4

Приложение к Русскому Вестнику.

тому же (чтo не мало осложняло дѣло) онъ въ эту минуту, какъ прапорщикъ гвардейскихъ гренадеръ, получилъ приказаніе немедленно оставить Англію и отправиться на театръ войны, на Востокъ.

Тутъ могъ бы я пуститься въ подробности касательно его расточительнаго образа жизни и странныхъ счетовъ составившихъ въ теченіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ подобный итогъ; но я помню что когда я бывало разказывалъ исторіи слушателямъ съ блестящими глазками, собиравшимся вокругъ меня въ дѣтской, то слушатели эти всегда кричали мнѣ: „начинайте съ самаго начала“; и я полагаю что разказывая исторіи большимъ дѣтямъ, не мѣшаетъ придерживаться того же правила; такимъ образомъ можетъ-быть я добыьсю отъ читателя болѣе живаго участія къ моему герою.

Итакъ начнемъ съ начала.

Отецъ его, локойный полковникъ Джонъ Сень-Джонъ, былъ женатъ два раза. Первая жена его подарила его сыномъ, черезъ годъ послѣ ихъ свадьбы, и затѣмъ, прохворавъ нѣсколько лѣтъ, умерла, предоставивъ своего маленькаго Генри, героя этой исторіи, нѣжнымъ попеченіямъ слугъ и вдовца отца, насчетъ которого свѣтъ предполагалъ что, по всей вѣроятности, онъ не замедлить въ скоромъ времени утѣшиться въ своей поте- рѣ. Но если подъ этимъ подразумѣвалось вторичное супружес- ство, то свѣтъ на этотъ разъ ошибся. Джонъ Сень-Джонъ наслаж- дался своею свободой въ продолженіи цѣлыхъ семи лѣтъ и мо- жетъ-быть сталъ бы пользоваться ею и еще столько же, если- бы разореніе не постигло его и не заставило искать жены съ деньгами. Онъ и нателъ ее, нѣкую миссъ Геткотъ, очень бо- гатую, глупенькую и взбалмошную наслѣдницу, которая, двад- цати одного года отъ роду, осчастливила своею особой и сво- имъ состояніемъ бывшаго члена парламента Достолоченный Джонъ былъ въ то время не только разорившимся человѣкомъ, но съ исторіей его разоренія и его карьеры были связаны несчастныя обстоятельства, вслѣдствіе которыхъ климатъ его родной страны показался ему, какъ говорится, „слишкомъ душ- нымъ“, а домъ его старшаго брата сдѣлался для него слишкомъ холоденъ. Дѣло въ томъ что лордъ Кендаль просто не пожелалъ болѣе видѣться съ братомъ своимъ Джономъ.

Насчетъ послѣдняго разнеслась не совсемъ лестная, хотя и довольно обыкновенная и правдоподобная исторія. Въ ней была замѣшана молодая вдова, которой онъ оказывалъ боль-

Вѣра.

5

шое вниманіе. Мистрись Линдлей была моложе его и еще очень
привлекательная женщина; но хотя состояніе ея было доволь-
но велико, она находилась тѣмъ не менѣе подъ вліяніемъ двухъ
страстей, разорившихъ ее наконецъ; она горѣла, желаніемъ, во-
первыхъ, увеличить богатство свое лосредствомъ слекуляцій
а вовторыхъ, добыть, а если нужно, то и купить себѣ родство
съ лерствомъ. Какого рода вотчимомъ могъ бы оказаться до-
столочтенный Джонъ Сенъ-Джонъ двумъ мальчикамъ ея, объ
этомъ она, кажется, мало безпокоилась; но какъ бы то ни бы-
ло, ей пришлось дорого полплатиться за надежды питаемыя ею.
Деньги ея лолнули вмѣстѣ съ его неудачными слекуляціями,
состояніе сына ея разстроилось, толстые дубы и вязы его
парка были срублены, а восемь мѣсяцевъ спустя, находясь для
полравленія обстоятельствъ своихъ въ Батѣ, она имѣла удо-
вольствіе прочесть въ *Times* объявленіе о бракосочетаніи Джо-
на Сенъ-Джона съ вышеуломянутою миссъ Геткотѣ. Какимъ
образомъ миссъ Геткотѣ рѣшилась выйти за человѣка по-
терявшаго свое состояніе, свою репутацію, свое мѣсто въ
парламентѣ и положеніе полковника въ аристократическомъ
полку и услѣшаваго слустить все это черезъ годъ послѣ зна-
комства съ нею, этого я не знаю; знаю только что миссъ Гет-
котѣ была молода и простовата и въ то же время упряма,
какъ только могутъ быть упрямы очень глулыя женщины,
всѣдствіе чего бракъ ея съ сумъ героемъ и совершился въ
Парижѣ, въ калелѣ Британскаго лосольства, въ маѣ 1835 го-
да. Не стану докучать читателю не всегда утѣшительными по-
дробностями ихъ брачной жизни; довольно сказать что онъ
не содѣйствовали перемѣнѣ мнѣнія лорда Кендаля касательно
поведенія брата его, и что у четы этой было двое дѣтей—
дочь, родившаяся въ Турѣ, Rue de la Scellerie, и окрещенная
Анной, и сынъ, родившійся тоже въ Турѣ и получившій имя
Филиппа Геткота.

Но какъ проходили за все это время дѣтство, отрочество и
молодость Генри Сенъ-Джона, сына отъ перваго брака? Ребен-
комъ ему приходилось довольно плохо, но затѣмъ жизнь его
сложилась гораздо лучше, нежели можно было ожидать, благо-
даря добротѣ лорда Кендаля, которому мальчикъ этотъ полю-
бился и который отправилъ его въ школу, вскорѣ послѣ смерти
его матери. Школа эта оказалась удовлетворительною; лордъ Кен-
даль, разумѣется, платилъ за мальчика, но когда мистеръ Джонъ
выросъ изъ-людъ опеки весьма почтенной дамы въ домѣ

6

Приложеніе къ Русскому Вѣстнику.

которой онъ жилъ три года, въ воспитаніи его настулило тяже-
лое междуцарствіе. Время это было проведено имъ во Франціи,
гдѣ юный джентльменъ пріобрѣлъ навыкъ къ иностраннымъ
языкамъ, отличавшій его въ позднѣйшіе годы, но въ то же вре-
мя онъ могъ бы научиться тамъ и многимъ другимъ, менѣе
желательнымъ вещамъ, какъ отъ отца своего, такъ и отъ това-
рищей послѣдняго, еслибы лордъ Кендаль снова не вмѣшался
въ дѣло и снова не кулилъ бы себѣ права слѣдить за воспита-
ніемъ мальчика. Появленіе на сцену миссъ Геткотъ подало,
правда, поводъ ко временному по крайней мѣрѣ измѣненію ихъ
семейной жизни, но лордъ Кендаль все еще запрещалъ своему
брату входъ въ домъ свой, а отецъ и мачиха были, несмотря
на это условіе, вполнѣ готовы сдать на руки леру своего сы-
на, бывшаго вѣроятнымъ наслѣдникомъ его титула и имѣнія.

Лордъ Кендаль былъ холостякъ, вѣчно логруженный въ кни-
ги, ученый и настолько ревностный отшельникъ что, по его при-
казанію, всѣ окна его дома были задѣланы съ одной стороны
нижняго этажа, изъ оласенія что къ нему станутъ заглядывать
мальчишки садовника или булочника; жизнь его была настолько
же проста насколько одинока. Онъ держалъ секретаря, толстаго
клепера и большихъ собакъ, которыми долго гордился Гёрстъ-
Рояль; носилъ бархатную шалочку, курилъ не переставая и
жила въ деревни не потому что умѣлъ отличить лоросенка отъ
коровы и гіацентъ отъ рѣлѣ, но потому что любилъ чистый
воздухъ, большія комнаты, ночной тишины, а днемъ ученый до-
сугу. Въ политическомъ отношеніи онъ называлъ себя торіемъ,
былъ приверженцемъ церкви въ теоріи, но не на практикѣ, ибо
никогда не посѣщалъ церковнаго служенія, отъ которого его
оттолкнули еще въ раннихъ лѣтахъ люхая логика священника,
кашель дѣтей и ярkie букеты старухъ. Много лѣт тому на-
задъ, когда братъ его Джонъ былъ избранъ въ представители
графства, онъ принималъ участіе въ политикѣ, но участіе
это длилось не долго, поведеніе Джона Сень-Джона было уже
черезчуръ недостойно, избиратели оказались людьми под-
купными, а въ агентахъ нашлись недостатки поважнѣе тѣхъ
которые поразили его въ священникахъ и въ пріятскихъ дѣ-
тяхъ. Онъ щедро одѣлялъ благотворительныя учрежденія сво-
его графства, но характеръ его принадлежалъ однако къ числу
тѣхъ чтò зовутъ обыкновенно тяжелыми; тяжко было ему са-
мому справляться съ характеромъ этимъ, очень тяжело было
подъ часъ и сосѣдямъ ладить съ нимъ.

Вѣра.

7

Тайною причиной холостой жизни лорда Кендаля была ссора его съ единственною женщиной которую онъ когда-либо любилъ. Виня была на его сторонѣ, но несмотря на это (а можетъ-быть именно вслѣдствіе этого), онъ поддерживалъ эту ссору съ непреклонною твердостію, достойною лучшаго дѣла, такъ что послѣ того какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ онъ заперъ двери своему брату, всѣ его интересы и привязанности ограничились бы до конца днейъ библіотекой, не существуй на свѣтѣ мистера Генри.

Такимъ образомъ, слало глубокимъ сномъ сердце отшельника, пока четырнадцатилѣтній мальчикъ не пришелъ пробудить его отъ сна и не оживилъ старый домъ, конюшни, паркъ, озеро и пруды звуками молодаго голоса и молодыхъ шаговъ. Лордъ Кендаль былъ къ нему чрезвычайно снисходителенъ. Онъ охотно клалъ въ сторону трудъ свой, Жизнь великихъ людей, родъ современнаго Плутарха, надъ которымъ онъ работалъ, чтобы взглянуть на содержаніе охотничьей сумки Генри, и даже началъ принимать живое участіе въ хорькахъ, въ чайкахъ и въ рогатыхъ щукахъ, тогда какъ бывало онъ не обращалъ никакого вниманія на этихъ представителей царства животныхъ. Онъ узналъ по опыту многія радости и заботы отеческаго сердца, и на долю его пало болѣе радостей нежели заботъ, потому что мальчикъ былъ хорошъ собой, кротокъ, правдивъ и уменъ. Существуетъ мѣніе что подагра и сумашествіе перескакиваютъ иногда черезъ одно поколѣніе, съ тѣмъ чтобы появиться снова въ послѣдующемъ; такъ миновавъ достопочтеннаго Джона, къ его сыну, повидимому, перешли чувство чести, трудолюбіе и твердая воля первого графа Кендаля, законовѣда.

Гаррау и Christ Church закончили образованіе Генри, и затѣмъ лордъ Кендаль купилъ своему племяннику мѣсто въ военной служѣ и подариłъ полку потламіцкихъ гвардейскихъ стрѣлковъ прекраснѣшаго малаго, когда-либо носившаго мундиръ ея величества, и весьма красиваго, должно прибавить: ростомъ выше средняго, стройный, правильно и соразмѣрно сюжетный, онъ былъ очень хорошъ въ своемъ мундирѣ, а изъ-подъ медвѣжьяго мѣха его шапки виднѣлись темно-голубые глаза, правильныя черты и чрезвычайно пріятный ротъ. Воло-сы его были такъ темны что казались почти черными, но на щекахъ и надъ губами они принимали золотистый, русый оттѣнокъ. Голосъ у него былъ въ разговорѣ мягкиі и благовучный, но, вообще, онъ былъ довольно молчаливъ по

8

Приложение к Руисскому Вѣстнику.

природѣ, хотя трудно было найти въ Лондонѣ человѣка морѣе застѣнчиваго. Онъ объяснялъ это тѣмъ что, будучи малочикомъ, ему пришлось побѣдить въ себѣ застѣнчивость. Отношенія его къ дядѣ стоили ему сначала не малыхъ усилій. чтò было и не удивительно, ибо прежде нежели удавалось пріобрѣсти его расположеніе и убѣдиться въ немъ, лордъ Кеняль долженъ былъ казаться всякому человѣкомъ внушающимъ страхъ. Также и отношенія Генри, по мѣрѣ того какъ онъ становился старше, къ отцу и къ мачихѣ требовали со стороны его усилій другаго рода, и потому не мудрено что юношѣ прошедшему чрезъ такую школу въ собственной семьѣ жизнь въ обществѣ не представила большихъ затрудненій. У него было много врожденнаго аплотнъ и весьма мало тщеславія. Ему хотелось быть добрымъ солдатомъ, хотелось современемъ получить начальство надъ своимъ полкомъ, а затѣмъ, когда-нибудь гораздо позднѣе, сдѣлаться третьимъ графомъ Кендалемъ и занять мѣсто въ палатѣ лордовъ, такъ какъ званіе представителя графства было, какъ онъ хорошо зналъ, навсегда закрыто для сына его отца. А пока ему хотелось занять мѣсто въ свѣтѣ. Увы! Не мало каменистыхъ утесовъ предстояло ему перейти прежіе нежели онъ завоевалъ себѣ ту честную и локойную будущность для достиженія которой ему, казлось, слѣдовало лишь работать да выжидать времени.

## ГЛАВА II.

### О семейныхъ дѣлахъ.

Nine times of ten it is over the Bridge of Sighs, that we pass the narrow gulf from youth to manhood.

Lord Lytton.

Смерть, разрѣшающая всѣ загадки тому кого она навстигаетъ, часто задаетъ цѣлый рядъ новыхъ загадокъ переживающимъ его ближнимъ, и когда смерть прекратила наконецъ земное полрище Джона Сень-Джона, то оказалось что онъ назначилъ своего брата и старшаго сына душеприкащиками своими и олекунами своихъ двухъ младшихъ дѣтей. Всѣдствіе этого въ Гёрстъ-Роялъ былъ созванъ семейный совѣтъ, на котором было обсуждено много и смутныхъ, и смущающихъ обстоятельствъ.

Вѣра.

9

Послѣдніе два года своей жизни Джонъ Сенъ-Джонъ провелъ съ семьей своей въ Брайтонѣ. Дочери его Анни было двѣнадцать лѣтъ, сыну Филиппу одиннадцать. Мать ихъ, женщина слабаго здоровья, нашла въ Брайтонѣ общество пришедшеся ей по душѣ. Можетъ-быть выраженіе по „душѣ“ слишкомъ сильно для того чтобъ его можно было примѣнить къ нравственнымъ и психическимъ движеніямъ Альбингіи Сенъ-Джонъ, итакъ скажемъ лучше что оно пришлось ей „по вкусу“; вкусы же влекли ее къ проповѣдникамъ, къ модисткамъ, къ докторамъ и къ пустымъ щеголямъ. Щеголей она предпочитала всѣмъ другимъ; священниковъ, модистокъ и докторовъ цѣнила по мѣрѣ того насколько къ ихъ прочимъ добродѣтелямъ и качествамъ примѣшивался элементъ щегольской пустоты. Въ Лондонѣ какая-нибудь кожа бывшаго члена парламента съ титуломъ „достопочтенная“ не имѣть никакого значенія, но въ Брайтонѣ имѣть большое, и потому, оставшись вдовой, мистрись Сенъ-Джонъ рѣшила поселиться навсегда у этихъ мутныхъ водъ, въ виду этого лестраго гулянья.

Послѣ похоронъ брата, лордъ Кендаль въ первый разъ рѣшился на свиданіе со своюю невѣсткой. Недѣль семь спустя послѣ печальнаго торжества, онъ собрался хорошенько съ духомъ и отправился вдвоемъ съ племянникомъ своимъ въ Брайтонъ, где мистрись Сенъ-Джонъ была занята невыразимо комичными приготовленіями къ его пріѣзду.

Она литала инстинктивный страхъ къ леру, бывшему главой ихъ дома и державшему въ почтительномъ отдаленіи достойнаго супруга ея, съ той самой лоры, какъ она имѣла счастье познакомиться съ послѣднимъ; но, съ другой стороны, она литала также инстинктивное предпочтеніе къ обществу мускинъ, вслѣдствіе чего она и вооружилась цѣлою батареей чаръ, и затѣмъ сдѣлала съ помощью ихъ весьма рѣшительный приступъ на брата своего локойнаго мужа. Лучше всего было то что лордъ Кендаль, будучи чрезвычайно положительнымъ человекомъ въ этомъ отношеніи, поддался, повидимому, на эту удочку. Онъ видѣлъ всю ее насквозь, среди всѣхъ ея улыбокъ и слезъ, но въ то же время любовался ея голубыми глазами, ея мандалевидными ноготками, длинными лентами ея чепчика и ея все еще очень красивою наружностью, со всѣмъ усердіемъ на которое она разчитывала. Генри Сенъ-Джона передергивало во время этой комедіи, и онъ внутренно радовался что дядѣ пришлось не часто видѣть мачиху его послѣ перваго вечера.

10

Прилагаемые к Руиску

посвященного на ларадную выставку горя и изящества, въ
высшей стелени томительную для него. Во время втораго свида-
ния разговоръ мистрисъ Сень-Джонъ принялъ болѣе свѣтскій и
откровенный характеръ,—предметомъ его она избрала не столь-
ко многочисленныя и разнообразныя испытанія своей супружеской жизни, сколько торжества и любѣды одержаныя ею въ
дѣвушках. Лордъ Кеңдаль слушалъ ее съ видомъ убѣжденія
и придавалъ лицу своему выраженіе забавнаго сочувствія, при
разказахъ о раннихъ и насильственныхъ кончинахъ ея жертвѣ,
утвердительно улыбаясь порой своею угрюмою улыбкой. Отъ
этого предмета она перешла къ разговору о климатѣ. „Ни-
кто не повѣритъ насколько одинъ климатъ дѣйствуетъ на рас-
положеніе моего духа, а другой вредить монмъ нервамъ.“ О кли-
матѣ Брайтона она не могла сказать ничего кромѣ хорошаго;
„хотя, правда, ея обѣдный, дорогой мужъ имѣлъ несчастіе уме-
реть отъ него“. „Вы должны быть очень благодарны это-
му климату, сударыня“, замѣтилъ лордъ Кеңдаль съ серіоз-
нымъ видомъ, кланяясь ей, а она, не разобравъ насмѣшки въ
его словахъ, отвѣчала что это правда и что она надѣется
остаться здѣсь. Но тутъ его сіятельство, предпославъ су-
хое „гмъ“, пустился въ разговоръ о содержаніи дома и затѣмъ
нѣсколько внезапно сообщилъ ей результатъ соображеній и со-
вѣщаній происходившихъ въ это утро между нимъ, Генри Сень-
Джономъ и ихъ ловѣреннымъ. Онъ началъ съ того что предло-
жилъ ей очень щедрую сумму на ея содержаніе, объщая выда-
вать сумму еще большую на воспитаніе дѣтей своего брата, не-
сависимо отъ того чті онъ давалъ капитану Сень-Джону. За-
тѣмъ зашла рѣчь объ устройствѣ ихъ жизни. Оказалось что
два различныя хозяйства едва ли можно будетъ содержать
на средства предоставленыя имъ семьѣ, и потому домъ въ
Брайтовѣ надо было отдать внаймы, а можетъ-быть и про-
дать,—вся семья должна была жить однимъ домомъ въ Лондо-
нѣ, а Филиппа слѣдовало помѣстить въ школу.

Неудовольствіе мистрисъ Сень-Джонъ при вѣсти объ этомъ
планѣ не сильнѣе было досады ея пасынка въ минуту когда онъ
впервые узналъ объ этомъ. Но часовъ двѣпадцать размышленія,
убѣдивъ его въ томъ что подробности этой жизни окажутся на
дѣлѣ еще непріятнѣе чѣмъ представлялись, убѣдили его въ то же
время что планъ этотъ единоственный вѣрный и удобоиспособный.
Мисторисъ Сень-Джонъ не было предоставлено никакого уча-

Вѣра.

11

стія въ опекѣ надъ ея двумя дѣтьми, и потому одинъ изъ
опекуновъ долженъ былъ взять на себя обязанность заняться
ими, стараясь распорядиться какъ слѣдуетъ деньгами выда-
ваемыми лордомъ Кендалемъ на воспитаніе ихъ. Придется
жить всѣмъ вмѣстѣ, однимъ домомъ—дѣлать нечего. Анги бы-
ла милый ребенокъ, и Филиппъ могъ бы быть такимъ же, не
постарайся его матушка всѣми силами избаловать того кого
она величала теперь „послѣднимъ залогомъ любви своего доро-
гаго мужа“. Его слѣдовало отдать въ школу, согласно желанію
лорда Кендаля, и хотя мистрисъ Сенъ-Джонъ уступила этому же-
ланію, но будь она предоставлена самой себѣ, едва ли бы рѣ-
шилась она на такой ужасный шагъ. Итакъ, они должны были
отправиться въ Лондонъ, рѣшилъ лордъ Кендаль, и они дѣй-
ствительно отправились туда; Филиппа отослали вскорѣ послѣ
того въ Мальборо, а для сестры его были взяты наставница
и учителя.

Поселились они въ домѣ на верхнемъ концѣ Кадоганъ-ле-
са. Генри Сенъ-Джонъ занялъ тамъ двѣ комнаты и въ двад-
цать семь лѣтъ сталъ отцомъ порядочнаго семейства, какъ онъ
выражался, не говоря уже о томъ что ему пришлось испол-
нять въ то же время должность совѣтника, опекуна и мажор-
дома при мистрисъ Сенъ-Джонъ.

Не было сомнѣнія что перемѣна эта не нравилась ей, и,
весьма вѣроятно, она не допюливала своего пасынка. Въ про-
долженіи нѣсколькихъ недѣль она только и дѣла дѣлала что
толковала всѣмъ своимъ брайтонскимъ знакомымъ объ этихъ
планахъ: какъ лордъ Кендаль предложилъ ей то-то, какъ
лордъ Кендаль устроилъ это-то и т. д.; имя лорда Кендаля ло-
вторялось на каждомъ второмъ словѣ ея, ad nauseam. Все
это было прекрасно, положимъ, но въ действительности ока-
залось далеко не такъ привлекательнымъ, и Генри Сенъ-Джонъ
проявилъ въ себѣ, при болѣе близкомъ знакомствѣ, непріят-
ное сходство съ своимъ дядей; не съ тѣмъ лордомъ Кендалемъ
которымъ она любила хвастаться, но съ тѣмъ который всегда
самъ исполнялъ свой долгъ и требовалъ и отъ другихъ исполн-
енія ихъ обязанности; который былъ щедръ на фунты, но
требовалъ точного отчета въ пенсахъ, предпочиталъ дѣло сло-
вамъ, имѣлъ сухую привычку отстранять отъ всякаго довода
всѣ софизмы, парадоксы и крючки и требовать по возможности
ясныя „потому“ въ отвѣтъ на кратчайшія „отчего“?

Анги Сенъ-Джонъ любила своего своднаго брата и была

12

можетъ-быть единственностью особой въ домъ питавшею къ нему
расположеніе. Она не боялась его, садилась на ручку его кре-
сла, играла ему по вечерамъ хорошенькія льсенки, приготов-
ляла ему завтракъ, разглаживала ему газеты и водворяла въ
комнатахъ его нѣчто похожее по крайней мѣрѣ на порядокъ.
Анни была не хороша собой, но жива и правдива, и мистрись
Сенъ-Джонъ чувствовала что дочь ея стоитъ на непріятельской
сторонѣ, всякій разъ какъ какая-нибудь важная неточность
въ дѣлахъ или платежахъ приводила ее въ смущеніе предъ
глазами пасынка. Дѣйствительно, она подвергала его терпѣ-
ніе не малымъ ислытаніямъ. Ея непреклонная холодность на-
единѣ съ нимъ, ея сладкорѣчивость въ присутствіи другихъ,
ея глуляя ужимки въ обществѣ мущинъ, ея не менѣе глупая
трусливость на улицѣ, ея безпорядочность и расточительность,
ея вѣчныя дрязги съ прислугой, ея причуды касательно
здоровья и лищи, ея видимое пренебреженіе къ дочери — все
это вмѣстѣ могло бы истощить терпѣніе человѣка и постар-
ше и поолытнѣе его. Но Генри Сенъ-Джонъ находился тутъ,
какъ онъ кратко выражался, „при дѣлѣ“, и отъ дѣла своего
онъ не отступалъ, сдерживая себя насколько возможно и ста-
раясь изо всѣхъ силъ отдалять свою маленькую сестру отъ
вліянія всѣхъ глупостей ея матери. Онъ часто ходилъ съ ней
гулять, читалъ ей вслухъ; потомъ лордъ Кендаль подарилъ ей
лошадей, и они стали выѣзжать вмѣстѣ, и когда Анни выросла
и преобразилась въ высокую, граціозную дѣвушку, ея любовь
и благодарность къ нему сдѣлали семейную жизнь его менѣе
тяжелою. Въ тридцать два года капитанъ, а теперь уже полков-
никъ, Сенъ-Джонъ сталъ совершенно семейнымъ человѣкомъ.
Всѣ удивлялись ему и восхищались имъ, а лондонскія матуш-
ки, долго дивившіяся почему онъ не женится, рѣшили что онъ
не сдѣлаетъ этого лока не пристроитъ свою сестру.

Семь или восемь лѣтъ тому назадъ, Генри Сенъ-Джонъ возы-
мѣлъ было желаніе жениться, и выборъ его палъ на дѣвушку
изъ его собственнаго графства. Но воспоминанія о поведе-
ніи его отца преслѣдовали его тамъ. Лордъ Кендаль былъ не-
доволенъ его выборомъ, семья молодой дѣвушки была не-
привѣтлива, а наконецъ, и сама красавица измѣнила ему,
такъ что все дѣло это кончилось разочарованіемъ и горемъ.
Ему не легко было лереломить себя. Онъ былъ неспособ-
бень замѣнить коварнаго кумира своего другимъ и разыгры-
вать снова, таскаясь по лондонскимъ раутамъ и баламъ, пре-

Вѣра.

13

люди и прологи нѣжной страсти, а вскорѣ къ тому же и смерть
отца наложила на плечи его новое бремя заботь. И какъ всегда
случается въ нашемъ злололучномъ мірѣ, одна забота смѣнила
другую. Генри Сень-Джонъ, выѣзжавшій въ свѣтъ въ 1853—54
годахъ съ своей сестрой, былъ человѣкъ съ совершенно свобод-
нымъ сердцемъ; общественное положеніе Анни было упрочено,
но оставался еще Филиппъ, теперь уже выросшій и вступив-
шій на „житейское полрище“, если судить по тому какъ онъ
успѣлъ распорядиться съ выдаваемыми ему деньгами. Лордъ
Кендаль онять заплатилъ все чтò нужно и купилъ юношѣ мѣсто
въ гренадерахъ гвардіи, гдѣ онъ, ко всеобщему удивленію, вы-
держалъ экзаменъ. Онъ пустился въ лондонскій свѣтъ, считаясь
какъ въ своихъ собственныхъ глазахъ, такъ и въ глазахъ мис-
трись Сень-Джонъ, прекраснѣйшимъ изъ смертныхъ. Онъ былъ
похожъ на мать. У него были ея обѣлокурые волосы, красивые
голубые глаза и такой прекрасный бѣло-розовый цвѣтъ лица
что изъ него вышла бы молодая дѣвушка гораздо лучше въ
этомъ отношеніи бѣдной Анни, наслѣдовавшей смуглое лицо
покойнаго Джона. Но красивую наружность его портило по-
рядкомъ надутое выраженіе лица и избытокъ самообожанія,
повредившаго бы даже самому Нарцису. Болѣе расточитель-
наго юношу невозможно было найти на свѣтѣ. Главнымъ горемъ
его жизни, тайнымъ горемъ, разумѣется, ибо даже сама мистрись
Сень-Джонъ была не настолько глула чтобъ онъ избралъ ее своею
повѣренной въ этомъ—было то что онъ родился вторымъ, что
никакія желанія не въ силахъ ни сдѣлать его наслѣдникомъ граф-
скаго титула, ни доставить ему увѣренность что „жареные голуби
будутъ летать ему прямо въ ротѣ“, какъ говорятъ Нѣмцы. Это
правда; но онъ не настолько же былъ убѣждень въ истинѣ что
ему не слѣдовало покупать того за чтò заплатить онъ не въ
состояніи и бросать червонцами тогда, когда въ распоряженіи
у него находились лишь шиллинги. Филиппъ уже давно придер-
живался правила „протягивать ножки не по одежѣ“, и замѣча-
тельнымъ примѣромъ этого могъ служить случай бывшій съ
нимъ въ школѣ въ Мальборо, когда онъ былъ еще четырнад-
цатилѣннимъ мальчикомъ. Онъ купилъ себѣ пони. Гдѣ онъ до-
сталъ его и чѣмъ заплатилъ за него, объ этомъ исторія умал-
чиваетъ; но можно приблизительно догадаться какъ онъ устроить
это дѣло, руководствуясь тѣмъ фактомъ что онъ получалъ въ
недѣлю по два шиллинга карманныхъ денегъ. Часть этой суммы
назначалась на содержаніе пони и на нашемъ стойла, въ которомъ

14

онъ скрывалъ животное. Не знаю, литаніе ли пряниками и
конфетами оказалось не въ пользу лошади, или же, чтò весьма
вѣроятно, хозяинъ ея вовсе забылъ кормить ее, но только въ
одинъ прекрасный день бѣдное голодное животное, съ высус-
нувшимися ребрами, съ дрожащими колѣнами и съ болтаю-
щеюся на костяхъ шкурой, было представлено негодующимъ
взорамъ доктора Колензо, приказавшаго пристрѣлить пони, а
мальчика высѣчь.

Къ несчастію, этимъ не ограничились олыты Филиппа каса-
тельно конской лороды, и такимъ образомъ случилось то что
наканунѣ отправленія его въ Крымъ съ него потребовали
нѣкоторую сумму въ уплату сдѣланныхъ имъ долговъ. Эти-то
долги и служили предметомъ разговора двухъ братьевъ, разго-
вора о которомъ мы упомянули на первой страницѣ этой книги.

— Деньги будутъ уплачены, сказалъ старшій братъ, а до-
будутъ ихъ полковникъ Сенъ-Джонъ и полковникъ Альфредъ
Ньюбольдъ, товарищъ его, лосвященный, нѣкоторымъ образомъ,
въ ихъ семейныя дѣла и только-что испросившій себѣ право
знать ихъ.

Онъ только-что обручился съ Анни Сенъ-Джонъ, объявивъ о
своей любви, прежде нежели вступить въ долгую и невольную
разлуку съ ней и съ родиной.

ГЛАВА III.

Отъѣздъ.

Who could guess
If evermore should meet those mutual eyes.
Childe Harold.

Первая недѣля февраля пришла уже къ концу, а въ послѣд-
нихъ числахъ оба брата и женихъ миссъ Сенъ-Джонъ должны
были отправиться въ луть. Всѣ часы до ихъ отъѣзда были
уже сочтены.

Теперь, когда я вспоминаю о тѣхъ февральскихъ дняхъ, о
тѣхъ прощаніяхъ, о всѣхъ кто лереступилъ тогда въ послѣд-
ній разъ родной порогъ, о всѣхъ смертельно блѣдныхъ лицахъ
и всей невыразимой скорби разлуки, разнесшейся въ этотъ мѣ-
сяцъ по Британіи, во всю длину и ширину ея, глаза мои,
несмотря на протекшіе съ той поры годы, подергиваются сле-

Вѣра.

15

зами, и скорбь та кажется все еще не отболѣвшею; почему
мнѣ и трудно распространяться объ этом времени.

Въ четыре часа утра, въ среду 22 февраля, при свѣтѣ фонарей и яри звуках полковой музыки, гренадеры гвардіи выступили изъ казармъ Св. Георгія, а съ ними и Филиппъ Сенъ-Джонъ, державшій одно изъ знаменъ ихъ. Мать его, лежавшая въ эту минуту на полу своей комнаты, лицомъ къ землѣ, и молившая за него Бога, во все время сѣрой и безотрадной зари этого дня, была все-таки достойна сожалѣнія и все-таки мать, несмотря на свой взбалмошный характеръ. Любимецъ ея сердца покидалъ ее; когда и какъ воротится онъ снова къ ней?

Анни предстояло еще перенести самое тяжелое, потому что при отплытии гвардейскихъ войскъ гренадеры выступили первые. Въ шесть часовъ утра поѣздъ ихъ двинулся изъ Ватерлооской станціи, и не успѣлъ еще придти къ концу короткій февральскій день, какъ три большіе парохода приняли драгоцѣнный грузъ свой, и затѣмъ, слѣдуя по порядку (сначала Манилья, затѣмъ Бипонъ, а потомъ чрезъ два часа и Ориноко), вышли въ Соуттамптонскую гавань, а на слѣдующее утро пустились въ море.

Но шотландскіе гвардейскіе стрѣлки находились все еще въ Лондонѣ, гдѣ и должны были о止аться до слѣдующаго вторника. Послѣдняя недѣля ихъ пребыванія тамъ была полна хлопотъ и суеты. Смотрѣ въ Веллингтонскихъ казармахъ, куда принцессы—мать и сестра, пришли взглянуть на принца-солдата въ вооруженіи, объѣдѣ данный въ честь этого же принца членами клуба Вейта и разныя другія обязательства заняли всѣ послѣдніе дни полковника Сенъ-Джона и полковника Ньюбольда.

— При первомъ же затрудненіи обратись прямо къ лорду Кендалю и не дожидайся втораго. Да благословить тебя Богъ. милая моя, береги себя и будь умною дѣвочкой, лиши мнѣ. Таковы были послѣднія слова брата къ Анни Сенъ-Джонъ. Что касается до послѣднихъ словъ жениха ея, то можетъ-быть онъ не желаетъ чтобъ я повторилъ ихъ, а вы слышали; сказаны они были ей на лѣстницѣ, и затѣмъ оба разошлись. Было 13 часовъ пополудни, и когда молодая дѣвушка побѣжала наверхъ въ свою комнату, то увидала при свѣтѣ фонаря хлопья падающаго снѣга, успѣвшаго уже покрыть бѣлою пеленой ступени и порогъ, на котором только-что стояли они.

Было ли это хорошее или дурное предзнаменованіе?

Читатели мои помнятъ можетъ-быть 27е февраля и королеву,

Вѣра.

17

другъ другомъ, да еще большою лушкой, съ зеленымъ расписаннымъ лафетомъ, занимавшей средину террасы, а слуги, головы которыхъ показывались порой изъ дверей и оконъ, были заняты и лушкой и молодою парочкой; послѣдняя, по крайней мѣрѣ, вполѣз заслуживала вниманія. Вѣра Замятина, одѣтая вся въ обѣлое, держала въ одной рукѣ обѣлый платокъ изъ мягкаго вязанія, наброшенный на нее при выходѣ изъ дома ея слутникомъ, а другой рукой поглаживала иногда благострящій стволъ пушки, прислонясь къ которому стоялъ ея собесѣдникъ. Ей было шестнадцать лѣтъ, она была высока ростомъ и обѣлокура, чрезвычайно тонка и нѣжно сложена и напоминала собою тѣ экзотическія растенія чтò требуютъ лостоянно влажной, теплой и свѣтлой температуры, и лишь въ ней одной развертываютъ свои обѣые, нѣжные какъ воскъ лепестки и развиваются въ полной красѣ и въ полномъ благоуханіи.

Алексѣй былъ старше ея слишкомъ тремя годами, и былъ влюбленъ въ нее; весьма возможно было что черезъ нѣсколько лѣтъ брачный союзъ увѣнчаетъ падежды и желанія ихъ семействъ. Они находились между собой лишь въ дальнемъ родствѣ, но мальчикъ и дѣвочка были близки другъ съ другомъ съ дѣтства. Графъ Алексѣй, вышедши изъ Пажескаго корпуса, не зналъ какую карьеру ему выбрать, но война рѣшила вопросъ. Онъ принималъ дѣятельное участіе въ наборѣ ополченія. Война призывала на поле битвы молодаго ратника, полкѣ его выступалъ завтра изъ Москвы, а сегодня онъ пришелъ проститься со своюю прекрасною кузиной.

Вокругъ нихъ все говорило о войнѣ. За обѣдомъ только о ней и было разговору, какъ между старыми, такъ и между молодыми военными; толковали о лушкѣ, только-что подаренной войску княземъ Михаиломъ Замятинымъ, объ ополченскомъ полку набранномъ въ Московской губерніи, въ которомъ былъ зачисленъ и Алексѣй; часть полка этого была составлена изъ его же крестьянъ, и завтра онъ долкенъ былъ, получивъ благословеніе митрополита, двигаться въ Одессу.

Югота былъ воодушевленъ лылкими мечтами славы.—Вѣра увидитъ, говорилъ онъ, Царь увидитъ, вся святая Русь и матушка Москва увидятъ какъ отличится полкѣ ихъ. Настоящій русскій полкъ, шедшій подъ предводительствомъ русскихъ бояръ на защиту праваго дѣла. — Это не то, говорилъ онъ,— что какой-нибудь новомойный германизованный полкѣ съ иностраннымъ названіемъ, и пожалуй еще съ офицерами

2

18

иностранными, какъ бываетъ зачастую въ нашей арміи, съ Нѣмцами и Поляками и Богъ знаетъ съ кѣмъ. Я люблю во всемъ русское; а вы?

— И я тоже, отвѣчала Вѣра, смотря на небо, на которомъ, возвышаясь надъ кровлями домовъ, рисовались, колокольни безчисленныхъ церквей Москвы. Она поглядѣла съ минуту на стаю лпицъ, кружившихся вокругъ одной изъ нихъ, и затѣмъ продолжала. — И я тоже люблю все русское, да я думаю и солдатамъ это пріятно.

— Разумѣется; нѣтъ ни одногоъ солдата который бы не называлъ меня просто „батюшкой“. Ахъ, вы увидите какъ мы отличимся, Вѣра; какъ мы воротимся съ серебряными трубами, какъ бывало Н—скій полкъ, и съ георгіевскимъ знаменемъ; а пожалуй, будь это теперь въ модѣ, то и въ красныхъ чулкахъ, какъ Черниговскій полкъ, ходившій при Полтавской битвѣ по колѣно въ крови.

— Ахъ, нѣтъ, Алёша; я надѣюсь что вы, воротитесь съ серебряными трубами, но не въ красныхъ чулкахъ. Мнеѣ бы это не понравилось,—право не понравилось бы. Это вѣдь бойня, а не война.

— Но разъ человѣкъ берется за какое-нибудь дѣло, онъ долженъ быть готовъ на все. Я на все готовъ. И Алексѣй приялъ весьма воинственный видъ и былъ очень хорошъ въ эту минуту, а кузина его улыбнулась ему и тряхнула золотистыми кудрями, въ негодованіи на нелріятныя подробности о красныхъ чулкахъ.

— Я все-таки очень рада, Алёшенька, что ты будешь на войну.

— Какъ можешь ты говорить это, Вѣра, зная какъ мнѣ тяжело разставаться съ тобой!

— Ты знаешь что я не то хотѣла сказать, Алёша. Я хочу сказать что я рада что ты тоже сталъ въ ряды нашихъ ратниковъ, что ты не осташься здѣсь плясать по баламъ, тогда какъ вся Россія обливается кровью. Каждый долженъ быстръ бы принять участие въ этой войнѣ, даже и женщины.

— Разумѣется я только и могъ бы быть солдатомъ въ такое время какъ теперь, а путешествія, которыя по мнѣнію матушки, я долженъ былъ бы любить, потому что отецъ любилъ ихъ, казались мнѣ всегда очень скучными, по крайней мѣрѣ когда разъѣзжешь по свѣту одинъ. Я не думаю что у меня

Вѣра.

19

когда-нибудь хватитъ терпѣнія съѣздить взадъ и впередъ въ
Герусалимъ, подобно ему.

— Нѣтъ, ты завоюй намъ сперва Святыя Мѣста, а потомъ
будетъ довольно времени поѣхать поклониться имъ, когда они
будутъ уже наши, будутъ куплены русскою кровью. Ахъ,
Алёша, храбрость лучше любознательности; она идетъ сейчасъ
же вслѣдъ за молитвой.

— Нѣтъ, она предшествуетъ ей, душенька, потому что че-
ловѣкъ можетъ въ одно время и молиться и сражаться. Да, я
займусь сперва этимъ, а тамъ стану и путешествовать, только
ужъ не одинъ, потому что никогда не могъ себѣ вообразить
прелести путешествія на единѣ съ самимъ собою.

— Ну, теперь у тебя будетъ много товарищей, вы отправи-
тесь вмѣстѣ со многими полками, и съ вами будетъ музыка,
и иконы и знамена.

— Да, конечно; но я хотѣлъ сказать что когда мы объявляем-
емся, Вѣра, то будемъ путешествовать вдвоемъ.

Вѣра покраснѣла и засмѣялась.

— Мама сказала бы что мы опять собираемся въ путешествіе на луну; она часто напоминаетъ мнѣ, когда я пускаюсь въ мечтанія, что для этой страны еще не изданъ Guide Baer-
daecker. А лока Одесса кажется мнѣ очень далеко отсюда, не
правда ли?

— Да и кто знаетъ, ворочусь ли я домой? Вѣра, если я бу-
ду убить, ты не должна забывать меня.

— Я буду молиться за тебя, и буду всегда помнить тебя,
живаго и мертваго, милый Алёша.

— Я буду нуждаться можетъ-быть въ твоей памяти, пото-
му что, кто знаетъ, возврашусь ли я. Я могу быть убитъ въ
первомъ же сраженіи, могу умереть и отъ горячки; а пожалуй
что и ворочусь домой калѣкой, безъ руки или безъ ноги; бу-
дешь ты тогда любить меня?

— Какая же можетъ быть разница отъ этого; развѣ то что мы будемъ еще больше гордиться тобой? Но очень можетъ-быть что ты воротишься домой съ руками и ногами, а меня найдешь умершей.

— О, милая Вѣра, ты вѣдь не сдѣлаешь этого?

— Нарочно, конечно, не сдѣлаю, Алёша, смѣясь отвѣчала
она, а вслѣдъ затѣмъ лица ихъ вдругъ затуманились и они
взглянули другъ на друга.—Нѣтъ, мы не можемъ знать будуща-
го, задумчиво проговорила Вѣра, и глаза ея снова устремились

2*

20

Приложение к Русскому Вѣстнику.

на небо, какъ бы желая прочесть въ синей и прозрачной глубинѣ его разгадку ожидающей ихъ судьбы.—Не удивительнѣе ли всего то, начала она, — что судьба наша, какая бы она ни была, уже рѣшена; она вѣрна, она ждетъ насъ, она уже готова постигнуть насъ и идетъ къ намъ навстрѣчу въ эту самую минуту, и мы не можемъ избѣгнуть ея.

— А каждый шагъ дѣлаемый нами приближаетъ насъ къ смерти. „Пути славы ведутъ насъ лишь къ могилѣ“, сказать одинъ изъ англійскихъ поэтовъ, кажется.

— Всѣ лути ведутъ къ ней, хотя нѣкоторые и не прямо и не такъ скоро. Когда мы съ Семеномъ родились, то странно что хотя близнецы и въ одно время являются на свѣтѣ, но его ждала смерть, меня же жизнь, какой бы она ни оказалась въ послѣдствіи.

— Она будетъ полна свѣта и радости, если только ты позволишь мнѣ взять на себя ея устройство, дорогая моя Вѣра; и Алексѣй, отрезвленный отъ своихъ воинственныхъ мечтаній, хотѣлъ взять ея руку, въ туминуту какъ къ нимъ подошель слуга.

— Ваше сіятельство, сказать онъ,—княгиня Анаа Еедоровна приказали доложить вамъ что графиня Зотова у нихъ.

— Алёша! Мы должны были бы уже давно быть въ гостиной. Что, локоны мои въ порядкѣ?

— Прелесть какъ хороши! У тебя такие чудесные золотистые волосы, Вѣра, какихъ я еще никогда...

— Ахъ ты, негодный льстецъ! Но намъ надо бѣжать скорѣе; и схвативъ свою шаль, Вѣра полетѣла домой и скоро обогнала графа Алексѣя, которому, правду сказать, очень хотѣлось продлить еще это tête à tête.

На первой площадкѣ лѣстницы она остановилась, дожидаясь его.

— Хотя ты и военный человекъ, Алеша, а я, кажется, таки обогнала тебя, но теперь полетимъ вмѣстѣ и возьмемъ крѣпость штурмомъ; и схватившись за руки и напѣвая какой-то воинственный дуэтъ, они добѣжали до лередней, гдѣ видъ стоявшей тамъ прислуги заставилъ Вѣру остановиться; однако она взошла въ гостиную съ блестящими еще глазами, лопураскрытыми губами и быстро дышащелю грудью, и подошла къ матери, сидѣвшей со вдовою графиней Прасковьей Борисовной Зотовой.

Княгиня Замятина пристально взглянула на свою дочь, и мастеринскому сердцу ея было отрадно убѣдиться что, судя ло

Вѣра.

21

свѣтлому и оживленному настроенню молодой дѣвушки, вла-
ститель ея сердца сидѣл еще легко на престолѣ своемъ.
Она тревожилась насчетъ своей дѣвочки и съ радостью уви-
дала что Вѣра вовсе не предается отчаянію по случаю близ-
каго отѣзда молодаго графа Алексѣя. Вѣра была слишкомъ любимое и дорогое дитя, для того чтобы допуска-
лась въ ней тоска по какомъ бы то ни было героѣ. Но все
шло хорошо и всѣ восторги Вѣры, которыми она пылала ло-
слѣднія десять недѣль къ знаменамъ, полкамъ, молебствіямъ и
героямъ, происходили лишь отъ невиннаго латріотическаго
увлеченія.

Анна Оедоровна, мать моей героини, была полу-шведска-
го происхожденія; бѣлокурая, очень слабая женщина, для ко-
торой жизнь въ сѣверномъ климатѣ, несмотря на чисто сѣ-
верное происхожденіе ея, была лишь нескончаемою лыткой; въ
тридцать семь лѣт она была сильно изувѣчена ревматизмами,
и рѣдко локидала свой диванъ, исключая развѣ тогда, когда ее
переносили изъ ея *salon* къ новымъ страданіямъ на постель
ея. Но въ этомъ страждущемъ и изувѣченномъ тѣлѣ жилъ
сильный, почти геройскій духъ, и хотя страданія вырывали у
нея иногда стонъ, но за то никогда не доводили ее до ропота,
а всей цѣлью жизни княгини было сохранить себя для пле-
ченій о своей дочери.

— О, чтò за день будетъ завтра! воскликнула Вѣра, стано-
вясь на колѣни у дивана, гладя руки матери и смотря въ ея
нѣжное лицо.—Чтò за день! Мы увидимъ какъ преосвященный
Филаретъ будетъ благословлять нашъ родной полкъ!

— Тише, дитя мое, прервала ее княгиня,—ты забываешь что доброй тетушкѣ твоей Прасковьѣ Борисовѣ придется тогда разстаться съ ея сыномъ.

— Ахъ, тетя Паша, мянѣ такъ жаль васъ, но мы всѣ лої-
демъ провожать его, а когда онъ уѣдетъ, будемъ ухаживать за
вами. Alexis, разкажите-ка чтò вы говорили сейчасъ о сереб-
ряныхъ трубахъ.

Алексѣй придвинулъ съ довольнымъ видомъ свой стулъ къ
графинѣ Зотовой и сталъ говорить ей что-то въ утѣшеніе. У
обѣдной женщины были слезы на глазахъ.

— Я знаю что опасность есть вездѣ, здѣсь какъ и тамъ,
среди мира какъ и на полѣ битвы — и Господь, сохранившій
локойнаго мужа моего Andrія Григорьевича, на пути его въ

22

Приложение к Руасскому Вестнику.

Иерусалимъ, можетъ воротить ко мнѣ и моего сына. Но ты смотри, береги себя, Алёшенька, и не промочи себя какъ нибудь ноги.

Не успѣлъ Алексѣй отвѣтить ей, какъ къ ней подошелъ старый генералъ, князь Н, и началъ говорить ей о наградахъ и почестяхъ ожидающихъ ея сына. Алексѣй былъ героемъ этого вечера. Онъ очень хорошо и мило игралъ свою роль, тѣмѣ болѣе что если, съ одной стороны, сердце его горячо было надеждой и новымъ для него ожиданіемъ чего-то необыкновенного, то съ другой стороны, ему тяжело было разставаться съ матерью и съ кузиной, бывшей почти его невѣстой. Вѣра, какъ бы еще не пробудившаяся къ полному сознанію любви и тревоги, была взволюнована не менѣе его, и матери ея пришлось въ свою очередь слышать не мало лестныхъ замѣчаній насчетъ красоты ея дочери — красоты, сіявшей любовью къ родинѣ и жаромъ чувства, если не гордостью. Глаза ея становились какъ бы больше и синева ихъ темнѣе, а къ этому присоединялась еще вся прелесть простоты; она не згала и не замѣтила что въ этотъ вечеръ ее провозглашили совершенною красавицей. Завтра—великое завтра—докажетъ что Алексѣй былъ тѣмъ чѣмъ она такъ желала видѣть его—героемъ.

Г. I. A. B. A. V.

„Гряди навстрѣчу славы“.

En vérité un tel peuple a pour boule-
vard sa poitrine, et sa fidelité est pour
lui une tour de salut. (La Pentarchie Eu-
ropéenne).

Не успѣла заняться заря слѣдующаго дня, какъ вся Москва поднялась уже на ноги. Можно было подумать что въ ней должна была происходить какая-то огромная ярмарка, и никогда еще не казалась матушка Бѣлокаменная, какъ глазамъ смотрѣвшимъ на нее лишь съ любопытствомъ и ожидавшимъ отъ нея лишь радостей, такъ и тѣмъ которые готовились сказать ей прости навсегда, такою прекрасною и горделивою, въ красѣ своихъ высокихъ башенъ и тысячи златоглавыхъ церквей. Но гордость, радость и исполненіе долга достаются не даромъ, и на

Вѣра.

23

этотъ разъ они куплены были дорогою цѣной, цѣной горькихъ
слезъ, проливаемыхъ какъ бѣдными женами и матерями сол-
датъ, не стѣснявшимися открыто выражать свое отчаяніе при
отходѣ полка, такъ и высокопоставленными женщинами, пла-
кавшими, подобно графинѣ Зотовой, въ тишинѣ и одиноче-
ствѣ. Послѣ очень ранняго завтрака Алексѣй простился со
своими. „Алёша! дитя мое, вдовья утѣха моя, моя радость!
душа моя!“ рыдала его мать; а Вѣра крѣпко сжимала его
руки и краснѣла, между тѣмъ какъ онъ прижималъ ея ру-
ки безконечное число разъ къ своимъ губамъ. „Воротись ско-
рѣе къ намъ“, закричала она ему вслѣдъ, махая платкомъ
долго послѣ того какъ онъ вышелъ изъ дому. А потомъ были
поданы экипажи, и вся семья поѣхала къ плацу, гдѣ долженъ
былъ произойти смотрѣ полку, отслужено молебствіе и дано
солдатамъ благословеніе митрополита. Замятины отправились
въ открытой колясѣ, а мать Алексѣя предпочлаѣхать въ
маленькой закрытой каретѣ.

