# ОГЛАВЛЕНІЕ.

СТРАН.

Левъ Александровичъ Мей и его значеніе въ русской литературѣ.

Критико-біографіческій очеркъ. Статья В. Р. Зотова. . . I
Библіографія сочиненій Л. А. Мея. Составилъ П. В. Быковъ. LXVII

## ОТДѣЛЪ ПЕРВЫЙ.

### Изъ русской жизни.

<table><tr><td>Запѣвка</td><td>3</td></tr><tr><td>Пѣсня (Охъ вы годы мои)</td><td>—</td></tr><tr><td>Пѣсня (Ты житье ль мое)</td><td>4</td></tr><tr><td>Пѣсня (Какъ наладили: „Дуракъ“).</td><td>—</td></tr><tr><td>* Пѣсня (Какъ вечеръ маль молодешенькѣ)</td><td>5</td></tr><tr><td>* Пѣсня (Что ты зорька).</td><td>—</td></tr><tr><td>По-грибы</td><td>6</td></tr><tr><td>Пѣсня (Какъ у всѣхъ-то людей свѣтлый празднечекъ).</td><td>7</td></tr><tr><td>Вихарь</td><td>8</td></tr><tr><td>Оборотень.</td><td>12</td></tr><tr><td>Русалка</td><td>19</td></tr><tr><td>Лѣшій</td><td>21</td></tr><tr><td>Хозяинъ</td><td>27</td></tr><tr><td>Преданіе — отчего перевелись витязи на Святой Руси</td><td>29</td></tr><tr><td>Слово о полку Игоря.</td><td>35</td></tr><tr><td>Пѣсня про боярина Евпатія Коловрата</td><td>53</td></tr><tr><td>Волхвъ</td><td>72</td></tr><tr><td>Пѣсня про княгиню Ульяну Андреевну Вяземскую</td><td>75</td></tr><tr><td>Спаситель</td><td>90</td></tr><tr><td>Александръ Невскій</td><td>93</td></tr><tr><td>Примѣчанія</td><td>101</td></tr></table>

## ОТДѣЛЪ ВТОРОЙ.

### Изъ духовнаго міра.

<table><tr><td>Монсеевыхъ книгъ Бытія.</td><td>113</td></tr><tr><td>* Пустынный ключъ</td><td>116</td></tr><tr><td>Изъ кипги Юва.</td><td>117</td></tr><tr><td>Сампсонъ.</td><td>121</td></tr></table>

ЛЕВЪ АЛЕКСАНДРОВИЧЪ МЕЙ
И
ЕГО ЗНАЧЕНІЕ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЪ.

(Критико-биографическій очеркъ).

«Habent sua fata libelli» — говорили римляне. У насъ — «своя судьба» и — надо признаться — большею частью неза-видная выпадаетъ на долю не только отдѣльныхъ книгъ, но и самихъ авторовъ. Умираютъ они, чаще всего, не успѣвъ довершить своего литературнаго поприща, не высказавъ всёго, чѣмъ была полна ихъ голова, чѣмъ билось рано угаснувшее сердце, не оправдавъ всѣхъ возлагавшихся на нихъ надеждъ. Но что еще печальнѣе, если не для нихъ самихъ, то для литературы: умираютъ они не понятые современниками, неоцѣненные критикою, забытые потомками. Тяжела ранняя смерть даровитаго писателя, но еще тяжелѣе раннее, незаслуженное забвеніе его произведеній. Конечно, успѣхъ далеко не всегда можетъ служить мѣриломъ достоинства: исторія приводить сотни примѣровъ увлеченія публики самыми ничтожными сочиненіями. Съ другой стороны, Шекспиръ ждаль чуть не два столѣтія оцѣнки своихъ геніальныхъ пьесъ. Но допуская равнодушіе публики къ замѣчательнымъ трудамъ, исторія литературы съ грустью остановится на равнодушіи къ нимъ критики, призванной быть судьею научнаго значенія писателей, руководителемъ въ вопросахъ искусства. Мы можемъ понять, напримѣръ, что наша публика, цѣлыя пол- столѣтія послѣ смерти Пушкина, мало интересовалась его

1

II

произведёніями: они были достойно оцѣнены нашею критикою — и рано или поздно большинство интелигенціи должно было обратиться къ великому поэту, что и случилось на нашихъ глазахъ. Но мы рѣшительно не понимаемъ равнодушія критики и публики къ поэту, конечно, не обладающему всеобъемлющимъ міровоззрѣніемъ Пушкина, но немногимъ ему уступающему по широтѣ творческихъ замысловъ, по народности своихъ произведеній и блестящей фактурѣ стиха. И вотъ почему мы рѣшились, такъ сказать, возсоздать въ памяти русскихъ читателей забытый образъ высокоталантливаго, симпатичнаго поэта ко дню четверть-вѣковой годовщины его безвременной смерти.

Мей былъ настоящимъ поэтомъ въ теченіе всей своей жизни, небогатой внѣшними событиями. Истинно русскій человекъ, въ самомъ чистомъ значеніи этого слова, онъ носилъ нѣмецкую фамилію, хотя сердце его никогда не лежало къ особенностямъ національнаго нѣмецкаго характера, не только дурнымъ, но даже и хорошимъ, какъ «умѣренность и аккуратность». Отецъ его, Александръ Ивановичъ Мей, былъ давно обруUNGШІЙ чиновникъ; мать — русская дворянка Ольга Ивановна Шлыкова. Ей выпала на долю тяжелая участь—ходить за больнымъ мужемъ, въ молодости военнымъ офицеромъ, тяжело раненымъ въ Бородинскомъ сраженіи. Конецъ Ал. Ив. Мей былъ очень печаленъ. Скопивъ своею службою небольшой капиталъ, старикъ задумалъ купить небольшое имѣніе на югѣ. Теплый климатъ былъ ему необходимъ. Условившись въ цѣнѣ, старикъ обратилъ въ наличныя деньги все, что имѣлъ и повезъ шестьдесятъ тысячъ въ уплату за купленную деревню. Но на дорогѣ старая раны его раскрылись и онъ умеръ внезапно на маленькой станціи. Съ нимъ была, конечно, и его жена, но она такъ растерялась въ минуту постигшаго ее несчастія, что и невсомнила о деньгахъ, которые мужъ везъ съ собою. Ихъ

111

украли тотчасъ же, и вмѣсто поѣздки на югъ пришлось вернуться въ Москву, съ тѣломъ мужа, почти нищей. Эта потеря растроила все благосостояніе семьи.

Левъ Александровичъ родился въ Москвѣ, 13-го февраля 1822 года, гдѣ и получилъ образованіе въ московскомъ дворянскомъ институтѣ. Въ этомъ заведеніи онъ выказалъ такія блестящія снособности, учился съ такимъ успѣхомъ, что 14-ти-лѣтняго, талантливаго ученика перевели въ царскосельскій лицей, для окончанія воспитанія на казенный счетъ. Въ теченіе шести-лѣтняго пребыванія въ лицеѣ (отъ 1836 до половины 1841 г.) дарованіе Мея окончательно окрѣпло и изъ лицеиста сформировалась та поэтическая, симпатичная натура, съ выдающимися качествами и увіями, какою она оставалась, не измѣняясь до конца своего поприща. Стихи онъ началъ писать еще въ Москвѣ, но въ лицеѣ выработались всѣ особенности его таланта и характера. Учился онъ прекрасно, имѣя полные баллы почти по всѣмъ предметамъ обширнаго курса, но вышелъ десятымъ классомъ, какъ Пушкинъ, потому что для получения высшаго, 9-го класса при выходѣ изъ заведенія, требовалась опредѣленная сумма балловъ не только по ученію, но и по поведенію, за все время пребыванія въ лицеѣ, а поведеніемъ, въ смыслѣ смиренія и послушанія, Мей никогда не отличался. Это была въ высшей степени живая, подвижная натура, всегда готовая нарушить всякое предписаніе относительно тишины, спокойствія, порядка, дисциплины. Въ каждой шалости въ заведеніи или внѣ его, Мей былъ непремѣнно если не завчинщикомъ, то однимъ изъ главныхъ участниковъ. Все, что запрещалось лицейскими уставами, нарушалось имъ съ особыннымъ увіемъ. Такъ еще на школьной скамьѣ онъ былъ отчаяннымъ курильщикомъ и остался имъ всю свою жизнь. Первый портретъ, снятый съ него товарищемъ Голубцовымъ, представляетъ его съ длинной трубкой, длиш-

1*

IV

ными волосами и въ разстегнутой курткѣ, — два послѣднихъ признака представляли также протестъ противъ принятыхъ постановленій. Когда настала для восемнадцатилѣтняго юноши пора другихъ, болѣе серьезныхъ увлеченій, онъ и здѣсь явился однимъ изъ первыхъ устроителей разнаго рода кутежей и похожденій. По праздникамъ лицеистовъ отпускали только въ Царское-Село, къ жившимъ тамъ родителямъ. Не многіе изъ нихъ, для того, чтобы видѣть разъ въ недѣлю своихъ сыновей, обрекали себя на зимнюю жизнь въ городкѣ, лишенномъ всякихъ развлеченій. Такихъ семействъ въ 1838—40 году въ Царскомъ-Селѣ было двое: Марья Александровна Пальчикова, у которой было два сына въ XI и XII курсѣ, и Софья Николаевна Кондоиди, окруженная красавицами-дочерьми, радушно, съ чисто материнской лаской, принимали товарищей ихъ сыновей. Но для пылкой молодежи мало было удовольствій тихаго семейнаго круга. Отпросившись въ воскресенье въ Царское-Село, сорванцы нерѣдко удирали контрабандой, на тройкахъ, въ Петербургъ, — желѣзной дороги тогда еще не было. Въ этихъ поѣздкахъ почти всегда участвовалъ Мей, воспѣвшій ихъ вмѣстѣ съ пріютами, гдѣ обыкновенно останавливались путники, и съ ямщикомъ Колчинымъ, ихъ неизмѣннымъ автомедономъ.

