блестала
Въ ихъ устахъ, по лицамъ — огнь,
Благовоній мгла летала
И Олимпъ былъ свѣта полнѣ;
Раздавальись пѣсенъ хоры
И звучалъ весельемъ пиръ;
Но незапно каѣ-то взоры
Онустплъ Зевесъ на міръ
И, увидя царства, грады,
Чтѣ погибли отъ боевѣ,
Что богини мещутъ взгляды
На бѣднѣйшихъ пастуховъ,
Распалился столько гнѣвомъ,
Что, курчавой головой
Покачавъ, шатнулъ всѣмъ небомъ,
Адомъ, моремъ и землёй.

Вмигъ сокрылся блескъ лазури:
Тьма съ бровей, огонь съ очесь,
Вихоръ съ ризъ его — и буря
Восшумѣла отъ небесъ;
Разразились всюду громы;
Мракъ во пламени горѣлъ;
Яры волны — булто холмы;
Понтъ стремился и ревѣлъ;
Въ растворенны безденъ утробы
Тартаръ искры извергалъ;
Въ тучи Фебъ, какъ съ чорны гробы,
Погружонный трепеталъ;
И средь страшной сей тревоги
Коль ещё бы грянулъ громъ —
Міръ, Олимпъ, боговъ чертоги
Повернулись бы вверхъ домъ.
Но Зевесъ вдругъ умилился:

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

63

Стало, знать, красавицъ жаль;
А какъ съ ними не смирился,
Новую тотчасъ создалъ:
Ввилъ въ власы пески златые,
Плама въ щёки и уста,
Небо въ очи голубыя,
Пѣну въ грудь — и красота
Вмигъ изъ волнъ морскихъ родилась;
А взглянула лишь она,
Тотчасъ бури укротилась
И настала тишина.
Сизь, юные дельфины,
Облѣя табуномъ,
На свои её взявъ сппыны,
Мчали по пучинѣ волнѣ.
Бѣлы голуби станицей,
Гдѣ откуда ни взялись,
Подъ жемчужной колесницей
Съ ней на воздухъ поднялись,
И, летя подъ облаками,
Вознесли на звѣздный холмъ:
Зевсъ объялъ её лучами
Съ улыбнувшимись лицомъ.
Боги, молча, удивлялись
На красу, разинувъ ротъ,
И согласно въ томъ признались:
Миръ и брани — отъ красотъ.

## IX.

### СОЛОВЕЙ ВО СНѣ.

Я на холмѣ спалъ высокомъ,
Слышалъ гласъ твой, соловей;
Даже въ самомъ снѣ глубокомъ
Внятенъ былъ душѣ моей:
То звучалъ, то отдавался,
То стеналъ, то усмѣхался
Въ слухѣ издалече онъ —
И въ объятіяхъ Калисты
Пѣсни, вздохъ, клики, свисты
Услаждали сладкій сонъ.

Если по моей кончинѣ,
Въ скучномъ, безконечномъ снѣ,
Ахъ, не будутъ такъ, какъ нынѣ,
Эти пѣсни слышны мнѣ,
И веселья, и забавы
Плясокъ, ликовъ, звуковъ славы
Не услышу больше я:
Стану жь жизнью наслаждаться,

Чаще съ милой цаловаться,
Слушать пѣсни соловья.

## X.

### КЪ ПЕРВОМУ СОСЬДУ.

Кого роскошными прама
На влажныхъ невскихъ островахъ,
Между тѣнистыми древами,
На муравѣ и на цвѣтахъ,
Въ шатрахъ персидскихъ, златошвенныхъ,
Изъ глинѣ китайскихъ драгоцѣнныхъ,
Изъ вѣнскихъ чистыхъ хрусталей,
Кого толь славно угощаешь
И для кого ты расточаешь
Сокровища казны твоей?

Гремитъ музька; слышны хоры
Вругъ лакомыхъ твоихъ столовъ;
Сластей и ананасовъ горы
И множество другихъ плодовъ
Прельщаютъ чувства и питаютъ;
Младыя дѣвы угощаютъ,
Подносять вина чередой:
И аліатико съ шамланскимъ,
И пиво русское съ британскимъ,
И мозель съ зельцерской водой.

Въ вертепѣ мраморномъ, прохладномъ,
Въ которомъ льётся водоскать,
На ложѣ розъ благоуханномъ,
Средь лѣни, нѣги и отрадѣ,
Любовью распалённый страстной,
Съ младой, весёлою, прекрасной
И нѣжной нимфой ты сидишь.
Она поётъ — ты страстью таешь:
То съ ней въ весельи утопаешь,
То, утомлёнъ весельемъ, слишь.

Ты спинь — и сонъ тебѣ мечтаетъ,
Что ввѣкъ благополучень ты,
Что само небо разсылаетъ
Блаженства вругъ тебя цвѣтны,
Что Парка дней твоихъ не коситъ,
Что откушъ вновь тебѣ приноситъ
Сибирские горы серебра
И дождь златой къ тебѣ ліётся.
Блажень, кто поутру проснётся
Такъ счастливымъ, какъ былъ вчера!

Блажень, кто можетъ веселиться
Безперерывно въ жизни сей!

Г. Р. ДЕРЖАВИНЪ.

65

Стѣклъ заревомъ горитъ мой храмовидный домъ,
На гору жолтый всходъ межь розъ осіявая,
Гдѣ встрѣчу водометъ шумить лучей дождёмъ,
Звучитъ музыка духовая...

Чего въ мой дремлющій тогда не входитъ умъ?
Мимолетящи суть всѣ времени мечтавья:
Проходятъ годы, дни, ревъ морь и бурей шумъ,
И всѣхъ зефировъ повѣванья.

Ахъ! гдѣ жь, нищу я вругу, минувшій красный день?
Побѣдь, слава гдѣ, лучи Екатеринъ?
Гдѣ Павловы дѣла? Сокрылось солнце — тѣнѣ!
Кто вѣсть и впредь полётъ орлиный?

Видъ лѣта краснаго намъ Александровъ вѣкъ;
Онъ сердцемъ нѣжныхъ лиръ удобенъ двигать стру-
ны;

Блаженствовалъ подъ нимъ въ спокойствѣ человѣкъ,
Но мещетъ днесъ и онъ перуны.

Умолкнутъ ли они? Сіё лишь знаетъ Тотъ,
Который къ одному концу всѣ править сферы;
Онъ перстомъ ихъ Своимъ, какъ строй какой, ве-
дѣтъ,
Ко благъ общему склоняя мѣры...

Такъ самыхъ свѣтлыхъ звѣздъ блескъ меркнетъ
отъ нощей.

Что жизнь ничтожная? моя скудельна лира?
Увы! и даже прахъ спахнѣтъ моихъ костей
Сатурнъ крылами съ тлѣнна міра.

Разрушится сей домъ, засохнетъ боръ и садъ,
Не воспомянутся нигдѣ и имя Званикъ;
Но совъ, сычей изъ дуплъ огнезелѣный взглядъ
И развѣ дымъ сверкнѣтъ съ землянки.

XII.

ЦЪПИ.

Не сѣтуй, милая, со груди что твоей
Сронила невзначай ты пѣпи дорогія:
Милѣе вольности нѣтъ въ свѣтѣ для людей;
Оковы тягостны, хотя они златыя.

Такъ наслаждайся жь здѣсь ты вольностью святой,
Свободою живя, какъ въ терокъ въ полянкѣ;
По рощамъ пролетай, кропися водъ струей,
И чѣмъ въ Петрополѣ, будь счастливѣй на Званкѣ.

А если и тебя подъ бремя чьихъ оковъ
Подвергнуться велитъ когда-либо природа:
Смотри, чтобъ ихъ плела любовь лишь изъ цвѣтовъ;
Пріятнѣй этотъ плѣнъ, чѣмъ самая свобода.

XIII.

ПАМЯТНИКЪ.

Я памятникъ себѣ воздвигъ чудесный, вѣчный:
Металловъ тверже онъ и выше пирамидъ;
Ни вихрь его, ни громъ не сломитъ блистротечный,
И времени полётъ его не сокрушить.

Такъ, весь я не умру; но часть меня большая,
Отъ тѣла убѣжавъ, по смерти станетъ жить,
И слава возрастѣтъ моя, не увядая,
Доколь славяновъ родъ вселенна будетъ чтить.

Слухъ прбѣдетъ обо мнѣ отъ Бѣлыхъ водѣ до Чор-
ныхъ,
Гдѣ Волга, Донъ, Нева, съ Рифея лѣтъ Уралъ;
Всякъ будетъ помнить тò въ народахъ неисчотныхъ,
Какъ изъ безвѣстности я тѣмъ извѣстенъ сталъ —

Что первый я дерзнулъ въ забавномъ русскомъ слогѣ
О добродѣтеляхъ Фелицы возгласить,
Въ смиренной простотѣ бесѣдовать о Богѣ
И истину царямъ съ улыбкой говорить.

О, Муза! возгордьись заслугой справедливой
И, презрить кто тебя, сама тѣхъ презирай;
Непринуждённою рукой, неторопливой,
Чело твоё зарей безсмертія вѣнчай.

XIV.

ПОСЛѣДНІЕ СТИХИ ДЕРЖАВИНА.

Рѣка времёнъ въ своёмъ стремленьи
Уноситъ всѣ дѣла людей
И топить въ пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если чтоб и остаётся
Чрезъ звуки лиры и трубы,
То вѣчности жерломъ пожрётся
И общей не уйдётъ судьбы.

5

66

Е. И. КОСТРОВЪ.

Е. И. КОСТРОВЪ.

Ермилъ Ивановичъ Костровъ, сынъ крестьянинна Вятской губерніи и Вобловицкой волости, родился въ самомъ началѣ 1752 года, учился сперва въ Вятской семинарии, а потомъ въ Московской славяно-греко-латинской академіи и, наконецъ, въ Московскомъ университетѣ, гдѣ окончил курсъ въ 1778 году, со степенью баккалавра. Въ 1782 году Костровъ былъ произведёнъ во второй офицерский чинъ, въ провинціальные секретари, и въ этомъ чинѣ оставался до самой смерти, послѣдовавшей въ Москвѣ 9-го декабря 1796 года. Онъ былъ дѣйствительнымъ членомъ Общества любителей учености при Московскомъ университетѣ, чтѣ видно изъ оды его на день открытія этого общества. Первымъ напечатаннымъ стихотвореніемъ Кострова было посланіе къ архимандриту Новоспасскаго монастыря Юанну, написанное ещё въ бытность его ученикомъ Вятской семинарии и напечатанное въ университетской типографіи въ Московѣ, въ 1773 году. За тѣмъ, будучи студентомъ Славяно-греко-латинской академіи, онъ напечаталъ въ 1775 году ещё три стихотворенія: «Идиллию Аполлонъ», «Эпистолу» и «Стихи графу Григорію Александровичу Потёмкину». Стихотворенія Кострова печатались или въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ», университетской газетѣ, или отдѣльными брошюрами. Онъ былъ, такъ-сказать, привиллегрованнымъ, офиціальнымъ поэтомъ Московскаго университета, отъ лица которого отзывался въ своихъ стержественныхъ одахъ на всѣ замѣчательныясыбытія своего времени, какъ бы въ благодарность за получённое въ нёмъ высшее образованіе. Одинъ Кострова не имѣютъ въ себѣ ничего характеристикскаго, особенного. «Общія похвальныя мѣста», говорить г. Галаховъ, «служащія содержаніемъ одъ Кострова, страдаютъ отвлечённостью, то-есть, отсутствіемъ живой, современной дѣйствительности. Мѣста, въ которыхъ выказывается отношеніе ихъ къ эпохѣ, современной автору, составляютъ самую малую ихъ долю. Да и эта малая доля обставлена такими несовременными формами, выражена до того общими мѣстами, что читатель съ трудомъ пробирается черезъ нихъ къ ясному и положительному факту, настроившему риторическую лиру пѣснотворца.» Впрочемъ, надо отдать справедливость Кострову, что впослѣдствіи онъ самъ раснозналъ и понялъ дурныя стороны искусственной оды,

удидаю, сколько теряется содержаніе отъ условной обстановки, и потому, когда Державинъ сталъ протаптывать новый путь къ Парнассу и пѣть дѣяния Фелицы, не сѣддая Пегаса и не ударяя въ струны лиры, онъ радушно привѣтствовалъ геніального лрика посланіемъ, и это посланіе — естіе лучшее произведение Кострова. Появленіе въ печати «Фелицы» Державина, вызвавшее посланіе, имѣло сильное и благодѣтельное вліяніе на Кострова. Его торжественные оды приняли совершенно другой характеръ, такъ-что ихъ можно раздѣлить на два отдѣла, именно — на оды сочинѣныя до «Фелицы», и на оды написанныя послѣ. Первые — торжественны и холодны, вторыя — довольно просты по тону и изложенію. Къ сожалѣнію, схоластическое образованіе и сила привычки помѣшали Кострову рѣшительѣе обратиться къ простотѣ, къ которой, быть-можетъ, онъ былъ скловенъ отъ природы. Кромѣ сочиненія одъ и другихъ мелкихъ стихотвореній, Костровъ занимался и переводами. Онъ перевѣлъ стихами: «Тактику» Вольтера, «Эльвру» Арно и восемь съ половиной пѣсень «Илліадъ». Первые два перевода сдѣланы мѣстами хорошо, мѣстами очень плохо, но оба — вѣрны. Что же касается перевода «Илліады», то его смѣло можно назвать класическімъ и въ наше время; для своего же времени онъ былъ явленіемъ весьма замѣчательнымъ, и по повятіямъ, какое тогда имѣли о переводахъ поэтическихъ произведеній, впопѣ удовлетворяя вкусу публики. Забытый нами, какъ стихотворецъ, Костровъ ещё на долго сохранится въ нашей памятп, какъ переводчикъ «Илліадъ». Собрание сочиненій и переводовъ Кострова въ стихахъ имѣли два изданія. Первое вышло въ Петербургѣ, въ 1802 году, въ двухъ частяхъ, подъ заглашіемъ: «Полное собраніе сочиненій и переводовъ въ стихахъ г. Кострова». Во второмъ изданіи, смирдинскомъ, сочиненія Кострова напечатаны вмѣстѣ съ сочиненіями Аблесимова, тоже въ Петербургѣ, въ 1849 году. Оба изданія не удовлетворители для любителя литературы, понимающаго дѣло — ни полпотою, ни системою, такъ-какъ въ первомъ недостаетъ для полнаго изданія 12 стихотвореній, а во второмъ не помѣщены переводы въ прозѣ.

I.

ЕКАТЕРИНЪ ВЕЛИКОЙ.

Средь голосовъ радостныхъ склоняя къ лирамъ слухъ, Щедротой веселя усердныхъ россовъ духъ,

Е. И. КОСТРОВЪ.

67

Монархия, позволь — да слава всей Эллады,
Гдѣ зрѣлн мудрецы душѣ своей отрады,
Да честь ея, Гомеръ, въ стихахъ твоихъ сыновъ
Явясь, найдётъ въ тебе прибѣжище, покровъ.
Въ теченьи дней своихъ воспитанникъ сей Феба
Едва ли не лишопъ насущнаго былъ хлѣба;
Нисшедъ во гробъ, опъ сталъ достоинъ алтарей,
Былъ удивленіемъ народовъ и царей.
Исполненъ духомъ музъ, таниственнымъ предчув-
ствомъ,
Онъ въ пѣсняхъ сладостныхъ, вытійсвеннымъ пис-
кусствомъ,
Ещё въ свой мрачною покрытый мглою вѣкъ,
О славѣ дней твоихъ, владычица, предрекъ.
Живая кисть его Минерву опису,
И щитъ ея и шлемъ очамъ изобразу,
Явила въ истинѣ россіянъ божество
И храбра Сѣвера падъ Югомъ торжество:
Подъ сѣнію твоихъ безчпсленныхъ Эгидовъ,
Ахилловъ зрѣлн мы, Аяксовъ, Дюмидовъ,
Со именемъ небесъ, со именемъ твоимъ
Стремившихъ молнію въ Стамбулъ и буйный Крымъ;
Твои подвижники, преславны, знамениты,
На сушѣ лаврами и на волнахъ покрыты;
Престоль твой общею любовью утвержденъ
И правосудіемъ отвсюду огражденъ;
Лучи премудрости съ высотъ его простерты,
Еъ подножіи враги попраны и сотерты;
Взвивающійся твой надъ Геллеспоптомъ флагъ
Есть ужасъ варварамъ, источникъ грекамъ благъ.
Почій, Гомеръ, почій средь лавра и оливы,
Коль вымыслы твои пріятны, сираведливы!
О россахъ истинно предчувствіе твоё:
Въ Екатеринѣ зримъ его событиѣ.

## II.

### ТВОРЦУ ФЕЛИЦЫ.

Пѣвецъ, которому съ улыбкой нѣжной муза
Недавно принесла съ Парнасскихъ горѣ вѣнокъ,
Желаю твоего я дружества, союза!
Москва жилище мѣ, ты невскій ильѣшъ потокъ;
Но - самые пути далеки,
И горы, холмы, лѣсъ и рѣки
Усердья моего къ тебе не возбранять:
Оно въ Петрополь пронесется
И въ грудь твою и въ слуху вылѣется —
Не трудно музамъ всё, что музы восхотятъ!

Скажи, пожалуй, какъ безъ лоры, безъ скрипницу,

И пе сѣдланъ притомъ нарвасска бѣгунца,
Воспѣлъ ты сладосто дѣянія Фелицы
И животворные лучи ея вѣнца?
Ты, видно, Пинда на вершинѣ
И въ злачной чистыхъ музъ долинѣ
Дорожки всѣ насквозь и улицы прошолъ,
И чтобъ царевну столь прославить,
Утѣшить, веселить, забавить,
Путь не протоптанный и новый ты обрѣлъ.

Обрѣлъ — и въ бытъ по пѣмъ пускається удачно:
Ни лень, пи камень ногъ твоихъ не повредилъ;
Тебъ являлось всё, какъ -будто поле злачно;
Ниştѣ кафтаномъ ты за тěрнѣ пе зацѣпилъ.
Царевья похвалы вѣщая,
Пашей затѣи спчисляя,
Ты па гудкѣ гудѣлъ и равно важно пѣлъ;
Презрѣвъ завистныхъ совѣсть злую,
Пустился ты наудалую;
Парнассь, отвагу зря, вѣнецъ тебе соплел.

Кораллами власы украшены пѣя,
Власы по заменамъ пущенны со глыви,
Вѣлорумявну грудь съ ланитами лелѣ,
Пределенныхъ лики нимфъ возникли изъ Невы;
Поверхъ звѣбія колебясь пѣжно,
Тебъ вміяли всѣ прилежно,
Хвалія твоихъ стиховъ прекрасну новизну,
И, въ знакъ своей усердной дани,
Съ восторгомъ восплескавши въ длань,
Пускаются опять въ кристальну глубину.

Чрезъ почту лѣкую и до Москвы достигла
Фелицы похвала, къ восторгу всѣхъ сердецъ;
Всѣхъ чтущихъ честь тебе воздать она подвига:
Всѣ знающіе вкусъ сплели тебе вѣнецъ.
Читали всѣ её стократно,
Но слушаютъ охотно, внатио,
Коль кто ещё при нихъ начнётъ ей читать,
Не могутъ усладить столь духа,
Насыпить также плѣвна слуха,
Чтобъ вновь забавнымъ въ ней прушкамъ не
внимать.

Такъ садъ, кусточками и тѣнью древъ прелестенъ,
Столѣй па горѣ надъ токомъ чистыхъ водъ,
Хотя и будетъ намъ совсѣмъ уже пзвѣстенъ,
Хотя пзвѣстенъ въ неймъ по вкусу каждый плодъ
Хотя дорожки всѣ знакомы,
Но, тайнымъ чувствіемъ влекомы,
Ещѣ охотно мы гулять въ него спѣшимъ:

5*

68

В. И. МАЙКОВЪ.

Повсюду взоры обращаемъ,
Увидѣть новости желаемъ,
Хоть взоромъ много разъ всё видѣли своимъ.

Нашъ слухъ почти оглохъ отъ громкихъ лирныхъ
тоновъ,

И — полно, кажется, за облака летать,
Чтобъ, равновѣсія не соблюдя законовъ,
Летя съ высотъ, п рукъ и ногъ не изломать:

Хоть сколь ни будемъ мы стараться

Въ своёумъ полётѣ возвышаться —

Фелицыны дѣла явятся выше насъ.

Ей простота приятна въ слогѣ:
Такъ лучше намъ, по сей дорогѣ

Идя со скромностью, къ ней возносить свой гласъ.

Въ союзѣ съ нимфами Парнасса обитала,
По звучной арфѣ я перстамъ пробѣгалъ,
Киргизкайсацкую царевну прославляя,
Хвалы холодныя лишь только получалъ.

Стихи мон тамъ каждый славилъ,
Мнѣ льстилъ, себя чрезъ то забавилъ:

Теперь въ забвѣси лежать имѣютъ честь.

Признаться, видно, что изъ моды

Уже вывелись парящи оды.

Ты простотой умѣлъ себя средь насъ вознесть!

Каѣ прежде, ты пиши ещё письмо къ сосѣду:
Ты лакомство его умѣлъ представить намъ,
Каѣ приглашаетъ онъ чернь жадную кр обѣду,
Къ забавамъ, къ роскоши, разлитой по столамъ;
Или, любя красы природы,
Восной кристальные намъ воды,

Каѣ нѣ когда воспѣлъ ты Гребенёвскій ключъ.

Сей ключъ, текучій по долинѣ,
Ещё любезенъ мнѣ донинѣ:

Я жажду утолалъ... отрадъ блисталъ мнѣ лучъ.

А ты, чтобъ предсѣдницъ премудрыхъ въ славномъ
плиѣ,

Предстательница музъ, трудовъ ихъ судія,
Гремящей внемлюща сладчайшей ихъ музыкѣ,
Тебѣ достоинъ честь и похвала сія,
Что ревностію ты пылал
И всѣ пути изобрѣтая,

Стараешься вознесть прыродный нашъ языкъ.
Онъ важенъ, сладокъ и обиленъ,
Гремящъ, высокъ, текучъ и силенъ —

И въ совершенніи его твой трудъ великъ.

Тобой приглашены, въ прехвальный путь вступили

Любители наукъ со ревностью въ сердцахъ
И въ «Собесѣдникъ» успѣхи намъ явили:
Мы зримъ россійскій слогъ прекрасенъ въ ихъ
трудахъ.

Скажу, скажу не обинуясь:
Минервъ ты сообразясь,

Своё спокойствіе на жертву музъ несёшь;
Отечества драгого слава —
Твоя утѣха и забава:

Въ завидномъ для мужей ты подвигъ течёшь.
Фелицы именемъ любезнымъ, драгоцѣннымъ,

Фелицы похвалой и славой мудрыхъ дѣлъ
Начатокъ сихъ трудовъ явился украшеннымъ,
И въ радость и въ восторгъ читателей привель.

Благословенно то начало,
Ея гдѣ имя возсіяло —

И увѣнчается успѣхами конецъ.

Тому, что такъ Фелицу славилъ

И новый вкусъ стихамъ возставилъ —

И честь и похвала отъ искреннихъ сердецъ!

В. И. МАЙКОВЪ.

Василій Ивановичъ Майковъ, авторъ «Елисея», родился въ 1728 году, а въ 1742 — уже былъ записанъ лейбъ-гвардіи въ Семёновскій полкъ; но это поступленіе на службу было номинальное, такъ какъ мальчпкъ до восемнадцати лѣтъ оставался дома для «наукъ». Начавъ дѣйствительную службу съ 1747 года, Майковъ прослужилъ въ полку тринадцать лѣтъ, послѣ чего, 25-го декабря 1761 года, былъ вмешденъ въ отставку гвардіи капитаномъ. Оставивъ службу, Майковъ поселился въ Москвѣ, отлучаясь по временамъ въ Ярославль и своей археолавское имѣнье. Затѣмъ, 4-го августа 1766 году онъ снова поступилъ на службу и занялъ должность товарища губернатора Московской губерніи, въ которой и оставался до 1768 года. Въ 1775 году онъ былъ произведенъ въ бригадыры и назначень старшимъ членомъ Московской Оружейной Палаты, въ вѣдѣніи которой состояли всѣ древніе драгоцѣнности, принадлежавшія императорскому двору. Въ началѣ 1778 года Майковъ былъ вызванъ въ Петербургъ, гдѣ ему было предложено мѣсто герольдмейстера. Но прежде, чѣмъ состоялось это повышеніе, онъ вернулся въ Москву и здѣсь скопостижно скончался 17-го іюня 1778 года. Тѣло его погребено въ Донскомъ монастырѣ. Получивъ самое скудное образованіе, скудное даже для того

В. И. МАЙКОВ.

69

времени, «ограниченное», по свидѣтельству графа
Хвостова, «чтеніемъ священныхъ княгъ и нрав-
ственными наставленіями», Майковъ, въ первые
же годы своего пребыванія въ Петербургъ, съумѣлъ
расширить свои познанія усиленнымъ чтеніемъ и
бесѣдами съ людьми образованными, съ которыми
онъ, по счастью, сошелся въ самомъ началѣ своей
служебной дѣятельности. Къ сожалѣнію, полное
незнавіе иностранныхъ языковъ, считавшееся въ
то время необходимымъ условіемъ образованія дво-
рянина, ставило ему безпрестанныя преграды и
на этомъ пути самообразованія. Любовь къ позії
проявилась у него довольно рано, но писать стихи
началъ онъ уже по пріѣздѣ въ Петербургъ, и толь-
ко въ началѣ 1762 года появились въ печати (въ
«Полезномъ Увеселеніі») первая его литературныя
произведения: «Цитемель», «Энграмма» и «Ода
императрицѣ Екатеринѣ II». Затѣмъ, въ «Свобод-
ныхъ Часахъ» на 1763 году были напечатаны три
стихотворенія Майкова: «На страшный судъ», «Со-
бака на сѣнѣ» и нѣсколько отрывковъ изъ овидіе-
выхъ «Превращеній», которые онъ, не зная по ла-
тыни, переложилъ въ стихи съ прозанческаго рус-
скаго перевода. Кромѣ названныхъ пьесъ, Май-
ковъ, въ продолженіе своего пребыванія въ Мо-
сквѣ, написалъ нѣсколько торжественныхъ одѣ,
цѣлый рядъ басенъ и юмористическую поэзию «Игрокъ
Ломбера», изданныя имъ отдѣльно. Успѣхъ поэмы
былъ необычайный, чтѣ можетъ засвидѣтельство-
вать скорое появленіе въ свѣтѣ второго и третьяго
яе изданій, и похвальный отзывъ о ней въ «Сло-
варѣ» Новикова. Въ 1769 году на придворномъ
театрѣ въ Петербургѣ была дава трагедія Майко-
ва «Агріопа», имѣвшая усиѣхъ, благодаря ігрѣ
Дмитревскаго. Остальныя же двѣ трагедіи: «Өмистъ.
и Іеронима» и «Меропа», трагедія юсподина Воль-
тера, переложенная въ стихи изъ русской прозы,
изданныя имъ въ 1773 и 1775 годахъ, представле-
ны не были. Впрочемъ, извѣстность Майкова зиж-
дется не на трагедіяхъ его, которые вообще очень
плохи, а также и не на одахъ, басняхъ и мадри-
галахъ, не представляющихъ ничего сколько-ни-
будь замѣчательнаго, а на двухъ шуточныхъ его
поэмахъ: «Игрокъ Ломбера» и «Елисей, или раз-
дражонный Вакхъ». Они нравились современни-
камъ автора своимъ шутливымъ тономъ,ocr
остроуміемъ и, главное, эпическимъ представле-
ніемъ предметовъ вовсе не эпическихъ. Но осо-
бенной славой всегда пользовался «Елисей», вы-
шедшій въ свѣтъ въ 1771 году первымъ позданіемъ,
а въ 1778 — вторымъ. Въ третій разъ поэма была

перепечатана въ «Собраніи сочиненій Василя Май-
кова» (Спб. 1809), собраніи весьма неполномъ. Со-
вершенно полное собраніе сочиненій Майкова вы-
шло только въ 1867 году, подъ слѣдующимъ загла-
шіемъ: «Сочиненія и переводы В. И. Майкова. Рэ-
дакція издаванія П. А. Ефремова. Спб. 1867».

I.

ИЗЪ ОДЫ «О СУЕТЪ МІРА».

Всё на свѣтѣ сёмъ превратно,
Всё на свѣтѣ суета!
Исчезаетъ невозвратно
Вслкой вещи красота:
Младость и лица пріятство,
Сила, здравіе, богатство,
И порфира, и впссот;
Чтобъ въ очахъ намъ ни блистаетъ,
Всё то, яко воскъ, растаетъ
И мнѣнется, яко сонъ.

Всякой вещи въ свѣтѣ время,
Всякой мысли есть конецъ!
Старость — наше тяжко бремя
И мученія сердецъ:
Только старость овладѣть —
Кровь, изсякнувъ, охладѣетъ,
Чувства нѣжныя замрутъ;
Чтобъ насъ прежде услаждало,
Чтобъ веселѣ рождало,
То родить болѣзнь и трудъ.

Помѣстятся мысли скучны
Вмѣсто всѣхъ весёлыхъ думъ,
И печали неотлучно
Будутъ отягчати умъ;
Умъ во скучѣ злой потонетъ,
Сердце томное застонетъ
И утѣхъ не ощутитъ;
Всё затьмится предъ очами,
Дни покажутся ночами:
Чтобъ увижу — всё смятитъ.

Ахъ, о время дней кратчайшихъ!
Время, лютый нашъ тиранъ:
Воды струй твоихъ сладчайшихъ
Льются въ вѣчный океанъ.
Мы тобой себя прельщаемъ,
Только рѣдко ощущаемъ,
Только ты скоро протечешь,

70

В. И. МАЙКОВЪ.

И чтó въ жизни намъ пріятно,
Ты съ собою невозвратно
Всё во вѣчность увлечёшь...

## II.

ИЗЪ ПОЭМЫ:

«ЕЛИСЕЙ, ИЛИ РАЗДРОЖОННЫЙ ВАКХЪ».

Уже мы подъ ячмень всю пашню запахалли;
По сихъ трудахъ весь скотъ и мы всѣ отдыхали;
Ужь хлѣбъ на полвершка посѣянный возрось:
Настало время намъ идти на сѣнокошъ.
А наши пажни, какъ всѣмъ сіё извѣсто,
Сошлись съ валдайскими задами очень тѣнсо;
Ихъ некому развесть опричъ межевщника:
Снимала съ нихъ трану сильнѣйшая рука.
И такъ они у насъ всегда бывали въ спорѣ:
Вотъ вся вина была къ ужасной нашей ссорѣ!
Уже насталъ тотъ день: пошан мы на луга
И взяли молока, яницъ и творога,
Обременились со квасопъ бураками,
Блинами, ситнімы, виномъ, крупениками.
Съ снарядомъ таковымъ лишь мы явились въ лугъ
Узрѣли иредъ собой нанасть свою мы вдругъ:
Стоятъ съ оружиемъ тамъ гордые валдайцы.
Мы дрогнули — и всѣ побѣгли, яко зайцы,
Бѣжимъ и щемъ имъ подобнаго ружья:
Жердей, тычни, шестовъ, осколковъ и дубья;
Другъ друга тутъ мы взять шесты предускоремъ;
Другъ друга тутъ мы всѣ ко брани предвариемъ.
Началинъ насѣя ямскія слободы,
Предвидя изъ сего ужасныхъ бѣды,
Садится на коня и насъ всѣхъ собираетъ:
Лиши собралъ, взялъ пиро—бумагу имъ мараетъ.
Хоть не былъ онъ французъ и не былъ также грекъ—
Онъ русскій былъ, но былъ приказанный человѣкъ
И былъ коричневымъ одѣянъ онъ мундиромъ.
Не дай Богъ быть писку военнымъ командиромъ!
Онъ, вынувили пиро, и пишетъ имена,
Тогда-касъ нашу боль ужъ чувствуетъ спина
Отъ низнаденія къ намъ каменнаго града.
И можно ль, чтобъ была при писарѣ Паллада?
Онъ пишетъ имена, а насъ валдайцы бьютъ;
Старухи по избамъ на небо вопіютъ;
Ребята малые, всѣ дѣвки, бабы, куры
Забиллись подъ печіи и спрятались въ конурѣ.
Мы видимъ, что не быть письму его конца —
Не стали слушаться мы больѣ пища:
Какъ вихри, ото всѣхъ сторонъ мы закрутілись

И, сжавшись кучею, ко брани устремились.
Плетни ни отъ воды не могутъ насъ сдержать;
Валдайцамъ лишь одно спасение — бѣжать.
Однако противъ насъ стоять они упорно
И дѣйствуютъ своимъ дреколемъ проворно;
Не можемъ разорвать мы ихъ порядка связь;
Летать со обоихъ сторонъ камень, грядъ,
Непостовыхъ людей военные снаряды;
Мараемъ и разимъ другъ друга безъ пощады,
Но наши такъ стоять, какъ твёрдая стѣпа.
Прости, что я теперь напомню имена,
Которыя сюда вносить хотя бъ не кстати,
Однакъ безъ нихъ нельзя бъ побѣды одержати;
Хотя бы нашъ писецъ ещё мудрѣе былъ,
Но онъ бы лбомъ своимъ стѣны той не разбилъ,
Которую едва мы кольемъ раздробили.
Ужь мы каменями другъ друга больно били,
Какъ первый Стѣпка нашъ, ужасный озорникъ —
Хотя невзраченъ онъ, но сильный былъ мужникъ —
Сей съ яростію въ бой ближайшій устремился
И въ кучу толстую къ валдайцамъ проломился,
Біёть уразной; возсталъ межь ними крикъ,
А Стѣпка дѣйствуетъ надъ ними какъ мясникъ.
Потомъ тотчасъ его племянникъ, взявъ дубину,
Помчался, оробѣлъ и далъ имъ видѣть спину,
Гдѣ рѣзвый на него валдайцъ наскочилъ
И верхъ надъ нашимъ сей героемъ получилъ:
Въ срединѣ самыя кровопролитной сѣчи
Вскочилъ ко нашему герою тотъ на плечи
И превознёсся тѣмъ надъ всюю онъ ордой —
Онъ началъ битвою, а кончилъ чехардой.
Но шутка такова окончилась бѣдою:
Валдайцъ не успѣлъ ноздравить насъ сѣ бѣдою,
Племянникъ Стѣпкинъ взялъ валдайца за кушакъ
И тронулъ д землю сего героя такъ,
Что носъ его разбилъ и сдѣлалъ какъ плющатку:
Съ-тѣхъ-поръ онъ нӑ носъ свой кладётъ всегда
заплатку.

И се увидѣли мы всѣ тогда въ далл:
Несется человѣкъ замаранъ весь въ пыли.
То былъ прегордый самъ валдайцевъ предводитель;
Сей скотъ былъ нашему подобный унравитель.
Свирѣствовалъ на насъ во внутреннемъ огнѣ,
Онъ сскачетъ къ нашему герою на конѣ.
Всѣ мнили, что они ужасною борьбою
Окончатъ общій бой одинъ между собою.
Всѣ смотримъ, всѣ стоимъ, и всѣхъ насъ обнялъ
страхъ.

Уже сѣзжаются героп на коняхъ;
Но вдругъ тутъ мысли въ нихъ совсемъ измѣ-
вились:

В. В. КАПНИСТЪ.

71

Они не билися, но только побранились,
Оставя кончить бой единымъ только цамъ;
Ихъ кони развезли обохъ по домамъ.
Межь-тѣмъ ужъ солнышко, коль хочешь это вѣдать,
Сіяло такъ, что намъ пора бы и обѣдать;
И если бы не бой проклятый захватилъ,
Я, можетъ-быть, куска бь ужъ два-три проглотилъ;
Но въ обстоятельствѣ, въ какомъ была жизнь паша,
Не шли на умъ мнѣ щи, нижё кругая каша.
Когда начальниковъ лошадки развезли,
Тогда прямую мы войну произвели.
Не стало между всѣхъ порядка никакого,
И съ тѣмъ не стало вдругъ большого, ни меньшого:
Смѣсился мы всѣ и стали всѣ равы.
Трещатъ на многихъ тамъ и порты и штаны,
Восходитъ пыль столбомъ, какъ облако віётся;
Визгъ, тонотъ, шумъ и крикъ повсюду раздѣается...
Вдругъ братъ мой въ помощь къ намъ какъ яребѣ
налетѣлъ:
Смутилъ побоище, какъ брагу онъ въ ушатѣ.
Но не поставь мнѣ въ ложь, чтоб я скажу о братѣ:
Имѣи толстую уразину въ рукахъ,
Наносить нашимъ всѣмъ врагамъ онъ ею страхъ;
Гдѣ съ нею онъ пройдётъ, такъ уліда явится,
А гдѣ повернется, тамъ площадь становится.
Уже онъ биззь часа валдайцевъ поражалъ.
И словомъ, отъ него тамъ каждый прочь бѣжалъ,
Какъ вдругъ противъ его соперникъ появился.
Вдругъ подвигъ братнинъ тутъ совѣмъ остановился:
Валдаецъ сей къ нему на шею вдругъ повист.
И ухо правое у брата прочь отгрызъ.
И тако братецъ мой, возлюбленный Илюха,
Пришолъ на брань съ ушумъ, а прочь пошолъ без-
уха!
Тащится, какъ свинья, совѣмъ окровавлёнъ,
Изъѣдѣнъ, оборвѣнъ, а пуще осрамлёнъ.
Какая же, судь, мнѣ сдѣлалась утрата:
Лишился уха онъ, а я лишился брата!
Съ-тѣхъ-поръ за брата я его не признаю.
Не мні, что я сказалъ напрасно рѣчъ сію.
Когда онъ былъ ещё съ обоими ушами,
Тогда онъ трогался несвѣстливыхъ словами;
А нынѣ эта дверь совѣмъ затворена,
И слышитъ только онъ одно, кто молить<на>!
А «дай» — сего словца онъ нынѣ ужъ не ввелетъ
И лѣвымъ ухомъ просьбъ ни чьихъ онъ не пріемлетъ.
Въ пустомъ колодезѣ не скоро найдешь кладъ,
А мнѣ безъ этого не надобенъ и брать.
По потерпіи подвижника такого,
Не стало средства намъ къ побѣдѣ никакого;
Валдайцы истинный надъ нами взяли верхъ —

Разлѣтъ нась, бютѣ, тѣснятъ и гонятъ съ поля всѣхъ.
Пришло было ужъ намъ совѣмъ въ тотъ день
пропасти,
Но Стѣнка насъ тогда избавилъ отъ насти:
Какъ молнія, онъ вдругъ къ намъ сзади забѣжалъ
И насъ, уже совѣмъ бѣгущихъ, удержалъ...
Уже явилась завѣса тѣмной ночи —
И драться болѣе ни въ комъ не стало мочи.
Пошли мы съ поля всѣ, валдайцевъ побѣдивъ,
А я пришолъ домой, хоть голоденъ, но живъ.

В. В. КАПНИСТЪ.

Васильї Васильевичъ Капнистъ, сынъ бригадира
Василья Петровича, павшаго геройской смертью
подъ Егерсдорфомъ, родился въ 1757 году, Пол-
тавской губерніи, Миргородского уѣзда, въ наслѣд-
ственной деревни Обуховкѣ, которую онъ изображ-
илъ в послѣдствіи въ стихотвореніи того же имени,
подражая Горацію и Державину, воспѣвшему свою
Званку. Потерявъ отда ещё въ колыбели, онъ чуть
не съ самаго дѣтства былъ предоставленъ самому
себѣ и, можно сказать положительно, что своимъ
образованіемъ, прославившимъ в послѣдствіи его
имя въ намѣ литературѣ, онъ обязанъ только
себѣ самому, своему уму и своей настойчивости.
Брошенный на произволъ судьбы среди шумной
столицы, Капнистъ, на пятнадцатомъ году, началъ
свою службу капраломъ въ лейбѣ-твардіи Измай-
ловскомъ полку. Прослуживъ четыре года, онъ былъ
произведѣнъ въ 1775 году въ офицеры, имѣя от-
роду 18 лѣтъ. Во всѣ это время онъ посвящалъ
свободные отъ службы часы наукамъ, знакомился
съ языками французскимъ и нѣмецкимъ, изучалъ
древнихъ и новыхъ классиковъ, вчтывался въ
прозведенія отечественныхъ поэтовъ. Знакомство
и дружба съ Державиннымъ, Хемницеромъ и Богда-
новичемъ поддерживали и ободряли его къ новымъ
трудамъ. Перымъ сочиненіемъ Капниста была ода
на французскомъ языкѣ, напечатанная особой бро-
шурой въ 1775 году. За ней послѣдовала «Сатира
первая и послѣдняя», помѣщённая въ «Санктипер-
бургскомъ Вѣстникѣ» на 1780 годъ. Въ 1777 году
Капнистъ оставилъ военную службу и возвратился
въ Малороссію. Здѣсь, въ 1782 году, онъ былъ
избранъ въ предводители дворянства Миргород-
скаго уѣзда, Кіевскаго намѣстничества, а въ 1785
году — облечёнъ, по общему желанію кіевскаго
дворянства, въ почётное званіе губернскаго пред-
водителя, на 28-мъ году отъ рождения. Затѣмъ,

72

В. В. КАПНИСТЪ.

въ томъ же году, былъ удостоенъ званія дѣйстви-
тельного члена Императорской Россійской Акаде-
міи, въ 1787 — произведѣнъ въ коллажскіе, а въ
1799 — въ статскіе совѣтники, съ причисленіемъ
къ императорской театральной дирекціі. Въ 1783
году явилась первая торжественная ода Капниста
«На рабство», невошедшая потомъ въ оба собранія
его сочиненій, изданныя въ 1796 и 1849 годахъ.
За этимъ первымъ опытомъ послѣдовалъ цѣлый
рядъ такихъ же одѣ, въ которыхъ встрѣчаются
прекрасныя мѣста, но общій характеръ которыхъ
носить тотъ же отпечатокъ искусственности, какъ
и оды всѣхъ остальныхъ поэтовъ XVIII вѣка, за
исключеніемъ одного Державина. Одни нравоучи-
тельныя и элегическія, провикнутыя весьма час-
то истиннымъ чувствомъ и какою-то задушевно
грустью, удавались Капнисту несравненно болѣе,
чѣмъ оды торжественныя. Что же касается его
одъ гораціянскихъ и анакреонтическихъ, то онъ до-
сихъ-поръ читаются съ удовольствіемъ, несмотря
на нѣкоторую устарѣлость язька. Въ нихʻ особенно
замѣтна тщательная обработка стиха, чѣмъ Кап-
нистъ всегда отличался отъ большинства современ-
ныхъ ему поэтовъ, весьма мало думавшихъ объ
отдѣлѣ своихъ стихотвореній. Большая часть одъ
этого отдѣла есть — болѣе или менѣе близкое по-
дражаніе латинскому поэту; но встрѣчаются между
вними и оригинальныя произведенія Капниста; на-
примѣръ: «Камелѣкъ», «Силуетъ», «Вздохъ», «Не-
осторожный мотылѣкъ», «Обуховка» и другие. Луч-
шее въ этомъ отдѣлѣ — переводъ «Памятника». Го-
рація, который такъ чудно воспроизведѣнъ Держа-
винымъ и Пушкеннымъ. Но слава Капниста зиж-
дется не на торжественныхъ и анакреонтическихъ
одахъ, а на пяти-актной комедіи его «Ябеда», ко-
торая сдѣлала имя его назвѣстнымъ всей Россіп.
«Ябеда», посвященная императору Павлу, была на-
печатана въ 1798 году и тогда же поставлена на
сцену. Успѣхъ комедія былъ необычайный. Она
долго держалась на сценѣ и была вытѣснась только
комедіями Грибоѣдова и Гоголя. Поощрѣный успѣ-
хомъ «Ябеды», Капнистъ перевѣлъ комедію Мольера
«Сганарель», которая была дана въ 1806 году на
петербургскомъ театрѣ, но не имѣла большого ус-
пѣха. Что же касается его оригинальной трагедіи
«Антигона», представленной въ 1814 году, то судьба
ей была ещё плачевнѣе: она провалилась на пер-
вомъ представленіи. Капнистъ встрѣтилъ оба эти
удара съ стоическими равнодушіемъ, и самъ ос-
мѣялъ свои пьесы въ слѣдующихъ эпшграммахъ:

1.

Никто не могъ узнать изъ цѣлаго партера,
Кто въ «Сганарель» смѣлъ такъ осрамить Мольера;
Но общій и согласный свистъ
Вѣмъ показалъ, что то Капнистъ.

2.

Любезну Антигону,
Которой прелестью насъ Озеровъ плаѣниль,
Капнистъ, чтобъ угодить Креону,
Въ трагедіи своей убилъ.

Послѣдіе годы своей жизни Капнистъ провѣрѣ
въ своей Обуховкѣ, занимаясь переводомъ одъ Го-
рація. Въ 1806 году онъ издалъ собраніе своихъ
стихотвореній, которые посвятилъ императору
Александру, за чтобъ получилъ брилліантовый перс-
тень. Въ 1815 году онъ помѣстилъ въ 17-мъ № «Чтеній
въ Бесѣдѣ Любителей Русскаго Слова» своё письмо
къ графу С. С. Уварову, по поводу возникшаго тогда
спора о томъ, какъ надо переводить «Иліаду» —
александрийскимъ стихомъ или гекзаметромъ. Въ
1818 году напечаталъ онъ въ «Сынѣ Отечества» своё
образцовое произведеніе «Обуховка». Послѣд-
нимъ произведеніемъ Капниста было — стихотво-
реніе «Въ память бересту» росшему въ его саду.
Капнистъ скончался 28-го октября 1824 года въ
Обуховкѣ, гдѣ и ногребѣнъ. Первое собраніе сочине-
ній Капниста вышло въ Петербургъ въ 1796 го-
ду, второе, подъ заглавіемъ: «Лирическія Сочинен-
ія» — въ Петербургъ же въ 1806 году, а третье,
смирдинское, тамъ же, въ 1849 году, подъ названі-
емъ: «Полное собраніе сочиненій В. Капниста».

I.

НА РАБСТВО.

Приемлю лиру мной забвенну,
Отру лежашу пыль на ней,
Простерши руку отягченну
Желѣзныхъ бременемъ цѣпей,
Для пѣсней жалобныхъ настрою,
И, соглася съ моей тоскою,
Уныхый, томный звукъ пролью
Отъ струнъ, рѣкой омытыхъ слезной:
Отчизны моей любезной
Порабощенье воспою.

А ты, который обладаешь
Единъ подсолнечкою всей,

В. В. КАПНИСТЪ.

73

На милость души преклоняешь
Возлюбленныхъ Тобой царей,
Хранишь отъ злого ихъ навѣта,
Содѣлай — да владьки свѣта
Внушатъ мою не лестну рѣчь,
Да гласу правды кротко внемлють,
И на злодѣевъ лишь подъемлють
Тобою имъ вручённый мечь!

Въ печальны мысли погружонный,
Пойдёт, отъ людства удалось
На холмъ древами осѣнённый;
Въ густую рощу уклонюсь;
Подъ мрачнымъ, мшистымъ дубомъ сяду.
Тамъ моему прискорбну взгляду
Прискорбный всё являетъ видъ:
Ручей тамъ съ ревомъ гору роетъ,
Уныло вѣтръ межъ сосенъ воетъ,
Летя съ древъ томно листъ шумить.

Куда не обращу зѣницу,
Омытую потокомъ слезъ,
Вездѣ, какъ скорбную вдовицу,
Я зрю мою отчизну днесъ:
Исчезли сельскія уѣхи,
Игрива рѣвость, иляски, смѣхи,
Весёлыхъ пѣсней гласъ упѣхъ;
Златыня нивы сиротѣютъ,
Поля, лѣса, луга пустѣютъ:
Какъ туча, скорбѣ легла на нихъ.

Вездѣ, гдѣ кущи, сёла, грады
Хранилъ отъ бѣдъ свободы щитъ,
Тамъ твёрды зиждить власть ограды
И вольность узами тѣспитъ.
Гдѣ благо, счастіе народно
Со всѣхъ сторонъ текли свободно,
Тамъ рабство ихъ отгонить прочь.
Увы, судьбѣ угодно было,
Одно чтобъ слово превратило
Намъ ясный день во мрачну ночь!

Такъ древле міра Вселедじитель
Изъ мрака словомъ свѣтъ создалъ;
А вы, цари?... На то ль Зиждитель
Своей подобну власть вамъ далъ,
Чтобы во областяхъ подвластныхъ
Изъ счàстливыхъ людей — несчастныхъ
И зло изъ общихъ благъ творить?
На то ль даны вамъ скиптъ, порфира,
Чтобъ были вы бичами міра
И вашихъ чадъ могли губить?

Воззрите вы на тѣ народки,
Гдѣ рабство тяготить людей,
Гдѣ нѣтъ любезныя свободы
И раздаётся звукъ цѣней:
Тамъ къ бѣдству смертные рождённы,
Къ уничтоженью присуждённы,
Несчастій полну чашу пьютъ;
Подъ игомъ тяжкія державы
Потоками льютъ потъ кровавый
И злѣе смерти жизнь ведутъ.

Насплія властей страшатся:
Потупа взоръ, должны стевать;
Поднявъ главу, воззрѣть боятся
На жезлъ, готовый ихъ карать.
Въ вернгахъ рабства увывають:
Нпзвергнуть ига не дерзаютъ
Обременяющего пхъ;
Отъ страха казни цѣнѣютъ
И мысленно насилу смѣютъ
Роптать противъ оковъ своихъ.

Я вижу ихъ: они исходять
Поспѣшно изъ жилищъ своихъ;
Но для чего съ собой выводятъ
Несущихъ розы дѣвъ младыхъ?
По-что, въ знакъ радости народной,
Въ забавѣ пскренней, свободной
Сей празднують прискорбный часъ?
Чей образъ лаврами вѣнчаютъ
И за кого днесь возаютъ
Къ Творцу своихъ моленій гласъ?

Ты зришь, царица? — се лпкуетъ
Стеняцій въ узахъ твой народъ:
Съ восторгомъ днесь онъ торжествуетъ
Твой громкій на престолъ восходъ;
Яремъ свой носить терпѣливо
И молить небо — да счастливо
Ты царствуешь, народъ любя —
И ты ль его умножишь мүки,
Обременишь цѣплями рукъ,
Благословляющи тебя?

Но нѣтъ, души твоей доброты
Подвластные боготворять!
Твой кроткій судъ, твои щедроты
Врага, преступника щадятъ!
Возможно ль, чтобъ сама ты нынѣ
Повергла въ жертву злой судьбинѣ
Тебя любящихъ чадѣ твоихъ?
И мыслей чужда ты суровыхъ —

74

В. В. КАПНИСТЪ.

Такъ что же? благъ не скрыла ль новыхъ
Подъ мнѣмымъ гвётомъ бѣдствій сихъ?

Пары изъ моря подымая,
Когда свой солнце кроеет видъ,
Громъ мрачны тучи разрывал,
Небесный сводъ зажечь грозить;
Отъ громкаго неруновъ треска
И молни горящей блеска
Мятётся тренетна земля;
Но солнце страхъ сей отгоняетъ
И градъ сгущённый растопляетъ,
Дождёмъ пролнишь па поля.

Такъ ты, возлюбленна судьбою,
Чаршацкія преданныхъ сердецъ,
Взложенный Вышнею рукою
Носяща съ славою вѣнецъ,
Сгущённу тучу бѣдъ надъ нами
Любви къ намъ твоеа лучами,
Какъ бурнымъ вихремъ, разобьёшь,
И, къ благу бѣдствія устройства,
Унылыхъ чадъ твоихъ покоя,
На жизнь ихъ радости прольёшь.

Дашь зрѣть намъ тò златое время,
Когда спасительной рукой
Веритъ постыдныхъ сложишь бремя
Съ моей отчизны дорогой.
Тогда — о лестно упованье! —
Прервётся въ тѣхъ краяхъ стенаце,
Гдѣ въ первый разъ узрѣлъ я свѣтѣ:
Тамъ, вмѣсто воплей и стенапій,
Раздастается шумъ рукоплесканій
И съ счастьемъ вольность продѣтетъ.

Тогда, прогнавши мракъ нечали
Изъ мысли горестной моей,
И зря, что небеса скончал
Тобой несчастья нашихъ дней,
Отъ узъ свободными руками
Зелёнымъ лавромъ и цвѣтами
Украшу лиру я мою:
Тогда, во слѣдъ правдивой славы,
Съ блаженствомъ твоея державы
Твоё я имя воспою.

## II.

### ОБУХОВКА.

Въ миру съ сосѣдами, съ родными,
Въ согласы съ совѣстью моей,

Въ любви съ любезною семьей,
Я здѣсь отрадами одними
Теченье мѣрю тихихъ дней.

Пріютный домъ мой подъ соломой
По мнѣ — ни низокъ, ни высокъ;
Для дружбы есть въ пѣмъ уголокъ;
А къ двери, зватымъ не знакомой,
Забыла лѣнь прибить замокъ.

Горой отъ сѣвера закрытый,
На злачномъ холмѣ онъ стоитъ
И въ рощи, въ дальній лугъ глядитъ;
А Псёлъ, предъ мнѣ змѣй извѣтый,
Стремяся къ мельницамъ, шумить.

Вблизи — любимый сынъ природы,
Обшпрный многосѣнный лѣсъ
Густыми купами древесъ,
Пріятной не тѣсня свободы,
Со всѣхъ сторонъ его обнесъ.

Предъ мнѣ, въ прогалпѣ укромной,
Искусство, чтобъ польстить очамъ,
Полость давъ крутымъ буграмъ,
Воздвигнуло на горкѣ скромной
Умѣренности скромный храмъ.

Умѣренность, о другъ небесный,
Будь вѣяно спустицей моей!
Ты къ счастію ведёшь людей;
Но твой алтарь, не всѣмъ извѣствый,
Сокрытъ отъ чванныхъ богачей.

Ты съ юныхъ дней меня учила
Честей и злата не пскать,
Безъ крыльевъ кверху не летать
И въ свѣтломъ червякѣ — свѣтила
На диво міру не казать.

Съ тобой, мыльѣшимъ мнѣ на свѣтѣ,
Мопмъ улѣломъ дорожу;
Съ тобой, куда ни погляжу,
Вездѣ и въ каждомъ здѣсь предметѣ
Я нову прелесть нахожу.

Сойду ль съ горы — древесъ густою
Покрытой тѣнью теремокъ,
Сквозь наклонѣный въ сводъ лѣсокъ,
Усталаго зовѣтъ къ покою
И смотрится въ кристальный токъ.

Туть вѣчно царствуетъ прохлада
И освѣжаетъ чувства, умъ;

В. В. КАПНИСТЪ.

75

А тихий, безумолчный шумъ
Стремительного водопада
Наводитъ сонъ средь сладкихъ думъ.

Тамъ двадцать вдругъ колёсъ вертятся:
За кругомъ поспѣшаетъ кругъ;
Алмазы отъ блестящихъ дугъ,
Опалы, яхонты дождятся;
Подъ ними клубомъ бьётъ жемчугъ.

Такъ призракъ счастья движетъ страсти,
Кружится ими цѣлый свѣтъ.
Догадывъ, кто отъ нихъ уйдётъ:
Они всё давятъ, рвутъ па части,
Что имъ подъ жорновъ понадетъ.

Пойдёмъ, пока не вѣчерѣтъ,
На ближній островъ отдохнуть;
Къ нему ведётъ покрытый путь,
Куда и солнца лучъ не смѣетъ
Сквозь тёмны листья проскользнуть.

Тамъ сяду я подъ берестъ мшистый,
Опёршись на дебельй пень.
Увы, не долго, въ жаркій день,
Здѣсь будетъ верхъ его вѣтвистый
Мнѣ стлать гостепріимну тѣнь!

Ужъ онъ склонилъ чело на воду,
Подмывші брега крутипу;
Ужъ смотритъ въ мрачу глубину —
И скоро, въ бурну непогоду,
Вверхъ корнемъ ринется ко дну.

Такъ въ мірѣ времени струями
Всё рушится средь вѣчной при:
Такъ пали древни алтари;
Такъ, съ ихъ престольными столпами,
И царства пали, и цари.

Но скорбну чтобъ разсѣять думу,
Отлогою стезёй пойдёмъ
На окружный лёсопъ холмъ,
Гдѣ отражаетъ тѣнь угрюму
Съ зенита яркимъ Фебъ лучомъ.

Я вижу скромную равпину
Съ оградой пурпурныхъ кустовъ:
Тамъ Флора, пѣжна мать садовъ,
Свою разсыпала корзину
Душистыхъ полную цвѣтовъ.

Тамъ далѣ, въ области Помоны,
Плоды деревья тяготятъ;

За ними — вахховъ вертоградъ,
Гдѣ, сока нектарнаго полны,
Янтарны гроздія блестятъ.

Но можно ль всё красы картины
Всю прелесть ихъ изобразить?
Тамъ дальность съ небосклономъ слить,
Стадами тутъ устать долины,
Златою жатвой опушить?

Нѣтъ, пѣтъ! оставимъ трудъ напрасный!
Ужъ солнце скрылось за горой;
Ужъ надъ эепрой синевой
Межь тучъ сверкаютъ звѣзды ясны
И зыбются въ рѣкѣ волной.

Всхожу па холмъ! Луна златая
На лёгкомъ облакѣ спылила
И верхъ текущаго стекла,
По голубымъ зыбямъ мелькая,
Блестящій столбъ свой провела.

О, какъ сіё мнѣ мѣсто мило,
Когда, во всей красѣ своей,
Приходитъ спутница ночей
Сливать съ мечтой души унылой
Воспоминанье свѣтлыхъ дней!

### III.

#### МОТЫЛЁКЪ.

Къ верху жаворонокъ вѣтся:
Надъ горой летитъ соколъ;
Выше облаковъ несётся
Къ солнцу дерзостый орёлъ;
Не летаетъ надъ землёю
Съ мягкой травки ва цвѣтокъ,
Нѣжной пылью золотою
Отягчённый, мотылёкъ.

Такъ и мнѣ судьбою вѣчно
Низкій положонъ предѣлъ:
Въ урпѣ роковой, конечно,
Жребій мой отягелѣлъ.
Случай какъ ни потрясаетъ
Урну — всё успѣха нѣтъ;
Какъ жезломъ въ ней ни мѣшаетъ,
Жребій мой на дно падеть.

Такъ и быть! Пусть на вершинъ
Дубы гордые стоять:
Вѣтры буйные въ долинѣ

76

В. В. КАПНИСТЪ.

Низкимъ лозамъ не вредятъ.
Если жь рокъ и тутъ озлится —
Что осталося? — терпѣть!
Болѣ счастливый боится,
Чѣмъ несчастный, умереть.

IV.

ИЗЪ КОМЕДІІ «ЯВЕДА».

ДЪЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ VIII.

Кривосудовъ, Оекла, Наумычъ и Архипъ.
Послѣдніе два съ корзиной въ рукахъ.

Кривосудовъ (передразнивая).

«Лишь только подписать: готовъ и протоколъ!»
Нѣтъ, другъ мой! да и я, вѣдь, также не осѣлъ:
Когда всё на-голо подписывать я буду,
То скоро работать и челюстьми забуду.

Перо — и то въ себя черниль, вѣдь, беретъ:
Такъ мѣвъ ли одному сидѣть, разпня ротъ,
И, видя подъ носомъ летящихъ куропатокъ,
Изъ сотни не схватить одну или десятокъ?
Простъ былъ бы я и впрямь!

Оекла.

Вотъ, милый муженѣкъ,
Къ намъ Пробаловъ прислалъ Наумыча.

Кривосудовъ.

Дружокъ,

Здорово! Господинъ каковъ твой?

Наумычъ.

Васъ поздравить

Вѣлѣлъ съ днёмъ ангела, и симъ...
(Показываемъ на корзину.)
Оекла (Архипу).

Изволь поставить.

Наумычъ.

Поклонъ вамъ отдаётъ.
Кривосудовъ.
Благодари его!

Но много такъ на что?
Наумычъ.
И, сударь, ничего!
Кривосудовъ.

Но, право, совѣсто.
Наумычъ.
Домашнее всё это.
Оекла.

А намъ бы всё платить наличною монетой.
Наумычъ.

Ужель, сударыня?

Кривосудовъ.

Но будетъ ли онъ къ намъ

На дружескій обѣдъ?
Наумычъ.
Когда угодно вамъ.

Кривосудовъ.

Пожалуста, проси.

Оекла.

Мы будемъ дорогова

Ждать гостя.
Наумычъ.
Я скажу. О дѣлѣ я два слова

Хотѣлъ промолвить вамъ. Соперникъ прибылъ нашъ.
Кривосудовъ.

Онъ былъ ужъ у меня.
Наумычъ (Оекль, разбирающей корзину).

Въ бутылкахъ эрмптажъ.

Кривосудовъ.

Но я его оттёръ. О дѣлѣ небылицы

Занёсъ-было; по я замялъ рѣчъ...

Наумычъ (Оекль).

Фунтъ горчицы.

Кривосудовъ.

И съ рукъ сжилъ.
Наумычъ.

Сколько жь вамъ мой господинъ, сударь,
Обязанъ. (Оекль.) На робронъ атласъ.

Оекла.

Какой хабаръ!

Кривосудовъ.

Но какъ онъ намекнулъ, то дѣло плоховато.

Наумычъ.

Всё ложно.
(Оекль.) На кафтанъ тутъ бархатецъ косматый.

(Кривосудову.) И вы словамъ, сударь, не вѣрьте.
Кривосудовъ.

Ну, добро!

Посмотримъ.
Наумычъ (Оекль).

Флёръ цвѣтной невѣстѣ на фуро.
(Кривосудову, указывая на подарки.)

На дѣлѣ мы, сударь, доказываемъ ясно.
Кривосудовъ.

Добро, добро!
Наумычъ (Оекль).

За насъ словцо. Шампанско красно.
Кривосудовъ.

Ужо посмотримъ.
Оекла.

Да, мой милый, посмотри.

Одной провизіи не съѣсть недѣли въ три.

Ю. А. НЕЛЕДИНСКИЙ-МЕЛЕЦКИЙ.

77

Кривосудовъ (ляда на подарки).

Ба, Ба! что вижу впрямь! да это дворъ гостинный!

Наумычъ.

Изволите шутить.

Өкела (Наумычу).

Обернуто холстиной?

Наумычъ (Өкел'ь).

Швейцарскій сыръ. Такъ мы надѣемся на васъ?

кривосудовъ.

Ну, кланяйся! добро!

Өкела.

Обѣдъ нашъ ровно въ часть.

Наумычъ.

Навѣрно будетъ.

Өкела.

Ну, спасибо!

Кривосудовъ.

Ну, спасибо!

Өкела.

Спасибо!

Наумычъ.

Тамъ, въ сѣняхъ, въ кулькѣ провѣсна рыба.
(Уходитъ съ Архипомъ. Слупа уноситъ подарки.)

Ю. А. НЕЛЕДИНСКИЙ-МЕЛЕЦКИЙ.

Юрій Александровичъ Нелединскій-Мелецкій родился 6-го сентября 1752 года, учился сперва дома, потомъ въ Страсбургскомъ университетѣ, въ которомъ окончилъ полный курсъ наукъ. Возвратившись въ Россію, онъ вступилъ въ военную службу и, начиная съ 1770 года до самаго заключенія Кайпарджійскаго мира въ 1774 году, прослужилъ въ дѣйствующей арміи, причёмъ, во всѣ продолженіе осады Бендеръ, находился подъ стѣнами крѣпости, а при овладѣніи ею участвовалъ въ приступѣ. По заключеніи мира, Нелединскій былъ награждёнъ чиномъ премьеръ-майора и назначенъ состоять кавалеромъ посольства нашегоъ въ Константинополѣ, при князѣ Репницѣ. Затѣмъ поступилъ въ составъ корпуса войскъ, расположенныхъ въ Финляндіпъ, а въ 1786 году вышелъ въ отставку съ чиномъ полковника. Въ 1796 году, по восшествіи на престолъ Императора Павла, Нелединскій снова принятъ былъ на службу статс-секретарёмъ при принятіи прошеній, подаваемыхъ на Высочайшее имя, причёмъ ему былъ пожалованъ чинъ статскаго совѣтника. Затѣмъ въ 1797 году онъ получилъ 800 душъ крестьянъ; въ 1798 — сопровождалъ государя въ его поѣздѣ въ Москву, Казань и Бѣлоруссію; въ 1799 — на-

граждёнъ чиномъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника и орденомъ Св. Анны 1-й степени; въ 1800 — пожаловалъ въ сенаторы и, вслѣдъ затѣмъ, произведёнъ въ тайные совѣтники, а въ слѣдующемъ году былъ командированъ, вмѣстѣ съ Лопухинскимъ, обревизовать Слободско-Украинскую (нынѣ Харьковскую) губернію. Послѣ того онъ занималъ мѣсто початѣнаго онекуна Санктгербургскаго Опекунскаго Совѣта, былъ членомъ совѣта Общества Благородныхъ Дѣвицъ и Института Ордена Св. Екатерины, причёмъ всѣ время пользовался полной довѣренностью и расположеніемъ императрицы Маріи Оеодоровны. Труды этого времени, понесённые Нелединскимъ, были награждены александровскою лентой (1808). Тѣмъ временемъ лѣта и сопряжённыя съ ними болѣзни, всѣ болѣе и болѣе подтачивая его и безъ того слабое здоровье, заставили, наконецъ, просить объ увольненіи отъ службы, которое онъ и получилъ въ 1826 году. Оставивъ Петербургъ, онъ переѣхалъ на жительство въ Калугу, къ своей дочери, бывшей замужемъ за тамошнимъ губернаторомъ, княземъ Оболенскимъ, гдѣ и умеръ 13-го февраля 1829 года. Юрій Александровичъ былъ человѣкъ очень умный, образованный и благородный въ полномъ значеніи этого слова. Въ литературѣ онъ особенно извѣстенъ своими пѣснями, исполненными чувства и простоты, изъ которыхъ одна, «Выйду я на рѣченьку», облетѣла всю Россию, на ряду съ пѣснями: «Пятнадцать мнѣ минуло лѣтъ» (Богдановича), «Стонетъ сизый голубочекъ» (И. И. Дмитриева), «Гусаръ на саблю опираясь (Батюшкова) и «Ето могъ любить такъ страстно» (Карамзина). Другія пѣсни и ромсы Нелединскаго: «У кого душевны сині», «Ты велаши мягѣ равнодушнымъ», имѣли, для своего времени, такое же значеніе, какое впослѣдствіи пріобрѣли пѣсни: «Среди долины ровны» (Мерзлякова), «Ахъ ты, ночь ли», «Пѣла, пѣла пташечка» и «Соловей мой», соловей» (Барона Дельвига), «Вотъ мчится тройка удала» (Ө. Н. Глинки) и «Что отуминалась зоринья ясная» (Вельтмана). Нелединскій писалъ также и въ другихъ родахъ, но всѣ эти стихотворенія не могутъ идти въ сравненіе съ его пѣснями. Онъ также оставилъ пѣсколько переводовъ изъ болѣе извѣстныхъ французскихъ поэтовъ: Томаса, Флоріана, Лафонтена и Вольтера, также не представляющихъ ничего сколько-нибудь замѣчательнаго. Изъ Вольтера онъ перевѣлъ цѣлую традицію «Занру». Всѣ эти пронзведенія, разбросанные по разнымъ журналамъ и сборникамъ, были только въ 1850 году собраны и изданы Смирдинымъ, въ

78

Ю. А. НЕЛЕДИНСКИЙ - МЕЛЕЦКИЙ.

одномъ томъ съ сочиненіями Барона Дельвипа. Наконецъ, имъ было написано прошепніе Государственного Совѣта, Правительствующаго Сената и Святѣшаго Синода императору Александру I — о принятіи имъ титула «Благословенный» по позволеніи воздвигнуть ему памятникъ.

I.

ПЪСНЯ.

Выбіду я на рѣченьку,
Поляжу на быструю:
Унеси моё ты горе,
Быстра рѣченька, съ собой!

Нѣтъ, уесть съ собой не можешь
Лютой горести моей;
Развѣ грусть мою умножишь,
Развѣ ищу дашь ты ей.

За струёй струя катится
По склоненью твоему:
Мысль за мыслью такъ стремится
Всё къ предмету одному.

Ноетъ сердце, изнываетъ,
Страсть мучительну тая.
Кѣмъ страдаю, тотъ не знаетъ,
Терпитъ чтò душа мол.

Чѣмъ же злую грусть разсѣю,
Сердце успокою кѣмъ?
Не хочу и — не умѣю
Въ сердцѣ быть властва моемъ.

Милый мой имъ обладаетъ;
Взглядъ его — мой весь законъ.
Томный духъ пусть вѣкъ страдаетъ,
Лишь бы милъ всегда былъ онъ.

Лучше вѣкъ въ тоскѣ пребуду,
Чѣмъ его мнѣ позабыть.
Ахъ! коль милаго забуду,
Кѣмъ же стану, кѣмъ же жить?

Каждое души движенье —
Жертва другъ моему;
Сердца каждое бінье
Посвящаю я ему.

Ты, кого не називаю,
А въ душѣ всегда nowу!

Ты, кѣмъ вижу, кѣмъ внимаю,
Кѣмъ я мыслю, кѣмъ дышу!

Не почувствуй ты досады,
Какъ дойдёть мой стонъ къ тебе.
Я за страсть не жду награды,
Злой покорствуя судьбѣ.

Если же тó найдёшь возможнымъ,
Силу чувствъ моихъ измѣръ —
Словомъ ласковымъ, хоть ложнымъ,
Адъ души моей умѣрь.

II.

ПЪСНЯ.

Ты велишь мнѣ равнодушнымъ.
Быть, прекрасная, къ себѣ:
Если хочешь зрѣть послушнымъ,
Дай другое сердце мнѣ.
Дай мнѣ сердце, чтобъ умѣло,
Знавъ себя, свободнымъ быть;
Дай такое, чтобъ хотѣло
Не одной тобою жить.

Тоб, въ когоромъ обпitaєтъ
Несрачненый образъ твой —
Сердце, чтоб тобой страдаетъ,
То и движется тобой.
Въ нёмъ улѣ чувства нѣтъ иного,
Ни другой въ нёмъ жизни нѣтъ.
Ты во тьмѣ мученья злого —
Жизнь, отрада мнѣ и свѣтѣ.

Вѣрность ли къ тебе нарушу?
Вздохъ мой первый ты взяла,
И, что я имѣю душу,
Ты мнѣ чувствовать дала.
Ты мнѣ душу, ти вложила;
Твой же даръ несу тебе;
Но ты жертвы запретила:
Не дозволю ихъ себѣ.

Лишь не мучь, повелѣвая,
Чтобы твоимъ престалъ я быть:
Чѣмъ, въ безмолвіи страдая,
Чѣмъ тебя мнѣ оскорбить?
Развѣ чтошь за преступление
Взоръ небесный твой узрѣть,
Имъ повергнуться въ смущенье
И безъ помощи терпѣть!

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

79

### III.

#### ПЪСНЯ.

У кого душевны силы
Истощились тоской,
Въ грусти дни влача постылы,
Кто лишь въ гробъ зрить покой —
На лицъ того проглянетъ
Лучъ веселья въ тотъ лешь часть,
Какъ терять онъ чувства станетъ,
Какъ вздохнётъ въ послѣдній разъ.

Ты, къмъ жизнь во мнѣ хранится,
Казнь и благо дней моихъ,
Духъ хоть съ тѣломъ разлучился,
Буду живъ безъ связи ихъ!
Душу чтó во мнѣ питало,
Смерть не въ силахъ то сразуить;
Сердцу, чтó тебя выѣщало,
Льзя ли не безсмертну быть?

Нѣтъ, нельзя тому быть мертву,
Чтó дышало божествомъ!
Отъ меня ты примешь жертву
И въ сёмѣ мірѣ, и въ другомъ.
Тѣнъ моя всегда съ тобою
Неотступно будетъ жить,
Окружать тебя собою,
Вздохъ твой, взоры, мысль ловить.

Насладится, вникнувъ тайпо
Въ прелести души твоей...
Если жь будешь хоть случайно
Близь гробницы ты моей —
Самый прахъ мой содрогнётся:
Твой приходъ въ вёмъ жизнь родитъ —
И тотъ камень потрясётся,
Подъ которымъ буду скрыть.

### IV.

#### КЪ ЛУНЪ.

Въ вечерній мирный часъ, когда природа дремлетт,
Какъ царствуетъ вездѣ любезна тишина,
Безмолвный твой глаголъ душа и сердце внемлетт,
Другъ меланхоліи, сребристая луна!

Лучомъ волшебнымъ тѣ смиряешь чувствъ волненье,
Надежды сладкое питаешь упоенье,

Стенящему несёшь отраду въ злой судьбѣ
И образъ кротости являешь намъ въ себѣ.

Краса величія и благости подруга,
О кротость, первое сокровище цареи!
Бесѣды избранной средь счастливаго круга,
Ты всё животворишь въ странъ ирелестной сей.

Въ ней геній благости, тобою намъ сія,
Благоговѣнъ въ насъ воззрѣшьемъ осмѣляя,
Къ пристойной вольности здѣсь каждого зовётъ.
И чистыхъ намъ утѣхъ примѣръ въ себѣ даётъ.

Свѣтлое милое, Цинтія дорогая!
Свой дѣственный къ намъ взоръ умильно обращая,
Когда среди небесъ являлись безъ тучъ —
Утѣхамъ здѣшнимъ твой тогда подобень лучъ.

## КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

Князь Иванъ Михайловичъ Долгорукой, потомъ родного брата князя Якова Федоровича, знаменитаго и правдиваго снодвижника Петра Великаго и внукъ князя Ивана Алексѣевича, любимца Петра II, родился 7-го апреля 1764 года въ Москве, къ домѣ Ѳтца, на Тверской, учился сначала дома а потомъ, съ 1777 по 1780 годъ, въ Московскомъ университетѣ. Первымъ литературнымъ опытомъ Долгорукова — былъ переводъ книги Мерсеье: «Les Songes philosophiques», стѣлавный имъ ещё во время своего студенчества и нанечатанный въ 1780 году. По выходѣ изъ университета, онъ поступилъ въ Московскій пѣхотный полкъ офицеромъ, какъ кончивший курсъ студентъ; затѣмъ, спустя два года, былъ переведёнъ лейфъ-гвардіи въ Семёновскій полкъ, гдѣ въ 1785 году былъ пропизведѣнъ въ поручики, въ 1788 — въ капитанъ-поручики, въ 1790 — въ капитанъ, а въ пачалѣ 1791 года уволенъ въ отставку съ чиномъ бригадира, для опредѣленія къ статскимъ дѣламъ.

Первымъ нанечатаннымъ пропизведеніемъ Долгорукова было стихотворение «На смерть Горича», убитаго при штурмѣ Очакова въ 1787 году. Стихи были написаны тогда же; но нанечатаны только въ 1788 году, въ видѣ приложенной къ «Московскимъ Вѣдомостямъ». Въ 1787 году Долгорукой женился на Евгеніи Сергѣевѣнъ Смирновой, отецъ которой былъ казнѣнъ Шугачѣвымъ, а въ 1791 былъ назначенъ вице-губернаторомъ въ Пензу. Жизнь въ Пензѣ, послѣ блестящей церебургской жизни,

80

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

конечно, не могла вполне удовлетворить его паклонности к свѣтскому развлечением. За-то это обстоятельство заставило его тѣмъ съ большею горячностью приняться за исполненіе своихъ новыхъ обязанностей, всю важность которыхъ онъ хорошо понималъ. Между немногими, съ кѣмъ онъ сблизился въ городѣ, особенно пришлось ему по сердцу семейство Загоскинныхъ, отца и матери извѣстнаго впослѣдствіи романиста М. Н. Загоскина, автора «Юрия Милославскаго» и «Рославлева». Съ жизнью его въ Пензѣ совнадаетъ наибольшая его извѣстность, какъ поэта. Въ одной поэзіи, этой успокоительницѣ сердца, находилъ онъ прибѣжище и въ счастіи и въ несчастьи; ей одной ввѣрялъ онъ тѣ сильныя черты негодования, которые такъ часто вѣршчаются въ его стахахъ. Однимъ изъ первыхъ стихотвореній, написанныхъ въ Пензѣ, было посланіе «Къ швейцару», обратившее на себя общее внимавіе организальностью своего содержанія. Здѣсь же, въ 1795 году, написалъ онъ философическую оду «Каминъ въ Пензѣ», приобрѣвшую громкую извѣстность. Въ первый разъ это стихотвореніе было напечатано въ небольшомъ числѣ экземпляровъ только для знакомыхъ автора; но распространялся извѣстность оды побудила автора напечатать ей вторично. Къ этому же году относится его посланіе «Къ судьбѣ», въ которомъ, перебравъ разныя шутки судьбы съ людьми и народами, упрекаетъ ей въ перемѣнахъ своей жизни. Подъ конецъ своей службы въ Пензѣ, онъ испыталъ большія неудачи и много непріятнаго, но продолжался на мѣстѣ до самой кончины Екатерины II, которая не любила разрѣшать узлы правосудія, по пріѣту Александра Македонскаго. Съ восстѣшьемъ на престолъ императора Павла І Долгорукой былъ немедленно отставленъ отъ дѣла, вслѣдствіе чего перѣхалъ снова на житье въ Москву. Въ 1797 году онъ былъ опять принять въ службу, съ производствомъ въ дѣствительные статскіе совѣтки и опредѣлениемъ въ Главную Соляную Контору, находившуюся въ Москвѣ. Здѣсь, въ 1798 году, онъ написалъ комедію «Отчаяніе безъ печали» и оперу «Любовное волшебство», а въ самомъ концѣ года — стихотвореніе: «1799 годъ», замѣчательное по своимъ воспоминаніямъ объ Екатеринѣ Великой. Въ 1799 году написано имъ два стихотворенія: «Завѣщаніе» и «Спасибо 1799-му году». Въ первомъ изъ названныхъ стихотвореній Долгорукой впервые обнаружилъ ту глубину души, которая съ того времени всё чаще и чаще стала проявляться въ послѣдующихъ его прописченіяхъ.

Въ 1802 году онъ былъ назначенъ губернаторомъ во Владимирѣ, а въ 1804 — произведёнъ въ тайные совѣтки. Въ исходѣ того же года онъ имѣлъ несчастье потерять любимую супругу, примирившую его такъ часто въ бурные дни и съ жизнью, и съ самимъ собою. Долгорукой со всемю искренностью своего добраго сердца оплакалъ ея кончину, чтѣ молутъ засвидѣтельствовать всѣ стихотворенія поэта, написанныя имъ во время вдовства и изданыя въ 1808 году отдѣльной книжкой, подъ заглашіемъ: «Сумерки моей жизни». Но чтѣ вѣчно подъ лупою?

Мёртвый въ гробѣ мирно спи!
Жизнью пользуйся живушій!

сказалъ Жуковскій. 13-го января 1808 года, то-есть черезъ три года по смерти первой жены и въ самый годъ позданія «Сумерокъ», посвященныхъ ея памятн, князь Долгорукой вступилъ во второй бракъ съ Аграфенюю Алексѣвенюю, урождёнюю Безобразовой, а по первому мужу Пожарскою. 25-го августа того же года ему пожалована была Анненская лента, первый и послѣдній орденъ, имъ полученный: другихъ у него не было. Вмѣстѣ съ тѣмъ — это была и послѣдняя награда, заслуженная имъ въ теченіе слишкомъ тридцатилѣтней его службы. 23-го марта 1812 года былъ подписанъ указъ, которымъ князь Долгорукой увольнялся въ отставку, а 25-го того же мѣсяца онъ уже покидалъ Петербургъ, куда приѣзжалъ для объясненій по разнымъ дѣламъ, возникнувшимъ послѣ ревизіи Владимирской губерніи, которая продолжались ещё долго послѣ этого, и кончились въ 1816 году выговоромъ, то-есть почти ничѣмъ въ сравненіи съ обвиненіями. Возвратившись въ Москву, онъ прожилъ въ ней не долго, такъ-какъ французы быстро приближались къ первопрестольной нашей столицѣ. 31-го августа 1812 года семейство князя Долгорукова выбралось, наконецъ, изъ Москвы, а 2-го сентября вечеромъ французы заняли городъ. Прожив до конца сентября въ подмосковномъ селѣ Никольскомъ, Долгоруковы отправились обратно во Владимирскую губернію и основали временное своё пребываніе въ Шуѣ. Здѣсь, подъ впечатлѣніемъ Московскаго пожара, князь Иванъ Михайловичъ написалъ стихотвореніе: «Плачъ надъ Московкою», въ которомъ изобразилъ тогдашнее своё положеніе. По освобожденіи Москвы, Долгоруковы возвратились въ Никольское, а 1-го ноября пріѣхали взглянуть на Москву, причёмъ съ радостью увидали, что пожаръ пощадилъ ихъ старый домъ,

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

81

куленный ещё отцомъ князя въ 1784 году. Весь 1813 годъ Долгоруковы провели въ переѣздахъ между Никольскимъ, Нижнимъ-Новгородомъ и Шуей и только къ концу этого года устроились на постолиное жительство въ Москвѣ. Къ этому временп принадлежитъ стихотвореніе «Везёть», имѣвшее большой успѣхъ. Послѣдніе годы своей жизни князь Долгорукой провёлъ въ Москвѣ, не оставляя своихъ литературныхъ занятій. Однимъ изъ послѣднихъ его вдохновеній было стихотвореніе «Взглядъ старца на заходящее солнце», проникнутое грустнымъ предчувствіемъ близкой смерти. Князь Долгорукой скончался скоропостижно 4-го декабря 1823 года и погребёнъ на кладбищѣ Донского монастыря.

«Князь Долгорукой никакъ не можетъ назваться образцовымъ писателемъ», говорить его біографъ: «но онъ одинъ изъ тѣхъ поэтовъ, которые никому не подражаютъ и которые сами никогда не могутъ имѣть подражателей, потому-что подражательность можетъ занять только форму, а не можетъ усвоить духа. Форма его не оригинальна и не блестяща; а духъ — есть врожденный даръ природы, не передающийся другому.»

Сочиненія князя Долгорукова были изданы четыре раза: три первые — самимъ авторомъ, подъ заглавіемъ: «Бытіё сердца моего» (1-е изд. — М. 1802; 2-е — М. 1808 и 3-е — М. 1818), а четвёртое—книгопродавцемъ Смирдлинымъ, подъ заглавіемъ: «Полное собрание сочиненій Долгорукова (Князя Ивана Михайловича). Спб. 1849.»

I.

КАМИНЪ ВЪ МОСКВѣ.

Ещё мы лѣта не видали,
А уже онять зима какъ тутъ!
Морозы въ комнату вогнали
И долго выдти не дадутъ.
Краса природы измѣнилась:
Завѣсой ночи обложилась.
Ахти! чтò дѣлать? чтò начать?
Придвинусь къ милому камину
И съ нимъ мою тоску, кручину,
Какъ прежде, стану раздѣлять.

Въ какихъ краяхъ я ни шатался,
Великъ ли, малъ ли былъ мой домъ,
Въ высокихъ замкахъ величался,
Иль крылся внутрь своихъ хоромъ —

Каминъ, мой зимній благодѣтель,
Вездѣ былъ дѣл моихъ свидѣтель:
По суткамъ съ нимъ живалъ одинъ;
Тоску, печали и досады,
Утѣхи, радости, отрады —
Всё мой завѣдывалъ каминъ.

На всѣ судьбы людскія въ свѣтѣ
Когда я мысленно гляжу
И у камина въ кабинетѣ
О человѣчествѣ сужу,
Съ трудомъ въ моемъ воображеньи
О счастьи общія всѣмъ мнѣньи
Могу я съ правдой согласить.
Весь міръ шумитъ и колобродить;
Но вмѣсто счастья чтò находитъ?
Причины новыя тужить.

Сари, по самой доброй волѣ,
Оставя тронъ, бѣгутъ къ ружью,
Въ своей толь знаменитой долѣ
Клянутъ нерѣдко жизнь свою.
Боляра, сколько ни тучняютъ,
А также въ счастіи блѣднѣютъ,
Какъ самый ихъ послѣдній рабъ.
И тотъ въ своей огромной сферѣ,
И сей въ землянкѣ, иль пещерѣ —
Равно противъ напасти слабъ.

Вездѣ о счастіи писали
И будутъ вѣчно толковать—
Нигдѣ его не отыскали:
Ахъ, трудно счастіе стяжать!
И я — мужикъ хоть не мудрѣный —
Сказать то также, какъ учоный,
Могу: оно въ самомъ во мнѣ;
Да гдѣ и какъ найдутъ? — не знаю!
Въ печали — на яву страдаю,
А веселъ — всё будто во снѣ.

Противъ страстей возставши лихо,
Чело нахмуря, какъ Катонъ,
Когда въ душѣ его всё тихо,
Флософъ свой даётъ законъ:
«На что страстямъ порабощаться?
Разсудку должно покоряться.
Всѣ наши прихоти — мечта;
Всѣ здѣсь, о люди, скоротечно:
Ищите въ небѣ счастья вѣчно,
А міръ — суетъ есть суета.

«Коль сытъ однимъ — на что три блюда?
Коль есть кафтанъ — на что ихъ пять?

6

82

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

Къ чему потребна денегъ груда?
Умрёшь — съ собой вѣдь ихъ не взять.
Стѣсни ты нуждъ своихъ граннцы,
Вѣги въ деревню изъ столицы,
Живи спокойно малый вѣкъ,
Терни обиду равнодушно,
Сноси печаль великолушно,
Будь выше, нежли человѣкъ!»

Да самъ ты чтоб, мой поучитель?
Ты Богъ, пль ангелъ во плоти?
Глубокой мудрости рачитель,
Позволь во внутрь себя войти!
Открой не умъ одинъ, но чувства,
Вѣщай безъ всякаго искусства —
Ужель таковъ ты виравду сталъ?
Я вижу — тщетно лицемѣришь;
Сей пронопѣди самъ не вѣришь,
И вышелъ ты — пустой кимвалъ.

О, если бъ люди всѣ такъ жили,
Какъ пмѣ разсудокъ повелѣлъ!
Когда бы чувства тише были,
Источниѣ кровь бѣ не князѣ —
Куда бы было жить прекрасно!
Всѣ было бъ мирно, безопасно,
Любовь была бъ союз всѣхъ странъ;
Другъ друга люди бы не бѣли;
Ужиться межь собой умѣли
Французъ, арабъ и мусульманъ.

О, если бъ — это только слово
Когда въ заглавьѣ положу,
Одну ли землю — небо ново
Тотчасъ перомъ монмѣ рожу.
Всѣ царства будутъ изобличны,
Всѣ люди будутъ равно спльны,
Нигдѣ ни свѣга, ни змны,
Цвѣты рости вседневно станутъ,
Къ каминамъ бѣгать нерестанутъ —
Совсѣмъ переродимы мы.

Ахъ, пѣть! мнѣ жаль кампна стало!
Оставимъ лучше всё, какъ есть:
Того, чтоб мнѣ на разумѣ вспало,
Нпкакъ не можно произвесть.
Пускай себѣ кружится с сфера
И пусть различная химера
Играетъ каждаго умомъ!
Творецъ всё къ лучшему устройтъ:
Насъ нынѣ стужа безнокопотъ,
За-то не страшенъ лѣтній громъ.

Молву я слышу повсечасну
О свойствахъ добрыхъ поселянъ:
Какую жизнь ведутъ прекрасну,
Законъ природы не попранъ.
«У нихъ грубѣй», твердить мнѣ, «нравы,
Но несравненно пхъ забавы
Простѣе, нежели у насъ:
Другъ съ другомъ водятся въ свободѣ,
Не пьютъ и не щдятъ по модѣ.»
Неправда! — также, каковъ часть.

Когда даются серенады
У насъ въ прекрасный лѣтній день,
Шумять прозрачны водопады,
Отъ зноя кроетъ кедровъ тѣнь:
Тогда мужикъ коня впрягаетъ
И плугомъ землю раздираетъ,
Или беремя дровъ тащить,
Или сквозь тускляя окошки,
Въ которые не видать ни крошки,
Зимою на мятель глядитъ.

Каминъ, тобой не помѣняюсь
На всѣ сокровища вельможъ!
Тобою часто угѣшаюсь:
Всегда мнѣ милъ, вездѣ пригожъ.
Пускай печалп нензѣжны:
Печаль и радость съ ними смѣжны.
Ты будь престолъ монхъ забавъ;
А книгъ мопхъ съ меня довольно;
Отъ нихъ ни тѣсно мнѣ, ни больно:
Читаю тѣ, что мнѣ на нравъ.

Когда же книгу я оставлю
И углублю въ каминъ мой взоръ,
Съ какимъ веселіемъ представляю
Различныхъ случаевъ соборъ!
Моей всей юности картину,
Суетъ успѣхи и причину
Тотчасъ въ умѣ воображжу;
На сѣверъ, югъ и па столицу,
И на флиняндскую границу
Какъ-будто я теперь глажу.

Винюсь, мой Боже, предъ Тобою!
Я праздно молодость убылъ;
Влекомъ обычая волною,
И день и ночь мечтамъ дарилъ.
То тамъ, то самъ я суетился,
Пскать знакомства торопился
И мыслыть: «это всё заёмъ,
Которымъ я кого ссужаю;

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

83

Современемъ сей долгъ, я знаю,
Красёнъ мнѣ будетъ платежомъ.»

Пора ко нравамъ примѣниться!
Мнѣ скоро будетъ сорокъ лѣтъ:
Пора изъ опытовъ учится
Цѣнить людей, узнать сей свѣтъ.
Искать друзей — есть обольщенье
И сердца светно стремленье.
Исполнялась въ наши дни
Людского равнодушья мѣра;
Не требуйте на то примѣра:
Увы! — во множествѣ они!

Въ глаза другъ друга всѣ расхвалѣть,
Но случай лишь придѣтъ помочь,
Тотчасъ цѣнны твоей умалять —
Пойдутъ, не молвя слова, прочь.
Умѣнъ ли кто — тотъ такъ придавитъ,
Что дѣлый вѣкъ тебя заставитъ
О вѣмъ съ слезами вспомянутъ;
Дуракъ — тотъ гдѣ ни повстрѣчаетъ,
Каменьевъ пронасть накандасть
И ими заградитъ твой путь.

Отъ золъ такихъ моя отрада —
Единый Богъ, Богъ твари всей!
Мнѣ ничего уже не надо:
Не жду блаженства отъ людей.
Стократъ пріятнѣй, дома сидя,
Соблазновъ свѣта въ нёмъ не видя,
Съ своей семёю просто жить,
И, скромно время провождая,
Разсудку здраво угождая,
Дрова въ камнѣ шевелить.

## II.

### ПРИКАЗЪ ШВЕЙЦАРУ.

Андрюшка, кинь топоръ; я въ знать тебя пусть:
Паъ русскихъ мужниковъ швейцаромъ окрестили.
Живы теперь въ сѣняхъ, опрятно одѣвайся,
Носи большую трость и шпагой величайся,
Будь ловокъ, будь учтывъ, умѣй сказать отвѣтъ.
И здѣсь вѣдь уѣжь большой открылся пынъ свѣтъ:
Всѣ под уши въ долгахъ, всѣ зпаютъ толкъ въ
уборахъ

И купчикъ завелся каретой на рессорахъ.

Лишь только кто ко мнѣ пожалуетъ па дворъ,
Ты встрѣть его тотчасъ, вступи съ нимъ въ разговоръ.

А что кому сказать на разный спросъ придётся:
Однажды навсегда инструкція даётся:
«Для знатныхъ баръ меня во весь день дома иѣтъ;
Приятелей зови на дружескій объѣдъ;
Купцамъ скажи, что я въ нихъ нужды не имѣю,
Попамъ — что и безъ нихъ снастись одинъ съумѣю;
Приказныхъ и судей къ мѣстамъ ихъ посылай,
А пищихъ и сиротъ всегда ко мнѣ пущай.»
Я требую, чтобъ ты былъ низокъ передъ ними;
Жалѣй о нихъ судьбѣ и не ругайся ими:
Пускай, увиді твой привѣтливый пріёмъ,
Пойдутъ они ко мнѣ, увѣрены въ моёмъ.
Кто дряхлъ, кто притѣснётъ, кто пищи не имѣетъ,
Того согнать съ двора никто да не посмѣетъ!
Намъ знатность, власть, чины цари даютъ на тò,
Чтобы въ подданствѣ ихъ не бѣдствовалъ никто,
Чтобы люди, не страшась пить скорбі чашу люту,
Блажили свой удѣлъ на каждую минуту,
И пищему велять съ тѣмъ руку протянуть,
Чтобъ шагъ ихъ поддержать, а не въ оврагтъ
столкнуть.

Я книзь не для того, чтобъ чваниться породой;
Другой богатъ не съ тѣмъ, чтобъ жпть согласно
съ модой;
На то ль иной въ звѣздахъ, чтобъ камней напизать
И, къ солнцу ими ставъ, какъ приникомъ играть?
Породою своей кто выспиться желело,
Благотворенью тотъ весь вѣкъ свой посвящаетъ,
А кто лишь знатенъ тѣмъ, что знатный носитъ санъ,
Тотъ прахъ предъ Божествомъ, предъ трономъ исту-
канъ.

Андрюшка, бойся ты сказатъ: «теперь не время»
Тому, кто терпить золь различныхъ тяжко бремя!
Приятно ль мужику, вздыхая тяжело,
Дождаться у судьи, чтобъ въ спальне развесьло,
Стоять въ его сѣняхъ, покамѣстъ онъ проснётся,
Причешетъ парлѣкъ и кофею напьётся?
Зимой мужикъ озабѣ, а лѣтомъ недосугъ:
Собрать онъ долженъ хлѣбъ, скосить онъ долженъ
лугъ.

Какъ нѣжный сынъ къ отцу въ облѣтія стремится,
Лобзаніемъ его въ нёмъ сердце обновится.
Такъ точно и къ судьѣ поселяній бѣжитъ.
Прямой судья примѣръ въ Екатеринѣ зрить:
Ей всѣ часы равны, какъ днёмъ, такъ и средь почти,
На пользы странъ ея всегда отверсты очи;
Несчастливыхъ судьбнъ въ ея державѣ нѣтъ:
Ей россы тѣмъ должны, чёмъ должна Богу свѣтъ.
У многихъ здѣсь господь, я зпаю, что швейцару
Приказъ данъ различать четвёрку, цугъ и пару,
Провесть пного вверхъ, иному отказать,

6*

84

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

Иного за порогъ передней не пускать.
Однако, чтобъ швейцаръ отъ этого разбору
Не сдѣлалъ иногда какого-нпбудь вздору,
Куцца не распознавъ, затѣмъ-что онъ обратъ,
Не молвило бы врасплохъ, что баринъ ещё спитъ,
То велѣно уже торговому народу
Во всяку дверь входить дать полную свободу.
Хозяина любя отъ искренней души,
Несутъ къ нему на верхъ чай, сахаръ и гроши;
А сей, пріемля даръ тихонько въ кабинетѣ,
Благодарить боговъ: не худо жить на свѣтѣ!
И вправду, вѣдь нельзя того грѣхомъ назвать,
Что Богу и царю — обоимъ вдругъ солгать.
Присяга въ старину считалась важнымъ дѣломъ,
А нынѣ всё пустякъ — всё люди пишутъ мѣломъ:
Сегодня присягнулъ и крестъ расцаловалъ,
Назавтра обманулъ, обидѣлъ и укралъ.
Блаженъ, стократъ блаженъ, кто въ обѣдности по-
тенной
Судъ праведный творитъ, на мздѣ не положенный,
Кто чести смыслитъ вѣсъ и милости предѣлъ,
Кто истину судьей своихъ поставилъ дѣлъ,
Чьё имя съ похвалой по стогнамъ раздѣатся,
Отъ коего нигдѣ прискорбныхъ слёзъ не льётся!
Вотъ истинный мой другъ! вотъ я кого люблю!
Съ коварствомъ никогда водиться не терплю.
И чтобъ за прибыль мнѣ, что страхъ-какой вельможа,
Отъ коего подъ часъ трещитъ на многихъ кожа,
Пріѣдетъ не ко мнѣ, а къ чину моему,
Вводить въ соблазны духъ и ставить сѣть уму?
Въ добрѣ ли отъ меня онъ пietъ вспоможенья?
Ахъ, нѣтъ! ему моё лишь нужно преступленье.
Я совѣстью своей не жертвую страстамъ
И должность покорить не смѣю прихотямъ;
Ходатаевъ снискать злодѣствами не жалку:
Предъ всей вселенной чисты, хоть въ тѣсной нуж-
дѣ стражду.
Случилось мнѣ видать — и право я не лгу,
Какъ знатный господинъ, согнувшись весь въ дугу,
Сзывалъ къ себѣ въ село судей уѣздныхъ кушать.
По нуждѣ, хоть не разъ, готовъ ихъ вздоры слушать,
Вина пмъ рѣки лѣётъ, подносить тьму плодовъ;
Измучилъ цѣлый полкъ французскихъ товаровъ;
Про дѣло имъ своё съ доводами толкуетъ
И каждому въ карманъ подарки разны суетъ.
Вся челядь вдругъ ему въ одинъ вѣщаетъ гласъ:
«Хотъ дѣло и съ душкомъ, но мы оправимъ васъ!»
Металль! ти мудрецовъ коверкаешь душами,
Коробишь совѣсть въ нихъ и движешь всемъ хумам!
Такъ можно ли хотѣть, чтобъ на чужой алтынъ
Чиновникъ безъ души не городинъ свой тынѣ?

Судьи, обворожаясь сіянемъ знатной славы,
Рѣшились портить вдаль свои худые нравы
И, правиломъ пріянъ боярскія слова,
Смѣшали въ честь ему законъ и всё права.
А тотъ же господинъ, я самъ слихалъ нерѣдко,
За тридевять земель такъ подчиняетъ ўдко
Тѣхъ самыхъ, передъ кѣмъ, за-то, кѣмъ ихъ язвить,
Съ поклоновъ и теперь ещё спина болить.
На что же мнѣ съ такой почетной чернью знаться
И ядомъ лѣстивыхъ словъ на что мнѣ упиваться?
Чьмъ выше на ступень входящихъ я видалъ,
Тѣмъ больше къ нимъ моё почтеніе терялъ:
Злодѣство назовутъ они предрасуденьемъ;
На скорбь и тѣсноту глядятъ съ пренебреженьемъ.
Какъ рѣдко сердце въ нихъ займётъ благой предметъ
Иль сроднику помочь, вль другу дать совѣтъ!
Онъ самъ всё для себя. Разруша связь природы,
Зацутался въ цѣпляхъ мечтательной свободы.
Всѣ средства хороши, невинны для него,
Лишь только бъ удалось, желаетъ онъ чего.
Отъ гнусныхъ дѣлъ стыда въ лицъ его нѣтъ краски;
Съ женою и съ дѣтьми, съ глухими даже въ маскѣ.

Андриюшка, въ толкъ возьми, чтобъ я тѣбѣ сказалъ,
И рабски исполняй, чтобъ я ни приказалъ.
На водку за докладъ просить не покушайся,
Не трися вругъ мѣщанъ, съ купцами не якшайся;
Вудь по-просту холопъ. Не мысли никогда,
Кого бы въ кабинетъ пустить ко мнѣ когда:
Проситель ни въ какой мнѣ часъ не помѣшаетъ:
Онъ, нужду объяснивъ, не медья отѣзжаетъ.
А въ гости ни кого къ себѣ я не зову;
Не чванства ради здѣсь — по должности живу.
Зачѣмъ ко мнѣ придѣтъ охотникъ до попойки?
Чтобъ дѣлать и тому, кто вѣкъ сидитъ на двойкѣ?
Зачѣмъ кого ко мнѣ нелёгкій понесешь,
Кто всякий дрязгъ и вздоръ изъ дому въ домъ несётъ?
Кто, скромности презря любезнѣйши уставы,
Какъ аспидѣ злой, мутитъ сердца п портить нравы?
Сихъ качествъ человѣкъ соскучится со мной.
Бесѣду вслѣдъ на вкусъ пріискиваетъ свой.
Довольно міра я плѣнялся суетою,
Довольно міру я давалъ играть собою;
Хочу отнынѣ впредь я жить уединенъ.
На балы торопясь, я меньше былъ блаженъ,
Чѣмъ нынѣ, въ тѣ часы, въ тѣ сладкія минуты,
Когда, скорябящихъ душъ унявши вздохи люты,
Окончивъ тяжкій срокъ реерутскихъ злыхъ часовъ,
Домой я прихожу свободенъ отъ трудовъ,
И, бросившись къ женѣ, стократъ её лобзаю,
А дѣтокъ вругъ нея и тѣшу и ласкаю.

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

85

О, сладкая стократъ замѣна тѣмъ прамъ,
На коихъ я бывалъ не радъ и жизни самъ,
Съ почтеніемъ внималъ несвязную бесѣду,
Желая поскорѣй узрѣть конецъ обѣду;
Чтобъ въ мысли мнѣ вошло, сказать не могъ никакъ,
Коль не былъ я готовъ кричать со всѣми: «такъ!»
Чтобъ счастіемъ зовѣмъ, то разно всѣ толкуютъ,
И часто на судьбу напрасно негодуютъ.
Я въ добродѣтіе блаженство полагалъ;
Я въ ней его ищу и въ ней всегда искалъ.

Довольно! Но уже какая-то карета
Пріѣхала на дворъ — и ждѣтъ слуга отвѣта.
Поди и поступай, какъ я тебѣ велѣлъ.
Мой жребій — кабинетъ, а сѣни — твой удѣлъ!

### III.

ИЗЪ «НЕСЧАСТНОЙ КРАСАВИЦЫ».

Тебя ли видѣлъ я, владенчица Москвы,
Плѣнявшая въ свой вѣкъ брега самой Невы?
Тебя ли видѣлъ я отшельницею вынѣ,
Безъ друга, безъ родни, отчаянну въ пустынѣ,
Куда, чтобъ испытать послѣднюю напасть,
Не вѣра привлекла — обманутая страсть?
Гдѣ дѣлась красота, гдѣ дѣлся видъ прелестный,
Въ Россіи до тебя едва ль кому назвѣстный,
Которымъ Божество, создавъ твои черты,
Хотѣло, чтобъ Ему подобилась ты?
Что сталося съ твоей осанкой горделивой,
Сей выльѣской души невинной и счастливой?
Кто жаломъ острымъ стёртъ, подобно злой пчелѣ,
Рисунокъ совершенствъ на радостномъ челѣ?
Потухъ всежгущій взоръ и пламенныя очи
Померкли, какъ звѣзда въ туманахъ тёмной ночи,
Прелестны тѣ уста, гдѣ вся любви краса
Въ отверзْтыи пѣжномъ ихъ вмѣщала небеса
И каждымъ словомъ духъ въ восторгѣ изумляла,
Безмольвая печаль на-вѣкъ ихъ вынѣ сжала:
Куда ушли толпы вельможескихъ сыновъ,
Бѣжавшихъ за тобой искать златыхъ оковъ,
Которыми ты ихъ опутывать любила,
Когда не сердцемъ ихъ — улыбкой ляшь дарила?
О, время! ты летишь — и нѣтъ тебя преградъ:
То рай намъ на пути, то страшный кажешь адъ.
Блаженство и бѣда, печаль и восхищенье —
Всё случаевъ однихъ различное стеченье.
И ты лукавыхъ дней играющимъ была,
Платила дань страстямъ и чувственно жила.

### IV.

ЗА ВѣЩА НІЕ.

Вотъ здѣсь, когда меня не будетъ,
Вотъ здѣсь уляжется мой прахъ!
На мѣстѣ сёмъ меня разбудить
Одинъ гласъ трудный въ небесахъ.
Тогда со всѣхъ сторонъ вселенной
На страшный судъ нелицемѣрной
Стекутся люди всякихъ вѣръ:
Цари смѣшаются съ рабами,
Безумцы станутъ съ мудрецами,
Съ ханжой столквѣтся изувѣръ.

Въ пространномъ царствѣ всей природы
Ударить вѣчной жизни часъ;
Увидимъ разные народы,
Колико ни было до насъ,
И тѣхъ, въ которыхъ мы живали,
И кохнѣ вовсе не знавали,
Потомковъ тьмы явятся тутъ;
Сердечъ познаются движенья,
Умовъ сокрыты помышлены
Тогда въ явленіе придутъ.

Всѣхъ вѣръ изящется начало;
Какъ пчёлы, секты защумять;
Соблазновъ ядовито жало
Стрѣлами правды притупятъ.
Не спросить тамъ, въ какомъ кто гробъ
Лежалъ дотоль въ земной угробѣ
И былъ ли онъ парчёй одѣтъ?
Съ пальбой ли въ землю опустили,
Иль просто въ саванѣ свалили?
Вопросъ: какъ жилъ? — давай отвѣтъ!

И я, проснувшись на кладбище,
Что подъ Филями за Москвой,
Предстану также на судище,
Гдѣ станетъ земнородныхъ строй;
Съ друзьями тамъ соединуся,
Съ отцомъ, съ сестрой, съ дѣтями сойдуся,
И вѣрю, Богомъ духъ плѣня,
Что радости сея священной,
Ни съ чѣмъ на свѣтѣ несравненной,
Никто не возвыметъ отъ меня.

О вы, друзья мои любезны,
Не ставьте камня надо мной!
Всѣ ваши бронзы безполезны:

86

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

Онъ души не скрасятъ злой.
Среди мотилъ, на взглядъ негодныхъ,
П въ кучѣ тѣлъ простонародныхъ
Пускай пистѣетъ мой составъ!
Повѣрьте, съ чѣмъ ни схоропится,
Земля всё въ землю обратится:
Се равенство природныхъ правъ!

Добро, какое я им'ю,
Даю женъ и дѣтямъ всё:
Давать могу, доколь владѣю;
Умру — ничто ужъ не моё.
Печальныхъ картъ не посылайте
П чорныхъ платьевъ не вздѣвайте:
Пустой убытокъ, пышный вздоръ!
Ни въ дождь, ни же во время ясно
Не мучьте вругъ мепя нарасно
Богатыхъ настырей соборъ.

Молитесь лучше Богу вѣчну,
Созвавъ убогихъ и спротъ,
Чтобъ Онъ пучну безконечну
Явилъ бы мы Своихъ щедротъ;
Чтобъ Онъ врагамъ мопмъ прощая,
И клятвы ихъ съ меня слагая,
Въ здесмкій рай мой духъ вселилъ.
Предъ Богомъ словъ не надо много:
Душевный вздохъ къ Нему дорога;
Онъ Самъ её намъ проложилъ.

Не славьте вы меня стихамъ:
Они не нужны мертвецамъ;
Пожертвуйте въ мы сердцами,
Какъ онымъ жертвовалъ я вамъ.
Стихи отъ ада не избавяйте,
Въ раяю блаженства не прибавяйте:
Въ нихъ только гордость и тщета.
Протокъ воды, двѣ-три берёзы,
Да ближнихъ искреннія слёзы —
Вотъ монументовъ красота!

Таковъ его эдѣсь воздвигаю
Тебѣ, любезная сестра!
Твой гробъ сердечно лобызаю.
Придѣтъ и наша всѣхъ пора.
Ты данъ природѣ заплатила,
Конецъ съ началомъ съединила,
Достигла цѣли естества.
Твой трупъ въ покоѣ безмятежномъ
И въ ложѣ смерти непзѣжномъ
Позналъ измѣну вещества.

А я ещё живу и маюсь
И міру всячески служу;
Не рѣдко вздоромъ утѣшаюсь,
Не рѣлко о пустомъ тужу;
Подъ часъ вселенну ненавижу;
И хоть изъ опытовъ я вижу,
Что въ ней нельзя спокойну быть,
Но — ахъ, какъ смертный слабъ бываетъ —
Лиши чуть Раида приласкаетъ,
Готовъ ещё сто лѣтъ прожить.

V.

ВЗГЛЯДЪ СТАРЦА НА ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ.

Красно солнышко садится;
Слышу колоколь Донской:
Изъ очей слеза струпится,
Духъ объемлется тоской.
Скоро, скоро, солце красно,
Я послѣдую тебѣ:
Окончавши вѣкъ ненастно,
Заплачу свой долгъ судьбѣ.

Скоро духъ угомонится:
Злые вѣстники пришли,
Подзываютъ спать ложиться
На сыру постель земли.
Люпзнь, какъ мыльня, сверкнула...
Гдѣ ты, призракъ дорогой?
Буря смертная подула,
Громъ гремитъ: онъ роковой!

Новый мѣсяцъ народился,
Робко смотритъ изъ-за тучъ,
Частымъ дождикомъ обмылся.
Вижу тотъ же томный луч,
Коимъ прежле вдохновленный,
Счастье ковныхъ дней пѣвалъ,
П, восторгомъ увлеченный,
Имъ конца не ожидалъ.

Тотъ же мѣсяцъ озаряетъ
Садъ и хинину мою;
Тщетно чувства возбуждаетъ:
Геній скрылся — не пою;
Слабымъ перстомъ движу лпру:
Звукъ исчезъ! — кому выпить?
Тщетно клину я Глафиру:
Отголоска не слыхать.

КНЯЗЬ И. М. ДОЛГОРУКОЙ.

87

Жизнь есть рай, когда любовью
Сердце сердцу вѣсть даётъ,
Цылкій умъ съ горячей кровью
Радость неба въ душу льётъ.
Жизнь есть адъ, когда взаимной
Связи нѣтъ у двухъ сердецъ:
Тутъ природы всей противной
Милъ становится конецъ.

Чтѣ въ картинѣ мнѣ прекраспой
Мірозданія всего?
Безъ любви, въ восторгахъ страстной,
Вся вселенна — ничего!
Если должно — но боюся —
Нитку дней моихъ продлить,
Провидѣніе, молюся:
Силу дай всегда любить!

Нѣтъ, сей даръ не возвращаетъ
Царь природы никому;
Въ юну грудь огонь кидаетъ,
Въ сердце старца вноспитъ тьму.
Такъ и я, въ послѣдни годы
Суетамъ сказавъ «прости»,
Жду отъ узъ земныхъ свободы,
Стоя смерти на пути.

Не миндётъ меня люхая:
Гнётся выя — серпъ готовъ!
Лютымъ недугомъ страдал,
Вижу грода близкій кротъ.
Какъ щепа въ рѣкѣ съ волною
Приплишаетъ къ берегамъ,
Такъ и я, влекомъ судьбою,
Проплылъ жизнь — и скоро тамъ!

Тамъ, гдѣ всѣ, сливаясь, вѣки
Временамъ кладутъ предѣлъ,
Гдѣ пріемлютъ человѣки
Казнь, иль славу здѣшнихъ дѣлъ.
Всё по мнѣ пребудетъ тоже:
Паки солнышко взойдётъ...
Другъ придётъ — заглянетъ въ ложе,
Но души ужъ не найдётъ.

Онъ почтить меня слезами,
Тяжкій вздохъ мнѣ подарить
И нелѣствыми устами
Тризну мирну сотворить,
Скажетъ: былъ и онъ на свѣтѣ,
Мыслилъ, чувствовалъ, вѣщалъ,
Вѣренъ былъ друзьямъ въ обѣтѣ
И любилъ — пока дышалъ!

ВТОРОЙ ПЕРИОДЪ.
ОТЪ КАРАМЗИНА ДО ПУШКИНА.