Молебствіе было отслужено въ палаткѣ, раскинутой на
мѣстѣ смотра. Вслѣдъ за псалмами и торжественнымъ „Те-
бе Бога хвалимъ“, Филаретъ, митрополитъ Московскій и
Коломенскій, выступилъ среди странной и невозмутимой ти-
шины, предъ собравшимися войскомъ. Предъ лицомъ новаго ца-
рева полка, стоять онъ, низенькій, какъ бы уже отрѣшенный
отъ міра сего человѣкъ, одѣяніе изъ золотой парчи не скрыва-
ло малаго роста его, также какъ и длинные волосы и борода
не отнимали у головы его выраженія рѣшимости и мужества.
Въ улыбкѣ его было что-то чарующее, а среди блѣднаго и без-
страстнаго лица сіяли блѣдно-голубые глаза, полные необы-
чайной красоты и необычайнаго огня. Глаза эти были не ве-
лики и обыкновенно полузакрыты, но когда они раскрыва-
лись, въ нихъ появлялась какая-то сила ясновидѣнія, все ли-
цо казалось просвѣтленнымъ, а слабое и щедушное тѣло все
какъ будто обращалось въ духъ и чувство.

Духъ его, губокій, проницательный и великій въ то же вре-
мя, порабощалъ, повидимому, все чтò оставалось въ немъ пло-
ти. Несмотря на свой тихій, почти слабый голосъ, онъ поль-
зовался славой удивительнаго краснорѣчія. Онъ пользовался
также и всеобщею любовью, и народъ всегда стекался толлами
чтобы получить его благословеніе; сегодня же огромная масса
людей, какъ гражданъ такъ и военныхъ, собралась на полѣ, ожи-
дая, съ затаеннымъ дыханіемъ, налутственныхъ словъ его.

24

Послѣ того какъ митрополитъ благословилъ поверженную
предъ нимъ толпу людей, барабаны подняли бой, и при чудныхъ
звукахъ пѣснопѣнія Коль славенъ нашів Господь въ Сion, вой-
ско двинулось съ поля, въ сопровожденіи медленно слѣдую-
щихъ за нимъ экипажей.

Дойдя до заставы, оно остановилось, и толпа двигавшаяся
за нимъ была оттиснута назадъ, если возможно, еще больше
толпой, хлыпнувшею ей навстрѣчу. Впереди находилось москов-
ское кулечество съ своимъ головой, привѣтствовавшее сол-
датъ хлыбомъ и солью, между тѣмъ какъ простой народъ
кланялся имъ въ ноги, благодаря за то что они шли защити-
щать родную страну.

Наконецъ, давъ на себя наглядѣться вдоволь, полкъ исчезъ
изъ глазъ народа. Алексѣи, молодой сотникъ, тоже локинулъ
Москву, и къ мученіямъ разлуки присоединилась какая-то глу-
хая тоска. Вѣра страдала менѣе прочихъ. Она была такъ мо-
лода, такъ преисполнена надеждъ, что мечтанія о поѣдѣ, ко-
торую должна была одержать Россія, ея святая вѣра и ея Але-
ксѣи, занимали всѣ грезы ея.

ГЛАВА VI.

Инкерманъ.

Did ye not hear it? No, t'was but the wind
Or the car rattling o'er the stony street.
Childe Harold.

Прибывъ въ Одессу, Алексѣи написалъ роднымъ своимъ
письмо дышавшее бодростью и счастіемъ. Городъ, говорилъ
онъ, налолненъ войсками, къ которымъ присоединялись еже-
дневно большіе отряды изъ придунайскихъ лровинцій. Хо-
лера сильна, но состояніе духа въ войскѣ превосходное.
Когда вѣсти о предполагаемомъ вступленіи непріятеля въ
Крымъ дошли до него, имъ овладѣло непреодолимое нетер-
пѣніе вступить на театръ войны, и мать его улыбалась и
дрожала, читая листыма своего Алѣши. Наконецъ, когда союз-
ныя войска пристали къ Евпаторіи, настроеніе его вовсе
не лострадало вслѣдствіе этого обстоятельства, еще болѣе
разжегшаго въ немъ огонь латріотизма. Правда, говорилъ онъ,

Вѣра.

25

непріятель вступилъ въ Крымъ, и случилось это какъ нароч-
но въ тотъ самый день въ который Наполеонъ взглянулъ на
Москву съ Воробьевыхъ горъ: но не предвѣщало ли уже это
одно—низверженіе врага? Каждая татарская рѣчка окажется
новою Березиной, и мечи Русскихъ скоро отгонять союзи-
ковъ снова къ морю, къ судамъ, принесшимъ ихъ на берегъ
Херсонеса.

Когда битва при Альмѣ разрушила всѣ эти надежды, невоз-
можно, правда, было убѣдить резервные полки что была одер-
жана побѣда, а не понесено пораженіе, но за то легко было
внушить имѣ что пришло время, когда услуги ихъ стали не-
обходимы, и ожиданіе близкой дѣятельности скоро снова ожи-
вило молодаго сотника. Полкѣ его составлялъ часть шестнадца-
той дивизіи, славился своею дисциплиной и знаниемъ военного
искусства и былъ включенъ въ войско немедленно отправляе-
мое къ Севастополю. Долгій путь лежалъ предъ Алексѣемъ и
предъ его „сотней“, но онъ объщался писать домой, какъ
скоро представится къ тому возможность. „Скажите Вѣрѣ“,
писалъ онъ, „что знамя ея въ нашихъ рукахъ, и никогда,
покуда мы живы, не лерейдетъ оно въ руки врага. Завт-
ра мы разовьемъ его и пойдемъ вслѣдъ за нимъ, на встрѣчу
побѣды. Матушка, Вѣра, друзья, Алексѣй прощается со всѣми
вами. Одесса, 4го октября, 1854.“

Походъ этотъ показался ему и полку его двоее тяжеле, по
случаю сильныхъ дождей, лившихъ съ самаго начала осени.
Между тѣмъ какъ баталіонъ слѣдовалъ за баталіономъ, огром-
ная масса пѣхоты покрыла собой всю дорогу, и Москов-
скому ополченію пришлось въ свою очередь, при первомъ же
знакомствѣ съ военною жизнью, ознакомиться и съ голодомъ,
и съ усталостью и съ болѣзнями. Имъ пришлось познакомить-
ся съ грустнымъ видомъ покинутыхъ жилищъ и умирающихъ
товарищей, съ тоскливыми звуками человѣческихъ стоновъ и
криковъ изнемогающихъ вьючныхъ животныхъ, однимъ сло-
вомъ, имъ пришлось узнать все, исключая страха или ролота.
Всевозможныя средства къ передвижению были заготовлены
начальствомъ: татарскія арбы, мулы, повозки и фургоны вся-
каго рода, такъ что тѣ кого слабость и болѣзнь лишали воз-
можности идти вмѣстѣ съ прочими, могли слѣдовать, нѣкото-
рое время, по крайней мѣрѣ, за войсками; но когда и всѣ
эти средства оказались недостаточными, то многимъ при-
шлось остаться на пути, и люди, также какъ и животныя, гибли

26

Приложение к Руасскому Вѣткуку.

на дорогѣ, отъ изнеможенія, страданій и лишеній. Такъ шли они все впередъ, отъ Херсона до Перекола, отъ Симферополя до прекраснаго Бахчисарая, мимо вершинъ Бельбека, мимо водопроводовъ Черной Долины и развалинъ Инкермана, пока не достигли наконецъ Севастополя, куда прибыли съ войскомъ способнымъ еще внушить своею многочисленностью новую бодрость защитникамъ его и оживить новымъ мужествомъ сердца осажденныхъ.

Подкрѣпленія прибыли въ Севастополь всѣ промокшія отъ сильныхъ дождей и забрызганныя осеннею грязью. Со всѣхъ концовъ являлись новые полки, и вскорѣ составился лордочный запасъ „chair à canon“, какъ въ крѣпости, такъ и внутри ея. Дивизія генерала Павлова стояла на сѣверной сторонѣ, но полки Соймонова, со включеніемъ десятой части шестнадцатой и семнадцатой дивизіи, вошли въ городъ, тѣлѣ ихъ привѣтствовали осажденные и молодые Великіе Князья Михаиль и Николай, присутствіе которыхъ придавало какой-то торжественный характеръ этому приему. Алексій увидалъ съ удовольствіемъ что его пострадавшій отъ дороги костюмъ имѣть такой же успѣхъ, если и не больше, какъ и новые съ иголочки, щегольскіе мундиры нѣкоторыхъ, подобно ему вновь прибывшихъ на театръ войны, молодыхъ Петербургцѣвъ, не приготовленныхъ какъ онъ, трехсотъ-верстнымъ loходомъ, къ тому чтò должно было ожидать ихъ здѣсь. Полкъ его былъ отрадой для всѣхъ глазъ: русская рубашка, красный кушакъ и высокіе сапоги отличали его отъ другихъ полковъ, и ему оставалось лишь доказать подъ огнемъ что онъ въ силахъ выполнить всѣ возлагаемыя на него надежды. Первую ночь свою въ Севастополѣ молодой сотникъ провелъ безъ сна, на бастіонѣ, прислушиваясь въ первый разъ къ перекатному грому орудій и реву осады. Ничего особеннаго не произошло въ эту ночь, но въ слѣдующую онъ означился съ войной не на шутку, ибо сначала одинъ, а вслѣдъ за нимъ и другой канониръ были убиты близъ него, въ одной и той же батарѣ; а ночь эта—ночь на 4е ноября—была лишь предвѣстницей дня полнаго нескончаемаго труда и усилий. Русскіе полководцы рѣшили положить конецъ осадѣ, и скорѣе открѣпнувъ, нежели павъ духомъ послѣ битвы 26го октября, хотѣли ударить свѣжимъ войскомъ на переднія линіи союзниковъ, и сдѣлать ударъ этотъ рѣшительнымъ, придавъ ему всѣ выгоды неожиданности. Намѣревались воспользоваться

Вѣра.

27

ся темнотой предъ наступленіемъ зари и многочисленными
и глубокими рвами, которыми изобилуетъ долина Черной;
все было сдѣлано чтобы возбудить мужество и вѣру солдатъ.
Икона Спасителя, поларокъ Императрицы, была принесена
въ городъ, княземъ Голицинымъ, 31го октября, и крестный
ходъ съ нею отъ казармъ до бастіона произвелъ сильнѣйшее
впечатлѣніе. „Я видѣлъ“—писалъ Алексѣй, строча на одномъ
колѣнѣ можетъ-быть уже послѣднее письмо свое къ матери,—
„я видѣлъ какъ солдаты цѣловали образъ этотъ со слезами
умиленія и набожнаго и покорнаго усердія.“ Этимъ же солда-
тамъ скоро пришлось узнать на дѣлѣ что laborare est orare,
ибо во весь день 4го ноября, они должны были усиленно тру-
диться, разставляя въ позицію орудія, долженствовавшія при-
вести въ исполненіе роковые планы задуманные на слѣдую-
щій день.

Когда два войска готовятся встрѣтиться лицомъ къ ли-
цу на полѣ битвы, зная что слѣдующіе немногіе часы дол-
жы рѣшить судьбу тысячъ, „послѣднимъ доводомъ царей",
ночные часы проводятся обыкновенно почти одинаковымъ
образомъ какъ на той такъ и на другой сторонѣ. Совѣтъ,
собирающійся на главной квартирѣ, послѣшныя лисьма, сход-
ки вокругъ loходнаго костра, все это черты свойственныя
какъ наступающему такъ и обороняющему войску, но ночь
4го ноября не представляла ничего подобнаго. Проливной
дождь продолжалъ лить неумолкаемо, какъ и въ продолженіе все-
го дня; большинство солдатъ находились или за работой или
на стражѣ у англійскихъ траншей, а лерестрѣлка у батарей,
не очень сильная въ этотъ день, настолько утихла къ ночи
что чуткое ухо въ лагерѣ второй дивизіи могло бы разслы-
шать ловременамъ смутный шумъ внизу долины, причина-
мый, какъ говорили, грохотомъ и скрипомъ татарскихъ арбѣ,
тащившихъ непрерывными вереницами, на тяжело выступаю-
щихъ волахъ и съ гнущимися осями, день и ночь, среди грязи
и лужъ, безконечные повидимому боевые запасы въ Севастополь.

Полковнику Сень-Джону, какъ и всемъ товарищамъ его въ
первой дивизіи, никогда и въ голову не пришло бы прилисть
эти звуки (если они только слышали ихъ) какой-нибудь
новой и оласной причинѣ. Ему помѣшалъ лечь спать по-
раньше длинный и довольно веселый разговоръ съ братомъ
его Филиппомъ, гвардейскимъ гренадеромъ, пришедшимъ на-
вѣстить его и прочесть ему лисьма полученныя изъ дому.

28

Приложеніе кі Русскому Вѣстнику.

Они болтали въ продолженіи нѣкотораго времени о содер-
жаніи ихъ, и Филиппъ, энергично луская дымъ изъ своей си-
гары. проклиналъ изо всѣхъ силъ дождь и увѣрялъ что ему
страшно надоѣла „вся эта история“.

— Тутъ человѣку ничего болѣе дѣлать не остается, какъ
возненавидѣть самого себя. Если проклятый дождь этотъ бу-
детъ лить и завтра, то чего добраго рѣшусь написать отъ ску-
ки домой; но я желалъ бы лучше чтобы Русскіе доставили намъ
возможность хорошенько поколотить ихъ. Страшная тоска,
когда дѣлать нечего; скучнѣе этого, я ничего и не знаю! Что
за счастливецъ Ньюбольшъ что избавился отъ этой тоски.

Полковникъ Ньюбольдъ, заболѣвшій при Варнѣ и уволен-
ный по этому случаю на родину, недавно прибылъ въ Лондонъ,
и письмо его невѣсты, миссъ Сень-Джонъ, увѣдомляло что онъ
уже поправляется послѣ горячки.

— Тутъ замѣшались еще какіе-то счеты на мое имя, го-
ворилъ Филиппъ Сень-Джонъ; — я право ничего и не зналъ о
нихъ, но такъ какъ ихъ послали къ матушкѣ, а она пичетъ
что уплатила ихъ, то значитъ дѣло кончено. Они могли бы,
я думаю, и избавить отъ подобныхъ любезностей бѣдняка
сосланнаго въ Крымъ; но такъ какъ она говоритъ что запла-
тила все, то значитъ все хорошо; только ужасная жалость,
право, бросать деньги на подобныя вещи, прибавилъ, фило-
софствуя, молодой джентльменъ, лытаясь заигрывать съ Бо-
бомъ, собакой принадлежавшею шотландскимъ стрѣлкамъ.
— Что за хитрая тварь! воскликнулъ онъ, когда Бобъ по
своему обыкновенію выскользнулъ изъ-подъ рукъ его (Бобъ
никогда не позволялъ офицеру дотронуться до себя), и за-
тѣмъ Филиппъ засунулъ письма къ себѣ въ карманъ, заку-
рилъ еще сигару и отправился наконецъ въ свою палатку,
шлепая по грязи и ворча себѣ подъ носъ, на лути. Вскорѣ
послѣ того и полковникъ Сень-Джонъ улегся спать, но какъ
онъ, такъ и товарищъ его, раздѣлявшій съ нимъ палатку,
представлявшую подобіе собакѣй конуры, нашли жилище свое
не вполне удовлетворительнымъ пріютомъ отъ дождя и спали
плохо, несмотря на то что въ продолженіе слѣдующихъ часовъ
царствовала необыкновенная тишина.

А въ эту-то ночь, невѣдомо для нихъ, и подкрадывался
„тать“.

Между тѣмъ какъ колеса русскихъ пушекъ неслышно сколь-
зили по влажной и мягкой почвѣ, въ 2 часа 30 минутъ утра,

30

Приложение к Руศскому Вестнику.

доносился, какъ оказалось. изъ соцѣдняго кустарника, гдѣ
сейчасъ только былъ замѣченъ отрядъ у лѣваго крыла лег-
кой дивизіи. Было еще не довольно свѣтло для того чтобы
видѣть насколько велико количество русскаго войска, но
было ясно что оласность приближалась, въ большихъ ли въ
малыхъ ли размѣрахъ, и Колрингтотъ послакалъ назадъ, чтобы
поднять на ноги лагерь, а черезъ какую-нибудь минуту трубы
протрубили тревогу.

Дѣйствительно, великое предпріятіе приближалось къ своему
осуществленію, и цѣкая туча застрѣлѣщиковъ прикрывала ко-
лонны, быстро сходившіяся на истрѣлѣніе Англичанъ. Но сол-
даты какъ и пастухи теряютъ иногда вѣру въ крики „волкъ,
волкъ!“ потому и на этотъ разъ, когда въ ранній часъ воскрес-
наго утра 5го ноября раздались вдругъ звуки трусъ, полков-
никъ Сепъ-Джонъ, подобно многимъ другимъ офицерамъ этой
бригады, рѣшилъ въ умѣ своемъ что причина тревоги вѣроятно
лустая, и что это лишь одно изъ тѣхъ фальшивыхъ нападеній
которыми Русскіе уже нѣсколько разъ испытывали терпѣніе
и тревожили локой союзниковъ. Ему было даже довольно трудно
разбудить товарища своего, и было почти уже шесть часовъ,
когда полкъ наконецъ взялся за оружіе. День стать слабо за-
ниматься на востокѣ, но сплошной и тонкій дождь все продолж-
жалъ идти, цѣкая почву все влажнѣе, воздухъ все темнѣе, а
очерки всѣхъ предметовъ все болѣе и болѣе смутными и не-
ясными.

Гренадеры были уже на ногахъ и выступили впере тѣ, и лишь
только скомандовано было шотландскимъ стрѣлкамъ строиться
въ колонну и идти вслѣдъ за первыми, какъ они уже и испол-
нили это приказаніе и начали выступать изъ лагеря, проходя
ло нѣсколько волнистой лочвѣ, локрытой кустарникомъ изъ
тонкихъ дубковъ и акацій.

Пока они все еще находились въ сильномъ сомкнѣніи на-
счетъ того не есть ли это со стороны Русскихъ лишь легкая
вылазка, и по мѣрѣ того какъ они подвигались впередъ, свой-
ство почвы принудило стрѣлковъ разсыпаться въ нѣкоторомъ
безпорядкѣ, но безпорядокъ этотъ продолжался лишь съ мину-
ту, ибо русскія пушки на противоположной (Инкерманской)
сторонѣ долины начали уже свои дѣйствія, и большія, красныя
гранаты ихъ, пролетавшія сквозь утренній туманъ, какъ бы
разрывая на мгновеніе сѣрое покрывало его, и падавшія,
лопаясь въ кустарникъ, убѣдили офицеровъ что затѣвалось,

Вѣра.

31

или лучше сказать, уже началось не шуточное дѣло. Появление страшно изувѣченной, лишенной всадника лошади, дикимъ галопомъ проскакавшей мимо нихъ, еще болѣе убѣдило ихъ въ этомъ, и солдатамъ приказано было лечь на земь, между тѣмъ какъ полковникъ отправился на рекогносцировку.

Разсвѣло. Среди блѣднаго тумана отряды можно было принять за баталіоны, а полки за бригады, по наступившаго дневного свѣта было достаточно чтобы разглядѣть герцога Кембриджскаго, начальника бригады и штабъ ихъ, также какъ и гренадеровъ, выстроенныхъ на правой сторонѣ, и двѣ колонны русской пѣхоты, медленно спускавшейся съ холма, противъ Песочной батареи.

Молитвенное пѣніе и возгласы, раздававшіеся въ рядахъ Соймоповскихъ солдатъ при выступленіи ихъ изъ Севастополя, затихли телерь. Не слышно было ни шолота, ни кашля. ни вздоха, въ то время какъ они взбирались, среди мертвой тишины, на холмѣ, и двѣ темкныя массы ихъ казались двумя темно-сѣрыми лятнами на поверхности сѣраго, окутаннаго мглой ската.

Еще нѣ сколько томительныхъ минутъ, и объ арміи должны были столкнуться; и дѣйствительно, минуты эти были полны роковаго значенія для гвардіи; герцогъ Кембриджскій (чтобы дать возможность разслышать слова свои, повелѣвавшія гренадерамъ измѣнить позицію) скакалъ со штабомъ посреди пуль своихъ и враговъ, не обращая вниманія на личную опасность. Наконецъ, когда одно крыло полка повернуло въ сторону, объ арміи очутились одна предъ другой лицомъ къ лицу.

Перестрѣльный огонь продолжался уже нѣ сколько времени, но тутъ стрѣлки пустили первый залпъ въ ряды наступающего врага. Преимущества положенія были на сторонѣ Англичанъ, и когда за залпомъ послѣдовалъ натискъ штыками, непріятельскія колонны начали отступать (но въ боевомъ порядкѣ), стрѣляя при отступленіи изъ залнихъ рядовъ.

Во второй разъ, Русскіе, въ усиленномъ числѣ, стали подступать къ кургану. Во второй разъ, гвардія встрѣтила ихъ убійственнымъ, страшнымъ огнемъ, и потомъ штыками; олять Русскіе отступили, но на этотъ разъ уже въ безпорядкѣ, и затѣмъ выстроившись снова, въ третій разъ и съ твердостью возобповили атаку.

32

У стрѣлковъ заволоковалась кровь; они разгорячились и вслѣдствіе этого стали цѣлиться спѣшно.

— Тише, друзья, тише! Цѣльтесь хорошенько, кричалъ полковникъ Сень-Джонъ своимъ солдатамъ, и убійственный залпъ понесся навстрѣчу врагамъ. „Тише!“ крикнулъ онъ снова, поднимая правую руку, какъ бы съ цѣлью сдержать ихъ лыльѣ. Ему пришлось запомнить на всю жизнь это мгновеніе и это движеніе, обозначившее его вѣроятно цѣлію одному изъ русскихъ стрѣлковъ; онъ не успѣлъ досказать своихъ словъ, какъ выстрѣлъ раздробилъ ему другую руку прямо надъ лок-темъ и она безсильно опустилась внизъ.

На минуту, ударъ какъ бы оглушилъ его, и затѣмъ кровь медленно застрУилась по рукаву и закалала на сиюю шинель. Но телерь некогда было думать о боли.

— Не отправиться ли вамъ лучше къ appierapradu? спросилъ его сержантъ.

— Нѣтъ, это вѣдь лѣвая рука, было отвѣтомъ, и полковникъ Сень-Джонъ, снова поднявъ правую руку свою, крикнулъ: — Впередъ! и скомандовалъ третью атаку.

Русскіе повернули тылъ, и стрѣлки хотѣли было уже преслѣдовать ихъ внизъ по скату, но въ это время подскакалъ офицеръ штаба, съ запрещеніемъ оставлять вершину кургана. Предостереженіе это было необходимо, ибо положеніе гвардіи становилось опаснымъ. Колонны Павлова и Соймонова, наступая съ разныхъ концовъ, успѣли сомкнуться гораздо ближе, нежели можно было ожидать, и хотя онѣ и приняли въ темнотѣ одну сторону рва за другую, и дивизію ихъ, встрѣтившись слишкомъ близко, стѣсились за недостаткомъ мѣста, но тѣмъ не менѣе, сплошная и могучая масса ихъ представляла не малую опасность для гвардіи, на которую должна была пасть вся тяжесть ея, да и вообще вся отвѣтственность сраженія.

Маленькая баттарея, единственная въ которой могла укрыться бригада, не имѣла ни пушекъ, ни бруствера, а русскія пушки, такъ искусно поставленныя наканунѣ въ позицію, начали уже свои дѣйствія. Онѣ не только затрудняли доставление подкрѣпленій измученнымъ полкамъ, но и дѣлали переходъ къ appierapradu чрезвычайно опаснымъ для раненыхъ.

Однако, полковнику Сень-Джону пришлось таки направить туда свой путь, потому что, вслѣдствіе боли и потери крови, колѣна его начали дрожать, а голова кружиться.

Вѣра.

33

## ГЛАВА VIII.

Между мертвыми и умирающими.

Piu non si desta

Di qua dal suon dell'angelica tromba.

Inferno: canto VI.

Онъ шелъ шатаясь, но смѣло, впередъ, отказываясь отъ по-
сторонней помощи, и съ большимъ затрудненіемъ прошелъ нѣ-
которое разстояніе. Первое чтò поразило его взоры, остано-
вило его шаги, было тѣло его друга и товарища капитана Н.
Это было какъ бы страшнымъ прологомъ всѣхъ лотерь и
скорбей этого дня, и онъ почувствовалъ это, при видѣ этого
человѣка, лежавшаго на слиня, съ широко раскинутыми по
сторонамъ руками, изъ которыхъ одна все еще судорожно дер-
жалась за обнаженный мечъ, болѣе нежели на половину вонзен-
ный въ землю. Сраженный выстрѣломъ, онъ былъ по всѣмъ
признакамъ уже мертвъ, и предъ этимъ-то зрѣлищемъ оста-
ковился въ раздумѣ полковникъ Сень-Джонъ. Какая страшная
леремѣна произошла тутъ!

Лишь инстинктъ храбраго воина, не измѣнившій ему и въ самой смерти, свидѣтельствовалъ о прекрасномъ молодомъ человѣкѣ, бывшемъ еще вчера жизнью и душой всего полка. „И я никогда болѣе не услышу этого звонкаго голоса, никогда не увижу этого свѣтлаго лица?“ сказалъ самъ себѣ раненый. Онъ бы долго еще стоялъ тутъ, погруженный въ печальную думу, но разразившійся близъ него взрывъ бомбы пробудилъ его отъ грусти, и онъ продолжалъ путь свой къ арриегарду, счастливо избѣгая гранатъ, за извилистымъ полетомъ которыхъ онъ слѣдилъ, разчитывая куда онъ должны унасть.

Отъ направленія летѣвшихъ мимо бомбъ и гранатъ зависѣло и направленіе шаговъ его, и это былъ путь тѣмъ болѣе оласный для раненаго что полковникъ Сень-Джонъ начиналъ чувствовать дурноту. Онъ замѣтилъ въ нѣкоторомъ разстояніи отъ себя разбитый лафетъ и сломанный фургонъ для аммуниціи, защищенные нѣсколько кустарникомъ, разросшимся немного гуще на этомъ мѣстѣ. Возлѣ нихъ колошились какія-то живыя существа, и подойдя къ нимъ, онъ узналъ нѣсколькихъ людей своей собственной бригады, которымъ докторъ Элькинстонъ перепятывалъ раны, прежде нежели ихъ можно было отправить въ

3

31

лагерь съ ожидаемымъ на помощь лазаретнымъ повѣзамъ. Нѣ-
которые изъ нихъ находились уже въ предѣловъ человѣческой
помощи; другіе со стономъ испускали предсмертный вздохъ, а
вмѣстѣ со вздохомъ этимъ можетъ-быть и прощальный при-
вѣтъ родинъ.

Генри Сень-Джонъ прилегъ между ними, не обративъ съ лер-
ваго взгляда вниманія на ближайшихъ товарищей своихъ въ
несчастіи, но логодя немногоъ, онъ ловелъ глазами вокругъ и уви-
далъ въ разстояніи нѣсколькихъ саженъ отъ себя неподвижно-
распростертое тѣло, принадлежавшее. судя по синей минеал,
офицеру гвардейской бригады.

Онъ постарался подползти къ нему, желая предложить стра-
дальцу все что оставалось еще въ его походной флягкѣ. Но
былъ ли это еще действительно страдалецъ? Со стономъ,
вынужденнымъ у него болью въ лѣвой рукѣ, онъ умудрился
стать на одно колѣно и приподнялъ фуражку, прикрывавшую
голову лежавшаго. Кровь струилась изъ раны на шеѣ, но ли-
цо было отвернуто отъ него, и полковникъ Сень-Джонъ, вздрог-
нувъ отъ странно мучительнаго ощущенія, тихоцько толкнулъ
его въ ллечо и повернулъ тѣло къ себѣ. Это было тѣло брата
его Филиппа, младшаго офицера гвардейскихъ гренадеръ, а ли-
цо было лицо трупа. Смертельно раненый въ самомъ началѣ
дѣла вокругъ батареи, Филиппъ Сень-Джонъ былъ донесенъ до
этого мѣста нѣсколькими барабанщиками, которые. увидавъ
что положеніе его безнадежно, положили его здѣсь подъ защи-
той кустарника.

У полковника Сень-Джона померкло въ глазахъ. Юноша
былъ мертвъ, ему не суждено было болѣе радовать ви-
домъ своимъ взоры матери, шелтать нѣжины слова на
ухо женщинѣ. Онъ былъ мертвъ и начиналъ уже коченѣть!
Глаза его помутились, а свѣтлыя бакенбарды и обѣлая шея вы-
ли всѣ залиты кровью. Онъ умеръ! Но умеръ, по крайней мѣ-
рѣ, безболѣзненною смертью и такъ какъ слѣдовало умереть
воину!

Нелодалеку Сень-Джонъ замѣтилъ еще синюю шинель. но у
него не было ни силъ, ни духа оставить дорогое бремя, лежав-
шее на колѣняхъ его, и хотя оно и не могло чувствовать болѣе
ласки брата, онъ все оставался при немъ, дерла холодную
руку въ своей.

Странное чувство овладѣло имъ при мысли что со смертью
этого мальчика и съ замужествомъ Анни кончались всѣ личные

В 3-я.

3

обязанности его въ семъ мірѣ. Онъ старался всѣми силами
исполнять свой долгъ въ отношеніи къ нимъ, и если смерть
настигнетъ и его въ крымскомъ полѣ, то найдетъ его
близь его мертваго литомца; и если, говорилъ онъ самъ себѣ,
сыновья одного отца имѣли въ теченіи своей жизни мало, слишкомъ мало общаго между собой, то въ смерти по крайней мѣрѣ они останутся неразлучными. Съ такими мыслями, удрученный горемъ, раненый продолжалъ стоять наклонясь надъ убитымъ, между тѣмъ какъ надъ ухомъ его раздавался свистъ бомбъ, летѣвшихъ одна за другою, и заглушал всѣ соѣдни звуки, гремѣлъ отдаленный, грозный ревѣ битвы.

Въ это время гвардейцы, боевые запасы которыхъ исто-
щилась, начали отступать. Тѣснимые превосходнымъ чи-
сломъ, они подались назадъ, оставивъ батарею въ рукахъ не-
пріятеля, собаланію которого надъ всѣмъ окружающимъ про-
тивилась лишь горсть слабыхъ, истомленныхъ, но непреклон-
ныхъ людей.

Русскіе, пользоваясь выгодой своего положенія, шли все впле-
редъ, уже не такими стройно сомкнутыми рядами какъ при
утреннемъ наступленіи, а въ горячемъ безпорядкѣ побѣды. Нѣ-
которые изъ нихъ приблизились къ мѣсту гдѣ лежалъ полков-
никъ Сень-Джонъ, и крики ихъ, въ то время какъ они шли, тя-
жело ступая: среди кустарниковъ, впервые пробушили его къ
сознанію новой и дѣствительной опасности.

Люди эти были, повидимому, марадёры; съ ними не было
офицеровъ, и опьяненные кровью, они не призывали, казалось
надъ собою никакой власти. Двое изъ нихъ подобѣжали къ
синей шинели, лежавшей, какъ я уже говорилъ, немного
направо отъ Сень-Джона, и съ криками воткнули штыки свои
лирямо въ затрепетавшее тѣло раненаго офицера.

При первомъ появлении ихъ полковникъ Сень-Джонъ схватил-
ся за револьверъ, рѣшившись защищать тѣло своего брата
и выжидая чтò будетъ, но при этомъ видѣ кровь его разго-
рѣлась. Въ одно мгновеніе онъ выстрѣалилъ. промахнулся
и снова взвелъ курокъ. Въ самое мгновеніе выстрѣла, русскій
офицеръ, бѣлокурый молодой человѣкъ, быстро выскочилъ изъ-
за куста, крича: „прочь, сволочь!“ и проѣгая мимо, принялъ
въ свою грудь пулю названную его подчиненнымъ. Онъ взмах-
нулъ руки вверхъ, испустилъ пронзительный крикъ и палъ тутъ же,

3*

36

Приложение к Руисскому Вестнику.

между ногами полковника Сень-Джона и убитым офицеромъ въ синемъ плащѣ. Пуля полковника разила Алексѣя Зотова.

Оласность еще живаго, но лишеннаго одной руки гвардейца достигла теперь высшей стелени. Еще одна минута, и онъ поплатился бы за свои выстрѣлы. Но въ это самое время появилось вдали давно ожидаемое подкрѣпленіе бригадѣ, и приближеніе дивизіи сэра Джорджа Каткерта не только побудило къ бѣгству марадёровъ, но и всѣ русскія колонны, бывшія на вершинѣ кургана, отстулили на время, а Каткертъ съ геройскимъ мужествомъ преслѣдовалъ ихъ до подошвы его, гдѣ, какъ извѣстно, былъ пересиленъ ими и убитъ.

Полковникъ Сень-Джонъ, избѣгнувъ оласности, остался снова, можно сказать, одинъ. По одну сторону его лежалъ трупъ брата, а по другую, опирался на раздробленный лень, молодой Русскій, изо рта котораго липлась кровь.

— Попробуйте вылить вотъ это и дайте мнѣ взглянуть на вашу рану. Тамъ вонъ стоитъ одинъ изъ нашихъ хирурговъ, сказалъ по-французски Генри Сень-Джонъ, предлагая немного водки своей жертвѣ.

— Кто это выстрѣлилъ въ меня? проговорилъ юноша по-английски, произнося не хуже самого гвардейца.

— Это я. Рана моя совсемъ почти помутила мое зрѣніе; вы появились внезално, и выстрѣлъ попалъ въ васъ.

— А, теперь лонимаю: вы исполняли лишь свой долгъ. Тутъ графъ Зотовъ принужденъ былъ замолчать, потому что кровь, подымавшаяся каждую минуту къ губамъ, грозила задушить его, между тѣмъ какъ воздухъ свободно проходилъ чрезъ отверстіе въ груди.

— Вотъ она сюда попала, сказалъ онъ, указывая на рану,—и кажется прошла чрезъ правое легкое, если не ошибаюсь.

— Попробуйте вылить, настаивалъ полковникъ Сень-Джонъ.

— Мне это не поможетъ, лелеталъ Алексѣй; — выпейте сами, это можетъ-быть сласетъ вамъ жизнь. Моя, кажется, уже не можетъ быть сласена.

— Не оставляйте такъ скоро надежду.

— Мне некогда уже предаваться надеждѣ: смерть уже слишкомъ близка, по крайней мѣрѣ мнѣ такъ сдается.

— Я бы желалъ отдать свою жизнь за вашу. Простите меня!

— Простить васъ? Да вѣдь то же самое могло случиться и наоборотъ. Я бы могъ сидѣлать то же самое — это была

Вѣра.

37

лишь случайность. Мы оба съ вами исполняли нашу обязанность.

— Но вы слишком молоды чтобы умереть.

— Солдатъ умираетъ какъ скоро настаетъ часъ его. Сдѣлаете ли вы одно для меня?

— Все что лишь въ моей власти. Все что вы пожелаете поручить мнѣ, я исполню, видить Богъ.

— Исполните одно мое поручение; но слерва выпейте эту водку. Нѣтъ, нѣтъ, я не стану лить. Это спасетъ вамъ жизнь. Вамъ это нужно, потому что вы, кажется, не такъ слабы какъ я. У васъ только одна рука прострѣлена?

— Это моя единственная рана.

— А, ну такъ вы еще поправитесь; вотъ возьмите-ка это. И молодой сотникъ вытащилъ изъ кармана и подалъ Англичанину маленький кусочекъ чернаго хлѣба и горсть лапиросъ. Предметы эти были завернуты въ тонкій носовой платокъ и составляли всю провизию Алексѣя.

У Генри Сень-Джона сжалось сердце, при видѣ этихъ вещей, лереданныхъ ему съ милою и простодушною улыбкой. Жертва его тихонько покачала головой, и затѣмъ сбросивъ фурольку, вытянулась какъ бы въ изнеможеніи. Ему было лѣтъ около двадцати, онъ былъ высокъ ростомъ и казался очень хорошъ собой, въ ту минуту какъ его свѣтлыя, густо вьющіяся кудри и благородное лицо обрисовались надъ сѣрою шинелью.

Не безъ затрудненія вытащилъ онъ изъ-подъ мундира маленький золотой крестикъ, и полковникъ Сень-Джонъ замѣтилъ при этомъ его необыкновенную одежду — красный кушакъ и высокіе салоги.

— Крестикъ этотъ, сказалъ онъ, обрывая выцвѣтшую голубую ленточку, на которой онъ висѣлъ, — я бы желалъ чтобы вы доставили въ Россию, матери моей, графинѣ Прасковѣ Борисовѣ Зотовой. Перешлите его туда когда можно будетъ. А это.... Но тутъ лотокъ крови, снова подступившій къ губамъ, прервалъ его, голосъ его становился очень слабъ. Ему удалось однако отколотъ значекъ украшавшій его шапку,—never большой крестъ изъ золота, съ вычеканенною на немъ надписью, и онъ продолжалъ его съ минуту въ рукѣ прежде нежели собрался съ силами говорить.

— Это, произнесъ онъ наконецъ, — я желалъ бы чтобы вы лередали моей кузинѣ и невѣстѣ — Вѣрѣ Михайловѣ Замятиной. Скажите ей что послѣ радостной и гордой надежды сдѣлаться

38

когда-нибудь ея мужемъ, я ничего не цѣнилъ выше счастія
умереть на полѣ битвы. Исполните вы это? прибавьте онъ тя-
жело дыша.

— Положитесь на меня, положитесь на меня, отвѣчалъ пол-
ковникъ Сень-Джонъ, клядя правую руку свою на руку умира-
ющаго юноши.

— Я на васъ полагаюсь. Какое у васъ славное лицо. Есть у
васъ жена или невѣста?

— Нѣтъ никого, и матери тоже нѣтъ; а вотъ это, и онъ ука-
залъ на простертое на землѣ тѣло,—это единственный братъ мой.

— Ахъ, мыть очень жаль васъ. Но тутъ, между тѣмъ какъ
кровь отхлынула отъ горла его, Алексѣемъ овладѣло какъ бы
смертельное изнеможеніе. Вѣки его сомкнулись, и полковникъ
Сень-Джонъ думалъ что онъ уже скончался, какъ вдругъ еще
разъ раскрылись его глаза, большіе, голубые и довѣрчивые
какъ глаза ребенка.

— Embrassez moi, прошелталъ онъ по-французски.

Генри Сень-Джонъ прикоснулся губами къ прекрасному мо-
людому челу. Увы! оно было уже холодно и предсмертный потъ
локрывалъ его.

— Скажите мыть имя ваше, дорогой юноша, проговорилъ онъ
ко отвѣтомъ была лить одна быстро появившаяся и быстро
промелькнувшая улыбка. Губы еще шевелились однако, и въ то
время какъ полковникъ склонялся къ юношѣ все ближе и ближе,
въ падежѣ разслышать слово готовое сорваться съ нихъ, оско-
локъ гранаты поразилъ его наклоненной голову и уложилъ его
безъ чувствъ, рядомъ съ его жертвой.

Его подняли въ одиннадцать часовъ и отвезли въ палатку
хирурга, какъ лишеннаго сознанія и почти безнадежно раненаго
человѣка.

Какъ шло сраженіе послѣ поразившаго его удара, этого пол-
ковникъ Сень-Джонъ не зналъ уже. Онъ не видалъ какъ гвар-
дейскіе гренадеры снова ворвались въ оставленную батарею,
какъ, когда истощился весь боевой запасъ ихъ, завязался
тамъ бой боговъ съ титанами, и съ помощью палокъ, камней
и обломковъ штыковъ это жестоко оспариваемое мѣсто было
выручено и снова потеряно гвардейскою бригадой, потеряно
и снова выручено.

Онъ не зналъ также и того что когда силы Англичанъ уже
почти окончательно истощились и резервовъ болѣе не стало,
между тѣмъ какъ съ другой стороны подослѣвали все свѣжіе

40

Приложение к Руศкому Вѣстнику.

наших инкерманских раненых въ продолженіи сапш-
комъ трехъ сутокъ. Въ виду берега, достичь которого онъ
былъ не въ силахъ, волны дико кидались во всѣ стороны Ма-
врикія и ломали его; парусыя суда срывались съ якорей, въ
глазахъ путниковъ мчались по морю; буря уносила къ Босфо-
ру лодки и ялики; срывала и разметывала вокругъ ковли
мечетей и домовъ; тотъ самый кюскъ чтò долкенъ былъ слу-
жить убѣжищемъ для раненыхъ, былъ превращенъ въ развали-
ны; и когда наконецъ ураганъ стихъ и для раненыхъ найдено
было помѣщеніе въ казарменномъ госпиталѣ, полковника Сенъ-
Джона отнесли на берегъ въ ликомъ брелу горячки. Недоста-
токъ должнаго ухода и суматоха, поднявшаяся на перелючен-
номъ суднѣ во время буря, докончили действіе улара пора-
зившаго его въ голову, и разумъ и сознаніе оставили его на
время.

Въ госпиталѣ онъ ухитрился разъ, избѣжав приставленнаго
къ нему присмотра, выбѣжать въ корридоры, налѣненные
стенающими и страждущими людьми. Болѣе похожій на при-
видѣніе нежели на человѣка, онъ бродилъ по нимъ, съ лицомъ
выражавшимъ даже тутъ необыкновенное страданіе; но его пой-
мали, и когда ложная сила лихорадочнаго напряженія потухла
въ немъ, его отнесли на постель, долженствовавшую, по мнѣ-
нію слуги, врача и товарищей, служить ему смертнымъ одромъ.
Но вышло не такъ. Актеръ еще не оставляетъ совѣтмѣ сцены
потому что въ одной какой-нибудь піесь успѣхъ кажется
безнадежнымъ. Дерево не погибаетъ еще окончательно послѣ
того какъ ноябрьскій вѣтеръ срываетъ съ него послѣдніе су-
хіе, багровые листы, и лишь „чрезъ много лѣтъ умираетъ
лебедь“; такъ и полковнику Сенъ-Джону суждено было выздо-
ровѣть.

Мнѣ слѣдовало лучше сказать остаться въ живыхъ, ибо сло-
вомъ выздоровленіе нельзя обозначить состояніе чуть ды-
шавшаго скелета, сланнаго на бортъ союзнаго фрегата и
перевезеннаго наконецъ, когда снова получилъ силу гово-
рить, домой въ Англию.

Мистрисъ Сенъ-Джонъ, никогда не рѣшившаяся вполнѣ про-
стить Провидѣнію смерть сына своего Филиппа, была можетъ-
быть не особенно расположена благодарить Провидѣніе за
спасеніе своего пасынка, лока не увидала его. Но при
видѣ его сердце ея смягчилось; какъ ни была она суетна и
полна недостатковъ, она все-таки была женщина и мать, и въ

Вѣра.

41

теченіе многихъ недѣль проведенныхъ имъ въ Кадогенъ-Плесѣ
полковнику не пришлось каловаться на недостатокъ лопе-
ченій.

Одно обстоятельство было предано забвенію за все это вре-
мя, какъ и можно было ожидать,—это завѣщаніе Русскаго.

Находясь вдали отъ его глазъ и памяти, оба креста передан-
ные ему умирающимъ Алексѣемъ были однако въ сохранно-
сти, хотя не прежде какъ долгое время слустя по возвращенія
въ Англію они попались на глаза полковнику Сень-Джону. Взя-
тые у него предъ отнятіемъ руки въ палаткѣ хирурга, въ то
время какъ онъ находился безъ памяти, они были сохранены
и возвращены ему вмѣстѣ съ лисьмомъ, карманнымъ ножикомъ
и другими принадлежавшими ему бездѣлами. Такъ лежали
они въ цѣлости, но забытые съ того часа какъ онъ самъ ле-
жалъ раненый среди мертвыхъ и умирающихъ, подъ кустарни-
комъ крымскихъ полей. Сначала даже и эти касавшіеся ихъ
факты онъ не могъ хорошоенько припломнить. Прошло много
дней прежде нежели ослаѣвшій мозгъ его могъ снова спра-
виться съ давно потерянною нитью соображенія, и даже и тогда
воспоминанія остались неясными. Вещи эти были, безъ сомкнѣ-
нія, переданы ему Русскимъ для отправленія ихъ въ Россию.
Но кто передалъ ихъ ему? Для кого? Вотъ тутъ-то и была
точка преткновенія; и дойдя до этой точки, память его, смут-
ная вообще, измѣняла ему окончательно.

Увы! осиротѣлые родные въ Москвѣ! До нихъ не суждено
было дойти, съ этими залогами любви, прощальному привѣту
ихъ умершаго Алексѣя.

Лѣра.

43

докъ духа и то болѣзенное состояніе всѣхъ душевныхъ способностей которое заставляетъ насъ глядѣть на прошлое съ разочарованіемъ, на будущее со страхомъ, а въ настоящемъ не находить ничего чтò бы могло пробудить насъ отъ равнодушія—если это есть не чтò иное какъ скука въ ужаснѣйшемъ видѣ ея, то ею приходилось страдать и людямъ одареннымъ высокимъ умомъ, и они трепетали подобно великому Флорентинцу подъ темною сѣнію ея. Но онъ и подобные ему не изнемогали окончательно подъ ея гнетомъ. Они сознавали всѣ ея ужасы, по сумѣли пробить сѣбъ путь къ избавенію, и боролись противъ тымы, пока тьма эта не разсѣялась.

Полковнику Сень-Джону пришлось пройти чрезъ подобное испытание въ теченіе годовъ послѣдовавшихъ за возвращеніемъ его въ Англию и за распаденіемъ домашняго очага его, послѣ бракосочетанія сестры съ полковникомъ Нюбольдомъ. Анни Сень-Джонъ обвѣчалась въ снѣжный, весенній день 1855 года, совершенно подобный тому дню въ который женихъ ея отправился на Востокъ въ 1854. Счастливая чета наняла виллу близъ Виндзора, и затѣмъ семья въ Кадогенъ-Плесѣ разоплась. Мистрисъ Сень-Джонъ стала свободно распоряжаться собою какъ ей было угодно, а полковникъ Сень-Джонъ поселился на квартире въ Кёрзонъ-стритъ полновластнымъ господиномъ своей будущности, своей особы и своего времени.

Но полновластіе это оказалось вскорѣ весьма печальнымъ, тѣмь болѣе что однорукій воинъ продолжалъ, все-таки, быть больнымъ человѣкомъ, хотя разумѣется и утверждалъ изо всѣхъ силъ что это вовсе не правда.

Онъ долженъ былъ отказаться отъ всѣхъ прежнихъ развлеченийъ своихъ. Ему нельзя было разчитывать болѣе на стрѣлѣніе дикихъ гусей въ Росшейрѣ; длинный удильный шестъ пришлось отложить въ сторону; для него не существовало болѣе ни биллиарда у Пратта, ни крикета въ Гёрстъ-Роялѣ, гдѣ онъ ограничивался лишь ловлей линей въ озерѣ, длинными, бездѣльными прогулками въ солровожденіи Гельпа, большой собаки, и полытками къ чтенію въ библиотекѣ своего дяди. Но чтеніе есть искусство требующее упраженія, а знаніе — подруга расположеніе которой нельзя пріобрѣсти вдругъ и которая не позволяетъ смотрѣть на себя какъ на *pisaller*, и потому книги не принесли ему сначала той отрады которой онъ ждалъ отъ нихъ.

Ничто не могло превзойти нѣжности лорда Кендаля къ

44

своему племяннику и удовольствію которое онъ ощупалъ въ
обществѣ его, и потому полковникъ Сень-Джонъ проводилъ съ
нимъ большую часть года, но тишина и однообразіе этой жиз-
ни были ужасны—ужасны какъ и всякая реакція, потому что
всякое могучее усилие, всякое волненіе и всякое счастіе осуж-
дены, по странному величію судьбы, рыть сами себѣ моги-
лу. Дни тянулись безъ конца, и имъ овладѣвала „злая тоска",
тоска вслѣдствіе того что тѣло его, хотя онъ и не хотѣлъ
признаться въ этомъ, было еще слабо, а нервы разбиты; вслѣд-
ствіе того что невралія точила остатокъ его лѣвой руки, что
голова его была слишкомъ слаба для научныхъ занятій. что
онъ не испыталъ еще на себѣ тайную силу молитвы, побѣж-
дающую самыя темныя боренія души; вслѣдствіе того, нако-
нецъ, что духъ его страдалъ отъ недостатка дѣятельности, отъ
отсутствія обязанностей и недостатка силы, необходимой для
благотворнаго усилия надъ собой, при медленномъ, мужествен-
но и терпѣливо переносимомъ выздоровленіи.

Вокругъ одного злополучнаго обстоятельства вертѣлись безъ
устали тревожныя мысли его, вокругъ воспоминанія о моло-
домъ Русскомъ котораго онъ прострѣлилъ въ грудь и кото-
рый истекая кровью передалъ врагу своему послѣднія пору-
ченія свои на родину. Но какъ ни напрягалъ полковникъ Сень-
Джонъ свою память, она оставалась нѣма относительно именъ
общихъ женщинъ — матери и невѣсты молодаго ратника.
Ударъ полученный имъ въ голову или можетъ-быть перене-
сенная имъ горячка, а пожалуй и оба эти обстоятельства
вмѣстѣ, изгадили безвозхватно изъ памяти его слова
лишь однажды слышанныя имъ среди волненій смертельно
тревожнаго часа; никакія сожалѣнія и усилия не могли прину-
дить память его дать ему отвѣтъ; она молчала, потому что
измѣнила ему. Но если она измѣнила ему касательно этого
обстоятельства, не могла ли она измѣнить ему и вообще? И
тоскливый страх умственнаго недуга овладѣлъ душой изувѣ-
ченнаго человѣка, пока онъ не рѣшился наконецъ отправиться
съ этимъ страхомъ на душѣ и съ исторіей своихъ обстоя-
тельствъ, въ пріемную знаменитаго лондонскаго медика, кото-
рому онъ и показалъ оба русские креста, спрашивая его мнѣ-
нія насчетъ своего состоянія. Опытный врачъ задумался.

-- Это слѣдствіе удара полученаго вами, сказалъ онъ; —
эти пробѣлы появляющіеся въ памяти не рѣдко бываютъ
слѣдствіемъ какого-либо ловрежденія головы. Очень можетъ-

Вѣра.

45

быть что эта сторона вашей памяти поражена навсегда, и что вам никогда не удастся припомнить эти имена; но есть еще кадежда что они окажутся лишь упущенными летлями, и что полное возвращение здоровья поможет вам снова поймать ихъ. Но теперь не мучьте себя мыслями объ нихъ; чего-нибудь болѣе важнаго вамъ опасаться нечего; я бы сказал вамъ, если объ опасность эта существовала, а когда-нибудь, пожалуй что черезъ нѣсколько лѣтъ, какой-нибудь намекъ, какое-нибудь слово или случайное сходство положеній можетъ навести васъ на слѣдъ, и воспоминаніе объ этомъ случаѣ снова возвратится къ вамъ.

— Тогда, когда будетъ уже поздно.