«Братья, помните ль, бывало,
Какъ нерѣдко удирало
Человѣкъ пять-шесть изъ насъ
Прямо въ Питеръ, не спросясь.
ѣдемъ... холодно... ни слова,
Но тепло у Поляковой.
Вотъ застава. Гдѣ билетъ?
Удалося!... «Правда ль нѣтъ?»

Такъ писалъ Мей, приводя въ своихъ стихахъ даже поговорку ихъ возницы и то обстоятельство, что въ Петербургъ, въ то время, нельзя было попасть иначе, какъ предъ-

V

явивъ у шлагбаума билетъ о званіи проѣзжающихъ — разумѣется фальшивый. Такія стихотворенія были первыми плодами лицейской музы поэта. Воспѣвалъ онъ въ нихъ все, что поется въ 18 лѣтъ: любовь, женщинъ, вино, попойки. Но если и говоритъ онъ въ одной изъ своихъ пѣсенъ, что

Пробки взлетѣвшей,
Влаги вскипѣвшей
Сладостень звукъ;
Сокъ золотистый
Для лицемста
Лучше наукъ, —

то все это было только обычнымъ уведеніемъ молодости. Но никогда въ своихъ лицейскихъ стихахъ скромный поэтъ не доходилъ до цинизма лермонтовскихъ поэмъ, нисанныхъ также въ учебномъ заведеніи, или до повальной брани всѣхъ профессоровъ, учителей и гувернеровъ, какою осыпалъ ихъ одинъ изъ его товарищей въ прощальныхъ пѣсняхъ при разставаніи съ лицеемъ. Мей всегда чуждался рѣзкихъ картинъ, сужденій и выраженій въ своихъ стихахъ: въ нихъ онъ сохранилъ главныя качества нѣмецкой натуры своихъ предковъ — умѣренность и акуратность, которыхъ, къ сожалѣнію, не придерживался въ жизни. Въ этомъ томѣ нашегоъ изданія мы приводимъ тѣ изъ его лицейскихъ пѣсенъ, которые имѣютъ общій интересъ.

Стихи онъ началъ писать гораздо раньше, чѣмъ перешелъ изъ Москвы въ лицей, куда поступилъ уже четырнадцати лѣтъ. Сохранилось одно стихотвореніе, написанное имъ еще мальчикомъ, 8—9 лѣтъ. Оно, конечно, очень слабо, но стихъ гладокъ и боекъ. Оно носить названіе «Брань тетки» и заключаетъ въ себѣ сначала выговоръ тетки своему племяннику за его шалости, затѣмъ его оправданія:

Чтобы избѣгнуть посрамленья,
Тотчасъ началъ я прощенья
У разсерженной просить,

VI

Говорилъ ей, что забыть
Не могу благодѣянья,
Что всѣ черныя дѣянья
Въ простотѣ свершалъ своей,
Что совсѣмъ я не злодѣй и пр.

По выходѣ изъ Лицея Л. А. отправился прямо въ Москву,
чтобы жить съ своей семьей и съ нѣжно любимой имъ ма-
терью. *) Они жили въ небольшомъ деревянномъ домѣ, при-
надлежащемъ священнику прихода Николы въ Хамовникахъ.
Л. А. поступилъ на службу младшимъ чиновникомъ канце-
ляріи московскаго генералъ-губернатора и началъ ходить
ежедневно пѣшкомъ на службу, на Тверскую. Черезъ своего
хозяина онъ имѣлъ случай сойтись со многими членами мо-
сковскаго духовенства, что и повліяло на его впечатлитель-
ность и религіозное настроеніе. Онъ серьезно занялся изу-
ченіемъ богословскихъ наукъ. Его мать умерла вскорѣ же,
на масляницѣ. Когда онъ шелъ за ея гробомъ, печальная
процесія проходила мимо Новинскаго, мѣсто народнаго гу-
лянья. Кривляніе клоуновъ, пискъ маріонетокъ, гамъ и шумъ
толны въ виду гроба матери произвели на поэта такое удручаю-
щее впечатлѣніе, какого онъ не могъ забыть до конца жизни.
Въ домѣ священника онъ прожилъ до своей женитьбы, въ
1852 году 10 апреля. Посаженой матерью у него была
графиня Е. П. Ростопчина, высоко цѣнившая его талантъ.
Посаженымъ отцемъ—Новосильцевъ, московскій губернаторъ.
Свадьбу съиграли въ ясный весенній день. Жениха и не-
вѣсту, жившую въ томъ же приходѣ, знали всѣ и встрѣчали
ихъ на улицѣ съ теплымъ привѣтствіемъ. На лѣто молодые
перѣхали въ небольшой домикъ на берегу Москвы-рѣки,
противъ Нескучнаго сада. Съ другой стороны дома былъ

*) Свѣдѣнія о московской жизни поэта и подробности его петербургской обстановки переданы намъ лицомъ, знавшимъ поэта съ тринадцатилѣтняго возраста.

VII

также садъ, выходившій подъ Воробьевы горы. Сюда соби-
рались друзья п родные поэта, и въ числѣ ихъ Александръ
Николаевичъ Островскій, только что написавшій «Свои люди —
сочтемся», и Николай Васильевичъ Бергъ; заходилъ и М. П.
Погодинъ, жившій по сосѣдству, на Дѣвичьемъ полѣ; за-
ѣзжала и гр. Ростопчина, бывалъ и Т. И. Филиповъ, обла-
давшій прекраснымъ груднымъ теноромъ и иѣвшій старья
русскія пѣсни. Осенью молодые уѣхали въ деревню Смолен-
ской губерніи, къ тестю Григорію Михайловичу Полянскому.
Тамъ Мей познакомился съ сосѣдомъ-паномъ Борисовичемъ.
Жена пана была очень образованная женщина. У нея была хо-
рошая библіотека и Мей занялся изученіемъ польскихъ поэ-
товъ. Оставивъ службу, ничего ему не объщавшую, онъ про-
жилъ годъ въ деревнѣ, пока не получилъ мѣсто инспектора вто-
рой московской гимназіи. Переѣхавъ въ Москву, онъ съ
жаромъ принялся за свои новыя обязанности, посѣщалъ всѣ
классы, не позволялъ затирать даровитыхъ, но обѣдныхъ маль-
чиковъ и выставлять богатыхъ, обратилъ вниманіе на хозяй-
ственную часть, началъ преслѣдовать взяточничество эконома,
требовалъ отъ гувернеровъ ласковаго обращенія съ воспитан-
никами. Все это крайне не понравилось людямъ, привыкшимъ
къ старымъ порядкамъ, и противъ него составилась враждебная
партія, къ которой отчасти присоединился директоръ. Его
тяготило нравственное вліяніе молодого инспектора, любовь,
оказываемая ему гимназистами. Когда ихъ выпускали гулять
въ рекреаціи на гимназическій дворъ, они забирались на
крыльцо и на лѣстницу Мея и встрѣчали его всегда привѣт-
ствіями. Гимназистовъ было 300, большею частью приходящихъ.
Изъ 60-ти пансіонеровъ Л. А. бралъ къ себѣ старшихъ учени-
ковъ на праздники, игралъ съ ними въ шахматы, гулялъ.
Когда онъ надѣлъ инспекторскій мундиръ, онъ былъ такъ
моложавъ, что гр. Ростопчина говорила ему: «смотрите, чтобы
васъ не приняли за гимназиста и не высѣкли». М. П. По-