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

Николай Михайловичъ Карамзинъ, русскій исто-
риографъ, родился 1-го декабря 1766 года въ
родовомъ помѣстѣ, селѣ Богородицкомъ, Симбир-
ской губерніи. Генеалогическія извѣстія о родѣ
Карамзинныхъ восходятъ до XVI вѣка, въ кото-
ромъ жилъ и дѣйствовалъ ихъ родоначальникъ,
татарскій мурза, по имени Кара-мурза. Отецъ Ка-
рамзина былъ человѣкъ мало-образованный, а по
средствамъ къ жизни принадлежалъ къ среднему
дворянству. Что же касается матери, то Карам-
зинъ не пользовался ея ласками, такъ-какъ она
умерла вскорѣ по его рожденіи. Первоначальное
воспитаніе Карамзина, получённое въ домѣ отца,
по обыкновенію того времени, не пошло дальше
чтенія «Часослова», подъ руководствомъ мѣстнаго
дьячка. Вѣроятно, и дальнѣйшее его образованіе
было бы въ томъ же родѣ, если бы счастливый
случай не привёлъ въ Симбирскъ И. П. Тургенева,
начальника Московской Грановитой Палаты, че-
ловѣка весьма образованнаго. Поговоривъ съ мо-
лодымъ Карамзиннымъ, Тургеневъ посовѣтовалъ отку
Николая Михайловича отвезти сына въ Москву,
предсказывая, что изъ мальчика выйдетъ прокъ.
Согласно совѣту пріятеля, съ приближеніемъ юно-
шескаго возраста, Карамзинъ отправленъ былъ въ
Москву и отданъ въ учебное заведеніе Шадена.
одного изъ лучшихъ профессоровъ Московскаго
университета, гдѣ и пробылъ до вступленія своего
въ дѣйствительную службу въ гвардію, такъ-какъ,
по тогдашнему обыкновенію, онъ уже давно былъ
записанъ въ Преображенскій полкъ подирапорщи-
комъ. Шадень былъ человѣкъ добрососѣстный и
дальновидный, а потому тотчасъ открылъ въ Ка-

рамзинъ, комбѣ благонравія, замѣчательныя спо-
собности и любознательность. Тогда онъ сталъ за-
ниматься съ нимъ, комбѣ языковъ французскаго
и нѣмецкаго, языками греческимъ, латинскимъ,
англійскимъ и итальянскимъ, водилъ его съ собою
къ иностранцамъ, жившимъ въ Московѣ для прак-
тики во французскомъ и нѣмецкомъ языках и
давалъ ему читать лучшія иностранныя сочиненія,
писанныя для юношества. Окончивъ курсъ ученія
въ пансіонѣ, Карамзинъ сталъ посѣщать универ-
ситетскія лекціи. Затѣмъ, онъ отправился въ Пе-
тербургъ на службу и пробылъ тамъ до смерти
отца, послѣ чего вышелъ въ отставку поручикомъ
и посилился въ Симбирскѣ. Въ бытность свою въ
Петербургѣ, онъ познакомился и подружился съ
И. И. Дмитриевымъ, бывшимъ въ то время сер-
жантомъ въ Семёновскомъ полку. Здѣсь, по при-
пѣру своего новаго друга, онъ сдѣлалъ нѣсколько
переводовъ съ нѣмецкаго, причёмъ первымъ его
переводомъ, по свидѣтельству Дмитриева, былъ
«Разговоръ австрийской Маріи Терезіи съ русской
императрицей Елизаветой въ Елисейскихъ поляхъ».
Но изъ всѣхъ переводовъ, сдѣланныхъ Карамзи-
нымъ въ это время, былъ напечатанъ только одинъ:
«Деревянная нога, швейцарская идоллія господина
Геснера. Переведено съ нѣмецкаго Никол... Карамзм..
Спб. 1783.» Это — первый напечатанный трудъ Ка-
рамзина. Въ Московѣ Карамзинъ вскорѣ сблизился
съ извѣстнымъ писателемъ того времени Н. И.
Новиковымъ, который убѣдилъ его посвятить себя
псключительно литературѣ и предложилъ ему за-
няться переводами сочиненій педагогическаго со-
держанія для «Листка для Дѣтскаго Чтенія», ко-
торый прилагался при «Московскихъ Вѣдомостяхъ»
отдѣльными листками безплатно, а потомъ выхо-

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

89

динъ отдѣльными книжками. Карамзинъ принял
предложеніе и приступилъ къ изданію «Дѣтскаго
Чтенія», имѣя не болѣе 19-ти лѣтъ отъ роду. То-
варищемъ его по изданію былъ нѣкто Петровъ. То-
тотъ самый, къ кому относится его статья: «Цвѣ-
токъ на гробъ моего Агатона». Въ пять лѣтъ
(1785-1789) Карамзинъ издалъ 20 частей книги,
которая лмѣя неслыханый успѣхъ и выдержала
четыре изданія. «Дѣтское Чтеніе» читали не толь-
ко дѣти, но и взрослые, на которыхъ оно имѣло
значительное выляніе. Пятатьѣтная работа надъ
переводами изъ лучшихъ иностранныхъ писателей
незамѣтно развила въ нѣмъ вкусъ и, вмѣстѣ съ
тѣмъ, заставила его по-неволѣмъ слѣдовать тому же
направленію, какого придерживалась вся западная
литература. Рядомъ съ журнальными работами,
поглощавшими чуть не всё время редактора, Ка-
рамзинъ находилъ свободные часы на переводъ
большихъ сочиненій и изданіе ихъ отдѣльными
книжками. Такъ въ 1786 году онъ перевѣлъ и из-
далъ въ Москвѣ поезму Галлера «О пропсхожденіи
зла», въ 1787 — трагедію Шекспира «Юлій Цезарь»,
а въ 1788 — трагедію Лессинга «Эмилия Галоттн».
Въ 1789 году, вслѣдъ за прекращеніемъ «Дѣтскаго
Чтенія», Карамзинъ уѣхалъ за-границу, гдѣ про-
былъ болѣе году. Пялодомъ этой поѣздки были —
«Письма Русскаго путешественника», прославив-
шія имя автора, до того мало извѣстное. Авторъ
проѣхалъ Германію, гдѣ посѣтилъ многихъ знаме-
нитыхъ учоныхъ и литераторовъ; побывалъ въ Па-
рижѣ и Лондонѣ. Осенью 1790 года Карамзинъ
возвратился въ Россию и снова пооселился въ Мо-
сквѣ, гдѣ, благодаря своему общиршному, энцикло-
педическому образованію, знавію языковъ и зако-
новъ европейскаго общества, увлекательному дару
слова, благородству чувствъ и обращенія, онъ ско-
ро и рѣзко выдѣлился изъ группы современныхъ
ему литераторовъ, уровень образованія которыхъ
былъ далѣко не высокъ. Впрочемъ, Карамзинъ
самъ чувствовалъ своё достопинство и былъ чрез-
вычайно разборчивъ въ выборѣ знакомствъ. Те-
перѣ онъ твёрдо рѣшился посвятить всѣ свои силы
литературѣ — и свято исполнилъ своё намѣреніе,
проработавъ ровно тридцать пять безъ пере-
рыву и безъ отдыха на избранномъ имъ поприщѣ,
начиная съ 1791 и кончая 1826 годомъ. Первымъ
дѣломъ Карамзана было — основаніе нового, чи-
сто-литературнаго периодическаго изданія, подъ на-
званіемъ: «Московскій Журналъ». Такъ-какъ та-
лантливыхъ сотрудниковъ было не много, то онъ,
волей-неволей, долженъ былъ наполнять страницы

своего журнала, чуть не исключительно, перево-
дами съ французскаго и нѣмецкаго языковъ, надъ
которыми трудился почти исключительно самъ.
Журналъ раздѣлался на четыре отдѣла: первый
отдѣль наполнялся исключительно произведеніями
поззіи; во второмъ помѣщались разсказы и повѣ-
сти, анекдоты, «Письма русскаго путешественника»,
біографіи знаменитыхъ современниковъ; третій от-
дѣль посвящался театру, а четвёртый наполнялся
статьями библіографическими и критическими. Изъ
извѣстныхъ писателей въ журналѣ сотрудничали:
Херасковъ, Державинъ, Дмитриевъ, Подшпаловъ,
Хемницеръ, Нелединскій-Мелецкій, Богдановичъ
и другіе. Но главною притягательною силою жур-
пала были — «Письма русскаго путешественника»,
самого редактора, являвшіяся непремѣнно въ каж-
домъ нумерѣ. Ни одно литературное произведеніе
прошло говѣка не встрѣчало такого радушнаго
приёма со стороны читающей публики и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, не приняло ей такой пользы, какъ эти
«Письма». Онъ познакомили русскихъ съ Европой
съ русской точки зрѣнія, сообщили множество
свѣдѣній о разныхъ диковинкахъ, неизвѣстныхъ
у насъ, о знаменитостяхъ всѣхъ странт, о пра-
вахъ и обычаяхъ разныхъ народовъ, а, главное,
показали образецъ дотолѣ неслыханнаго по сво-
ему извлечеству языка. Всё молодое поколѣніе стало
на сторону Карамзина; но за-то явилась и реакція,
не признававшая этихъ радикальныхъ нововведе-
ній. Не исчисляя всѣхъ статей Карамзина, помѣ-
щённыхъ въ его журналѣ, достаточно будетъ ска-
зать, что ни одна книжка не обходилась безъ того,
чтобы въ каледомъ изъ четырехъ ей отдѣловъ не
было статьи редактора. По прекращеніи журнала,
Карамзинъ извлёкъ изъ него всѣ свои оригиналь-
ныя произведенія въ стихахъ и прозѣ и напе-
чаталъ ихъ въ 1794 году, въ двухъ частлѣхъ, подъ
заглавіемъ «Мой бездѣлки». То же было сдѣлало
съ «Письмами русскаго путешественника», вы-
шедшими отдѣльнымъ изданіемъ въ 1794—98 но-
дахъ. Въ 1794 году онъ выпустилъ въ свѣтѣ по-
вѣсть «Юлия», а съ 1796 по 1800 — издалъ три тома
сборника «Аониды», наполненные почти исключи-
тельно его собственными стихами. Хотя Карам-
зина нельзя назвать поэтому, въ строгомъ смыслѣ
этого слова, тѣмъ не менѣе, по обработкѣ языка,
стихи его до-спехъ-поръ могутъ считаться образ-
цовыми.

Послѣ пятнадцатилѣтнихъ литературныхъ заня-
тий, Карамзинъ пришёлъ къ убѣжденію, что слѣ-
дуетъ отказаться отъ разносторонности занятій и

90

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

обратиться къ одному какому-нибудь роду словес-
ности, — и что тогда можно произвести что-нибудь
капитальное. Послѣ долгихъ размышленій, онъ обра-
тился-было къ русской исторической повѣсти, но,
не найдя для нея въ исторіи желаемаго содержа-
нія, обратился къ самой исторіи — и началъ свои
исторические опыты. Первымъ историческимъ со-
чиненіемъ, написаннымъ имъ, было «Похвальное
слово Екатеринъ Великой», обратившее на себя вни-
маніе императора Александра. Затѣмъ, въ томъ же
1801 году, мы видимъ Карамзина редакторомъ
«Вѣстника Европы», успѣхъ которого превзошолъ
самыя его надежды. Въ первый же годъ журналъ
имѣлъ 1200 подписчиковъ, чтідъ для того времени
было дѣломъ неслыханнымъ. Журналъ распадался
на два отдѣла: 1) литературу и смѣсь и 2) поли-
тику. Изъ болѣе важныхъ статей по части поли-
тики, написанныхъ Карамзинымъ, можно указать
на «Письма сельскаго жителя» и «Пріятные виды,
надежды и желанія нынѣшняго времени». Что же
касается отдѣла словесности, то существенно
часть его составляли извлечевія изъ лучшихъ со-
чиненій, появлявшихся въ Европѣ и статьи исто-
рическія и литературныя. Работая почти одинъ,
Карамзинъ находилъ ещё время для сочиненія
оригинальныхъ статей. Укажемъ на важнѣйшія
изъ нихъ: «О московскомъ мятежѣ въ царствованіе
Алексья Михайловича», «Историческія воспоми-
нанія и замѣчанія на пути къ Троицкой Лаврѣ»,
«Русская старина», «О тайной канцеляриі», «Мареа
Посадница», «Отчего въ Россіи мало авторскихъ
талантовъ» и другие. Послѣ двухъ лѣтъ редактор-
ства, Карамзинъ оставилъ журналъ, съ твёрдой рѣ-
шимостью посвятить всѣ свои силы русской исторіи.
Императоръ Александръ, когда извѣстіе о намѣре-
ніи Карамзина было доведено до его свѣдѣнія, на-
значилъ ему въ 1803 году пенсію въ 2000 рублей
ассигнаціями въ годъ и приказалъ открыть предъ
вимъ всѣхъ архивы государства по званию «исторіогра-
фа». Такъ окончилась восьмнадцатилѣтняя литератур-
ная дѣятельность Карамзина, и вачалась ещё бо-
лѣе важная его историческая дѣятельность. Въ 1811
году, послѣ восьмилѣтняго упорнаго труда, первые
томы «Исторіи Государства Россійскаго» были го-
товы и Карамзинъ имѣлъ счастье прочесть изъ
нея нѣсколько главъ императору Александру, при
проѣздѣ его черезъ Тверь, во дворцѣ великой
княгини Екатерины Павловны, а въ 1716 году под-
нёсъ своему вѣнценосному покровителю первые
восемь томовъ своего гигантскаго труда, за что
былъ награждёнъ чиномъ статскаго совѣтника, ор-

деномъ Св. Анны 1-й степени и получилъ на позданіе
своего труда 60,000 рублей ассигнаціями. По переѣздѣ
въ Петербургъ, Карамзинъ приступилъ къ печата-
нію своего труда, продолженіе которого шло своимъ
чередомъ. Знуму проводилъ онъ въ городѣ, а лѣто
въ Царскому Селѣ, гдѣ государь, предложивъ ему
одинъ изъ китайскихъ домиковъ въ дворцовомъ
саду, часто удостовилъ Карамзина своими посѣ-
щеніями. Между-тѣмъ, постоянные и утотительные
труды, неразлучные съ собираніемъ и изслѣдова-
ніемъ историческихъ матеріаловъ, разстроили и
безъ того слабое здоровье Николая Михайловича
и, мало-по-малу, расположили его къ изнурительной
чахоткѣ, которая обнаружилась у него въ январѣ
1826 года. Онъ видимо сталъ слабѣть. Тогда у него
явилось желаніе съѣздить въ Италію, гдѣ, по его
мнѣнію, онъ долженъ былъ поправиться. Импера-
торъ Александрѣ, узнавъ о томъ, прислалъ ему на
дорогу 50,000 рублей ассигнаціями и, вмѣстѣ съ тѣмъ,
приказалъ снарядить фергатъ для переѣзда его въ
Италію; но, увы, смерть уже стояла у его изголовья.
Послѣдвые два Карамзина были осчастливиены по-
лученіемъ письма императора Николая, исполнен-
ного трогательного участія къ страданіямъ боль-
ного писателя и глубокаго уваженія къ его тру-
дамъ. «Николай Михайловичъ» писалъ государь
«Почтаю за удовольствіе изъявить моё искреннее
желаніе, чтобы вы скоро къ намъ возвратились съ
обновлѣнными силами и могли снова дѣйствовать
для пользы и славы отечества, какъ дѣйствовали
до-нынѣ. Въ то же время и за покойнаго государя
знавшаго на опытѣ вашу благодарную, безкорыст-
ную къ нему привязанность, и за себя самого, и
за Россию. Изъявляю вамъ признательность, кото-
рую вы заслуживаете и свою жизнь, какъ граж-
даннѣ, и своими трудами, какъ писатель. Импе-
раторъ Александрѣ сказалъ вамъ: «Русскій народъ
достопнъ знать свою исторію». Исторія, вами на-
писанная, достойна русскаго парода.» Въ прило-
женномъ къ письму указанось, что государь
жалуетъ Карамзину, а по смерти — его семейству,
пенсію въ 50,000 рублей ассигнаціями. Карамзинъ не
вѣрилъ глазамъ своимъ — и радостныя слёзы струи-
лись на бумагу. На письмѣ Государя стояло 13-е
мая 1826 года: 22-го того же мѣсяца, во второмъ часу
по полудни, Карамзинъ умеръ на рукахъ своихъ род-
ныхъ и друзей въ Таврическомъ дворцѣ, куда его пе-
реселили ещё прошлой осенью, по повелѣнію покой-
наго государя, въ надеждѣ что чистый воздухъ помо-
жетъ большому. Тѣло Карамзина похоронено въ новой
оградѣ кладбища Александро-Невскаго монастыря.

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

91

Сочиненія Карамзина имѣли огромное влияние на современное ему общество и литературу, правляя вкусъ и освобождая языкъ отъ путъ, наложенныхъ на него псевдо-классиками. Но главная заслуга Карамзина есть—«Исторія Государства Российскаго», стонившая ему двадцати трёхъ лѣтнихъ трудовъ и увѣнчавшая его имя незыблемой славой.

Всѣхъ изданій «Сочиненій Карамзина» было пять.
Первое изъ нихъ вышло въ Москвѣ въ 1801—1804
годахъ въ 8 частяхъ; второе—въ Москвѣ же, въ
1815—1818 годахъ; третью—въ 1820, въ 9-ти томахъ;
четвёртое — въ 1834—1835, и пятое (Смирдинское)
въ Петербургъ, въ 1848 году, въ трёхъ томахъ.
Переводы изданы отдельно въ 9 томахъ: «Исторія
Государства Российскаго» имѣла шесть изданій:
1-е—въ 1816—1824, 2-е—въ 1818—1824, 3-е—въ
1830—1831, 4-е—въ 1833—1835, 5-е—въ 1842—
1843 и 6-е (Смирдинское) — въ 1851—1853.

I.

ГИМНЪ ГЛУПЦАМЪ.

Блаженъ не тотъ, кто всѣхъ умнѣе:
Ахъ, нѣтъ, онъ часто всѣхъ грустнѣе!
Но тотъ, кто будучи глупцомъ,
Себя считаетъ мудрецомъ!.
Хвалю его: блаженъ стократно,
Блаженъ въ безуміи своѣмъ!
Къ другимъ здѣсь счастіе превратно,
Къ нему всегда стоить лицомъ.

Ему ли ссориться съ судьбою,
Когда доволенъ онъ собою?
Ему лѣ чернить сей бѣлый свѣтъ?
По маслу жизнь его течетъ.
Онъ ѣстъ пріятно, дремлетъ сладко;
Начѣмъ въ душѣ не оскорбленъ.
Какъ ночью кажется всё гладко,
Такъ міръ для глупыхъ совершевъ.

Когда другой съ умомъ обширнымъ,
Прослѣвъ философомъ всемірнымъ,
Вздыхаетъ, чувствую, сколь онъ
Ещё отъ цѣли удалёнъ;
Какими узкими стезями
Намъ должно мудрости искать;
Какъ трудно слабыми очами
Неправду съ правдой различать;

Когда Сократъ, мудрецъ славнѣйшій,

Но въ славѣ всѣхъ другихъ скромнѣйшій,
Всю жизнь наукамъ посвятивъ,
Для нихъ и жизни не щадивъ,
За тайну людямъ объявляетъ,
Что всё загадка для него,
И мудрый развѣ то лишь знаетъ,
Что онъ — не знаетъ ничего.

Тогда глупецъ въ мечтѣ пріятной
Намъ хвалитъ умъ своей необъятной:
«Ему подобныхъ въ мірѣ нѣтъ!»
Хотите ль звѣздь онъ сочтетъ
Вѣрнѣе нашихъ астрономовъ;
Хотите ль онъ разскажетъ, какъ
Сілетъ солнце въ царствѣ гномовъ —
И радъ божиться вамъ, что такъ!

Съ умомъ въ покой нѣтъ покоя:
Одинъ для имени героя
Радъ міръ въ моглу обратить,
Для крестика безъ носа быть;
Другой, желая громкой славы,
Весь вѣкъ надъ рицами корпитъ:
Глупецъ смѣется: «нотъ забави!»
И самъ — за бабочкой бѣжитъ.

Ему нѣтъ дѣла до правленій,
До тонкихъ, трудныхъ умозрѣній: —
Какъ страсти къ благу обращаты,
Людей учить и просвѣщать.
Царь кроткій пли царь ужасный
Любезенъ, страшенъ для другихъ;
Глупцы Неронъ не опасны:
Неронъ не страшенъ и для нихъ.

Другимъ чувствительность страданье,
Любовь — не даръ, а наказанье:
Кто жь вѣкъ свой прожилъ не любя?
Глупецъ! — онъ любитъ лишь себя
И слѣдственно любимъ не ложно,
Не вѣдаетъ измѣны злой;
Другимъ грустить въ разлукъ должно:
Онъ веселъ — онъ всегда съ собой.

Когда, узнавъ людей коварныхъ,
Холодныхъ и неблагодарныхъ,
Душою нѣжный человѣкъ
Клянѣтся ихъ забыть на вѣкъ
И хочетъ лучше жить съ звѣрями,
Чѣмъ жертвой лицемѣровъ быть —
Глупецъ считаетъ всѣхъ другихъ,
И мнить: «меня ли не любить?»

92

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

Есть томая на свѣтѣ мука,
Змѣя сердецъ: ей имя — скука.
Она летает по землѣ
И плавает на кораблѣ;
Она и сѣ дѣломъ и сѣ бездѣлемъ
Приходит къ мудрымъ въ кабинетъ;
Ни шумомъ свѣтскимъ, ни весельмъ
Отъ скуки умный не уйдетъ.

Но счастливый глупецъ не знаетъ,
Что скука въ свѣтѣ обитаетъ.
Гремушку въ руку — онъ блаженъ
Одинъ среди безмолвныхъ стѣнъ.
Съ умомъ всѣ люди Гераклиты
И не жалѣютъ слѣзъ своихъ;
Глупцы же сердцемъ Демокриты:
Родъ смертныхъ арлекинъ для нихъ.

Они судьбу благословляютъ
И быть умнѣе не желаютъ.
Раскроемъ лѣтопись временъ:
Когда былъ человѣкъ блаженъ?
Тогда, какъ, думать не умѣя,
Безъ смысла онъ желудкомъ жилъ.
Для глупыхъ здѣсь всегда Астрея
И вѣкъ златой не проходилъ.

## II.

### КЪ ДОБРОДѣТЕЛИ.

О ты, которая была
Въ глазахъ моихъ всегда прелестна,
Душѣ моей всегда мила
И сердцу съ юности извѣстна!

Вхожу въ святилище твоё —
Облемлю, чувствомъ вдохновенный,
Твой жертвенникъ уединенный!

Одно усердіе моё
Даётъ мнѣ право не чуждаться
Твоихъ священныхъ олтарей
И въ пламенной душѣ моей
Твоимъ блаженствомъ наслаждаться.

Нѣтъ дѣлъ моихъ передъ тобой;
Не сыпалъ злата я на бѣдныхъ:
Мнѣ злата не дано судьбой;
Но глазъ заплаканныхъ, лицъ блѣдныхъ
Не могъ безъ грусти замѣчать;
Дружился въ сердцѣ съ угнетеннымъ,
И жалобамъ его священнымъ

Любилъ съ прискорбіемъ внимать;
Любилъ судьи правдивы рока,
Невинныхъ, добрыхъ торжество.
«Есть гробъ, безсмертье, Божество!»

Я мыслѣлъ, видя тронъ порока.

Нѣтъ, нѣтъ, я не былъ ослѣплёнъ
Симъ блескомъ, сколь онъ ни прекрасенъ!
Драконъ на время усыплёнъ,
Но самый сонъ его ужасенъ.

Злодѣй на Этнѣ строитъ домъ —
И пешелъ подъ его ногами:
Тамъ лава устлана цвѣтами
И въ тишинѣ таится громъ.

Пусть онъ не знаетъ угрызенья:
Онъ недостоннѣ знать его.
Безчувственность есть адѣ того,
Кто зло творитъ безъ сожалѣнья.

Нѣтъ, въ мысляхъ я не унижалъ
Твоихъ страдальцевъ, добродѣтель:
Жалѣть объ нихъ я не дерзалъ.

Въ оковахъ рабъ, въ вѣнцѣ владѣтель
Равно здѣсь счастливы тобой.

Твоею силой укрѣпленный,
На мѣсто казни возведенный,
Достопнѣ зависти герой:

У ногъ его лежитъ вселенна!
Онъ вамъ оставитъ тѣнный прахъ,

Но духъ его на небесахъ:

Душа сама собой блаженна.

Когда міръ цѣлый трепеталъ,
Волнуемый страстями злым,
Мой взоръ знамѣнъ твоихъ искалъ;
Я сердцемъ слѣдовалъ за ними,
Творилъ обѣты, слѣзы лилъ
Отъ радости и скорбі тайной...

Кто въ вѣкѣ чудесной, чрезвычайной
Призракомъ не обманутъ былъ?
Когда жь людей невинныхъ кровью
Земля дымитьсяся начала,

Мнѣ свѣтъ казался адомъ зла;
Свободу я считалъ любовью!

Я былъ игралищемъ страстей,
Родясь съ чувствительной душою;
Ихъ огнь пылалъ въ груди моей;
Но сердце съ мною мечтоко
Всегда сливало образъ твой.

Прости! Ахъ, лѣта заблужденій
Текутъ стезейю огорченій!

Н. М. КАРАМЗИНЪ.

93

Намъ страшенъ въ младости покой
И терниемъ любезны розы.
Я жертвой — не тираномъ былъ
И въ нѣжныхъ горестяхъ любилъ
Свои, а не чужія слёзы!

Не совѣстью — одной тоской
Я въ жизни болѣе терзался;
Виновный только предъ собой,
Сквозь слёзы часто улыбался.
Когда же, сердцемъ увлечень,
Не помнилъ я, въ восторгахъ страсти,
Твоей, о добродѣтель, власти,
И, блескомъ счастья ослѣпленъ,
Спѣшилъ за нимъ на путь неправый,
Я былъ загадкой для себя:
Какъ можно столь любить тебя
И нарушать твои уставы?

Препливъ обширный океанъ,
Чрезъ многія пучинки, мели,
Собравъ богатства дальнíchъ странъ,
Пловецъ стремился къ вѣрной нѣли —
Къ своимъ отеческимъ брегамъ;
И взоръ его нетерпѣливый
Уже открылъ сей край счастливый;
Онъ мыслитъ радостно: «я тамъ!»
Вдругъ буря въ ужасъ всё приводить —
Корабль скрывается въ волнахъ;
Пловецъ не гибнетъ — но въ слезахъ
Онъ нищимъ нà берегъ выходить.

Вотъ жребій мой! Ахъ! я мечталъ
О тихой пристани, покойъ;
Но буря и свирѣпый валъ
Сокрыли счастіе златое.
Пристанища въ сёмъ мірѣ нѣтъ,
И насъ, съ послѣднейю волною,
Въ земѣ, подъ гробовой доскою,
Къ себѣ червь кровожадный ждеть.
Блаженъ, къто не былъ здѣсь свидѣтель
Погибли своихъ друзей,
Или въ несчастьяхъ жизни сей
Тобой утѣшенъ, добродѣтель!

Смотрю на небо: тамъ цвѣты
Въ прелестныхъ радугахъ играют;
Златыя, яркія черты
Одна другую пресѣкаютъ —
И вдругъ, въ пространствахъ высоты,
Сливаются съ ночнымъ мерцаньемъ.
Не можно ль съ сѣвернымъ сіяньемъ

Сравнять сей жизни красоты?
Оно угасло; но блистается
Ещё полярная звѣзда:
Такъ добродѣтель никогда
Во мракъ насъ не оставляетъ!

Остатокъ радостей земныхъ,
Дочь милую, кроня слезами,
Въ восторгѣ нѣжныхъ чувствъ моихъ
Къ тебе дрожащими руками
Подъемлю и молю: будь ей
И горемъ здѣсь, и утѣшеньемъ,
Безъ счастья вѣрнымъ наслажденьемъ!
Въ послѣдній часть судьбы моей,
Её ко груди прижимая,
Да обниму я въ ней тебя!
Да гасну, васъ равно любя
И милой милую вручаю!

Ш.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ИЛЬЯ МУРОМЕЦЪ».

Не хочу съ поэтомъ Греціи
Звучнымъ гласомъ Калλλопинимъ
Пѣть вражды Атамемноовой
Съ храбрымъ правнукомъ Юпитера,
Или, слѣдуя Виргилію,
Плыть отъ Трои разорѣнныя
Съ хитрымъ синомъ Афродитинимъ
Къ злачнымъ берегамъ Италію!
Не желаю въ миевологіи
Черпать дивныхъ, странныхъ вымысловъ!
Мы не греки и не римляне —
Мы не вѣримъ ихъ преданіямъ:
Мы не вѣримъ, чтобы богъ Сатурнъ
Могъ любезнаго родителя
Превратить въ урода жалкаго,
Чтобы Леды были — курицы
И несли весною яма;
Чтобы Поллуксы съ Еленами
Родились отъ бѣлыхъ лебедей.
Намъ другія сказки надобны:
Мы другія сказки слышали
Отъ своихъ покойныхъ мамушекъ.
Я намъ брентъ слогомъ древности
Разсказать теперь одну изъ нихъ
Вамъ, любезные читатели,
Если вы въ часы свободные
Удовольствіе находите
Въ русскихъ басняхъ, въ русскихъ повѣстяхъ,

94

И. И. ДМИТРИЕВЪ.

Въ смѣси былей съ небылицами,
Въ сихъ игрушках мирной праздности,
Въ сихъ мечтахъ воображеній.
Ахъ, не всё намъ горькой истиной
Мучить томныя сердца свои!
Ахъ, не всё намъ рѣки слѣзныя
Лить о бѣдствяхъ существенныхъ!
На минуту позабудемся
Въ чародѣйствѣ красныхъ вымысловт.!

Не хочу я на Парнасъ идти!
Нѣтъ—Парнасъ гора высокая
И дорога къ ней не гладкая.
Я видалъ, какъ наши впятнѣ,
Наши стихо-риемо-дѣтелл,
Упиваясь одо-пѣніемъ,
Лѣзуть на вершину Пиндову,
Оступаются и внизъ летать,
Не съ вѣнцами и не съ лаврами,
Но съ ушами, ахъ, ослѣными,
Для позорища насмѣшникамъ.
Нѣтъ, яubeзные читателя,
Я прошу васъ не туда съ собой.
Близь моей смиренной хлѣши,
На брегу рѣки прозрачныя,
Роща древняя, дубовалъ
Насъ укроетъ отъ лучей дневныхъ.
Тамъ мой дѣдушка на старости
Въ жаркій полдень отдыхъ всегда
На колѣняхъ милой бабушки;
Тамъ виситъ его пернатый шлемъ,
Тамъ виситъ его булатный мечъ,
Конь онъ враговъ отечества
За гордію ихъ наказывалъ:
Кровь турецкая и шведская
ІІ теперь ещё видна на нёмъ.
Тамъ я сяду на брегу рѣки
И, подъ тѣнью древъ развѣхсистыхъ,
Буду повѣсть вамъ разсказывать.
Тамъ вы можете тихохонько,
Есля скучно вамъ покажется,
Раза два зѣнуть, сомкнувъ глаза.
Ты, которая въ подсолнечной
Всюду видима и сляшими;
Ты, которая какъ богъ Протей,
Всякій образъ на себя берёшь,
Всякимъ голосомъ умѣешь пѣть,
Удивляешь, забавляешь насъ —
Всё вѣщаешь, кромкъ... истины;
Объявляешь съ газетирами
Сокровенности политики,
Сочиняешь съ стихотворцамъ

Знатнымъ похвалы прекрасныя;
Велячаешь Пантомоброса
Славнымъ безпримѣрнымъ авторомъ;
Съ алхимистомъ открываешь намъ
Тайну кампя философскаго;
Изъясняешь съ систематикомъ
Связь души съ тѣлесной существностью
И свободы человѣческой
Съ непремѣннымъ законопамъ;
Ты, которая съ Людмилою
Нѣжвымъ и дрожащимъ голосомъ
Мнѣ сказала: «я люблю тебя!»
О, богиня свѣта бѣлаго —
Ложь, пеправда, призракъ истинны!
Будь теперь моей богинею,
И цвѣтами луга русскаго
Убери героя древности,
Величайшаго изъ впятей,
Чудодѣя Илью Муромца!
Я объ нёмъ хочу бесѣдовать —
Объ его безсмертныхъ подвигахъ.
Ложь, съ тобою не учиться мнѣ
Небылцы выдать за быль!

И. И. ДМИТРИЕВЪ.

Иванъ Ивановичъ Дмитриевъ родился 10-го октя-
брия 1760 года въ селѣ Богородскомъ, Спмбпрской
губерніп, въ небогатомъ дворянскомъ семействѣ.
Первоначальное воспитаніе получилъ онъ въ част-
выхъ пансіонахъ въ Симбирскѣ и Казани; по при
появленіп шаскѣ Пугачёва въ окрестностяхъ этого
посалѣдняго города, былъ отвезёнъ отцомъ въ Мо-
скву, глѣп прожилъ, вмѣстѣ съ семьёй, до весны
1775 года, причёмъ былъ свидѣтелемъ казни са-
мозванца, совершившейся 10-го января того же
года. По отъѣздѣ семейства въ деревню, молодой
Дмитриевъ, которому ещё не исполнилось пятнад-
цати лѣтъ, былъ отправленъ въ Петербургъ, на
службу въ лейбъ-гвардіп Семёновскій полкъ, въ
которомъ числился рядовымъ съ 1772 года. Здѣсь,
въ концѣ того же года, онъ былъ пропиздѣнъ въ
капралы; но первый офцперскій чинъ получилъ
только въ 1787 году, то-есть прослуживъ двѣнад-
цать лѣтъ въ нижнихъ чинахъ. Подружившись съ
своимъ полковымъ товарищемъ, О. И. Козляте-
вымъ, такимъ же отрокомъ, какъ и онъ, Ди-
тріевъ скоро пристрастился къ чтецію книгъ изъ
небольшой библиотеки сослуживца; затѣмъ при-

И. И. ДМИТРІЕВЪ.

95

нялся за изученіе иностранныхъ языковъ и сталъ, тайкомъ отъ пріятелей, сочинять стихи, которые вскорѣ познакомили его съ Державнымътъ и Фон- визнымътъ. Въ 1794 году Дмитриевъ йѣздили въ свою симбирскую деревню, гдѣ провѣлъ четырѣ лѣтнихъ мѣсяца и паписалъ оду: «Гласть патріота на взя- тіе Варшавы». По возвращеніи въ Петербургъ онъ приступилъ къ изданію своихъ стпхотвореній, ко- торыя вышли въ слѣдующемъ году, подъ назва- ніемъ: «И мои бездѣлки». Сюда вошли: всѣмъ извѣстный разсказъ «Ермакъ», «Глини Богу», «Къ Волгѣ», сатира «Чужой толкъ», направленная про- тивъ торжественныхъ одъ, которыея расплиодились въ нашей литературѣ со времени Ломоносова и давно уже подвергались насмѣшкамъ, «Воздушныя башни», сказка «Причудишиа», заміствовала изъ- вольтеровской сказки «La Bégueule», «Моднал- жена», нѣсколько пѣсент («Голубочекъ», «Разлу- ка», «Ласточка»), «Стансы къ Карамзину», восемь басень (въ томъ числѣ «Чнжъ», «Два голубя», «Дубъ и трость» п «Старикъ и трое молодыхъ») и нѣсколько эпиграммъ и надписей, словомъ, всё лучшее — всё тó, что составило славу Дмитриева и было потомъ заучено каждымъ образованнымъ русскимъ, а многое перешло въ народъ. По смерти императрицы Екатерины, Дмитриевъ вышелъ въ отставку съ чиномъ полковника. Проживалъ въ Петербургъ, онъ имѣлъ несчастье совершенно не- основательно подвергнуться обвиненію по одному дѣлу; но былъ, паконецъ, оправданъ и удостоился личного вниманія императора, который, послѣ мн- лостиваго съ нимъ разговора, назначилъ его въ 1797 году товарищемъ мѣнстра удѣловъ, а 25-го юля прозвѣдъ въ статскіе совѣтники, съ назна- ченіемъ оберъ-прокуроромъ Сената. Усердіе, съ которымъ Дмитриевъ принялся за исполненіе но- выхъ своихъ обязанностей, было замѣчено и до- ставлено ему чинъ дѣйствительного статекаго сов- ртника. Но и эта новая награда не въ силахъ была удержать поэта на службѣ, которая его тл- готила, лишила всякой возможности заниматься ли- тературою, бывшего цѣлью всѣхъ его желаній и помышленій. Наконецъ, прошеніе его было при- нято и онъ былъ уволенъ въ 1799 году въ отстав- ку съ чиномъ тайнаго совѣтника, послѣ чего от- правился въ Москву, гдѣ и поселился. Здѣсь около него составился кружокъ изъ его друзей-писате- лей: Карамзина, Хераскова, Васліи Пушкипа, Владиміра Измайлова и Жуковскаго, который оду- шевлялъ свою умною бесѣдою и чтеніемъ новыхъ

своихъ произведений, выливавшихся у него прямо изъ сердца, легко и безъ малѣйшаго напряженія мозговыхъ органовъ, чтѣ было такъ обще-употре- бительно въ его время, при сочиненіи торжествен- ныхъ одъ. Въ теченіе 1803 и 1804 годовъ Дмит- тріевъ написалъ въ свои басни, которая такъ высоко цѣнились современниками и которая до- спехъ-поръ, не смотрия на тó что мы имѣемъ Кры- лова, геніальнѣйшаго изъ баснописцевъ всего міра, читаются съ удовольствіемъ. Чуждый всякой за- висти, онъ, въ то же время, поощрялъ своего мо- гучаго соперника, ещё юнаго Крылова, и оказы- валъ ему всевозможное вниманіе и поддержку. Но въ 1806 году Дмитриевъ волей-неволей долженъ былъ прекратить свои вечера и литературные за- нятія, такъ-какъ императору Александру угодно было пазначить его присутствующимъ въ 7-мѣ де- нартаментѣ Сената. Года черезъ полтора по пере- здѣй его въ Петербургъ, онъ былъ командированъ, по высочайшему повелѣнію, въ Разанъ и Костро- му, для раскрытия и искорененія разныхъ злоупо- требленій. По успѣшномъ исполненіи возложен- ныхъ на него обязанностей, онъ былъ награждёнъ, въ 1809 году, орденомъ Св. Анны 1-й степени, а въ 1810 году назначенъ министромъ юстиции и про- должалъ до конца своей службы пользоваться осо- беннымъ вниманіемъ и расположеніемъ государя. Четырѣхлѣтніе полезные труды Дмитриёва по упра- вленію министерствомъ были вознаграждены орде- номъ Св. Александра Невскаго и постояннымъ отказомъ, при просьбѣ объ отставкѣ, которой ма- ститый поэтъ жаждалъ, какъ маны небесной, чтобъ погрузиться всесѣло въ литературу. Нако- нецъ, государь, снпцойдя на просьбу своего мини- стра, уволилъ его въ 1814 году отъ службы, съ пазначениемъ ему 10,000 рублейъ ежегодной пенсіи. Поэтъ удалился въ Москву, гдѣ, покончивъ на всегда съ государственностью службою, отдался снова и нераздѣльно своему любимому занятію — лите- ратурѣ и снова открылъ домъ для всей писующей братіи. Черезъ два года по возвращеніи его въ Москву, онъ былъ названъ предсѣдателемъ ком- мисіи для вспомоществованія жителямъ столицы — и за труды, понесённые имъ при отправленіи должности, награждёнъ, въ 1818 году, чиномъ дѣй- ственительного тайнаго совѣтника, а въ 1819 — орде- номъ Св. Владиміра 1-го класса. Но не долго на- слаждался поэтъ тѣмъ мирнымъ спокойствіемъ, которое онъ нашолъ только на закатѣ своей жиз- ни, тѣми тихими радостями, которая понимаетъ только мудрый и къ которымъ нашъ маститый

96

И. И. ДМИТРИЕВЪ.

поэтъ стремился всю жизнь: онъ умеръ 3-го октября 1837 года, на 77-мъ году отъ рождения. Тѣло его ногребено въ Донскомъ монастырѣ и поконится подъ скромнынъ памятникомъ. Въ исторіі русской литературы онъ вѣчно будетъ памятень тѣлъ, что содѣйствовавъ Карамзну въ очишеніи и преобразованіи русскаго языка, а ещё болѣе — введеніемъ въ литературу романтическаго направленія. Онъ былъ членомъ Російской Академіи, Московскаго и Харьковскаго университетовъ и многихъ другихъ учоныхъ обществъ, и понечителемъ Санкт-Петербургскаго Вольнаго Общества Любителей Російской Словесности. Кромѣ исчисленныхъ поэтическихъ произведений, напечатанныхъ въ «Сочиненіяхъ и Переводахъ И. И. Дмитриева», онъ осталъ любоитныя «Записки», къ сожалѣнію, изданыныя только частями. Сочиненія Дмитриева имѣли шесть изданий. Первое, подъ названіемъ: «И мон бездѣлки», напечатано въ 1795 году; второе: «Сочиненія и Переводы Ивана Ивановича Дмитриева», три части, вышло въ 1803 — 1805 годахъ; третье, въ трѣхъ частяхъ — въ 1810 году; четвёртое, въ трѣхъ частяхъ — въ 1814 году; пятое, исправленное и умноженное, въ трѣхъ частяхъ — въ 1818 году, и шестое, исправленное и уменьшонное, въ двухъ частяхъ — въ 1823 году, съ присоединеніемъ нѣсколькихъ словъ «Отъ автора» и «Извѣстія о жизни и стихотвореніяхъ Дмитриева», соч. князя П. А. Вяземскаго.

I.

РАЗМЫШЛЕНІЕ ПО СЛУЧАЮ ГРОМА.

Гремитъ! Благоговѣй, спнь перстя!
Се ветхій деньми съ небеси
Изъ кроткой, благотворной длань
Перуны сѣетъ по землѣ.
Всеслиный! съ трепетомъ младенца
Цалую я священный край
Твоей молніецвѣтной ризы
И — пчезаю предъ Тобой.

Что человѣкъ? парить ли къ солнцу,
Смиренно ль идеть по землѣ:
Увы! тамъ умъ его блуждаетъ,
А здѣсь стопы его скользятъ.
Подъ мракомъ, въ океанѣ жизни,
Пловецъ на утлой ладіѣ:
Отдавши руль слѣпому року,
Онъ спить — и мчится па скалу.

Ты дхнѣшь — и двинешь океаны,
Рѣчѣшь — и вснять они текутъ;
А мы? — одной волной подъяты,
Одной волной поглощены.
Вся наша жизнь, о Безначальный,
Предъ тайной вѣчностью Твоей
Едва минутное мечтанье,
Лучъ блѣдный утренней зари!

II.

ПЪСНЯ.

Стонетъ сизый голубочекъ,
Стонетъ онъ и день и ночь:
Миленькій его дружокъ
Отлетѣлъ надолго прочь.

Онъ ужъ болѣ не воркуетъ
И пшенички не клюёть;
Всё тоскуетъ, всё тоскуетъ
И твхонько слёзы льётъ.

Съ нѣжной вѣтки на другую
Перелархиваетъ онъ,
И подружку дорогую
Ждётъ къ себѣ со всѣхъ сторонъ.

Ждётъ её — увы! но тщетно:
Знать, судятъ ему тѣк рокъ!
Сохнетъ, сохнетъ непримѣтно
Страстный, вѣрный голубокъ.

Онъ ко травкѣ прилегаетъ;
Носикъ въ перья завернулъ;
Ужъ не стонетъ, не вздыхаетъ:
Голубокъ на-вѣкъ уснулъ.

Вдругъ голубка прилетѣла,
Приунывъ, изъ далека,
Надъ своимъ любезнымъ сѣла —
Будить, будить голубка;

Плачетъ, стонетъ, сердцемъ нолъ,
Ходить милаго вокругъ,
Но — увы! прелестна Хлоя,
Не проснётся милый другъ!

III.

КЪ ХЛОЪ.

Всѣхъ цвѣточковъ болѣ
Розу я любилъ;

И. И. ДМИТРИЕВ.

97

Ею только въ полѣ
Взоръ свой веселій.

Съ каждымъ днёмъ милѣе
Мнѣ она была;
Съ каждымъ днёмъ алѣе
Всё какъ вновь цвѣла.

Но на счастье прочно
Всякъ надежду кинь:
Къ розѣ, какъ нарочно,
Привилась полынь.

Роза не увяла —
Тотъ же самый цвѣтъ;

Но не та ужъ стала:
Аромату нѣтъ.

Хлоя, какъ ужасенъ
Этотъ намъ урокъ!

Сколь, увы, опасенъ
Для красы порокъ!

## IV.

### КЪ ДРУЗЬЯМЪ МОИМЪ.

Въ Москѣ ль я наконецъ? со мною ли друзья!
О, радость и нечаль! различныхъ чувствъ смѣшенье!
И такъ--ещё имѣлъ я въ жизни утѣшене!
Внимать журчанію домашняго ручья,
Вкусить покойный сонъ подъ кровомъ, гдѣ родился,
И быть въ объятіяхъ родителей моихъ.
Не сонъ ли былъ и то? Увидѣлъ — и простился
И, можетъ-быть, уже въ послѣдній видѣлъ ихъ.
Но полно: этотъ день не помрачимъ тоскою!
Гдѣ вы, мои друзья? сберитесь предо мною!
Дай каждый мнѣ себя сто разъ поцеловать!
Прочь посохъ: не хочу васъ боль покидать —
И вотъ моя рука, что буду вашъ отнынѣ.

Сколь часто я въ шуму веселій воздыхалъ —
И вздохи бѣднаго терялись, какъ въ пустынѣ,
И тайной грусти въ рѣмъ никто не замѣчалъ.
Но ежели вашъ другъ, во дни разлуки слезной,
Хотя однажды могу подать совѣтъ полезной,
Спокойствіе души вдовынѣ возвратить,
Наслѣдье спроты отъ хищныхъ защитить,
Спаси невинного, то всё позабываетъ.
Довольно, другъ вашъ здѣсь и васъ онъ обнимаетъ.
Но буду ли, друзья, по прежнему вамъ милъ?
Увы! уже во мнѣ жаръ къ пѣнію простылъ;

Ужъ въ мысляхъ нѣтъ игры, исчезла прежня жильсть...
Простите ль иногда мою вы молчаливость,
Моё уныніе? Терпите, о друзья!
Терпите хоть за-то, что къ вамъ привязанъ я,
Что сердце приншу чувствительно, незлобно
И болѣе ещё ко дружеству способно.
Теперь его ничто не отватить отъ васъ:
Ни честолюбие, ни блескъ прелестныхъ глазъ —
И самая любовь на-вѣки отлетѣла.
И такъ, владѣйте впредь вы мною безъ раздѣла!
Питайте страсть во мнѣ къ изящному всему
И дайте вновь полетѣ таланту моему!
Означимъ остальной вашъ путь ещё цвѣтами!
Гдѣ нѣтъ коварныхъ ласкъ съ притворными словам,
Гдѣ сердце на рукъ, гдѣ разумъ не язвитъ,
Тамъ другъ вашъ и теперь веселья не бъжитъ.
Такъ, братья, данные природой мнѣ и Фебомъ,
Я съ вами радъ ещё въ саду, подъ яснымъ небомъ,
На зелени въ кустахъ дунистыхъ пировать!
Вы станете своихъ любезныхъ воскѣвать,
А я... хоть вашими дарами восхищаться.
О, другъ, я вперёдъ ужъ веселъ. Можетъ-статься,
Примёръ вашъ воскреситъ и мой погибшій даръ.
О, если бъ воскылалъ во мнѣ пермесскій жаръ,
Съ какой бы радостью схватилъ мою я лиру
И благъ моихъ творца всему повѣдалъ міру!
Да будетъ счастіе и слава вѣчно съ нимъ!
Ему я одолженъ пристанищемъ моимъ,
Гдѣ солнце дней моихъ въ безмолвь закатится
И мой послѣдній взоръ на друга устремится.

## V.

### ЧУЖОЙ ТОЛКЪ.

«Что за диковина? йѣтъ двадцать ужъ прошло,
Какъ мы, напрягши умъ, наморщивши чело,
Со всусердіемъ всё оды пишемъ, пишемъ,
А ни себѣ, ни имъ похвалъ нигдѣ не слышимъ!
Ужели выдалъ Фебъ свой именной указъ,
Чтобъ не дерзалъ никто надѣяться изъ насъ
Быть Флакку, Рамлеру и ихъ собратьи равнымъ,
И столько жь, какъ они, во пѣснопѣнѣ славнымъ?
Какъ думаешь? Вчера случилось мнѣ сличать
И ихъ и нашу пѣснь: въ ихъ — нечего читать!
Листочекъ, много три, а любо, какъ читаешь —
Не знаю, какъ-то самъ какъ-будто бы летаешь!
Судя по краткости, увѣренъ, что они
Писали ихъ, рѣзвясь, а не четыре дни:
То какъ бы намъ не быть ещё и ихъ счастливѣй?

7

98

И. И. ДИМТРИЕВЪ.

Когда мы во сто разъ прилежий, терпѣливий?
Вѣдь нашъ начётъ писать, то всё забавы прочь;
Надъ парою стиховъ проспиваєеть ночь,
Потѣеть, думаетъ, чертитъ и жжотъ бумагу;
А иногда берётъ такую онъ отвагу,
Что цѣлый годъ сидитъ надъ одною одной.
И, подлинно, ужъ весь приложитъ разумъ свой!
Ужъ прямо самая торжественная ода!
Я не могу сказать, какого это рода,
Но очень полная, нная въ двѣсти строфъ.
Судите же, сколько тутъ хорошихъ есть стиховъ!
Къ тому же и въ правилахъ: сперва прочтёшь вступление,

Тутъ предложеніе, а тамъ и заключение —
Точь въ точь, какъ говорять уноны по церквамъ.
Со всѣмъ тѣмъ нѣтъ читать охоты, вижу самъ.
Возьму ли, напримѣръ, я оды на побѣды,
Какъ покорили Крымъ, какъ въ морѣ гибли шведы:
Всѣ тутъ подробности сраженья нахожу —
Гдѣ было, какъ, когда; короче и скажу:
Въ стихахъ реляція. Прекрасно — а зѣваю.
Я, бросивши её, другую раскрываю —
На праздникъ пль на что подобное тому:
Тутъ същещѣ тò, чего бъ не пехитрому уму
Не выдумать и ввѣкъ: «зари багряны персты»,
И «райскій кринъ», и «Фебъ», и «небеса отверсті».

Такъ громко, высоко — а нѣтъ, не веселить
И сердца, такъ сказать, ничуть не шевелить!»

Такъ, дѣдовскихъ времёнъ съ любезной простотою,
Вчера одинъ старикъ бесѣдовало съ мною.
Я, будучи п самъ товарищъ тѣхъ пѣвцовъ,
Которыхъ дѣйствію дивился онъ стиховъ,
Смутился п не зналъ, какъ отвѣчать мнѣ должно.
Но къ счастью, ежели назвать то счастьемъ можно,
Чтобъ слышать и себѣ ужасный приговоръ,
Какой-то аристархъ съ нимъ началъ разговоръ.

«На это», онъ сказалъ, «есть многія причины;
Не обѣщаюсь ихъ открыть и половины,
А нѣ которың вамъ охотно объявляю.
Я самъ языкъ боговъ — поэзію — люблю.
И нашей, какъ и вы, утѣшенъ также мало;
Однако здѣсь въ Москвѣ толкался я, былвало,
Межъ нашихъ Пиндаровъ и всѣхъ пхъ замѣчалъ:
Большая часть изъ нихъ — лейгъ-твардіи кацаръ»,
Ассесоръ, офицеръ, какой-нибудь подъячій,
Иль изъ Кунсткамеры антипъ, въ пыли ходячій,
Уродовъ стражей: народъ всё нужный, должностной;
Такъ, часто я видалъ, что истинно иной

Въ два, въ три дни риему лишь прибрать едва успѣетъ,
Затѣмъ-что въ хлоотахъ досуга не имѣть:
Лишь только мысль къ нему счастливая придѣтъ,
Вдругъ — било шесть часовъ! уже карета ждѣтъ:
Пора въ театръ, а тамъ на балъ, а тамъ въ Ліону *),
А тутъ и ночь. Когда же заѣхать къ Аполлону?
На-завтра, лишь глаза откроетъ — ужъ билетъ:
На пробу въ пять часовъ. Куда же? — въ модный свѣтъ,
Гдѣ лирикъ нашъ и самъ взялъ арлекина ролю.
До одни тутъ? тверди, скачи два раза къ Кролю **);
Потомъ опять домой: здѣсь хольсь, да рядыся;
А тамъ въ спектакль — и такъ со днёмъ опять простись!

«Къ тому же, у древнихъ цѣль была, у насъ другая:
Горацій, напримѣръ, восторгомъ грудь питая,
Чего желалъ? О, онъ — онъ бралъ не свысока:
Въ вѣкахъ — безсмертія, а въ Римѣ лишь — вѣнка
Изъ лавровъ иль изъ миртъ, чтобъ Делія сказала:
«Онъ славентъ, чрезъ него и я безсмертна стала!»
А нашихъ многихъ цѣль — награда перстенькомъ,
Нерѣдко сто рублей, иль дружество съ назвкомъ,
Который отъ роду не читывалъ другова,
Кромѣ придворнаго подъ часъ мѣсяцеслова,
Иль похвала своихъ приятелей, а имъ
Печатный каждый листъ быть кажется святымъ.
Судя же, сколь разные и тѣхъ и нашихъ виды,
Навѣрно лязь сказать, не дѣлая облѣды
Ретивымъ господамъ, питомцамъ русскихъ музъ,
Что долженъ быть у нихъ и особливый вкусъ,
И въ сочиненіи лирической поэмы
Другіе способы, особые приемы;
Какіе же они — сказать вамъ не могу,
А только объявляю — и, право, не солгу —
Какъ думалъ о стихахъ одинъ стихотворитель,
Котораго трудовъ «Меркурій» нашъ и «Зритель»,
И книжный магазинъ, и лавочки полны.
«Мы съ рпнами на свѣтъ», онъ мыслить, «рождены»:

Такъ не смѣшно ли намъ, поэтамъ, согласиться
На взморъ въ хижину, какъ Демосовенъ, забиться,
Читать да думать всё, и тó, чтобъ взнулъ самъ,
Разсказывать однѣмъ шумящимъ лишь волнамъ?
Природа дѣлаетъ пѣвца, а не ученье;
Онъ, не учась, учонъ, какъ прайдетъ въ восхищеніе;
Науки будутъ всё науки, а не даръ;

*) Содержатель вольныхъ маскарадовъ въ Петербургѣ.

**) Извѣстный петербургскій портной того времени.

И. И. ДМИТРИЕВЪ.

99

Потребный же запасъ: отвага, риёмы, жаръ.»
И вотъ какъ писывалъ поэтъ природный оду:
Лишь пушекъ громъ подастъ пріятну вѣсть народу,
Что рымникскій Алкидъ поляковъ разгромилъ,
Иль Ферзенъ ихъ вождя Костюшу полонилъ,
Онъ тотчасъ за перо — и разомъ вывелъ: «Ода!»
Потомъ въ одинъ присѣстъ: «такого дня и года.»
Тутъ какъ? — «Пою!» ня нѣтъ: ужъ это старина!
Не лучше ль: «Даждь миѣ, Фебъ!» ня какъ: «Не
ты одна
Подпала подъ пяту, о чамлоносна Порта!»
Но что же мнѣ прибрать къ ней въ рилю, комъ
чорта?
Нѣтъ, нѣтъ, не хорошо! Я лучше поброжу
И воздухомъ себя открытымъ освѣжу.»
Пошолъ и на пути такъ въ мысляхъ разсуждаетъ:
«Начало никогда пѣвцовъ не устрашаетъ:
Что хочешь то мели. Вотъ штука, какъ хвалить
Героя-то придѣтъ! Не знаю, съ кѣмъ сравнить?
Съ Румянцовымъ его, иль съ Грегейгомъ, иль съ
Орловымъ?
Какъ жаль, что древнихъ я не читывалъ, а съ
новымъ —

Неловко что-то всё. Да просто напишу:
«Линкуй, герой! ликуй, герой, ты!» возглашу.
Изрядно! Тутъ же что? тутъ надобенъ восторгъ!
Скажу: «кто завѣсу мнѣ вѣчности расторгъ?
Я выжу молній блескъ! я слышу съ горня свѣта
И то, и то...» А тамъ? — извѣсто: «многи лѣта!»
Брависсю! И планъ, и мысли — всё ужъ есть!
Да здравствуетъ поэтъ! Осталося присѣсть
Да только написать, да и печатать смѣло!
Бѣжить на свой чердакъ, чертитъ — п въ шляпѣ
дѣло.
И оду ужъ его тисненью предаютъ,
И вѣ在一ѣ ужъ его намъ ваксу продаютъ.
Вотъ какъ пиндарилъ онъ и всѣ ему подобны,
Едва ли вывѣски надписывать способны!
Желалъ бы я, чтобъ Фебъ хотя во свѣ имъ ректъ:
«Кто въ громкій славою екатерининъ вѣкъ
Хвалой ему сердѣмъ другихъ не восхищаетъ
И икры сладкою слезой не орошаетъ,
Тотъ брось её, разбей — и знай: онъ не поэтъ!»

Да вѣдаетъ же вслѣдъ по одамъ мой клеверетъ,
Какъ дерзостный языкъ безславилъ пасъ, ничтожилъ,
Какъ лириковъ цѣнилъ. Воспрянемъ! Марсій ожилъ!
Товарищи, къ столу, за неря — отомстимъ,
Надуемся, напрѣмъ, ударимъ, поразимъ!
Нанишемъ на него предлинную сатиру
И оправдаемъ тѣмъ россійску громку лиру.

VI.

ЧИЖИКЪ И ЗЯБЛИЦА.

Чижъ свилъ себѣ гнѣздо и, сидя въ нёмъ, поётъ:
«Ахъ, скоро ль солнышко взойдёт
И съ домикомъ меня застанетъ?
Ахъ, скоро ли оно проглянетъ?
Но вотъ ужъ и взошло! Какъ тихо и красно!
Какая въ воздухѣ, въ дыханьѣ, въ жизни сладость!»
Но безъ товарища и радость намъ не въ радость:
Желаешь для себя, а ищешь раздѣлить!
«Любезна зяблица!» кричитъ мой чижъ сосѣдкъ,
Смиренно прикорнувшей къ вѣткѣ:
«Что ты задумалась? Давай-ка день хвалить!
Смотри, какъ солнышко...» Но солнце вдругъ со-
крылось,

И небо тучами отвсюду обложилось.
Всѣ птицы спрятались: кто въ гнѣзда, кто въ рѣку,
Лишь галки стаями гуляютъ по песку
И крикомъ бурю вызываютъ,
Да ласточки ещё надъ озеромъ летаютъ.
Быкъ, шею вытянувъ, подъ плугомъ заревѣлъ;
А конь, поднявші хвостъ и разметавши гриву,
Ржотъ, пишетъ и летитъ чрезъ ниву.
И вдругъ ужасный вихрь со свистомъ восшумѣлъ,
Со трескомъ грянулъ громъ, ударилъ дождь со
градомъ —
И пали пастухи со стадомъ.

Потомъ прошла гроза и солнце расцвѣло,
Всѣ стало ярче и свѣтлѣе,
Цвѣты душпѣтѣ, деревья зеленѣ —
Лиши домикъ у чижа куда-то занесло.
О, бѣдненький мой чижъ! Онъ, мокрыми крылами
Насипу шевеля, къ сосѣдущѣ летитъ,
И ей со вздохомъ и слезами,
Носокъ повѣся, говорить:
«Ахъ! всякъ своей бѣдой ума себѣ прикупить:
Впредь утро похвалю, какъ вечеръ ужъ наступитъ.»

VII.

ЧАСОВАЯ СТРЪЛКА.

«Кто равенъ мнѣ? Солдатъ, любовникъ, сочинитель,
И сторожъ, и министръ, и олтарей служитель,
И докторъ, и большой, и даже государь —
Всѣ чувствуютъ, что я важнѣй, чѣмъ календарь.
Я каждому изъ нихъ минуты означаю;
Дѣля и день и ночь, я время измѣряю!»
Такъ, вида на нее зѣвающій народъ,
Хвалилась стрѣлка часовая,

7*

100

И. И. ДМИТРЬЕВ.

Межь-тѣмъ какъ бѣдная пружина, продолжая
Невидимый свой путь, давала стрѣлкѣ ходъ.

Пружина — секретарь, а стрѣлка, между нами...
Но вы умны: смекайте сами.

VIII.

ЕРМАКЪ.

Какое зрѣлище предъ очи
Представила ты, древность, мнѣ?
Подъ ризою угрюмой ночи,
При бѣдной въ облакахъ лунѣ,
Я зрю Иртышъ: крутитъ, сверкаетъ,
Шумить и пѣной подымаетъ
Высокій берегъ и кругой.
На нёмъ два мужа изнурѣнны,
Какъ тѣнкъ, въ адѣ заключёвны,
Сидятъ, склонясь на яланъ главой.
Единый младъ, другой съ брадой
Сѣдою и до чреслъ висящей.
На каждомъ вижу я нарядъ,
Во ужасъ сердце приводяй:
Съ булатныхъ шлемовъ ихъ въсять
Со всѣхъ сторонъ хвосты змѣины
П вѣютъ кривлѣ совинъ;
Одежда изъ звѣривныхъ кожъ;
Вся грудь объѣпана ремнямъ,
Желѣзомъ ржавымъ и кремнямъ;
На полѣсъ широкій ножъ;
А при стопахъ ихъ два тинопана
И два повержены кошь.
То два спбпрскіе шамана —
И ихъ словамъ внимаю я.

СТАРЕЦЪ.
Шуми, Иртышъ, реви ты съ намъ
И вторъ плачевнымъ голосамъ!
На-вѣкъ отвержены богамъ...
О, горе намъ!

МЛАДОЙ.

О, горе намъ!

О, страшная для насъ невзгода!

СТАРЕЦЪ.

О, ты, которые вънецъ
Поддерживали три народа,
Гремѣвшіи міра по конецъ!
О, сильна, древняя держава!
О, матерій нѣсколькихъ племенъ!
Прошла твоя, исчезла слава!
Спбирь — и ты познала плѣнъ!

МЛАДОЙ.

Твои народы расточенны,
Какъ вихремъ возмятѣнный прахъ,
И самъ Кучумъ, гроза вселенны,
Твой царь, ногибъ въ чужихъ пескахъ!

СТАРЕЦЪ.

Священные твои шаманы
Скитаются въ глупи лѣсовъ.
На то ль судили вы, шайтаны,
Достигнуть бѣлыхъ мнѣ власовъ,
Чтобъ я, столѣтній вашъ служитель,
Стеналъ во прахѣ, бывши зритель
Паденья тысячъ вашихъ чадѣ?

МЛАДОЙ.

И отъ кого жь, о боги, пали?
СТАРЕЦЪ.

Отъ горсти русскихъ! Моръ и гладъ!
Почто Снбирь вы не пожрали?
Ахъ, лучше бъ трусъ, потопъ, иль громъ
Всемощны па неё послали,
Чѣмъ быть попранной Ермакомъ!

МЛАДОЙ.

Бичёмъ и ужасомъ природы!
Кляните вы его всякъ часъ,
Снбирски горы, холмы, воды:
Онъ вѣчный мракъ простёръ на васъ!
СТАРЕЦЪ.

Овъ шолъ, какъ столицъ, огнёмъ налящій,
Какъ лютый мразь, всё вкругъ мертвящій:
Куда стрѣлу нп посылалъ —
Повсюду жизнь предъ ней блѣднѣла
И страшна смерть во слѣдъ летѣла.

МЛАДОЙ.

П царскій брать предъ нимъ упалъ.
СТАРЕЦЪ.

Я зрѣлъ съ нимъ бой Меммета-Кула,
Снбирскихъ странъ богатиря:
Разсыпавъ стрѣлы всѣ изъ тула
И вящимъ жаромъ возгоря,
Пзвлѣкъ онъ саблю смертоносну.
«Дай лучше смерть, чѣмъ жизнь поносну
Влачить мнѣ въ плѣнѣ!» онъ сказалъ —
И вмѣгъ на Ермака напалъ.
Ужасный видъ! они сразились:
Ихъ сабли молніей блестятъ,
Удары тяжкіе творятъ —
И обѣ разомъ сокрушились.
Они въ ручной вступили бой:
Грудь съ грудью и рука съ рукой;
Отъ воня ихъ дубровы воютъ;
Они стопами землю роютъ.

П. П. СУМАРОКОВЪ.

101

Уже съ нихъ сиплетъ потъ, какъ градъ,

Уже въ нихъ сердце страшно бьется

И рёбра обойхъ трещатъ;

То сей, то often на бокъ гётся,

Крутятся — и Ермакъ сломилъ.

«Ты мой теперь!» онъ возопилъ —

«И всё отнынъ мнѣ подвластно!»

младой.

Сбылось пророчество ужасно:

Плѣниль, попралъ Сибирь Ермакъ!

Но что! ужели стоинъ сердечный

Гонимыхъ будетъ...

СТАРЕЦЪ.

Вѣчный, вѣчный!

Внемли, мой сынъ: вчера во мракъ

Глухихъ лѣсовъ я углубился

И тамо съ пламенной душой

Надъ жертвою богамъ молился.

Вдругъ вѣтръ возсталъ и подвялъ вой:

Съ херевьевъ писты полетѣли,

Столѣтни кедры заскрипѣли

И вихрь закланныхъ сернѣ унесъ.

Я палъ и слышу гласъ съ небесъ:

«Неукротимъ, ужасенъ Рача,
Когда казнитъ вселенную онъ!

Сибирь отвергла мой законъ:

Пребудь во-вѣкъ, стоная, плача,

Рабыней бѣлаго царя!

Да свѣтлая тебя заря

И чорна ночь въ цѣпахъ застанетъ,

А слава грозна Ермака

И чадъ его во-вѣкъ не вянетъ

И будетъ подъ луной громка!»

Умолнуть гласъ — и громъ трикратно

Протѣкъ по бурнымъ небесамъ.

Увы, погибли невозвратно!

О, горе намъ!

МЛАДОЙ.

О, горе намъ!

Потомъ, съ глубокимъ сердца вздохомъ,

Возставъ съ камней, обросшихъ мохомъ,

И взявъ оружіе съ земли,

Они вдоль брега потекли —

И вскорѣ скрылись въ туманѣ.

Миръ праху твоему, Ермакъ!

Да увѣнчають россіяне

Изъ злата вылитый твой зракъ,

Изъ рѣбръ Сибири источенна

Твоимъ булатнымъ копіёмъ!

Но что я рѣкъ, о тѣнь забвена!

Что рѣкъ въ усердіи моёмъ?

Гдѣ обелискъ твой? Мы не знаемъ

Гдѣ даже прахъ твой былъ зарытъ.

Увы! онъ вепремъ попираемъ,

Или остыкъ по нёмъ бѣжить

За ланью быстрой и рогатой,

Прицѣясь къ ней стрѣлой пернатой.

Но будь утѣшенъ ты, герой!

Параяній стихотворства геній

Всякъ день, съ Авророю златой,

Въ часы божественныхъ явленій,

Надъ прахомъ плаваетъ твоимъ

И сладку пѣснь гласитъ надъ нимъ:

«Великій гдѣ бъ ты ни родился,
Хотя бы въ варварскихъ вѣкахъ,

Твой подвигъ жизни совершился!

Хотя бъ исчезъ твой самый прахъ,

Хотя бъ сыны твои, потомки,

Забывъ дѣяńья предка громки,

Скитались въ дебряхъ и лѣсахъ

И жили съ алчными волкамъ;

Но ты, великій человѣкъ,

Пойдешь въ ряду съ полубогами

Изъ рода въ родъ, изъ вѣка въ вѣкъ!

И славы лучъ твоей затымится,

Когда померкнетъ солнца свѣтъ,

Со трескомъ небо развалится

И время на косу падетъ!

## П. П. СУМАРОКОВЪ.

Панкратій Платоновичъ Сумароковъ, внукъ род-
ного брата извѣстнаго писателя А. П. Сумарокова,
родился 14-го октября 1765 года во Владимирѣ.
Один изъ предковъ его, служа при молодомъ царѣ
Петрѣ Алексѣевичѣ, доказалъ ему свою предан-
ность и умеръ за него какъ мученикъ, а другой,
въ эпоху Екатерины II, пользовался милостямп
этой великой монархии и умеръ, облечённый сла-
вой перваго писателя своего времени. Но Пан-
кратію Сумарокову судьба готовила совѣтъ дру-
гую участь: казалось, съ самой колыбели уже но-
сились надъ нимъ всякаго рода несчастья, которая
впослѣдствіи разразлились надъ нимъ такъ ужасно.
Дѣтство своё, до двѣнадцати лѣтъ, провёлъ онъ
въ деревнѣ, гдѣ не видалъ другихъ книгъ, комрѣ
«Часослова» и «Псалтія». Затѣмъ, дальній род-
ственникъ его, Юшковъ, проживавшій постолинно
въ Москвѣ, взялъ его къ себѣ въ домъ на воспи-

102

## П. П. СУМАРОКОВЪ.

таніе і поручилъ надзору француза Перло, чело-
вѣка умнаго, образованнаго і честнаго. Не ограни-
чиваясь уроками французскаго языка, честный
Перло старался посвятить своего ученика в танн-
ства строгаго классificскаго образованія, на сколь-
ко это было въ его силахъ. Кромѣ того къ малѣчку
'їздили учителя і по другимъ предметамъ, такъ что
молодой Сумароковъ, пробывъ у Юшкова шесть
лѣтъ, получилъ отличное свѣтское воспитаніе: онъ
зналъ въ совершенствѣ французскій языкъ и го-
ворилъ на нѣмъ, какъ природный французъ, хорошо
зналъ нѣмецкій, прекрасно рисовалъ і мастерски
игралъ на фортепіано. Когда Сумарокову исполни-
лось 18 лѣтъ, его отвезли въ Петербургъ и опре-
дѣлили лейбъ-гвардіи въ Конный полкъ, въ кото-
ромъ, прослуживши годъ, онъ былъ пронзеденъ въ
1785 году въ корнеты. Предоставленный на 18-мъ
году полному произволу своей воли, Сумароковъ
однако не увёлѣкся ни однимъ изъ пороковъ, свой-
ственныхъ купчей молодости; но, къ несчастью,
сошовался коротко съ однимъ изъ товарищей, юнке-
ромъ Куницкимъ, человѣкомъ крайне не невѣжествен-
нымъ, легкомысленнымъ и весьма неразборчвымъ
во взглядѣ на средства къ жизни. Однажды, когда
Сумароковъ, сидя у себя дома, копировалъ какую-
то гравюру перомъ, вошолъ къ нему Куницкій — і
долго любовался тонкостью и нѣжностью штриховъ,
не уступавшимъ штрихамъ гравурѣ. Въ то же
время вошолъ слуга — спросить денегъ на какую-
то покупку. Въ раскрытомъ бумажникѣ гость за-
мѣтилъ сто-рублѣвую ассигнацію, взялъ её въ руки,
пристально поглядѣлъ на неё, потомъ положилъ пе-
рецъ Сумароковымъ и сказалъ: «Вътъ срсусѣ. От-
личная практика пера.» Сумароковъ улибнулся,
удивляясь невѣжеству своего товарища, такъ-какъ
на ассигнаціяхъ того времени рисунокъ былъ край-
не-незатѣлѣливъ и не представлялъ ни малѣйшей
трудности для копированія. Затѣмъ Куницкій
ушолъ. Оставшись одинъ, Сумароковъ принялся
снова за работу, но пагубная мысль, внушенная
товарищемъ, не давала ему покою. Подумавъ, онъ
взялъ листъ почтовой бумаги, наложилъ его на
ассигнацію и началъ работу. Уже смеркалось, когда
роковая ассигнація была готова. Куницкій вер-
нулся. Сумароковъ показалъ ему рисунокъ. Куниц-
кій подошолъ къ окошку, похвалилъ работу и при-
бавилъ, что при такомъ полусвѣтѣ бумажку, по-
жалуй, можно спустить за настоящую. Сумароковъ
замѣтилъ ему, что онъ говорилъ вздоръ, взялъ у
него листокъ, даже не обрѣзанный по формату бу-
мажки, и положилъ его вмѣстѣ съ другими рисун-

ками въ папку. Стили пить чай. Затѣмъ, пробол-
тавъ цѣлый вечеръ, товарищъ ушолъ. На другой
день, когда Сумароковъ сталъ разбирать рисунки
въ папкѣ, онъ увидѣлъ, что между ними рисунка
ассигнаціи нѣтъ. Тутъ только пришло ему въ го-
лову, что онъ поступилъ опрометчиво. Ясно было
что листокъ унесѣнъ Куницкимъ. Сумароковъ бро-
сился къ нему на квартиру, но его не было дома.
Тогда онъ сообщилъ о случившемся искреннему,
воему пріятелю и товарищу Ромбергу. Узнавъ въ
чёмъ дѣло, тотъ самъ побѣжалъ къ Куницкому, но
тоже не засталъ его. Теперь обратимся къ похити-
телью. Вынувъ роковой листокъ изъ папки въ то
время, когда Сумароковъ выходилъ отыскивать
лакея, чтобы велѣть подать закуску, онъ спряталъ
бумажку въ карманъ, съ цѣлью употребить её въ
дѣло. Обрѣзавъ листокъ въ форматъ настоящей
ассигнаціи, онъ, воспользовавшись мрачнымъ петер-
бургскимъ днёмъ, сбылъ его въ мѣховой лавкѣ
гостинаго двора, въ обмѣнѣ на лисицѣ мѣхѣ. Поку-
патель былъ въ партикулярномъ платѣ и потому
надѣлся, что продѣлка его никогда не обнару-
жится. Но вышло иначе. Дня три спустя, прода-
вецъ и покупатель, который былъ въ томъ же
платѣ, встрѣтились на улицѣ. Купецъ сталъ въ
него всматриваться: тотъ струсиль и бросился бѣ-
жать. На крикъ купца сбѣжался народъ — и Ку-
ницкій былъ схваченъ и отведѣнъ въ полицію, гдѣ
волей-неволей долженъ былъ объявить своё званіе.
Началось слѣдствіе — и всѣ трое были отданы подъ
судъ. Разумѣется, слѣдственная комиссія не могла
принять въ оправданіе увѣреній виновнаго, что его
поступокъ есть не что иное, какъ шутка надъ ста-
рымъ мѣтороговцемъ. Она не только не оправдала
главнаго виновника преступленія, но обвинила и
двухъ его товарищей, какъ соучастниковъ, хотя
они и показывали, что имъ вовсе не было извѣстно,
какое употребленіе сдѣлалъ виновный изъ бумажки.
Судъ приговорилъ всѣхъ троихъ къ лишенію всѣхъ
правъ состоянія и ссылѣ на жительство въ си-
брскіе города: Куницкаго — какъ сбытчика фаль-
шивой ассигнаціи, Сумарокова — какъ ея рисо-
валъщика, и Ромберга — какъ укрывателя престу-
пленія. Исторія эта надѣлала много шума въ Пе-
тербургѣ. Противъ главнаго виновника было и
общественное мнѣніе: но о Сумароковѣ и Ром-
бергѣ всѣ искренно сожалѣли: всѣ были убѣж-
дены, что хотя юридически они и не оправданы,
но въ сущности нисколько не виноваты, или, по-
крайней-мѣрѣ, не вастолько, чтобы поплатиться
такъ дорого. Мѣстомъ ссылки Сумарокова былъ

П. П. СУМАРОКОВЪ.

103

назначенъ Тобольскъ. Губернаторъ Алябьевъ при-
нялъ Сумарокова не какъ ссылнаго, а какъ стран-
ника, заброшеннаго судьбой на чужбину. Онъ пре-
доставилъ ему полную свободу и возможность
заниматься науками и литературой, заниматься
которой онъ началъ ещё въ Петербургѣ, на-
писавъ сатирические стихи на одно изъ на-
чальствовавшихъ лицъ конно-гвардейскаго полка,
и которая теперь могла приносить ему существен-
ную пользу. Здѣсь провёлъ Сумароковъ пятнад-
цать долгихъ лѣтъ (1786—1802), дѣля своё время
между литературой и педагогическими занятіями.
Въ теченіе 1791 года онъ издавалъ въ Тобольскѣ
журналъ, подъ названіемъ: «Ирткшъ превращаю-
щійся въ Иппокрену», а въ 1793—1794 годахъ:
«Иббліотеку ученую, экономическую, нравоучитель-
ную, историческую и увеселительную», образовав-
шую, по своёмъ окончаніи, весьма полезный сбор-
никъ всякаго рода свѣдѣній, въ 12 объёминныхъ
тотовъ въ осьмушку. Затѣмъ, въ 1799 году издалъ
первую часть своихъ стихотвореній, въ которую во-
шила его сказка «Альнаскаръ», гдѣ весьма живо изо-
бражена картина сибирской зимы. Сказка эта
имѣтъ одинъ скажетъ съ «Воздушными заками»
Дмитріева. Въ сказкѣ Дмитріева и стихъ глаже, и
разсказъ интереснѣе, и выраженной, такъ сказать, эле-
гантнѣе, но въ сказкѣ Сумарокова болѣе оригиналь-
ности и юмористический элементъ проглядываетъ го-
раздо бойчѣе. Вообще, въ стихахъ Сумарокова про-
глядываетъ очень ясно потребность чего-то болѣе
натурального, чѣмъ та щепетильность, которою насъ
подчивала въ то время французская классическая
школа. Въ 1789 году Сумароковъ женился на одной
иностранкѣ, пріѣхавшей въ Тобольскъ въ каче-
ствѣ гувернанты съ семействомъ одного ссыл-
ного. Но, несмотря на свои занятія и самыя хо-
рошія отношенія къ лицамъ начальствующимъ и
городскимъ жителямъ, искренно любившимъ Сума-
рокова, давно оставленная родина всё манила его
къ себѣ; но надежды на возвращеніе было мало.
Но вотъ воцарился императоръ Александръ — и
надежды Сумарокова оживились. Онъ написалъ
просительное письмо на высочайшее имя — и въ
концѣ юня 1801 года изгнанникъ былъ прошёнтъ,
а въ началѣ марта слѣдующаго года ему было
возвращено дворянство. Возвратившись въ Рос-
сію, онъ поселился съ семействомъ въ своей ро-
довой деревнѣ, Тульской губерніи, и предался весь
занятіямъ литературнымъ. Въ 1803 году онъ сталъ
издавать «Журналъ пріятнаго, любопытнаго и за-
бавнаго чтенія»; затѣмъ, въ 1804 — принялся-

было за изданіе «Вѣстника Европы», но скоро
отказался отъ этой мысли; въ 1807 — нанечаталъ
2-ю часть своихъ стихотвореній, въ которой помѣ-
стилъ лучшее своё произведёніе: «Амуръ лишон-
ный зрѣнія»; въ 1808 — выпустилъ въ свѣтѣ книгу,
подъ заглавіемъ: «Источникъ здравія», а въ слѣ-
дующемъ году — другую книгу: «Способъ быть здо-
ровымъ». Скончался 1-го марта 1814 года, на
49-мъ году отъ рождения. Сочиненія его были
изданы въ 1832 году въ Петербургѣ.

АМУРЪ ЛИШОННЫЙ ЗРѣНІЯ.

Пою несчастіе, отъ коего Эротъ
Сталъ слѣпъ, какъ кротъ.

О, вы, чувствительныя душъ!

Развѣсьте уши,
Разнѣьте ротъ,

Дыханіе своё сколь можно пританите

И пѣсни жалкой сей внемлите!

Но, нѣтъ, немного погодите:

Мнѣ должно сдѣлать здѣсь возгласъ:

Отдѣлаюсь тотчасъ!

О, ты, что на Сибирь взираешь изъ подлобья,

Скажи мнѣ, свѣтлый Фебъ, за что до насъ ты лихъ?

За-то ль, что своего блестящаго подобья

Не видишь здѣсь ни въ чёмъ, какъ лишь почти въ
однихъ

Прозрачныхъ леданыхъ сосулкахъ,
Да въ таковыхъ же пулькахъ,

Которы бѣдная Арвора вмѣсто слезъ,

Отъ стужи плачуща, бросаетъ къ намъ съ небесъ?

Но кто жь виновень въ томъ, коль самъ ты насъ
не грѣшешь?

Ты права не имѣешь
Коситься такъ на насъ.

Услышь же мой къ тебе охриплый съ стужи гластъ!

Пожалуй, сдѣлай одолженіе,
Просуну сквозь свѣжихъ тучъ
Хотя одинъ свой луčь —

И мёрзлое моё распаръ воображенье!

Теперь, читатели, прошу мнѣ сдѣлать честь,

Прочесть,

Чтоть объ Эротъ я желаю вамъ донесть.

Оставаю нѣкогда небесные чертоги,

Задумали сойти на землю древни богов:

Омиръ покойникъ былъ тогда ещё въ живыхъ —
И онъ-то позвалъ ихъ.

Зачѣмъ? вы спросите. Не знаю!

104

## П. П. СУМАРОКОВЪ.

Откушать можетъ-быть, или на чашку чаю.
Извѣстно, что онъ былъ имъ закадышный другъ:
Тѣдамъ амврозію, тянулъ и нектаръ съ ними;
Со спящихъ же богинь обмахивалъ онъ мухъ
И часто забавлялъ ихъ сказками своихъ.
Но полно вамъ скучать подробностями симъ!

Теперь поѣдемъ мы на часъ въ небесный домъ:
Мнѣ хочется, чтобъ вы со мною прокатились
И посмотрѣли бъ тамъ, какъ богъ въ путь пустились.
Они отправились въ порядке вотъ какомъ:
Зевесъ сѣлъ на орла съ Юноною верхомъ,
На всекой случай взявъ съ собой въ дорогу громъ;
Потомъ, за прочими начальными богами,
Вулканъ шолъ съ молотомъ и съ дливными рогами,
Которші пріобрѣлъ своею онъ виной,
Ревниво поступивъ съ женой.

Позвольте на часокъ мнѣ здѣсь остановиться:
Хочу съ ревнивцами немного побраннысь.

Послушайте, друзья,
Ревнивые мужья!
Совѣтую вамъ я
Не слишкомъ строгости къ супругамъ предаваться,
Коль вы не любите бодатесь.

Не стройте изъ домовъ своихъ монастырей,
Не запирайте жонъ, какъ старинцъ, иль звѣрей,

А то, когда на часъ явится имъ свобода,
Тогда-то госпожа природа
Своё воззмѣть,

И то, надъ чѣмъ съ трудомъ вы много лѣтъ кор-
пѣли,
Въ минуту пропадѣть —
И вы на-вѣкъ съ рогами сѣли.
Совѣтъ полезный давши вамъ,
ЯPIOBIAUSOY

Зефпры собраллись на шръ туда же съ ними:
Такъ и начнѣмъ мы ими.

Надмѣру нѣжные и малые божки,
Дабы не простудились ножки,
Обулись въ тѣлые сапожки,
И чтобъ отъ вѣтру имъ сберечѣ свои ушкй,
Надѣли лисьи треушкй,
И сѣли въ дрожки,
Въ которыхъ бабочекъ впряжонъ былъ цугъ;
А на запяткахъ, вмѣсто слугъ,
Стояла пара шпанскихъ мухъ;

Да сверхъ того божковъ ещё конвоевали
Шестнадцать бойкихъ комаровъ:

Носами острыми и пискомъ погоняли
Крылатыхъ, лѣгкихъ скакуновъ.
Но чья везётся колесница
Четвёркой спыховъ голубей?

Конечно, то любви царица
Желаетъ прокатиться въ ней?
Такъ точно! Вотъ она садится;
За нею въ слѣдѣ, рѣзваться, толпится

Рой цѣлый Смѣховъ, Игръ, Амуровъ и Утѣхъ.
Но какъ ихъ усадить съ собой богинъ всѣхъ?
Нельзя; однако жъ съ ней иные заломались,

Другіе въ ноги побросались,

Иные, не успѣвши сѣсть,

Цѣпочной свившися, за нею полетѣли,
Бросали ей цвѣтны и пѣсни пѣли

Богинъ въ честь,
Иные втěрлись къ ней за сипку,
Иные скрылись въ волосахъ,
Иные въ ямкахъ на щекахъ,
Иные внуталлись въ косынку,
Иные... но оставимъ ихъ!

Давно пора мнѣ догадаться,
Что я болтать ужъ больно лицъ;

Но впредь не буду я такъ много занираться,
И въ двухъ скалу стихахъ

О прочихъ всѣхъ богахъ.

Они туда жъ помчались:

Иной на радугѣ верхомъ,
Иной на облакѣ, иной пошолъ пѣшкомъ.

А дома лишь Эротъ съ Дурачествомъ остались:

Одинъ затѣмъ, что малъ, другой затѣмъ, что глупъ.
Но что же дѣлать имъ, оставшись на просторѣ?

Молчать? — Эроту горе;

Калякать о любви? — его товарищъ тупъ:

Не знаетъ и началъ прекрасной сей науки.

Наскучивъ наконецъ сидѣть поджавши руки,
Эротъ сказалъ ему вотъ такъ:

— «Дуракъ!

Теперь одни съ тобой мы дома,
Такъ станемъ какъ-непбудь играть,

Хотъ въ жмурки: вѣдѣ игра тѣбѣ сія знакома;

Всё лучше, нежели отъ скуки намъ зѣвать.»

— «Охъ, нѣтъ!» въ отвѣтъ сказалъ глупецъ Эроту:

«Давно я потерялъ къ играмъ такимъ охоту;

А дай мнѣ свой колчанъ на частъ:

Хочу я испытать, одинъ хоть въ жизни разъ,
Умѣю лѣ дѣйствовать и я, какъ ты, стрѣлами.

Я самъ тѣбѣ за-то, голубичку, отплачу:

Пузырики пускать тебя я научу,
Клянуся въ томъ тѣбѣ и Стиксомъ и богами!»
Эротъ было сперва и слушать не хотѣлъ;

Но сладить съ дуракомъ, скажите, кто умѣлъ?

Итакъ онъ наконецъ былъ долженъ согласиться.

Дурачество жъ къ нему умѣло подольститься,

Давъ опытъ пузыри пзъ мыла какъ пускать.

П. П. СУМАРОКОВЪ.

105

Эроту новость та чрезмърно полюбилась.
Товарищъ же его взялъ лукъ и сталъ стрѣлѣть;
Но вотъ бѣда какая вдругъ случилась:
Дурачество разинувъ ротъ,
Въ безмърной радости, не видя, гдѣ Эротъ,
Стрѣльнуло изъ всей своей дурацкой мочи —
И вышибло ребёнку очи.
Какой нелѣный поднялъ вой
Лишонный зрѣнія крылатый мой герой!
Искусный же стрѣлокъ, отъ страха и печали,
Разинувши свой зѣвъ,
Такой пустилъ ужасный ревѣ,
Какъ-будто бы съ него живого кожу драли.
Вытьё его оттоль повсюду разнеслось;
Всё зданье отъ того небесное траслось.
Но бросимъ мы на часъ сихъ двухъ глупцовъ не-
счастныхъ,
И съѣздимъ въ тлѣнный міръ.
Я чаю, кончился уже давно тотъ пиръ,
Который жителямъ небесъ давалъ Омиръ.
На лицахъ ихъ, отъ спирта красныхъ,
Сверкаютъ радости слѣды.
Не вѣдая совсемъмъ ужасной той бѣды,
Которая безъ нихъ на небесахъ стряслася,
Толпа божественна въ своия поднялся,
Съ хозяиномъ простясь
И точно также, какъ и прежде, помѣстясь.
Какая сдѣлалась тревога,
Какъ мать слѣпого бога
Домой пришла!
Ахъ! чтоб она нашла?
Богиня видитъ токи крови,
Зрить сына своего;
Прелестные жъ глаза гдѣ были у него,
Тамъ только ямочки осталіся, да брови.
Тогда-то скорьбъ ея всѣ мѣры превзошла:
Какое зрѣлище для матери столь нѣжной!
На мѣсто розъ вступилъ въ лицо ея цвѣтъ снѣжной;
Затьмилися ея небесныя красы;
Терзаетъ въ горести она свои власы;
Колѣни слабыя едва её держали,
И если бы когда богини умирали,
То этой вѣрно бъ умереть.
Но боги вѣдь не мы: такъ какъ же быть? Терпѣть!
Но можно лѣ перенестъ столь бѣдствіе несносно?
Богинѣ же не мстить — и горько и поносно.
Горя отмщеніемъ, вдругъ силу ощутивъ
И взоръ съ плачевнаго предмета оттративъ,
На крыльяхъ бѣшенства летить она въ чертоги,
Гдѣ былъ Зевесъ и прочи боги.
Кирида, въ ярости, въ отчаяньи, въ слезахъ,

Вбѣжавъ растерзана, во всѣхъ вселеньетъ страхъ;
Бросается Зевесу въ ноги
И, вздохи тяжкіе пуская безъ числа,
О бѣдствіи своёмъ, рыдая, донесла.
Зевесъ, услыша тѣ, столѣ сильно огорчился,
Что чуть съ престола не свалился.
О, лютая напасть!
Отецъ боговъ, разинувъ пасть,
Ревѣтъ быкомъ и стонетъ,
Боговъ съ Олимпą гонить;
Потомъ съ отчаянья онъ на стѣну полѣзь.
Не столько въ бурный вѣтръ шумитъ дремучій лѣсъ,
Какъ злился нашъ Зевесъ, кричалъ, стучалъ ногами,
Сбираясь пересѣчь боговъ всѣхъ батагами.
Онъ рвѣтъ
И мечетъ;
Попавшихся ему дерѣтъ,
Какъ перепѣлокъ кречетъ;
Шумитъ,
Гремитъ,
Своей заморской ищетъ трости
И хочетъ изломать Дурачеству всѣ кости.
Уставши, наконецъ, Зевесъ потише сталъ
И драться пересталъ;
Но вотъ что бѣдному Дурачеству сказалъ:
«Скотина!
За-то, что ослѣнилъ Клиридинна тѣ сына,
Который мой любимый внукъ,
Достоинъ ты ребромъ повѣшенъ быть на крюкъ;
Но я свой гвѣвъ смягчалаю
И вотъ какую казнь тѣ опредѣляю:
Съ сего часа всегда съ Эротомъ тѣ ходи;
Куда бъ онъ ни пошолъ, вездѣ его води:
Вотъ что на-вѣки я тѣбѣ повелѣваю!»
Потомъ пощочины двѣ-три ему влѣплилъ,
Да тѣмъ и заключилъ.
Съ-тѣхъ-поръ Дурачество всегда съ Амуромъ ходить.
Но это бы ещё не важная бѣда,
А вотъ линь плохо что: Дурачество всегда,
Когда стрѣляетъ онъ, его руками водить.
Какой же можетъ быть тутъ ладъ?
Безмозгло божество стрѣляетъ не впопадъ:
Ударъ любви съ-тѣхъ-поръ намъ въ голову приходить
Почти всегда
И очень мѣтко,
А въ сердце никогда,
Иль очень рѣдко.

106

Г. П. КАМЕНЕВЪ.

Г. П. КАМЕНЕВЪ.

Гаврило Петровичъ Каменевъ родился въ 1772 году въ Казани. Отецъ его, Пётъ Гавриловичъ, былъ купецъ и пользовался всеобщимъ уваженіемъ городскихъ жителей за умъ и честность. Какъ дѣтство, такъ почти и всю остальную жизнь, молодой Каменевъ провёлъ въ Казани. Воспитывался онъ въ частномъ пансіонѣ Вюльфинга, въ которомъ пріобрѣлъ основательныя познанія въ нѣмецкомъ языке; языкъ же французскій, которому онъ выучился уже въ зрѣлыхъ лѣтахъ, былъ ему, сравнительно, менѣе знакомъ, чѣмъ нѣмецкій, изучѣный имъ въ дѣствѣ. Будучи купцомъ, онъ не любилъ торговли; получивъ хорошее состояние отъ отца, онъ не заботился объ увеличеніи его, и бодѣе всего посвящалъ себя любимому занятію — литературѣ. Молодость свою провёлъ онъ довольно бурно, въ кругу разгุльныхъ товарищей, что имѣло свою долю влянія на разстройство его и безъ того слабаго здравовъя. Но, кажется, главной причиной быстрого развитія его болѣзни были семейныя огорченія: онъ любился въ дочь нѣмца-доктора, проживавшаго въ Казань; но родные Каменева вооружились всѣмъ соборомъ противъ этого брака, и впослѣдствіи устроили его судьбу сообразно своимъ разсчѣтамъ, которые, къ сожалѣнію, обманули ихъ совершенно. Въ послѣдніе годы своей жизни, желая нѣсколько разсѣяться, онъ побывалъ въ Петербургѣ и Москвѣ, въ первомъ одинъ разъ и на короткое время, а въ послѣдней — раза три, причёмъ каждый разъ проживалъ въ пей по нѣскольку мѣсяцевъ. И дѣйствительно, Москва должна была привлекать его къ себѣ гораздо болѣе, чѣмъ Петербургъ: онъ былъ писатель, а въ Москвѣ въ то время сосредоточивались всѣ интересы литературы въ лицѣ Карамзина, Дмитриева и другихъ знаменитостей. Въ 1803 году, когда ему исполнилось всего тридцать лѣтъ, онъ уже былъ почти совершенно разрушенъ страшно больезнѣй. Мрачное предчувствіе близкой смерти заронилось въ его душу и не оставляло его впъ на минуту, ни въ тишинѣ семейной жизни и литературныхъ занятій, ни среди шума развлеченій столицы, куда онъ приѣзжалъ не задолго до смерти, въ надеждѣ найти исцѣленіе отъ грознаго недуга. Возвратившись въ Казань, Каменевъ сталъ чувствовать себя всѣ хуже и хуже, пъ въ іюль мѣсяцѣ 1803 года тихо скончался. Тѣло его погребено, согласно желанію покойнаго, въ сосновой рощѣ Кизическаго монастыря, лежащаго въ трѣхъ верстахъ отъ Казани.

Литературные труды Каменева ограничиваются нѣсколькими стихотвореніями и мелкими прозаическими статьями, и тремя переводными повѣстями. Свои стихотворенія и статьи Каменевъ преимущественно печаталъ въ «Пріятномъ и полезномъ препровожденіи времени» (1794 — 1799), «Музѣ» (1796), «Ипокренѣ» (1799 — 1801), «Новосяхъ русской литературы» (1802 — 1805) и, въ особенности, въ «Періодическомъ изданіи вольнаго общества любителей словесности, науки и художеств» (1804), котораго онъ былъ членомъ и гдѣ, между-прочимъ, было напечатано лучшее его произведеніе, баллада «Громвалъ», закрѣпившая за нимъ мѣсто въ исторіи русской литературы. Изъ переводовъ его напечатанні: 1) «Софья, или сумасшедшая отъ любви», повѣсть Шписа (М. 1801); 2) «Гробница на холмѣ», повѣсть Коцебу (М. 1802) и 3) «Счастье одного бываетъ несчастьемъ другого», повѣсть Коцебу (М. 1805). Этотъ послѣдній переводъ былъ напечатанъ уже по смерти переводчика.

Вся извѣстность Каменева зиждится на балладѣ «Громвалъ», произведеніи дѣйствительно весьма замѣчательномъ, особенно для своего времени. Стихотвореніе это, независимо отъ своего оригинального размѣра (въ каждомъ куплетѣ, состоящемъ изъ четырѣхъ стиховъ, первые два — дактери, послѣдніе два — аنانесты), обратившаго на себя общее вниманіе особенно тѣмъ, что, буличи опозоренъ Тредьяковскимъ въ его «Телемахѣдѣ», онъ ещё не пользовался тѣмъ правомъ гражданства въ русской литературѣ, какимъ пользуется теперь, благодаря трудамъ Гнѣдича и Жуковскаго. Но прекрасный размѣръ стиха и замѣчательная правость слога есть только внѣшнее отличіе баллады Каменева. Главное значеніе «Громвала» заключается въ его романтическомъ строѣ, указанномъ А. С. Пушкинымъ. «Каменевъ», говоритъ онъ: «первый въ Россиі осмѣлился отступить отъ классицизма. Мы, русские романтики, должны принести должную дапъ его памяти.»

ГРОМВАЛЪ.

Мысленными взоромъ я быстро лечу,
Быстро проникнувъ сквозь мрачность времень;
Поднимаю завѣсу сѣдой старины —
И Громвала я вижу на добромъ конѣ.

Зыбются перья на шлемѣ его,
Стрѣлы калѣны въ колчанѣ звучатъ;

Г. Н. КАМЕНЕВ.

107

Онъ по чистому полу несётся, какъ вихрь,
Въ воронёныхъ доспѣхахъ, съ булатнымъ копьёмъ.

Солнце склонялось къ кремнистымъ горамъ,
Вечеръ спускался съ воздушныхъ высотъ.
Богатырь прійдзжаетъ въ глухіе лѣса,
Сквозь вершины ихъ видить лишь небо одно.

Буря, облеклись въ угрюмую ночь,
Мчится къ закату на чорныхъ крылахъ;
Заревѣла пучина, дуброва шумитъ
И столѣтніе дубы скрипятъ и трещатъ.

Негдѣ укрыться отъ буря, дождя;
Нѣтъ ни пещеры, не видно жилья;
Лишь во мракѣ сгущённомъ, сквозь вѣтви деревъ,
То блеснѣтъ, то померкнетъ вдали огонёкъ.

Въ сердѣ съ надеждой, съ отватой въ душѣ,
Тѣхавши тпхо сквозь лѣсъ на огонь,
Богатырь прійдзжаетъ на берегъ ручья
И вдругъ — видить онъ займокъ вблизпредъ собой.

Синее пламя изъ займка блеститъ,
Свѣтъ отражая въ струйномъ ручьѣ;
Тѣни въ окнахъ мелькаютъ и взадъ и впередъ;
Завыванія, стоны въ нёмъ глухо ревутъ.

Витязь, сошедши поспѣшно съ когня,
Идетъ къ воротамъ, заросшимъ травой,
Ударяеть въ нихъ сильно булатнымъ копьёмъ;
Но на стукъ отвѣчаютъ лишь гулы въ лѣсу.

Вмѣнъ потухаетъ впутрь займка огонь,
Свѣтъ умираетъ въ объятіяхъ тьми;
Завыванія, стоны утихли, молчатъ;
Усугубилась буря, удвоился дождь.

Сильнымъ ударомъ могучей руки
Рушится твёрдость желѣзныхъ воротъ:
Отлетѣли заноры, скрипятъ вереи —
И во внутренность входитъ безстрашный Громвалт.

Мечъ обнаживши, готовый разить,
Ощупью тихо онъ въ займокъ идётъ.
Тишнна распростёрта и мрачность вездѣ,
Лишь сквозь окна и щели вихрь бурный свиститъ.

Витязь въ досадѣ и въ грусти вскричалъ:
«Хищный волшебникъ, коварный Зломаръ!
Ты Громвала принудилъ по свѣту бродить,
Ты похитилъ Рогнѣду, подругу его!

«Многія царства и земли прошолъ,
Рыцарей сильныхъ, чудовищъ побилъ,
Великановъ сразуилъ я могуей рукой;
Но Рогнѣды любезной ещё не нашолъ!

«Гдѣ обитаешь ты, любый Зломарь?
Въ дебрахъ ли дятихъ, въ пещерахъ, въ лѣсахъ,
Въ подземельях ли мрачныхъ, въ пучинѣль морской
Укрываешь её ты отъ взоровъ моихъ?

«Если найду я жилище твоё,
Злобный волшебникъ, лихой чародѣй —
Извлеку изъ неволи Рогнѣду мою,
Вырву чорное сердце изъ грѣды твоей!»

Витязь, умолкнувъ, почувствовалъ сонъ!
Одръ ему стелютъ усталость и ночь.
Не снимая доспѣховъ, въ бронѣ, въ шишакѣ,
Прикорнувъ, засыпаетъ глубокимъ онъ сномъ.

Тучи промчались и вихрь замолчалъ,
Звѣзды потухли, алѣтъ востокъ;
Пробудилась денища, Зимперла цвѣтѣтъ,
Какъ румяная роза — Громвалъ ещё спать.

Катится солнце по своду небесъ,
Блещетъ съ полудня калѣнымъ лучомъ,
И по соснамъ слезится смола сквозь кору;
Но Громвала всё держитъ въ объятіяхъ сонъ.

Ночи предтеча со смуглымъ челомъ
Смотритъ съ востока на лѣсъ, на луга,
Окропляетъ изъ урны росой мураву;
Но Громвала всё держитъ въ объятіяхъ сонъ.

Ночь, съ кипариснымъ вѣнкомъ на главѣ,
Въ ризѣ, сотканной изъ мрака и звѣздѣ,
По ступенямъ, нахмурясь, на тронъ свой идётъ;
А Громвала всё держитъ въ объятіяхъ сонъ.

Тучи сомкнулись на сводѣ небесъ,
Мрачность густѣетъ, настала полнѣчъ:
Богатырь, воспрянѣвши отъ крѣпкаго сна,
Изумился, не видя румяной зари.

Вдругъ затрещало по займку какъ громъ,
Стѣны трясутся, окошки звенятъ,
И, какъ молния быстро блестаетъ во тьмѣ,
Освѣщается зала ужаснымъ огнёмъ.

Громко всё двери стучатъ, отворясь:
Въ саванахъ бѣлыхъ, съ свѣчами въ рукахъ,

108

Г. П. КАМЕНЕВЪ.

Появляются тѣны — за ними несутъ
Гробъ желѣзный скелеты въ рукахъ костяныхъ х.

Въ залѣ обширной поставили гробъ,
Крышка слетѣла мгновенно съ него —
И волшебникъ Зломаръ — ужасающій видъ! —
Бездыханънъ лежалъ въ нёмъ, открывши глаза.

Полъ разступился — и адскій огонь
Съ вихремъ трескучимъ и съ громомъ летить,
Охвативъ гробъ желѣзный, какъ жаръ раскалилъ;
Застоналъ стономъ тяжкимъ геенъи Зломаръ.

Въ дикихъ, свирѣпныхъ, кровавыхъ глазахъ
Ужасъ начертанъ, отчаяние, скорбь;
Изо ртѣ пѣва чорная клубомъ кипить;
Но лежитъ неподвижно, какъ трупъ, чародѣй.

Духи, скелеты, руками схватятся,
Гаркаютъ, воютъ, хоочутъ, свистятъ;
Въ изступлѣнномъ восторгѣ бѣснулась, они
Шляшутъ адскую пляску вкругъ гроба его.

Въ страшныхъ забавахъ проходить полночь:
Волны ихъ, клики ужаснѣй греметь.
Но лишь утра предвѣстникъ три раза пронѣлъ,
Исчезаютъ вмигъ духи, скелеты и гробъ.

Тѣма, какъ въ могилѣ, повсюду покой;
Тихо и мрачно въ окрестномъ лѣсу.
Удивляется чуду смущенный Громвалъ;
Изумившись, не вѣритъ себѣ самому.

Вдругъ раздалась волшебна свирѣль,
Арфы внезапный послышался звукъ,
Растворился сводъ залы — и розовый лучъ
Разогналъ тихимъ свѣтомъ сгущённую ночь.

Въ облакѣ лёгкомъ душпестныхъ паровъ
Будто бы свѣжій дышалъ вѣтерокъ —
Нъ въ поднёбесьѣ лебедь спокойно плыла:
Опускается тихо волшебница въ залъ.

Чище лилеи одежда ея,
Поясъ по чресламъ, какъ яхонть, горитъ;
Какъ игра златояркой восточной звѣзды,
Такъ весёлость сіЯетъ у ней во очахъ.

Гласомъ пріятнымъ Добрада рекла:
«Рыцарь печальный, покорствуй судьбъ!
Знає: Зломара не стало; судьба навсегда
Ужь очистила свѣтъ отъ злодѣя сего.

«Въ адскую пропасть низверженъ на вѣкъ;
Челюсть геенъ его пожрала;
Съ клокотаніемъ лавы и съ ревомъ огня,
Вой и стонъ его бездна лишь будетъ внимать.

«Смерть, преступивши природъ законъ,
Чувствъ не лишила волшебника трупъ:
Развращенныхъ имъ тѣни погибшихъ людей
Каждоочно здѣсь въ замкѣ терзаютъ его.

«Рыцарь, спѣши ты къ Рогнѣдѣ своей!
Къ югу за лёсомъ, въ песчаныхъ стенахъ —
Тамъ Зломарова замка въ темницѣ стальной
Два крылатыхъ Зиланта еє стерегутъ.

«Рогъ сей волшебный прими отъ меня:
Челюсть чудовищъ онъ силень сомкнуть;
Но внимай! ты не можешь Рогнѣду спасти,
Не проливъ ея крови: судьбы такъ велять.»

Струны волшебны вторично звучатъ;
Облако къ верху съ Добрадой летить.
Поражонный сей рѣчью, Громвалъ вѣ себя,
Истукану подобенъ, въ слѣдѣ смотрить за ней.

Рогъ изумрудный держащій въ рукѣ,
Съ горькой досадой вскричалъ богатырь:
«Вѣромолной волшебницы нагубный даръ,
Ты убійствомъ Рогнѣды мнѣ счастье сулишь!

«Нѣтъ! трепещу я отъ мысли одной —
Сердце изъ груди ей въ жертву летить.
Но, Громвалъ, повинулся глаголу судьбы:
Чаюдѣство Зломара спѣши истребить.

«Если не можешь Рогнѣду спасти,
Замокъ разруinyть, Зилантовъ сразуить —
Богатырскую кровь ты пролей за неё
И геройскою смертью любовь увѣнчай!»

Красное утро блестящимъ лучомъ
Сосенъ столѣтнихъ верхи золотить.
Обращая на подень коня своего,
Оставляетъ нашъ витязь и замокъ и лѣсъ.

Дебри, утёсы, стремнины, хребты
Стонутъ отъ тяжкихъ ударовъ коньтъ;
Пыль густая какъ туча, крутился столбомъ,
Но поднёбесью выётся, гдѣ скажетъ Громвалъ.

Мрачнымъ ущельемъ скалистой горы
Выѣхалъ рыцарь въ обширную стень:

Г. П. КАМЕНЕВЪ.

109

Открывается взорамъ песка океанъ;
Вдали будто бы съ пебомъ сплывается онъ.
Вѣтръ не волпитъ сыпучую знибъ;
Дышитъ тлетворнымъ дыханіемъ зной;
Ни кусты не шумятъ, не журчатъ ручейки:
Какъ въ полнѣочъ на кладбищѣ, всё неоетъ, молчитъ.

Въ дикой пустынѣ, въ сихъ страшныхъ поляхъ,
Нѣтъ ни дороги, не видно слѣдовъ,
Липь къ востоку примѣтна крутая гора,
И на ней крѣпкій замокъ чернѣетъ въ дали.

Съ жаждой и зноемъ сражаясь три дня,
Смерти препоны расторгъ богатырь;
На конѣ утомлѣнномъ, въ кровавомъ поту,
Подъѣзжаетъ онъ тихо къ подошвѣ горы.

Въ скользскихъ стремнинахъ нависнувшихъ
скалъ
Страшно грозящихъ низринуться въ долж,
Обривалъся надъ бездной по узкой троиѣ,
Достигаетъ вершины и замка Громвалъ.

Силой геенны и адскихъ духовъ,
Мрачный сей замокъ построилъ Зломаръ.
Взгроможденныя башни на чорныхъ скалахъ
Предѣшваютъ погибель и лютую смерть.

Въ сердцѣ съ Рогнѣдой, съ геройствомъ въ душѣ,
Бурѣ свирѣпой подобный Громвалъ
Сокрушаетъ чугунныхъ воротъ веренъ,
Въ замокъ страшный вступаетъ съ булатнымъ ме-
чомъ.

Грозно идѣтъ онъ — подъ крѣпкой пятой
Мёртвыя кости, черепья хрустятъ,
Враны, птицы ночная и нѣтопырі
Пробуждаются въ мшистыхъ разсѣлинахъ стѣнъ.

Облакомъ вьются надъ замкомъ они,
Воздухъ колеблетъ ужасный ихъ крикъ;
И Зиланты, послышавъ Громваловъ приходъ,
Испускаютъ вой, свисты и крыльями бьютъ.

Челюсть разинувъ, летятъ на него:
Копьями жала торчатъ изъ пастей;
Чешуёю брілчатъ, извивая хвосты,
Выпускаютъ погибельны когти изъ ланъ.
Въ рогъ изумрудный трубитъ богатырь —
Звукъ оглушилъ ихъ: какъ камни падутъ;

Подсѣкаются крылья, сомкнулся ихъ зѣвъ;
Погрузившись въ сонъ смертный, горами лежатъ.

Рыцарь въ восторгъ къ темницѣ летитъ
Съ пламеннымъ сердцемъ Рогнѣду обнять;
Но огромная дверь растворяется вдругъ —
И на встрѣчу выходитъ въ бронѣ исполнъ.

Грозные взгляды — кометы во тьмѣ;
Мѣдь на пѣмъ — панцырь, свинецъ — булава,
Сѣрый мохъ по болоту — брада у него,
Чорный лѣсъ посля бури — власы на челѣ.

Съ силой ужасной взмахнувъ булаву,
Прямо въ Громвала пустилъ исполнъ,
Поражаетъ его по буйной головѣ:
Содрогается эхо, по замку звуча.

Племъ, зазвенѣвши, дробится въ куски,
Сыпются искры изъ тёмныхъ очей,
Булава отъ удара согнулась дугой;
Но не двинулся съ мѣста Громвалъ, какъ скала.

Мечъ въ богатырской рукѣ заблисталъ,
Бурнымъ перуномъ злодѣя разинъ:
Разлетѣлась бы крѣпкая въ дребезги мѣдь,
Но скользить лезвье по волшебной бронѣ.

Въ бѣшенствѣ ялютомъ ревѣтъ великанъ,
Пламенемъ плишетъ, отъ злости дрожить;
Напрягаетъ онъ мышцы укладистыхъ плечъ,
Угрожаетъ Громвала въ когтяхъ задушить.

Смерть незбѣжна, погибель близка —
Страшныя длани касаются латъ;
Но Громвалъ, ухватъ его ногу, какъ дубъ,
Потряхувши, повергъ, опрокинулъ его.

Башнѣ подобно громыхнулъ гиганать,
Звукомъ ужаснымъ весь замокъ потрясь;
Разсѣдаются стѣны, валятся зубцы;
Онъ упалъ и въ сырой землѣ яму вдагилъ.

Взявши за горло могучей рукой,
Мечъ ему въ челюсть вонзаетъ Громвалъ;
По булату зубами скринитъ великанъ,
Воззревѣлъ, застоналъ и въ изгибы свился.

Чорная пѣна, багровая кровь
Хлещетъ, клубится изъ пасти его;
Разъярěнный мученемъ, со смертью борясь,
Роетъ землю ногами, трепещетъ, хрипитъ.

110

В. Л. ПУШКИН'.

Вмѣстѣ сливаясь кипящей струей,
Пучится, бродитъ гигантова кровь;
Поднявшисьْ облачкомъ, лѣгкій паръ отъ нея
Образуетъ Рогнѣды прекрасной черты:

Розы въ ланитахъ и прелесь въ очахъ,
Алыя губы манять поцалуй;
По плечамъ разстилаясь, какъ бархатъ, власы
Осѣняютъ ея лебединую грудь.

Чуду такому дивится Громвалъ:
Приракъ ли видитъ, или существо?
Приближаясь съ надеждой и съ робостью къ ней,
Не мечту, но Рогнѣду онъ къ персямъ прижалъ.

Страстнымъ восторгомъ исполнясь, Громвалъ
Голосомъ нѣжнымъ любезной вѣщалъ:
«Долго, долго искалъ я, Рогнѣда, тебя,
И по бѣлому свѣту скитался какъ тѣнь!»

Тяжко вздохнувши, сказала она:
«Лютый волшебникъ, коварный Зломаръ,
Раздражонный презрѣнною страстью своей,
Въ чародѣйскій сей замокъ меня перенёсъ.

«Здѣсь, поразивши волшебнымъ жезломъ,
Памяти, чувства меня онъ лишилъ:
Погрузившись мгновенно въ талищенный сонъ,
Я съ тѣхъ-норъ въ безднѣ мрака сокрыта была.»

За руку взявись Рогнѣду, Громвалъ
Тихо спустился къ подошвѣ горы;
Посадивши её на ковя за собой,
По дорогѣ обратно стрѣлой полетѣлъ.

Замокъ объемлетъ глубокая тма;
Громы во мракъ свирѣпо ревутъ;
Бурны вихри завыли, сорвавшись съ цѣней;
Затрещали кремнистыя рѣбра горы.

Съ ревомъ ужаснымъ разверзлась земля,
Рухнули башни въ бездонную пасть;
Нисповерглись Зилаиты, темница, гиганть:
Чародѣйство Зломара разрушилъ Громвалъ.

В. Л. ПУШКИН'.