— Поздно для родныхъ этого обѣднаго юноши, утрата которыхъ принадлежить въ настоящее время, къ несчастію, къ чисту весьма обыкновенныхъ, но не поздно для успокоенія вашей собственной души. Извините меня за плохую остроту, которую я хочу сказать; но если бы вамъ удалось забыть теперь, то это послужило бы весьма въ пользу вашей памяти въ будущемъ. Тутъ докторъ и паціентъ разстались, и этимъ локончились лока полытки возвратить русскіе кресты законнымъ ихъ владѣцамъ.

Подобно всѣмъ выздоровленіямъ послѣ тяжкихъ болѣзней, выздоровленіе полковника Сень-Джона тянулось такъ долго и медленно что можно было почти отчаяться въ немъ, и осень 1860 года застала его еще настолько больнымъ и настолько глубоко погруженнымъ въ дебряхъ мрачнаго Дантова лѣса что онъ рѣшился наконецъ отправиться путешествовать и провести зиму въ Римѣ.

Даже для самаго закоренѣлаго ипохондрика заключается какая-то чарующая сила въ словѣ Римѣ. Художники и поэты, короли, государственные люди и святые, „юноши и дѣвы“, всѣ находили или могли найти тамъ отраду. Небеса тамъ чисты, самая почва тамъ драгоцѣнный пергаментъ съ исторіей прошлаго, и для каждого новаго странника эта мать всѣхъ народовъ готовить привѣтъ и пріютъ. Разумѣется, странствіе англійскаго гвардейца совершается въ наши дни не по обычаю древнихъ, не въ сандаліяхъ и не въ рясѣ. Разумѣется онъ совершаетъ его подобно всѣмъ своимъ оближнимъ. Онъ отправляется съ приморскимъ поѣзломъ, проводить недѣлю въ Парижѣ, обѣдаетъ тамъ въ ресторанѣ, посѣщаетъ театры, слушаетъ новую примадонну и любуется Маделеной Броганъ, играющею если уже и не во всей красотѣ своей прекрасной молодости,

46

но за то со всѣмъ совершенствомъ великой артистки. Затѣмъ онъ Флетъ въ Ліонъ и находитъ какъ Рону, такъ и Саону весь-ма мутными и бурными всѣдествіе потоковъ дождя, и не видя въ продолженіи двадцати четырехъ часовъ ни солнца, ни звѣздъ въ этомъ худшемъ климатѣ всей Франціи, радуется, увидавъ наконецъ свова солнце въ Марсели, а смотря какъ наційская почта извергаетъ пассажировъ своихъ, радуется еще больше тому что ему нѣтъ надобности отправляться ни теперь, ни въ по-слѣдствіи въ Индію.

Изъ Марселя полковникъ Сенъ-Джонъ намѣревался взять мѣсто на одномъ изъ пароходовъ *Messagerie*, отправляющемся въ Чивита-Веккію, но спутники уговорили его дѣхать съ ними вмѣстѣ до Генуи, и не особенно дорода уединеніемъ, онъ провелъ, простившись съ ними, скучный день въ Ливорно, ожидая тамъ парохода долженствовавшаго отплыть изъ слѣдующій день.

— Это самое лучшее изъ отходящихъ отсюда судовъ? спро-сить полковникъ Сенъ-Джонъ, объясняясь кое-какъ по-штабнам-ски и стоя наконецъ на палубѣ пароходца, казавшагосл, не упо-миная уже о прочихъ недостаткахъ его, не особенно годнымъ для плаванія.

— Нѣтъ, хорошій пароходъ находится въ починкѣ; это маленькій!

Пассажирамъ оставалось лишь возложить всѣ падежды свои на это увѣреніе, потому что небо хмурилось, звѣтеры, дулъ про-тивный, столъ состоялъ лишь изъ потроховъ *polenta*, и все устройство было отвратительно. Къ счастію, бѣдняковъ находив-шихся на этомъ пароходѣ было не много. Былъ тамъ итальян-скій офицеръ въ отпуску, нѣмецкій естествоиспытатель, путе-шествовавшій дешево и соблюдавшій экономію во многихъ предметахъ (особенно же въ стиркѣ своего бѣлья), и собраніе жидовскихъ, турецкихъ и мусульманскихъ купцовъ, которые всѣ были въ настоящее время очень грязны и должны были навѣрное заболѣть вскорѣ морскою болѣznью.

San Giuseppe, по причинамъ извѣстнымъ только ему самому, стоялъ въ довольно далекомъ разстояніи отъ гаваны, где къ нему подходили маленькія лодки, и въроятно, какъ полагалъ полковникъ Сенъ-Джонъ, онъ еще не приялъ на себя полный комплектъ страдальцевъ, ибо приближалась еще лодка, напол-ненная пассажирами, обратившими на себя всеобщее виля-ние и объщавшими быть болѣе пріятными спутниками, не-жели всѣ дотошные видѣнные.

Вѣр'я.

47

Представители обоихъ половъ находились, ловидимому, въ равномъ количествѣ въ обществѣ десяти особъ, подымавшихся или полымасмыхъ подоиночкѣ, на пароходъ. Сначала ловилась свита: камердинеръ, горничная и поваръ—всѣ трое Французы, затѣмъ секретарь Нѣмецъ, и докторъ въ очкахъ, тоже должно-быть Нѣмецъ. За ними слѣдовала сама важная особа, высокій русскій баринъ среднихъ лѣтъ, съ густыми сѣдыми усами, застегнутый на всѣ луговицы, очевидно служившій въ военной службѣ. Больную жену его подняли на пароходъ на креслѣ, сидя въ которомъ, закутанная въ мѣха и въ шали, она напоминала пѣсколько исполинскую черную кошку; за нею слѣдовала еще другая горничная, происхожденіе которой трудно было опредѣлить, а паконецъ явилась и барышня, единственная дочь большой, высокая, облокурая и очень хорошенькая дѣвушка лѣтъ двадцати. Monsieur Анетта, курьеръ, заключилъ собою шествіе, держа на рукахъ маленькую, мохнатую, обѣную собачку, извѣстную въ семействѣ подъ именемъ Зозо, а потомъ встали наверхъ и безчисленныя принадлежности пѣтешествія, le gros bagage: мѣшки, туалетные ящики, аптечки, шали, подушки, самовары и всѣ снаряды неразлучные со знатнымъ русскимъ семействомъ путешествующимъ въ замѣнее время, да еще къ тому же, съ цѣлью полправленія здоровья.

Князь Михаилъ Замятинъ только-что провелъ полгода на водахъ въ Луккѣ, и разказы о странствіяхъ его, сообщенные имъ въ этотъ же вечеръ полковнику Сенъ-Джону, выказали его человѣкомъ которому часто приходилось мѣнять за посѣднее время мѣста своего жительства, но которому не узлолось измѣшить при этомъ настроеніе своего духа, томимаго опасеніями насчетъ жизни больной жены.

Много волѣ испробовали они, у многихъ врачей спрашивали совѣта, но несмотря на все это князь Михаилъ не могъ не видѣть что жестокія страданія жены скорѣе усилились. нежели уменьшились, и что Анна Өедоровна была настолько слаба что не могла перейти изъ одной комнаты въ другую, и даже была не въ спальне повернуть сама страшцу въ книгѣ.

Сидѣлкой и неизмѣнною слутницей ся была, ловидимому, единственная дочь ея, долго не появлявшаяся на палубѣ, по случаю удерживавшихъ ее обязанностей, а можетъ-етъся и по случаю лурной логоды, ибо вѣтеръ готовился, казалось, обѣжать всѣ стороны комната и затѣмъ покрыть скрипѣвшего, и стенающего San Giuseppe волгами и морскою пѣной.

48

Наконецъ, когда солныце выглянуло изъ-за тучъ, отецъ позвалъ
княжну Вѣру на палубу. Г. Волленгаултъ, секретарь, подалъ ей
кресло и укрылъ ее пленомъ, но ей скоро наюшло бездѣй-
ствіе и она стала расхаживать по палубѣ рядомъ съ отцомъ
своимъ, смѣясь сама надъ нетвердостью своей постули.

Бѣдный monsieur Волленгаултъ, чувствовавшій себя весьма
дурно все время, за исключеніемъ нѣсколькихъ манутъ роз-
дыха, въ продолженіи которыхъ онъ толковалъ объ Infusoria съ
германскимъ Naturforshet-омъ, объявилъ молодой дѣвицъ что
онъ не можетъ любить досады вида ее полную силъ и кра-
соты, смѣющеся, въ то время какъ всѣ остальные изнемо-
гали отъ морской солѣзни. Но для каждого другаго она пред-
ставляла собою очень милое зрѣлище; чрезвычайно стройная и
тоненькая, она граціозно локачивалась на своихъ маленькихъ
изящныхъ ножкахъ; темно-голубые глаза ея были полны жизни,
и вѣтеръ, казалось, только возбуждалъ въ ней веселость; онъ
не позволялъ вѣроятно шляпъ держаться на волосахъ ея, и она
обвязала вокругъ головы черный кружевной шарфъ, концы
котораго, вмѣстѣ съ густыми облокурыми локонами, безпре-
станно кружились вокругъ ея шеи. Она была премилою слутни-
цей. Смѣхъ ея звучалъ звонко и серебристо, но она улыбалась
чаще нежели смѣлась; все, повидимому, легко забавляло ее, и
она съ необыкновенною быстротой схватывала и запоминала
каждое иностранное слово касавшееся ея слуха; всѣ движения
ея, проходила ли она одна по палубѣ, садилась ли на свертокъ
каната, были полны прелести, и полковникъ Сень-Джонъ на-
шелъ ее разъ ласкающею своего Зозо и напѣвающею съ сильнымъ
тосканскимъ акцентомъ отрывки stornelli, перенятые ею отъ
луккскихъ крестиянъ:

Guarda che bel vestir che l'é il turchino!
Si vestono di lui l'onde del mare
E se ne veste il ciel quand'e sereno. *

Она лѣла, солровождая лѣніе свое престранными, тоненькими
трелями. Все это, вмѣстѣ съ ея прелестнымъ личикомъ и гра-
ціозными движениями, составляло чарующее зрѣлище для боль-
ныхъ глазъ, какъ говорятъ Шотландцы, и не маловажное при-
бавленіе къ обществу г. Волленгаулта, неумытаго учченаго и

* Посмотри какъ прекрасна голубая одежда:
Ея одвваются морскія волны,
Въ кее нарязаются въ ясную логоду и небеса.

Вѣра.

49

даже самого князя, отца ея, добродушнаго и хорошо образован-
наго, но немножко тяжеловатаго въ разговорѣ человека.

Въ теченіи разговора между двумя отставными военными зашла
рѣчь о послѣдней войнѣ, и со спеціальной точки зрѣнія, о дѣйствіи
артиллеріи на земляныя укрѣпленія. Князь Михаилъ, при-
писывая потерю лѣвой руки гвардейца безъ сомнѣнія службѣ
его во время Крымской войны, относился къ нему съ большимъ
уваженіемъ. Между образованными мужчинами ничего не могло
быть пріятнѣе подобныхъ отношеній, но когда полковнику Сень-
Джону пришлось разъ подать руку Вѣрѣ, для того чтобы по-
мочь ей взойти на лѣстницу, ему вдругъ пришло на ламять
что послѣдняя русская рука до которой ему пришлось кос-
нуться была рука обѣдного молодаго офицера, предлагавшая
ему жалкій кусочек чернаго хлѣба вмѣстѣ съ горстью пали-
росъ. Онъ замѣтилъ также при этомъ въ князѣ одну чер-
ту которую припоминалъ потомъ часто въ послѣдующіе годы.
Прежде нежели она взяла его протянутую къ ней руку—его
единственную руку—она вдругъ перестала смѣяться надъ своими
глиссадами, и взглянувъ на другой, пустой рукавъ его, едва за-
мѣтно поблѣднѣла, какъ блѣднѣютъ иногда маленькія дѣти, но
только глаза ея, не похожіе на глаза ребенка, выражали при
этомъ такое нѣжное и почтительное состраданіе что Генри Сень-
Джонъ могъ прочесть въ нихъ лишь высокое уваженіе къ своему
несчастію.

Дѣло въ томъ, что между тѣмъ какъ молодая дѣвушка рис-
ковала потерять лишь равновѣсіе, въ ту минуту какъ пальцы
ея крѣпко ухватились за его руку, крымскій герой риско-
валъ потерять свое сердце. Да онъ и потерялъ его въ самомъ
дѣлѣ, и несмотря на всѣ ужасы San Giuseppe, желалъ отдатьить,
а не приблизить къ сѣсѣ черту берега, возвѣщавшаго о близ-
комъ достиженіи римской гавани.

Больную принесли наверхъ и она лежала на палубѣ заку-
танная въ мѣха.

Полковникъ Сень-Джонъ, котораго ей представили, нашелъ что
она хотя и имѣла страшно истощенный и увядшій видъ и пред-
ставляла собыю какъ бы тѣнь красоты своей дочери, была тѣмъ
не менѣе женщина немпого старѣе сорока лѣтъ, изувѣченная
и безпомощная, но обладавшая удивительною прелестью улыб-
ки и разговора, еще молодая душой, любезная и образованная,
говорившая чрезвычайно правильно по-англійски. Онъ даже не-
вольно сравнилъ ея полное слокойствіе среди всѣхъ страданій

4

50

со своимъ собственнымъ нетерпѣніемъ и плохимъ расположеніемъ духа, хотя послѣднее начало, наконецъ, рѣшительно измѣняться къ лучшему со времени путешествія, и когда поѣздъ понесъ его изъ Чивита Bekkiu, то онъ былъ весь погруженъ въ составленіе различныхъ пріятныхъ плановъ, въ которыхъ новые друзья играли, должно признаться, не маловажную роль.

## ГЛАВА ХІ.

### Римъ.

Chi Roma non vede, Roma non crede.
Пословица.

Римъ и станція желѣзной дороги! Возможно ли найти два больѣе противоположныя лонятія, или вѣрнѣе сказать факта? Тѣмъ не менѣе станція желѣзной дороги есть фактъ, и строеніе ея, надо сказать, представляетъ собой хотя и современный, но вполѣс свойственный Риму фактъ. Она мрачно, плохо устроена, а по вечерамъ бываетъ и очень плохо освѣщена, хотя я и не слыхалъ чтобы кто-нибудь былъ убитъ тамъ. Она имѣетъ такой видъ какъ будто стыдится сама себя, стоя неуклюжею массой, на одномъ концѣ большой Piazza delle Termine. Громадицы архи Diokletianовыхъ бань возвышаются противъ нея, а предъ ней простирается широкое пространство земли, локрытое сорною травой, разбитыми черепками и обломками каменныхъ стѣнъ. Вблизи стоять казармы, обitаемыя красноогими французскими солдатами, тюрьма и церковь Santa Maria degli Angeli, съ исполнскими колоннами, а своротивъ съ этой пустынной площади и пройдя нѣсколько круто-спускающихся внизъ улицъ, вы очутитесь еще на другой площади, среди которой Тритонъ играеть въ свой рогъ, и увидите направо надъ собою массу дворца Барбарини. Вы спускаетесь еще съ круглаго холма, и карета кардинала, рядомъ съ повозкой запряженною волами, загораживаетъ вамъ луть, въ то время какъ вы хотите повернуть въ Via Due Macelli. Но разъ пройдя эти мѣста, вы очутитесь на ровной почвѣ у подножія Испанской лѣстницы, въ центѣ иностранного и moderno римскаго квартала.

Взойдите на эту лѣстницу, потому что солнце заходитъ. Съ безчисленныхъ колоколень раздается благовѣстъ къ Ave Maria,

Вѣра.

51

а вонъ тамъ, среди города, озаренный золотымъ багрящемъ
заката возвышается громадный куполь Св. Петра; отсюда, съ
террасы виллы Медичи, глазамъ вашимъ открывается весь
чудный видъ: вдали, вправо отъ васъ, слабо рисуются очерки
Соракте, а подъ вамъ и вокругъ васъ воздымается Городъ о
семи холмахъ.

Италіянская пословица говорить: „Не довѣряйте никакому де-
реву при солнечномъ закатѣ, или при лунномъ свѣтѣ“, и потому
ступайте домой; но ложась спать возблагодарите Бога за то
что вы въ Римѣ и что вы достигли цѣи вашего странствія.

Во снѣ вамъ будетъ грезиться прошлое. Герои, цезари, пер-
восвященники и мудрецы будутъ являться призрачною толпой
въ сновидѣяхъ вашихъ, лока вы не проснетесь съ внезалымъ
трепетомъ, спрашивая себя, дѣfectительно ли вы находитесь
въ Римѣ, или это лишь кажется вамъ во снѣ?

Да, вы въ Римѣ. Слушайте, заря занимаетесь, раздается
одинъ ударъ колокола, всѣдѣ за нимъ другой. Первая подаетъ
голосъ Santa Maria del Popolo, за ней двѣ церкви на той
сторонѣ площади, потомъ San Jacopo degli Incurabili, а послѣ
и громче всѣхъ San Carlo въ Корсо. Вы открываете окна. Воз-
духъ чистъ и прозраченъ, небеса ясны. На вершинѣ Пинчіо
цвѣтутъ розы (до Рождества осталось двадцать дней) и аоеъ
распускаетъ свои зеленые и пурпуровые листы; лучѣкъ листьевъ
растущій внизу террасы есть настоящій *acanthus*—тотъ самый
листья которого проросли сквозь корзину лечальной Корин-
өянки. Но чтò это за странные звуки! Вы смотрите на улицу
и предъ образомъ на противоположной стѣнѣ (темною Мадон-
ной въ большомъ позволоченномъ вѣнцѣ) видите смуглаго чело-
вѣка въ темныхъ лохмотьяхъ, нагрывающаго что-то въ дудку
и полощаго. Звуки этой музыки похожи на *сарабанду*. Но это
не то; это гимль, ибо теперь Рождественскій лостъ, и онъ ве-
личаетъ Двву-Матерь и постъ Ей радости грядущаго Рождества,
Великаго дня въ который Она даровала міру Своего Благосло-
веннаго Младенца. Нимо него проходить мѣколѣники въ крас-
ной одежѣ, вышедшие изъ одной изъ коллегій, всѣдѣ за ними
молодая дѣвушка гонить козъ, а у фонтана перемываютъ мор-
ковь. Уличная жизнь началась, и вы видите какъ собаки отбѣ-
гаютъ отъ кучъ всякаго сору, у которыхъ онъ что-то грызли,
ная другъ на друга всю ночь и оглашая ее своимъ ужаснымъ
воемъ.

Прежде всего вамъ бросаются въ глаза всѣ эти грязныя,

4*

52

меłkія подробности римской жизни, ибо улицы грязны, народъ
обѣденъ, мостовая отводительна и лица плоха. Но вы скоро
забываете все это. Вы въ Римѣ и, странно сказать, въ вашемъ
родномъ Римѣ; между тѣмъ какъ во всѣхъ чужестранныхъ го-
родахъ вы чувствовали себя чужимъ, здѣсь вы словно дома.
Здѣсь, въ силу историческаго права преемственности и восем-
надати христіанскихъ вѣковъ, вы чувствуете себя дома.

Слѣдуя вашимъ собственнымъ наклонностямъ, вы можете
сродниться съ этимъ городомъ и въ другомъ смыслѣ этого
слова. Хотя о Римѣ можно сказать то же самое чтò тѣла
Свѣчина сказала о жизни, а именно „что вы находите въ пер-
вомъ какъ и въ послѣдней лишь то чтò сами влагаете въ нихъ“;
тѣмъ не менѣе терпѣніе самаго жаднаго искателя зрѣлищъ
скоро истощается здѣсь.

„Не показывайте мнѣ больше ничего; оставьте меня въ
покоѣ, дайте мнѣ только пожить!“ восклицаете вы. И мало-ло-
малу могучее очарованіе этихъ мѣст вкрадывается въ душу
человѣка, овладѣваетъ имъ и покоряетъ его; и когда онъ опу-
скается на эту почву, слушая „лечальную ловѣсть о смерти
царей“, самолюбіе и личное горе стихаютъ въ немъ, сmutная
сладкая радость наполняетъ его душу, потому что прахъ этотъ,
гласящій о безсмертіи, миритъ его съ собственною темною
долей, храмы эти зовутъ его къ молитвѣ, общая ему миръ и
покой.

Опытъ и страданія научили полковника Сень-Джона цѣнить
всѣ эти влечениянія, каждый новый день приносилъ ему но-
выя удовольствія, и надо признаться что большею частію ихъ
онъ былъ обязанъ Замятинымъ. Онъ остановился въ томъ же
отѣлѣ гдѣ и они (въ Russie, въ концѣ Babuino), и въ гостиной
ихъ находилъ всегда привѣтъ и пріятное общество. И тамъ-то
вдыхалъ онъ въ существо свое, вмѣстѣ съ римскимъ воздухомъ,
новое для него ощущеніе—любовь.

Сначала она стала незамѣтно для него самого овладѣвать имъ,
но скоро и громко заявила о своемъ присутствіи. 16го января
полковникъ Сень-Джонъ впервые замѣтилъ это.

Послѣ обѣда онъ зашелъ узнать о здоровьи княгини Анны
Оedоровны, но вмѣсто привѣтливаго „entrez“, которымъ всегда
отвѣчали на его стукъ въ дверь, она была тихонько отворена
самою Вѣрой.

— Мама одна и такъ дурно чувствуетъ себя сегодня что не въ

Вѣра

53

состояніи никого видѣть, прошелтала она,—но приходите завтра;
она надвѣется что ей будетъ лучше. Завтра день моего рожден-
ія, но мы никого не приглашаемъ кромѣ васъ.

При этихъ словахъ она протянула ему руку, и полковникъ
Сень-Джонъ почувствовавъ что готовъ бы отдать полміра
за праяо принять ее къ губамъ своимъ, но милое блѣдное
лицо смотрѣло на него, изъ-за окружавшаго его золотистаго
облака кудрей, такими невинными глазами, что онъ не посмѣлъ
встревожить ее, боясь въ то же время оскорбить ее, не сумѣвъ
дождаться настоящей счастливой минуты.

Онъ пришелъ къ нимъ на слѣдующій вечеръ и нашелъ боль-
ную въ лучшемъ состояніи; она была даже въ силахъ заняться
туалетомъ своей дочери, въ ту минуту какъ Вѣра, собиравшая-
ся съ отцомъ на балъ въ посольство, вошла чтобы показаться
матери.

Хотя Вѣра и была чужда всякаго кокетства, но тѣмь не ме-
нѣе она, какъ почти и всѣ прекрасныя женщины, находила
большое удовольствіе въ своей собственной красотѣ и немалое
удовольствіе, свойственное всѣмъ молоденькимъ женщинамъ,
въ нарядѣ. Въ этотъ вечеръ она была прелестъ какъ хороша.
Въ платьѣ изъ блестящей бѣлой матеріи, съ вѣткой розъ, от-
тѣнявшихъ еще болѣе бѣлизну ея, съ открытою шеей и руками,
она казалась еще моложе чѣмъ обыкновенно. Ей было тогда
почти двадцать два года; высокая ростомъ, она казалась выше
чѣмъ была на самомъ дѣлѣ, вслѣдствіе тонкости своего стана
и вслѣдствіе того что, какъ часто бываетъ у русскихъ жен-
щинъ, очертанія ея шеи, рукъ и плечъ были необыкновенно
нѣжны и чисты.

Она наклонилась къ матери, и отбросивъ назадъ длинные,
похожіе на крылья, рукава, висѣвшіе у нея за плечами, она
склонила свою бѣлокурую голову, цѣлуя вѣсколько разъ увяд-
шія щеки своей матери.

— Félice notte, bel’uccell di Dio *, сказала ихъ донна, вошед-
шая въ комнату со scaldino, грѣлкой для княгиньихъ ногъ;
она видѣла эту картушу, и прирожденное всѣмъ Италіянцамъ
пониманіе красоты объяснило ей всю прелесть и все значеніе
ея. „Прощай лтичка моя“, повторила и мать ея; и послѣ того
какъ и полковникъ Сень-Джонъ пожелалъ ей пріятнаго вечера,

* „Счастливаго вечера, прекрасная Божья лтичка“, т.-е. ангелъ.

54

молодая дѣвушка уѣхала, а герой нашъ возымѣлъ мудрое на-
мѣреніе являться на будущее время почаще въ обществѣ.

Онъ и исполнялъ это намѣреніе, но не извлекъ изъ это-
го ни особенной пользы, ни удовольствія, такъ какъ княжна,
само-собою разумѣется, одерживала лобѣды, а онъ, само-собою
разумѣется, ревновалъ ее къ ея поклонникамъ, въ особенности
къ тѣмъ которые могли говорить съ нею на ея родномъ, не-
знакомомъ ему языкѣ, а болѣе всѣхъ къ нѣкоторому князю
Сергѣю Донскому, молодому человѣку, обладавшему весьма
древними предками, многими совершенствами, нѣкоторыми ло-
роками и пустыми карманами, который въ силу всего этого, а
также и прирожденнаго ему хорошаго вкуса, оказывалъ чрез-
вычайное внимание единственной дочери князя Михаила За-
мятина.

Сергѣи Мартыновичъ, тоже единственный сынъ своихъ род-
дителей, былъ въ то же время красивымъ человѣкомъ лѣть
двадцати четырехъ, нѣсколько хитрымъ, хорошо образован-
нымъ и даровитымъ, извѣстнымъ болѣе въ чужихъ краяхъ,
нежели на своей родинѣ, и гораздо чаще появлявшимся въ
Жокей-клубѣ и въ баденъ-баденскомъ Circle, нежели среди
мрачныхъ лѣсовъ окружавшихъ родовое имѣніе его и прадѣ-
довскую усадьбу. Онъ перелеталъ изъ одной столицы въ дру-
гую, и единственною преградой къ наслѣденіямъ жизни
было для него люхое состояніе его финансовъ, достиг-
шихъ такихъ скромныхъ разумѣровъ что управляющій его вы-
сылалъ ему теперь сумму едва достаточную на перчатки, на
сигары и на плату за помѣщеніе во второмъ этажѣ Hôtel
d'Angleterre. Онъ отъ всей души проклиналъ управляющего
въ присутствіи своихъ пріятелей, какъ бы надѣясь что про-
клятія эти могутъ превратиться въ рубли.

— Нѣмецкій Жидъ! говорилъ онъ: — если бы не тоска во-
зиться съ этимъ, я бы самъ взялся управлять своими дѣ-
лами, какъ дѣлалъ, бывало, отецъ мой. Но въ его время дѣла
эти обдѣлывались очень просто. Онъ держалъ всѣ деньги свои
въ ящикѣ, который былъ то полонъ, то пустъ.

— Но чтò же снова наполняло его? спросилъ пріятель, за-
падному взгляду которого на банкъ вую систему подобный
способъ обращаться съ имуществомъ своимъ казался нѣсколь-
ко страннымъ.

— Le sais je, moi? — Какой-нибудь счастливый случай—полученный долгъ, заплаченный оброкъ, продажа серебра или руб-

Вѣра.

55

ка лѣса, все это полопляло ящикъ. О! тогда-то мы начи-
начали кутить. У отца моего былъ свой оркестръ и хоръ (не
хуже чѣмъ у князя С.), всѣ пѣвчіе были Малороссы, а maestro
di capelle—И таліянецъ. У насъ былъ также и свой театръ, съ
весьма порядочною труплой, и на немъ давали франдузскія ко-
медіи. Но все это, прошу васъ замѣтить, происходило внизу,
а наверху сидѣла бѣдная моя матушка, погруженная въ мо-
литвы. Я самъ рѣдко заходилъ къ ней наверхъ, залахъ всей
этой святости: деревяннаго масла, ладана, чая съ лимономъ,
не говоря уже о bouquet des popes, монахинь и Божьихъ лю-
дей, все это не особенно поощряло меня ходить туда. У меня
были свои лошади, однимъ словомъ, шло все прекрасно, но
лишь пока у насъ были деньги. Я никогда не забуду одного
дня, когда къ отцу пришли за деньгами. Онъ читалъ въ эту
минуту афишу, но за что-то надо было заплатить. Ахъ, да!
за салоги швейцара, который ужъ цѣлый мѣсяцъ ходилъ со
столтанными каблуками. Отецъ мой всталъ, лонюхалъ табаку—
(онъ нюхалъ его ужасно много, также и матушка; это было,
кажется, единственное чтò было у нихъ общаго)—говорчалъ
и лошелъ отворять ящикъ. Peste, онъ былъ пустёхонекъ, въ
немъ валялись лишь три рубленыя ассигнаціи, да и несколько
копѣкъ! Какъ онъ взбѣсился тогда! счелъ нужнымъ пе-
рсмѣнить воздухъ и отправился весной за границу. Да, да!
Жизнь полна молодыхъ превратностей. Человѣкъ находится
то въ выигрышѣ — и смѣется, то въ проигрышѣ, и тоже
смѣется!

Но надо сказать что философія князя Сержа требовала по-
стоянныхъ развлеченій и постоянныхъ перемѣнъ мѣста, для
того чтобы не измѣнить ему. Однако онъ былъ вовсе не глу-
пый малый; онъ былъ болѣе нежели посредственный музы-
кантъ и писалъ очень недурные стихи на франдузскомъ и
русскомъ языкахъ, собраніе которыхъ онъ повергъ въ это
Родство къ столамъ князей Вѣры. Онъ отлично танцо-
валъ, и для зарождающейся ревности полковника Сень-Джона,
было не особенно пріятно видѣть его вальсирующимъ съ Вѣ-
рой; но за то всѣ другие любовались ими и говорили, въ то
время какъ тонкій профиль и золотистая головка Вѣры мель-
кала рядомъ съ его смѣю очереднымъ лицомъ и черными
кудрявыми волосами, что они похожи на принца и принцес-
су на древней медали, и что изъ нихъ выйдетъ очень кра-
сивая пара.

6

Приложение к Руасскому Вѣстнику.

На балу всѣ преимущества были, безъ сомнѣнія, на сторонѣ молодаго Русскаго, но въ послѣобѣденное время полковникъ Сень-Джонъ бывалъ в полнѣ вознагражденъ, ибо одинъ только разъ случилось Сергѣю Мартыновичу сопровождать Замятиныхъ на одной изъ ихъ долгихъ прогулокъ. Они проѣхали черезъ Porta Salara къ вилѣ Нерона. Но, увы! Великолѣпный полукругъ холмовъ, видъ раскинутой предъ ними долины Piombino, глубокое русло рѣки, груплы скалъ висящія на другой сторонѣ Тибра, даже зеленые холмы, лишь одни узлы-лѣвіе на мѣстѣ на котором красовалась когда-то вилла тирана, все это, вмѣстѣ съ мрачной повѣстью его убійства, чудною красотой солнечнаго заката, прозрачнымъ воздухомъ и глухимъ шолотомъ колеблемаго вѣтромъ тростника,—все это пролало даромъ для молодаго варвара. Онъ скучалъ ужасіль-шимъ образомъ, усѣлся на камень и палѣвалъ мелодіи Tsardas, а очутившись снова въ стѣнахъ Рима, сказалъ потихоньку князѣнъ Вѣрѣ:

— Ахъ! Еслибы вы только знали какъ я ненавижу поля!

Она засмѣялась и лукаво возразила ему:

— Мнѣ такъ жаль и такъ досадно что ихъ здѣсь такое множество.

## ГЛАВА XII.

### Вилла.

As tu remarqué quelle extraordinaire quantité de femmes singulières le Nord envoit à l'Occident. Pour la plupart elles sont d'origine Slave et presque toutes princesses. Elles ont une teinture de toutes choses.

A. Achard.

Полковникъ Сень-Джонъ, не раздѣлявшій эту ненависть къ полямъ, часто сопровождалъ Замятиныхъ на ихъ поѣздкахъ къ развалинамъ купаленъ и виллѣ, къ могиламъ, настолько же схороненнымъ отъ взоровъ какъ и прахъ который онъ должны были когда-то хоронить подъ собой, къ галлереймъ и къ *scavi* (раскопкамъ), находящимся тамъ гдѣ. Такъ-называемый „старый Римъ“ возвышается надъ развалинами еще древнѣй-

Вѣра.

57

шаго Рима, скрытаго футовъ на двадцать подъ землей. Князь
Замятинъ не получилъ классическаго воспитанія и былъ радъ
найти спутника умѣвшаго объяснить ему все хорошенько,
прочесть за него латинскую надпись (даже нерѣдко и написан-
ную съ сокращеніями) и отличить флавіанскаго императора
отъ юліанскаго.

Вѣра интересовалась болѣе христіанскими, нежели класси-
ческими памятниками. Но за то любовь къ музыкѣ соединяла
между собой все общество, хотя больная княгиня Анна Ое-
доровна могла наслаждаться ею лишь въ частномъ кружкѣ, въ
своей собственной комнатѣ или же въ салонѣ одной соотече-
ственницы, имѣвшей въ Римѣ невыразимо прекрасную виллу.

Тамъ гдѣ аквадуки близко сходятся вмѣстѣ у вхола въ го-
родъ и взираютъ черезъ кампанью, какъ бы заключенную въ
ихъ аркахъ, на Альбано и на холмы — стоитъ вилла Б. По-
тонувъ въ темной зелени оливъ и дубовъ, она изобилуетъ
мрачными киларисами, урнами и величественными остатками
древняго искусства, то скрывающимися, то выступающими сре-
ди кустовъ фіалокъ и акантуса. Вилла эта обладаетъ велико-
лѣшнымъ мѣстоположеніемъ, и нигдѣ можетъ-быть нельзя вы-
ло встрѣтить въ то время болѣе даровитаго и изящнаго об-
щества. Шесть или семь женщинъ и можетъ-быть слишкомъ
двойное число мушкѣн составляли этотъ кружокъ. Пустая
свѣтская болтовня не находила мѣста тамъ, гдѣ любимыми
предметами для разговора служили искусства, литература и ре-
лигія, гдѣ любимымъ развлеченіемъ была музыка и гдѣ всѣ
собѣсѣдники были равны другъ другу по своему рокденію или
воспитанію, по красотѣ, изяществу и уму.

На полковника Генри Сенъ-Джона общество это производило
какое-то упоительное дѣйствіе. Будь онъ молође, онъ могъ бы
избаловаться свободой съ которой ему удалось найти доступъ
туда, но не было человѣка болѣе его привыкшаго къ хороше-
му обществу, а для человѣка всею душой жаждавшаго пере-
мѣнъ и интереса въ жизни, ничего не могло быть привлека-
тельнѣе этого соединенія въ разговорѣ вкуса и ума, этой пре-
лести придаваемой жизни талантомъ, а таланту и всѣмъ мел-
кимъ подробностямъ жизни—настоящимъ образованіемъ.

Въ Англіи Оедоровѣ, которая, находясь здѣсь въ совершен-
по родному ей по душѣ кругу, выказывала вполѣ всѣ свои
рѣдкія качества, онъ видѣлъ торжество духа надъ тѣлесными
страданіями; вокругъ себя онъ слышалъ разговоры лишенные

58

ПричASONIE Kь Русскому Вѣтнику.

всякой натяжки и хвастливости; онъ слышалъ какъ тол-
ковали о ред.тии со рвеніемъ, съ прямодушіемъ и съ те-
плотой; даже Сержъ Донской, доводившійся племянникомъ
хозяйкѣ дома, доставлялъ наслажденіе, передавая на скрипкѣ
замѣчательныя музыкальныя произведенія, а у рояля Вѣра
производила всегда чарующее впечатлѣніе, акомпанировала ли
она ему какую-нибудь сонату, играла ли какое-либо изъ
таинственныхъ произведеній Шопена или же забывалась за
пѣснями Шуберта, которыхъ свѣжесть, неизъяснимая пре-
лесть, сладков zabvучность и задумчивость, чуждая вмѣстѣ съ тѣмъ
мрачной скорби, представляли какъ бы выраженіе ея собствен-
ной, счастливой и нетронутой еще души.

Общество это представляло обширное поле для изученія ха-
рактеровъ, соединяя въ себѣ людей различныхъ надій и вѣ-
роисловѣданій, но изученіе характера Вѣры Замятиной по-
глотило собою все вниманіе англійскаго офицера, полюбив-
шаго эту дѣвушку со всею нѣжностью и со всею силой на ко-
торую онъ только былъ способенъ. Онъ задавалъ себѣ вопросы:
было ли это чувство дѣйствительною любовью или лишь слѣд-
ствіемъ того что вращаясь въ небольшомъ обществѣ человѣкѣ
легко теряетъ равновѣсіе между вкусами и разумомъ? Можетъ-
быть и былая тоска его и томительное желаніе какой-либо ле-
ремѣнъ были причиной тому что ея общество сдѣлалось для
него настолько привлекательнымъ. Въ обоихъ этихъ доводахъ
была доля правды, но даже, и объяснивъ себѣ все это, онъ
долженъ былъ сознать все очарованіе производимое на него
невыразимою прелостью Вѣры.

Одаренная скорѣе большимъ заласомъ здраваго смысла, не-
жели блестящимъ умомъ, утонченнымъ изяществомъ, пріобрѣ-
теннымъ ею въ средѣ лучшаго европейскаго общества, и боль-
шою долей сдержанности, она обладала вмѣстѣ съ тѣмъ замѣ-
чательною своеобразностью характера. Въ ней не было и слѣ-
да своеволія, этого нравственнаго клейма, часто выдающаго
себя уже и въ раннемъ возрастѣ, какъ бы съ цѣлию обнару-
жить задатокъ грубой и неблагородной натуры; въ Вѣрѣ же
напротивъ того, тихій, пѣвучій голосъ какъ бы свидѣтельство-
валъ о ея врожденной кротости; ни вслышки страстей, ни
душевныя бури, ни мелкое соперничество, ни обманутая друж-
ба, ничто еще лока не смущало ея духа, и зеркала ея ду-
ши—лица ея. Чистая, безстрастная и задумчивая по природѣ,

Вѣра.

59

она была всею душой предана долгу; хотя и воспитанная въ обществѣ, она была привязана къ дому и семьѣ, а вѣра ея должна была служить ей щитомъ въ борьбѣ съ жизнью, ибо она была глубоко, непритворно и непоколебимо набожна.

— Да, это весьма рѣдкій типъ, говорилъ старикъ де-Лормъ, въ ту минуту какъ любимица его встала отъ рояля, спѣша оказать княжую-то маленькую услугу княгинѣ Замятиной,—надо быть Славянкой, прибавилъ онъ, выходя въ садъ,—для того чтобы соединять въ себѣ всѣ эти замѣчательныя и противо-положныя качества, свойственныя нерѣдко русскимъ женщинамъ. Посмотрите, продолжалъ онъ, указывая рукой по направ-ленію къ виллѣ,—какъ своеобразныя эти четыре женщины ко-торыхъ мы сейчасъ только видѣли тамъ.

— Онъ представляютъ рѣдкое явленіе космололитизма, воз-разилъ собесѣдникъ его Италіянецъ.

— Согласенъ съ этимъ, но тѣмъ не менѣе вѣрно то что онъ столько же, если и не больше, космололитки по природѣ, какъ и по воспитанію. Я замѣчалъ то же самое въ мунщинахъ столь-ко же сколько и въ женщинахъ. Народъ этотъ похожъ на Гер-маицевъ по умственнымъ способностямъ, на Италіянцевъ по пылкимъ страстямъ своимъ и на сѣверныхъ жителей по глу-бинѣ чувствѣ; между тѣмъ они такъ же любятъ общественную жизнь и такъ же способны къ ней какъ и любой изъ нашихъ Парижанъ; они подвижны и уклончивы какъ Греки и въ то же время истинные сыны Востока, какъ по любви своей къ роскоши, такъ и по способности претерпѣвать, а также и при-чинять жестокости съ нѣкотораго рода равнодушіемъ. Ни одинъ народъ не страдаетъ отъ скуки такъ какъ они, хотя ни одинъ не обладаетъ столькими средствами противъ нея; ихъ способ-ность къ языкамъ и любовь къ музыкѣ вошли въ пословицу, но вмѣстѣ съ тѣмъ они пристрастны ко всѣмъ азартнымъ играмъ. Выспіе классы одарены, повидимому, болѣзненною влечатительностью сознаго тяжелаго и утонченаго свойства, но со всѣмъ этимъ, со всѣмъ властолюбіемъ предковъ своихъ боярѣ, они соединяютъ въ себѣ и много терпѣливо-непреклон-ной выносливости рабовъ, которыхъ они кормили и били въ то же время и грудью которыхъ они всѣ были вскормлены.

Monsieur де-Лормъ усѣл了я на обломокъ колонны, размыш-ляя о сдѣланной имъ характеристикѣ, и затѣмъ направилъ луть свой къ городу, улыбаясь дорогой при мысли о названіи данномъ въ Римѣ, этомъ городѣ прозвищѣ, княжнѣ Вѣрѣ.

60

Итальянцы прозвали ее просто *la distinta*, то-есть **рѣшкою**, выдающеюся.

Придется ли кому-нибудь покорить себѣ и завладѣть этой *distinta*? Достанется ли она въ жены князю Сер'dу? Откажешь ли она жениху Англичанину? вотъ какие вопросы волновали въ это время душу полковника Сень-Джона. Читатель золенъ знать что онъ уже окончательно услокоилъ себя насчетъ того что лордъ Кендаль будетъ согласенъ на бракъ его съ иностранкой, по крайней мѣрѣ онъ самъ увѣрилъ себя въ этомъ и теперь лишь выжидалъ какого-либо доказательства того что страсть его остается не безъ отвѣта. Онъ видѣлъ что Вѣра была сдержанна, скромна и спокойна, и рѣшилъ, не безъ основанія, что самая сдержанность эта въ существѣ настолько способномъ любить и внушать любовь есть задатокъ великой силы и глубины чувства, лишь бы только имѣть власть проUDить его. Но до сихъ поръ никто еще не смущалъ спокойнаго теченія этихъ водъ, и ихъ тихая и прозрачная глубина отражала въ себѣ лишь одно небо.

ГЛАВА XIII,

въ которой повторяется старая пѣсня.

Jasked her: „Lassie will ye gang
To see the carse o'Gowrie?“

Шотландская пѣсня.

Читатель можетъ-быть спросить меня, неужели во все время близкихъ сношеній съ русскимъ семействомъ полковнику Сень-Джону ни разу не пришли на память русскіе кресты переданные ему при Инкерманѣ?

Оно чуть было и не случилось такъ, но не вслѣдствіе без-
сердечія со стороны англійскаго офицера, на думѣ кото-
раго такъ долго это обстоятельство лежало тяжкимъ бреме-
немъ. Ставъ для него одно время предметомъ болѣзненной,
надъ всѣмъ преобладающей тревоги, естественно было что
и это чувство, какъ и всякое другое проявленіе ипохондріи,
уступило мѣсто новымъ, болѣе здоровымъ интересамъ жиз-
ни. Въ немъ осталось лишь искреннее сожалѣніе, вслѣдствіе
невозможности исполнить когда-либо завѣщаніе умирающего
Русскаго, сожалѣніе тѣмъ болѣе горькое что въ настоящее

Вѣра

61

время ему представлялся чрезъ посредство новыхъ друзей его отличный случай прелроводить завѣтъ этотъ въ Россію, вмѣстѣ съ давно лежавшими у него памятниками послѣдняго часа молодаго ратника.

Пробѣлъ въ ламяти полковника Сень-Джона дѣлалъ это не-
возможнымъ, и понятно что онъ не особенно желалъ разказы-
вать объ этомъ случаѣ Замятинымъ; это была совершенно
безполезная и тяжелая для него исторія, не имѣвшая ника-
кой цѣли; къ чему было ему говорить о печальномъ приклю-
ченіи и объ еще печальнѣйшемъ часѣ, не будучи въ состояніи
представить ни объясненія, ни возмездія семьѣ этого юноши?
Всякій разъ какъ разказъ этотъ готовъ былъ непрошеный со-
реваться съ языка его, онъ удерживалъ себя, и разъ только
намекнулъ на это обстоятельство, оставшись вдвоемъ съ ма-
терью Вѣры.

Насколько она могла узнать что-либо изъ этого разказа и
насколько могла бы прийти на помощь его ламяти, разспро-
сивъ его о возрастѣ, наружности и мундирѣ его жертвы,
осталось неизвѣстнымъ, потому что разговоръ ихъ былъ пре-
рвань въ самомъ началѣ прибытіемъ гостей, и вѣроятно раз-
казъ этотъ не обратилъ на себя особеннаго вниманія Анны
Оедоровны, потому что она болѣе никогда не возвращалась
къ нему, а полковникъ Сень-Джонъ, разумѣется, не желалъ на-
вязывать его еще разъ ея вниманію.

Онъ ежедневно выжидалъ удобнаго случая чтобъ объявить
Вѣрѣ о любви своей, но до сихъ лорѣ случай этотъ все не
представлялся. Онъ никогда не бывалъ съ нею наединѣ; она
имѣла, ловидимому, глаза и уши лишь для наблюдений надъ
здоровьемъ своей матери; извѣстіе что черезъ нѣсколько дней
онъ долженъ будетъ оставить Римъ не произвело на нее впе-
чатлынія, а въ гостиной княгини Анны если не шелъ общій
разговоръ, то Сержъ Донской завладѣвалъ заразъ и роялемъ,
и вниманіемъ ея дочери.

Наканунѣ отъѣзда его изъ Рима, новые друзья отправились
вмѣстѣ смотрѣть видъ съ San Pietro въ Монторіо, и между
тѣмъ какъ больная оставалась въ каретѣ, полковникъ Сень-
Джонъ очутился вдругъ вдвоемъ съ Вѣрой, подошедшею къ
краю террасы.

— Не говорилъ ли я вамъ что въ качествѣ вашего провод-
ника я приберегъ для васъ лучшій видъ къ концу нашего пре-
быванія? спросилъ онъ ее.

62

Приложение к Русской В literature.

— Это действительно самый лучшій видъ, возразила она, смотря внизъ на Транстеверинское сады, разстилавшіеся у ногъ ея, и затѣмъ оглядываясь на окружавшую ихъ дивную панораму. Въ волшебно-прозрачной атмосферѣ абрѣльскаго дня всѣ предметы казались ясны для взора: далекія волны бившіяся о берегъ Остіи, рѣка струившаяся по городу и спѣшшіе вдали чудные очерки холмовъ.

— Это самый лучшій видъ, жаль только что онъ послѣдній, прибавила она; — благодарю васъ за то что вы привели меня сюда; я никогда не забуду этого мѣста.

— Такъ; а я по своему самолюбію желалъ бы чтобы вмѣстѣ съ тѣмъ вы вспоминали иногда и обоѣ мгѣ.

— О, неужели вы можете сомнѣваться въ этомъ? отвѣчала Вѣра съ яснымъ простодушіемъ, подававшимъ мало надежды на отзывъ его нѣжному признанію. — Грустнѣе всего то что, проливъ здѣсь такое славное время и сблизившись съ такими добрыми друзьями, приходится разставаться со всѣмъ этимъ, хотя собственно говоря вы сами оставляете насъ, полковникъ Семь-Джонъ; неужели вамъ действительно необходимоѣхать завтра и нѣтъ ли на это какого-нибудь rMEDIO, какъ говорятъ Римляне?

— Къ сожалѣнію нѣтъ; вы знаете, Англія ожидаетъ отъ какого человека исполненія долга.

— Мгѣ жаль что вамъ приходится возвращаться въ Англію раннею весной; къ тому же я не люблю когда друзья мои находятся въ странѣ которой я никогда не видала.

— Но когда-нибудь вы увидите ее. Не хотите ли познакомиться съ ней и попробовать полюбить ее? Что бы вамъ полытаться? Онъ не посмѣть прибавить „ради меня“.

— Не сочтите это за нелюбезность съ моей стороны, по знаете ли, мы такъ много путешествовали съ тѣхъ поръ какъ я себя помню что я никогда не мочтаю о новыхъ путешествіяхъ, а думаю лишь какъ бы пожить на родинѣ, еслибъ это было можно.

— А съ Англіей вы не могли бы сродниться?

— Полагаю что никогда; видите ли, мы разъѣзжаемъ такъ много по свѣту лишь ради мама, а вашъ климатъ былъ бы ей вовсе не въ пользу. Проведи она мѣсяцъ среди морскихъ вашихъ тумановъ, они убили бы ее. Я иногда думаю, придется ли мнѣ когда-нибудь воротиться въ Россію?

Вѣра.

63

— Развѣ вы такая патріотка и такъ пристрастны къ своему родному?

— Я большая патріотка, но къ своему не пристрастна, потому что слишком мало жила на родинѣ; лишь во время Крымской войны мы прожили тамъ три года, а теперь мама такъ больна что я не думаю чтобы намъ можно было скоро возвратиться. Если купанья въ Исчіи окажутъ ей пользу, то мы будемъѣздить туда каждый годъ, а зиму будемъ проводить вѣроятно гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ. Мнѣ бы болѣе всего хотелось пріѣхать опять сюда, и знаете ли, мы отправляемся сегодня лить воду въ *Trevi*, такъ вы должныѣхать съ нами и напиться тоже воды. это будетъ знакомъ какъ нашего, такъ и вашего возвращенія сюда. И затѣмъ Вѣра сѣла въ карету къ матери и покатила съ ней назадъ въ отель.

Среди всей этой милой, веселой болтовни о будущихъ пла- нахъ, могло ли что-либо подать надежду Генри Сень-Джону на сочувствіе его страсти.

Старая пѣсня повторилась снова, и Вѣра прощаясь шесть лѣтъ тому назадъ съ Алексѣемъ, была столько же незнакома съ любовью, какъ и въ настоящую минуту.

Полковникъ Сень-Джонъ почувствовалъ что занималъ лишь мѣсто друга въ ея сердцѣ, и послѣ приведенного разговора рѣшилъ что лучше не подвергать себя опасности лишиться и этого мѣста, сдѣлавъ ей формальное предложеніе. У Замяти- ныхъ были можетъ-быть иные планы касательно будущности ихъ дочери; однимъ словомъ, день прошелъ, а онъ ничего не высказалъ и не сдѣлалъ рѣшительного, а при наступленіи ве- чера убѣдился что ему слѣдуетъ сказать прости всякой на- деждѣ и приговорить себя къ вѣчному молчанію.

Изъ всей группы собравшейся вокругъ фонтана въ *Trevi*, Вѣра была самая веселая и оживленная, именно потому что она относилась всѣхъ равнодушнѣе къ предстоявшей раз- лукѣ. Она стала на колѣни и почерпнула рукой воды, замочивъ притомъ свое хорошенькое личко и смѣясь этому; кивала головой собранію каменныхъ боговъ, окружающихъ бассейнъ и принимавшихъ исполніскіе размѣры въ мрачной тѣни неболь- шой, озаренной луннымъ свѣтомъ, площадки. Затѣмъ она не- премѣнно захотѣла налолнить водой чашку для матери и отнесла ее сама въ карету.

— Вылейте эту воду и пожелайте притомъ намъ всѣмъ

64

возвратиться снова сюда на будущую зиму, душенька моя, скажала она ей; Анна (Еедоровна хлебнула изъ чашки и затѣмъ откинулась назадъ на подушки, думая болѣе „объ источникѣ чистомъ безсмертномъ“, струившемся въ вѣчной обители, гдѣ люди не будутъ знать болѣе жажды.

— Сподоби, о Господи! прошелтала она, — меня и дитя мое вкусить источника жизни тамъ гдѣ въ предвѣчномъ мирѣ Твоемъ локоятся всѣ Святые Твои.