VIII

годинъ часто бывалъ у Мея, также какъ Н. Ө. Щербина,
только-что сдѣлавшійся извѣстнымъ. Инспекторомъ Мей былъ не
болѣе года. Болѣзнь жены и подпольныя интриги заставили
его проситься о переводѣ въ Одессу, гдѣ онъ считался че-
тыре мѣсяца на службѣ; но начавшаяся крымская война по-
мѣшала емуѣ хать на мѣсто новаго служенія, хотя всѣ вещи
его были уже отправлены въ Одессу и въ кладовой, гдѣ
онѣ хранились, были испорчены англійскими бомбами. Въ
Петербургъ онъѣ халъ на короткое время, чтобы вернуться
въ Москву къ майскимъ экзаменамъ, но денежныя обстоя-
тельства задержали его—и онъ остался уже здѣсь до конца
жизни. Отказавшись отъ педагогики, онъ посвятилъ себя
всецѣло литературѣ. Но не имѣя еще громкаго имени и
литературныхъ связей, первое время сильноѣ обѣдствовалъ.
Мало-по-малу однако дѣятельность его расширилась, домъ
его наполнился литераторами. Чаще другихъ у него бывали
Щербина, Н. В. Гербель, М. Н. Михайловъ, Полонскій, братья
Курочкины, С. В. Максимовъ, А. Н. Пыпинъ, Н. Г. Чер-
нышевскій, только что защитившій свою дисертацію объ эс-
тетическихъ началахъ въ искусствѣ. У Мея были назначены
вечера—и на нихъ являлись всѣ тогдашніе писатели: Турге-
невъ, Майковъ, Гончаровъ, Вс. Крестовскій, въ студенческомъ
мундирѣ, К. Случевскій, въ военно-академическомъ, М. А. За-
луляевъ. Тутъ же былъ и М. Н. Семевскій, въ мундирѣ кор-
пуснаго офицера, остроумно разсказывавшій сцены à la Гор-
буновъ. Многіе читали свои произведенія. Бывали и музы-
канты, пѣли, играли. А. А. Григорьевъ садился за рояль и
пѣлъ свой романъ «Свѣжъ и душистъ твой роскошный вѣ-
нокъ», имъ же положенный на музыку. Были и художники, какъ
М. О. Микѣшинъ, которому въ это время было поручено соо-
рудженіе памятника тысячелѣтія Россіи. Въ одинъ изъ этихъ
вечеровъ былъ представленъ хозяину молодой поэтъ Д. Д.
Минаевъ. Вечера были очень веселы и оживлены. На нихъ

IX

являлся и полковник генеральнаго штаба С. С. Рехневскій,
будущій супругъ вдовы поэта. Къ Мею приходили совѣто-
ваться по писанью стиховъ люди даже не имѣвшіе объ нихъ
никакого понятія и онъ проводилъ цѣлые часы, исправляя
стихи и толкуя правила просодіи. Замѣчая талантъ, онъ вся-
чески старался поддерживать его. Мей очень любилъ жи-
вотныхъ, въ особенности собакъ, постоянно приводилъ съ
улицы заморенныхъ псовъ, кормилъ ихъ. Одинъ изъ нихъ,
спасенный отъ голодной смерти, прозваньемъ «Бѣдный», пе-
режилъ своего хозяина. Птицъ онъ любилъ, но только тѣхъ, ко-
торые на волѣ. Въ кабинетѣ его, въ домѣ Бажанова, стоялъ
посреди комнаты книжный шкафъ, задняя сторона котораго,
оклеенная чистой бумагой, была испещрена стихами его прія-
телей. Комната была заставлена высокими елками, на которыхъ
висѣли открытыя клѣтки, чтобы птицы могли свободно летать
по комнатѣ. Черный котъ щелкалъ на нихъ зубами. По
праздникамъ въ кабинетѣ зажигалась лампадка передъ об
разомъ. Л. А. любилъ исполнять всѣ обрядности, но ни во
что считалъ деньги.—Когда ихъ у него не было—онъ бралъ
ихъ у первого, кто ему попадался и отдавалъ первому, кто
просилъ ихъ. Однажды зимою, дома не было ни денегъ,
ни дровъ. Онъ поѣхалъ въ одну редакцію, взялъ небольшую
сумму. Поднимаясь на свою лѣстницу, онъ встрѣтилъ Л. Кам-
бека, издателя газеты безъ подписчиковъ, объявившаго, что
у него больны дѣти и не начто купить лекарства. Мей от-
далъ ему всѣ свои деньги. Жена поэта указала ему на птичьи
клѣтки, въ которыхъ замерзла вода отъ холода въ квартирѣ.
Онъ отвѣчалъ ей: «мы еще молоды и можемъ перенести вре-
менное лишеніе, а у Камбека больны дѣти». Самъ онъ пе-
реносилъ твердо всѣ лишенія, но страдалъ за окружающихъ
и усердно работалъ. Онъ рѣдко писалъ самъ и почти всегда
диктовалъ, ходя по комнатѣ, куря Жуковъ табакъ. Если въ
комнатѣ были посторонніе, онъ разговаривалъ съ ними и

X

продолжалъ диктовать стихи. Болѣе всего онъ любилъ старую
русскую жизнь, съ ея преданіями, вѣрованіями и былиными.
Вчитываясь въ старые источники, онъ создавалъ живые образы.
Онъ винолѣ понялъ характеръ русской женщины древней Руси
и послѣ Любаши и Мароы хотѣлъ создать еще одинъ жен-
скій характеръ — Василисы Мелентьевой, разгульной и хитрой
женщины, умѣвшей вкрасться въ сердце Грознаго, когда онъ
уже былъ старъ. Задумавъ написать третью драму изъ времень
Грознаго, «Женище», онъ не успѣлъ набросать ея планъ.
Сохранилось только два стиха изъ пѣсни Василисы:

Какъ ложился весенняя мятель

Со сѣдшнѣ морозомъ въ зиму на постель.

Кромѣ русской старины онъ любилъ и зналъ древній міръ.
Въ домѣ Мея только и говорилось о поэзіи. Соціальнымъ
ндеямъ, распространявшимся въ обществѣ, не было тамъ
мѣста, но ко всему религіозному, патріотическому Мей от-
носился всегда сучувѣственно. Въ карты онъ не игралъ, но,
принадлежалъ къ числу лучшихъ шахматныхъ игроковъ,
а по игрѣ въ шашки положительно равнаго ему не было.
Онъ составилъ даже цѣлый курсъ шахматной игры, совер-
шенно приготовленный имъ къ печати, но не нашедшій еще
издателя.

Съ 1853 года, когда онъ переселился въ Петербургъ, вте-
ченіи десяти лѣтъ его литературная дѣятельность достигла выс-
шей степени. Въ Москвѣ онъ печаталъ мало. Съ 1845 года на-
чали являться его мелкія стихотворенія въ «Москвитянинъ»:
оригинальныя, какъ «Хозяинъ», переводы изъ Мицкевича и
Шиллера. Изъ большихъ произведеній его въ 1849 году
явились въ томъ же журналѣ «Царская невѣста» и въ
1850-мъ «Слово о полку Игоря». Но одними поэтическими
произведеніями жить было нельзя, а другихъ средствъ къ
жизни у него не было. Пришлось обратиться къ журналь-
ной работѣ, дававшей хоть немного—особенно въ журналѣ

XI

Погодина—за то въ опредѣленные сроки. И вотъ, въ юнь-
скихъ книжкахъ «Москвитянина» 1849 года (онъ выходилъ
тогда двумя книжками въ мѣсяцъ) явились отрывки изъ «Пи-
семъ объ Индіи» князя А. Д. Салтыкова, и съ октября того
же года вся эта книга, вышедшая на французскомъ языкѣ,
начала переводиться цѣликомъ. Переводчикомъ былъ Мей и
трудъ его наполнилъ всѣ шесть послѣднихъ книжекъ жур-
нала за этотъ годъ. Мы не сочли нужнымъ воспроизвести
этотъ переводъ въ нашемъ издании. Книга Салтыкова, хотя
изданная роскошно въ подлинникѣ, со множествомъ рисун-
ковъ, всетаки произведеніе не литератора, а дилетанта, рус-
скаго барича, не подготовившаго себя предварительными
трудами къ знакомству со страною, которую онъ поѣхалъ
осматривать въ качествѣ простого туриста, безъ всякихъ уче-
ныхъ цѣлей. Она даетъ очень поверхностное понятіе объ
Индіи и, относясь къ 1841—42 году, въ настоящее время
потеряла всякое значеніе. Да и тогдашнее положеніе страны,
въ особенности ея отношенія къ англичанамъ, плохо поняты
и представлены авторомъ, не отличающимся ни вѣрностью
сужденій, ни наблюдательностью, ни даже литературнымъ
языкомъ. Авторъ начинаетъ свое путешествіе съ Бомбея и
больше всего восхищается баядерками, затѣмъ, сказавъ
нѣсколько общихъ мѣстъ о равнодушіи англичанъ въ кра-
сотамъ природы и похваливъ отеческую заботливость пра-
вительства объ индусахъ, отправляется на Цейлонъ. Тамъ
онъ нашелъ лѣса, «затканные паутиной», (?) полудикихъ
женщинъ, живущихъ въ джонгляхъ и великолѣиныя картины
природы; оттуда поѣхалъ въ Мадрасъ, гдѣ любопытнѣе всего
было то, что русскаго путешественника англійскій губернаторъ
принялъ очень любезно. Объ индусахъ авторъ отзывается
очень пристрастно и находитъ, что «даже самый низшій
классъ народа смышленѣе и ловче итальянцевъ». Что можно
узнать, напримѣръ, изъ такихъ фразъ: «Мизоръ довольно

XII

большой и занимательный городъ, климатъ здѣсь изрядный? Калькута изображена также безцвѣтно; въ Бенаресѣ путешественникъ не нашелъ ничего поэтическаго и величественного; Лукноу, Агра не оставляютъ въ немъ никакого впечатлѣнія; только о Дели сообщается нѣсколько историческихъ свѣденій. Аудъ, Лагоръ, Пенджабъ были тогда еще независимыми владѣніями, но объ ихъ значеніи и политическихъ отношеніяхъ къ англичанамъ у автора нѣтъ никакихъ свѣденій. Онъ только удивляется, «что за обширная страна эта Индія! рѣшительно нѣтъ никакой возможности осмотрѣть всѣ достопримѣчательности»—а потому вѣроятно онъ почти ничего и не описываетъ. Послѣднее письмо—изъ Гайдерабада, столицы Синда. Для чего было Погодину наполнять свой журналъ переводомъ этой пустой книги,—незвѣстно, хотя переводъ сдѣланъ хорошимъ литературнымъ языкомъ.