Василій Львовичъ Пушкинъ, авторъ «Ояснаго
сосѣда» и родной дядя А. С. Пушкина, родился
27-го апрѣля 1770 года въ Москвѣ, воспитывался
дома и, потомъ, прослуживъ нѣ сколько лѣтъ лейб-
гвардіи въ Измайловскомъ полку, вышелъ въ 1797
году, въ отставку. Затѣмъ, осмотрѣвшись хоро-

шенко, поселился въ Москвѣ и предался своему
любимому занятію — сочиненію всевозможныхъ
посланій, элегій, басень, эпиграммъ и мадриталовъ.
Воспитаніе Василія Львовича было чисто-свѣтское:
главнымъ основаніемъ его познаній былъ — фран-
цузскій языкъ, который онъ зналъ въ совершен-
ствѣ: за нимъ слѣдовалъ языкъ нѣмецкій, красоты
котораго были для него не волѣнъ понатны, и ан-
глійскій, съ которымъ онъ познакомился во время
путешествія своего по Англіи. Первое его стихо-
твореніе, «Къ камину», было напечатано въ «Санкт-
петербургскомъ Меркуріѣ» на 1793 году, причёмъ
издатель журнала, Клушинъ, въ примѣчаніи къ
пьесѣ, отозвался объ авторѣ, какъ о скромномъ
молодомъ человѣкѣ, пишущемъ не изъ тщеславія,
а изъ любви къ литературѣ. Затѣмъ, нѣ сколько
стихотвореній его, между-прочимъ «Къ Хлоѣ», было
помѣщено въ «Пріятномъ и полезномъ препровож-
деніи временн», а стихотворенія «Суйда», «Къ
брату и другу», «Вечеръ», «Элегія изъ Пронерція»
и многія другія — въ «Адонидахъ» на 1796—99 года.
Съ 1802 года Пушкинъ сталъ помѣщать свои про-
изведенія въ «Вѣстникъ Европы», гдѣ, между про-
чимъ, помѣщены баси: «Мудрецъ и филинъ», «Ста-
рый левъ и звѣри», «Левъ и его любимецъ», «За-
вѣщаніе» и другія. Въ 1803 году онъ отправился
за-границу и описалъ своё путешествіе въ двухъ
письмахъ къ друзьямъ, изъ Берлина и Парижа,
напечатанныхъ въ 14-мъ и 20-мъ Л.№ «Вѣстника
Европы» 1803 года. Долгіе сборы Василія Львовича
за-границу внушили И. И. Дмитриеву написать шу-
точное стихотвореніе, подъ названіемъ: «Путеше-
ствіе Н. Н. въ Парижъ и Лондонъ, писаное за
три дня до путешествія, въ трёхъ частяхъ». Это
сочиненіе, несмотря на свои три части, заключав-
шее въ себѣ всего 104 стиха, было написано въ
1803 году, но въ печати явилось только пять
спустя, въ числѣ 50 экземпляровъ, для дружескаго
кружика. Вотъ начало:

Друзья, сестрицы, я въ Парижѣ!

Я началъ жить, а не дышать!

Садитесь вы другъ къ другу ближе —

Мой маленький журналъ читать:

Я былъ въ Лицеѣ, въ Пантеонѣ,
У Бонапарта на поклонѣ:

Стоялъ близехонько къ нему,

Не вѣря счастью своему.

Вчера меня князь Долгоруковъ

Представилъ милой Рекамье;

Я видѣлъ корпусъ мамелоковъ,

Сієса, Вестриса, Мерсье,

В. Л. ПУШКИНЪ.

111

Мадамъ Жанлися, Виже, Пикара,

Фонтана, Герли, Легуве,

Актрису Жоржъ и Фіеве;

Всѣ троики знаю булевара...

А вотъ и другой отрывокъ, рисующій добродуши
ный характеръ Пушкина и нѣкоторая его слабая
стороны, въ которыхъ онъ самъ здѣсь сознаётся:

Я, напримѣръ, люблю конечно

Читать мои куплеты вѣчно,

Хоть слушай, хоть не слушай ихъ;

Люблю и страннымъ я нарядомъ,

Лишь былъ бы въ модѣ, щеголять;

Но словомъ, мыслью, даже взглядомъ

Хочу-ль кого я оскорблять?

По возвращеніи въ Москву, Пушкинъ сталъ по-
мѣщать свои стихотворенія въ журналахъ своихъ
приятелей: В. Измайлова, Князя Шаликова и Жу-
ковскаго — «Патріотъ», «Московскомъ Зрителѣ» и
«Вѣстникъ Европы». Онъ также принималъ самое
живое участіе въ спорѣ защитниковъ стараго слога
съ Карамзинистами, чтѣ видно изъ его посланій къ
Жуковскому и Дашкову. Война 1812 года заста-
вила его усталиться въ Илияній-Новгородъ; но въ
1815 году онъ снова переѣхалъ на жительство въ
Москву, гдѣ и провѣлъ остальные свои годы. Къ
этому періоду его жизнь относятся пьесы, напеча-
танныя въ «Вѣстникъ Европы» на 1814 годъ (вто-
рое «Посланіе къ Дашкову»), въ «Россійскомъ Му-
зеумѣ» на 1815 годъ («Посланіе къ Вяземскому»,
«Не пеняй мнѣ, что съ тобою» и другія), въ «Тру-
дахъ Общества Любителей Россійской Словесо-
сти», 1812 — 21 (нѣсколько басень, «Летятъ какъ
вихрь веселій годъ», два подражаній Горацію:
«Къ Аполлону» и «Разговоръ Горація съ Лидієй»
и другія) и въ «Литературномъ Музеумѣ» на 1827
тодѣ (подражаніе Байрону, «Счастливый младенецъ»
и другій). Наконецъ, Пушкинъ написалъ три главы
стихотворной повѣсти: «Капитанъ Храбровъ», изъ
которыхъ двѣ напечатаны. «С. Л. Пушкинъ», гово-
рить г. Галаховъ, «привадлежалъ къ стихотворной
школѣ, основанной Карамзиннымъ и Дмитриевымъ.
При несомнѣнномъ, хотя и небольшомъ, дарова-
ніи, онъ отличался вкусомъ и любилъ признавать
его главнымъ достоинствомъ своихъ сочиненій.
Слогъ Пушкина пріятень, свободенъ и близокъ къ
простотѣ разговорной рѣчи. Въ пьесахъ Пушкина
больше остроумія, нежели сентиментализма. Не
чувствуя никакой наклонности къ торжественной
лирикѣ, онъ избѣгнулъ упрѣковъ въ риторикѣ, ко-
торая такъ часто заступала мѣсто поэтическаго вы-

раженія чувствъ. Такъ-называемая лѣгкая поэзія:
стихи на заданныя риения, мадригалы, рондо, за-
гадки и шарады — вотъ чтѣ было главнымъ пред-
метомъ стихотворства Пушкина. Но та миниатюр-
ная доля славы, на которой зиждится извѣстность
Пушкина, пріобрѣтена имъ вовсе не этими невин-
ными фокусами піитики, а ненечатной поэзой
«Опасный Сосѣдъ», различающейся весѣлымъ, добра-
душно-шутливымъ тономъ, лѣгкимъ и живымъ сти-
хомъ, и въ высшей степени натуральнымъ изобра-
жениемъ предмета. «Опасный Сосѣдъ», разойдясь
въ тысячахъ списковъ по всѣмъ концамъ Россіи,
прославилъ имя Василія Львовича — и авторъ былъ
совершенно правъ, признавая его своимъ лучшимъ,
удачнѣйшимъ произведеніемъ. Помѣщаемъ здѣсь
начало и конецъ поэмы:

Охъ, дайте отдохнуть и съ силами собраться!

Что прибыли, друзья, предъ вами запираться?

Я всё перескажу: Буяновъ, мой сосѣдъ,

Имѣніе своей прожившій въ восемь лѣтъ

Съ цыганками .... въ трактирахъ съ ямщиками,

Пришолъ ко мнѣ вчера съ небритыми усами,

Растрѣпанный, въ пуху, въ картузѣ съ козырькомъ,

Пришолъ — и понесло повсюду кабакомъ.

«Сосѣдъ», онъ мнѣ сказалъ, «что дѣлаешь ты дома?

Я славныхъ рысаковъ подтиbreлъ у Пахома:

На Масляной тебя я лихо прокауе.»

Потомъ, съ улыбкою ударивъ по плечу,

«Мой другъ», прибавилъ онъ, послушай: есть находка —

Не дѣвка — золото, изъ всей Москвы красотка...

Ступай со мной — качнёмъ!.. — Страсть имѣя,

Я — виноватъ, друзья — послушался злодѣя.

Мы сѣли въ обещви, покрытны ковромъ —

И пристяжная вмягъ свернулась кольцомъ.

Извощикъ ухорской, любуясь рысаками,

«Ну!» свистнулъ: «соколь, отдѣрнемъ съ господами!»

Пустился дымъ густой изъ пламенныхъ ноздрей

По улѣцамъ, какъ вихрь, несущихся коней.

Кузнецкій Мостъ и валь, Арбатъ и Воварская

Давились двоичъ, на бѣгъ ся взpirая.

Позволь, варяго-россъ, угрюмый нашъ пѣвецъ,

Славянофиловъ кумъ, ввать слово въ образецъ!

Досель въ невѣжествѣ коснѣя, утопая,

Мы парой двоицу, по русски называя,

Писали для того, чтобъ понимали насъ.

Ну, къ чорту умъ и вкусь! пишите въ добрый часъ!

«Приѣхали», сказалъ извощикъ, отряхаясь.

Домишка, какъ тростникъ, отъ вѣтра колыхаясь,

Съ калиткой на крюку кредставился очамъ...

Мы, сгорбившись, вошли въ какую-то коморку —

112

В. Л. ПУШКИН'.

И что-жъ? съ купцомъ игралъ дьячокъ приходскій въ горку,

Пуншъ, пиво и табакъ стояли на столѣ...

Султанъ Селимъ, Вольтеръ и Фридерикъ Второй

Смиренно въ рамочкахъ висѣли надъ софой;

Дѣв госты дюжія, смѣялись, разсуждали

И Стерна Новаго, какъ диво величили.

Прамой талантъ вездѣ защитниковъ найдётъ!

Но вотъ кривой лакей имъ кофе подадётъ...

«Я здѣсь!» провозгласилъ Буяновъ-молодецъ,

Всѣ вздрогнули — дьячёкъ, и дѣвка, и купецъ;

Но всѣ, привставъ, поклонъ намъ отдали учтивый.

«Ни съ мѣста!» продолжалъ сосѣдъ велерѣчный

«Ни съ мѣста! всѣ равны...

Но обижать пришли мы честныхъ здѣсь людей!

Панкратьевна, садись! Цалуй меня! Варюшка!

Дай пуншу! Ней дьячокъ!» И началась пирушка...

Но что за шумъ?.. Весь домъ колеблется, дрожить.
О, ужасъ! мой сосѣдъ, могуче рукою
Къ стѣнѣ прижавъ дьячка, тузилъ купца другою;
Панкратьевна въ кровь; подсвѣчинки летать
И стулья на полу ногами вверхъ лежать...
Лежали на оки «Бова» и «Ерусланъ»,
«Несчастный Никаноръ», чувствительный романъ,
«Смерть Роллы», «Арфаксадъ», «Русалка», «Дѣва солнца»

Онъ ихъ съ мужествомъ кидають въ ратоборца.

На добрость храбрыхъ жонъ я съ трепетомъ взиралъ,

Всѣ пали лицъ — сосѣдъ побѣду одержалъ.

Ужасной битвы сей вотъ было что вноси:

Дьячёкъ, купецъ, сосѣдъ пуншъ пили за игрою;

Умѣнье въ свѣтѣ жить желая показать.

Варюша всѣмъ гостямъ старалась подливать.

Благопристойности ничто не нарушало;

Но Бахусъ бѣдствіямъ не разъ биналъ начало:

Забавъ невинныхъ врагъ, любитель козней злыхъ,

Не дреметъ Сатана при случаяхъ такихъ...

Къ Асназіи подсѣвъ, дьячку онъ далъ толчёкъ;

Буянова толкнулъ, нахмурившись, дьячёкъ;

Буяновъ, не терпія привѣтствія такова,

Задѣлъ дьячка въ лицо, не говоря ни слова;

Дьячёкъ, расхаралялись, купца ударилъ въ носъ;

Купецъ схватилъ съ стола бутылку и подносъ —

Въ приятелей махнулъ — и Сатанъ потѣха!

Въ юдоли сей, уви, плачъ вѣчно близокъ смѣха!

На быстрыхъ крыліяхъ веселіе летитъ,

А горе—тутъ какъ тутъ! Гнилая дверь скрипитъ

И отворяется: спокойствія рачитель,

Ерючатый офицеръ, полиціи служитель,

Вступаетъ съ важностью въ мундирномъ сюртукѣ.

«Потише!» говорить: «вы здѣсь не въ кабакѣ...»

Прилично-ль, господа... вамъ драться?

Немедленно со мной извольте расквитаться!»

Тарелкою сосѣдъ отвѣтствовалъ ему.

Я близъ дверей стоялъ, ко счастью моему.

Мой слабый духъ, боясь людѣйшаго сраженья,

Единственно въ ногахъ искалъ себѣ спасенья;

Въ свѣтилицѣ позабылъ часы и кошелѣкъ;

Чрезъ брёвна, кирпичи, чрезъ полный снарада токъ

Пересочивъ, бѣжалъ и самъ куда-не зная.

Косматыхъ церберовъ ужаснѣйшая стая

Исчадье адово, вдругъ стала предо мной —

И всюду раздался псовъ алчныхъ лай и вой.

Что дѣлать? Я шинель имъ отдалъ на сѣденье.

Сѣтъ мокрый, сильный вѣтръ... О, страшное мученье!

Въ тоскѣ, въ отчаянии, промокшій до костей,

Я въ полночь, наконецъ, до хижины моей,

О, милые друзья, калѣкой дотащился.

Нѣтъ! полно! Я на вѣкъ съ Буяновымъ прописался.

Блаженьъ, стократъ блаженьъ, кто въ типинѣ живѣтъ

П въ соннище людей нестовыхъ нейдѣтъ,

Кто, веселясь подъ часъ съ подругой молодою,

За нѣжный поцѣлуй не награжденъ обѣдою;

Съ кѣмъ не встрѣчается опасный мой сосѣдъ,

Кто любитъ и шутить, но только не во вредъ;

Кто иногда стихи отъ скуки сочиняетъ

И надъ рецензіей славянской засыпаетъ.

Когда была написана эта остроумная шутка —
положительно незвѣстно. Нашъ уважаемый би-
бліофилъ, С. Д. Полторацкій, основываясь на нѣ-
которыхъ данныхъ, говорить, что время появленія
поясы можно опредѣлить только приблизительно
между 1807 и 1815 годами. «Опасный Сосѣдъ»
имѣлъ три изданія: первое, литографированное, въ
Мюнхенъ (1815), второе въ Лейпцигѣ (1855) и
третье въ Берлинѣ (1859).

Васпій Львовѣнчъ скончался 20-го августа 1830 года въ Москвѣ, въ своемъ домѣ на Басманной.

Стихотворенія Васпія Пушкина пмѣютъ два изданія: первое («Стпхотворенія В. Пушкина»), выпущенное самимъ авторомъ въ 1822 году, въ Петербургѣ, и второе, Смирдинское, въ одномъ томѣ съ сочиненіями Веневитинова («Сочиненія Пушкина, Васпія Львовіча»), отпечатанное также въ Петербургѣ въ 1855 году. Въ томъ и другомъ не-
достаетъ многихъ пьесь.

1.

КЪ АРЗАМАСЦАМЪ *).

Я грѣшень. Видно, мнѣ кибитка не Парнаст;

Но строгъ, несправедливъ карающій вашъ гласъ,

*) Пушкинъ проѣздомъ изъ Москвы, на одной изъ стан-

В. А. ОЗЕРОВЪ.

113

И бѣдные стихи, плодъ шутки и дороги,
По мнѣнью моему, не стоини тревоги.
Просоціи въ нихъ нѣтъ, нѣтъ вкуса — виноватъ!
Но вы передо мной виновнѣе стократь.
Разборъ, повѣрьте мнѣ, столь ъдкій — не услуга:
Я слухъ вашъ оскорбилъ, вы оскорбили друга.
Вы всномните о томъ, что первый, можетъ-быть,
Осмѣлился глупцамъ я правду говорить;
Осмѣлился сказать хорошими стихами,
Что авторъ безъ идей, трудился надъ словами,
Останется всегда невѣздой и глупцомъ;
Я злого Гашпара**) убилъ однимъ стихомъ
И, гнѣва не боясь варяговъ безпокойныхъ,
Въ восторгъ я хватилъ писателей достойныхъ.
Неблагодарные, о томъ забыли вы!
И нынѣ, не шадя сѣдой моей главы,
Вы издѣваетесь безчинно надо мною.
Довольно и безъ васъ я былъ гонимъ судьбою!
Въ дурныхъ стихахъ большой не вижу я винові;
Приятели берецъ приятеля должны.
Я не обидѣлъ васъ. Въ душѣ моей невзлобной,
Лишь къ пламенной любви и дружеству способной,
Не приходила мысль надъ другомъ мнѣ шутить.
Съ прискорбіемъ скажу: что прибыли любить?
Здѣсь остры словцо приязни всей дороже
И дружество почти на ненависть похоже.
Но Боже сохрани, чтобъ точно думать я,
Что въ наши времена не водится друзья!
Нѣтъ, бурныхъ дней моихъ на пасмурномъ закатѣ,
Я истинно счастливъ, пмѣя друга въ братѣ *).
Сердцами сходствуетъ: онъ точно я другой;
Я горе съ нимъ дѣлю; — онъ радости со мной.
Благодарю судьбу — чего желать мнѣ болѣ?
Проказничать, шутить, смѣяться въ вашей волѣ!
Вы всѣ любезны мнѣ, хоть я на васъ сердить;

цій написалъ эпиграмму на смотрителя и мадригаль его
женѣ, и оба стихотворенія послалъ въ Арзамасское Обще-
ство, котораго былъ членомъ, подъ именемъ Вотъ. Обще-
ство, найдя стихи плохими, лишило его данимаго сму имени,
и дало другое: Вотрушка. Огорчённый Василій Львовичъ
отвѣчалъ посланіемъ, которое было найдено хорошимъ, а
нѣкоторые стихи сильными и прекрасными — и Пушкину
возвращено было прежнее имя, съ прибавленіемъ — я васъ,
то-есть: Вотъ я васъ! (Виргиліево: vos ego!)

*) Переплѣтчикъ Гашпаръ — герой комической позмы
князя Шаховского «Расхищенныя шубы». Это же имя но-
силъ и самъ авторъ позмы, какъ членъ Арзамасскаго Обще-
ства. Намѣкъ на ъдкій стихъ въ «Опасномъ сосѣдѣ» о
«Новомъ Стерпѣ» Шаховского.

**) Сергеѣ Львовичѣ, отцѣ А. С. Пушкина.

Намъ быть въ согласіи самъ Аполлонъ велить,
Прямая наша цѣль есть польза, просвѣщение,
Богатство языка и вкуса очищенье;
Но должно ли шутя о пользѣ разсуждать?
Глупцы не престаютъ возиться и писать,
Дурачить Талію, ругаться Мельпоменѣ:
Смѣёмся мы тайкомъ — они крчатъ на сценѣ.
Нѣтъ, явною войной искоренимъ враговъ!
Я вѣрный вашъ собрать и дѣйствовать готовъ;
Ихъ оды жалкія, забавныя ихъ драмы,
Похвальныя слова, позмы, эпиграммы
Конечно не уйдутъ отъ критики моей:
Невѣждъ учить любую и уважать друзей!

II.

ИЗЪ «ПОСЛАНІЯ КЪ ДАШКОВУ».

Что слышу я, Дашкъвъ? какое ослѣплененье!
Какое юное безумцевъ ополченье!
Кто тщится жизнь свою наукамъ посвящать,
Раскольниковъ-славянъ дерзаетъ уличать,
Кто пишетъ правильно и не варяжскимъ слогомъ —
Не любить русскихъ тотъ и виновать предъ Богомъ!
Повѣръ, слова невѣждъ пустой кимвала звукъ.
Они безумствуютъ — сіяетъ свѣтъ наукъ!
Ужели отъ того моя постраждётъ вѣра,
Что я подъ-часъ прочту двѣ спены изъ Вольтера?
Я христіаниномъ, конечно, быть могу,
Хотя французскихъ книгъ въ каминѣ и не жгу.
Въ предубѣжденіяхъ нѣтъ святости нимало:
Они мертвятъ нашъ умъ и — варварства начало.
Учымъ быть не грѣхъ, но грѣхъ во тьмѣ ходить.
Невѣжда можетъ ли отечество любить?
Не тотъ къ странѣ родной усердіе питаетъ
Кто хвалитъ всё своё, чужое презпрауетъ,
Кто слёзы лѣтъ о томъ, что мы не въ бородахъ,
И, бѣдный мыслями, печётъся о словахъ:
Но тотъ, кто, слѣдуя похвальному внушенью,
Чтить дарованія, стремится къ просвѣщенью;
Кто, согражданъ любя, желаетъ славы ихъ;
Кто чуждъ и зависти и предразсудковъ злыхъ!..

В. А. ОЗЕРОВЪ.

Владиміръ Александровичъ Озеровъ, авторъ «Эди-
па въ Оеннахъ» и «Димитрія Донского», родился
29-го сентября 1770 года въ Тверской губерніи.
Стѣснённыя обстоятельства родителей Озерова за-
ставили ихъ рано разстаться съ сыномъ: шести

8

114

В. А. ОЗЕРОВЪ.

лѣть онъ уже былъ опредѣлёнъ въ 1-й кадетскій корпусъ, вслѣдствіе чего пробылъ въ этомъ заведеніи цѣлая двѣнадцать лѣтъ. Впрочемъ, это обстоятельство не помѣшало ему окончить курсъ салымъ блистательнымъ образомъ: онъ былъ выthenъ, въ 1788 году, поручикомъ въ одинъ изъ армейскихъ полковъ и наградѣлъ первою золотою медалью, послѣ чего, по приглашенію графа Ангальта, опредѣлился къ нему въ адъъятанты. Прослуживъ при нѣмъ до его смерти, послѣдовавшей въ 1794 году, Озеровъ почтилъ его память французскимъ стихотвореніемъ, бывшимъ едва ли не первымъ его литературнымъ опытомъ, свидѣтельствующимъ о томъ, что онъ обладалъ блистящимъ, для того времени, свѣтскимъ воспитаніемъ. О дальнѣйшей его служебной дѣятельности намъ извѣсто только тѣд, что онъ служилъ очень счастливо, но, вскорѣ по производствѣ его въ генераль-майоры, оставилъ военную службу и перешоль въ гражданскую, въ лѣсной департаментѣ, гдѣ до конца 1808 года занималъ мѣсто члена совѣта.

Первымъ литературнымъ пропзведеніемъ Озерова, появившись въ печати, считается героинą «Эдипа къ Абеларду», переведенная имъ изъ Колярдо и вышедшая въ свѣтъ особою книжкой въ 1794 году. Къ этому же времени, то-есть къ концу девяностыхъ годовъ, относятся и многія изъ медскихъ его стихотвореній, какъ-то: оды, пѣсни и басни, не представляющія, впрочемъ, какъ и переводная героида, ничего сколько-нибудь выдающа-гося и заслуживающаго вниманія, за исключеніемъ «Глімна богу любви», исполненного сплы и страсти и написанного звучными стихами. Затѣмъ, 16-го мая 1798 года, на петербургскомъ придворномъ театрѣ была представлена въ первый разъ первая трагедія Озерова «Ярополкъ и Олегъ». Несмотря на тѣд, что она была написана съ соблюденіемъ всѣхъ правильнѣ, изложенныхъ въ кодексѣ Буало и хранила на себѣ явные слѣды подражанія тогдашнѣмъ корриеемъ русской сцены, Сумарокову и Къважинну — пьеса не имѣла успѣха. Спустя шесть лѣтъ, прошедшихъ для него не безъ пользы, онъ явился предъ публикою 23-го ноября 1804 года, на сценѣ того же придворнаго театра, съ новою своей трагедіей «Эдипъ въ Аенапахъ», написанной въ новомъ родѣ, вовсе не схожемъ съ тѣмъ, которымъ отличались предъидущая его пьеса. Проникнутая неподдѣльнымъ чувствомъ, и выраженная прекрасными стихами, трагедія произвела потрясающее дѣйствіе на публику. Что же касается восторга, охватившаго всѣ литературные кружки

безъ различія, то онъ былъ такъ великъ, что голова молодого поэта буквально пошла кругомъ, а спустя нѣсколько лѣтъ, въ нѣмъ стали обнаружиться первые признаки того тяжкаго и долговременного умственного разстройства, которое, наконецъ, свело его въ раннюю могилу. Этотъ невѣратный успѣхъ «Эдипа» и чувства, возбуждённыя его представлениемъ на зрителей, прекрасно выражены въ посланіи Каиниста къ Озерову, напечатанномъ въ 5 нумерѣ «Съвернаго Вѣстника» на 1805 годъ:

> Эдипа видѣлъ я — и чувство состраданья
> Поднесъ въ растроганной душѣ моей хранитъ
> Гонимаго слѣпца прискорбный, томный видъ;
> Ещё мнѣ слышатся несчастнаго стенанья,
> И жалобы его, и грозный клятвы гласть,
> Что ужасомъ мой духъ встревоженный потрясъ;
> Ещё въ ушахъ моихъ печальной Антигоны
> Унылый длится вопль и раздаются стоны.
> Трираты солнца лучъ скрывала мрачна ночь,
> А я всё зру етѣ, какъ нѣжну, скорбну дочь
> Дрожащего рукой отецъ благословляеть
> И небо, кажется, надъ нею преклоняеть.

Успѣхъ «Эдипа» придалъ новая сплы Озерову — и 8-го декабря 1805 года новая трагедія «Фингаль» явилась на петербургской сценѣ и была встрѣчена публикою съ такимъ же восторгомъ, какъ и «Эдипъ». Содержаніе трагедіи занимствовано изъ сборника Оссіановыхъ пѣсентъ, въ передѣлѣ Макферсона, надѣлавшей столько шума въ литературномъ мірѣ всей Европы. Уже одна новизна сюжета представила много интереса для публики, знавшей до-сихъ поръ только греческихъ и римскихъ героевъ. «Трагедія «Фингаль», говорить князь Вяземскій: «торжество съверной поэзіи и торжество русскаго языка, богатаго живописью, смѣльствю и звучностью. Рѣчи Моны — утренній голосъ весны, пробуждающій сладостнымъ очарованіемъ типину безмолненныхъ рощей, сѣтованіе мрачнаго Старна — унылій голосъ осени, бесѣдующей съ ночной бурю. Въ «Фингадѣ» ничто не забыто, ни трагикомъ, ни поэтомъ: тотъ и другой взялъ съ Оссіана полную дань.»

Какъ ни великъ былъ успѣхъ «Эдипа» и «Фингала», озарившихъ лучамъ славы незвѣстное до того имя Озерова, но успѣхъ, выпавший на долю «Димитрія Донского», представленного въ первый разъ 14-го января 1807 года, то-есть за нѣсколько дней до прейсшія-эйлаускаго сраженія, превозшолъ всѣ до того виданное и слышанное. Восторгъ пуб-

В. А. ОЗЕРОВЪ.

115

лики не знал границы. Впрочемъ, причина успѣха
новой трагедіи заключалась не въ превосходствѣ
ея сравнительно съ предъидущими пьесами, но въ
томъ глубокомъ чувствѣ патріотизма, которымъ
проникнута вся пьеса, и въ примѣніи ея къ об-
стоятельствамъ того времени: въ Димитріѣ всѣ
видѣли Александра, въ Мамаѣ — Наполеона, а въ
«дерзостномъ послѣ надменнѣйшаго хана» — высо-
комърнаго французскаго посла. Блистательный ус-
пѣхъ «Димитрія Донского» былъ послѣднимъ успѣ-
хомъ Озерова. Судя по намѣкамъ, заключающимся
въ басѣ «Пастухъ и Соловей» Батюшкова и въ
посланіяхъ Капниста къ Озерову и Жуковскаго
къ Вяземскому и В. Пушкину, можно заключить,
что Озеровъ пожиналъ не одни лавры и что колю-
чіи терніи часто попадали ему въ самое сердце,
благодяря интригамъ и клеветамъ

зонловъ строгихъ,
Богатыхъ знамостью, талантами убогихъ.

Говорятъ, что цѣлая ватага мелкихъ писакъ, за-
видуя быстро возникшей славѣ Озерова, принимала
всѣ мѣры, чтобы повредить успѣхамъ его на сце-
нѣ и подорвать его репутацію, какъ автора и какъ
частнаго человѣка. Къ счастію, всѣ ихъ усилия —
затемнить славу Озерова — не повели ни къ чему;
за-то нравственныя муки, испытанныя впечатли-
тельнымъ поэтому, по ихъ милости, имѣли самаяя
печальныея послѣдствія, какъ это видно изъ слѣ-
дующихъ стиховъ Жуковскаго:

Увы! «Димитрія творецъ
Не отличилъ простыхъ сердецъ
Отъ хитрыхъ, полныхъ вѣроломства!
Зачѣмъ онъ свой сплетать вѣнецъ
Давалъ завистникамъ съ друзьями!
Пусть дружба нѣжными перстами
Изъ лавровъ сей вѣнецъ свила:
Въ нихъ зависть тернія вплела —
И торжествуетъ. Растерзали
Ихъ иглы славное чело.
Простому сердцу страшно зло:
Пѣвецъ угаснулъ отъ печали.

Всѣ эти неудовольствія, не слишкомъ тяжкія для
всякаго другого, но невыносимыя для нѣжной и
честной натуры, заставили Озерова лѣтомъ 1808
года уѣхать въ деревню. Тамъ окончилъ онъ свою
послѣднюю трагедію «Поликсену», представленную
на церебургской сценѣ 14-го мая 1809 года и
принятую публикой съ большимъ удовольствіемъ.
Послѣднимъ трудомъ Озерова было первое дѣй-

ствіе трагедіи «Меден», сожжонное самимъ авто-
ромъ въ одинъ изъ принадковъ меланхоліи, кото-
рая, къ концу 1809 года, овладѣла имъ сопершен-
по. Люди, хорошо знавшіе Озерова, говорятъ, что
самолюбіе, страстность и какія-то неразъясленныя
клеветы и преслѣдованія были главнымъ причина-
ми всѣхъ несчастій здополучнаго поэта и постиг-
нувшей его тяжкой душевой болѣзни. Простра-
давъ цѣлія семь лѣтъ, Озеровъ скончался въ кон-
цѣ ноября 1816 года. Главная заслуга Озерова,
какъ драматическаго писателя, заключается въ томъ,
что онъ первый изъ русскихъ храматурговъ рѣ-
шился не слѣдовать слѣпо строгимъ правламъ,
начертаннымъ въ кодексѣ Буало, «L'art poétique»,
считалшемся въ то время непреложнымъ и непо-
грѣшнимымъ, и введеніемъ въ русскую трагедію но-
ваго элемента — чувствительности, или, по тогдаш-
нему — сентиментальности, послужившаго въ свою
очередь переходнымъ путемъ къ новому и болѣе
живому направленію въ литературѣ — къ роман-
тизму. Кромѣ того, онъ первый изъ русскихъ пи-
сателей рѣшился заимствовать трагическіе сюже-
ты не изъ классическихъ преданій древней Греціи
и Рима, не изъ легендарныхъ сказаний тѣмной
отечественной старины, а изъ нетронутой ещё со-
кровищницы средневѣковыхъ преданій, сохранив-
шихся въ поэтическихъ сказаніяхъ и народныхъ
пѣсняхъ современныхъ бардовъ. Сочиненія Озеро-
ва были изданы восемь разъ: 1) Глазуновымъ — въ
1816 году; 2) Пахорскимъ — въ 1817; 3 и 4) Запки-
нымъ — въ 1824 и 1827; 5) Глазуновымъ — въ 1828;
6 и 7) Смирдинымъ — въ 1846 и 1847 и 8) Воль-
фомъ — въ 1856 году. Четыре послѣднія трагедіи
Озерова «Эдипъ», «Фингаль», «Димитрій» и «По-
ликсена» также были издаваемы по нѣскольку
разъ. «Эдипъ въ Аоинахъ» имѣть пять изданій:
первое — 1804, второе — 1805, третье — 1816, чет-
вёртое — 1823, пятое (Запкинское) — въ томъ же
1823 году. «Фингаль» выдержалъ тоже пять изданій:
первое — въ 1807, второе — въ 1816, третье (Гла-
зуновское) — въ 1823, четвёртое (Запкинское) — въ
томъ же 1823 году и пятое — въ 1827. «Димитрій
Донской» имѣлъ четыре издания: первое — въ 1807,
второе — въ 1816, третье — въ 1824 и четвертое —
въ 1827 году. «Поликсена» имѣла также четыре изда-
нія: первое — въ 1809, второе — въ 1819, третье —
въ 1824 и четвёртое — въ 1827 году. Изъ пяти траге-
діи «Фингаль» была переведена на французскій
языкъ, Дальмасомъ и издана имъ въ 1808 году.

8*

116

В. А. ОЗЕРОВЪ.

I.

ГИМНЪ БОГУ ЛЮБВИ.

О, богъ любви, душа вселенной!
Ты огнь во льдахъ, ты въ мракъ свѣтъ;
Тобою смертный оживленный
Течётъ въ свой путь чрезъ волны бѣдъ.

Вотще, какъ брегу яры воды,
Такъ разрушенье намъ грозитъ;
Отъ истощенія природы
Благой законъ твой міръ хранить.

Вотще духъ алчности и злобы
Стремится въ наши времена
Преобратить всѣ царства въ грыбы
И поглотить всѣ племена:

По бороздамъ опустошенья,
Гдѣ духъ вражды лилъ страхъ и кровь,
Ты разливаешь наслаженья
И населяешь земли вновь.

Вотще воитель ставить твердый
И пышный столбъ своихъ побѣдъ:
Рукою Кронъ немилосердый
Сотрётъ столба послѣдній слѣдъ.

Вотще и ты свои злобѣйства
Мечтаешь въ тайнѣ скрить, тиранъ!
Кронъ мракъ сорвётъ и съ тайнъ семейства,
Какъ вѣтрі рутъ тъ съ морей туманъ.

Безъ дѣлъ премудрыхъ, благородныхъ
Честь наша насъ не преживётъ,
И лишь въ проклятияхъ народныхъ
Тирановъ имя перейдётъ.

Не скроетъ имя и гробница;
Нероновъ прахъ клянётъ весь свѣтъ:
«Ты матери своей убійца!
Тебѣ и днесѣ покоя нѣтъ!»

Блаженъ владыка, кто не страхомъ —
Любовью правитъ свой народъ;
Благословеніе надъ прахомъ
Ему возшлётъ позднѣйшій родъ.

II.

ИЗЪ ТРАГЕДИИ «ЭДИПЪ ВЪ АВИНАХЪ».

ДЪЯВСТВЕИ П, ЯВЛЕНІЕ І.

Эдипъ и Антигона.

Эдипъ.

Постой, дочь нѣжная преступного отца,
Опора слабая несчастного слѣпца!
Печаль и бѣдствія всѣхъ силъ меня лишнили.

Антигона.

Здѣсь камень вижу я; надъ нимъ древа силоны
Густую тѣнь свою: ты доthon на нёмъ!

Эдипъ (спьши на камень).

Спокойно я мой вѣкъ на камнѣ кончу сёмъ.
Антигона.

Ужасною тоской твои всѣ мысли полны.

Эдипъ.

Увы, какъ въ бурный день свирѣпы гонять волны
И отвергаетъ брегъ обломки корабля,
Такъ небомъ и землѣй гонима жизнь моя!

Антигона.

Какимъ мечтаніемъ смущаешь духъ унылый!
Эдипъ.

Ахъ, я Эдипъ!
Антигона.

Увы, ты съ большей прежде силою
Несправедливый гнѣвъ судьбы своей сносилъ!
Эдипъ.

Печальну жизнь влачить недостаєть мнѣ силѣ.
Слѣпецъ, чтобъ слёзы лить, остались мнѣ очи;
Дни ясны для меня подобны мрачной ночи.
Нѣтъ, никогда уже мой не увидитъ взоръ
Ни красоты долинъ, ни возвышенныхъ горъ,
Ни въ вешній день лѣсовъ зелёныя одежды,
Ни съ жатвою полей, оратаевъ надежды,
Ни мужа кроткаго пріятнаго чела,
Котораго боговъ рука произвела:
Сокрылись отъ меня всѣ прелести природы.
При имени моёмъ всѣ возстаютъ вароды:
Какъ язва лютая, отвсюду я гонимъ!

Антигона.

Мы здѣсь убѣщище найдёмъ бѣдамъ своимъ.
Эдипъ.

Съ какой жестокостью сыны меня изгнали!
Антигона.

Почтò возобновлять прошедшія печали?
Эдипъ.

Я ихъ любилъ...

В. А. ОЗЕРОВЪ.

117

### Антигона.

Увы, забудь, забудь о нихъ
И вспоминаньемъ ранъ не растравляй своихъ!

Эдипъ.

Предвижу ихъ бѣды: тщеславія развратомъ
Влекомый, Полиникъ не будетъ въ мирѣ съ братомъ.
На злость, на пагубу дѣтей извѣлъ я въ свѣтѣ!

### Антигона.

Ужели предъ тобой и я виновна?

Эдипъ.

Нѣтъ;

Ты утѣшенье мнѣ, любезна Антигона,
Противъ гоненія одна мнѣ оборона,
Одна сопутница моей ты нищеты.
Для странника-отца забыла счастье ты,
Санъ свѣтлый, царскій дворъ и юности забавы:
Одно намъ рубище отъ всей осталось славы:

### Антигона.

Ахъ, не желѣю я о пышной славѣ той!
Горжусь симъ рубищемъ, моюе нищетой;
Предпочитаю ихъ сіянію короны!
Опорой быть твоей — вотъ счастье Антигоны,
Вотъ титло славное, превше титловъ всѣхъ!
Спокойствіе твоё дороже мнѣ утѣхъ.
Увы, родитель мой, гонимъ людьми, судьбою,
Безъ помощи моей, что бы сдѣлалось съ тобою!
Ты древнюю главу къ кому бы приклонилъ?
На чью, на чью бы грудь ты следы уронилъ?
Прожлады въ жаркій день въ моей ты ищешь тѣни;
Я сяду, ты главу мнѣ склонишь на колѣни;
Среди густыхъ лѣсовъ, въ жестокость бурныхъ зимъ,
Ты согрѣваемъ мной, дыханіемъ моимъ.
Ахъ, свѣтъ, забывшій насъ, взаимно мы забудемъ
И утѣшеніемъ одинъ другому будемъ!
Ко мнѣ ты проливай свою сердечну боль,
Но мнѣ защитою твоюю быть дозволь!
Не позавидую въ моей тогда я доль
И братьевъ участі, сидящихъ на престолѣ.

Эдипъ.

Награда сладостна толкихъ скорбныхъ лѣтъ —
О, радость полная, моихъ превше бѣдъ!
Приди, о дочь моя, приди, моё рожденье:
Да будетъ надъ тобой боговъ благословенье!
Живой отрадою наполнила мнѣ грудь:
Любви къ родителю въ примѣр потомству будь!
О имени твоемъ повѣдаютъ народы —
И похвала твоя прейдётъ изъ рода въ роды.
Но, ахъ, печальна мысль! Приблизился тотъ срокъ,
Когда разстаться намъ судилъ жестокій рокъ!

### Антигона.

Ещё ты жизнь вести возможешь многи годы.

Эдипъ.

Нѣтъ, нѣтъ, не льстись: пора исполнить кругъ природъ!

Родится человѣкъ дѣтъ вѣсколько поцвѣсть,
Потомъ скорбѣть, дряхлѣть и смерти дань отпесть.
Одинъ, шедъ малый путь, другой, прошедъ поболѣ,
Въ гробу покоятся сномъ крѣпкимъ въ равной долѣ.
Но ты, о дочь моя, печаль свою умѣрѣ:
Смерть къ свѣтлой вѣчности намъ отверзаетъ дверь!
Гдѣ мы?

### Антигона.

Въ долинѣ мы: окрестъ пустынны виды
И близко межь древесъ храмъ видѣнъ Эвмениды.

Эдипъ.

Храмъ Эвмениды? Увы, я вижу ихъ: онъ
Стремятся въ ярости съ отмщеніемъ ко мнѣ;
Въ рукахъ змѣй шипятъ, ихъ очи раскаленны
И за собой ведутъ всѣ ужасы геенны.

### Антигона.

Въ забвенье страшное ума впадаетъ онъ!

Эдипъ.

Гора несчастная, ужасный Книнеронъ!
Ты, первыхъ дней моихъ пустынная обнитель,
Куда на страшну смерть извергъ меня родитель,
Скажи, пещеръ своихъ во мрачной глубинѣ,
Скрывала ль ты когда чудовищъ, равныхъ мнѣ?

### III.

ИЗЪ ТРАГЕДИИ «ФИНГАЛЪ».

ДЪЙСТВИЕ І, ЯВЛЕНІЕ IV.

### Фингалъ.

О, мужественный Старчъ! ты снова зришь Фингала,
Котораго предъ симъ лишь слава занимала,
Котораго на брань кипѣла въ сердцѣ кровь,
Котораго сюда ведётъ теперь любовь,
Любовь, души моей единственное чувство!
Краснорѣчивымъ быть — мнѣ чуждое искусство.
Во станѣ возращѣпъ, воспитанъ на щитахъ,
Моё искусство всё — безстрашнымъ быть въ болхъ.
П такъ, не жди, о Старчъ, чтобъ изъяснилъ я нынѣ
Привязанность къ тебе, любовь мою къ Моинѣ.

### Старнъ.

Въ Морвенѣ божество фингаловыхъ отцовъ
Оставлено доднесь безъ храмовъ, безъ жрецовъ;
Друидовъ истребивъ, ихъ властью недовольны,
Низвергли храмы вы на ихъ главы крамольны.

118

В. А. ОЗЕРОВЪ.

Но здѣсь покоится во храмах божество —
И клятвы мы предъ нимъ свершаемъ торжество.
И такъ, я буду ждать отъ храбраго Фингала,
Чтобъ въ храмѣ дочь мою его рука пріяла.

Фингалъ.

Не разсуждаю я — приплченъ ли кумиръ
И храмъ и жертвеннкъ Тому, Кто создалъ міръ,
Кому, какъ вѣчный храмъ, вселенная чудесна,
Кому возстать тѣсна и высота небесна.
Чтобъ мыслью вознеслись къ сему міровъ Творцу,
Не пріпѣтаемъ мы къ друнду иль жрецъ:
Безъ нихъ несемъ Ему съ зарей, на холмѣ красномъ,
Сердца толь чистыя, какъ день при небѣ ясномъ.
Но храма твоего хочу я святость чтить,
Коль должно въ оный мнѣ съ Моиною вступить.
Такъ, къ дочери твоей въ любви нензъясненной,
Готовъ въ свидѣтели призвать боговъ вселенной...

### ЯВЛЕНІЕ VI.

Тѣ же и Моина.

Фингалъ.

О, небо, доверши блаженство дней моихъ! Монна, повтори всю прелесть словъ твоихъ! Скажи, что, моему ты не противься счастью, Не оскорблѣяшься мою нѣжной страстью, Что ты довольна ей, что милъ тебя Фингалъ! Когда бы знала ты, какъ много я страдалъ Со дня, какъ въ первый разъ твои красы увидѣлъ! Дотолѣ, мыслью дикъ, любовь я ненавидѣлъ — Считать её мечтой и слабостью умовъ; Какъ стужа нашихъ зимъ, былъ духъ во мнѣ суровѣ. Твой взоръ перемѣнилъ правъ длий и суровый: Опъ далъ мнѣ нову жизнь, далъ сердцу чувства новы, И, огнь, наляшій огнь проливъ въ моей крови, Мнѣ далъ почувствовать страданія любви, Унынѣ, тоску, от salee разлукъ, И страхъ немилымъ быть, и ревности всѣ муки. Не утолялся огнь въ прохладности ночей, И сонъ не могъ тебя скрыть отъ моихъ очей.

Монна.

Въ пустынной тишинѣ, въ лѣсахъ, среди свободы, Мы выростаемъ здѣсь, какъ дочери природы, И столько жъ искренки, сколь нскренна она. И такъ, о государь, открыть тебя должпа, Что съ перваго тебя я полюбила взглада. Къ герою страсть — души высокая отрала! Гордился чувствомъ снѣтъ, я, радуюсь ему, Призналась въ томъ отцу, народу и всему,

Что въ отческой странѣ чувствительность имѣть,
И праху матери, который въ гробѣ тѣлѣтъ:
Природѣ, словомъ, всей извѣстна страсть моя,
О коей небесамъ сказать готова я.
Повѣрь, Моина здѣсь не менѣе Фингала,
Терзаясь мыслію, разлукою страдала.
Какъ часто съ береговъ, или съ высокихъ горъ,
Я въ море синее мой простирала взоръ!
Тамъ каждый валъ вдали мнѣ пѣшною своюе
Казался парусомъ, надеждою мою;
Но, тлжко опустясь къ глубокому песку,
По сердцу разливалъ мнѣ мрачную тоску.
Какъ часто въ тѣмву ночь, печальна и уныла,
Обманывать себя я къ морю приходила!
Вынамая шуму волнѣ, біющихъся о брегѣ,
Мечтала слышать въ нёмъ твой быстрый въ морѣ
бѣгъ.

### IV.

ИЗЪ ТРАГЕДИИ «ДИМИТРИЙ ДОНСКОЙ».

ДЫЙСТВІЕ І, ЯВЛЕНІЕ І.

Димитрий и прочіе князья, Богре и военачальники.

Димитрий.

Россійские князья, бояре, воеводы,
Прешедшіе чрезъ Донъ отыскивать свободы
И свергнуть наконецъ насилия ярѣмъ!
Доколѣ было намъ въ отечествѣ своё
Терпѣть татаровъ власть и, въ унижонной долѣ,
Рабами ихъ сидѣть на книжескомъ престолѣ?
Уже близъ двухъ вѣковъ, какъ въ ярости своей
Послали небеса жестокихъ сихъ бичей;
Банзѣ двухъ вѣковъ враги, то явные, то скрытны,
Какъ враны алячные, какъ волки ненасытны,
Татары губять жгутъ и расхищають насъ.
Къ отмщенью нашему я созвалъ нынѣ васъ:
Бѣдны платить врагамъ настало нынѣ время.
Кипчатская орда, какъ исполнско бремя,
Лежало въ пѣлости на русскихъ заменахъ
И разсѣвала кругъ унынѣ и страхъ:
Теперь отъ тягости распалася на части.
Междуусобна брань, раздоръ и всѣ напасти,
Которыми предъ симъ Россійская страна
До разслабленія была доведена,
Проникли и въ оруду. Возникшіе вновь ханы
Отторгались отъ нея; но алчные тираны,
Едва возникшіе, нашъ угрожаютъ край.
Изъ нихъ алчѣе всѣхъ хитрѣе всѣхъ — Мамай,
Задонскія орды властитель злочестивый,

В. А. ОЗЕРОВЪ.

119

Возстал противу насъ войной несправедливой.
Онъ къ намъ уже спѣшитъ и, можетъ-быть, сей хацъ
Съ зарёю завтрашней предъ нашъ явится станъ.
Но, видя русскихъ силъ внезапно съединение,
Смутился сердцемъ онъ и мыслью впалъ въ сомнѣ-
ние:

Посольство предъ собой рѣшался къ намъ приспать.
Друзья Димитрия, разсудите ль привить?
Иль, твёрдыми пребывъ въ намъ бренѣ геройскомъ,
Мамаю отвѣчать мы будемъ передъ войскомъ,
Чтобъ первый россіянъ и смѣльный ихъ ударъ
Раздался по землѣ и ужаснулъ татаръ?
Тверской.

Такъ будемъ отвѣчать предъ войскомъ въ ратномъ
полѣ!

Никто изъ насъ, князья, меня не можетъ болѣ
Желать отмшенія врагамъ свирѣннымъ симъ.
Чей родъ въ несчастіяхъ сравняется съ тверскимъ?
Мой дѣдъ и прадѣдъ мой, въ мученіяхъ безмѣрыхъ,
Главы сложили въ гробъ измѣною невѣрыхъ —
И прахъ стенаетъ ихъ подъ властію Орды.
Великій русскій князь, ты созвалъ насъ сюды
Не съ тѣмъ, чтобы вступать съ Мамаемъ въ дого-
воры,
Но битвою рѣшить и кончить съ нимъ раздоры...
Бѣлозерский.

О, сколько счастливъ я, до сихъ дожившіх дней,
Согласье видя здѣсь, любовь между князей
И на враговъ въ сердцахъ единодушну ревность!
И такъ, въ отверстій гробъ мою склоняя древность,
Почіющимъ отцамъ могу надежду несть,
Что возстановится страны Российской честь,
Что возвратится ей могущество и слава.
О, тѣнь Владимиріа, и ты, тѣнь Ярослава,
Родоначальныя домовъ княжихъ главы!
На лонѣ ангеловъ возвеселитесь вы,
Когда предвидите благополучно время,
Какъ раздѣлённое народовъ русскихъ плема,
Соединяясь душой одной въ составѣ одинъ,
Явится въ торжествѣ, какъ грозный исполніе,
И міру дастъ законъ Россія съединенна!
Димитрий, для тебя побѣда несомнѣнна!
Нѣтъ, никогда ещё въ такой обширный станъ
Не собярали войскъ ни дѣдъ твой Юаннъ,
Ни грозный Симеонъ, ни кроткій твой родитель!
И бѣлозерскихъ силъ я давній предводитель
Не видѣлъ, чтобъ когда Россія извела
Отважныхъ ратниковъ толикаго числа.
Изъ русскихъ всѣхъ князей одинъ Олегъ въ Рязаніи
Остался въ праздности и безъ участъ въ брани:
Одинъ на общій стонѣ его безчувственъ слухъ.

Погибши память тѣхъ, которыхъ можетъ духъ
Бѣдны отечества снокойнымъ видѣть взоромъ,
Иль, лучше, имя ихъ пускай прейдётъ съ позоромъ.
Въ потомство позднее и въ безконечный стыдъ!

ДЪЙСТВІЕ V, ЯВЛЕНІЕ Н.

Ксения, Изврана и вояринт московскій.

Бояринъ.

Рука Всевышняго отечество спасла!
Кто сильный устоитъ противу сей десницы?
Она съ торжественной срываетъ колесницу
Кичливаго душой среди самихъ побѣдъ —
И гордый, какъ скала кремнистая, падетъ!
Подобно замыслы обрушалась Мама.
Полки россійские, отмщеніемъ старал,
Спишили къ тѣмъ мѣстамъ, стоял гдѣ враги;
Едва завидя ихъ, удворил шаги;
Но вскорѣ туча стрѣлъ, какъ градъ средь лѣтня зноя,
Спустилась съ свистомъ къ намъ предшественни-
цей бол.

Безмолвно воны межь-тѣмъ идутъ вперѣдъ:
Шаговъ лишь только шумъ гулъ въ полѣ отдаётъ;
Ряды сомкнувъ и щитъ о щитъ сомкнулись ближной,
Являли ратники видъ крѣпости подвижной.
Идѣмъ — и съ нами вдругъ ордынцевъ рать сошлась,
Раздался воевъ крикъ — и сѣча началась.
Внезапно сонмъ бойцовъ татарскихъ показался;
Предъ исполнами войскъ нашихъ духъ смѣшался.
Какъ вихри бурные, рождённые средь горъ,
Чрезъ степь пространную летятъ въ дремучій боръ
И слабыя древа порывами ломаютъ,
И сосны твёрдыя вверхъ корнемъ исторгаютъ:
Такъ два богатыря, Темиръ и Челубей,
Стремятся на полки чрезъ тысячи мечей;
Предъ нами страхъ бѣжить и съ ними смерть ле-
таетъ —
И мёртвая града ихъ бѣга слѣдъ являетъ.
Ужь множество бояръ и сильныхъ воеводъ,
И доблестныхъ князей, какъ рушенный оплотъ,
Въ крови на грудахъ тѣлъ разсѣянныхъ лежало.
Отъ сихъ богатырей всё съ трепетомъ бѣжало,
И Бѣлозерский князь, чтобъ войско удержать,
Вотще отважности примѣръ хотѣлъ подать:
Всѣ шесть его сыновъ въ глазахъ его сраженны,
Всѣ шесть смертей душъ отцовской нанесенны;
Но твёрдъ: изъ глазъ нѣтъ слѣзъ, изъ усть не слы-
шенъ стопт;
Онъ хочетъ вмѣстѣ насть — и палъ навѣрно бѣ онъ

120

И. А. КРЫЛОВЪ.

Когда бъ не притекли два воина россійскихъ,  
Чтобъ грозну смерть изъ рукъ исхитить богатнѣр-  
скихъ.

Одинъ изъ нихъ чернецъ, извѣстный Пересвѣтъ,
Который, въ мира дни оставивъ шумный свѣтъ,
Въ обители скрывалъ боярства санъ высокой;
Но гласъ отечества изъ тишины глубокой
Его призвалъ на брань со славой прежнихъ дѣлъ.
Широкъ, могучъ плечьми, душою бодръ и смѣлъ,
Темира вызвалъ онъ, съ Темиромъ онъ сразился —
И такъ, какъ глыба горъ, съ нимъ вмѣстѣ мёртвѣ
свалился.

Но между-тѣмъ вблизи идётъ ужасный бой:
Огромный Челубей и воинъ тотъ другой,
Который прибылъ къ намъ, какъ помощью небе-
сной,

Влекутъ вниманье всѣхъ ихъ битвою чудесной.

Ксенія.

Но кто сей воинъ былъ? и какъ до дня сего
Молчалъ народный гласъ о доблести его.

Бояринъ.

Не знаемъ онъ никѣмъ. Опущенно забрало
Черты его лица отъ взоровъ сокрывало;
Безъ украшеній шлемъ, обикновенный щитъ
Простого воина на нёмъ являли видъ.

Повязка на рукѣ лишь только отличала;

Но поступъ родъ его высокій обличала.

Искусству воина дивился Челубей —

И въ первый разъ призналъ онъ страхъ въ душѣ
своей.

Россійскаго меча удары сильны, быстры:
Гдѣ зазвы не несутъ, тамъ сплютъ съ брони искры;
Ордынца же рука, поднявшись шлемъ разсѣчъ,
Встрѣчаетъ твёрдый щитъ, или проворный мечъ.
Въ безмѣрной ярости, какъ звѣрь остервенѣный,
Татаринъ наконецъ бросаетъ щитъ тяжелый
И, отступивъ назадъ и въ двѣ руки принявъ,
Булатный длинный мечъ, мечтаетъ, что, напавъ
Съ разбѣга скораго, безъ хитрости воинской,
Онъ раздводитъ врага подъ силой исполинской;
Стремится къ воину; сей зрить грозу и ждётъ;
Ударъ уже надъ нимъ — ужъ на главу падётъ;
Но воинъ отступилъ; мечъ въ воздухъ ударяетъ
И тягостью своей ордынецъ упадаетъ:

Тутъ смертію къ землѣ навѣки онъ принцъ.

Съ его паденіемъ поднялся въ полѣ крикъ.

Мамай издалека смерть видѣлъ Челубея

И, изумившись ей и страхомъ цѣпенья,

Не въдалъ чтобъ начать: въ боязни умъ спечет.

Тѣмъ временемъ съ полкомъ, покинувъ бликий лѣст
Вдругъ братъ Димитрія въ татаръ ударилъ съ тыла.

Тогда ордынцевъ рать побѣгомъ степь покрыла;
Мамай и витази, оружье побросавъ,
Отъ нашей руки бѣгутъ, спѣшать стремглавъ:
Имъ степь широкая, какъ тѣсная дорога —
И русскій въ полѣ сталъ, хваля и славя Бога.

И. А. КРЫЛОВЪ.

Иванъ Андреевичъ Крыловъ, величайшій изъ рус-
скихъ басноисцѣвъ, родился 2-го февраля 1768 года
въ Москвѣ. Отецъ его, Андрей Прохоровичъ, былъ
бѣдный армейскій офицеръ, прокочевавшій свой
вѣкъ по разнымъ городамъ общирнаго русскаго цар-
ства. Рожденіе сына застало его въ Москвѣ, а без-
покойства, возникшія по милости Пугачёва въ Орен-
бургской степи, заставили его въ 1773 году пере-
комочевать въ Янцкую крѣпость, которая вскорѣ по-
слѣ его призѣда была осаждена Пугачевымъ. Вотъ
чтѣ говорить о нёмъ Пушкинъ въ своей «Исторіи
Пугачёвскаго бунта»: «Къ счастію, въ крѣпости на-
ходился капитанъ Крыловъ, человѣкъ рѣшитель-
ный и благоразумный. Онъ въ первую минуту без-
порядка принялъ начальство надъ гарнизономъ и
сдѣлалъ нужныя распоряженія.» Затѣмъ, описавъ
неудачную попытку Пугачёва взять крѣпость при-
ступомъ, Пушкинъ прибавляетъ: «Пугачёвъ скре-
жеталъ. Онъ поклялся повѣсить не только Симо-
нова (коменданта) и Крылова, но и всё семейство
послѣдняго, находившееся въ то время въ Орен-
бургѣ. Такимъ образомъ, обречѣпъ былъ смерти и
четырехлѣтній ребёнокъ, впослѣдствіи славный
Крыловъ.» По усмиреніи матěка, отецъ Крылова
перешолъ въ гражданскую службу, съ чиномъ кол-
лежскаго ассесора и, вслѣдъ за тѣмъ, получилъ
мѣсто предсѣдателя губернскаго магистрата въ
Твери, которое занималъ до самой смерти послѣ-
довавшей въ 1780 году. Въ годъ смерти отца, мо-
лодому Крылову ещё не было двѣ наддати лѣтъ.
Образованіе, получěнное имъ въ домѣ родитель-
скомъ, было самое скудное, а средствъ къ его
продолженію — не было. За-то умственныя способ-
ности развивались въ нёмъ замѣтно. Сунулъ съ
книгами, оставшійся послѣ смерти отца, привлѣкъ
къ себѣ всё его вниманіе. Онъ прочѣлъ безъ раз-
бора всё въ нёмъ находившееся — и воображеніе
его разъигралось. Въ головѣ его, наполненной ге-
роями древняго міра, стали составляться разные
планы театральныхъ пьесъ — и на пятнадцатомъ
году Крыловъ написалъ свою первую оперу «Ко-
фейница». Къ сожалѣнію, поступленіе въ подкан-

И. А. КРЫЛОВЪ.

121

целяристы въ калъазинскій уъздный судъ прервало
на время его занятія по части драматической по-
эзіи. Наконецъ, въ началѣ 1782 года, неисходнал
бѣдность и надежда выхлопотать себѣ ненсію
побудили мать Ивана Андреевича отравиться
всѣмъ домомъ въ Петербургъ. Такимъ образомъ,
нужда спасла Крылова отъ ожидавшей его доли и
вывела его изъ неизвѣстности! Кто знаетъ, чтѣ
было бы съ нимъ безъ этого переѣзда! Поселів-
шись въ Петербургѣ, онъ снова опредѣлился на
службу въ казѣнную палату, откуда, въ 1788 году,
былъ переведенъ въ кабинетъ Его Императорскаго
Величества, гдѣ служба его продолжалась всего
два года, послѣ чего онъ, въ 1790 году, вышелъ
въ отставку. Оставшись, послѣ смерти матери,
круглымъ сиротою, Крыловъ весь отдался литера-
турѣ, къ которой всегда чувствовалъ особенное
влеченіе, вскорѣ сдѣлался журналистомъ и завѣлъ
свою типографію, въ которой, въ теченіе нѣколь-
кихъ лѣтъ (1789—1794), печаталѣ свои журналы:
«Почту Духовъ», «Вритель» и «Сапктцетербургскій
Меркурій», не имѣвшіе большого успѣха, чтѣ за-
ставило его, въ 1794 году, бросить на всегда не-
выгодное въ то время журнальное дѣло. Затѣмъ,
до начала нынѣшняго столѣтія, Крыловъ какъ-бы
исчезаетъ съ литературнаго поприща. Всё это вре-
мя провѣлъ онъ въ совершенномъ бездѣствіи, про-
живая въ кіевскомъ имѣніи князя С. Θ. Голицкина,
селѣ Козацкомъ. Когда, по восшествіи на престолъ
Александра І, Голицкінъ назначенъ былъ генераль-
губернаторомъ въ Остзейскій край, Крыловъ по-
ступилъ къ нему на службу и прожилъ въ Ригѣ,
въ домѣ князя, болѣе двухъ лѣтъ. Здѣсь, между-
прочимъ, была написана имъ шуточная трагедія
«Трумфъ», въ которой всё вертится на смѣшномъ
произношеніи русскихъ словъ нѣмцами.

Наконецъ, въ исходѣ 1805 года, полузабытый
всѣми Крыловъ является, ни кѣмъ не жданный, въ
Москвѣ и отдаётъ въ печатать три первые свои бас-
сни, переведенныя изъ Лафонтена («Дубъ и трость»,
«Разборчивая невѣста» и «Старикъ и трое молод-
дыхъ»). Эффектъ былъ полный. И. И. Дмитриевъ,
басни которого считаллись въ то время чудомъ со-
вершенства и мнѣніемъ которого весьма дорожили
современники, отозвался о басняхъ съ величайшей
похвалою, совѣтуя Крылову продолжать въ томъ
же родѣ, и тѣмъ въ самомъ началѣ обезпечилъ ихъ
успѣхъ. Такимъ образомъ, только по достиженіи
почти сорокалѣтнаго возраста, Крыловъ былъ по-
ставленъ судьбою на ту дорогу, которая должна
была привести его къ безсмертію. До-сихъ-поръ

Крыловъ былъ мало изъвѣстенъ публикѣ, не смотря
на талантъ, выказанный имъ въ «Почтѣ Духовъ»,
гдѣ онъ впервые вступилъ въ область сатпры, ока-
завшейся впослѣдствіи настоящимъ его призва-
ніемъ. О двухъ его трагедіяхъ, «Клеопатра» и «Фи-
ломела», оперѣ «Бѣшеная семья» и комедіи «Про-
казникъ» мы распространяться не станемъ, такъ-
какъ ни одна изъ нихъ не имѣла успѣха ни въ
чтеніи, ни на сценѣ. И такъ, литературное при-
званіе Крылова было, наконецъ, найдено и опре-
дѣлено разъ на всегда: онъ долженъ былъ сдѣлать-
ся басописцемъ — и онъ сдѣлался имъ. И дѣстви-
тельно, въ остальные сорокъ лѣтъ своей жизни онъ
уже не уклонялся въ сторону отъ избраннаго имъ
пути, за исключеніемъ 1807 года, когда, вызванный
тогдашнимъ патріотическимъ настроеніемъ обще-
ства, онъ написалъ двѣ свои послѣднія комедіи:
«Модная лавка» и «Урокъ дочкамъ», имѣвшія огром-
ный успѣхъ на петербургской сценѣ. Крыловъ по-
нялъ наконецъ, что не драма — его произваніе, и
уже не возвращался болѣе къ этому роду литера-
туры, въ которомъ не произвѣлъ ничего истинно-
замѣчательнаго. «По соображеніи всего», говоритъ
Плетнѣвъ, «чтѣ въ жизни Крылова предшествовало
1808 году, можно сказать, что для насъ Крыловъ
родился только въ сорокъ лѣтъ. Въ это время онъ
созналъ свою назначеніе, устремивши всю поэти-
ческую дѣятельность свою на одинъ родъ. Нака-
пунѣ старости полюбила его графія вмѣстѣ съ муд-
ростью. Съ-этихъ-поръ онъ ничего не писалъ безъ
пхъ воли.» Первое небольшое собраніе его басенъ
(23 пьесы) вышло въ 1809 году; второе — въ 1811
(тѣ же басни, но исправленныя); въ томъ же году
появились «Новыя басни» (числомъ 21); въ 1815 —
16 годахъ вышло новое издание въ 5 частяхъ, изъ
которыхъ двѣ послѣднія — новыя; въ 1819 — въ 6
частяхъ; въ 1825 — въ 7 книгахъ, новое, исправ-
ленное и пополненное издание, съ гравюрами; въ
1834 — въ 8 книгахъ, съ рисунками Сапожникова;
въ 1843 — въ 9 книгахъ. Это издание было послѣд-
димъ, вышедшимъ при жизни Крылова, и вмѣщало
въ себѣ около 200 басень. Начиная съ 1819 года,
изданія стали расходиться во многихъ тысячахъ
экземиляровъ, которыхъ, по счётамъ книгопродав-
цевъ, разошлося ещё при жизни автора до 77 ты-
сячъ. По смерти Крылова, изданія его басень слѣ-
довали одно за другимъ съ невѣртольной быстро-
той. Однихъ полныхъ изданій вышло девять, на-
чинальнѣ съ третьего, вышедшаго въ 1848 году, и кон-
чая — одиннадцатымъ, напечатаннымъ въ 1871 году,
съ 21-мъ русскомъ, въ числѣ 21,800 экземиляровъ.

122

И. А. КРЫЛОВЪ.

Четвёртое изданіе вышло въ 1850 году, пятое — въ 1852, шестое — въ 1854, седьмое — въ 1860, осв-
мое — въ 1861, девятое — въ 1866, десятое — въ 1870 и одиннадцатое — въ 1871 году. Независимо
отъ исчисленныхъ здѣсь изданій, въ 1864 году было
выпущено въ свѣтъ ещё два изданія съ рисунками
художника Трутовскаго, а въ 1872 — одно, въ ма-
ломъ форматѣ и также съ рисунками.

Въ началѣ двадцатыхъ годовъ слава Крылова
проникла за гранницу — и вскорѣ явился въ свѣтѣ
цѣлый рядъ изданій его басень, въ переводахъ на
лазыки французскій, нѣменкій, итальянскій, англій-
скій, польскій, чешскій, шведскій, армянскій, ев-
рейскій и арабскій. Иностранные почти такъ же, какъ
и русские чувствовали достоинство таланта Кры-
лова; но никогда поклоненіе генію нашего басно-
писца не доходило до такой торжественности, какъ
въ началѣ двадцатыхъ годовъ во Франціи. Въ это
время жилъ въ Парижѣ графъ Орловъ, въ домѣ
которомъ собирались первыя свѣтила французской
науки и литературы. Однажды, когда разговоръ
коснулся русской литературы и выражено было
сожалѣніе о томъ, что во Франціи такъ мало зна-
комы съ произведеніями русской поэзіи и прозны,
графия Орлова обратила вниманіе гостей на басни
Крылова и подала мыслъ о переводѣ ихъ на фран-
цузскій языкъ. Предложеніе было принято пъ всѣ
извѣстныішіе писателя того времени были при-
глашены принять участіе въ этомъ дѣла. «Сово-
кулилось пятьдесятъ семь талантовъ, чтобы одо-
лѣть одинъ», говорить Плетнѣвъ. «Въ домѣ Орлова
открылся какъ-бы турниръ поэзіи. Участникамъ
хотѣлось не только понять смыслъ, басни, но, такъ
сказать, къ сердцу приложить каждый ея стихъ,
каждое слово. Гостепріимные хозяева работали для
нихъ неусыпно. Наконецъ, сколько можно русской
природы внести во французскую рѣчь, они сдѣлали
всѣ — и тогда-то облеклись лучшія басни Крылова
въ стихи игривые и блестящіе, можетъ-быть едва
узвавая себя въ этой гегемольской одеждѣ, съ та-
кою торжественностью для нихъ приготовленной
въ столицѣ вкуса. Изданіе было самое роскошное
и украшено прекрасными гравюрами. Всѣхъ бас-
сень переведено было 89. Надобно признаться, что
это не только не переводъ, но часто и не по-
дражаніе, а новыя басни, для которыхъ Крыловъ
приготовилъ темы: по-крайней-мѣрѣ большая часть
ихъ заставляетъ такъ думать. Русская простота
имъ, повидимому, непонятна. Тѣмъ не менѣе тор-
жество таланта Крылова было полное.»

Крыловъ въ своихъ басняхъ является вполнѣ

оригинальнымъ и неподражаемымъ писателемъ, не
только по мысли, но и по формѣ — по языку, от-
тѣнки которого неуловимы для передачи на какой-
нибудь другой языкъ. Онъ несравненно болѣе ори-
гинальный баснописецъ, чѣмъ Лафонтенъ, который
не вынулъ ни одной своей собственной басни, и,
не смотря на тѣ, совершенно справедливо считается
пoeтомъ оргинальнымъ, такъ-какъ, заимствуя у
другихъ вымыслы, онъ ни у кого не заимствовалъ
прелести и простоты своего разсказа. Огромное
большинство басень Крылова — оргинальныя. Изъ
197 басень, написанныхъ имъ, только 56 заимство-
валы у иностранцевъ.

Между-тѣмъ слава Крылова, какъ баснописца,
росла съ каждою новъ написанною имъ басенью.
Многія изъ нихъ, ещё до напечатанія, читалісь
имъ самимъ въ частныхъ собраніхъ, при Дворѣ,
или въ литературныхъ обществахъ, послѣ чего тот-
часъ расходились по рукамъ въ тысячахъ спис-
ковъ. Журналисты наперерывы старались укра-
шать его баснями сранцы своихъ журналовъ, при-
чёмъ почти каждая изъ нихъ, при появліи своймъ,
возбуждала вниманіе публики и дѣлалась предме-
томъ общихъ толковъ.

Въ 1811 году Крыловъ былъ избранъ въ члены
Россійской Академіи, по преобразованіи которой
въ Академію Наукъ — сдѣлался ея членомъ; въ
1813 — вступлѣ въ учрежденную не задолго пред
тѣмъ въ домѣ Державина «Бесѣду любителей рус-
скаго слова» — и тамъ не разъ читалъ новъ на-
писанныя имъ произведения. Въ 1812 году вступ
пилъ въ службу при Императорской Публичной
Библиотекѣ, на которой оставался по 1841 годъ,
ползусь особенностью дружбой ея директора, Оле-
нина, въ домѣ которого онъ, вмѣстѣ со многими
другими литераторами и особенно со своимъ сослу-
живцемъ Гнѣдичемъ, находилъ родственный приёмъ,
ласку и одобрение. Чуждый всякаго мелкаго често-
лобія, Крыловъ чувствовалъ себя какъ нельзя луч-
ше, занимая, въ теченіе тридцати лѣтъ, одно и то
же мѣсто — библиотекаря. Но онъ и тутъ не былъ
позабыть ни въ какомъ оттененіи. Начальная съ
чина коллежскаго ассесора, пожалованного ему им-
ператоромъ Александромъ I въ 1814 году, Крыловъ,
постепенно подымаясь, получилъ въ 1830 году чинъ
статскаго совѣтника, независимо отъ орденовъ Св.
Владиміра 3-й и 4-й степени и Св. Анны 2-го клас-
са, полученныхъ имъ ещё прежде. Послѣдней на-
градой, полученной Крыловымъ, былъ орденъ Св.
Станислава 2-й степени, со звѣздой, пожалован-
ный ему 2-го февраля 1838 года, въ день праздно-

И. А. КРЫЛОВЪ.

123

ванія семицелей годовищні дня его рождія, собравшей вокругъ знаменитаго юбіляра всё, чтоб только было самаго талантливаго и знаменитаго въ Петербургѣ. Въ 1841 году Крыловъ навсегда оставилъ службу, причёмъ ему было оставлено въ пенсию полное содержаніе его въ Библиотекѣ, которое составляло 11,700 руб. ассигн. Послѣдніе годы жизни Крыловъ провёлъ въ совершенномъ уединеніи, живая въ 1-й линіи Васильевскаго острова, въ домѣ Блинова, гдѣ и скончался 9-го ноября 1844 года, 76 лѣтъ, 9 мѣсяцевъ и 7 дней отъ-роду. Ногребеніе бренныхъ останковъ Крылова, на которое было выдано, по Высочайшему повелѣніо, 9 тысячъ руб. ассигн. совершено было съ большою пышностью. Первые сановники государства вынесли гробъ изъ церкви. На траурныхъ принадлежностяхъ, вмѣсто гербовъ, находилось изображеніе медали, выбитой въ память пятидесятія тняго юбилея великаго баснописца. Крыловъ погребёнъ на новомъ кладбнѣѣ Александро-Невской Лаври, возлѣ Гнѣдича.

Для заключенія помѣщаемъ весьма вѣрную характеристику Крылова, сдѣланную Плетнѣвымъ: «Въ басняхъ Крылова, не говоря о поэтическихъ квасотахъ ихъ и народности, выразилось много истины, которые навсегда останутся пищею мысящаго и любознательного ума, какому ни принадлежалъ бы онъ вѣку и народу. Убѣжденія нашего поэта, высказавшіяся въ его созданіяхъ, самостоятельны и рѣзки. Крыловъ представилъ собой писателя, не увлекавшагося ни современными соблазнами, ни одностороннимъ направленіемъ. Для общества — онъ проповѣдникъ строгаго порядка, правосудія и законной власти. Злоунотребленія, пороки, пронски, глупость нашли въ пѣмъ неумолимаго обвинителя. Его нравоученіе проникнуто свѣтомъ опыта и мудрости. Ни материализмъ, ни мистицизмъ, ни либерализмъ не свели его съ той дороги религіи, философіи и политики, на которой утвердился онъ собственнымъ размышленіемъ. Онъ воевалъ противъ крайностей во всѣмъ, зная, какъ близко отъ нихъ до бѣдны. Крыловъ умѣлъ выражать собственное мнѣніе въ самыхъ щекотливыхъ случаяхъ противъ людей сильныхъ и даже опасныхъ. Не было бича язвительнѣе басни его на спѣсь, самохвальство, небѣжество и тщеславіе... Словомъ, книга его басень составляетъ основу истины обще-человѣческихъ, гражданскихъ, семейныхъ и всякаго человѣка, по какой бы ни проходилъ онъ стезѣ въ жизни. Въ отношеніи къ Россиі, это лучшая галлерева, въ которой первоклассный живописецъ собралъ характерные наши портреты, сохранивши со

всю вѣрностію не только ихъ выраженіе, но и костямъ до послѣдней мелочи.»

«Полное собраніе сочиненій И. Крылова» было издано два раза: въ 1847 и 1859 годахъ, въ Петербургѣ, въ трёхъ томахъ, съ портретомъ и биографіею автора, написанной покойнымъ Плетнѣвымъ.

Россія почтила своего народнаго писателя истинно-народнымъ памятникомъ, воздвигнутымъ въ Лѣнемъ саду, на деньги, собранныя со всѣхъ концовъ Русскаго государства. Позятъ изображонъ такимъ, каковъ онъ былъ въ старости, то-есть въ периодъ своей славы, сидящимъ на камнѣ, въ кругу геореовъ своихъ басень.

### I.

#### ДЕМЬЯНОВА УХА.

«Сосѣдушка, мой свѣтъ,
Пожалу-ста покушай!»

— «Сосѣдушка, я сътѣ по горло.» — «Нужды нѣтъ,

Ещё тарелочку; послушай:

Ушца, ей-же-ей, на-славу сварена!

— «Я три тарелки съѣлъ». — «И, полно, что за счёты!

Лишь стало бы охоты,
А то во здравье: щьшъ до дна!

Что за уха! да какъ жпрна:

Какъ-будто явтарёмъ подёрнулась она.

Потѣшь же, миленькій дружокъ!

Вотъ лещикъ, потроха, вотъ стерляди кусочекъ!

Ещё хоть ложечку! Да кланяйся, жена!»

Такъ подчивалъ сосѣдъ Демьяня сосѣда Фоку,

И не давалъ ему ни отдыху, ни сроку;

А съ Фоки уѣхъ давно катились градомъ потъ,

Однако же ещё тарелку онъ берёть,

Сбпрается съ послѣдней сплой —

И очищаетъ всю. «Вотъ друга я люблю!»

Вскричалъ Демьяня: «за-то уѣхъ чванныхъ не терплю.

Ну, скушай же ещё тарелочку, мой милой!»

Тутъ бѣдный Фока мой,

Какъ ни любилъ уху, но отъ бѣднѣ такой,

Схваты въ охабку

Кушакъ и шапку,

Скорѣй безъ памяти домой —

И съ той поры къ Демьяну ни ногой.

Писатель, счастливъ ты, коль даръ прямой имѣешь;

Но если помочить во время не умѣешь,
И ближнаго ушей ты не жалѣешь,

То вѣдай, что твои и проза и стихи
Тошнѣ будутъ всѣйъ демьяновой ухи.

124

И. А. КРЫЛОВЪ.

## II.

### СЛОНЪ И МОСЬКА.

По улицамъ Слона водили,
Какъ видно на-показъ.

Извѣстно, что Слоны въ диковинку у насъ —
Такъ за Слономъ толны зѣвакъ ходили.
Отколѣ ни возьмись, на встрѣчу Моська имъ.
Увидѣвши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться:
Ну, такъ и лѣзетъ въ драку съ нимъ.
— «Сосѣдка, перестанъ срамиться!»
Ей шафка говоритъ: «тебѣ-ль съ Слономъ возиться?

Смотритъ, ужъ ты хрипишь, а овъ себѣ идётъ
Вперёдъ

Н лая твоего совѣсмѣ не примѣчаетъ.»
— «Эхъ-эхъ!» ей Моська отвѣчаетъ:
«Вотъ то-то мнѣ и духу придаётъ,
Что я совѣсмѣ безъ драки,
Могу попасть въ большіе зябіяки.
Пускай же говорятъ собаки:
«Ай, Моська! знать она сильна,
Что лаетъ на Слона!»

## III.

### ОСЕЛЪ И СОЛОВЕЙ.

Осёлъ увидѣлъ Соловья —

И говорить ему: «Послушай-ка, дружище!

Ты, сказываютъ, пѣть великій мастерпще:
Хотѣлѣ бы очень я
Самъ посудить, твоё услышавъ пѣнье,
Велико ль подлинно твоё умѣнье?»

Тутъ Соловей являть своё искусство сталъ:
Защѣлкалъ, засвисталъ

На тысячу ладовъ, тянулъ, переливался:
То нѣжно онъ ослабѣвалъ

И тонной ввалѣкъ свирѣлью отдавался,

То мелкой дробыю вдругъ по рощѣ разсыпался.
Внимало всё тогда

Любимцу и пѣвцу Авроры;

Затихли вѣтерки, замолкли птичекъ хоры
И прилегли стада.

Чуть-чуть дыша, пастухъ имъ любовался,
И только иногда,

Внимая Соловью, пастушкѣ улыбался.

Скончалъ пѣвецъ. Осёлъ уставясь въ землю ломъ:

«Изрядно», говорить: «сказать неложно,
Тебя безъ скуки слушать можно;
А жаль, что незнакомъ
Ты съ нашимъ пѣтухомъ:
Ещё-бъ ты болѣ навострился,

Когда бы у него немножко поучился.»
Услыша судь такой, мой бѣдный Соловей
Вспорхнулъ и полетѣлъ за тридевять полей.
Избави Богъ и насъ отъ этакихъ судей!

## IV.

### ВОЛКЪ НА ПСАРНѣ.

Волкъ, ночью думая залѣзть въ овчарню,
Попалъ на псарню.

Поднялся вдругъ весь псарный дворъ.

Почуя сѣраго такъ близко забіяку,

Псы залились въ хлѣвахъ и рутся вонъ на драку;

Псари кричать: «ахти, ребята, воръ!» —
И вмигъ ворота на запоръ.

Въ минуту псарня стала адомъ.

Вѣгутъ: иной съ дубьёмъ,
Иной съ ружьёмъ.

— «Огня!» кричать: «огня!» Пришли съ огнёмъ.

Мой Волкъ спидть, прижавшись въ уголъ задомъ;

Зубами щёлкая и ощетиня шерсть,

Глазами, кажется, хотѣлѣ бы всѣхъ онъ сѣсть;

Но видя тò, что тутъ не передъ стадомъ
И что приходитъ, наконецъ,

Ему разсчесьться за овецъ,

Пустился мой хитрецъ

Въ переговоры,

И началъ такъ: «Друзья! къ чему весь этотъ шумъ?
Я, вашъ старинный свать и кумъ,

Пришолъ мириться къ вамъ, совѣсмѣ не ради ссоры.

Забудемъ прошлое, уставимъ общій ладт!

А я, не только виредъ не трону здѣшнихъ стадъ,
Но самъ за нихъ съ другими грызьтся радъ.

И волчейей клятвой утверждаю,
Что я...» — «Послушай-ка сосѣдъ»,
Тутъ ловчій перервалъ въ отвѣтъ:
«Ты сѣръ, а я, приятель, сѣди,

И волчью вашу я давно натуру знаю,
А потому обычай мой:

Съ волкамъ иначе не дѣлать мировой
Какъ снявшу шкуру съ нихъ долой.

И тутъ же выпустилъ на Волка гончихъ стака.

## V.

### КВАРТЕТЪ.

Проказница Мартышка,
Осёлъ,
Козёлъ
Да косолапый Мишка

И. А. КРЫЛОВЪ.

125

Затѣяли сиргать квартетъ.

Достали нотъ, баса, альта, двѣ скрипки,

И сѣди на лужокъ подъ линки

Паѣнять свонътъ искусствомъ свѣть:

Ударили въ смычки — дерутъ, а толку нѣтъ.

«Стой, братцы, стой!» кричитъ Мартышка: «ногодите!

Какъ музыкъ идти? вѣдь вы не такъ сидите.

Ты съ басомъ, Мишенька, садись противъ альта,
Я прима сяду противъ вторы,

Тогда пойдѣтъ ужъ музыка не та:

У насъ запляшутъ лѣсъ и горы!»

Разсѣлись, начали квартетъ:

Онъ всё-таки на ладъ нейдѣтъ.

— «Постойте же, я сыскалъ секретъ!»

Кричитъ Осёлъ: «мы вѣрно ужъ поладимъ,
Коль рядомъ сядемъ.»

Послушались Осла: усѣлись чинно въ рядъ,

А все-таки квартетъ нейдѣтъ на ладъ.

Вотъ, пуще прежняго, пошли у нихъ разборы
И споры —

Кому и какъ сидѣть.

Слушилось Соловью на шумъ ихъ прилетѣть.

Тутъ съ просьбой всё къ нему, чтобъ ихъ рѣшить
сомнѣнье —

«Пожалуй», говорить: «возьми на часъ терпѣнье,
Чтобы квартетъ въ порядокъ нашъ привесть:

И ноты есть у насъ и инструменты есть:

Скажи лишь, какъ намъ сѣсть!»

— «Чтобъ музыкантомъ быть, такъ надобно умѣнье
И уши вашихъ по-нѣжнѣй»,

Имъ отвѣчаетъ Соловей:

«А вы, друзья, какъ ни садитесь,

Всё въ музыканты не годитесь.»

VI.

КОТЪ И ПОВАРЪ.

Какой-то Поваръ, грамотѣй,

Съ товарни побѣжалъ своей

Въ кабакъ, (онъ набожныхъ былъ правилъ)

И въ этотъ день по кумѣ тризну правилъ),

А дома стеречи сѣстное отъ мышей

Кота оставилъ.

Но чтобъ же, возвратясь, онъ видить? На полу
Объѣдки пирога; а Васька-Котъ въ углу,
Припавъ за уксуснымъ бочёнкомъ,
Мурлыча и ворча, трудится надъ курчёнкомъ.

— «Ахъ, ты, обжора! ахъ, злодѣй!»

Тутъ Ваську Поваръ укорялъ:

«Не стыдно ль стѣнѣ тебѣ, не только что людей?»

А Васька всё-таки курчёнка убираетъ.

«Какъ! бывъ честнымъ Котомъ до-этихъ-поръ,
Бывало, за примѣръ тебя смиренства кажутъ —

А ты — ахти, какой позоръ!

Теперя всё сосѣди скажутъ:

«Котъ-Васька плутъ! Котъ-Васька воръ!

И Ваську-де не только-что въ поварню,

Пускать не надо и на дворъ,

Какъ волка жаднаго въ очарню:

Онъ порча, онъ чума, онъ язва здѣшнихъ мѣстъ!»

А Васька слушаетъ, да ѣстъ.

Тутъ риторъ мой, давъ волю словъ теченью,
Не паходилъ конца нравоученью.

Но что же? Пока его онъ пѣлъ,

Котъ-Васька всё жаркое сѣлѣ.

А я бы повару иному

Велѣлъ на стѣнкѣ зарубить,

Чтобъ тамъ рѣчей не тратить по-пустому,
Гдѣ нужно власть употребить.

VII.

МУЗЫКАНТЫ.

Сосѣдъ сосѣда звалъ откушать;

Но умывѣлъ другой тутъ былъ:

Хозяинъ музыку любилъ —

И заманѣлъ къ себѣ сосѣда пѣвчихъ слушать.

Запѣли молодцы: кто въ лѣсъ, кто по дрова

И у кого что спилы стало.

Въ ушахъ у гостя затрещало

И закружилась голова.

— «Помилуй ты меня, сказалъ онъ съ удивленьемъ:

«Чтѣмъ любоваться тутъ? Твой хоръ

Горланить вздоръ!»

— «То правда», отвѣчалъ хозяинъ съ умиленьемъ:

«Они немножечко дерутъ,

За-то ужъ въ ротъ хмѣльного не берутъ,

И всё съ прекраснымъ поведеньемъ.»

А я скажу: по мнѣ ужъ лучше пей,

Да дѣло разумѣй.

VIII.

ЛАРЧИКЪ.

Случается нерѣдко намъ

И трудъ и мудрость видѣть тамъ,

Гдѣ стойтъ только догадаться,

За дѣло просто взяться.

Къ кому-то принесли отъ мастера Ларецц.

Отдѣлкой, чистотой Лареццъ въ глаза кидался;

126

И. А. КРЫЛОВЪ.

Ну, всякій Ларчикомъ прекраснымъ любовался.
Вотъ входитъ въ комнату механики мудрецъ.
Взглянувъ на Ларчикъ, онъ сказалъ: «Ларецъ съ
секретомъ;

Такъ — онъ и безъ замкъа,

А я берусь открыть. Да-да! увѣренъ въ этомъ!

Не смѣйтесь такъ изгодтпшка!

Я отыму секретъ и Ларчикъ вамъ открою:

Въ механикѣ и я чего-нибудь да стоя.»

Вотъ за Ларецъ принялся онъ:

Вертить его со всѣхъ сторонъ

И голову свою ломает;

То гвоздикъ, то другой, то скобку пожимаетъ.

Тутъ, глядя на него, иной

Качаетъ головой;

Тѣ шенчутся, а тѣ смѣются межь собой.

Въ ушахъ лишь только отдаётся:

«Не тутъ, не такъ, не тамъ!» Механикъ ище
рвётся —

Потѣлъ, потѣлъ, но наконецъ усталъ,

Отъ Ларучка отсталъ,

И какъ открыть его — напкакъ недогадался;

А ларчикъ просто открывался.

## IX.

### РОЩА И ОГОНЬ.

Съ разборомъ выбирай друзей.

Когда корысть себя личной дружбы кроетъ —
Она тѣбѣ лишь яму роетъ.

Чтобъ эту истину понять ещё яснѣй,

Послушай басенки моей.

Зимою Огонёкъ подъ Рощей тяллся:

Какъ видно, тутъ онъ былъ дорожными забыть.

Часъ-отъ-часу Огонь слабѣе становился;

Дровъ новыхъ нѣтъ; Огонь мой чуть горить

И, видя свой конецъ, такъ Рощѣ говорить:

— «Скажи мнѣ, Роща дорогал,

За что твоя такъ участь жестокъа,

Что на тѣбѣ не видно ни листка

И мёрзнешь ты совсемъ магла?»

— «Затѣмъ, что вся въ снѣгу,

Злмой ни зеленѣть, ни цвѣсть я не могу»,

Огню такъ Роща отвѣчаетъ.

— «Бездѣлница!» Огонь ей продолжаетъ:

«Лпшь подружись со мной — тѣбѣ я помогу.

Я солнцевъ братъ и зимнею порою

Чудесь не меньше солнца строю.

Спроси въ тенищахъ объ Огнѣ:

Зимой, когда кругомъ и снѣгъ и вьюга вѣетъ,

Тамъ всё или цвѣтѣтъ, иль зрѣетъ:

А всё за всё спасибо мнѣ.

Хвалить себя хоть не пристало

И хвастовства я не люблю,

Но солнцу въ силѣ я никакъ не уступлю:

Какъ здѣсь оно спѣсиво ни бистало,

Но безъ вреда снѣгамъ спустилось на ночлегъ;

А около мепа, смотри, какъ таетъ снѣгъ.

Такъ если зеленѣть желаешь ты зимою,

Какъ лѣтомъ и весною,

Дай у себя мнѣ уголокъ!»

Вотъ, дѣло слажено: ужѣ въ Рощѣ Огонёкъ

Становится Огнёмъ; Огонь не дремлетъ:

Бѣжитъ по вѣтвямъ, по сучкамъ,

Клубами чорный димъ несется къ облакамъ

И пламя лютое всю Рощу вдругъ объемлетъ.

Погибло всё въ конецъ — и тамъ, гдѣ въ знойны дни
Прохожій находилъ убѣзище въ тѣни,
Лиша обгорѣлые пеньки стоять одни.

И нечему дивиться:

Какъ дереву съ огнёмъ дружиться?

## X.

### БРИТВЫ.

Съ знакомцемъ съѣхавшись однажды я въ дорогѣ,

Съ нимъ выѣстѣ на одномъ ночлегѣ ночевалъ.

Поутру, чуть лишь я глаза продралъ,

И чтобѣ же узнаю? — пріятель мой въ тревогѣ:

Вчера заснули мы межь шутокъ, безъ заботъ;

Теперь я слушаю — пріятель сталъ не тотъ:

То вскрикнетъ онъ, то охнетъ, то вздохнѣтъ.

«Что сдѣлалось съ тобой, мой милый? Я надѣюсь,

Не боленъ ты.» — «Охъ, ничего: я брѣюсь.»

— «Какъ! только?» Тутъ я всталъ — гляжу: проказникъ мой

У зеркала сквозь слѣзъ такъ кисло морщитъ рожу,
Какъ-будто бы съ него содрать сбирались кожу.

Узнавши маконецъ вну бѣдмъ такой,

«Что дива?» я сказалъ; «ты самъ себя тиранишь.

Пожалуй, помостри:

Вѣдь у тебя не Бритвы — косари;

Не бриться — мучиться ты только съ ними станешь.»

— «Охъ, братецъ, признаюсь,

Что Бритвы очень тупы!

Какъ этого не знать? Вѣдь мы не такъ ужѣ глупы;

Да острыми-то я порѣзаться боюсь.»

И. А. КРЫЛОВЪ.

127

— «А я, мой другъ, тебя увѣрить смѣю,
Что Бритвою тупой изрѣжешься скорѣй,
А острою обрѣешься вѣрнѣй:
Умѣй владѣть лишь ею.»

Вамъ пояснить разсказъ мой я готовъ:
Не такъ ли многіе, хоть стыдно имъ признаться,
Съ умомъ людей — боятся,
И терпятъ при себѣ охотнѣй дураковъ?

## ХІ.

### ЩУКА И КОТЪ.

Бѣда, коль пироги начнѣтъ печи сапожникъ,
А сапоги тачать прижмикъ —
И дѣло не пойдѣтъ на ладъ.
Да и примѣчено стократъ,

Что кто за ремесло чужое браться любить,
Тотъ завсегда другихъ упрямѣй и вздорнѣй:

Онъ лучше дѣло всё погубить
И радъ скорѣй

Посмѣшницемъ стать свѣта,

Чѣмъ у честныхъ и знающихъ людей

Спросить, иль выслушать разумнаго совѣта.

Зубастой щукѣ въ мысль пришло

За кошачье приняться ремесло.

Не знаю: завсѣю ль её юкавый мучилъ,
Иль, можетъ быть, ей рыбный столъ наскучилъ,
Но только вздумала Кота она просить,

Чтобы взлѣ её съ собой онъ на охоту —
Мышей въ амбарѣ половить.

— «Да полно, знаешь ли ты эту, свѣть, работу?»

Сталъ Щукѣ Васька говорить:

«Смотри, кума, чтобы не осрамиться:
Не даромъ говорится,

Что дѣло мастера бонтся.»

— «И, полно, куманѣкъ! Вотъ невидаль: мышей!

Мы лавливали и ершей.»

— «Такъ въ добрый часъ, пойдёмъ!» Пошли, за-
сѣли.

Натѣй himselfся, нальлся Котъ —

И кумушку провѣдать онъ идётъ:

А Щука, чуть жива, лежитъ, разинувъ ротъ,
И крысы хвосты у ней отъѣли.

Тутъ видя, что кумѣ совсѣмъ не въ силу трудъ,
Кумъ за-мерто стащили её обратно въ прудъ.

И дѣльно! Это, Щука,

Тебѣ наука,

Вперёдъ умнѣе быть,

И за мышами не ходить.

## XII.

### ВЕЛЬМОЖА.

Какой-то, въ древности, вельможа

Съ богато-убраннаго ложа

Отправился въ страну, гдѣ царствуетъ Плутонъ.

Сказать простѣе — умеръ онъ

И, такъ какъ встаръ велось, въ аду на судъ явился.

Тотчасъ допросъ ему: «Чѣмъ былъ ты? гдѣ родился?»
«Родился въ Персіи, а чиномъ былъ сатрапъ;

Но, такъ-какъ, живучй, я былъ здоровьемъ слабъ,
То самъ я областью не правилъ,

«А всё дѣла секретарю оставилъ.»

— «Что жь дѣлалъ ты?» — «Пилъ, ѣлъ и спалъ,

Да всё подписывалъ, что онъ ни подавалъ.»

— «Скорѣй же въ тай его!» — Какъ! гдѣ же спра-
ведливость?»

Меркурій тутъ вскричалъ, забывшись всю учеливость.

— «Эхъ, братенъ!» отвѣчалъ Эакъ,

«Не знаешь дѣла ты никакъ:

Не видишь развѣ ты — покойникъ былъ дуракъ?

Что, если бы съ такою властью
Взялся онъ за дѣла, къ несчастью?

Вѣдь погубилъ бы цѣлый край

И ты бѣ тамъ слѣзь не обобрался!

За тѣмъ-то и попалъ онъ въ тай,
Что за дѣла не принимался.»

Вчера я былъ въ судѣ и видѣлъ тамъ судью:

Ну, такъ и кажется, что быть ему въ раю!

## XIII.

### ТРИШКИНЪ КАФТАНЪ.

У Тришки на локтяхъ кафранъ продолжался.

Что долго думать тутъ? Онъ за плу принялся:

По четверти обрѣзалъ рукавовъ —

И локти залиналілъ. Кафтанъ опять готовъ:

Лиши на четверти голѣ руки стали.

Да что до этого печали?

Однако же смѣется Тришки вслѣдъ,

А Тришка говорилъ: «такъ я же не дуракъ,
И ту бѣду поправлю:

Длиннѣе прежняго я рукава наставлю.»

О, Тришка малый не простой!

Обрѣзалъ фалды онъ и полы,

Надставилъ рукава — и веселъ Тришка мой,

Хоть носить онъ кафтанъ такой,

Котораго длиннѣе и камзолы.

128

И. А. КРЫЛОВЪ.

Такимъ же образомъ, видалъ я, иногда
Иные господа,
Запутавши дѣла, ихъ поправляютъ —
Посмотришь: въ тришкиномъ кафтанѣ щеголяють.

XIV.

ГУСИ.

Предлинной хворостиной
Мужикъ Гусей гналъ въ городъ продавать,
И — правду пстину сказать —
Не очень вѣжливо честнѣвъ свой гуртъ гусной:
На барышни спѣшнилъ къ базарному онъ дню;
А гдѣ до прибыли коснётся,
Не только тамъ гусьмѣ — и людямъ достаётся.
Я мужика и не виню;

Но Гуси вначе объ этомъ толковали,
И, встрѣтятся съ прохожимъ на пути,
Вотъ какъ на мужика пеняли:
— «Гдѣ можно насъ, Гусей, несчастнѣе найти?
Мужикъ такъ нами помыкаеть,
И насъ, какъ будто бы простыхъ Гусей, говялетъ;
А этого не смыслить неучъ сей,
Что онъ обязанъ намъ почтеньемъ,
Что мы свой знатный родъ ведѣмъ отъ тѣхъ Гусей,
Которымъ нѣ когда былъ долженъ Римъ спасеньемъ:
Тамъ даже праздники имъ въ честь учрежденія!»
— «А вы хотите быть за что отличены?»

Сиросилъ прохожій ихъ. — «Да наши предки...»
— «Знаю,
И всё читать; но вѣдать я желаю,
Вы сколько пользы принесли?»
— «Да наши предки Римъ спасли!»
— «Всё такъ, да вы что сдѣлали такое?»
— «Мы? Ничего!» — «Такъ что жь и добраго въ
васъ есть?»
Оставьте предковъ вы въ покой:
Имъ по-джломъ была и честь;
А вы, друзья, лишь годны на жаркое.»

Бась эту можно бы и болѣ пояснить —
Да чтобъ гусей не раздразнить.

XV.

ЛЮБОПЫТНЫЙ.

«Приятель дорогой, здорово! Гдѣ ты былъ?»
— «Въ Кунсткамерѣ, мой другъ! Часа тамъ три
ходилъ;

Всё видѣлъ, высмотрѣлъ; отъ удивленья,
Повѣришь ли, не станетъ ни умѣнья
Пересказать тебѣ, ни силъ.
Ужъ подлинно, что тамъ чудесъ налала!

Куда на выдумки природа таровата!
Какихъ звѣрей, какихъ тамъ птицъ я не видалъ!»
Какія бабочки, букашки,
Козявки, мушки, таракашки!

Однѣ какъ изумрудъ, другія какъ кораллъ.
Какія крохотны коровки!

Есть, право, менѣе булавочной головки!
— «А видѣлъ ли слона? Каковъ собой на взглядъ?
Я чай, подумалъ ты, что гору встрѣтилъ?»
— «Да развѣ тамъ онъ?» — «Тамъ». — «Ну, братецъ,
виноватъ:

Слона-то я и не примѣтилъ.»

XVI.

ВОРОНА И КУРИЦА.

Когда Смоленскій князь
Противъ дерзости искусствомъ воружая,
Вандаламъ новымъ сѣть поставилъ

И на ногибель имъ Москву оставилъ:

Тогда всѣ жители, и малый и большой,
Часа не тратя собралися,
И вонъ изъ стѣнъ Московскихъ поднялися,
Какъ изъ улья пчелиный рой.

Ворона съ кровли тутъ на эту всю тревогу
Спокойно, чистя носъ, глядить.
— «А ты что жь, кумушка, въ дорогу?»
Ей съ возу курица кричить:
«Вѣдь говорятъ, что у порогу
Нашъ супостать.»
— «Мнѣ что до этого за дѣло?»

Вѣщунья ей въ отвѣтъ: «я здѣсь останусь смѣло!
Вотъ ваши сѣстры какъ хотятъ;
А вѣдь воронъ ни жарятъ, ни варятъ —
Такъ мнѣ съ гостыми не мудрено ужиться,

А, можетъ-быть, ещё удастся поживиться
Сыркомъ, п.ль косточкой, иль чѣмъ-нибудь.
Прощай, хохлаточка, счастливый путь!»

Ворона подлинно осталась;
Но, вмѣсто всѣхъ поживокъ ей,

Какъ голодомъ морить Смоленскій сталъ гостей —
Она сама къ нимъ въ супъ попалась.

Такъ часто человѣкъ въ разсѣтахъ слѣпъ и глупъ.
За счастьемъ, кажется, ты по нятамъ несёшься,
А какъ на дѣлѣ съ нимъ сочтешься—
Попался, какъ ворона, въ супъ!

А. Е. ИЗМАЙЛОВЪ.

129

А. Е. ИЗМАЙЛОВЪ.

Александр Ефимовичъ Измайловъ, сын помъщика Владимирской губерніп, родился 14-го апреля 1779 года. Согласно обычаям того времени, онъ былъ, по достиженніи семи-летняго возраста, записанъ лейбъ-гвардіи въ Преображенскій полкъ рядовымъ; но, благодаря содѣйствію добрыхъ людей, получилъ вмѣстѣ съ тѣмъ разрѣшеніе продолжать своё образованіе въ Горномъ Училищѣ, куда онъ былъ отданъ не задолго предъ тѣмъ. По окончаніи курса пакъ и по наступленіи срока дѣйствительной службы, Измайловъ, не чувствуя въ себѣ ни малѣйшей наклонности къ воинскимъ занятіямъ, проспілъ объ увольненіи, вслѣдствіе чего 3-го января 1799 года и былъ выписанъ изъ полка, для опредѣленія къ статскимъ дѣламъ, съ чиномъ губернскаго секретаря, и въ мартѣ мѣсяцъ того же года началъ свою службу по министерству Финансовъ. Съ-тѣхъ-поръ, въ теченіе 33-хъ лѣтъ, Измайловъ не перемѣнилъ рода своей службы и во всѣ это время всего только два раза оставлялъ Петербургъ, и то на короткое время: произведенный въ 1824 году въ статскіе совѣтники, онъ былъ названъ въ 1826 году вице-губернаторомъ въ Тверь, гдѣ оставался около двухъ лѣтъ, послѣ чего, въ 1828 году, былъ переведѣнъ на то же мѣсто въ Архангельскъ, гдѣ пробилъ около года, и, по возвращеніи въ Петербургъ, былъ сдѣлалъ чиновникомъ особыхъ порученій при министерствѣ фінансовъ. Затѣмъ, 3-го октября 1830 года, Измайловъ, согласно прошенію, уволелъ былъ отъ службы по болѣзни и черезъ два мѣсяца послѣ отставки, 16-го января 1831 года, скончался въ Петербургѣ.

Обозрѣвъ немногоосложную служебную дѣятельность Александра Ефимовича, перейдѣмъ къ его дѣятельности литературной, слѣдавней имя его извѣстнымъ во всѣхъ концахъ Россіи, читавшей и читавшей до-сихъ-поръ его басни, исполненные чпсто-русскаго юмора. Служба ни сколько не мѣшала его занятіямъ литературою, которую онъ любилъ искренно и горячо. Первое его стпхотвореніе «Смерть», переводъ изъ Малерба, напечатанъ въ мартовской книжкѣ «Санктнетербургскаго Журнала» на 1798 годъ, а первое прозаическое сочиненіе «Евгений, или пагубныя слѣдствія журного воспитанія и сообщества» вышло отѣльною книжкой въ 1799 году, а написано и того ранѣе, какъ это видно изъ собственныхъ словъ автора:

> Осъмнадцати, небольше, лѣтъ
> Урода этого я произвѣлъ на свѣтѣ.

Въ 1801 году, подъ его руководствомъ и при его горячемъ содѣйствіи, образовалось Общество Любителей Словесности, Наукъ и Художествъ, труды членовъ которого, подъ названіемъ «Свитокъ Музъ», печатались въ теченіе двухъ лѣтъ (1802 — 3); кромѣ того, оно выпустило въ 1804 году 1-ю часть «Періодическаго Изданія», а въ 1812 — издавало «Сапкт-петербургскій Вѣстникъ»; наконецъ, желая дать своему обществу самостоятельный органъ, Измайловъ, какъ его президентъ, основалъ журналь «Благонамѣренный», просуществовавшій съ 1818 по 1827 годъ. Первое издавіе его басень и сказокъ (26 пьесъ) явилось въ 1814 году и возбудило общее любоиствтво, которое стало увеличиваться съ каждымъ новымъ изданіемъ его стпхотвореній, въ которыхъ басни игралі видную роль. Изданія быстро слѣдовали одно за другимъ: въ 1819 — второе (по счету автора — третье), въ 1821 — четвёртое, въ 1826 — пятое, въ 1839 — шестое, въ 1862 — седьмое. Уже одно это изобилѣе изданій можетъ служить налагднымъ доказательствомъ успѣха басень Измайлова. И дѣйствительно, его можно смѣло назвать остроумнымъ и оригинальнымъ баснописцемъ, совершенно справедливо заслужившимъ названіе русскою Теньера и дружки Крылова, хотя, конечно, въ его басняхъ нѣтъ ни глубны, ни мудрой пропоты послѣдняго. Штрихи его рисунковъ почти всегда върны и широки; лица естественные и живы. Онъ умѣлъ очень ловко схватывать оригинальные оттѣнки народнаго характера и представлять ихъ образно въ своихъ басняхъ. Кто не знаетъ его отставного квартального Пьянюшкина, Павлушку идѣнныя лобъ, Яшку-повара и другихъ дѣйствующихъ лицъ его басень? Къ тому же, Измайловъ былъ писателемъ оригинальнымъ, и тѣ, которые причисляютъ его къ баснописцамъ-подражателямъ, весьма ошпаются, такъ-какъ изъ 126 басень, полѣшённыхъ въ послѣднемъ, самомъ полномъ, изданіи его сочиненій, только 39 — есть переводы и подражанія.

Во всѣхъ біографическихъ очеркахъ, замѣткахъ и воспоминаніяхъ о нокойномъ баснописцѣ, разсѣянныхъ по разымъ журналамъ, а также и въ его собственныхъ письмахъ — вездѣ ярко проглядываетъ личность нашегоъ поэта — личность по премимуществу добрая, откровенная, простодушная и правдивая. Измайловъ былъ честный человѣкъ и благонамѣренный литераторъ. Онъ ипъ къ кому не относился враждебно, и каждый, кто узнавалъ его короче, невольно привязывался къ нему. Простодушіе его не имѣло границъ. Съ подписчиками на

9

130

А. Е. ИЗМАЙЛОВЪ.

свой журналъ онъ обходился самымъ безцеремоннымъ образомъ, и никто не сердился на него, потому-что онъ умѣлъ говорить съ ними просто, по дружески. «Благонамѣренный» началъ съ того, что выходилъ ежемѣсьчно, потомъ сталъ появляться въ свѣтъ по два раза въ мѣсяцъ, и кончилъ тѣмъ, что превратился въ еженедѣльный журналъ, причёмъ самъ Измайловъ въ путку называлъ его не дѣльнымъ. Кромѣ того, книжки выходили не акуратно и тѣмъ побуждали издателя къ комическому оправданіямъ, которые очень нравились подписчикамъ и заставляли ихъ забывать всѣ прегрѣшенія почтеннаго басноисцца. Особенно наивно его оправданіе, по случаю несвоевременного выхода книжки, во время маслянцы 1820 года, въ которомъ прямо говорить, что онъ —

Какъ русскій человѣкъ, на праздникахъ гулялъ,
Забылъ жену, дѣтей, не только что журналъ.

Полное собрание сочинений Измайлова было издано Смирдинымъ въ 1849 году, въ двухъ частяхъ. Это самое полное изъ всѣхъ вышедшихъ до-сихъ поръ изданій.

I.

ПЬЯНИЦА.

Пьянюшкинъ, отставной квартальный,
Совѣтникъ типулярный,
Исправно насандаливъ носъ,

Въ худой шинелишки, зимой, въ большой морозъ,
По улицѣ молѣ угромъ и шатался.

На встрѣчу кумъ ему, майоръ Петровъ, попался.

— «Моё почтеніе!» — «А! здравствуй, Емельянъ Архиповицъ! да ты, братъ, видно

Уже позавтракалъ! Ну, какъ тебе не стыдно?

Ещё объдень нѣтъ, а ты какъ стелька пьяня!»
— «Ахъ! виноватъ, мой благодѣтель!

Вѣдь съ горя, мой отецъ!» — «Гакъ съ горя-то и пить?»

— «Да какъ же быть!

Вотъ Богъ вамъ, Алексей Івановичъ, свидѣтель:
Есть нечего; всѣ дѣти босикомъ;

Жену оставилъ я съ однимъ линь пятакомъ.

Гдѣ взять? Давно уже безъ мѣста я, несчастный!
Сгубилъ меня разбойникъ, приставъ частный!

Я до отставки не пивалъ:

Спросите, скажетъ весь кварталь.
Теперь же съ горя какъ напьюся,
То будто бы развеселюся.»

— «Не пей, такъ я тебе охотно помогу.»

— «Въ ротъ не возьму, ей-Богу, не солгу;

Господь поруковъ!» — «Ну, полно, не божися!

Вотъ крестникамъ снесп полсотенки рублейъ.»

— «Отецъ! дай ручку!» — «Ну, поди домой, про-
списья;

Да чуръ, смотри, вперѣдъ не ней.»

Летить! Пьянюшкинъ наштъ, отколь взялся ноги,
И чуть-чуть не упалъ разъ пять среди дороги.

Летить... домой? О, нѣтъ! Неужели въ кабакъ?

Да, какъ бы вамъ не такъ!

Въ трактиръ, а не въ кабакъ, зашолъ; чтобы про-
мѣна

Съ бумажкъ бѣльнейкой напрасно не платить,
Сросилъ вѣтчинки тамъ и хрѣна —
Немножко такъ перехватить,

Да юмку водочки, потомъ бутылку пива,
А послѣ цуншику стаканъ,
Другой... и, наконецъ, о диво!

Пьянюшкинъ напился уже мертвецкі пьянт;

Къ несчастію, ещё въ трактирѣ онъ подстался,
А съ кѣмъ, за чтоб— и самъ того не зналъ,
На лѣстницѣ споткнулся и уналъ —

И весь, какъ чортъ, въ гризы, въ крови перемарался.
Вотъ вечеромъ его по улицѣ ведутъ
Два вопна осанки важной,
Съ сѣкирами, въ бронѣ сермяжной.

Толпа кругомъ. И кумъ, гдѣ ни возьмися, тутъ.
Увидѣлъ, изумился,
Пожалъ плечами и спросилъ:

— «Что? вѣрно съ горя ты, бѣднякъ, опять на-
пился?»

— «За здравіе твоё отъ радости я палъ!»

У пьянцы всегда есть радость, или горе,
Всегда есть случай пьянымъ быть;
Закается лишь только пить —

Да и напьется вскорѣ.

Однако надобно, чтобъ больше пилъ народъ:

Хотъ людямъ вредъ, за-то откупщикамъ доходъ.

II.

ЛГУНЪ. *)

Павлуша-житный лобз (приличное прозванье)
Пмѣлъ ко лжи большое дарованье.

*) Въ этой баснѣ осмѣяна слабая сторона Павла Петро-
вича Свинына, издателя «Отечественныхъ Записокъ» (съ
1820 по 1828 годъ) и автора «Опыта живописнаго пу-
тешествія по Съверной Америкѣ» и «Ежедневныхъ за-
писокъ въ Лондонѣ». О нѣмъ говорили, что онъ сочи-
няетъ свои путешествія и выдаётъ мечты за дѣйстви-
тельность.

А. Е. ИЗМАЙЛОВЪ.

131

Мнѣ кажется, ещё онъ въ колыбели лгаль;

Когда же съ бариномъ въ Парпжѣ побывалъ

И черезъ Лондонъ съ нимъ въ Россию возвратился,
Вотъ тутъ-то лгать пустился!

Однажды — ахъ, его лукавый побери! —
Однажды этотъ лгунъ бездушный
Разсказываль, что въ Тюльери
Спускали шаръ воздушный.

«Представьте, говорилъ, какъ этотъ шаръ великъ:
Клянуса честію, такого не бывало!

Съ Адмиралтейство!... что? нѣтъ, мало:
А дѣлалъ кто его? — мужикъ,

Нашъ русскій маркитантъ, коломенскій мясникъ,
Софронъ Егоровичъ Купкѣ,
Жена его Матрёна
И Таня, маленькая дочь.
Случилось это лѣтомъ въ ночь —
Въ день пялнинъ Наполеона.

На шарѣ вышиты гербъ, вензель и корона.
Я срисовалъ — хотите? — покажу...

Но послѣ. Слушайте, чтѣ я теперь скажу:
На лодочку при шарѣ посадили
Пять тысячъ человѣкъ стрѣлковъ
И музыку со всѣхъ полковъ.
Всѣ лучшіе тутъ виртуоцы были.

Приѣхалъ Бонапартъ — и заграли маршъ.
Наполеонъ махнулъ рукою —
И вотъ Софронъ Егорычъ нашъ,
Въ кафтанѣ бархатномъ, съ предлинной бородою,
Какъ хватитъ топоромъ —
Канатъ вмигъ пополамъ; раздался ружей громъ —
Шаръ въ небѣ очутился
И вдругъ весь газомъ освѣтился.

Народъ крричить: «diable! vive Napoleon!
Bravo, monsieur Sophron!»

Шаръ выше, выше всё — п за звѣздами скрылся.
А знаете ли, гдѣ сустился?
На берегу морскомъ въ Кале!
Да, опускался къ землямъ,
За сосну какъ-то запѣпился
И на суку повись;

Но по верѣвкамъ всѣ спустились тотчасъ внизъ.
Шаръ только црорвался и больше не годился.
Каковъ же мужичѣкъ Куликъ?»

— «Повѣснилъ бы тебя на сосну за языкъ»,
Сказалъ одинъ старикъ:

«Ну, Павелъ, исполате! Какъ ты людей морочишь!
Обманывалъ бы ты въ Парижѣ дураковъ,
Не земляковъ.

Смотри, братъ, на кого наскочишь!...
Какъ шаръ-то былъ великъ?»

— «Свидѣтелей тебѣ представлю, если хочешь:
Въ обълѣмъ будетъ съ полверсты.»

— «Ну какъ же прицѣпилъ его на сосну ты?
За олуховъ что лѣ насъ считашь?

Прямой ты лѣдный лобъ! Ни крошки нѣтъ стыда!»

— Э! полно, миленькій, не ужели не знаешь,
Что надо-also прикрасить иногда.»