Вѣра между тѣмъ воротилась къ фонтану: она стояла тамъ одна, и полковнику Сень-Джону, не будь онъ уже убѣжденъ въ ея равнодушіи къ нему, пришлось бы вполпѣ уобѣдиться въ этомъ теперь, потому что она почти вовсе не говорила съ нимъ съ тѣхъ лоръ какъ они собрались вокругъ фонтана. Его же глаза, напротивъ, не покидали ее. Послѣднимъ воспоминаниемъ вынесеннымъ имъ изъ Рима былъ образъ Вѣры, стоявшей одиноко, вся въ бѣломъ, на краю бассейна, каклонившейся затѣмъ къ водѣ, и смочивъ въ ней пальцы, осѣнившей знаменіемъ креста свои губы, лобъ и глаза.

Ему представлялась она въ своей молодости, чистотѣ и непорочной бѣлизнѣ ангеломъ Цѣлительнаго Источника. Какой безумецъ былъ онъ что падѣялся завладѣть ею. Кто изъ странниковъ стремившихся къ Вибсаидѣ дерзалъ удержать при себѣ ангела. Міръ и всѣ боящіе исцѣлялись всякій разъ какъ его блистающія крылья и бѣлосѣжныя столы волновали воду источника; но развѣ самъ ангелъ не оставался вѣчно свободень?

Въ маѣ Замятины выѣхали итъ Рима въ Исчію, а въ сентябрѣ вѣсти изъ Россіи отозвали ихъ домой. Князь Михальцѣ находившійся долго въ немилости при дворѣ, былъ назначень камергеромъ и долженъ былъ немедленноѣ хать въ Петербургъ. Его жена и дочь медленнѣе послѣдовали за нимъ, нѣсколько времени спустя, и наконецъ тоже достигли Петербурга. Не было человѣка довольнѣе князя; но не успѣлѣ еще онъ принять поздравленнія всѣхъ друзей своихъ, какъ Анна Еедоровна отлетѣла изъ Сѣверной Венеціи въ страну „гдѣ нѣтъ болѣе въ анѣ морскихъ“.

66

Замятинь поселился съ дочерью своей въ Клерцѣ-отелѣ, не-
дѣли три спустя послѣ открытія выставки 1862 года. Выстав-
ки открытой еще не вполня, надо прибавить, если вспомнить
о „снова наступившемъ хаосѣ“ царствовавшемъ во многихъ
частяхъ громаднаго кирличнаго строенія, природное безобра-
зіе котораго скрашивалось скорѣе прекрасными картинными
галлерейми нежели удачнымъ размѣщеніемъ разнообразнаго со-
деріканія.

Князь Замятинь посетилъ выставку; онъ взялъ съ собою и
дочь свою, но Вѣра очень скоро почувствовала утомленіе отъ
постоянныхъ странствій. Зима проведенная въ По не вполня
еще возстановила ея силы, истощенныя лихорадкой, постигшею
ее прошлою весной, вслѣдъ за ударомъ нанесеннымъ ей смертью
матери, и оставившею по себѣ сильное нервное разстройство
и упадокъ духа. Тслерь они возвращались домой въ Петер-
бургъ, но по дорогѣ заѣхали въ Лондонъ на выставку, ибо
князѣ предписано было развлеченіе и леремѣна мѣста, а князя
воспламенить разказъ о выставленной тамъ пушкѣ.

Онъ безъ устали разсматривалъ орудія Армстронта и другія
принадлежности войны, такъ странно соединенныя тамъ съ
образцами мирныхъ искусствъ. Вѣра осмотрѣла новомолый
дрезденскій фарфоръ и затѣмъ сѣла снова рядомъ съ отцомъ
тамъ гдѣ можно было отдохнуть немного отъ громкаго стука
рабочихъ, все еще нелріятно раздававшагося во многихъ мѣ-
стахъ здагія. Ей удалось счастливо избѣгнуть участи и постиг-
шей нѣкогда при подобныхъ же обстоятельствахъ ея біографа,
присутствовавшаго при сравнительномъ испытании барабановъ
на выставѣ 1867 года, но она чувствовала сильное утомленіе,
особенно вслѣдствіе осмотра пушекъ и трофеевъ, лоражавшихъ
не вдальекъ ея взоры. Толпы зрителей расхаживали мимо, на-
вѣвая на нее то чувство одиночества, котораго одного до-
статочно чтобы превратить физическую усталость въ тяжелое
настроеніе духа, какъ вдругъ ее замѣтилъ и неожиданно при-
вѣтствовалъ полковникъ Сенъ-Джонъ. Онъ былъ одинъ и ка-
зался столько же лораженъ какъ и она нежданною встрѣчей.

— Я никакъ не думалъ увидать васъ въ Лондонѣ! И затѣмъ
послѣдовали обычныя взаимныя привѣтствія:—Какъ давно они
не видались? — Уже болѣе двухъ лѣтъ. Вопросъ о здоровѣй
княгини Замятиной чуть не сорвался съ губъ полковника
Сенъ-Джона; но одного взгляда на черное платье Вѣры и на
что-то въ лицѣ ея было достаточно чтобы не дать ему загово-

Вѣра.

67

рить съ ней о матери. Поговориѣ минутъ десять съ молодою
дѣвушкой, онъ узялъ однако отъ нея самой о понесенной ею
утратѣ, о придворномъ чинѣ недавно полученномъ ея отцомъ,
объ ихъ будущемъ пребываніи въ Петербургѣ и о настоящихъ
планахъ путешествія. Онъ смотрѣлъ на Вѣру, пока она го-
ворила, и спрашивалъ себя, оказалась ли Вѣра жившая въ его
сердѣ и воспоминаніи не похожей на дѣйствительную живую
Вѣру, или же княжна въ самомъ дѣлѣ измѣнилась? Она измѣ-
нилась, и онъ начиналъ сознавать это. Она измѣнилась, безъ
сомнѣнія, но была все такъ же мила и очаровательна. Волосы ея
были все такъ же золотисты, только она причесывала ихъ иначе,
станъ все такъ же леокъ и строенъ, но въ траурномъ платьѣ
своемъ она казалась еще выше и тогْьше; глаза ея, попрежнему
большіе, дѣтскіе и синіе какъ фіалки, приняли болѣе сосредо-
точенное выраженіе, и на всемъ миломъ бѣдно-нѣжномъ лицѣ
ея лежала какая-то печаль, чуждая ему въ прежнее время.
Когда отецъ ея заговорилъ съ нимъ, онъ могъ наблюдать за
нею на свободѣ. Какъ она была хороша! Какъ все въ ней было
полно правды, глубины и прелести! Какъ она была внимательна
ко всему, хотя во всѣхъ движеніяхъ ея проглядывала усталость!
Какъ милъ былъ ея голосъ, когда она говорила, растягивая
немного всѣ пласныя буквы и придавая какъ французскому
такъ и англійскому языку оттѣнокъ своего роднаго. Когда она
улыбалась, губы ея принимали самые очаровательные изгибы:
надъ ея жемчужными зубами, и сколько терпѣнія, сколько ума
она обнаружила, когда появленіе военнаго знакомаго имѣло не-
счастіе воспламенить вчовь влеченіе ея отца къ Армстронго-
вымъ пушкамъ, и онъ предпринялъ съизнова осмотрѣ ихъ.

Во время этого *da capo* Вѣрѣ пришлось не мало слышать
о зарядахъ и выстрѣлахъ, о лороховыхъ камерахъ и лафе-
тахъ, о крѣпостныхъ орудіяхъ и мортирахъ и объ извѣстныхъ
французскихъ полевыхъ орудіяхъ „de douze“, насчетъ которыхъ
князь Михаилъ развивалъ свою особенную теорію, для про-
страннаго поясненія которой ждалъ лишь терпѣливаго слуша-
теля. Вѣра знала что для развитія мыслей его требовалось
всегда не мало времени, и потому сѣла рядомъ съ нимъ. поста-
вивъ свой loходный стулъ среди всѣхъ этихъ орудій смерти,
и тихо слушала его, будучи слишкомъ хорошо воспитана для
того чтобы выказать скуку; но со своимъ бѣлымъ личикомъ,
въ черномъ платьѣ своемъ, прикасавшемся къ грудамъ ядеръ,
она казалась какою-то Ифигеніей. Руки ея лежали сложенныя

5*

68

у нея на колѣняхъ и она совсѣмъ затихла. Думала ли она въ
это время о старомъ домѣ въ Москвѣ и о вечернихъ лучахъ
игравшихъ на террассѣ, и о томъ минувшемъ весеннемъ лнѣ,
когда рядомъ съ ней стоялъ влюбленный юноша, и жизнь ея
была тоже въ своей ранней веснѣ?

А изувѣченный войной человѣкъ стоявшій теперь рядомъ
съ ней, — о чемъ думалъ онъ? Онъ думалъ лишь объ одномъ,
гдѣ, когда и какъ увидать ее еще разъ. Но онъ вовсе не то
сказалъ ей. Выходя наконецъ изъ зданія и провожая ее до
кареты, онъ лишь спросилъ ее: „вы собираетесь много весе-
литься?“ Вопросъ отчаянно глупый и пошлый, какъ скажетъ
каждый изъ читателей. Но какъ бы ни была встрѣча ваша съ
дамой вашего сердца преполнена внутреннихъ волненій, вы
должны же сказать ей что-нибудь, а случись эта встрѣча среди
лondонскаго сезона, въ мѣстѣ посвященнымъ общественнымъ
удовольствіямъ, вамъ едва ли удастся избѣжать какого-нибудь
вестерлимо казенного вопроса. Вѣра отвѣчала ему что до сихъ
поръ они жили очень тихо, обѣдали разъ въ лосольствѣ и вы-
ли три раза въ оперѣ, но что завтра имъ предстоитъ собраніе
въ саду герцогини У.

— Гдѣ я надѣюсь увидать васъ.

Тутъ они разстались; Вѣра выразила надежду что завтра не
будетъ дождя. Конечно ожиданіе встрѣтиться со своимъ прі-
ятнымъ римскимъ знакомымъ придало особую привлекатель-
ность предстоявшему удовольствію.

— Какъ пріятно встрѣтить снова кого-нибудь изъ тѣхъ ко-
го мы знавали въ Римѣ! сказала она за обѣдомъ отцу.

— Въ Римѣ? Ахъ, да, Римъ славный городъ. Еслибы не про-
довольственная часть, то Римъ былъ бы во всѣхъ отношені-
яхъ прекраснымъ зимнимъ пребываніемъ, но я долженъ ска-
зать что это учрежденіе тамъ очень плохо, а я не могу жить
какимъ-нибудь алельсиномъ, чуточкой тѣни и громадною долей
восторженности, какъ напримѣръ ты, та fille. Полковникъ
Сень-Джонъ замѣчательно умный малый; у насъ, въ Россиі,
такой человѣкъ пригодился бы. Вотъ чтò я называю человѣ-
комъ солиднаго образованія. Его оцѣнка моихъ мыслей на-
счетъ маленькихъ французскихъ орудій была истинно замѣча-
тельна; онъ говорилъ что въ музеѣ клуба его есть модели мо-
гущія заинтересовать меня; я нелремѣнно отправлюсь какъ-
нибудь съ нимъ, посмотрѣть на цехъ.

Вѣра.

69

О, кулидонъ! Какое множество отцовъ обманываешь ты
ежедневно подобнымъ безсовѣстнымъ образомъ!

Погода, во власти которой было превратить праздникъ княз-
ны Вѣры въ самое унылое изо всѣхъ торжествъ, оказалась
благоприятною, и день былъ одинъ изъ тѣхъ которые выказы-
ваютъ англійскій климатъ и англійскую природу съ особенно
выгодной стороны. Обиліе, свѣжесть и роскошь зелени оттѣ-
нялась бѣлыми и розовыми цвѣтами; тамъ и сямъ висѣли кисти
сирени и кимолости, какъ бы увѣнчанныя цвѣтами каштано-
выхъ деревьевъ. Дернъ былъ мягокъ какъ бархатъ, гладокъ и
весь озарень солнцемъ, а на немъ толпились веселыя группы,
то садившіяся отдохнуть подъ тѣнь деревьевъ, то исчезавшія
изъ глазъ на склонѣ прелестной лужайки, спускавшейся къ югу.

Повидимому, князьна Вѣра Замятина вошла въ этотъ се-
зонъ въ моду. Она пріѣхала въ Лондонъ дней десять тому на-
задъ, зная въ немъ всего какихъ-нибудь человѣкъ десять; но
сегодня всѣ за ней ухаживали и замѣчали ее.

Полковникъ Сенъ-Джонъ видѣлъ какъ любовались ею, слы-
шалъ какъ восхищались ею, но ни разу не присоединился къ
хвалебному хору, потому что голосъ въ глубинѣ его собствен-
наго сердца говорилъ ему слишкомъ громко, какъ хороша, ми-
ла и непорочна оная.

Около шести часовъ имъ завладѣла леди Морлекъ.

— О! полковникъ Сенъ-Джонъ, есть ли надежда что вы сво-
бодны отобѣдать съ нами въ субботу? Я надѣюсь что намъ
удастся упросить васъ; я желала бы чтобы вы были у насъ
вмѣстѣ съ этими Русскими; вы вѣдь, кажется, знакомы съ
ними?

— Да, это мои старинные, римские знакомые. Вы очень до-
бры, леди Морлекъ, и я очень радъ чести быть у васъ.

— Итакъ въ субботу, въ восемь часовъ. Мы люди довольно
аккуратные, какъ вы знаете.

— Я это знаю. Что подагра лорда Морлека?

— Теперь онъ чувствуетъ себя порядочно, благодарю васъ.
Какъ хорошо одѣвается эта дѣвушка, право — и она приста-
вила къ глазу лорнетъ, разматривая Вѣру, стоявшую у дер-
новой скамьи, недалеко отъ нег.
— Да, и такъ просто вмѣстѣ съ тѣмъ.

— Истинно мужское замѣчаніе! Да это бѣлое платье стоило страшныхъ денегъ.

70

— Въ самомъ дѣлѣ? Тѣмъ лучше для модистки; для той на которую оно надѣто оно не выигрываетъ отъ цѣны.

— Нѣтъ, вы правы. Мы всѣ кажемся такими непизящными рядомъ съ ней.

Нарядъ о которомъ шла рѣчь состоять изъ тѣхъ чудесныхъ соединеній обѣной кисен, кружевъ и вышивокъ, которые производятся лишь въ Парижѣ и носить которые имѣтъ право лишь единственное дитя богатаго человѣка. Появленіе Вѣры въ этомъ нарядѣ сдѣлало ее для многихъ предметомъ зависти, и всѣ сочетанія яркихъ цвѣтовъ и разныхъ затѣй украинавшихъ прочихъ дамъ заставляли ихъ казаться, лио выраженнію леди Морлекъ, непизящными въ сравненіи съ безукоризненною свѣжестью ея одежды. Горничная ея окрестила это платье названіемъ *la robe de bébé*.

Собраніе, ничѣмъ особено не отличавшееся отъ всѣхъ подобныхъ собраній, кончилось; но полковнику Сень-Джону, болѣе влюбленному нежели когда-либо, предстоялъ еще объѣдъ у лорда Морлека.

Объѣдъ увѣнчался тоже полнымъ успѣхомъ.

Хозяинъ самъ ловелѣ къ столу хорошенькую свою гостью-ностранку, но полковникъ Сень-Джонъ очутился по другую сторону ея, составляя для нея различные планы развеченій на время пребыванія ея въ Лондонѣ и тѣмъ оказывая услугу и лорду Морлеку. Его сіятельство былъ немножко — да и не немножко—лухъ на одно ухо (то именно у которого сидѣла князь-на) и вслѣдствіе этого ему пришлось выбирать между ея сенебристымъ разговоромъ и отличнымъ объѣдомъ стоявшимъ предъ нимъ. Счастливая, пришедшаяся кстати, любезность полковника Сень-Джона дала ему возможность посвятить себяъ послѣднему, чтō и было. Безъ сомнѣнія, всего пріятнѣе какъ для молодыхъ людей, такъ и для самого лорда Морлека, хотя ему, можетъ-быть, это обстоятельство и послужило нѣ сколько во вредѣ, ибо онъ получилъ на слѣдующій день приступъ подагры, и говорятъ, просидѣлъ цѣлую передъ въ своей комнатѣ. Онъ говорилъ что „все это надѣлала земляника“ и что она очень вредна при подагрѣ.

Благодаря планамъ составленнымъ въ этотъ вечеръ, короткое пребываніе въ Лондонѣ было полно для Заметныхъ разнообразныхъ развеченій. Какъ военные такъ и женскіе вкусы были вполнѣ удовлетворены, вслѣдствіе стараній полковника Сень-Джона; военный элементъ даже преобладалъ нѣ сколько

Бѣра.

71

чтo впрочемъ было неизбѣжно. Князь Михаилъ вполнив воспользовался этимъ. Онъ побывалъ во всѣхъ казармахъ въ самомъ Лондонѣ и въ окрестностяхъ его (и ему пришлось познакомиться при этомъ случаѣ и съ нѣ которыми весьма плохими) и свозилъ дочь свою на смотрѣ гвардіи въ Сенъ-Джемесѣ, гдѣ она увидала собственными глазами тѣхъ людей и преемниковъ ихъ которые дважды своими рѣдкими красными рядами встрѣтили и сразили цвѣтъ русской лѣхоты. Благодаря недавнему осмотру всевозможныхъ казармъ, князь Михаилъ Заматинъ былъ узнанъ въ лицо многими, и солдаты съ Крымскою медалью на груди ухмылялись, глядя на старыхъ враговъ своихъ, Русскихъ, лоявившихся предъ ними въ новомъ для нихъ видѣ, ллотнаго, пожилаго господина, съ густыми бѣлыми усами, и молодой дѣвушки въ черномъ прозрачномъ ллатьѣ, съ лицомъ похожимъ, какъ сказалъ кто-то изъ нихъ, „на бѣлую розу“.

Затѣмъ они провели день въ Винцзорской рощѣ и два весьма каркихъ часа въ королевской академіи, да перенесли еще разъ, какъ выраffалась Вѣра, „каторгу“, на выставѣ и даже побывали на разводѣ въ Альдершотѣ, гдѣ мелкая пыль забилась имъ въ ротъ и въ глаза и гдѣ они завтракали въ палаткѣ южнаго лагеря, устроенной такъ изящно и роскошно что по ней трудно было составить себѣ даже приблизительное понятіе о походной жизни и изъ оконъ которой, изъ-за розовыхъ, развивающихся занавѣсокъ, вы могли видѣть холмистую, привольную мѣстность и голубой, окутанный туманомъ, небосклонъ и слышать бой барабановъ и звуки военной музыки, гремѣвшей God save the Queen; потомъ возвратились съ экстреннымъ поѣздомъ домой, прямо къ обѣду въ лосоьствѣ, и немногоъ позднѣе, поѣхали на вечерѣ въ домъ графа Х.

— Вы себѣ представить не можете до какой степени я устала, говорила Вѣра, встрѣтаясь тамъ съ полковчикомъ Сенъ-Джономъ; она разказала ему всѣ свои подвиги, между тѣмъ какъ онъ отыскивалъ ей стулъ.—Какъ тутъ хорошо, продолжала она, окидывая взглядомъ большую гостиную, наполненную экзотическими растеніями, и пріемную, превращенную въ маленькую пальмовую рощу.— Это похоже на вселебный островъ Южнаго Океана.

— Не хотите ли пойти на верхъ и посмотреть на туземцевъ? спросилъ онъ, и они стали подниматься вверхъ ло

72

Приложение к Расскому Вестнику.

левестниц, ведшей въ галерею и въ верхнія парадныя ком-
наты.

Князна Вѣра, вся въ обломъ, съ половиной своихъ волосъ
распущенной по ласчамъ и безъ всякихъ украшеній, исключая
жемчуга, была самою замѣчательною женщиной изъ всего
собранія.

— Вотъ тамъ, на лѣстницѣ, стоитъ русская красавица, сказа-
залъ кто-то,—а съ ней полковникъ Сень-Джонъ; тотъ чтò лишил-
ся руки въ Крымской кампаніи, прибавилъ кто-то другой, и
такимъ образомъ шли изъ устъ въ уста толки о ея наружности.
Она же говорила:—Всѣ лондонскія собранія похожи оно на друг-
ое; вездѣ все та же толпа — и въ огромномъ дворцѣ, какъ
этотъ, и въ маленькомъ домѣ, а женщины отличаются такими
плохими туалетами и такими хорошенькими личиками ка-
кихъ не найдешь ни у какихъ другихъ женщины во всемъ мірѣ.

Не будь полковникъ Сень-Джонъ Англичаниномъ, онъ не-
премѣнно воспользовался бы случаемъ чтобы сказать ей съ
любезнымъ локлономъ что она соединяетъ въ себѣ всѣ пре-
лести какъ наряда, такъ и наружности, но подобныя рѣчи были
не въ его характерѣ. Онъ старался всѣми силами скрыть отъ
самого себя и отъ другихъ что былъ сильно влюбленъ, да еще
къ тому же въ женщину обывшую лѣть на двадцать моложе его
и смотрѣвшую на него, по всей вѣроятности, лишь какъ на
стараго друга своей матери и только въ ламять ея расположен-
ную къ нему. Если существовалъ когда-либо на свѣтѣ чело-
вѣкъ мечтавшій послѣдовать примѣру Понса де-Леона и
отправиться на край свѣта въ поиски за Fontaine de Jour-
vence, возвращавшимъ, по преданію, людямъ молодость, то
полноковникъ Сень-Джонъ былъ въ послѣднія недѣли именно
этотъ человѣкъ. Увы! Бѣдное девятнадцатое столѣтіе и обѣ-
ные герои его! Никакое зелье Медеи и никакой далекій и-
сточникъ не въ силахъ помочь имѣ, и герой мой долженъ былъ
лишь бороться самъ съ собой, не зная чтò лучше, бросить ли
сейчасъ же всякую надежду, или же „поставить все на карту",
все потерять разомъ, всѣмъ рискнуть.

Подобная борьба происходила въ немъ въ то время какъ
онъ стоялъ рядомъ съ князной Вѣрой и удовлетворялъ ея любо-
лытству, называя ей по именамъ различныхъ обладательницъ
прелестныхъ личиковъ и безобразныхъ нарядовъ, обранавшихъ
на себя среди толпы ея впиманіе.

Вѣра.

73

— Что это значитъ? спросилъ ея отецъ, въ ту минуту какъ музыка, игравшая все время, вдругъ замолкла.

— Августъ-йшіе гости должно-быть, послышалось въ отвѣтъ.

Хозяинъ вдругъ промчался мимо какъ стрѣла и побѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, а черезъ мгновеніе оркестрѣ грянулъ націо-
нальный гимнъ, и высокое общество, состоявшее изъ Англи-
чанъ и иностранцевъ, вступило въ гостиную. Толпа именѣńила
свое направленіе и двинулась вслѣдъ за высокими особами,
когда они поднялись по лѣстницѣ, въ большую галерею, къ
тому мѣсту гдѣ сидѣли сравнительно оставленные всѣми За-
мятины.

Тутъ случайность предохранила полковника Сень-Джона отъ
возможности лоставить на карту судьбу свою, посредствомъ
лирямаго вопроса и отвѣта. Взглядъ его упалъ на ларочку сидѣв-
шую за одною изъ колоннъ. Это были юноша и молоденькая
дѣвочка и оба они были настолько поглощены обществомъ
другъ друга что ловидимому не обращали вниманія на то что
толпа всѣхъ присутствующихъ отхлынула къ галлерѣ и оста-
вила ихъ почти совсѣмъ однихъ. Они лерешелтывались между
собой, улыбались другъ другу и безпрестанно краснѣли; оба
были хороши какъ ангелы и похожи другъ на друга какъ двѣ
ягодки. Они были между собой въ родствѣ и обоимъ имъ не
было еще девятнадцати лѣтъ. Оба были стройны и тонки, у
о обоихъ были безоблачно-ясные глаза, молодыя губы и моло-
дые голоса. Вѣра тоже замѣтила ихъ и улыбнулась.

— Они точно принцъ и принцесса моего волшебнаго острова,
сказала она.—Какъ жаль что туземцы ваши скоро придутъ и
помѣшаютъ имъ.

— Да, въ самомъ дѣлѣ, какія прелестныя дѣти! Какъ вы думаете, сколько лѣтъ молодымъ друзьямъ нашимъ?

— Лѣтъ семнадцать или восемнадцать, я полагаю; и если они не вполняютъ счастливы теперь, то когда же имъ и быть счастливыми?

— Итакъ, вы хотите сказать что ихъ возрасту и подобаетъ
собственно такое состояние—любить и быть любимымъ?

Вѣра, вовсе не подозрѣвая никакой аффіге pensée въ этомъ
вопросѣ, отвѣчала что „да“, что она такъ думаетъ, а собесѣдникъ
ея не возразилъ ни слова, но минуты двѣ спустя произнесъ съ
загумчивою, доброю улыбкой, не выражавшею ни малѣйшей до-
сады:

— Да, вы правы, безъ сомнѣнія: Эросъ, сидѣдуетъ помнить,

74 Приложение к Руисскому Вѣетнику.

быть совсем маленькій мальчикъ. Тутъ Вѣра засмѣилась, и
разговоръ кончился.

Полковникъ Сень-Джонъ, закуривъ сигару и возвращаясь домой, думалъ про себя: „кажется довольно съ человекѣка быть, вовторыхъ, обѣднякомъ, а вовторыхъ, старикомъ, и нечего бы ему еще разыгрывать изъ себя дурака. Но я долженъ признаться, княжна Вѣра, вы были такие жестоки, хотя, конечно, не могли знать что имѣете. Дѣло съ такимъ старымъ гупцомъ.“ А затѣмъ, мудрецъ или гупецъ нашъ улегся въ постель и видѣлъ во снѣ коронованіе, при которомъ Вѣра была королевой, а королемъ влюбленный юноша встрѣченный въ домѣ графа Х.

## ГЛАВА XV.

### День послѣ ярмарки.

> How could I tell? I should love thee today
> Whom that day I held not dear?

> How could I tell I should love thee away
> When I did not love thee anear.

> — Jean Ingelow.

Увыбающаяся княжна Вѣра вовсе и не подозрѣвала своей ошибки, когда встрѣтилась съ нимъ дня три спустя на обѣдѣ въ Ричмондѣ. Въ продолженіи этихъ трехъ дней, ей недоставало полковника Сень-Джона, и она начала приходить къ сознанію что не только общество его содѣйствовало счастливому расположенію ея духа, но что даже жизнь оживленная его присутствіемъ далеко не похожа на ту которую она вела со времени смерти своей матери, когда тяжелое одиночество надломило и здоровье и духъ ея. Сегодня ей суждено было сдѣлать еще новое открытіе, но только не то что она обидѣла и оттолкнула своего друга. Полковникъ Сень-Джонъ слишкомъ хорошо владѣлъ собою чтобы дать ей замѣтить это. Ему было только немного досадно, говорилъ онъ, на несвоевременную грозу, но дождь вскорѣ пересталъ, и въ то время какъ они возвращались домой, проѣзжая чрезъ Рогам-II-тонъ, Барнесъ-Фульгемъ, даже этотъ поводъ къ неудовольствію исчезъ совершенно. Было уже поздно. И вечеръ былъ одинъ изъ тѣхъ которыми можно наслаждаться лишь послѣ

Вѣра.

75

дождя въ лѣтнее время и которые неизвѣстны въѣ Англии.
Болышія, бѣлыя, пушистыя облака тихо плыли къ сѣверу, и
массы прадѣдовскихъ деревьевъ то исчезали въ тѣні, то оза-
рялись яркимъ свѣтомъ, по мѣрѣ того какъ облака эти засло-
няли собой или открывали взорамъ баграное мерцаніе зари,
разлитое по запахіому небосклону. Древесные листья блистали
въ лучахъ ея, лѣса были полны благоуханій, и олени, встреле-
нувшіеся среди густыхъ деревьевъ, глядѣли лугливо имъ вслѣдъ,
между тѣмъ какъ друзья наши катились по гладкой дорогѣ.
Еще позднеѣ, когда вечеръ превратился почти уже въ ночь,
чудное благоуханіе садовъ стало доноситься изъ-за низкихъ
кирличныхъ заборовъ, за которыми расцвѣтали первыя юнь-
скія розы, гдѣ вился хмель и клематиты и гдѣ бѣлыя розы
отряхали свои молочныя головки, еще отягченныя лѣтнимъ до-
ждемъ. Они еще не успѣли достичь Лондона, какъ рѣдкія звѣз-
ды затеплились уже на небѣ и трепетные лучи ихъ отразились
въ рѣкѣ, по которой медленно тянулись черныя барки, несо-
мыя наступающімъ приливомъ.

Вѣра сидѣла тихая и безмолвная, сердце ея было смущено и
вмѣстѣ полно радости. Близь милаго и вѣрнаго слутника си-
дѣвшаго около нея, среди благоуханной тишины этой юньской
ночи, не мудрено было что сердце это встреленулось наконецъ,
и что русская дѣвушка полюбила Англичанина и его родину,
что ей хотелось ухватиться за счастіе, какъ ребенку протя-
гивающему руки ко всѣмъ цвѣтамъ мимо которыхъ онъ про-
ходитъ. Падучая звѣзда блеснула и покатилась въ это время
по небу; Вѣра вспомнила о повѣрѣѣ что желаніе высказан-
ное во время полета звѣзды исполняется, и сложивъ руки на
колѣняхъ, приподняла глаза и прошептала свою завѣтную меч-
ту: „его любовь“.

Звѣзда упала, и карета свернула на мостъ, ведущій къ Фуль-
гемскимъ переулкамъ, а скоро они очутились среди улицъ и
магазиновъ и всего лондонскаго треска.

Это было въ четвергъ вечеромъ. Пятница оказалась дождли-
вымъ и ничѣмъ не замѣчательнымъ диемъ, но за обѣдомъ князь
Михаилъ вдругъ сказалъ вскользь: „во вторникъ мы уѣзжаемъ
въ Фолькстонъ“.

— Во вторникъ! проговорила Вѣра, опуская на столъ ста-
канъ, только-что поднесенныйъ къ губамъ.

— Да, было бы пожалуй удобнѣе отправиться съ пароходомъ
въ среду, но мы можемъ ночевать въ Фолькстонѣ.

76

Послѣ этой новости Вѣра кушала за обѣдомъ очень мало и вынесла очень мало удовольствія изъ олеры, гдѣ они слушали Фиделію. Порой, глубина чувства и совершенство исполненія великой артистки хватали за сердце дѣвушки и пробуждали въ немъ все могущество и всю силу преданности, составлявшую основу ея характера. Подобно гдѣ Свѣчной, Вѣра могла сказать что любя Бога всѣми силами души своей, она хранила въ себѣ еще большой запасъ любви, который могла расточать не отнимая у него ничего, и, бѣдная дѣвушка! предъ ней открывалась долгая, холодная, унылая, лишенная любви жизнь. Это укаснуло ее.

Нельзя выразить словами ту тоску въ которой она провела весь слѣдующій день. Онъ прошелъ весьма разнообразно, но не принесъ съ собой встрѣчи съ полковникомъ Сень-Джономъ. Въ воскресенье утромъ—такова была ея внезапная атипоманія—ей захотѣлось пойти въ англійскую церковь взглянуть на молящихся Англичанъ.

Не знаю чѣмъ она объяснила отцу это желаніе, но онъ былъ нѣсколько доволенъ возможностью избавиться отъ службы въ Вельбекъ-Стритѣ, хотя и лосовѣтовалъ ей пойти, лю случаю жары, въ самую ближнюю изъ церквей. Она и отправилась, въ сопровожденіи своей горничной, въ ближайшую церковь. Тамъ очутилась она въ угрюмомъ, почти пустомъ зданіи, гдѣ всѣдѣ за равнодушно гудѣвшимъ органомъ, раздавалось отвратительное пѣніе и гдѣ невнятно читаемое богослуженіе заглушалось ревомъ грозы разразившейся надъ городомъ около полудня. Жюли, ея горничная, страшно боялась и вскрикивала „Dieu!“ при каждомъ ударѣ грома. По окончаніи втораго, плохо спѣтаго гимна, другой священникъ сталъ читать у алтаря. Это былъ старикъ, съ львиною головой, и голосъ его, глубокій и выразительный, дрожалъ какъ бы отъ избытка строгаго рвенія, какъ дрожитъ мостъ отъ силы потока клокочущаго и ревущаго подъ нимъ. Среди раскатовъ грома и звучнаго плиска дождя ясно раздавался этотъ голосъ и „Отче напіе“ были первыя слова произнесенныя имъ. Вѣра поблѣднѣла: такъ моглился онъ, тотъ къ кому прильѣлилось теперь ея сердце; и опустивъ голову на руки, она преклонила колѣни и прошептала англійскую молитву на англійскомъ языкѣ. Часто вспоминала она объ этомъ въ послѣдующіе дни. Въ то время молитва эта казалась лишь тщетнымъ, мимолетнымъ вздохомъ, но это было не такъ. Тотъ къ Кому она возносилась—Отецъ всѣхъ на-

Вѣра.

77

родовъ, всѣхъ племенъ и языковъ, и отрадно, даже когда всѣ личныя надежды наши разрушены, уловить, хотя бы цѣной скорби, проблескъ всеобъемлющей отеческой любви Господа.

Остальной день она надѣлась провести дома, увѣренная что около пяти часовъ лоятся полковникъ Сень-Джонъ. Но княземъ Миханломъ овладѣло внезапное и неумѣстное желаніе идти гулять и вести съ собой дочь свою; и злополучная Вѣра отправилась въ паркъ, видѣла тамъ всевозможныя личности до которыхъ ей не было дѣла, и воротившись домой поздно, усталая, нашла тамъ карточку полковника Сень-Джона.

Ей некого было обвинять и некому было помочь ей. Въ понедѣльникъ исчезла послѣдняя возможность свиданія, а во вторникъ, какъ и было рѣшено заранѣе, они отправились въ Фолькстонъ и обѣдали среди шума воль.

Пароходъ отплылъ на слѣдующее утро очень рано, и еще задолго до полудня облые утесы Англіи исчезли изъ глазъ въ тяжелыхъ дождевыхъ облакахъ, между тѣмъ какъ пароходъ скрипѣлъ и качался по волнамъ, унося въ иныя страны одно изъ самыхъ недовольныхъ судьбой созданій когда-либо покидавшихъ гостепріимные берега наши.

Одинокая жизнь снова наступила для Вѣры. Въ Парижѣ она вставала въ семь часовъ и гуляла около часу со своею горничной. Въ пять часовъ пополудни онаѣ здила кататься съ отцомъ; а разъ вечеромъ, въ видѣ великой милости, онъ взялъ ее съ собой въ Булонскій Лѣсъ; но она не просила его повторять чаще эту поѣздку — она старалась совладать съ собой и находила что это удавалось ей легче въ скучномъ отелѣ выходившемъ на Вандомскую площадь, или въ прогулкахъ по магазинамъ—вездѣ гдѣ угодно, только не тамъ гдѣ нѣжныя воспоминанія нелршеныя просыпались въ ея сердцѣ, подъ вліяніемъ сладкаго и благоуханнаго воздуха ночи, среди звѣздѣ, фонарей, экипажей, деревьевъ, прудовъ и цвѣтовъ и лежавшаго на всемъ этомъ покрова таинственности и романтическаго очарованія, который нигдѣ не чувствуется такъ сильно какъ вечеромъ въ Булонскомъ Лѣсу.

Она старалась совладать съ собой, лоборать свое сердце, отучить его отъ всякихъ надеждъ и забыть все. Забыть! Пошлымъ натурамъ легко удается это; грубыя натуры даже хвалятся тѣмъ что ничего не помнятъ. Многимъ легко бываетъ замѣстить снова въ душѣ своей пустоту оставленную смертью, а другіе легко забываютъ друзей своихъ и при жизни. Но есть

78

дупни для которыхъ всего труднѣе на свѣтѣ забыть. Онъ не могутъ достичь этого и никогда не достигаютъ; все что ухается имъ, это усылить на время свои воспоминанія. У балоканья терпѣшіемъ, всѣ воспоминанія затихаютъ какое-лѣ. Но труднѣе всего поддерживать ихъ сопь. Какое-нибудь прикосновеніе пробуждаетъ ихъ, и они просыпаются свѣткія и живыя полрекнему; и въ день ихъ пробужденія, когда сердце охватываетъ спова прекляя пазойливая боль, ничего не остается человеку какъ только молиться чтобы путь былъ сокращень и скорѣе наступило то время когда по торжественному обещанію Отца нашегоъ „для насть все обповѣткѣ“

## ГЛАВА XVI.

### Старый и новый графъ Кендаль.

> What great pain can there be in death which is but a continued swooning, a sweet ignorance of cares, and a never-again returning to the works and dolorous felicity of life?
> 
> Drummond of Hawthornden.

Полковникъ Сень-Джонъ былъ векорѣ отозванъ отъ всѣхъ развлеченій которыя могли представить ему послѣдния недѣли лондонскаго сезона, послѣ того какъ князя Вѣра оставила Англію, и оставила ее не оцѣнивъ его любви—отозванъ вѣстью о болѣзни лорда Кендаля. У стараго пера былъ уже разъ ударъ паралича въ теченіе прополой зимы, и полковникъ Сень-Джонъ, зная что жизнь его висѣла съ тѣхъ поръ на питочкѣ, послѣшалъ при первомъ извѣстіи о нездоровьѣ его въ Гёрстъ-Рояль. Дядя не звалъ его къ себѣ, но въ тонѣ его письма было что-то невольно встревожившее племянника. Онъ однако не захотѣлъ увѣдомлять Ньюбольдовъ, находившихся въ это время въ Л—мейрѣ, о своемъ безпокойствѣ, пока личное свиданіе съ больнымъ не подтвердитъ или не разсветъ оласеній.

Темнота ночи смѣнила вечернія сумерки, когда онъ доѣхалъ до станціи и затѣмъ быстро поскакалъ по направленію къ дому. Воздухъ былъ полонъ мглы, блѣдныя полосы обѣлаго тума-на висѣли надъ долинами, и лѣса бросали темныя, мрачныя

Вѣра.

79

тѣніи. Все это наводило на него учиные и усиливало его тревогу насчетъ внесенного окончанія болѣзни лорда Кендага. Не пріѣдетъ ли онъ, спрашивалъ онъ себя, слишкомъ поздно? Благоразуміе возражало ему на это что люди не умираютъ всѣдествіе первого удара, но страхъ повторялъ ему что припадокъ бывшій со старикомъ два дня тому назадъ могъ легко повести за собой и второй ударъ.

Въ эту минуту большой филинг выпорхнулъ изъ лѣсной чащи и полетѣлъ вдоль по дорогѣ, то кружась, то опускаясь и затѣмъ снова пролодолжая свой зловѣщій полетъ прямо предъ мордами лошадей. Полковникъ Сень-Джонъ бранилъ себя за пробудившееся въ немъ суевѣрное чувство, но никакъ не могъ освободиться отъ ощущенія ужаса или скорѣе отвращенія внушаемаго ему этою птицей съ ея безшумными, напоминавшими летучую мышь, крыльями. Когда она паконецъ усѣлась на другого, протяжный и жалобный крикъ ея разнесся далеко по дорогинѣ, по направленію къ дому.

Ему предстояло ещеѣ хать около мили, и когда онъ избавился отъ ночнаго лугала, воспоминанія прошлаго начали начватъ ему свои чудныя сказки, и всѣ события жизни встали предъ полковникомъ Сень-Джономъ, а съ ними приломнилась ему и неизмѣнная любовь человѣка не только замѣнившаго ему отца, но и сумѣншаго придать связи ихъ еще драгоцѣннѣйшую прелесть дружбы.

Разъ только лордъ Кендаль воспротивился желанію племянника своего; это было тогда, когда, двадцати двухъ лѣтъ отъ роду, Генри Сень-Джонъ намѣревался положить свое сердце, медвѣжью шапку и всю свою будущность къ столамъ миссъ Джорджіаны Линдлей. Родные противились браку ея съ сыномъ человѣка предпріятія котораго, благодаря безумію мистриэ Линдлей, разорили всю ея семью, но лордъ Кендаль пошелъ еще далѣе; онъ прямо отказалъ въ своемъ согласіи, и лишь многоъ лѣтъ спустя племянникъ узналъ о любудившей его къ тому причинѣ. Мистрись Линдлей была единственною любовью стараго пера; сначала она бросила его, предпочитая ему болѣе молодаго и богатаго сосѣда, а сдѣлавшись вдовой, лошняла ухаживаніе брата его Джона, безстыднаго кутилы, мѣтившаго лишь на ея состояніе. Такимъ образомъ она нанесла ему двойной ударъ, и съ цѣлью избѣгнуть встрѣчи съ этой женщиною, какъ во время ея замужества, такъ и вдовства, лордъ Кендаль залерся у себя, отказавшись отъ всякаго сообщенія

80

Приложение к Руศекому Вѣтнику.

со своими сокольниками и злакомыми. Старший кумир его, пустял
и избалмовшая женица, не заслуживал, прав ли, пожертвования
детью жизнью, но тьмь не мечtle граф пришёл в дертву
всю жизнь свою любо воспоминаню о ней, любо своему горю.
Въ этомъ отопшёніи людямъ свойственно обозначивать самихъ
себя, особенно когда они даютъ воспоминаніямъ своимъ волю
на тѣй собой, вмѣсто того чтобы глядѣть на жизнь съ точки
дѣлія ея обязанностей и сѣе дневныхъ требований.

Изъ всѣхъ художниковъ, какъ тревогъ, такъ и повѣтнихъ,
самый могущественный—память прошлаго. Она рисуетъ намъ
картины людія самаго тонкаго отарованія, самой золотой лю-
зейі. Мы зовемъ намъ память нашу вѣрною, но именно этого-то ка-
чества и липена она, та може-ёлѣть мы бы и сами не хотѣ-
ли найти его въ ней. Какіе новые отѣчи нацраєшьваетъ она
золотымъ каранцомъ своимъ на изображенія нашей прош-
лой жизни! Онъ то присоединялъ къ нимъ какую-нибудь по-
дробность, то стираєть съ нихъ пѣкоторыя мелочи, то покла-
дываєть тѣнь на одинъ фактъ, то выдвигаетъ и украшаетъ
другой. Сурово вѣрный снимокъ нашго действительнаго
прошлаго превращаетъ она въ прелестную, художественную
картину, а изъ нея двѣлѣть рельефное изображеніе, и паконецъ
изъ очертаній рельефа слагается стройная статуя. И для это-
го-то кумира любовь готовить золотой алтарь и на пемь вмѣсто
остается образъ. этотъ предметомъ нашего лостонягаго, и какъ
мы полагаемъ, вѣрнаго поклоненія. Особенно часто бываетъ
это съ тѣми жизні которыхъ волей панъ цвовѣлей была липена
двиненія, обновленія и измѣпленій. Такая жизнь бываетъ ли-
шена въ то же время и всякаго мѣрила действительности, ко-
торымъ можно было бы провѣрить шапки впечатлѣнія, и поste-
ленно тѣ изъ нихъ которыя мы приписываемъ воспоминаніямъ
прошлаго становлены въ чѣно новыми для насъ созданными, и
ими-то „оспротѣное сердце“ лытается нападить пустоту свою.

„Ещѣбы не это явленіе, спрашивъ себя подковникъ. Сень-
Джонъ, то чѣмъ еще можно было бы объяснить жизнь увяд-
шую безвозвратно въ Герцъ-Ролдъ?“ Действительно, все су-
ществование графа было принесено въ дертву оскорблѣнному
чувству, и принимая причуды больного воображенія за требо-
ванія души, онъ спачала воображенный себя, а затѣмъ и действи-
тельно сѣвался человекомъ непригоднымъ для общества сво-
ихъ ближнихъ.

Не было сомтигнія, стъ другой стороны, что онъ желалъ

Вѣра.

81

счастіе племянника своего, и Генри Сенъ-Джонъ видѣлъ въ
тоскливомъ желаніи этомъ новое доказательство любви къ не-
му лорда Кендаля и горькій протестъ противъ безсемейнаго
и бездѣтнаго наслѣдника. Теперь, когда силы стали измѣнять
ему, старикъ призывалъ къ себѣ наслѣдника своего не столь-
ко для того чтобъ умереть на его рукахъ, сколько для того
чтобъ устроить его благосостояніе, ибо лордъ Кендаль, при
всемъ сатирическомъ умѣ своемъ, впадалъ тѣмъ не менѣе въ
свойственное всѣмъ заблуждения, полагая что хотя самъ испор-
тилъ всю свою жизнь, однако способенъ указать другому путь
долженствующій непреложно привести къ счастію которое самъ
упустилъ изъ рукъ навсегда.

Какъ мало пользы могли принести ему въ настоящее вре-
мя титулъ и богатство и добрыя наставленія друзей, это
было лучше всего извѣстно самому Генри Сенъ-Джону, но
на пути своемъ въ Гёрстъ-Рояль, предсказывая себѣ жизнь
такую же безотрадную какъ и жизнь дяди, онъ утѣшалъ
себя по крайней мѣрѣ мыслію что ему не въ чемъ было
упрекнуть ни себя, ни другихъ; что въ чистомъ и тихомъ мі-
рѣ сердца Вѣры не было мѣста никакой корыстной или при-
хотливой мысли, и что если она желаетъ быть женой человѣ-
ка одного съ ней возраста, то это вполнѣ естественно, и онъ
не иметь никакого права сѣтовать на нее за это.

Любовь его къ русской дѣвушкѣ не была никогда высказа-
на имъ прямо лорду Кендалю, но что тотъ вполнѣ понималъ
ее, было ясно; лока Вѣра находилась въ Англіи, больной,
казалось, нарочно скрывалъ свой недугъ отъ племянника, же-
лая предоставить ему полную возможность испытать счастіе
свое въ Лондонѣ и не желая смущать его тревогами о себѣ.

— Мы потолкуемъ объ этомъ завтра, коротко проговорилъ
графъ, пробывъ около получаса со своимъ наслѣдникомъ
и Генри Сенъ-Джонъ понялъ, выходя изъ комнаты дяди, зна-
менательный смыслъ этихъ словъ: онъ догадался на чтò
они намекали и понялъ что лордъ Кендаль долженъ пред-
полагать себя уже очень близкимъ къ смерти, если рѣшался
касаться завѣтнаго уголка въ душѣ своего племянника. Ста-
рый перъ, сидя въ своемъ обычномъ креслѣ, пренебрегалъ
всякими принадлежностями болѣзни, но видъ у него былъ
изнеможенный и голосъ его былъ очень слабъ. Слабѣе нежели
девять недѣль тому назадъ, думалъ полковникъ Сенъ-Джонъ,
стоя въ своей комнатѣ и разсѣянно смотря изъ окна на

6

82

Приложение к Расскому Вѣстнику.

лѣтнюю ночь. Подъ окномъ разстилался садъ, любимое мѣсто его; лугъ стлался вплоть до опушки лѣса, тамъ и сямъ прерываемый кустарникомъ и рѣдкими деревьями. На одномъ концѣ сада красовался цвѣтникъ, съ прямыми грядками, подстриженными вязами и кустами остролистника, а на другомъ возвышалась рощица буковыхъ деревьевъ. Сквозь ряды олѣдно-зеленыхъ стволовъ ихъ прокрадывались лунные лучи, мерцая у высокихъ макушекъ и далеко бросая тѣни ихъ на лужайку и на дернѣ.

Громкій стукъ въ дверь заставилъ его вздрогнуть.

— Не пожалуете ли вы въ библіотеку, сэръ? Я боюсь что его сіятельство скончались, закричалъ хриллый голосъ, и онъ, не говоря ни слова, бросился туда. Тамъ, на обычномъ креслѣ своемъ у стола, сидѣлъ графъ; маленькую черную шалочку держалъ онъ въ рукѣ, открытая книга лежала у него на колѣняхъ, полузавѣшенная лампа горѣла предъ нимъ, но нижняя челюсть его опустилась, и онъ былъ мертвѣ.

Не сдѣлалось ли ему предъ тѣмъ дурно? Не звалъ ли онъ? Не звонилъ ли? — Нѣтъ; никто ничего не слыхалъ. Слуга его, войдя, по обыкновенію, къ нему въ одиннадцать часовъ, нашелъ его сидящимъ тутъ, тихо, безмолвно, съ открытою головой; казалось что оставшись одинъ, онъ услыхалъ внезалный призывъ и обнажилъ почтительно голову предъ посломъ Небеснаго Царя. Безъ крика, безъ борьбы, лишь съ этимъ знакомъ почитанія, одиноко, какъ онъ и жилъ, умеръ Стефанъ Сень-Джонъ, второй графъ Кендаль.

Тѣ изъ читателей моихъ которые ознакомились уже съ ними обоими могутъ себѣ представить чтò происходило въ сердцѣ Генри Сень-Джона, когда онъ принялъ на себя вмѣсто дяди управленіе Гёрстъ-Роялемъ.

Вѣра.

83

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
КОЛЕСО ОПИСЫВАЕТЪ ПОЛНЫЙ КРУГЪ.

The whee has come full circle.
King Lear.

ГЛАВА XVII.
СОВѣТЫ СЕСТРЫ.

Если деревенскіе сосѣди полковника Ньюбольда, въ Л—шей-
рѣ, жившіе въ окрестностяхъ помѣстья его, Блексмирѣ, были
похожи на всѣхъ прочихъ деревенскихъ сосѣдей, живущихъ въ
окрестностяхъ другихъ помѣстій, то-есть на людей хрони-
чески страдающихъ недостаткомъ новыхъ мыслей и новыхъ
предметовъ для разговора, то они должны были быть весьма
благодарны Ньюбольдамъ въ настоящій периодъ этой исторіи.
Въ 1862—63 годахъ они могли толковать о титуѣ наслѣдован-
номъ леди Анной Ньюбольдъ, а въ 1863—64, о намѣреніи Длекс-
мирской семьи провести слѣдующую зиму на югѣ Франціи.
Наконецъ, былъ возбужденъ между ними и третій, чрезвычай-
но интересный вопросъ: удастся ли леди Анна выдать краси-
вую кузину мужа своего, „гостившую“ въ то время въ Блекс-
мирѣ, за новаго графа Кендаля? Изъ сожалѣнія къ одино-
честву этого джельтмена, его часто приглашали въ Блексмирѣ,
а тамъ онъ встрѣчалъ постоянно миссъ Гаррингтонъ, къ ко-
торой, какъ и ко всѣмъ женщинамъ и дѣтямъ, былъ чрез-
вычайно добръ и внимателенъ; всѣдствіе этого, не только
сосѣди страдали сильнымъ приладкомъ любопытства, но и
сама хозяйка дома начала волноваться и выпускать въ этомъ
направленіи щупальцы. Не поѣдеть ли Генри съ ними на
зиму въ Никцу? — лисала она ему, рѣшивъ въ умѣ своемъ
что если онъ поѣдеть, то и Оріола Гаррингтонъ будетъ солро-
вождать ихъ. Она получила отъ него слѣдующій отвѣтъ:

„Ничто не въ силахъ заставить меня жить въ подобной пыль-
ной кучѣ, и я удивляюсь рѣшимости Ньюбольда ſхать туда,
гдѣ всякий человекъ, чтобы не умереть отъ тоски, долженъ
сдѣлаться либо ботаникомъ, либо игрокомъ. Случись съ нимъ

6

84

то или другое, я не буду уже въ состояніи пріѣзжать къ вамъ въ Блексмиръ, и потому я лучше побываю у васъ на второй недѣльѣ сентября."