Мей былъ вообще знатокомъ русскаго языка, страстно любилъ его и изучилъ во всѣхъ оттѣнкахъ и особенностяхъ. Многіе считали его только поэтомъ, но онъ былъ въ то же время замѣчательный стилистъ и лингвистъ. Приступая къ переводамъ съ иностранныхъ языковъ, онъ тщательно изучалъ подлинники, свѣрялъ разныя изданія, дѣлалъ обширныя выписки. Въ Лицевѣ учили только французскому, нѣмецкому, англійскому и латинскому языку. Уже оставивъ Царское-Село, онъ изучилъ греческій, польскій, итальянскій языкъ. Для двухъ своихъ пьесъ изъ эпохи Ивана Грознаго, онъ перечиталъ множество лѣтонисей и источниковъ, для драмы изъ римской жизни—всѣхъ историковъ, писавшихъ о Неронѣ и его времени. Добросовѣстность его въ этомъ отношеніи была изумительная. Въ бумагахъ его сохранилось огромное количество выписокъ, цитатъ, разныхъ историческихъ, филологическихъ, граматическихъ извлеченій изъ многоства руководствъ и пособій. Къ сожалѣнію почти всѣ рукописи его произведеній пропали и нельзя было возстановить

XIII

по нимъ пропусковъ, являвшихся въ прежнихъ изданіяхъ.
Не смотря на всю его умѣренность и благонамѣренность, онъ
писалъ все-таки въ тяжелое время, когда елагинская и фрей-
ганговская цензура доходила до геркулесовыхъ столбовъ
абсурда, и даже при печатаніи «Псковитянки» въ 1854 году
въ «Отечественныхъ Запискахъ» встрѣтились затрудненія.
Нѣсколько стиховъ, выброшенныхъ цензурою изъ этой драмы
и даже изъ перевода Шиллеровскаго «Валленштейна»
пришлось возстановить по памяти, не измѣнившей одному
изъ близкихъ лицъ къ покойному, въ послѣдніе годы его
жизни, М. А. Загуляеву. Мы не говоримъ уже о передѣл-
кахъ, которые самъ поэтъ производилъ въ передачѣ Беранже
на русскій языкъ, гдѣ является мусульманскій рай вмѣсто
христіанскаго, ангелъ-хранитель превращается въ персидскаго
дива—andому подобные курьезы. Въ нашемъ изданіи мы воз-
становили все, что могли, исправили нѣсколько стиховъ явно
искаженныхъ въ прежнихъ изданіяхъ, но нѣкоторыхъ про-
пусковъ все-таки не могли пополнить. Это тѣмъ досаднѣе,
что Мей, какъ знатокъ стиха, щеголаяль всегда его отдѣлкою
и не допускалъ въ немъ ни малѣйшей небрежности. Еще
въ лицеѣ онъ поставилъ себѣ задачею подъискать риэмъ
на всѣ слова въ русскомъ языкѣ, созвучія которыхъ признаны
несуществующими. Вмѣстѣ съ однимъ изъ своихъ товари-
щей, также писавшимъ много стиховъ, но оставшимся
всю жизнь только «случайнымъ поэтомъ»—poête d'occasion,
какъ говорить французы, Мей составилъ даже родъ словаря
невозможныхъ риэмъ. Теперь, по прошествіи слишкомъ со-
рока лѣть, трудно сказать, какія именно изъ этихъ риэмъ
принадлежать Мею и какія составлены общими усиліями. Но
если мы не можемъ положительно указать на долю участія Мея
въ стихахъ на: августъ, церковь, уксусъ, колесо *), то на
слово зеркало четверостишіе несомнѣнно принадлежить Мею:

*) Приводимъ, для курьеза, стихи на всѣ эти слова:

XIV

Молодая суевєрка ли
Выйдет ночью на крыльцо,
Чтобъ увидѣть въ чистомъ зеркальѣ
Молодой луны лицо. *)

Лицейская страсть къ невозможнымъ риөмамъ не оставляла поэта ни въ Москвѣ, ни въ Петербургѣ. Такія шутливыя импровизаціи на разные случаи рѣдко набрасывались на бумагу, но ходили между пріятелями поэта, которые, случалось, приписывали себѣ его риөмы, «умѣя у Мея заимствовать ловко», какъ говорилъ самъ поэтъ. Мы приведемъ только безспорно ему принадлежащіе. У Палкина поэтъ встрѣчался съ извѣстнымъ редакторомъ «Домашней Бесѣднѣ» Аскоченскимъ. Тотъ, однажды, играя съ нимъ на опілярдѣ, жаловался, что въ эпиграмахъ на него неправильно придаютъ его фамиліи польскую форму, перенося по законамъ польскаго языка удареніе на предпослѣдній слогъ: Аскоченскій и риөмумя ее съ «деревенскій, крещенскій», тогда какъ онъ чисто русскій человѣкъ Аскоченскій, на котораго риөмы не прибрать.—Ну, вотъ еще не прибрать! сказалъ Мей: да вотъ маркеръ подастъ вамъ кій и навѣрно скажетъ:

Вотъ-съ, господинъ Аскоченскій!

Извольте-съ: вамъ наточенъ-съ кій!

— Оставьте намъ пилавъ,— сказалъ наша,— на августъ. Я съѣлъ бы и теперь, да только нашъ пилавъ густъ.

Не заходи ты въ церковь,
Тебѣ готовъ тамъ, вѣрь, ковъ.

И антикварій, роляся вокругъ Сузъ,
Не вырылъичего и киселѣстать какъ уксусъ.

Выпивъ рюмку курасо,
Поигралі мы въ серсо.
И отправились къ Дюсо.
Вдругъ сломалось колесо.

*) Другъ Мей написалъ на это слово больѣ реальное двустиніе:
Посмотрись, разбойникъ, въ зеркало:
Экъ-те рожу исковеркало!

XV

Пріхавъ однажды ко мнѣ и не заставъ меня дома, онъ
оставить мнѣ слѣдующее четверостишіе, сообщающее о пе-
ремѣнѣ имъ квартеры:

Пишется въ потѣ лица,
Старое да зà-ново:
Та-жъ Грязная улица,
Только домъ Бажанова.

Чаще всего онъ писалъ такія шуточныя вещи въ аль-
бомы, вслѣдъ за пьесами граціозными. Въ 1853 году,
въ день именинъ своей молодой жены, онъ писалъ въ ея аль-
бомъ слѣдующее четверостишіе:

«Я не пошелъ съ тобою въ храмъ сегодня,
Чтобъ не видать тебя съ безсмысленной толпой,
Но взорами души стремиться за тобой
И видѣть ангела у алтаря Господня.

Когда же, черезъ пять лѣтъ Софья Григорьевна попро-
сила его закончить нѣсколькими стихами ея уже совершенно
нанолнившійся альбомъ, онъ черкнулъ на послѣдней стра-
ницѣ слѣдующія строки:

Альбомъ мой пополненъ, все врѣзано, вклеено,
Хотѣла еще бы хоть строчку отъ Мея, но...
Но—фи! говорилъ онъ мнѣ: фи!
Меня-то не тронь ужъ Софи!

Ольгъ Александровнѣ М—ой, одиннадцатилѣтней дѣ-
вочки, онъ написалъ 24-го декабря 1861 года два стиха:

Дай вамъ Богъ, моя милая Оля,
Помнить въ жертви два слова: природа и воля.

Изъ экспромтовъ его, являвшихся уже въ печати, при-
ведемъ три несомнѣнно имъ написанные. Проходя по лу-
гамъ Полюстрова, принадлежавшимъ графу Кушелеву-Безбо-
родко, онъ сказалъ слѣдующее двустишіе отъ имени травы
этихъ луговъ:

«По всемъ лугамъ Полюстрова
Для графа я полюсь, трава».

XVI

Когда В. С. Курочкинъ, задумавъ издавать сатирическій журналъ, хотѣлъ назвать его «Молніей», цензура не разрѣшила этого названія и «Молнія» была принуждена превратиться въ «Искру». Курочкинъ очень сожалѣлъ о перемѣнѣ названія. Мей утѣшалъ его тѣмъ, что и Волга называлась прежде Ра, но перемѣнивъ имя, не стала отъ этого ни меньше, ни хуже, и тутъ же сказалъ экспромтъ:

Проиграла искъ Ра—
Назвалася Волга.
Пусть же ваша «Искра»
Процвѣтаетъ долго.

Однажды на обѣдѣ у Кушелева, гдѣ было много знакомыхъ лицъ, блестящее общество просило поэта сказать экспромтъ. Поэтъ былъ не въ духѣ, долго отнѣкивался и наконецъ, чтобы отвязаться, продекламировалъ:

Графы и графини!
Счастье вамъ во всемъ,
Мнѣ же лишь—въ графинѣ
И притомъ—въ большомъ!

Грустнѣе всего то, что въ эту эпоху—экспромтъ гово-
рилъ совершенную правду.