### III.

#### ЛЪСТНИЦА.

Стояла лѣстница однажды у стѣны.

Хотя ступени всѣ между собой ровны,

Но верхняя ступень предъ нижними гордилась.

Шолъ мимо человѣкъ, на лѣстницу взглянулъ,
Схватилъ её, перевернулъ —

И верхняя ступень внизу ужь очутилась.

Такъ человѣкъ иной на вышнѣ стоинъ,

Гордится — и глядишь: какъ разъ на низъ слетить!

Возьмёмъ въ примѣръ Наполеона:

Какъ сатана съ небесъ, такъ онъ слетѣлъ со трона.

### IV.

#### КУКУШКА *).

«Послушайте меня, я не срувы»,
Кукушка говорила итцамъ,
Чижамъ, щеглятамъ и синицамъ:

«Была я далеко, въ большомъ, густомъ бору;
Тамъ слышала, чего до селѣ не слыхала,
Какъ соловей поётъ.

Ужъ не по-нашему! Я хорошо пѣвала,
Да всё не тò: такъ сердце и замрётъ

Отъ радости, когда во весь онъ голосъ свистнетъ,
А тамъ защёлкаетъ, нль тихо пуститъ трень;

Забудешься совсемъмъ и голова повиннетъ.
Ну что противъ него свирѣлъ;

Дивлась, право я дивилась;

Однако же не потаю:

По соловьинному и я пѣть научилась.

Для васъ, извольте, пропою
Точнёхонько какъ онъ — хотите?»

— «Пропой — послушаемъ.» — «Чуръ не шумѣть,
мочите!

Вотъ выше сяду на суку.

Ну, слушайте жъ теперь: ку-ку, ку-ку, ку-ку!»

*) Васня эта написана на графа Хвостова, прославив-
шагося своею крайнею бездарностью, какъ поэтъ.

9*

132

А. Е. ИЗМАЙЛОВЪ.

Кукушка хвастуна на память мнѣ приводить,
Который классиковъ-поэтовъ переводить.

V.

ОСЁЛЪ И КОНЬ.

Одинъ шалунъ осла имѣлъ,
Который годенъ былъ линь здить за водою.
Онъ на него чепракъ надѣлъ
Весь шитый золотомъ, съ богатой бахрамю.
Осёлъ нашъ важничать въ такомъ нарядѣ сталъ
И, уши вверхъ поднявъ, прегордо выступалъ.
На встрѣчу конь ему попался,
А на конѣ чепракъ обыкновенный былъ.
Тутъ длинноухій разсмѣялся
И рыло отъ него своё отворотилъ.

Такихъ ословъ довольно и межь нами,
Безъ чепраковъ, а съ чѣмъ? Ну, догадайтесь сами!

VI.

ВОЗРАЖЕНІЕ ПЬЯНИЦЫ.

За пьянство попъ журилъ Кузьму
И вотъ какъ говорилъ ему:
«Опомнись, воздержися!
Смотри, съ питья ты сталъ каковъ:
Распухъ, въ лохмотьяхъ весь, нѣтъ даже саноговъ.
Вино твой первый врагъ: его ты берегися,
Возненавидь.» — «Отецъ Егоръ, перекрестися!
Давно ль ты самъ твердилъ: люби своихъ враговъ!»

VII.

СТРАСТЬ КЪ СТИХОТВОРСТВУ.

Какъ пьянство, такъ и страсть кропать стихи —
бѣда!
Риемачъ и пьяница равно несчастны оба:
Ни страха нѣтъ въ нихъ, ни стыда;
Одинъ всё будетъ пить, другой писать до гроба.
Былъ на Руси одинъ поэтъ,
Котораго весь зваетъ свѣтъ;
Но имени ему здѣсь нѣтъ.
Онъ вѣрно за грѣхи на муку намъ родился:
Ляшь буквы выучилъ, писать стихи пустился.
Да какъ же — со всего плеча:
Что день, то новые стихи у риемача.
Объявлена ль война — вотъ радость для урода!
Прочёлъ реляцию — и ужъ готова ода!

Изъ сродниковъ его, изъ ближнихъ кто умрётъ,
Онъ радъ и этому: тотчасъ перо берётъ,
И мёртвыхъ и живыхъ терзаетъ безъ пощады.
Въ сатирѣ ли его, какъ шута, осмѣютъ —
Онъ плачетъ отъ досады,
Не пьётъ, не ѣстъ, не спитъ; однако же и тутъ
Въ кронопаніи стиховъ находить утѣшенье.
Простилъ бы я ему ужъ это согрѣшененье —
Пускай бы только онъ писалъ,
А то стихами онъ всѣмъ уши прожужжалъ:
Одну жену до смерти зачиталъ;
Другая, не проживъ съ нимъ года,
За умъ взялась
И развелась:
Была бъ, какъ первая, въ могилѣ безъ развода!
Послѣдняя жена съ нимъ потому жила,
Что на ухо крѣпка была.
И люди у него никакъ не уживались,
Хотя для слушанья стиховъ чередовались.
Вотъ наказалъ злодѣя Богъ:
Риемачъ опасно занемогъ —
Лежитъ и бредитъ всё стихами.
Призвали доктора. — «Что сдѣлалося съ вами?»
Спросилъ тотъ у него: «у васъ конечно жаръ!»
— «Какъ жару и не быть: я правда хотѣ и старъ,
Но я поэтъ, притомъ же лирикъ
И лирикъ первый — вамъ не глу.»
«Пожалуйте-ка пульсъ.» — «Ещё сказать могу,
Что я и фабулистъ, и трагикъ, и сатирикъ.»
— «Вамъ вредно много говорить.»
— «Ну, а стихи читать мнѣ можно?»
— «Нельзя.» — «Такъ умереть мнѣ должно?»
Что-жъ это вы меня хотите уморить?
Я напишу на васъ за это эпиграму.
Постойте! à propos! я сочиняю драму —
И выведу на сцену васъ.»
— «А я вотъ сей же часъ»
По власти докторской употреблію и силу:
Покрѣпче ротъ вамъ завяжу
И муху шпанскую къ затылку приложу.
Вамъ вѣрно хочется въ могилу?»
Со страха прикусилъ языкъ себѣ больной.
Минуты не прошло одной,
Какъ докторъ, прописавъ лекарство, удалился,
Риемачъ опять читать стихи свои пустился —
Читалъ, читалъ, читалъ и такъ онъ ослабѣлъ,
Что докторъ, потеряв надежду, отказался,
Да и никто лѣчить его не соглашался.
Вотъ онъ духовнаго отца позвать велѣлъ.
Съ сердечнымъ сокрушеньемъ
Покаялся ему въ грѣхахъ

А. Н. НАХИМОВЪ.

133

(Не прозою, а на стихахъ)

И подарилъ его свопмъ стихотвореньемъ —
Посланьемъ (онъ ко всѣмъ посланія писалъ
И каждое въ печать особо отдавалъ),
Самъ энитафію себѣ продуктовалъ.
Ужъ наконецъ язшкъ у бѣднаго отвялся —
И даже тутъ ещё, пока онъ не скончался,
Всё стопы пальцами считалъ.

## А. Н. НАХИМОВЪ.

Акимъ Николаевичъ Нахимовъ, сынъ небогатаго
помѣщика Харьковской губерніи, родился въ 1782
году въ селѣ своего отца, лежащемъ верстахъ въ
пятидесятія отъ Харькова. Первоначальное образо-
ваніе получилъ онъ въ благородномъ папсіонѣ при
Московскомъ университете. По выходѣ изъ него,
Нахимовъ поступилъ-было въ военную службу, но
вскорѣ вышелъ въ отставку и опредѣлился къ
статскимъ дѣламъ въ Петербургѣ. Здѣсь онъ, съ
перваго шага, оконулся въ водоворотъ столичной
жизни, съ ея нумными развѣлченіями, за которыя
невоздержанныя натуры расплачиваются потомъ
въ теченіе всей своей послѣдующей жизни. Памяты
объ этомъ времени сохранилась въ его баснѣ «Мо-
лодой орёлъ», оканчивающейся слѣдующимъ нраво-
ученіемъ:

О пылкій ючоша! не торопится въ свѣтѣ:

Чтѣмъ пламенѣть ты, тѣмъ больше сыщешь бѣдъ.

По возвращеніи Нахимова въ Харьковъ, какъ-
разъ совпавшимъ съ открытиемъ Харьковскаго уни-
верситета, онъ, несмотря на свои 24 года, вступ-
илъ въ число его студентовъ, имѣя въ виду одно —
восполнить недостатокъ начального воспитанія. По
окончаніи курса въ 1808 году, по словесному фа-
культету, онъ былъ удостепъ степени кандидата.
Радость, испытанная имъ по этому случаю, очень
хорошо выражена въ стихотвореніи: «На получе-
ніе кандидатскаго достоинства», въ которомъ онл,
между-прочимъ, говорить, обращаясь къ мѣстному
столиру:

Невѣжды, прочь! А ты, дедаловъ правнукъ, Бляюмъ,
Въ столяромъ мастерствѣ яви свой дивный умъ:
Сооруди ковчегъ красивый и огромный,
И, что всего важнѣй, толь крѣпкій и укромный,
Чтобы время и потопъ, огонь, бура, градъ и громъ
И крысы не могли мой повредить дипломъ.

Когда явился знаменитый указъ объ экзаменахъ
на гражданскіе чины, Нахимовъ написалъ въ 1809

году свою «Эдлеги-сатиру», напечатанную въ на-
шемъ изданіи, которая сдѣлала извѣстнымъ его
имя во всѣхъ концахъ русскаго царства. Въ это
время поэтъ, ставшій семьяниномъ и отомъ, жилъ
въ своемъ родовомъ имѣніи, въ 50 верстахъ отъ
Харькова, посвящая всё свободное время литера-
турѣ и выѣзжаям всего разъ въ педѣлю въ Харь-
ковъ, для преподаванія грамматики гражданскимъ
чиповикамъ, для которыхъ, въ сплу вышеозначен-
наго указа, учрежденъ былъ при университете
двухгодичный курсъ. Болтзненно-раздраженный са-
тирикъ открылъ свои уроки прочтеніемъ своего
стихотворенія: «Предисловіе къ россійской грам-
матикѣ», начинающегося слѣдующими стихами:

Блаженъ, кто въ жизни сей, съ указкой межь перстовъ,
Промедъ сквозь useful и къи, достигнулъ до складовъ,
И тамо въ бра и дра прилежно углублялся,
Чей умъ во чтеніи довольно подвизался,
И, наконецъ, явя въ писаніи успѣхъ,
Россійской грамоты взошолъ на самый верхъ.

Преподаваніе Нахимова заключалось въ томъ,
что онъ занималъ своихъ чиповныхъ учениковъ
писаніемъ на доскѣ стихотворенія «Повхала гуси-
пому перу», передъ которымъ подъячіе, въ зпакъ
благодарности, должны преклонять свою главу, или
басни «Дьякъ и пищій» впжеслѣдующаго содержа-
жанія:

Придрался къ пищему старинный, пьяный дьякъ:
«Ноздря твоя гласитъ, что нюхалъ ты табакъ;
И если на тебя нойду въ приказъ съ доносомъ,
По «Уложенью» ты проститься долженъ съ носомъ;
Такъ если нуженъ носъ тебя для табаку,
Отдай котомку миѣ, лохмотья и клюку.

Другихъ заставлялъ исправлять ореографическія
ошибки своихъ товарищей; третьихъ — склонять
имена существительныя «сучокъ» и «круюкъ»,
или спрягать глаголы «брать» и «драть». Иногда
сатирические намѣки преподавателя заходили и
того дальше. Однимъ словомъ, Нахимовъ не чипил-
ся со своими слушателями, и, несмотря на важ-
ность занимаемаго имъ мѣста, требовавшаго стро-
гой сдержанности, позволялъ себѣ глумиться надъ
пиші. Вирочемъ, слушатели относились довольно
равнодушно къ его выходкамъ, находя, что чтенія
его были полезны и удобны для лёгкаго уразумѣ-
нія. Нахимовъ прекратилъ свои лекціи въ половинъ
1811 года, не докончивъ курса. Главною при-
чичною, заставившевою его отказаться отъ препода-
ванія, была — отдалённость мѣста его жительства,

134

А. Н. НАХИМОВЪ.

всѣдствіе чего ему приходилось для каждой лекціи дѣлать 100 верстъ. Затѣмъ, Нахимовъ рѣдко оставлялъ деревню, гдѣ вѣлѣ тихую и беззаботную жизнь, занимаясь сочиненіемъ басенъ и другихъ стихотвореній въ сатирическомъ родѣ. Но вскорѣ семейныя огорченая, послѣдовавшій быстро другъ за другомъ (смерть отца, любимой сестры и сны), сильно подѣйствовали на его здоровье и были причиной его ранней кончины. Онъ умеръ въ 1815 году. Сочиненія Нахимова были изданы семь разъ: въ 1815, 1816, 1822, 1841, 1842, 1849 и 1852 годах. Послѣдня два изданія сдѣланы. Смирдиннымъ, поѣстившимъ пхъ въ «Полномъ собравін сочиненій русскихъ авторовъ», въ одномъ томѣ съ сочиненіями Милонова о Судовщикова.

I.

ЭЛЕГІЯ-САТИРА.

Восилачъ, канцеляристь, повытчикъ, секретарю!
Надсмотрщикъ возрыдай и вся приказна тварь!
Ланиты въ горести чернлами натрите
И въ нерси перьями другъ друга поразите!
О, сколь вы за грѣхи наказаны судьбой!
Зрятъ тучу страшную палаты надъ собой,
Которой молитвя грозитъ вамъ просвѣщенiemъ
И акциденцій всѣхъ и ябедъ постребленiemъ.
Какъ древо, сокрушонъ падѣтъ подьячихъ родъ.
Увы, насталъ для васъ теперь плачевый годъ!
Какія времена: должны вы слушать курсы!
Судебныя мѣста всѣ превратятся въ бурсы.
Ахъ! если бы воскресъ одинъ хоть думный дьякъ
И, съ челобитною явься предъ царскій зракъ:
«Чѣмъ заслужили гнѣвъ мон», воскликнулъ, «внуки,
Что посылаются къ нимъ палачи науки?
Ты хочешь, чтобъ отъ ихъ немилосердыхъ рукъ
Расправился пли нереломился крюкъ.
О, солнце, не лишай ты филиновъ затьменья!
Да крюкъ потребѣтъ крюкъ по силѣ Уложенья!
Но что — гдѣ дьякъ и гдѣ прошеніе къ царю?
Бѣда коллежскому теперь секретарю!
О, чинъ ассесорскій, толико вожделѣный!
Ты убѣгаешь днесъ, когда я, восхищенный,
Мнілъ обнимать тебя, какъ друга, какъ алтынъ:
Быть-можетъ, навсегда прости, любезный чинъ!
Сколь тяжко для меня, степенна человѣка,
Учиться начинать, проживши ужѣ полѣка!
Какія каверзъ, какое зло для насъ
О просвѣщеніи гласящій намъ указъ!
Друзья! пока ещё не свѣтло въ нашемъ мірѣ,
На счѣтъ просителей пойдёмъ гулять въ трактиръ;

Съ отчання я начнёмъ какъ можно больше драть:
Свѣтъ близокъ — должно ли ворамъ теперь дремать?

II.

ИЗЪ ПОЭМЫ «ПУРСОНІАДА».

1.

Помилуй ты меня, о Фебъ, парнассій Богъ!
Кого велишь ты пѣть, внушая миѣ восторгъ?
Ахъ, сжалься надо мной, чувствительная Муза!
Могу ли я хвалить толь дивнаго француза,
Каковъ былъ нѣ когда преславный Пурсоньякъ?
Въ Парижѣ продавалъ на рынкѣ онъ табакъ,
Герой былъ въ кабакахъ и первый жрецъ въ харчевняхъ;
Шумѣлъ на площадяхъ, смирялся онъ въ деревняхъ,
Гдѣ часто странствовалъ для чорстваго куска,
Гдѣ бѣдная его, голодная рука,
Тряся котомкою, прохожихъ умоляла
И съ жадностію хлѣбъ насущный принимала.
Изъ нищихъ вдругъ потомъ попался Пурсоньякъ
Въ число мошенниковъ, воровъ и забіякъ;
Нотомъ онъ заклеймёнъ и сосланъ на галеру,
Но, землаковъ своихъ послѣднях примѣру,
Чудеснымъ образомъ въ Россию убѣжалъ —
И ссылочный французъ какъ солнце возблисталъ.

2.

Возсталъ французъ, но, ахъ, отъ слабости шатался;
Вотще онъ воздухомъ, какъ манною, питался:
Лишъ первый шагъ ногой дрожащего ступилъ,
Зефиръ съ насмѣшкою француза повалилъ...
Внезапно выглянулъ изъ ада Вельзевулъ,
Во всю бѣсовску мочь онъ крикнулъ: «карауль!»
И къ Гладу такъ вѣщалъ: «о подлый забіяка!
Вотъ до чего довѣлъ ты славна Пурсоньяка!
Позиція, что сей французъ мой искреннѣйшій другъ!
Ступай къ нему, ступай скорѣе для услугъ!»
Уродивый скелетъ, вооружась клюкою,
Пустился въ дальній путь съ походною сумою.
По рѣбрамъ повязалъ широкій онъ кушакъ
ІІ пламенный надѣлъ на голову колпакъ.
Гремптъ онъ на бѣгу изсохшими костями,
И, челость искрившъ, гиганты стучитъ зубами,
Траву и дерево, и корни, и цвѣты
Теребить, гложетъ, жрѣтъ — глотаетъ всё въ пути.
«Возможно ль!» онъ кричитъ: «я долженъ быть слугомъ!
Вотъ какъ ругается царь адскій надо мною!

А. Н. НАХИМОВЪ.

135

Нѣтъ, Вельзевулъ, хотя ты знатный господинъ,
Но Голодъ въ пеклѣ то жь имѣетъ знатный чунѣ
И родъ мой твоему ни чѣмъ не уступаетъ:
Почтенна Смерть меня отмѣнно уважаетъ,
Война — сестра моя, а Нищета — кума,
Родная тётка мнѣ сіятельна Чума,
Въ великой дружбѣ я съ ученостью бываю
И часто чудеса творить ей помогаю.
О, сколь поругана высока честь моя:
Холопомъ буду нынь у санкюлота я!
Хотъ долженъ выполнять бѣсовско повелѣнне,
Но Стиксомъ я клянусь питать къ французамъ мище-
нне,
И, въ помощь притласивъ Разврать, Болѣзвь, Войну
Обрушу гибель всю на горду ихъ главу!»

3.

Безумные враги отечественныхъ щей,
Не зрю я въ васъ славянь, не зрю богатырей:
Насилу движутъ полмёртвы ваши труни!
Оставьте наконецъ вы соусы и суиы!
Не галламъ вы должны, но предкамъ подражать:
Прямою доблесью и пузомъ щеголять.

4.

На деньги ужасе какъ нечисты духи падки!
Извѣстно, что они всегда любили взятки.
Бѣсовской алчности уже я зрю примѣръ:
Содралъ съ меня алтынъ на привязи Цербертъ.
Когда съ бумагой въ судь приходитъ челобитчикъ,
Краштитъ и кашлянетъ отъ радости повытчикъ,
Облизывается въ восторгѣ секретарь
И нюхаетъ табакъ приказна мелка тварь.
Проситель корчится; подъячіе гордятся:
Змѣю долженъ онъ предъ гадомъ извываться,
Просить и кланяться, давать и объщать,
Въ трактирахъ подчинять и дома угощать.
Случилось такъ и мнѣ межь адскими крюками.
Чего не дѣлалъ я предъ подлыми чертями!
Нижайше клавялся, покорнѣйше просилъ;
Давая деньги мнѣ, кису опорожнилъ;
Но не довольны тѣмъ кургузы оплеталы:
«Зачѣмъ», кричатъ, «зачѣмъ твои карманы мали?»>
Насилу я смагчилъ бѣсовскія сердца.
Отверзлись врата геенскаго дворца:
Въ огнѣ и въ пламени монархъ мнѣ адскій зрится;
Престолъ его въ дыму, какъ ветчина, коптится;
Покрыты сажею порфира и вѣнецъ:
Величество его такъ чорно, какъ кузнецъ.

Отъ роду я не зрѣлъ только пакостныя рожи!
Прекрасны всѣ его министры и вельможи,
Нарядна гвардія, хорошъ придворный штатъ:
Съ рогами всякий здѣсь...

5.

Простёрла Мода перстъ — и вдругъ дѣвцы, дамы,
Какъ вѣдьмы, стали всѣ съ предлинными хвостами;
Рекла — и волосы нависли па глаза;
Велить — и лысина, гдѣ были волоса;
Восхочетъ — и всѣ вдругъ дѣвцы обнажатся
И будутъ голыя, какъ дікія, таскаться;
Прикажетъ имъ — и вдругъ одѣпутся въ мѣшки,
И, вмѣсто чепчиковъ, носить начнутъ горшки;
Мигпётъ — и тѣ, что нынь лепечутъ по французски,
Заквакаютъ въ домахъ, какъ жабы пль лягушкі.

6.

Вдругъ жрица земляка преславна обняла
И къ русскимъ модникамъ и модницамъ рекла:
«Месьё, кто радости изъ васъ не ощущаетъ?
Ещё кладъ мудрости намъ Небо посылаетъ:
Въ французъ дивномъ сёмъ приходитъ къ вамъ Со-
кратъ.
Какое счастіе для васъ и вашихъ чадъ!
Къ тому же и его несчастно положенье
Возбудитъ въ васъ къ нему сердечно сожалѣнье.
Французамъ помогать обязанъ русскій всѣкъ:
Кто мыслить иначе, тотъ варваръ и дуракъ!
Толико нищіе французскіе почтенны,
Колико бѣдняки россійскіе презрѣнны.
Невѣждамъ пособлять вамъ Мода не ведить;
Хотъ русскій ранами въ сраженіяхъ покрыть
И, славно прослужа отечеству полѣва,
Въ награду нищій сталъ и жалостный калѣка.
Хотъ жизнь боярскую, имѣнье защипилъ,
Но если бъ у бояръ онъ хлѣба попросилъ,
Болре, вамъ ведить французско воспитанье
Плевать на русское изранено созданье.
Похвальнѣе для васъ французовъ богатить,
Чѣмъ грошемъ русскаго калѣку одолжить.
Явите щедрость нынь преславну Пурсоньяку!»
Ужасну межь собой людъ модный сдѣлалъ драку:
Всякъ хочетъ щедростью другого превзойти,
Француза хочетъ всякъ къ себѣ въ домъ отвести.
Тотъ говорить: «жалѣть не буду миллиона,
Такого чтобъ достать себѣ команіона!»
Иной крпчитъ: «дѣтей моихъ наставникъ будь!
Въ годъ тысяча рублейъ и хлѣба триста пудъ.»
А третій такъ брюзжить: «онъ будетъ править мною
И всѣмъ распоряжать: и домомъ и женою.»

136

М. В. МИЛОНОВЪ.

Не зналъ, что отвѣчать въ восторгъ Пурсоньякъ.
Доселъ мнилъ французъ, что первый онъ дуракъ;
Но нынѣ, окружонъ такими чудаками,
Узрѣлъ, что рангомъ онъ не первый межь глупцами,
И паконецъ сказалъ, что, мудрость полюба,
Намѣренъ посвятить въ учители себя.
Простившись съ дьяволомъ, далъ руку Верхолету
И въ грязномъ рубищѣ сѣлъ съ гордостью въ карету.
Благодаря Гибу, почтенную мадамъ,
Въ пути готовился къ учительскимъ трудамъ
И мыслилъ такъ въ душѣ, отъ смѣха помирая:
«Россія подлинно земля пре-дорогая!
Я чувствую, что здѣсь озолотятъ меня:
Въ Россіи полубогъ — парижская свинья!»

## М. В. МИЛОНОВЪ.

Маханлъ Васильевичъ Милоновъ родился въ 1792 году въ родовой деревнѣ, Воронежской губерніи, Задонскаго уѣзда. Воспоминаніе о родномъ краѣ сохранилось въ двухъ его стихотвореніяхъ: «При-допскій ключъ» и «Къ сестрѣ моей», особенно въ послѣднемъ, въ которомъ, между прочимъ, гово-рится:

> Когда наступитъ часъ желанный
> И я — въ отеческомъ дому,
> Въ пріютѣ дружбы, гость нежанный —
> Прижмуся къ сердцу твоему;
> Протекшихъ дней воспоминанье
> Мы оживимъ въ душѣ своей,
> И я начну повѣствованье
> Моихъ въ разлукъ текшихъ дней,
> Какъ я съ бѣдами и судьбою
> Ворोся, снялъ лишонъ своихъ —
> И, услаждѣнъ твоей слезою,
> Нарѣкъ изглажу память ихъ.
> О другъ мой! счастливъ я заранѣ
> Сей успадительной мечтой;
> Уже въ пріятномъ чувствѣ обманѣ
> Тебя я вижу предъ собой:
> То мнится мнѣ — обвороженный
> Съ тобой по рощамъ я брожу,
> Вѣщаю — и въ душѣ блаженной
> Восторга словъ не нахожу;
> То въ бѣдномъ вечера мерцаньи,
> Ведомый дружбой и тобой,
> Иду въ задумчивомъ молчаньи
> На бретъ высокій и крутой,
> Гдѣ Донъ, вспоимій насъ, свѣтлѣеть,
> Разставъ далѣко выби водъ,

> Гдѣ жатвой нива богатѣеть —
> Родныхъ полей обильный плодъ.

Милоновъ воспитывался въ благородномъ пан-сіонѣ при Московскомъ университетѣ, по оконча-ніи полнаго курса въ которомъ, со степенью кан-дидата, отправился въ 1809 году въ Петербургъ, гдѣ и опредѣлился на службу въ главное правле-ніе мануфактуръ, состоявшее въ то время при ми-нистерствѣ внутреннихъ дѣлъ. Прослуживъ здѣсь два года, онъ перешолъ въ департаментъ миби-стерства юстиціи, подъ начальство И. И. Дмит-риева, управлявшаго тогда этилъ министерствомъ. Узнавъ о наклонности Милонова къ литературнымъ занятіямъ, Дмитриевъ приласкалъ молодого поэта, и вскорѣ такъ привязался къ нему, что предло-жилъ ему ъхать съ нимъ въ Москву, для занятія должности директора его канцеляріі, когда онъ былъ названецъ въ 1814 году предсѣдателемъ вре-менной комиссіі для пособія жителей Москвы, пострадавшимъ отъ нашествія непріятеля. Въ 1815 году, вскорѣ по выходѣ Дмитриева въ отставку, и Милоновъ оставилъ службу; но, спустя четче года, суровая нужда снова заставила его искать службы — и онъ поступилъ въ провіантскій депар-таментъ, чиновникомъ для особыхъ порученій къ генераль-провіантмейстерию Абакумову, человѣку простому и доброму, благодаря вниманію которого послѣдніе годы жизни Милонова были обезпечены въ матеріальномъ отношеній, чтò мало ему возможность хотя умереть спокойно, такъ-какъ въ тече-ніе всей своей жизни онъ не зналъ ничего, комрѣ неудачъ и огорченій. Всѣ свидѣтельства современ-никовъ о Милоновѣ сводятся къ одному, что это былъ человѣкъ весьма талантливый и добрый, но обуреваемый самыми сильными страстями, которые и свели его въ преждевременную могилу. Мило-новъ скончался въ концѣ 1821 года, на 29-мъ году своей жизни, не доживъ одиннадцати лѣтъ до сорока, чтобъ составляло предѣлъ его желаній, какъ это видно изъ стихотворенія «Договоръ со смертью», писаннаго въ 1812 году, когда автору было 20 лѣтъ и выражающего желанье прожить ещё столь-ко же. Сомовъ, при разборѣ стихотворенія Мило-нова «Бѣдный поэтъ» (подражаніе французскому поэту-самоубійцѣ Жильберу), говорить, что разныя житейскія незгоды въ жизни Милонова озлобили его противъ людей и свѣта и наложили печать меланхоліи на его поэтическія произведения. Из-майловъ, находя сходство между нимъ и Жиль-беромъ, написалъ слѣдующую энитафію на смерть

М. В. МИЛОНОВЪ.

137

Милонова, въ которой назвалъ его «бѣднымъ
поэтомъ»:

Любимъ былъ музамъ отъ самыхъ юныхъ лѣтъ,
И жизнь его судьба исполнила отравы.
Для счастья мало жилъ — довольно жилъ для славы.
Миръ праху твоему, о бѣдный нашъ поэт!

Въ 5-й книжкѣ «Утренней Зари» на 1807 годъ
были нанечатаны первыя стихотворенія Милонова:
«Стихъ, читанные въ день заведенія університет-
скаго пансіона» и «Гимпъ поэзіи». Затѣмъ, сти-
хотворенія Милонова, какъ оригинальныя, такъ и
переводныя, стали пользоваться на страницахъ
«Санктпетербургскаго Вѣстника», «Цвѣтника», «Вѣ-
стника Европы», «Благопамѣреннаго» и другихъ.
Лучшіе его переводы — «Къ Рубеллію» п «Отры-
вокъ изъ луциміевой сатиры противъ вѣка» — были
сдѣланы въ 1810 году и нанечатаны въ сентябрь-
ской п октябрьской книжках журнала «Цвѣтникъ»
за тотъ же годъ. Первое издание сочиненій Милонова,
подъ заглавіемъ: «Сатиры, посланія и другія мелкія
стихотворенія Михаила Милонова», вышли въ 1819
году въ Петербургъ; второе — Смирдинское — въ
«Полномъ Собраніи Сочиненій Русскихъ Авторовъ», въ
одной книжкѣ съ сочиненіями Нахимова и Су-
довщикова, въ 1849 году. Оба издания не полны.
«Матеріалы для Полнаго Собранія Сочиненій М. В.
Милонова» нанечатаны въ «Русскомъ Архивѣ»
(1864, стр. 1114).

I.

КЪ СИЛЬВІЮ.

Ты ль, Сильвія, мой духъ-хранитель,
Луны тренешущимъ лучомъ
Проникнувъ въ спящую обитель,
Меня тревожишь въ снѣ моёмъ?

Ты ль, образъ красоты безплотной,
Мечтанье ли души моей,
Или, возставъ изъ сѣни гробной,
Ты вѣстникъ радости для ней?

Ты ль съ утренней звѣздой востока
По небу тихому плывешь
И отлучённаго далёко
Къ себѣ сопутника зовёшь?

Носись невидимою тѣнь,
Являйся въ темнотѣ ночей!
Не къ страху друга — къ утѣшенью
Бесѣдуй съ скорбію моей!

Умѣръ тоски его терзанье,
Томленья сиряя любви,
Пролей надежду на свиданье
И вѣры пламень оживи!

Твой видъ, съ его сліянный духомъ,
Пусть всюду онъ несётъ съ собой!
Вездѣ пусть ловить жаднымъ слухомъ
Ему знакомый голосъ твой!

Носись падъ слящими водами
Блуждай по синевѣ пебесъ,
Вставай съ луною за холами,
Смотри съ зарей сквозь частый лѣсъ!

Живи въ моей мечтѣ отрадной,
Летай надъ мною въ тихомъ снѣ!
Не дай тоскѣ гнѣздиться гладной
И скорби ропота во мнѣ!

Ш

УНЫНІЕ.

Люблю въ душѣ моей унынѣ питьть!
Природа всякий часъ готова намъ внимать,
Наставникъ пстинный, товарищъ драгоцѣнный!

Но болѣе всего люблю тотъ часъ священный,
Какъ гаснетъ въ облакахъ, прощаясь съ міромъ,
день,

Какъ длинная съ холмовъ въ долины ляжетъ тѣнь,
Полдневныхъ шумъ работъ умолкнетъ постепенно
И пѣніе пѣвцовъ слабѣетъ отдаленно,
Скрываются двѣти, чернѣютъ зыбъ водъ,
Какъ свѣта царь, скончавъ торжественный свой
ходъ,

Померкшее чело скрываетъ за туманомъ
И телалітся заря на западѣ багряномъ.

Тогда мечтается: съ прохладнымъ вѣтеркомъ,
Молчаніе летить надъ маковымъ вѣнкомъ,
Другъ ночи и о ней желанный возвѣститель.

Ты миръ и сонъ ведёшь въ оратая обитель.

Часъ вечера въ поляхъ—нечальный жазни видъ!

Струя скрытыхъ водъ вокругъ меня курчитъ
И аромать съ цвѣтовъ невидимыхъ восходить...

Тогда во глубину свою мой духъ нисходитъ:
Спать чувства — и мечта его оживлена!

Пареніямъ ея вселенная тѣсна!

Сюда — пить ей — подъ наклонённой ивой

Сажусь — и углублёнъ въ бесѣдѣ молчаливой...

Сюда, унывія и мудрости друзья!

Ликъ мѣсцца блеснулъ на зеркалѣ ручья.

138

В. И. ПАНАЕВЪ.

Предъ мною храмъ села, въ очахъ моихъ кладбище,
Отшедшихъ отъ земли пустынное жилище;
Не бронза, не гранить — въ щатели похвалъ:
Полуобрушенный, покрытый дёрномъ валъ,
Заросшахъ рядъ могилъ, гдѣ мохъ лишь посѣдѣвшій,
На камняхъ гробовыхъ, иль вновь зазеленѣвшій,
Почившихъ время сна является для очей;
Здѣсь пепелъ ихъ свѣжитъ извилстий ручей;
Какъ братья, какъ друзья, гробъ вмѣстѣ — старца,
млада:

Ихъ персти не дѣлить желѣзная ограда;
При нихъ взоръ странника стремится отдохнуть,
О, братья, вмѣстѣ течь и вмѣстѣ кончить путь!
О тѣнности мечта здѣсь духъ мой посѣшаетъ:
Шагъ каждый мой себѣ подобныхъ понираетъ,
Изъ праха нашего составлясь земля...
А тамъ, гдѣ день и ночь гремитъ Творду хвала,
Въ природной простотѣ ума не озарённа,
Не хитростью его, а чувствомъ солетённа,
Гдѣ, мнится, самъ Отецъ внимаетъ чадъ своихъ,
Вселяетъ въ злобныхъ страхъ и милуетъ благихъ,
Гдѣ древность на стѣнахъ, сѣкирой твёрдой стали,
Непзгладимыя означила скрижали —

Въ сѣмъ храмъ мысль моя со трепетомъ парить,
Проникки къ алтарямъ, святые лики зритъ,
Духъ вѣрою — мольбой ланиты воспалѣнны,
Уста несущи пѣснь и очи умиленны:

Тамъ молится, представить готовясь предъ судомъ,
Раскаяние, къ землѣ приникшее челомъ,
Въ потокѣ слѣзъ своё срѣтаетъ искупленне;
Благословляя тамъ отъ міра удаленье,
Согбенный лѣтами, подъ бременемъ скорбей,
Желая ускорить кончилою своей,
Домъ тѣсный труженный себѣ уготовляетъ:
Не конченъ зрится трудъ — а старецъ истлѣваетъ

Сюда, въ часъ осени, стекайтесь, друзья!
Какъ съ порохомъ листовъ сольётесь шумъ ручья
И токъ, разсвирѣпѣвъ въ расширенномъ стремленьѣ,
Къ окрестнымъ понесётъ жилищамъ потоплене,
Какъ вѣтеръ захุмитъ вънезапный гость лѣсовъ,
И обнажитъ верхъ дряхлающихъ дубовъ,

Когда отцѣвѣтія дубравы и долины
Представятъ взорамъ видъ печальныя картыны
И вы не встрѣтите въ зерцальѣ мутныхъ водъ
Ни утра зарево, ни неба ясный сводъ,
Фебъ скроется, узрѣвъ природы разрушенье
И, въ скорби, сократить для ней своей теченье,
Когда она, сорвавъ красотъ своихъ вѣнцевъ,

Сама, какъ старица срѣтающа конецъ —

Тогда, мои друзья, въ сей мрачный лѣсъ вступайте
И собственный закатъ всеобщимъ услаждайте:

Смерть менѣе страшна, коль думаемъ о ней!
Сидящимъ вамъ въ мечтахъ, быть-можетъ, вѣст-
никъ сей,

На мшпстой высотѣ повременно звучащій,
Которымъ говорить намъ мигъ, отъ насъ летящій,
Моленья скажетъ часъ — во храмѣ огнь блеснѣтъ,
Всякъ къ мѣсту, въ нейъ себѣ избрѣнному, придѣтъ:
Торжественъ часъ хвалы Предвѣчному несомый!

Быть-можетъ, окруживъ почившихъ тѣсны домы,
Благословенія на прахъ ихъ притекутъ,

Моленіе и скорбь свой тихій гимнѣ сольютъ —
И выздѣетъ эиміамъ надъ дремющими въ покоѣ.

Тамъ вѣры чувствуйте величіе простое,
Или всю скорбь въ себѣ стремитеся вмѣстить.

Всь силу блажняго несчастіе дѣлить,
Когда сквозь частый кровъ, составленный вѣтвями,

Съ поблѣкнувшимъ челомъ, съ померкшими очами,
Съ власами, падшими въ небрежности на грудь,
Вы узрите красу, таящу робкій путъ

Къ могплѣ, гдѣ ея отрада заключённа:

Духъ скорбью услаждѣнъ, грудъ плачемъ облечённа!

Скловясь на мшпистый крестъ задумчивымъ челомъ,
Уплины она вамъ будетъ божествомъ.

## В. И. ПАНАЕВЪ.

Владиміръ Ивановичъ Панаевъ, сынъ Ивана
Ивановича, одного изъ образованнѣйшихъ людей
своего времени, состоявшаго въ дружескихъ отно-
шеніяхъ съ многими изъ тогдашнихъ литераторовъ,
изъ которыхъ Державинъ приходился ему родствен-
никомъ, родился 1792 года въ Перми. Панаевы ве-
дутъ свой родъ отъ тѣхъ новгородцевъ, которые,
волею грознаго Юанна, исторгнуты были изъ род-
ного края и поселены на восточныхъ предѣлахъ
Россіі. Тамъ, вмѣсто прежняго прозванія Панали-
мовыхъ, стали они писаться Панаевыми, можетъ-
быть, потому, говорить преданіе, что породнились
съ однимъ изъ сподвижниковъ Ермака, есауломъ
Паномъ, дѣйствовавшимъ, какъ извѣстно, на берегахъ
Туры и Тоболы. Воспитывался молодой Па-
ваевъ сперва въ Казанской гимназіи, а потомъ въ
Казанскомъ университетѣ, откуда вышелъ въ 1814
году со степенью кандидата словесныхъ наукъ.
Первоначальное воспитаніе, подъ надзоромъ ма-
тери и руководствомъ женщинъ, тихая жизнь въ
семейномъ кругу, постоянное пребываніе въ де-
ревнѣ въ дѣтствѣ и частое посѣщеніе ея въ пе-
риодъ юности — всё это, взятое вмѣстѣ, дало цил-
лпческое направленіе его характеру. Читать и меч-
тать — было любимымъ его занятіемъ; стихи нра-

В. И. ПАНАЕВЪ.

139

вились ему больше прозлъ, а, такъ-называетемая, пастушеская поэзія — болѣе всего остального: по этому нѣтъ ничего удивительнаго, что первымъ стихотвореиемъ, написаннымъ имъ въ юности, была — идиллия. Державинъ, въ качествѣ поэта и родственника, первый обратилъ вниманіе на молодого идиллика. Прочитавъ въ рукописи его первыя пять идиллій, онъ отнѣсся къ нимъ съ похвалою, но совѣтовалъ начинающему поэту заняться изученіемъ греческихъ и латинскихъ авторовъ, писавшихъ въ томъ же родѣ, и взять за образецъ швейцарскаго поэта Геснера, идиллии которого, по его мнѣнію, могутъ служить хорошимъ примѣромъ при опасной природы и невинныхъ правовъ. Панаевъ послѣдовалъ совѣту пѣвца «Фелицы» — и Геснеръ дѣйствительно сдѣлался его идоломъ и образцомъ, подражать которому онъ стремился неустанно, въ теченіе всей своей литературной карьеры, чтѣ подтверждаетъ самъ авторъ въ предисловіи къ своимъ идилліямъ.

Въ 1816 году Панаевъ, повинуясь волѣ своего дяди, заступившаго ему мѣсто отца, простился съ родиной, представлявшей для него много привлекательнаго, и отправился въ Петербургъ, гдѣ, 9-го октября того же года, поступилъ на службу въ департаментъ министерства юстиціи. Начиная съ 1817 года, въ журналахъ «Сынѣ Отечества» и «Благонамѣренный», стали появляться идиллии Панаева, обратившія на себя внимавіе знатоковъ, благодаря замѣчательной гладкости и звучности стиха. Въ 1820 году онъ издалъ свои «Идиллии» отдѣлнойю книжкой, встрѣченною похвалами критикъ и публики и въ томъ же году былъ награждёнъ отъ Россійской Академіи золотою медалью. Въ книжкѣ помѣщено 25 пьесъ и статья автора: «Разсужденіе о пастушеской поэзіі», служащее предисловіемъ къ «Идиллиямъ». Кромѣ идиллій, Панаевъ написалъ три похвальныхъ слова: 1) «Похвальное слово императору Александру Первому. Спб. 1816.» 2) «Похвальное слово Державину.» («Сынѣ Отечества», 1817, № 5.) 3) «Историческое похвальное слово Кутузова. Спб. 1823.» Изъ мелкихъ прозанческихъ рассказовъ его, помѣщенныхъ въ «Сынѣ Отечества» и «Благонамѣренномъ», за 1817 — 1822 года, можно указать на «Романческое письмо изъ Петербурга», «Стихи и собака», «Приключеніе въ маскарадѣ», «Жестокая игра судьбы» и «Не родныя ни пригожъ, ни красивъ, а родись счастливъ». Изъ повѣстей, которыхъ написано было Панаевымъ болѣе десяти и которыя онъ занимствовавъ изъ дѣйствительности, держась правила, что бывальщина

лучше небывальщины, п что правда усиливаетъ пинтересъ разсказа, болѣе другихъ извѣстна — «Иванъ Костинъ». Наконецъ, въ 1-й части альманаха «Братчина», вышедшей въ 1859 году, былъ помѣщёнъ отрывокъ изъ его воспоминаній о Державинѣ. Начная съ 1822 года, произведенія Панаева стали исвѣ рѣже и рѣже появляться па страницахъ журналовъ, а наконецъ и совсемъ прекратились, такъ какъ служебная дѣятельность поглощала всё его время. Въ 1832 году онъ былъ пазначенъ, по высочайшему повелѣнію, директоромъ канцелярии императорскаго двора и занималъ это мѣсто въ теченіе 27 лѣтъ. 15-го мая 1833 года избранъ въ дѣйствительные члены Императорской Россійской Академіи; въ 1834 — избранъ въ члены Общества Любителей Россійской Словесности при Московскомъ университетѣ; въ 1837 — произведѣнъ въ дѣйствительные статскіе совѣтники; 21-го декабря 1840—избранъ въ члены Вольнаго Экономическаго Общества; 19-го октября 1841 — пазначенъ ординарнымъ академпкомъ Императорской Академіи Наукъ; въ 1842 — пожалованъ кавалеромъ орденовъ Св. Анны 1-й степени и прусскаго Краснаго Орла 2-го класса, со звѣздой; въ 1844 — произвелѣнъ въ чинкѣ тайнаго совѣтника; 23-го августа 1847 — избранъ въ почѣтные члены Общества Любителей Отечественной Словесности, состоящаго при Казанскомъ университетѣ, 4-го февраля 1848 — въ дѣйствительные члены Русскаго Географическаго Общества, 7-го октября — въ почѣтные члены Императорской Академіи Художествъ; въ 1849 — пожалованъ кавалеромъ орода Бѣлаго Орла; 5-го февраля того же года — избранъ въ почѣтные члены Казапскаго университета, а 1-го апреля 1851 — въ почѣтные же члены Московскаго Художественного Общества и, наконецъ, въ 1853 — награждёнъ арендою, на 12 лѣтъ, по 2000 руб. въ годъ. Скончался 20-го ноября 1859 года.

СНОВИДѣНИ.

Меналкъ.

Ты кажешься грустнымъ, любезный Миконъ?
Скажи, чтѣ случилось съ тобою?

Миконъ.

Меня потревожилъ сегодняшній сонъ:
Посмѣйся, Меналкъ, надо мною.

Меналкъ.

О, вѣрно ты видѣлъ подземныхъ боговъ?

140

А. Ө. МЕРЗЛЯКОВЪ.

Миконъ.

Напротивъ. Послушай: мнѣ снилось,

Что будто десятокъ, иль больше, годовъ
Съ меня непримѣтно свалилось.

Менакът.

Увы, это только во свѣ на-бѣду!

Миконъ.

Что будто, ставъ юношей снова,

Въ какомъ-то общирномъ прекрасномъ саду,
Подъ тѣнпю мирта густова,

Лежалъ я на мягкой душистой травѣ;
Въ кустахъ соловьи распѣвалѣ;

Зефиры жь, скрыываясь въ цвѣтахъ, муравѣ,
Прохладой въ лицо мнѣ дышали;

А шумъ водопада въ сосѣднемъ лѣсу,
Сквозь чашу деревъ проникалъ,

Всѣ больше и больше склонялъ отъ часу
Къ дремотѣ...

Менакътъ.

И ты, засыпая...

Миконъ.

Я нѣ спалъ. Вдругъ, вижу, подходить ко мнѣ
Пастушка — осанкой богинѣ,

Цвѣтущей красою подобаясь веснѣ.
Взоръ дѣвы, склонѣвной къ корзинѣ,

Глубокую сердца печалы выражалъ.
Приблизилась, стала, взглянула —

И что же? кого я въ пастушкѣ узналъ?
Дориду!

Менакътъ.

Дочь старца Эввула?

Миконъ.

Дориду, подругу младенческихъ лѣть,
Которой любовь озарила

Блаженствомъ миконовой жизни разсвѣть,
Завидную участь сушила;

Которую воля всесильныхъ боговъ
Діаниной кршцей назвала

Въ то время, какъ пѣжность счаслягыхъ отцовъ
Намъ брачный вѣнокъ соплетала.

Прельщѣнъ, очарованъ видѣньемъ такимъ,
Я бросился къ милою, но прежде

Чѣмъ обнялъ — видѣные исчезло, какъ дымъ,
Лиши руки коснулись къ одежѣ —

И я, пожалѣй, пробудился отъ сна.

Менакътъ.

Такъ это тебя возмущаетъ?

Не дважды въ теченіи года весна
Цѣтами поля убираетъ;

Не дважды, товарищъ, намъ быть молодымъ.

Ты зà тридцать за пять считаешь,
Слывёшь въ околотѣ разумнымъ такимъ;
Самъ твёрдо увѣренъ и знаешь,
Что прошлаго снова нельзя воротить,
А хочешь — какъ другъ, попеняю —
Ребёнокъ, обѣгущую тѣнь изловить!

Миконъ.

О, слишкомъ увѣренъ и знаю!

И завтра охотно готовъ надъ собой
Съ тобою же вмѣстѣ смѣяться;

Но нынѣ съ прелестной о прошломъ мечтой,
Повѣрь мнѣ, не въ снахъ разстаться.

Какъ осенью солнце внезапно блеснётъ,
Прощаясь съ унылой природой

И итічка весеннюю пѣсню поётъ,
Обманута ясной погодой:

Такъ я, обольщённый сегодняшнимъ сномъ,
Хотѣлъ бы на время забыться;

Иль лучше, хотѣлъ бы увѣриться въ томъ,
Что онъ на-наью продолжится.

## А. Ө. МЕРЗЛЯКОВЪ.

Алексей Ёедоровичъ Мерзляковъ, сынъ пебогатаго Пермского купца, родился въ 1778 году въ селѣ Долматовѣ, Пермской губернии. Воспитываясь въ Пермскомъ Главномъ Народномъ Училищѣ, тринадцатилѣтній Мерзляковъ написалъ «Оду на заключение мира со шведами», которая была представлена, черезъ директора народныхъ училищъ Завадовскаго, императрицѣ Екатеринѣ П. Государыня приняла поднесённую ей оду благословно и приказала напечатать её въ академическомъ журналѣ. Затѣмъ, по окончаніи курса наукъ въ училищѣ, Мерзляковъ былъ отправленъ въ 1793 году въ Москву и поручёнъ куратору университета, извѣстному поэту Хераскову, который помѣстилъ его въ гимназию. Отсюда, въ 1798 году, онъ поступилъ въ число студентовъ университета. Къ этому временни относятся первые опыты его въ поэзіи, помѣщённые въ журналѣ «Пріятное и Полезное Пренровожденіе Времени» 1794—98 годовъ. Тогда же сблизился онъ съ Жуковскимъ и его другомъ Андреемъ Тургеневымъ, сыномъ тогдашняго директора университета, извѣстнаго по своимъ связямъ съ Новиковскимъ и Лопухиннымъ. Въ 1801 году явилось его стихотвореніе «Слава». Затѣмъ, въ «Утренней Зарѣ», издававшейся съ 1800 по 1808 годъ и составлявшейся изъ трудовъ воспитанниковъ университетскаго благородного пансіона, былъ

А. Ө. МЕРЗЛЯКОВЪ.

141

помѣщёнъ пѣлый рядъ стихотвореній Мерзлякова, изъ которыхъ многія весьма замѣчательны, какъ по мысли, такъ и по стиху. Вотъ они: «Пѣснь Мон-сеева по прехожденіи Чермаго моря», «Утро» п «Наука стихотворная», изъ Горація. Всѣ они были перепечатаны въ «Избранныхъ сочиненіяхъ изъ «Утренней Зарн» (1809) и поставили автора въ ряду лучшихъ нашихъ поэтовъ. Въ 1804 году Мерзля-ковъ получилъ степень магистра, а по преобразовавіи Московскаго университета, прошедшего въ томъ же году, занялъ въ нёмъ каееду россійскаго краснорѣчія и поэзіи; въ слѣдующемъ году получилъ степень доктора и званіе адъюнкта; въ 1807 — избранъ въ экстраординарные профессоры, а въ 1810 году утверждёнъ профессоромъ ординарнымъ. Онъ былъ хорошо знакомъ съ древними и нѣсколькими новыми языками: французскимъ, нѣмецкимъ и итальянскимъ. Всего боюе переводилъ онъ съ итальянскаго. Любимыми его писателями были: Альфери, Метастазій п, въ особенности, Тассъ, знаменитую поэму которого «Освобожденный Іерусалимъ», онъ перевёлъ всю вполѣгъ и издалъ её въ 1828 году въ двухъ частяхъ. Изъ древнихъ поэтовъ, Мерзляковъ переводилъ п подражалъ произведеніямъ Пиндара, Оеокрита, Софокла, Эсхила, Эврипида, Гомера, Горація, Вирилия п другихъ. Впослѣдствіи всѣ эти переводы и подражанія были собраны имъ въ одну книгу и изданы въ 1825 году, съ приложеніемъ разсужденій: «О началъ и духѣ древней трагедіи». Кромѣ обязательныхъ лекцій въ Московскомъ университетѣ, гдѣ Мерзляковъ, въ продолженіе многихъ лѣтъ, занималъ должность декана своего факультета, члена училищнаго и испытательнаго комитетовъ и директора педагогического института, онъ читалъ ещё лекціи русской словесности въ университетскомъ благородномъ пансионѣ и, по званію члена училищнаго комитета, объѣзжалъ ежегодно училища московскаго учебнаго округа. Въ 1815 году Мерзляковъ сталъ издавать журналъ «Амфіонъ», который продолжалъ до слѣдующаго года и выдалъ 12 книжекъ. Эдѣсь появились въ первый разъ многія изъ лучшихъ его стихотвореній и переводовъ изъ древнихъ писателей, также изъ Тасса, и цѣлый годъ тянулся разборъ «Россіяды» Хераскова. Издателю помогали своими трудами: Жуковскій, Батюшкоцъ, князь Вяземскій, Д. В. Давыдовъ и другіе. Послѣднимъ произведеніемъ Мерзлякова было стихотвореніе «Юбилей», произнесённое имъ на празднествѣ 70-ти лѣтняго юбилея Московскаго университета, бывшаго 26-го юня

1830 года. Послѣ того, ровно черезъ мѣсяцъ, опъ скончался въ Сокольникахъ и погребѣнъ на Вагальковскомъ кладбищѣ. Кромѣ упомянутыхъ выше сочиненій, Мерзляковымъ были ещё изданы слѣдующія: 1) «Рѣчъ о духѣ древней поэзіи и о вліяніи ея на образованіе народовъ» (М. 1810); 2) «Похвалное слово императору Александру І» (М. 1814); 3) «Разсужденіе о разныхъ предметахъ словесности» и рѣчи, прописенныя и напечатанныя въ «Трудахъ» общества. Изъ переводныхъ напечатаны особо: 1) «Эклоги Вирилия» (М. 1807); 2) «Эклоги г-жи Дезулярь» (М. 1807); 3) «Письмо Горація къ Пизопамъ о стпхотворствѣ»; 4) «Начертанія теоріі всеобщей словесности, соч. Эшенбурга» (М. 1820). Полное собраніе стихотвореній Мерзлякова было издано «Обществомъ Любителей Российской Словесности», подъ редакціей Подушенскаго (М. 1867, 2 тома).

### I.

## ВЕЛИЗАРІЙ.

Малютка, шлемъ нося, просилъ,
Для Бога, пищи лишь дневныя
Слѣдцу, которого водилъ —
Кѣмъ славны' Римъ и Византия.
«Тронітесь жертвою судей!»
Онъ такъ прохожихъ умоляетъ:
«Подайте мальчику на хлѣбъ:
Онъ Велизарія питаєтъ.

«Вотъ шлемъ того, который былъ
Для готевъ, вандаловъ грозою;
Враговъ отечества сразилъ,
Но самъ сражонъ былъ клеветою.
Тиранъ лишилъ его очей —
И міръ хранителя лишился.
Увы! свѣтъ солнечныхъ лучей
Для Велизарія закрылся!

«Несчастный — за кого въ слезахъ
Одинъ вознѣсъ я гласъ сміренной —
Водилъ царей земныхъ въ цѣпяхъ,
Законы подавалъ вселенной;
Но въ счастіи своёмъ равно
Онъ не былъ гордымъ, лютымъ, дикимъ,
И вынѣ мнѣ твердить одно:
«Не называй меня великимъ!»

«Не видя свѣта и людей,
Паритъ онъ мыслью въ царствѣ славы,

142

А. Ө. МЕРЗЛЯКОВЪ.

И видитъ въ памяти своей
Народы, вѣки и державы.
Вотъ постоянство здѣшнихъ благъ!
Сколь чуденъ промыслъ Твой, Содѣтель!
И я, спротка, въ юныхъ дняхъ
Сталъ Велизарью благодѣтельъ!»

## II.

### ИЗЪ «ПОСЛАНІЯ О СТИХОТВОРСТВѣ».

Когда маляръ, въ жару, потѣя надъ картиной,
Нашпшетъ женскій ликъ на шёѣ лошадной,
Всёъ тѣло прыгами и шерстью распестрить
И части всѣхъ родовъ въ урода помѣстить:
Начавъ красавцей чудесное творение,
Окончитъ рыбою, себѣ на посрамленье —
Пизоны! можете ль, скрѣня свои сердца,
Не осмѣять сего безумаго творца?
Повѣрьте мнѣ, друзья, съ такимъ малярствомъ
сходны

И проза, и стихи, гдѣ мысли разнородны,
Какъ грёзы соннаго пап больного бредъ,
Безъ толку смѣшаны на собственный свой вредъ:
Съ ногами голова въ мучительномъ расколѣ.
Вы скажете: «поэтъ и живописецъ въ волѣ,
Что могутъ выдумать, что въ умъ придѣтъ писать!»
Кто спорить? кто дерзнѣтъ права сіи отнять?
Съ охотой имъ даёмъ и смѣло просить самъ;
Но только съ тѣмъ, чтобъ лугъ украшенъ былъ
цвѣтами

Весной, а не зимой; чтобъ въ вымыслахъ пѣвца
Сь мышами нё жилъ котъ, а съ тиграми овца.

Такъ часто мы, пѣвцы, не пистиной единой,
Плѣнемся красотъ обманчивой личной:
Я краткость сохраннѣ — нельзя понять меня;
Пріятность, лёгкость есть — нѣтъ сплы и огня;
Желая воспарить — въ безмыслящій теряюсь;
Хочу исправнымъ быть — п въ прахъ пресмыкаюсь;
Явъ вымыслахъ богатъ: но что жъ въ моихъ стихахъ?
Гуляетъ китъ въ лѣсу, играетъ вепрь въ волнахъ!

Искусство намъ блеститъ, но хладными лучами
Лишь чувство ихъ живить, лишь чувство править
нами.

По взгляду въ ближнемъ мы участіе берёмъ:
Сь весёлымъ — веселы, сь печальнымъ слёзы плёмъ.
Умѣй свои бѣды бѣдами намъ представить;
Умѣй заплакать самъ, чтобъ плакать насъ заставить!
Ты скученъ, слабъ: я сплю, пли кляну тебя!
Ты въ горѣ — въ мракъ одѣнь и стихъ свой и себя;

Ты въ гнѣвѣ — поражай грозящими устами;
Ты гордъ — повелѣвай; шутливъ — рѣзвись съ нами.
Природа хитрая сердца своихъ дѣтей
Устроила для всѣхъ способными страстей.
Теперь мы радостны, но мигъ — тренемъ въ страхѣ,
Съ надеждой въ небесахъ, съ отчаяньемъ во прахѣ.
Языкъ — органъ души, толковинъ думъ нѣмыхъ,
Языкъ равнѣ течетъ съ движеньемъ чувствъ моихъ.
Слова, съ твоей судьбой и знаниемъ несоходны,
Наскучать знатокамъ, возбудятъ смѣхъ народный.
Мнѣ скажетъ разговоръ, кто рабъ, кто дворянинъ,
Гдѣ сѣтуетъ отецъ, гдѣ спорить пылкій сынъ,
Гдѣ мать въ кругу дѣтей, и гдѣ она съ гостями.
Поселянинъ, купецъ, бывалый за морами,
Аргпвянинъ, халдей, колхидецъ, скнѣ простой,
Всѣ въ добройъ и худойъ отмѣнны межъ собой.
Послѣдуй мнѣнію, илм молѣ народа,
Будь самъ зиждителемъ и дѣйствуй, какъ прпода.

## III.

### ПѣСНЯ.

Среди долинъ ровины, на гладкой высотѣ,
Цвѣтѣтъ, растетъ высокій дубъ въ могучей красотѣ.
Высокій дубъ развѣсистый, одинъ у всѣхъ въ глазахъ,

Одинъ, одинъ, бѣдняжечка, какъ рекрутъ на часахъ.
Взойдётъ ли красно солнышко: кого подъ тѣнь при-
нять?

Ударить ли погодушка: кто будетъ защипывать?

Ни сосенки кудрявыя, ни ивки близъ него,
Ни кустыки зелёные не вьются вкругъ него.

Ахъ, скучно одинокому и дереву рости!

Ахъ, горько, горько молоду безъ друга жизнь
весть!

Есть много срёбра, золота: кого пить подарить?

Есть много славы, почестей, но съ кѣмъ нихъ
раздѣлить?

Встрѣчаюсь ли съ знакомыми — поклонъ, да былъ
таковъ;

Встрѣчаюсь ли съ пригожимъ — поклонъ да пару
словъ.

Одинъхъ я самъ пугаюсь, другой бѣжить меня:

Всѣ вѣры, всѣ пріятели до чорнаго лишь дня.

Гдѣ съ сердцемъ отдохнуть могу, когда гроза
вздойдётъ?

Другъ нѣжный спить въ сырой землѣ, на помощь
не придѣтъ;

Ни роду нѣтъ, ни племени въ чужой мнѣ сторонъ,

А. И. ТУРГЕНЕВЪ.

143

Не ластится любезная подруженька ко мнѣ,
Не плачется отъ радости старикъ, смотря на насть,
Не вьются вругъ малюточки, тихохонько рѣзвясь.
Возмите же всё золото, всё почисти назадъ:
Мнѣ родину, мнѣ милую, мнѣ милый дайте взглядъ!

А. И. ТУРГЕНЕВЪ.

Андрей Ивановичъ Тургеневъ, сыпь тайнаго со
вѣтппка Ивана Петровича Тургенева, одного изъ
просвѣщенныѣшихъ людей своего времени, и Ека-
терины Семёновны, урожденной Качаловой, и стар-
шій братъ Александра и Николая Ивановичей
Тургеневыхъ, изъ которыхъ первый — одинъ изъ
благородныѣшихъ и полезныѣшихъ дѣятелей цар-
ствованія Александра І-го — скончался въ 1854
году, послѣ двадцатياتкаго скитанья по Европѣ,
а второй, горячій ратоборецъ освобожденія кресть-
янъ въ Россиі и авторъ всѣмъ извѣстной книгѣ
«La Russie et les Russes», умеръ въ 1871 году въ
Парижѣ, проживъ 45 лѣтъ вдали отъ горячо-люби-
маго пмѣ отечества, родился 1-го сентября 1781
года въ Симбирскѣ. Первоначальное воспитаніе
получилъ онъ дома, а продолжалъ и окончилъ его
въ благородномъ пансіонѣ при Московскомъ унн-
верситетѣ, въ одно время съ Жуковскимъ, съ кото-
рымъ сошовался и подружился со дня поступленія
въ заведеніе. По окончаніи курса, Тургеневъ по-
ступилъ въ Московскій Архивъ коллегіи пнострани-
ныхъ дѣлъ; но вскорѣ оставилъ это мѣсто и пере-
шолъ на службу въ Петербургъ, къ Н. Н. Ново-
спльцеву, въ Коммиссію составленія законовъ. Въ
1802 году онъ былъ временно посланъ курьеромъ
въ Вѣну, и, по возвращеніи оттуда, скончался 8-го
іюня 1803 года въ Петербургѣ. Тургеневъ былъ
связанъ съ Жуковскимъ самою искренною и тѣс-
ною дружбою, которой не въ силахъ была растор-
гнуть и самая смерть, ставшая чорнымъ призра-
комъ между друзьями. Жуковскій почтилъ намять
Андрея Ивановича Тургенева прекрасными сти-
хами, въ посланіи къ брату его, Александру Ива-
новичу, о которомъ было упомянуто выше, какъ
объ одномъ изъ самыхъ честныхъ и способныхъ
дѣятелей конца царствованія императора Алексан-
дра І-го, оставившаго службу въ 1826 году, съ чи-
номъ тайнаго совѣтника. Вотъ эти стихи:

Гдѣ время тò, когда нашъ милый братъ
Выльъ съ нами, былъ всѣхъ радостей душою?
Не онъ ли насъ пріятной остротою
И нѣжностью сердечной привлекалъ?

Не онъ ли насъ тѣсній соединялъ?
Сколь былъ онъ простъ, не скрытенъ въ разговорѣ!
Какъ для друзей всю душу обнажалъ!
Какъ взоръ его во глубѣ сердѣе вникалъ!
Высокій духъ пылалъ въ сѣмъ быстроть взорѣ.
Бывало, онъ, съ отцомъ рука съ рукой,
Входилъ въ нашъ кругъ — и радость съ нимъ являлась:
Старикъ при нёмъ былъ юпоша живой;
Его сѣдня свобода не чуждалась —
О нѣтъ! онъ былъ михѣйшій намъ собрать:
Онъ отдыхалъ отъ жизни между нами,
Отъ сердца даръ его былъ каждый взглядъ,
И онъ друзей не рознилъ съ сновьями.

Кромѣ-того, въ балладѣ «Ахилль», изображая
печаль перваго изъ героевъ «Иллиады» о потерѣ
его лучшаго друга, взятаго преждевременной мо-
гилой, Жуковскій собственно изображаетъ не пе-
чаль Ахилла надъ тѣломъ Патрокла, а своё личное
горе о потерѣ друга, причёмъ говоритъ, обращаясь
къ прошедшему:

И Патроклъ съ бреговъ забенья
Въ полуночной тишины
Лёгкой тѣнью сновидѣнья
Прилеталъ уже ко мнѣ.
Какъ зефирово дыханье
Онъ провѣялъ надо мной:
Мнѣ послышалось признанье,
Сладкій гласъ души родной,
Въ нѣжномъ взорѣ скорбь разлуки
И слѣды минувшихъ слезъ...
Я простёръ ко брату руки —
Онъ во мглѣ густой исчезъ.

Дружескія отношенія между Тургеневымъ и Мер-
зляковымъ, также начавшіяся со школьной скамьи
въ благородномъ пансіонѣ, были не менѣе горяч
и прочны, какъ это видно изъ слѣдующихъ строкъ
письма его къ Жуковскому, въ которомъ онъ про-
ситъ поэта, радп печали, постигшей ихъ обонѣ,
повременить со стихами въ память умершаго: «не
пиши ничего теперь самъ — теперь, когда горесть
твоя больше твоей поэзіи». Благодаря своему уму,
образованію и доброму сердцу, Тургеневъ пользов
вался общею любовью. Даже Вигель, рѣдко выз-
вавшійся о людяхъ съ хорошей стороны, оставилъ
въ своихъ «Запискахъ» слѣдующую его характе-
ристику: «Андрей Тургеневъ, со всюю скромностью
великихъ достоинствъ, стоялъ на распутынѣ всѣхъ
дорогъ, ведущихъ къ славѣ: какую ни избранъ бы
онъ, можно утвердительно сказать, что онъ далеко

450

Н. П. ГРЕКОВЪ.

Котораго душа искала,
Творя любви апоеозъ.
Она въ себѣ всѣ заключала
Красы и благости начала;
И если думъ иль чувствъ зерно
Забытое въ груди лежало,
Внезапной жизнію оно
При ней всходило, оживало —
И новый благовонный цвѣтъ
Богинѣ разливалъ привѣтъ.

Отрадная, какъ вѣсть прощенья
Въ стѣнахъ безмолвныхъ заточенья;
Прекрасная, какъ первый шагъ,
Какъ день начальный мірозданья,
Когда угрюмой ночи мракъ
Не одѣвалъ ещё созданья,
Когда небесные лучи
Лились, какъ чувства, горячи;
Сладка, какъ съ другомъ часъ свиданья
Въ страннѣ печального изгнанья,
Тиха, какъ приближенье сна;
Но полная огня и жизни,
Какъ благотворная весна,
Мила, какъ счастіе отчизны,
Какъ оный мигъ, когда народъ,
Цѣня заботы и служенье,
Въ простыхъ сердечныхъ выраженьяхъ
Благословенье намъ даётъ.

«Я Гинда, странникъ! Я съ цвѣтами
Живу въ пустынѣ! Богъ надъ нами!
Онъ посылаетъ день и тьму;
Зефиръ, долины, волны, птицы —
Дѣла благой Его десницы.
Я — дочь Его: будь сынъ Ему!
Я съ каждымъ угромъ гимны пѣла,
Искала травъ, илена вѣнокъ;
Когда же въ облакахъ гремѣло
И страшный огненный потокъ
Вселенную громилъ и жогъ,
Тогда я плакала, боялась
За птицъ, за рощи, за цвѣты;
Но снова въ блескѣ красоты
Творцу природа улыбалась —
Тогда и я смѣялась вновь,
Понявъ, что гнѣвъ Его — любовь.

«Я Гинда, странникъ! Это слово
Изъ устъ чужихъ мѣнъ слившать ново.
Могла я птицъ къ себѣ созвать —

Ихъ голоса мнѣ сладко пѣли;
Но Гиндою меня назвать
Онѣ, порхая, не умѣли:
И пѣсня ихъ была скудна —
И я была всегда одна...
Лишь ты, созвучіемъ богатый
Думъ, выраженийъ и сердецъ,
Лишь ты, творенія вѣнецъ,
Меня плѣнилъ — и сталъ мнѣ братомъ:
И въ узахъ новаго родства
Минуло горе сиротствā.
Твои слова, твои обѣты
Огнѣмъ живительнымъ согрѣтіе;
Твоимъ сіянѣемъ я полна,
Какъ солнцемъ тихая луна.
Растутъ невѣдомыя силы,
Призывъ я салышу божества,
Я внемлю тайнамъ естества,
Я вижу ангеловъ, о, милый!
Я вижу, какъ они кругомъ
Долины неба обтекаютъ
И какъ въ пространствѣ голубомъ
Ихъ крылья бѣлыя мелькаютъ.
Скорѣе къ нимъ! вперѣдъ, вперѣдъ!
Любовь вольна — и не умрётъ.»

## Н. П. ГРЕКОВЪ.

Николай Порфирьевичъ Грековъ родился въ 1810 году, въ Москвѣ, съ которой, въ теченіе всей своей жизни, разставался весьма рѣдко и притомъ только на короткое время. На литературномъ по-прищѣ появился Грековъ очень рано, именно въ 1827 году, съ водевидемъ въ одномъ дѣйствіи, переведеннымъ съ французскаго и отпечатаннымъ въ одной изъ московскихъ типографій, подъ нижеслѣдующимъ заглавіемъ: «Визиты въ окно, или чETYRE VDРУГЬ». Вслѣдъ за тѣмъ, мелкія его стихотворенія стали появляться въ современныхъ альманахахъ и нѣкоторыхъ московскихъ журналахъ, а спустя нѣсколько лѣтъ — и въ петербургскихъ перiодическихъ изданіяхъ, такъ-что въ концѣ тридцатыхъ и началѣ сороковыхъ годовъ ни одинъ журналъ уже не обходился безъ стихотвореній Грекова, которые принимались редакторами довольно охотно, такъ-какъ, вообще, они были не дурны, а иногда даже и совѣтъ хороши, чего нельзя было сказать о произведеніяхъ цѣлаго ряда поэтовъ того времени, наводнявшихъ первыя страницы нашихъ

Н. П. ГРЕКОВЪ.

451

журналовъ своими стихотвореніями, непредставлявшими, весьма часто, ничего, кромѣ набора словъ. Лучшія изъ мелькихъ стихотвореній Грекова были помѣщенны въ «Современникѣ» и «Отечественныхъ Запискахъ» пятидесятныхъ годовъ. Независимо отъ своихъ оригинальныхъ поэтическихъ произведений, Грековъ извѣстенъ также, какъ хорошій переводчикъ съ англійскаго, нѣмецкаго, французскаго и испанскаго языковъ. Онъ перевѣлъ двѣ пятинактныя драмы Кальдерона: «Ересь въ Англіи» и «Жизнь есть сонъ», всю первую часть «Фауста» Гѣте, «Ромео и Джульетту», трагедію въ пяти дѣйствіяхъ Шекспира, «Пытку женщины», драму Жирардена и «Роллу», поэму Альфреда де Мюссе. Грековъ умеръ лѣтомъ 1866 года въ Москвѣ.

Изъ сочиненій и переводовъ Грекова были изданы отдѣльно слѣдующіе: 1) Фаустъ. Трагедія Гѣте. Переводъ Н. Грекова. М. 1843 и Спб. 1859. 2) Стихотворенія Н. Грекова. М. 1860. 3) Ромео и Джульетта. Драма въ пяти актахъ Вилліама Шекспира. Переводъ Н. Грекова. Спб. 1862. 4) Гейнрихъ Гейне, въ переводѣ Н. П. Грекова. М. 1863. 5) Ролла. Поэма Альфреда де Мюссе. Переводъ Н. П. Грекова. М. 1864. 6) Разсказы и очерки Н. П. Грекова. М. 1865.7) Новыя стихотворенія. Н. П. Грекова. М. 1866.

I.

ОБЛАКА.

Серебристою грядою
Быстро мчатся облака;
Подъ лазурной пелею
Имъ дорога широка.
Полны яркаго сіянья,
Полны радужныхъ цвѣтовъ,
Какъ видѣнья чудныхъ сновъ,
Какъ волшебныя мечтанья,
Вдаль стрѣлой ови летятъ,
Блескомъ землю озаряютъ
И по небу разстилаютъ
Свой серебряный нарядъ.
Но воздушнымъ участь также,
Что мечтаньямъ молодымъ:
Ждётъ одинъ законъ на стражѣ
Ихъ подъ сводомъ голубымъ.
Минетъ утра часъ летучій,
Полдень небо раскалить
И серебрено-зывучій
Облаковъ волшебный видъ
Въ громовыя сдвинетъ тучи,

Жгучей мольней окаймить.
И солѣтся на лазури
Серебро ихъ въ ризу бурн
И спадѣть въ грозѣ своей
Мутной влагою дождей.
Такъ кипучими страстями
Полдень жизни обожжешь
Сновъ восторженныхъ полётъ,
Броситъ долу ихъ слезами
И туманными мечтами
Душу бурно обовьётъ.

II.

Бываетъ порою:
Такъ хочешь молиться,
Такъ радъ бы душою
Съ душой подѣлиться.

И сердце бе изъ груди
Здѣсь вырвалъ охотно,
И молились бы: «Люди,
Терзайте свободно!»

А тёмныя грёзы
Вшушютъ и выются,
А жгучія слёзы
Такъ моремъ и льются —

И въ эти мгновенья
Ужасна невзгода:
Ей нѣть выраженья,
Ей нѣть перевода.

ШШ.

Цѣлую ночь на востокѣ играетъ зарница;
Носится грёзъ золотыхъ надо мной вереница,
Душу ласкаетъ мою и волнуетъ, и мучитъ:
Видно ничто меня съ ними, ничто не разлучить!

Цѣлую ночь ко мнѣ въ окна изъ тёмнаго сада
Запахъ сирени приносить ночная прохлада;
Пѣснь соловья раздаётся въ куртинѣ — далёко —
И обаяніемъ весь я проникнутъ глубоко.

Цѣлую ночь я не сплю, да и спать не хочу я;
Всѣ впечатлѣнія жадно душою ловлю я!
Всѣ, что она ослазуетъ средь мрака ночнова —
Всѣ перелилъ бы я въ звукъ, да въ горячее слово.

29*

452

Н. П. ГРЕКОВЪ.

#### IV.

#### ПРИМѣТЫ ОСЕНИ.

Мелькает жолтый листъ на зелени дерёвъ;
Работу кончилъ серпъ на нивахъ золотистыхъ;
И покраснѣлъ уже вдали ковёръ луговъ,
И зрѣлые плоды висятъ въ садахъ тѣнистыхъ.

Примѣты осени во всёмъ встрѣчаетъ взоръ:
Тамъ тянется, блестя на солнцѣ, паутина,
Тамъ скирдъ виднѣется, а тамъ черезъ заборъ
Кистями красными повиснула рябина;

Тамъ жнива колкая щетинится, а тамъ
Ужь озныя яркая блеснула изумрудомъ,
И курится овина, и долго по утрамъ,
Какъ бѣлый холстъ, лежитъ туманъ надъ синимъ
прудомъ.

И пѣлый день скрипятъ воза, и далеко
Токъ отзывается подъ дружными пѣнами,
И сталъ журавлей несётся высоко,
Перекликался порой подъ небесами.

Прости пора цвѣтовъ и тёплыхъ, ясныхъ дней,
Пора блестящихъ зоръ, черёмухъ благовонныхъ,
Пора играющихъ зарницъ во тьмѣ ночей
И пѣсенъ, и любви, и грёзъ неугомонныхъ!

Но осень я люблю: она мила мнѣ. Пусть
Всѣ чары вешнія она уничтожаетъ;
Но въ ней кака-то есть вкрадчивая грусть,
Которую душа и любить, и ласкаетъ —

Которой нравятся и ключья сѣрыхъ тучъ,
И листья, въ воздухѣ кружащіеся шибко,
И этотъ трепетный и бѣдный солнца лучъ,
Какъ умирающей красавицы улыбка.

#### V.

#### ОЖИДАНІЕ.

Давно закатъ облить румяною зарёю
И смолнуло въ поляхъ, и въ озеро луна
Свой свѣтъ отбросила огнестой полосою,
И ужь давно, давно за шторой голубою
У ней свѣча погашена.

Душа взволнована тоскою жиданья
И ею лишь одной полны мечты мои —
И раздражаетъ ихъ и мѣсца сіянье,
И запахъ отъ цвѣтовъ, и ночи обаянье,
И ближней рощи соловьи.

Увижу ли тебя, всѣхъ думъ моихъ царица,
Услышу ль голосъ твой? иль передъ утромъ вновь
Отяжелѣлъыя мнѣ сонъ сомкнѣтъ рѣсницѣ,
И только лживыхъ грёзъ слетятся вереницы
Утѣшить грустную любовь?

И только въ нихъ тебя мои обнимутъ рукъ
И горячо твои прижмутъ къ груди меня,
Иль только выльется мой бредъ полночный въ звуки,
И выскажутъ они всю грусть мою, всѣ муки,
Весь жаръ душевнаго огня?

#### VI.

#### ЛЁТНЯЯ НОЧЬ.

На небѣ, облитомъ багряной зарёй
Чернѣютъ вершины дерёзъ;
Мелькаетъ зарница за дальней горой
Межъ двухъ золотыхъ облаковъ.

Алмазныя звѣзды въ лазури дрожать;
Въ саду отъ деревьевъ темно;
Столѣтнія липы, какъ башни, стоять
И рвутся вѣтвями въ окно.

Изъ облака свѣтъ полосами луна
Бросаетъ на лугъ и поля;
Въ рѣкѣ подъ лозою чуть плещетъ волна,
Высокій тростникъ шевеля.

#### В. И. КРАСОВЪ.

Василій Ивановичъ Красовъ, сынъ кадников-скаго соборнаго протоиерея, родился въ 1810 году, въ городѣ Каднпковѣ, Вологодской губерніи. Окон-чивъ ученіе въ Вологодской семинарии, онъ поступилъ въ Московскій университетъ, гдѣ, по окон-чаніи полнаго курса по словесному факультету, получилъ степень кандидата и въ 1835 году опредѣ-лёнъ старшимъ учителемъ въ Черниговскую гимна-зію. Въ началѣ 1837 года Красовъ былъ вызванъ въ Кіевъ и назначенъ исправляющимъ должность адъюнкта въ университетъ Св. Владиміра, гдѣ, въ слѣдующемъ же 1838 году, произнесъ на торже-ственномъ актѣ рѣчъ: «О современномъ направленіи вообще и преимущественно въ Россіі». Будучи та-лантливымъ поэтомъ, Красовъ былъ далеко не та-лантливымъ профессоромъ. При всёмъ уваженіи

В. И. КРАСОВЪ.

453

къ его поэтическимъ произведеніямъ и ихъ напра-
вленію, отзывавшемуся чѣмъ-то гейневскимъ, слу-
шатели Красова были не совсемъ довольны его
лекціями, не отличавшимися сербѣзнымъ изучені-
емъ предмета. Вотъ чтѣ говорить о его профессор-
ской дѣятельности авторъ «Исторіі университета
Св. Владиміра», Виталій Шулянъ: «Красовъ былъ
даровитая поэтическая натура, но ни сколько не
профессоръ. Чтобы быть хорошимъ профессоромъ
и ученымъ, ему не доставало ни свѣдѣній, ни тер-
пѣнія къ пріобрѣтенію ихъ. Читалъ онъ, подъ влія-
піемъ минуты, съ необыкновеннымъ жаромъ, но
безъ обдуманнаго плана и предварительнаго при-
готовленія. Сверхъ того, у него была способность
видѣть въ утрірованномъ поэтическомъ свѣтѣ са-
мыя обыкновенные вещи. Этою восторженностью
онъ производилъ вѣкоторое впечатлѣніе на слуша-
ителей, только-что поступившихъ въ университетъ;
но старые студенты мало дѣнили его лекціи, со-
стоявшія изъ ходячихъ въ то время фразъ о непо-
нянихъ натурахъ, о людяхъ, родившихся на свѣтѣ
съ богатствомъ жизненныхъ вопросовъ и т. п. Впро-
чемъ, къ чести Красова должно сказать, что вос-
торженность его была неподдѣльная, и жаръ, съ
которымъ онъ читалъ лекціи, былъ не подкожными
жаромъ, но истекалъ прямо изъ свойствъ его по-
этической личности. Вообще, у него было много
благородства и душевной теплоты. Несостоятель-
ность ученыхъ свѣдѣній Красова вполнила оказ-
лась на докторскомъ его диспутѣ. Тутъ его не мо-
гла уже выручить даже блестящая его фразеоло-
гія — и ему отказано было въ учоной степени.»

Самъствіемъ неудачной защиты имъ своей док-
торской диссертаціи, было увольненіе его отъ доль-
жности адъюнкта университета. Оставивъ въ 1839
году Кіевъ и переселившись обратно въ Москву,
Красовъ долгое время занималъ должность учите-
ля въ одномъ изъ среднихъ учебныхъ заведеній
московскаго округа и умеръ въ 1855 году въ Мос-
квѣ въ крайней бѣдности.

Красовъ началъ писать стихи ещё въ семина-
рии и продолжалъ упражняться въ ихъ сочиненіи
во всѣ продолженіе своего пребыванія въ Москов-
скомъ университетѣ. Вскорѣ по выходѣ Красова
изъ университета, стихотворенія его стали появ-
ляться въ «Московскомъ Наблюдателѣ», «Отече-
ственныхъ Запискахъ», «Москвитянинѣ» и «Биб-
лютекѣ для Чтенія». Въ 16-й части первого изъ
этихъ журналовъ на 1838 годъ были напечатаны
два оригинальныхъ стихотворенія Красова: «Пѣсня
и «Дума», которыея, вмѣстѣ съ тѣмъ, могутъ быть

названы первыми его печатными произведеніями.
По смерти автора, стихотворенія его были собра-
ны г. Шейномъ и изданы имъ въ Москвѣ въ 1860
году, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія В. И. Кра-
сова». Лучшими стихотвореніями Красова счита-
ются: «Ахъ, ты, мать моя», «Ночной товарищъ»,
«Я скученъ для людей, мнѣ скучно между ними»,
«Провеслась, пронеслась, моя младость», «Мечтой
и сердцемъ охладѣлый», «Взгляни мой другъ: по
небу голубому...» и другія. Изъ статей Красова,
памъ извѣстна всего только одна, напечатанная
въ 10-й книжкѣ «Москвитянина» на 1848 годъ,
озаглавленная такъ: «Нѣ сколько словъ противъ г.
Соловьёва». Стихотворенія Красова пользовались
въ своё время нѣ ккоторою извѣстностью. Впрочемъ,
и въ настоящее время многія изъ нихъ могутъ
занять почетное мѣсто въ любой христоматіи.

I.

ПѣСНЯ.

Взгляни, мой другъ: по небу голубому,
Какъ лѣгкій дымъ, несутся облака:
Такъ грусть пройдётъ по сердцу молодому,
Его, какъ сонъ, касаяся слегка.

Мой милый другъ, твои младые годы
Прекрасный цвѣтъ души твоей спасутъ;
Оставъ же мнѣ и громъ, и непогоды —
Они твоё блаженство унесутъ.

Прости, забудь, не требуй объясненій:
Моей судьбы тебя не раздѣлить!
Ты создана для тихихъ наслажденій,
Для сладкихъ слёзъ, для счастія — любить!

Взгляни, взгляни: по небу голубому,
Какъ лѣгкій дымъ, несутся облака:
Такъ грусть пройдётъ по сердцу молодому,
Его, какъ сонъ, касаяся слегка!

II.

ЭЛЕГІЯ.

Я скученъ для людей, мнѣ скучно между ними!
Но — видитъ Богъ — я сердцемъ не злодѣй:
Я такъ хотѣлъ любить людей,
Хотѣлъ назвать ихъ братьями моими,

454

В. И. КРАСОВЪ.

Хотълъ я жить для нихъ, какъ для друзей!
Я простиралъ къ нимъ жаркія обълѣя,
Младое сердце въ даръ имъ нёсъ —
И не признали эти братья,
Не раздѣлили братскихъ слёзъ.
А я ихъ такъ любилъ! Къ чему воспоминанья?

То были юноши безумныя желанья:
Я былъ дитя. Теперь же вновь люблю
Обитель тихую, безмолвную мою.

Тамъ зрѣютъ въ тиншінѣ властительныя думы,
Килять желанія, волнуются мечты,
И миръ души моей, то свѣтлый, то угрюмый,
Не возмущается дыханьемъ клеветы.

Но ты со мной, благое Провидѣнье!
Не Ты ли, мой Творецъ, не Ты ли, вѣчный Богъ,
Не Ты ль послалъ въ моё уединенье
И чистый илменный восторгъ,

И тихое, святое размышленѣе?
Когда же по душѣ пройдѣтъ страстей гроза,
Настанетъ тягостная битва —
Есть на устахъ Тебѣ горячая молитва,
А на глазахъ дрожащая слеза.

Тогда бѣгу людей, боюсь ихъ приближенья
И силюсь затайть и слёзы, и волненья,
Чтобъ взоръ лукавой клеветы

Не оскорбилъ моей мечты —

И грустно разстаюсь я съ думами моими.

Я скученъ для людей, мвѣ скучно между ними!

### III.

Пронеслась, пронеслась моя младость,
Навсегда она сномъ унеслась,
А твоя свѣтлоокая радость —
Твоя юность едва началась!

Ты дитя; но опасныхъ волненій —
Знаю — грудь молодая полна.
Не зови, не готовъ откровеній:
Мнѣ безъ словъ твоя тайна ясна.

Не зови, не готовъ откровеній:
Мы не властны догнать, воротить
Пролетѣвшихъ далёкихъ мгновеній
И заставить вновь сердце любить!

Если жъ быстро, средь радости шумной,
Сердце вспыхнетъ потухшее вновь —
Ты не върь моей клятьъ безумной:
То минутный порывъ — не любовь!

На минуту веселье обмапеть,
Его снова подавить тоска:
Такъ осеннее солнце проглянетъ
И закрютъ его облака.

Омрачу ли удѣлъ твой прекрасный?
Я — какъ дубъ, опалённый грозой:
Для чего жь его нѣжно и страстно
Обвивать тебя, плющъ молодой?

### IV.

### НОЧНОЙ ТОВАРИЩЪ.

Въ чистомъ полѣ, чтѣ естъ силы,
Скачетъ конь мой вороной.
Всё кругомъ, какъ бы въ могилѣ,
Полно мёртвой тшиной.

Въ чистомъ полѣ на просторѣ
Мчусь я съ пѣсью удалой.
Кто-то, слышу, въ тёмномъ борѣ
Перекликнулся со мной...

Полночь было; въ тёмной дымкѣ
Полумѣсяцъ молодой...
Чую, кто-то невидимой
Скачетъ объ руку со мной.

### V.

Мечтой и сердцемъ охладѣлый,
Разставшись съ бурями страстей,
Для мукъ любви окаменѣлый,
Живу я тихо межь людей.

Мои завѣтны желанья
Ужъ въ непробудномъ снѣ молчатъ;
Мои сердечные преданья
Мнѣ чудной сказкой ужъ звучать.

Но я живу ещё: порою
Могу я чувствовать, страдать,
Надъ одинокой головою,
Хотъ рѣдко, въетъ благодать.

Создавья генія — понынѣ —
И добродѣтели простой
Высокій подвигъ, какъ святыня,
Моею властствуютъ душой.

И. П. КЛЮШНИКОВЪ.

455

VI.

Ахъ, ты, мать моя, эзъя-мачиха!
Ты не бей меня, не позорь меня!
Я пойду гулять — разгуляюся,
Съ молодымъ кунцомъ повидаюся;
Я пойду гулять, наряжу себя,
Уберусь ли вся по-бывалому:
Въ косу длинную, въ косу русую
Заплету — вотъ такъ — ленту алюю.
У меня ль, младой, грудь высокая,
Глаза чорные съ поволокою,
На бѣлой груди жартъ-кольцо горитъ.
Ахъ, подруженьки! вы не слышали,
Какъ въ глухую ночь, въ тёмной горницѣ
Мать зарѣзала добра молодца,
Деньги выпула, полы вымыла.
Чтобъ ты бьёшь меня, чтобъ ты мучаешь?
Я пойду къ нему, полечу къ нему,
Завернусь въ туманъ вмѣстѣ съ мѣсяцемъ.
Чтобъ жъ ты блѣдень такъ въ бѣломъ саванѣ?
Я пришла къ тебе, какъ ты самъ велѣлъ.
Выдшь, мѣсяцъ ужъ ходить нъ небъ,
А въ сырьомъ бору соловей запѣлъ.

И. П. КЛЮШНИКОВЪ.

Иванъ Петровичъ Клюшниковъ родился въ на-
чалѣ десятыхъ годовъ текущаго столѣтія въ сум-
скомъ имѣній своего отца, харьковскаго помѣщка.
Начавъ своё воспитаніе дома, подъ надзоромъ гу-
вернёра-учителя и продолжая его въ Московской
первой гимназіи, онъ поступилъ, въ самомъ началѣ
тридцатихъ годовъ, въ Московскій университетъ,
на словесный факультетъ. Во всё продолженіе сво-
его четрьёхлѣтняго пребыванія въ университетѣ
Клюшниковъ усердно посѣщалъ лекціи и, вообще,
записался дѣломъ какъ слѣдуетъ, почему и окон-
чилъ курсъ наукъ со степенью кандидата и съ
запасомъ знаний, послужившихъ основаніемъ той
серъёзности взгляда на вещи, которойо запечатлѣ-
ны всѣ позднѣйшія его произведенія. По выходѣ
изъ университета около 1835 года, Клюшниковъ
былъ названецъ учителемъ въ Дворянскій инстип-
тутъ, нынѣ первая Московская гимназія. Здѣсь
пробылъ онъ около двухъ лѣтъ, послѣ чего распре-
стился павсегда съ педагогическими занятіями и
весь предался литературѣ, которая начала манить
его къ себѣ ещё въ пору студенчества, причёмъ

часто отвлекала отъ обязательныхъ занятій. Когда
въ портфельѣ Клюшникова накопилось порядочное
число разнаго рода стихотвореній, у него родилась
мысль напечатать что-нибудь изъ своего собралі;
но бозьзь быть поднятымъ на смѣхъ досужими
рецензентами долго охлаждала его рвеніе — уви-
дѣть себя напечатаннымъ, и только мысль явить-
ся на судъ публики и критики подъ псевдонимомъ
успоконла его — и онъ окончательно рѣшился пе-
чататься. Послѣ вѣкотораго колебанія, онъ избралъ
для своего псевдонима буку вѣту съ двумя тире
по бокамъ (— Ө —) и, подписавъ этимъ знакомъ
четнѣе своихъ стихотворенія: «Элегію», «Полово-
дье», «Я не люблю тебя» и «Мѣдный всадникъ»,
отправилъ ихъ въ 1838 году въ редакцію «Москов-
скаго Наблюдателя», съ просьбой о напечатанін.
Стихъ понравились редактору журнала и были вско-
рѣ напечатаны въ 17-й и 18-й частяхъ «Москов-
скаго Наблюдателя» того же года. Затѣмъ, въ слѣ-
дующемъ 1839 году, на страницахъ того же жур-
пала (т. 1-й), появилось ещё три стихотворенія
Клюшникова, подъ слѣдующими заплавіями: «Пер-
вый урокъ», «Жаворонокъ» и «Я ужъ давно за слё-
зы упоенья...» Несмотря на сравнительную сла-
бость названныхъ стихотвореній, всѣ они были за-
мѣчены многими — и оита съ двумя тире по бокамъ
стала знакомой и, вмѣстѣ съ тѣмъ, милой для мно-
гихъ любителей воззій. Начиная съ конца 1839 го-
да, Клюшниковъ пересталъ печатать въ «Москов-
скомъ Наблюдателѣ» и перенёсъ свою литератур-
ную дѣятельность въ Петербургскіе журналы «Оте-
чественныя Записки» и «Современникъ», причёмъ
первымъ стихотвореніемъ, помѣщённымъ въ пер-
вомъ изъ этихъ журналовъ (томъ VII, стр. 134),
было — «Весна», небольшая но весьма граціозная
пьеса. За нею, въ 1840 году, на страницахъ того же
журнала, появился цѣлый рядъ стихотвореній Клюш-
никова, а въ ихъ числѣ и «Пѣснь инваліда», на-
чинающаяся слѣдующей характеристикой великаго
Суворова:

Былъ у насъ въ былые годы
Знаменитый генералъ:
Я, ребёнкомъ, про походы
И про жизнь его читалъ.
Былъ русакъ — Россію нашу
Всей душою онъ любилъ:
Былъ содатъ — ялъ щи, да кашу,
Русскій квасъ и водку пилъ;
На морозъ обливался,
Спалъ на сѣнѣ подъ плащомъ

456

И. П. КЛЮШНИКОВЪ.

И съ артелью заливался
Перелётнымъ соловьёмъ.

Затъмъ, во второй книжкѣ было напечатано три стихотворенія: «Собирателямъ моихъ элегій», «Поззія» и «Ночное раздумье»; въ третіей — два: «Малютка» и «Старая печаль»; въ четвёртой — два: «Мой геній» и «Красавицкѣ», въ шестой — два: «Ей» и «Городокъ»; въ седьмой — одно: «Когда горя преступнымъ жаромъ...»; въ осьмой — два: «Осенній девь» и «Претензія»; въ девятой — одна: «Пѣсня»; въ десятой — два: «Жизнь» и «Меланхоликъ»; въ одиннадцатой — два: «Ночная молитва» и «Слава Богу, на Парнасъ...» и въ девъ надцатой — одно: «Къ Москвѣ». Въ томъ же году, въ 17-мъ томъ «Современника», издававшемся въ то время Плетнѣвымъ, также было напечатано одно стихотвореніе Клюшникова: «На смерть дѣвушки», чѣмъ и ограничилось его участіе въ этомъ журналѣ. Послѣднимъ стихотвореніемъ, напечатаннымъ Клюшниковымъ, была небольшая пьеса «Воспоминаніе», появившаяся въ 6-й книжкѣ. «Отечественныхъ Записокъ». Стихотвореніе это, которое читатель найдётъ въ вашемъ изданіи, проникнуто тѣмъ нелоддѣльнымъ чувствомъ, которому нельзя не вѣрить, и исполнена той задушевности, которая хватаетъ за сердце и остается въ памятѣ на всю жизнь. И, не смотрия на это, «Воспоминаніе» было послѣднимъ стихотвореніемъ Клюшникова. Прошло слишкомъ тридцать лѣтъ — и ни единаго звука не доспелось до насъ изъ того глухого далёко, куда удалился поэтъ; и — что всего грустнѣ — это далёко не могила, а деревенская глушь, гдѣ-то тамъ — на окраинѣ неоглядной Земли Русской. И гдѣ причина это молчанія, когда успѣхъ встрѣтилъ его на самомъ порогѣ литературной арены и сопровождалъ его безъ малѣйшей помѣхи во всѣ продолженіе литературной его дѣятельности, продолжавшейся всего четыре года? Подумаешь — и евангейская притча о лѣнчивомъ рабѣ, зариншемъ свой талантъ въ землю, какъ-то невольно возникаетъ предъ умственными очами.

Послѣднимъ произведеніемъ Клюшникова была повѣсть: «Любовная сказка», написанная въ 1849 году, ещё въ бытность его въ Москвѣ, и валечатанная въ 6-й книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» того же года. Повѣсть — какъ большинство повѣстей, печатавшихся въ то время въ журналахъ, ни хороша, ни дурна — та золотая посредственность, какой не оберёшься въ нашей журналистикѣ. И это послѣ восьми лѣтъ молчанія!

I.

МОЙ ГЕНІЙ.

Когда земныя наслажденья,
Разсчѣты грязной суеты,
Игра страстей и заблужденья,
Своекорыстныя мечты
Меня измучили: тоскою
Душа наполнилась моя;
Мнѣ міръ казался пустотою:
Я въ мірѣ видѣлъ лишь себя.
Запала къ счастію дорога,
Исчезъ блаженства преадъ
И — Танталъ новый — я на Бога,
Томимый жаждою, ропталъ.
Въ часы грѣховныхъ сновидѣній
Тогда, свидѣтель лучшихъ дней,
Ко мнѣ являлся свѣтлый геній
Святой невинности моей.
Онъ на меня взиралъ съ тоскою;
Какъ юной дѣвы идеалъ,
Сіяя вѣчной красотою,
Онъ вѣчвой благостью сіялъ,
И озарялъ онъ сумракъ ночи —
И, сознавая благодать,
Стыдомъ окованныя очи
Не смѣлъ я на него поднять.
Я падалъ лицъ предъ нимъ съ мольбою,
Я заблужденье проклиналъ;
А онъ молился надо мною
И въ новый путь благословлялъ.

II.

КРАСАВИЦЪ.

Не смущай стыдливымъ взоромъ
Очарованныхъ очей!
Не бѣти съ нѣмымъ укоромъ
Отъ восторженныхъ рѣчей!

То молитвы — безъ желанья!
Какъ предъ дѣвой неземной,
Бога лучшее созданье,
Я стою передъ тобой!

Не съ холоднымъ удивленьемъ
Я смотрю на образъ твой —
Съ непривычнымъ умиленьемъ,
Съ безконечной тоской.

И. П. КЛЮШНИКОВЪ.

457

Всё, чтó льстит мнѣ, всё, что льстило
И въ мечтахъ, и на яву,
Всё, чтó будете, всё чтó было,
Всё, чёмъ жилъ я, чёмъ живу—

Всё погибло. Въ свѣтломъ взорѣ
Жизнь я новую нашолъ,
Но въ нѣмомъ твоёмъ укорѣ
Я судьбу свою прочёлъ.

Путникъ, въ радости, рыдаетъ,
Скучный путь оконча свой,
Но оазь предъ нимъ сіяетъ
Равнодушной красотой.

Будь же мнѣ — душой свободной
Чувствъ невольныхъ не дѣля —
Ты оазомъ на безплодной,
Скучной степени бытія!

Не смущай стыдливымъ взоромъ
Очарованныхъ очей!
Не бѣги съ нѣмымъ укоромъ
Отъ восторженныхъ рѣчей!

### III.

### ЖИЗНЬ.

Даръ мгновенный, даръ прекрасный,
Жизнь, зачёмъ ты мнѣ дана?
Умъ молчить, а сердцу ясно:
Жизнь для жизни мнѣ дана.

Всё прекрасно въ Божьемъ мірѣ!
Сотворивый міръ въ вёмъ скрыть;
Но Онъ въ чувствѣ, но Онъ въ лирѣ,
Но Онъ въ разумѣ открыть.

Познавать Его въ твореньѣ,
Видѣть духомъ, сердцемъ чтить —
Вотъ въ чёмъ жизни назначенье,
Вотъ чтó значить въ Богъ жить!

### IV.

### ВОСПОМИНАНІЕ.

Я васъ любилъ — давно, безъ упованья!
За арфою, въ вечерней тишинѣ,
Неслышная души моей желанья
Вы звуками высказывали мнѣ.

Лилися въ душу сладостные звуки;
Внимая имъ, въ восторгѣ я рыдалъ —
И счастливъ былъ: блаженство сладкой муки
Любить и плакать я впервые зналъ.

Я васъ любилъ — Невѣста молодая!
Онъ васъ плѣнулъ, красавецъ молодой —
И, радостью небесною сіяя,
Вы шли къ вѣнцу прекрасною четой.

Я былъ въ топпѣ — и, притаивъ дыханье
Сиокойно на обрядъ святой глядѣлъ:
Я спряталъ отъ людей своё страданье,
Я въ тишинѣ оплакалъ свой удѣлъ.

Я васъ любилъ! Слоняясь на изголовье
Младенца-ангела прозрачною рукой,
Глядѣли вы съ надеждой и любовью
На первенца любви своей святой.

И я глядѣлъ — и сердцемъ забывался:
Души моей завѣтный идеалъ
Я видѣлъ въ васъ — я вами любовался
И свято васъ любилъ — и не страдалъ.

Я васъ любилъ! На долгую разлуку
Судьба влекла меня въ далёкій край —
И лобызалъ я, плача, вашу руку
И вы сказалъ: «добрый другъ, прощай!»

И я теперь люблю тебя, мой геній!
Какъ даръ храню прощальный взоръ очей —
И въ сладкій часъ волшебныхъ сновидній
Я слышу сердцемъ въ тишинѣ ночей
И лёгкій шумъ плѣпительныхъ движеній,
И музыку чарующихъ рѣчей.

### V.

### МЕЛАНХОЛИКЪ.

Я помню дѣтство: въ радужныхъ лючахъ
Жизнь предо мной роскошно разстилалась,
Взоръ отдыхъ на розахъ, а въ мечтахъ
Лишь радость новой радостью смѣнялась.

Любви жилищемъ мнѣ казался свѣтъ,
А люди всѣ казались друзьями;
Я лепеталъ имъ въ радости привѣтъ
И въ даль спѣшилъ съ надеждой и мечтами.

Шли годы, тускнулъ міръ — сѣдая дальнь
Отъ взоровъ скрыла чудныя видѣнья;

458

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

Глубоко въ сердце вгрызлася печаль,
Стѣснило грудь мнѣ тяжкое сомнѣнье.

Въ пѣмной тоскѣ печально жизнь влачу,
Живу одинъ, безъ цѣли, безъ участия.
Я счастія безумцевъ не хочу,
Не находя знакомаго мнѣ счастья!

И гдѣ жь они? гдѣ люди? гдѣ любовь?
Гдѣ свѣтляя весны моей картины?
Душа болить и въ сердцѣ стынетъ кровь —
И я прошу у жизни лишь кончинь.

## VI.

Я понимаю взоръ твой страстный,
Я знаю смыслъ твоихъ рѣчей —
Я вижу всё; но, другъ прекрасный,
Я не прошу любви твоей!

Тоску души моей холодной
Она ве въ силахъ исцѣлить:
Я не могу любить свободно,
Я не могу, какъ ты любить.

Въ сіянь дня, во мракъ ночи
Я вижу блѣдныя уста —
И смотрятъ плачущія очи
Съ святой любовью на меня.

Непостижимой, тайной силой
Она ведѣ, всегда со мной —
И на груди твоей, другъ милый,
Я сталъ бы думать о другой!

## VII.

### ПО ПРОЧТЕНІИ БАЙРОНОВА «КАИНА».

Я здѣсь одинъ: меня отвергли братья;
Имъ непонятна скорбь души моей;
Пугаетъ ихъ на мнѣ печать проклятья,
А мнѣ противны звуки ихъ цѣпей.

Кляну ихъ рай, подножный кормъ природы,
Кляну твой бичъ, безумная судьба,
Кляну мой умъ — рычагъ моей свободы,
Свободы жалкой бѣглаго раба!

Кляну любовь мою, кляну святыню,
Слѣдой мечты безчувственный кумиръ,
Кляну тебя, безплодную пустыню,
Въ зачатіи Творцомъ проклятый міръ!

## VIII.

### СТАРАЯ ПЕЧАЛЬ.

О чёмъ, безумецъ, я тоскую?
О чёмъ души моей печаль?
Зачёмъ я помню жизнь былую?
Что назадъ чего мнѣ жаль?

Гдѣ слѣдъ горячаго участья?
Любилъ ли я когда-нибудь?
Нѣтъ, я не зналъ людского счастья!
Мнѣ нечёмъ юность помянуть!

Какъ очарованный — въ туманѣ
Земныхъ желаній и страстей —
Я плылъ въ житейскомъ океанѣ
Съ толной мнѣ чуждыхъ кораблей.

Но я сберёгъ остатокъ чувства,
Я жилъ, я мучился вдвойняхъ:
Въ день — рабъ сомналья и безумства,
Ночь плакалъ о погибшемъ днѣ.

Душа алкала просвѣтлѣнья —
И онъ насталъ, священный мигъ!
Я сердцемъ благость Провидѣнья
И тайну бытія постигъ.

Я въ пристань. Былое горе,
Былая радость бурныхъ дней,
Простите! Но зачёмъ же море
Такъ памятно душѣ моей?

Зачёмъ въ міръ новый и прекрасный
Занёсъ я старую печаль?
Сквозь слёзъ гляжу на полдень ясный,
А утра мрачнаго мнѣ жаль!

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

Димитрій Тимофѣевичъ Ленскій, извѣстнѣйшій изъ русскихъ водевилистовъ, авторъ «Льва Гурьча Синичкина» и талантливый переводчикъ Беранже, родился въ 1805 году въ Москвѣ, гдѣ отецъ его, Тимофей Степановичъ Воробьёвъ, глава зажиточного купеческаго семейства, занимался торговлей. Предназначая сына своего для занятій по коммерзіи, отецъ отдалъ его въ 1813 году въ Московскую Практическую Академію коммерческихъ наукъ, по окончаніи полнаго курса въ которой въ 1819 году, опредѣлилъ въ контору одного англійского негоціанта, поселившагося уже давно въ Москвѣ.

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

459

Вступивъ въ контору, молодой Воробьёвъ принял-
ся ревностно за исполненіе своихъ обязанностей,
но трехлѣтнія усиленныя работы по счётной части
до того разстроили его и безъ того слабое здоро-
вье, что доктора посовѣтывали ему избрать другой
родъ занятій. Какъ это послѣднее обстоятельство,
такъ равно и тб, что около этого времени дѣла
Воробьёвыхъ разстранились, побудили молодого че-
ловѣка обратиться къ совершенно другому дѣлу и
избрать совершенно противоположное своей перво-
начальной дѣятельности поприще — сцену. Впрочемъ,
надо замѣтить, что страсть къ театру была съ
самого дѣтства господствовавшего въ его сердѣ,
а съ годами достигла того, что, не смѣя просить
отца о позволеніи вступить на сцену, онъ принуж-
денъ былъ дебютировать тайно, подъ именемъ Лен-
скаго, въ роляхъ первыхъ любовниковъ, въ неболь-
шихъ комедіяхъ и водевиляхъ. Впослѣдствіи, раз-
сказывая объ этомъ рѣшительномъ шагѣ въ своей
жизни, сдѣланномъ имъ вопреки волп отца, Лен-
скій всякий разъ съ глубокимъ чувствомъ прибав-
лялъ, указывая на портретъ его, висѣвшій у него
на почётномъ мѣстѣ: «много горя принесъ я моему
доброму старику!»

Тѣмъ не менѣе, въ концѣ концовъ, отецъ про-
стилъ своего любимаго сына, на котором возла-
галъ столько не осуществившихся вадеждѣ, какъ
на наслѣдника своей торговой фирмы, и къ концу
своей жизни совершенно примирился съ его но-
вымъ поприщемъ.

Поступивъ на московскую сцену 11-го апрѣля
1824 году, на роли молодыхъ людей и жениховъ
въ комедіяхъ, Ленскій долго не могъ обратить на
себя благосклоннаго вниманія публики, остававшей-
ся къ нему постоянно холодной до самаго начала
тридцатыхъ годовъ, то-есть до времени появленія
его на сценѣ въ собственной роли, то-есть въ ро-
лѣ переводчика и передѣлывателя на русскіе нра-
вы французскихъ водевілей, громадный успехъ
которыхъ скоро сдѣлалъ имя его извѣстнымъ во
всѣхъ концахъ Россіі. Съ этого времени и публика
стала глядѣть на Ленскаго совѣсѣмъ другими гла-
зами — и вскорѣ репутація старательнаго, умнаго
и полезнаго артиста упрочилась за нимъ и держа-
лось потомъ безъ всякихъ колебаній до самой его
смерти. Впрочемъ, тутъ нѣтъ ничего удивительна-
го, такъ-какъ истинная любовь къ дѣлу, настой-
чивость въ достиженіи своей цѣли, умъ и талантъ
должны всегда, рано или поздно, взять своё и
явиться предъ безпристрастными глазами публики
въ настоящемъ своёмъ свѣтѣ.

Хорошо зная французскій языкъ и свободно
владѣя русской рѣчью, Ленскій, въ теченіе своей
слішкомъ тридцатилетней литературной дѣятель-
ности, перевѣлъ и передѣлалъ до семидесятъ двухъ
опера, комедій и водевилей, которыми были собраны
въ 1835 году самимъ авторомъ и изданы въ четы-
рѣхъ томахъ, подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Оле-
ры и водевили. Переводъ съ французскаго Дими-
трія Ленскаго. Москва. 1835 — 1836.» Сюда вошли
слѣдующія двадцать пьесъ: «Невѣста», опера въ 5
д.; «Чудныя приключения и удивительное морское
путешествіе Пьетро Дондини», волшебная опера-
водевиль въ 5 д.; «Кетли, или возвращеніе въ
Швейцарію», опера-водевиль въ 1 д.; «Филиппъ,
или фамильная гордость», комедія-водевиль въ 1 д.;
«Мужъ и жена», комедія-водевиль въ 1 д.; «Двѣ
ночи», опера въ 3 д.; «Первая любовь», комедія-
водевиль въ 1 д.; «Актриса, пѣвица и танцовщи-
ца», комедія-водевиль въ 1 д.; «Людовикъ, или
ненависть и любовь», опера въ 2 д.; «Усы», комедія-
водевиль въ 1 д.; «Морской разбойникъ Цам-
па, или мраморная невѣста», опера въ 5 д.; «Де-
зертъ, или тоска по отчизнѣ», опера-водевиль
въ 1 д.; «Баронъ фонъ-Тренкъ», комедія-водевиль
въ 1 д.; «Эмми, или безразсудное обещаніе», опера
въ 3 д.; «Хороша и дурна, и глупа, и умна», воде-
виль въ 1 д., передѣланный съ французскаго; «Лю-
бовное зелье, или цырульникъ-стихотворецъ», опе-
ра-водевиль въ 1 д.; «Старый-гусаръ, или пажи
Фридриха II», опера-водевиль въ 3 д.; «Теобальдъ,
или возвращеніе изъ Россіі», комедія-водевиль въ
1 д.; «Часъ въ тюрьмѣ, или ещё въ чужомъ пиру
похмельѣ», путка-водевиль въ 2 д. и «Два мужа»,
комедія-водевиль въ 1 д.

Но эти двадцать пьесъ не заключаютъ въ себѣ
всего круга литературной дѣятельности Ленскаго,
такъ-какъ въ названное изданіе не вошли слѣдую-
щія одиннадцать пьесъ, отпечатанныхъ въ теченіе
1828 — 1836 годовъ отѣльными книжками. Вотъ они:
1) Ещё суматоха, или на свѣтѣ всё превратно.
Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. Передѣлана
съ французскаго. М. 1828. 2) Сватъ не попадъ. Ко-
медія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. Передѣлана съ
французскаго. М. 1828. 3) Честный воръ. Комедія-
водевиль въ одномъ дѣйствіи. Переводъ съ фран-
цузскаго. М. 1829 г. 4) Невинный въ винѣ, или су-
дейскій приговоръ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи.
Передѣланъ съ французскаго. 5) Воспитанникъ люб-
ви, или какъ онъ перемѣнился. Комедія въ четы-
рехъ дѣйствіяхъ. Передѣлана съ французскаго. М.
1830. 6) Дѣдушка-женихъ. Водевиль въ одномъ дѣй-

460

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

ствіи. Переводъ съ французскаго. М. 1830. 7) Господинъ-слуга, или при случаѣ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Переводъ съ французскаго. М. 1830. 8) Прекрасный принцъ, или небылицы въ лицахъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Переводъ съ французскаго. М. 1830. 9) Крестная маменька. Водевиль въ одномъ дѣйствіи Скриба. Переводъ съ французскаго. М. 1831. 10) Стряпчей подъ столомъ. Водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ. Передѣланъ съ французскаго. М. 1834. Издаваніе 2-е и 3-е — 1838 и 1839. 11) Дамскій докторъ. Водевиль въ одномъ дѣйствій. Передѣланъ съ французскаго. Спб. 1836.

Затѣмъ, начиная съ 1839 года, комедіи и водевили Ленскаго стали появляться и на странцахъ «Репертуара» и «Пантеона», двухъ театральныхъ журналахъ, издававшихся въ то время въ Петербургъ, причёмъ въ первомъ изъ нихъ было напечатано десять его пьест, а во второмъ — четыре, а именно: въ «Репертуарѣ» на 1839 годъ, №№ 7 и 8: «Два куцца и два отца», комедія-водевиль въ 1 д. и «Влюблённый брать», драма-водевиль въ 1 д., обѣ переведены съ французскаго; на 1840 годъ, №№ 1 и 5: «Левъ Гурычъ Синичкинъ или провинціальная дебютантка», водевиль въ 5 д. и «Харьковскій женихъ, или домъ на двѣ улицы» водевиль въ 2-хъ д.; оба — передѣлки съ французскаго; на 1841 годъ, №№ 7 и 8: «Въ людяхъ ангелъ — не жена, дома съ мужемъ — сатана», водевиль въ 3-хъ д., «Пажи Басаньера», водевиль въ 1 д. и «Двѣ кормилицы», фарсъ-водевиль въ 1 д.; всѣ три — передѣлки съ французскаго; на 1842 годъ, №№ 7, 10 и 20: «Барская спѣсь и Анютины глазки», водевиль въ 1 д., «Фортункинъ, пли мужъ съ мѣста, другой на мѣсто», водевиль въ 1 д. и «Вотъ такъ пилюли — чтобъ въ ротъ, то спасибо», комедія въ 3-хъ д.; всѣ три — передѣлки съ французскаго. Въ «Пантеонъ» на 1840 годъ, №№ 12: «Добрый геній», трагедій-водевиль въ трѣхъ суткахъ; передѣлала съ французскаго; на 1841 годъ, приложеніе, № 7: «Жена за столомъ, а мужъ подъ поломъ», водевиль въ 1 д., переводъ съ французскаго; на 1850, т. IV и V, №№ 7 и 9, приложенія: «Радъ — не радъ, а дѣлать нечего», водевиль 1 д. и «Волчій ротъ, лисій хвостъ», комедія-водевиль въ 2-хъ д.; обѣ — передѣлки съ французскаго.