Это обещаніе утвердило нѣсколько леди Анну, и разъ заманивъ брата своего подъ свою кровлю, она начала давать его мыслямъ надеждащееся направленіе или, какъ она выражалась, "подавать Генри добрые совѣты, въ которыхъ никто не нуждается болѣе его"

Удивительная вещь что сдѣлавшись женой и матерью, она какъ бы забыла о разницѣ лѣтъ существовавшей между ними и часто брала на себя видъ женщины пренеполненной житейской мудрости и опытности, не мало тѣшливій лорда Кендаля.

— Отчего ты не женишься? Нѣсколько внезапно спросила она его однажды утромъ, сидя съ нимъ въ своемъ будуарѣ, у окна которого играли ея дѣти.

— Потому что не келаю чтобы кто-нибудь постоянно надоѣдалъ мнѣ.

— Именно тобѣ это бы и не надобдало. Я никогда не видала человека который бы такъ любилъ дѣтей какъ ты, и будь у тебя свой мальчуганъ и своя дѣвочка. Ты бы любилъ ихъ еще больше чѣмъ чужихъ.

— Все это не доказываетъ еще что мнѣ не будетъ надоѣдать жена моя.

— Какой вздоръ! Пожалуста, не разыгрывай изъ себя ненавистника женщинъ. Какъ можетъ надоѣсть теѣ мать твоихъ дѣтей?

— Я буду ей можетъ-быть весьма благодаренъ за то что она ихъ мать, но изъ этого еще не слѣдуетъ чтобъ я желалъ имѣть жену вѣчно болтающую разныя сплетни и испускающую глупые возгласы, закидывающую меня вопросами и играющую на различныхъ инструментахъ.

— Но вѣдь не всѣ же женщины сплетничаютъ, и есть много прекрасныхъ дѣвушекъ не играющихъ ни на какихъ инструментахъ.

— Должно-быть что ихъ или слишкомъ много или слишкомъ мало, потому что мнѣ ни одна изъ нихъ не нравится.

— Что же ты имѣешь противъ нихъ—находишь ты ихъ черезчуръ свѣтскими или, напротивъ, недостаточно свѣтскими?

— И то и другое. Онъ кажутся мнѣ то слишкомъ, то не-

Вѣра.

85

достаточно оживленными, то слишком учеными, то недовольно знающими и такъ далѣе. Дѣвушки живущія въ деревнѣ мнѣ еще больше нравятся; но онъ любятъ играть въ крикетъ, а у меня лишь всего одна рука.

— Ну а лондонскія?

— Всѣ такъ похожи одна на другую что не знаешь какую изъ нихъ выбрать.

— Я тебя не понимаю.

— Представь себѣ, каково мунзинѣ видѣть въ теченіи двадцати лѣтъ, каждый вечеръ около двухсотъ шиньйоновъ, двухсотъ чудовищныхъ кринолиновъ и слышать разъ сорокъ въ вечеръ замѣчаніе что въ комнатѣ очень жарко, да вопросъ, будетъ ли онъ у мистрись Бленкъ?

— Это скучно, согласна съ тобой. Но есть же и весьма образованныя дѣвушки.

— Да, и весьма въ различныхъ видахъ. На прошлой недѣлѣ я велѣ къ столу одну дѣвицу, все время толковавшую мнѣ о Боклѣ; а моя сосѣдка по другую сторону все время толковала о балахъ. Признаюсь, я предпочиталъ преданную баламъ красавицу, какъ менѣе притворную изъ двухъ, хотя въ этомъ отношеніи, могу сказать, онѣ были объ выше посредственности; однако, ты знаешь что я вовсе не противникъ действительно умныхъ и образованныхъ женщинъ, по крайней мѣрѣ я не раздѣляю въ отношеніи къ нимъ болѣзненнаго отвращенія мистрись У.

— Я увѣрена что ея дочери не развиты.

— Въ томъ-то и дѣло; но и этотъ результатъ обошелся ей не безъ материнскихъ хлопотъ. Она разъ объяснила мнѣ что если она можетъ ручаться за полное невѣдѣніе своихъ дочерей касательно исторіи, искусствъ и политики, то это потому лишь что она никогда не позволяла имъ знаться съ умными женщинами.

— Услышь ее обѣдный дядюшка Кендаль, онъ бы нелремѣнно отвѣтилъ ей: „вы достигли полнаго услѣха, сударыня“. Но чтò сказалъ ты ей на это?

— Я лишь могъ ее увѣрить что недугъ этотъ вовсе не приличивъ и чуть было не прибавилъ: особенно въ отношеніи къ людямъ не имѣющимъ къ нему наслѣдственнаго расположенія.

— О Генри! Какой ты сталъ насмѣшникъ! Я увѣрена что потому-то ты и не видишь ничего хорошаго въ людяхъ. Ну,

86

вотъ теперь кузина моя, Оріола Гаррингтонъ, она всегда вы-
ваетъ какъ-то смущена въ твоемъ присутствіи, а между тѣмъ
изъ нея вышла бы отличная жена для тебя.

— Милая моя Энни, чтò сдѣлалъ я тебя что ты вдругъ же-
лаешь надѣлить меня женой преданною литературѣ? Она про-
сто уморила бы меня.

— Это, право, уже черезчуръ не хорошо съ твоей стороны.
Оріола прекрасная дѣвушка. Ты знаешь, Альфредъ объ ней
самаго высокаго мнѣнія, она такъ полезна и пріятна въ на-
шемъ домѣ, и я не понимаю чтò ты можешь имѣть противъ
нея. Отецъ ея далъ ей отличное воспитаніе. Она дѣлаетъ мног-
го добра въ его приходѣ, и ты не можешь отрицать что она
хороша собой.

— Она очень красивая дѣвушка, и я желаю ей лучшаго изъ
мужей, какъ скоро вы съ ней согласитесь относительно выбора,
потому что, полагаю, тебя будетъ трудно разстаться съ ней.
Она вѣдь учитъ начальнымъ молитвамъ вотъ этихъ маленькихъ
друзей нашихъ.

— О, я думаю лишь объ ея счастіи и, право, Генри, не сер-
дись на меня, но я такъ люблю Оріолу что надѣялась имѣть
ее своею сестрой. Мнѣ кажется что ты нравишься ей, хотя и
лугаешь ее вмѣстѣ съ тѣмъ, и она увѣряетъ что не можетъ
говорить когда ты бываешь въ комнатѣ.

— Весьма счастливое стечение обстоятельствъ, милая Энни,
ибо я чувствую что былъ бы не въ силахъ слушать ее. Она
особа превосходная, но весьма не интересная.

Леди Анна локраснѣла.

— Нѣтъ, я не хотѣлъ оскорблять твоихъ чувствъ въ отно-
шеніи твоей кузины, и ты вполгѣ права, любя ее и желая вы-
дать ее замужъ; лучше уже мнѣ открыть тебя свою душу и
признаться прямо что единственная женщина, милая Энни, на
которой я желалъ бы жениться не хочетъ идти за меня, а что
другой жены я не хочу, по крайней мѣрѣ въ настоящее время.

— Кто же это?

— Тоже дщерь Эввы, хотя ты можетъ-быть и не вполгѣ со-
гласишься съ этимъ, узнавъ что она Русская.

— О, Генри! — и леди Анна поблѣднѣла и взглянула на порт-
ретъ Филиппа Сенъ-Джона, висѣвшій между оконъ.

— Я понимаю тебя. Я тоже думалъ не мало, при этомъ, о
сынѣ моего отца и многихъ другихъ дорогихъ мнѣ, оставшихся
на русскомъ полѣ битвы. Но такъ случилось. Пока я самъ былъ

Вѣра.

87

не вполне увѣренъ въ этомъ, я ничего не говорилъ тебя, не
желая напрасно огорчать тебя; но теперь не осталось болѣе
никакого сомкнѣнія.

— Въ чемъ?

— Въ томъ что я люблю ее, что она не хочетъ идти за меня замужъ, и что я не желаю жениться ни на какой другой женщинѣ.

— Кто она такая?

— Княжна Вѣра Замятина, единственная дочь; она лѣтъ на двадцать моложе меня, высока ростомъ, бѣлокура и очень хороша собой, какъ кажется, богата, и какъ я боюсь, плохоаго здоровья. Я встрѣтился съ ними на пути въ Римъ, зимой 1860 года. Я тогда часто встрѣчался съ ней, почти-что лосватался за нее и получилъ отказъ.

— Такъ это было такъ давно! Вѣроятно, она уже съ тѣхъ поръ давно вышла замужъ?

— Сколько я знаю, кѣтъ. Она была прошлою весной въ Лондонѣ, все еще дѣвицей.

— О, такъ это та дѣвушка о которой такъ кричали всѣ. Она въ самомъ дѣлѣ такъ хороша?

— Да, она не только красавица, но и... впрочемъ есть лодробности о которыхъ лишьнее говорить. Дѣло въ томъ что она дала мѣнъ понять что желаетъ выйти замужъ за человѣка подходящихъ къ ней лѣтъ; съ ея стороны это весьма естественно, а съ моей было очень глуло думать что могло бы быть иначе, но моя любовь къ ней заставляла меня воображать себя еще молодымъ, и я забылъ что я на самомъ дѣлѣ не чтò иное какъ увядшій, изувѣченный человѣкъ.

— Милый Генри, не говори съ такою горечью, прервала его леди Анна Ньюбольдъ, кладя ему руку на колѣно,—и тебя еще, можетъ-быть, жизнь готовить счастіе впереди.

— Я не чувствую никакой горечи, а безумную, глубокую любовь мою я до сихъ поръ хранилъ одинъ въ душѣ своей.

— Такъ ты ее очень, очень любилъ? Но за чтò же?

— За чтò? Я считаю невозможнымъ объяснить другой женщинѣ почему одна какая-нибудь женщина становится для насъ сперва лѣнительна, а потомъ драгоцѣнна.

— Драгоцѣнна, Гарри?

— Да, невыразимо, незамѣнимо и безконечно драгоцѣнна, остается ли намъ какая-либо надежда или лишь одно воспоминаніе; и конечно не можетъ быть вытѣснена изъ нашего сердца

88

Приложекіе къ Русскому Вѣстнику.

никакимъ пошлымъ бракомъ. Вотъ причина почему я не хочуѣхать въ Ниццу на эгу зиму. Вѣра навѣрное будетъ тамъ, потому что русская Императрица взяла тамъ двѣ вилы для себя и для большаго Великаго Князя, а князь Замятинъ состоять при ея дворѣ.

— II ты въ самомъ дѣлѣ не желаешь встрѣтиться съ ней?

— Я не желаю разбить себѣ голову о каменную стѣну. Я напрѣренъ сдѣлаться британскимъ монотонистомъ и по окончаніи парламентскихъ заставій готовъ отправиться въ Лондонъ и лодать свой голосъ за церковь и государство, если отъ меня потребуютъ этого.

— Дѣвушка эта палистка, конечно?

— Нѣтъ, нѣтъ, она приналажитъ къ своей греко-россійской церкви. Мать ея была чудесная женщина, хотя и очень болѣзняная. Отецъ ея, болрой старый военный, человекъ добродушный, но немножко скучноватый и немного разыгрывающий изъ себя военнаго денди. Княжна Вѣра, какъ и мать ея, обладаетъ большими дарованіями, но главное, она локазала мнѣ, открыла мнѣ, такъ-сказать, какъ въ себѣ, такъ и во мнѣ самомъ, такія сто-роны о существованіи которыхъ я и не грезилъ до той поры. Я убѣждень въ томъ что любовь, подобно смерти, всегда остается нова; обѣ онѣ самыя великія учительницы наши; все остальное большею частію пусто, ничтожно и безполезно, исключая развѣ лишь дѣтей; лотому-то я вѣроятно и балую такъ твоихъ малютокъ.

— Ахъ, да, дѣти! воскликнула леди Анна, смотря на своего мальчика и на свою дѣвочку.—Я совсѣмъ забыла что они тоже тутъ въ комнатѣ. Крошки, крошки, вамъ давно пора идти лить чай. Соберите ваши игрушки и ступайте.

Миллисентъ и Вальтеръ, выслушавъ этотъ совѣтъ, сообрали всѣ свои вещи и удалились, Миллисентъ держа въ рукахъ вверхъ ногами свою куклу, а Вальтеръ сердясь на быстроту съ которою сестра обѣжала по лѣстницѣ.

Мистрисъ Эмесъ, нянюшка, встрѣтила ихъ у двери въ дѣтскую, но тутъ, долженъ я къ сожалѣнію сказать, оправдалась пословица гласящая что „у маленькихъ щилчиковъ ушки длинныя“. Миссъ Гаррингтонъ, бродившая по дому со своимъ обычнымъ, тихимъ, благовоспитаннымъ видомъ, тоже случайно встрѣтила ихъ, и Миллисентъ, со всѣмъ ужасающимъ лукавствомъ семилѣтняго возраста и безъ всякаго предварительнаго вступленія, прямо сообщила ей что „дядя Генри ее не любить“

Вѣра.

89

— Молчите, молчите, миссъ; нечего вамъ говорить такія глу-
пости, воскликнула величественная Эмесъ, таща за собой ма-
ленькую дѣвочку и не давая ей времени повторить оскорбле-
ніе. — Что могло вбить въ голову ребенка лодобкую вещь?
замѣтила она, обращаясь къ помощницѣ своей Эммѣ. — И къ
тому же миссъ Гаррингтонъ такая славная барышня что каж-
дый джентльменъ могъ бы полюбить ее.

— А онъ ее все-таки не любить, повторила Миллисентъ, съ
важностью усаживаясь предъ своею кружечкой. — Я слышала
какъ онъ говорилъ это мамѣ; ты слышалъ, Вальтеръ?

Вальтеръ, помоложе сестры и не настолько проницательный
какъ она, былъ въ это время занятъ складками своего мучи-
тельно чистаго и выглаженаго фартучка и потому не удо-
стоилъ ее отвѣтомъ.

— Ну, ужъ правду сказать! воскликнула Эмма,—и...

— Да, удивительная вещь какъ я погляжу! повторила няня,
ибо миссъ Гаррингтонъ, кроткимъ обращеніемъ своимъ, пріоб-
рѣла себѣ расположеніе всей прислуhi.

И затѣмъ Эмма, тряхнувъ головой и вспомнивъ, вѣроятно,
объ одномъ изъ собственныхъ юныхъ поклонниковъ своихъ,
служившемъ при полиціи, принялась жестоко укорять насмѣш-
ливаго пера.

— Я полагаю что онъ говорить это потому что миссъ Орі-
она сама не обращаетъ на него вниманія и считаетъ его ста-
рикомъ, который развѣ что въ дядюшки годится, да по-моему
мнѣнію оно такъ и есть.

Лордъ Кендаль, послѣ разговора своего съ сестрой и сдѣлан-
наго ей признанія, задумчиво пошелъ выкурить сигару въ
еля оранжереѣ, а что касается до леди Анны, то стоитъ ли со-
общать читателямъ моимъ что она лостаралась, еще прежде
нежели одѣлась къ обѣду, передать каждое слово брата своему
мужу?

— Мне очень жаль что такъ случилось, сказалъ полковникъ
Ньюбольдъ,—но свѣтъ вѣдь не клиномъ сошелся, и ему можетъ
еще кто-нибудь приглянуться. Я надѣюсь что это будетъ такъ:
онъ отличнѣйшій малый, и для него же будетъ лучше если онъ
женится, хотя я и не думаю чтобъ Оріола была ему подходя-
щею невѣстой.

— Онъ лугаетъ ее своими утрюмыми шутками. Онъ стано-
вится такъ loхожъ на обѣднаго дорогаго дядюшку Кендаля.

— Да, это правда.

90

Леди Анна никакъ не могла отдѣлаться отъ влечатлыгія братниныхъ словъ и все думала и передумывала о нихъ. Счастливо миновавшая ее опасность нажить невѣстку-иностранныхъ лежала у нея на сердѣ. Всѣдствіе этого, присечиваясь, она крикнула своему мужу, дверь уборной которого была полустолвorenα:

— Альфредъ, во чтò собственно вѣруютъ Русскіе? Я забыла; хотя помню что объ этомъ говорили какъ-то у мистера Роза?

— Ахъ, я право не знаю; въ то во чтò слѣдуетъ, я полагаю.

— Да, да; но я знаю что въ вѣрѣ ихъ есть что-то странное.

Полковникъ Ньюбольдъ, поглощенный въ эту минуту борьбой со своими щетками, не могъ оказать ей помощи, но минуты черезъ три онъ явился къ ней, окончивъ свой туалетъ, и сказалъ:

— Теперь я всломнилъ; они, кажется, не совѣмъ правильно вѣруютъ въ Святаго Духа.

— О другъ мой! да вѣдь это ужасно!

И рѣшивъ такимъ образомъ между собой, къ полному удовольствію своему, вопросъ о filioque и о великомъ распаденіи церквей, полковникъ и леди Анна Ньюбольдъ мирно сѣли объдать.

## ГЛАВА XVIII.

### Графиня Прасковья дома и за границей.

Ничто не опредѣляетъ такъ характера какой-либо націи или даже отдѣльной семьи, какъ ихъ способъ путешествовать. Нѣмецкій студентъ съ своею котомкой, сынъ Востока со своимъ молитвеннымъ ковромъ, Англичанинъ, окруженный всѣми удобствами западной цивилизаціи, всѣ они представляютъ собой обращику національныхъ свойствъ своихъ, и констрастъ между двумя семействами прибывшими въ октябрѣ 1864 года въ Ниццу былъ довольно замѣчателенъ для того чтобъ остановить наше вниманіе.

Оба семейства эти—Ньюбольды и Замятины—жили въ верстѣ другъ отъ друга, на западномъ концѣ города. Они не знали другъ друга, никогда не встрѣчались, и нечего прибавлять что были вполне неповинны въ какомъ бы то ни было сочувствіи другъ къ другу.

Странствіе Ньюбольдовъ изъ Л—шейра было дѣломъ весьма сяожнымъ.

Вѣра.

91

Маленькій Вальтеръ прихварывалъ, а bronchitis мистрисъ Сень-Джонъ требовала какъ попеченій ся дочери, такъ и благоговѣтельнаго вліянія теплаго климата, и эти-то причины и побудили ихъ провести зиму въ Ницца. Леди Анна Ньюбольдъ локинула свою тепличку, свою школу, свою хорошенькую гостиную, свою разнощницу Библій, свои рождественскія празднества, свою подругу, миссъ Гаррингтонъ, свою сосѣдку, жену викарія, и всѣ принадлежности своего довольно роскошнаго дома.

Она взяла съ собой двухъ старшихъ дѣтей своихъ и новорожденнаго малютку, величественной Эмесъ и одну изъ служанокъ при кухнѣ, въ которой предполагалось умѣніе жарить и варить и дѣлать лудинги для дѣтей. Мистрисъ Эмесъ тащила съ собой дѣлую бездну коробокъ и еще большее чисто корзинокъ, полныхъ Gregory's Mixture, сухарей, кусковъ фланели и прочихъ любопытныхъ предметовъ, за каждый изъ которыхъ она была готова каждую минуту вступить въ бой. Полковникъ Ньюбольдъ, захватившій съ собой свои сигары и коллекцію путевыхъ романовъ, боялся мистрисъ Эмесъ и въ то же время ненавидѣлъ и избѣгалъ ее, и былъ чрезвычайно доволенъ, когда нѣчто подобное комфорту водворилось въ жилищѣ ихъ Maison Jaune.

Дома у нихъ въ Л—шейрѣ сосѣди говорили другъ другу, чтобы поговорить о чемъ-нибудь за обѣдомъ:—И такъ Ньюбольды отправились-таки за границу, на зиму; имъ очень нравится Ницца—и весьма вѣроятно, прибавляли что полковникъ Ньюбольдъ весьма добрѣ, что лишилъ себя охоты и взялъ на себя столько хлопотъ, ради мистрисъ Сень-Джонъ, дамы хо-тя и утратившей нѣсколько живость своего хараатера, но не сдѣлавшейся вслѣдствіе этого внимательнѣе прежняго въ отношеніи къ своимъ ближнимъ.

Что касается до Замятиныхъ, то имъ не было предоставлено выбирать время и мѣсто для своего странствія; въ качествѣ придворнаго, князю Михаилу пришлось лишь слѣдовать за своей Августѣйшею повелительницей, когда она прибыла на зиму въ Ниццу, съ Сыномъ.

Зима въ тепломъ климатѣ была всегда благодѣяніемъ для княжны Вѣры, и единственnoю заботой отца было пріискать ей дуэнью. Князь Михаилъ рѣшилъ что всего лучше будетъ пригласить на зиму въ свою семью графиню Прасковью Борисовну Зотову.

92

Приложение к Русскому Вѣтнику.

Какъ намъ извѣстно, она уже жила съ ними въ первую зи-
му Крымской войны. Она доводилась князю кузиной; къ тому
же она была его старинною страстью и увѣряла всѣхъ въ своей
безграничной привязанности къ Вѣрѣ, какъ родъ ея самой,
такъ и родъ своего покойнаго бѣлѣнаго Алексѣя.

Вѣра безъ всякаго недовольства услыхала объ этомъ планѣ
и была рада когда тѣтя Паша, какъ она называла ее. присо-
единилась къ нимъ въ Берлинѣ, на пути ихъ къ югу Европы.

Путешествіе графини Зотовой совершилось в полнѣ по націо-
нальному способу.

Она не могла путешествовать иначе какъ въ сопровожденіи
двухъ горничныхъ и разныхъ серебряныхъ тазовъ и кувши-
новъ. Она везла съ собой проласть стклянокъ съ лѣкарствами
и разными эссенціями, ибо тѣтя Паша была охотница до вся-
кихъ духовъ и противница моны на куреніе палиросы. „Въ
мое время“, говорила она, приполняя кверху худощавую
руку свою,—въ мое время, подобныя вещи никому и въ голову
не приходили. При ней находились также три большія иконы,
въ богатыхъ ризахъ, и экземпляръ Житія Святыхъ, но Библіи
у ней не было, „ибо, въ мое время“, онять говорила она, „это
не читалось“. Наконецъ везла она еще съ собой собранку,
судя по имени ея Маркизѣ, французскаго происхожденія, но
въ сущности принадлежавшую къ породѣ собачекъ Кингъ-
Чарльзъ. Уши у ней были длинныя, а дыханіе короткое, и она
страдала астмой, вслѣдствіе толщины, а можетъ-быть и вслѣд-
ствіе недостатка движенія.

Сама графиня Прасковья тоже не любила дѣлать движения
и страшилась открытыхъ оконъ; можетъ-быть потому-то она
и была такъ желта, но это не мѣшало ей быть высокою, гра-
ціозною женщиной, всегда одѣтою со вкусомъ, въ ліатье изъ
какой-нибудь темной шелковой матеріи. Она носила велико-
лѣпный жемчутъ и дорогія старинныя кружева, и несмотря на
то что приближалась къ пятидесятѣтію гораздо болѣе не-
жели сама сознавалась, она могла еще, съ узкими, покатыми
плечами и прекрасными карими глазами своими, назваться
очень красивою женщиной.

Когда-то она была красавицей, но почему-то жизнь ея про-
шла неудачно, или по крайней мѣрѣ не настолько блестя-
щимъ образомъ какъ ей слѣдовало пройти, по мнѣнію ея. Въ
молодости своей она вышла замужъ не за Михаила Замятина,

Вѣра.

93

котораго надѣялась выйти, а за добродушнаго, снисходитель-
наго и ученаго человѣка, локойнаго графа Дмитрія Григорье-
вича, который въ то самое время какъ могъ ожидать себѣ
виднаго мѣста въ свѣтѣ, умеръ, оставивъ ей единственнаго
сына.

На этомъ-то Алексѣвѣ Дмитріевичѣ сосредоточились всѣ на-
дежды вдовы. Когда девятнадцати лѣтъ отъ роду онъ вышелъ
изъ Пажескаго корпуса, она предрекала ему блестящую будущ-
ность; ея Алексѣві долженъ былъ, безъ сомнѣнія, сдѣлать и
выгодную партію. Увы! Не прошло и двухъ лѣтъ, какъ Алекс-
сѣві ея былъ уже „обрученъ съ могилой“—могилой подъ кро-
вомъ крымскихъ снѣговъ.

Война имѣла дурное вліяніе и на денежныя ея средства,
какъ на средства почти всѣхъ русскихъ дворянъ, и ей при-
шлось въ продолженіи нѣкотораго времени претерпѣвать и
горе и лишенія, между тѣмъ какъ все вокругъ нея было по-
гружено въ печаль, по случаю общаго траура, неурожая во всей
странѣ и смерти царя. Она жила то въ Москѣ, то въ
сосѣдствѣ какого-нибудь большаго монастыря, и лишь толь-
ко стала оправляться немного послѣ всѣхъ превратностей
судьбы, какъ ей пришлось, противъ своей воли, сознать и утра-
ту своей красоты.

Тутъ поднялась борьба въ душѣ графини Прасковьи; она
не знала на что рѣшиться: возвратиться ли ей снова въ обще-
ство и тамъ пріобрѣсть себѣ можетъ-быть, посредствомъ но-
ваго брака, лучшее положеніе, или же отказаться вовсе отъ
свѣта, обращавшаго на нее мало вниманія въ послѣднее время,
и ограничиться жизнью полностью набожности и мелкихъ жен-
скихъ интересовъ.

Она долго колебалась между этими двумя рѣшеніями, лока
привычка, заговорившая въ ней сильнѣе убѣжденія, не взяла
перевѣсъ. Въ комнатахъ ея, куда никогда не доходило дуно-
веніе свѣжаго воздуха, стоялъ постоянный запахъ ладана,
всѣдствіе отслуженной въ нихъ наканунѣ всенощной, ибо гра-
фина любила заказывать службу у себя на дому, а послѣ нея
угoщать чаемъ священниковъ и гостившихъ у нея монахинь.

При подобныхъ случаяхъ, ей казалось что она перестала
жалѣть о мірѣ суетъ, къ которому нѣкогда приналежала.
Но когда до нея дошло приглатеніе князя Михаила, ей стоило
не особенно большаго усилия оторваться отъ заведеннаго ею

94

порядка жизни, среди которого она пеклась нѣкоторое время о своем душевном и тѣлесном благѣ.

Пребываніе въ Ницце было, какъ она слыхала, весьма ло-
лезно для застарѣлыхъ вывиховъ, и она надѣлась, говорила
она близкимъ друзьямъ своимъ, что это окажется справедливо,
потому что нога ея была все еще очень слаба. Она успокоила
свою совѣсть тѣмъ что такъ какъ тамъ будетъ жить дворъ,
то не окажется недостатка и въ духовныхъ утѣшеніяхъ; сердцу
же своему она сказала что ей было не малою отрадой видѣть
довѣріе къ ней Михаила Васильевича, поручавшаго ей весь
свой домъ и единственную дочь свою.

Итакъ, съ полной готовностью быть всѣмъ и всѣми доволь-
ною, тётя Паша лоселилась въ Ницце, въ прелестной вилѣ
около Promenade des Anglais.

Комнаты ихъ находились au premier и были чрезвычайно
роскошны; садовый заборъ и восемь великолѣлныхъ килари-
совъ отдѣляли домъ отъ дороги, и днемъ въ немъ чувствова-
лось менѣе жару, лыли и шума, нежели можно было ожидать;
лишь ночью слышался тамъ неумолчный говоръ волнѣ и плескѣ
ихъ о кремнистый берегъ, а далеко на западѣ свѣтились
огоньки Antibes. Вѣра смотрѣла на нихъ и спрашивала себя
какъ проведетъ она зиму въ Nice sur Mer.

ГЛАВА ХІХ.

У всякаго свой вкусъ.

Какъ проведетъ она зиму въ обществѣ графини Зотовой?—
этого вопроса княжна Вѣра еще лока не задавала себѣ, будучи
отъ природы кроткаго и не прихотливаго характера; но вскорѣ
вопросъ этотъ непрошенный поднялся въ душѣ ея, и наконецъ
ей пришлось сознаться что полгода такого порядка какой
правился тѣтѣ Пашѣ окажется не малымъ испытаніемъ ея
терпѣнію и наклонностямъ.

Она начала усердно бранить себя за эту мысль: „Какъ я долж-
но-быть перемѣнилась! говорила она себѣ. — Какая я стала
несносная и себялюбивая если такъ часто теряю терпѣние съ
бѣдною тётей Пашей! Вѣдь не только она сама расположена ко
мнѣ, но и я когда-то очень любила ее. Правда, тогда я дѣлала
это отчасти ради Алексѣя, но и она была такъ добра ко мнѣ.
А теперь, я сама не знаю почему, все въ ней раздражаетъ ме-
ня; она не любитъ ничего того чтò любила мамаша.“

Вѣра.

95

Графина Зотова действительно не разделяла вкусовъ послѣдней, и неудивительно что она надоѣдала дочери Анны Өедоровны, потому что между этой мужественною, умною и безпристрастною женщиной, сердце и домъ которой были всегда открыты для всего чтò лишь было въ Европѣ лучшаго и развитаго, и между тупою узкостью предразсудковъ тёти Паши, разница была такая же какъ между прекрасною, свѣтлою, теплою и благоуханною комнатой и душнымъ каменнымъ погребомъ.

Графина была женщина весьма упрямая, и тщеславіе ея нуждалось въ постоянной лицѣ, для того чтобы не сдѣлаться невыносимымъ. О порученной ей дѣвушкѣ она вскорѣ почти вовсе перестала заботиться, считая себя въ правѣ требовать внимательности отъ Михаила Васильевича и вовсе не обязанною хлопотать объ его дочери. Она была лѣнива отъ природы и терпѣть не могла никакихъ ни душевыхъ, ни физическихъ усилій, хотя лѣность ея не всегда мѣшала ей быть прихотливою и требовательною. Странно что не сдѣлавъ въ своей жизни ўни одной важной ошибки, не будучи уличенною никогда ни въ жестокости, ни въ легкости поведенія, ни въ какомъ другомъ важномъ порокѣ, женщина эта отличалась въ то же время отсутствіемъ всякаго положительно хорошаго свойства, чтò не только дѣлало ее противоположностью Вѣриной матери, но и придавало характеру ея оттѣнокъ всѣхъ пороковъ поочереди. Иногда слушая ее вы бы сказали что нравственные убѣжденія ея слабы; въ другой разъ, что она одержима жадностью къ деньгамъ и правдивость ея сомнительна, чтобы не сказать болѣе; такъ порочная слабость казалась иногда слабою порочностью; но особенно тяжелы были для жившихъ съ нею сухость ея души, непреклонное властолюбіе и малкое злопамятство на ничтожныя обиды, дѣлавшее ее женщиной менѣ достойною нежели многія изъ отверженныхъ обществомъ существъ. Она была набожна изъ чувства самосохраненія и леклась о душѣ своей какъ и о тѣлѣ для того только чтобы не случилось съ ней чего-либо, а не изъ преданности къ Божественному Существу, для познанія Котораго создана самая душа человѣческая. Она увѣряла всѣхъ что не любить общества, но несмотря на это въ первый же мѣсяцѣ пребыванія своего въ Ниццѣ начала съ горечью сознавать свое незначительное положеніе въ лемь. Вѣра была окружена общимъ вниманіемъ; это лишь разражало старуху и, какъ она говорила, портило

96

Положеніе къ Русскому Вѣстнику.

дѣвушку, и наконецъ она рѣшилась удалиться отъ свѣта, въ
которомъ и не локазывалась болѣе послѣ перваго мѣсяца.
Свѣтъ, съ своей стороны, не бѣгалъ за ней, и потому духов-
ныя упражненія ея не претерпѣвали болѣе никакой помѣхи,
и единственными развлеченіями ея были собаченка ея, посѣще-
нія нѣкоего доктора Проша, лѣчившаго ея ногу и безконеч-
ныя лартіи въ карты съ княземъ Михаиломъ, никогда не
раскрывавшимъ книги и ощущавшимъ съ лѣтами сильную ску-
ку по вечерамъ.

Вѣра, лишенная, благодаря наклонностямъ графини Зотовой,
многихъ домашнихъ развлеченій и общества къ которому она
привыкла при жизни матери, выѣзжала каждый вечеръ; она
была рада что отецъ ея счастливъ за карточнымъ столомъ и
слишкомъ молода и неопытна для того чтобы предвидѣть по-
слѣдствія постоянныхъ тѣтѣ à tête составлявшихся безъ нея въ
вилѣ Боллони. Она нашла себѣ слутницу на всѣ вечера въ
лицѣ старинной пріятельницы своей матери, княгини Курбской,
которая, бывъ когда-то однимъ изъ членовъ ихъ круга во вре-
мя зимы проведенной ими въ Римѣ, была очень дорога Вѣрѣ.

Катишь Курбская, какъ ее называли друзья ея, была умная,
твердая душой женщина, замѣчательно некрасивая собой, но
несмотря на то умѣвая нравиться, очень живая, одаренная
тѣмъ острымъ и гибкимъ умомъ которымъ большею частію
отличаются ея соотечественницы. Она была вполѣсвѣтская
женщина, во всемъ практичная, всегда ровная въ обращеніи и
проницательная; глубоко презирая какъ ханкество, такъ и при-
чуды княгини Зотовой и вслѣдствіе этого глубоко жалѣя
Вѣру, она скоро открыла причины тайной печали молодой дѣ-
вушки. Она тяготилась своею домашнею жизнію; по всему вѣ-
роятію, какъ полагала княгиня Курбская, ей предстояло прі-
обрѣсти мачиху въ лицѣ графини Прасковьи, и къ доверше-
нію всего она листала, повидимому, безнадежную привязанность
къ Англичанину съ которымъ ей врядъ ли придется когда-
нибудь свидѣться.

Вѣра открыла однажды логругъ свое сердце, объяснивъ ей
настоящую причину отказа своего Сержу Донскому, сватавше-
муся за нее въ третій разъ съ неутомимою настойчивостю.

— Что я слышу! воскликнула пріятельница. — Однорукій пол-
ковникъ Сень-Джонъ? Я его очень хорошо помню въ Римѣ.
Но вѣдь стало-быть вы играете въ прятки другъ съ другомъ,
потому что въ Римѣ онъ казался очень влюбленнымъ въ васъ.

Вѣра.

97

— Онъ былъ расположенъ ко всѣмъ намъ; я увѣрена что и теперь это чувство въ немъ сохранилось; но неужели выаете что онъ думалъ обо мнѣ тогда?

— Ахъ, вы маленькая дурочка! Такъ къ чему же онъ спрашивалъ васъ рѣшились ли бы вы жить среди чужеземцевъ или переселиться въ Англію, или что-то въ этомъ родѣ, чтò вы тогда передавали мнѣ.

— Развѣ я вамъ передавала это? Я очень хорошо помню какъ онъ говорилъ это; но я не такъ поняла тогда его слова; мнѣ и во снѣ не снилось чтобъ я могла выдти за кого-нибудь замужъ и въ голову не приходило что кто-нибудь желаетъ на мнѣ жениться. Я знала что Сержъ дурачится; но кажется то же дѣлала и я сама тогда.

— Кажется что такъ. Съ тѣхъ поръ онъ не дѣлалъ вамъ бо- лѣе предложения?

— Никогда; онъ никогда даже и не намекалъ, кажется, на что- либо подобное. Я не знаю ни его семьи, ни близкихъ его. У него есть сестра, то-есть сводная сестра—моихъ лѣтъ, а брата сво- его онъ потерялъ при Инкерманѣ, вотъ и все чтò я знаю о немъ; хотя, собственно говоря, я его очень хорошо знаю, лучше нежели кого-либо; и — и не смѣйтесь надо мной, но онъ такъ странно обращался со мной, говорилъ мнѣ чтò я должна дѣлать и смотрѣть за мной, и говорилъ: „Вамъ слѣду- етъ вотъ какъ поступить“ или „надѣньте-ка вашъ плащъ“, такъ что будь мы обѣщаны,—то-есть будь онъ лять лѣтъ моимъ му- жемъ,—я не думаю чтобъ онъ сталъ иначе обращаться со мной. Онъ постоянно былъ со мной, но никогда не мѣшалъ мнѣ; и хотя онъ часто смѣялся надъ другими, меня онъ ни- когда не лугалъ и никогда не дразнилъ. Ахт! чтò бы то ни было, у меня никогда не было лучшаго друга; но мнѣ не слѣ- довало бы этого говорить, потому что онъ никогда за мной не ухаживалъ, и я говорю объ этомъ вамъ потому только что мнѣ больше не съ кѣмъ логоворить. Сержъ для меня сущее на- казаніе. Я не могу и не хочу выдти за человѣка котораго не уважаю; я обещала моей матери на смертномъ одрѣ не выходить за такого. Я лучше проживу одна всю жизнь свою; но отчего тѣгъ Пашѣ такъ хочется выдать меня за него, этого я понять не могу.

— А я догадываюсь почему, сухо засмѣявшись, возразила княгиня Курбская.

Вѣра просила ее объясниться.

7

98

— Нѣтъ, нѣтъ, догадайтесь сами. Но не выходите за него, не то я больше съ вами не знакома, предупреждаю васъ замѣть.

Вѣра не ошибалась говоря что тѣтя Паша желала бы отдать руку ея нашему старому знакомому, расточительному скрипачу, который исключая развѣв въ музыкальномъ отношеніи, вообще вовсе не выигралъ со времени первой встречи нашей съ нимъ въ Римѣ. Но отсутствіе семейныхъ добродѣтелей въ молодомъ Москвичѣ не вредило ему въ глазахъ графини Зотовой. Она говорила лишь что князь Сергѣй красивъ и знатенъ, что семья его одна изъ самыхъ древнихъ въ его губерніи и что его локойница мать была ея старинною пріятельницей. Если у него и нѣтъ грода за душой, за то Вѣра богата, а главное ей такъ хотелось событь ее съ рукъ, что всякий искатель руки князны правился ей. А этотъ къ тому же былъ Русскій, да и имя его было записано въ бархатной родословной книге, такъ чего же еще нужно Вѣрѣ?

Читатель окажется, безъ сомнѣнія, пропищательнѣе дочери князя Михаила и догадается, подобно княгинѣ Курбской, что между тѣмъ какъ карты слѣдовали за шашками, шашки за écarté, écarté за пикетомъ, на игорномъ столѣ въ вилѣ Белони. ухаживаніе по всѣмъ правиламъ послѣдовало за старицовскими любезничаньемъ, которымъ началась зима для тѣти Пани и для Михаила Васильевича. Теперь было уже окончательно рѣшено между ними что замужество Вѣры будетъ служить председателюмъ къ браку чуть-было не совершившемуся два цѣть девять лѣтъ тому назадъ, и долженствующему упрочить теперьчасть преклонныхъ лѣтъ ихъ. Вѣра, заинтересованная въ этомъ планѣ болѣе всѣхъ, послѣдняя догадалась и послѣдняя услыхала о немъ. Никто не рѣшался сказать ей, пока разъ графиня Зотова, съ цѣлью еще болѣе упрочить свое положеніе, не намѣнула на это въ присутствіи отца ея такъ ясно, что дочь его, получивъ весьма предательскій лицѣлу отъ будущей своей mathichи и лицѣловавъ въ отвѣтъ ея руку, съ изумлениемъ взглянула ему прямо въ лицо. Старицъ произнесъ „гмл“, откашлялся, погадалъ свои усы и пробормоталъ, со слабымъ поползновеніемъ на шутку, что обязанность Вѣры подать имъ всѣмъ хорошій примѣръ.

— Да, да, мы надѣемся скоро поздравить тебя, душа моя, повторила графиня, и Вѣра вышла изъ комнаты стараясь со-

Вѣра.

99

владать по мѣрѣ силѣ съ своимъ первымъ настоящимъ припад-
комъ гнѣва и первымъ разочарованіемъ.

Ее ужасалъ предстоявшій ей выборъ: либо выдти замужъ за
Сержа Донскаго, либо быть вѣчно связанною съ тѣтей Пашей,
уже не какъ съ гостьей, временно лишь непріятною, а какъ съ
мачихой, какъ со второю матерью. Но чтò могло заставить
отца ея забыть такъ скоро ея мать? Женщину любящій, полный
геройскаго самоотверженія духъ которой озарялъ благород-
нымъ свѣтомъ каждый часъ ихъ существованія и украшалъ
домъ ихъ, пока она была жива, и которой, казалось, все еще
пезримо виталъ вокругъ Вѣры.

— Матушка! Святая моя, дорогая! рыдала Вѣра, броса-
ясь на колѣни у своей кровати,—не довольно развѣ того что
ты умерла, покинула меня, оставила меня одну здѣсь непри-
грѣтою никѣмъ? За чтò они еще оскорбляютъ тебя? Неужели
тебя никто болѣе не любить, кромѣ меня? Мама, мама! ры-
дала она, выплакивая свое пегодующее горе, горячими, не-
умолчно льющимися слезами.

Поднявшись съ колѣни, она чувствовала себя нѣсколько спо-
койнѣе; но во весь день избѣгала отца и не могла рѣшиться
произвести слова намека. Всѣ окружающие уважали ея мол-
чизне. Видя что она продолжала выбѣзжать на балы и вечера,
хотя и была вся поглощена и разбита новымъ и пежданымъ
горемъ. Княгиня Курская отгадала, разумѣется, по лицу ея,
что дочь Анны Өедоровны знаетъ самую горькую для нея
истину. какую можетъ лишь когда-либо узнать, и догадыван-
лась о направлении которое, по всему вѣроятію, должны были
принять ея мысли.

Но были дни когда Вѣра съ трудомъ могла съюь представ-
ить что все это правда и что мать ея уже забыта. Она вспо-
минила объ очарованіи вносимомъ ею въ каждый день и въ
каждый часъ ихъ жизни, объ ея умѣ, объ изяществѣ кото-
рымъ все дышало въ ней, и спрашивала себя, возможно ли
чтобы человѣкъ обладавшій въ продолженіи слишкомъ двадца-
ти лѣтъ такою подругой сталъ желать соединенія съ самою
пустою и пропитанною ханжествомъ женщиной, какую они
только знали? Горько было ей упрекать отца своего и состав-
лять догадки о томъ каково было жить съ нимъ ея матери:
эта жизнь была не только постоянная борьба, какъ уже знала
Вѣра, но и безконечное самоуничтоженіе въ стараній пизойти
къ низшему уровню лонятій муда, угодить человѣку натура

7*

100

котораго была гораздо ниже ея, и скрыть всѣ его недостатки;
и со всѣмъ этимъ она была такъ благородна и такъ кротка,
что никогда съ языка ея не срывалось ни единаго намека
изъ котораго Вѣра могла бы заключить что мать ея претер-
плѣваетъ какое-либо горе, лишеніе или недовольство.

Живя смиренно среди людей и въ возвышенномъ и невѣдо-
момъ никому общенію съ Божествомъ, обожая дитя свое,
но никогда не раздражая утонченную чувствительность этого
дитяти—вотъ какова была жена князя Михаила; а теперь гра-
финя Прасковья съ своею собаченкой, съ своимъ шарлата-
номъ-докторомъ и со своею полною причудъ и предразсудковъ
душой, казалась ему настолько же, если еще не болѣе, под-
ходящею подругой жизни!

Каждая свѣтская и опытная женщина объяснила бы это
Вѣрѣ просто тѣмъ что Анна Оедоровна никогда не льстила
своему мужу, а Прасковья Борисовна была весьма способна
на это. Но Вѣра, бѣдное дитя, была все еще идеалистка и лишь
начинала убѣдаться опытомъ что людей подходящихъ къ
ея идеальному мѣрилу мало на свѣтѣ, что они всѣ разрозне-
ны между собой, живутъ изгнанниками въ своей средѣ, и что
безъ нихъ легко обходятся тѣ которые не въ силахъ понять
ихъ стремленій, ихъ языка и ихъ надеждъ. Они могутъ при-
нести много блага міру, но сами трудно уживаются въ немъ.
И княгиня Анна трудно уживалась на мѣстѣ назначенномъ ей
судьбой, и будь она въ состояніи предвидѣть этотъ второй
бракъ, она бы въ мудромъ смиреніи своемъ не особенно уди-
вилась тому что ей предложилі другую.

Прошли дѣлыя недѣли прежде нежели удалось Вѣрѣ снова
возстановить спокойствіе души. Она съ ужасомъ и съ не-
годованіемъ ощущала перемѣну послѣдовавшую въ ней са-
мой вслѣдъ за перемѣной открытою ею въ другихъ; она была
вся потрясена и разбита душой, и лишь чувство собственнаго
достоинства не давало ей жаловаться, между тѣмъ какъ чуд-
ный солнечный свѣтъ разлитый по морю и по берегу издѣвался,
казалось, надъ ея раздраженною одинокою душой.

Это-то тяжелое душевное состояніе ея служило источникомъ
надеждъ для Сержа Донскаго, мечтавшаго принудить городъ
сдаться посредствомъ голода. У него было настолько ума,
чтобы видѣть ясно положеніе дѣла, и онъ такъ искусно повелѣ
осаду что Вѣра, каконецъ, склонилась къ переговорамъ. Она
сама презирала себя за свою слабость, но не предвидѣла ни

Вѣра.

101

откуда никакихъ подкрѣпленій. Сержъ былъ ласковъ и добръ, онъ, быть-можетъ, былъ человѣкъ не особенно достойный, но привлекательный; пока онъ говорилъ съ ней о былыхъ временахъ, прожитыхъ ими въ Москвѣ и въ Римѣ, она смягчалась до такой стелени, что не только много танцовала съ нимъ, но и приглашала его часто къ себѣ играть съ ней дуэты. Дюссекъ и Модартъ не только успокоивали ся нервы, но и заглушали часто неизбѣжный акомплиментъ трескучихъ замѣчаній и loxвалъ тёти Паши.

Еще какихъ-нибудь дня три, и городъ сдался бы, и Сергѣй Мартыновичъ взошелъ бы въ него побѣдителемъ.

## ГЛАВА XX.

### Явился какъ девъ, а отступилъ какъ агнецъ.

> Joy, that for ever coming, comes not quite
> Rhoades.

Говорятъ, что не слѣдуетъ хвалить день прежде вечера, и больнымъ на югѣ Франціи не мѣшало бы помнить эту пословицу, ибо хотя праздникъ Рождества и сіялъ солнечнымъ свѣтомъ и розами, разцвѣтавшими на всѣхъ изгородяхъ, изъ этого еще не слѣдовало что 1го марта всѣ холмы не локроются снѣгомъ и bise не будетъ лотрясать слабыя стороны нашегоъ организма. Случилось такъ что весна 1865 года была необыкновенно сурова, и въ мартѣ не только вершины горъ за Var и за Paillon покрылись снѣгомъ, но и самъ Mont Chauve, пригорокъ составляющій какъ бы заднюю стѣну Ниццы и защищающій ее съ сѣвера, надѣлъ бѣлый плащъ на свою голову и на свои обнаженные бока.

Случилось также что мистрисъ Сенъ-Джонъ избрала именно это непривѣтное время для цѣлаго ряда общественныхъ увеселеній и послѣдовавшихъ за ними неосторожностей, и что слѣдствіемъ послѣднихъ празднествъ карнавала былъ постигшій ее очень сильный приступъ bronchitis. Въ концѣ десятаго дня она была въ такой опасности, что лорду Кендалю дали знать телеграммой въ Лондонъ и вызвали его, какъ полагали

102

Ньюбольды, лишь для того чтобы присутствовать при ея кончинѣ.

Графъ рѣшилъ прошлымъ лѣтомъ, какъ мы уже слышали, и даже открыто выразилъ рѣшеніе свое избѣгать Ниццы, какъ мѣста гдѣ онъ можетъ встрѣтить снова свою „жестокосердую“ княжну, и желалъ убѣдить всякаго, не исключая и самого себя, что онъ не изъ тѣхъ людей которые слособны кружиться подобно мотыльку в кругъ огня. Но человѣческая природа такъ слаба и такъ склонна къ соблазну, что не хорошо было бы съ нашей стороны долытываться насколько лордъ Кендаль былъ недоволенъ вызовомъ, особенно подъ такимъ благовиднымъ прелогомъ. Скажемъ только что онъ не очень сердился на *bronchitis* своей мачихи, и когда, по пріѣздѣ своемъ, нашелъ мистись Сенъ-Джонъ уже замѣтно поправляющеся, то остался вполнялъ доволенъ ею.

На слѣдующій день, рано утромъ, онъ отправились гулять по городу, съ чувствомъ самаго живаго любопытства. Ему не мѣшало, думалъ онъ, взглянуть на *Liste des Etrangers*. Узнавъ гдѣ живутъ Замятины, онъ могъ еще на свободѣ размыслять слѣдуетъ ли ему побывать у нихъ; можетъ-быть было бы неучтительно съ его стороны не навѣстить ихъ, разумѣется лишь въ такомъ случае если онъ останется здѣсь, что было еще не рѣшено. Но жаль было бы проѣхать столько миль напрасно, и воро-титься снова къ лондонскимъ туманамъ, имѣя возможность наслаждаться видомъ подобнаго моря и неба.

Утро было чудесное. Гряды пунцовыхъ *salcium* и пурпуро-выхъ вероникъ стояли всѣ въ цвѣту подъ окнами его сестры, когда онъ пустился въ путь; ясмины и геліотропы благоухали въ саду ея, а алельсинныя деревья и японскія лиственницы окаймляли дорогу. Когда онъ подошелъ къ берегу, большія бѣ-лыя волны катились ему навстрѣчу, а солнце блистало на лѣнѣ ихъ; лодка съ рыбаками въ красныхъ колпакахъ сколь-зила мимо, и дѣти предлагали букеты пунцовыхъ тюльпановъ. Съ окрѣпшими нервами и высоко поднятою головой шелъ онъ впередъ. На берегу было уже довольно много гуляющихъ, по-добныхъ ему раннихъ локонниковъ живительнаго солнца, но ему пришлось пройти съ полѣ-мили среди представителей разныхъ націй прежде нежели онъ наткнулся на знакомое ему лицо.

Его остановила русская дама, съ которойо онъ уже не встрѣ-чался лѣтъ плять, и которая, вставъ съ одной изъ скамеекъ, улы-баясь протянула ему руку.

Вѣра.

103

— Откуда вы явились, полковникъ Сень-Джонъ? спросила она: — какъ я рада онять увидать васъ.

— Я пріѣхалъ вчера, и сегодня дѣлаю первую лрғулку свою по Ниццѣ, княгиня.

— Да?... Гдѣ же вы живете?

— Я весьма доволенъ что вижу солнце, и что живу у моего зятя; если не ошибаюсь, вилла полковника Ньюбольда про-зывается Maison Jaute.

— Вы погостите здѣсь, надѣюсь; у васъ здѣсь вѣрно про-пасть знакомыхъ; городъ биткомъ набитъ теперь.

— Я надѣюсь что тѣ знакомые которыхъ я встрѣчу здѣсь сдѣлаютъ мнѣ такую же честь какъ и вы, княгиня, и вспо-мнять меня.