Приводимъ наконецъ акростихъ его на свое имя и фа-
милію, впрочемъ менѣе удачный:

Ладно—есть вопросъ о Меѣ,
Есть отвѣтъ—я не шучу.
Вызовъ мнѣ всего милѣе.
Тѣ другимъ не по плечу,
Мелочь мнѣ: возьму труднѣе,
Если только захочу:
Й (вже съ краткою) вкачу.

Все это, конечно, не болѣе, какъ поэтическія шутки, ко-
торыя оцѣнятъ только тѣ, кто пишутъ стихи. Но что Мей
былъ въ то же время поэтомъ, въ истинномъ значеніи этого
слова, настоящею «поэтическою натурою» — въ этомъ не мо-

XVII

жетъ быть никакого сомнѣнія, объ этомъ свидѣтельствуютъ
всѣ пять томовъ его произведеній. Вотъ что говорилъ я объ
этихъ натурахъ, въ краткой біографіи поэта, помѣщенной
черезъ мѣсяцъ послѣ его смерти, вмѣстѣ съ его портретомъ,
въ «Иллюстраціи» 1862 года, издававшейся подъ моею ре-
дакціею, хотя и безъ подписи моего имени. Строки эти ци-
тировались уже Н. В. Гербелемъ въ его прекрасномъ сбор-
никѣ «Русскіе поэты въ біографіяхъ и образцахъ» (второе
изданіе 1880 года).

Въ литературѣ и въ жизни были когда-то въ модѣ толки о поэти-
ческой литературѣ. Въ жизни поэтическими натурами назывались лица, не
подчинявшіяся общепринятымъ правиламъ свѣтскихъ условій, смотрѣв-
шія сквозь радужную призму на самыя обыденныя явленія будничной
жизни. Въ литературѣ поэтическую натуру видѣли въ писателяхъ, не
поражавшихъ ни громадностью своихъ концепцій, ни смѣлыми идеями
своихъ созданій, но „отзывавшихся пѣснью на каждый призывный звукъ
жизни“, заставлявшихъ насъ забывать „житейскія волненія и битвы",
жившихъ только „сладкими звуками, да молитвами“, пѣвшихъ какъ
птицы на вѣтвяхъ, „оттого что поется невольно“. И нельзя сказать,
чтобы такія натуры не интересовались общественными вопросами, чтобы
они равнодушно смотрѣли на то, что волнуетъ ихъ собратій; но ко
всѣмъ, самымъ потрясающимъ явленіямъ жизни эти натуры относятся
съ примирительной стороны, смягчаютъ всѣ рѣзкости приговоровъ, ста-
раются стладить, стушевать, оставить въ тѣни все, что оскорбляетъ
эстетическое и нравственное чувство. Значеніе такихъ литератур благо-
творно въ литературѣ, какъ значеніе сатириковъ-юмористовъ. Быть
миротворителемъ также почетно, какъ и обличителемъ.

Все дѣло только въ томъ: въ какую эпоху полез'něе тѣ или другія
лица.

Къ такимъ „поэтическимъ натурамъ“, въ самомъ чистомъ и благород-
номъ смыслѣ этого слова, принадлежалъ такъ рано умершій Левъ Алекс-
сандровичъ Мей. Не смотря на то, что въ журналахъ часто появля-
лось его имя, журналы эти рѣдко разбирали его произведенія, судили
о его дарованіи. Въ лихорадочную эпоху обличеній, раздражительной
полемики, горькой ироніи, насмѣшкъ, юдкой сатири, роникнувшихъ
даже въ поэзію, скромная муза Мей удалилась на второй планъ. Это

2

XVIII

была не вина эпохи, но, конечно, и не вина поэта; талантъ его прі-
обрѣталъ каждый годъ, съ каждымъ новымъ произведеніемъ, болѣе и бо-
лѣе поклонниковъ, остававшихся вѣрными поэту, не смотря лаже на укло-
ненія его отъ прямого поэтическаго пути.

Отличительное свойство поэзіи Мея составляетъ свѣтлый, примири-
тельный взглядъ на жизнь. Мягкость его характера, снисходительность
воззрѣній отражается даже на такихъ историческихъ лицахъ, въ кото-
рыхъ не было ни малѣйшаго признака этихъ кроткихъ свойствъ—и
это единственная погрѣшность поэта, не допускавшаго вообще въ сво-
ихъ произведеніяхъ ни малѣйшаго отступленія отъ исторической вѣр-
ности. Если у него сыноубійца, безтепловѣчный Иванъ IV является лю-
бящимъ и милосерднымъ, если имъ опоэтизированъ отвратительный Не-
ронъ—вина этому не незнаніе исторіи, а невозможность, по самому
свойству характера поэта, представить эти лица безъ смягчающихъ, гуман-
ныхъ оттѣнковъ. Субъективность поэта отражалась на его произведеніяхъ.

Мей былъ поэтомъ съ тѣхъ поръ, какъ началъ помнить себя. Овъ
остался бы имъ и до глубокой старости, еслибы такія лица, какъ онъ,
могли жить долго. Умирая и въ державинскія лѣта, онъ нисалъ бы
все такіе же стихи, какъ въ полной силѣ своего таланта; можетъ быть
лучше, но никакъ ни хуже. Поэтическій родникъ не могъ никогда въ
немъ изсякнуть; его не могли возмутить никакія общественныя бури,
онъ всегда былъ бы также тихъ и свѣтелъ....

Онъ былъ москвичъ по происхожденію и по наклонностямъ. Пере-
селившись въ Петербургъ, Мей причислился по археографической ком-
мисіи и сталъ жить своими трудами, осуществывъ почти невозможный
въ наше время идеалъ поэта, живущаго своими стихами.

Поэтическая натура его высказалась, какъ мы говорили, еще въ
лице. Въ садахъ, гдѣ нѣ когда расцѣталъ Пушкинъ, раздались первые
звуки нѣсень Мея, но лицейскія стихотворенія его выше пушкинскихъ,
сравнительно съ послѣдующими произведеніями; въ нихъ проявлялась
уже необыкновенная сила и гибкость стиха. Стойтъ только всномнить
его „Вѣчевой колоколъ“, написанный въ 1840 году. Умѣренность и
акуратность были антипатичны для Мея даже въ семейной жизни. Боль-
шого труда стояло его домашнимъ поддерживать въ хозяйствѣ поря-
докъ, часто нарушаемый добримъ, беззаботнымъ поэтомъ, никогда не
думавшимъ не только о будущемъ, по даже и о завтрашнемъ днѣ. Отъ
этого ему часто приходилось испытывать въ жизни лишенія и нужды.
Но въ самыя стѣсненные минуты, чтобы выдти изъ затруднительнаго

XIX

положенія, никогда чистая, благородная натура поэта не прибѣгала къ поступкамъ, сколько нибудь сомнительнымъ, или неодобляемымъ строгою, щекотливою деликатностью. У него было много долговъ, но для покрытія ихъ онъ никогда не употреблялъ средствъ, извищаемыхъ вообще нашимъ невязскательнымъ обществомъ, но отвергаемыхъ безукоризненною честностью поэта. Строгій къ самому себѣ, Мей былъ даже черезчуръ добръ и снисходителенъ къ другимъ. Мяткость чувства отражалась во всѣхъ его сношеніяхъ съ другими лицами. Всякій, кто близко зналъ поэта, поневолѣ любилъ его. У него сходились иногда лица самыхъ крайнихъ литературныхъ партій; ихъ примирила всѣхъ его добродушная, гуманная терпимость, его широкій, нравственный космополитизмъ.

Этотъ же космополитизмъ преобладалъ и въ его произведеніяхъ. Отлично зная европейскіе языки, онъ переводилъ изъ нихъ стихами такъ, что, по всей сираведливости, долженъ быть названъ первымъ русскимъ переводчикомъ. Онъ передавалъ не только звучный стихъ, но и духъ иностранныхъ поэтовъ. Какъ оригинальный писатель, Мей болѣе всего замѣчателенъ пьесами изъ русскаго быта. Его стихотворенія изъ родной жизни носять на себѣ отпечатокъ близкаго знакомства съ этой жизнью, тщательнаго изученія нашей родной стороны. Въ его былинахъ не только пахнетъ русскимъ духомъ, но весь этотъ духъ воспроизводится въ нихъ, со всѣми его особенностями, понятными только намъ. Мей постигнулъ этотъ духъ и мастерски передавалъ его.

Кто могъ написать такое произведение какъ „Запѣвка“, въ томъ нельзя отрицать нантія и знанія ourdнаго духа. Такимъ же пониманіемъ народности отличаются его поэмы изъ бѣлейскаго и древняго міра. Между мелкими, интимными его стихотвореніями, писанными въ разныхъ родахъ и при разныхъ обстоятельствахъ, есть многое превосходныхъ образцовыхъ вещей; ихъ почти не тронула наша критика.

Странно, что поэтъ, по преимуществу лирическій и субъективный, въ то же время создавалъ превосходныя драматическія положенія и написалъ драмы, въ которыхъ очень много жизни и движений, не смотря на лиризмъ и нѣкоторыхъ сценъ. Его „Царская невѣста“ долго не сойдетъ со сцены, при бѣдности нашего драматического репертуара. „Сервилія“ и „Псковитянка“ не могли быть поставлены на сцену, потому что монтировка стопла бы очень дорого. (Невѣстно, что у насъ нѣтъ ни порядочныхъ костюмовъ, ни декораций для такихъ пьесъ, а какія нибудь „Волшебныя пилили“ ставятъ съ великолѣпнымъ спектаклемъ.) „Псковитянка“ въ особенности имѣетъ огромное значение. Языкъ драмы

2*

XX

поразителенъ простотою и близостью къ народному говору. Сцены на вѣчѣ будутъ приводить въ образецъ, когда давно позабудется какой-нибудь ходульный „Козьма Мининъ“, который, пожалуй, явится и на подмосткахъ нашего театра... впрочемъ, туда ему и дорога!