Кромѣ того, въ теченіи этого періода, было напечатано Ленскимъ нѣ сколько пьесь отдѣльными книгами. Вотъ они: 1) Мальвина, или урокъ богатымъ невѣстамъ. Комедія въ 2-хъ д. въ стихахъ. Передѣлана съ французскаго. М. 1837. 2) Скряги въ тихахъ. Опера-водевиль въ 1 д. М. 1837. 3) Женихъ

на расхватъ. Шутка-водевиль въ 1 д., передѣланая съ французскаго. М. 1837. 4) Хоть тресни, а женись. Комедія въ 1 д. изъ театра Мольера (Le marriage force). М. 1837. 5) Маскарадъ въ лѣтнемъ клубѣ. Водевиль въ 1 д. М. 1838. 6) Мечты. Комедія въ 3-хъ д. Передѣлана съ французскаго. М. 1838. 7) Дамскій тайный совѣтникъ. Комедія въ 1 д. Передѣлана съ французскаго. Спб. 1838. 8) Три невидимки. Комедія-водевиль въ 2-хъ д. Переводъ съ французскаго. М. 1850. 9) Минеральныя воды. Водевиль въ 1 д. М. 1850. 10) Простушка и воспитанная. Водевиль въ 1 д. М. 1855. 11) Громобой. Большая фантастическая опера, въ 4-хъ д. Слова — Д. Ленскаго, музька — А. Верстовскаго. М. 1857. Издаваніе второе — М. 1865 и изд. третье — Кіевъ, 1873.

Наконецъ, въ посмертномъ издаваніи сочиненій Ленскаго, вышедшемъ въ Петербургъ въ 1874 году, въ шести томахъ, подъ заглавіемъ: «Театръ Д. Т. Ленскаго», комрѣ перепечатанныхъ изъ другихъ пзданій, помѣщено тринацать слѣдующихъ водевлий, передѣланныхъ съ французскаго: «У страха глаза велики», «Поцалуй по векселю», «Дидюшкина тайна», «Два брата съ Арбата», «Зятюшка», «Война съ тѣщей», «Жертва мишеня», «Графт-литографъ, пли честолюбивая штобальница», «Павель Степановичъ Мочаловъ въ провинціи», «Учоные чудаки и ребёнокъ», «Первый день брака черезъ тридцать лѣтъ послѣ свадьбы», «Учитель и мельвичиха, или воспитаніе и природа» и «Гамлетъ Сидоровичъ и Офемья Кузьминчна».

Что же касается остальныхъ трѣхъ пьесь, переведённыхъ Ленскимъ съ французскаго и дававшихся въ тридцатыхъ годахъ на московской сценѣ, но ненопавшихъ въ печать, то всё, чтобъ мы о нихъ знаемъ, заключается въ томъ, что это — три оперы, носивія слѣдующія названія: «Чорное домино или тайнственная маска», «Марія или безнадежная любовь» и «Леокадія».

При всёмъ нашемъ желаліп перечислить въ предлагаемой статьѣ всѣ безъ исключенія оперы, комедіи и водевили, переведённыя и передѣлавины Ленскимъ на русскіе нравы, мы успѣли разыскать всего только семьдесятъ двѣ пьесы, хотя, по мнѣнію театраловъ, ихъ должно набраться до сотни. И, несмотря на это поражающее каждаго обиліе, большая часть его произведій имѣла полный успѣхъ. Что же касается того, какъ удачно передѣливалъ Ленскій французскія пьесы на русскіе нравы, то нагляднымъ доказательствомъ этого могутъ служить извѣстныя его водевили «Хороша и дурна», «Барская спѣсь и Анютины глазки» и «Левъ Гурычъ Синичкинъ»,

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

461

помъвшія громадній успѣхъ на сценахъ москов-
ской и петербургской, и обошедшія всѣ сцены про-
винціальныхъ театровъ. Во всѣхъ трѣхъ названныхъ
пьесахъ нѣть ни чего французскаго, кромѣ основы.
Единственною оргинальною пьесой Лепскаго мож-
но назвать либretto оперы «Громобой», положенное
па музыку Верстовскимъ, авторомъ «Оскольдовой
Могилы».

Независимо отъ назвѣстности переводчика для сценах, Ленскій пользуется также славой талантливаго переводчика Беранже, изъ которого онъ перевѣлъ до двадцати лучшихъ спіхотвореній, или вовсе не попавшихъ въ печать, или затерявшихся въ разныхъх мало-назвѣстныхъ повременныхъ изданияхъ тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ п, только благодаря заботливости «Современника» (1857, т. LXVI, № 11, стр. 1), сдѣлавшіяся отчасти назвѣстными образованнымому меньшинству. Вообще, прослѣживая личературную и артистическую дѣятельность Ленскаго, нельзя не замѣтить, къ країнему сожадѣнію, что онъ очень мало заботился о славѣ писателя, предпочитая ей назвѣстность актёра. Помѣщаемъ здѣсь три лучшихъ и болѣе близкихъ перевода его изъ Беранже, подъ заглавіемъ: «Мой старый фракъ», «Нищая» и «Гадальщица».

I.

Будь вѣренъ мнѣ, пріятель мой короткій,
Мой старый фракъ — другого не сошьо!
Уже десять лѣть, то вѣничкомъ, то щоткой,
Я каждый день счищаю пыль твою.
Пускай судьба смѣётся надъ тобою,
Твоё сукно сѣдая день отъ дня —
Будь твёрдъ, какъ я, не падай предъ судьбою!
Мой старый другъ, не покидай меня!
Я помню день утѣхъ и восхищенья,
Какъ въ первый разъ тебя я обновилъ:
День этотъ былъ — день моего рождения
И хоръ друзей здоровье наше пилъ.
Ты весь истёртъ, но, не смотря па это,
Друзья у насъ — всё прежніе друзья:
Ихъ не стыдить истёртый фракъ поэта.
Мой старый другъ, не покидай меня!
Твои края постёрлися немного:
Смотря на нихъ, люблю я вспоминать,
Какъ вечеркомъ однажды у порога
Она мени хотѣла удержать.
Невѣрная тѣмъ гнѣвъ мой усмирила —
И я гостилъ у ней ещё два дня:
Она тебя заштопала, зашила.
Мой старый другъ, не покидай меня!

Мой другъ, тебя духами я не прыскаль,
Въ тебя глупца и плута не казалъ,
По лѣстницамъ сіятельныхъ не рыскаль,
Передъ звѣздой спины не изгубаль.
Пускай иной хлопочетъ для отлички
Взять орденокъ — за нимъ не лѣзу я:
Два-три цвѣтка бластятъ въ твоей петличкѣ.
Мой старый другъ, не покидай меня!

Хотъ мы съ тобой и много пострадали —
Съ кѣмъ не знакомъ судьбы переворотъ?
У всѣхъ свои есть радости, печали —
То вдругъ гроза, то солнышко взойдётъ;
Но, можетъ-быть, что скоро въ ящикъ гроба
Съ моей души одежду сборошь я...
Такъ подожди: мы въ землю ляжемъ оба.
Мой старый другъ, не покидай меня!

II.

Зима, метель — и въ крупныхъ хлопьяхъ
При сильномъ вѣтрѣ снѣгъ валитъ.
У входа въ храмъ одва, въ отрѣпьяхъ,
Старушка нищая стоять.
И, милостыни жидая,
Она всё тутъ съ клюкой своей
И лѣтомъ, и зимой — слѣпая.
Подайте Христа-ради ей!
Сказать ли вамъ, старушка эта
Какъ двадцать лѣть тому жила?
Она была мечтой поэта
И слава ей вѣнокъ плела.
Когда она на сценѣ пѣла —
Парижъ въ восторѣ былъ отъ ней:
Она соперницъ не имѣла...
Подайте Христа-ради ей!
Бывало, послѣ представления
Ей отъ толны проѣзда нѣтъ,
И молодежь отъ восхищения
Гремѣла «браво» ей во слѣдъ.
Вельможи случая искали
Попасть въ число ея друзей,
Талантъ и умъ въ ней уважали...
Подайте Христа-ради ей!
Въ то время торжества и счастья
У ней былъ домъ... не домъ — дворецъ,
И въ этомъ храмѣ сладострастья
Томились тысячи сердецъ.
Какими пышными хвалами
Кадилъ ей круглъ ея гостей!

462

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

При счастьѣ всѣ дружатся съ нами!
Подайте Христа-ради ей!

Святая воля Провидѣńья:
Артистка сдѣлалась больша,
Лишилась голоса и зрѣнья —
И бродить пò міру одна.
Бывало бѣдный не боится
Приди за милостынью къ ней;
Она-ль просить у васъ — стыдится.
Подайте Христа-ради ей!

Ахъ, кто съ такою добротою
Въ несчастьѣ ближнимъ помогалъ,
Какъ эта нищая съ клюкою,
Когда Амуръ её расласкъ!
Она всѣ въ жизни потеряла —
И чтобы въ старости своей
Она на Промыслъ не роптала —
Подайте Христа-ради ей!

### III.

«Мамаша спитъ — шитьё бросаю:
Не всѣ жь сидѣть мнѣ за иглой!
Достану карты — загадаю
О томъ, что сбудется со мной.
«Гаданье — грѣхъ», твердить мамаша:
«И карты — паспортъ прямо въ адъ!»
Положимъ такъ; но — воля ваша —
А карты правду говорить.
Да, карты правду говорить!

«Есть офицеръ въ меня влиоблённый —
И какъ онъ миль, и какъ сложонъ...
Десятка-пикъ; король червоний...
Король червоний — это онъ!
И принетъ онъ ко мнѣ записку...
Но разлучить насъ съ нимъ хотятъ:
Онъ взялъ балетную артистку —
И взялъ ужасно какъ въ-накладъ...
Да, карты правду говорить!

«Шестёрка и король бубновый:
Червямъ на смѣну онъ спѣшить
И, для меня на всѣ готовый,
Онъ мнѣ о свадѣнѣ говорить.
Четвере выпали валета;
Но три туза при нихъ лежатъ —
И разошлася свадьба эта.
Ахъ, карты правду говорить!
Да, карты правду говорить!

«Вотъ трефовый король — прекрасно!
Но — ахъ — при нёмъ девятка пикъ!
Я восхищалася напрасно —
И трефовый король — старикъ!
Вотъ исполненіе желанья:
Старикъ на мнѣ жениться радъ...
Два милліона состояния —
Да это, просто, сущій кладъ!
Да, карты правду говорить!

«Я разъѣзжаю въ экипажъ
Богатой, знатной госложой,
Сижу въ театръ въ бель-этажѣ
И рой поклонниковъ со мной.
Семёрка пикъ! Мой мужъ бранится;
Я плачу, ссорюсь — насъ мирятъ...
Онъ, наконецъ, меня боится:
Его страшитъ мой гнѣвный взглядъ...
Да, карты правду говорить!

«Бубновая девятка — славно!
Тыма денегъ у меня въ ларцѣ.
Опять пиковка — не забавно:
Ужъ я съ морщинкой на лицѣ.
О, Боже, дама пикъ! Ужели!
Какъ — я старуха? Это адъ!
Ахъ, нѣтъ: мама встаётъ съ постели,
А ей ужъ слишкомъ пятдесятъ.
Да! карты правду говорить!»

Всѣ знавшіе коротко Ленскаго, отзываются о
нёмъ какъ о человѣнѣ очень добромъ, остроумномъ,
всегда весёломъ и большомъ хлѣбосолѣ. Онъ скон-
чался 9-го декабря 1860 года и похоронёнъ на
одномъ изъ московскихъ кладбѣнъ.

Въ заключеніе, помѣщаемъ отзывъ о Ленскомъ
человѣка хорошо его знавшаго и искренно его лю-
бившаго и уважавшаго. «Вся жизнь Ленскаго», го-
ворить кназь Кугушевъ, «была посвящена искус-
ству; онъ трудился много и всегда честно. Ещё въ
молодыхъ лѣтахъ, начиная съ первыхъ опытовъ, онъ,
какъ переводчикъ, имѣлъ огромный успѣхъ. Самъ
Пушкинъ, послѣ спектакля въ Нескучномъ, проро-
чилъ ему громадную извѣстность. Его пьесы цѣ-
лыя двадцать лѣтъ привлекали публику, котораю
наполняла большой московскій театръ, чтобы полю-
боваться одно-актнымъ водевилемъ, какъ, напри-
мѣръ, «Хороша и дурна». Ленскій писалъ для Іцеп-
кина, Рѣпинской и Сабуровой — и эти знаменитости
обязаны многими своими успѣхамъ его даровитому
перу, умѣвшему на чужой канвѣ вышивать свои
узоры, причёмъ его передѣлки выходили лучше ори-

Д. Т. ЛЕНСКІЙ.

463

гиналовъ. За примѣрами ходить не далеко: «Левъ
Гурычъ Синичкинъ» на долго переживётъ своего
автора. Много написалъ Димитрий Тимофеевичъ.
Вольшая часть его пьеса имѣла успѣхъ, а иныя —
производили фуроръ.»

I.

РАЗСТАВАНЬЕ.

Я любилъ васъ сердцемъ,
Я любилъ душою —
Вы же, какъ младенцемъ,
Забавлялись мною.

Вы не понимали
Ни моонъ желаній,
Ни моей печали,
Ни моонъ страданій!

Вы мнѣ не подруга,
Не для васъ я созданъ;
Разный другъ отъ друга
Жребій здѣсь намъ розданъ.

Должно намъ разстаться:
Двое мы — не оба!
Вамъ удѣль смѣяться,
Мой — любить до гроба!

II.

ИЗЪ ВОДЕВИЛЯ
«ЛЕВЪ ГУРЫЧЪ СИНИЧКИНЪ».

ДЪЙСТВІЕ І.

Театръ представляетъ бѣдную комнату на постояломъ
дворъ; въ серединѣ — дверь, по сторонамъ — по двери.
Простая старая мебель: два стула, столъ и комодъ.

ЯВЛЕНІЕ І.

Князь Вѣтрінскій; Сивичкинъ, — въ комнатѣ
съ правой стороны, Ліза — въ каморкѣ съ лѣвой
стороной.

Вѣтрінскій (входя въ середині двери). Что за
лѣстница! Самъ чортъ ногу переломить! Да и квар-
тира хороша — нечего сказать! Вѣдѣ есть же охот-
ники жить на грязномъ постоломъ дворѣ, въ третье
емъ этажѣ! А живутъ открыто: всѣ двери настежь—

хоть всё повыбери. Но воръ скода не пойдётъ: здѣсь
ничего нѣтъ интереснаго, кромѣ одного соблазни-
тельнаго личика, которое совершенно вскружило
мнѣ голову. И сумасшедшій ея отецъ, старый про-
вынціальный скоморохъ, хочетъ её также сдѣлать
страстующею комедіянткой!

Синичкинъ (изъ своей комнаты). Ліза!

Вѣтрінскій. Кажется, его голосъ.

Синичкинъ (клича). Лізанька!

Вѣтрінскій. Это онъ.

Синичкинъ (еще громче). Лізокъ!

Ліза (изъ своей комнаты). Чего изволите, тя-
тенька?

Вѣтрінскій. А, вотъ и она!

Синичкинъ. Проснулась ты иль нѣтъ?

Вѣтрінскій. Хорошъ вопросъ!

Ліза. Проснулась, тятенька!

Вѣтрінскій. Я думалъ, она скажетъ: нѣтъ.

Синичкинъ. Не помнишь ли ты, Лізочикъ, ку-
да я дѣвалъ свой парикъ?

Ліза. Онъ у васъ тамъ на графинѣ виситъ, тя-
тенька.

Вѣтрінскій. Чортъ возьми! Покамѣстъ тятень-
ка накрываетъ свою лысину парикомъ, не пробрать-
ся ли мнѣ дефилями направо, къ дочкѣ? Да, нач-
ну атаку быстро и рѣшительно — и если она согла-
сится, сейчасъ же увту ей къ себѣ въ Разгуляево.

Синичкинъ. Ліза!

Ліза (вѣбятъя). Вотъ и я! (Съ безпечностію бро-
сается къ Вѣтрінскому на шею.) Здравствуйте,
тятенька! Съ добрымъ утромъ!

Вѣтрінскій. И тебя также, мой ангелъ!

Ліза (увидя свою ошибку, вскрикиваетъ). Ахъ!

Вѣтрінскій. Какъ мила!

Ліза. Но позвольте, сударь! Къ дѣвицамъ такъ
безъ спроса не входить.

Вѣтрінскій. А зачѣмъ же дѣвицы дверей не
запираютъ?

Ліза. Это вѣрно кухарка запереть забыла.

Вѣтрінскій. Ну, такъ не я виноватъ, а кухарка.

Ліза. Постойте, я васъ узнала: вѣдь вы князь
Вѣтрінскій? Я часто видала васъ у Ранцы Ми-
нишны Сурмиловой: вы ея обожатель.

Вѣтрінскій. А теперь, моя прелесть, я вамъ
припадлежу!

Ліза. Какъ — мнѣ?

Вѣтрінскій. Послушайте, мой другъ, надобно
вамъ сказать, мы разошлись съ Сурмиловой: я съ
ней поссорился.

Ліза. Неужели! А она васъ такъ любила!

Вѣтрінскій. Она и до-сихъ-поръ всѣ ещё меня

464

Д. Т. ЛЕНСКІЙ.

любитъ, да мы-то ея любовь ужъ наскучила; при-
томъ же ей, какъ актрисъ, нельзя отлучаться отъ
своего театра, а я хочу, чтобъ та, которую я люб-
лю, могла всегда и вездѣ быть со мною. Чрезъ два
дня я поѣду въ свою харьковскую деревню — и
намѣренъ васъ похитить.

Ліза. Меня похитить? Но, вѣдь, сперва надобно, чтобъ я на это согласилась!

Вътринскій. Да если бъ вы согласились, я бы
васъ не похитилъ.

Ліза. А мои дебюты, князь?

Вътринскій. Охъ, ужъ вы мнѣ съ своими дебютами! Это, конечно, всё вашъ знаменитый тянька такъ пристрастилъ васъ къ театру?

Ліза. Ахъ, что-жъ можетъ быть лучшіе театра?

Вътринскій. Здѣсь, въ провинціи? Э! полноте!

Здѣсь карьеръ вашъ театральный
Развѣ можно сдѣлать вамъ?
Нашъ театръ провинціяльный
Смѣхъ и горе, стыдъ и срамтъ!
Чтò за зданье, что за зала!
Какъ въ ней зрители сидятъ?
Масло постное и сало
Всѣ лицо вамъ закоптять.
Декораціи, машины
И костюмы — чудеса!
А артисты, какъ мужчины,
Такъ и женщины — краса!
Тутъ къ вамъ явится любовникъ —
И въ мундирѣ — о, злодѣй!
По пісѣ онъ — полковникъ,
По пріємамъ — брадобрей.
При усахъ, заблѣвъ о шпорахъ,
Онъ быть ловкимъ норовить
И съ княгиней въ разговорахъ
Каблуками всѣ стучить;
Закулисная-жъ княгина,
Нарумялся черезъ-чуръ,
Какъ ворона, ротъ разина,
Вдругъ отпустить вамъ: «банкур!»
А въ трагедіяхъ — потѣха!
Это вонъ ужъ изъ границъ!
Средства нѣтъ смотрѣть безъ смѣха
На героевъ и царицъ:
На распѣвъ стихи читающі —
И безмаслику всегда;
Руки къ верху задирающі
То туда, а то сюда.
А въ какомъ-то изъ журналовъ
Появилась кутерьма,

Что здѣсь гдѣ-то есть Мочаловъ,
Каратыгъні и Тальма!
Но въ провинціи актёры
Какъ ни плохи — всё везутъ,
И у насъ антрепренёры
Что угодно вамъ дадутъ.
Имъ и ошеры подъ силу
И, пожалуй, хоть сей-часъ
Вамъ Аскольдову Мойлу
Отхватають на заказъ.
Если бъ Бантышевъ съ Лавровымъ
Здѣсь послушали пѣвцовъ,
Отъ души вѣнкомъ лавровымъ
Наградили бъ молодовѣръ.
А какіе здѣсь балеты
Я въ провинціяхъ видалъ!
Какъ сюжеты разодѣтны!
Вплоть до слѣёвъ я хотошать.
Безъ насмѣшки, безъ обиды,
Вотъ костюмъ ихъ въ двухъ словахъ:
Въ красныхъ спенсерахъ сильфиды
И зефиры въ салогахъ!

Ліза. Я сама знаю, что петербургскій и мо-
сковскій театры нейдутъ въ сравненіе съ нашими
провинціяльными. Со временемъ я и надѣюсь туда
опредѣлиться; но теперь ещё не смѣю прямо туда
ѣхать, покамѣстъ здѣсь себя не попробую.

Вътринскій. Да чтó вамъ за охота пробовать
себя на театрѣ? Къ чему онъ вамъ?

Ліза. Я хочу быть актрисой, нажить себѣ славу, состояніе...

Вътринскій. Подите! Театральная слава —
вздоръ! а чтó до состоянія, то я васъ обезпечу—
лишь полюбите меня!

Ліза. Я люблю театръ, ваше сіятельство!

Вътринскій. А я терпѣть его не могу съ-тѣхъ-
поръ, какъ меня въ Петербургѣ сначала за кулисы
ввели, потомъ за кулисами провели и, наконецъ,
изъ-за-кулисы вышли. Актрисы—самый непостоян-
ный народъ. Вотъ и Сурмилова, провинціялка, а
тоже, говорятъ, дружна ещё и съ графомъ Зефиро-
вымъ, потому-что тотъ пропасть денегъ даётъ въ
займы здѣшнему антрепренёру Пустославцеву, и
рѣшительно всѣмъ въ театрѣ у него распоряжаетъ-
ся, даже во всѣхъ пьесахъ самъ роли раздаётъ.
Однимъ словомъ, если вы выйдете на сцену, я со-
беру шайку—и васъ опшикають.

Ліза. Какъ это будетъ мило съ вашей стороны!

Вътринскій. Совѣтую вамъ лучше ёхать со
мною ко мнѣ въ деревню. Завтра же чѣмъ свѣтъ

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

465

мы сядемъ въ коляску — и я клянусь сдѣлать вась
счастливою!

Синичкинъ (кличетъ). Лиза!

Лиза. Тятенька кличетъ! Уйдите, князь! ради
Бога уйдите! Ну, если онъ вась здѣсь увидить!

Вътринскій. А что жь такое?

Лиза. Какъ что! Дочь его наединѣ съ молодымъ мужчиною, да ещё и съ княземъ!

Вътринскій. Значитъ, онъ этого не любить?

Лиза. Да и я не привыкла...

Вътринскій. Въ самомъ дѣлѣ? (Цалуетъ ее.) Виновать, извините!

Лиза. Онъ идѣтъ! Теперь мнѣ достанется.

ЯВЛЕНІЕ 11.

Прежніе и Синичкинъ въ халатѣ.

Синичкинъ (декламируя идетъ прямо къ ко-
мнать Лизы). О ты, дочь нѣжная преступнаго отца!

Опора слабая несчастнаго...

Вътринскій (спрятатышись за Лизою). Глупца!

Синичкинъ. Послушай, Лизочикъ, я хочу сходить къ Рансѣ Минишнѣ: она объѣщалась за насъ похлопотать.

Лиза. Хорошо-съ, тятенька.

Синичкинъ (оборачивалась). А да ты вотъ гдѣ!
А я, съ позволенія сказать, думалъ, что ты у себя
къ комнатѣ.

Лиза (тихо князю). Да уйдите же, говорятъ вамъ.

Вътринскій. Мне и здѣсь хорошо.

Синичкинъ. Ранса Минишна очень много зна-
чить, и навѣрное выпроситъ тебя дебютъ. (Увидя
князя.) Ба! незнакомый!

Вътринскій. Здравствуйте! Здоровы ли вы?

Синичкинъ. Моё почтеніе! Славу Богу! (Тихо
Лизъ.) Кто это?

Лиза (смѣшавшись.) Это одинъ пріѣзжій... Онъ...
вотъ видите...

Вътринскій. Я артистъ, сударь, артистъ —
точно такой же, какъ вы и ваша дочь.

Синичкинъ. А, вы, съ позволенія сказать, ак-
теръ?

Вътринскій. Изъ Харькова. Играю любовни-
ковъ.

Синичкинъ. Очень радъ. Вашу руку, това-
рищъ! Просимъ быть съ нами попросту. Такъ вы
взъ трупны Людьмига Юріяча Малатковскаго?

Вътринскій. Точно такъ.

Синичкинъ. Знаю! Прекрасный человѣкъ. Съ
позволенія сказать, я самъ года два тому назадъ

игралъ у него Отелло. (Декламируетъ.) О, крови,
крови жажду я! (Своимъ голосомъ.) Здоровъ ли онъ?

Вътринскій. Не совсемъмъ: всё головой жалуется.

Лиза (въ сторону). Какъ лжотъ!

Синичкинъ. Жаль; а впрочемъ голова у него
своё дѣло смыслить. Вы объѣдаете съ нами?

Лиза (тихо отчу). У насъ, кромѣ щей, ниче-
го нѣть, тятенька.

Синичкинъ (тоже). Тѣмъ лучше: онъ въ
трактирѣ пошлётъ.

Вътринскій (лядя пристально на Лизу). Я
пріѣхалъ собственно затѣмъ, чтобъ ангажировать
вашу дочь — и завтра-же увезти её съ собою.

Синичкинъ. Къ Малатковскому? Ни за что!
Онъ ей не дастъ никакого ходу.

Вътринскій. Почему жь вы такъ думаете?

Синичкинъ. Ужъ я знаю: у него жена всегда
первыя роли играетъ. Не спорю, у нея, съ позво-
ленія сказать, есть кой-какой талантъ; но куда же
ей до моей дочери, Лизочки! Далека пѣсня!

Она повыше Малатковской!
Ей, съ позволенія сказать,
Не харьковскій театръ — московскій
Судьба судила украшать.
Ей стоитъ только поучиться —
Я вамъ ручаюсь головой: —
Она на стенѣ отłączится
Не хуже Рѣпиной самой!

Лиза. О, нѣтъ, тятенька, вы ужъ слишкомъ къ
Рѣпиной пристрастны.

Синичкинъ. Съ позволенія сказать, я вижу,
чѣмъ природа по милости моей тебя наградила. Ты
вся въ отца и въ покойную мать, Акулину Ники-
тишну: та же душа, та же манера, та же, съ поз-
волненія сказать, теплота. Я хочу, чтобъ ты здѣсь
дебютировала для того только, чтобъ развились твои
способности, а тамъ я неремѣнно отправлю тебя
въ Москву, или Петербургъ. Что здѣсь въ провин-
ции можно выиграть? Вотъ ужъ я, съ позволенія
сказать, тридцать семь лѣтъ рыскаю съ мѣста на
мѣсто: игралъ (шеворить скороговоркой) въ Тулѣ, въ
Калугѣ, въ Рязани, въ Орлѣ, въ Тамбовѣ, въ Кур-
скѣ, въ Ярославѣ, въ Кіевѣ, въ Нижнемъ, въ Са-
ратовѣ, въ Одессѣ, въ Таганрогѣ, въ Харьковѣ, въ
Костромѣ... Теперь я изъ Костромы. Отличался въ
любовникахъ, герояхъ, трапеахъ, пѣлъ теноровыя
партіи въ операхъ. (Поѣтъ.) «Приди на вѣкъ вла-
дѣть душою... приди...» (Говоритъ.) А что я себѣ,
съ позволенія сказать, нажинъ? Ни гроша! то-есть,
ровно ни копѣйки! Ещё вездѣ остался долженъ.

30

466

Д. Т. ЛЕНСКИЙ.

тогда-какъ въ Москвѣ я бы теперь въ трагедіяхъ, съ позволенія сказать, былъ бы не хуже...(Шепчетъ князю на ухо). Да! А въ комедіяхъ даже можетъ быть почище...(Шепчетъ опять.) Да! да! Повѣрить те мнѣ, я бы получалъ четыре тысячи пенсій, честные тысячи жалованья, пятьдесятъ рублей за представленіе и полный бенефисъ въ лучшее время. А было бы на что пообѣдать!

Лиза (торгючо). Я дебютирую, тятенька, непремѣнно дебютирую! Я знаю, что буду любимою актрисою: мнѣ это моё сердце говорить!

Театръ отецъ, театръ мнѣ мать!

Театръ — моё предназначение!

Синичкинъ (съ эктузіазмомъ).

О, съ позволенія сказать,

Моё дитя, моё рожденье,

Священный огнь въ твоей груди!..

Въ тринскій (въ сторону).

Ахъ, старый шутъ! Какъ онъ забавень!

Синичкинъ.

Тебя ждётъ слава впереди —

И твой отецъ тобою славентъ!

Предчувствую судьбу твою!

О, всемогущая природа,

Я отъ восторга слёзы лью!

Достань платокъ мнѣ изъ комода!

(Лиза идётъ за платкомъ.)

Фу! Воображаю себѣ, какъ она, съ позволенія сказать, хороша будетъ принцессой!

Въ тринскій. Принцессой?

Синичкинъ. Да, принцессой. Что жъ тутъ удивительнаго? Отецъ-то у ней, съ позволенія сказать, тридцать семь лѣтъ царей на сценѣ представлялъ, а мать играла Дидону, какъ никто. (Съ чувствомъ.) Эхъ, Акулина Никитишна! Если бъ ты была жива, ужъ какъ-бы я теперь съ тобою отхватывалъ Ярба! *(Декламируетъ.)*

Дидону я убивъ, Энесю отомщу...

(Своимъ голосомъ.) Совралъ не такъ...

(Декламируетъ.)

Энесъ я убивъ, Дидонъ отомщу

И брачныя свѣщи въ надгробны превращу!

Въ тринскій. Удивляюсь, какъ это вы были почти на всѣхъ провинціяльныхъ театрахъ, а до-сихъ поръ ни на одномъ изъ нихъ не могли доставить дебюта своей дочери?

Синичкинъ. Зависть, сударь, зависть проклятая! Куда ни пріѣду, сыграю: «Нѣтъ — говорить — если и дочка-то по батюшкѣ пошла, такъ мы, съ позволенія сказать, на-мель сѣли: насъ послѣ смотрѣ не станутъ!»

Въ тринскій. Ну, а если вашу дочь здѣсь означать? А вѣдь я навѣрное знаю, что её означать.

Лиза (испугавшись). Это было-бы варварство

Синичкинъ. Ничего: мнѣ тридцать семь лѣтъ сряду шикаютъ.

Въ тринскій. И вы не умерли съ отчаянія?

Синичкинъ. Привычка! Я ужъ на это внимания не обращаю. Только вотъ, съ позволенія сказать, къ мочонымъ яблокамъ всё ещё не могу приноворится. *(Лиза подаетъ ему платокъ.)* Спасибо, Лизокъ! Но ты не бойся, мой ангелъ: тебѣ всё будутъ аплодировать и притомъ такъ, что театръ тридцать будетъ каждый разъ. Разъ по десяти вызовутъ. Тебя станутъ на рукахъ носить; мы разбогатѣемъ, заведѣмъ карету; ты будешь получать въ годъ до двадцати тысячи. *(Развертываетъ платокъ весь въ дырахъ; Въ тринскій смотритъ и смпется.)* Да, да! четыре тысячи жалованья, этимъ бенефисъ и, сверхъ всего этого, съ позволенія сказать, по сту рублейъ тебѣ за разъ дадутъ.

Въ тринскій. Очень вѣроятно.

Синичкинъ. Разумѣется! Что вы смотрите на мой платокъ? У меня ихъ полдюжины, изъ которыхъ четыре, съ позволенія сказать, никуда ужъ не годятся. Впрочемъ, она какъ-то играла однажды — и съ большимъ успѣхомъ.

Въ тринскій. Въ самомъ дѣлѣ? Гдѣ же это?

Лиза. На домашнемъ театрѣ, въ деревнѣ, у Фарсинскихъ.

Синичкинъ. У Фарсинскихъ. Лизокъ представила жену какого-то титулярнаго совѣтника; ещё у ней тутъ платье разорвано. Отлично!

Лиза. Какая была публика!

Синичкинъ. Упадѣшь! Всё, съ позволенія сказать, егеря и малороссійские помѣщики! А какая пісса!

Лиза. И мороженое въ антрактахъ было.

Синичкинъ. Чудо!

Въ тринскій. Пісса?

Синичкинъ. Мороженаго я стѣлъ десять блюдечекъ. Всѣ были въ восторгѣ отъ моей дочери. У ней, съ позволенія сказать, такая пріятная манера, столько хуши, теплоты и — притомъ — память удивительна. Повѣрите ли, господинъ... господинъ... Съ позволенія сказать, какъ ваша фамилія?

Въ тринскій. Ленскій.

Синичкинъ. Ленскій? Какъ, вы тотъ самый девольный переводчикъ, котораго такъ часто въ журналахъ критикуютъ?

Въ тринскій. О, нѣтъ! Вѣдь насъ много.

468

Д. Т. ЛЕНСКІЙ.

Налимовъ. Вставить старой холстины и под-
малевать.

(Плотники продолжают ставить декорацію.)

Пустославцевъ. Убей Богъ мою душу, какъ
много хлопотъ съ новыми пісейсами! Того нѣтъ, дру-
гого не достаётъ, давай на тò, на сè; а особливо — ба-
леты: съ одними башмаками безъ сапогъ находиш-
ся. Ну вотъ декорація на мѣстѣ. Всѣ ли музыкан-
ты на своихъ мѣстахъ?

Музыкантъ (изъ оркестра). Литавры въ пол-
ниновой.

Пустославцевъ. Послать за нимъ поскорѣе! Что
за пьяница (Къ оркестру.) Пожалуста, господа,
играйте потише; особливо контрабасъ: убей Богъ мою
душу — ничего словъ не слышно.

Дирижеръ. Большая потеря для публики!

Пустославцевъ. Молчи, стой, слушай! Конеч-
но, оно не важность? въѣдь автора здѣсь нѣтъ, такъ
что жь не сказать правду? Ну, да все-таки не
слишкомъ громко надувайтесь. Къ дѣлу, господа,
къ дѣлу! Декорація готова; гдѣ же суфлёртъ?

Налимовъ. А вонъ онъ: лѣзетъ изъ подъ сцены
въ свою конурку.

Пустославцевъ (суфлёру). Что это, братецъ?
Ты долженъ быть прежде всѣхъ на своёмъ мѣстѣ:
ты вѣдь главное, даромъ что невидное, лицо въ
песьё, особливо, когда за скоростью никто не зна-
етъ роли. Подавай погромче комику: онъ ни въ зубъ
толконуть не смыслитъ. (Налимову.) А любовникъ
не бывалъ?

Налимовъ. Нѣтъ ещё.

Пустославцевъ. Штраф вычесть!

Налимовъ. Старухи также нѣтъ.

Пустославцевъ. Штрафъ!

Налимовъ. И съ Рансы Минишны Сурмиловой
тоже прикажете?

Пустославцевъ. Штрафъ, штрафъ! (Спохватывая.)
О, нѣтъ, нѣтъ! Молчи, стой, слушай! Какъ это мож-
по штрафъ съ первой, лучшей артистки! Она ещё,
пожалуй, того-глядя, поссорить меня съ графомъ
Зефировымъ. (За кулисарей шумъ.) Кто тамъ? ужъ
не Ранса ли Минишпа пріѣхала?

Налимовъ (со смѣхомъ). Нѣтъ, вчерашній дебю-
тантъ васъ спрашиваетъ.

Пустославцевъ. Ну его къ чорту!

ЯВЛЕНІЕ IV.

Прежніе, Синичкинъ и Ліза.

Синичкинъ (съ уклончивостію). Петру Петро-
вичу, съ позволенія сказать, моё нижайшее почте-

ніе и усердное желаніе всякаго въ дѣлахъ успѣха
и благополучія.

Пустославцевъ. Хорошо, хорошо; но, извините,
мнѣ теперь нѣкогда съ вами разговаривать.

Синичкинъ. Каковъ я вамъ показался вчера въ
мойе роли?

Пустославцевъ. Вы мнѣ не годитесь.

Синичкинъ. Какъ не гожусь? Почему не гожусь?
Кажется, я, Пётръ Петровичъ, вчера, съ позволенія
сказать, сорвалъ не одинъ аплодисментъ.

Пустославцевъ. Подите, подите, не мѣшайте
мнѣ: вы мнѣ не нужны!

Синичкинъ. Не объ этомъ рѣчь. Позвольте, по
крайности, представить вамъ, съ позволенія сказать,
мою дочь.

Пустославцевъ (взглянувъ на Лизу). Милень-
калъ!

Синичкинъ. Крестница его превосходительства'
губернатора здѣшней губерніи.

Пустославцевъ. Право?

Лиза (тихо отцу.) Что вы, тятенька?

Синичкинъ (тихо Лизъ). Молчи! (Пустослав-
цеву.)

Его превосходительство

Зовётъ её своёй

И даже покровительство

Оказываетъ ей.

Пустославцевъ (Лизъ).

Пріятно познакомиться!

Угодно ли вамъ стулъ?

(Лиза пристдаетъ, но не садится.)

Синичкинъ (в сторону).

А! дерево-то ломится,

Какъ я его нагнулъ!

Теперь моё ораторство

Должно его прельстить.

Что значитъ губернаторство

У мѣста подпустить!

(Пустославцеву.)

Какой талантъ, Пётръ Петровичъ! Играетъ всё,
что вамъ угодно!

Пустославцевъ. Право?

Синичкинъ (Лизъ, подводя ее). Присьдай же,
Лизочикъ. Знаешь ли ты, что въ цѣлой Россіи, съ
позволенія сказать, нѣтъ другого Петра Петровича!

Пустославцевъ (съ самодовольствіемъ). О!

Лиза. Я очень много хорошаго слышала объ
нихъ.

Синичкинъ. Крестный ея тятенька, его пре-
восходительство губернаторъ здѣшней губерніи,
часто ейговаривалъ, что Пётръ Петровичъ Пусто-

Д. Т. ЛЕНСКІЙ.

469

славцевъ со временемъ перещеголяетъ всѣ театры
въ Европѣ, если только будетъ стараться уком-
плектовать свою трупну отличными артистами; а
я, съ позволенія сказать, такъ её приготовилъ, что
она никакой роли не испортить.

Лиза. Я не смѣю собою хвалиться; но вы мо-
жете дать мнѣ служанку въ водевилъ, принцессу
въ трагедіи: я выполнилъ ихъ съ одинакимъ стара-
ніемъ; а стараніе нерѣдко замѣняетъ таланть.
Публика вѣрно на первый разъ будетъ ко мнѣ
снисходительна.

Пустославцевъ. Я бы очень радъ; но убей
Богъ мою душу...

Синичкинъ. Вирочемъ, съ позволенія сказать,
я, вѣдь, Пётр Петровичъ, даю вамъ не ученицу,
а готовую актрису — съ душою, съ теплотою! Она
пойтъ, тащуетъ; а ужъ какая у ней походка: то-
есть, съ позволенія сказать, совершенно графскал!
Пройдись-ка немногоко, Лизанька. (Лиза ходитъ
по сценѣ.) Каково! А жалованья я прошу всего
только двѣ тысячи и бенефись на ярмаркѣ.

Пустославцевъ. Я бы очень радъ, любезный
Синичкинъ, но убей Богъ мою душу, я ужъ не
имѣю надобности въ женщинахъ: у меня даже
многія даромъ служать.

Синичкинъ. У васъ, можетъ-быть, есть такія,
которыя, съ позволенія сказать, ещё вамъ самимъ
платятъ.

Пустославцевъ. Но послушайте!

Синичкинъ. Немудрено! Вирочемъ, если вамъ
угодно, изъ уваженія къ вамъ, Пётр Петровичъ,
я возьму и подешевле, потому-что ей хочется у васъ
быть въ трупѣ. Не правда ли, Лизочикъ, ты, вѣдь,
чочешь опредѣлиться къ Петру Петровичу?

Лиза. Да, тятенька, его театръ всѣ такъ лю-
бять!

Синичкинъ. Съ ума сходить! (Пустославцеву.)
Его превосходительство, губернаторъ здѣшней гу-
берніи и крестной ея тятенька, самъ ей совѣты-
валъ у васъ дебютировать.

Пустославцевъ. Я бы очень радъ; но, убей
Богъ мою душу...

Синичкинъ. Вы, Пётр Петровичъ, съ позво-
ленія сказать, всегда были страстный любитель и
покровитель всѣхъ актёровъ и актрись. Что я го-
ворю — покровитель? Вы ихъ отецъ родной! Пьесы
въ ихъ бенефисы вы всегда обставляете какъ нельзя
лучше, на декораціи и костюмы ничего не жалѣете,
жалованья не задерживаете, штрафовъ не берёте!
О, вы удивительный, удивительный человекъ! (Пере-
мяняя тонъ.) Угодно, она, съ позволенія сказать,

пойдёт къ вамъ за тысячу и за бенефись? Пой-
дёшь, Лизокъ?

Лиза (Пустославцеву). Я отъ души готова по-
вноваться татенькѣ и надѣюсь, что съ моей лю-
бовью къ искусству, съ моимъ усердіемъ...

Синичкинъ (тихо Пустославцеву). И съ не-
винностью, чтб, съ позволенія сказать, при театрѣ
тоже большая рѣдкость — и нравится кресламъ.

Пустославцевъ (съ досадою). Я вамъ повто-
ряю, что я бы очень радъ; но убей Богъ мою ду-
шу — не могу.

Синичкинъ. Позвольте! Я вижу, вамъ угодно,
чтобъ счётъ былъ ровной — по сту рублейъ въ мѣсяцѣ
безъ бенефиса? Идётъ? Этого, конечно, мало для
дѣвушки, которая имѣть талантъ, красоту, са-
ми посудите!

Пустославцевъ (выведенный изъ терпѣнія).
Э, полноте! Вы мнѣ надоѣли! (Въ сторону.) Про-
клятый болтунъ! Убей Богъ мою душу!

Налимовъ (подходя къ Пустославцеву). Пріѣ-
хали.

Пустославцевъ. Кто?

Налимовъ. Раиса Минишна съ авторомъ.

Синичкинъ (въ сторону). Чортъ возьми, дѣло
не удалось: вѣрно, она не получила письма Вѣтрин-
скаго.

Пустославцевъ (Синичкину). Подите, подите
со сцены, и не мѣшайте! (Налимову!) Зовите дѣй-
ствующихъ.

Синичкинъ. Пойдёмъ, Лизокъ. Не грусти — у
тебя осталось ещё два отца: родной и крестный —
его превосходительство. (Хочетъ уйти.)

Трифонъ (прибыла). Литавровъ нѣтъ въ под-
пивной: во всѣхъ харчевняхъ искали — не нашли!

Пустославцевъ. Какъ придётъ — на сѣзжую!

Синичкинъ (поспинно возвращаясь). Позволь-
те! Вамъ нуженъ литаврщикъ? Я къ вашимъ услу-
гамъ.

Пустославцевъ. Развѣ ты умѣешь?

Синичкинъ. Съ позволенія сказать, такъ вамъ
отбарабаню, что любо-дорого!

Пустаславцевъ. Ступай же въ оркестръ по-
скорѣе.

Синичкинъ (спускась въ оркестръ). Дочь моя,
однако-же, съ позволенія сказать, должна быть
подѣ менъ: я ни на шагъ её отъ себя не отпу-
склю. Поведеніе! О, поведеніе, даже и въ театрѣ,
дороже всего! Сходи-же, Лизочикъ! Смѣлѣй пода-
рай руку! Не остулись, душечка!

Лиза (вздохнувъ). Сурмилова играетъ, тятенька!

Синичкинъ (въ оркестръ). Послушайте, Пётръ

470

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

Петровичъ; съ позволенія сказать, пожалуйте ко мнѣ на одну минутку! *(Пустославцевъ наклоняется къ нему со сцены.)* Угодно вамъ шесть сотъ рублей, дрова и свѣчи?

Пустославцевъ (отхода). Э, полно, братецъ! Убей Богъ мою душу — прѣбѣдовый!

*(Въсѣ собираются на сцену съ разныхъ сторонъ.)*

Хоръ актеровъ и фигурантовъ.

Насилу оба прикатили!

Гляди, теперь ужъ два часа —

И дома щи у насъ простыя.

Какой порядокъ — чудеса!

*(Въсѣ занимаютъ свои мѣста. Синичкинъ становится въ оркестръ за литарвы, а Лиза подпл нею садится на стулъ.)*

## П. А. КАРАТЫГИНЪ.

Пётръ Андреевичъ Каратыгинъ, извѣстный русскій водевилистъ и авторъ «Вицъ-мундира», «Булочной», «Ложи перваго яруса» и цѣлаго ряда другихъ всѣмъ извѣстныхъ драматическихъ производеній, родился 29-го юня 1805 года въ Петербургъ, въ артистическомъ семействѣ, уже цѣлое полстолѣти принадлежавшемъ русской сценѣ. Сынъ извѣстныхъ артистовъ начала нашего столѣтія, Андреи Васильевича и Александры Дмитриевны Каратыгlichenъ и братъ величайшаго въ русскихъ трагиковъ Василия Андреевича, Пётръ Андреевичъ рано почувствовавъ склонность къ театру, вслѣдствіе чего и былъ отданъ родителями, тотчасъ по достиженіи десяти-ѣтняго возраста, въ театральное училище. По заведенному въ то время порядку, всѣ воспитанники, поступавшіе въ театральное училище, обязаны были пройти сначала горнило танцовального искусства подъ руководствомъ знаменитаго въ то время балетмейстера Дидло, на чтѣ полагалось обыкновенно отъ пяти до шести лѣтъ. Поэтому только по достиженіи шестнадцати-ѣтняго возраста молодой Каратыгинъ былъ переведенъ, наконецъ, въ драматический классъ, бывшій въ то время въ полномъ завѣкْываніи князя А. А. Шаховского, извѣстного драматурга тридцатихъ годовъ, гдѣ сталъ ревностно приготовляться къ вступленію на сцену, чтѣ и совершилось ровно черезъ два года по переходѣ въ этотъ послѣдній классъ, то-есть 2-го марта 1823 года, когда онъ былъ выпущенъ изъ училища на роли вторыхъ любовниковъ. Вотъ чтѣ говорить самъ Пётръ Андреевичъ въ своихъ «Записках», объ этихъ первыхъ го-

дахъ своей артистической дѣятельности, въ качестве второго любовника:

«1-го марта 1823 года я былъ выпущенъ изъ училища на роли вторыхъ любовниковъ. Въ общественномъ быту счастливымъ любовникамъ, конечно, многіе могутъ позавидовать, но счастливые любовники въ комедіяхъ и драмахъ — самыя несчастныя создадѣнія: они каждый вечеръ повторяютъ свои стереотипныя объясненія въ любви, тянутъ безпрерывную канитель и надоѣдаютъ зрителямъ до тошноты своими приторными сладостями, а любовники въ старину были еще приторицѣ нынѣннихъ. Въ прежнихъ комедіяхъ, по большей части, авторами выводились два рода любовниковъ: одинъ — повѣса, недогодъ и вертопрахъ, а другой — нравственный, скромный и благовоспитанный молодой человѣкъ. Первый изъ нихъ, обыкновенно, тѣшлѣ публику смѣшными фразами и комическимъ своимъ положеніемъ, а второй, комѣ скуки, ничего не выжилъ изъ своей роли, за чтѣ и получалъ въ концѣ пьесы обычную награду и, какъ счастливый смертный, соединялся со своей возлюбленной. Вотъ этихъ-то счастливцевъ мнѣ и суждено было изображать почти лѣтъ десять къ ряду, пока судьба не вытолкнула меня на другое амپлуа, болѣе подходящее къ моему весѣлому характеру, а можетъ быть — и способностямъ.»

Только по истеченіи семи лѣтъ, то-есть въ началѣ 1830 года, Каратыгинъ выбился, наконецъ, на амپлуа комическихъ ролей и вскорѣ пріобрѣлъ ту почетную извѣстность, которою пользуется и въ настоящее время, какъ исполнитель ролей Заурецкаго въ «Горѣ отъ ума»; Клейстераза — въ «Булочной» и многихъ другихъ, остающихся за нимъ непэмѣнно съ перваго представления по настоящее время, несмотря на тѣ, что первое представленіе «Горя отъ ума» состоялось 26-го января 1831 года, когда Каратыгину было всего двадцать-четыре года, а послѣднее — въ 1878 году, когда онъ уже три года какъ отпираздновалъ пятидесятитній любителей своего вступленія на сцену, а на плечахъ лежало цѣлыхъ семьдесятъ три года. Невозможно перечислить всего длиннаго ряда ролей, исполненныхъ Каратыгинымъ въ теченіи своего пятидесятитѣтняго служенія искусству на петербургской спенѣ, причёмъ онъ стумѣлѣ осмыстить ихъ всѣ до послѣдней своимъ умнымъ и полнѣ добросовѣстнымъ исполненіемъ, несмотря на всю ихъ второстепенность. Вообще, Пётръ Андреевичъ не только никогда не былъ лишнимъ среди своихъ высокоталантливыхъ товарищей, украшавшихъ петербург-

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

471

скую сцену въ теченіи послѣдняго пятидесятитійя, но и въ настоящее время, несмотря на свои преклонныя лѣта, пользуется полнымъ сочувствіемъ публики, которая всегда встрѣчаетъ радушно своему старѣйшаго артиста.

Но и среди своихъ многочисленныхъ почитателей Пѣтръ Андреевичъ всегда пользовался, да пользовается и теперь, своею громкой известностью гораздо болѣе какъ писатель, чѣмъ какъ артистъ. И неудивительно! Его водевили давнымъ-давно облетѣли всю Россию отъ Архангельска до Тифлиса и отъ Вильны до Иркутска, причѣмъ доставляли въ теченіи цѣлыхъ сорока лѣт такъ много удовольствія милонамъ русскихъ людей всѣхъ сословій и возрастовъ, что имя его, безъ сомнѣнья, ещё долго будетъ жить въ памяти каждого граматного русскаго. Въ теченіи своей почти пятидесятитѣтней литературной дѣятельности, Каратигинъ написалъ до семидесятى театральныхъ пьесъ, изъ которыхъ почти цѣла третіе — оригинальныя, а остальные могутъ быть смѣло названы, въ большинствѣ служаевъ, весьма удачными передѣлками съ иностранныхъ языковъ. Конечно, для правильной оцѣнки драматическихъ произведеній Каратигина необходимо стать на точку зрѣнія, господствовавшую въ нашей литературѣ тридцать лѣт тому назадъ и имѣть въ виду всѣ тѣ условия, при которыхъ создавались авторомъ его произведения. Довольно будетъ сказать, что даже Бѣллинскій, бывшій, какъ извѣстно, весьма строгимъ въ своихъ приговорахъ, всегда относился сочувственно къ нашему водевлисту. Что же до того обстоятельства, что въ настоечее время большая часть пьесъ Петра Андреевича уже сдана въ архивъ, то возраженіемъ на этотъ доводъ можетъ служить тѣ, что это произошло не прежде, какъ по исполненій многолѣтней службы, причѣмъ каждая изъ нихъ дала ему и другимъ талантливымъ артистамъ и артисткамъ вполянѣ благодарныя роли.

Первый водевиль Каратигина «Знакомые небанкомцы» былъ написанъ въ концѣ 1829 года и данъ въ первый разъ на петербургской сценѣ 12-го февраля слѣдующаго года. Онъ имѣлъ большой успѣхъ, и такъ понравился императору Николаю Павловичу, что, при открытиі Михайловскаго французскаго театра, онъ приказалъ дать его первымъ въ смѣшанномъ спектаклѣ, ознаменовавшемъ этотъ день. Затѣмъ ежегодно стали появляться новые пьесы Каратигина въ его бенефисы. Изъ нихъ наибольшій успѣхъ имѣли оригинальныя его пьесы, какъ-то: «Ложа перваго яруса», выдержавшая бо

дѣе сотни представленій въ одномъ Петербургъ, «Вицъ-мундиръ», «Булочная», «Чиновникъ по особымъ порученіямъ», «Петербургскія дачи», «Натуральная школа» и «Свадебный столъ безъ молодыхъ».

Вотъ любопытный списокъ всѣхъ шестидесяти восьми пьесъ Каратигина, какъ оригинальныхъ, такъ и переведенныхъ или передѣланныхъ имъ на русские нравы съ французскаго, расположенный въ хронологическому порядкѣ ихъ появленія въ свѣтѣ: 1) въ печати, отдѣльными книжками, 2) въ журналахъ и 3) представленныхъ на сценѣ, но не понавшихъ въ печать.

Всѣхъ пьесъ Каратигина, появившихся въ свѣтѣ отдѣльными книжками, начиная съ 1830 и кончая 1878 годомъ, двадцать-девять. Вотъ они:

1) Знакомые незнакомцы. Комедія въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1830. Изд. П. — Спб. 1837. 2) Сентябрьская ночь. Водевиль въ двухъ картинахъ. Спб. 1831. 3) Молодыя ключницы. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1833. 4) Заємныя жоны. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1834. 5) Жизнь или смерть. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1835. 6) Лорнетъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1836. 7) Чиновникъ по собымъ порученіямъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1837. Изд. П. — М. 1874. 8) Ложа перваго яруса на послѣдній делютъ Тальоні. Анекдотъ-водевиль въ двухъ картинахъ. Спб. 1838. Изд. П, Спб. 1839. 9) Двойникъ. Комедія въ трѣхъ дѣйствіяхъ. Спб. 1840. 10) Булочная или петербургскій пѣменцъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1843. Изд. П. — Спб. 1844, изд. Ш — Спб. 1853 и изд. IV, М. 1873. 11) Тамбурсажоръ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1844. 12) Вицъ-мундиръ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1845. Изд. П. — М. 1872 и изд. Ш, Спб. 1877. 13) Нечего дѣлать. Водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ. Спб. 1845. 14) Женскій эгоизмъ, или не шути огнѣмъ — обожжошься. Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. Спб. 1846. 15) Натуральная школа. Шутка-водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1847. 16) Петербургскія дачи. Водевиль въ трѣхъ дѣйствіяхъ. Спб. 1847. 17) Отелло на Пескахъ или петербургскій арабъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Музька Россины. Спб. 1847. Изд. П. — М. 1873. 18) Небывалый бракъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1848. 19) Новый Самієхъ, или право пожизненного владѣнія. Комедія съ куплетами въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1849. 20) Разбыванъ чашка. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1850. 21) Дядюшка на трѣхъ ногахъ или хотѣли солгать,

472

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

а сказали правду. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1854. 22) Фальшивая тревога или не шути огнёмъ — обожжошься. Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. Сюжетъ займствованъ изъ старой комедіи. Спб. 1854. («Сочиненія Петра Каратыгина».) 23) Бабушкина внучка. Комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ. Спб. 1855. 24) Русскія святки. Картына стариннаго быта въ двухъ отдѣленіяхъ, съ хорами и пѣснями. Спб. 1856. 25) Запутанное дѣло, или съ больной головы на здоровую. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1859. 26) Роковой колокольчикъ. Комедія въ одномъ дѣйствіи, передѣланная съ французскаго. Спб. 1860. 27) Вѣчный жидъ въ новомъ видѣ или свадебный балъ съ пренятствіями. Шутка-водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. Спб. 1860. 28) Добрые люди съ изнанки. Комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ. Сюжетъ займствованъ съ французскаго (Les faux bons hommes). Спб. 1872. 29) Маменькинъ сынокъ (Bèbè). Комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ, передѣланная съ французскаго. Спб. 1878.

Кромѣ того, въ журналахъ быля помѣщены ещё слѣдующія 21 пьеса: Въ «Репертуарѣ русскаго театра» на 1838 годъ: «Домъ на Петербургской сторонѣ, водевиль въ одномъ дѣйствіи; на 1839 годъ, №№ 3-й и 4-й: «Двѣ женщины противъ одного мужчины, или одного вывели, а другого провели», водевиль въ одномъ дѣйствіи, переводъ съ французскаго и «Первое юля въ Петергофѣ», организальная шутка-водевиль въ одномъ дѣйствіи. На 1840 годъ, №№ 2-й, 9-й и 12-й: «Ножка», водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго; «Жена и зонтикъ, или разстроенный вастройщикъ», водевиль въ одномъ дѣйствіи, переведенный съ французскаго, и «Донъ Ронудо декалибридосъ, или чтѣ и честь, если нечего ſсть», водевиль въ одномъ дѣйствіи. На 1841 годъ, № 1-й: «Авось! или сцены въ книжной лавкѣ», организальная шутка-водевиль въ одномъ дѣйствіи. На 1842 годъ, №№ 4, 5, 10, 12 и 18: «Приключеніе на нискусственныхъ водахъ, или чтѣ у кого болитъ, тотъ о томъ и говорить», водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ, передѣланный съ французскаго; «Пикникъ въ Токсовѣ, или петербургскія удовольствія», шутка-водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ; «Павель Павловичъ съ супругой», комедіи въ одномъ дѣйствіи; «Чудакъ покойникъ или таинственный ящикъ», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, переведенный съ французскаго; «Брюзга или Максимъ Петровичъ Недоволенъ», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, переведѣлнаго съ французскаго, и «Три звѣздочки, или

уроки въ любви и астрономіи», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, переведенный съ французскаго. На 1843 годъ, №№ 1-й, 2-й и 11-й: «Школьный учитель», водевиль въ одномъ дѣйствіи, переведенный съ французскаго; «Демокритъ и Гераклитъ, или философы на Пескахъ», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, и «Генеральша или дожашнія дѣла», комедія съ куплетами.

Въ «Пантеонѣ» на 1846 годъ: «Двойникъ», комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ, сюжетъ займствованъ изъ романа Поля Феваля; на 1850 годъ, т. І и V, №№ 2-й и 10-й: «Да или нѣтъ? или роковое письмо», комедія въ одномъ дѣйствіи и «Женская дружба или молодыя вдовушки», комедія-водевиль въ трёхъ дѣйствіяхъ, переведенный съ французскаго. На 1851 годъ, №№ 1-й и 3-й, 1-е приложеніе: «Случай изъ петербургскаго быта», комедія въ четырѣхъ дѣйствіяхъ и «Свадебный столъ безъ молодыхъ, или старая любовь не ржавѣетъ», водевиль въ одномъ дѣйствіи. Въ «Всемірномъ Трудѣ» на 1871 годъ, № 2-й: «Гласность и трезвость», провинціальная сцена изъ прошлаго.

Наконецъ, въ теченіе почти пятидесяті-лѣтней литературной дѣятельности автора «Булочной», было написано имъ ещё восемнадцать пьесъ, играемыхъ на петербургской и московской сценахъ, но не попавшихъ въ печать. Вотъ ихъ полный списокъ: 1) Желехъ двухъ невѣстъ. Комедія въ одномъ дѣйствіи, займствованная съ нѣмецкаго (1830). 2) Горе безъ ума. Оригинальный водевиль въ одномъ дѣйствіи (1830). 3) Чрезвычайное прописываніе. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго (1835). 4) Сынъ Природы. Водевиль въ трёхъ дѣйствіяхъ (1835). 5) Донъ-Кихотъ. Водевиль въ трёхъ дѣйствіяхъ. Сюжетъ займствованъ изъ романа того же имени (1847). 6) Подставной и отставной. Водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ (1849). 7) Фотографія. Оригинальный водевиль въ одномъ дѣйствіи (1850). 8) Острѣянные львы. Водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ, передѣланный съ французскаго (1851). 9) Туда и сюда. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ нѣмецкаго (1852). 10) Коломенскій Діогенъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго (1853). 11) Медвѣдь и паша. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго (1854). 12) Закулисная комедія. Оригинальный водевиль въ одномъ дѣйствіи (1856). 13) Горемычная свадьба. Водевиль въ одномъ дѣйствіи (1857). 14) Отъ судьбы не уйдѣшь. Комедія въ четырѣхъ дѣйствіяхъ, переведенная съ французскаго (1865). 15)

П. А. КАРАТЫПИНЬ.

473

Чорное патно. Комедія въ четырёхъ дѣйствіяхъ, передѣланная съ французскаго (1865). 16) Мужья-инвалиды. Комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ, передѣ-ланная съ французскаго (1866). 17) Дѣло въ трёхъ шляпахъ. Водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ, передѣ-ланый съ французскаго (1872). 18) Супруги въ западнѣ. Комедія въ трёхъ дѣйствіяхъ, передѣлан-ная съ французскаго (1878).

Въ теченіе своей сlichtкомъ пятидесятилѣтней службы при императорскихъ театрахъ, Каратыгинъ былъ два раза преподавателемъ драматическаго искусства въ центербургскомъ театральному учлишѣ, въ первый разъ съ 1832 по 1837 годъ, а во второй — съ 1862 по 1866 годъ, причёмъ, въ теченіе этого времени, окончили подъ его руководствомъ полный курсъ своего драматическаго воспитанія знаменитый Мартыновъ, покойный Максимовъ анынѣ здравствующіе Леонидовъ, Марковецкій и извѣстные наши артистки Федорова, Громова и Другія.

«Записки П. А. Каратыгина», первый отрывокъ изъ которыхъ былъ напечатанъ въ З-й книжнѣ «Русской Старины» на 1872 годъ, а продолженіе въ 10-й того же года, 2-й и 9-й — 1873 и 4-й — 1874 годовъ, представляютъ весьма интересное чтеніе, а для интересующихъся судьбами русской сцены — неоцѣненный матерьялъ. Въ 1843 году Каратыгинъ получилъ полную пенсію, что, впрочемъ, не мѣшаетъ продолжать ему свою службу до настоящаго времени и являться довольно часто на сценахъ Александрийскаго и Маріянскаго театровъ и быть принимаемымъ публикой сочувственно, не смотря на свои семьдесятъ три года. Въ 1850 году онъ былъ высочайше пожалованъ званіемъ потомственного почётнаго гражданина и золотой медалю на андреевской лентѣ, а 1-го марта 1875 года былъ почтёнъ свонми почитателями юбилейнымъ обѣдомъ въ Санкт-центербургскомъ Собраниі Художниковъ, причёмъ было сказано много привѣтственныхъ рѣчей, какъ отъ липца центербургскихъ литераторовъ, такъ и отъ артистовъ всѣхъ центербургскихъ театровъ.

## ИЗЪ ВОДЕВИЛЯ

«БУЛОЧНАЯ ИЛИ ПЕТЕРБУРГСКИЙ НѣМЕЦЬ».

### ИЯВЛЕНІЕ IV.

Клейстеръ и Флюгеровъ.

Флюгеровъ. Гутъ моргенъ! Гутъ моргенъ, Иванъ Иванычъ.

Клейстеръ. А, Семенъ Семеновичъ!

Флюгеровъ. Саперментъ, опять запачкался! Какъ досадно, что у васъ нѣтъ съ улицы параднаго ихода, а то со двора чистоплотному человѣку очень непріятно ходить. Вашъ мальчишка вытряхивалъ на крыльѣ мучной мѣшокъ. Я хотѣлъ поскорѣе пробѣжать, а онъ — разбойникъ — такъ меня всего и запудрилъ! Дайте, пожалуста, щеточку почиститься.

Клейстеръ (доставая щетку). Сю минуту.

Флюгеровъ. Чортъ возьми — новый вищъ-муилдиръ! Придѣшь въ должность, того гляди молодѣжъ на зубки подниметъ. Благодарствуйте, любезный Иванъ Иванычъ!

Клейстеръ (чистя его). Извините, Семенъ Семеновичъ.

Флюгеровъ. Начего — это дѣло поправное. Я знаете, такой ужѣ съ малолѣтства: маленькое пятнышко, гдѣ бы то ни было, мнѣ очень чувствительно. На счѣтъ аккуратности, я чистый нѣмецъ. Вотъ вы, Иванъ Иванычъ, наоборотъ, совсѣмъ похожи на русскаго и говорите такъ, что ничего не узнаешь.

Клейстеръ (съ довольной улибкой). Да, да, я совсѣмъ выгляжу на русскаго и буду гордость чересть этого имѣть. Который человѣкъ не знаетъ моя фамилія, совсѣмъ не можетъ догадываться, что я нѣмецъ есть.

Флюгеровъ. Что фамилія? Ваша фамилія — Клейстеръ; ну что жъ, и Клейстеръ можетъ быть русскій; а у меня фамилія-то точно нѣмецкая. Товарищі не называютъ меня Флюгеровымъ, а говоратъ: ты-де Флюгеръ — нѣмецъ; и начальникъ отдѣленія за исправность въ нѣмцѣ пожаловалъ. Ей-Богу! У меня и платье, и сапоги, и мебель — всё нѣмецкой работы. Вотъ и шляпа Циммермана: третій годъ пошу. Недавно даже нарочно въ шуسترъ-клубъ записался. Признаюсь, Иванъ Иванычъ, душевно уважаю нѣмцевъ: образцовый народъ. Напримѣръ, жена — нѣмочка. Что за хозяйка! Изъ гривны пятнадцать копѣкъ сдѣлаетъ.

Клейстеръ. Нѣтъ, Семенъ Семеновичъ, есть и русскія наплюбезвѣйшія дамы.

Флюгеровъ. Конечно, да всё не тò, всё на французскій манеръ. Ужъ бѣднаго мужа не посадить: гдѣ хочешь доставай къ празднику обновку; а вѣмочка одно платье на три фасова передѣлаетъ: и прикрасить, и перекрасить, и выворотить, и мужа не введётъ въ убытокъ.

Клейстеръ. Нѣтъ, Семенъ Семеновичъ! Я былъ женатъ съ русской — очень добрѣйшая была.

474

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

Флюгеровъ. Вѣрю, вѣрю: вы часто её вспоми-
наете! А вотъ моя покойница — была такая жи-
вая: не тѣмъ её помянуть, любила рядиться не
на животъ, а на смерть. Я тогда служилъ экзеку-
торомъ. Мѣсто, конечно, прибыльное. Говорять,
казѣнное въ огнѣ не горитъ, въ водѣ не тонѣтъ,
да часто въ карманы прячется. Я былъ тогда ещё
неопытнѣ и чуть-чуть изъ за ея тряпокъ подъ
судъ не попался. Бывало, вѣчные споры: купи это,
купи тоб. «Да погоди, вотъ мода пройдѣтъ, такъ
дешевле будетъ.» — «Нѣтъ», говоритъ, «послѣ я и
сама не надѣну.» Нечего дѣлать, пойдѣшь не по
одѣжѣ протягивать ножки. Охъ, охъ! Жонушки,
жонушки, бѣдный народецъ!

Жена дѣствительно какъ древо
Познаніа добра и зла!
Посмотришь справа, взглянешь слѣва,
Такъ браки — чудныя дѣла!
Одвинъ съ женою попадаетъ
Вѣ больше людей и чинов,
Другой, напротивъ, пропадаетъ,
По милости своей жены.
На незаконномъ основаньи
Доминко выстроитъ иной —
Есть подъ рукою оправданье:
«Гдѣ взялъ ты деньги?» — «За женой!»
Тому франтиха попадётся,
За знатью тянется въ струну,
А тамъ, какъ справка наведётся,
Притянутъ мужа за жену!
Жена глупа — тоску наводить,
Умна — такъ мужа проведѣтъ,
Красива — такъ друзей находить,
А мужъ въ отставку попадѣтъ.
Короче: мудрено рѣшиться;
Женитьба хитрая статья:
И безъ жены — жить не годится
И съ нею часто нѣтъ жить.

Клейстеръ. Да-съ, знаете, какъ русские купцы говорятъ: десять разовъ отрѣзывай, а одинъ обмѣривай.

Флюгеровъ. Такъ, такъ, справедливо! Но жена
нѣмочка другое дѣло. Вообще, Иванъ Ивановичъ,
нѣмецкая натура иначе устроена. Возьмёмъ хоть
напримѣръ, нашу братью, мелкихъ чиновниковъ:
сегодня въ должности, завтра хочется погулять —
болѣнъ. «Чтоб — говорить — сегодня кончать! завтра
будеть время — успѣю!» Анъ, посмотришь — мор-
генъ-фри! Дошолъ до титулярнаго, да и сѣлъ; а
ужь съ нѣмецкимъ терпѣніемъ и аккуратностью

до всего добьешься — и выходить, что нѣмецъ или
пересидить тебя, или перегонить. Вотъ, чего бли-
же! У меня есть племянникъ по сестрѣ. Молодецъ,
со способностями, съ головой, да всё вѣтеръ въ
ней погуливаетъ: служить третій годъ и третье
мѣсто перемѣнѣлъ. Нѣтъ, грѣшный человѣкъ, Иванъ
Ивановичъ, люблю нѣмцевъ!

Клейстеръ. Покорно благодарствуйте, покорно
благодарствуйте!

Флюгеровъ. Право такъ! Вотъ я привязался
къ вамъ, напримѣръ, какъ лиходарка: ужъ черезъ
день аккуратно посѣщаю васъ. Иду на ту сторо-
ну, а съ этой (показывая на сердце) такъ и тя-
нетъ къ вамъ. А вѣдь совершенно безо всякихъ
видовъ, по одной только любви. Кстати, я и не
спросилъ: здорова ли Марья Ивановна?

Клейстеръ. Слава Богу, слава Богу!

Флюгеровъ. Красавица у васъ Марья Иванов-
на, безприданница!

Клейстеръ. Покорно-спасибо.

Флюгеровъ. Дай-то Богъ ей поскорѣе солид-
наго женишка.

Клейстеръ. Это чрезвычайно очень мудрёная
штука.

Флюгеровъ. Почему же? Вѣдь вы, разумѣется,
удѣлите ей что-нибудь отъ вашихъ трудовъ: красо-
та красотой, а приданое также краситъ невѣсту —
и дочь булочнаго мастера вѣрно будетъ имѣть свой
кусокъ хлѣба.

Клейстеръ (таинственно). Что будучный ма-
стеръ! Теперича чтобъ самому совсѣмъ безъ хлѣ-
ба не перебывать!

Флюгеровъ. Что вы, Иванъ Ивановичъ! Вашъ то-
варъ такой, что всегда въ модѣ. Вы вѣчнаго цеха
мастеръ, а вѣдь на свѣтѣ, кромѣ этого, ничего
нѣтъ вѣчнаго.

Клейстеръ. Нѣтъ-съ, въ это время я самъ
оченно въ безпокойствѣ нахожусь. Вы вѣрно за-
мѣчали, что я сегодня выгляжу совсѣмъ ни на что
похоже.

Флюгеровъ. Да, да; я только-что вошолъ, хо-
тѣлъ вамъ сказать: «вы что-то блѣднѣе обыкно-
веннаго».

Клейстеръ. О, насупротивъ, я всегда сдѣлаюсь
прекрасный, когда услыхиваю, что наша братья
мастеры дурно своего дѣло дѣлываютъ!

Флюгеровъ. Я васъ не поппмаю, Иванъ Ива-
нычъ?

Клейстеръ (оляндиваясь). Развѣ вы не узна-
вали ещё, что двухъ нѣмецкихъ булочныхъ запе-
чатали, а три — большіе штрафы заплачивали?

П. А. КАРАТЫГИНЬ.

475

Флюгеровъ. Ахъ! да, да — изъ ума вонъ! Вчера ещё читалъ въ «Полицейской Газетѣ». Ещё узелъ завязалъ, чтобъ сообщить вамъ объ этомъ казусъ! Помню даже гдѣ именно: одна — въ Хлѣбномъ переулкѣ, другая — въ Плуталовомъ, а третья, кажется, въ Безъязненной улицѣ.

Клейстеръ. Вотъ что-съ, Семенъ Семеновичъ!

Флюгеровъ. Да, Иванъ Ивановичъ — и, надо правду сказать, за дѣло распекли: противъ установленной таксы брали деньги, пекли не въ мѣру и мука была мѣшанная. Да вамъ-то нечего безпокойиться: у васъ и сердце, и мука совершенно чистыя. Вы мастеръ своего дѣла!

Клейстеръ. Правда, правда, я досталъ себя совсемъ хоршую репутацію.

Могу сказать: я точно мейстеръ,
А не простой мастеровой.
Каковъ Иванъ Ивановичъ Клейстеръ,
Нигдѣ не сышется другой.
Васильской Островъ очень знает
Меня по честности своей;
Самъ частный приставъ забираетъ
Здѣсь булкц, хлѣбъ и сухарей.
Въ субботу, встрѣтимшись со мною,
Онъ, этакъ сдѣламши, сказалъ:
(прикладываетъ руку ко лбу)
«Гутъ-моргент!» — и меня рукою
Онъ по плечѣ потrepаталъ.

Флюгеровъ. Вотъ видите! Чего же вы боитесь? Конечно, иногда человѣкъ безъ вины вновьмать — не доглядшь, анъ глядь и попался, какъ мышонокъ въ амбарѣ. Нынѣ че по всѣмъ угламъ вслакую лазейку заколачиваютъ, и въ казѣнныхъ вѣдомствахъ, и въ торговѣ. Вотъ безмены уничтожили и ввели вѣсъ одинаковой формы и на всѣ таксы печатаютъ, и тò, и другое... Такія вездѣ строности, что Боже упаси! Есть даже особые люди, которымъ инкогнито поручено отыскивать безпорядки.

Клейстеръ. Да, да, да! есть, есть! Мнѣ тоже сказалъ Цвибакъ Крестьянъ Божанычъ.

Флюгеровъ. Впрочемъ, всё перемелется — будетъ мука, Иванъ Иванычъ!

Клейстеръ. Да; но русская пословица говорится: за-то много шуковъ на водѣ живутъ, чтобъ караси не ложилися спать.

Флюгеровъ. Эхъ, Иванъ Иванычъ! Опытный человѣкъ въ мутной водѣ рыбѣ ловить и изъ воды выходить сухой.

Клейстеръ. Да, да, надо только черезъ это ухо

вострое держать. И знаете ли, Семенъ Семеновичъ, я недавно замѣчалъ, что сюда одинъ чиновникъ слишкомъ очень часто прихаживаетъ.

Флюгеровъ. А! а! а!

Клейстеръ. Почитай сказать за всякой день!

Флюгеровъ. Э! И вы думаете, что это должна быть штука?

Клейстеръ. О, штука! Онъ всё одинъ крендель заказываетъ.

Флюгеровъ. О! всё одинъ?

Клейстеръ. Всё по рублямъ серебра.

Флюгеровъ. Странно! Ну, да вѣдь на крендели нѣтъ ещё таксы. Въ одной булочной — этакой, въ другой — двдое меньше; крендели — роскошь и потому оставлены на совѣсть каждаго мастера.

Клейстеръ. Да-съ; но видать, что онъ это сдѣлаетъ совсемъ нарочно. Взойдѣтъ и всё провыгляваетъ. Вотъ вчерась опять заказывалъ крендель и теперича безъ сумнѣнія скоро придѣтъ для него.

Флюгеровъ. И самъ нерсонально, въ вицѣ-мундирѣ, носить крендели! Непонятно! Вѣдь рублёваго и въ секретарскій карманъ не запихаешь.

Клейстеръ. Нѣтъ, онъ шинелю на своихъ лилеч имѣтъ.

Флюгеровъ. Т-съ! это удивительно! Мнѣ бы любопитно было взглянуть на него; у меня зоркіе глаза: сейчасъ узнаю полицейскаго.

Клейстеръ. Пожалуста.

Флюгеровъ. Извольте, извольте! Сегодня, такъ и быть, я не пойду въ должность. Надо побывать по сосѣдству у одного знакомаго, а послѣ зайду непремѣнно сюда, подкараулю его, слѣдомъ пойду за нимъ, узнаю гдѣ служить, гдѣ живѣтъ — всё пронюхаю.

Клейстеръ. Ахъ, Семенъ Семеновичъ, на сей разъ вы меня очень удовлетворяете!

Флюгеровъ. Помилуйте, вы знаете, я люблю нѣмцевъ вообще, а васъ въ особенности. Такъ люблю и уважаю, что, просто, хотѣлъ бы породниться съ вами.

Клейстеръ. Да; но на это я возможность не могу достать.

Флюгеровъ. Полноте, на всѣ есть возможность. Давеча я вамъ намекалъ о супружествѣ. Бракъ дѣло великое: надо быть разборчивымъ. (Вздыхан.) Охъ, Иванъ Иванычъ, дочка ваша презаманчывая невѣста! Я, разумѣется, приданаго отъ васъ не потребую: ничего не нужно; да вы вѣрно сами, по отеческому сердцу, не захотите выдать единственной своей дочери такъ, безо всего. Ну, почтеннѣйшій Иванъ Иванычъ, чтby вы на это скажите?

476

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

Клейстеръ. Вы мнѣ такое пораженіе сдѣлало на моихъ мыслей, что я ничего не могу своимъ разсудкомъ разсужденье сдѣлать!

Флюгеровъ. Эхъ, Иванъ Иванычъ! Это дѣло житейское: люди каждый день женятся, а я только хочу во второй разъ.

Клейстеръ. Но я не хочу, чтобы Машенька доставала себѣ горестность черезъ моё приневольство.

Флюгеровъ. Зачѣмъ приневолить: можно по доброй волѣ её уговорить.

Клейстеръ. Нѣтъ-съ, это отвисить за нее. У меня такой манеръ: кого полюбишь, съ тѣмъ и жёныся, по русской пословицѣ: суженаго коня не объѣзжаютъ! За нее также недавно слишкомъ просватывался богатый человѣкъ, сынъ трубочистнаго мастера, но онъ не пришолъ ей по скусу и отказъ получилъ.

Флюгеровъ. Ну, какъ это можно! Трубочистъ и этакое крупичатое созданіе! Вѣдь, это — день и ночь. Хорошъ мужъ, который по ночамъ по крышкамъ лазитъ! И чтѣ его богатство? — просто дымъ, больше ничего: полѣзъ на трубу, сломалъ шею — вотъ и осталась съ седьмой частью. Нѣтъ, Иванъ Иванычъ, ей нуженъ мужъ самостоятельный, домосѣдъ, который бы берёгъ ей, а не труболѣть какой-нибудь! Разумѣется, этакого важнаго дѣла нельзя рѣшить сію же минуту, но вы вѣрно позволите мнѣ надѣяться, понравиться ей, объясниться, а тамъ со временемъ.

Клейстеръ. А, на сіи кондвіпі я соглашваюсь! Ай, ай, ай, скоро половина одиннадцатъ! Мнѣ надо на Адресъ-Контору билетъ для мальчика перемѣнивать. Извините, Семенъ Семеновичъ, что я иду прочь! Я промежду того вамъ кофево прикажу сдѣлать. А если этотъ подозрѣвающей чиновникъ сюда приходитъ...

Флюгеровъ. О, не безпокойтесь: всё обѣдіаю!

Клейстеръ. Прощайте. Я, можете-быть, васъ ещё заставать буду. Вы мнѣ чрезвычайно большое снопокойствіе сдѣлаете. Знаете русскую пословицу: настоящихъ пріятелейъ въ неприятностяхъ можно узнавать. Прощайте, Семенъ Семеновичъ.

Флюгеровъ. До свиданія, Иванъ Иванычъ. (Клейстеръ уходитъ.)

### ЯВЛЕНІЕ V.

Флюгеровъ (одинъ). Ну, Семёнъ Семёнычъ, дѣло ли ты затѣваешь? Сорвалось у тебя скоро сло-

вечко съ языка; жениться долго ли, да не долго и до бѣды! Тебѣ ужъ подъ шестьдесятъ, а невѣстъ то лѣтъ восемнадцать. Маленькая разница! Она у форточки-то насмотрѣлась на людей: знаетъ всему цѣну. Вѣдь и сухарь третьёвондишій дешевле продаётся: всё давай свѣжее. (Подходитъ къ зеркалу.) Впрочемъ, какъ погляжу на себя — ужъ будто я похожъ на сухарь? Иногда, послѣ обѣда, и румянецъ разыграется; ни одного сѣдного волоса не видно — подъ парикомъ; и чинъ высокоблагородный; есть и знакъ безпорочной службы, да не всегда надѣваю: цифры-то такія конфузныя. Кочоре сказать, какъ пораздумаю, такъ я здѣсь просто честь дѣлаю своимъ сватовствомъ, а этотъ васисдасъ ещё ломается и приданаго-то, пожалуй, отвалить булками да сухарями. Нѣтъ, братъ, я тёртій калачъ! Деньги у него есть; только у нѣмца ихъ вытащить всё равно, что угря на удочкѣ: чуть круто повернулъ — и пиши пропало! Нѣмецъ хитёръ, да я самъ чернильный орѣшкѣ: меня не скоро раскусишь. (Стучатъ съ улицы въ форточку.) Что это? Стучать въ форточку, а отворить некому. Эй! кто тамъ! Погодите! Вотъ прекрасно: хозяинъ ушолъ, а меня, чиновника, оставилъ тутъ хозяинчать! Опять! Сію минуту! Эй, Карлуша! Марья Ивановна! Кто-нибудь!

### ЯВЛЕНІЕ VI.

Флюгеровъ и Машенька (со стаканомъ кофе на подпослъ).

Машенька. Сейчасъ, сейчасъ. Извините, Семёнъ Семёнычъ: я вамъ кофе приготовляла.

Флюгеровъ. Моё почтеніе, Марья Ивановна. Благодарю васъ за ваше вниманіе.

Машенька (у форточки). Сію минуту. Чего-съ на сколько? Извольте десять копѣкъ вамъ сдачи.

Флюгеровъ. Какова хозяйка! Вездѣ поспѣетъ!

Машенька. Сладко ли, Семёнъ Семёнычъ?

Флюгеровъ. Ужъ отъ васъ можетъ ли быть что-нибудь не сладко? Патока, Марья Ивановна, просто патока!

Машенька. Не хотите ли кренделькוןъ, или бріошектъ?

Флюгеровъ. Благодарствуйте, моя пышечка.

Машенька. Да не угодно ли вамъ пойти кушать въ ту комнату: здѣсь, можетъ-быть, вамъ неловко?

Флюгеровъ. Помилуйте! Смотрѣть на васъ и пить кофей — это большое наслажденіе. Признаюсь, я ни гдѣ не пью его съ такимъ аппетитомъ и съ

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

477

такими кренделями. Ахъ, какой же я невѣжа: не спрошу васъ до-сихъ-поръ объ здоровьѣ! Ви бефиден-зи-зихъ, Марья Ивановна?

Машенька. Благодарствуйте, я, слава Богу, здорова.

Флюгеровъ. Хе, хе, хе! что-жь вы мнѣ по-нѣмецки не отвѣчаете?

Машенька. Да, вѣдь, вы не говорите по-нѣмецки?

Флюгеровъ. Всё равно, я очень люблю этотъ языкъ?

Машенька. А я такъ напротивъ.

Флюгеровъ. Неужели? Хе, хе, хе! самп нѣмок-ка — и не любите своего діалекта.

Машенька. Да какая же я нѣмка? Матушка была русская; воспитывалась въ пансіонѣ всё съ русскими. Я даже и говорю по-нѣмецки очень не-хорошо.

Флюгеровъ. Вотъ прекрасно! Хе, хе, хе! Впрочемъ, и у насъ есть барышни русскія, которые трѣхъ словъ на своёмъ языкѣ не умѣютъ порядочно сказать. Ну, да ужь это такъ по модѣ! А, воля ваша, нѣмецкій языкъ, должно-быть, коренной языкъ: въ нѣмъ встрѣчаются такія слова, нѣжныя, мягкія — напримѣръ: ихъ либо зи! Кажется, тутъ и чухонецъ догадается, о чёмъ хочешь сказать! Куда же вы, Марья Ивановна?

Машенька. Тутъ нужно сосчитать деньги. Кажется, я ошиблась.

Флюгеровъ. Нѣтъ, нѣтъ — вы не ошиблись, вы не можете ошибиться; вы просто бухгалтерская книга, вы настоящій гросъ-бухъ, Марья Ивановна.

Машенька. Покорно васъ благодарю.

Флюгеровъ. Нѣтъ, то-есть клейнъ-бухъ, зерѣ-шёне клейнъ-бухъ.

Машенька. Да вы, въ самомъ дѣлѣ, хорошо говорите по-нѣмецки.

Флюгеровъ. Неужели? (Въ сторону.) Гм! не надо упускать благоприятной минуты. (Громко.) Шенесъ, Марья Ивановна!

Машенька. Что вамъ угодно?

Флюгеровъ. Мы съ вашимъ папенькой разговаривали...

Машенька. Я въ той комнатѣ слышала.

Флюгеровъ. Слышали? и знаете о чёмъ?

Машенька. Нѣтъ-съ, не знаю: я, вѣдь, не подслушивала.

Флюгеровъ. А хотите ли — я разскажу?

Машенька. Не нужно, это, можетъ-быть, до меня не касается, такъ я и не любоны-тна.

Флюгеровъ (въ сторону.) И хозяйка, и не любоны-тна! Только въ нижнихъ этажахъ можно найти та-

кое сокровище! Гм! тм!... (Громко.) Марья Ивановна, я... вы... я, какъ вы знаете! (Стучатъ въ форточку.)

Машенька. Сюю минуту! (Флюгерову.) Извините! (У форточки.) Что вамъ угодно? Вотъ это-съ? Пятакъ серебра. Эта-съ? Три кошѣйки серебромъ. Эту-съ? — Извольте. (Отдаемъ буку.)

Флюгеровъ (въ сторону). Вотъ это немножко непрятно: въ такую драгоцѣнную минуту — спрашиваютъ какія-то грошовыя булки! Ну, ничего! Смѣлѣе: поправимся! (Громко). Такъ вотъ что-съ; на чёмъ, бишь, я остановился?

Машенька. Не знаю-съ.

Флюгеровъ. Да! Я, какъ вы знаете... какъ вы знаете... (Про себя.) Самъ не звакъ, что я давеча хотѣлъ сказать. Гм! проклятая десяти-кошечная булка! Я теперь ни за грошъ дуракъ-дуракомъ становьюсь...

Машенька. Что же вы остановились? продолжайте.

Флюгеровъ. Вотъ видите въ чёмъ дѣло. Я, напокецъ, рѣшился открыть вашему батюшкѣ одно пиздѣ давнешнихъ монхъ желаній; и это открытіе. (Стучатъ въ форточку.)

Машенька. (отбѣгая отъ него). Извините, покажуста.

Флюгеровъ. Опять! Это просто наказаніе: точно парочно! Только ротъ открою, она бѣжить открывать свой васисдасъ — и всё мои нѣжности уходять на вѣтеръ! Чоръ возьми! я было придумалъ такія чувствительныя выраженія, а теперь.

Машенька (у форточки). Теперь ничего не осталось: были да всё вышли.

Флюгеровъ. Ну, ничего! Авось въ третій разъ буду счастливѣе.

Машенька (подходя къ нему). Извините-съ.

Флюгеровъ. Ничего-съ, яълокоммерческое: хлѣбъ и булки — ежеминутная потребность. И такъ, Марья Ивановна, я... вы и вашъ батюшка... Вотъ опять столбякъ нашоль!

Машенька. Что-жь дальше?

Флюгеровъ. Вотъ что-съ: я, какъ вамъ извѣстно, полтора мѣсяца имъю удовольствіе пользоваться вашимъ знакомствомъ. Въ продолженіе этого времени, вы вѣрно могли замѣтить, что я человѣкъ...

Машенька. Да-съ.

Флюгеровъ. То-есть, человѣкъ, который... коморый... (Стучатъ въ форточку.) Опять! Тутъ лопнетъ всякое человѣческое терпѣніе!

Машенька (отбѣгая). Извините!

Флюгеровъ. Дьявольская форточка! Точно весь

478

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

Васильевскій Островъ взбѣсился съ голоду? Вотъ люди: безъ ўдны минуты не могутъ пробыть! Да и л, старый дуракъ, всё начинаю издалёка. Этаъкъ дадёко не уйдёшь! Другой бы на моёмъ мѣстѣ двадцать разъ успѣлъ объясниться.

Машенька (едба удерживаясь отъ смѣха). Ну, вотъ, я въ третій разъ къ вамъ подхожу, а вы всё на одномъ останавливаетесь.

Флюгеровъ. Вы ужъ начинаете смѣяться надо мною, а я вѣдь съ вами хочу говорить о серьёзномъ дѣлѣ.

Машенька. Да какъ же не смѣяться: вѣрно сама судьба не хочетъ, чтобъ я сегодня узнала вашу тайну. Лучше подождите до завтра.

Флюгеровъ. Нѣтъ, на зло судьбѣ, всё скажу сюю же минуту. (Скороговоркой.) Марья Ивановна, съ перваго взгляда, какъ я васъ встрѣтилъ въ 4-й линіи, на Среднемъ проспектѣ, почувствовалъ къ вамъ какое-то непредолимое влеченіе; вслѣдствіе этого я познакомился съ вашимъ батюшкой и пріобрѣлъ его расположеніе. Я человекъѣ благородный и съ такимъ же намѣреніемъ старался вамъ понравиться. Успѣлъ ли я въ этомъ — остается рѣшить вашему сердцу. Съ душевнымъ волненіемъ ожидаю своего приговора! (Вытирая лицо платкомъ.) Уфъ! кончилъ! Въ форточку не стучали, а въ сердѣ и въ головѣ ужасная стукотня.

Машенька. Признаюсь, вы меня очень удивли. Я никакъ не воображала, что вы сюда ходите для меня.

Флюгеровъ. Для васъ, собственно для васъ онѣхъ!

Машенька. Но вы такъ часто увѣраете напеньку въ своей дружбѣ?

Флюгеровъ. Къ напенькъ дружба, а къ вамъ чувство болѣе нѣжнное...

Машенька. Покорно васъ благодарю. Вы хо-тите, чтобъ я говорила откровенно?

Флюгеровъ. Сдѣлайте милость.

Машенька. Слушайте же.

Всему на свѣтѣ свой черёдъ:
За лѣтомъ осень наступаетъ,
За осенью — зима придётъ,
Весна два раза не бываетъ.
Проходить и пора любви...
Такъ перестать вамъ не пора ли?
Признаться, торопились вы,
А всё немножко опоздали.

Флюгеровъ. Ну, ужъ это слишкомъ откровенно! Какъ же мнѣ понимать вашъ отвѣтъ?

Машенька. Каяъ хотите'

Флюгеровъ. Кажется, это чистал отставка?

Машенька. Кажется.

Флюгеровъ. Такъ вѣрно, вы любите другого?

Машенька. Можетъ-быть.

Флюгеровъ. Кого же, нельзя ли узнать?

Машенька. Зачѣмъ? вамъ отъ этого легче не будетъ.

Флюгеровъ (въ сторону). Чортъ возьми! Вотъ нѣмки-то каковы? Вѣдь живётъ въ нижнемъ этажѣ, а какъ высока разсуждаетъ! (Вслухъ.) Что-же это, Марья Ивановна, вы ужъ уходите?

Машенька. Не прогнѣвайтесь, Семёнъ Семёнычъ; вы ужъ всё сказали, мнѣ говорить больше нечего, а молчать я могу и въ своей комнатѣ.

Флюгеровъ. Ого, вотъ тебя и закуска!

Машенька. Не хотите ли ещё кофею?

Флюгеровъ. Нѣтъ-съ, покорно благодарю; вы меня и такъ хорошо отпотчивали.

Машенька. Что-жѣ дѣлать, Семёнъ Семёнычъ, извините. (Присподаетъ и уходитъ.)

ЯВЛЕНІЕ VII.

Флюгеровъ одинъ, потомъ Карлуша.

Флюгеровъ (ходя по комнатѣ). Ну, признакомъ, отдѣлала она меня! Прошу покорно! Чиновникъ девятаго класса сватается на булочницѣ, а она — ещё цирлихъ — манирлихъ. Ужъ изволитъ любить кого-то другого! Нѣтъ, мамзель, отложи попеченіе! Я тебя допеку — всё нѣмпу разскажу: онъ задастъ феферу твоему любезному!

Карлуша (ходя за нимъ). Семёнъ Семёнычъ!

Флюгеровъ. Пусть онъ её допроситъ, какъ она смѣла безъ спросу влюбиться, какъ могла предпочтѣсть другого негодяя, когда я, я самъ здѣсь.

Карлуша. Семёнъ Семёнычъ!

Флюгеровъ. Самъ лично дѣлаю предложеніе... И кто онъ такой? откуда взялся? Какъ осмѣливается перебивать у меня дорогу? (Натыкается на Карлушу.) Тьфу, чортъ возьми! Что ты тутъ подвёртываешься!

Карлуша. Извините, Семёнъ Семёнычъ!

Флюгеровъ. Опять вышакчалъ! Что за мученье! Въ этой дурацкой булочной только мараше себя п физически, и морально! Подай мнѣ щётку!

Карлуша. Позвольте — я самъ васъ почищу.

Флюгеровъ. Убирайся, негодяй!

Карлуша. Извините, я не нарочно...

Флюгеровъ. Да чтоarbě надо отъ меня?

П. А. КАРАТЫГИНЪ.

479

Карлуша. Я хотѣлъ съ вами поздороваться.

Флюгеровъ. Только-то?

Карлуша. Покудова — только-съ; а можетъ-быть
скоро я прошусь и съ вами, и съ хозяиномъ, если
вы не вступитесь въ моё горе.

Флюгеровъ (въ сторону). Большое мно- дѣло до
его горя; я самъ не на радость сюда пришошь.

Карлуша. Вы такие добрые, Семёнъ Семёнычъ,
ласковые, совсемъ мъ не похожи на господина...

Флюгеровъ. Что? На кого-жъ я, по-твоему, по-
хожъ?

Карлуша. Да вы такие простые, обходительные,
партикулярные. Не оставьте свою милостіо.

Флюгеровъ. Что за милость такая? Что я могу
для тебя сдѣлать?

Карлуша. Вы сюда къ намъ часто изволите
жаловать, а хозяинъ васъ любить и жалуетъ, и
сами вы такие жалостливые: пожалѣйте бѣднаго
Карлушу!

Флюгеровъ. Да на кого ты жалуешься?

Карлуша. На судьбу свою, Семёнъ Семёнычъ.

Флюгеровъ. Ну, братъ, это не по-моему департаменту.

Карлуша. Ужъ какъ-нибудь, Семёнъ Семёнычъ, по знакомству. Дѣло-то такое щекотливое: не знаю,
какъ и сказать. Конечно, вы уже человѣкъ по-
жилой и теперь ни въ кого не влюбитесь: вамъ всё
равно...

Флюгеровъ. Что, что такое?

Карлуша. А вѣдь прежде вѣрно любили же
кого-нибудь и знаете, что это за штука такая —
мѣста не найдешь... Вотъ здѣсь (показывая на серд-
че) такъ и поджариваетъ. Помогите мнѣ, батюшка
Семёнъ Семёновичъ!

Флюгеровъ. Да что ты съ ума сошоль?

Карлуша. Нѣтъ ещё, а скоро: ожидаю только
вашей милости. Наведите меня на умъ, если только
вамъ это возможно. Днёмъ брежу, а ночью загова-
риваюсь! Страки, да и только! Просто сказать:
погибшій человѣкъ отъ Мары Ивановны!

Флюгеровъ. Какъ! Что? Такъ это ты?

Карлуша. Я, батюшка, Семёнъ Семёнычъ, я!

Флюгеровъ. И ты осмѣлился её любить?

Карлуша. Самъ не знаю, какъ это случилось!

Флюгеровъ (въ сторону). Такъ вотъ кто этотъ
любезный! Подмастьрье — мой соперникъ! Фи, ка-
кое униженіе!

Карлуша. Чувствую, что высоко забираюсь; хо-
зайская дочка — не шутка; да любовь-то этого не
разбирается!

Флюгеровъ (въ сторону). Этотъ мучной мѣ-

шокъ — мой соперникъ! Погоди же, я тебя упеку,
мошенника!

Карлуша. Потрудитесь, батюшка Семёнъ Семё-
нычъ!

Флюгеровъ. И Марья Ивановна тебя любить?

Карлуша. Не знаю-съ! Объясниться-то ещё по-
рядочно не усилъ! Извольте видѣть, должность-
то моя такая безалаберная: ночью работаю, а
Марья Ивановна почиваетъ, днёмъ она за дѣломъ,
меня сонъ морить. Другой разъ нарочно не ли-
жешь спать, да какъ-нибудь и прозвѣваешь удоб-
ный случай. Давеча, однако жь, я отпустилъ ей
кое-что этакое.

Флюгеровъ. Что же она?

Карлуша. Ничего-съ, только всё улыбалась. Да
это, можетъ-быть, и хорошо: любовь, говорить,
всегда съ шутокъ начинается. Хе, хе, хе!

Флюгеровъ. Посмотрите, что за глупая рожа!
А вѣдь какъ доволенъ собой!

Карлуша. Замолвите, батюшка, обо мнѣ доброе
словечко хозяину. Онъ ныньче на меня сердится
за сухари, да ужъ вы, пожалуста, умаслите его
какъ-нибудь.

Флюгеровъ (двусмысленно). Хорошо, хорошо —
изволь, я тебя удружу.

Карлуша. Неужели?

Флюгеровъ. Да, да — всё разскажу хозяину.

Карлуша. Въ самомъ дѣлѣ? Ахъ, Семёнъ Се-
мёнычъ, позвольте васъ обнять! (Обнимаетъ ею.)

Флюгеровъ. Опять запачкалъ! Это ужъ изъ рукъ
вонъ, просто наказаніе!

Карлуша. Извините, я отъ чистаго сердца.

Флюгеровъ. Чортъ тебя возьмь! Всю грудь вы-
пачкалъ своимъ чистымъ сердцемъ; до завтра не
отчистишь.

Карлуша. Позвольте, я сюю минуту.

Флюгеровъ. Пошолъ, пошолъ! Съ этой черностью
нельзя связываться чистоплотному человѣку. Него-
дай! раззвѣ такихъ, какъ я, благородныхъ людей
обнимаютъ?

Карлуша. Извините, ваше благородіе, не могъ
удержаться отъ вашей милости! Любовь меня со-
всѣмъ дуракомъ сдѣлала. По этому случаю я васъ
и принялъ за своего брата.

Флюгеровъ. Я это вику; да я не свой братъ! Я
съ другимъ — и почтиante тебя — не стану обниматься.

Карлуша. Извините, Семёнъ Семёнычъ, я те-
перь до васъ пальцемъ не дотронусь, только вы
подайте мнѣ руку помощи.

Флюгеровъ. Ну, ну, хорошо, хорошо: я об-
щалъ — и всё сдѣлаю.

480

Ө. А. КОНИ.

Карлуша (зочетъ обнять Флюгерова). Ахъ, бастюшка, Семёнъ Семёнычъ!

Флюгеровъ (отскакивая). Тсь!

Карлуша. Не трону, ване благородіе, пе трону.

Флюгеровъ. Смотри же! Теперь Ивана Иваныча нѣтъ дома, но онъ скоро воротился, а я тоже черезъ четверть часа приду и всё улажу.

Карлуша. Голову къ плечамъ приставите.

Флюгеровъ. (вз сторону). Кланяйся, кланяйся на свою голову: выговнить онъ тебя въ три шен.

Карлуша. Дай Богъ вамъ здоровья. Утѣшили вы меня.

Флюгеровъ. Погоди, не такъ ещё утѣшу.

Карлуша. И тѣмъ доволенъ.

Флюгеровъ. Прощай же, любезный, прощай! Будешь ты меня помнить! (Уходитесь.)

Карлуша (провожая его). Никогда не забуду!

## ЯВЛЕНІЕ VIII.

Карлуша (одинъ). Ну, слава Богу, теперь пашешь я доброго человѣка, который заступится за меня! Теперь ужъ я смѣлѣе могу объясниться съ Марьей Ивановной.

Ну, Карлуша, не робкѣ!
Какъ за умъ возьмёшься,
Такъ на улицѣ своей
Праздника дождёйсьа!
То-то пиръ горой задамъ,
То-то будетъ счастъе,
Какъ Иванъ Иваныча намъ
Дастъ своё согласье!
Ужъ достанется же мнѣ
Пыщечка-веѣста:
Не сравнить съ ней въ бѣллизнѣ
Никакое тѣсто;
Зубы — въ родѣ миндалей,
А глаза — коринка,
Голосъ — чтд твой соловей
И собой картина!
Тутъ-то мы франтить начнёмъ
Всѣмъ на удивление:
По Крестовскому пойдёмъ
Съ нежь въ воскресенье!
Шляпу на бокъ, фракъ лихой,
Ростъ-то молодецкой!
«Это — спросятъ — кто такой?»
— «Булочникъ нѣмецкой!»

## Ө. А. КОНИ.

Өедоръ Алексѣевичъ Кони, извѣстный русскій водевилистъ и авторъ «Петербургскихъ квартиръ», «Въ тихомъ омутѣ черти водятся» и цѣлаго ряда другихъ водевилей, родился 9-го марта 1809 года Москвѣ, гдѣ отецъ его владѣлѣев единственного въ Москвѣ оптическаго магазина, проживалъ съ своимъ семействомъ на Кузнецкомъ мосту. Получивъ первоначальное воспитаніе въ пансіонѣ Чермака, молодой Кони вступилъ въ 1827 году въ число студентовъ Московскаго университета, на философскій — нынѣ словесный или историко-физологический факультетъ, который, впрочемъ, скоро оставилъ и перешоль, увлечённый лекціями знаменитаго анатома Лодера, на медицинскій факультетъ, оконченный имъ, въ маѣ 1833 года со званіемъ лекаря. Вскорѣ по выходѣ изъ университета, Өедоръ Алексѣевичъ, не чувствуя склонности къ медицинѣ, отказался навсегда и отъ этой послѣдней профессіи и посвятилъ себя педагогіи, причёмъ былъ въ томъ же году назначенъ преподавателемъ исторіи въ 1-й Московскій кадетскій корпусъ. Затѣмъ, въ 1836 году, онъ перѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ поступилъ сначала учителемъ исторіи во 2-й кадетскій корпусъ, а въ 1839 году былъ переведёнъ старшимъ наставникомъ-наблюдателемъ въ Дворянскій полкъ. Эту послѣднюю должность Кони оставилъ 1-го января 1849 года, вслѣдствіе домашнихъ обстоятельствъ, съ производствомъ въ статскіе совѣтники. Отдавшись послѣ этого всецѣло литературѣ, онъ уже болѣе не вступалъ на службу до самаго 1877 года, когда былъ приглашонъ для занятій въ канцелярію высочайше утвержденной комиссіи для изслѣдования желѣзно-дорожнаго дѣла въ Россіи, гдѣ на него была возложена разработка матеріаловъ по законодательнымъ работамъ иностранныхъ государствъ, касающимся желѣзно-дорожнаго дѣла.

Кони началъ писать очень рано, а, по вступлению въ университетъ, не только мелкія его стихотворенія, но и большіе прозанческіе переводы съ французскаго, стали появляться довольно часто на страницахъ московскихъ журналовъ, а также выходить въ свѣтъ и отдѣльными книжками, чтіо продолжалось до конца 1833 года, то-есть до появления въ печати перваго его водевиля «Женихъ по довѣренности», замѣченнаго критикой и публикой, встрѣтившими его какъ въ печати, такъ и на московской сценѣ весьма благосклонно. Этотъ первый успѣхъ рѣшилъ участь начинающего писа-

Ө. А. КОНИ.

481

теля — и слѣдлалъ его водевилистомъ. Всѣхъ пьесы, написанныхъ Өедоромъ Алексѣвичемъ, насчитывается тридцать три. Вотъ ихъ полный списокъ:

1) Смерть Каласа. Драма въ трёхъ дѣйствіяхъ. Сочинение Виктора Дюканжа. Переводъ съ французскаго Ө. Кони. М. 1830. 2) Женихъ по доверенности. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. М. 1833. 3) Въ тихомъ омутѣ черти водятся. Старая русская пословица въ лицахъ и въ одномъ дѣйствіи. М. 1834. 4) Мужъ въ каминѣ, а жена въ гостяхъ. Анекдотический водевиль въ одномъ дѣйствіи, предсѣданный съ французскаго. М. 1834. 5) Не влюбляйся безъ памяти, не женись безъ разсчёта. Анекдотическая шутка-водевиль въ одномъ дѣйствіи съ разнохарактернымъ дивертисементомъ. Подражаніе французскому. М. 1834. Изд. 2-е — Спб. 1840. 6) Иванъ Савельевичъ. Московская шутка-водевиль въ двухъ дѣйствіяхъ. М. 1835. 7) Женишокъ-горбунокъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. М. 1835. 8) Покойникъ-мужъ и вдова его. Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. М. 1835. 9) Тереза. Драма-водевиль въ одномъ дѣйствіи. М. 1835. 10) Мужъ всѣхъ жонъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи. Переводъ съ французскаго. Спб. 1836. 11) Карета, или по платью встрѣчаютъ, по уму провожаютъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. М. 1836. 12) Принцъ съ хохломъ, бѣльмомъ и горбомъ. Волшебная сказка-водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. М. 1836. 13) Страсть сочинять или — вотъ разбойники! Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. М. 1836. 14) Клавиго. Традиція Гѣте. Переводъ съ нѣмецкаго Ө. Кони. М. 1836. 15) Дѣвушка-тусаръ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. Спб. 1837. 16) Студентъ, артистъ, хористъ и аферистъ. Шуточная оперетка въ двухъ дѣйствіяхъ, передѣланная съ нѣмецкаго. Спб. 1838. 17) Толстякъ и тощій. Шуточная сцена. Спб. 1847. Изд. 2-е. Спб. 1848. 18) Мужъ въ отлучкѣ. Комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1871. 19) Чему посмѣшься — тому поработаешь. Комедія-пословица въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1871. 20) Зелёная шаль. Комедія въ одномъ дѣйствіи. Спб. 1871. 21) Лакей не попадъ. Водевиль въ одномъ дѣйствіи, передѣланный съ французскаго. Спб. 1871.

Кромѣ этихъ двадцати одной пьесы, вышедшихъ въ свѣтъ отдѣльными книгами, Кони напечаталъ въ журналахъ ещё слѣдующія пьесы: Въ «Репертуарѣ Русскаго Театра» на 1839 годъ, т. І, № 3: «Женская натура», комедія въ одномъ дѣйствіи.

Въ «Пантеонѣ русскихъ и европейскихъ театровъ» на 1840 годъ, т. II и IV, №№ 6 и 10: «Дѣловой человѣкъ, или дѣло въ шляпѣ», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи, и «Петербургскія квартиры», комедія-водевиль въ пяти картинахъ. Въ «Пантеонѣ» на 1850 годъ, т. II и V, №№ 4 и 9: «Сэръ Джеке или неугодно ли вамъ быть повѣшеннымъ», шутка-водевиль въ трёхъ картинахъ, и «Неутѣшные», комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи Евгіенія Скриба, переводъ съ французскаго. На 1851 годъ, т. ІІІ, № 6, приложевіе 6: «Всякій чортъ — Иванъ Ивановичъ». Шутка-поговорка въ двухъ дѣйствіяхъ. На 1852 годъ, т. І, № 2: «Бѣда отъ сердца и горе отъ ума, комедія-водевиль въ одномъ дѣйствіи.

Наконецъ, въ «Театрѣ Ө. А. Кони», вышедшемъ въ 1870 — 1871 годахъ въ Петербургѣ, были напечатаны слѣдующія четыре его пьесы, не писавшія до того времени ни въ печать, ни на сцену: 1) Архипъ Осиповъ или русская крѣпость. Современная военная былъ въ одномъ дѣйствіи. (Томъ I, стр. 91.) 2) Титулярные совѣтники въ домашнемъ быту. Комедія въ одномъ дѣйствіи. (Тамъ же, стр. 386.) 3) Кавказская свадьба. Драма въ одномъ дѣйствіи. (Томъ IV, стр. 317.) 4) Царская милость. Эпилогъ-картина въ одномъ дѣйствіи. (Тамъ же, стр. 357.)

Изъ этихъ тридцати четырѣхъ пьесы, пятнадцать: «Петербургскія квартиры», «Въ тихомъ омутѣ черти водятся», «Покойникъ мужъ и вдова его», «Бѣда отъ сердца и горе отъ ума», «Иванъ Савельевичъ», «Женишокъ-горбунокъ», «Чему посмѣшься — тому поработаешь», «Кавказская свадьба», «Царская милость», «Архипъ Осиповъ», «Всякій чортъ — Иванъ Ивановичъ», «Женская натура», «Не влюбляйся безъ памяти, не женись безъ разсчёту», «Дѣловой человѣкъ, или дѣло въ шляпѣ» и «Титулярные совѣтники въ домашнемъ быту» — оргинальныя; что же касается остальныхъ восемнадцати, то это или переклѣки французскихъ и нѣмецкихъ водевилей на русскія нравы, или просто — переводы.

Независимо отъ перечисленныхъ здѣсь пьесъ для театра, Кони нацисалъ и перевѣлъ пѣлый рядъ статей, являвшихся въ теченіи многихъ лѣтъ въ петербургскихъ и московскихъ журналахъ, премущественно въ «Пантеонѣ» и «Репертуарѣ», изъ которыхъ, какъ на болѣе замѣчательныя, укажемъ на слѣдующія: 1) «Русскій Театръ, его судьба и его историки» («Русская Сцена», 1864, № 2, 3, 6 и 8), 2) «И. А. Дмитревскій» («Часы Досуга», 1861, т. І, №№ 3 и 4) «Воспоминанія о театрѣ Медовка» и «Придворный театръ императора На-

31

482

Ө. А. КОНИ.

полеона въ Москвѣ въ 1812 году» («Пантеонъ», 1840, томъ І).

Наконецъ, имъ были изданы отдѣльно слѣдующій сочиненія: 1) Книжка-малютка для мніхъ малолѣтокъ. Спб. 1837. 2) Современные повѣсти модныхъ писателей. Собраны, переведены и изданы Θ. Кони. М. 1838. 3) Исторія Фридриха-Великаго. Текстъ — Θ. Кони, русски — А. Менцеля. Спб. 1844. Издавіе второе. 1863. 4) Живописный міръ, или взглядъ на природу, науку, искусство и человѣка. Два тома. Гельсингфорсъ. 1840. 5) Исторія Консульства и Имперіи въ Франціп. Сочиненіе — Тьера, переводъ съ французскаго — Θ. Кони. Сиб. 1849. 6) Театръ Θ. А. Кони. Четыре тома. Спб. 1870 — 1871.

Всѣ писанныя здѣсь изданія имѣли усилихъ, что уже видно отъ того, что одно изъ нихъ, именно «Исторія Фридриха Великаго», достигло второго издаванія и доставило въ 1846 году ея автору дипломъ на званіе доктора философіи Iенскаго университета.

Өедоръ Алексѣевичъ — былъ человѣкомъ в образованнымъ и говорилъ на пати языкахъ также свободно, какъ и на русскомъ, который зналъ превосходно. Поступивъ такимъ образомъ на литературное наприще вполяѣ хорошо подготовленнымъ, онъ тотчасъ же обнаружилъ далеко не дюжинный талантъ журналиста, причѣмъ всѣ свои издаванія, въ особенности журналы «Ренертуаръ» и «Пантеонъ», вѣлѣ положительно талантливо, умѣлъ выбирать изъ иностранныхъ литературъ хорошія и выдающіяся драматическія произведения и ромыны, съ которыми и знакомилъ русскую публику. Что же касается его собственныхъ пропзведеній, то они отличаются наблюдательностью и талантомъ, что и было главной причиной большого усилиха почти всѣхъ его водевлий, дававшихся, въ течениі слишкомъ тридцати лѣтъ, на столичныхъ и всѣхъ безъ исключения провинціальныхъ русскихъ театрахъ. Стихотворенія Кони также далеко не безъ достоинствъ. Такъ, напримѣръ, его извѣстная баркаролла «Гондольеръ», появившаяся первоначально въ седьмой книжѣ «Библіотеки для Чтенія» на 1835 годъ, была положенна на музыку и до-сихъ-поръ распѣвается по цѣлой Россіи и совершенно-справедливо заняла мѣсто въ извѣстномъ сборнике лучшихъ пропзведеній русской поззіи, изданномъ покойнымъ Щербиной. Всѣ знавшіе Өёдора Алексѣевича лично говорятъ, что онъ до конца жизни горячо относился ко всему, что касалось блага и чести Россіи и вѣрплѣ въ ея будущее. Онъ былъ женатъ

съ 1840 года на И. С. Юрьевой, по театральному — Сандуновой, написавшей рядъ повѣстей подъ своей дѣническою фамилией, и имѣлъ отъ нея шестерыхъ дѣтей, изъ которыхъ въ настоящее время въ жи- выхъ находится только двое, въ томъ числѣ и нашъ извѣстный и всѣми уважаемый юристъ, предсѣдатель петербургскаго окружнаго суда А. Ө. Кони.