— Ну, такъ доставьте мнѣ случай доказать вамъ это на дѣлѣ завтра вечеромъ, у меня въ домѣ будутъ живыя картины, хо-тите, я пришлю вамъ билетъ? Вы по крайней мѣрѣ увидите при этомъ случаѣ многихъ изъ здѣшнихъ жителей.

— Я буду вамъ чрезвычайно благодаренъ. Они дошли вдво-емъ до угла Jardin Publique, гдѣ и разестались. Княги-ны Курбская возвратилась домой къ завтраку въ отличнѣй-шемъ расположеніи духа. „Какое счастіе, право!“ сказала она про себя; теперь-то я доберусь до сути этого дѣла и до при-чины всѣхъ скрытыхъ горестей моей бѣдной Вѣры; но какъ чудаы и благи пути Провидѣнія! Еще дня три, и было бы уже поздно.

— Что такое съ вами сегодня? — сказала Вѣра въ этотъ же день своей пріятельницѣ, замѣтивъ оживленное пастроеніе кня-гини Курбской.

— У меня все картины мои на умѣ, милое дитя, и я не могу сегодня отпустить васъ; вы должны дать мнѣ слово про-вести у меня и весь завтрашній день, потому что вы един-ственная особа умѣющая ладить съ Monsieur Гуашемъ; а разъ онъ не въ духѣ, онъ способенъ потушить свѣчи въ послѣднюю минуту и испортить намъ все.

Такимъ-то образомъ лукавая хозяйка лостаралась продер-жать Вѣру, такъ-сказать, взалерти, до самаго вечера въ ко-торый устраивались живыя картины. Въ послѣдней изъ нихъ, Вѣра должна была явиться въ видѣ Руен. Картина эта была изобрѣтеніемъ Monsieur Гуаша, художника слѣ-дившаго за всѣмъ устройствомъ и ожидавшаго большихъ лохвалъ и многочисленныхъ заказовъ въ случаѣ успѣха этой

104

картины. Княжна должна была облечься в суровую синюю и красную ткань, подобную той изъ которой составлена одежда римскихъ и умбрійскихъ крестьянъ, и оттѣнокъ придаваемый массой ярко-красныхъ складокъ этой одежды длиннымъ обѣлом-курымъ волосамъ, обнаженнымъ рукамъ и широкимъ обѣдымъ рукавамъ ея, былъ действительно чрезвычайно живописенъ.

Изъ оласенія за успѣхъ своихъ картинъ, княгиня Курбская рѣшилась ничего не говорить нашей героинѣ о пріѣздѣ въ Нью-Йоркъ лорда Кендаль; это лишь развлекло бы ея вниманіе; пусть они лучше встрѣтятся потомъ, за ужиномъ, говорила она себѣ; кромѣ того, ей не хотелось вмѣшиваться въ это дѣло и хотелось предоставить ему самому говорить за себя; такимъ образомъ, она надѣялась добиться настоящаго пониманія существовавшихъ между ними отношений.

Во время ихъ утренней прогулки, лордъ Кендаль ни разу не упомянулъ о Вѣрѣ, и она была рада что ей можно не сообщать этого факта молодой дѣвушкой; потому она и рѣшила, сообразивъ хорошенько все, не говорить ничего о приглашеніи посланномъ ей однорукому Англичанину.

Единственною ломѣхой ея планамъ могло быть то что въ качествѣ музыканта и артиста, князь Сергѣй сумѣлъ выпросить или просто присвоить себѣ право входа за кулисы, и она боялась что ей не удастся удалить его тамъ отъ Вѣры. Она возлагала, впрочемъ, большія надежды на Monsieur Гуаша, долженствовавшаго не давать покоя дѣвушкѣ своими наставленіями, и ожидала всего лучшаго.

Когда лордъ Кендаль явился къ ней въ домъ, въ четвертъ вечеромъ, онъ нашелъ тамъ, какъ ему и говорила заранѣе зозяйка, много знакомыхъ лицъ изъ числа приблизительно сотни людей собравшихся у нея, и уже размѣстившихся по рядамъ креселъ, въ ожиданіи поднятія занавѣса.

Но во всѣхъ рядахъ этихъ онъ не могъ отыскать князя Вѣры.

Онъ взглянулъ на программу и на ней прочелъ ея имя, какъ участвующей въ самой послѣдней изъ картинъ; вслѣдствіе этого, онъ смотрѣлъ съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ на рядъ оживленныхъ извѣстныхъ произведеній искусства, служившихъ прекраснымъ доказательствомъ дарованія Monsieur Гуаша касательно дралировки, освѣщенія и постановки лицъ.

Наконецъ, занавѣсъ взвился въ послѣдній разъ, и живой маленькій Французъ, составлявшій планъ картины, могъ остаться

Вѣра.

105

вполнѣ доволенъ ея успѣхомъ. Она возбудила общій шопотъ одобренія.

Она была вся облита яркимъ свѣтомъ, но онъ лежалъ на ней низко, какъ бы исходя отъ солнечнаго заката, и жница держала руку надъ глазами, какъ бы желая защитить ихъ отъ яркихъ лучей.

На головѣ ея лежалъ лучокъ липенчныхъ колосьевъ, а другую такую же связку держала она на рукѣ, улиравшейся въ станъ. Объ руки, обнаженныя до плечъ, были округлены и чисты какъ мраморъ, лишь у кончиковъ пальцевъ лежали нѣжные розовые оттѣнки, выше локтей ея обвивались странные, плосkie, металлические ободки, а съ приподнятой руки ниспадалъ обѣлый лыяной рукавъ. Общій голосъ провозгласилъ картину Mr. Гуаша образцомъ искуснаго размѣщенія цвѣтовъ. Княгиня Курбская все смотрѣла на лицо Вѣры; въ ту минуту какъ занавѣсъ взвился вверхъ, устремленные прямо, залумчивые глаза, казалось, смотрѣли тоскиво въ даль, какъ бы могла объ олорѣ и защитѣ, которыхъ искала и нашла Моавитянка на поляхъ Вооза. Было что-то беззавѣтно-преданное и въ то же время жалобное въ выраженіи этихъ глазъ, тронувшее сердца всѣхъ. Но вдругъ выраженіе это словно измѣнилось, и когда занавѣсъ опустился, художникъ подлетѣлъ къ Вѣрѣ.

— Ахъ, princesse, вы не только художница, но и актриса: вы составили мое счастіе. Ахъ! какъ хорошо сумѣли вы олицетворить высокія чувства этой героини, рѣшившейся сидѣвать за другимъ существомъ въ чужую страну и готовой даже умереть тамъ! Какая грація! Какая прелесть! Сержъ тоже очутился сейчасъ же около нея.

— Какъ вы были очаровательны! Но вы вѣрно очень устали? Чѣмъ могу я услужить вамъ? Вы что-то блѣдны.

— Избавьте меня только пожалуста отъ этого, возразила Вѣра, снимая съ головы своей лучокъ колосьевъ и машинально бросая его на полъ. Онъ упалъ къ ногамъ Сержа. Молодая дѣвушка была слишкомъ далека мыслями, слишкомъ поглощена изумительною, блаженною неожиданностью, поразившею ее при видѣ лорда Кендалл, для того чтобъ обратить на это вниманіе. Ее словно поднимали отъ земли какія-то невидимыя крылья, но въ то же время, по ней пробѣгала дрожь при мысли что она чуть-было не потеряла всякое чувство самоуверенія, и подавая надежды князю Сергѣю, чуть-было не

106

алишила себя всякой возможности частія. Теперь, видъ Сер-
жа былъ для нея полонъ упрека; она въ преступной слабости
своей дозволила себѣ привлечь человѣка не имѣвшаго для
нея никакого значенія, кромѣ развѣ того какое истекало изъ
раздраженія причикуемаго ей планами графини Прасковыи.
Пристыженная въ душѣ и въ то же время полная радости,
утомленная и вмѣстѣ оболренная, она быстро ушла чтобы
леремѣнить свой костюмъ и чтобы избѣгнуть всякихъ
поздравленій и вопросовъ. При этомъ случалѣ, она пропусти-
ла мимо ушей замѣчаніе стѣланное, при последнемъ ея дви-
женіи, одною остроумною соотечественницей, бывшею свидѣ-
тельницей его: „Voilà la belle glanense qui donne à manger
à son âne.“ Сержъ, если даже и не слыхалъ этихъ словъ,
чувствовалъ тѣмъ не менее равнодушіе высказавшееся во
всемъ существѣ ея и полагалъ что почему - то избранница
его серца не въ духѣ, а онъ у ней въ неминюсти. Мо-
жетъ-быть онъ бы еще забылъ влечатѣніе этой выходки,
еслибы за ужиномъ ему не стало все ясно. Одпорукиі Анги-
чанинъ, старый солерникъ его, сидѣлъ около Вѣры. Рѣсницы
ея были опущены, по ревнивый взглядъ могъ легко прочесть
выраженіе ея глазъ, и съ этого вечера молодой Русскій пере-
сталъ посвящать виллу Белюни. Послѣ этого дня въ правствен-
ности и въ поведеніи обѣдного князя Серѣя произошла замѣт-
ная перемѣна къ худшему, а иногда, когда ему приходилось
воспринять значительное количество шампанскаго, замѣчанія
его насчетъ женскаго непостоянства становились весьма коли.

Для Вѣры и для лорда Кендаля настало время полное вели-
каго и все-таки не совершенно беззавѣтнаго слаженства; они
все еще не вполняли понимали другъ друга и не вполня довѣ-
ряли другъ другу. Каждый изъ нихъ боялся выдать всю
губину и всю силу чувствъ своихъ, и то показывалъ,
то сдерживалъ ихъ, такъ что заботливый другъ, подобный
княгинѣ Курбской, могъ иногда подумать что они посо-
рились между собой. Вѣра была, по ея словамъ, еще причу-
ливѣй его; и это было правда, ибо чѣмъ могучѣе становилась
привязанность ея, тѣмъ болѣе опасалась она выдать всю силу
ея и пыталась скрыть ее отъ взоровъ всѣхъ—отъ взоровъ лю-
бимаго человѣка и отъ бдительности пріятельницы, давав-
шей вечера, устраивавшей поѣздки и доставлявшей имъ без-
престанные случаи видѣться, въ надеждѣ довести вскорѣ дѣю
до какого-нибудь исхода. Между тѣмъ какъ она составляла

Вѣра.

107

свои планы, какъ лордъ Кендаль пытался проникнуть покровъ
сдержанности которымъ была постоянно облечена Вѣра, а
тётя Паша оплакивала внезапное прекращеніе посвященій кня-
зя Сержа, исходъ былъ ускоренъ неожиданно подкравшись
общественнымъ событіемъ.

ГЛАВА XXI.

Апраьскіе дни.

Death knows no sympathy.
He tramples on all tenderness:
He whets his scythe with trophies scuh
as these.

Sir. I. Bowring's Russian pots.

Когда занялось падъ Nice-sur-Mer утро дня слушавшаго
вполнѣ набожное Провансальское названіе „прекраснаго Божь-
яго дня“ (lou bel jonf de Diéu), дня 18го апрѣя, утро это
было такъ прозрачно ясно и такъ благодатно, какъ можетъ
лишь быть пробужденіе зари въ этой любимой моремъ и соли-
цемъ странѣ. День былъ одинъ изъ тѣхъ чтò оправдываютъ
вполнѣ лѣсню совѣтующую жителямъ Сѣвера покинуть его
для Юга, промѣнять воды на землю, горы на долины, и оста-
вивъ за собой всѣ другія страны, спѣшить въ Провансъ. Вѣ-
теръ вѣялъ въ это утро съ юго-востока, „вѣтеръ солица“, какъ
говорили лодочники, спрокко, какъ называли его больные, но въ
садахъ вилы Бермонъ воздухъ былъ легокъ и дунистъ, и если
большія деревья Іуды и сыпали цѣлыя облака цвѣтовъ своихъ
на берегъ, то одинокая финиковая пальма, росшая падъ гимъ, едва
шевелила своимъ широколиственнымъ вѣнцомъ при дуновеніи
морскаго вѣтерка, и когда Наслѣдникъ Русскаго престола вы-
шелъ въ садъ въ семь часовъ утра, то солечное сіяніе и ликованіе
весны вокругъ него не только какъ бы предсказывали ему
выздоровленіе и жизнь, но и отоняли отъ него всякую печаль.

Но часъ слустя отчаяніе овладѣло вилой Бермонъ: съ
Цесаревичемъ случился въ саду припадокъ — онъ былъ бо-
ленъ, онъ умирать; Императрица утопала въ слезахъ, весь
дворъ пришелъ въ смущеніе; нѣкоторые даже говорили что
онъ уже умеръ. Во всѣ концы были разосланы послы:

108

сначала въ префектуру, чтобы позвать въ Императорскую
пріемную губернатора провинціи, затѣмъ въ церковь на
Пыльныхъ поляхъ, между Longchamps и Carabaçel, чтобы за-
казать тамъ молебствіе за Николая Александровича, потомъ
въ рейдъ, гдѣ стояли громадные фрегаты, съ верхушками мачтѣ
высоко поднимавшимися надъ оливковыми деревьями, и мини-
атюрнымъ фортомъ Виллафранки; отдано было приказание
Витязю развести пары и готовиться всякую минуту въ луть въ
Ливорно за Великою Княжной Маріей. Пущены были теле-
граммы въ разные концы Европы: въ Петербургъ—вызывая
оттуда Отца, въ Коленгагенъ—вызывая оттуда Невѣсту.

Въ пріемной виллы все было полно смущенія, тревоги и от-
чаянія; врачи подавали мало надежды; въ два часа больной
долженъ былъ пріобщиться Св. Тайнѣ, находясь еще лока въ
сознаніи, а Мать все время не покидала его изголовья. Всѣ
готовились къ самому худшему.

По городу печальныя вѣсти разнеслись весьма скоро. Рус-
скіе офицеры распространили это извѣстіе, возвратясь съ де-
журства. Префектъ, возвратясь къ завтраку съ лечальнаго
визита, подтвердилъ его; нѣкоторые замѣчали какъ неожи-
данно случилось это, другіе—что этого давно можно было ожи-
дать; иные увѣряли что онъ простудился на парадномъ смотру,
данномъ въ честь его въ суровый, холодный мартовскій день,
когда дождь шелъ ливнемъ; однимъ словомъ, толковъ было
много, но разумѣется они были не въ силахъ измѣнить хода
дѣла, и мрачное, тоскливое настроеніе смѣнило ясное, полное
свѣтлыхъ обѣщаній влечатлыніе утра.

Собраніе назначенное въ этотъ вечеръ въ префектурѣ было
отложено, но частныя сборища не разстроились, и въ этотъ же
день, въ концѣ долгой прогулки, начавшейся въ долинѣ Sainte
Madelaine и кончившейся въ садахъ виллы Gastaud, княжна
Вѣра Замятина и лордѣ Кендаль очутились вмѣстѣ въ обще-
ствѣ человѣкъ восьми Англичанъ и Русскихъ. Когда Замяти-
на не было между ними; приличіе заставляло его оставаться
въ ожиданіи какихъ-либо приказаній изъ виллы Бермонѣ,
но княгиня Курбская была съ ними, и еще одна молодая
русская дѣвушка, знакомая Замятиныхъ. Вѣра устала, и
между тѣмъ какъ все общество разсыпалось по саду, она
присѣла отдохнуть. Вечернее солнце сіало такъ же велико-
лѣпно, какъ и утромъ. Въ высокихъ рѣшеткахъ надъ гolo-

Вѣра.

109

вой ея, обвитыхъ вистеріями въ роскошномъ цвѣту, лорхали
и ворковали горлицы, а по ту сторону сада тянулась аллея де-
ревьевъ Іуды, цвѣтущій рядъ которыхъ замыкался лишь ви-
домъ моря, подернутаго то зеленою, то пурпурною пѣной, по
мѣрѣ того какъ южный вѣтерокъ пробѣгалъ по струямъ. Тер-
раса въ концѣ аллеи была выстроена на подобіе бастіона,
и съ расположенныхъ на ней скамеекъ Вѣра и спутникъ ея
могли видѣть вдали дымчатую опушку оливѣ, закрывавшую
линію желѣзной дороги, церковь и красныя кровли Св. Елены,
безчисленныя цвѣтущія алое на берегу, прибой волнѣ и всю
окрестность (отъ маяка Виллафранки до устья Вара) залива
Ниццы, которому любовь жителей дала названіе Ваіо dis Anges.

Разговоръ вертѣлся вокругъ бала въ префектурѣ, и нѣкото-
рые изъ младшихъ членовъ общества сожалѣли что онъ не
удался.

— Очень жалѣю объ этой неудачѣ, но еще болѣе о причинѣ ея,
сказалъ лордъ Кендаль Вѣрѣ, сердившейся повидимому на бол-
товню и на ворчаніе сидѣвшей около нея молодой дѣвушки.

— Это ужасно грустно. Отецъ мой говорить что отчаяніе
царствующее въ вилѣ Бермонъ выше всякаго описанія.

— И еще неизвѣстно доживетъ ли объдный Цесаревичъ до сви-
данія съ Отцемъ своимъ и съ Принцессой Дагмарой.

— Ахъ, обѣдная дѣвушка! Какъ хорошо что она йдетъ сюда.
Не правда ли? Я такъ ей сочувствую, обѣдной Дагмарѣ! Знаете
вы чтò означаетъ ея имя?

— Нѣтъ.

— Утренняя заря, рожденіе дня. Оно звучитъ какъ бы на-
смѣшкой надъ ея надеждами, увядшими такъ рано; ея день
омрачился прежде еще нежели занялась заря его. И при
этихъ словахъ глаза Вѣры быстро наполнились слезами со-
чувствія.

Лордъ Кендаль думалъ, смотря не нее, что никогда еще не
казалась она ему такъ мила и въ то же время такъ далека отъ
него, словомъ, она была существомъ ему навѣки недоступнымъ.
Нѣчто подобное досадѣ поднялось въ сердцѣ его противъ
этой нелобѣдимой, нѣжной дѣвушки.

— Дѣствительно, это очень грустно, сказалъ онъ; — но я
взя-таки удивляюсь что это могло до такой степени растро-
гать васъ, женщину живущую, какъ мнѣ кажется, гораздо бо-
лѣе головой нежели сердцемъ.

110

Эта внезапная выходка поразила Вѣру. Сначала она какъ бы не совѣтъ поняла ея смыслъ, по глаза лорда Кенцеля говорили что въ ней заключается упрекъ, и видя что не последовало извиненія, она не удоступила графа ни словомъ отвѣта, и подобравъ свое платье, встала и ушла. Вспышка гнѣва придала живую краску ея подобной бѣлой розѣ красотѣ и запällа глаза ея внезапнымъ молчымъ огнемъ негодованія, поразившемъ ея собесѣдника. Казалось что кровь цѣлаго поколѣнія боярѣ, не высказывавшаяся до сихъ поръ въ такомъ кроткомъ и изящномъ существѣ, тѣмъ не менѣе способна заговорить въ ней; она-то не дала ей возразить ни слова лорду Кендалю и заставила ее уйти домой оскорбленною, безмолвною и возмутивленною.

Большую часть вечеря была она предоставлена своимъ собственнымъ размышленіямъ: графина Зотова и слуги ушли ко всеноцной, и лишь слѣдующее утро дало мыслямъ ея другой оборотъ: ей пришлось присутствовать вмѣстѣ съ отjomъ своимъ на похоронахъ князя Н. И ей и отцу церемонія эта, прописходивная подъ впечатлѣніемъ мрака тяготѣншаго падъ дворомъ и окруженнаго лишь тою пыльностю которую могъ доставить небольшой фраццузскій городъ, казалась не особенно величественнымъ торжествомъ. сѣва ли достойнымъ зкаменитаго сановника. Но для западныхъ глазъ, не привыкшихъ къ русскимъ обрядамъ, зрѣлище это прелставляло не мало люболытнаго и занимательнаго.

Просали позволить иностраннымъ полкамъ пройти по городу въ полномъ вооруженіи, и обязательныя мѣсты власті дали на то полное согласіе; большой отрядъ съ русскихъ фрегатовъ сопровождалъ тѣло, держа ружья на погребеніе, подъ звуки задушевно-печальной мелодіи, похожей скорѣе на лѣсень любви, нежели на похоронный маршъ. Сынъ локойнаго шелъ пѣшкомъ за гробомъ, затѣмъ слѣдовала делутація мѣстныхъ властей и такое множество каретъ, наволненныхъ дамами, что процессія обратила на себя всенообщее вниманіе, извиваясь по мосту, и всѣ улицы и окна были полны зрителей. На высокой, открытой и разукрашенной колесницѣ стоялъ гробъ, а на немъ лежали пляла, шпага и многочисленные знаки отличія локойнаго, свершившаго такимъ образомъ свой путь отъ величій міра сего къ еще гробамъ-пѣшему и невѣдомому величію тайнаго царства смерти.

Вѣра.

111

У всякаго свое горе, и во время всѣхъ этихъ печальныхъ и
торжественныхъ событий, постигшихъ великихъ міра сего,
размовьки съ любимою женщиной было достаточно для того
чтобы сдѣлать лорда Кендага несчастнымъ на цѣлое утро.

## ГЛАВА XXII.

### Зенитъ.

I spent an afternoon within
The city of the clouds.

G. W. Thornbury.

Выраженіе нѣмаго упрека, прочитанное имъ въ послѣднее
свиданіе на лицѣ Вѣры, и прекрасный образъ ея: ярко
отдѣлявшийся отъ линіи моря и неба, рисовавшійся въ концѣ
рида осыпанныхъ пурпуровыми цвѣтами деревьевъ и окру-
женный порхающими надъ головой ея горлицами, повсюду
преслѣдовали лорда Кендага. Это побудило его, наконецъ, сдѣ-
лать itvчтo, на чтo онъ рѣшался весьма рѣдко, а именно утрен-
ній визитъ, и навѣстить князю, постараться, если можно, при-
мирить ее съ собой.

До сихъ поръ, всегда случалось такъ что онъ не заставалъ
ее дома и ни разу не видать ее вмѣстѣ съ графиней Зотовой,
по сегодня онъ нарочно выбиралъ для посѣщенія своего такой
часъ который, будучи приличенъ для визита, долженъ былъ
удерjkать жителей виллы. по случаю жара. за опущенными сто-
рами ея. Дамы были дома, и его ввели въ компату въ кото-
рой графина полулежала на диванѣ, обмахиваясь вѣеромъ, съ
древавшего около нея въ корзинкѣ собачкой, а Вѣра си-
дѣла за роялемъ и пѣла; пѣла она вѣроятно mezza voce, потому
что гость дошелъ уже до двери гостиной, прежде неzelели
голосъ ея достигъ до его слуха. Она встала, слегка покраснѣла,
и улыбаясь протянула ему руку, но свиданіе ихъ вышло нѣ-
сколько неловкимъ, частію всѣдествіе того что лордъ Кендаль
принесъ съ собой какое-то сознаніе вины, частію и оттого что
робкое смущеніе Вѣры усилилось послѣ чрезвычайно натяну-
таго поклона которымъ графина сочла нужнымъ отвѣтить на
привѣтствіе Англичанина. Такъ какъ хворая дама эта

112

никогда не выēзжала по вечерамъ, то они никогда не
встрѣчались другъ съ другомъ, и если въ обществѣ Вѣры
лордъ Кендаль постоянно забывалъ что имѣетъ дѣло съ
иностранный, то увидѣлъ съ перваго взгляда что въ отно-
шеніи къ графинѣ Зотовой забыть это было бы невозможно:
такъ страненъ показался ему видъ графини Прасковы. По-
добно Вѣрѣ, она была высока ростомъ, но желтое лицо, боль-
шіе темные глаза, узкія руки и чрезвычайно гибкій станъ,
все это поразило его, какъ выраженіе какого-то особеннаго
типа, и она навсегда удержала въ умѣ его названіе „скиевской
женщины“, съ того самаго мгновенія какъ онъ прошелъ съ ней,
пасколько могъ свободно, черезъ обряды перваго знакомства,
спрашивая себя какимъ общимъ разговоромъ можетъ онъ за-
нять эту хозяйку дома.

Такъ какъ она была женщина большая, то онъ выразилъ на-
дежду что зимнее пребываніе въ Ниццѣ имѣло благодѣтельное
влияние на ея здоровье.—"Несочень-то", нѣсколько коротко отвѣ-
тила она ему: казалось что далее разговоръ объ ея собственныхъ
недугахъ, вызывавшій обыкновенно довольно сильный потокъ
краснорѣчія съ ея стороны, былъ на этотъ разъ не въ силахъ
расположить тѣтю Пашу къ Крымскому герою, какъ она уже
окрестила его въ душѣ. Она терпѣть не могла Англичанъ, въ
особенности англичанскихъ военныхъ; а тутъ вдругъ, въ собствен-
ной ея гостиной, въ качествѣ близкаго знакомаго Вѣры, воз-
сѣдаль Англичанинъ, однорукій воинъ, Крымскій герой,
убившій, она была убѣждена въ этомъ, неизвѣстно сколько
соотечественниковъ ея. И какъ человѣкъ этотъ глазѣлъ на
Вѣру, просто ложицая ее глазами! Онъ вѣрно не мало во-
ображалъ объ себѣ; и очень нужно было Вѣрѣ вспыхнуть
при входѣ его непривычнымъ ей румянцемъ. Графиня была
сердита на нихъ обоихъ, и лордъ Кендаль нашелъ ее въ конецъ
неприступною, послѣ того какъ, оправившись отъ перваго от-
пора ея, онъ выразилъ мнѣніе что въ теченіи зимы, собравшей
въ Ниццѣ столькихъ Русскихъ, она вѣрно нашла себѣ пріятное
общество.

Нѣтъ, она имѣ вовсе не пользовалась. Общество здѣсь, что-
бы не сказать болѣе, чрезвычайно смѣшанное. Здоровье ея не
позволяло ей выēзжать по вечерамъ, и погода была все такая
дурная, безпрестанно сирокко; да и положеніе дома ихъ самое
непріятное.

— Онъ можетъ-быть стоить слишкомъ на солнцѣ, замѣтилъ

Вѣра.

113

лордъ Кендаль, смотря на закрытые ставни, за которыми, палящіе яркіе лучи ударяли прямо въ стѣны, отражая на нихъ весь зной Promenade и весь блескъ моря.

— Да, слишкомъ на солнцѣ, да я и не люблю жить такъ близко къ морю; такъ страшно слушать всю ночь шумъ волнѣ; въ этомъ шумѣ такое ужасное однообразіе.

Кромѣ того графиня жаловалась и на то что они занимаютъ не весь домъ. Надъ ними живетъ семейство изъ Піемонта, дававшее недавно балъ; и не надѣясь на прочность потолка, она не спала всю ночь; и общество у этихъ людей было совершенно гарибальдійское; вовсе не въ ея вкусѣ, хотя Вѣрѣ и не-премѣнно нужно было отправиться танцовать съ ними. Въ нижнемъ же этажѣ живутъ какие-то Англичане, и мальчишки ихъ вѣчно катаютъ обручъ и кричатъ у ней подъ окнами.

— Они премиленькіе мальчики, вступилась Вѣра, настолько довольная посѣщеніемъ лорда Кендалья что готова была выразить благопріятное мнѣніе и о ларѣ молодыхъ обезьянахъ, будь онъ въ эту минуту представлены ей, и видѣвшая съ досадой что дуэнья ея не намѣревается выказать себя сегодня ихъ гостю съ выгодной стороны.

— Ахъ, какие ужасные ребятишки! Я вообще не охотница до иностранцевъ, какъ тебя извѣстно, Вѣра, а ты тутъ еще восхищаешься этими gamins.

— Вы разговариваете съ ними по-англійски? спросилъ лордъ Кендаль.

— Да, и они такъ безжалостно смѣются надъ ошибками moi-
ми что я навѣрное сдѣлаю успѣхи. Вы не находите еще что
я усовершенствовалась?

— Въ послѣдній разъ когда мы видѣлись съ вами, княжна,
не вы, а я заслужилъ замѣчаніе за ошибку, и Вѣра выразила
ему своею улыбкой такое чарующее отпущение грѣховъ что
счастіе было для нея что тѣтя Паша не видала этого, занятая
въ эту минуту укладываліемъ Маркиза въ корзинѣ. Любез-
ное животное это не желало, однако, улечься на покой и бро-
сало такие свирѣлые взоры на гостя что можно было ожидать
ежечаснаго нападенія на ноги лорда.

— Я боюсь что сегодняшнія извѣстія изъ виллы Бермонъ.
наведутъ тревогу на всѣхъ.

— *Helas!* воскликнула старшая изъ дамъ, а Вѣра подняла кѣ
нему снова свои нѣжные, полные состраданія глаза, такъ что
лордъ Кендаль увидалъ что можетъ заговорить съ ней объ

8

114

этомъ предметѣ. Они потолковали о бюллетенѣ и о похоронахъ
князя О. и затѣмъ гость собрался уходить.

— Вы, какется, лѣли, когда я вошелъ, и мне не слѣдуетъ
болѣе мѣшать вамъ.

— Я только старалась расположить тетушку къ сіестѣ; жаръ
сегодня такъ томителенъ, несмотря на грозу.

— Я никогда не сплю среди дня, возразила графиня Пра-
сковья, имѣвшая, несмотря на это возраженіе, обыкновеніе
спать, среднимъ числомъ, четырнадцать часовъ въ сутки.

— Что это вы лѣли? это было плохо на Шуберта.

— Вы правы, это очень напоминаетъ Шуберта; но это ро-
мансъ Варламова. Знаете вы его? П подойдя къ роялю, Вѣра
наклонилась и проиграла, стоя, нѣсколько тактовъ.

— А, теперь вижу; слова русскія?

— Да; но я перевела ихъ на нѣмецкій языкъ.

— Что вышло ужасно, навѣрное, вступилась тётя Паша; —
вотъ чего я еще терпѣть не могу, такъ нѣмецкаго языка.
Лермонтовъ былъ Русскій, а главное, онъ былъ поэтъ. Твои
слова нѣмецкая проза.

— Нѣмецкая поэзія безъ рифмъ, извините, тётя Паша.

— Это все равно, на нѣмецкомъ языкѣ все выходитъ по-
хоже на прозу.

— Стихотвореніе Лермонтова, продолжала Вѣра, — составило
бы хорошій предметъ для художника; онъ разказываетъ какъ
душа, усыхавъ еще до рождения своего пѣснь своего ангela-
хранителя, нешаго ее на землю, не могла уже найти радости
ни въ какихъ земныхъ пѣсняхъ.

— Этому я вѣрю; но я не долженъ надоѣдать вамъ еще до-
лѣе. Увидимся мы сегодня, на концертѣ у леди П...? Надѣюсь
что да.

— Да, отвѣчала, чрезвычайно обрадованная, Вѣра.

— Я такъ радъ что засталъ васъ дома, и что видѣлъ васъ
сегодня. Вѣра снова коснулась руки изувѣченнаго человѣка,
чего она не лѣала никогда безъ чувства состраданія, а затѣмъ
лордъ Кендаль удалился. Обращеніе ея доказало ему что без-
молвное извиненіе его было такъ же безмолвно принято ею, и
онъ вышелъ изъ дому съ радостнымъ сердцемъ.

— Милая Вѣра, какая ты безчувственная, право, начала
графиня Зотова, какъ скоро дверь затворилась за ихъ гостемъ.

— Странно что точно нарочно, въ самый дурной день мой
ты вздумала представлять мне, въ собственной моей гостиной,

Вѣра.

115

какого-то своего пріятеля, иностранца, да еще изъ такихъ видъ которыхъ ужасный моему сердцу, и что всего хуже, человѣкъ этотъ ухаживаетъ за тобой.

— Вамъ въ самомъ дѣлѣ это кажется? спросила Вѣра, стараясь придать своему голосу болѣе твердости.

— Кажется ли мнѣ это? Вѣра Михайловна, каждый не вчера лишь только появившийся на свѣтѣ замѣтилъ бы это. А то зачѣмъ бы ему являться сюда? — да еще въ такое время, когда жара дерзитъ всѣхъ дома, кромѣ развѣ бѣшеныхъ собакъ, Англичанъ, да ящерицъ. Подай мнѣ немножко венгерской воды, дитя! А гдѣ потерять руку этотъ человѣкъ?

— При Иккерманѣ, кажется; у него есть также крестъ Викторіи, данный ему за храбрость его при Альмѣ.

— Я была увѣрена въ этомъ; онъ и похожъ на людѣ. Человѣкъ этотъ напугалъ меня, Вѣра.

— Въ самомъ дѣлѣ? Мне онъ кажется всегда такимъ грустнымъ.

— Ван! Всѣ Англичане такие — они всѣ пренеслоные — и повѣришь мнѣ, у него на душѣ есть какое-нибудь преступление. Это вѣрно какой-нибудь Eugene Aram. Эти Англичане всѣ такие изверги. Все время лока онъ сидѣлъ здѣсь, я говорила себѣ: „Какъ знать, не тотъ ли это человѣкъ чтò убить моего сына.“

— О, милая тёта! Какая ужасная мысль. Пожалуста, не говорите никогда такихъ вещей.

— Очень можетъ-быть что это онъ. Alexis былъ убить не штыкомъ и не изъ руки; въ него попала пуля изъ пистолета. Только один офицеры носили съ собой револьверы, знаютъ, его убить офицеръ — почему же и не этотъ самый? Онъ, ловѣрь мнѣ, и похожъ на палача. Какой у него мрачный огонь въ глазахъ.

— Онъ очень страдаетъ отъ своей раны, по крайней мѣрѣ, бывало, онъ не рѣдко жаловался на это; въ Римѣ, я помню, мама часто лѣчила его отъ невралгіи.

— Ахъ! эта невралгія; злѣшнему врагу своему не пожелаю большаго паказанія. А какъ его зовутъ?

— Графъ Кендаль.

— Знаю, знаю; но какъ его имя данное ему при крещеніи?

— Колингвудъ, Генри сенъ-Джонъ.

— Колингвудъ! *Qu'est ce que c'est que cela?* Да развѣ это христianское имя? въ честь какого это святаго назвали его Колингвудомъ, скажи пожалуста?

8*

116

— Вѣроятно, имя его Генри, а Колингвудъ фамилія англійскаго семейства, должно-быть его матери, которой онъ былъ единственнымъ ребенкомъ.

— Ужасно! подумайте; и настоящаго имени-то у него нѣтъ. Ну а что еслибъ его убили на войнѣ, какъ бы стала за него молиться его мать.

— Мать его умерла, когда ему было семь лѣтъ; да кромѣ того Англичане никогда не молятся за своихъ локойниковъ; это большое заблужденіе съ ихъ стороны.

— Не молятся за локойниковъ? Да на чтò же это loҳoже.
Такъ и онъ не молится за локойницу мать свою, такъ же какъ
и она не стала бы молиться за него? Чтò стала бы я лѣлать,
Вѣра Михайловна, еслибы за всѣ эти годы не могла молить-
ся за упокой души моего сына, призвывая заступничество анге-
ла его, Алексѣя Божьяго Человѣка? А вашъ пріятель думаетъ
что какой-нибудь Колингвуд заступится за него въ царствѣ
небесномъ. Неудивительно что у него такой ужасный видъ. Я
увѣрена что онъ чувствовать себя виноватымъ предо мной;
замѣтила ты, какъ мало entrain было у него въ разговорѣ?

— Да, спокойно отвѣчала Вѣра, вспомнивъ о томъ какъ cha-
perone ея сама озadaчила лорда Кендаля и думая про себя что
если и было съ его стороны сознаніе вины, то скорѣе въ от-
ношеніи къ ней самой.

Во всякомъ случаѣ она была рада что разговоръ кон-
чился и ушла въ свою комнату, чтобы тамъ хорошенько оло-
мниться отъ волновавшей ее радости и обдумать на свободѣ
зародившееся въ ней сегодня убѣжденіе въ сильномъ располо-
женіи къ ней лорда Кендаля.

Она была оскорблена въ душѣ его вчерашними словами,
ибо чтò можетъ быть тяжеле какъ видѣть что мы не поня-
ты дорогими намъ людьми; съ ихъ стороны нелониманіе это
кажется намъ всегда произвольнымъ и безсердечнымъ, но если
тётя Паша говорила правду, и онъ былъ дѣйствительно распо-
ложенъ къ ней, то не ему ли слѣдовало скорѣе жаловаться на
частое нелониманіе съ ея стороны? Какъ часто она объясняла
себѣ иначе чувства его и смыслъ его словъ! Какъ часто долж-
на она была казаться неблагодарной за всю его постоянную
нѣжную доброту къ ней! Его задушевныя, искреннія заботы объ
ея довольствѣ и счастіи, вопросъ сдѣланный имъ въ Римѣ,
сочувствіе высказанное ей въ Лондонѣ, когда она встрѣ-

Вѣра.

117

тилась съ нимъ послѣ смерти ея матери; его попеченія о ней
тамъ и всегда, если все это были доказательства его любви къ
ней, то какою непреклонною долженъ былъ онъ считать ее, ка-
кою глупою и гордою, настолько гордою что расположенія ея
надо было вымаливать на колѣняхъ. Нѣтъ, она не такова.

Если онъ въ самомъ дѣлѣ любить ее, если онъ избралъ ее
изъ всѣхъ женщинъ въ мірѣ чтобы дать ей свое имя, то пусть
онъ скажетъ ей это, и она отвѣтить ему искренно и честно.
Но какъ выскажетъ онъ ей любовь свою? Поговорить ли онъ
сперва съ отцомъ ея, или же, по англійскому обычаю, прямо
отнесется къ ней? А если такъ, то когда? Сегодня они встрѣ-
тся съ нимъ на концертъ у леди П., можетъ-быть встрѣча эта
будетъ послѣдняя; извѣстія изъ виллы Бермонъ были очень
неутѣшительны. Чтò если ей придется надѣть трауръ и не удаст-
ся болѣе встрѣтиться съ нимъ, какъ тогда въ Лондонѣ, на воз-
вратномъ пути изъ Ричмонда, когда сердце ея впервые забилось
любовью къ нему и къ родной его странѣ? Чтò если имъ ни-
когда не суждено понять другъ друга, суждено разойтись по
разнымъ дорогамъ; чтò если они затѣмъ сошлись на жизнен-
номъ пути чтобы вскорѣ разойтись на вѣкъ, какъ тѣ пасту-
хи стелей про которыхъ поется въ народныхъ лѣсняхъ, кото-
рые сходятся другъ съ другомъ, разказываютъ другъ дру-
гу ловѣсть свою въ зауньевыхъ, калобныхъ напѣвахъ, не имѣ-
ющихъ окончанія, и затѣмъ расходятся, чтобы никогда
болѣе не встрѣтиться въ жизни и отголосокъ упылой лѣсни
ихъ замираетъ въ широкой степени? Есть человѣческія жизни
такъ же глухо замирающія безъ опредѣленнаго конца, неужели
и ея жизни суждено походить на лѣснь стелнаго пастуха? Она
надѣялась что нѣтъ, она такъ нуждалась въ пріютѣ, въ другѣ,
въ любви, въ тепломъ привѣтѣ; ей нуженъ былъ кто-нибудь
кто бы хранилъ и лелѣалъ ес.

Разсуждая такимъ образомъ, Вѣра стояла у открытаго окна
и обрывала большой букетъ розъ, пролуская сквозь лаuryы
лепестки ихъ, и не гадая по цвѣтамъ, подобно Фаустовой Мар-
гаритѣ, а какъ бы разсылая вмѣстѣ съ ними всѣ сокровища
своего сердца на чью-то возлюбленную главу. Обрывая цвѣты
она улыбалась.

— Другъ милый, безцѣнный! шептала она про себя, тихонько
вздыхая между каждымъ нѣжнымъ словомъ, и наконецъ про-
шептала еще другое названіе, самое завѣтное и дорогое: „мужъ
мой“.

118

Она тихо прошелгала его по-английски, какъ дитя затверживающее свой урокъ, и затѣмъ покачала головой. „Какой мужь? спросила она себя, у меня его вѣроятно никогда не будетъ“, и она олять вздохнула, опустила голову на широкій подоконникъ и тутъ, полагаю, недовѣрчиво засмѣялась, какъ;когда Сара, жена Авраама.

Она просидѣла весь остальной день въ своей комнатѣ, погруженная въ глубокія и безконечныя думы; но она не все только думала, она и молилась. Эта чистая и благородная дѣвушка возросла хвалы Тому. Кто, внимая крику головныхъ вороновъ, готовъ также утолить и головъ человѣческаго сердца и готовъ даровать ему, подобно прекрасной землѣ, весну и новыя богатства, и новую жизнь. О, благодатная, сладкая надежда! О, благоотный, свѣтлый Божій день, въ который занялась такая заря счастія надъ ея одиночествомъ! О, радость озарившая всю ея думу при мысли обрѣсть любовь благороднаго сердца и преданность цѣлой, чистой и честной жизни! Неужели подобное счастіе дѣйствительно низошло къ ней, къ той которая, живя среди этого шумнаго міра интригъ, любовныхъ продѣлокъ и безумныхъ пороковъ, игры, скуки и безчестія, была поставлена въ необходимость отыскивать себѣ мужа? Она старалась всегда неполнять долгъ своей въ отношеніи къ своему отцу, но онъ, собственно говоря, не нуждался въ ней, и лишь Тотъ Кто сотворилъ ея сердце зналъ насколько оно чувствовало себя одинокимъ. А теперь вдругъ такая радость посвѣтила ее,—ее, маленькую Вѣру, въ то самое время какъ царственныя сердца надрывались отъ скорби и паровозы несли Отца и Невѣсту къ смертному одру Цесаревича, наслѣдіе котораго составляло восьмую часть земнаго шара. Къ смертному одру! Да, Николай Александровичъ умиралъ. Ни молитвы милліоновъ, ни слезы царей, ни искусство врачей, ни громадные фрегаты на рейдѣ, ни вся храбрая гвардія Франціи, ничто не было въ силахъ удаливъ смерть изъ сада его. Тамъ, среди фіалокъ и померанцевыхъ цвѣтовъ, подъ тѣнью финниковой пальмы и цвѣтущихъ деревьевъ. каждый годъ краспѣющухъ за измѣну Іуды и за униженіе Сласителя, играла притяясь смерть, и воскликнувъ при появліи его: вотъ онъ, наслѣдникъ! запечатлѣла поцѣлуемъ своимъ Николая, сына Царева, въ третій часъ дня.

„Ему смерть, мнѣ жизнь, продолжала Вѣра,— и вѣнецъ жизни—

Вѣра.

119

любовь!" и при этих словахъ все лицо ея занялось нѣж-
нымъ румянцемъ; она закрыла его руками, и подъ локровомъ
ихъ, безъ вятныхъ словъ, сердце ея высказало всю тихую
исловѣдъ свою и отдалось навѣки. Съ этой минуты она знала
что оно было его достояніемъ толерь и навсегда, когда лишь
ему угодно будетъ предъявить на него права свои. Сегодня ве-
черомъ они увидятся.

— Жюли, сказала она своей горничной,—княгиня Курбская
заѣдетъ за мной въ десять часовъ; приготовьте миѣ къ вечеру
бѣлое платье.

— Которое, *Princesse*, бѣлое съ азаліями или *toilette* съ ла-
сточками?

— Съ ласточками, отвѣчала госпожа ея, благословляя въ ду-
шѣ Англичанъ, Пасха которыхъ наступала раньше чѣмъ у
Русскихъ.

Князь Михаилъ привезъ печальныя вѣсти изъ виллы Бер-
монъ и отказалсяѣхать къ леди П. Вѣра одѣвалась одна, по-
груженная въ торжественныя и тревожныя думы. Вечерѣ этотъ
долженъ былъ рѣшить ея участь; ей вѣроятно не придется бо-
лѣе выѣзжать въ общество, а если Цесаревичъ умретъ, то вся
русская колонія въ Никцѣ сейчасѣ же разлетится въ разныя
стороны. Тогда ей придется воротиться въ Петербургъ, и по-
слѣ пышнаго и печальнаго погребальнаго торжества, тамъ сно-
ва начать свою обычную, тоскливую жизнь въ столицѣ. Похо-
роны эти были бы въ то же время погребеніемъ ея соб-
ственной молодости, и ужъ лучше ей тогда удалиться съ доро-
ги отца, дать ему жениться на графинѣ Прасковьѣ, а самой
лойти въ Новодѣвичій монастырь. Если жизни ея предстояла
вѣчная неудача, то чѣмъ скорѣе она погрузится въ этотъ не-
пробудный сонъ, тѣмъ лучше: весна безъ зелени и лѣто безъ
цвѣтовъ ладутъ лишь осень безъ плодовъ; итакъ лучше ей ужъ
вступить прямо, разѣ навсегда, въ зиму жизни.

Такія-то думы перегоняли одна другую въ головѣ княжны
Вѣры, между тѣмъ какъ горячная нарядка ее и перевивала
ловкими руками вокругъ головы ея пряди золотистыхъ во-
лосъ.

— Взгляните же на себя, *Princesse*, сказала она наконецъ,
потому что молодая госпожа ея совершенно машинально про-
шла чрезъ весь процессъ отѣванья.

Вѣра встала и взглянула на себя; дѣвушка сейчасъ только
обрекавшая себя на преждевременную зиму жизни стоила

Вѣра.

121

цами на спинку его ступа, коверкалъ свое бѣдное, пухлое лицо въ дѣствительно очень смѣшную гримасу, ухмыляясь изъ-подъ тонкихъ, закрученныхъ усиковъ, торчавшихъ какъ у кота. Въ ту самую минуту какъ прекрасный, стройный образъ русской дѣвушки появился въ веряхъ и глаза ея упали на этихъ исполнителей, піанистъ еще сильнѣйшимъ, ужасающимъ стукомъ уларилъ о клавиши, а поющій близнецъ торжественно затянулъ припѣвъ лѣсни:

Hah! c'est un bien plaisant animal,
Qu'un mari à un bal! } bis.

— Не правда ли какъ это хорошо! воскликнули двѣ очень молоденькія дѣвицы, сидѣвшія на диванѣ близъ дверей, но такъ какъ нарядъ ихъ носилъ на себѣ несомнѣный отпечатокъ лондонскаго магазина, то можно было надѣяться что познанія ихъ во французскомъ языкѣ были не настолько велики чтобы дать имъ возможность понять какъ слѣдуетъ смѣсь легкой болтовни, argôt и лопшости, составляющую содержаніе французской комической пѣсенки. Къ утѣшенію тѣхъ которые лоннимали ее, близнецовъ смѣнилъ Полякъ, съ волосами въ восхитительномъ безпорядкѣ, исполнившій одну изъ самыхъ причудливыхъ мелодій Шопена. Она напоминала собой вальсъ, если можно только представить себѣ вальсъ подъ который танцуютъ люди находящіеся подъ какимъ-то зловѣщимъ зарокомъ или очарованіемъ. Затѣмъ была пропѣта хорошенькая пѣсенка Алари A ringt ans, пѣсенка вся звучащая весной и утреннимъ лѣніемъ птицѣ; за ней слѣдовалъ квартетъ (классической музыки), а за нимъ опять комическое представленіе, ибо концерты всегда составляются такъ чтобы угодить вкусу мистера Титмоуза, который на вопросъ какую музыку онъ желаетъ слышать, серіозную или веселую, попросилъ въ отвѣтъ „той и другой понемножку“ Когда свирѣпые близнецы кончили свое дѣло, хоръ изъ Фауста заключилъ программу, и Вѣра, и лордъ Кендаль, пробираясь къ ужину въ столовую, были въ восторгъ что музыкальное наслажденіе пришло къ концу. Оба они, чувствуя и сознавая что имъ представлялся сегодня въ послѣдній разъ случай логово рить на свободѣ, а пожалуй и вообще видѣться другъ съ другомъ, досадовали на часы лосвященные „адскимъ близнецамъ“, какъ называлъ ихъ лордъ Кендаль; но теперь

122

когда имъ представилась возможность говорить, они больше
молчали неожиданно разговаривали; Вѣра прихлебывала шоколадъ
изъ своей чашки, между тѣмъ какъ глаза ея—должно признать-
ся—высказывали многія изъ мыслей занимавшихъ ее послѣ
того какъ они разстались сегодня въ лять часовъ. Имя гра-
фини Зотовой случайно было упомянуто между ними, и лордъ
Кендаль сказалъ что какъ ему кажется онъ сдѣлалъ ей сегодня
весьма несвоевременный визитъ. Вѣра отвѣчала что вовсе
нѣтъ; но что такъ какъ графиня женилась нервная и боль-
ная, то погода имѣла всегда сильное впіяніе на расположеніе
ея духа.

— Какъ видите она не выѣзжаетъ со мной, и сколько я
знаю, не особенно любитъ общество; можетъ-быть она и от-
выкла онъ него во время своихъ двухъ долгихъ періодовъ
траура, да къ тому же здѣсь нѣтъ никого изъ старыхъ друзей
ея и habitues, умѣвшихъ развлекать ее въ Москвѣ. Кромѣ то-
го, прибавила Вѣра съ улыбкой какъ бы выражавшею извине-
ніе,—мнѣ слѣдовало бы предупредить васъ что она большая
сторонница всего своего роднаго во всѣхъ мысляхъ и чув-
ствахъ своихъ; и я увѣрена,—и тутъ улыбка исчезла съ лица
Вѣры и она подняла къ нему умоляющіе глаза,—я увѣрена
что вы извинили бы ее за недостатокъ привѣтливости къ
иностранныхъ, въ особенности къ Англичанину, если бы знали чтò
она, чтò мы вынесли во время Крымской войны.

— Отчего вы какъ бы не рѣшались сказать это мнѣ?

— О, потому что и вы такъ дорого поллатились тогда,
и она робко взглянула на пустой рукавъ его.

Онъ улыбнулся ей и продолжалъ:

— Да, это печальная глава въ исторіи многихъ семействъ, а
наша страна такъ мала, что сдѣланные въ ней пробѣлы чув-
ствуются еще сильнѣе, нежели у васъ въ Россиі.

— Но за то наши потери многочисленнѣе. Ахъ. надо было
жить въ Россиі, во время этихъ трехъ лѣтъ, для того чтобы
понять что такое была для насъ эта война. Cousin мой Алексѣй
былъ одинъ изъ числа многихъ друзей оставившихъ насъ съ
тѣмъ чтобы болѣе не возвращаться, онъ былъ единочный
сынъ, чтò дѣлало ударъ этотъ еще ужаснѣе для матери, быв-
шей тогда уже вдовой.

— Я вполнялъ ей сочувствую; при Иикерманѣ я лишился кро-
мѣ молодаго своднаго брата моего, который былъ такъ мо-
лодъ что я считалъ его какъ бы своимъ сыномъ, еще двадца-

Вѣра.

123

ти товарищей, офицеровъ нашей гвардіи. Молодой человѣкъ этотъ былъ вашъ двоюродный братъ?

— Мы называли другъ друга cousin и cousine, потому что я всегда звала графиню Прасковью тётей, она урожденная Оболенская и состоитъ въ родствѣ съ моимъ отцомъ, но собственно говоря онъ не былъ мигѣ двоюроднымъ братомъ, а то бы не стали толковать о нашей свадьбе; въ Россиі, какъ вы знаете, двоюродные братья не женятся на двоюродныхъ сестрахъ

— А свадьбя была уже рѣшена?