Въ этомъ свѣтломъ талантѣ были, однакоже, и пятна: въ литературѣ—быстрота работы, страсть къ неологизмамъ и арханизмамъ, въ жизни—увѣренность въ своихъ силахъ, заставлявшанъ его пренебрегать всѣми совѣтами: беречь себя и не предаваться увлеченіямъ впечатлительной и нервной натуры. Необходимость существовать своимъ трудомъ заставляла его иногда отдавать въ печать неволнѣ обработанныя, слабые произведения. Знавіе русскаго языка заставляло откапывать старинныя и придумывать новыя слова, которымъ онъ не могъ дать правъ гражданства. Не смотри на это, онъ былъ такой знатокъ въ версификаціи и разнообразныхъ метрахъ русскаго языка, что мы не знаемъ другого равнаго ему въ этомъ отношеніи. Одинъ изъ нашихъ поэтовъ, идя за гробомъ Мел, говорилъ прямо и откровенно, что ему теперь не къ кому носить свои прензведенія, не съ кѣмъ совѣтоваться объ отдѣлѣ стиха.

Другая слабость—слишкомъ большая надежда на свои силы—была причиной ранней смерти поэта. Онъ никогда не берегъ себя, не принималъ никакихъ предосторожностей и, едва оправившись отъ болѣзни, потрясшей весь его организмъ, простудился и умеръ неожиданно утромъ 16 мая 1862 года. Онъ бы самъ не повѣрилъ, еслибы ему кто-нибудь сказалъ, за нѣсколько часовъ до его смерти, что онъ такъ близокъ къ ней.

Похороны поэта, на Митрофаніевскомъ кладбищѣ, были скромны и немноголюдны. Десятокъ писателей, да столько же родныхъ и близкихъ провожали въ могилу друга и брата. Многіе и не знали о его смерти. Лицей, который онъ такъ любилъ, о которомъ съ такимъ чувствомъ отзывался въ стихахъ на его юбилеѣ, не прислалъ депутатіи къ гробу своего поэта. За этимъ гробомъ шелъ только одинъ лицестъ, бывшій шесть лѣтъ его товарищемъ въ лицеѣ и слишкомъ двадцать—въ жизни. Онъ положилъ на гробъ поэта лавровый вѣнокъ—именемъ лицейскаго братства, въ ожиданіи, когда русская поэзія сдѣлаетъ тоже—именемъ своихъ представителей, по приговору критики и исторіи литературы. И я твердо убѣждень, что безвременно погибшій поэтъ дождется этого приговора, что громкая, почетная извѣстность ожидаетъ за гробомъ того, кого такъ мало знали и цѣнили при жизни.

XXI

Не смотря на то, что имя Мея часто появлялось почти во всѣхъ періодическихъ изданіяхъ пятидесятыхъ годовъ, даже въ такихъ, о которыхъ знаютъ только записные библіографы, объ немъ говорили очень мало, печатали еще меньше и уже въ 1861 году, то-есть еще при жизни поэта, причисляли его къ «явленіямъ современной литературы, пропущеннымъ нашею критикою». Подъ этимъ названіемъ въ журналѣ «Время» появились три статьи, далеко не обширныя, въ которыхъ разбирались весьма поверхностно стихи Я. П. Полонскаго, «Псковитянка» Мея и повѣсть Кохановской. Содержаніе статей далеко не отвѣчало ихъ заглавію и онѣ мало обратили на себя вниманіе. Къ ранней кончинѣ поэта отнеслись сочѣвственно, кромѣ «Иллюстраціи», только «Свѣточъ» да «Зритель», въ статьѣ С. П. Колошина. Въ «Воскресномъ Досугѣ» 1866 года былъ перепечатанъ изъ «Иллюстраціи» портретъ Мея съ краткой біографіей. Какой-то невѣдомый міру поэтъ А. Архиновъ въ Астраханскомъ Справочномъ Листкѣ 1867 года (№ 193) напечаталъ плохое стихотвореніе «Памяти друга, извѣстнаго поэта Л. А. Мея». Въ «Портретной галереѣ русскихъ дѣятелей» Мюнстера (1869 г.) М. Д. Хмыровъ помѣстилъ коротенькій очеркъ жизни поэта въ 57 строкъ. Покойный библіографъ, историкъ и археологъ не былъ серьезнымъ критикомъ и высказалъ о поэтѣ довольно странное сужденіе: «Многочисленныя и разнородныя стихотворенія Мея, являвшіяся большею частью разновременно и одиноко (?), а потому самому едва ли оцѣненные надлежащимъ образомъ, касались такого множества предметовъ, которое не позволяло поэту ни заключиться въ какойнибудь избранной сферѣ, ни сосредоточиться на воспроизведеніи какихъ либо извѣстныхъ типовъ». Не понявъ, что чѣмъ выше дарованіе поэта, тѣмъ шире его міровоззрѣніе, вовсе не обязанное ограничиваться извѣстною сферою и избранными типами, Хмыровъ приводить мнѣніе еще ка-

XXII

кого-то неназываемаго имъ критика, увѣряющаго, что «не
всѣ струны, затронутыя Меемъ, звучатъ одинаково полно
и стройно, не на все съ равнымъ сочувствіемъ отзывается
его муза». Во всякомъ случаѣ, прибавляетъ Хмыровъ, Мей
принадлежитъ къ числу весьма замѣчательныхъ русскихъ
поэтовъ и исторія русской литературы, конечно, не забудетъ
въ немъ того, кто старался и нерѣдко успѣвалъ усвоивать
русскому слову и восточныя поэмы, и еврейскія пѣсни, и
пѣсни Анакреона, кто умѣлъ даже эпическую сторону рус-
скаго народнаго быта пзображать въ картинахъ подобныхъ
«Хозяину». II оцѣнка оканчивается цитированіемъ четыр-
надцати стиховъ этой превосходной, дѣйствительно эпиче-
ской пьесы.

Гораздо сочувственнѣе отозвался о покойномъ поэтѣ
также покойный уже Гербель, въ своемъ сборникѣ «Русскіе
поэты». Онъ находилъ, что главною причиною нѣкоторой
холодности публики и критики къ Мею было то, что онъ
послѣднее время писалъ много и во всѣхъ родахъ. Это
почти тоже Хмыровское обвиненіе въ томъ, что поэтъ не со-
средоточивался въ узкой сферѣ избранныхъ предметовъ. Но
упомянувъ, что критика или молчала о Меѣ, или писала па-
родіи на его пьесы, какъ Панаевъ, сочинившій пародію на
«Сервилію» (кто же считаетъ Панаева критикомъ?) Гербель
восхищается пьесами Мея изъ русскаго быта. «Всѣ онѣ
носять на себѣ отпечатокъ близкаго знакомства съ русскою
жизнью и тщательнаго изученія родной страны». Поэмы изъ
библейскаго и древняго міра «отличаются могучимъ гармо-
ническимъ стихомъ и глубокимъ знаніемъбибліи, исторіи и
древностей. Переводчикъ онъ превосходный. Нѣкоторыя изъ
его балладъ и библейскія переложенія поистинѣ изумительны».
Гербель также считаетъ его замѣчательнымъ поэтомъ, не
смотря на то, что «его произведенія, особенно послѣдняго
періода, носять на себѣ печать нѣкоторой поспѣшности въ

XXIII

работѣ и не отпічаются надлежащей отдѣлкой». Наконець
приведя строкъ тридцать изъ статьи «Иллюстраціи» о Меѣ, Гер-
бель заканчиваетъ характеристику его слѣдующими словами:

«Какъ человѣкъ, Мей былъ необыкновенно симпатичень.
Онъ соединялъ въ себѣ замѣчательную мягкость характера и
сердечную доброту съ беззаботностью, не знавшею предѣловъ».
Гербель же составилъ въ «Книжномъ Вѣстникѣ» 1866 года
библіографическій указатель всѣмъ произведеніямъ Мея, не
вошедшимъ въ Кушелевское изданіе, и намъ осталось только
пополнить этотъ указатель для настоящаго изданія весьма
немногими произведеніями, пропущенными Гербелемъ. Кромѣ
того мы отъискали нѣсколько новыхъ лицейскихъ и другихъ
пьесъ, не бывшихъ въ печати и собранныхъ нами отъ лицъ,
близкихъ къ покойному поэту. Въ «Справочномъ Словарѣ рус-
скихъ лицателей» Григорія Геннаді сообщены о Меѣ очень
скучныя свѣденія. Библіографъ находитъ, что «стихотворе-
нія его отпічались выработкою стиха и чисто русскимъ
складомъ, особенно удачнымъ въ драмѣ «Псковитянка».