Өедоръ Алексѣевичъ скончался послѣ тяжкой и продолжительной болѣзни, на семидесятомъ году своей жизни 25-го января 1879 года въ Петербурбургѣ и погребѣнъ на кладбищѣ Александро-Невской лавры.

I.

ГОНДОЛЬЕРЪ.

«Гондольеръ молодой, взоръ мой полонъ огня:
Я стройна, молода — не свезёшь ли меня?

Я къ Ріальто спѣшу до заката.

Видишь поясъ ты мой, съ жемчугомъ, бирюзой,
А въ срединѣ его изумрудъ дорогой?

Вотъ тебе за провозъ моя плата.»

— Нѣтъ, не нуженъ онъ мнѣ твой жемчужный уборт!
Ярче камней и звѣздъ твой плѣнительный взоръ;

Но къ Ріальто съ тобой не плыву я!

Гондольеръ молодой отъ синьоръ молодыхъ
Не берётъ за провозъ жемчуговъ дорогихъ —

Жаждетъ онъ одного поцалуя. —

«Ахъ, пора! На волнахъ лучъ послѣдній угасъ,
А мнѣ сроку дано на одинъ только часъ.

Гондольеръ подавай мнѣ гондолу!

Помоюсь за тебя я ночнымъ небесамъ,
Прикоснуться устами къ рукѣ моей дамъ

И въ добавокъ — спою баркаролу!»

— Знаю я, голосъ твой тихой флейты звучнѣй,
Знаю я, что рука бѣлой пѣны бѣлѣй —

Но къ Ріальто съ тобой не плыву я!
Самъ могу я запѣть — мнѣ не нужно октавъ;
Мнѣ не нужно руки — хладныхъ сердца отравъ:

Одного жажду я поцалуя. —

«Вотъ мой крестъ: чудный онъ въ Палестинѣ найдѣнъ
И былъ въ Римѣ святѣйшимъ отцомъ освящѣнъ,

А при вѣмъ и янтарны чотки.»

— Мнѣ не нуженъ твой крестъ, я и самъ въ Римѣ былъ,
Передъ папой стоялъ — и крестомъ осѣнилъ

Онъ меня, мои вёсла и лодки. —

Б. А. КОНИ.

483

И я видѣлъ потомъ, какъ любуясь луной,
Плывъ съ синьорой вѣдоемъ гондолеръ молодой —
И надъ ними вѣтрило играло.
Онъ былъ веселъ и пѣлъ и въ глаза ей глядѣлъ;
На щекъ жь у нея поцалуй пламенѣлъ,
А Ріальто вдали чуть мелькало.

## II.

СНЫ.

Люблю я въ сумракѣ ночномъ
Мон живныя сновидѣны,
Когда подъ пасмурнымъ челомъ
Они сплетаются вѣнкомъ
Рукою нѣги и забвенья.

Красою дивною полны,
Богаты тайными дарами,
Свѣтлѣй небесъ, живѣй волны,
Подъ вдохновеніемъ луны
Они слетаются роями.

Вотъ заредѣла ночи мгла,
Всё засверкало, заиграло,
Далѣко туча упѣла
И вся природа ожила,
Стряхнувши тлѣнья покрывала.

Вѣнкомъ трёххвѣзднымъ озарёнъ,
Ты ль это мнѣ знакомый геній?
Я понялъ арфы дивный звонъ:
Какъ сладко въ душу лѣтется онъ
Потокомъ звучныхъ вдохновеній!

Затьми же спутниковъ собой:
Пускай умолкнуть ихъ напѣвы!
Спахни свой отблескъ неземной
И облекись передо мной
Въ земную прелесть юной дѣвы!

Ты мнѣ послушень: вотъ она,
Моя задумчивая дѣва!
Какъ чаша лиліи блѣдна,
Какъ облигъ мѣсяца томна
И обольстительна, какъ Эва!

Алѣютъ розаны ланить,
Уста пылаютъ, сердце бѣтется,
Слезою нѣги взоръ блеститъ,

Струёю локонъ съ плечъ бѣжить
И въ кудри змѣйчатыя вѣтесь.

Ея эфпрной красотой
Я безотчетно очарованъ,
Очьми къ ечамъ ея прикованъ —
И сверхъ-естественной мечтой
И упоёнъ, и очарованъ.

## III.

ИЗЪ ВОДЕВИДА
«ПЕТЕРБУРГСКІЯ КВАРТИРЫ».

КАРТИНА І, ЯВЛЕНІЕ II.

Лизанька, Алина Ивановна и Щекоткинъ.

Щекоткинъ (обplya). Леночка! Лиза! Ура! Радуйтесь, кланяйтесь, поздравляйте!

Алина Ивановна и Лизанька. Съ чѣмъ? съ чѣмъ?

Щекоткинъ, Ужь говорю вамъ: радуйтесь, кланяйтесь, поздравляйте! Мы нынче вотъ! *(Поднимаетъ руку къ верху, становясь на цыпочки.)*

Алина Ивановна. Да что такое?

Щекоткинъ. А тѣ, что насъ и рукой не достанешь! Вотъ каковы мы!

Алина Ивановна. Да ты, кажется, съ ума союнол, Аванасій Гаврилычъ?

Щекоткинъ. То-то, что нѣть! Я только-что вошю въ силу — да въ какую! Ха! ха! ха!

Лизанька. Да что такое, паненька?

Щекоткинъ. Что такое? Такъ-съ, ничего — бездѣлица, пустячки! Мы ничего — не начальникъ отдѣленія!

Объ. Начальникъ отдѣленія?

Щекоткинъ. Да-съ, начальникъ отдѣленія! Дозволнились наконецъ! Бездѣлица: начальникъ отдѣленія — поди-ка! Иной тридцать локтей протрѣтъ на фракъ, да не доживѣтъ до этой чести. А намъ — такъ, ни-почемъ: доложил, представили и утвердили! Знай нашихъ!

Алина Ивановна. Такъ ты пожалованъ въ начальнику отдѣленія! Поздравляемъ, Афанасій Гаврилычъ.

Лизанька. Честь имъю поздравить, паненька!

Щекоткинъ. Ничего-съ! Покорно благодарю. Оно — вотъ изволите видѣтъ — *(считаетъ по пальчамъ)* — три тысячи жалованья, да столовыя деньги, да квартирныя, да казѣнныя дрова и свѣчи, да свѣчи-то не сальныя — стеариновыя, да при этомъ

31*

484

Ө. А. КОНИ.

ещё доходишки кое-какіе, да всеообщая аттен-
ція. Вотъ штучка-то какая!

Начальник отдѣленія
Отдѣльная статья:
Его всѣ чтутъ за генія —
И геній этотъ — я!
Не нужно ужъ Лизеточкѣ
Дѣла миѣ подшивать;
Не будешь по котлеточкѣ
Въ дежурство посылать.
Я десять лѣтъ всё кланялся —
Надломы есть въ спинѣ;
За-то теперь зачванілся —
Покланяются миѣ.
Теперь головытія
Самъ стану учивѣть,
Безъ правилъ общежитія
Пушить и распекать.
Могу столоначальнику
Задать я нагоняй,
А онъ миѣ, какъ начальнику,
И пикнуть не дерзай.
Чуть что веглижировано,
Чуть нѣту въ комъ пути —
Я тотчасъ же тово-воно:
Со мною не шути!
Жена, скажи племяннику —
Его я помѣшу,
И Ванъ мѣсто къ правднику
Я тѣлное сышу.
Теперь безъ затрудленія
Ему проложимъ путь:
Начальник отдѣленія,
Вѣдь, братъ — не кто-нибудь!
Вилетцы изъ пергамента
Миѣ всякій завезѣтъ;
Директоръ департамента
Обдѣвать повожѣтъ.
Теперь всѣ представленія
Я самъ начну писать —
(показывая на шего)
И здѣсь вотъ украшенія
Ужъ миѣ не миновать.
Сошью салончикъ норковой
Тебѣ я къ Рождеству:
Гуляй въ мантильи шелковой
На радость, торжеству!
Жена теперь квартальница
Передъ тобою — пасъ!
Отдѣленія начальница,
Цалуй меня тотчасъ!

Алена Ивановна. Ахъ, ты мой голубчикъ, Афа-
насій Гаврилычъ! (Цалуй его.) Вотъ утѣшилъ, такъ
утѣшилъ!

Лизанька. Милый папенька, какъ я рада!

Щекоткинъ (всевобождаясь изз ихъ объятій). Хорошо! хорошо! Довольно!

Алена Ивановна. Да какъ это тебѣ удалось? Щекоткинъ. Это наше дѣло! Я, знаешь, директоршѣ карету двухмѣстную купилъ. Да вѣдь какую — заглядѣнье — съ атласомъ внутри — зеркальныя стекла. Спасибо Петру Петровичу. Присыпокъ: онъ гдѣ-то её смастерилъ, въ карты что ли выигралъ, или вымѣнялъ, не то съ аукціона поддѣлъ. Какъ привезли, директорша такъ и ахнула. «Чудо», говорить, «прелесе — шарманъ», говорить. «Погляди, моншеръ Жакъ — вѣдь это княжеская каретка.» — «Да, да!» сказалъ его превосходительство: «хороша, только не дорого ли будетъ стонтъ, мой милый Щекоткинъ?» А я, знаешь, ему этакъ кланяюсь и говорю: «Помилуйте, ваше превосходительство! Ничего-съ! Что такое-съ? Мы-съ послѣ сочтёмся. Такая бездѣлица!» — «Оно бездѣлица, конечно», говоритъ онъ; «Однако деньги счётъ любятъ.» А я ему: «помилуйте-съ! ничего-съ!» Да и опять поклонъ. «Я за честь поставлю-съ!» Да опять поклонъ. Оно, знаешь, лучше: директоры поклоны любятъ. Ну, онъ и говоритъ: «Покорно васъ благодарю, мой милый Афанасій Гаврилычъ!» Замѣть: мой милый. «Чѣмъ самъ могу служить, я, говоритъ, повѣрьте...» А я тутъ и подхватить: «Ничего-съ, по-милуйте! Вашему превосходительству извѣстно, я не такой человѣкъ, чтобъ что-нибудь... Вотъ ужъ я десять лѣтъ слежу въ департаментъ, всё столачальникомъ — и никогда не требовалъ... Знаешь, какъ я ему эту шпильку-то подпустилъ — онъ и говорить: «Понимаю! Будьте покойны: я, говоритъ», «васъ не забуду.» — «Помилуйте-съ, ничего-съ!» «Нѣтъ, нѣтъ, я ужъ знаю, что дѣлаю. Вы человѣкъ полезнѣйшій, дѣловой.» А я ему опять поклонъ, да такой, что насилу поднялся: такъ поясницу и заломило. Вотъ сегодня прихожу въ департаментъ, а онъ пушить начальника отдѣленія: «дурно, говоритъ, скверно!» да потомъ что-то по-французски. Потомъ оборотился ко миѣ да и говоритъ: «Любезный Щекоткинъ, я васъ назначаю начальникомъ отдѣленія; онъ же переходить въ другое министерство. Прошу принять дѣла. Надѣюсь, вы» говорить, «не воспититесь моему назначенію?» — «Помилуйте-съ, почему же? Ничего-съ...» Выходить, я съ каретой-то ловко подъ-халъ: видишь, какъ вывезла — въ начальнику отдѣленія! Шутка!

Ө. А. КОНИ.

485

ЯВЛЕНІЕ IV.

Тъ же и Присыпочка.

Присыпочка. Здравствуйте, здравствуйте, Алёна Ивановна! Какъ вы? Всё здоровы? Ну, слава Богу! Я радъ. Всё къ лучшему. Ухъ, усталъ, какъ сожабака! Захлоитался. Я къ вамъ на мивуту. Трубочку. Мареа! Андрей, нѣтъ ли трубочки? *(Свидитъ въ улу трубку.)* А! да вотъ! *(Схвативаетъ и выключачиваетъ ее среди комнаты.)* Ба! Лизавета Афанасьевна! Какъ вы почивали? Что это у васъ на лицѣ прыщкъ? Вы бы розовой водицей — право, хорошо! Ей-Богу, клянусь честью! Или хотите: я вамъ аглицкаго пластыря привезу — у знакомаго купца достану.

Алена Ивановна. И, отецъ мой, къ чему — совѣмъ не нужно!

Щекоткинъ. Что ты это, Пётръ Петровичъ, совѣмъ насъ забылъ?

Присыпочка. Некогда было — право: дѣла пропасть. Ходулину домъ торговалъ; у Шукина — крестьяны были; Авдотью Прохоровну похоронилъ; пять векселей въ десятыи руки пустилъ; на акціонѣ мебель купилъ, да на Шукинѣ продалъ; три книжки издалъ, да чудное дѣлѣю обдѣлалъ. Султанъ умеръ, такъ нанялъ мастеровъ — біографію начертать. Оно кстати теперь — знаешь, любопытно: тысячу-другую нажить можно. Хочешь, возьми у мени двѣсти экземпляровъ: въ децелартаментѣ раздашь. Афера славная, ей-Богу, право!

Щекоткинъ. Ты всё съ аферами и спекуляциями.

Присыпочка. А какъ-же! Тутъ всѣмъ услужишь: и тѣмъ, и симъ, и онымъ. Вотъ, напримѣръ, я предпринимаю теперь изданьице: оно — дрянь, коли хочешь; да я штуку придумалъ. У того, у другого выпрошу статейку — а тамъ попрошу отобѣдать. Ну съѣдутся, напьутся: мнѣ-то станетъ 250, да за печать и бумагу 300 — звачитъ всего 550, а экземпляръ пущу въ продажу по 10 рублей — всякій дасть: взглянетъ, имена всё важныя, знаменитыя — какъ не купить! И придётся за 2400 книжекъ, за вычетомъ процентовъ, по десяти на рубль, 21 тысяча 600 рублей. Положимъ, не всё продадутся, такъ послѣдніе-то восемь сотенъ можно будетъ пустить въ мѣтки — къ букНИСТАМъ, по полтинѣ. Всё день-ги: на полу не подымешь.

Щекоткинъ. Да, этакъ ты наживѣшь несмѣтный калиталт!

Присыпочка. Наживу, братецъ, право, наживу!

Щекоткинъ. Да защѣмъ ты сочинителей-то кормишь? Кажется, можно бы обойтись и безъ того.

Присыпочка. Какъ можно! О>You поѣдятъ, пошьютъ, даромъ статьи дадутъ, да ещё похвалять въ журналахъ и газетахъ. А тамъ придѣшь, поклонишься, принесешь что нибудь — глядъ, анъ и тинуть въ газетахъ: Присыпочка-де, молѣ, расторопный, дѣятельный, предпріимчивый — такой-сской-немазаный — шутка!

Щекоткинъ. Хорошо! хорошо! Да какъ ты набрался такой прыти?

Присыпочка. Какъ? въ томъ-то и штука!

Всякъ скажетъ, что не скоро-де
Накопинь капиталъ!

Въ Москвѣ я прежде въ городъ
При лавкѣ состоялъ.

Тамъ, видите-ль, гостиный дворъ
Всѣ городомъ зовутъ

И нужно чтѣ купить, хоть вздоръ,
Ужъ всё туда идутъ.

Въ рядахъ не нарисовано,¹
Чтò въ лавкахъ продаютъ,
А всё разсортировано
И просто васъ зовутъ:

«Пожалуйте, почтеннѣйшій!
Чтò нужно вамъ? У васъ

Товаръ всё преотвѣннѣйшій:

Батисты, канифасъ,

Фуляры, шолкъ, тесѣмочки,

Помада, каленкоръ,

Подсвѣчники, каймочки,
Манишки и фарфоръ.

Вы нашіе покупатели —
Мы сбавимъ по рублю!»

Лихіе продаватели,
За это ихъ люблю!

И я вотъ съ этой должности

Проходу не давалъ —

И всѣхъ къ намъ, по возможности,
Въ палатку зазывалъ.

Я слылъ въ перинной линіи
Отважнѣйшимъ купцомъ;

Въ пирушкахъ и въ безчиніи
Всѣ звали молодцомъ.

Разъ вздалося съ хватами
Хозяйскій сборъ убить:

Пришлось за-то съ халатами
Въ Макарьевъ ходить.

Купы халаты, барынъ! Отмѣнна халатъ, бухарска
матеры настояща — не московской фабрыка. Кочь,

486

Ө. А. КОНИ.

за сто рублёвъ отдамъ? Э, въръ слову: отмѣнна халать! Въ двадцать лѣтъ не сносишь. Вотъ мыла казанска! султанска мыла, карошъ! Даромъ, отдамъ, колы не карошъ.

Я Нижнему Новгороду
Спасибо вѣкъ скажу:
Обрилъ съ-тѣхъ-поръ я бороду —
И въ фракѣ вотъ хожу.
Я въ Питеръ отправляюся —
И началъ разсуждать:
Что-жъ праздно я шатаюсь,
И чѣмъ бы промышлять?
Но ничего съ купечества
Нажить я здѣсь не могъ:
Не знають человѣчества,
Прости имъ это Богъ.
За всё давай натурою,
Не вѣрятъ гроша въ долгъ:
Одной литературою
Ведутъ здѣсь славный торгъ.
Я между журналистами
Дружка тотчасъ сыскалъ:
Платилъ ему всё чистыми,
Чтобъ обо мнѣ кричалъ.
Съ такою ловкой сдѣлкою
Я вздорецъ издавалъ —
И видите-съ — бездѣлкою —
А человѣкомъ сталъ.

Щекоткинъ. Лихо, Пётръ Петровичъ! право, лихо! Только я всё удивляюсь, когда ты успѣваешь свои дѣла обдѣлывать: ты вѣдь всё занять по большей части чужими; всё хлопочешь...

Присыпочка. Какъ же не хлопотать, почтеннѣйшій! Вѣдь это и любезность доказываетъ, ну и отъ хлопотъ кой-что перепадаетъ. Того надо похоронить: устрошь всё, сторугешься — и покойнику-то дѣшево придётся, и для себя на проживание сбережешь. Тамъ именанный обѣдъ сварядишь — да и самъ кормишься имъ недѣльку — другую. Тутъ свадебку сведѣшь — и тесть благодарить, и зять жалуетъ, а намъ всё въ карманъ да въ карманъ, только представляй шире.

Алепа Ивановна. Умно, Пётръ Петровичъ! Любо за это! Вотъ, Фонюшка — съ него бы примѣръ бралъ: я всегда твержу.

Присыпочка (цалуя ея руку). Покорнѣйше благодарю.

Щекоткинъ. Эко ты, матушка! Будто это легко! Спросп-ка его: чай поклоновъ, бѣготны и суетъ столько, что и не оберёшься. Тутъ поподлпчай, тамъ

почванься, передъ тѣмъ носъ вздёрни, передъ другимъ — падамъ дѣ ногъ!

Присыпочка. Это ничег!

Ползать и кланяться
Важничать, чваниться
Намъ ни почёмъ!
Штучками оными
Смотришь — персонами
Мы прослышёмъ.
Какъ бы то ни было,
Только бы прибыло
Звонкой въ карманъ!
Всё чтобъ пользоваться —
Всё позволительно,
Даже — обманъ!
Тотъ моё правило!
Это доставило
Мнѣ кациталь.
Я ужъ не бѣгаю:
Парочку пѣгую
Имъ я досталъ.
Въ дружбѣ съ Задариньмъ,
Жить сталъ я бариномъ:
Валы даю!
Жизнь веду чинную,
Пью не полынную —
Горское пью!
Такъ-то, любезнѣйшій,
Говоръ полезнѣйшій
Не презирай:
Дома ли, въ свѣтѣ ли,
Чтобъ не осѣтили —
Тонъ задавай!
Вудь самъ покорнѣе,
Вылѣ-бы просторнѣе
Уголъ въ избѣ:
Звякни деньяоками —
Съ дѣтками, съ жонками
Придутъ къ тѣбѣ.
Можно прославиться:
Гдѣ тамъ имъ справиться
Кто ты таковъ?
Выше полковника,
Лучше чиновника
Ты безъ чиновъ!
Собственной личностью,
Звонкой наличностью —
Дѣствуй во вѣкъ:
Клой, знай, какъ цыпочка,
Скажутъ: Присыпочка —
Тотъ человѣкъ!

К. К. ПАВЛОВА.

487

Алена Ивановна и Щекоткинъ. Правда! суская вла'dа!

Присыпочка. Однако, я закалякался! Прощайте, прощайте! Мне некогда.

К. К. ПАВЛОВА.

Каролина Карловна Павлова, урождённая Янишь, родилась 10-го юля 1810 года въ Ярославль. Извѣстность ея въ литературѣ началась очень рано, доказательствомъ чего можетъ служить первое изъ семи посланій къ ней поэта Языкова, написанное въ 1829 году, то-есть, когда Каролинъ Карловнѣ Янишь было всего 19 лѣтъ, и начинающееся такъ:

Въ быльные дни отъ музы пѣснопѣній
Въ другу друзей я смѣло принимать
Игривыхъ сновъ, весёлыхъ вдохновеній
Живительный и сладостный фіалъ.

Второе посланіе Языкова къ ней относится къ 1831 году, когда она писала болѣе по-французски п-по-нѣмцки, чѣмъ по русски, и переводила на эти оба язinka произведеніи русскихъ поэтовъ, въ томъ числѣ и Языкова, какъ это видно изъ слѣдующаго мѣста его посланія:

Вы силою волшебныхъ думъ своихъ
Прекрасную торжественность мнѣ дали:
Вы на элатыхъ струнахъ переиграли
Простые звуки струнъ моихъ.

Въ концѣ тридцатыхъ годовъ Каролина Карловна вышла замужъ за Николая Флиппоповча Павлова, уже пользовавшагося въ то время значительной извѣстностью въ литературѣ, какъ повѣстватель. Со времени своего замужества, г-жа Павлова распростилась окончательно съ нѣмецкимъ авторствомъ и посвятила себя всецѣло русской литературѣ, которая встрѣтила её радушно и удѣлила ей почетное мѣсто въ кругу второстепенныхъ русскихъ писателей. Языковъ, въ своёмъ третьемъ послань, озаглавленномъ: «Каролинъ Карловнѣ Павловой» и написанномъ въ 1840 году въ Неццѣ, гдѣ онъ лечился, привѣтствуетъ это новое направление ея музы слаѣдующими стихами:

Ещё пью чашу водъ! Горька мнѣ эта чаша!
Тоска меня томить! Дождусь ли я Москвы?
Когда узнаю я, что дѣлаете вы?
Какъ распѣваетъ муза ваша?
Какой вѣнокъ теперь на ней?

Теперь, когда она, родная намъ, гуляетъ
Среди московскихъ музъ и царственно сіяетъ —
Она, любезная начальница моей!

Начиная съ 1841 года, стихотворенія г-жи Павловой, какъ оригинальныя, такъ и переводныя, стали появляться на страницахъ «Москвитинина». Такъ, въ 1-й, 3-й, 4-й и 12-й книжкахъ этого журнала на 1841 годъ были помѣщены слѣдующія чETYRE стихотворныхъ перевода ея: «Сцена изъ послѣдней, неоконченной трагедіи Шиллера «Дмитрій Самозванецъ», «Послѣдніе стихи лорда Байрона», «Баллада» и «Аполлонъ Бельведерскій» изъ «Чайльдъ-Гарольда» Байрона. Затѣмъ, въ 3-й и 9-й книжкахъ того же журнала на 1843 годъ было напечатано ещё два стихотворенія Каролины Карловны, уже оригинальныхъ, подъ заглавіемъ: «Донна Инезиля» и «Воспоминаніе». Продолжая печатать свои произведения въ «Москвитининѣ», она не отказывалась отъ сотрунничества и въ другихъ московскихъ п. петербургскихъ журналахъ и сборникахъ, вслѣдствіе чего стихотворенія ея стали появляться въ «Современникѣ Плетнѣва», «Библіотекѣ для Чтенія», «Отечественныхъ Заплискахъ», «Московскомъ Городскомъ Листкѣ», «Сѣверной Пчелѣ», «Московскомъ Сборникѣ», «Раутѣ» и другихъ современныхъ изданийъ.

Въ началѣ 1848 года Каролина Карловна явилась въ судъ публик и критики съ романомъ, начечатаннымъ отдѣльной книжкой, подъ заглавіемъ: «Двойная жизнь. Очеркъ К. Павловой». Несмотря на скромное названіе «очерка», данное г-жою Павловой новому своему произведению, она коснулась въ нёмъ вопросовъ весьма важныхъ, именно — воспитаія свѣтскихъ дѣвушекъ, ихъ положенія въ свѣтскомъ обществѣ, ихъ браковъ, основанныхъ на одномъ разсчетѣ, ихъ неразвитости, отсутствіи сердечности и, наковецъ, совершенного пезнавія жизни, быть-можетъ п привлекательного съ одной сторонъ, но бѣдственнаго — съ другой, именно — въ своёмъ столкновеніи съ брачною жизпію и общественными отношеніями.

Книга была встрѣчена единодушными похвалами всѣхъ журналовъ, а «Современникъ» (1848, т. VIII) даже нашолъ нужнымъ предослать свой рецензій слѣдующую характеристику поэтической дѣятельности автора очерка: «Г-жа Павлова давно уже извѣстна своими прекрасными стихотвореніями, къ сожалѣнію, разсѣянными въ периодическихъ изданіяхъ. Обладая впольѣ мастерствомъ стиха, г-жа Павлова владѣеть также необыкновеннымъ

488

К. К. ПАВЛОВА.

талаптомъ, какъ переводицца. Кому неизвѣстныя ея
превосходные переводы нѣкоторыхъ стихотворе-
ній Пушкина на франпузскій и нѣмецкій языки,
равно какъ и переводы нѣкоторыхъ англійскихъ
поэтовъ на русскій языкъ. По звучности и ма-
стерству своего стиха г-жа Павлова всего ближе
подходитъ къ въ покойному Язнкову. Въ ея стиххѣ
столько упругости и рельефности, что трудно узнать
въ нёмъ нѣжную руку женщины: въ нёмъ, напро-
тивъ, есть что-то мужественное п энергическое —
качество, рѣдкое въ женщинѣ-поэтѣ.

Въ 1854 году, въ 226 нумерѣ «Сѣверной Пчельы,
было напечатано стихотвореніе г-жи Павловой, подъ
заглавіемъ: «Разговоръ въ Кремлѣ», послужившее
поводомъ къ полемикѣ между его авторомъ и од-
пимъ изъ редакторовъ «Современника», И. И. Па-
наевымъ. Стихотвореніе это, перепечатанное от-
дѣльной брошурой, подверглось критическому ана-
лизу рецензента «Современника» (1854, № 9), на-
шедшаго, что «стихотвореніе г-жи Павловой про-
изводило бы большее впечатлѣніе, если бы задача
его не была такъ громадна, а рамка, избранная
авторомъ, такъ тѣсна: довольно сказать читате-
лямъ, что на 20 страницахъ «Разговора» перечи-
слятся всѣ важнѣйшіе моменты историческихъ
судебъ трёхъ такихъ государствъ, какъ Россия,
Франція и Англия». Что же касается самыхъ сти-
ховъ, то рецензентъ нашолъ ихъ ужъ черезчуръ
громкими, а риёмы слишкомъ изысканными, въ
доказательство чего были приведены слѣдующія
двъ строфы:

Какая здѣсь свершилась драма!
Гдѣ было ваше первенство,
Когда моря принудилъ Гама
Дорогу дать ладѣ его?
Когда, отдвинувъ міра грани,
Свой материкъ искаль Колумбъ,
И, средь угрозъ и поруганій,
Стоялъ, глаза внеривъ на румбъ?
Да, васъ судьба дарила щедро:
Досель не тщетный звукъ для васъ
Ваіярдъ, и Сидъ, и Сааверда,
И Варбаросса и Дугласъ.
Да, можете сказать вы юрдо,
Что спроситъ путникъ не одинъ
Дорогу въ улицу Стратфорда,
Гдѣ жилъ перчаточника сыпъ.

Статья заключалась скромнымъ замѣчаніемъ ре-
цензента, что не слишкомъ ли много придаётъ имъ
авторъ значенія, и не слишкомъ ли много прино-

ситъ имъ въ жертву? — тѣмъ болѣе, что писать
такіе стихи и снабжать ихъ подобными риё мами
вовсе не такъ трудно, какъ это многіе думаютъ,
въ доказательство чего приводилось ея собствен-
ное шуточное стихотвореніе, которое читатель най-
дѣтъ въ концѣ книги, въ отдѣлѣ сатирическихъ
стихотвореній, и въ которомъ риёмы ещё богаче,
чтѣмъ въ «Разговорѣ». Статейка эта, въ сущности
весьма скромная, вызвала длинное возраженіе со
стороны г-жи Павловой, адресованное на имя од-
ного изъ редакторовъ «Современника», именно И. И.
Панаева — возраженіе «весьма любезное, красно-
рѣчивое и остроумное, возбудившее столько пріят-
ныхъ воспоминаній» въ получившемъ его редак-
торѣ, какъ онъ самъ выразился въ отвѣтномъ пись-
мѣ своёмъ, напечатанномъ въ 11-й книжкѣ «Со-
временника» на 1854 году, вслѣдъ за возраженіемъ
г-жи Павловой.

Начиная съ 1855 года, стихотворенія г-жи Пав-
ловой стали появляться на страницахъ «Отче-
ственныхъ Записокъ», а годъ спустя—въ «Русскомъ
Вѣстникѣ», возникновшемъ въ 1856 году въ Мос-
квѣ, подъ редакціей М. Н. Каткова. Это время
можно смѣло назвать самымъ плодотворнымъ и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, самымъ счастливымъ, по отно-
шенію къ поззіи, во всей литературной дѣятель-
ности г-жи Павловой. Въ первомъ изъ этихъ жур-
наловъ (1855, № 4, 8, 9, 10 и 11, и 1856, № 10)
были помѣщены саѣдующія лучшія изъ ея орги-
нальныхъ стихотвореній и стихотворныхъ перево-
довъ: «Слѣдой», изъ А. Шенье, «Къ ужасающей
пустынѣ...», «Сходилась я и расходилась...», «О
быломъ и ногибшемъ», «Старуха», «Когда карате-
лемъ великимъ...», «Праздникъ Рима» «Люблю я
васъ, младыя дѣвы...» и «Амфітріонъ», драматиче-
ская сцена. Что же касается «Русскаго Вѣстника»,
то въ этомъ журналѣ, въ теченіе 1856—1859 го-
довъ, былъ помѣшёнъ цѣлый рядъ прекрасныхъ
стихотвореній г-жи Павловой, обратившихъ на себя
вниманіе всѣхъ людей, понимающихъ дѣло. Нако-
нецъ, въ 4-мъ нумерѣ «Русской Бесѣды» на 1859
годъ было помѣщено ея стихотвореніе: «Писали
подъ мою диктовку...», которымъ она заключила на
время свою литературную дѣятельность, прервав-
щуюся почти на десять лѣтъ. Послѣднимъ произ-
веденіемъ Каролины Карловны былъ переводъ тра-
межіи Шиллера «Смерть Валленштейна», помѣшён-
ный въ 7-й и 8-й книжкахъ «Вѣстника Евроны»
на 1868 годъ; да въ 1-мъ выпускѣ «Бесѣды въ Об-
ществѣ Любителей Российской Словесности» было
напечатано нѣсколько ея стихотвореній.

К. К. ПАВЛОВА.

489

Стихотворенія К. К. Павловой были собраны са-
мой сочинительницей и изданы ею отдѣльной книж-
кой въ 1863 году, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія
К. Павловой. М. 1863».

Въ послѣднія десять лѣт г-жа Павлова ничего не печатала. Въ настолѣшее время она проживаетъ въ Дрезденѣ; единственный же сынъ ея, Ипполитъ Николаевичъ Павловъ, переводчикъ первой половины первой части «Фауста» Гѣте, проживаетъ въ Москвѣ, гдѣ находится на службѣ

I.

* * *

Къ ужасающей пустынѣ
Приведёнъ путёмъ твоимъ,
Что мечтою ищешь нынѣ,
Утомлённый пиливгрымъ?

Въ темнотѣ полярной ночи
Позабитъ и одинокъ,
Тщетно ты вперяешь очи
На бѣлѣющий востокъ.

Тщетно пышаго разсвѣта
Сердце трепетное ждётъ:
Пропадётъ денница эта —
Это солнце не взойдётъ!

II.

Когда карателемъ великимъ
Неправды гордой и обидъ,
Противясь силой силамъ дикимъ,
Съ Антеемъ въ бой вступилъ Алкендъ —

Не разъ врага сражалъ онъ злова;
Но, опрокинутый въ пыли,
Вставалъ грозный, окръпнувъ снова,
Неукротимый сынъ земли.

И начинался споръ сначала,
Ожесточённый, чѣмъ сперва —
И бой вести не уставала
Власть духа съ властью вещества.

И вдохновенной мысли нынѣ
Завистливо противостать
Взялось, въ слѣпой своей гордынѣ,
Земли могущество опять.

Съ ней вновь въ борьбу оно вступило:
Упорно длится битва ихъ —

И будетъ нынѣ духа сила
Опять сильнѣе силъ земныхъ.

ШШ.

БЕСЪДА ВЪ ТРІАНОНѣ.

Ночь лѣтнюю смѣнило утро;
Отливомъ блѣднымъ перламутра
Востокъ во мракѣ засіялъ;
Погасъ рой звѣздъ на небосклонѣ...
Не унимался въ Тріанонѣ
Веселый шумъ — и длился балъ.

И въ свѣжемъ сумракѣ боскетовъ
Вездѣ вопросовъ и отвѣтовъ
Живые шопоты неслись;
И въ толкахъ о своихъ затѣяхъ
Гуляли въ стриженныхъ аллеяхъ
Толны напудренныхъ маркизъ.

Но гдѣ въ глуби, сквозь зелень парка,
Огни не такъ сверкали ярко,
Шли, избѣгая шумныхъ встрѣчъ,
Въ тотъ часъ подъ липнамъ густыми
Два гостя тихо — и межь нимп
Иная продолжалась рѣчь.

Не походили другъ на друга
Они: одинъ былъ сыномъ юга,
По виду — странный человѣкъ;
Высокій станъ, какъ шпага гибкой,
Уста съ холодною улибкой,
Взоръ мѣткій изъ-подъ быстрыхъ вѣкъ.

Другой — рябой и безобразный —
Казался чуждъ толпѣ той праздной,
Хотъ съ ней встрѣчался не впервой;
И шедши, полонъ думой злою,
Съ повадкой львенной онъ порою
Качалъ огромной головой.

Онъ говорилъ: «Приходитъ время!
Пусть тѣшится слѣпое племя...
Внезапно средь его утѣхъ
Прогрянетъ черни вопль голодный —
И предъ анаемой народной
Замолкнетъ наглый этотъ смѣхъ!»

— «Да, молвилъ тотъ, всегда такъ было!
Влечётъ ихъ роковая сила;
Свой старый долгъ они спѣшать
Довесть до страшнаго итога;

490

К. К. ПАВЛОВА.

Онъ взныщется сполна и строго —
И близокъ тяжкій день уплатъ!

«Свергал древніе законы,
Народовъ встанутъ миллионы...
Кровавый наступаетъ срокъ...
Но мы̧ знакомы бури эта —
И четырёхъ тысячелётій
Я помню горестный урокъ.

«И пытнѣшняго поколѣńья
Затихнутъ грозныя броженья.
Людской толпъ, повѣрьте, графъ,
Опять понадобятся узлы —
И бросатъ эти же францы
Наслѣдство выстраданныхъ правъ.»

— «Нѣтъ, не сойдусь я въ этомъ съ вамъ!»
Промолвилъ графъ, сверкнувъ очами:
«Нѣтъ, лжи не вѣчно торжество!
Я сшьпъ скептическаго вѣка;
Я твѣрдо вѣрю въ человѣка
И не боюся за него.

«Народъ окрѣнинетъ для свободы,
Созрѣютъ медленные входы,
Дождется новыхъ онъ началъ;
Вѣка считая скорбнымъ счотомъ,
Свою кровью онъ и потомъ
Не даромъ землю утучнялъ.»

Умолкъ онъ, взрывъ смиряя тщетный;
А тотъ улыбкой чуть замѣтной
На страстную отвѣтилъ рѣчъ;
Потомъ, взглянувъ на графа остро —
«Нельзя», сказалъ онъ, «Калюстро
Словами громкими увлечь.

«Своей не терпишь ты неволи,
Свои ты ненавидишь боли
И противъ жизненного зла
Идешь съ неотразимымъ жаромъ;
Въ себя ты вѣришь — и не даромъ —
Графъ Мнрабо, въ свопѣ дѣла.

«Ты знаешь, что въ тебе есть сила
Какъ путеводное свѣтило
Жить средь гражданскихъ непогодъ;
Что, во влеченьи вѣчно-юномъ,
Своимъ любимцемъ и трибюномъ
Провозгласить тебя народъ.

«Да, и пойдётъ онъ за тобою,
И кости онъ твои съ мольбою

Внесётъ, быть-можетъ, въ Пантеонъ;
И, новымъ опьянѣть успѣхомъ,
Съ проклятьемъ можетъ-быть и смѣхомъ
По вѣтрѣ ихъ размечетъ онъ.

«Всегда въ его тревогѣ страстной
Являлся, вслѣдъ за мыслью ясной,
Слѣпой и дикій произволтъ;
Всегда любовь его безплодна;
Всегда онъ былъ поочерёдно,
Иль лютый типърѣ, иль смирный волтъ.

«Толшу я знаю не отныпъ!
Шоль съ Монсеемъ я въ пустынѣ!
Покуда онъ, моля Творца,
Народу нёсъ скрижали закона —
Народъ плясалъ вкругъ Аарона
И лилъ въ безуміи тельца.

«Я видѣлъ грознаго пророка,
Какъ онъ, разбивъ кумиръ порока,
Сталъ средь трепещущихъ людей
И повелѣлъ имъ, полонъ гнѣва,
На право рѣзать и на лѣво
Отцовъ и братьевъ, и дѣтей.

«Я въ циркѣ зрѣлъ забавы Рима:
На встрѣчу гибели шолъ мимо
Рабовъ послушныхъ длинный строй,
Всемірной кланяясь державъ —
И громкое звучало «ave»
Передъ несмѣтною толпой.

«Стоялъ жрецомъ я Аноллона
Вблизи у кесарева трона;
Сливались клики въ буйный хоръ;
Я тщетно ждалъ пощады знака —
И умпрающаго Дака
Я взоромъ встрѣтилъ грустный взоръ.

«Я былъ въ далёкой Галилеп,
Я видѣлъ какъ сошлись евреи
Судить Мессію своего;
Въ награду за слова спасенья,
Я слышалъ вопли изступленья:
«Распи его! распи его!»

«Столпъ величественъ и нѣмъ Онъ,
Когда блѣднѣющій игемонъ
Спросилъ у черни, оробѣвъ:
Кого пупу вамъ по уставу?
«Пусти разбойника Варавву!»
Гремѣлъ толны безумной ревъ.

К. К. ПАВЛОВА.

491

«Я видѣлъ праздники Нерона.
Одѣтъ въ броню центуріона,
День памятный провѣлъ я съ нимъ.
Ему вино лила Поппея,
Онъ пѣлъ стихи въ хвалу Енея
И вылъ кругомъ зажонный Римъ.

«Смотрѣлъ я на бѣду народа:
Безъ силъ искать себѣ исхода,
Съ типнымъ желаніемъ конца,
Ломясь средь огненного града,
Людское умирало стадо
Въ глазахъ безпечнаго пѣвца.

«Прошли вѣка надъ этнімъ Римомъ.
Опять я прибылъ пилигримомъ
Къ вратамъ, знакомымъ съ давнихъ поръ.
На площадй былъ шумъ великой:
Всходилъ — къ веселью черни дикой —
Ея защитникъ на костеръ.

«И горькихъ встрѣчъ я помню много.
Была и здѣсь моя дорога:
Я помню, какъ сбылось при мнѣ
Убійство злое войновъ храма —
Весь этотъ судъ грѣха и срама;
Я помню гимны ихъ въ огнѣ.

«Сто лѣтъ потомъ стоялъ я снова
Въ Руапѣ у костра другова:
Позорно умереть на нёмъ
Шла избавительница края —
И, бѣшено её ругая,
Народъ онять ревѣлъ кругомъ.

«Она шла тихо, безъ болзни,
Не содрогаясь, къ мѣсѣ казни,
Среди проклятій безъ числа;
И разъ, при взрывѣ злого гула,
На свой народъ она взглянула,
Главой поникла — и прошла.

«Я прожилъ ночь Вареоломея:
По грудамъ труповъ, свирѣпѣл,
Толпа неслась передо-мной,
И, новому предлому рада,
Съ рыканьемъ звѣрскимъ, до упада
Свирѣной тѣшилась рѣзней.

«Узналъ я вошли черни жадной;
Въ ея побѣдѣ безпощадной
Я вновь увидѣлъ большинство.
При мнѣ ватага угощала

Другъ друга мясомъ адмирала
И сердце жарила его.

«И въ Англии провѣлъ я годы.
Во имя вѣри и свободы,
Я видѣлъ, какъ игралъ Кромвель
Всевластно массою слѣпою —
И смѣлой ухватилъ рукою
Свою достигнутую цѣль.

«Я видѣлъ этотъ споръ кровавый
И судъ народа надъ державой;
Я видѣлъ плаху короля;
А гдѣ отецъ погибъ напрасно,
Сидѣлъ я съ сыномъ безопасно,
Развратный пиръ его дѣля.

«И этотъ вѣкъ стоитъ готовый
Къ перевороту бури новой —
И грозный плодъ его созрѣлъ;
И много здѣсь опоръ разбитыхъ,
И тщетныхъ жертвъ, и силъ сердитыхъ,
И тёмныхъ пронесётся дѣлъ.

«И дѣву, можетъ-быть, иную,
Карая доблесь въ ней святую,
Присудить къ смерти грѣшный судъ,
И, за свои сразившись вѣры,
Иные, можетъ, тамплеры
Свой гимнъ на плахъ запоютъ.

«И вашимъ внукамъ разскажу я,
Что, возставая и вражду,
Вы обрѣли въ своей борьбѣ,
Къ чему васъ повела свобода
И какъ отъ этого народа
Пришлось отречься и тебѣ.»

Онъ замолчалъ. А вдоль востока
Лучи зари, блеснувъ широко,
Свѣтлѣй входилъ и свѣтлѣй.
Взглянулъ, въ опровержение рѣч,
На солнца ясные предтечи
Надменно будущій плебей;

Объятый мыслью роковою,
Тряхнулъ онъ дерзко головою —
И оба молча разошлись.
А въ толкахъ о своихъ затѣяхъ
Гуляли въ стриженыхъ аллеяхъ
Толны папудренныхъ маркизъ.

492

ГРАФИНЯ Е. П. РОСТОПЧИНА.

ГРАФИНЯ Е. П. РОСТОПЧИНА.

Графиня Евдокія Петровна Ростопчина, урож-
дённая Супкова, дочь Петра Васильевича и род-
ная племянница писателя Николая Васильевича
Сушковыхъ, извѣстная русская писательница, ро-
дилась 23-го декабря 1811 года въ Московъ, въ
богатомъ дворянскомъ семействѣ. Воспитаніе, по-
лучённое ею дома, если и нельзя назвать блестя-
щимъ, то, во всякомъ случаѣ, оно было настолько
лучше воспитанія ея подругъ, что появленіе ея въ
свѣтѣ было тотчасъ всѣми замѣчено, хотя ей было
въ то время (въ зиму 1828 года) всего 17 лѣтъ.
Вотъ, напримѣръ, что говорить о впечатлѣніи,
произведѣнномъ ея появленіемъ въ московскомъ
высшемъ обществѣ, нѣкто г-н Н. В. П., въ своей
статейкѣ («Изъ Записной Книжки»), помѣщенной
въ 7-мъ нумерѣ «Русскаго Архива» на 1865 годъ:
«Лѣтъ около тридцати тому назадъ, въ высшихъ
крутахъ московскаго общества показалась въ свѣтѣ
молодая 17-ти лѣтняя Евдокія Петровна Сушкова.
Прекрасная собой, живая, воспріимчивая, она сое-
дняла со всѣмъ очарованіемъ свѣтской дѣвушки
примѣчательное дарованіе — съ необыкновенноею
лѣгкостью, близкою къ дару импровизаціі, она не-
брежно, украдкою, выражала въ плавныхъ и прият-
ныхъ стихахъ впечатлѣнія свои, надежды и мечты
юности, тревоги сердца. Тогда уже стихи молодой
Сушковой, передаваемыя близкими ея подругами,
ходили изъ рукъ въ руки. Въ 1833 году она вступ-
ила въ бракъ съ молодымъ человѣкомъ, носив-
шимъ историческое и столь народное въ Россиі
имя — и въ печати стали появляться стихотворе-
нія графини Ростопчиной. Они были принимаемы
публикой съ восхищенiemъ; журналисты осыпáли
ихъ похвалами и дорожили ими; Жуковскій и дру-
гія наши литературныя знаменитости привѣтство-
вали ихъ радушнымъ, лестнымъ одобреніемъ »*).

Графиня Ростопчина стала печатать свои сти-

*) Въ письмѣ князя П. А. Вяземскаго къ И. Н. Дми-
тріеву, отъ 21-го января 1837 года изъ Петербурга,
между прочимъ, говоритіе: «Сегодня обѣдалъ я у вашей
московской Сафо, графини Е. П. Ростопчиной, которую
адѣсьсь приняли очень хорошо, что довольно рѣдко бываетъ
здѣсь съ ново-пріѣзжими, особенно изъ Бѣлокаменной».
В. А. Жуковскій, въ письмѣ своёй къ А. Я. Булгакову,
говоритъ: «Благодарю за балладу («Старый баронъ») и
за анти-критику. Первая написана прекрасно. У Ростоп-
чиной истинный таланть» («Русскій Архив», 1868,
стр. 852 и 1466.)

хотворенія и прозаические разсказы въ исто-
фѣ 1833 года, то-есть вскорѣ по выходѣ ея замужъ;
по всѣ произведенія ея того времени появлялись
или безъ подписи, или съ означеніемъ началь-
ныхъ буквъ ея имени и фамилиі. Первымъ под-
писаннымъ ея произведеніемъ можно назвать
небольшой разсказъ «Пѣвица», напечатанный въ
«Одесскомъ Вѣстникѣ» на 1834 годъ. Затѣмъ, про-
изведенія ея стали появляться въ современныхъ
альманахахъ: «Утренней Зарѣ», «Молодикѣ», «Ра-
угѣ» и другихъ, а начиная съ 1837 года — и въ
извѣстнѣйшихъ тогдашнихъ журналахъ: въ «Совре-
менникѣ» Плетнѣва, въ которомъ, въ теченіе вось-
ми лѣтъ, она напечатала слишкомъ сорокъ стихо-
твореній, въ «Симѣ Отечества» Греча, гдѣ, кромѣ
мелкихъ стихотвореній, было напечатано три ея
разсказа: «Поединокъ», «Чины и деньги» и «Ясно-
видящая»; въ «Отечественныхъ Запискахъ» Краев-
скаго, гдѣ съ 1839 по 1843 годъ были помѣщены
слѣдующія девять ея стихотвореній: «Князю В. О.
Одоевскому», «Отрывокъ изъ поэмы», «Сломанный
домъ», «Пѣсня трувера», «И онъ поэтъ», «Виктору
Гюго», «Послѣ концерта», «Ноктурно» и «Зачѣмъ»;
въ «Московлянинѣ» Погодня, сотрудничать въ ко-
торомъ Ростопчина не переставала во всѣ про-
должевіе его существовіи, начиная съ 8-й книж-
ки 1841 года, и гдѣ, кромѣ цѣлаго ряда мелкихъ
стихотвореній, были напечатаны: «Монахня», исто-
рическія сцены (1843, № 9), «Бальная сцена»,
отрывокъ изъ романа (1844, № 1), драма «Нело-
димка» (1850, № 1) и стихотвореніе «Болярпѣ»
(1855, № 11); въ «Библіотекѣ для Чтенія», гдѣ,
между-прочимъ, были помѣщены два большихъ ея
произведенія: драма въ пяти дѣствіяхъ «Семей-
ная тайна» (1851, № 1) и романъ въ трёхъ ча-
стахъ «Палаццо Форли» (1854, №№ 9, 10 и 11); въ
«Пантеонѣ» Кони, гдѣ были напечатаны двѣ ея
комедіи: «Ни тотъ, ни другой» и «Кто кого про-
училъ» (1853, №№ 2 и 9) и двѣ драмы: «Людмила
и Люба» и «Дочь довѣ-Жуана» (1854, № 6 и 1856,
№ 1); въ «Московскомъ Наблюдателѣ», въ «Сѣвер-
ной Пчелѣ», гдѣ, между-прочимъ, была напечата-
на звѣстная ея баллада «Насильный бракъ», на-
дѣлавшая столько шуму (1846, № 284) и, наконецъ,
въ «Библіотекѣ для дачъ и пароходовъ», издавав-
нейся въ пятидесятыхъ годахъ книгопродавцемъ
Смирдлинцымъ, куда вошли два большихъ ея рома-
па: «Счастливая женщина» и «У пристани».

Уже изъ одного этого краткаго и далеко не
полнаго перечня печатныхъ сочиненій графини
Ростопчиной, приведёнаго нами выше, можно со-

ГРАФИНА Е. П. РОСТОПЧИНА.

493

ставить довольно ясное понятіе о необыкновенной
ея плодовитости, что было одной изъ главныхъ
принчинъ малаго успіха ея многочисленныхъ про-
изведеній, несмотря на несомнѣнную ея дарови-
тость, признаваемую большинствомъ нашихъ лите-
ратурныхъ знаменитостей. Вричёмъ, извѣстность
графини Ростопчиной зниждится не на большихъ
ея произведеніяхъ, растянутыхъ, скучныхъ и не
отдѣланныхъ, то-есть на романахъ, повѣстяхъ,
позмахъ, драмахъ и комедіяхъ, а на нѣсколькихъ
небольшихъ стихотвореніяхъ, посящихъ на себѣ
ечать несомнѣнаго таланта, изъ которыхъ, какъ
на лучшія, можно указать на слѣдующія три: «На-
сильный бракъ», «Не бойтесь насъ» и «Послѣдній
цвѣтокъ», помѣщеныны въ предлагаемой книгѣ. Пер-
вое изданіе «Стихотвореній графини Ростопчиной»,
вышедшее въ 1841 году въ Петербургѣ, было встрѣ-
чено первыми критиками того времени: Бѣли-
скимъ («Отечественные Записки», т. 18), Сенков-
скимъ («Бябліотека для чтенія», т. 45), Шевы-
рёвымъ («Москвиянинъ», № 7), Плетвѣвымъ
(«Современникъ», т. 22) и Никитенкой («Сынъ
Отечества», № 18) весьма благосклонно, причёмъ,
между-прочимъ, первымъ изъ нихъ было сказано
слѣдующее: «Отличительныя черты музы графини
Ростопчиной — наклонность къ разсужденіямъ и
свѣтскость: это муза разсуждающая и свѣтскал.
«Зачѣмъ» особенно часто повторяется въ стихотво-
реніяхъ графини Ростопчиной. Даже тѣ пьесы, въ
которыхъ нѣтъ прямого вопрошенія, больше ча-
стью не иное что, какъ разсужденія въ прекра-
сныхъ, а иногда и поэтическихъ, стихахъ. Муза
ея не чужда поэтическихъ вдохновеній, дышащихъ
не однимъ умомъ, но и весьма глубокимъ чувствомъ.
Правда, это чувство ни въ одномъ стихотвореніи
не выказалось полно, но сверкаетъ болѣе въ отрыв-
кахъ и частности; за-то эти отрывки и частности
ознаменованы печатью истинной поэзіи. Даже и въ
въ разсуждающихъ стихотвореніяхъ графини Ро-
стопчиной встрѣчаются мѣста, ознаменованныя
думою и чувствомъ.» Что же касается второго
изданія «Полнаго собрания стихотвореній графини
Ростопчиной», вышедшаго въ 1856—1860 годахъ
въ Петербургѣ и Лейпцигѣ, въ 4-хъ частяхъ, съ
нортретомъ автора, то оно уже далеко не встрѣ-
тило такого сочувственнаго приєма со стороны
журнальныхъ рецензентовъ, какого удостоилось,
пятнадцать лѣтъ передъ тѣмъ, первое изданіе ея
стихотвореній. Тѣмъ не менѣе, на многихъ изъ
мелькихъ ея стихотвореній лежить печать таланта,
чѣмъ только и можетъ быть объяснено то уваже-

ніе, которымъ почтили ея дарованіе и произведе-
вія три величайшіе поэта трёхъ поколѣній: Жу-
ковскій, Пушкинъ и Лермонтовъ, изъ которыхъ
первый подарилъ ей книгу, которую Пушкинъ
приготовилъ для записыванія своихъ стихотворе-
ній, п которал найдена была послѣ его смерти
емѣ бѣлою, не записанною; второй — всегда съ
полной благосклонностью выслушивалъ ея стихот-
воренія, а послѣдній увѣковѣчалъ ея имя слѣдую-
щимъ прекраснымъ стихотвореніемъ:

Я въ рю: подъ одной звѣздою
Мы съ вами были рождены;
Мы шли дорогою одною,
Насъ обманули тѣ же сны.
Но что жъ? — отъ цѣли благородной
Оторванъ бурею страстей,
Я позабылъ въ борьбѣ безплодной
Преданья юности моей.
Предвидя вѣчную разлуку,
Воюсь я сердцу волю дать,
Воюсь предательскому звуку
Мечту напрасную ввѣрять.

Такъ двѣ волы несутся дружно
Случайной, вольною четой
Въ пустинѣ моря голубой:
Ихъ гонить вмѣстѣ вѣтеръ южный;
Но ихъ разгонить гдѣ-нибудь
Утеса каменная грудь.
И, полны холодомъ привычнымъ,
Онѣ несутъ брегамъ различнымъ,
Везъ сожалѣныя и любви,
Свой ропотъ сладостный и тонный,
Свой бурный шумъ, свой блескъ заемный
И ласки вѣчныя свои.

Графина Ростопчина скончалась 3-го декабря
1858 года, послѣ долгой и мучительной болѣзни,
на 47 году рождения. Тѣло ея предано землѣ
на Пятницкомъ кладбищѣ, возлѣ праха свѣкра ел,
знаменитаго градоначальника Москвы въ 1812 го-
ду, графа Θ. В. Ростопчина.

Кромѣ указанныхъ двухъ изданій «Стихотворе-
ній графини Ростопчиной» и нѣсколькихъ отдѣль-
ныхъ оттисковъ нѣкоторыхъ изъ ея романовъ, по-
вѣстей и драмъ, помѣщенныхъ первоначально въ
разныхъ периодическихъ изданіяхъ, какъ-то: драмы
«Нелюдимка», романа въ письмахъ «У пристани»
и другихъ, изъ сочиненій графини Ростопчиной
были напечатаны отдѣльно слѣдующія три произ-
веденія: 1) Очерки большого свѣта. Сочиненіе Яс-

494

ГРАФИНЯ Е. П. РОСТОПЧИНА.

новидящей. Сиб. 1839. 2) Возвратъ Чацкаго въ
Москву. Продолженіе комедії Грпбōжова «Горе
отъ ума». Сочиненіе графини Е. П. Ростопчиной.
(Написано въ 1856 году). Сиб. 1865. 3) Дневникъ
дѣвушки. Романъ въ стихахъ. Поэмы, повѣсти и
разсказы графини Ростопчиной. Двѣ части. Сиб.
1866.

I.

ПОСЛѣДНІЙ ЦВѣТОКЪ.

Не дамъarbъ увянуть одинокимъ,
Послѣдній цвѣтъ облистанныхъ полей!
Не пропадётъ въ безмѣрности стеней
Твой ароматъ; тебя крыломъ жестокимъ
Не унесётъ холодный вихрь ночей.

Я наюю съ заботливымъ стараньемъ
Тебя, мой гость, студёною водой;
Я нагляжусь, нарадуюсь тобой;
Ты отцѣтёшь — и съ нѣжнымъ состраданьемъ
Вложу тебя въ Псалтирь сопутный мой.

Чрезъ много лѣтъ, въ часъ тихаго молчанья,
Я книги той переберу листы:
Засохшій мнѣ тогда предстанешь ты;
Но оживѣшь въ моёъ воспоминаньи,
Какъ прежде, полнъ душистой кратоты.

А я, цвѣтокъ... въ безвѣстности пустын
Увяну я; и мысли тщетный даръ,
И смѣлый духъ, и вдохновення жаръ —
Кто пхъ поймётъ? въ поэтѣ лучъ святыни
Кто разглядитъ сквозь думъ неясныхъ паръ?

Позія — она благоуханье
И едіямъ восторженной души;
Но должно ей горѣть и цвѣсть въ тиши;
Но не дано на языкъ изгнанья
Ей высказать всѣ тайнства свои.

И много думъ, и много чувствъ прекрасныхъ
Не имутъ словъ, глагола не найдутъ
И нà душу обратно западутъ.
И больно мнѣ, что въ проблескахъ напрасныхъ
Порывъ ихъ на вѣкъ со мной умрутъ.

Мнѣ суждено подъ схимою молчанья
Святой мечты всё лучше тань,
Знать свѣтъ въ душѣ и мракъ въ очахъ носить.
Цвѣтокъ полей, забытый безъ вниманья,
Себя съ тобой могу ли не сравнить?

II.

Не бойтесь насъ, цари земные:
Не страшенъ искренній поэтъ,
Когда порой въ дѣла мірскія
Онъ вноситъ Божьей правды свѣтъ.

Во имя правды этой вѣчной
Онъ за судьбой людей слѣдить —
И не корысть, а пылъ сердечный
Его устами говорить.

Онъ не завистникъ: не трепещетъ
Вражда въ груди, въ душѣ его;
Лишь слабыхъ ради въ сильныхъ мещетъ
Онъ стрѣлы слова своего.

Онъ врагъ лишь ляги и притѣсненій,
Онъ мрака, предразсудка врагъ;
Въ нёмъ нѣтъ ни тайныхъ ухищреній,
Ни алчности житейскихъ благъ.

Нѣтъ — не въ упрёкъ, не для обиды
Звучить его громовый стихъ,
Когда — гласъ высшій Немезиды —
Караетъ онъ и зло и злыхъ.

Не знаетъ онъ любостяжанья;
Благоговѣйно принялъ онъ
Отъ Неба въ даръ своё призванье,
Добра желаньемъ вдохновлёнъ.

Не нужно ничего поэту,
Ни лентъ, ни мѣста, ни крестовъ:
Поэтъ за благостыню эту
Вамъ не продасть своихъ стиховъ.

Не бойтесь насъ, земныя власти —
Но не гоните только насъ:
Мы вышестанемъ при несчастьи,
Въ гоненьи доростёмъ до васъ.

Подъ стражей общаго вниманья
Ростётъ и множится нашъ родъ:
За гнѣвъ, за стыдъ, за поручанье,
Любовью намъ воздастъ народъ.

Молва за насъ! Судьба бѣдою
Грозитъ ли намъ издалека —
Ужъ надъ безпечной головою
Молвы хранящая рука.

ГРАФИНЯ Е. П. РОСТОПЧИНА.

495

Не обижайте насъ! Преданье
За насъ потребуетъ отчёта
И въ месть за насъ, вамъ въ наказанье,
И васъ и насъ переживётъ

Не бойтесь насъ! Мы правду знаемъ!
Вамъ больше всѣхъ она нужна:
Мы смысля ея вамъ разгадаемъ,
Хотъ вамъ не нравится она.

Не бойтесь насъ! Мы правду скажемъ.
Народный гласъ къ вамъ доведёмъ,
Мы путь къ славѣ вамъ укажемъ
И вашу славу воспѣмъ.

Но бойтесь устъ медоточивныхъ
Низкопоклонниковъ, стьтецовъ;
Но бойтесь ихъ доносовъ лживыхъ
И ихъ коварныхъ полусловъ.

Но бойтесь похвалы лукавой
И царедворческихъ рѣчей:
Въ нихъ ядъ, измѣна и отрава,
Отрава царства и царей.

Но бойтесь всѣхъ подобострастныхъ,
Что лижутъ, ластятся, ползутъ.
Они васъ, бѣдныхъ-самовластныхъ,
И проведутъ и продадутъ!

Они поссорятъ васъ съ народомъ,
Его любовь къ вамъ охладятъ
И неминуемымъ исходомъ
Они въ томъ насъ же обвинятъ!

### III.

НАСИЛЬНЫЙ БРАКЪ *).

СТАРЫЙ ВАРОНЪ.

Сбирайтесь, слуги и вассалы,
На кроткій господина зовъ!

*) Стихотвореніе это написано графинею Ростопчиной въ Римѣ, въ 1846 году, и Гоголь былъ первымъ, кому она прочитала его. Выслушавъ чтеніе очень внимательно, Гоголь просилъ повторить, послѣ чего сказалъ: «Пощяните стихи безъ имени въ Петербургъ: не поймутъ и напечатаютъ». Она такъ и сдѣлала. Валлада была напечатана въ «Сѣверной Пчелѣ» (1846, № 284), но вскорѣ нумеръ газеты былъ задержанъ, такъ-какъ въ напечатанномъ стихотвореніи нашши рѣзкое и, разумѣется, какъ оно и было, несправедливое нападеніе на отношенія Россіи къ Польшѣ. Это происшествіе послужило къ большему распространеннію и славѣ названного стихотворенія, которое, въ качествѣ запретнаго плода, пошло ходить по Россіи въ безчисленныхъ спискахъ. Въ настоящее время, когда отношенія Барона къ его Женѣ совершенно выглядились, «Насильный бракъ» имѣетъ значеніе и интересъ чисто литературный и библиографическій,

Судите, не боясь опали:
Я правду выслушать готовъ.
Судите споръ, вамъ всѣмъ знакомый:
Хотя могучъ и славенъ я,
Хотя всесильнымъ чтутъ меня —
Не властенъ у себя я дома:
Всё непокорна мнѣ она,
Моя матежная жена.

Её я призрѣлъ сиротою
И раззорённой взялъ её,
И далъ съ державною рукою
Ей покровительство моё;
Одѣлъ её парчей и златомъ,
Несмѣтной стражей окружаютъ
И, врагъ её чтобъ не сманилъ,
Я самъ надъ пей стою съ булатомъ;
Но недовольна и грустна
Неблагодарная жена.

Я знаю — жалобой, навѣтомъ
Она вездѣ меня клеймитъ;
Я знаю — передъ цѣлымъ свѣтомъ
Она клянѣтъ мой кровъ и щитъ,
И косо смотрить исподобья,
И, повторяя клитвы ложь,
Готовить козни, точить ножъ,
Вздуваетъ огнь междуусобья;
Съ монахомъ шепчется она,
Моя коварная жена.

И торжествуя, и довольны,
Враги мои на насъ глядятъ,
И дразнятъ гнѣвъ ея крамольный
И суетной гордынѣ льстятъ.
Совѣтъ мнѣ дайте благотворный;
Судите, кто межь нами правъ?
Языкъ мой строгъ, но не лукавъ!
Теперь внемлите непокорной:
Пусть защищается она,
Моя преступная жена!

ЧЕТВЕРТЫЙ ПЕРІОДЪ.
ОТЪ ЛЕРМОНТОВА ДО НАСТОЯЩАГО ВРЕМЕНИ.

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

Михальц Юрьевичъ Лермонтовъ, одинъ изъ величайшихъ русскихъ поэтовъ, родился 3-го октября 1814 года въ Москвѣ, въ домѣ своей бабушки, Е. А. Арсеневой, у которой отецъ и мать будущаго поэта проживали въ то время. По смерти матери, родной и единственной дочери Арсеневой, умершей въ 1817 году, Лермонтовъ, которому въ то время едва исполнилось два съ половиной года, былъ оставленъ на воспитаніе у бабушки, которая всегда нѣжно любила внука и впослѣдствіи имѣла несчастіе пережить его. Отвезѣнный Арсеневой въ пензенскую свою деревню Тарханы, Лермонтовъ прожилъ тамъ безвыѣздно до десятилетнаго возраста. Бабушка, женщина очень умна, добрая и образованная, ничего не жалѣла для его воспитанія — и его учили не только всѣмъ новѣшшимъ языкамъ, но даже и греческому. На одиннадцатомъ году ему удалось побывать на Кавказъ, дикія красоты которого произвели весьма сильное впечатлѣніе на его молодое воображеніе. Въ началѣ 1826 года Лермонтовъ отвезѣнъ былъ въ Москву и опредѣлёнъ въ благородный пансіонъ при Московскомъ университетѣ, въ которомъ пробылъ около четырехъѣхъ лѣтъ. Затѣмъ онъ сталъ посѣщать лекціи Московскаго университета и брать частныя уроки у профессора Мерзлякова. Но университетскимъ занятіямъ Лермонтова вскорѣ былъ положенъ предѣлъ: скандалъ, произведѣный студенцами университета на лекціи профессора уголовнаго права, окончившійся бѣгствомъ освистаннаго педагога изъ аудиторіи, имѣлъ конечнымъ своимъ результатомъ исключеніе изъ университета зачинщиковъ устроенного скандала, въ числѣ которыхъ оказался и Лермонтовъ.

О времени пребыванія Лермонтова въ Москов-

скомъ университетскомъ пансіонѣ до насъ дошли восноминанія о нѣмъ его товарищей, какъ о мальчикѣ съ бластящими способностями, получавшемъ первые призы на публичныхъ экзаменахъ. Что же касается наружности, то это былъ крайне-неуклужій, коревастый и далеко не красивый мальчикъ, съ красными, большими, но умными и выразительными глазами, съ вздёрнутымъ носомъ и язвительной усмѣшкой. Страшно-самолюбивый, онъ тѣмъ съ большею горечью сознавалъ свои физические недостатки, и вѣчно-грызущая его мысль, что онъ не красивъ, дурно сложонъ и незнатнаго проплочоженія — не давала ему покоя. Онъ мечталъ о томъ, чтобы выдти въ люди; но хотѣлъ быть обязанымъ этимъ только самому себѣ. Его часто встрѣчали въ это время съ огромнымъ «Байрономъ» подъ-мышкой на уединѣнныхъ прогулкахъ. Въ обществѣ онъ любилъ порисоваться байронизмомъ, писалъ и читалъ стихи, увивался за хорошенькими, болталъ и острилъ.

По увольненіи Лермонтова изъ Московскаго университета въ половины 1832 года, онъ отпирался въ Петербургъ и поступалъ тамъ въ школу гвардейскихъ подрапиорщиковъ, вопреки волѣ своей бабушка, исполнявшей охотно всѣ остальные желанія внука. Извѣстіе о поступленіи его въ школу едва не убило её. 1832 — 1834 годы, проведенные Лермонтовымъ въ школѣ гвардейскихъ подрапиорщиковъ, немного прибавили къ тому немногому, чтіо удалось пріобрѣсть ему во время недолгаго пребыванія своего подъ кровлею Московскаго университета. За-то онъ пользовался большою известностью между товарищами, какъ поэтъ, и авторъ не совсемъ скромныхъ поэмъ, носившихъ названія «Уланши», «Петерофскаго праздника» п «Монго». Вся школа была въ восторгѣ отъ игрихъ произведеній поэта; но многіе изъ товари-

32

498

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

цей не долюбливали ихъ автора, благодаря его
остротамъ и насмѣшкамъ, не щадившимъ ни кого.
Изъ школьныхъ товарицей расположеніемъ Лер-
монтова пользовались только двое: покойный Воп-
лярлярскій, пзвѣстный беллетристъ, и родствен-
никъ его Столыпнѣ, воспѣтый имъ подъ именемъ
Монго. Во время двухѣтняго пребыванія своего
въ школѣ, Лермонтовъ писалъ очень много, но
тщательно скрывалъ всё написанное имъ отъ то-
варицей. Имъ пзвѣстны были только шуточныя его
поэмы и стихотворная повѣсть «Хаджи-Абрекъ»,
какимъ-то образомъ попавшая въ 1834 году къ
Сыпрадну и напечатанная въ слѣдующемъ году въ
«Библіотекѣ для Чтенія», безъ вѣдома автора.

Вынуженный зимой 1834 года лейбъ-гвардіи въ
гусарскій полкъ корнетомъ, Лермонтовъ вступилъ
въ свѣтъ и повѣлъ разсѣянную жизнь свѣтской
петербургской молодёжи, которую прошолъ и Пуш-
кинъ, раздѣляя своё время между удовольствіями
вышшаго круга Петербурга и гусарскими пируш-
камъ въ Царскомъ-Селѣ. До начала 1837 года, оз-
паменованного смертью Пушкина, литературная
извѣстность Лермонтова не выходила изъ тѣснаго
кружка окружавшей его молодёжи. Роковое извѣ-
стіе о смерти величайшаго изъ поэтовъ, поразивн-
шее каждое русское сердце, вызвало и его къ об-
щественной дѣятельности. Написанное имъ стихо-
твореніе: «На смерть поэта» въ тысячахъ спис-
кахъ мгвовенно облетѣю столицу — и имя Лер-
монтова сдѣалось извѣстнымъ каждому. Стихо-
твореніе это, не смотря на всю свою восторжен-
ность и рѣзкость выражений, не заключало въ
себѣ нпчело вызывающаго, и потому, конечно, по-
явленіе его въ публикѣ не имѣло бы никакихъ
послѣдствій, вредныхъ для автора. Но Лермон-
товъ, не довольствуясь первою редакціей своего
стихотворенія п, вмѣстѣ съ тѣмъ, досадуя на хо-
дившіе въ публикѣ толки противной партіи, при-
бавилъ къ нему ещё шестнадцать окончательныхъ
ствовъ, направленныхъ противъ высшаго обще-
ства, державшаго сторону противниковъ Пушки-
на — и пустилъ ихъ въ публику. Вслѣдъ затѣмъ,
на одномъ великосвѣтскомъ ратѣ, на который
съѣхался чуть не весь Петербургъ, извѣстная въ
то время старуха и большая сплетница, Анна
Михайловна Хитрова, при всѣхъ спросила графа
Бенкендорфа: «Слыхали вы, Александъръ Христо-
форовичъ, что про насъ написалъ Лермонтовъ?»
Бенкендорфъ хотя и зналъ о томъ прежде — и не
считалъ дѣло важнымъ; но тутъ, говорить, онъ
сказалъ: «Ужъ если Анна Михайловна знаетъ про

эти стихи, то я долженъ о нихъ доложить государю.» Вслѣдствіе этого доклада, велѣно было начальнику штаба гвардейскаго корпуса, Веймарну, осмотрѣть бумаги Лермонтова въ Царскомъ-Селѣ и хотя въ нихъ ровно ничего не было найдено, тѣмъ не менѣе Лермонтовъ былъ сослашъ на Кавказъ. Здѣсь, состоя въ Нижегородскомъ драгунскомъ полку, онъ участвовалъ въ экспедиціи за Кубанью, подъ начальствомъ генерала Вельяминова, послѣ чего, высочайшимъ приказомъ отъ 11-го октября 1837 года, былъ снова переведенъ въ гвардію, въ Гродненскій гусарскій полкъ, а въ началь слѣдующаго года — обратно въ лейбъ-гусары.

Этотъ обратный переводъ въ гвардію состоялся только послѣ большихъ хлопотъ. «Императоръ раз-pbилъ этотъ переводъ», говорить покойный Лонгиновъ, въ замѣткѣ, помѣщенной въ з-мъ нумерѣ «Русской Старины» на 1873 годъ, «единственно по неотступной просьбѣ любимца своего тогдашняго шефа жандармовъ графа Бенкендорфа. Графъ пред-ставилъ государю отчаяніе старушки-бабушки, про-силъ о снисхожденіи къ Лермонтову, какъ о личной къ себѣ милости, и обещалъ, что Лермонтовъ не по-дастъ болѣе поводовъ къ взысканіямъ съ него — и, наконецъ, получилъ желаемое. Графъ сейчасъ отправился къ «бабушки». Передъ пей стоялъ порт-ретъ любимаго внука. Г-фаль, обращаясь къ нему, сказалъ, не предупреждая её ни о чёмъ: «ну, поз-дравляю тебя съ царскою милостію!» Старушка сейчасъ догадалась въ чёмъ дѣло, и отъ радости заплакала.

По возвращеніи въ свой полкъ, стоявшій, какъ и теперь, въ Царскомъ - Селѣ, Лермонтовъ посед-лился на углу Большой и Манежной улицъ, вмѣстѣ съ другомъ свонъ Столыпнымъ — п вскорѣ квар-тира ихъ сдѣалась мѣстомъ сборища большинства офицеровъ полка, на которыхъ оба друга имѣли большое вліяние. Покойный великий князь Михалъ Павловичъ, недовольный тѣмъ духомъ товарище-ства, который господствовалъ въ то время въ лейбъ-гусарскомъ полку, приписывалъ всё проис-ходившее тамъ подговорамъ товарищей со сторонъ Лермонтова и Столыпина, и говоривалъ, что «ра-зорить это гнѣздо», то-есть уничтожить сходки въ домъ, гдѣ они жили.

Между-тѣмъ, извѣстность Лермонтова, какъ пи-
сателя, мало распространялась въ публикѣ, не смо-
тря на очень хорошее стихотвореніе его «Боро-
ллино», напечатанное въ «Современникѣ» 1837 года
п прошедшее почти незамѣченнымъ. Только съ
появленіемъ въ «Литературныхъ Прибавленіяхъ къ

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

499

Русскому Инвалиду» на 1838 годъ его превосход-
ной «Пѣсни про царя Ивана Васильевича, молод-
ого опричника и удалаго купца Калашникова» —
имя Лермонтова стало произноситься всѣми съ
любовью — и слава его упрочлась навсегда. Съ
этого времени публика съ восторгомъ стала встрѣ-
чать каждое новое произведение своего любимаго
пoeта и награждать каждое изъ нихъ самыми вос-
торженными похвалами. Тогда, какъ бы въ благо-
дарность за вниманіе къ себѣ публики, Лермон-
товъ напечаталъ въ «Отечественныхъ Записках»
1839 и 1840 годовъ цѣлый рядъ превосходнѣйшихъ
стихотвореній («Дума», «Поэтъ», «Русалка», «Вѣт-
ка Палестины», «Не вѣръ себѣ...», «Еврейская
мелодія», «Въ альбомъ», «Дары Терека», «Памяти
Одоевскаго» (1839, № 1, 2, 4, 5, 6, 11 и 12), «Пер-
вое января», «Казачья колыбельная пѣснь», «Жур-
налистъ, читатель и писатель», «Воздушный ко-
рабль», «Отчего», «Благодарность», «Молитва», «Изъ
Гѣте», «Ребенку», «Смирновой» и «Какъ малчыкъ
кудрявый рѣзва» (1840, № 1, 2, 4, 5, 6, 7, 9, 10
и 12) и три не менѣе прелестныхъ разсказа «Изъ
записокъ офицера съ Кавказа»: «Бала», «Фата-
листъ» и «Тамань» (1839, № 2 и 11 и 1840, № 2),
вошедшіе впослѣдствіи въ извѣстный его романъ
«Герой нашего времени».

Это время, быть-можетъ, было лучшимъ време-
немъ въ жизни Лермонтова. Окружонный общимъ
уваженіемъ всѣхъ знавшихъ его лично, любовью
читающей публики и единодушными похвалами
критики, геній его видимо созрѣвалъ и объщалъ
въ скоромъ будущемъ обогатить русскую литера-
туру небывалими произведенийами, на которую уже
намекалъ самъ поэтъ въ своихъ откровенныхъ
разговорахъ съ литературными друзьям. Тысячи
замысловъ роились въ геніальной головѣ — и всё
это должно-было разрушиться вслѣдствіе пусто-
го разговора съ пустымъ человѣкомъ. 16-го февра-
ля 1840 года быль балъ у графини Лаваде — одинъ
изъ тѣхъ баловъ, на которыхъ собирается всё
высшее нетербургское общество. Въ самый разгаръ
бала подходить къ Лермонтову сынъ извѣстнаго
историка и тогдашнаго французскаго посланника
при русскомъ дворѣ, Барантъ и требуетъ у него
объясненія на счѣтъ сказанного будто бы о нёмъ.
Лермонтовъ отвѣчалъ, что переданное ему не
имѣтъ никакого основанія; но такъ-какъ Барантъ
не удовлетворился этимъ, то Лермонтовъ объявилъ
ему, что онъ въ дальнѣйшія объясненія вступать
съ нимъ не намѣренъ. На колкій отвѣтъ фран-
цузъ, Лермонтовъ отвѣтилъ такою же колкостью,

послѣ чего Барантъ сказалъ, что если бъ онъ на-
ходился въ своёмъ отечествѣ, то зналъ бы какъ
кончить дѣло. На это Лермонтовъ отвѣчалъ, что
въ Россіи слѣдующіютъ правиламъ чести такъ же
строго, какъ и вездѣ, и что русскіе не менѣе дру-
гихъ позволяютъ себя оскорблять безнаказанно.
Тогда Барантъ сдѣлалъ вызовъ — и противники,
условившись, разошлись. Дуэль происходила 18-го
числа, въ воскресенье, въ 12 часовъ утра за Чор-
ною Рѣчкою, близъ Парголова. По странному же-
лапію Баранта, какъ обиженнаго, и потому имѣв-
шаго право на выборъ оружія, бой начался на шпа-
гахъ и окончился на пистолетахъ. Едва против-
ники скрестили клинки, какъ конецъ шпаги Лер-
монтова переломился и Барантъ слегка опарапалъ
грудь поэга. Тогда взялись за пистолеты. Барантъ
выстрѣилъ — и далъ промахъ. Лермонтовъ выстрѣ-
лилъ на воздухъ. Затѣмъ Барантъ подалъ руку
Лермонтову — п противники разстались. Когда
вѣсть о дуэли сдѣлалась извѣстной въ городѣ,
Лермонтовъ былъ арестованъ и посаженъ на
гауптвахту при ордонансгаузѣ, откуда, по требо-
ванію начальства, представилъ письменное изло-
женіе всего дѣла, въ которомъ, между-прочимъ,
было имъ показано, какъ равно и секундантомъ
его, отставнымъ поручикомъ Столыпиннымъ, что
онъ, стрѣлялъ въ Баранта, выстрѣлилъ умышленно
въ сторону. Барантъ, узнавъ изъ объясненія Лер-
монтова и Столыпина, что онъ остался живъ толь-
ко благодаря великодушію Лермонтова, выстрѣляв-
шаго на воздухъ, сталъ разсказывать по городу,
что онъ находить обиднымъ такое разъясненіе
счастливаго исхода дуэли. Лермонтовъ, извѣшон-
ный объ этомъ, пригласилъ Баранта, письмолѣ съ
гауптвахту, повидаться съ нимъ въ ордонансгаузѣ
и объясниться объ этомъ дѣлѣ откровенно. 22-го
марта, въ 8 часовъ вечеря, Барантъ подъѣхалъ къ
гауптвахтѣ верхомъ. Лермонтовъ вышелъ ему на
стрѣчу. «Правда ли, что вы недовольны моимъ
показаніемъ?» спросилъ его Лермонтовъ. «Дѣйстви-
тельно», отвѣчалъ тотъ, «я не знаю, почему вы
говорите, что стрѣляли на воздухъ, не цѣля». Лер-
монтовъ объяснилъ ему, что сказалъ это по двумъ
причинамъ: во-первыхъ, потому, что это правда,
а во-вторыхъ, потому, что онъ не видитъ нужды
скрывать вещь, котораю не должна быть ему прият-
на, а ему можетъ служить въ пользу; но что если
онъ недоволенъ этимъ объясненіемъ, то по выходѣ
его изъ-подъ ареста, онъ готовъ вторично съ нимъ
стрѣляться, если онъ того пожелаетъ. Барантъ от-
вѣчалъ, что онъ драться не желаетъ, такъ- какъ

32*

500

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

находитъ объясненіе Лермонтова для себя удовлетворительнымъ. Послѣ того противники вѣжливо раскланялись — и Барантъ уѣхалъ.

Затѣмъ, 13-го апрѣля 1840 года послѣдовала высочайшая конфирмация, по которой поручикъ Лермонтовъ переводился тѣмъ же чинномъ въ Тенгинскій пѣхотный полкъ, расположенный въ Кавказъ. Вынужденный снова ѣхать на Кавказъ, Лермонтовъ оставлялъ на этотъ разъ Петербургъ съ тяжелою грустью. Онъ оставлялъ здѣсь всё для него дорогое: и горячо-любимую бабушку, и небольшой кружокъ искренно-любимыхъ имъ друзей, и литературный кружокъ, въ который онъ вошолъ такъ недавно, и начатое издание «Героямашего времени», появленіе въ свѣтъ которого было для него такъ желательно.

Это печальное настроение, навѣянное на него ссылкою на Кавказъ, выразилось какъ нельзя болѣе полно въ прелестномъ его стихотвореніи «Тучи», написанномъ имъ на пути въ Ставрополь:

> Тучки небесныя, вѣчные странники!
> Стенью лазурною, цѣпью жемчужною
> Мучитесь вы, будто какъ я же, изгнанники
> Съ милиаго сѣвера въ сторону южную.

Въ то время, какъ русская читающая публика въ Петербургѣ и Москвѣ на расхватъ раскупала только-что вышедший въ свѣтъ новый романъ Лермонтова «Герой нашего времени», и вся грамотная Русь зачитывалась и проливала слёзы надъ его вдохновенными страницами, когда критика не находила словъ для возданія должной хвалы новому произведению геніального поэта, и даже самъ Булгаринъ, никогда не хваливший произведений Лермонтова, публично признавался, что, принявшись за чтеніе романа на совъ грядущій, онъ не могъ оторваться отъ него, не прочитавъ послѣдней стравнивы — въ это время самъ геніальный его авторъ совершалъ тяжколую экспедицію въ Чечню, терпія холодъ и голодъ, и рискуя каждую минуту наткнутся на пулю полудикаго чеченца — экспедицію, продолжавшуюся нѣсколько мѣсяцевъ и заключившуюся кровопролитной стычкой на рѣчкѣ Валерикъ, такъ краснорѣчиво описанной поэтому въ стихотвореніи того же имени. Прошатавшись на Кавказъ цѣлый годъ, Лермонтовъ выхлопоталъ, наконецъ, разрѣшеніе приѣхать въ Петербургъ для свиданія съ бабушкой. Но на этотъ разъ пребываніе его въ Петербургѣ было какъ-то не радостно для него. Почти всё время находился онъ въ мрачномъ расположеніи духа: ничто его не радовало,

всё его раздражало. Въ апрѣлѣ 1841 года онъ отправился обратно на Кавказъ, а 15-го юля того же года Лермонтова уже не было на свѣтѣ: онъ умеръ смертью Пушкина, то-есть былъ убитъ на дуэли. Поводомъ къ поединку и, слѣдовательно, причиной смерти нашего геніального поэта было — одно пус̧тое, сказанное имъ мимоходомъ, слово своему служивцу и товаришу Н. С. Мартынову. Изъ-за этого слова завязался крупный разговоръ, результатомъ которого былъ вызовъ со стороны Лермонтова. Всѣ доводы, всѣ убѣжденія друзей Лермонтова, старавшихся всѣми силами сломить непреклонную волю поэта, не повели ни къ чему. Дуэль должна была состояться. Ещѣ въ самый день дуэли Лермонтовъ былъ на пикникѣ, на котором много танцевалъ и веселился — и, повидимому, мысль о смерти несколько не тревожила его. Около пяти часовъ вечера, между горами Машукомъ и Бешту, разразилась страшная буря, съ громомъ и молнией. Въ это самое время, въ одной верстѣ отъ Пятигорска, у подошвы Машука, сошлись противники. Пуля поразила поэта прямо въ сердце. Онъ тихо опустился на землю, вздохнулъ два раза — и умеръ, точно засунулъ. Секундантъ въ отчаяніи бросились къ бездушному труну, но уже было поздно: кровь тпо струилась изъ небольшой раны и расходилась чорнымъ патномъ по его канатусовой рубашкѣ. Извѣстіе о смерти Лермонтова подняло весь Пятигорскъ на ноги: всё поспѣшило отдать послѣдній долгъ великому человѣку. На другой день, когда покойный поэтъ уже лежалъ въ гробу, художникъ Шведе снялъ съ него портретъ, который въ настоящее время составляетъ собственность княгини Ухтомской. Первоначально тѣло Лермонтова было предано землѣ въ Пятигорскѣ; но потомъ, спустя полгода, именно въ мартѣ мѣсяцъ 1842 года, было перевезено въ пензенское имѣніе его бабушки, Арсеньевой, село Тархани, Чембарскаго уѣзда, гдѣ и покостится въ настоящее время въ воздвигнутой въ его память небольшой часовѣ.

Если Пушкинъ умеръ слишкомъ рано для своей славы, не совершивъ и половины того, чтѣ могъ бы совершить, то Лермонтовъ, можно сказать утвердительно, едва дожилъ до того періода своей литературной дѣятельности, въ который геній его долженъ былъ создать нѣчто великое. «Лермонтовъ не много писалъ», говоритъ Бѣлинскій: «безконечно меньше того, сколько позволялъ его громадный талантъ. Беззаботный характеръ, пылкая молодость, жадная впечатлѣній бытія, самый родъ жизни — отвлекали его отъ мирныхъ кабинетныхъ занятій»

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

501

отъ уединённой думы, столь любезной музамт; но уже кинучала натура его начинаяла устаиваться, въ душѣ пробуждалась жажда труда и дѣятельности, а орлинный взоръ сталъ спокойно взглядываться въ глубь жизни. Уже затѣявалъ онъ въ умѣ, утомлѣнномъ отъ этой жизни, созданія зрѣлія; онъ самъ говорилъ намъ, что замыслилъ написать ро-маническую трилогію; три романа изъ трѣхъ эпохъ жизни русскаго общества (вѣкъ Екатерины II, Александра І и Николая І) имѣющія между собою связь и нѣкоторое единство, по примѣру куперово-вой трилогіи, начинающейся «Послѣднимъ изъ Могикановъ», продолжающейся «Путеводителемъ въ пустынѣ» и «Пюнеромъ» и оканчиваяющейся «Степами», какъ вдругъ онъ умеръ...

Какъ писатель, Лермонтовъ представляетъ порази-тельное явленіе ранней зрѣлости таланта. Не достиг-нувъ двадцати-пяти-летняго возраста, онъ уже столѣлъ въ глазахъ критики и публики на той недосягаемой высотѣ, на которую возносятся только геніи. Лѣтомъ 1840 года появился въ свѣтѣ его «Герой нашего времени» въ 2-хъ маленькихъ томпкахъ, а въ концѣ того же года присоединился къ нимъ третій то-микъ, съ мелкими его стихотвореніями, и, какъ справедливо замѣтилъ Лонгиновъ, «этихъ трѣхъ томиковъ было достаточно для того, чтобы за Лер-монтовымъ былъ признанъ титулъ переваго изъ со-временныхъ писателей и великаго поэта». («Рус-скій Вѣстникъ», 1860, № 8.)

Помѣщаемъ здѣсь полный списокъ сочиненій Лермонгова, вышедшихъ отдѣльными издаваніямъ: 1) Герой нашего времени. Сочиненіе М. Лермон-това. Двѣ части. Спб. 1840. Тоже. Изданіе 2-е. 1842. Тоже, изданіе 3-е. Спб. 1843. 2) Стихотворе-нія М. Лермонтова. Спб. 1840. 3) Стихотворе-нія М. Ю. Лермонтова. Четыре части. Спб. 1842 — 1844. 4) Собрание сочиненій Лермонтова. Новое издаваніе въ «Полномъ Собраниі Сочиненій Русскихъ Авторовъ» Смирдина. Два тома. Спб. 1847. Тоже, изданіе 2-е. Спб. 1852; тоже, изданіе 3-е. Спб. 1856. 5) Сочиненія Лермонтова, приведенныя въ порядокъ С. Дудушкинымъ. Два тома. Спб. 1863. Тоже, изданіе второе, вновь исправленное и допол-ненное по рукописямъ и разнымъ изданіямъ П. А. Ефремовымъ. Спб. 1865. Тоже, съ портретомъ, снимками съ почерка и съ статьёю о Лермонтовѣ А. Н. Пыпина. Изданіе третье, вновь свѣренное съ рукописями, исправленное и дополненное, подъ редакціей П. А. Ефремова. Два тома. Спб. 1873. Всѣ эти изданія разошлись давно и въ настоящее время готовится новое.

Изъ сочиненій Лермонтова на иностранные языки переведены слѣдующія: «Герой нашего времени»— на нѣмецкій: неизвѣстнымъ—въ 1845 году, Боль-цемъ— въ 1852 году и Редигеромъ — въ 1855 году; на английскій: Пульскимъ и невзѣстнымъ — оба въ 1854 году; на французскій: Ледюкомъ — въ 1845 и неизвѣстнымъ—въ 1863 годахъ; на польскій: Кё-номъ — въ 1844 и Л. Б. — въ 1848 годахъ; на дат-скій: неизвѣстнымъ — въ 1855 и Торсономъ — въ въ 1856 годахъ. «Стихотворенія» — на нѣмецкій языкъ: Будбергомъ-Беннингагузеномъ — въ 1843 и Боденштетомъ—въ 1852 годахъ; на французскій языкъ: Шопеномъ — въ 1853 и Д'Анжеромъ — въ 1866 годахъ. «Демонъ» — на нѣмецкій: Сеннеромъ въ 1864 году и неизвѣстнымъ — въ Берлинѣ, въ 1876; на английскій — неизвѣстнымъ, въ 1875 году въ Лондонѣ; на французскій: Д'Анжеромъ — въ въ 1858, Аносовой — въ 1860 и Бриавони — въ Петербургъ въ 1876 годахъ. «Мцри» — на нѣмец-кій Будбергомъ - Беннингагузеномъ — въ 1858 году. «Бояринъ Орша» — на польскій — Г. Ц. въ 1855 году.

I.

ДУМА.

Печально я гляжу на наше поколѣнье!
Его грѣдущее — вѣль пусто, пль темно;
Межъ-тѣмъ, подъ бременемъ познанья и сомнѣны,
Въ бездѣствій составится оно.
Богаты мы, едва изъ колыбели,
Ошибками отцовъ и позднимъ ихъ умомъ —
И жизнь ужъ насъ томить, какъ ровный путь безъ
цѣли,

Какъ пиръ на праздникъ чужомъ.
Къ добру и злу постыдно равнодушны,
Въ началѣ поприща мы вянемъ безъ борьбы;
Передъ опасностью позорно малодушны
И передъ властію — презрѣные рабы.
Такъ тощій плодъ, до времени созрѣлый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глазъ,
Виситъ между цвѣтовъ, пришлѣецъ осиротѣлый,
И часъ ихъ красоты — его паденья часъ.

Мы изслишили умъ наукою безплодной,
Тая завистливо отъ ближнихъ и друзей
Надежды лучшія и голосъ благородный
Невѣріемъ осмѣянныхъ страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юныхъ силъ мы тѣмъ не сберегли;
Изъ каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучшій сокъ на-вѣки извлекли.

502

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

Мечты поэзии, создавая искусства

Восторгомъ сладостнымъ нашъ умъ не шевелять;
Мы жадно бережомъ въ груди остатокъ чувства —
Зарытный скупостью и безполезный кладъ.

И ненавидимъ мы, и любимъ мы случайно,

Ничътъ не жертвуя ни злобъ, ни любви,

И царствуешь въ душѣ какой-то холодъ тайный,

Когда огонь кипитъ въ крови.

И предковъ скучны намъ роскошные забавы,

Ихъ легкоисленный, ребческий развратъ;

И къ гробу мы спѣшимъ безъ счастья и безъ славы,
Глядя насмѣшливо назадъ.

Толпой угрюмою и скоро позабытой,

Надъ міромъ мы пройдёмъ безъ шума и слѣда,

Не бросивши вѣкамъ ни мысли плодовитой,

Ип геніемъ начатаго труда.

И прахъ нашъ, съ строгостью судьи и гражданина,
Потомокъ оскорбитъ презрительнымъ стихомъ,
Насмѣшкой горькою обманутаго сына
Надъ промотавшимися отцомъ.

## II.

* * *

Выхожу одинъ я на дорогу:

Сквозь туманъ кремнистый путь блеститъ;

Ночь тиха; пустыня внемлетъ Богу

И звѣзда съ звѣздою говоритъ.

Въ небесахъ торжественно и чудно!

Спитъ земля въ сіяны голубомъ.

Что же мнѣ такъ больно и такъ трудно:

Жду лѣ чего? жалѣю ли о чёмъ?

Ужъ не жду отъ жизни ничего я,

И не жаль мнѣ прошлаго ничуть;

Я пши свободні и поконъ:

Я бъ хотѣлъ забыться и заснуть.

Но не тѣмъ холоднымъ сномъ могилки

Я бъ желалъ на-вѣки такъ заснуть,

Чтобъ въ груди дрожали жизни силы,

Чтобъ, дыша, вздымалась тихо грудь.

Чтобъ всю ночь, весь день мой слухъ ледѣя,
Про любовь мнѣ сладкій голосъ пѣлъ,
Надо мной чтобъ, вѣчно зеленѣя,
Тёмный дубъ склонялся и шумѣлъ.

## III.

Когда волнуется желѣющая нива

И свѣжій лѣсъ шумитъ при звукѣ вѣтерка,

И прячется въ саду малиновая слива

Подъ тѣнью сладостной зеленаго листка;

Когда росой обрызганный душистой,

Румянымъ вечеромъ, иль утра въ часъ златой,

Изъ-подъ куста мнѣ ландышъ серебристой

Привѣтливо киваетъ головой;

Когда студёный ключъ играетъ по оврагу

И, погружая мысль въ какой-то смутный сонъ,

Ленечетъ мнѣ таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится онъ —

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челѣ,

И счастье я могу постигнуть на землѣ,

И въ небесахъ я вижу Бога.

## IV.

### МОЛИТВА.

Въ минуту жизни трудную

Тѣнится лѣ въ сердце грусть: —

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная

Въ созвучи словъ живыхъ —

И дышетъ непонятная,

Святая прелесть въ нихъ.

Съ души какъ бремя скатится,

Сомнѣнье далеко —

И вѣрится, и плачется

И такъ легко, легко.

## V.

### ТУЧИ.

Тучки небесны, вѣчные страныки!

Степью лазурною, цѣпью жемчужною

Мчитесь вы, будто какъ я же, изгнанники

Съ милаго сѣвера въ сторону южную.

Кто же васъ гонитъ: судьбы ли рѣшеніе?

Зависть ли тайная? злоба лѣ открытая?

Или на васъ тяготитъ преступленіе?

Или друзей клевета ядовитая?

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

503

Нѣтъ, вамъ наскучили нивы безплодныя!
Чужды вамъ страсти и чужды страданія;
Вѣчно холодныя, вѣчно свободныя,
Нѣтъ у васъ родины, нѣтъ вамъ изгнанія.

## VI.

### ПРОРОКЪ.

Съ-тѣхъ-поръ какъ Вѣчный Судія
Мнѣ далъ всевѣдѣнье пророка,
Въ очахъ людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я сталъ любви
И правды чистыя ученья:
Въ меня всѣ ближніе мои
Бросали бѣшено каменья.

Посыпалъ пепломъ я главу,
Изъ городовъ бѣжалъ я нищій —
И вотъ въ пустынѣ я живу,
Какъ птицы, даромъ божьей нищи.

Завѣтъ Предвѣчнаго храня,
Мнѣ тварь покорна тамъ земная,
И звѣзды слушаютъ меня,
Лучами радостно играя.

Когда же черезъ шумный градъ
Я пробираюсь торопливо,
То старцы дѣтямъ говорить
Съ улыбкою самолюбовой:

«Смотрите: вотъ примѣръ для васъ!
Онъ гордъ былъ, не ужился съ нами:
Глупецъ хотѣлъ увѣрить насъ,
Что Богъ гласить его устами!

«Смотрите жъ, дѣти, на него,
Какъ онъ угрумъ, и худъ, и блѣдень,
Смотрите, какъ онъ нагъ и бѣдень,
Какъ презираютъ всѣ его!»

## VII.

### РЕБЕНКУ.

О грёзахъ юности томимъ воспоминаньемъ,
Съ отрадой тайною и тайнымъ содроганьемъ,
Прекрасное дитя, я на тебя смотрю.
О, еслиъ знало ты, какъ я тебя люблю!
Какъ милы мнѣ твои улыбки молодыя,

И быстрые глаза, и кудри золотня,
И звонкій голосокъ! Не правда ль, говорить,
Ты на неё похожъ? Увы, года летять!
Страданія её до срока измѣнили;
Но вѣрныя мечты тотъ образъ сохранили
Въ груди моей; тотъ взоръ, исполненный огня,
Всегда со мной. А ты? ты любишь ли меня?
Не скучны ли тебѣ непрошенныя ласки?
Не слишкомъ часто ль я твои цалую глазки?
Слеза моя ланитъ твоихъ не обожила ль?
Смотри жь, не говори ни про мою печаль,
Ни вовсе обо мнѣ. Къ чему? Её, быть-можетъ,
Ребяческій разсказъ разсердить иль встревожитъ.

Но мнѣ ты всё повѣрь. Когда въ вечерній частѣ,
Предъ образомъ съ тойой заботливо склонясь,
Молитву дѣтскую она тебѣ шелтала
И въ знаменье креста персты твои сжимала,
И всѣ знакомыя, родныя имена
Ты повторялъ за ней — скажи, тебя она
Ни за кого ещё молиться не учила?
Блѣднѣя, можетъ-быть, она произносила
Названіе, теперь забытое тобой:
Не вспоминай его! Что имя? —‘звукъ пустой!’
Дай Богъ, чтобъ для тебя оно осталось тайной.
Но если, какъ-нибудь, когда-нибудь, случайно
Узнаешь ты его — ребяческіе дни
Ты вспомни и его, дитя, не прокляни!

## VIII.

### АНГЕЛЪ.

По небу полуночи Ангелъ летѣлъ
И тихую пѣсню онъ пѣлъ —
И мѣсяцъ, и звѣзды, и тучи толпой
Внимали той пѣсни святой.

Онъ пѣлъ о баженствѣ безгрѣшныхъ духовъ
Подъ кущами райскихъ садовъ,
О Богѣ великомъ онъ пѣлъ — и хвала
Его непритворна была.

Онъ душу младую въ обьятіяхъ нёсъ
Для міра печали и слёзъ,
И звукъ его пѣсни въ душѣ молодой
Остался безъ словъ, но живой.

И долго на свѣтѣ томилась она,
Желаніемъ чуднымъ полна,
И звуковъ небесъ замѣнить не могли
Ей скучныя пѣсни земли.

504

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

## IX.

### И СКУЧНО И ГРУСТНО.

И скучно и грустно — и некому руку подать
Въ минуту душевной невзгоды...

Желанья! Что пользы напрасно и вѣчно желать?
А годы проходятъ — всё лучшіе годы!

Любить! но кого же? на время — не стобить труда,
А вѣчно любить — невозможно.

Въ себя ли заглянешь — тамъ прошлаго нѣтъ и слѣда:
И радость, и муки, и всё тамъ ничтожно.

Что страсти? вѣдь, рано иль поздно, ихъ сладкій недугъ
Исчезнетъ при словѣ разсудка;

И жизнь, какъ посмотришь съ холоднымъ вниманьемъ вокругъ,
Такая пустая и глупая шутка.

## X.

### СОНЪ.

Въ полдневный жаръ, въ долинѣ Дагестана,
Съ свинцомъ въ груди лежалъ недвижимъ я;
Глубокая ещё дымилась рана,
По каплѣ кровь точилась моя.

Лежалъ одинъ я на пескѣ долины:
Уступы скалъ тѣснились кругомъ
И солнце жгло ихъ жолтыя вершины
И жгло меня; но спалъ я мёртвымъ сномъ.

И снился мнѣ сіющій огнями
Вечерній пиръ въ родимой сторонѣ;
Межъ юныхъ жонъ, увѣнчанныхъ цвѣтами,
Шолъ разговоръ весёлый обо мнѣ.

Но, въ разговоръ весёлый не вступая,
Сидѣла тамъ задумчиво одна,
И въ грустный сонъ душа еж младая
Богъ зваетъ чѣмъ была погружена.

И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый трупъ лежалъ въ долинѣ той,
Въ его груди, дымясь, чернѣла рана
И кровь лилась хладѣющей струёй.

## XI.

### ВЪТКА ПАЛЕСТИНЫ.

Скажи мнѣ, въ тка Палестины,
Гдѣ ты росла, гдѣ ты цвѣла?

Какихъ холмовъ, какой долины
Ты украшеніемъ была?

У водъ ли чистыхъ Іордана
Востока лучъ тебя ласкалъ,
Ночной ли вѣтръ въ горахъ Ливана
Тебя сердито колыхалъ?

Молитву ль тихую читали,
Иль пѣли пѣсни старины,
Когда листы твои сплетали
Солима бѣдные сыны?

И пальма та жива ль по нынѣ?
Всё также ль манить въ лѣтній зной
Она прохожаго въ пустынѣ
Широколиственной главой?

Или, въ разлукѣ безотрадной,
Она увяла, какъ и ты —
И дольній прахъ ложится жадно
На пожелтѣвшіе листы?

Повѣдай: набожной рукою
Кто въ этотъ край тебя занёсъ?
Грустилъ онъ часто надъ тобою?
Хранишь ты слѣдъ горючихъ слёзъ?

Иль — божьей рати лучшій воинъ —
Онъ былъ, съ безоблачнымъ челомъ,
Какъ ты, всегда небесъ достоинъ
Передъ людьми и божествомъ?

Заботой тайною хранима,
Передъ иконой золотой
Стоишь ты, вѣтъвъ Ерусалима,
Святыни вѣрный часовой.

Прозрачный сумракъ, лучъ лампады,
Кивотъ и крестъ, символъ святой —
Всё полно мира и отрадь
Вокругъ тебя и надъ тобой.

## XII.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «ДЕМОНЪ».

Печальный Демонъ, духъ изгнанья,
Леталъ надъ грѣшною землёй —
И лучшихъ дней воспоминанья
Предъ нимъ тѣснились толпой:
Тѣхъ дней, когда въ жилищѣ свѣта

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

505

Блисталъ онъ, чистый херувимъ,
Когда бѣгущая комета
Улыбкой ласковой привѣта
Любила помѣняться съ нимъ;
Когда сквозь вѣчные туманы,
Познанья жадный, онъ слѣдилъ
Кочующіе караваны
Въ пространствѣ брошенныхъ свѣтиль,
Когда онъ вѣрилъ и любилъ,
Счастливый первенецъ творенья,
Не зналъ ни злобы, ни сомнѣнья,
И не грозилъ уму его
Вѣковъ безплодныхъ рядъ унылый —
И много, много — и всего
Припомнить не имѣлъ онъ силы.

Въ пустынѣ міра онъ блуждалъ
Давно безъ цѣли и пріюта.
Во слѣдъ за вѣкомъ вѣкъ бѣжалъ,
Какъ за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землёй,
Онъ сѣялъ зло безъ наслажденья;
Нигдѣ искусству своему
Онъ не встрѣчалъ сопротивленья —
И зло наскучило ему.

И надъ вершинами Кавказа
Изгнанникъ рая пролеталъ.
Подъ нимъ Казбекъ, какъ грань алмаза,
Снѣгами вѣчными сіяль,
И, глубокъ внизу чернѣя,
Какъ трещина, жилище эм'я,
Вился излучистый Дарьялъ,
И Терекъ, прыгая, какъ львица
Съ косматой гривой на хребтѣ,
Ревѣлъ, и горный звѣрь, и итица,
Кружась въ лазурной высотѣ,
Глаголу водъ его внимали,
И золотыя облака
Изъ южныхъ странъ, издалека,
Его на сѣверу провожали;
И скалы тѣсною толной,
Тайнственной дремоты полны,
Надъ нимъ склонялись головой,
Слѣдя мелькающія волны;
И башни змāковъ на скалахъ
Смотрѣли грозно сквозь туманы:
У вратъ Кавказа на часахъ
Сторожевые великаны.
И дикъ и чуденъ былъ вокругъ

Весь божій міръ; но гордый духъ
Презрѣльнымъ окинулъ окомъ
Творенье Бога своего —
И на челѣ его высокомъ
Не отразилось ничего.
И передъ нимъ иной картины
Красы живыя расцвѣлѣ:
Роскошной Грузіи долины
Ковромъ раскинулись вдали.
Счастливый, пышный край земли!
Столнообразныя руины,
Звонко-бѣгущіе ручьи
По дну изъ камней разноцвѣтныхъ,
И кущи розъ, гдѣ соловьи
Поютъ красавицъ, безотвѣтныхъ
На сладкій голосъ ихъ любви;
Чинаръ развѣсистыя сѣни,
Густымъ вѣнчанныя илюшомъ,
Пещеры, гдѣ палящимъ днѣмъ
Таятся робкіе олени,
И блескъ, и жизньъ, и шумъ листовъ,
Стозвучный говоръ голосовъ,
Дыханье тысячи растеній,
И нолдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Всегда увлажненны ночи,
И звѣзды яркія, какъ очи,
Какъ взоръ грузинки молодой.
Но, кромѣ зависти холодной,
Природы блескъ не возбудилъ
Въ груди изгнанника безплотной
Ни новыхъ чувствъ, ни новыхъ силъ —
И всё, чтò предъ собой онъ видѣлъ,
Онъ презиралъ, иль ненавидѣлъ.

XIII.

ИЗЪ ПОЭМЫ «МЦЫРИ».

«Напрасно, въ бѣшенствѣ, порой,
Я рвалъ отчаянной рукой
Терновникъ, спутанный плющомъ:
Всё лѣсъ былъ, вѣчный лѣсъ кругомъ,
Страшнѣй и гуще каждый часъ
И милліономъ чорныхъ глазъ
Смотрѣла ночи темнота
Сквозь вѣтви каждаго куста.
Моя кружилась голова.
Я сталъ взлѣзать на дерева;
Но даже на краю небесъ
Всё тотъ же былъ зубчатый лѣсъ.

506

М. Ю. ЛЕРМОНТОВЪ.

Тогда на землю я упаль
И въ изстуленіи рыдалъ,
И грязь смрую грудь земли —
И слёзь, слёзы потекли
Въ неё горячею росой.
Но, върь мнѣ, помощи людской
Я не желалъ. Я былъ чужой
Для вихъ на-вѣкъ, какъ звѣрь степной;
И если бъ хоть минутный крикъ
Мнѣ измѣнилъ — клянусь, старикъ,
Я бъ вырвалъ слабый мой языкъ!
Ты помнишь: въ дѣтскіе года
Слезъ не зналъ я никогда;
Но тутъ я плакалъ безъ стыда.
Кто видѣть могъ? Лишь тёмный лѣсъ,
Да мѣсяцъ, плывшій среди небесъ.
Озарена его лучомъ,
Покрыта мохомъ и пескомъ,
Непроницаемой стѣной
Окружена, передо мной
Была поляня. Вдругъ по ней
Мелькнула тѣнь и двухъ огней
Промчались искры — и потомъ
Какой-то звѣрь однимъ прыжкомъ
Изъ части выскочилъ и лёгъ,
Играя, навзячъ на песокъ.
То былъ пустыни вѣчный гость —
Могуцѣ барсъ. Сырую кость
Онъ грязъ и весело визжалъ,
То взоръ кровавый устремлялъ,
Мотая ласково хвостомъ,
На полный мѣсяцъ — и на нёмъ
Шерсть отлявалась серебромъ.
Я ждалъ, схвативъ рогатый сукъ,
Минуту битвы; сердце вдругъ
Зажлося жаждою борьбы
И крови. Да, рука судьбы
Меня вела инымъ путёмъ!
Но нынѣ че я увѣренъ въ томъ,
Что быть бы могъ въ краю отцовъ
Не изъ послѣднихъ удалцовъ.
Я ждалъ. И вотъ въ тѣни ночной
Врага почуялъ онъ — и вой
Протяжный, жалобный, какъ стонъ,
Раздался вдругъ. И началъ онъ
Сердито лалой рыть песокъ,
Всталъ на дыбы, потомъ прилёгъ —
И первый бѣшеный скачокъ
Мнѣ страшной смертію грозилъ;
Но я его предупредилъ.
Ударъ мой въренъ былъ и скоръ:

Надёжный сукъ мой, какъ топоръ,
Широкій лобъ его разсѣкъ.
Онъ застоналъ, какъ человѣкъ
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лиха изъ раны кровь
Густой, широкою волной —
Бой закипѣлъ, смертельный бой.
Ко мнѣ онъ кинулся на грудь;
Но въ горло я успѣлъ воткнуть
И тамъ два раза повернуть
Моё оружье. Онъ завылъ,
Рванулся изъ послѣднихъ силъ,
И мы, сплетясь, какъ пара змѣй,
Обнявшись кривце двухъ друзей,
Упали разомъ — и во мглѣ
Бой продолжался на землѣ.
И я былъ страшенъ въ этотъ мигъ:
Какъ барсъ пустынный, золѣ и дикъ,
Я пламенѣлъ, визжалъ, какъ онъ,
Какъ будто самъ я былъ рождёнъ
Въ семействѣ барсовъ и волковъ,
Подъ свѣжимъ пологомъ лѣсовъ.
Казалось, что слова людей
Забылъ я — и въ груди моей
Родился тотъ ужасный крикъ,
Какъ будто съ дѣтства мой языкъ
Къ пному звуку не привыкъ.
Но врагъ мой сталъ изнемогать,
Метаться, медленнѣй дышать,
Сдавилъ меня въ послѣдній разъ,
Зрачки его недвижныхъ глазъ
Блеснули грозно — и потомъ
Закрылись тихо вѣчнымъ сномъ;
Но съ торжествующимъ врагомъ
Онъ встрѣтилъ смерть лицомъ къ лицу,
Какъ въ битвѣ слѣдуетъ бойцу.»

XIV.

ИЗЪ «ПѣСНИ ПРО ДАРЯ ИВАНА ВАСИЛЬЕВИ-
ЧА, МОЛОДОГО ОПРИЧНИКА И УДАЛОГО КУПЦА
КАЛАШНИКОВА».

Надъ Москвой великой, златоглавою,
Надъ стѣной кремлёвской бѣдокаменной,
Изъ-за дальнíchъ лѣсовъ, изъ-за синихъ горъ,
По тесовымъ кровелькамъ пграючи,
Тучки сѣрыя разговяючи,
Заря алая подмается.
Разметала кудри золотистыя,

И. С. ТУРРЕНЕВЪ.

507

Умывается снѣгами разсыпчатыми,
Какъ красавица, глядя въ зеркальце,
Въ небо чистое смотрить — улыбается.
Узъ зачѣмъ ты, алая заря, просыпалася?
На какой ты радости разыгралася?
Какъ сходилися, собирались
Удалые бойцы московскіе
На Москву-рѣку, на кулачный бой,
Разгуляться для праздника, потѣшиться.
И прирѣхалъ царь со дружиною,
Со боярами и опричниками,
И велѣлъ растапутъ цѣпь серебряную,
Чистымъ золотомъ въ кольцахъ спаянную.
Оцѣнили мѣсто въ двадцать пять сажень
Для охотницкаго боя одиночнаго.
И велѣлъ тогда царь Иванъ Васильевичъ
Клѣчъ кликать звонкимъ голосомъ:
«Ой ужъ гдѣ вы, добры молодцы!
Вы потѣшьте царя, нашего батюшку!
Выходите-ка во широкій кругъ:
Кто побѣтъ кого, того царь наградить,
А кто будетъ побить, тому Богъ простить!»

И выходить удалой Кирибѣевичъ,
Царю въ поясъ молча кланяется,
Скидаётъ съ многухъ плечъ шубу бархатную,
Подпершись въ бокъ рукою правою,
Поправляетъ другой шапку алую,
Ожидаетъ онъ себѣ противника.
Триждѣ громкій кличъ прокликали —
Ни одинъ боецъ и не тронулся,
Лиши толпа раздалась на обѣ стороны —
И выходитъ Степанъ Парамоновичъ,
Молодой купецъ, удалой боецъ,
По прозванію Калашниковъ.
Поклонился прежде царю грозному,
Послѣ бѣлому Кремлю да святымъ церквамъ,
А потомъ всему народу русскому.
Горятъ очи его соколинны,
На опричника смотрятъ пристально;
Супротивъ его онъ становится,
Боеvыя рукавицы натягиваетъ,
Могутныя плечи распрямливаетъ,
Да кудряву бороду поглаживаетъ.