— Объ этомъ логоваривали; и вѣроятно, это и исполнилось бы, будь мы лостарше. Алексѣю было всего девятнацать лѣтъ. Онъ всѣмъ нравился, потому что былъ такой славный. Онъ былъ такъ храбръ, такъ веселъ и полонъ жизни, и отпра- вившись по собственной охотѣ на войну въ 1854 году, только что выступивъ изъ Панкескаго корпуса, дѣлалъ просто чудеса. Онъ набралъ сотню рекрутовъ изъ своихъ помѣстій и муже- ственно сталъ самъ во главѣ ихъ; они всѣ обожали его, такой онъ былъ храбрый и въ то же время добрый ко всѣмъ.

— Вы говорите что онъ отправился на Востокъ волонтеромъ?

— Да, онъ пошелъ съ Московскимъ ополченіемъ въ Крымъ. Они выступили изъ Одесы въ Севастополь, предъ самою Инкер- манской битвой. Послѣднія письма его были такъ полны энергіи и жизни. Ахъ, будный Алексѣй! Не удивительно что мы никакъ не можемъ лерестать жалѣть о немъ, и что матери его такъ трудно простить смерть его.

— Его убили, говорите вы.

— Да и такимъ ужаснымъ образомъ! Онъ не былъ раненъ изъ рукия или штыкомъ, а, вѣроятно, застрѣленъ изъ писто- лета. Его нашли умершимъ отъ холода и отъ потери крови. Пуля прошła ему сквозь правое легкое. Мать его все думаетъ что его замѣтили, какъ офицера, и застрѣлили съ намѣреніемъ. Можетъ-быть оно такъ и было, потому что онъ былъ высокъ ростомъ (выше меня, въ послѣдній разъ какъ мы мѣрились) и очень хорошъ собой и потому его лег- ко можно было отличить отъ другихъ, хотя въ ополченіи офи- церы и солдаты носили одинаковую одежду—нашу національ- ную, высокіе сапоги и красный кушакъ: у нихъ были также и одинаковыя casquettes — какъ это называютъ по-англійски, — caps кажется. Очень можетъ-быть что это такъ и было, но я желала бы чтобы мать его не думала этого; смерть его

124

кажется ей оттого еще ужаснѣе, и каждый разъ какъ она видитъ англійскаго офицера, она все думаетъ что этотъ-то именно и есть виновникъ того роковаго выстрѣла. И потомъ, вы знаете строгія религіозныя понятія тетушки; для нея смерть безъ отходныхъ молитвъ и безъ исповѣди кажется такою страшною. Мы не заемъ и послѣднихъ словъ его. Никого изъ друзей его не было при его кончинѣ; его нашли лежащимъ рядомъ съ нѣкоторыми изъ солдатъ его. Намъ никто не могъ передать предмертныхъ порученій его и ничего не досталось даже на память отъ него! Потому что, страшно сказать, тѣло его было обкрадено, вѣроятно. Съ него былъ снять крестъ данный ему при крещеніи, который всѣ наши носять на груди, также какъ и ополченскій знакъ его — небольшой золотой крестъ съ надписью „за вѣру и царя“, прикрѣпленный къ шапкѣ. И послѣ всего этого, удивительно ли что всякий разъ какъ что-нибудь напоминаетъ тетушкѣ о той роковой битвѣ, нервы ея страдаютъ. Я увѣрена что вы, потерявши тамъ тоже брата, простите ей это.

Вѣра, ожидавшая послѣ своего объясненія, добраго и сочувственнаго отвѣта, взглянула на лорда Кендаля, поднявшагося въ эту минуту съ мѣста своего на диванѣ, рядомъ съ ней. Но онъ ничего не отвѣтилъ ей и только тяжело оперся единственной рукой своею на ручку дивана. Онъ нагнулся, и лицо его, вдругъ подернувшееся сѣроватою, судорожно пробѣжавшего по чертамъ его тѣнью, склонилось надъ головой ея. Онъ не произнесъ въ отвѣтъ ни слова: лишь взглянулъ ей въ глаза, покирающимъ, упорнымъ, всепоглощающимъ взглядомъ человѣка въ послѣдній разъ смотрящаго на то въ чемъ заключается весь міръ его.

— Прощайте, произнесъ онъ наконецъ, коротко и глухо. — Прощай, Вѣра. Но послѣднія слова замерли на губахъ его и такъ и не достигли никогда до ея слуха.

Она сидѣла безмолновая съ опущенной головой, словно статуя. Она видѣла какъ онъ поклонился ей, видѣла какъ онъ оставилъ комнату.

Онъ оставилъ эту комнату, домъ тотъ, улицу, самый городъ. Быстро стремясь все впередъ, подобно человѣку бѣгущему отъ преслѣдованія, лордъ Кендаль шелъ все дальше и дальше. Было уже за полночь, улицы были лусты, небеса чисты, и онъ шелъ все прямо, пока дойдя до потока Maignan, не поворотилъ круто направо, и поднявшись все тѣмь же быст-

Вѣра.

125

рымъ шагомъ, къ долинѣ Св. Магдалины, не погрузился въ лѣ-
са. Тутъ начинались виноградники, но онъ прошелъ мимо нихъ,
устремивъ прямо предъ собой глаза, пока не добрался до вер-
шины холма и тамъ, опустившись на землю, задыхающійся и
всъю разбитый, взглянулъ на долину и на далекое, озаренное
луннымъ севѣтомъ, море.

Онъ заглянулъ также и въ свою душу.

Во все время пока онъ шелъ, кровь бушевала и килѣла въ
головѣ его, такъ что онъ могъ ясно сознавать лишь часть
истины. Но теперь онъ видѣлъ, чувствовалъ и слышалъ ее всю
вполнѣ; въ течении трехъ часовъ непрерывной тишины и глу-
хаго молчанія, онъ уже не могъ ничего видѣть, чувствовать и
слышать, исключая ея одной.

Съ какою изумительною насмѣшкой жизнь такъ часто сво-
дила эти два существа никогда не моглия соединиться.
Всякая надежда на личное счастіе была утрачена для него
вмѣстѣ съ Вѣрой; и если онъ и былъ, можетъ-быть, слишкомъ развитымъ и хорошимъ человѣкомъ для того чтобы ло-
лагать что лишь въ этомъ заключается для него вся сущность
жизни, если онъ и жилъ уже слишкомъ долго на свѣтѣ, чтобы
считать себя единственнымъ изъ людей испытавшимъ подоб-
ный ударъ, тѣмъ не менѣе, горе его было жестоко, и теперь,
когда Вѣра была потеряна для него, онъ чувствовалъ неизъясни-
мую горькую тоску.

Онъ оглянулся вокругъ на безмолвныя рощи оливъ, съ сѣрова-
тою тихо шелчущею листвой и съ сѣнью напоминающею древнее
классическое преданіе о царѣ обреченномъ богами на страшныя
преступленія и на еще страшнѣйшія обѣствія. Не уготовлена ли и
ему подобная участь? Повидимому, да, ибо разъ за разомъ сводила
его судьба съ этой русскою дѣвушкой и заставляла ее касаться
руки отнявшей жизнь у ея жениха. Это былъ очевидно при-
говоръ судьбы. Ничто не могло измѣнить его, а Рокъ нельзя
уже умилостивить въ нашемъ вѣкѣ троекратными возліяніями
воды и меда и отлирысками масличныхъ вѣтвей, трижды воз-
ложенными „со смиренными словами молитвы“. Это было не-
отразимое, нелолравимое горе, незамѣнимая утрата.

Ему предстояла еще тяжкая обязанность обвинить себя въ
глазахъ любимой имъ женщины, разказать ей не только тотъ
возмутительный фактъ что онъ случайно нанесъ смертельную
рану молодому другу ея Алексѣю, но и лостараться объяснить

128

Вѣрѣ почему онъ не исполнилъ до нихъ поръ завѣщанія уми-
рающего юноши.

Но какъ описать ей всѣ послѣдствія горячки, семинаріи не-
дѣль морскаго пути, бреда, страданій и безпомощнаго безсилія?
Какъ сдѣлать это, не говоря много о себѣ и не распростра-
няясь предъ ней о человѣкѣ пролившемъ кровь молодаго же-
ниха ея?

Тутъ-то, въ то время какъ лордъ Кендаль сидѣлъ на верши-
нѣ холма, вся та картина предстала предъ глазами его, такъ
ясно, какъ еще ни разу, за всѣ эти годы. Склонъ кургана, хо-
лодный мгlistый дождь, ревѣ битвы, свѣтлыя кудри юноши,
его странная, національная оdevда, голубые глаза его, продов-
говатыя, бѣлыя руки, откалывающія крестъ отъ шапки, его
открытая, добрава улыбка, малѣкій кусочекъ черняго хлѣ-
ба, предложенный имъ ему, его милый англійскій выговоръ, его
твердость при близости смерти, въ то время какъ кровь не-
прерывно струилась изъ устья его, заплушалъ послѣдня полу-
вятныя слова. Лордъ Кендаль какъ бы спова видѣлъ предъ
собой все это, и покатая долина у полѣ его, усѣянная без-
численными персиковыми, нектариновыми и миндальными де-
ревьями, преобразилась въ глазахъ его въ крымскіе рвы. и
память, прoбудившаяся наконецъ отъ долгой дремоты своей,
повторила ему слово въ слово завѣщаніе графа Алексѣя и име-
на Прасковьи Борисовны Зотовой и Вѣры Михайловны За-
мятиной.

Оба злополучные креста христиансье у него въ ящикѣ, въ
Maison Jainte; теперь ему оставалось лишь отослать ихъ князь-
кѣ и объяснить ей какъ можно проще какъ они попали въ его
руки, и почему они не дошли до нея десять лѣтъ тому назадъ.

Дѣло это должно было исполнить, чѣмъ скорѣе, тѣмъ луч-
ше, и чѣмъ скорѣе онъ оставитъ Ниццу, тѣмъ лучше будетъ
для него; онъ не долженъ болѣе видѣть Вѣру. — „Вѣра моя!“
проговорилъ онъ про себя; и вся нѣжность его къ ней, все
горе его утраты и какое-то дикое возмущеніе противъ уча-
сти, охватило сердце его отчаянною болью и потрясло всю ду-
шу человѣка которого не въ силахъ былъ смутировать весь адскій
грохотъ битвы и всѣ ужасы госпителя. Ея лицо казалось ему
милѣе всѣхъ лицъ на свѣтѣ и все существо ея такъ же полно
очарованія — она была дитя и женщина въ то же время, онъ
никогда не слыхалъ изъ устья ея ни одного рѣзкаго или недоб-
раго слова; нетронутый еще солдцемъ горній снѣгъ не былъ

Вѣра.

127

отъ природы такъ непороченъ, чистъ и дѣвственно прекрасенъ
какъ она; и въ этотъ самый вечеръ ему показалось что она
любитъ его, что онъ прочелъ это въ ея ласковой улыбкѣ, что
онъ разгадалъ наконецъ „голубую загадку“ глазъ ея. О, какой
же онъ былъ страшный безумецъ! Въ эту минуту, въ то время
какъ онъ смотрѣлъ на себя какъ на человѣка запятнаннаго въ
глазахъ Вѣры кровью ея юнаго жениха, и къ тому же какъ на
старика, могшаго быть ей отцомъ, въ пемъ проснулась рев-
ность къ умершему Алексѣю, къ Вѣриной молодости, къ лю-
бимой ей родинѣ, къ вѣрованіямъ ея, ко всему ея прошлому.
И онъ называлъ себя злополучнымъ, неисправнымъ безумцемъ!

Между тѣмъ, пробило четыре часа; скоро долженъ былъ
подняться на ноги домъ его сестры, и его могли хватиться
тамъ. Ему надо было возвратиться домой и писать къ ней.
Дѣйствительно, пора было ему идти домой: дочина, вся темная
и окутанная тѣнями, въ то время какъ онъ вступилъ въ нес
въ полночь, начинала озаряться свѣтомъ, и цвѣты ея сіяли
всѣ розовые, подъ цвѣтъ облакамъ перегонявшимъ другъ дру-
га на востокѣ.

Вмѣстѣ съ тихимъ шелчущимъ вѣтеркомъ, заставившимъ
впервые встреленуться листья тололей, порхнувшимъ среди
смолистыхъ елей и замершимъ со вздохомъ на вершинѣ холма,
проснулось и утро. День занимался и наконецъ, какъ бы по
чъему-то торжественному призыву, надъ холмомъ замка нося-
щаго имя Нікѣ (добѣда) встало побѣдное солнце; лпіцы про-
будились, абобчки закружились вокругъ цвѣтущихъ бобовъ,
безчисленныя颗粒ы полетѣли на работу среди цистуса, лавен-
ды и всѣхъ цвѣтущихъ деревьевъ. Затѣмъ и въ домахъ нача-
ла пробуждаться жизнь, и тамъ и сямъ топкая голубая струйка
дыма понеслась по воздуху. Зазвенѣли колокольчики муловъ,
и крестьяне стали показываться, слѣша на работу, на тропин-
кахъ, извивающихся по террассамъ, въ тростникахъ около
масляной мельницы, запѣли какія-то дѣти; и когда лордъ Кен-
даль слустился съ холма къ дорогѣ, колокола церкви Св. Маг-
далины зазвонили къ ранней обѣдинѣ.

Онъ весь изнемогъ отъ внутренняго холода и отъ усталости;
все въ немъ какъ бы застыло, онъ былъ разбитъ тѣломъ и
дупой; медленными шагами шелъ онъ впередъ, составляя и ле-
ресоставляя въ умѣ лисьмо которое онъ долженъ былъ напи-
сать Вѣрѣ; можетъ-быть въ сердѣ его шевельнулось безсоз-
нательное желаніе отдалить злополучный часъ и роковой шагъ:

128

пока письмо не было еще написано и прочтено его, все не было еще кончено; разъ это совершилось и простая истина была высказана, ему оставалось лишь покинуть это мѣсто.

Дойдя до ровной площадки около церкви, онъ остановился, и слѣдуя какому-то безотчетному движенію потребности молитвы, любопытства, нерѣшимости или усталости, взошелъ въ церковь и сталъ подъ сводами ея. Въ церкви было около дюжины крестьянъ.

Старикъ священникъ и оборванный маленький мальчикъ съ оливковаго цвѣта лицомъ, прислуживавшій ему, стояли у алтаря, обратясь спиной къ молящимся.

Вдругъ старый священникъ сложилъ руки повернулся на ступеняхъ алтаря и громкимъ, яснымъ голосомъ произнесь; „Oramus“ — „помолимся!“

Это было кстати сказано; когда любовь и надежда ложились насъ, и остались намъ лишь честь, жизнь и долгъ нашъ, тогда, братья, „помолимся!“

## ГЛАВА XXIV.

### Вѣсть сообщена.

*Ophelia. I was the more deceived.*

Несмотря на свое раздумье, продолжавшееся цѣлую ночь, ему не легко было написать это письмо; тѣмъ болѣе что встрѣтивъ за завтракомъ всю семью свою, и затѣмъ оставшись одинъ, лордъ Кендаль готовъ былъ вообразить себѣ что весь ужасъ этой ночи былъ лишь сномъ, бредомъ горячки, или созданіемъ его воображенія, всѣмъ чѣмъ угодно былъ онъ, только нетѣмъ чѣмъ на самомъ дѣлѣ, непоправимо ужаснымъ приговоромъ судьбы.

Онъ не хотелъ отвести душу съ сестрой, хотелъ подождать пока драма разыграется до конца; вѣдь оставалось лишь послѣднее дѣйствіе; но онъ сообщилъ ей о своемъ намѣреніи уѣхать на конецъ недѣли въ San Remo и въ Ментоне, подъ предлогомъ что мистрисъ Сенъ-Джонъ желала посѣтить эти мѣста, и что всѣ развлечения въ НицZE прекратились по случаю безнадежной болѣзни Цесаревича. Итакъ, они уѣдутъ сегодня же въ Ментоне; но сперва надо было написать письмо. Что же, онъ напишетъ его; въ немъ онъ попроситъ княжну Вѣру не отвѣчать ему и тоже уѣхать отсюда,

Вѣра.

129

и всѣмъ смертельнымъ терзаніямъ этимъ будетъ положенъ по крайней мѣрѣ быстрый конец; — онъ былъ не въ силахъ едѣть ее еще разъ, и хотѣлъ избавить себя отъ тоски ожиданія отвѣта.

Онъ написалъ ей и, къ сожалѣнію, ревность продиктовала ему это лисьмо. Можетъ-быть, на свѣтѣ еще никогда не ли-салось болѣе страннаго посланія; оно было такъ безстрастно, такъ простъ былъ разказъ его, описывавшій лишь одни факты, что можно было подумать что все это лисало какое-нибудь третье лицо, а не человѣкъ для которого это приключеніе при Ийкерманѣ и его послѣдствія имѣли такое роковое значеніе. Онъ прибавилъ ко всему этому краткій и очень простой отчетъ о своей горячкѣ, о недѣляхъ проведенныхъ имъ на кораблѣ и въ госпиталѣ, во время которыхъ всякое воспоминаніе объ именахъ упомянутыхъ его жертвой изгладилось изъ его памяти. Онъ говорилъ какъ ему было тяжело это, и что среди всѣхъ наградъ дарованныхъ ему государыней его, видъ русскихъ крестовъ преслѣдовалъ его живымъ и немолчнымъ упрекомъ. Теперь онъ возвращалъ ихъ въ тѣ руки которымъ они были предназначены, и могъ лишь надѣяться, не имѣя права разчитывать на это, что причины помѣшавшія ему, въ теченіи столькихъ лѣтъ, исполнить послѣднее желаніе умирающего, будутъ поняты и прощены.

„Письмо это, продолжалъ онъ, не требуетъ отвѣта; вамъ, княжна, будетъ тяжело получить его и даже, я боюсь, трудно будетъ его разобрать. Но въ извиленіе за неразборчивыя страницы эти, я могу лишь напомнить вамъ что въ той самой битвѣ которая имѣла такой роковой переходъ для вашего родственника и для моего брата, я имѣлъ несчастіе лишиться руки.— Имѣю честь остаться вѣрнымъ слуго您的 вашимъ.

„Кеńдаль.“

Княжна Вѣра, провеля безсонную ночь, полную новой для нея мучительной тревоги, встала и сидѣла, часовъ около одиннадцати, въ своей комнатѣ, закутанная въ свой леньюаръ, съ распущенными по плечамъ волосами, слишкомъ взволнованная, чтобы заняться чѣмъ бы то ни было и не имѣя силъ докончить свой туалетъ и идти гулять, что она всегда дѣлала предъ завтракомъ. Она слышала звонъ колокольчика у входа, и мигнуты двѣ слустя, Жюли явилась къ ней дерка въ рукѣ небольшой лакетъ, который, бросивъ предварительно пронищательный

9

130

взглядъ на взволнованное лицо своей господки, горничная передала ей и вышла изъ комнаты.

Сердце сейчасъ же сказало Вѣрѣ что'dержалъ въ себѣ лапкетъ этотъ, лишь только она взяла его въ руки, и подтвердило самыя худшія и ужасныя опасенія ужасной для нея ночи. Она раскрыла его, стоя у стола, и при видѣ этихъ вещей давно умершаго человѣка, ею овладѣло какое-то чувство замирающей тоски. Но въ сердцѣ ея была еще жизнь. Судьба жестока, но это лишь случайность. О! безъ сомнѣнія, лишь случайность принудила ея Генри совершить эту кажущуюся жестокость. Но чтò говорить онъ ей? И она сѣла читать письмо, со слабымъ подобіемъ улыбки на губахъ, лержа въ рукахъ листокъ бумаги только-что вышедшій изъ руки любимаго ею человѣка.

Она все читала и читала, пока кровь не начала гудѣть у ней въ умахъ. Она повернула третью страницу — горячка, госпиталь, сожалѣнія; она прочла обо всемъ этомъ, и сердце въ ней стучало все чаще и сильнѣе. Она дошла до послѣдней страницы, и когда дочитала ее до конца, то сердце вдругъ словно замерю въ ней, и затѣмъ въ головѣ у ней раздался одуряющій, страшный гулъ, а предъ глазами разосталась черная лелена, и когда Жюли, услыхавъ шумъ, вбѣжала въ комнату, то нашла молотую барышню свою лежащую на полу между столомъ и кроватью, блѣдную какъ снѣгъ и недвижимую.

— Благодарю васъ, добрые друзья мои, сказала княжна, когда, опомнясь отъ обморока, увидала себя на постели и около себя Жюли и Василису.—Благодарю васъ, все это не стоитъ такихъ хлопотъ. Оставьте меня одну на четверть часа, я должна остаться одна; а потомъ, Julie, полросите князя, моего отца, зайти ко мнѣ сюда.

Изумительно бываетъ спокойствіе возвышенныхъ сердецъ въ первые часы великой скорби. Глубокая душа, способная къ жестокимъ стратаніямъ, есть тѣмъ не менее неприступная крѣпость. Въ ней хранятся непостоянныя силы; приступайте къ ней съ какой стороны хотите, дѣлайте какие угодно проломы въ стѣнахъ ея, она сумѣетъ мужественно отстоять себя. Такова была высокая и нѣжная душа нашей княжны.

Когда князь Михаилъ вошелъ туда куда входилъ можетъ быть всего раза три въ жизни—въ комнату своей дочери, то нашелъ Вѣру все еще лежащую на постелѣ, въ своемъ pensio-

Вѣра.

131

арѣ, съ накинутою на ноги бѣлою, вязаною шалью, смертельно
блѣдную, но тихую какъ ангелъ.

— Боже милосердый! Дитя, какъ ты похожа сегодня на свою локойницу мать; ты развѣ больна, что позвала меня?

— Нѣтъ, не больна, пала, но только немного потрясена. Это очень тяжелое обстоятельство — и она подала ему оба креста и все еще раскрытое письмо.

Дѣйствительно не совсѣмъ четкій лочеркъ однорукаго Ан-
гличанина заставилъ князя Михаила съ трудомъ разбирать
страницы, а во все это время, Вѣра, неподвижно лежа на
лостѣ, перебирала пальцами четки. Бѣдное дитя пыталось
подкрѣпить себя молитвой, какъ бывало всегда дѣлывала
на глазахъ ея мать, ибо въ самые тяжкіе часы физическихъ
мукъ, Анна Өедоровна прибѣгала къ этому средству, гово-
ря — „Господь, дитя мое, любитъ внимать выраженіямъ люб-
ви нашей, а не ропоту нашему“. Но Вѣра вскорѣ лочув-
ствовала что мысли измѣняютъ ей, замирающая тоска снова
сжала ея душу, и не въ силахъ долѣе произносить слова мо-
литвы, она лишь лепетала „Слава Тебѣ Господи!“ Подобно
древнимъ мученикамъ, она возносила хвалы Тому Кто въ не-
исловѣдимой мудрости Своей лосылаетъ временныя стра-
даvія дѣтямъ Своимъ. Но скоро природа взяла свое, и она
могла лишь простоять; „О Господи!“ и затѣмъ залилась горь-
кими слезами.

— Что ты сейчасъ сказала, дитя мое?

— Ничего, отвѣчала она, и спрятавъ лицо въ подушкахъ, про-
должала плакать.

Князь Михаилъ читалъ письмо съ нахмуренными бровями, и
прочитавъ его до конца, прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ.
Хотя онъ и былъ мушцина, но видѣлъ откуда вѣтъ вѣ-
теръ и вполнѣ одобрялъ выборъ Вѣры, можетъ-быть частью и
оттого что желалъ выдать ее замужъ прежде чѣмъ ввести въ
домъ свой вторую жену.

Но теперь все разлетѣлось въ лухъ и прахъ. И тутъ же, за
двѣ комнаты отъ нихъ, сидѣла, толкуя о своихъ недугахъ съ
докторомъ. Протомъ, графиня Прасковья, готовая прилти въ
бѣшеный гнѣвъ изъ-за своего сына, ното что также и готовая—
князь хорошо зналъ это—принять руку которую онъ чуть было
не предложилъ ей двадцать девять лѣтъ тому назадъ. Но если-
бы далѣе, оставивъ въ сторонѣ чувства графини, прелюдить
что Вѣра согласится забыть это несчастное приключение,

9*

132

послѣ которого прошло десять лѣтъ, и рѣшится выдти замужъ за Англичанina, то лисьмо его не походило на лисьмо влюбленнаго — ни единое слово во всѣхъ четырехъ страницахъ не намекало на личныя чувства лорда Кендаля къ Вѣрѣ, если они и существовали въ душѣ его. Онъ, казалось, считалъ дѣломъ не подлекацьмъ сомнѣнію что всякия отношенія менѣду нимъ и семействомъ Замятныхъ должны прекратиться съ этого дня, и въ этой увѣренности не прибавилъ ни одногоъ лишняго слова. „Думалъ ли онъ когда-нибудь о Вѣрѣ?" спрашивалъ себя отецъ ея, „или это было лишь заблужденіе съ ихъ стороны — препровожденіе времени, привычка, простая учтивость, или cour de salon, а не серіозная привязанность?" Вѣра по крайней мѣрѣ считала ее, повидимому, серіозно, потому что плакала такъ, какъ будто все сердце надрывалось въ ней, и князь Михаилъ, не выносишій вида слезъ, все придерживалъ чѣмъ бы успокоить ее.

— Скажите пожалуста тѣтѣ Памѣ, слабо проговорила Вѣра, и князь Михаилъ, не отличавшійся особенною изобрѣтательностію ума, рѣшилъ что этимъ ему удастся лучше всего успокоить дочь, и захвативъ кресты и письмо, отправился въ комнату графини съ цѣлью сообщить ей тяжелыя вѣсти.

Нечего описывать не совѣмъ понятную, хотя и полную созувствія рѣчъ, которою онъ лытался достичь этой цѣли. Въ рѣчѣ этой не оказалось вскорѣ надобности, ибо едва успѣлъ онъ намекнуть графинѣ Прасковьѣ на сущность дѣла, какъ она уже угалала всю истину и вскочивъ на ноги закричала въ лорывѣ гнѣва и отчаянія:

— Алексѣи мой! Золотое дитя мое! О, этотъ извергъ! Убійца! И онъ сидѣлъ здѣсь въ нашемъ домѣ, и нѣтъ никого кто бы убилъ его за меня! Пожилой обожатель ея, надо признаться, не проявлялъ въ эту минуту въ себѣ никакихъ признковъ кровожадности. — Алешенька, ахъ Алешенька мой! Ахъ ты душа моя! Ахъ Алешенька! Графиней Прасковьей овладѣлъ сильный истерichескій припадокъ и ее сдали на руки ея двухъ прислужницъ.

Можно себѣ представить съ какимъ аллетитомъ хозяинъ дома сѣлъ за свой завтракъ. Въ одной комнатѣ раздивалась слезами Вѣра, въ другой взвизгивала графина Зотова, а въ третьей, надо прибавить, бралились горничныя, потому что не успѣла Маруся, съ одной стороны, а Жюли съ другой узнать объ этой лечальной исторіи, какъ долго сдержанныя непріязненные

Вѣра.

133

отношенія между ними вспыхнули живымъ огнемъ. Маруся, хапанка изъ ханжей, охотно бы сокѣла на кострѣ не только бу- сурмана Англичанина, но и самую княжку, дерзавшую любить иновѣра, человѣка убившаго ея Алексѣя Дмитриевича. Будь она его кормилица или родная мать его, она не могла бы люб- ють его больше, „голубичка, красное солнышко наше, красав- чика нашего! И его-то убили злодѣи Англичане! О, кро- вопійцы, нехристи, Жиды, изувѣры нечестивые! И въ ночь подъ самые Сорокъ Мучениковъ видѣла она его во снѣ, Але- ксья Дмитриевича своего, сынка своего барина, локойшика, царство ему небесное! И не даромъ посланъ былъ ей сонъ этотъ; это значило что убійца былъ между ними. Этотъ раз- бойникъ посмѣлъ влюбиться въ нареченную невѣсту локойни- ка. Не въ добрый часъ принесло это чудовище въ ихъ домъ, не въ добрый часъ принесло и ихъ самихъ въ это мѣсто!“

— Taisez vous! щебетала звонкою трелью Жюли. — Вы тутъ ничего не лонимаете. Человѣкъ этотъ былъ другомъ матушки княжны много лѣтъ тому назадъ, онъ благородный господинъ. Онъ человѣкъ достойный и храбрый, онъ англійскій лордъ и будетъ женихомъ получше вашихъ русскихъ дворянчиковъ Paff! Я знаю чтò говорю. Мнѣ тридцать шесть лѣтъ отъ роду, sans compter les mois de nowrrice, я не вчера роди- лась и не третьяго дня. Я два раза была въ Англіи, и у меня есть другъ въ Англіи, поваръ при посольствѣ, другъ мой, Гаско- нецъ, прекрасный молодой человѣкъ; я знаю каковы Англича- не у себя дома, и скажу вамъ, на свѣтѣ нѣтъ господъ подоб- ныхъ Англичанамъ. Они ужъ не станутъ разводить у себя до- ма таракановъ, водиться съ актрисами и проигрывать всѣ свои денежки въ Бадень-Баденѣ и въ Монако, какъ ваши Рус- скіе. А гдѣ теперь вашъ князь Сергъѣ Донской? Ah, le mau- vais sujet! Я скажу вамъ что гораздо охотнѣе выдала бы ба- рышню свою за милорда, нежели за какого бы то ни было Русскаго.

— Послушайте-ка эту бусурманку! Да вы чтò хотите выдать княжну за этого разбойника, вы развѣ забыли, что тетушка ихъ, сударыня наша, жива еще слава Богу!

— Жива? Я знаю что графиня ваша жива и останется еще долго жива, несмотря на всѣхъ своихъ докторовъ и на всѣ свои земные поклоны и на чaelитіе свое. И мы еще услы- шимъ кое-что и о ней, если она не лопадетъ мѣсяцевъ черезъ

134

шесть въ мачихи бѣдной мосей барышня, то не зовись и Julie
Lagrange и пусть бросять собакам языкъ мой!

— Пі по дѣломъ ему будетъ, языку-то вашему, Жюли Ла-
гранжъ, если онъ будетъ вводить такія небытие. А ты,
Василиса, ты чтò стоишь и молчишь какъ рыба? Или ты тоже
хочешь идти противъ госпожи твоей, да заступаться за убійцу
Алексѣя Дмитриевича, упокой его Господи со всѣми святыми
угодниками!

Василиса, мягкосердечная молодая дѣвица и вмѣстѣ съ
тѣмъ особа практичная, взвѣсивъ хорошенько всѣ обстоятель-
ства, приняла въ душѣ сторону Вѣры. Рѣшивъ въ умѣ своемъ
что живой женихъ стóить умершаго героя, который къ тому
же долженъ быть вполнѣ вознагражденъ теперь за все земное,
въ отвѣтъ на краснорѣчивое обращеніе къ ней Маруси, она
лишь отерла фартукомъ слезу пролитую неизвѣстно въ честь
какой изъ двухъ сторонъ, и догладивъ юбку, удалилась, пред-
оставивъ разгнѣванымъ противницамъ рѣшить между собою
спорт свой, на чтò онъ были вполнѣ способны, обладая боль-
шимъ заласомъ ругательныхъ словъ—каждая на своемъ языкѣ.

Очень молчалива и очень несчастна была во всѣй этотъ день
и во всѣ послѣдующіе дни княжна Вѣра. Убѣжденіе что лордъ
Кендаль не любить ея и что онъ никогда не любилъ ея вко-
ренилось въ ея душѣ съ полученія его письма и, подобно Офе-
лии, (на чувствовала что была „тѣмъ болѣе обманута“).

Отецъ ея, поглощенный хлопотами въ вилѣ Бермонѣ, на-
шелъ однако время отвѣтить лорду Кендалю; то-есть, напр-
салъ своимъ прямымъ, жесткимъ почеркомъ, почти посреди
четвероугольнаго листа бумаги (чтò придавало посланію его
необыкновенное сходство съ lettre pour faire part) слѣдующія
слова:

„Княжна Вѣра Михайловна Замятина благодарить лорда Кен-
даля за пакетъ полученный ею сегодня, 26го апреля, 1865 года.“

Больше ничего. Лордъ Кендаль нашелъ посланіе это у себя
въ слѣдующій понедѣльникъ, когда мистрисъ Сень-Джонъ,
пресытившись сельскою жизнью въ Ментоне, спова привезла
его, противъ его воли, въ Никцу. Ему очень не хотѣлось воз-
вращаться туда, но разъ онъ очутился тамъ, имъ овладѣно по-
жирающее, безумное, тоскливое желанье увидать еще разъ
Вѣру. Для исполненія его представился лишь одинъ случай.
Тѣло бѣднаго Цесаревича, скончавшагося въ воскресенье, долж-
но было быть выставлено въ церкви на этой недѣлѣ. Въ этотъ

136

ли она или нѣтъ? Это было то стремленіе испить чашу до дня. Какъ бы горька она ни была, которое можетъ приčать нѣкоторую отралу самому скорбному мгновенію, самымъ тяжелымъ обрядамъ. Испивъ чашу до дня мы какъ бы выиграли нѣчто. Какое-то утѣшеніе заключается въ сознаніи что мы все испытывали; это достояніе остается за нами навсегда.

Лордъ Кендаль испытывалъ въ то же время и нѣкоторый упрекъ совѣсти. Онъ признался наконецъ, самъ себѣ, что если бы не безумная ревность его къ умершему Алексѣю, письмо его вышло бы, не говорю учтивѣе, потому что англійскій джентльменъ не могъ листать неучтиво, но задушевнѣе. Онъ могъ бы сохранить въ немъ тонъ стараго друга, хотя и виновнаго, но еще не потерявшаго права сочувствовать, во имя пренежей дружбы, права выразить свое глубокое сожалѣніе и участіе. Теперь, когда было уже поздно, или почти поздно исправить эту ошибку въ семъ мірѣ, онъ упрекалъ себя за свою ревность и гордость. Подобно многимъ изъ своихъ ближнихъ, онъ проклялъ то ложное самоуниженіе, которое подъ предлогомъ что мы смиренно унижаемъ сами себя, заставляетъ насъ наносить раны другимъ: которое отказываетъ сердцу. какъ бы оно ни было уязвлено и полно скорби, во всякомъ добромъ человѣческомъ и разумномъ выраженіи истиннаго чувства. Въ самообольшеніи своемъ придерживается лишь буквы закона справедливости, и не исполняя великаго и святаго духа его, остается навѣки виновнымъ въ себялюбіи и безчеловѣчности.

Въ такомъ-то настроеніи находился сегодня волнуемый упреками лордъ Кендаль, идя съ непокойною совѣстью въ церковь Longschamps.

Нужно быть очень себялюбивымъ человѣкомъ, чтобы не loчувствовать при видѣ горя цѣлой націи и скорби отца что личное горе наше, какъ бы оно ни было велико, словно теряетъ свою громадность, если даже и не стихаетъ вовсе на минуту. Лордъ Кендаль, по крайней мѣрѣ, почувствовалъ это, присоединившись къ толпѣ стремившейся въ ранніе часы дня въ русскую церковь, въ которой стояло тѣло Цесаревича.

Самый видъ церкви изумилъ его нѣсколько: блистая въ сіяніи миріадовъ свѣчей, наполнявшихъ эту „chapelle ardente", возвышался иконостасъ, съ которого взирали на толпу изображенія святыхъ; строгіе византійскіе лики ихъ казались еще болѣе неземными и безстрастными, отъ большихъ, тяжелыхъ

Вѣра.

137

золотыхъ ризъ, царскія врата были закрыты и алтарь задернутъ красною шелковою завѣсой—представляшею сегодня вѣрное изображеніе не только таинственности священродѣйствій, которыя она скрывала отъ глазъ народа — но и той завѣсы человѣческой природы чтò вѣчно локрываетъ истинную свя- тую святыхъ и скрываетъ отъ смертныхъ взоровъ тайны и невыразимыя сокровища царства славы, долженствующа- го открыться намъ. Для отошедшихъ отъ міра нашего при- поднимается эта завѣса; имъ открывается великая мать-земля, нелрикосновенная Изида, со своею тройною тайной жизни, смерти и воскресенія. Но между ей и живущими виситъ вѣч- но локрывало.

Вокругъ купола церкви изображены древнимъ лисьмомъ ве- ликія слова: „Приидите ко мнѣ всѣ труждąющіеся и обременен- ные и Я упокою васъ!“ Лордъ Кендаль понялъ прочтя ихъ что хотя обряды вѣры и различны въ разныхъ странахъ, но человѣческое горе ведѣд одно и то же, и повсюду живетъ одна и та же надежда людской семьи на Великаго и Незримаго Утѣ- шителя.

Тѣ которые пришли сегодня сюда вслѣдъ за первенцемъ сво- имъ, искать обаннаго утѣшенія, принадлежали къ величай- шимъ властелинамъ земли, къ повелителямъ могучаго Сѣвера. Въ прошлую ночь, при свѣтѣ факеловъ, семья Цесаревича про- водила его сюда пѣшкомъ: Отецъ, Мать, Братья, Сестра, „род- ные и ближніе“, всѣ они пришли исполнить надъ нимъ тро- гательный обрядъ „послѣдняго цѣлованія“, и прикоснувшись въ послѣдній разъ къ его челу, сказать ему невыразимо скорб- ное прости; и затѣмъ, повѣдавъ царственными устами сво- ими что предъ Предвѣчнымъ Судіей всѣ люди равны, возвра- тились, сопровождаемые факелами, въ опустѣлые локои.

Сегодня собрались вокругъ катафалка представители знат- нѣшнихъ родовъ въ Россіи: бояре, въ жилахъ которыхъ текла варяжская кровь Рюрика, воины съ Кавказа и предводители войскъ сражавшихся въ Крыму. Тутъ были также всѣ власти и вся знать города, духовенство, главнокомандующій окру- га и штабъ его, экипажъ русскихъ фрегатовъ: моряки въ некрасивыхъ мундирахъ своихъ и матросы со свѣтлыми волосами и выдающимися скулами, съ плоскими, желтыми ли- цами, загорѣвшими подъ лучами солнца Виллафранки и Petite Afrique. Были тутъ также и французскіе матросы, съ длинными,

138

Приложеніе къ Русскому Вѣтнику

отложными синими воротниками и клеенчатыми шляпами; Англичане и жители Никцы; крестьяне изъ окрестностей и съ сосѣднихъ холмовъ, и русскіе слуги въ національной одежѣ, служанки, няни и кормилицы въ красныхъ сарафанахъ, янтарныхъ ожерельяхъ и высокихъ блестящихъ коконникахъ. Всѣ онѣ лежали прилавъ лицомъ къ землѣ, и жалобные вздохи: „Ахъ Ты, Господи!“ вырывались порой изъ груди ихъ, между тѣмъ какъ дѣти, робко крестясь отъ времени до времени, съ невиннымъ люболытствомъ смотрѣли на всю эту лышную обстановку смерти. Наконецъ стояла тутъ и толпа русскихъ дамъ, представлявшихъ въ обѣной одежѣ Пасхальной недѣли какъ бы млечный потокъ среди темной толпы военныхъ, моряковъ и офиціальныхъ лицъ, блиставшихъ крестами и звѣздами всевозможныхъ орденовъ.

Усопшій Цесаревичъ былъ тоже въ полномъ мундирѣ; его руки были сложены на груди, въ томъ невозмутимомъ покоѣ вѣчнаго отдыха который даруетъ лишь ояна смерть.

Катафалкъ представлялъ собою массу цвѣтовъ: обильная цвѣтами Никца казалось излила всѣ сокровища свои надъ изголовьемъ усопшаго, и по мѣрѣ того какъ чайныя розы, магноліи, большіе обѣлые ирисы и вьющіяся лурпуровыя кеннедіи, блекли въ жарѣ свѣчей или увядали отъ патиска толпы, ихъ немедленно замѣняли другие цвѣты. Безпрестанно являлись свѣткія корзины, и каждое свѣжее облако цвѣтовъ, сыпавшееся на гробъ, было, казалось, еще прекраснѣе, благоуханнѣе и роскомнѣе предшествовавшаго.

„Поэтъ-садовникъ“ Никцы превзошелъ самъ себя, говорили всѣ, и эти цвѣты были еще превосходнѣе тѣхъ чтò онъ недавно доставилъ сюда же, когда во время Страстной недѣли Императрица приходила поклониться Гробу Христову, разсыпая на Плащаницу розы, подобныя расплавленному золоту.

Умершій среди розъ лежалъ теперь тутъ мертвый Наслѣдникъ русскаго престола, а въ ногахъ его стояли чтецы, читавшіе полеремѣнно въ теченіи дня и почи.

Духота въ церкви, залахъ ладона и цвѣтовъ, и давка пестрой толпы, все это стало оказывать очень томительное дѣйствіе на горда Кендаля лослѣ получасоваго пребыванія, а однобразные звуки голосовъ читальщиковъ причиняли ему почти физически мучительное ощущеніе, усилывая ноющую боль въ остаткѣ лѣвой руки его, томившую его сегодня,

Вѣра.

139

какъ и во все это время, съ тѣхъ поръ какъ вѣялъ сирокко;
нетерпѣніе его все возрастало по мѣрѣ того какъ исчеза-
ла въ немъ надежда увидать княжну Вѣру. Почти невоз-
можно было предположить что она успѣла прийти въ цер-
ковь и уйти оттуда до его понявенія, а теперь прибыл-
ся подень и полуденный зной, и едва ли можно было ожи-
дать что она придетъ сюда въ продолженіи слѣдующихъ четы-
рехъ часовъ. Съ другой стороны, немыслимо было простоять
еще четыре часа среди этой торжественно-мрачной обстановки,
и даже еслибъ онъ рѣшился ждать четыре часа въ этой
удушливой атмосферѣ, пропитанной залахомъ цвѣтовъ, ладана
и дыма отъ свѣчей (не говоря уже о массѣ людей), то его не
допустили бы до этого. Въ видахъ удобства публики, будетъ
вѣрно отданъ приказъ удаляться поочередно изъ церкви, если
только толпа не уменьшится сама собой во время часовъ сіесты.
Но до сихъ поръ ничего подобного не было еще замѣтно, хо-
тя полуденные колокола Никцы уже раздавались въ воздухѣ,
заглушая собою голосъ чтецовъ и глася своими металлическими
языками о скоротечности времени надъ главой того для ко-
тораго время уже истекло. Толпа все попрежнему валила въ
церковь, то приступая, то отступая, тѣсняясь на ступеняхъ вс-
дущихъ на палерть.

Лордъ Кендаль все ждалъ и ждалъ, и наконецъ уже отказал-
ся отъ всякой надежды, потому что солнце начало действи-
тельно удалять богомольцевъ отъ цвѣтущей грошицы; прош-
ло уже минутъ десять съ тѣхъ поръ какъ въ церкви пе-
рестали появляться новые пришельцы, и онъ только-что хо-
тѣлъ самъ уйти, какъ вдругъ увидать надъ группой го-
ловъ у дверей хорошо знакомые ему бѣлые усы князя Миха-
ила Замятина, а за нимъ и княжну Вѣру. Но чтò это была за
Вѣра! Вся въ бѣломъ съ ногъ до головы, съ вѣнкомъ изъ бѣ-
лыхъ clematis montana, висѣвшимъ на рукѣ ея, она не только
казалась сама еще блаѣнѣе своей одежды, но и лицо ея измѣ-
нилось такъ что стало почти неузнаваемымъ. Дѣfectivamente,
оно было неузнаваемо для каждого видѣвшего его въ постѣд-
ній разъ полнымъ трелета волненія, надежды и жизни. Оно ка-
залось еще мертвеннѣе отъ бѣлизны ея крепкой шляпки и
отъ массы золотистыхъ волосъ, лежавшихъ у ней на лбу, на
которомъ рѣзко обрисовывались синія жилки. Глаза ея были
тяжелы и такъ впали что казались чрезмѣрно большими, а полт-

140

ними лежали широкие темные крути; губы ед запеклись и выблиси полуоткрыты, и все это, вмѣстѣ со страннымъ выраженіемъ ея взгляда, придавало ей видъ женщины пораженной. вслѣдствіе тяжелаго горя, умственнымъ разстройствомъ. Съ бунтаю щимъ, безучастнымъ взглядомъ и дрожащими, нетвердыми столами, прелестная двѣвушка эта словно преобразилась въ Офелію.

Машинально пробиралась она вслѣдъ за отцомъ чрезъ пол-пу, пока не добиралась до подножія гроба; тамъ она положила на землю вѣнокъ свой и преклонилась предъ усопшимъ Наслѣдникомъ, такъ что чело ея почти коснулось пола. Затѣмъ она встала и съ тѣми же безкизненными, широко раскрытыми глазами поднялась ступени на двѣ, освящая себя крестомъ.

Лордъ Кендаль съ трудомъ могъ удержаться отъ стона и на мгновеніе какъ бы потерялъ сознаніе, частью вслѣдствіе удушливаго воздуха, частью и отъ сердечной боли, охватившей его при внесалномъ появліи любимой женщины, явившейся предъ нимъ, уже не прекрасною и свѣтлою какъ бываю, но въ видѣ пораженнаго, какъ бы окаменѣлаго созданія, прошедшаго ловидимому съ той поры какъ онъ не видалъ ее чрезъ иѣчто худшее, нежели тѣнь смерти. И все это случилось по его винѣ, или скорѣе по его несчастію! Все это было слѣдствіемъ скорби ея по умершемъ Алексѣѣ, по прекрасномъ юномъ героѣ, другѣ ея дѣтства, убитомъ десять лѣтъ тому назадъ при Инкерманѣ, и какъ бы унесшемъ съ собой въ свою раннюю могилу всю молодую любовь ея къ юношѣ, смертью которого, какъ выражалась она, говоря о принцессѣ Дагмарѣ, затмила день, прежде нежели занялась заря. Вѣра, самая нѣжная и вѣрная изъ женщинъ Сѣвера, все еще оплакивала, какъ памагалъ онъ, своего Алексѣя, и взирая на печальное торжество этого дня, сквозь собственное старое горе. была готова, какъ думалъ лордъ Кендаль, оплакивать собственную старую утрату, стоя надъ холоднымъ тѣломъ Цесаревича.

Какія-то воспоминанія дѣйствительно повидимому волювали двѣвушку. Лордъ Кендаль могъ видѣть ее въ тѣ минуту какъ она приблизилась къ краю гроба, и опершись на него лѣвою рукой, на минуту остановилась, пристально глядя на локойника. Всѣдствіе ли воспоминаній этихъ, или чистаго сердечнаго созувствія, на нее нашелъ, казалось, порывъ уміленія, и упавъ съ

Вѣра.

141

гумхимъ рыданіемъ на колѣни, она наклонилась надъ тѣломъ
прежде нежели приложилась къ нему, и смотрѣла, сложивъ руки,
на человѣка бывшаго лишь недѣлю тому назадъ ея будущимъ
государемъ и не разъ предлагавшаго ей еще не много мѣсяц-
цевъ тому назалъ на балу царственную руку свою. Блаженство
вѣчнаго покоя, разлитое по благородному челу потомка Рома-
новыхъ, и чарующая красота яркихъ цвѣтовъ, разсыпанныхъ
по его изголовью, то и другое казалось приковало взоры ея.
Она все смотрѣла и смотрѣла, какъ бы желая дознаться чтò
такое смерть и измѣрить глубину послѣдняго сна; потомъ она
прикоснулась къ нему губами, и слезы медленно заструились по
щекамъ ея, подернувшись въ это время болѣе живою кра-
ской. Но хотя волненіе и пробудило ее отъ полубезсознатель-
наго состоянія, въ которомъ она вошла сюда, лицо ея, все пол-
ное трелета и орошенное слезами, показалось тому кто такъ
любилъ ее еще болѣе жалкимъ. Оно выражало, знай это толь-
ко лордъ Кендаль, живое горе превышающее величественную
скорбь утраты причиненной смертью.

Онъ не отгадалъ выраженія лица ея; но видѣннаго было до-
вольно съ него, довольно съ избыткомъ, и онъ вышелъ изъ
церкви, пока княжна все еще молилась, обратясь лицомъ
къ царскимъ вратамъ и шелча устами какую-то невѣдомую
мольбу. Когда онъ вышелъ на воздухъ, солнце ударяло въ него
словно острый мечъ, и поля Longschamps блистали зеленью.
Среди нихъ тростникъ подымалъ вверхъ свои острые, сильные
стебли. Обогнувъ одну изъ дорогъ, онъ скоро добрался до
тѣни и до защиты улицъ, и пробираясь среди муловъ, лыли и
торговой суеты Rue de la France, добрелъ до дому сестры своей.

Княжна Вѣра тоже возвратилась домой. Она не видала въ
церкви лорда Кендаль, не то полные чувства глаза его откры-
ли бы ей можетъ-быть истину которую ей такъ необходимо
было знать; но она не узнала ея, и бросившись дома на по-
стель свою, пролежала безмoldно и безъ сна шесть безотрад-
ныхъ часовъ. Она все поворачивала въ смертельной ранѣ сво-
ей, ибо она была ранена почти что на смерть, стрѣлу прон-
зившую ее; „онъ меня не любить“, повторяла она; „онъ меня не
любить; онъ и никогда не любилъ меня; а я думала что да!
О какое это было безуміе! Какое безуміе и какое горе!“

142

## ГЛАВА XXVI.

### Pont des Pas Perdus.

> J was too proud the truth to show,
> You were too blind the truth to know;
> And so we parted long ago.

Claribel.

Каждый день этой лечальной недѣли въ Никцѣ, приносившей съ собою столько тоски и горя Вѣрѣ Замятиной, приносилъ съ собой въ то же время какой-нибудь обрядъ или какую-нибудь церемонію, чтο и продолжалось до тѣхъ поръ лока не были возданы послѣднія почести усопшему Цесаревичу и онъ и всѣ окружавшіе его не исчезли изъ страны, подобно сновидѣнію, исчезающему при пробужденіи спящаго.

Всю лятницу, вплоть до заката солнца, тѣло стояло въ церкви, а около солнечнаго захода собралась безчисленная процессія, Царь, Сыновья его, всѣ офиціяльныя лица города и департамента, епископъ и духовенство всѣхъ церквей, дворъ и всѣ приближенные къ нему, войска и такое громадное стечение зрителей что ими запрѣжены и покрыты были всѣ дороги, скалы, стѣны, мосты, окна и каждый уголокъ съ котораго видна была пристань Виллафранки.

Если общее лечальное настроение и выражалось черными о dese дами, опущенными снастями фрегатовъ, наклоненными флагами, раскатами пушечныхъ выстрѣловъ, будившихъ тысячи отголосковъ въ скалахъ, за то все въ неодушевленной природѣ было полно не только радости, но и свѣтлаго ликованія. У подножія красныхъ скалъ плескали самыя свѣтлыя волны, надъ главами ихъ улыбались самыя безоблачныя небеса, по сторонамъ ихъ красовались мглисто-сѣроватыя рощи оливъ; сады лимонныхъ и апельсинныхъ девьевъ наолняли воздухъ благоуханіями, а земля была покрыта словно ковромъ, сотканнымъ изъ самыу яркихъ красокъ, ибо полевыя травы тѣхъ блаженныхъ странъ такъ же роскошны какъ наши садовые цвѣты; поля были испещрены красными ламіями, опоясаны розами и увѣшаны гирляндами павилики, а по окраинамъ всѣхъ дорогъ цвѣли гряды голубыхъ колокольчиковъ, между которыми сіяли какъ звѣзды внолеемскіе цвѣты (ornithogalum)

Вѣра.