Вотъ все, что можно найти о Меѣ въ нашей литературѣ,
кромѣ небольшихъ журнальныхъ замѣтокъ о его отдѣльныхъ
произведеніяхъ. Но прежде чѣмъ перейти къ одѣнкѣ ихъ,
мы должны остановиться на общей характеристикѣ поэта,
представленной В. В. Чуйко въ его книгѣ «Современная рус-
ская поэзія въ ея представителяхъ», вышедшей въ 1885 году.
Книга эта составлена изъ фельетоновъ, печатавшихся въ газетѣ
«Новости», въ ея лучшее время, когда обязанности критика
лежали на знатокѣ европейской литературы, г. Чуйко. Авторъ
почему-то не счель нужнымъ упомянуть объ этомъ въ пре-
дисловіи къ своему сборнику, заключающему въ себѣ довольно
полные этюды 9-ти умершихъ и 8-ми живыхъ поэтовъ, также
нѣskолькихъ юмористовъ и переводчиковъ. Значительные про-
бѣлы, встрѣчающіеся въ его этюдахъ, авторъ объясняетъ тѣмъ
что хотѣлъ представить не характеристику современной поэзіи,

XXIV

а «лишь опредѣленіе тѣхъ теченій, которыя могутъ быть за-
мѣчены въ этой поэзіи, очередь направленій, въ которыхъ
она выражается». Русская поэзія, по словамъ г. Чуйко,
находится въ упадкѣ и онъ хочетъ указать на причины
этого упадка. Признавъ Мея также однимъ изъ замѣчатель-
нѣйшихъ поэтовъ и сказавъ нѣсколько словъ о томъ, какъ
плохо служилъ поэтъ въ эпоху, когда «для русскаго дворя-
нина служить оказывалось совершенною неизбѣжностью», онъ
переходитъ прямо къ тому времени, когда, освободившись
отъ непріятнаго, обязательнаго труда, онъ переселился въ
Петербургъ и посвятилъ себя «уже вполнѣ служенію му-
замъ. Тутъ-то и начался для Мея тотъ адъ, о которомъ
не имѣлъ никакого понятія Данте. Нужда, безалаберная
жизнь, писаніе стиховъ и разсказовъ на срокъ, по заказу.
Отсюда вѣчно возбужденное состояніе, недовольство собой
и другими, «богемство», всѣ отличительныя черты этого ада.
Мей прошелъ всѣ фазисы его чрезвычайно обстоятельно, не
пропустивъ ни одного; до конца жизни онъ остался рус-
скимъ литературнымъ, «богемой», который, какъ типъ, въ
настоящее время почти не существуетъ. Иногда онъ рабо-
талъ какъ волъ, призывая къ себѣ на помощь «вдохнове-
ніе», не всегда однако являвшееся; затѣмъ начинался пе-
ріодъ ничего недѣланія, переходовъ изъ одного трактира
въ другой, разговоровъ на тему о «печаляхъ» русскаго пи-
сателя; потомъ опять тяжелая мозговая работа, безпорядоч-
ная, нервно-возбужденная, нерегулированная, лихорадочная.
Такая жизнь гибельно дѣйствуетъ не только на физическій,
но и на нравственный организмъ. Здоровье Мея быстро раз-
рушалось; мало-по-малу образовалась привычка — слегка
относиться къ своему собственному литературному дѣлу;
писаніе на заказъ, по нуждѣ вело къ растянутости, крайней
болтливости въ поэтическихъ произведеніяхъ, требовавшихъ
строго выдержанной формы и сжатости. Такая жизнь скоро

XXV

уходила Мея, и послѣ его смерти оказалось, что между
русскими поэтами Мей одинъ изъ самыхъ плодовитыхъ, са-
мыхъ разнообразныхъ, самыхъ образованныхъ». Все это вѣрно,
кромѣ нѣкотораго преувеличенія въ описаніи «богемства»
поэта и уже совершенно несправедливаго обвиненія его
стихотвореній въ растянутости и болтливости. Напротивъ,
выдержанность формы и сжатость языка — отличительныя
черты дарованія Мея, и говорить, какъ дѣлаетъ г. Чуйко
дальше, что стихотворенія Мея «по большей части строго
объективныя, иногда изумительныя по формѣ и содержанію,
но почти всегда небрежныя, излишне болтливыя, невыдер-
жанныя», значитъ вовсе не понимать Мея, о которомъ тот-
часъ же вслѣдъ за этимъ обвиненіемъ критикъ говорить:
«По натурѣ, призванію, стремленіямъ, строю ума, богатой
фантазіи — это былъ одинъ изъ настоящихъ «заправскихъ»
поэтовъ, какихъ мало было на Руси, вообще богатой поэти-
ческими талантами». Какъ же согласить это совершенно
вѣрное сужденіе съ небрежностью, болтливостью, невыдер-
жанностью? Очевидно критикъ противорѣчить самъ себѣ и
черезъ-чурѣ фельетонно относится къ своимъ собственнымъ
приговорамъ. И еще если бы онъ подтвердилъ свои обви-
ненія какими-нибудь указаніями, примѣрами, цитатами. Но
онъ не называетъ ни одной небрежной пьесы, не указы-
ваетъ ни на одно невыдержанное стихотвореніе и требуетъ,
чтобы ему вѣрили наслово. Фельетонный критикъ желаетъ,
чтобы публика помнила классическое изреченіе: jurare in
verba magistri – и потому ничѣмъ не подкрѣпляетъ своихъ
положеній. Напротивъ, за упреками слѣдуетъ мнѣніе, что
Мей «во многомъ напоминаетъ Виктора Гюго поориги-
нальному поэтическому языку, по слабости къ поэтическимъ
антитезамъ, по любви къ странно-живописнымъ выраженіямъ,
занимствованнымъ большею частью изъ народнаго языка, по
необыкновенному богатству живописно-поэтической фантазіи

XXVI

по страсти къ величью и величавости, по грандіозности картинъ и глубокому чувству пейзажа». За этимъ лестнымъ и, въ общихъ чертахъ, вѣрнымъ сравненіемъ, вдругъ слѣдуетъ совершенно непостижимая фраза: «но вмѣстѣ съ тѣмъ, подобно Виктору Гюго, Мей былъ лишенъ драматическаго дара». Величайшаго драматическаго поэта, создателя романтической драмы во Франціи, г. Чуйко объявляетъ бездарнымъ драматургомъ! Можетъ ли дальше этого идти парадоксальность, которою вообще отличается русскій критикъ?

Дальше идутъ еще болѣе странныя сужденія: Мей не только не драматургъ, но даже не лирикъ, а эпикъ, съ чувствомъ пластики; онъ писалъ «безъ внутренняго порыва и оставилъ послѣ себя только опыты, свидѣтельствующіе, конечно, о необыкновенной силѣ таланта, но несовершенные, часто просто плохіе, скучно-многорѣчивые и чрезвычайно небрежные». Еще парадоксальнѣе сравненіе Мея съ Леконтомъ-деломъ, холоднымъ, скучнымъ, безжизненнымъ поэтомъ, преемникомъ Виктора Гюго во французской академіи. Красота формы и музыки увлекаетъ Мея во вредъ типичности, прототы, цѣльности впечатлѣнія. «Ради гармоничности стиха, ходущаго ораторства, онъ слишкомъ часто кастрируетъ мысль и чувство». Онъ дошѣлъ до культа искусства для искусства отъ недостатковъ въ жизни. И въ то же время—«это по преимуществу живая натура, безконечно впечатлительная, чрезвычайно отзывчивая, художественная въ смыслѣ богатства фантазіи и полноты дѣятельныхъ началъ жизни». Какъ укладываются въ головѣ критика эти противорѣчивыя сужденія—объяснить этого не берусь, но по г-ну Чуйко выходить, что публика почти не читаетъ Мея отъ того, что онъ «не провѣрялъ сознаніемъ своего чувства, не опредѣлялъ степени художественности внезапно возникшаго художественного впечатлѣнія». Это ли еще не критическая абракадабра? Вообще критика г. Чуйко не отличается ясностью сужденія,

XXVII

и когда его фельетонъ о Меѣ печатался въ «Новостяхъ», «Новое Время» привело изъ нихъ слѣдующую цитату (5-го іюля 1884 г.): «У Мея вѣра въ мощную и великую будущность Россіи и русскаго народа есть преобладающая часть его міровоззрѣнія. Это не убѣжденіе, но именно вѣра, смущаемая по временамъ сомнѣніями, но всегда, въ концѣ-концовъ, торжествующая и являющаяся единственной, какъ кажется, субъективною нотой его поэтическаго міровоззрѣнія. Вообще это міровоззрѣніе — не то, что объектировано въ поэзіи, а просто не существуетъ, какъ существенное». Послѣднее выраженіе въ книгѣ г. Чуйко замѣнено другимъ: «какъ нѣчто опредѣленное»; но это не дѣлаетъ мысль яснѣе, и «Новое Время», сѣтуя объ искаженіи русскаго языка «разнымъ мусоромъ, заносимымъ ва нашу рѣчь безъ всякой надобности изъ другихъ языковъ и небрежнымъ обращеніемъ съ словомъ», имѣло полное право сказать: «послѣднія строки г. Чуйко даже прочесть трудно, а понять еще труднѣе. И это у литературно-художественной критики! Не угодно ли, кому дорога русская рѣчь, руководиться такими образцами присяжныхъ, такъ сказать, учителей!»

Къ мнѣніямъ г. Чуйко объ отдѣльныхъ произведеніяхъ Мея мы еще возвратимся при разборѣ ихъ. Но прежде скажемъ нѣсколько словъ о поэтѣ, какъ о человѣкѣ и его жизни въ Петербургѣ.