И сказалъ ему Кирибѣевичъ:
«А повѣдай мнѣ, добрый молодецъ,
Ты какого рода, племени,
Какимъ именемъ прозваешься?
Чтобы знать, по комъ панихуди служить,
Чтобы было чѣмъ и похвастаться.»
Отвѣчаетъ Степанъ Парамоновичъ:
«А зовутъ меня Степаномъ Калашниковымъ,
А родился я отъ честнова отца
И жилъ я по закону господнему:
Не позорилъ я чужой жены,
Не разбойничалъ ночь тёмною,
Не таился отъ свѣта небеснаго.
И промолвилъ ты правду истинную:
По одномъ изъ насъ будутъ панихуди чѣть,
И не позже, какъ завтра въ часъ полуденный;
И одинъ изъ насъ будетъ хвастаться,
Съ удалыми друзьями пируючи.
Не шутку шутить, не людей смѣшить
Къ тебе вышелъ я теперь, басурманскій сынъ,
Вышелъ я на страшный бой, на послѣдній бой!»
И услышавъ то, Кирибѣевичъ
Поблѣднѣлъ въ липѣ, какъ осенній снѣгъ,
Бойки очи его затуманились,
Между сильныхъ плечъ пробѣжалъ морозъ,
На раскрытыхъ устахъ слово замерло.
Вотъ молча оба расходятся —
Богатырскій бой начинается.
Размахнулся тогда Кирибѣевичъ
И ударилъ въ первой купца Калашникова,
И ударилъ его посередь груди:
Затрещала грудь молодецкая,
Пошатнулся Степанъ Парамоновичъ.
На груди его широкой висѣлъ мѣдный крестъ
Со святыми мощами изъ Кіева —
И погнулся крестъ, и вдавился въ грудь;
Какъ роса изъ-подъ него кровь заканала.
И подумалъ Степанъ Парамоновичъ:
«Чему быть суждено, то и сбудется;
Постою за правду до-послѣднева!»
Изловчился онъ, приготовился,
Собрался со всею силою
И ударилъ своего ненавистника
Прямо въ лѣвый високъ со всего печа.
И опричникъ молодой застональ слегка,
Закачался, упалъ змёртво;
Повалился онъ на холодный снѣгъ,
На холодный снѣгъ, будто сосенка,
Вудто сосенка во свиромъ бору,
Подъ смолистый подъ корень подрубленная.

508

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

И увидѣв то, царь Иванъ Васильевичъ
Прогнѣвался гнѣвомъ, топнулъ о землю
И нахмурилъ брови чорныя.
Повелѣлъ онъ схватить удалаго купца
И привесть его предъ лицо своё.

Какъ возгворитъ православный царь:
«Отвѣчай мнѣ по правдѣ, по совѣсти —
Вольной-волеко, или нѣхота
Ты убилъ на-смерть мово вѣрнаго слугу,
Мово лучшаго бойца, Кирибѣевича?»

— «Я скажу тебе, православный царь:
Я убилъ его вольной-волею,
А за что, про что — не скажу тебе,
Скажу только Богу единому.
Прикажи меня казнить — и на плаху несть
Мнѣ головушку повинную;
Не оставь лишь малыхъ дѣтушекъ,
Не оставь молодую вдову,
Да двухъ братьевъ моихъ своей милостью!»

— «Хорошо тебе, дѣтинушка,
Удалой боецъ, сынъ купеческій,
Что отвѣтъ держалъ ты по совѣсти.
Молодую жену и сиротъ твоихъ
Изъ казны моей я пожалую,
Твоимъ братьямъ велю отъ сего же дня
По всему царству Русскому широкому
Торговать безданно, безпотлино.
А ты самъ ступай, дѣтинушка,
На высокое мѣсто лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топоръ велю наточить-навострить,
Палача велю одѣть-нарядить,
Въ большой колоколъ прикажу звонить,
Чтобы знали всѣ люди московскіе,
Что и ты не оставленъ моей милостью.»

Какъ на площади народъ собирается,
Зауньный гудить-воетъ колоколъ,
Разглашаетъ всюду вѣсть недобрую.
По высокому мѣсту лобному,
Во рубахъ красной сѣ яркой запонкой,
Сѣ большимъ топоромъ навострѣннымъ,
Руки голыя потираючи,
Палачъ весело похаживаетъ,
Удалова бойца дожидается;
А лихой боецъ, молодой куецъ,
Сѣ родными братьями прощается:
«Ужъ вы, браты мои, други кровные,
Поцалуемтесь, да обниметесь

На послѣднее разставаніе.
Поклонитесь отъ меня Алѣнѣ Дмитревѣ,
Закажите ей меньше печалиться,
Про меня моимъ дѣтушкамъ не сказывать.
Поклонитесь дому родительскому,
Поклонитесь всѣмъ нашимъ товарищамъ,
Помолитесь сами въ церкви божіей
Вы за душу мою, душу грѣшную!»

И казнили Степана Калапникова
Смертью лютою, позорною —
И головушка безталанная
Во крови на плаху покатилась.

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

Иванъ Сергѣевичъ Тургеневъ, знаменитѣйшій изъ
современныхъ русскихъ беллетристовъ и потомъ
старой дворянской фамилии, вышедшей изъ Золо-
той Орды, многіе изъ членовъ которой служили
воеводами въ XVII столѣтіи, родился 28-го октября
1818 года въ городѣ Орлѣ. Какъ сынъ достаточ-
ныхъ родителей, онъ провѣлъ своё дѣство въ ор-
ловскомъ имѣніи своей матери, селѣ Спасскомъ, гдѣ
росъ вмѣстѣ съ двумя своими братьями, старшимъ,
Николаемъ, скончавшемся въ 1879 году и млад-
шимъ, Сергѣемъ, умершимъ семнадцати лѣтъ. Первыми
наставниками Тургенева были разные францызы и
нѣмцы, чтó дало ему возможность выучиться въ дѣт-
ствѣ языкамъ французскому и нѣмцемкому. Что же
касается русскаго языка и литературы, то знакомо-
ство съ ними началось съ «Россіады», поэмы Хе-
раскова, которую, по свидѣтельству самаго Ивана
Сергѣевича, камердинеръ его матери читалъ ему
украдкой, «повторяя каждый стихъ сперва нà чер-
но, потомъ нà бѣло». По достиженіи двѣнадцати-
лѣтняго возраста, Тургеневъ былъ отвезѣнъ въ
Москву и помѣщѣнъ тамъ въ одномъ изъ част-
ныхъ павсіоновъ, откуда былъ вскорѣ взятъ и по-
ручѣнъ попеченію директора Лазаревскаго писти-
тута Краузе, благодаря заботливости котораго
Иванъ Сергѣевичъ на питнадцатомъ году выучился
англійскому языку, а на шестнадцатомъ — посту-
пнѣлъ въ число студентовъ Московскаго университета,
по словесному факультету. Но не долго оста-
вался Тургеневъ въ стѣнахъ Московскаго универ-
ситета: смерть отца, послѣдовавшая 30-го октября
1834 года, принудила его оставить Москву и пе-
рейти въ Петербургскій университетъ, въ кото-

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

509

ромъ онъ пробылъ ещё два года, послѣ чего, въ
1837 году, былъ выпущенъ дѣйствительнымъ сту-
дентомъ, а черезъ годъ, по выдержаніи надлежа-
щаго экзамена, удостоенъ степени кандидата. За-
тѣмъ, въ томъ же 1838 году, Тургеневъ отправился
въ Берлинъ, для довершенія своего образованія въ
тамошнемъ университетѣ. Здѣсь онъ прожилъ около
двухъ лѣтъ и, въ теченіе трѣхъ семестровъ, про-
слушалъ лекціи профессоровъ: Вердера, Ранке, Ган-
са, Цумита и Бёка, именами которыхъ справедли-
во гордился тогдашній Берлинскій университетъ.
По возвращеніи въ Петербургъ, Тургеневъ впер-
вые заявилъ себя, какъ поэтъ. Первымъ напечатан-
нымъ произведеніемъ Тургенева считается стихо-
твореніе «Старый помѣщикъ», помѣщённое въ 9-мъ
№ «Отечественныхъ Записокъ» на 1841 году. За
этимъ первымъ произведеніемъ на страницахъ то-
го же журнала, начиная съ 1841 и кончая 1846
годомъ, былъ напечатанъ цѣлый рядъ мелкихъ
его стихотвореній («Баллада», «Похищеніе», «Чвѣ-
токъ», «Нева», «Весенній вечеръ», «Когда съ тобой
разстался я», «Человѣкъ, какихъ много», «Толпа»,
«Когда давно забытое названье...», «Конецъ жиз-
ни», «Өедя», «Къ А. С.», «Въ ночь лѣтнюю», «По-
слѣдня сцена 1-й части «Фауста» Гёте», «Къ ***»,
«Откуда вѣтъ тишиной» и «Признаніе») и двѣ
большихъ поэмы: «Параша» и «Андрей», изъ ко-
торыхъ первая была напечатана отдѣльной книж-
кой (Спб. 1843) п расхвалена Бѣлинскимъ, а вто-
рая имѣла серьёзный успѣхъ въ публикѣ, хотя и
не удостоилась оцѣнки рецензентовъ. Изъ мелкихъ
стихотвореній, помѣщенныхъ въ «Отечественныхъ
Запискахъ», особенно хороши съдѣющія пьесы,
обратившія на себя вниманіе всѣхъ понимающихъ
дѣло ещё при первомъ ихъ появлении на страницахъ
названного издания: «Весенній вечеръ», «Өе-
дя», «Въ ночь лѣтнюю, когда тревожной грусти
полный...» и «Откуда вѣтъ ташиною...». Затѣмъ,
четыре его стихотворенія («В. Н. Б.», «Замѣтила
ли ты...», «Осень» и «Гроза промчалась...») были
напечатаны въ «Современникѣ» Плетнёва на 1844
годъ, шесть другихъ («Когда такъ радостно, такъ
нѣжно...», «Ахъ, давно ли гулялъ я съ тобой...»,
«Въ дорогѣ», «Утро туманное, утро сѣдое...», «Къ
чему твержу я стихъ унылый...» и «Брожу надъ
озеромъ...») въ сборникѣ «Вчера и Сегодья», пять
(«Помѣщикъ», «Тѣма» изъ Байрона и три пьески
безъ заглавія) въ «Петербургскомъ Сборникѣ»,
изданномъ Некрасовымъ въ 1846 году, и девять
стихотвореній, подъ общимъ заглавіемъ «Дерев-
ня» («Люблю я вечеромъ къ деревнѣ подъѣз-

жать...», «На охотѣ — лѣтомъ», «Безлунная ночь»,
«Дѣдѣ», «Гроза», «Другая ночь», «Кроткіе льют-
ся лучи съ небесъ на согрѣтую землю...», «Передъ
охотой» и «Первый спѣтъ» въ 1-й книжкѣ «Со-
временника» на 1847 году. Отдѣльнымъ издаваніемъ,
за исключеніемъ упомянутой выше поэмы «Параша»,
Тургеневымъ было выпущено въ свѣтъ всего одно
поэтическое произведение, именно — поэма «Разго-
воръ», отпечатанная въ 1845 году въ Петербургѣ
и вызвавшая два критическихъ разбора, помѣщен-
ые въ «Отечественныхъ Запискахъ» и «Финскомъ
Вѣстникѣ».

Вотъ полный перечень всѣхъ поэтическихъ
произведений Ивана Сергѣевича, явившимся въ
печати въ первая шесть лѣтъ его литературной
дѣятельности. Хотя эти первые порывы молодого
вдохновенія, не признаваемые самимъ авторомъ,
ничего не могутъ прибавить къ лаврамъ, увѣнчав-
шимъ Тургенева какъ перваго беллетриста нашего
времени, тѣмъ не менѣе многія поэтическія произ-
веденія его молодости отличаются большимъ досто-
инствомъ — и Бѣлинскій ие даромъ такъ востор-
гался ими, какъ это можно заключить изъ ответа
его о поэмѣ «Параша», помѣщеннаго въ 12-й книж-
кѣ «Отечественныхъ Записокъ» на 1842 годъ.

Первымъ прозаическимъ произведениемъ Ивана
Сергѣевича, явившимся въ печати, былъ драматиче-
скій очеркъ въ одномъ дѣйствіи «Неосторожность»,
помѣщеннойъ въ 10-й книжкѣ «Отечественныхъ За-
писокъ» на 1843 годъ. Затѣмъ, въ слѣдующемъ го-
лу, въ 11-й книжкѣ того же журнала, была напе-
чатана его первая повѣсть «Андрей Колосовъ», въ
«Петербургскомъ Сборникѣ» — повѣсть «Три пор-
трета» и въ 1-й книжкѣ «Отечественныхъ Запи-
сокъ» на 1847 годъ — повѣсть «Бреттёръ». Первая
изъ названныхъ повѣстей не имѣла большого успѣ-
ха въ публикѣ, и, можно сказать, прошла почти
незамѣченной; за-то остальные двѣ возбудили все-
общее любовьство и были прочитаны всѣми съ
жадностью. Всё заговорило о новыхъ произведеніе-
лихъ неизвѣстнаго автора; каждый захотѣлъ узнать
имя писателя, скрывавшагося подъ двумя таинст-
венными буквами: Т. и Л., означавшими: Тургеневъ
Лутовиновъ. Само собою разумѣется, что таинствен-
ный псевдонимъ не могъ долго оставаться неизв-
ѣстнымъ: онъ былъ вскорѣ разоблачёнъ — и имя
Тургенева стало дорогимъ для каждого русскаго.
Съ этого времени начинается тотъ громадный
успѣхъ произведений Ивана Сергѣевича Тургенева,
который сразу поставилъ его на первое мѣсто среди
цѣлой плеяды нашихъ превосходныхъ беллетри-

510

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

стовъ сороковъхъ и пятидесятъ годовъ, кото-
рыми Россія можетъ справедливо гордиться предъ
цѣлой Европой. Довольно будетъ сказать, что вре-
менемъ этимъ — было время, предшествовавшее по-
явлению «Записокъ Охотника», что бы сказать всё.
Перымъ отрывкомъ изъ «Записокъ Охотника», появи-
вшись въ печати, былъ разсказъ «Хоръ и Каллиничъ»,
помѣщенный въ 1-й книжкѣ возобновлённого «Со-
временника» на 1847 году, въ отдѣлѣ «Смѣспъ». От-
чего этому прелестному разсказу отведено было
такое скромное мѣсто въ журналѣ — остаётся до
нынѣ тайной редакціи. Начиная съ этого разсказа,
проникнутаго глубокой симпатіей къ крестьянско-
му бытѣ, талантъ Тургенева принимаетъ, какъ ска-
зать, новое направленіе, избравъ предметомъ сво-
хъ повѣстованный крестьянское житье-бытьё, съ
его нуждами, горемъ и рѣдкими радостями. За
этимъ первымъ разсказомъ изъ «Записокъ Охот-
ника», пріятно поразившимъ чптаюшую публику,
послѣдовалъ цѣлый рядъ ещё болѣе прелестныхъ
разсказовъ, напечатанныхъ въ томъ же «Совре-
менникѣ» (1847—1851) и встрѣченныхъ единодуш-
ными и восторженными похвалами критики и пу-
блики. Разсказы эти были: «Ермолай и мельчи-
ха», «Мой сосѣдъ Радиловъ», «Онодворецъ Овся-
никовъ», «Лѣговъ», «Бурмистръ», «Контора», «Ма-
линовая вода», «Уѣздный лекарь», «Бриюкъ», «Ле-
бедянь», «Татьяна Борисовна и ел племянникъ»,
«Смерть», «Гамлетъ Щигровскаго уѣзда», «Черто-
пхановъ и Недопюскнѣ», «Лѣсъ и степъ», «Пѣв-
цы», «Свиданіе», «Бѣжнѣ лугъ» и «Касяньа съ
Красивой Мечи». Собранные въ одну книгу и из-
даванные въ 1852 году, въ двухъ частяхъ, въ Москвѣ,
подъ заглавіемъ «Записки Охотника», разсказы эти
окончательно упрочили литературную извѣстность
Тургенева и утвердили за нимъ мѣсто перваго рус-
скаго беллетриста. Въ то же время Тургеневымъ
были напечатаны въ «Отечественныхъ Запискахъ»:
«Безденежье, сцены изъ петербургской жизни мо-
лодого дворянина» (1846, № 11), «Холостякъ», ко-
медія въ З-хъ дѣйствіяхъ (1849, № 9), «Дневникъ
лишняго человѣка» (1850, № 4) и «Провинціалка»,
комедія въ одномъ дѣйствіи (1851, № 1); въ «Со-
временникѣ»: «Пётръ Петровичъ Каратавѣ», по-
вѣсть, «Жидъ», разсказъ (1847, №№ 2 и 11), «Пѣ-
тушковъ», повѣсть, «Гдѣ тонко, тамъ п рвется», ко-
медія въ одномъ дѣйствіи (1848, №№ 9 п 11) и
«Три встрѣчи», разсказъ (1852, № 2), да въ учено-
литературномъ альманахъ «Комета»: «Разговоръ на
большой дорогѣ» (1851). Сверхъ того, въ «Совре-
менникѣ» были напечатаны три критическихъ его

статьи: «Племянница, романъ г-жи Туръ», «Нѣ-
сколько словъ о комедіи Островскаго «Бѣдная не-
ѣста» (1852, № 1 и 3) и «Записки ружейнаго охот-
ника, Аксакова» (1853, № 1). Наконецъ, къ этому
же временп, то-есть къ 1850 году, относится сочи-
неніе комедіи «Мѣсяцъ въ деревнѣ», впослѣдствіи
передѣланной по требованію цензуры и-
шейся въ печати въ своёъ первоначальномъ видѣ
только въ 1869 году въ «Сочиненіяхъ Тургенева»,
изданныхъ Салаевымъ.

Къ концу 1851 года относится знакомство Тур-
генева съ Гоголемъ, только-что возвратившимся
изъ-за границы и проживавшимъ въ Москвѣ, на
квартирѣ у графа Толстого. Это свиданіе, описан-
ное авторомъ «Замѣтокъ о М. С. Щепкинѣ», со
словъ нокойнаго М. С. Щепкина («Библіотека для
Чтенія», 1861, № 8), познакомившаго двухъ писа-
ábей, чрезвычайно характеристико, и потому счи-
таемъ не лишнимъ привести здѣсь этотъ разсказъ.
Вотъ онъ: «Знаете ли», сказалъ Щепкинъ Гоголью:
«съ вами хочеть познакомиться одинъ русскій пи-
сатель; но я не знаю, желаете ли вы этого?» — «Кто
же?» спросилъ Гоголь. «Да человѣкъ теперь у насъ
довольно извѣстный и, вѣроятно, вы слихали: это —
Тургеневъ». Услыхавъ фамилию, Гоголь вдругъ на-
чалъ говорить, что очень радъ и что просить меня
завтра же пріѣхать къ нему, вмѣстѣ съ Тургене-
вымъ въ три часа дня. «Я удивился», продолжалъ
Михаилъ Семёновичъ, «этому скорому согласію,
потому-что Гоголь послѣднее время держалъ себя
очень странно и былъ слишкомъ неподатливъ на
новыя знакомства. Позднѣе разрѣшилась для меня
эта загадка. Въ четвѣртому часу на другой день
— мы пріѣзжаемъ. Гоголь встрѣтилъ насъ очень
любезно. Когда Тургеневъ сказалъ, что его повѣ-
сти, переведённыя на французскій языкъ и читан-
ныя Тургеневымъ въ Парижѣ, произвели сильное
и прекрасное впечатлѣніе, Гоголь былъ замѣтно
доволенъ и, съ своей стороны, говорилъ любез-
ности Тургеневу. Но вдругъ онъ поблѣднѣлъ, пу-
ремѣнился въ лицѣ и, обратившись къ Тургеневу,
въ страшномъ безпокойствѣ, спросилъ: «Скажите,
зачѣмъ Герценъ позволяетъ себѣ оскорблять меня
своими выходками въ иностранныхъ журналахъ?»
«Тутъ понялъ я», прибавилъ добрый Михаилъ Се-
мёновичъ, «почему Гоголью такъ хотѣлось видѣться
съ Тургеневымъ». Послѣ отвѣта Тургенева: «прав-
да», сказалъ Гоголь: «и я во многомъ раскаляваюсь,
что послушался друзей, меня окружавшихъ — и
если бъ можно было воротить назадъ сказан-
ное, я сжогъ бы и уничтожилъ свою «Переписку

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

511

съ друзьями». Такъ кончился разговоръ и мы раз-
стались».

По смерти Гоголя, въ 32-мъ нумерѣ «Москов-
скихъ Вѣдомостей» на 1852 годъ было напечатано
Тургеневымъ «Письмо о Гоголѣ». Эта коротенькая
замѣтка, не заключавшая въ себѣ ничего противу-
цензурного, тѣмъ не менѣе была признана тако-
вью и обрушила на голову Ивана Сергѣевича цѣ-
лую кучу непріятностей. Короче — онъ былъ аре-
стованъ и подвергнутъ заключенію при полиціи,
послѣ чего былъ высланъ на житьѣ въ орловскую
его деревню, гдѣ и прожилъ безвыкѣздно до конца
1854 года.

Двухлѣтнее пребываніе Тургенева въ деревнѣ
было далеко не безплохно для русской литературы.
Здѣсь, не считая его критической статьи на «За-
писки ружейнаго охотника» С. Т. Аксакова, о ко-
торой мы упомянули выше, онъ написалъ: повѣсть
«Два пріятеля», прелестный разсказъ «Муму», кри-
тическую статью «О стихотвореніяхъ г. Тютчева»
и повѣсть «Затишле», причёмъ всѣ названныя
нами произведенія были напечатаны въ «Совре-
менникѣ» на 1854 и 1855 года. Затѣмъ, въ 4-мъ
№ «Отечественныхъ Записокъ» на 1855 годъ по-
явилась новая его повѣсть — «Яковъ Пасынковъ»,
прочтённая публикой съ величайшимъ удовольстві-
емъ, въ «Разсказахъ и воспитаніяхъ» С. Т. Акса-
кова» — статья «О соловьяхъ», напечатанная въ
нихъ въ видѣ приложенія, а въ 11-й книжкѣ «Со-
временника» — повѣсть «Постояльный дворъ» и «Два
слова о Грановскомъ». Наступленіе нового 1856
года Тургеневъ почтилъ двумя новыми повѣстями,
изъ которыхъ первая — «Рудинъ» — была напеча-
тана въ первой книжкѣ «Современника», а вторая —
«Переписка» — въ первомъ же нумерѣ «Отечествен-
ныхъ Записокъ». Затѣмъ, осенью того же года, въ
8-й и 10-й книжкахъ «Современника», появились
ещё два новыхъ произведеній Ивана Сергѣевича:
одно-актная комедія «Завтракъ у предводителя» и
разсказъ «Фаустъ», и вышли въ свѣтъ, изданная
П. В. Анненковымъ въ Петербургѣ: «Повѣсти и
разсказы И. С. Тургенева», въ трѣхъ частяхъ, встрѣ-
ченные цѣлымъ роемъ хвалебныхъ рецензій, изъ
которыхъ двѣ лучшія принадлежали Дружинину и
Дудышкину, и были напечатаны во 2-й, 3-й и 5-й
книжкахъ «Библиотеки для Чтенія» на 1857 годъ
и 1-й и 4-й нумерахъ «Отечественныхъ Записокъ»
на тотъ же годъ. Въ 1857 году Тургеневъ появил-
ся въ печати всего два раза. Эго были «Чужой
хлѣбъ», комедія въ двухъ дѣйствіяхъ и «Поѣзд-
ка въ Полѣсье», изъ которыхъ первая, написан-

ная ещё въ 1848 году, была впослѣдствіи пере-
именована въ «Нахлѣбника» и давалась на сцѣвѣ
съ большимъ успѣхомъ, а вторая — есть заключи-
тельный очеркъ для «Записокъ Охотника», причёмъ,
около этого времени, вышли въ Парижѣ во фран-
цузскомъ переводѣ Делаво, подъ заглавіемъ: «Recits
«un chasseur». Съ наступленіемъ 1858 года, та-
лантъ Тургенева проявляется снова во всёмъ блескѣ
въ прелестнѣйшей изъ его повѣстей «Асѣ», кото-
рую прочла съ наслажденіемъ вся образованная
Россія и привѣтствовала похвалами всл журна-
листика. Къ сожалѣнію, этой повѣстью, напеча-
танной въ 1-й книжкѣ «Современника», и ограни-
чилась на этотъ годъ вся литературная дѣятель-
ность Тургенева, такъ-какъ письмо «Изъ за гра-
цицы», помѣшённое въ 6-мъ нумерѣ «Атенея», мо-
жетъ быть пройдено молчаніемъ. Въ томъ же 1858
году вышли въ свѣтъ въ Берлинѣ «Записки Охот-
ника» въ нѣмецкомъ переводѣ, подъ названіемъ:
«Aus dem Tagebuche eines Jägers» въ двухъ то-
махъ, изъ которыхъ первый, переведённый Видер-
томъ, отличается всѣми прекрасными качествами
этого переводчика, а второй, работы Больțа, стра-
даетъ всѣми недостатками этого писателя, то-есть
— изобилуетъ, по выраженію одного русскаго ре-
цензента этого перевода, «неисчерпаемою пропастью
безмясляцъ». Наступленіе нового 1859 года было
ознаменовано появленіемъ въ свѣтъ извѣстнаго ро-
мана Тургенева «Дворянское гнѣздо», напечатан-
наго въ 1-й книжкѣ «Современника» и вызвав-
шаго столько толковъ въ нубликѣ и столько ре-
цензій въ журналахъ, изъ которыхъ лучшія при-
ладлежатъ покойному Аполлону Григорьеву («Ру-
ское Слово», 1859, №№ 4, 5, 6 и 8) и г. Анненкову
(«Русскій Вѣстникъ», 1859, № 16). Наконецъ, въ
тотъ же году, въ 12-й книжкѣ «Московскаго Вѣ-
стиника», былъ напечатанъ «Отрывокъ изъ рома-
на». Съ наступленіемъ 1860 года въ первыхъ
книжкахъ «Русскаго Вѣстника» и «Современни-
ка» появилось снова два замѣчательныхъ про-
изведенія Тургенева: извѣстная повѣсть «Нака-
нунѣ» и критическая статья «Гамлетъ и Донъ-
Кихотъ», а въ 3-мъ нумерѣ «Библиотеки для Чте-
нія» — повѣсть «Первая любовь», одно изъ лучшихъ
произведений нашего талантливаго повѣствователя.
Но какъ ни громадень былъ успѣхъ, встрѣчавшій
каждую изъ послѣднихъ повѣстей и романовъ Тур-
генева, успѣхъ выпавшій на долю его нового ро-
мана «Отцы и дѣти» появившагося въ февральской
книжкѣ «Русскаго Вѣстника» на 1862 годъ, прев-
зошолъ далёко всё, доселѣ совершавшееся въ рус-

512

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

скомъ литературнымъ мірѣ, видавшемъ много усил-
ховъ. Какъ публика, такъ и критика раздѣлились на
два враждебные лагеря; слово «нигилистъ» было про-
изнесено и получило правопражданства; каждый жур-
палъ, каждая газета поспѣшила заявить своей мнѣніе
о новомъ произведеніи, сказать своё новое слово Какъ
на болѣе замѣчательныя статьи, укажемъ на «Ба-
зарова» покойнаго Писарева («Русское Слово», № 3),
на «Асмодея нашего времени» — Атанонича («Со-
временникъ», № 3) и на двѣ статьи «Русскаго Вѣст-
ника» (№№ 5 и 6): «Романъ Тургенева и его кри-
тики» и «О нашемъ нигилизмѣ, по поводу романа
Тургенева». Въ 1864 году, въ № 1-мъ и 2-мъ «Эпо-
хіи», Тургеневъ напечаталъ свою повѣсть-фантаз-
зію «Призраки», а въ 1865, въ «Санктиетербург-
скихъ Вѣдомостяхъ» (№ 85) — небольшой разсказъ
«Собака».

Но вотъ на странцахъ мартовской книжки
«Русскаго Вѣстника» на 1867 годъ появляется
всѣмъ извѣстная повѣсть его «Дымъ», надѣлавшая
столько шуму не только у себя дома, но и за гра-
ницей, гдѣ находить писателей, не усомнившихся
исполковать смыслъ лучшихъ произведеній нашего
талантливаго писателя въ самомъ превратномъ видѣ
и подмѣтить въ послѣднемъ его произведеніи «Дымъ»
такое направленіе, какого въ пѣмъ нѣтъ и не мо-
жетъ быть. Вотъ, напримѣръ, что было сказано въ
австрійско-жидовской газетѣ «Neue freie Presse»,
въ нумерѣ отъ 13-го октября 1868 года, въ статьѣ
«Russische Social-Demokratie», написанной по по-
воду какой-то русской брошюри, вышедшей въ то
время въ Женевѣ: «Самъ лучшій писатель Россіи,
гénialый Тургеневъ, охарактеризовалъ всю жизнь
и дѣятельность современной Россія словами: «Дымъ,
одинъ только дымъ!» Газета находить это замѣ-
чаніе совершенно справедливымъ, потому-что «кому
же лучше звать свой пародъ, какъ не лучшему изъ
представителей его.» Впрочемъ, кто звакомъ съ
нравственнымъ уровнемъ современной вѣнской
журналистки, почти исключительно находящейся
въ рукахъ евреевъ, на того подобное заявленіе не
произведѣтъ ни малѣйшаго впечатлѣнія, такъ-какъ
ему хорошо извѣсто, что нѣтъ такой позорной
статьи, которая бы не нашла тѣста въ вѣнской
газетѣ. Лучшій разборъ «Дыма» былъ помѣщѣнъ
въ лондонскомъ критическомъ журналѣ «Atheneum»
на 1868 годъ, гдѣ критикъ отзывается объ этомъ
произведеніи съ большою похвалой и сравниваетъ
Тургенева, по таланту, маверѣ и направленію съ
Теккереемъ. Остзейскіе нѣмцы также обратили своё
вниманіе на «Дымъ» и перевели его на нѣмецкій

издѣкъ, какъ это видно изъ объявленія въ «Riga-
sche Zeitung». Въ 1867 году, Тургеневъ, находясь
за границей, написалъ три новыхъ разсказа: «Исто-
рію лейтенанта Егунова», «Несчастнаго» и «Брига-
дира», помѣстивъ два первыхъ изъ нихъ въ пер-
вой и восьмой книжкахъ «Русскаго Вѣстника» на
1868 годъ, а второй — въ первой книжкѣ «Вѣстни-
ка Европы» того же года. Затѣмъ всѣ остальные
произведенія Ивана Сергѣевича, за послѣдніе де-
сять лѣтъ, за исключеніемъ разсказа «Живыя Мо-
щи», помѣщѣннаго въ сборникѣ, вышедшимъ въ
свѣтъ въ 1874 году, подъ названіемъ «Складчина»,
были напечатаны въ «Вѣстникѣ Европы» — имен-
но: въ 4-й книжкѣ 1869 года — «Воспоминанія о
Вѣлинскомъ», въ 1-й 1870-го — разсказъ «Стран-
ная исторія», въ 10-й того же года — «Степной
король Лирѣ»; въ 1-й 1871-го — «Стукъ! стукъ!»
стукъ!»; въ 1-й 1872-го — «Вешнія воды», въ 11-й
того же года — «Конецъ Чертопханова», окончаніе
разсказа «Чертопхановъ и Недопюскинъ» въ «За-
пискахъ Охотника»; въ 1-й 1875-го — «Пуннѣ пі
Бабуринь»; въ 1-й 1876-го — разсказъ «Часкі»; въ
1-й, 2-й и 5-й 1877-го — обѣ части романа «Новъ»
и «Разсказъ отца Алексія».

Сочиненія Тургенева, кромѣ двухъ неполныхъ
изданій, сдѣланныхъ гг. Анненковымъ и Остров-
скимъ въ Петербургѣ и Москвѣ, имѣютъ два пол-
ныхъ: 1) Сочиненія И. С. Тургенева 1844 — 1864.
Пять томовъ. Изданіе братьевъ Салаевыхъ. Карлс-
руэ. 1865. 2) Полное собрание сочиненій И. С. Тур-
генева. 1844 — 1868. Семь томовъ. Съ портретомъ
автора, гравированнымъ на стали за-границей. Из-
даніе братьевъ Салаевыхъ. М. 1869. Это послѣднее
изданіе заключаетъ въ себя всё, написанное и на-
печатанное Тургеневымъ съ 1844 по 1868 годъ, съ
приобщеніемъ его драматическихъ сочиненій, ко-
торыхъ авторъ не печаталъ до-тѣхъ-поръ отдѣльно,
но всё-таки за исключеніемъ четверѣхъ разсказовъ
въ стихахъ и ряда мелкихъ стихотвореній, которые
авторъ упорно отказывается включить въ число
поздаваемыхъ имъ произведеній, хотя онъ впольжъ за-
служиваютъ быть извѣстными публикъ. Въ 1871 году
къ послѣднему изданію сочиненій Тургенева былъ
присоединѣнъ ещё одинъ жиденькій томикъ, подъ
пазваніемъ 8-й, въ которомъ собрано всё, написан-
ное Иваномъ Сергѣевичемъ въ 1870 и 1871 годахъ,
то-есъ: «Странная исторія», «Казнь Тронава»,
«Степной король Лирѣ» и «Стукъ... стукъ...»
Проживая послѣднія двадцать лѣтъ преимуществен-
ственно за-границей, Иванъ Сергѣевич тѣмъ не
менѣе почти ежегодно бываетъ въ Россіи, при-

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

513

чёмъ каждым разъ проводитъ по нѣскольку мъсяцевъ въ Петербургъ, Москвъ и въ своей орловской деревнѣ, среди родныхъ, друзей, знакомыхъ и говорячихъ поклонниковъ своего таланта, которыхъ у него такъ много во всѣхъ концахъ Россія. Въ послѣдній свой пріѣздъ въ 1879 году, совпавшій какъ разъ съ крутымъ и многознаменательнымъ новоротомъ, совершающимся въ настоящее время въ русской интеллигенціи къ идеаламъ сороковыхъ годовъ, онъ — и безъ того всѣми любимый и уважаемый въ Россіи, какъ первый современный русскій писатель — былъ почтиѣ во время своего довольно-продолжительного пребыванія въ Москвѣ и Петербургѣ цѣлымъ рядомъ торжественныхъ праздниковъ, какими не былъ почтиѣ до-спхъ-поръ ещё ни одинъ изъ русскихъ писателей. Первое изъ этихъ торжественныхъ празднествъ было устроено Обществомъ Любителей Словесности, состоящимъ при Московскомъ университетѣ, участіе въ которомъ привяли какъ всѣ наличные члены общества, такъ равно и весь университетъ, начивая съ ректора, и вся интеллигенція древней русской столицы.

Физическая зала нового университета едва вымѣщала въ себѣ толпу посѣтителей, собравшихся главнымъ образомъ для того, чтобы привѣтствовать посѣтившаго Москову Тургенева. При входѣ онъ былъ встрѣченъ громомъ восторженныхъ, неумолкаемыхъ апилодисментовъ. Потомъ два лица, отъ имени студентовъ, обратились къ Ивану Сергѣевичу съ краткимъ привѣтствіемъ, сопровождавшимся опять восторженною оваціею. Иванъ Сергѣевичъ отвѣчалъ словам: «Я никакъ не ожидалъ такой встрѣчи. Много благодаренъ за очѣнку моихъ намѣреній!» Снова — «браво! vivat!» и нескончаемые крики, такъ-что растроганный до слёзъ Тургеневъ долженъ былъ обратиться къ окружавшимъ со словам: «Господа, пощадите меня!» Послѣ перерыва засѣданія было объявлено объ избраніи Ивана Сергѣевича почѣтнымъ членомъ Общества Любителей Словесности, что сопровождалось опять восторженной оваціей. По окончанія засѣданія, университетская молодёжь осталась ожидать выхода Ивана Сергѣевича, чтобы проводить его домой.

По поводу описанныхъ здѣсь асацій въ «Современныхъ Извѣстіяхъ» было между-прочимъ сказано: «Эта искренность къ знаменитому нашему писателю дѣлаетъ большую честь рравственному и эстетическому чувству московской публики. Тургеневъ останется на всегда однимъ изъ благороднѣйшихъ образовъ въ нашей литературѣ, такъ-какъ имя его также чисто, какъ бѣла его голова. Не говоримъ объ его таланѣ: почти четыре десятилѣтія читали его съ неослабѣвающимъ художественнымъ наслажденіемъ. Длинный рядъ его крупныхъ вещей сталъ поэтической лѣтонисью, въ которой тонкимъ чутьёмъ художника угаданъ и воспроизведены съ глубокой обдуманностью самая сокровенныя движенія въ нашей общественной и нравственной жизни за послѣднія 30—40 лѣтъ. Герои его главныхъ романовъ сдѣлались нарицательными именами. Будущій историкъ живущихъ и отживающихъ теперь поколѣній нашего общества, разбираясь въ своё матеріалѣ, схватится прежде всего за произведенія И. С. Тургенева и не только узнаетъ изъ нихъ многое, можетъ-быть даже больше, чѣмъ нѣ какого-либо другого посточника, но и отдохнѣтъ на нихъ нравственно и эстетически.»

За этимъ первымъ торжествомъ вскорѣ послѣдовалъ новый рядъ овацій, изъ которыхъ особенно торжественна была встрѣча Ивана Сергѣевича въ театрѣ, гдѣ публика привѣтствовала его появленіе нескончаемыми криками, маханьемъ платковъ и другими шумными изъявленіями своего восторга.

Вызванный всѣми этими оваціями на объясненіе, Тургеневъ произнёсё нѣсколько спичей, изъ которыхъ завимствуемъ наиболѣе видающіяся мѣста: «Слово «либералъ» въ послѣднее время нѣсколько опошлилось — и не безъ причины», сказалъ онъ. «Теперь, когда вы указываете намъ, что мы стонимъ наканунѣ хотя мирнаго и законнонравพลнаго, но значительного перестроя общественной жизни, это слово является чѣмъ-то неопредѣлённымъ и штатнымъ: кто имъ — подумаешь — не прикрывается! Но въ наме, въ моё молодое время, когда ещё помину не было о политической жизни, слово «либералъ» означало протестъ противъ всего тёмнаго и притѣснительнаго; означало уваженіе къ наукамъ и образованию, любовь къ позніи и художеству, ко всѣмъ artes liberales, и ваконецъ — и пуще всего — означало любовь къ народу, который, находясь ещё подъ гнѣотомъ крѣпостного безправія, нуждался въ рѣшительной помощи своихъ болѣе счастливыхъ сыновъ».

Обращаясь затѣмъ къ молодому поколѣнію, Тургеневъ сказалъ: «Въ сравненіи съ нами молодое поколѣе, конечно, сдѣлало много шаговъ вперёдъ и до нѣкоторой степени подготовило себя къ той будущности, на которую я указывалъ; но только — до нѣкоторой степени! Надо докончить начатое и докончить прямо, честно, по открытому пути. Задача его, правда, труднѣе и сложнѣе вашей. Тогда вся сознательная жизнь общества текла, если можно такъ выразиться, по одному руслу; теперь она раз-

33

514

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

вътвилась или готовится развѣтвиться, какъ оно и слѣдуетъ въ болѣе зрѣломъ возрастѣ государства. Сочувствую всѣмъ стремленіямъ молодёжи и поглагаю, что она хорошо дѣлаетъ, сбливаясь съ нами; есть чему ей поучиться и у насъ, стариковъ. Во всякомъ случаѣ, отъ души желая, чтобы она такъ честно и серьёзно, также избѣгая напрасныхъ увлеченийъ вдаль и по сторонамъ, но и не отступая также ни шагу назадъ, относилась къ своимъ задачамъ, какъ это дѣлали иные изъ монхъ сверстниковъ, имена которыхъ проложили славный слѣдъ въ исторіи русскаго просвѣщенія.»

Наконецъ, благодаря спеціально студентовъ Московскаго университета за ихъ сочувственное приѣтствіе, Иванъ Сергѣевичъ сказалъ: «Для начинаящаго писателя сочувствіе молодого поколѣнія, его сверстниковъ, конечно, драгоцѣно: оно служить ему спльнымъ поощреніемъ; но для писателя старѣющего, уже готовящагося покинуть своё по-прище, это сочувствіе, такъ выраженное, есть — скажу прямо — величайшая, единственная награда, послѣ которой уже ничего не остаётся желать. Оно доказываетъ ему, что жизнь его не прошла даромъ, труды не пропали, брошенное имъ сѣмя дало плодъ.»

По приѣздѣ Тургенева въ Петербургъ его встрѣтилъ новый рядъ овацій, не прекращавшихся ни на одинъ день, вплоть до его отъѣзда за границу, послѣдовавшаго 21-го марта. Однимъ изъ первыхъ и едва ли не самыхъ шумныхъ празднествъ, данныхъ въ честь Ивана Сергѣевича — былъ литературный объѣдь, состоявшійся въ ресторанѣ Бореля, на которомъ присутствовало болѣе ста человекъ. Объѣдъ отличался необыкновеннойо задушевностью, искренностью и тѣмъ единодушіемъ, которыя рѣдкіи среди литературнаго міра Петербурга. Кромѣ литературовъ, присутствовало нѣсколько живописцевъ, актёрловъ и пѣвцовъ. Рядомъ съ Иваномъ Сергѣевичемъ сидѣли, съ одной стороны — К. Д. Кавелинъ и Я. К. Гротъ, съ другой — Я. П. Полонскій и Д. В. Григоровичъ. Рѣчи начались послѣ первого же блюда, причёмъ говорили Григоровичъ, Кавелинъ, Гротъ, Спасовичъ, професора Градовскій и Таганцевъ, Горбуновъ и ещё нѣкоторые другие, а первый тостъ въ честь Ивана Сергѣевича произнёсъ Костомаровъ. По невозможности дать здѣсь подробный отчёты объ этомъ объѣдѣ, который вышелъ рѣшительно изъ ряда вонъ, мы не перечисляемъ многообразныхъ тостовъ въ честь Тургенева, ограничиваясь упоминаніемъ, что отъ имени отсутствовавшихъ русскихъ женщинъ и русскаго мужика произвёсъ тостъ А. А. Потѣхинъ. Изъ произнесённыхъ же рѣчей са-

мыми выдающимися оказались двѣ — Д. В. Григоровича и И. Ө. Горбунова. Вотъ рѣчъ Григоровича:

«Мм. Гг. Сегодня, какъ видно, мы собрались сюда премущественно съ тою цѣлью, чтобы чествовать Ивана Сергѣевича Тургенева. Въ качествѣ одного изъ самыхъ старыхъ его товарищей по литературѣ, я желалъ бы сказать нѣсколько словъ. Весь эту� успѣхъ, которымъ теперь пользуется Иванъ Сергѣевичъ въ Петербургѣ, всѣ эти выражения восторга, какими встрѣтили его на-дняхъ въ Москвѣ, никого изъ насъ не могутъ особенно удивлять. Меня, по-крайней-мѣрѣ, восторги эти глубоко трогаютъ, трогаютъ до глубины сердца, трогаютъ не только потому, что они обращаются къ дорогому товарищу юности, не потому, что, благодаря имъ и Тургеневу, возвышается въ глазахъ русскаго общества званіе литератора и значеніе самой литературы, которая для многихъ изъ насъ осуществляетъ вторую семью, второе отечество — восторги эти трогаютъ меня особенно съ той стороны, что они выражаютъ вполне заслуженную дань любимому литератору, да ещё вдобавокъ — прекрасной личности. Повторяю: прекрасной личности, потому-что недостаточно ещё быть талантомъ, чтобы возбуждать всеобщее сочувствіе и быть любимымъ! Но почему же любить Тургенева тридцать пять скуру всѣ тѣ, которые его знаютъ? По этому предмету я доставлю вамъ, выражаясь литературнымъ слогомъ, нѣсколько матеріаловъ. Въ сорокъ третьемъ году я въ первый разъ встрѣтилъ Тургенева. Тогда составлялся литературный кружокъ, центромъ которого былъ Бѣлинскій. Въ этомъ кругу молодыхъ, начидающихъ литераторовъ, Тургеневъ былъ едва ли не самымъ образованнымъ и, въ тоже время, самымъ скромнымъ и простодушнымъ. Свойства эти, не совсемъ обходныя въ литературныхъ кружкахъ, сдѣлали тѣ, что Тургенева всѣ сразу горячо полюбили. Прошло десять лѣтъ. Явились въ свѣтъ «Записки Охотника» и другія прекрасные произведения — и имя Тургенева сдѣалось всѣмъ извѣстнымъ; но скромность и простодушіе остались неизмѣнно тѣ же. Предъ нами, товарищами, утвердилось другое убѣжденье: въ душѣ Тургенева не было на маковую росинку завистъ! Никто съ такою жадностью не хватался за возникающее дарованіе, ни кто въ избыткѣ радости не преувеличивалъ такъ часто его значенія, не носился съ нимъ, какъ съ роднымъ дѣшницемъ, не читалъ съ такимъ увеніемъ его произведеній и не падалъ духомъ, когда надежды его не осуществлялись; никто также не защищалъ съ такимъ искреннымъ жаромъ товарища, опутаннаго случайно литератур-

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

515

ными дразлами. Щадя скромностъ Тургенева, умол
чу о томъ, чтобѣлал онъ для многихъ своихъ то-
варищей, увлекаемый добротою сердца. Мнѣніе, ко-
торое въ течении многихъ лѣтъ составилось въ на-
шемъ кружокъ о Тургеневѣ, какъ о человѣкѣ, приво-
дитъ мнѣ на память слова покойнаго Панаева: «Если
поставить Тургенева противъ окна и раздѣть его
— онъ будетъ свѣтиться какъ кусокъ хрустала:
такъ чистъ онъ нравственно между пами!». Та-
кимъ Тургеневъ былъ юношей, такимъ онъ про-
жилъ вѣкъ, такимъ и теперь остался! Вотъ за что
всѣ мы, знающіе такъ близко Тургепева, такъ го-
рячо, такъ искрено его любимъ. До-сихъ поръ всё
говорили о Тургеневѣ, какъ о льтераторѣ, то-есть
говорили объ его орнаментѣ и забыли сказать о су-
щественномъ — о его нравственныхъ качествахъ.
Позвольте же мнѣ, знающему Тургенева тридцать
пять лѣтъ, провозгласить тостъ въ честь прекрас-
ной, глубоко-честной и свѣтлой личности въ рус-
ской литературѣ!»

Рѣчъ эта произвела наиболее впечатлѣніе.
«Браво Григоровичъ, браво!» раздались крики, вмѣстѣ
съ горячими оваціями Тургеневу. Надо сказать, что
эта рѣчъ была сказана необыкновенно горячо. Самъ
Тургеневъ говорилъ мало. Онъ отвѣтилъ только Сиа-
совичу поправкой, что «тамъ нѣтъ ночи, гдѣ есть
Левъ Толстой, Гончаровъ, Достоевскій и Писемскій»,
послѣ чего прочѣлъ заранѣе написанный отвѣтъ —
о чёмъ и сказалъ. Этотъ отвѣтъ написанъ съ тѣмъ
умомъ и тактомъ, которыхъ не занимать-стать Тур-
геневу. Онъ говорилъ, что настоящее время не тоб,
чтобѣ было тогда, когда онъ написалъ «Отцовъ и дѣ-
тей», когда проявлялась вражда и розьи между
слоями образованного общества, что въ настоящее
время существуютъ идеалы для примиренія, не от-
далённые, не фантастические, а практические и близ-
кие; что достаточно луча свѣта, чтобѣ тёмныя силы,
выражающіяся преступленіями и другими прискорб-
ными явленіями, снова упали въ ту тьму, изъ ко-
торой вышли, поражонныя свѣтомъ; что эти явле-
нія невозможно отождествлѣть съ понятіемъ, кото-
рое выражаетъ собою слово молодежь, что правительство, которому одному по праву принадлежитъ руководительство обществомъ, можетъ однѣнить па-
стоящій моментъ и произвести тѣ реформы, кото-
рья соединять разрозненные теперь силы.»

Два литературные чтенія въ пользу литературна-
го фонда, состоявшіяся 9-го и 16-го марта, въ залѣ
Благороднаго Собранія, съ участіемъ Тургенева,
Достоевскаго, Салтыкова, Полонскаго, Плещеева и
Потѣхина, были новымъ и почти неурывнымъ

рядомъ овацій въ честь нашего маститаго писателя. Едва Иванъ Сергѣевичъ появился на эстрадѣ, какъ вся присутствовавшая въ залѣ публика встала съ мѣстъ и громкими криками и рукоплесканіями при- вѣтствовала его. Прошло по-крайней-мѣрѣ минуты двѣ, пока водворилась тишина, дозволившая на- чать чтеніе. Извинившись за слабость голоса, вслѣд- ствіе небольшой простуды, Тургеневъ прочѣлъ всѣмъ извѣстный разсказъ «Бурмистръ». Раздавшіеся по окончаніи чтенія оглушительныя рукоплесканія, крики и вызовы служили лучшимъ выраженіемъ ощущеній, испытанныхъ слушателями.

На второмъ чтеніп, состоявшемся 16-го марта,
Иванъ Сергѣевичъ прочѣлъ самъ всѣмъ извѣстный
разсказъ «Бирюкъ» и вмѣстѣ съ Савиной сцену
изъ комедіи «Провинціалка». Ещё не успѣли
смолкнуть громкія аплодисменты встрѣтившія окон-
чаніе чтенія сцены, какъ изъ заднихъ рядовъ кре-
сельѣ двинулась къ эстрадѣ толпа молодежі, преиму-
щественно женской, съ высоко поднятымъ огром-
нымъ лавровымъ вѣкомъ. Снова раздались руко-
плесканія и вызовы — и вышедшему на эстраду
Тургеневу принесенный вѣнокъ былъ рвучѣнъ. Не-
чего прибавлять, что довольно общирная зала благо-
роднаго собранія была оба раза совершенно полна и
вѣроятно наполнилась бы, будь она вдвое общирѣе.

Въ четвергъ, 15-го марта, въ помѣщеніи педагог-
игескихъ и высшихъ женскихъ курсовъ, русская
женщина, въ лицѣ сотенъ представительницъ жен-
ской учащейся молодежі, сказала своё «спаскѣо»
Тургеневу. Вечеръ былъ составленъ весьма разно-
образно: пѣли, читали и играли; но всё это не
мѣшало публикѣ съ нетерпѣніемъ и съ замі-
раніемъ сердца ждать того, кто больше всего интерес-
овалъ её въ эти минуты. Наконецъ, Иванъ Сергѣе-
вичъ появился. Заколыхалось, загудѣло море жен-
ской молодежі, зала дрогнула отъ рукоплесканій
и общихъ крпковъ восторга. Но вотъ раздались сло-
ва: «адресъ отъ педагогичекъ». Шумъ затихъ и одна
изъ нихъ прочла слѣдующій адресъ:

«Иванъ Сергѣевичъ! Любезное участіе, которое вы приняли въ дѣлѣ помощи слушательницамъ педагогическихъ курсовъ, вызываетъ въ насть чувство благодарности, но не за одну эту помощь. Въ ва-шемъ участінѣ есть нѣчто другое, ещё болѣ важ-ное. Съ дѣтскихъ лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ мы вы-учились читать, мы читали Тургенева. Мы начали, конечно, съ «Бѣжпна луга»; но по мѣрѣ того, какъ мы росли, какъ расширялся нашъ умственный гори-сонтъ, какъ нашъ внутренній міръ наполнялся нрав-ственными вопросами, Тургеневъ приобрѣталъ для

33*

516

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

насъ всё болѣе глубокое и важное значение. Въ нёмъ мы находили отзывы на наши вопросы, отозвуки нашей собственной жизни; но, озарённые такимъ яркимъ свѣтомъ художественного представленія, возвышеннаго чувства и живой любви, мы не могли не отвѣчать на неё горячею любовью. Тургеневъ всё болѣе и болѣе становился нашимъ любимцемъ. И вотъ, Иванъ Сергѣевичъ, намъ пришла смѣлая мысль просить васъ къ себѣ, намъ страшно захотѣлось увидѣть васъ въ своей семѣь, въ стѣнахъ нашихъ курсовъ, услышать вашу поэтическую рѣчь въ вашемъ собственномъ словѣ, чтобы потомъ сочиненія Тургеневна перестали быть для васъ простою книгою, а сдѣлялись воплощенніемъ живого человѣка. Вы примли и сдѣлили намъ праздникъ, память о которомъ мы будемъ хранить во всю нашу жизньъ.»

По прочтеніи приведёнаго адреса, педагогичками переданъ былъ Тургеневу огромный лавровый вѣнокъ съ красной лентой, на которой было напечатано: «Отъ слушательницъ педагогическихъ курсовъ И. С. Тургеневу, 15-го марта 1879 года.»

Дружные апподисменты, послѣдовавшіе за чтениемъ адреса, смолкли лишь тогда, когда Иванъ Сергѣевичъ произнесёвъ въ отвѣтъ нѣ сколько прочувствованныхъ словъ, выразивъ въ нихъ, что эта минута останется однимъ изъ самыхъ дорогихъ воспоминаний его жизни; на привѣтствіе же слушательницъ высшихъ курсовъ растроганній Тургеневъ отвѣчалъ приблизительно слѣ дующее: «Мнѣ бы хотѣлось, если это будетъ возможно, выразить мою признательность ещё теплѣе прежняго. Я былъ бы счастливъ, если бы дѣ йствительно оказалъ хоть часть того вліявія, о которомъ вы говорите. Во всякомъ случае сердечно благодарю васъ за ваши искреннія, простая слова, безъ фразы.» — «Мы хотѣли вамъ только сказать спасибо, Иванъ Сергѣевичъ», воскликнули курсанты. При этихъ словахъ женская молодежь, окружавшая Тургенева, надѣ ла на него оба вѣ нка. Рукоплесканія сдѣ лались въ эту минуту оглушительными и восторгъ дошолъ до своего апогея.

Бережно разступаясь передъ Иваномъ Сергѣевичемъ, пропустила его черезъ свою сплоченную среду женская молодежь и хлынула за любимымъ писательемъ. До самой кареты провожала его густая, восторженная толпа и неумолкаемые клики.

Въ заключеніе всѣ хъ описанныхъ здѣ сь оважій Иванъ Сергѣевичъ былъ почтѣ нъ петербургскимъ собраніемъ художниковъ ещё однимъ обѣ домъ, на которомъ было произнесено много рѣ чей. Конечно, ни одному изъ русскихъ писателей не приходилось дожинвать до такого единодушнаго признанія его заслугъ!

I.

ВЕСЕННІЙ ВЕЧЕРЪ.

Гуляютъ тучи золотыя
Надъ отдыхающей землѣй;
Поля просторныя, нѣ мыя
Блестятъ, облитыя росой;
Ручей журчитъ во мглѣ долины;
Вдали гремитъ весенній громѣ;
Лѣ нивый вѣ тръ въ листахъ осины
Трепещетъ пойманнымъ крыломъ.

Молчитъ и млѣ ть лѣ сь высокій,
Зелѣ ный, тѣ мный лѣ сь молчитъ,
Лішь иногда въ тѣ ни глубокой
Безсонный листъ прошелеститъ.
Звѣ зда дрожитъ въ огняхъ заката,
Любви прекрасная звѣ зда,
А на душѣ легко и свято,
Легко, какъ въ дѣ тскіе года.

II.

БЕЗЛУННАЯ НОЧЬ.

О, ночь безлунная, ночь тёплая, нѣ мая!
Ты нѣ жишься, ты млѣ ешь, изывая,
Какъ отъ любовныхъ ласкъ усталая жена;
Иль, можетъ-быть, невѣ дѣ ньемъ полна,
Мечтательнымъ невѣ дѣ ньемъ желаній,
Стыдливая, ты жѣ ешь таинственныхъ лобзаній?
Скажи мнѣ, ночь, въ кого ты влюблена?
Но ты молчишь на мой вопросъ нескромный —
И на тѣ б покровъ густѣ етъ тѣ мный.
Я заражонъ тобой: вдыхаю влажный паръ —
И чувствую въ груди тревожный вспыхнулъ жаръ.
Мнѣ слышится твой безконечный ропотъ,
Твой лепетъ вкрадчивый, твой непонятный шопотъ —
И тѣ ны пахучая подъемлется кругомъ.
Лпцо горитъ невѣ домымъ огнѣ мъ,
Расширенная грудь дрожитъ воспоминаньемъ,
Томится горестью, блаженствомъ и желаньемъ —
И воздухъ ласковый, чуть-дремлющій, ночной,
Какъ-будто самъ дрожитъ и пышетъ надо мной.

III.

Въ ночь лѣ тнюю, когда, тревожной груши полный,
Отъ милаго лица волосъ густыя волны
Заботливой рукой

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

517

Я отводилъ и ты, мой другъ, съ улыбкой томной
Къ окошку прислонясь, глядѣла въ садъ огромной
И тёмный, и нѣмой,

Въ окно раскрытое спокойными струями
Вливалась свѣжій мракъ и замиралъ надъ нами,
И пѣсни соловья

Гремѣли жалобно въ тѣни густой, душистой,
И вѣтеръ лепеталъ надъ рѣчкой серебристой,
Покоились поля,

Ночному холоду предавъ и грудь, и руки,
Ты долго слушала рыдающіе звуки —
И ты сказала мнѣ,
Къ таинственнымъ звѣздамъ поднялись взоръ унылый:
«Не быть намъ никогда съ тобой, о другъ мой милый,
Блаженными!»

Я отвѣчать хотѣлъ, но, странно замирая,
Погасла рѣчъ моя. Томительно-нѣмая
Настала тишина;
Въ большихъ твоихъ глазахъ слеза затрепетала,
А голову твою печально лобызала
Холодная луна.

#### IV.

Откуда вѣетъ тишиной?
Откуда мчится зовъ?
Чтò дышетъ на меня весной
И запахомъ луговъ?
Чего тебѣ, душа мол,
Внезапно стало жаль —
Скажи: какую вспомнилъ я
Любимую печаль?
Но всё былое, Боже мой,
Такъ бѣдно, такъ темно —
И тоб, надъ чѣмъ я плакалъ — мной
Осмѣяно давно.
Невѣжда самъ, среди другихъ
Забывчивыхъ невѣждъ,
Любуюсь гибелью моихъ
Восторженныхъ надеждъ.

Но всё же тихъ и тронутъ я —
Съ души сбѣжала тѣнь,
Какъ-будто тоже для меня
Насталъ волшебный день,
Когда на деревъ пагомъ —
И сченъ и душистъ —
Согрѣтый ласковымъ 'лучёмъ'
Растётъ весенній листъ.

Какъ-будто сердцемъ я воскресь —
И, волю давъ слезамъ
И задыхаясь, въ тёмный лѣсъ
Вѣгу по вечерамъ...
Какъ-будто я люблю, любимъ,
Какъ-будто ночь близка
И топль подъ окномъ однимъ
Киваетъ мнѣ слегка.

#### V.

#### ӨЕДЯ.

Молча втѣзжаетъ — да ночью морозной —
Парень въ село на лошадѣ усталой.
Тучи сѣдня столнилися грозно;
Звѣздочки нѣтъ ни великой, ни малой.

Онъ у забора встрѣчаетъ старуху:
«Бабушка, здравствуй!» — «А, Оеля! Откуда?
Гдѣ пропадалъ ты? — ни слуху, ни духу!»
— «Гдѣ я бывалъ — не увидишь отсюда.

«Живы ли братья? родная жива ли?
Наша изба всё цѣла ль — не сгорѣла?
Правда ль, Параша — въ Москвѣ мнѣ сказали
Наши реблята — постомъ овдовѣла?»

— «Домъ вашъ какъ былъ: словно полная чаша,
Братья всѣ живы, родная здорова;
Умеръ сосѣдъ — овдовѣла Параша,
Да черезъ мѣсяцъ пошла за другова.»

Вѣтеръ подулъ. Засвисталъ онъ легонько,
Нà небо глянулъ и шапку надвинулъ;
Молча рукой онъ махнулъ и тпхонько
Лошадь назадъ повернулъ — да и сгинулъ.

#### VI.

ИЗЪ КОМЕДІИ «МЪСЯЦЪ ВЪ ДЕРЕВНѣ».

ДѣЙСТВІЕ ІІІ.

Наталья Петровна и Въра.

Въра (робко). Вы менл спрашивали, Наталья
Петровна?

Наталья Петровна (быстро оглядываясь). А,
Върочка! Да, я тебя спрашивала.

Въра (подходя къ ней). Вы здоровы?

Наталья Петровна. Я? Да. А что?

Въра. Мнѣ показалось...

518

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

Наталья Петровна. Нѣтъ, это такъ. Мнѣ не-
множко жарко — вотъ и всё. Сядь. *(Въра садится.)*
Послушай, Вѣра: вѣдь, ты теперь ничтѣмъ не за-
нятا?

Вѣра. Нѣтъ-съ.

Наталья Петровна. Я спрашиваю это у тебя
потому, что мнѣ нужно съ тобой поговорить, се-
рѣё взно поговорить. Вотъ видишь, душа моя, ты
до-спихъ-поръ была ещё ребёнкомъ; но тебѣ сем-
надцать лѣтъ; ты умна: пора тебѣ подумать о сво-
ей будущности. Ты знаешь, я люблю тебя какъ
дочь; мой домъ всегда будетъ твоимъ домомъ; но
всё-таки ты въ глазахъ другихъ людей — сирота;
ты не богата. Тебѣ со временемъ можетъ васку-
чить вѣчно жить у чужихъ людей. Послушай —
хочешь ты быть хозяйкой, полной хозяйкой въ сво-
ёмъ домѣ?

Вѣра (медленно). Я васъ не-понимаю, Наталья
Петровна?

Наталья Петровна (помолчавъ). У меня просять
твоей руки. *(Въра съ изумлениемъ глядитъ на Ната-
лью Петровну.)* Ты этого не ожидала? Признаюсь,
мнѣ самой оно кажется нѣ сколько страннымъ. Ты
ещё такъ молода. Мнѣ нечего тебѣ говорить, что
я нисколько не намѣрена принуждать тебя: по-
моему, тебѣ ещё рано выходить замужъ; я только
сочла долгомъ сообщить тебѣ... *(Въра вдругъ за-
крываетъ лицо руками.)* Вѣра, что это? ты плачешь?
*(Перетвъ её за руку.)* Ты вся дрожишь? Неужели ты
мения бопшься, Вѣра?

Вѣра. Я въ вашей власти, Наталья Петровна.

Наталья Петровна (оптим主义. Впрѣ руки от
лица). Вѣра, какъ тебѣ не стыдно плакать? Какъ
не стыдно тебѣ говорить, что ты въ моей власти. За
кого ты меня почнаешь? Я говорю съ тобой какъ
съ дочерью, а ты... *(Въра цалуетъ у ней руки.)*
А? вы въ моей власти? Такъ извольте же сейчасъ
разсмѣяться. Я вамъ приказываю! *(Въра улыбается
сквозь с.ěзи.)* Вотъ такъ. *(Наталья Петровна обни-
маетъ её одной рукой и притягиваетъ къ себе.)* Вѣ-
ра, дитя моё, будь со мною, какъ бы ты была съ
твоей матерью, или, нѣтъ, лучше вообразп, что я
твоя старшая сестра и — давай потолкуемъ вдво-
ёмъ обо всѣхъ этихъ чудесахъ. Хочешь?

Вѣра. Я готова-съ.

Наталья Петровна. Ну, слушай же. Подо-
двинься поближе. Вотъ такъ. Во-первыхъ — такъ-
какъ ты моя сестра, положимъ, то мнѣ не для чего
увѣрять тебя, что ты здѣсь у себя, дома: такие
глазки вездѣ дома. Стало-быть, тебѣ и въ голову
не должно придти, что ты кому-нибудь на срѣтѣ

въ тягость и что отъ тебя хотятъ отдѣлаться. Слы-
шишь? Но вотъ, въ одинъ прекрасный день, твоя
сестра приходить къ тебѣ и говорить: «вообрази
себѣ, Вѣра, за тебя сватаются!» А? чтѣ ты ей на
это отвѣтишь? Что ты ещё очень молода, что ты
и не думаешь о свадьбѣ?

Вѣра. Да-съ.

Наталья Петровна. Да не говори мнѣ: да-съ.
Развѣ сёстрамъ говорять: да-съ?

Вѣра (улыбаясь). Ну, да.

Наталья Петровна. Твоя сестра съ тобой
согласится, жеoniҳу откажутъ — и дѣлу конецъ.
Но если женихъ человѣкъ хорошій, съ состояніемъ,
если онъ готовъ ждать, если онъ проситъ только
позволенья изрѣдка тебя видѣть, въ падежѣ со
временемъ тебѣ повравиться...

Вѣра. А кто этотъ женихъ?

Наталья Петровна. А! ты любопытна. Ты не
догадываешься?

Вѣра. Нѣтъ.

Наталья Петровна. Ты его сегодня видѣла.
*(Въра вся краскѣетъ.)* Онъ, правда, не очень собой
хорошъ и не очень молодъ — Большинцовъ.

Вѣра. Аванасій Иванычъ?

Наталья Петровна. Да, Аванасій Иванычъ.

Вѣра (лядятъ нпкоторое время на Наталяю
Петровку, вдругъ начинаетъ смѣяться и остана-
вливается). Вы не шутите?

Наталья Петровна (улыбаясь). Нѣтъ. Но я
вizu — Большинцову больше нечего здѣсь дѣлать.
Есъбы бы ты заплакала при его имени, онъ бы могъ
ещё падѣяться; но ты разсмѣялась. Ему остаётся
одно: отправиться съ Богомъ во-своейс.

Вѣра. Извините меня; но, право, я никакъ не
ожидала... Развѣ въ его лѣта ещё женятся?

Наталья Петровна. Да чтѣ ти думаешь? Сколь-
ко ему нѣтъ? Ему пятпдесети лѣтъ нѣ ту. Онъ въ
самой порѣ.

Вѣра. Можетъ-быть; но у него такое странное и
ко.

Наталья Петровна. Ну, не станетъ больше
говорить о нёмъ. Онъ умеръ, похоронёнъ. Богъ съ
нимъ! Впрочемъ, оно понятно: дѣвочкѣ въ твои
лѣта такой человѣкѣ, какъ Большинцовъ, не можетъ
поправиться. Вы всѣ хотите выдти замужъ по
любви, не по разсудку — неправда ли?

Вѣра. Да развѣ, Наталья Петровна, вы тоже не
по любви выпали за Аркадія Сергійча?

Наталья Петровна (помолчавъ). Конечно по
любви. *(Помолчавъ опять и стиснувъ руку Впрѣ.)*
Да, Вѣра, я тебя сейчасъ назвала дѣвочкой; но
дѣвочки правы. *(Въра опускаетъ глаза.)* И такъ,

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

519

это дѣло рѣшено. Большинцовъ въ отставкѣ. При-
знаться, мнѣ самой было бы не совѣмъ пріятно
видѣть его пухлое, старое лицо рядомъ съ твоимъ
свѣжимъ личникомъ, хотя онъ, впрочемъ, очень хо-
рошій человѣкъ. Вотъ видящіе ли ты теперь, какъ
напрасно ты меня боялась? Какъ всё скоро ула-
дилось! (Съ упрѣкомъ.) Право, ты обошлась со мной,
какъ будто я была благодѣтельница! Ты знаешь,
какъ я ненавижу это слово.

Въра. (обнимая ее). Простите меня, Наталья Петровна!

Наталья Петровна. То-то же. Точно ты меня не бошься?

Въра. Нѣтъ. Я васъ люблю; я не боюсь васъ.

Наталья Петровна. Ну, благодарствуй. Стало быть, мы теперь большій пріятельницы и ничего другъ отъ друга не скроемъ. Ну, а если бы я тебя спросила: «Вѣрочка, скажи-ка мнѣ на ухо: ты не хочешь выдти замужъ за Большинцова только потому, что онъ гораздо старше тебя и собой не красавецъ?»

Въра. Да развѣ этого не довольно, Наталья Петровна?

Наталья Петровна. Я не спорю; но другой причины нѣтъ никакой?

Въра. Я его совѣмъ не знаю.

Наталья Петровна. Всё такъ; да ты мнѣ на мой вопросъ не отвѣчаешь.

Въра. Другой причины нѣту.

Наталья Петровна. Въ самомъ дѣлѣ? Въ та-
комъ случаѣ я бы тебѣ совѣтовала ещё подумать.
Въ Большинцова, я знаю, трудно любиться; но
онъ — повторяю тебѣ — хорошій человѣкъ. Вотъ,
если бы ты кого-нибудь другого полюбила; ну — тог-
да другое дѣло. Но вѣдь твоё сердце до-сихъ-поръ
ещё молчитъ?

Въра. (робко). Какъ-съ?

Наталья Петровна. Ты никого ещё не лю-
бишь?

Въра. Я васъ люблю, Колю; я Анну Семёновну тоже люблю.

Наталья Петровна. Нѣтъ, я не объ этой люб-
ви говорю: ты меня не понимаешь. Напримѣръ —
изъ числа молодыхъ людей, которыхъ ты могла
видѣть здѣсь, или въ гостяхъ, неужели жь пи одинъ
тебѣ не нравится?

Въра. Нѣсь-съ, иные мнѣ нравятся, но...

Наталья Петровна. Напримѣръ, я замѣтила,
ты на вечерѣ у Криницныхъ три раза танцовала,
съ этимъ высокимъ офицеромъ. Какъ бишь его?

Въра. Съ офицеромъ?

Наталья Петровна. Да, у него ещё такие
больше усилъ.

Въра. Ахъ, этотъ! Нѣтъ, онъ мнѣ не нравится.

Наталья Петровна. Ну, а Шаланскій?

Въра. Шаланскій хорошій человѣкъ; но онъ...
Я думаю, ему не до меня.

Наталья Петровна. А что?

Въра. Онъ... онъ, кажется, больше думаетъ о
Лизѣ Вельской.

Наталья Петровна (взглянувъ, на неё). А! ты это замѣтила? (Молчаніе.) Ну, а Ракитпи?

Въра. Я Михайла Александровича очень люблю.

Наталья Петровна. Да, какъ брата. А, кста-
ти, Вѣлентъ?

Въра. (покрасившъ). Алексѣй Николаячъ? Але-
ксѣй Николаячъ мнѣ нравится.

Наталья Петровна (наблюдая за Впрой.) Да,
онъ хорошій человѣкъ. Только онъ такъ со всѣми
дичится.

Въра. (певинно). Нѣтъ-съ, онъ со мной не ди-
чится.

Наталья Петровна. А!

Въра. Онъ со мной разговариваетъ-съ. Вамъ,
можетъ-быть, оттого это кажется, что онъ... Онъ
васъ боится. Онъ ещё не успѣлъ васъ узнать.

Наталья Петровна. А ты почему знаешь, что онъ меня боится?

Въра. Онъ мнѣ сказывалъ.

Наталья Петровна. А! онъ тебѣ сказывалъ.
Онъ, стало-быть, откровенѣе съ тобой, чѣмъ съ
другими?

Въра. Я не знаю, какъ онъ съ другими, но со
мной... можетъ быть, оттого, что мы оба сироты.
Притомъ, я въ его глазахъ — ребёвокъ.

Наталья Петровна. Ты думаешь? Впрочемъ,
онъ мнѣ тоже очень нравится. У него, должно
быть, очень добровое сердце.

Въра. Ахъ, предоброве-съ! Еслибъ вы зналъ!
Всѣ въ домъ его любятъ. Онъ такой ласковый. Со
всѣми говоритъ, всѣмъ помочь готовъ. Онъ третьяго
дня нищую старуху съ большой дороги на рукахъ
до болѣицы донѣсъ. Онъ мнѣ цвѣтокъ однажды
съ такого обрыва сорвалъ, что я отъ страху даже
глаза закрыла; я такъ и думала, что онъ упадѣтъ
и расшиобётся; но онъ такъ ловокъ! Вы сами, вче-
ра на лугу, могли видѣть, какъ онъ ловокъ.

Наталья Петровна. Да, это правда.

Въра. Помните, когда онъ бѣжалъ за змѣемъ
черезъ какой онъ ровъ пересочилъ? Да ему это
всѣ ни почёмъ.

Наталья Петровна. И въ самомъ дѣлѣ онъ

520

И. С. ТУРГЕНЕВЪ.

для тебя сорвалъ цвѣтокъ съ опаснаго мѣста? Онъ,
видно, тебя любить.

Въра (помолчавъ). И всегда онъ веселъ... всегда въ духѣ...

Наталья Петровна. Это однако же странно.
Отъ чего-жь онъ при мнѣ...

Въра (перебивая ее). Да я жь вамъ говорю, что онъ васъ не знаетъ. Но постойте, я ему скажу — я ему скажу, что васъ нечего бояться — не правда ли? что вы тацъ добры...

Наталья Петровна (принуждённо смѣясь). Спасибо.

Въра. Вотъ вы увидите! А онъ меня слушаетесь, даромъ-что я моложе его.

Наталья Петровна. Я не знала, что ты съ нимъ въ такой дружбѣ. Смотри однако, Вѣра, будь осторожна. Онъ, ковечно, ирекрасный молодой человѣкъ; но ты знаешь, въ твои лѣта... Оно не годится. Могутъ подумать... Я уже вчера тѣбъ это замѣтила — помнишь — въ саду. (Въра опускаетъ глаза.) Съ другой сторонъ, я не хочу тоже пренятствовать твоимъ наклонностямъ. Я слишкомъ увѣрена въ тѣбѣ и въ нёмъ; но всё-таки... Ты не сердись на меня, душа моя, за мой недаптизмъ: это наше, стариковское дѣло надоѣдать молодѣжи наставленіями. Впрочемъ, я всё это напрасно говорю: вѣдь, не правда ли, онъ тѣбѣ нравится — и больше ничего?

Въра (робко поднимая глаза). Онъ...

Наталья Петровна. Вотъ ты опять на меня по прежнему смотришь? Развѣ такъ смотрятъ на сестру? Вѣра, послушай, пагнись ко мнѣ. (Лаская ее.) Что, если бы сестра, вastaцкая твоя сестра тебя теперь спросила на ушко: «Вѣрочка, ты точно никого не любишь?» а? Что бы ты ей отвѣчала? (Въра нерпшительно взглядываетъ на Наталью Петровну.) Эти глазки мнѣ что-то хотятъ сказать. (Въра вдруг прижимаетъ свое лицо къ ея груди. Наталья Петровна бладнѣветъ — и, помолчавъ, продолжаетъ.) Ты любишь? Скажи — любишь?

Въра (не поднимая головы). Ахъ, я не знаю сама, что со мной.

Наталья Петровна. Бѣдняжка, ты влюблена. (Въра ещё больше прижимается къ груди Натальи Петровны.) Ты влюблена — а онъ? Вѣра, онъ?

Въра (всё ещё не подниманъ головы). Что вы у меня спрашиваете? Я не знаю. Можетъ-быть... Я не знаю, не знаю... (Наталья Петровна вздравляетъ и остается неподвижной. Въра поднимаетъ голову и вдругъ замѣчаетъ перемѣну въ ея лицѣ.) Наталья Петровна, что съ вамъ?

Наталья Петровна (приходя въ себя). Со мной? ничего. Что? Ничего.

Въра. Вы такъ блѣдны, Наталья Петровна! Что съ вами? Позвольте, я позвоню. (Встаеть.)

Наталья Петровна. Нѣтъ, нѣтъ, не звони. Это ничего — это пройдётъ. Вотъ ужъ оно и прошло.

Въра. Позвольте мнѣ, по-крайней-мѣрѣ, позвать кого-нибудь.

Наталья Петровна. Напротивъ, я... я хочу остаться одна. Оставь меня — слышишь? Мы ещё поговоримъ. Ступай.

Въра. Вы не сердитесь на меня, Наталья Петровна?

Наталья Петровна. Я? За что? Нисколько. Я, напротивъ, благодаря тѣбѣ за твоё довѣріе. Только оставь меня, пожалуста, теперь. (Въра хочетъ взять ея руку, но Наталья Петровна отворачивается, какъ будто не замѣчалъ движения Впры.)

Въра (съ слезами на глазахъ). Наталья Петровна! Наталья Петровна. Оставьте меня, прошу васъ. (Въра медленно уходитъ въ кабинетъ.)

Наталья Петровна (одна, оставаясь некоторое время неподвижной). Теперь мнѣ всё ясно! Эти дѣти другъ друга любятъ! (Останавливается и проводитъ рукой по лицу.) Что-жь — тѣмъ лучше! Дай Богъ имъ счастья! (Смѣясь.) И я... я могла подумать... (Останавливается опять.) Она скоро проболталась... Признаюсь, я и не подозрѣвала; признаюсь, эта новость меня поразила. Но погодите: не всё кончено! Боже мой, чті я говорю? чті со мной? Я себя не узвалю. До чего я дошла? (Помолчавъ.) Что это я дѣлаю? Я бѣдную дѣвочку хочу замужъ выдать за старика? Подсылаю доктора. Тотъ догадывается, намекаетъ... Аркадій, Ракитинъ! Да я... (Содрогается и вдругъ поднимаетъ голову.) Да что-жъ это, наконецъ? Я къ Вѣрѣ ревную? Я... я влюблена въ него, что ли? (Помолчавъ.) И ты ещё сомнѣваешься? Ты влюблена, несчастна! Какъ это сдѣлось — не знаю. Словно мнѣ яду дали: вдругъ всё разбито, разсѣяно, унесено... Онъ боится меня. Всѣ меня боятся. Что ему во мнѣ? На чті ему такое существо, какъ я? Онъ молодъ и она молода. А я! (Горко.) Гдѣ ему меня опѣнить? Они оба глупы, какъ говоритъ Ракитинъ. Ахъ, ненавижу я этого умпника! А Аркадій, довѣрчивый, добрый мой Аркадій! Боже мой, Боже мой, пошли мнѣ смерть! (Встаеть.) Однако, мнѣ кажется, я съ ума схожу. Къ чему преувеличивать! Ну да, я поражена; мнѣ это въ диковину; это въ первый разъ. Да, въ первый разъ: я въ первый разъ теперь люблю! (Она садится опять.) Онъ долженъ уѣхать; да и Раки-

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

521

тинъ тоже. Пора мнѣ опомниться. Я позволила
себѣ отступить на шагъ — и вотъ — вотъ до чего я
дошла! И чтоб мнѣ въ нёмъ понравилось? *(Задумывается.)* Такъ вотъ оно — это страшное чувство!
Аркадій! Да, я уйду въ его объятія, я буду умо-
лять его простить меня, защитить, спасти меня.
Онъ — и больше никого! Всѣ другие мнѣ чужие и
должны мнѣ осталосься чужими; но развѣ... развѣ
нѣт другого средства? Эта дѣвочка — она ребё-
нокъ. Она могла ошибиться. Это — всё дѣтство,
наконецъ. Изъ чего я... Я сама съ нимъ объясняюсь,
я спороу у него... *(Съ укоризной.)* А, а? Ты ещё
надѣшься? Ты ещё хочешь надѣяться? И на чтоб
я надѣюсь! Боже мой, не дай мнѣ презирать са-
моё себя! *(Склоняется голову на руки.)*

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

Графъ Алексей Константиновичъ Толстой, авторъ «Смерти Юанна Грознаго» и «Князя Серебрянаго», родился 24-го августа 1817 года въ Петербургѣ; дѣтство же своё провёлъ въ сѣверной части Черниговской губерніи, въ имѣніи своего дяди съ материнской стороны А. А. Перовскаго, впослѣдствій попечителя Харьковскаго университета, извѣстнаго у насъ въ литературѣ подъ псевдонимомъ Антона Погорѣльскаго, чтоб имѣло благотворное вліяніе на развитіе его поэтическаго таланта, обнаружившагося въ нёмъ очень рано, причёмъ деревенская жизнь, съ ея особенностими, отразилась на самыхъ раннихъ его сочиненіяхъ, какъ, напримѣръ, на стихотвореніи «Колокольчики». По окончаніи домашняго воспитанія, графъ Толстой сдалъ выпускной экзаменъ въ Московскомъ университете, и, вслѣдъ затѣмъ, занялъ мѣсто въ русскомъ посольствѣ при франкфуртскомъ союзномъ сеймѣ. Вирочемъ, онъ оставался на службѣ не долго. Выйдя въ отставку, онъ провёлъ нѣсколько лѣтъ въ путешествіяхъ по Германіи, Франціи и Италіи. По возвращеніи въ Россию, онъ снова поступилъ на службу церемоній мейстеромъ, и съ того времени, вилодъ до крымской войны, почти безвызѣздно прозвивалъ въ Петербургѣ. Затѣмъ, въ самомъ концѣ сороковыхъ и началѣ пятидесятыхъ годовъ въ нѣкоторыхъ изъ папихъ журналовъ стали появляться его стихотворенія, обратившія на себя общее внитаніе, благодаря своей оригинальности и тѣллому отношенію къ природѣ и русской жизни. Какъ на лучшія изъ стихотвореній этого времени, можно

указать на шесть пьесъ, помѣщёныхъ въ третьей
книжкѣ «Современника» на 1854 годъ: «Колоколь-
чики», «Ой, стоги, стоги...», «По гребѣ йеровной и
тряской...», «Коль любить...», «Умѣренность» и
«Ты зпаешь край...»

Въ самомъ началѣ крымской кампаніи, графа
Толстой вступилъ въ стрѣлковый полкъ Император-
ской фамилии въ чинѣ майора, причёмъ былъ пожа-
лованъ флигель-адъютантомъ; но тотчасъ по заклю-
ченіи мира, вышелъ въ отставку, а въ слѣдующемъ
1857 году вступилъ въ должность егермейстера
Двора Его Величества, которую запиралъ до са-
мой смерти.

Тотчасъ по окончаніи крымской войны, литерату-
турная дѣятельность графа Толстого возобновилась
съ новою сплой и уже не прекращалась болѣе.
Такъ во 2-й книжкѣ «Современника» на 1856 годъ
было напечатано шесть новыхъ его стихотвореній,
въ томъ числѣ: «Ой, кабы Волга» и «Ходить Сиѣс,
надуваячись...», въ 11-й — восемь пьесъ, подъ
общимъ заглавіемъ: «Крымскіе очерки» и въ 1-й
1857 года — пять небольших пьесъ: «Волны», «Не
вѣръ», «Изъ Сведенборга», «Острою сѣкирой ране-
па береза...» и «О, не пытайся духъ унять тре-
вожный...» Затѣмъ, въ «Русской Бесѣдѣ» 1857 —
1859 годовъ появился цѣлый рядъ стихотвореній
Толстого, въ томъ числѣ двѣ позмы: «Грѣшница»
пъ «Юаннъ Дамаскинъ», а въ «Русскомъ Вѣстникѣ»,
начальная съ 1857 года и кончая 1873, были на-
печатаны, между-прочимъ, его извѣстныя балла-
лы: «Василій Шибановъ», «Князь Михайло Реп-
пинъ», «Старцкій воевода» и «Пан tellers цѣли-
тель». Въ этомъ же журналѣ, на 1861 годъ, былъ
помѣщѣнъ его историческій романъ «Князь Сере-
бряный», имѣвшій значительный успѣхъ, всѣд-
ствіе чего былъ изданъ獨ѣльно два раза, въ 1863
и 1869 годахъ. Романъ этотъ навѣянъ былъ изу-
ченоемъ историческихъ матеріаловъ, къ которымъ
онъ обратился, задумавъ написать трагедію изъ
жизни Юанна Четвёртаго. Что же касается тра-
гедіи, то она была написана и напечатана въ 1-й
книжкѣ «Отечественныхъ Записокъ» на 1866 годъ.
подъ названіемъ «Смерть Юанна Грознаго». Драма
эта, встрѣченная общимъ одобреніемъ, была, годъ
спустя, поставлена на сцену и имѣла большой
успѣхъ, благодаря многимъ несомычнымъ досто-
инствамъ, какъ въ цѣломъ, такъ и въ частно-
стяхъ. Сюжетъ своей драмы занимствовалъ авторъ
изъ той же, особенно любимой имъ, эпохи, кото-
рая дала матеріалы для большинства его балладъ
и для названного выше романа. Но какъ самъ

522

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

Грозный, такъ и его время отразились въ его новомъ прозведеніи гораздо рельефнѣе, чѣмъ въ «Князѣ Серебряномъ». Не только главныя дѣствующія лица драмы — мужчины, но и женщины, несмотря на всю пассивность своего положенія, вышли у него живыми людьми, чтѣ дошло возможность автору представить въ своемъ прозведеніи картину, полную движения и жизни. Что же касается трѣхъ сценъ, каковы: чтеніе снодика, разговоръ со схимникомъ и смерть самого Грознаго, то ониenci уже свидѣтельствуютъ о существовании большого тратического элемента въ талантъ автора. «Смерть Юанна Грознаго» — есть первая часть трилогіи, вторую и третью части которой составляютъ двѣ послѣднихъ его трагедій: «Царь Өедоръ Юанновичъ» и «Царь Борисъ», напечатанныя въ «Вѣстникѣ Европы», первая — въ 5-й книжкѣ 1868 года, а вторая — въ 3-мъ нумерѣ на 1870 годъ. Обѣ эти цьесы, несмотря на вѣсколько истинно-прекрасныхъ сценъ, въ цѣломъ несравненно слабѣе первой, чтѣ пропошлио главнымъ образомъ оттого, что одно и то же лицо, Борисъ Годуновъ, дѣствуетъ во всѣхъ трѣхъ драмахъ, вслѣдствіе чего автору пришлось поневолѣ повторяться и тратиться на изображенія однѣхъ и тѣхъ же сценъ, съ незначительными измѣпленіямъ, не представляющими ничего существеннаго. Кромѣ названныхъ двухъ трагедій, въ «Вѣстникѣ Европы» 1868 — 1873 годовъ былъ напечатанъ цѣный рядъ мелкихъ стихотвореній Толстого, въ томъ числѣ переводъ «Коринской невѣсты» Гѣте (1868, № 3), три пѣсни: «О Гаральдѣ и Ярославнѣ», «О трѣхъ походцахъ» и «О походѣ Владиміра» (1869, №№ 4, 5 и 9), легенда «Капутъ» (1873, № 3), повѣсть въ стихахъ «Портретъ» (1874, № 9) и баллада «Драконъ» (1875, № 10), а въ «Гражданинѣ» на 1872 годъ — лучшая изъ его былѣнъ: «Алѣша Поповичъ» и, наконецъ, въ «Братской Помочи» (1876) его «Послѣднее стихотвореніе», начлающеся стихомъ: «Земля цвѣла въ лугу, весной одѣтомъ». Послѣднями стихотворенія Алексія Константиновича, сюжеты которыхъ преимущественно запиствованы изъ русскихъ народныхъ былѣнъ, отличаются особеннымъ свѣжостью образовъ, замѣчательною оригинальностью языка и самаго стиха.

Послѣдня два года своей жизни Толстой превѣлъ по большей части въ странствованіяхъ заграницей, преимущественно по разнымъ миеральнымъ водамъ Гермавіпъ, въ надеждѣ на исцѣленіе отъ снѣдавшаго его недуга. Воротившись, наконецъ, въ Россію, онъ, нигдѣ не останавливаясь,

прямо проѣхалъ въ своё любимое Черниговское плишѣе, Красный Рогъ, близъ города Почепа, гдѣ и скончался 28-го сентября 1875 года вечеромъ, на пятьдесятъ девятомъ году жизни.

Заключаемъ нашу статью о графѣ Алексѣ Константиновичѣ Толстомъ глубоко-прочувствованнымъ строками И. С. Тургенева, ваписанными имъ тотчасъ по полученіп извѣстія о его смерти: «Я назвалъ Толстого поэтомъ! Да, онъ былъ имъ несомнѣнно, впова, всѣмъ существомъ своимъ: онъ былъ рожденъ поэтомъ, а это въ наше время вездѣ и пуще всего въ Россіи — большая рѣдкость. Однимъ этимъ словомъ опредѣляется поколѣніе, къ которому онъ принадлежалъ, опредѣляются также его убѣжденія, его сердечница наклонности, всѣ его безкорыстныя и искреннія стремленія. Положеніе Толстого въ обществѣ и его связи открывалъ ему широкій путь ко всему тому, чтѣ такъ цѣвится большинствомъ людей; но онъ остался вѣренъ своему призванію — поэзіи, литературѣ; онъ не могъ быть ни чѣмъ иннымъ какъ только тѣмъ, чѣмъ создала его природа; онъ имѣлъ всѣ качества, свойства, весь пошібъ литератора, въ лучшемъ значеніи слова. Толстой обладалъ въ значительной степени тѣмъ, чтѣ одно даётъ жизнь и смыслъ художественнымъ произведеніямъ, а именно — собственной, оригинальной и въ то же время очень разнообразной физиопоміей, причёмъ свободно мастерскою рукою распоряжался роднымъ языкомъ. Онъ оставлѣлъ въ наслѣдство своимъ соотечественникамъ прекрасные образы драмъ, романовъ, лирическихъ стихотвореній, которые, въ теченіи долгихъ лѣтъ, стыдно будетъ не знать всякому образованному русскому; онъ былъ создателемъ нового у насъ литературнаго рода — исторической баллады, легенды; на этомъ поприщѣ онъ не имѣетъ соперниковъ, а въ послѣдней изъ нихъ — «Драконъ» — онъ достигъ почти дантовской образности и силы.»

Изъ сочиненій графа Толстого вышли отдаѣльнымп изданіямъ низкеслѣдующія:

1) Князь Серебряный. Повѣсть времёнъ Юанна Грознаго. Сочіненіе А. К. Толстого. Два тома. Спб. 1863. Тоже. Изданіе второе. Спб. 1869. 2) Смерть Юанна Грознаго. Трагедія въ пяти дѣствіяхъ. Графа А. К. Толстого. Спб. 1866. То-же. Изданіе второе. Спб. 1869. 3) Преподобный Ioannъ Дамаскинъ. Позма графа А. Толстого. М. 1866. Тоже. Изданіе второе. М. 1875. 4) Стихотворенія графа А. Толстого. Спб. 1867. 5) Царь Өедоръ Юанновичъ. Трагедія въ пяти дѣствіяхъ. Графа

524

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

И смѣло выступив вперёдъ,
Пришельцу съ дерзкою улыбкой
Фіалъ шинящій подаётъ.

«Ты тотъ, чтó учити отрěченью?
Не вѣрю твоему ученью:
Моё надежднѣй и вѣрнѣй.
Меня смутить не мысли нынѣ,
Одинъ скитавшійся въ пустынѣ,
Въ постѣ проведший сорокъ дней!
Лишь наслажденьемъ я влекома,
Съ постомъ, ст. молитвой незнакома,
Я вѣрю только красотѣ,
Служу вину и поцалуямъ:
Мой духъ тобою не волнуемъ,
Твоей смѣюсь я чистотѣ!»

И рѣчь ед. ешё звучала,
Ещё смѣялся она
И пѣна лёгкая вина
По кольцамъ рукъ ея бѣжала,
Какъ общій говоръ вокругъ возникъ —
И слышать грѣшницу въ смущеньи:
«Она ошиблась! Въ заблужденье
Её привёлъ пришельца лікъ:
То не учитель передъ нею —
То юанъ изъ Галилен,
Его любимый ученикъ.»

Небрежно немощнымъ обидамъ
Внималъ онъ дѣвы молодой —
И всѣдѣ за нимъ, съ спокойнымъ видомъ,
Подходить къ храминѣ другой.
Въ его смиренномъ выраженьи
Восторга иѣтъ, ни вдохновенья;
Но мысль глубокая легла
На очеркъ двинаго чела.
То не пророка взглядъ орлиный,
Не прелесте ангельской красы —
Дѣлятся нà двѣ половины
Его волнистые власы;
Поверхъ хитона упадая,
Одѣла риза шерстяная
Простою тканью стройный ростъ;
Въ движеньяхъ скроменъ онъ и простъ;
Ложась вругкъ устъ его прекрасныхъ,
Слегка раздвоена брада —
Такихъ очей благихъ и ясныхъ
Никто не видѣлъ никогда.
И пронеслося надъ народомъ
Какъ дуновенье тишины —
И чудно благостнымъ приходомъ

Сердца гостей потрясены.
Замоленъ говоръ. Въ ожиданьи
Сидитъ недвижное собранье,
Тревожно духъ перевода —
И онъ, въ молчаніи глубокомъ,
Обвёлъ сидящихъ тихимъ окомъ
И, въ домъ веселья не входя,
На дерзкой дѣвѣ самохвальной
Остановилъ свой взоръ печальный.

И былъ тотъ взоръ какъ лучъ денницы,
И всё открылося ему —
И въ сердѣ сумрачномъ блудницы
Онъ разогналъ ночную тьму.
И всё, что было тамъ таимо,
Въ грѣхѣ что было свершено,
Въ ея глазахъ неумолимо
До глубны озарено.
Внезапно стала ей поплѣна
Неправда жизни святотатной,
Вся ложь ея порочныхъ дѣлъ —
И ужасъ ею овладѣлъ.
Уже на грани сокрушенья
Она постігла, въ изумленьи,
Какъ много благъ, какъ много силъ
Господь ей щедро подарилъ
И какъ она восходъ свой ясный
Грѣхомъ мрачила ежечасно.
И въ первый разъ, гнушаясь зла,
Она въ томъ взоръ благодатномъ
И кару днямъ своимъ развратнымъ,
И милосердіе прочла;
И, чуя новое начало,
Ещё страшась земныхъ препонъ,
Она, колеблясь, стояла.
И вдругъ въ тиши раздался звонъ
Изъ рукъ упавшаго фіала —
Стѣснённой грудь слышенъ стонъ:
Блѣднѣетъ грѣшницца младая,
Дрожать открытыя уста —
И пала ницъ она, рыдая,
Передъ святынею Христа.

VI.

АЛЕША ПОПОВИЧЪ.

Кто весломъ такъ ловко править
Черезъ аръ и купьрь?
Это тотъ Поповичъ славный,
Тотъ Алёша богатырь!

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

525

За плечами видны гусли,
А въ ногахъ червялённый щитъ.
Супротивъ его царевна
Полонённая сидитъ.

Подъ себя поджала ножки,
Лѣтникъ свой подобралася —
И считаетъ робко взмахи
Богатырскаго весла.

«Ты почти меня, Алёша,
Въ лодку пѣсней заманилъ?
У меня женихъ есть дома;
Ты жь, похитчикъ, мнѣ не милъ!»

Но, смѣясь, Поповичъ молить:
«Не похитчикъ я тебя!
Ты взошла свою волей —
Покорись своей судьбѣ.

«Ты не первая попалась
Въ лодку, дѣвица, мою:
Знаменитымъ птицеловомъ
Я слыву въ моёмъ краю.

«Безъ снлковъ и безъ приманокъ
Я не разъ межь камышей
Голубыхъ очеретянокъ
Пѣсней лавилилъ моей.

«Но въ плѣну, кого поймаю,
Безъ нужды я не морю...
Покорися же, царевна,
Сдайся мнѣ, богатыря!»

Но она къ нему: «Алёша,
Тѣсно въ лодку намъ вдвоёмъ:
Тяжела ей будетъ нома —
Вмѣстѣ кѣ дну мы пойдёмъ.»

Онъ же къ ней: «смотрите, царевна:
Видишь тамъ, гдѣ тотъ откосъ,
Какъ на солнцѣ быстро блищутъ
Стані лёгкія стрекозъ?

«На лозу когда бы сѣли,
Не погнули бы лозы;
Ты же въ лодку не тяжеле
Легкокрылой стрекозы.»

И, круша душистый аиръ,
Онъ скользитъ очеретомъ,
Стебли длинные купавокъ
Рвётъ сверкающимъ весломъ.

Много пѣвниковъ нарядныхъ
Въ лодку съ берега глядить;
Но Поповичу царевна,
Озираясь, говорить:

«Птицеловъ ты безпощадный!
Иль тебя меня не жаль?
Отпусти меня на волю,
Лодку къ берегу причаль.»

Онъ же, въ берегъ униряясь
И осокою шурша,
Повторяетъ только: «сдайся,
Сдайся, дѣвица-душа!

«Я люблю тебя, царевна,
Я хочу тебя добыть:
Вольной волей, иль неволей
Будешь ты меня любить.»

Онъ весло своё бросаетъ,
Гусли звонкія берётъ —
Дивнымъ пѣвіемъ дрожащій
Огласился очередѣтъ.

Звуки льются, звуки тають:
То не вѣтеръ ли во ржь?
Не крылами ль задѣваютъ
Мѣдный колоколъ стряжи?

Иль въ тѣни журчатъ дубравной
Однозвучные ключи?
Иль ковшей то звонъ заздравный?
Иль мечи бьютъ о мечи?

Пламя ль блещетъ? дождь ли льётся?
Буря ль встала, пыль крутя?
Конь ли по полю несётся?
Мать ли пѣствуетъ дитя?

Или то воспоминанье,
Отголосокъ давнихъ лѣтъ?
Или счастья обѣщанье,
Или смерти тó привѣтъ?

Пѣсню кто уразумѣтъ?
Кто поймётъ ея слова?
Но отъ звуковъ сердце млѣтъ
И кружится голова.

Ихъ услыша, присмирѣли
Пташекъ рѣзвылъ четы;
На тростникъ стрекозь сѣли;
Преклонились цвѣты:

526

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

Погремокъ, пестрецъ и шильникъ,
И болотная заря
Къ лодкѣ съ берега нагнулись
Слушать пѣснь богатыря.

Такъ съ царевной по теченью
Оъ уносится межь травъ —
И она внимаетъ пѣнью,
Руку бѣлую поднянъ.

Что внезаппо въ ией свершилось?
Тоскованье лѣ улеглось?
Сокровенное лѣ открылось?
Невозможное лѣ сбылось?

Словно давнія печали
Разошлися, какъ туманъ;
Словно всѣ преграды пали,
Или были лишь обманъ!

Взоромъ любящимъ невольно
Въ ликъ его она впилась:
Ей и радостно, и больно,
Слѣзы капаютъ изъ глазъ.

Любить онъ, иль лицемѣритъ —
Для нея то всё равно:
Этимъ звукамъ сердце вѣритъ
И дрожить, побѣждено.

И со всѣхъ сторонъ ихъ лодку
Обняла рѣчная тинь,
И куда ни обернѣшься —
Только небо да камышь.

## VII.

### ПОСЛѣДНЕЕ СТИХОТВОРЕНІЕ.

Земля цвѣла. Въ лугу, весной одѣтомъ,
Ручей межь травъ катился молчаливъ.
Былъ тихій часъ межь сумракомъ и свѣтомъ,
Былъ лѣгкій сонъ лѣсовъ, полѣн и нивъ.
Не оглашалъ ихъ соловей привѣтомъ;
Природу всю широко осѣнивъ,
Царилъ покой; по подъ безмолвной тѣнь
Могучихъ силъ мнѣ чуялось движенье.

Не шелестя надъ головой моей,
Въ прозрачный мракъ деревья улеталі;
Сквозной узоръ ихъ молодыхъ вѣтвей,
Какъ лѣгкій дымъ, терялся въ горной далі;
Лѣсной чебёръ и полевой шалфей,
Блестя росой, въ травѣ благоухали —

И думалъ я, въ померкшій глядя сводъ:
Куда меня такъ манитъ и влечотъ?
Проникнутъ весь блаженствомъ былъ я новымъ,
Исполненъ весь невѣдомыхъ мнѣ силъ.
Чего въ житейскомъ натискѣ суровомъ
Не смѣлъ я ждать, чего я не просилъ —
То свершено однимъ, казалось, словомъ.
И мшлось мнѣ, что я лечу безъ крылъ,
Перехожу, подъятъ природой всюю,
Въ одинъ порывъ неуверимый съ нею.

Но трезвъ былъ умъ и чуждъ ему восторгъ.
Надежды я не зналъ, ни опасенья...
Кто жъ мощно такъ отъ нихъ меня отторгъ?
Кто отрѣшнѣ отъ тягости хотѣнья?
Со злобой дня души постыдный торгъ
Сталъ для меня безъ смысла и значенья;
Для всѣхъ тревогъ безслѣдно умеръ я
И ожилъ вновь въ сознаньи бытія.

Тутъ пронеслось, какъ въ листьяхъ дуновенье,
И, какъ отвѣтъ, послышалося мнѣ:
Задачи то старинной разрѣшенье
Въ таинственномъ тѣ видѣнія полуснѣ!
То творчества съ покоемъ соглашение,
То мысли пыль въ душевной тишины.
Лови жъ сей мнѣгъ, пока къ нему ты чутокъ:
Межь сномъ и бдѣниемъ кратокъ промежутокъ.

## VIII.

### ИЗЪ ТРАГЕДІИ «СМЕРТЬЮ ААННУГРОЗНАГО».

### ДѣЙСТВІЕ І, СЦЪНА ПІ.

ЮАННЪ, бладный и изнуренный, одятый въ чорную ря-
су, сидить въ креслахъ, съ чотками въ рукахъ, и Гри-
горій Нагой.

ЮАННЪ.
Оструился мой умъ,
Изныло сердце; руки неспособны
Держать бразды. Ужъ за грѣхи мои
Господь послалъ поганымъ одолѣнье,
Мнѣ-жъ указалъ престолъ мой уступить
Другому. Беззаконія мои
Песка морского паче: сыроедецъ,
Мучитель, блудникъ, церкви оскорбитель...
Долготерпѣнья божьего пучину
Послѣднимъ я злодѣйствомъ истощилъ.

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

527

Натой.

О, Государь, ты въ мысли умножаешь
Невольный грѣхъ свой! Не хотѣлъ убить ты
Царевича: нечаянно твой посохъ
Такой ударъ ему нанёсъ.

ЮANNЪ.

Неправда:

Нарочно я, съ намъреніемъ, съ волей
Его убилъ. Иль изъ ума я выжилъ,
Что ужъ и самъ не зналъ, куда кололъ?
Нѣтъ, я убилъ его на рочно. Навзничь
Упаль онъ, кровью обливалсь; руки
Мнѣ лобызалъ — и, умирая, грѣхъ той
Великій отпустилъ мнѣ; но я самъ
Простить себѣ злодѣйства не хочу.
Сегодня ночью онъ являлся мнѣ,
Манилъ меня кровавою рукою
И схиму мнѣ показывалъ и звалъ
Меня съ собой, въ священную обитель
На Бъюломъ озерѣ — туда, гдѣ мощи
Покоятся Кирила Чудотворца.
Туда и прежде иногда любилъ я
Отъ треволненья міра удаляться;
Любилъ я тамъ, вдари отъ суеты,
О будущемъокоѣ помышлять
И забывать людей неблагодарность
И злыя козни недруговъ моихъ.
И умилительно мнѣ было въ кельѣ
Отъ долгаго стоянья отдыхать,
Въ вечерій часъ слѣдить за облаками,
Лишь вѣтра шумъ да чаекъ слышать крики,
Да озера однообразный плескъ.
Тамъ типина — тамъ всѣхъ страстей забвенье!
Тамъ схимну я прийму и, можетъ-быть,
Молитвою, пожизненнымъ постомъ
И долгимъ сокрушеньемъ заслужу я
Прощенье окальству моему. (Помочасть.)
Поди, узнай — зачѣмъ такъ долго длится
Ихъ совѣщанье? Скоро ли они
Свой постановятъ приговоръ и съ новымъ
Царёмъ прийдутъ: да возложу, не медля,
Я на него и бармы и вѣнецъ. (Нагой уходитъ.)
Всё конечно! Такъ вотъ куда приводить
Меня величья длинная стезлъ!
Что встрѣтилъ я на ней? Одни страданья.
Отъ младости не вѣдая покоя,
То на конѣ, подъ свистомъ вражьихъ стрѣлъ,
Языцей покорая, то въ синклитѣ
Сражаясь съ боярскимъ матежомъ,
Лишь длинный рядъ я вижу за собою
Ночей безсонныхъ и тревожныхъ дней.

Не кроткимъ былъ я властелиномъ — нѣтъ!
Я не умѣлъ обуздывать себя.
Отецъ Сильвестръ, наставникъ добрый мой,
Мнѣ говорилъ: «Иване, берегись!
Въ тебя вселиться хочешь сатана:
Не отверзай души ему, Иване!»
Но я былъ глухъ къ рѣчамъ святого старца —
И душу я діаволу отверзъ.
Нѣтъ, я не царь — я волкъ, я пёсъ смердящій!
Мучитель я! Мой сыня, убитый мною...
Я Каина злодѣйство превзошолъ!
Я прокаженъ душой и мыслью! Язвы
Сердечные безчисленны мои!
О, Христе-Боже! исцѣли меня!
Прости мнѣ, какъ разбойнику простилъ Ты!
Очисти мя отъ несказанныхъ скверней
И ко блаженныхъ лику сочетай!

ДЪЙСТВІЕ ІV, СЦЕНА II.

Юаннъ, царица Мария Еводоровна, царевичъ
Оводоръ, царевна Ирина, Борисъ Годуновъ,
князь Шуйскій и Бъльскій.

Юаннъ.

Борисъ, оставь, оставь теперь синодикъ —
Мы послѣ кончимъ. Слышите? Что тамъ
Скребетъ въ подпольѣ? Слышите? Ещё!
Ещё! Всё ближе! Да воскреснетъ Богъ!
Я царь ещё! Мой срокъ ещё не минулъ!
Я царь ещё — покаяться я властенья!
Ирина, Эёдоръ, Марья! Станьте здѣсь
Другъ подлѣ друга. Ближе — такъ, бояре!
Всѣ рядомъ станьте здѣсь передо мной —
Чего боитесь? Ближе! (Кланяется въ землю.)

Я у всѣхъ,

У всѣхъ у васъ прощения прошу!
Бъльскій (тихо Шуйскому).
Помилуй насъ Господь!
Шуйскій (тихо Впальскому).
Остережемся:
Быть-можетъ, онъ испытываетъ насъ!
Юаннъ (стоя на колняхъ).

Вы, вѣрные рабы мон и слуги!
Межъ вами нѣтъ ни одного, кого бъ
Не оскорбилъ я дѣломъ, или словомъ.
Простите жь мнѣ — ты, Бѣльскій, ты, Захарьнь, Ты, книзь Мстиславскій, ты, книзь Шуйскій, ты...
Шуйскій.

Помилуй, государь! Тебѣ ль у насъ
Прощенія просить?

528

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

ЮАНЪ.

Молчи, холопъ!

Я каятся и унижаться властень
Предъ кѣмъ хочу! Молчи и слушай! Каюсь:
Моимъ грѣхамъ нѣсть мѣры, ни числа!
Душою скотенъ, разумомъ растлѣнъ,
Прельстился я блещаньемъ багряницы,
Главу мою гордней осквернилъ,
Уста — божбой, языкъ мой — срамословьемъ,
Убійствомъ руки и грабленьемъ злата,
Утробу — объядѣніемъ и пьянствомъ,
А чресла — несказуемымъ грѣхомъ!
Бояре всѣ — я васъ молю: простите,
Вы всѣ простите ваплему парю!

(Кланяется въ землю.)

## IX.

ИЗЪ ТРАГЕДИИ «ЦАРЬ БОРИСЪ».

ДЪ ЙСТВІЕ І, СЦЕНА II.

ЦАРЬ БОРИСЪ и ЦАРИЦА ИРИНА.

ИРИНА.

Прости меня, великій государь:
Я не ждала тебя сегодня. Въ церкви
Въ день твоего вѣнчанья за тебя
Молилась я.

Борисъ.

Царица и сестра!

По твоему, ты знаешь, настоянью,
Не безъ борьбы душевной, я рѣшился
Исполнить волю земскую — и царскій
Приять вѣнецъ. Но разъ его пріявъ,
Почуялъ я, помазанный отъ Бога,
Что отъ Него жь и сила миѣ дана
Владникой быть, и что восторгъ народа
Вокругъ себя не даромъ слышу я.
Надеждой сердце полнится моё,
Спокойное довѣріе и бодрость
Вошли въ него — и ими подѣлиться
Оно съ тобою хочетъ.

ИРИНА.

Маръ тебе!

Борисъ.

Да, миренъ духъ мой. Въ бармы я облѣкся
На типину земли, на счастье всѣмъ.
Мой свѣтелъ путь — и, какъ ночной туманъ,
Лежитъ за мной пережитое время.
Отрадно миѣ сознанье это; но

Ещё полнѣй была бъ моя отрада,
Когда бъ изъ устъ твоихъ услышалъ я,
Что дѣлишь ты её со мною.

ИРИНА.

Брать,

Я радуюсь, что всей земли желанье
Исполнѣлъ ты. Я нпкого не злаю,
Опричъ тебя, кто могъ вѣнецъ бы царскій
Достойно несть.

Борисъ.

Въ годину тяжкихъ смутъ,
Когда, въ борьбѣ отчаянной съ врагами,
Я не щадилъ ихъ, часто ты за-то
Меня винила. Но, передъ собой
Одной Руси всегда величе видя,
Я юлъ вперѣдъ и не страшился всѣ
Преграды опрокинуть. Предъ одной,
Въ сомнѣніи, остановился я;
Но мысль о царствѣ одержала верхъ
Надъ колебаніемъ моимъ. Преграда
Та рушилась! Не произнесено
До дня сего о томъ межь насъ ни слова;
Но съ той поры какъ-будто бездны звѣвъ
Насъ раздѣлалъ. Въ то время, можетъ-быть,
Ты не могла судить иначе, но
Сегодня я нередъ тобой, Ирина,
Очистпся. Ты слышишь эти клики?
Въ величіи, невиданномъ по-нынѣ,
Ликуетъ Русь. Ея дивится сплѣ
И другъ и врагъ. Сегодня я оправданъ
Любовію народной и успѣхомъ
Монхъ заботъ о царствѣ. Я хотѣлъ бы
Услышать оправданіе моё
И отъ тебя, Ирина.

ИРИНА.

Оправданья

Ты ожидашь, брать? Въ тотъ страшный день,
Когда твой грѣхъ я сердцемъ отгадала,
Къ тебе глубокой жалости оно
Исполнилось. Я поняла тогда,
Что, схваченный неудержимой страстью,
Изъ собственной природы ею ты
Исхищенъ былъ. Противникамъ такъ часто
Желѣзную являя непреклонность,
Круша ихъ силу разумомъ своимъ,
Ты былъ дотоль согласенъ самъ съ собою.
Но здѣсь, Борисъ, нежданный, новый, страшный
Въ тебе раздоръ свершился. Высоту
Твоей души я вѣдала; твои
Я поняла страданья. Не холодность —
Нѣтъ, лишь боязнь твоей коснуться раны,

ГРАФЪ А. К. ТОЛСТОЙ.

529

Меня вдали держала отъ тебя.
Когда бъ ты мнѣ открытся — утѣшеньем,
Любовіюwerkъ бъ я отвѣчала,
Не поздними упирѣками. Но ты
Молчалъ тогда — теперь же хочешь мнюю
Оправданъ быть? Братъ, я за каждымъ днёмъ.
Твоимъ саѣжу, моля всесчасно Бога,
Чтобъ каждый день твой искупеньемъ былъ
Великаго, ужаснаго грѣха,
Неправды той — черезъ неё же нынѣ
Ты сталъ царёмъ!

Борисъ.

Отвороти свой взоръ
Отъ прошлаго. Широкая рѣха,
Несущая отъ края и до края
Судовъ громады, менѣе ль свѣтла
Тѣмъ, что ея источники, быть-можетъ,
Въ болотахъ дальнихъ кроятся? Ирина,
Гляди вперѣдъ — гляди на свѣтный путъ
Передо мной! Что въ совѣсти моей
Схоронено, что для другихъ незримо —
Не можетъ то мнѣ помѣшать на славу
Русц царить!

Ирина.

Цари на славу ей!
Будь окружонъ любовью и почѣтомъ!
Будь праведенъ въ неправости своей —
Но не моги простить себѣ! Не лти
Передъ собой! Пусть будетъ только жизнь
Запятана твоя, но духъ безсмертный
Пусть будетъ чистъ — не провинisse предъ вимъ!
Не захоти отъ мысли отдохнуть,
Что искупать своимъ ты каждымъ мигомъ,
Дыханьемъ каждымъ, бѣнъемъ каждымъ сердца
Свой долженъ грѣхъ! И если незможешь
Подъ бременемъ тяжолымъ — въ эту келью
Тогда приди!

Борисъ.