123

и возвышались лиліи Св. Бруно, стебли которыхъ бластали какъ серебряные жезлы. Тамъ и сямъ стройный, гордо парящій къ небу кипарисъ подымалъ свою главу надъ стручковыми деревьями и морскими елями, а далеко на востокъ, за мысомъ St.-Jean, гдѣ лежали рыбачья лодки и сіяло прелестное море Эзы, рисовались смѣлье очерки холмовъ и пурпуровый берегъ Бордигіеры. Но тутъ вблизи, подъ стѣнами Darse или внутренней верфи, тѣснилась толпа людей и стояли черныя барки, ожидавшія драгоцѣннаго груза. Олять загремѣли пушки, и всѣ колокола городка, только-что отпѣшْвіе свою вечернюю пѣсню, загудѣли торжественнымъ звономъ, между тѣмъ какъ съ увѣшаннаго флагами корабля раздались по водѣ унылье звуки музыки, полные самой сладкозвучной скорби. Барки отчалили отъ берега. Въ первой изъ нихъ, покрытой золотымъ балдахиномъ, стоялъ царственный гробъ, а предъ нимъ и за нимъ стояли священники, солровождавшіе его съ пѣніемъ и молитвами на фрегатъ. Громадное судно Александръ Невскій, черные бока его, девякосто пушекъ и безконечныя верхушки мачтъ, всѣмъ знакомые, подобно его фрегату-товарищу Витязю, въ продолженіи многихъ мѣсяцевъ, въ послѣдній разъ отразилось въ этихъ водахъ и скоро, съ развѣвающеюся за нимъ, подобно траурному флагу, густою струей чернаго дыма, остановилось между скалами, тамъ, гдѣ въ свѣтѣ короткихъ сумерокъ сливались вмѣстѣ линіи моря и неба, и полетѣло въ даль. Блѣдный, унылый заливъ Кронштадта ожидалъ его въ концѣ лути, и гавань южнаго моря уже не видала его болѣе.

Два часа спустя, Вѣра все еще могла видѣть изъ окна сверхего очерки судовъ на западномъ небосклонѣ; мѣсяцъ уже свѣтилъ на плескавшейся имъ вслѣдъ струѣ, а въ ларусахъ ихъ игралъ легкій, но попутный вѣтерокъ.

Въ субботу, Дворъ отплылъ въ Штутгартъ, и во всѣхъ русскихъ домахъ поднялось всеобщее sauve qui reoit, всѣ, какъ знатныя такъ и должностныя лица, спѣшили одинъ предъ другимъ оставить городъ иѣхать въ Петербургъ, чтобы присутствовать тамъ при погребеніи умершаго Наслѣдника.

Замятины тоже не хотѣли отстать отъ другихъ, и день ихъ отъѣзда былъ уже назначенъ, какъ вдругъ представилась нежданная помѣха, по случаю оласной болѣзни Марусен, старой русской горничной графини.

144

Князь Михаилъ любезно предложилъ подождать еще дня три, чтобы графинъ не пришлось хать одной; и можно себѣ представить что предложеніе это было охотно принято и сочтено за благопріятный признакъ.

Вѣра почувствовала въ нѣкоторомъ родѣ облегченіе, когда Жюли ворвалась къ ней въ комнату съ извѣстіемъ, основан- нымъ на показании курьера—что отъѣздъ ихъ отложенъ на три дня. Хотя она и потеряла уже всякую надежду, но все-таки она страшилась часа долженствовавшаго оторвать ее отъ Юга— отъ страны любимой ея матерью, отъ мѣста гдѣ она познала столько радости. Потому что, какъ ни матко оказывается часто испытанное нами счастіе, оно все-таки остается нашимъ на вѣки, никто не можетъ отнять его у насъ—это одно достояніе сохраняемъ мы изъ всѣхъ развиванъ прошлаго. Тутъ, по край- ней мѣрѣ, „природа была Божьимъ вѣстникомъ“. Но тамъ, вда- ли, лежалъ Сѣверъ, съ отуманенными небесами своими и съ ди- кимъ, заунывнымъ воемъ вѣтра, подобнымъ стону тоскующей души; тамъ должна была снова наступить для нея обыденная жизнь, та мертвая жизнь которой она такъ страшилась. Каж- дая верста лежавшая между ней и Сѣверомъ имѣла для нея теперь свое значеніе—она отдаляла бракосочетаніе отца ея и предполагаемое удаленіе ея самой въ Новодѣвичій монастырь.

Итакъ, она очень спокойно помирилась съ нежданною от- срочкой ихъ путешествія; но не то было съ ея горничной. Ma- demoiselle Julie сильно приняла къ сердцу этотъ случай и всѣ хлюоты лосвященныя больной.

— Она больна? Вѣрю этому и не удивляюсь. Все чтò она про- дѣлывала надъ собой въ послѣднія три недѣли разстропало бы и здоровье людоѣда, d'un anthrophage. Жить всю Страстную лишь просфорами, горстью гречихи и бутылкой масла, этого одного достаточно уже чтобы захворать. Я говорила ей это. „По- смотрите на меня — говорила я ей — я всякий деньѣмъ хоро- шій супъ, и со мной оттого ничего и не дѣлается.“ Но тутъ, старая притворщица эта начинала мнѣ лицать въ носъ о лушѣ моей. Bêtise! Моя душа, Dieu merci, не хуже другихъ, насколько это возможно въ нашемъ грѣшномъ мірѣ. Никто не можетъ упрекнуть меня что я не молюсь по четкамъ, когда слѣдуетъ, и не подаю милостыню. Правда, я не отдаю свои gros sous въ новую іезуитскую церковь, какъ мнѣ очень учтиво предлагаетъ священникъ, но берегу gros sous свои для себя и для бѣдныхъ; и, скажите-ка, не лучше ли это, чѣмъ

Вѣра.

145

поститься до тѣхъ лорѣ лока заболѣешь, да еще къ тому же издерживать цѣлые ящики ночныхъ свѣчекъ? Да, увѣряю васъ, чтò она тамъ ни говори, а у меня два ящика пропали подъ Вербное Воскресенье, и я знаю что она утащила ихъ и сожгла предъ образами, да! Это на нее похоже. И вотъ, послѣ этой-то недѣли, да ея выходокъ изъ-за сына графини, котораго убили, да ея вытья надъ Héritier (да упокойтъ Господь его добрую душу), эта болѣзнь и нашла на насъ. И какая возня изъ-за нея! „Каково ей?“ слышится цѣлый день. А спрашиваетъ ли кто-нибудь, каково мѣь? Мнѣ, которая должна теперь все укладывать за двухъ, въ эту убійственную жару, или каково моей барышнѣ? Она здорова, что ли, на видѣ? Bien loin, вовсе нѣтъ.

Жюли могла бы прибавить что и графиня была не особенно здорова на видѣ. Она была не на шутку раздосадована болѣзнью своей горничной—желчною лихорадкой, вызванною несомнѣнно причинами такъ краснорѣчиво описанными Mademoiselle Julie, но тѣмъ не менѣе надѣлавшею имъ не мало хлопотъ. Къ тому же надо было заплатить счетъ доктора Проша за медицинскую помощь и совѣты его, въ теченіи зимы, и несмотря на всѣ блестящія предсказанія и цвѣтистыя рѣчи этой достойной личности, небольшой счетецъ поданный имъ при прощаніи произвелъ порядочное олустошеніе въ карманѣ вдовы. Однимъ словомъ, терпѣніе бѣдной графини подвергалось не малымъ испытаніямъ, но тяжелѣе всего лежало у ней на душѣ то обстоятельство что ей приходилось везти Вѣру домой, все еще не помолвленную и очевидно упавшую духомъ.

Ничего въ мірѣ, говорила она, не могло быть несчастнѣе пришедшей ей въ голову прichуды, влюбиться въ этого Англичанина. Сержъ Донской былъ окончательно изгнанъ, а другаго жениха напримѣтѣ не было, а графиня Прасковья была настолько убѣждена въ томъ что князь Михаилъ не введетъ въ домъ мачиху, пока дочь сама не выйдетъ замужъ, что дней черезъ десять, надо признаться, графиня рѣшила что ей легче было бы простить лорду Кендалю случайную смерть его сына, неожели отказаться отъ надежды женить его на князѣ Вѣрѣ.

Молодая дѣвушка, какъ можно себѣ представить, локоилась далеко не на розахъ, и лишь желаніе графини остаться въ ладу съ отцомъ ея избавляло ее отъ вспышекъ, подобныхъ то"

10

146

которая встрѣтила ее, когда она пробралась въ тотъ первый день
въ комнату тёти Паши. Желая ломириться съ ней послѣ ро-
коваго открытія, и движимая состраданіемъ къ бездѣтной жен-
щинѣ, она тихонько подошла къ ея лостели. Но тутъ Пря-
сковья Борисовна вскочила, сжала кулаки и съ пылающими
какъ уголь глазами закричала:

— Какъ смѣешь ты—какъ осмѣлилась ты ввести этого чело-
вѣка въ нашъ домъ? Ты змѣя! Ты осмѣлилась влюбиться въ
убійцу моего сына, на глазахъ его несчастной родной матери!

— Я не знала этого, рыдала Вѣра, — я не могла знать это-
го. Какъ могла я знать! Богъ видитъ что я много бы дала
чтобы знать это прежде. И закрывъ лицо руками, она упала
въ кресло.

Послѣ этого между ними не было лрямаго намека на это
обстоятельство.

Наконецъ Марусѣ стало лучше, и на другой день они долж-
ны были выѣхать изъ Ниццы, изъ лыльной, опустѣлой Ниц-
цы, о которой никто не сожалѣлъ кромѣ Вѣры. Въ послѣд-
ній вечеръ ихъ пребыванія тамъ она сидѣла одна у окна, какъ
вдругъ къ ней вошла графиня Прасковья, со сломаннымъ зон-
тикомъ въ рукѣ.

— Можно какъ-нибудь упросить Жюли сходить въ магазинъ
на улу Pont Neuf и купить тамъ новый зонтикъ? Васили-
са помогаетъ встать бѣдной Марусѣ. Теперь половина вось-
маго; магазинъ скоро запрутъ. Завтра некогда ужъ будетъ ид-
ти за зонтикомъ, а солнце просто убьетъ меня безъ него, до-
вольно съ меня и одного сирокко.

Вѣра встала чтобы позвать свою горничную, но почти сей-
часъ же воротилась съ своею маленькою матросскою шляной
въ рукахъ.

— Жюли нѣтъ дома, сказала она, — но если желаете, тётя
Паша, я сама пойду и куплю вамъ зонтикъ. Теперь уже не
жарко и всѣ сидятъ за обѣдомъ или уже совсемъ выѣхали
изъ города, такъ что я могу идти одна.

— Сходи хоть ты, ради Бога.

И Вѣра сейчасъ же надѣла шлялку, накинула на лечи кусокъ
чернаго газу и отправилась за локулкой.

Минутъ черезъ восемь ходьбы она была уже у магазина; ве-
черній воздухъ былъ полонъ отрадной свѣжести и прохлады,
даже и на раскаленной набережной.

Заплативъ за свою локулку, Вѣра приготовилась, по ниско-

Вѣра.

147

му обычаю, сама нести ее домой и стала подниматься съ зон-
тикомъ въ рукахъ по ступенямъ ведущимъ на мостъ. Она на-
чала уже переходить его, какъ вдругъ сердце въ ней дрогнуло.
Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея, по той же сторонѣ какъ и
она, хотя и въ противоположномъ направленіи, шелъ лордъ
Кендаль. Она не могла сдѣлать видъ что не узнаетъ его, ибо
во всей Ниццѣ былъ лишь одинъ человѣкъ съ одною рукой;
она не могла также и предположить что онъ не узнаетъ ее, по-
тому что, знала она это или нѣтъ, но въ городѣ не было другой
такой бѣлокурой красавицы; она не могла и избѣжать встрѣчи
съ нимъ, потому что вокругъ не было толпы въ которой она
могла бы скрыться. Было уже поздно, болѣе половины вось-
маго, и единственными живыми существами находившимися
на дорогѣ были три мула, изъ которыхъ два тащили длинныя,
плоскія кадушки съ масломъ, привязанныя къ ихъ сѣдламъ, и
большія лестрыя вязаныя сѣтки на ушахъ; на третьемъ же
мулѣ лежалъ мѣшокъ, на немъ сидѣла старуха, а на головѣ
старухи красовалась широкая capeline. Все это Вѣра окинула
быстрымъ взглядомъ и убѣдилась что ей негдѣ искать убѣ-
жища. За ней шли два солдата съ жестяными кружками въ
рукахъ; они скоро перегнали ее и вокругъ нея осталось лишь
нѣсколько прачекъ съ покрытыми киссей бѣлевыми корзи-
нами, да съ полдюжины bourgeois и boumes, да и тѣ всѣ находи-
лись на другой сторонѣ. Между тѣмъ бывшій другъ ея при-
близился къ ней.

Увидавъ что имъ придется встрѣтиться, лордъ Кендаль за-
нялъ свою позицію съ большимъ стратегическимъ искусствомъ.
Онъ отодвинулся въ сторону, какъ бы для того чтобы дать
ей дорогу, и остановившись у водосточной трубы, приподнялъ
шляпу. Онъ стоялъ слиной къ свѣту, но не такъ стояла бѣд-
ная Вѣра. Правда что ей оставалась балюстрада моста, и она
могла олереться на нее рукой, но лучи заходящаго солнца пря-
мо падали на нее, обливая свѣтомъ своимъ ея черное платье,
шею, обвивавшій ее жемчугъ, золотистые волосы и обнару-
кивая всѣ измѣненія лица ея, перешедшаго отъ ярко-румяна-
го цвѣта къ смертельной блѣдности. Она была какъ бы ослѣп-
лена яркими лучами и дрожала всѣми членами; но въ то же вре-
мя была вполне сдержана, вполне кротка и тиха. Если она и
представлялась въ эту минуту ангеломъ-обвинителемъ, то ан-
гелъ этотъ былъ безмолвенъ. Лордъ Кендаль пробормоталъ что
считалъ ихъ уѣхавшими изъ Ниццы. Она отвѣчала ему

10*

148

по-французскому ихъ задержала большая служанка. Въ этотъ карѣ тяжело путешествовать, во они все - таки да-маютъ ехать завтра. Въ отвѣтъ онъ произнесъ не совсемъ мѣ внятно что имъ покажется прохладнѣе по мѣ рѣ того какъ они станутъ приближаться къ сѣ веру, и тутъ Вѣ ра такъ побыт-нѣ ла, какъ будто увидала печаясьно предъ собой глыбу льда. Лордъ Кендаль еще разъ приподнялъ свою шляпу, а она вдругъ потевелила губами, словно желая сказать что-то. Онъ остано-вился и она неохотно протянула ему руку и сказала самымъ милымъ и задушевнымъ голосомъ, но все еще по-французскому: „Croyez moi, je vous ai beaucoup plaint. Adieu.“ Она поверну-лась и уже совсемъ нечезла изъ глазъ его, прежде пежели онъ нашелъ сказать ей что-нибудь въ отвѣтъ кромѣ: „благодарю васъ“. Онъ все стоялъ какъ бы прикованный къ мѣ сту, устре-мивъ глаза на балюстраду, на облѣй пѣ вистый потокъ подъ ней и на багрянецъ вечерней зари пылавшей надъ Mont Boron. „Да благословить тебя Богъ“, воскликнулъ онъ наконецъ. „Да благословить тебя Богъ! моя Вѣ ра, мое сокровище, князя моя: моя milая“, продолжалъ онъ, припоминая ея дорогое, за-думчивое лицо, ея прелестные честные глаза, золотой блескъ ея распущенныхъ волосъ, стройный, изящный образъ ея, глу-бокій звукъ ея голоса и сердечныя добрыя слова ея, полныя заботливости о другихъ, а не о себѣ. Какъ мудра сердцемъ была эта дѣ вушка что угадала чтò онъ долженъ былъ выстра-лать, причинивъ невольно горе ей и ея близкимъ, и какъ она была смѣ ла, рѣ шившись высказать свои мысли, между тѣ мѣ какъ онъ на половину трусь, а на половину идіютъ, стоялъ предъ ней, бормоча что-то и весь растерянный. И сухое „благодарю васъ“ было все чтò получила она отъ него въ отвѣтъ.

Какъ полна была вся история ихъ отношеній, съ начала до кон-ца, самыхъ несчастныхъ случайностей и недоразумѣній! Идя домой, лордъ Кендаль все раздумывалъ объ этой исторіи, на-чиная съ первой встрѣчи ихъ на палубѣ ливорискаго корабля и кончая послѣ днею минутой свиданія, полною страданія и все-таки не лишенною какой-то горькой отрады; потому что ка-кимъ бы онъ ни былъ злосчастнымъ человѣ комъ, постоянно поступавшимъ такъ какъ ему не слѣдовало поступать и успѣв-шимъ потерять то чтò ему было всего дороже на свѣтѣ, она оставалась все на той же неприкосновенной высотѣ, непороч-нымъ и кроткимъ созданіемъ, полнымъ терпѣнія и неизмѣнной

Віра.

149

преданности добру; справедливо она была названа Вній, ибо
она оставалась всегда върна себѣ.

Вѣра пробиралась между тѣмъ домой. Спокойствіе и пам'я
нило ей, и нервы ея, разъ какъ бы вырвавшись изъ долгъ
сдерживавшей ихъ власти, не хотѣли болѣе повиноваться
ей. Колѣни ея дрожали, она едва сознавала гдѣ идетъ, и ее
чуть не сбили съ ногъ на набережной; прида домой она вся
дрожала какъ бы отъ лихорадки. Она опустилась на стулъ
и слабымъ голосомъ лопросила чаю.

— Что такое съ тобой? спросила ее графня Прасковья

— Это можетъ-быть солнце ударило мнѣ въ голову; мнѣ
дурно, и такъ холодно.

— Холодно, дитя, при этомъ убійственномъ сирокко! Желала бы я что-ъ и мнѣ пришлось пожаловаться на холодъ. Докторъ Прошъ увѣряетъ что если такая погода долго продлится, то путешествіе можетъ оказать на меня самое дурное вліяніе. Но гдѣ добыть тебя чаю въ это время? Позвони Василису; ее можетъ-быть ты еще отыщешь гдѣ-нибудь; Жюли никогда нельзя дозваться.

Къ счастію Василиса нашлась нелодалеку и скоро принесла
Вѣрѣ чаю, который та проглотила съ усиліемъ, надѣясь что
онъ прекратитъ дрожь пробѣгавшую по всему ся тѣлу.

— Я ужасно боюсь дороги, начала снова старшая изъ дамъ,—
и все-таки рада выбраться изъ Нидццы. Я не думала право,
жалобно продолжала она, — что зима эта кончится подобнымъ
образомъ.

— И вы обманулись въ своихъ ожиданіяхъ?

— Еще бы; посмотрите на мое здоровье, дитя. Правда
что докторъ Прошъ надѣлалъ просто чудесъ, но все-таки
посмотрите на мое здоровье, прошу тебя. И изъ свадьбы твоей
съ Сержемъ Донскимъ (тутъ Вѣра поморщилась) ничего не
вышло и Цесаревичъ умеръ. Не знаю уже, къ чему только и
онъ и мы пріѣзжали сюда?

— Я тоже не знаю къ чему.

— А ты все не выходишь замужъ. Милое дитя мое,
останешься ты въ старыхъ дѣвкахъ, если и теперь уже не
записалась въ „Христовы невѣсты". Я право боюсь что ты
никогда не выйдешь замужъ. Monsieur Беллони вчера ещего
говорилъ мнѣ что ты, какъ слышно, слишкомъ difficile; и Мак-
симъ Петровичъ то же говоритъ. Всѣ жалуются, говоритъ онъ

150

мнѣ, что *la blonde princesse* никого слушать не хочетъ. а если онъ она только захотѣла, ей было бы кого послушать.

— Monsieur Гурьевъ, значитъ, оказался разъ въ жизни забавнымъ; жаль что я его не слыхала. Но я подозрѣваю что онъ и тутъ повторилъ чьи-нибудь чужія слова. Онъ не отличается изобрѣтательностію.

— Ну да, такъ и есть! Вы слишкомъ насмѣшливы. Вѣра Михайловна.

— Я, Прасковья Борисовна?

— Да ты: тебя всѣ считаютъ за насмѣшницу.

— Я этого и не подозрѣвала.

— Да и кромѣ того, не имѣй я довѣрія къ самой себѣ, я бы разъ десять на дню могла подумать что и я служу вамъ заведой.

— Право пѣтъ, увѣряю васъ, тётя Паша, возразила князя, печально качая головой.

— Насмѣшки и гордость вредятъ дѣвушкѣ, и твое поведеніе должно огорчать твоего отца; ужь одно то что онъ видитъ тебя не замужемъ и безъ жениха, въ двадцать семь пѣтъ, должно тяжело дѣйствовать на родительское сердце. Мужъ мой, покойникъ Дмитрий Григорьевичъ, часто бывало говорилъ мнѣ: „глядѣть на женщины надо вблизи, а говорить объ нихъ издали, Pachette.“ А я ему бывало скажу: „Дмитрий, ты что-то слишкомъ умень; какъ же это устроить по-твоему?“—„Каждая женщина, Пашетъ, которой стукнуло за двадцать, должна или выходить замужъ или идти въ монастырь.“ Тутъ взошла Василиса и на мгновеніе прервала потокъ краснорѣчія графини. Но вслѣдъ затѣмъ та снова начала:

— Мнѣ такъ хотелось бы пристроить тебя, и я такъ мало привыкла думать о себѣ что скорѣе нежели везти тебя въ Россию не помолвленною, я бы согласилась на бракъ твой съ иностранцемъ.

Вѣра въ изумленіи широко открыла глаза.

— Я хочу сказать что такъ какъ онъ повидимому нравился тебя, то я бы позволила тебя выйти за этого англійскаго лорда.

— Что! вскричала Вѣра.

— Лордъ Кендаль былъ человѣкъ тебя подходящій и по рок-дению своему и по состоянію. Ты бы, разумѣется, могла опять ободрить его. Собственно говоря, не было никакой надобности ссориться съ этимъ человѣкомъ. Ссоры самая неблагородная вещь на свѣтѣ, луша моя; теперь никто не ссорится между

Вѣра.

151

собой, кромѣ прислуги. И по тому какъ благовоспитанные люди относятся къ нелріятнымъ обстоятельствамъ и къ tauvais quarts-d'heure, можно отличить салонное обращеніе отъ кухоннаго: я всегда это говорила. Телерь вотъ лордъ Кендаль...

— Графиня, прервала ее Вѣра, вставая: — лордъ Кендаль никогда не лросилъ меня выйти за него замужъ, и въ лисьмѣ своемъ, которое вы знаете, не далъ мнѣ никакого повода, а вамъ никакого права, соединять его имя съ моимъ. Онъ иностранныцъ, знакомый нашъ, старинный другъ моей матери и человѣкъ претерпѣвшійій большое горе. Горе это относится частію и къ родственнику моему локойному Алексѣю Дмитриевичу, и я прошу васъ, какъ о великой милости, не давать мнѣ болѣе случая слышать имя лорда Кендаля. Онъ самъ не напоминаетъ мнѣ о себѣ, и я васъ попрошу сдѣлать то же; а теперь, продолжала она съ улыбкой, называемою графиней Зотовой насмѣшливою, — если вы считаете меня дѣвушкой неспособною дѣлать побѣды, то считайте меня кстати и такою которой предстоитъ сегодня вечеромъ укладывать всѣ свои вещи. Желаю вамъ добраго вечера, и Вѣра ушла.

— Вотъ всегда такъ. Я никакъ не могу сладить съ этой дѣвченкой. Въ жизни своей не видала болѣе хитраго созданія; на видъ такая тихоня, а въ душѣ такая причудница что я увѣрена, она останется вѣкъ свой на рукахъ у отца. Бѣдный Михаилъ Васильевичтъ! Я ломню его веселымъ sabreur вовсе не похожимъ на няньку подобной блѣднолицей дѣвчонки. Какъ онъ былъ хорошъ! И въ домѣ отца моего никогда не бывало тѣкъ весело, какъ когда онъ пріѣзжалъ къ намъ, и даже къ прислугѣ онъ былъ такъ щедрѣ что всѣ плакали когда онъ уѣзжалъ отъ насъ. Правда, у него всегда было денегъ вдоволь. И нужно же ему было жениться на этой скучной Аннеѣ Оедоровнѣ! Что онъ нашелъ въ ней, одинъ Богъ знаетъ. Питомицей гки Свѣчиной назвала она себя. Да чтò такое была и сама-то Madame Свѣчина? — Женщина больная водянкой, наполовину ліетистка, наполовину Француженка, просто самая дюжинная женщина, по моему мнѣнію. Нѣтъ, нужно ему было жеваться на этой духовной дочери Мте Свѣчиной, и въ пользу же послужило ему это и при дворѣ, нечего сказать. А тутъ и я вышла замужъ за Дмитрия (царство ему небесное); но это еще не причина почему я не могу полытать счастія со ста-рымъ другомъ, особенно теперь, когда бѣднаго дорогаго Алексенки моего нѣтъ болѣе на свѣтѣ, и обо мнѣ некому больше

152

Приложение к Руиску Вѣстнику.

позаботиться. Только вотъ эта дочка Анны Единоровны, эта
такъ-сказать. духовная внучка Мне Свѣчиной—пренесносное
существо, и Михаилъ Васильевичъ ни за чтò не женится пока
она у него въ домѣ.

Графиня Прасковья сидѣла кусяя себѣ ногти. Она видѣла
себя обманутою въ замыслахъ, заставившихъ ее покинуть свя-
тую Русь и матушку-Москву, и въ душѣ объявила княжну
Вѣру чудовищнымъ примѣромъ неблагодарности. Она все еще
была красивая женщина, но не могла ожидать что осеннія
прелести ея будутъ неувядаемы. Закатъ ея красоты былъ одинъ
изъ тѣхъ ясныхъ закатовъ которые если и не общающій но-
вой свѣтлой зари, то имѣютъ свое очарованіе пока сіяютъ
еще на небѣ, и къ этому-то очарованію вовсе не былъ нечув-
ствителенъ князь Михаилъ, увлекшись имъ до такой сте-
лени что ужъ очень старая страсть снова вспыхнула въ немѣ.
Она работала всю зиму надъ человѣкомъ въ домѣ котораго
жила, медленно, терпѣливо и незамѣтно олутывая его своими
сѣтями; ловидимому погруженная лишь въ заботы о своемъ
здоровьѣ, она не оставалась въ то же время праздною и все
подогрѣвала желѣзо на разведенномъ ею пламени. Полагая что
разъ оно раскалится до красна, въ ея власти будетъ гнуть его
какъ ей утодно; она все заводила часы и наблюдала за ходомъ
стрѣлокъ, ибо дойдя до надлежащаго часа чтò же оставалось
имъ какъ не пробить его?

Но княжна Вѣра была всему помѣхой, и еще неизвѣстно
было чувствуетъ ли она это какъ должно.

## ГЛАВА XXVII.

### ПУТЬ НА ОВЕРЪ.

Acampestrido e secarouso
L'immenso Crau, la Crau peirouso...
La Crau antico...
La mudo Crau, la Crau deserto...
Ni d'aubre, ni d'oumbro, ni d'amo.

Mireïo. Canto VIII.

(Невспаханный и безлюдный,
Громадный Крау, каменистый Крау,
Древний Крау,
Нѣмой, лустыный Крау,
Безъ дерева и безъ тѣки, и безъ жи-
вой души.)

Вѣра, пробужденная порывомъ негодованія изъ состоянія
нервнаго изнеможенія, овладѣвшаго ею послѣ встрѣчи съ лор-
домъ Кендалемъ, ходила взадъ и впередъ по своей комнатѣ.

Вѣра.

153

„Чтò придется еще перепести? спрашивала она себя. Изъ чего созданы всё эти люди? Отецъ готовъ пожертвовать эми- матью матери, а графиня Прасковья рада пожертвовать и памятью сына своего, чтобы только достичь своей цѣпѣ. Да и Генри, говорила она себѣ, и тотъ покидаетъ меня безъ еди- наго слова. Я не въ силахъ, я не въ силахъ выносить все это!" И она упала на полъ у окна. Она открыла окно, чтобы освѣжить на воздухѣ бьющіеся виски свои. Ей въ глаза смотрѣлъ нѣ- мой, прекрасный ликъ природы, единственное, повидимому, чтò оставалось въ мірѣ неизмѣннымь; онъ казался какъ бы томи- тельно тихъ и безучастно свѣтелъ въ красѣ мерцающихъ су- мерекъ, но будь она достаточно слокойна чтобы прочесть его значеніе, она увидала бы что онъ былъ полонъ величія, словно нѣмой образъ Господа, и гласилъ объ Его неизмѣнной мудрости.

Она протянула руки какъ бы въ мольбѣ и нѣмой жалобѣ. Беззащитная и одинокая, она оглянулась вокругъ себя. Все было уложено, исключая иконы и книги всегда лежавшей oko- ло ея постели. Икона эта та самая которою благословляли къ вѣнцу ея мать, составляла одно изъ драгоцѣннѣйшихъ ея со- кровищъ, и изъ тяжелаго, лозолоченаго кіота кроткій ликъ Христа взиралъ съ любовью и какъ бы съ упрекомъ на ея безутѣшное отчаяніе. Книга эта, Подразфаніе Христу, тоже об- ладала словами способными успокоить душу. Вѣра разлѣ- лась, легла, и взявъ книгу, открыла ее наудачу; „случай" за- ставилъ ее прочесть слѣдующія слова:

„О, праведный Отче, да воздастся слава Тебѣ, насталъ часъ ислытанія рабу Твоему.... Но если ты прибѣгнешь къ источни- ку предвѣчной и всесущей правды, то ни измѣна, ни смерть друга не удручать тебя.... Безъ Меня дружба не имѣть ни силы, ни опоры.... Ибо Я судія и истолкователь всѣхъ тайнъ.... Я знаю какъ произошло все, знаю кто нанесъ оскорбленіе и кто претерпѣлъ его. Отъ Меня изошло слово то, ли Моей во- лѣ случилось все.... Жди Меня, жди, и Я приду и буду охра- нять тебя.... Имѣй вѣру ко Мнѣ и возложи надежды свои на Мое милосердіе....“

Да! Весь міръ ея любви и вѣры могъ распасться вокругъ нея, но это должно было остаться непоколебимымъ, и этими- то словами пыталась она усмирить біеніе своего сердца и скло- нить себя если не ко сну, то по крайней мѣрѣ къ успокоенію.

Путешествіе, предпринятое ими на слѣдующій день, оказ- лось бы не малымъ ислытаніемъ и для вполне здоровыхъ и

154

спокойныхъ людей, настолько томителенъ былъ жаръ, и единственно отрадною минутой вылавшею на долю путниковъ была та когда, оставивъ за собою *Cannes* съ его берегомъ и виллами, они погрузились въ ущелья *Esterelles*. Но какъ ни жарко было утро, оно ничего не значило въ сравненіи со знатемъ наступившимъ послѣ полудня, подъ бѣлыми утесами Тулона. Вѣра чувствовала себя глубоко несчастною. Все восторженное настроеніе и волненіе вчерашняго дня словно спало съ нея, и вслѣдъ за нимъ наступила вся безнадежность тоски, вся тоска безнадежности, вслѣдствіе которой ей какъ бы „опостылѣть“ и самый свѣтъ солнца. Въ душѣ ея сталъ шевелиться горькій упрект лорду Кендалю. Она видѣла что онъ игралъ ею и чувствовала не столько гнѣвъ на него, сколько установившееся въ сердцѣ ея безмовное осужденіе его поведенія. Лучше мучиться любовью, сожалѣніемъ, тоской, надеждами и опасеніями, нежели дойти до этого страшнаго ощущенія, вмѣстѣ съ которымъ васъ терзаетъ скорбное сознаніе что ощущеніе это должно остаться въ васъ навѣки, ибо оно основано на горькой, непреложной истинѣ того что другъ вашъ, его слова, его увѣренія, его цѣли и поступки, все это не стоптъ довѣрія. О, это Маны, Оекелъ, Фарес привязанностей нашихъ! Все на свѣтѣ, только не это, кричимъ мы, чувствуя всю боль сознанія, какъ рана чувствуетъ ножъ хирурга, долженствующій нецѣлить ее.

Въ этомъ-то темномъ и тяжеломъ настроеніи души оставалась весь день бѣдная Вѣра, пока, къ тому времени какъ солнце перестало палить лучами своими ихъ поѣздъ, голова ея не стала такъ же тяжела какъ и сердце; когда они вышли въ Марсели изъ вагона, она была такъ слаба и разстроена что чуть не упала.

Она была не въ силахъ ни сидѣть, ниѣсть, и ее уложили въ постель, въ которой она нашла весьма мало или почти вовсе не нашла сна; къ утру у ней оказалось такое лихорадочное состояніе что пришлось послать за докторомъ, и путешествіе князя Михаила на сѣверъ было снова отложено.

Ея собственный врачъ, выписанный изъ Никцы, призадумался, сказалъ что съ ней проходитъ сильный нервный кризисъ и предписалъ ей полное спокойствіе. Тетю Пашу онъ постарался удалить изъ комнаты больной, и дама эта, странично жалуясь на сирокко, разъѣзжала по вечерамъ къ *Nôtre-Dame de la Garde* и къ другимъ извѣстнымъ въ окрестности мѣстамъ, въ сопровожденіи своего покилаго поклонника.

Вѣра.

155

Въ концѣ седьмаго дня князь стало лучше, и ей хотѣли позволить продолжать путешествіе.

Докторъ ея пришелъ къ ней на другой день рано утромъ и сказалъ что, по его мѣнію, имъ слѣдуетъ отправиться съ ве-чернимъ поѣздомъ и доѣхать съ нимъ до Авиньиона.

— Путешествуйте только тогда когда солнце теряетъ уже свою силу, сказалъ онъ.—Мѣкается, вамъ хорошо бы остаться Парижъ въ сторонѣ, а когда вы доѣдете до Берна, горный воздухъ оживитъ васъ.

Вѣра пролепетала что-то въ отвѣтъ и отвернулась, чтобы скрыть слезы слабости, струившіяся по лицу ея.

— Figlia mia, быстро проговорилъ добрый докторъ, придвигая къ ней стулъ свой и прикасаясь рукой къ ея похудѣшей рукѣ.—Надѣюсь что вы не собираетесь умирать, потому что вовсе не умираете и нисколько не близки къ смерти. Ваши нервы претерпѣли лишь сильное потрясеніе. Да, да, россіяна, вамъ тяжело таки пришлось. Итакъ, говорю я, нервы ваши потрясены, но вы молоды и живень сильна въ васъ. Я могу заранѣе сказать вамъ что случится, если вы дадите себѣ волю. Вы утратите употребленіе вашихъ членовъ и всю кратоту вашу, доживете такъ до старости, и тогда лишь, изнуренная лѣкарствами и слезами, умрете (о чемъ врядъ ли кто ложалѣетъ тогда) отъ angine или какой-нибудь другой, обыкновенной болѣзни. А теперь послушайте меня. Соберитесь съ духомъ и живите какъ слѣдуетъ—какъ вы должны жить и какъ и будете жить; а сегодня вечеромъ, когда я приду проводить васъ, подарите улыбкой вашей старика-доктора, а не то онъ подумаетъ что вы возненавидѣли его за то что онъ вздумалъ разыгрывать изъ себя не только врача но и проповѣдника.

Князь Михаилъ взялъ цѣлое купе, и въ 6 часовъ 30 минутъ полопудни, князяна Вѣра сѣла въ него, съ кроткою улыбкой на изнеможенномъ лицѣ. Вагонѣ ихъ прицѣпили къ поѣзду прибывшему изъ Тулона, и скоро, миновавъ предмѣстья Марсели, путники наши помчались наконецъ, дѣйствительно; на сѣверъ. Вечерній воздухъ, вѣющій съ соленыхъ каналовъ и озеръ, скоро ободрилъ княжну, и она, пользуясь послѣдними лучами дня, начала, для развлечения, перелистывать страницы Mireio. Это проварсальская книга, полная рассказовъ о Провансальской странѣ, о соленыхъ озерахъ, объ осѣненныхъ деревьями мызахъ, о еляхъ, скалахъ, цвѣтахъ и о пустыняхъ и о полетѣ

Вѣра.

157

фани Зотовой, потомъ лишились сознанія и болѣе ничего уже не
віддала и не слыхала.

Порядкѣ сталъ водворяться лишь весьма медленно, посѣт
страшной суматохи происшейшей во время несчастнаго при-
ключенія. Князю Михаилу сказали что въ паровой машинѣ
что-то лопнуло и сломалось: поѣздъ остановился со страшнымъ
толчкомъ, локомотивъ вонзился въ землю, тендеръ и одинъ изъ
вагоновъ упали на него, что-то загорѣлось. повалилъ дымъ, и
послѣдній вагонъ, въ которомъ сидѣли Замятины, отцѣ пившись
всѣдѣствіе толика отъ поѣзда, опрокинулся и скатился внизъ
ъ насыпи. Насыпь была на этомъ мѣстѣ не выше двухъ,
трехъ футовъ, но такъ какъ вагонъ былъ опрокинутъ, то кня-
зю Михаилу было не легко вытащить изъ него свою лишен-
ную сознанія дочь и сохранившую полное сознаніе, но немило-
средно визжавшую графиню Прасковью. Первая изъ дамъ,
хотя и была безъ чувствъ, но ловидимому, не претерпѣла ни-
какого поврежденія, старшая же, повредила себѣ лѣвую кисть
руки. Вѣроятно, была переломена какая-нибудь маленькая
косточка и она жалобно кричала, стоя надъ насыпью желѣзной
дороги, у которой Вѣра лежала на землѣ, безъ признака жизни.

Князь Михаилъ, растерявшійся отъ шума и страха, старался
съ помощью носоваго платка и костяначка ножичка, перевязать
больную руку, кидая отчаянные взгляды то на дочь свою, то
на окружавшую ихъ толпу.

Но всѣ окружающие были настолько же заняты, настолько
же перепуганы и растеряны какъ и Замятины.

Машинистъ былъ срѣшень на землю, ошеломленъ ладені-
емъ; кочегаръ сильно ушибся, съ полдюжины пассажировъ изъ
перваго вагона были тяжело помяты или обожжены. Раненыхъ
относили въ сторону отъ поѣзда, кругомъ громко требовали
воды и требовали напрасно, между тѣмъ какъ огонь по-
спѣшно разведенный изъ травы и изъ чего попало, бросалъ
свѣтъ свой на всю это тревожную сцену. Мѣсяцъ высоко плылъ
по небу, ибо было уже около половины девятаго, и озарялъ
сіяніемъ своимъ громадную, лустынную равнину, среди кото-
рой человѣкъ около восьмидесяти перепуганныхъ и безпомощ-
ныхъ людей старались распознать свою бѣду и найти возможность
помощи. Кондукторъ, тоже сильно потерпѣвший, го-
ворилъ что они находятся теперь въ трехъ съ половиной ми-
ляхъ отъ послѣдней станціи предъ Краю.

Князь Михаилъ пришелъ въ отчаяніе узнавъ это. Его постра-

158

Приложение к Руécкому Вестнику.

давшая, испускающая воли слутница вплывшіе лонимала поло-
женіе и была напутана не менѣе нежели ушиблена; на помощь
обѣхъ русскихъ горничныхъ, взывавшихъ ко всѣмъ святымъ,
нечего было разчитывать, а Жюли и Monsieur Анелии были заня-
ты громогласнымъ слоромъ о своемъ имуществѣ, расковавшемъ,
чего справедливо опасался Monsieur Анелии, пойти, по общему
соглашенію, на поддержку огня, разведенного у сломанной ма-
шины и въ совѣдствѣ паймѣнѣ пострадавшихъ лассажировъ.
Но въ ту минуту какъ отчаяніе князя Михалла достигло вые-
шей степени, знакомый голосъ вдругъ произнесь: „Не могу ли
я помочь вамъ?“ и знакомое лицо, лицо однорукаго графа Кен-
даля, явилось предъ нимъ.

— Я былъ бы весьма благодарѣнъ тому кто бы удавалъ от-
сюда мою дочь: каждый разъ какъ она приходитъ въ себя и
раскрываетъ глаза, видъ пылающаго поѣзда и крики раненыхъ
заставляютъ ее снова терять сознаніе.

Неизвѣстно, посредствомъ какихъ убѣдительныхъ доводовъ
краснорѣчія или кошелька удалось лорду Кендалю найти ми-
нуты черезъ двѣ человѣка согласившагося поднять несчастную
дѣвушку и отнести ее на пѣкоторое разстояніе отъ поѣзда, ту-
да, гдѣ среда голой и лесчаной стели лежало нѣсколько доволь-
но большихъ камней и подъ ихъ защитой росло нѣсколько
кустиковъ терновника. Подъ ихъ скуднымъ покровомъ поло-
жили Вѣру, избавивъ ее, по крайней мѣрѣ, отъ вида ране-
ныхъ, и лордъ Кеняль вздохнулъ свободно лишь оставшись съ
ней вдвоемъ, такъ горько завидовалъ онъ двурукому лассажи-
ру имѣвшему возможность донести ее до этого пристанища.

Лупа свѣтила такъ ясно что онъ могъ видѣть смертельную
бѣдность ея лица, ея исхудалыя руки и безцвѣтныя гу-
бы. „Она навѣрносѣ была больна“, говорилъ онъ себѣ, и вѣро-
ятно болѣзнь задержала ее въ Марсели, между тѣмъ какъ онъ,
возвращаясь сегодня изъ Тулона, предполагалъ ихъ уже на
полѣ-дорогѣ отъ Петербурга.

Онъ паклонился надъ нею и прислушивался къ ея дыханію,
притаивъ свое собственное. Увы! Дыханія не было слышно.
Онъ приложилъ голову къ ея груди, но біеніе ея сердца не
раздавалось у его уха; лишь его собственное сердце безумно
стучало въ его груди въ то мгновеніе, какъ онъ впервые кос-
нулся этого чуднаго стана, и рука его дрожала, стараясь раз-
вязать ленточку и разстегнуть воротничокъ у ея шеи. Подъ

Вѣра.

159

ними лежало крупное жемчужное ожерелье, на бездыханной
повидимому груди.

„Вѣра!“ задыхаясь воскликнул онъ „Вѣра!“ и въ безпре-
дѣльномъ отчаяніи своемъ онъ цѣловалъ край ея одежды, ея
волосы, ея лобъ, ея холодныя руки. „Вѣра!“ но она не отвѣ-
чала ему ни звукомъ ни движениемъ.

Приподнявъ тихонько рукой ея голову, онъ старался поло-
жить подъ нее свою шляпу, сердясь на неловкость своей един-
ственной руки; ему удалось лишь распустить еще болѣе ея во-
лосы и повернуть немного лицо ея, такъ что оно, все тихое и
бѣлое, лежало въ сіяніи лунныхъ лучей, нелодвижно, какъ лицо
мертвеца. Или она въ самомъ дѣлѣ умерла? Или ему, свидѣ-
телю смерти Алексѣя, суждено было видѣть и Вѣру мертвою
у ногъ своихъ?

— Вѣра! Ради Бога, дитя мое, сокровище мое! Очнись. Вѣ-
ра, милая моя, очнись! Или, о, Творецъ! Дай мнѣ умереть
вмѣстѣ съ нею! Вѣра! Но и на этотъ призывъ не было отвѣ-
та, лишь вдали у поѣзда слышался смутный шумъ, вблизи раз-
давался звонъ колокольчиковъ пасущихъся овецъ, да легкое обла-
ко, застлавшее луну, бросало тѣнь свою на равнину.

„Воды!“ кричалъ онъ, „воды!“ „Все на свѣтѣ за стаканъ во-
ды!... Вода должна была оживить ее. Но гдѣ взять воды въ
Кроу? Развѣ только въ миракахъ ея? Нечего было надѣяться
на воду. Наконецъ онъ осмѣлился прикоснуться губами къ ея
губамъ и вдохнуть ей въ ноздри воздуху, прижимая ее къ свое-
му сердцу. Наконецъ—о, радость! Онъ услыхалъ нѣчто подоб-
ное вздоху и увидалъ что вѣки ея дрогнули. Тутъ онъ всталъ.
Глаза ея не должны были, раскрывшись, остановиться на немъ;
въ ея мнѣніи онъ былъ преступникомъ и, кто знаетъ, явились
онъ теперь внезално предъ нею, не воротится ли она снова къ
тому безчувственному сну, изъ которого лишь сейчасъ пробу-
дило ее его дыханіе.

Онъ отеступилъ назадъ и спрятался за окружавшими ее ди-
кими травами, росшими ему почти по колѣно; оттуда онъ могъ
невидимо слѣдить за ней.

Протянувъ руки и раскрывъ глаза, Вѣра очнулась настоль-
ко что могла немного приподняться, облокотясь на руку. Она
оглянулась вокругъ и глубоко вздохнула. Съ мгновеніе она
полулежала молча, но вскорѣ, преслѣдуя вѣроятно нить
мыслей занимавшихъ ее при усыпленіи, она въ изумленіи оки-
нула себя глазами. Обвиваясь вокругъ членовъ ея, лежалъ на

160

Прилог кеіе къ Русскому Вѣзятику.

ней, прикрѣпленный къ ея плечамъ, длинный облый дорожный плацъ ея, а изъ-подъ него виднѣлось черное платье, локры-вавшее ея ноги. Она вообразила себѣ что плацъ этотъ саванъ, что она умерла, такъ смутно было еще въ ней сознаніе, и что въ какой-то вевѣдомой чуждой загробной странѣ, она прос-пулась предкревременно и одна одинехонька. „Олять я одна!" проговорила она; „проживъ всю жизнь одиноко, испустивъ одиноко послѣдній вздохъ, какъ можно быть и тутъ снова одино-кою!" Приподнявшись окончательно, она оглянулась вокругъ, и то чтò она увидала еще болѣе подтвердило въ ней галлюцина-цію. Эта безпредѣльная, люская равнина безъ живой души, безъ дерева и безъ всякаго жилья, прина雖ала, очевидно, дру-гому міру; обѣдный обѣловатый свѣтъ, разлитый по ней, былъ зарей великаго небеснаго утра; а рѣдкіе обнаженные камни покрывавшіе кос-гдѣ, вмѣстѣ со скудными кустарниками, все это песчаное пространство, казались ей могилами усопшихъ, пока еще запечатлѣнными и безмолвными, бросавшими предъ собою лить тѣнь свою, но скоро долженствующими разверзиться и разоблачиться. По какому злюполучному случаю проснулась она одна, опередивъ съ жестокою послѣиностью воскресеніе баженныхъ? Гдѣ были ея родные усопшіе? „Мама!“, жалоб-но звала она, протягивая съ мольбой руки. „Приходи же ко me! Симеонъ! Алексеї, не оставляй меня одну. Henri! Нако-пецъ и ты придысь ко мнѣ, потому что я любила тебя такъ много и такъ крѣпко! Henri!“

Слыша воззваніе къ свему духу, живой Генри Сент-Джонъ прибылился къ ней и назвалъ ее по имени, между тѣмъ какъ луга бросала предъ нею тѣнь его. Тутъ внесало, какъ чело-вѣкъ действительно вызвавшій духа, она закинула руки надъ головой и съ громкимъ прозвительнымъ крикомъ вскочила на ноги. Вся дрожа, она сначала упала, рыдая, къ нему на плечо, а потомъ опустилась на землю и закрыла лицо руками.

— Что случилось? Пролепетала она, въ первый разъ приды къ леному сознанію действительности.

— Приключіе на дорогѣ, но вы въ безопасности, вы со мной; и ты любишь меня, ты звала меня, сокровище сердца моего, родная моя!

— И ты любишь меня, Генри? Любишь меня?

— Я любовалѣ тебя съ первой минуты, какъ увидѣлъ тебя, Вѣра, тебя одну люблю я; кромѣ тебя я пикого не могъ и не могу любить.

Вѣра.

161

— Повтори это еще разъ, прошептала она.

Онъ повторил еще и еще разъ, прижимая губы къ воло-
самъ ея, между тѣмъ какъ голова ея покоилась на его сердѣ.
Она рыдала.

— О чемъ ты плачешь, дитя мое?

— Потому что я такъ счастлива,—тутъ она въ первый разъ
взглянула ему въ лицо, и онъ осупилъ всѣ ея слезы.

— Ты не боишься, спросилъ онъ ее посѣдъ безмолной ми-
нуты, не требовавшей никакихъ словъ,—ты не боишься выдти
за человѣка двѣ:
Англии,
суровой странич.

Въ отвѣтъ нав-
шею и лереноли
затвѣрив-
еренол-
паетъ его породи.

— И ты рѣшашься быть женой изувѣченнаго человѣка, не-
способнаго ни защитить тебя въ опасности, ни ходить за то-
бой въ болѣзни?

Лордъ Кепдаль, ловидимому, все еще думалъ о томъ что не
могъ донести ее самъ, и ядалъ ея отвѣта. Отечła не было.

„Чтò же это“, думалъ онъ; „разъ я былъ отвергнутъ за то
что я бѣднѣт и чужестранецъ; другой разъ за то что я старъ;
неужели теперь я буду снова отвергнутъ за мое увѣчье?“

Вдругъ маленькая ручка высвободилась изъ-подъ плаща
и легла на лустой рукавъ его.

— Не могу развѣ я замѣнить тѣбѣ се? спросила она, и онъ
прижалъ ее къ сердцу.

Затѣмъ онъ произнесъ тихимъ шолотомъ:

— Можешь ты быть женой человѣка убившаго Алексѣя? И
онъ страшился что она поблѣднѣетъ и вздрогнетъ, прежде не-
жели отвѣтить ему.

Она откинула назадъ пряди волосъ своихъ и стала предъ
нимъ блѣдная. но спокойная, положивъ свою руку въ его руку.

— Генри, сказала она, — мы знаемъ что это была случай-
ность — и мы простили ее, какъ и Алексѣй простиł тѣбѣ,
какъ и Господь отлустиł тѣбѣ грѣхъ тотъ. Постарайся по-
нять меня, какъ и я старалась понять сама себя. Онъ былъ
мой родственникъ; мы играли вмѣстѣ дѣтьми и были нѣжно
привязаны другъ къ другу. Можетъ-быть онъ и любилъ меня.
Я знаю, онъ думалъ что любитъ меня. Онъ былъ добръ,
мужественъ и мягкосердеченъ; ты самъ это знаешь; останься
онъ живъ и воротись онъ къ намъ, мы бы вѣрно сдѣлались

162

мужемъ и женой, и я бы очень полюбила его. Но тогда я бы-
ла еще ребенокъ — мнѣ было всего шестнадцать лѣтъ, я была
влюблена и въ войну, и въ знамена, и въ родину, во все, но
есколько я могу судить, вспоминая о томъ времени, я не была
влюблена въ него. Если же и была, то сама того не знала; во
всякомъ случаѣ это было....

— Что же это было, Вѣра?

— Это было не то что теперь.

КОНЕЦЪ.