Твой приговоръ жестокъ.
Безынчымъ я себя не мню. Безвиненъ
Не можетъ быть, кто съ живствію ведѣтъ
Всегда борьбу, кто хоть какую цѣль
Передъ собой поставилъ, хоть какое
Желаніе въ груди несѣтъ. Въ ущербъ
Другому лишь желанья своего
Достигнетъ онъ. То мѣсто, гдѣ я сталъ —
Оно моё затѣмъ лишь, что другого
Я вытѣснилъ. Неправъ передъ другими
Всякъ, кто живётъ. Вся разница межъ насъ:
Кто для чего неправъ бываетъ. Если,
Чтобъ тымъ людей счастливыми содѣлать,

Я большую неправость совершилъ,
Чѣмъ тотъ, который блага никакого
Имъ не принёсъ: кто жь, онъ иль я виновнѣй
Предъ Господомъ? Ирина, отъ тебя
Моё принять пришолъ я оправданье:
Я жду его! Тебѣ до дна я душу
Мою открылъ — ещё ли не оправданъ
Я предъ тобой?

Ирина.

Всё ту же на тебе
Я вижу тѣнь. Куда бы ни пошолъ ты —
Вездѣ, всегда — зловѣщая — она
Идѣть съ тобой. Не властны мы уйти
Отъ прошлаго, Борисъ!

Борисъ.

Постричься долженъ,
Кто мыслить такъ, отъ дѣла отказаться,
Отшельникомъ въ пустыню отойти.
То не моё призваніе. Мой грѣхъ
Я сознаю; но вѣдаю, что имъ лишь
Русь велика. Оплакивать его
Я не могу: мнѣ некогда крушиться,
Не подъ ярмомъ раскаянья согбенъ,
Но, полный силъ, съ подъятою главою,
Идти вперѣдъ я долженъ, чтобъ Русй
Путь расчищать. Прости, сестра. Кто правъ —
Ты, или я — то времени течевье
Покажетъ намъ. Злодѣйство ль совершилъ,
Иль заплатилъ Руси величью дань я —
Рѣшить земля въ годину испытанья!

ДЪЯВСТВІЕ 11, СЦЕНА І.

ГЕРЦОГЪ ХРИСТАНЪ ДАТСКІЙ.

Мрачны картыны первыхъ лѣтъ моонъ:
Среди тумановъ сѣверной природы,
Подъ шумъ валовъ и сосенъ вѣковыхъ
Прошли мои младенческие годы.
Мнѣ помнятся раскаты непогоды,
Громады горъ, что къ небу вознеслись
Съ гранитныхъ скалъ струящіяся воды
И крутизна, гдѣ зàмокъ нашъ повись.
Ребёнкомъ тамъ въ мечтаньи одипокомъ,
Прибою моря часто я внималъ,
Или слѣдилъ за нимъ весёлымъ окомъ,
Когда въ грозу катилъ за валомъ валъ
И, разбиваясь о крутыя стѣны,
Отпредывалъ нотокомъ бѣлой пѣпы.
И съ раннихъ поръ сказанья старинъ,
Морскихъ бойцовъ походы и сраженья,

34

530

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

Отважные мнѣ навѣвали сви
И вдаль меня мавнили приключенья.
Въ одинъ покой случайно я проникъ:
Висѣли латы тамъ подѣ слоемъ пыли,
А на столѣ лежало много книгъ —
Норвежскія то лѣтонси былп.
Я сталъ читать — и ими, какъ облѣмъ,
Охваченъ былъ сильнѣе съ каждымъ днѣмъ —
И ярче всё являлись мнѣ видѣны:
Богатыри, и схватки, и сраженья.
Такъ время шло. Четшрнадцати лѣть
Я призванъ былъ въ столицу. Новый свѣтъ
Открылся мнѣ. Я съ радостію дѣтской
Предался жизні суетной и свѣтской —
Но не на долго. Праздности моей
Стыдиться сталъ я скоро. Прежнихъ дней
Воскресли свы и прежнія видѣны:
Всѣ тѣ же сѣчи, схватки и сраженья.
И думалъ я: настанетъ ли тотъ день,
Когда мечта, которую съ любовью
Я всѣ ловлю, какъ нѣющую тѣнь,
Одѣнется и плотію и кровью?
И онъ насталъ. Вскипѣлъ величій бой,
Священный бой за вѣру и свободу:
Испаніи владыка всталъ войной,
Грозя цѣнями вольному народу.
Во Фландрію тогда Европы всей
Стекалися единовѣрныхъ рати —
И взъ тюрьмы я вырвался моей
На выручку преслѣдуемыхъ братій.

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

Яковъ Петровичъ Полонскій, современный поэтъ
и беллетристъ, родился 6-го декабря 1820 года въ
Рязани, гдѣ провёлъ своё дѣтство и первую молод-
ость. На десятомъ году онъ имѣлъ несчастье пл-
шиться нѣжно-любившей его матери, умершей въ
1830 году — и останься почти круглымъ сиротою,
такъ-какъ отецъ его, спустя нѣсколько мѣсяцъ по
смерти жены, получилъ мѣсто совѣтника казён-
ныхъ сборовъ и податей въ городъ Эриванъ, въ
Закавказьи, куда тотчасъ же и уѣхалъ, оставивъ
шестерыхъ дѣтей на попеченіе сестрѣ своей по-
койной жены. Благодаря заботливости тѣтокъ, мо-
лодой Полонскій поступилъ въ 1831 году въ Рязап-
скую гимназію, гдѣ вскорѣ обнаружилъ первые
проблески своего поэтническаго талавта. Къ концу
же гимназическаго курса стихъ его принялъ такую

красивую форму и сталъ на столько благозвучнымъ,
что, будучи ещё ученикомъ 6-го класса, онъ за
стихи свои, поднесённые государю наслѣдку —
нынѣ царствующему Государю императору — во
время проѣзда его черезъ Рязань, удостоился по-
лучить отъ него въ подарокъ золотые часы. Окон-
чивъ гимназическій курсъ, Полонскій отправился
въ Москву и поступлъ въ тамошній университетъ,
на юридическій факультетъ, чтѣ, впрочемъ, не мѣ-
шало ему посѣщать весьма усердно лекцій другихъ
факультетовъ и рѣдко заглядывать въ аудиторію
своего. Къ несчастью, пребываніе Полонскаго въ
университетѣ совпало съ совершеннымъ разстрой-
ствомъ дѣлъ и здоровья его отца, чтѣ поставило
его въ весьма затруднительное положеніе и позпа-
комило даже съ нуждою. Припилось добывать сред-
ства къ существованію — припилось отказаться отъ
посѣщенія нѣкоторыхъ лекцій и урѣзанное время
употреблять на запитія уроками въ частныхъ до-
махъ. Въ 1844 году Полонскій окончилъ курсъ въ
университетѣ и въ концѣ того же года издалъ не-
большую книжку своихъ стихотвореній, въ числѣ
тридцати двухъ, подъ заглавіемъ «Гаммы», встрѣ-
ченную многими московскими и петербургскими
журалами весьма благосклонно, въ томъ числѣ и
«Отечественными Запискамъ», въ которыхъ, стро-
гій къ начинающимъ поэтамъ, Бѣлинскій отозвался
о нихъ съ большою похвалою. Затѣмъ онъ отпра-
вился въ Одессу, гдѣ, не имѣя ни средствъ къ
жизни, ни служебныхъ занятій, очутился скоро
въ такомъ же стѣснённомъ положеніи, въ какомъ
уже былъ однажды въ Москвѣ, въ пору своего
студенчества. Впрочемъ, прибытие въ Одессу его
школьнаго товарища, Бакунова, получившаго про-
фессуру въ Ришельевскомъ лицеѣ, новая знаком-
ства и дружескія связи скоро положили конецъ
всѣмъ его невзгодамъ, доставивъ ему тотчасъ же
всѣ необходимое, то-есть уроки, подинску на но-
вое издавѣе стихотвореній и, наконецъ, мѣсто въ
Закавказьи. Издавъ въ 1846 году новое собраніе
своихъ стихотвореній, въ числѣ двадцати двухъ
icyсъ, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія 1845 года»,
Полонскій простпился съ Одессой и отправился въ
Тифлисъ, гдѣ ему предложено было мѣсто помощ-
ника редактора газеты «Закавказскій Вѣстникъ».
Здѣсь, независимо отъ всего, напечатаннаго имъ
въ «Закавказскомъ Вѣстникѣ», какъ однимъ изъ
редакторовъ газеты, Полонскій написалъ и напе-
чаталъ цѣлый рядъ стихотвореній и пяти-актную
драму; именно: въ 1849 году онъ издалъ третье
собраніе своихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ:

Я. П. ПОЛОНСКІЙ.

531

«Сазандаръ» (грузинское слово, значущее — пѣвец), въ составъ которого вошло двѣнадцать стихотвореній; затѣмъ, въ 1851 году, онъ напечаталъ въ Тифлисѣ же четвёртое собраніе своихъ новыхъ поэтическихъ произведений, подъ заглавіемъ: «Нѣсколько стихотвореній Я. П. Полонскаго»; наконецъ, въ 1852 году, онъ окончилъ свою историческую драму въ пяти дѣйствіяхъ, подъ заглавіемъ: «Дареджана Имеретинская». Драма эта была написана исключительно для тифлискаго театра, только что отстроенного тогда на Эриванской площади. Она же была и поводомъ поѣздки ея автора въ Петербургъ съ письмомъ графа Воронцова къ графу Борху о томъ, чтобы онъ помогъ ему своимъ ходатайствомъ передъ цензурою, чтоб, вирочемъ, не помышало ея запрещенію для сцены, какъ пьесы политической, всѣдствіе чего автору пришлось ограничиться однимъ ея напечатаніемъ въ «Москвятяннѣ», гдѣ она, вскорѣ послѣ того, и была помѣщена съ пропусками въ 7-й книжнѣ на 1852 годъ. По дорогѣ въ Петербургъ Яковъ Петровичъ посѣтилъ свою родину — Рязань, гдѣ былъ утѣшенъ свиданіемъ съ больнымъ отцомъ. Затѣмъ, просрочивъ въ Петербургѣ данный ему отпускъ, онъ подалъ прошенье объ отставнѣ, въ надеждѣ найти себѣ мѣсто въ столицѣ. Но — увы — по приѣздѣ въ столицу, всѣ мечты его о мѣстѣ разлетѣлись правомъ — и ему пришлось снова испытать много тяжолаго, много лишеній и горя; пришлось снова прияться за старое — за уроки въ частныхъ домахъ, для чего ему приходилось иногда бѣгать съ одногого конца города на другой. Эта трудовая жизнь въ теченіе цѣлого года, исполненная вслкаго рода лишеній и тревогъ, до того разстроила хилое здоровье Полонскаго, что онъ принужденъ былъ, съ наступленіемъ весны, покинуть Петербургъ и уѣхать въ Гапсаль, а оттуда въ Гельсингфорсъ, въ надеждѣ возстановить свои силы морскимъ купальемъ. По возвращеніи въ Петербургъ, онъ приступилъ къ печатанію патаго изданія своихъ поэтическихъ произведений, которое и вышло въ свѣтѣ въ концѣ 1855 года, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія Я. П. Полонскаго». Сюда вошли всѣ поэтическія произведений Полонскаго, напечатанныя пмъ въ четирѣхъ предшествовавшихъ изданіяхъ, за исключеніемъ пяти стихотвореній въ «Гаммахъ», тринацати въ «Стихотвореніяхъ 1845 года» и драмы «Дареджана». Затѣмъ, зиму 1856 года онъ провѣлъ въ Варшавѣ, а весною слѣдующаго года выѣхалъ за границу. Объѣхавъ, въ теченіе лѣта и осени, всю Германію и Швейцарію, онъ провѣлъ зиму въ

Римѣ, поселясь тамъ въ улицѣ Felice, въ которой жилъ Гоголь. Весною 1857 года Полонскій простился съ Римомъ и отправился въ южную Италію, а оттуда въ Парижѣ. Здѣсь, въ одномъ русскомъ семействѣ, онъ встрѣтился случайно съ молодой и весьма красивой дѣвушкой, Еленой Васильевной Устюжской, дочерью причетника при русской церкви въ Парижѣ. Впечатлѣніе, сдѣланное на Полонскаго, ея красотой и музыкальнымъ талантомъ, было такъ полно, что, спустя нѣсколько днейъ посѣд первой встрѣчи, онъ уже просилъ ея руки, а въ юлѣ мѣсяцѣ того же 1858 года былъ обвѣнчанъ съ избранной имъ подругой жизни въ парижской русской церкви, въ присутствіи нѣсколькихъ друзей и, бывшихъ въ то время въ Парижѣ. Но счастье, такъ неожиданно заглянувшее наконецъ подъ кролью нашегоъ поэта, не долго тѣшło его своими ласками: черезъ какія-нибудь полтора года послѣ свадьбы, Полонскій имѣлъ несчастье лишиться горячо-любимой жены, умершей внезапно, въ цвѣтѣ красоты и молодости, и остаться снова спрымъ и одинокимъ.

Возвратившись въ Петербургъ въ концѣ 1858 года, Полонскій немедленно вступилъ въ права редактора журнала «Русское Слово», мѣсто которого было предложено ему графомъ Г. А. Кушелевымъ: Безбородко ещё при встрѣчѣ съ нимъ къ Римѣ въ 1857 году. Въ теченіе своего почти двухѣтняго редакторства (1859 — 1860) Полонскій помѣстилъ въ «Русскомъ Словѣ» цѣлый рядъ своихъ стихотвореній и нѣсколько прозанческихъ и критическихъ статей. Осенью 1860 года, во время отлучки Якова Петровича изъ Петербурга, редакція журнала была предана графомъ Кушелевымъ г-ну Хмѣльницкому, не имѣвшему ничего общаго съ литературой, кромѣ громкой фамилией, ни сколько, вирочемъ, не родственной знаменитому гетману, единственнымъ п, повидимому, послѣднимъ потомкомъ которого по прямой линіи былъ известный драматическій писатель Н. И. Хмѣльницкій. Это обстоятельство заставило Полонскаго искать службы, тѣмъ болѣе, что здоровье его было разстроено и требовало радикального леченія. Въ мартѣ 1860 года открылась вакансія мѣста секретаря Комитета Цензуры Иностранный. Предложенное Полонскому, оно было принято имъ — и поэтъ уже думалъ успокоиться отъ всенозвожныхъ треволненій, представляемыхъ жизнію, съ ся ежедневными нуждами и заботами; но и на этотъ разъ желаннаго успокоенія не послѣдовало. Болѣзнь, начавшаяся уже около года тому назадъ, вдругъ приняла дурной обротъ и Полонскій — волей неволей — дод-

34*

532

Я. П. ПОЛОНСКІЙ.

жень был ухать лечиться за гранцу. Пролечившись вслѣдо 1861 года въ Ишлѣ, Бадластейнѣ и Теплицѣ, Полонскій поправился и возвратился въ Петербургъ почти здоровый, гдѣ, благодаря моціону, спокойствію и искусству петербургскихъ врачей, вскорѣ оправился совершенно. Въ 1866 году Яковъ Петровичъ вступилъ во второй бракъ съ дѣвицей Жозефіной Антоновой Рюльманъ, отъ которой имѣетъ троихъ дѣтей.

Начиная съ конца 1860 года, то-есть по переходѣ редакторства «Русскаго Слова» къ другому лицу, стихотворенія Полонскаго стали появляться почти во вслѣдъ петербургскихъ журналахъ, какъ-то: въ «Современникѣ», «Библіотекѣ для Чтенія», «Временник», «Эпохѣ», «Вѣстникъ Европы», «Зарѣ», «Гражданинѣ», «Отечественныхъ Запискахъ» и «Дѣлѣ».

Какъ на болѣе выдающіяся произведенияі Якова Петровича за послѣдніе годы, слѣдуетъ указать на поэмы — «Мими» и «Келіотѣ», напечатанныя въ «Отечественныхъ Запискахъ» на 1873 и «Дѣлѣ» на 1874 года, на стихотвореніе «Казиміръ Великій», помѣщѣное въ «Недѣлѣ», и романъ «Дешовый Годрѣ», первая часть которого напечатана во 2-й и 3-й книжкахъ «Вѣстника Европы» на 1879 годъ.

Заключаемъ нашу статью двумя теплыми и какъ пельзья болѣе сравнѣдивыми отзывами о дѣятельности Полонскаго, слѣланными И. С. Тургеневымъ и Н. Н. Страховымъ, вызванными нападками на нашего талантливаго поэта рецензента «Отечественныхъ Записокъ» и напечатанными въ 8-мъ нумерѣ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей» на 1870 годъ и въ 9-й книжкѣ «Зарѣ» того же года. Вотъ овіи: «Оставляю въ сторонѣ всѣ эти канители и соотрěлсенія воздуха», говорить уважаемый И. С. Тургеневъ, послѣ цѣлаго ряда весьма вѣскихъ возраженій противъ статьи «Отечественныхъ Записокъ»: «всѣ эти жестокія слова, пущенныя въ ходъ для уснащиванія рѣчи; по самое опредѣленіе Полонскаго, какъ писателя не самобытнаго, эклектика, невѣрно въ высшей степени. Если про кого можно сказать, что онъ не эклектикъ, не поэтъ съ чужого голоса, что онъ, по выраженію Алфреда де-Мюссе, «пѣтъ хотя изъ маленькаго, но своего стакана», такъ это именно про Полонскаго. Худо ли, хорошо ли онъ поетъ, но поетъ уже точно по своему. Талантъ Полонскаго представляеі особымную, ему лишь одному свойственную, смѣсь простодушной грациі, свободной образности языка, на которомъ ещё лежить отблескъ Пушкинскаго изящества и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлѣній.»

А вотъ и отживъ г-на Страхова: «Направленіе у Полонскаго — есть. Это направленіе дѣйствительно не имѣетъ въ себѣ ничего рѣзкаго, узкаго, бросающагося въ глаза, но тѣмъ не менѣе оно — есть. Это знаменитое направленіе, которое лучшимъ представителемъ былъ Грановскій. Это — поклоненіе всему прекрасному п высокому, служеніе добру и красотѣ, любовь къ просвѣщеннію и свободѣ, ненаビсть ко всякому насилию и мраку. По мѣсту духовнаго развитія, Полонскій принадлежить Москвѣ и Московскому университету сороковыхъ годовъ — и онъ до конца остаётся вѣренъ лучшимъ стремлениемъ тогдашней блестящей эпохи. Въ его стпхахъ вы безпрестанно встрѣчаете тѣлное слово, образованное къ свѣтлымъ идеаламъ, которыми тогда жила литература и которые въ сущности никогда не должны въ ней умирать. Любовь къ человѣчеству, стремленіе къ свѣту науки, благоговѣніе передъ искусствомъ и передъ всѣми родами духовнаго величія — вотъ постолинныя черты поэзіи Полонскаго. Если онъ не былъ провозвѣстникомъ этихъ идей, то онъ всегда былъ ихъ вѣрнымъ покловникомъ.»

Въ настоящее время Яковъ Петровичъ Полонскій завмаетъ мѣсто члена совѣта въ Комитетѣ Цензуры Иностранный, чтоб ему нисколько не мѣшаетъ посвящать свободное время литературѣ, какъ это видно изъ того, что его произведенияі до-сихъ поръ не перестакутъ являться на страницахъ большинства нашихъ журналовъ, для которыхъ онъ ещё долго будетъ желаннымъ гостемъ.

Кромѣ, уже указанныхъ нами выше, пяти изданий своихъ стихотвореній и прозанеческихъ сочиненій въ послѣдній двадцать лѣтъ своей литературной дѣятельности Полонскій издалъ ещё слѣдующія: 1) Стихотворенія Я. Полонскаго. Дополненіе къ стихотвореніямъ, изданнымъ въ 1855 году. Спб. 1859. 2) Разсказы Я. П. Полонскаго. Спб. 1859. 3) Оттиски. Стихотворенія Я. П. Полонскаго. Спб. 1860. 4) Кузнецки-музыканты. Шутка въ виодѣ поэмы. Съ добавленіемъ стихотвореній за послѣдніе годы. Я. П. Полонскаго. Спб. 1863. 5) Разладъ. Сцены изъ посабѣднаго польскаго возстания. Я. П. Полонскаго. Спб. 1865. 6) Сочиненія Я. П. Полонскаго. Три тома. Спб. 1869. 7) Споны. Стихи и проза. Книга 1-я. Я. П. Полонскаго. Спб. 1871. 8) Рецензентъ «Отечественныхъ Записокъ» и отвѣтъ ему. Я. Полонскаго. Спб. 1871. 9) Вакула кузнецъ. Либretto для оперы. Я. П. Полонскаго. Спб. 1872. 10) Озимы. Новый сборник стиховъ Я. П. Полонскаго. Двѣ части. Спб. 1876.

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

533

I.

ПТИЧКА.

Пахнетъ полемъ воздухъ чистый;
Въ безмятежной тишинѣ
Пѣсни птичке голосистой
Раздаются въ вышивѣ.

Есть у ней своя подруга,
Есть у ней пріютъ ночной
Средь нескошенаго луга,
Подъ росистою травой.

Въ небесахъ, но не для неба,
Вся полна живыхъ заботъ,
Для земли, не ради хлѣба,
Птичка вольная поётъ.

Виемля ей, невольно стыдно
И досадно, что порой
Сердцу гордому завидно
Долѣ птички полевой!

II.

Посмотри — какая мгла
Въ глубинѣ долинъ легла!
Подъ ел прозрачной дымкой
Въ сонномъ сумракѣ ракитъ
Тускло озеро блеститъ.
Блѣдный мѣсяцъ невидимкой,
Въ тѣсномъ сонмѣ сизыхъ тучъ,
Безъ пріюта въ небѣ ходить
И, сквозя, на всѣ наводить
Фосфорическій свой лучъ.

ШШ.

НОЧЬ ВЪ КРЫМУ.

Помнишь — лупное мерцанье,
Шорохъ моря подъ скалой,
Сонныхъ листьевъ колыханье
И цикады стрекотанье
За оградой садовей?

Въ полумягѣ нагорнымъ садомъ
Шли мы — лаврѣ благоухалѣ,
Гротъ чернѣлѣ за виноградомъ
И бассейнъ подъ водонадомъ
Переполненный звучалѣ.

Помнишь — свѣжее дыханье,
Запахъ розы, говоръ струй —
Всей природы обаянье
И невольное сліянье
Усть въ нежданный поцалуй?

Эта музыка природы —
Эта музыка души
Мнѣ въ иные злые годы,
Послѣ бурь и непогоды,
Ясно слышалась въ тиши.

Я внималъ — и сердце грѣлось
Съ юга вѣющимъ тепломъ;
Легче вѣрилось и пѣлось;
Я внималъ — и мнѣ хотѣлось
Этой музыки во всёмъ.

IV.

ВЕСНА.

Воротилась весна, воротилась!
Подъ окномъ я встрѣчаю весну...
Просыпаются силы земныя,
А усталаго клонить ко сну.

И напрасно черёмухи запахъ
Мнѣ приносить ночь вѣтерокъ...
Я снужу и тружусу: сердце плачетъ,
А нужда задаётъ мнѣ урокъ.

Ты, любовь, праздной жизни подруга,
Не съумѣла ужиться съ трудомъ:
Со слезами со мной ты простилась
П другимъ улыбнулась тайкомъ.

V.

Пришли и стали тѣни ночи
На стражѣ у моихъ дверей.
Смѣлѣй глядить мнѣ прямо въ очи
Глубокій мракъ ея очей;
Надъ ухомъ шепчетъ голосъ нѣжный
И змѣйкой бьётся мнѣ въ лицо
Ея волосъ, моей небрежной
Рукой измятое, кольцо.
Помедли, ночь! густою тьмою
Покрой волшебный міръ любви!
Ты, время, дряхлою рукою
Свон часы остановь!
Но покачнулись тѣни почи,
Вѣгутъ, шатаяся, назадъ.

534

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

Ея потупленныя очи
Уже глядять и не глядятъ;
Въ мохъ руках рука застыла;
Стыдиво на моей груди
Она лицо своё сокрила...
О, солнце, солнце — погоди!

## VI.

### НАЯДЫ.

Я всю ночь просидѣлъ на уступѣ скалы —
И знакомый мы ропотъ я слышалъ у ногъ:
То Эгейское море катило валы,
И плескало ва рыхлый песокъ.

Тамъ, довѣрясь пустынѣ, я громко читалъ
Зауньевныя пѣсни отчизны моей,
Говорилъ я народу, не видя людей —
И далёко по взморью мой голосъ звучалъ.

Надъ пучиною, въ лонѣ глубокихъ небесъ,
Почивалъ громовержецъ Зевесъ.

Всё по прежнему — вѣра была не нова —
И я громко боговъ улочалъ; но едва
Я замолкъ — на яву увидалъ чудный сонъ:
Въ лунный блескъ изъ воды поднялась голова,
И другая, и третья, и слѣдомъ за ней,
На новерхности ровно бѣгущихъ злебей,
И вдали, и вблизи цѣлый рой
Ихъ возникъ изъ пучины морской.

То всё были наяды. Въ серебряной мглѣ
Рисоваллись ихъ очерки; тихо онъ
Колыхались п плылъ, какъ пѣна, къ землѣ
И нагія мерцали при полной лунѣ.
И, луны отраженье колебля, залпѣ
Тихо къ отмели нёсъ ихъ, журча, какъ потокъ,
И, къ отлогому берегу молча приплывъ,
Нимфы моря локтями на влажный песокъ
Оперлись и поппка. Я долго не могъ
Ни повять, ни разслушать ихъ. Вдругъ

Сладкогласная рѣчъ норазпла моя слухъ:
«Это онъ: земнородный титанъ, Прометей,
Что похитилъ огонь у небесъ! Это онъ,
Одарившій душою людей!
Не его ли мы слышали стонъ?
Тише, сёстры: быть-можетъ, опять
Мы услышимъ, страдальческій голосъ его,
Научающій мыслить, страдать
И любить, не боясь нпкого!»

Въ этотъ мигъ надъ залпомъ свинцовой горой
Поднялся громада-волна. Страшный гулъ

Сонный воздухъ потрясъ, и изъ пѣнъ морской,
Закачавшись, трезубецъ мелькнулъ.
Къ верху брызнулъ фонтанъ, къ низу прянулъ
каскадъ,
Зарапѣли подводные кони. Я могъ
Только видѣть сквозь брызги зубчатый вѣнокъ
Сѣдовласаго бога — владыки наядъ;
Но не видѣлъ лица его. Сильной рукой
Онъ возжами хлеснулъ — и сердито-глухой
Раздался его голосъ: «Вотъ я васъ! Назадъ!»

На яву ли — не знаю, быть-можетъ, во снѣ,
Всё мгвовенно исчезло — и онъ и онѣ;

Только плачущій валъ
По песку прокатился до каменныхъ скаль,
Только я просидѣлъ до румяныхъ лучей.

Поднимались военные пары; чуть дышалъ
Побѣдѣнѣшій заливъ — и я чутко молчалъ,
И молчало всё. Бѣдныя нимфы морей,
Не титанъ я, безсмертнаго міра творецъ:
Обманули насъ пѣсни отчизны моей,
Испугалъ васъ ревнивый отецъ.

## VII.

### ПЧЕЛА.

Пчела, погибшая съ послѣдними цвѣтами,
Не даромъ чистыми, янтарными сотами
Ты, съ помощью сестеръ, свой улій убрала.
Ту руку, чтò тебя всё лѣто берегла,
Обогатила ть сладчайшими дарами.

А я? собравши плодъ съ цвѣтонъ Господней нивы,
Я рано, до заря, вернулся въ садъ родной;
Но опрокинутымъ нашолъ я улій мой;
Гдѣ цвѣлъ подсолнечникъ—растутъ кусты крапивы
И пекуда сложить мы ноши дорогой.

## VIII.

### У АСПАЗИ.

#### гость.

Чтобы это запchnло? — Вижу, сегодня ты
Домъ свой, какъ храмъ, убрала:
Между колонъ запавѣсь приподняты,
Благоухаетъ смола;
Цитра настроена, свитки разбросаны;
У посыпающихъ полъ

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

535

Смутлыхъ рабынь твоихъ косы расчёсаны;
Ставятъ амфоры на столъ.

Ты же блѣдна — словно всѣми забытая,
Молча стоишь у дверей?

### АСНАЗИЛ.

Площадь отсюда видна мнѣ, покрытая
Тѣнью сквозныхъ галлерей:

Шумъ ея замеръ, и — это молчаніе
Въ полдень такъ странно, что вновь

Сердце мнѣ мучитъ тоска ожиданія,
Радость, тревога, любовь.

Буйныхъ Аовинъ тишину поздила я:
Это — Периклъ говорить!

Если блѣдна и молчитъ его милая,
Значитъ — весь городъ молчитъ.

Чу! шумъ на площади — рукоплесканія:
Друга вѣнчаетъ народъ!

Но и въ лавровомъ вѣнкѣ изъ собранія
Онъ въ эти двери войдѣтъ.

### ІХ.

### АГАРЬ.

«Завистью гонима, я бѣгу стыда —
И никто не същещъ моего слѣда.

«Кущи господина! сѣни госпожи!
Вертоградъ зелёный! столбъ родной межи!

«Поле, гдѣ дошла я весёлыхъ козъ!
Ложе, гдѣ такъ много пролила я слёзъ!

«И очагъ домашній, и святой алтаръ —
Всё прости на вѣкѣ!» — говорить Агарь.

И её въ пустыню духъ вражды влечётъ,
И пустыня словно всё за ней идётъ,

Всё вперёдъ заходить и со всѣхъ сторонъ
Ей грозить и душить, какъ тяжёлый сонъ.

Сѣрые каменья, лава и песокъ
Подъ лучами солнца жгутъ подошвы ногъ;

Пальмъ высокихъ листья сухо щелестятъ;
Тѣни безъ прохлады по лицу скользятъ;

И въ лицо ей вѣтеръ дышетъ горячо;
И кувшинъ ей давитъ смуглое плечо.

Сердце замираетъ, ноги устаютъ,
Слёзы высыхаютъ и опять текутъ.

Чу! вдари журчанье ключевой воды;
По краямъ оврага свѣжіе слѣды.

Знать, не даромъ пастырь здѣсь прогналъ стада:
Вотъ — скамья и жолодъ, зелень и вода.

И, слагая nowу, сѣла отдыхать
Бывшая рабыня, будущая мать —

И, страшась пустыни и боясь путъ,
И не зная, гдѣ ей спутниковъ найти,

Головой поникла съ тайною мольбой.
Вдругъ, какъ-будто съ вѣтромъ, сладостно-живой

Голосъ не воздушный, но и пе земной,
Позвучалъ въ пустынѣ, говоря съ душой.

И она очнулась; слушая, глядить,
Выдить — ангелъ Божій на пескѣ стоить.

Бѣлая одежда, бѣлое крыло,
Кроткое сіянье — строгое чело.

— «Ты куда?» спросилъ онъ — «Я иду въ Кадистъ.»
И сказалъ ей ангелъ: «съ миромъ воротись!»

— «Я бѣгу отъ Сары, госпожи моей.»
И сказалъ ей ангелъ: «примирися съ ней!

«И родишь ты сына, силу многихъ силъ;
Наречеши имя ему Измаллъ:

«И рука Господня будетъ вѣчно съ нимъ:
Населятся страны сѣменемъ твоимъ.»

И съ отрадой въ сердцѣ начала вставать
Бывшая рабыня — будущая мать.

### Х.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «КУЗНЕЧИКЪ-МУЗЫКАНТЪ».

Не сверчка-пахала, чтобъ скрипить у печекъ,
Я пою: герой мой — полевой кузнечикъ.

Росту небольшого, но продолжатый,
На спинѣ носилъ онъ фракъ зеленоватый;

Тонконогий, тощій и ширбколобый,
Былъ онъ сущій геній — даръ имѣлъ особый:
Музыкантомъ слылъ онъ между насѣкомыхъ
И концерты слушать притгашалъ знакомыхъ.

Подъ роскошной жатвой жилъ онъ въ полѣ чистомъ,
Оглашая воздухъ безконечнымъ свистомъ

Своего оркестра. Вѣтрное племя

Скакуновъ забыло, что въ поляхъ, въ то время,

536

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

Музыки и вкуса был онъ представитель.
Всё, что ныньче лѣтом деревенскій житель
Слышит за окошкомъ, лёжа на кроватѣ,
Или на балконъ свой выходя въ халатѣ —
Этотъ свистъ трескучій, этотъ звонъ безбрежный,
Разлтой повсюду — и сухой и нежный —
Если только въ этомъ сумрачномъ концертѣ
Есть живая нѣга и восторгъ — повѣрьте —
Это всё былыя, вѣчныя созданья
Моего героя или — подражанья.
Вѣденьей кузнечикъ, позабытъ твой геній!
Но ты вѣкъ свой прожилъ не безъ приключевій.
Помню, ты не даромъ слылъ идеалюстомъ:
Сядешь ты, бывало, въ свѣтѣ серебристомъ
Мѣсяца, подъ пологъ ночи, на соломкѣ,
Вѣтромъ сокрушонной. Даромъ что не ломки
Гибкіе колосья, всё же въ нивѣ шаткой
Много ихъ подломитъ этотъ вѣтеръ гадкій.
Сядешь ты, бывало, и во славу ночи
На своей скрипильѣ пилишь что есть мочи.
И тебя дразнили пискучи пустые,
Комары-элодѣи, трубачи степные,
И въ тебя влюблялись божіи коровки,
И мутила зависть многіе головки
Съ тѣмъ же, музыкальнымъ то-есть, направленьемъ.
Съ тою же охотой, да не съ тѣмъ умѣньемъ.
И грозилась мона, съ помощью науки,
Умертвить тобою созданные звуки,
И тяжеловѣстный жукъ неоднократно
Увѣрялъ, что уши смачивать пріятно
На твоихъ концертахъ, а не то де ушш,
Какъ трава, завянутъ отъ ужасной суши.
Въ частной жизни также къ добренкій коровкамъ,
Къ мушкамъ и коязвкамъ часто въ пренеловкомъ.
Вылѣтъ ты положеньи: слушалъ ихъ признанья,
Робко избѣгая тайнаго свиданья.
Но ничто однако жъ не поколебало
Твоего покоя; ни какое жало
Твоему таланту не казалось вреднымъ:
Въ музыкальномъ мірѣ былъ ты всенобѣднымъ.
Линки — это было нѣчто въ родѣ парка:
Въ серединѣ — прудникъ, а при вѣздѣ — арка
Изъ вѣтвей — такая, что была, безспорно,
Чудомъ совершенства; такъ была просторна,
Что — вообразите — насѣкомыхъ двѣсти
Въ рядъ могло бы въхать. Вы меня повѣсьте,
Если вру! Стронитель — я и не скрываю —
Вылѣтъ — сама природы; только я не зиало,
Кто ей за работу заплатилъ; а впрочемъ
Здѣсь мы о природѣ вовсе не хлоночемъ.
Такъ, чтобъ журналисты насъ не заклевали,

Признаюсь, что въ домѣ бабочекъ едва лл
Описать возможно лѣстницу подъ жолтымъ
Коврикомъ изъ моху, кое-гдѣ протёртымъ;
Пасмурныя сѣни, гдѣ съ утра лаженъ
Безъ самогъ быть могутъ, но не безъ лпвренъ;
Залу, гдѣ гиглушки, точно сталактиты,
Облѣпивъ карнизы, зеленью повыты.
Мой одинъ знакомый, архитекторъ русскій,
Видѣлъ въ этой залѣ черепокъ этрусскій,
И — яживо помню — хвасталъ, не краснѣлѣ,
Какъ ему въ той залѣ вдругъ пришла идея
Украшать со вкусомъ барскіе покоп,
Покрывая бѣлой пальсенью обои.
Впрочемъ, домъ Сильфиды, если только строго
Придираться къ стилю, смахивалъ немного
На дупло. Кузнечикъ такъ былъ очарованъ,
Или такъ былъ сердцемъ наэлектризованъ,
Что дрожалъ и таялъ — молча ждалъ Сильфиды,
Подходилъ къ окошку и глядѣлъ на виды.
А Сильфида съ кѣмъ-то по саду порхала,
Съ мыльными гостями весело болтала.
Гости эти были черви разныхъ кличекъ.
И въ травѣ лежали въ видѣ заковычекъ.
Черновожей клонпикъ, вѣрно сынъ швейцарской,
Или внучекъ няня, крестникѣ боярскій,
Доложилъ Сильфидѣ, что какой-то длинный
Господинъ изволить ждать её въ гостинной.
Приглашонъ герой мой. Ему отвѣчали
На поклонъ улыбкой и пробормотали:
«Очень, очень рады!» Дамы оглядѣли
Всю его фигуру — и едва стумѣли
Удержать свой хохотъ: только покосились
На мужчинъ. Но черви не пошевелились,
Ибо умѣтъ ихъ кто-то такъ ужасно стузиłъ,
Что для пихъ довольно бантикъ или узелъ
Галстуха замѣтить, чтобъ на остальное
Не глядѣть и въ гордомъ пребывать покой.
Поприще артиста къ разнымъ столкновенямъ
Приучаетъ душу; но къ обыкновеньямъ
Мнныхъ насѣкомыхъ высшего разряда
Не привыкъ герой мой. Вдалекъ отъ сада,
Вѣдень, худъ и бѣдень, съ головы до пятокъ
На себѣ носилъ онъ поля отпечатокъ,
Поля, гдѣ лишь тучи подаютъ свой голосъ,
Колосится жатва и серпа ждётъ колосъ.
Знаю, о кузнечикъ, какъ ты былъ отмѣнно
Бабочкою принять. Ты себѣ надменно
Вѣлѣ, какъ-будто цѣлямъ вѣкъ торчалъ ты въ свѣтѣ,
Съ юныхъ лѣтъ гуляя въ собственной каретѣ.
По, скажи, въ тотъ вечеръ, что съ тобою сталось,
И какимъ безвѣстнымъ чувствомъ сердце сжалось,

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

537

И какія думы охватили жарко
Геніальный лобъ твой, въ часть, когда изъ парка
Ты обратно въ поле мчался черезъ кочки?
Отвѣчать ли? или — мы поставимъ точки...
Уходя, день ясный плакалъ за горою,
И, роняя слёзы, жаркою зарёю,
Изъ-за тёмной рощи, обхватилъ край пивы.
Дно во слѣдъ глядѣла ночь — и переливы
Свѣта отражались и, дрожа, буждали
По ея ланитамъ. Тихо начинали
Выходить свѣтила, мѣсяца предтечи,
Передъ Божьимъ трономъ зажигая свѣчи.
Далеко стемнѣло море жатвы зыбкой;
Грустная берёза обнялась съ липкой;
Призатихла роцца; только дубъ шушукалъ,
Только гдѣ-то дятелъ крѣпкимъ носомъ тукалъ,
Только гдѣ-то струйки смутно лепетали,
Только роковыя страсти не дремали,
Только насѣкомыхъ міръ неугомонный
Голосилъ немолчно въ тишинѣ безсонной.
Стрекотали мухи; комары трубыли;
На своихъ скрипичкахъ весело пилили,
Лихо зная ноты, стало-быть — безъ свѣчекъ,
Тѣ, которыхъ хоромъ управлялъ кузнечекъ.
Впереди оркестра, на своей скрипичцѣ
Громче всѣхъ пилилъ онъ въ честь своей царицы.
Выходила замужъ бабочки кузина —
И женихъ былъ славный съ хоботомъ дѣтива;
По уму, конечно, не былъ изъ проворпыхъ,
Но пронесходилъ онъ изъ червей отборныхъ.
По словамъ невѣсты, онъ лнишь былъ несносенъ
Тѣмъ, что безъ разбора запахъ старыхъ сосенъ.
Сравнивалъ съ весеннимъ запахомъ фіалокъ,
Уважалъ шпопникъ и боялся галокъ.
Но какое дѣло намъ до этихъ вздоровъ!
Балъ великолѣный. Звуки льются съ хоровъ.
Шпанскихъ мухъ десятки въ золотыхъ лиреяхъ.
Курят ароматы въ сумрачныхъ аллеяхъ.
Свѣтляки, подобно шкаликамъ и плошкамъ
Всѣхпивая, блещутъ вдоль по всѣмъ дорожкамъ.
Кошошатся гости. Въ мѣсячномъ сіянѣ
Бабочки порхаютъ въ бальномъ одѣлѣѣ;
Стрекоза, сцѣнившись съ стрекозой, несётся
Пёстрый вихоръ вальса шелиститъ и вѣтъся;
Жуколицы ходятъ около буфета;
Ползаютъ козьяки, а большого свѣта
Жосткія особы, божінъ коровки,
Собрались другъ-другу показать обновки.
Молча подбираясь къ двумъ зелёнымъ мухамъ,
Два жука какихъ-то выступали брюхомъ
На короткихъ ножкахъ. Муравей, съ шнуровкой

Подъ жилетомъ моднимъ, съ жолтенькой коровкой
Важно и небрежно, присѣдая, пляшетъ;
Рѣзвая Сильфида крылышкамъ машешь:
Глазки, восикъ, ножки, платьица узоры —
Всё въ ней поневолѣ привлекаетъ взоры.
Мой артистъ-кузнечикъ и душой пылаетъ,
И очей не сводить, и какъ чортъ играетъ.
По ея же просьбѣ — сердцемъ незмѣнный —
Сочинилъ онъ этотъ танецъ вдохновенный,
Танецъ, подъ который скакутъ и понялъ
Стан насѣкомыхъ на любой куртины
Вашего же сада, если, о читатель,
Садъ иль хоть садишко далъ тебѣ Создатель.
Но и насѣкомыхъ балъ не обошёлся
Безъ скандала: въ паркѣ, говорятъ, нашовался
Злой паукъ, которыйъ, съ вѣточки на вѣтку
Протянувшись нити, невидимку-сѣтку
Сдѣлалъ такъ канальски ловко и искусно,
Что тайкомъ быть-можетъ и покушалъ вкусно.
Говорятъ, вдобавокъ шлённулась коровка
И у ней отъ страха лопнула шпупровка.
Самъ артистъ замѣтилъ, какъ его Сильфіду
Паучокъ какой-то, пренаньный съ виду,
За крыло задѣвши чѣмъ-то въ родѣ петли,
Прятянуть старался и глядѣлъ ужъ — нѣ-тъ ли
Гдѣ такого мѣста въ этомъ чудномъ садѣ,
Чтобъ мніптъ хоть десять провести въ прохладѣ,
Въ тишинѣ, въ уютѣ, дальше отъ волненья.
Но артистъ ревнивый понялъ упахшенья,
Подскочилъ и порвалъ роковыя нити.
Паучокъ надулся; а комаръ: «смотрите»,
Пропищалъ артисту, «какъ вы замарались,
Точно въ неприлѣчномъ мѣстѣ обрѣтались.»
Покрасилъ кузнечикъ: видитъ — паутинна
Къ рукаву прилипла. «Экая скопина!»
Проворчалъ и — вытертъ. Бабочка ни слова
Не сказала, только выбрала другого
Въ тапцахъ кавалера: кавалеръ крылатый
Былъ ея сосѣдки братецъ глауповатый.
«Правда ли», спросилъ онъ: «слухъ идѣтъ изъ пивы,
Вудто бы въ мазстро страстно влюблены вы?
Вудто бы кузнечикъ говорилъ, что хочетъ
Онъ на васъ жениться и о томъ хлопочетъ?»
— «Что вы говорите?» молвила Сильфіда:
— «Мой женщѣ — кузпецикъ! Какова облда!
Кто такіе въ свѣтѣ распускаетъ слухъ?
Или эту глаупость вылумали мухи!»
— «Нѣ-тъ, совѣсъмъ не мухи-съ! Кто-то изъ оркестра
Говорилъ, что будто слышалъ отъ мазстро.»
Фея надъ собою сдѣлала усилье,
Чтобъ не разсердиться и, встряхнувшись крылья

538

Я. П. ПОЛОНСКИЙ.

Бросила холодный взглядъ на музыканта,
А когда кричали въ честь его таланта:
«Браво! фора! фора!» дѣлала грамаски,
Или улыбалась, опустивши глазки.

## XV.

### ИЗЪ ПОЭМЫ «КЕЛИОТЪ».

«Я молодость мою провёлъ
На скатѣ въ Джелигинскій долъ,
Въ Балканахъ. Помню я, моя
Просталъ, мирная семья
Любила грамоту. Дѣтей
Не мало на скамьѣ своей
Отецъ мой выучилъ читать,
Къ Отцу небесному взвывать,
Родной земли не забывать.
Къ несчастью, у меня была
Сестра Олимпія; росла,
Какъ говорится, не по днямъ...
И, ве въ укоръ другимъ цвѣтамъ,
Такъ пышно отъ весеннихъ грозъ
Вдругъ расцвѣла, что намъ прислось
Скрывать её отъ вражихъ глазъ,
Какъ драгоцѣнность, какъ алмазъ.
Но красоты не спрячешь — нѣтъ!
Она сама спѣшитъ на свѣтъ
И, какъ подсолнечникъ, глядитъ
Туда, гдѣ солнышко блеститъ.
Нашъ бѣлый домикъ, на бѣду,
Съ рѣки далёко виднѣлъ,
И хоть листовой окно прикрылъ,
Своё крылечко пріютилъ
На самомъ, такъ-сказать, юру,
Такъ, можетъ-быть, мою сестру,
Въ густые прячась тростники,
Злодѣи видѣли съ рѣки.
Туда-жъ, я помню, за водой
Сходили, пѣстрою толпой,
Юницы — пѣли и порой
Аукались съ моей сестрой.
Въ числѣ подругъ моей сестры
Ыла одна — до сей поры
Я не забылъ ея черты.
То были первыя мечты,
Ребяческія грёзы; но
Всё это было такъ давно,
Что кажется и не понять,
Какъ могъ я сладко такъ страдать.
Я помню, въ нашемъ санджакѣ

Разбои были. По рѣкѣ
Ходила страха. Но пока
Ещё Всевышняго рука
Хранила домикъ нашъ. Какъ вдругъ
На всю семью нашолъ испугъ:
Паша къ отцу прислалъ сказать,
Что если хочетъ онъ продать
Ему въ гаремъ родную дочь,
Онъ раскошелиться не прочь.
Старикъ мой вознегодовалъ:
Онъ на экзарха уновалъ
И, чтобъ спасти законъ и честь,
Рѣшился дочь свою отвесть
И скрыть въ стѣнахъ монастыря;
Но прежде чѣмъ взошла заря,
Я связанъ былъ, отецъ убитъ,
Сестра исчезла. Слѣдъ копыть
Терялся около рѣки,
Тамъ, гдѣ ломились тростники —
Слѣда другого не нашли.
Я бросился къ пашѣ, къ вали
Хотѣлъ въ Стамбухъ идти пѣшкомъ,
Но, признанный клеветникомъ,
Забить въ колодки и потомъ,
Не разъ побитый палачёмъ,
Какъ рабъ, помилованъ. Съ трудомъ,
Стуная нӑ ноги, кой-какъ
Обороняясь отъ собакъ,
Изъ Сливевъ я прибрёлъ домой;
Но только матери родной
Я не засталъ: она сопила
Съ ума и утонилась. Домъ
Мой опустѣлъ и жизнь кругомъ
Притихла. Я такого зла
Не вынесъ. Міръ свои дѣла
Проклятыя мнѣ сталъ являть
Во всей позорной ваготѣ.
Не за себя я сталъ страдать —
За всѣхъ. Въ сердечной простотѣ
То я надѣлся, что край
Славянскій царь нашъ Николай
Освободитъ когда-нибудь,
То самъ сбирался въ дальній путь,
Туда, въ Россию, гдѣ хоть звонъ
Колоколовъ не воспрещёнъ.
То думалъ я, что месть таить
Въ душѣ — ещё не започтъ мстить.
И вотъ, отъ злобы самъ не свой,
Два нистолета подъ полой
Пронёсё я черезъ Кадыкой.
Хотѣлъ коня себѣ купить

А. Н. МАЙКОВЪ.

539

И стать киседжіемъ, но плоть
Борьбы не вынесла. Господь,
Звать, поѣстиль — я заболѣлъ.
Больной одважды я сидѣлъ
Въ лѣсу, въ тѣнли больших дубовъ,
И думалъ: «Боже, вѣдь граговъ
Религіи моихъ отцовъ
Не меньше этих комаровъ,
Чтò въ этой теплотѣ сырой
Снують столбами надо мной!
Ладонью комара убить,
Убить ихъ сотню, можетъ-быть,
Чтó значить? Въ дубняках родныхъ
И ярахъ меньше-ль будетъ ихъ?
Къ чему послужить месть, когда
Богъ терпѣть зло? Вѣдь въ дею суда
Послѣдняго, когда падутъ
И эти горы — пропадутъ
Невѣрные, въ тартарары
Съ бѣсами, свергнутыми въ адъ,
Посыплись, какъ комары,
Которымъ крылья подпалять —
Въ тотъ день, чтò скажетъ Царь царей
О мести суетной моей?
И воротился я домой,
И день, и ночь, полубольной
И одинокій, сталъ читать
Четын-Минен, повторить
Каноны, пѣть ихъ нанзустъ.
Домишко нашъ сталъ тихъ и пустъ,
Лишъ мнѣ въ окно всё тотъ-же кустъ
Цвѣтами бѣлыми киваль
И тѣмъ же захахомъ встрѣчалъ
Меня въ часъ утренній. Ни кто
Не поѣстиль меня, за-то
Видѣнья стали посѣщать:
Я помню ночь — явилась мать,
Перекрестила и ушла.
А иногда и духи зла
Меня пугали — звукъ цѣпей
Я слышалъ въ комнатѣ моей
И содрагался. Не дивись,
Я думалъ, мнѣ легко спастись,
Я думалъ, до конца моей
Ничтожной жизни мало дней
Ужъ остаётся. Озарѣнъ
Надеждой видѣть Божій рай,
Стремился я въ завѣтный край,
Въ пустыни, на святой Афопъ.

А. Н. МАЙКОВЪ.

Аполлонъ Николаевичъ Майковъ, извѣстный со-
временный русскій поэтъ, правнукъ автора «Ели-
сѣя» Василія Ивановича и сынъ извѣстнаго жи-
вописца Николая Аполлоновича — Майковыхъ, ро-
дился 23-го мая 1821 года въ Московѣ; но всё
дѣтство провѣлъ въ деревнѣ своего отца, въ ше-
стидесяти верстахъ отъ первопрестольной столицы,
близъ Троицко-Сергіевской лавры. Обстановка пер-
выхъ лѣтъ не могла не повліять на ребёнка, то-
есть, не породнить съ окружавшей его природой.
Вотъ, напримѣръ, чтò говорить объ этомъ времени
самъ поэтъ въ прекрасномъ своёмъ стихотворенія
«Рыбная ловля».

Себя я помнить сталъ въ деревнѣ подъ Москвою:
Вывало, ввечеру поудить карасей
Отецъ пойдёть на прудъ, а двое насъ, дѣтей,
Сидимъ на берегу подъ ёлкою густою,
Добычу изъ ведра руками достаёмъ
И шопотомъ о ней другъ съ другомъ рѣчъ ведёмъ.

Лѣтомъ 1854 года отецъ Майкова переѣхалъ съ
семействомъ въ Петербургъ. Здѣсь, подъ руковод-
ствомъ дади своего, занимавшагося приготовленіемъ
молодыхъ людей для поступленія въ военно-учеб-
ныя заведенія, молодой Майковъ собственно на-
чалъ учиться, принѣмъ болѣ всего оказывалъ успѣ-
ховъ въ математикѣ. Главнымъ же виновникомъ
образованія какъ его, такъ равно и старшаго его
брата Валеріана былъ другъ ихъ отца Солоницкінъ,
соредакторъ Сенковскаго по позданію «Библиотеки
для Чтенія», подготовившій его окончательно къ
поступленію въ университетъ и развившій въ пѣмъ
вкусъ къ литературѣ, при содѣйствіи молодого
кандидата Московскаго университета, И. А. Гон-
чарова, в послѣдствіи знаменитаго автора «Обло-
мова» и «Обрева», преподававшаго ему русскую
словесность. Библиотека Солоницына доставляла
обопмъ братьямъ огромный выборъ чтенія на рус-
скомъ, французскомъ, вѣмецкомъ и англійскомъ
языкахъ. До поступленія въ университетъ, позна-
комились они съ капитальнѣйшими производеніе-
лями этихъ литературъ и древнихъ переводовъ.
Шестнадцати лѣтъ, въ 1836 году, Аполлонъ Нико-
лаевичъ поступилъ въ университетъ на юридиче-
скій факультетъ. Впрочемъ, въ первое время своего
юношества, Майковъ, отдавшись весь живописи,
къ которой пристрастился ещё въ дѣтствѣ, смо-
трѣлъ на собственныя литературныя упражненія,

540

А. Н. МАЙКОВЪ.

какъ на постороннее занятіе и стихамъ своицъ не придавалъ никакой цѣны. Ободрѣный успѣхомъ одной изъ своихъ картинъ, изображавшей распятіе и купленной въ устроивавшуюся тогда католическую капеллу для бракосочетанія великой книжны Маріи Николаевны, онъ и по выходѣ изъ университета ещё мечталъ о томъ, чтобы поспѣтить всѣ свои силы живописи и даже думалъ, для усовершенствовавія себя въ этомъ искусствѣ, отпра- виться за границу, и только близорукость и слабость зрѣнія понудлили его отказаться отъ этой мысли, а успѣхъ нѣкоторыхъ изъ первыхъ стихотвореній, обратившихъ на себя вниманіе профессоровъ Плетнѣва и Никитенко, понудили его окончательно обратиться къ литературѣ. Первымъ ста- хотвореніемъ, написаннымъ Майковымъ на 15-мъ году, была небольшая пьеса — «Разочарованіе», навѣянное какою-то неудачей въ дѣйствіе живописи. Первыми же его стихотвореніями, появившимися въ печати, были три пьесы, напечатанные въ «Одесскомъ Альманахъ» на 1840 годъ, а именно: «Картины вечера» и «Сонъ», безъ имени автора. Пере- печатання Бѣлинскимъ въ его разборѣ гѣтевскихъ «Римскихъ элегій» въ переводѣ Струговщикова, они удостоились горячаго его одобрѣнія. Первыми же под- писанными поэтическими произведеніями его были два стихотворенія «Пустынникъ» и «Сомнѣніе», напечатанныя во 2-й книжкѣ «Библиотеки для Чте- нія» на 1841 годъ. Затѣмъ, начиная съ 1-й книжки, стихотворенія его стали появляться на страницахъ «Отечественныхъ Записокъ» 1842 года, а въ концѣ того же года вышли отдѣльной книжкой, подъ загла- віемъ: «Стихотворенія Аполлона Майкова», встрѣ- ченной самыми горячими похвалами Бѣлинскаго, причёмъ въ обширной статьѣ его, посвященной по- дробному разбору собранныхъ стихотвореній, было, между-прочимъ, сказано: «Многія изъ стихотворе- ній г. Майкова обличаютъ дарованіе неподдѣль- ное, замѣчательное и общающее въ будущемъ. Говоря такъ, мы думаемъ, что много сказали въ пользу молодого поэта: можно быть человѣкомъ съ дарованіемъ и не объщать развитія; только силь- ныя дарованія въ первыхъ произведеніяхъ своихъ даютъ залогъ будущаго развитія. Явленіе подоб- наго таланта особенно отрадно теперь, въ эту пе- чальную эпоху литературы, осротѣйой и покрытой трауромъ — теперь, когда липь изрѣдка слышался свѣжій голосъ искренняго чувства, болѣе или ме- нѣе звучный отголосокъ внутренней думы. Г. Май- ковъ, впопѣь владѣетъ орудіемъ искусства — сти- хомъ, который у него паноминаетъ стихъ первыхъ

мастеровъ русской поэзіи, и это — великий и по- дающий самая лестныя надежды признакъ!» Этоъ лестный отзывъ тѣмъ болѣе важенъ, что большая часть антологическихъ стихотвореній, вошедшихъ въ это первое издание стихотвореній Майкова и составляющихъ лучшее его украшеніе, были напи- саны между 16—20 годами.

Въ томъ же 1842 году исполнилось, наконецъ, давншнее желаніе Аполлона Николаевича побы-вать заграницей. Съ наступленіемъ лѣта этого года онъ отправился въ Италію. Чтеніе классиковъ, изученіе древностей и занятіе живописью, приго- товившіе его къ пониманію всего прекраснаго, да- ліи ему возможность наладиться вполне всѣмъ тѣмъ, чтѣмъ представляетъ Италія изумлѣпнымъ глаз- замъ наблюдателя, поражая его красотою природы, сооруженій и произведеній искусствъ, чтѣмъ отрази- лось впослѣдствіи весьма рельефно въ изданныхъ имъ въ 1847 году «Очеркахъ Рима». Проживъ около года въ Италіи и мѣсяцевъ пять въ Парижѣ, гдѣ онъ, вмѣстѣ съ братомъ своимъ, Валеріаномъ Ник- колаевичемъ, впослѣдствіи взвѣстнымъ критикомъ, усердно посвѣщалъ лекціи Сорбоны и College de France, Аполлонъ Николаевичъ возвратился въ Петербургъ, проживъ, по дорогѣ, мѣсяца два въ чешской Прагѣ. У Майковыхъ въ домѣ полу- чались всѣ лучшіе тогдашніе русскіе журналы, какъ-то: «Библиотека для Чтенія», «Отечественные Записки» и «Москвтянникъ». Благодаря послѣдніе- му, Аполлонъ Николаевичъ познакомился со слав- янскимъ міромъ, который тогда ингнорировали дру- гіе журналы, и уже на студенческой скамейкѣ по- чувствовалъ важный пробѣдъ въ преподаваніи юри- дическихъ наукъ молодыми тогда профессорами, недавно возвратившимися изъ-за границы, воспи- танниками Гегеля; именно, что, знакомія студен- товъ съ правомъ и исторіей главнѣйшихъ европей- скихъ народовъ древнихъ и новыхъ, они ни слова не говорить о славянскихъ. Вслѣдствіи этого, онъ самъ старался познакомиться съ юридическими памятниками славянскихъ народовъ, и свою кан- дидатскую диссертацію написалъ на тэму: «О пер- вовачальномъ характерѣ законовъ, по источникамъ славянскаго права». Это былъ едва ли не первый по времени, хотя и совершенно младенческій, трудъ, въ которомъ обращено было вниманіе на бытъ сла- вянъ въ петербургскомъ универспетѣ. Профессоръ Баршевъ отозвался объ этой диссертаціи, что «въ ней очень много любонытнаго и нового».

Въ Прагѣ, радушно принятый Гапкою, Майковъ скоро выучился по чешски и былъ свидѣтелемъ воз-

А. Н. МАЙКОВЪ.

541

никавшаго тогда пробужденія чувства самостол-
тельности въ довольно ещё тѣснотъ кружкѣ па-
тріотовъ, собиравшихся около Ганки и Шафарпка.
На память о себѣ Аноллонъ Николаевичъ оста-
вилъ чехамъ пѣсню, которую тутъ же Ганка пе-
ревѣлъ на чешскій язикъ, а кто-то положилъ её
на музыку. Она пачиналась слѣдующими шестью
стихами.

Чехъ сидѣлъ надъ Лабой горной,
Къ чеху соколъ прилетѣлъ:
«Что сидишь ты въ думѣ чорной,
Ты бы пилъ, да ты бы пѣлъ».
— «Радъ бы пить я, да не пьётся,
Радъ бы пѣть, да не поёта!»

Въ результатѣ всѣхъ этихъ странствованій по
Европѣ было тò, что, возвратясь въ отечество,
Майковъ сл особеннымъ рвеніемъ предался занял-
тіямъ русской исторіей и увлѣкъ за собою своихъ
товарищей. Братъ же его Валеріанъ, занимансь въ
это время большѣ умозрительными науками, вносилъ
философскій элементъ въ этотъ тѣсный кругъ дру-
зей.

По возвращеніи Майкова въ Петербургъ, стихо-
творенія его сталі снова появляться на странн-
цахъ «Отечественныхъ Записокъ» и нѣкоторыхъ дру-
гихъ журналовъ. Затѣмъ, въ 1845 году онъ издалъ
поэму «Двѣ судьбы», а въ 1847 — новый сборникъ
своихъ стихотвореній, подъ заглавіемъ: «Очерки
Рима». Независимо отъ этихъ двухъ поэтическихъ
произведеній, навѣянныхъ на автора пребываніемъ
его въ Италіи, имъ были написаны, около того же
времени, двѣ большихъ пьесь— «Машенька» и «Ба-
рышная», напечатанныя въ «Петербургскомъ Сбор-
никѣ» на 1846 годъ и въ 4-й книжкѣ «Современ-
ника» на 1847 годъ, въ которыхъ поэтъ впервые
коснулся мотивовъ изъ русской жизни. Начиная
съ 4-й книжки «Современника» на 1847 годъ, стп-
хотворенія его, въ томъ числѣ «Анакреонъ» и
«Алкивіадъ», стали появляться въ этомъ журналѣ,
кто продолжалось до конца 1859 года. Здѣсь же,
въ 10-й и 11-й книжкахъ на 1848 годъ были напе-
чатаны два прозаическихъ его разсказа: «Прогулка
по Риму съ моими знакомыми» и «Пикникъ во
Флоренціи», подъ общимъ заглавіемъ: «Встрѣчн и
разсказы», а въ «Отечественныхъ Запискахъ» на
1852 и 1853 года — нѣтолько критическихъ и ху-
дожественныхъ статей, изъ которыхъ можно ука-
зать на двѣ слѣдующія: «Графъ О. П. Толстой и
его русинки къ Душенькѣ» (1852, № 9) и «Годичная
выставка Императорской Академіи Художествъ»

(1853, № 11). Въ 1855 году вышло въ свѣтѣ повое
собравіе стихотвореній Майкова, подъ заглавіемъ:
«1854-й годъ», куда вошли слѣдующія девять его
стихотвореній: «Бывало, уловить изъ жизни мигъ
случайный...», «Памяти Державина», «Клермонт-
скій Соборъ», «Посланіе въ лагерь», «Отставной сол-
датъ Перфильевъ», «Пастухъ», «Молитва», «Москвъ»
и «Арлекинъ». Появленіе этой небольшой клижки
было встрѣчено съ одной стороны неприличныиши-
ми ругательствами, съ другой — самыми горлчими
похвалами большинства петербургскихъ и москов-
скихъ журналовъ, причёмъ въ «Современникѣ»
(1855, № 3) было сказано: «Новое направленіе,
одушевляющее лиру г. Майкова — оттoldосокъ того
чувства, которымъ нынѣ проникнуло сердце вся-
каго русскаго патріота; оно вызвано справедли-
ымъ убѣжденіемъ нашего поэта, что

Не полны воинскіе лавры
Безъ звона неподкупныхъ лицъ...

что наше время требуетъ своего Державина. Въ
самомъ дѣлѣ, какой русскій не желалъ бы пыть
стать поэтомъ, чтобы откликнуться на громкій
вывозъ величахъ событий современности? Кто не
хотѣлъ бы возвысить свой голосъ противъ вратовъ
отечества,

Къ нимъ стать лицомъ, поднять забрало
И грянуть рѣчью громовой?

Г. Майковъ созналъ, что на нёмъ, какъ на поэтѣ,
равнаго которому въ настоящее время едва ли
пмѣетъ Россія, прямымъ образомъ лежить обязан-
ность сдѣлаться органомъ общаго чувства. Нѣть
сомнѣнія, что любители поэзіи поспѣшать прю-
брѣсть эту книжку, имѣющую въ настоящее время
двойной интерес, какъ произведеніе даровитаго
поэта и какъ задушевное выраженіе общаго чув-
ства патріотизма.»

Въ слѣдующія за тѣмъ десять лѣтъ талантъ
Майкова опредѣлился и развѣлся окончательно и
поэтъ обогатилъ русскую литературу цѣлымъ рядомъ
превосходныхъ произведеній во всѣхъ ро-
дахъ, начиная съ поэтическихъ описаній природы
русской и итальянской и оканчивая грандіозными
картипами событий изъ древней и новой исторій.
Къ этому времени относятся слѣдующія капиталь-
ныя его произведенія: вторая часть драматической
поэмы «Три смерти», первая часть которой пи-
салась съ 1841-го по 1852 годъ, такъ-какъ ав-
торъ принимался за пей нѣсколько разъ, и была
папечатава только въ 1857 году въ «Библіотекѣ

542

А. Н. МАЙКОВЪ.

для Чтёния», «Саванарола», «Дурочка Дуня», едва-ли не лучшее произведёніе нашего талантливаго поэта, «Рыбная ловля», «Послѣдніе Язyczники», «Ураздненный монастырь», «Приговоръ», «Исповѣдь королевы», «Бабушка и внучекъ», «Другу Ильѣ Ильичу» и другіе. Какъ поименованныя здѣсь, такъ равно и всѣ остальные стихотворенія этого періода, появлявшіяся въ теченій цѣлыхъ десяти лѣтъ въ «Современникѣ», «Отечественныхъ Запискахъ», «Русскомъ Вѣстникѣ», «Библіотекѣ для Чтёния» и «Времени», а также и лучшіе изъ прежнихъ произведеній Майкова, изданныхъ въ 1842, 1847 и 1854 годахъ, были собраны и изданы въ двухъ сборникахъ, изъ которыхъ первый вышелъ въ 1858 году въ двухъ томахъ, подъ заглавіемъ: «Стихотворенія Аполлона Майкова», а второй — въ 1864 году, въ однойъ книжѣ, подъ заглавіемъ: «Новыя Стихотворенія А. Н. Майкова». Послѣдніе годы, стихотворенія Аполлона Николаевича, продолжая печататься въ «Русскомъ Вѣстникѣ», сталні появляться также въ «Зарѣ» и «Гражданинѣ». Въ этихъ журналахъ между-прочимъ были помѣщены слѣдующій его произведенія: «Странникъ», «Стрѣлецкое сказанье о царевнѣ Софьѣ Алексѣевнѣ», «Сонъ королевича Марка», «Мотвы изъ народной поэзіи нынѣшнихъ грековъ», стихотворный переводъ «Слова о полку Игоревѣ» и таковой же — восьми главъ «Апокаллисиса», переводы изъ Мицкевича, Халупки и другіе.

Кромѣ того въ «Зарѣ» напечаталъ онъ рядъ разсказовъ изъ русской исторіи, опытъ изложенія событий такъ, какъ они отразились въ представлѣніи совершенниковъ и запечатѣлись въ памяти народной. Въ 1872 году окончено было имъ произведеніе, заминавшее его много лѣтъ, именно — «Два міра», которому «Три смерти» могутъ служить какъ бы прологомъ. Здѣсь авторомъ изображено трагическое положеніе лучшаго изъ римлянъ эпохи наденія, стоявшаго на всей высотѣ развитія разума, какого только могутъ достигнуть древній человѣкъ — положеніе эстетика-философа-аристократа въ ту минуту, когда онъ, если не волѣнъ понялъ, то почуялъ новую силу, долженствующую сокрушить созданіе римскаго генія — силу, идущую не съ мечѣмъ и огнѣмъ, выдвигающую людей не отъ міра сего и всѣ побѣждаящую мирною проповѣдью любви и прошенія. Поэма эта вошла въ третіе полное издание всѣхъ произведеній Майкова, вышедшие въ томъ же 1872 году. Затѣмъ въ «Сборникѣ» на 1873 годъ была напечатана его «Легенда», въ «Гражданинѣ» стихотвореніе «Съверъ и Югъ», въ «Склад-

чинѣ» — «Минуэтъ», «Въ степяхъ», «Вопросъ» и «У памятника Крылова», въ «Братской Помочи» — «Опять горить Востокъ...» и въ «Русскомъ Вѣстникѣ» — «Кассандра», переводъ нѣskолькихъ сцень изъ Ехиловой трагедіи «Агамемнонѣ».

Для заключенія нашего краткаго очерка литературной дѣятельности Майкова, считаемъ не лишнимъ сказать нѣсколько словъ объ его служебной карьерѣ. По выходѣ изъ университета, онъ опредѣлился въ департаментѣ государственнаго казначейства, въ которомъ прослужилъ весьма не долго, послѣ чего получилъ мѣсто библіотекаря въ Румянцовскомъ Музеѣ, которое занималъ до перенесенія его въ Москву, послѣ чего перешoldъ въ комитетъ цензуры иностранной, въ которомъ служить и по настоящее время.

Изъ сочиненій А. Н. Майкова отдѣльно изданы были: 1) Стихотворенія Аполлона Майкова. Спб. 1842. 2) Двѣ Судьбы. Сочиненіе Аполлона Майкова. Спб. 1845. 3) Очерки Рима. Сочиненіе А. Майкова. Спб. 1847. 4) 1854-й годъ. Стихотворенія А. Н. Майкова. Спб. 1855. 5) Стихотворенія Аполлона Майкова. Изданіе графа А. Кушелева-Безбодоко. Двѣ части. Спб. 1858. 6) Новыя Стихотворенія (1858 — 1863) А. Н. Майкова. Москва. 1864. 7) 4-е апрѣля 1866 года Два стихотворенія А. Н. Майкова. Спб. 1866. 8) Стихотворенія А. Н. Майкова. Изданіе третье, князя В. П. Мешерскаго. Три части. Сиб. 1872.

### I.

## СОНТ.

Когда ложится тѣнь прозрачными клубами
На нивы жолтыя, покрытыя скирдами,
На синіе лѣса, на влажный злакъ луговъ;
Когда падъ озеромъ бѣлѣетъ столпъ паровъ
И въ рѣдкомъ тростникѣ, меддіально качаясь,
Сномъ чуткимъ лебедь спить, на влагѣ отражаясь,
Иду я подъ родной солеменный свой кровъ,
Раскинутый въ тѣни акацій и дубовъ —
И тамъ, въ урочный часъ, съ улыбкой устъ при-
вѣтныхъ,
Въ вѣнцѣ дрожащихъ звѣздъ и мэковъ темно-цвѣт-
ныхъ
Съ таинственныхъ высотъ воздушною стезей
Богиня мирная, являясь предо мной,
Сіяньемъ палевымъ главу миѣ обливаетъ
И очи тихою рукою закрываетъся,
И, кудри подобравъ, главой склонясь ко мнѣ,
Лобаетъ мнѣ уста и очи въ тишинѣ.

544

А. Н. МАЙКОВЪ.

Куда ни огнянусь — повсюду рожь густан!
Иду — съ трудомъ её руками разбирая.
Мелькають и жужжать колосья предо мной,
И колятъ миб лицо. Иду я наклоняюсь,
Какъ будто бы отъ пчёлъ тревожныхъ отбиваясь,
Когда, перескочивъ чрезъ ивовый плетень,
Средь яблонь въ пчельникъ проходишь въ ясный день.
О, Божья благодать! О, какъ прилечь отрадно
Въ тѣбѣ высокой ржи, гдѣ сыро и прохладно!
Заботы полные, колосья надо мной
Весѣду важную ведутъ между собой.
Имъ внемля, вплю я — на всёмъ полей просторѣ
И жинцы, и женцы, ныряя точно въ морѣ,
Уже влянутъ весело тяжлые споны;
Вонъ — по зарѣ стучать проворные цѣпля;
Въ амбарахъ воздухъ полнѣ и розапа и мѣда;
Вездѣ скрыпать возь; средь шумнаго народа
На пристаняхъ кули вялятся; вдоль рѣки,
Гуськомъ какъ журавли, проходять бурлаки,
Нагнувшись головы, печами напрям
И длиной бичевой по благѣ ударя.
О, Боже! Ты даёшь для родины моей
Тепло и урожай — дары святые неба;
Но хлѣбомъ золотъя просторъ я ей полей,
Ей также, Господи, духовнаго дай хлѣба!
Уже надъ нивою, гдѣ мысли сѣмена
Тобой насажены, повѣяла весна
И непогодами песгубленныя зёрна
Пустили свѣжіе ростки свои проворно.
О, дай намъ солнышка! пошли Ты юёдра намъ,
Чтобъ выэрѣлъ пхъ побѣгъ по тучнымъ бороздамъ!
Чтобъ намъ, хоть опершьись на внуковъ, старикамъ
Прийти на тучные пхъ нивы подышать,
И, нозабывъ, что мы ихъ подили слезами,
Промолвить: «Господи! какая благодать!»

## VII.

### АНГЕЛЪ И ДЕМОНЪ.

Иодлемятъ споръ за челоѣка
Два духа мощные: одинъ —
Эдемской двери властелѣнъ
И вѣрный стражъ ея отъ вѣка;
Другой — во всёмъ величи зла
Владико сумрачнаго міра:
Нахъ огненной его поfigирой
Горятъ два огненныхъ крыла.
Но торжество кому жъ уступитъ
Въ пыли рождённый человѣкъ?

Вѣнецъ ли вѣчныхъ пальмъ онъ купитъ,
Иль чашу временную пѣгъ?
Господень ангелъ тихъ и ясенъ:
Его живитъ смиренья луцъ;
Но гордый демонъ такъ прекрасенъ,
Такъ лучезаренъ и могучъ!

## VIII.

### АНАКРЕОНЪ.

Въ день сбранья винограда
Въ дверь отворенного сада
Мы на праздникъ Вакха шли
И — любимца Купидона —
Старика Анакреона
На рукахъ съ собой несли.

Много юношей насъ было,
Бодрыхъ, смѣлыхъ, каждымъ съ милой,
Каждымъ бойкій на язмыкъ;
Но — вплю сверкнуло въ чашахъ —
Мы глядимъ — красивѣнъ нашихъ
Всѣхъ привлѣекъ къ себѣ старикъ.

Дряхлый, пьяный, весь разбитый,
Черепъ розами покрытый —
Чѣмъ имъ головы вскружилъ?
А онъ намъ хоромъ пѣли,
Что любить мы не умѣли,
Какъ когда-то опъ любилъ.

## IX.

Онять горшъ Востокъ! Онять и кровь, и стонъ,
Спалёные поля, насилье, смерть, проклятья!
Онять — блуждающихъ въ горахъ дѣтей и жонъ
Ко братьямъ о Христѣ молящія объятья!

Европа на сей разъ винмастъ пхъ мольбамъ;
Но взоры пхъ слѣдятъ за дальнейَا Россией:
Тамъ — Царь-помазанникъ! стратигъ Востока — тамъ!
Туда указано, предъ смертью, Византіей!

II. знаетъ это Русь — и долгъ свой приняла —
И былъ опъ для нея, чтобъ свѣтъ для морехода;
И мысль великая съ ней крѣпла и росла
И въ разумѣ царей, и въ чаяньяхъ народа.

Ужъ близокъ Николай у цѣли былъ; но Богъ
Ещѣ отсрочилъ день. Настала ли година?
Чего могучій духъ отца свершить не могъ,
Не суждено ль свершить, быть-можетъ, сердцу сына?

А. Н. МАЙКОВЪ.

545

## X.

### КЛЕРМОНТСКИЙ СОБОРЪ.

Не свадьбу праздновать, не ппръ,
Не на воинственный турпиръ
Блеснуть оружьемъ и конями
Въ Клермонтъ нагорный притекли
Богатыри со всей земли.
Какъ лугъ, усѣянный цвѣтами,
Вся площадь, полная гостей,
Вздымалась массою людей,
Какъ перекатными волнами.
Лучъ солнца ярко озарялъ
Знамёна, шарфы, перья, ризы,
Гербы и ленты и девизы,
Лазурь и пурпуръ и металлъ.
Подъ златотканнымъ балдахиномъ,
Средь духовенства, властелиномъ
Въ тіарѣ папа возсѣдалъ.
У трова — герцоги, бароны
И красныхъ кардиналовъ рядъ;
Вокругъ ихъ — сирыхъ обороны —
Толпою рынцари стоятъ:
Въ узорныхъ латахъ итальянцы,
Тяжолый швабъ и рыжий бриттъ,
И галлъ, отважный сибаритъ,
И въ шлемахъ съ перьями испанцы,
И — отдалёнъ отъ всѣхъ — старикъ,
Дерзавшій свергнуть папства узы:
То обращённый еретикъ
Изъ фанатической Тулuzы;
Здѣсь строй норманновъ удалыхъ,
Какъ въ маскахъ, въ шлемахъ пудовыхъ,
Съ своей тяжолой алебардой.
На крыши взгромоздясь, народъ
Всѣхъ поимённо ихъ зовѣтъ:
Всѣ это — львы, да леопарды,
Орлы, медвѣди, ястреба,
Какъ-будто грозныя прозванья
Сама сковала имъ судьба,
Чтобъ обезсмертить ихъ дѣянья.
Надъ ними, стаей лебедей,
Слетѣвшихъ на берегъ зелёный,
Изъ ложь кругомъ сіютъ жоны
Въ шелку, въ зубчатыхъ кружевахъ,
Въ алмазахъ, въ млечныхъ жемчугахъ.
Лиши шопотъ слитшится въ собраньѣ.
Необычайная молва
Давно чудесныя слова
И непонятныя сказанья

Носила въ мірѣ. Видѣнъ крестъ
Былъ въ небѣ; вёсся стонъ съ востока;
Заря кроваваго потока
Имѣла видѣ; межь бѣдныхъ звѣздѣ
Какъ человѣческое было
Лицо луны и слёзы лило —
И вкругъ клубился дымъ и міга.
Чего-то страшнаго ждала
Толпа, внимать готовясь Богу —
И били грозную тревогу
Со всѣхъ церквей колокола.
Вдругъ звонъ затихъ — и на ступени
Престола паны преклонилъ
Убогій пилигримъ колѣнъ.
Его съ любовью осѣнилъ
Святымъ крестомъ первосвященникъ,
И, помоляся небесамъ,
Пустыникъ говорилъ къ толпамъ:
«Смиренный нищій, бѣглый плѣнникъ
Предъ вами, сильные земли!
Темна моя, ничтожна доля;
Но движетъ мной пная воля.
Не мнѣ внимайте, короли:
Самъ Богъ, державствующій нами,
Къ моей склонился нищетъ
И повелѣлъ мнѣ стать предъ вами
И вамъ въ сердечной простотѣ
Сказать про плѣнъ, про тѣ мученья,
Что испыталъ и видѣлъ я.
Вся плотъ истерзана моя,
Спина хранить слѣды ремня —
И язвамъ нѣ ту исцѣленья.
Взгляните: на рукахъ моихъ
Оковъ кровавня заикастья.
Въ темниццахъ душныхъ и сырыхъ,
Безъ утѣшенья, безъ участья,
Провёлъ я юности лѣта;
Копалъ я ры, брядая цѣпью,
Влачилъ я камни знойной степью,
За-то что вѣровалъ въ Христа!
Вотъ эти руки... Но въ молчаньѣ
Вы потупляете глаза:
На грозныхъ лицахъ состраданья —
Я вижу — катится слеза.
О, люди, люди, язвы эти
Смутили васъ на краткій часъ!
О, внешчатительные дѣти,
Какъ слёзы дѣшевы у васъ!
Ужель, чтобы тронуть васъ, страдальцамъ
Къ вамъ надо нищими предстать?
Чтобъ васъ увѣрить, надо дать

35

546

А. Н. МАЙКОВЪ.

Ощупать язвы вашимъ пальцамъ!
Тогда лишь бѣдствіямъ земнымъ,
Тогда неслыханнымъ страданьямъ,
Безчеловѣчнымъ истазаньямъ
Вы сердцемъ внемете своимъ.
А тѣхъ страдальцевъ милліонъ,
Которыхъ вамъ неслышны стоны,
Къ которымъ мусульманнѣ злой,
Какъ къ агнцамъ трепетнымъ, приходитъ
П безпрепятственно уводитъ
Цзъ нихъ рабовъ себѣ толной;
Въ глазахъ у брата душитъ брата
И неродившихся дѣтей
Во чревѣ рѣжетъ матери,
И вырываетъ для разврата
Изъ ихъ объятій дочерей.
Я видѣлъ: бѣдныхъ, безоружныхъ,
Толпами гнали по пескамъ,
Отсталыхъ старцевъ, жонъ недужныхъ
Бчомъ стегали по ногамъ
И турокъ рыскалъ по пустынѣ,
Какъ передъ стадомъ гуртовщикъ.
Но мигъ — мнѣ памятный донынѣ,
Благословенный жизни мигъ,
Когда окованнымъ, средь дыма
Прозрачныхъ утреннихъ паровъ,
Представли намъ Ерусалима
Святые храмы безъ крестовъ!
Замолкли стоны и тревога
И, позабывши прахъ и тлѣнѣ,
Возславословили мы Бога
Въ виду Сionскихъ древнихъ стѣнѣ,
Гдѣ ждали насъ позоръ и патѣнѣ.
Породнены тоской, чужбиной,
Латинецъ съ грекомъ обнялись:
Всѣ, какъ сны семьи единой,
Страдать безронотно клялись.
И грекъ намъ далъ примѣръ великій:
Ерея, пѣврагшо псаломъ,
Съ коня сирыгнувшись, турокъ дикій
Ударилъ взвизгнувшимъ бичомъ:
Тотъ пѣтъ — и бровію не двинулъ.
Злодѣй страдальца опрокинулъ
И вырвалъ бороду его.
Рванулъ съ воплемъ мы цѣпляп —
А онъ Евангелия словами
Господне славилъ торжество.
Въ куски изрубленное тѣло
Злодѣй побросали въ насъ:
Мы сохранили ихъ всецѣло,
И, о душѣ его молясь,

Въ темницѣ, гдѣ страдали сами,
Могилу вырыли руками
И на груди святой земли
Его останки погребли.
И онъ не встанетъ вѣдь предъ вамъ
Вамъ язвы обнажить свои
И выпросить у васъ слезами
Слезу участья и любви!
Увы, не разверзаютъ гробы
Святая жертвы аджской злобы!
Нѣтъ — и живое не придѣтъ
Къ вамъ одновѣрцевъ вашихъ племи,
Христу молящійся народъ:
Одинъ креста несѣтъ онъ бремя,
Одинъ онъ тёрнѣ Христовъ несѣтъ!
Какъ рабъ евангельскій, израненъ,
Въ степи лежитъ большой безъ силъ...
Иль ждѣте вы, чтобъ напонъ
Его чужой самаритянинъ,
А вы, съ кошницей явствъ, бойцы
Пройдѣте мимо, какъ слѣпцы?
О, нѣтъ, для васъ ещё священны
Любовь и правда на землѣ!
Я впжу ужасъ вдохновенный
На вашемъ доблестномъ челѣ!
Возстань, о воинство Христово,
На мусульманъ войной суровой!
Да съ громомъ рушится во прахъ —
Созданье злобы и коварства —
Ихъ тяготѣющие царство
На христианскихъ раменахъ!
Разбейте съ чадъ Христа оковы!
Дохнуть имъ дайте жизнью новой!
Они васъ ждутъ, чтобъ васъ обнять,
Край вашихъ ризъ облобызать!
Идите ангелами мщенья!
Изъ храма огненнымъ мечомъ
Нзгнавъ невѣрныхъ поколѣнья,
Отлайте Богу Божій домъ!
Тамъ благодарственные псалмы
Для васъ народы воспокотъ,
А падшимъ — мучениковъ пальмы
Вѣнцами ангелы сплетутъ!»
Умолкъ. Въ отвѣтъ какъ будто громы
Перекатились въ горахъ.
То кликъ одинъ во всѣхъ устахъ:
«Идёмъ, оставимъ жонъ и домъ!»
И въ умиленіи святомъ
Вокругъ желѣзные бароны
Въ восторгъ плакали, какъ жоны:
Врагъ лобызался со врагомъ

А. Н. МАЙКОВЬ.

547

И руку жалъ герой герою,
Какъ левъ косматый алча бою;
На общій подвигъ дамы съ рукъ
Снимали злато и жемчугътъ,
Свой грошъ и нищіе бросали —
И радость всѣхъ была свѣтла:
Её литавры возвѣщали
И въ небесахъ распространяли
Со всѣхъ церквей колокола.

## ХІ.

### ДУРОЧКА.

Всѣмъ довольна я, старушка!
Бога нечего гнѣвите!
Миръ въ семьѣ; есть деревушка —
Хотъ мала, да можно жить.

У меня семьи большая:
Дѣтки вругъ насть стариковъ,
Словно роща молодая
Вругъ дряхлѣющихъ дубковъ.

Но, какъ въ ясномъ небѣ тучка,
Къ намъ одна нанасте пришла:
Наша младшая-то внучка
Просто дурочка была.

Вовсе здраваго понятья
Не имѣла: что ни дай
Ей — хоть полковое платье —
Въ мигъ всё въ пятнахъ, хоть бросай.

Благонравныя дѣвицы
Къ намъ пріѣдутъ. «Да поди!»
Говорю: «тамъ всё сестры:
Только такъ хоть посиди.»

— «Нѣтъ ужъ, бабушка, мнѣ съ ними
Дѣлать нечего!» — «Какъ такъ?»
— «Что мнѣ съ этакими злыми!»
И забьётся на чердаакъ.

Только встала — полетѣла:
Всю деревню обѣжить!
Это — первое ей дѣло:
Всё друзья вѣдь. Просто стыдъ!

Свадьба лѣ въ домъ — всё равно ей;
Посвѣтить ли смерть кого —

Съ мертвецомъ въ одномъ покой
Ляжетъ спать — и ничего!

Мать учить начнѣтъ, бывало,
Говорить, подъ часъ и бьётъ —
Какъ къ стѣнѣ горохъ: ни мало —
То-есть, ухомъ не ведётъ.

Ну, её за-то жь и гнали!
Вѣчно съ нею воркотны;
Нá хлѣбъ, нá воду сажали —
Баловала только я.

И она какъ-будто чуетъ
И ко мнѣ одной идётъ:
Обойму её — цалуетъ,
Руки крѣпко, крѣпко жмётъ.

Надорвётъ моё сердечко...
«Охъ, ты, бѣдная моя,
Нелюбимая овечка,
Спротинка у меня!»

«Какъ у васъ хватаетъ духу
Гвать бѣдняжку? говорю.
Да не слушаютъ старуху,
Сколько я ихъ ни журю.

Ей одно лишь любо было —
Няньчить маленькихъ дѣтей:
Всё имъ сказки говорила
Про русалокъ да князей.

Гдѣ слова тогда берутся!
И дрожитъ сама-то вся...
Дѣти такъ и разревутся —
И унять потомъ нельзя.

Въ свѣтѣ — на улицу и смететь!
А возьмутъ её домой —
Въ уголъ спрячется и плачетъ:
Домъ ей словно какъ чужой.

Всё бы въ лѣсъ! Весною хлѣба,
Крупъ съ собою наберётъ,
Станетъ въ полѣ, смотритъ въ небо,
Журавлей къ ей ей зовётъ.

Мы видали: къ ней станицей
Птица всякая летитъ —
И она вѣдь съ каждой птицей
Особливо говорить.

35*

548

А. Н. МАЙКОВЬ.

Порча ль тутъ была отъ дѣтства,
Или разумъ ужь такой —
Всѣ мы пробовали средства,
Да махнули и рукой.

И жила она не много.
Видимъ, нѣтъ ужь въ ней пути:
Что лечить тутъ? Противъ Бога
Человѣку не идти.

Докторовъ ныхъ бы нужно —
Повести бы по мощамъ.
Ну, да лѣтомъ недосужно —
Жатва, сѣвы — знаешь самъ!

Вотъ — и вышло: лѣтомъ стала
Пропадеть она по днямъ.
Спросимъ: «гдѣ ты пронадала?»
Взоръ разсказываетъ намъ:

Что была она далёко,
Въ непозвѣстныхъ сторонахъ,
Гдѣ зны мы нѣтъ, гдѣ высоко
Горы въ самыхъ небесахъ;

Что у моря тамъ зелёный
Вѣчно лѣсь растётъ; что тамъ
Зрѣютъ жолтые лимоны
По высокимъ деревамъ;

Что тамъ городъ есть великий,
Гдѣ рабы со всякхъ странъ;
Царь въ томъ городѣ предикій
И гонитель христіанъ;

Что опѣ травить их тамъ львами,
Чтобы отъ вѣры отреклись;
Что их кровь течётъ ручьями —
А они всё не сдались;

Что тамъ чудные чертоги,
Разноцвѣтныхъ храмовъ рядъ,
Гдѣ всё мраморные боги
Лѣтъ двѣ тысячи сидять;

Вавилонская царица
Тамъ какая-то жила,
И языческая жрица
Сожжена огнёмъ была;

Да безумная невѣста...
Но всего не передать.

Есть ли гдѣ такое мѣсто —
Не могу тебя сказать.

Только видимъ — дѣвка бредить,
Увѣряеть, что сама
Въ этотъ край совсѣмъ уѣдетъ,
Только вотъ прийдётъ зима.

Между-тѣмъ прошла ужь осень!
Дуня что-то всё молчить;
Цѣлый день между двухъ сосенъ,
По дорогѣ въ лѣсъ, сидитъ.

Мать жуила; заширали;
Да ничто неймётся ей.
Разъ ушла она; мы ждали —
Нѣтъ. Ужь поздно. Мы за пей

Разослали по сосѣдямъ —
Нѣтъ нигдѣ! Дней пять прошло.
Какъ-то съ сыномъ лѣсомъ ёдемъ —
Снѣгъ въ лѣсу-то размело.

«Взглянь-ко», говорю я, «Саша!»
А сама-то вся дрожу:
«Что тамъ? ужь не Дуня ль наша?»
Такъ и есть — опа! Гляжу —

Къ старой сосенкѣ прижалась,
На ручёнки прилегла —
И, голубушка, казалось,
Крѣпкимъ сномъ она спала.

Я вотъ такъ тутъ и завыла,
Точно что оторвалось
Отъ души-то. Горько было,
А могилку рыть припилось.

Послѣ всё ужь мы узнали:
Къ памъ въ сосѣдство той весной
Графъ съ графиней приѣзжали
Изъ чужихъ краёвъ домой.

У графини, видишь, дѣтокъ
Былъ всего одинъ снюкъ;
Съ нашей былъ онъ однокѣтокъ —
Такъ пятнадцатый годокъ.

Съ нимъ-то наша и сошлася,
Да, какъ глупое дитя,
Всякихъ толковъ набралася
Про заморские края.

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

549

И когда графиня снова
Поднялась въ свой волжъ,
Никому не моля слова,
Дуня вздумала — туда жь!

Гдѣ же ей пройти лѣсами!
И большому мудрено,
Да зимой ещё, свѣтами...
Такъ ужь, видно, суждено!

Не жилось ей, знать, на свѣтѣ!
Богъ не долго жить даётъ
Юродивымъ: Божьи дѣти —
Прямо въ рай Онъ ихъ берётъ!

Безъ нея же запустѣнѣ
Стало вдругъ въ семѣ моей.
И хотя соображенья
Вовсе не было у ней,

Хоть пути въ ней было мало
И вся жизнь ея былъ бредъ,
Безъ нея жь замѣтно стало,
Что душп-то въ домѣ нѣтъ.

## А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

Аоанасій Аоанасьевичъ Шеншинъ, извѣстный въ
литературѣ болѣе подъ именемъ Фета, одинъ изъ та-
лантливѣйшихъ нашихъ современныхъ поэтъ, ро-
дился 23-го ноября 1820 года, Орловской губернія,
Мценскаго уѣзда, въ сельскѣ Новосѣлкахъ, родовомъ
имѣніи отца его, Афанасія Неофитовича Шеншина.
Первоначальное образованіе получилъ онъ въ домѣ
родительскомъ, послѣ чего на четырнадцатомъ году
поступилъ въ учебное заведеніе Крюммера, въ городѣ
Верро, откуда, по исполненіи семнадцати лѣтъ, пере-
шолъ въ Москву, въ пансионѣ М. П. Погодина, откуда
черезъ полгода поступилъ въ Московскій университетъ
сперва на юридическій, а затѣмъ на словесный
факультетъ. При поступленіи въ университетѣ, по
неожиданнымъ затрудненіямъ въ представленіи до-
кументовъ, онъ вынужденъ былъ, при подачѣ прошен-
нія, принять имя матери своей, по первому браку —
Фетъ, которое и осталось за нимъ въ литературѣ,
хотя, вслѣдствіе представленія ямъ документовъ,
въ 1875 году Высочайшимъ указомъ за нимъ утвер-
ждена родовая его фамилия — Шеншинъ. По окон-
чаніи полнаго университетскаго курса въ 1844 году
онъ поступилъ юнкеромъ въ Орденскій кирасир-

скій полкъ, стоявшій въ то время въ одномъ изъ
округовъ херсонскаго военного поселенія. Затѣмъ,
прослуживъ въ полку около девяти лѣтъ, Фетъ пи-
решолъ лейбъ-гвардіи въ уланскій Его Величества
полкъ, съ которымъ сдѣлалъ походъ къ западнымъ
нашимъ границамъ, а по заключеніи мира въ 1856
году, вышелъ въ отставку, женился на дѣвицѣ Бот-
киной, сестрѣ извѣстнаго литератора, покойнаго
Василя Петровича, автора «Писемъ объ Испаніи»
и знаменитаго нашего врача, Сергѣя Петровича
Боткинскихъ — и посилился въ своей орловской де-
ревнѣ, гдѣ и проживаетъ по настоящее время.

Аоанасій Аоанасьевичъ началъ писать очень ра-
но — и въ 1840 году, то-есть когда ему не было ещё
девятнадцати лѣтъ, уже заявилъ о себѣ печатно,
выпустивъ въ свѣтѣ небольшую книжку своихъ
стихотвореній подъ пике-слѣдующимъ заглавіемъ:
«Лирическій Пантеонъ, А. Ф. Москва. 1840.» Не
смотря на всю незрѣлость этихъ ещё попѣні юно-
шескихъ переводовъ Фета, воведшихъ въ составъ
названной книжки, въ нихъ и тогда уже прогляд-
ывалъ тотъ могучій талантъ, который выказался
съ такою силюю въ его стихотвореніяхъ, относя-
щихся къ болѣе поздней порѣ его поэтической дѣ-
ятельности. Такъ, напримѣръ, здѣсь была нанеча-
тана его прелестная «Ода Горапія къ Лидіи», нѣ-
сколько хорошихъ переводовъ изъ Гѣте и два весьма
графіозныхъ оритинальныхъ стихотворенія, на-
чидающихся стихами: «Тамъ, подъ оливами, близъ
шумнаго каскада» и «Скоро доѣду — да вотъ и тѣ-
нистая старая ива...», изъ которыхъ первое самъ,
строгій къ самому себѣ, авторъ счѣлъ достойнымъ
войти въ издание его стихотвореній 1856 года, въ
которомъ помѣщены только лучшія его произведе-
нія. «Лирическій Пантеонъ былъ встрѣченъ весьма
радушно журналами того времени, весьма скупыми
на похвалы стихамъ, причёмъ рецензентъ «Оте-
чественныхъ Записокъ» (1840, № 12, отд. VI, стр.
42), лучшаго журнала того времени, выписавъ по-
слѣднее изъ двухъ указанныхъ нами оритиналь-
ныхъ стихотвореній Фета, былъ совершенно правъ,
говоря: «Скажите, откуда такая изобразительность?
И какъ не подозрѣвать тутъ вліянія болѣе спиль-
наго, нежели вліяніе поэтовъ латинскихъ? Впро-
чемъ, чтѣ бы это нибыло — дарованіе ли, воспи-
танное подъ сильнымъ вліяниемъ неумирающихъ
поэтическихъ авторитетовъ, или просто вѣрный
тактъ, вѣрное чувство природы — да живѣтъ оно!
Мы, съ своей стороны, радостно привѣтствуемъ его
первое вступленіе въ свѣтѣ и желаемъ только од-
ного, чтобы оно продолжало своё воспитаніе подъ

550

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

вдохновительнымъ вліяніемъ той благотворной му-
зы, которая такъ иривѣтливо улыбнулась ему при
самомъ его рождіні."

Первые два года пребыванія Фета въ Москов-
скомъ университетѣ, поступленіе въ который со-
впало какъ разъ съ выходомъ въ свѣтъ его «Лри-
ческаго Пантеона», мало способствовали развитію
поэтической его дѣятельности, такъ-какъ посѣще-
ніе лекцій и изученіе древнихъ и новыхъ языковъ,
особенно въ началѣ курса, поглощали почти всё
его время. Но съ переходомъ во второй курсъ, сти-
хотворенія его, начиная съ яивари 1842 года,
стали снова появляться въ печати, сначала въ
«Москвитяниń», а потомъ и въ «Отечественныхъ
Запискахъ»; но какъ въ томъ, такъ и въ этомъ
журналѣ — по прежнему подписанныя начальными
буквами его имени и фамилиі: «А. Ф.» Какъ на
первыя поэтическія произведения Фета, появивші-
яся на страницахъ «Москвитянина», можно ука-
зать на рядъ стихотвореній, напечатанныхъ въ 1-й
и 3-й книжкахъ этого журнала на 1842 годъ, подъ
общимъ заглавіемъ: «Снѣгъ» и «Гаданія», а въ «Оте-
чественныхъ Запискахъ» — на одипнадцать стихо-
твореній, подъ общимъ заглавіемъ «Вечера и но-
чи», появившіяся въ 5-мъ нумерѣ на тотъ же 1842
годъ. Здѣсь же, въ 12-й книжкѣ, былъ напечатанъ
его прекрасный переводъ «Посейдова» Гейне, подъ
которымъ впервые была выставлена полная фа-
милія автора. Затѣмъ, стихотворенія Деванасія Аеа-
насьевича стали появляться въ названныхъ намъ
журналах почти ежемѣсчально, чтѣ продолжалось
въ «Москвитяниń» до конца сороковыхъ годовъ,
а въ «Отечественныхъ Запискахъ» — до 1847 года,
въ 5-й книжкѣ которого было помѣщено послѣднее
его стихотвореніе: «Няня». Въ началѣ 1850 года
вышло въ Москвѣ второе изданіе «Стпхотвореній
А. Фета». Несмотря на тѣ, что поэтъ выбралъ для
выпуска въ свѣтѣ своей книжки самое неблаго-
пріятное время, сознаменованное гоненіями на сти-
хъ, она встрѣчала была весьма радушно журналь-
ными рецензентами, причёмъ въ «Современникѣ»,
въ одной и той же книжкѣ (томъ ХХ) было помѣ-
щено двѣ статьи, изъ которыхъ въ первой указы-
вались преимущественно однѣ слабяя стороны та-
ланта автора, тогда-какъ по второй, напротивъ,
говорилось почти исключительно объ однойъ хоро-
шихъ сторонахъ его дарованія. «Г. Фетъ», сказапо
было въ первой статьи, «безспорно, имѣть истин-
ный поэтическій талантъ и при томъ такой, кото-
рый, по своей внутренней сялѣ, могъ бы стать на
ряду съ первокласными поэтическими талантами;

но, къ сожалѣнію, эта внутренняя поэтическая
сила, обнаруживающаяся въ стихотвореніяхъ Фе-
та лишь проблесками, далеко ещё не овладѣла со-
образною ей формою и не имѣть опредѣлёнаго
характера. Фетъ — поэт преимущественно прохо-
дащаго по душѣ ощущенія, и всегда, когда онъ
схватываетъ его, пьеса выходить превосходною.
Но какъ скоро, недовольствуются этимъ, онъ оста-
вавливается на нёмъ и начинаетъ въ него вдумы-
ваться, онъ впадаетъ въ резонёрство и самую не-
приятную изъ прозъ именно потому, что она писа-
на дурными стихами. Вирочемъ, этотъ довольно-
строгій приговоръ выкупался вполне похвалами
второй статьи, гдѣ, между-прочимъ, было сказано
слѣдующее: «Мы не знаемъ, у кого бы поэтические
мотивы были столько искренни, сколько они искрен-
ни у Фета. Это одно изъ лучшихъ его преимуществъ,
это самый вѣрный указатель неподдѣльности его
поэтическаго таланта. Пѣсня складывается прежде,
чѣмъ поэтъ подумалъ о ней; она сама собой сли-
вется у него съ губъ, какъ влага съ переполнен-
наго сосуда; поэтъ чувствуетъ, что у него зрѣеть
пѣсня, потому-что она уже поётся. Удивительно! Не
обинуясь называемъ ми г. Фета поэтому, хотя и не
справлялись, въ какомъ разрядѣ состопъ онъ по
принятому адресъ-календарю нашего поэтическаго
Олимпа. Знаемъ, что онъ не засыпаетъ насъ рос-
кошью красокъ, яркостью образовъ: онъ бережливъ
на нихъ, не сыплетъ ихъ по пустому. Или, пожалуй,
мы скажемъ ещё прямѣе, что яркость и блескъ
фантазінъ вообще не лежатъ въ свойствахъ таланта
нашего поэта. Талантъ скромный и умѣренный —
его настоящее достоинство въ нашихъ глазахъ со-
стоитъ не въ пышности и великолѣпіи картины, на
чая онъ ни сколько и не претендуетъ, но въ истин-
ности и живой непосредственности вдохновенія.»

Съ переходомъ Фета въ гвардію и переселеніемъ
въ окрестности Петербурга, стихотворенія его ста-
ли являться преимущественно въ «Современникѣ»
а потомъ и въ «Отечественныхъ Запискахъ», въ
которыхъ они уже печатались въ раннюю пору
его поэтической дѣятельности, но затѣмъ, начиная
съ 1847 года, вовсе перестали являться, такъ-какъ
редакція журнала почему-то начала относиться
очень строго къ поэзіи вообще, не признавая её
даже пригодною для такого серьёзнаго издания, ка-
кимъ она почпталась своё, чтѣ, впрочемъ, продолжа-
лось всего до 1856 года, когда стихотворенія снова
стали появляться на его страницахъ и притомъ цѣ-
лыми массами. Первымъ поэтическимъ произведе-
ніемъ Фета, напечатаннымъ въ «Современникѣ», бы-

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

551

ло небольшое, но очень хорошее стихотвореніе, на-
чивающееся стихомъ: «Въ долгія ночи, какъ вѣжды
на сонъ не сомкнуты» (1852, № 3). Затѣмъ, въ 1854
году на страницахъ этого журнала появилось болѣе
двадцати мелкихъ его стихотвореній, въ томъ числѣ
два прекрасныхъ переводов изъ Горація и два пре-
лестнѣшшихъ оргинальныхъ его стихотворенія:
«На Днѣпрѣ въ половинѣе» и «Растутъ, растутъ при-
чудныя тѣни...» (№№ 1 и 3). Въ слѣдующіе же за-
тѣмъ годы (1855 — 1859) «Современникъ» напеча-
талъ въ своихъ двадцати трѣхъ книжкахъ цѣлый
рядъ его стихотвореній, большею частью вполнѣ
художественныхъ, переводъ поэмы Гёте «Германъ
и Доротея» (1856, № 7) и три статьи его, подъ
заплавіемъ: «Изъ за-границы. Путевля впечатлѣнія»
(1856, № 11, и 1857, №№ 2 и 7). Одновременно съ
появленіемъ въ «Современникѣ» 1854 года произ-
веденій Фета, его стихотворенія, переводы и про-
занческие разказы стали печататься и въ «Оте-
чественныхъ Запискахъ», гдѣ, между-прочимъ, были
напечатаны: полный стихотворный переводъ «Одъ
Квинта Горація Флакка» — въ четырѣхъ книгахъ
(1856, №№ 1, 3, 5 и 7), разсказъ «Каленикъ» (1854,
№ 3) и повѣсть «Ядяюшка и двоюродный братецъ»
(1855, № 9). Затѣмъ, начиная съ 1857 года, стихо-
творенія Аованасія Аовансьевича стали появляться
въ «Русскомъ Вѣстникѣ», «Библиотекѣ для Чтенія»,
гдѣ, между-прочимъ, былъ напечатанъ его переводъ
въ стихахъ трагедіи Хекспира «Юлій Цезарь»
(1859, № 3) и въ «Русскомъ Словѣ», гдѣ онъ по-
мѣстилъ свой переводъ другой трагедіи Хекспира
«Антоній и Клеопатра» и статью: «О стихотворе-
ніяхъ Тютчева» (1859, № 2). Послѣднее время стихо-
творенія и прозаическая статьи Фета преимуществ-
енно печатались въ «Русскомъ Вѣстникѣ» гдѣ,
между-прочимъ, былъ напечатанъ рядъ его статей
по сельскому хозяйству, а также въ «Зарѣ» и «Лите-
ратурной Библиотекѣ», въ которой было помѣщено
два его письма: «О значеніи древнихъ языковъ въ
нынѣшнемъ воспитаніи» (1867, №№ 7 и 9).

Кромѣ указанныхъ двухъ изданій стихотвореній Фета («Литературный Пантеонъ» и «Стихотворенія», изданныя въ 1850 году), изъ сочиненій пі переводовъ его были напечатаны слѣдующіе: 1) Стихотворенія А. Фета. Спб. 1856. 2) Оды Квинта Горація Флакка. Въ четвертѣхъ книгахъ. Переводъ съ латинскаго А. Фета. Спб. 1856. 3) Стихотворенія А. А. Фета. Двѣ части. Новое изданіе. Москва. 8163. Лучшая рецензія стихотвореній Фета припадлежитъ покойному В. П. Боткину («Современникъ», 1857, № 1).

I.

ТАЙНА.

Почти ребѣнкомъ я была —

Всѣ любовались мной:

Мнѣ шли и кудри по плечамъ,
И фартукечъ цвѣтной.

Любила мать смотрѣть, какъ я
Молилась поутру,

Любила слушать, если я

Пѣвала ввечеру.

Чужой однажды посѣтилъ

Нашъ тихій уголокъ:

Онъ былъ такъ нѣженъ и умѣнъ,
Такъ строенъ и высокъ.

Онъ часто въ очи мнѣ глядѣлъ
И тихо руку жалъ,

И тайно глазъ мой голубой

И кудри цаловалъ.

И, помню, стало мнѣ вокругъ

При нёмъ всё такъ свѣтло,

И стало мутно въ головѣ

И нá сердѣ тепло.

Летѣли дни — промчался годъ —

Насталъ послѣдній частъ:

Ему шепнула что-то мать —

И онъ оставилъ насъ.

И долго, долго мнѣ пришлось

И плакать, и грустить;

Но я боялся о нёмъ

Кого-нибудь спросить.

Однажды, вижу: милый гость,

Пришавъ къ устамъ моимъ,

Мнѣ говоритъ: «не бойся, другъ:

Я для другихъ незримъ!»

И съ-этихъ-поръ онъ снова мой —

Въ объятіяхъ моихъ,

И страстно, крѣпко онъ меня
Цалуетъ при другихъ.

Всѣ говорятъ, что яркій цвѣтъ

Ланить моихъ больной:

Имъ не узнать, какъ жарко ихъ

Цалуетъ милый мой.

II.

Чудная картина,

Какъ ты мнѣ родна:

Бѣлая равнина,

Полная луна,

552

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

Свѣтъ небесъ высокихъ
И бдестящій снѣгъ,
И саней далѣкихъ
Одинокій бѣгъ.

### III.

Шонотъ, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Соннаго ручья,
Свѣтъ ночной, ночная тѣни —
Тѣни безъ конца,
Рядъ волшебныхъ измѣневій
Мплаго лица,
Въ дымныхъ тучкахъ пурпуръ розы,
Отблескъ янтаря,
И лобзанія, и слѣзы —
И заря, заря!

### IV.

Облакомъ волнистымъ
Пыль встаётъ вдали:
Конный или пѣшій —
Не видать въ пыли!

Впиву: кто-то сметаетъ
На лихомъ конѣ.
Другъ мой, другъ далѣкій,
Всномъ обо мнѣ!

### V.

#### БЕРЕЗА.

Печальная берёза
У моего окна
И прихотью мороза
Разубрана она:

Какъ гроздья винограда,
Вѣтвей концы висятъ —
И радостенъ для взгляда
Весь траурный нарядъ.

Люблю игру денницы
Я замѣчать на ней
И жаль мнѣ, если итицы
Стряхнутъ красу вѣтвей.

### VI.

Жди яснаго на заптра дня!
Стрижні мелькаютъ и звенятъ;

Пурпурной полосой огня
Прозрачный озарёнъ закатъ.
Въ заливѣ дремлютъ корабли,
Едва трепешутъ вымпелā;
Далёко небеса ушли —
И къ нимъ морская даль ушла.

Такъ робко набѣгаетъ тѣнь,
Такъ тайно свѣтъ уходитъ прочь,
Что ты не скажешь: минулъ день,
Не говоришь: настала ночь.

### VII.

Ещё весны душистой вѣга
Къ намъ не успѣла низойти;
Ещё овраги полны снѣгъ;
Ещё зарёй гремить телѣга
На замороженномъ пути.

Едва лишь въ полдень солнце грѣетъ,
Краснѣетъ лица въ высотѣ,
Сквозя, березникъ чуть желтѣетъ
И соловей ещё не смѣетъ
Запѣть въ смородиномъ кустѣ.

Но возрожденья вѣсть живая
Ужъ есть въ пролётныхъ журавляхъ —
И, ихъ глазами провожая,
Стоитъ красавида степная,
Съ румянцемъ сизьмъ на щекахъ.

### VIII.

#### ПЧЁЛЫ.

Пропаду отъ тоски я и лѣни!
Одинокая жизнь не мила,
Сердце ноетъ, слабѣютъ колѣни...
Въ каждый гвоздикъ душистой спрени,
Распѣваю, вползаетъ пчела.

Дай хоть выду я въ чистое поле,
Иль совѣмъ потеряюсь въ лѣсу!
Съ каждымъ шагомъ не легче на волѣ:
Сердце пышетъ всё болѣ и болѣ,
Точно уголь въ груди я несу.

Нѣтъ, постой же: съ тоскою мою
Здѣсь разстанусь. Черёмуха спить.
Ахъ, опять эти пчёлы подъ нею —
И никакъ я понять не умѣю
На цвѣтахъ ли, въ ушахъ ли звенить.

А. А. ШЕНШИНЪ (ФЕТЪ).

553

## IХ.

На зарѣ ты её не буди:
На зарѣ она сладко такъ спить!
Утро дышетъ у ней на груди,
Ярко дышетъ на ямкахъ ланить.

И подушка ен горяча,
И горячъ утомительный сонъ,
И, чернѣясь, бѣгутъ на лечя
Косы лентой съ обѣхъ сторонъ.

А вчера у окна ввечеру
Долго, долго сидѣла она
И слѣдила по тучамъ игру,
Что скользя затѣвала луна.

И чѣмъ ярче играла луна,
И чѣмъ громче свисталъ соловей,
Всё блѣднѣй становилась она,
Сердце билось больнѣй и больнѣй.

Отъ того-то на юной груди,
На ланитахъ такъ утро горить.
Не буди жь ты её, не буди:
На зарѣ она сладко такъ спить!

## X.

Я пришолъ къ тебе съ привѣтомъ —
Разсказать, что солнце встало,
Что оно горячимъ свѣтомъ
По листамъ затрепетало;
Разсказать, что лѣсъ проснулся,
Весь проснулся, вѣткой каждой,
Каждой птицей встрепенулся
И весенней полонъ жаждой.
Разсказать, что съ той же страстью,
Какъ вчера, пришолъ я снова,
Что душа всё такъ же счастью
И тебя служить готова.
Разсказать, что отовсюду
На меня весельемъ вѣетъ,
Что не знаю самъ, что буду
Пѣть, но только пѣсня зрѣетъ.

## XI.

Постой! Здѣсь хорошо! Зубчатой и широкой
Каймою тѣнь легла отъ сосенъ въ лунный свѣтъ.
Какая тишина! Изъ-за горы высокой
Сюда и доступа мятежнымъ звукамъ нѣтъ.
Я не пойду туда, гдѣ камень вѣроломный,

Скользя изъ-подъ паты съ отвѣсныхъ береговъ,
Летить на хрящъ морской; гдѣ въ морѣ валъ ог-
ромный

Придѣтъ и убѣжить въ объятія валовъ.
Одна передо мной, подъ мирными звѣздами,
Ты здѣсь царица чувствъ, властительница думъ;
А тамъ придѣтъ волна — и грянетъ между нами.
Я не пойду туда: тамъ вѣчный плескъ и шумъ.

## XII.

## УЗНИКЪ.

Густая крапива
Пумятъ подъ окномъ;
Зелёная ива
Повисла шатромъ;
Весёлыя лодки
Въ дали голубой;
Желѣзо рѣшотки
Визжить подъ пилой.
Бывалое горе
Уснуло въ груди;
Свобода и море
Горятъ впереди.
Прибавилось духа,
Затихла тоска —
И слушаетъ ухо,
И пилитъ рука.

## XIII.

Люди снятъ, мой другъ: пойдёмъ въ тѣнистый садъ;
Люди спать, одинъ лишь звѣзды къ намъ глядятъ,
Да и тѣ не видятъ насъ среди вѣтвей
И не слышатъ — слышитъ только соловей,
Да и тотъ не слышитъ — нѣсь его громка;
Развѣ слышатъ только сердце да рука:
Слышитъ сердце — сколько радостей земли,
Сколько счастія сюда мы принесли,
Да рука, услыша, сердцу говорить,
Что чужая въ ней пылаетъ и дрожитъ,
Что и ей отъ этой дрожи горячо,
Что къ плечу невольно клонится плечо.

## XIV.

Растутъ, растутъ причудливыя тѣни,
Въ одну сливались тѣнь.
Ужъ позлатиль послѣднія ступени
Перебѣжавшій день.