Жизнь эта, какъ мы уже говорили, была чрезвычайно тяжела, хотя «не было журнала большого или маленькаго, не было самаго ничтожнаго листка, гдѣ бы не являлись произведенія Мея. Но онъ сбывалъ ихъ кому-попало и какъ-попало, не дорожа ни своимъ именемъ, ни даже просимой платой», какъ справедливо замѣтилъ г. Чуйко. Жить одними стихами—даже съ придачею разсказовъ и очерковъ—задача невозможная въ Петербургѣ, и Мей напрасно пытался разрѣшить ее. Онъ былъ къ тому же не одинъ: хоть у него не было

XXVIII

дътей, но была семья, разные пріятели, съ которыми надо поддерживать связи. Литературный кружокъ его составляли, въ послѣдніе годы его жизни, молодые писатели: Моллеръ, Аполлонъ Григорьевъ, Кроль, Толбинъ, Шишкинъ, Алферьевъ, Всеволодъ Крестовскій, Благосвѣтловъ, группировавшіеся вокругъ лицаиста, графа Кушелева-Безбородко, послѣдней отрасли двухъ историческихъ фамилій, выродившихся въ слабаго, безхарактернаго потомка, страдавшаго тяжелой нервной болѣзнью, скоро прекратившею дни его. Широкое гостепріимство, оказываемое Кушелевымъ, также считавшимъ себя писателемъ и художникомъ, этому литературному кружку, имѣло на кружокъ дурное вліяніе. Праздники въ великолѣпномъ домѣ графа на Гагаринской и на его Полюстровской дачѣ развивали въ молодыхъ людяхъ привычки, которымъ они не могли удовлетворить въ семейномъ кругу. Смѣна роскошныхъ пировъ скромною, будничною обстановкою вредно действовала на натуры, стремившіяся не къ однимъ эстетическимъ наслажденіямъ. Излишества гибельно вліяли на неокрѣпшіе еще организмы молодежи, сбиравшейся вокругъ молодого лицаиста, и многіе изъ его кружка поплатились безвременною кончиною за свои увлеченія. Мей былъ въ этомъ числѣ. Крѣпкая натура его могла выносить лишенія, но не вынесла излишествъ, а тѣ и другія доходили, по временамъ, до крайности. Однажды, зимою, не имѣя на что купить дровъ, онъ, въ присутствіи двухъ пріятелей, принесъ изъ кухни топоръ и изрубиль на полѣнья шкафъ орѣховаго дерева — приданое жены. Не мудрено, что въ такомъ положеніи онъ привыкъ согрѣвать себя виномъ, заставлявшимъ его, въ то же время, забывать всю тяжесть подобнаго положенія. Оно улучшилось немного, когда жена его стала издавать модный журналъ. Но было уже поздно. Ненормаальный образъ жизни свелъ въ безвременную могилу этого высоко даровитаго поэта и прекраснаго человѣка. Уже съ 1859 года здоровье

XXIX

его начало внушать сильное опасение, хотя он не жаловался на болезнь, заставлявшую его рѣже видеться съ друзьями. Это видно изъ коротенькихъ записочекъ его къ близкому пріятелю последнихъ лѣтъ его жизни, Михаилу Андреевичу Загуляеву. Длинныхъ писемъ Мей не писаль и для его біографіи мы вовсе не имѣемъ самаго вѣрнаго ея источника — кореспонденціи, характеризующей внутреннюю жизнь человѣка. Вотъ эти немногія записочки, сохранившіяся у его друга. Писемъ, адресуемыхъ къ нему, Мей не имѣлъ обычая сохранять.

„Кому-другому—можетъ быть—и вѣтъ, а мнѣ вы повѣрите, искренне-уважаемый и досточтимый Михаилъ Андреевичъ, что я не могу вы-ѣхать изъ дому и лично изъявить всѣ неисчислимые пожеланія благъ земныхъ и небесныхъ, еже, во имя мое, усердно прошу васъ передать вашей сестрицѣ.

Вмѣстѣ съ тѣмъ вы будете такъ добры, что, принявъ отъ меня поздравленіе, передадите его свято и нерушимо вашимъ родителямъ. Затѣмъ...

Не могу я избавиться отъ этой чертовки-болѣзни. Удавилъ бы ее хоть на своей шеѣ, да не дается проклятая душевно-преданному вамъ Л. Мею.

Sophie и Елена просятъ васъ также принять отъ нихъ поздравленіе, для передачи дорогой вашей родственницѣ и вашимъ.

Многоуважаемый Михаилъ Андреевичъ,

Мнѣ крайне нужно видѣться съ вами по одному служебному дѣлу: будьте, какъ всегда, обязательны и заѣзжайте ко мнѣ.

Я пріѣхалъ бы къ вашъ, да больнымъ-больнѣшеннымъ.

Душевно вамъ преданный

Л. Мей.

4-е мая 1860 г.

Безъ васъ умрешь и все-таки васъ не увидишь, многоуважаемый
Михаилъ Андреевичъ!

А я какъ боленъ-то...

Но дѣло не въ моей болѣзни, а въ усердной просьбѣ—возвратить мнѣ томъ Шекспира, за которымъ являлся самъ его хозяинъ къ искренно-любящему и уважаемому васъ

Л. Мею.

XXX

Завтра, 25-е сего марта, въ 12 ч. утра Зотовъ зайдетъ. Кланяй-
тесь Вас. Васильевичу и попеняйте ему за долгое отсутствіе.

(1861 года.)

Не могу,—честное слово,—не могу приѣхать, не потому, чтобы не хотѣлъ, не потому, чтобы не могъ—житейски,—не могу, просто и вотъ окаянно, не могу. Вѣрите? Вѣрьте вашему всенреданному Л. Мею.

8-е ноября 1861.

Неурадица, тревога;
Онихъ есть полтинникъ...
Ужъ простите, ради Бога,
Милый имениникъ!

Вотъ все, что сохранилось у М. А. Загуляева, кромѣ
еще нѣсколькихъ пригласительныхъ и дѣловыхъ записочекъ.
Напрасно обращаллись мы къ другимъ пріятелямъ Мей. Нп
у кого не нашлось ничего сколько-нибудь замѣчательнаго.
Съ такою нелюбовью къ кореспонденціи, немудрено, что
Мей не оставилъ и записокъ о своей жизни и своихъ за-
нятіяхъ. Неусидчивый характеръ и необходимость писать
для добыванія средствъ къ жизни не позволили ему вести
дневникъ, хотя онъ раза два принимался писать его. У
ближайшаго родственника поэта, Владиміра Нвановича Го-
ловина (они были женаты на родныхъ сестрахъ), сохрани-
лось нѣсколько листковъ этого дневника. Немногіе листочки
эти начинаются выписками изъ разныхъ инсателей, дѣлае-
мыми постоянно поэтомъ, когда ему приходилось переводить
древнихъ или писать стихи историческаго содержанія. Ци-
таты приведены изъ Цицерона (pro L. Flacco), Шлегеля,
Лоншана (объ индійскихъ системахъ), Озанама (о законахъ
Ману), Эрнеста Фальконне (о греческихъ лирикахъ), Мишле
(приведено въ подлинникѣ его мнѣніе, что литература—
прежде всего — сознаніе національности въ народѣ), Форга
(о тайнствахъ древнихъ), Пти-Каделя (о пеласгійскихъ по-
стройкахъ), Бэкона (de augmentis, о мповахъ), Квинтиліана
(изъ рѣчи Гиперида за Фрину). Тутъ же встрѣчаются на-

XXXI

броски о необходимости фонетическаго словаря, который «можетъ повести къ объясненію темной стороны звукового образованія словъ у разныхъ народовъ и у людей вообще»; мысль Коломбе (въ предисловіи къ его «Латинской словесности въ IV вѣкѣ»), «указавшаго на связь вдохновительныхъ идей, порожденную христіанствомъ между Синезіусомъ, епископомъ Птолемаиды, и Ламартиномъ, хотя между ними нятнадцать вѣковъ». Далѣе идетъ выписка изъ третьей олимпійской оды Пиндара, изъ которой Мей выводить заключеніе, что даже за 450 лѣть до Р. Х. финликіяне не пропикали за Геркулесовы столоь. Затѣмъ слѣдуетъ разсужденіе объ олимпіадахъ, о счисленіи времени по этимъ играмъ и, послѣ двухъ цитатъ изъ Пиндара — о евангеліи. Разсужденіе сопровождается какими-то кабалистическими выкладками и написано въ мистическомъ настроеніи. Въ наукѣ поэтъ видить только стремленіе къ богопознанію. говорить, что у всѣхъ народовъ была прирожденная мысль объ откровеніи и называетъ схоластическими бреднями мысль, «что человѣкъ дошелъ до сознанія о божествѣ только путемъ умозрѣнія, сравненія и т. п.».— «Бога познать и воспѣть хочу, говорить дальше поэтъ: его знали Моисей, Іисусъ и безъименные начертатели ведъ и веслъ, первообразовъ заповѣдей и благовѣстія. Знали его и жрецы Египта, скрывавшіе знаніе подъ гіероглифами, знали болѣе, чѣмъ другіе, по крайней мѣрѣ любили болѣе, какъ люди и ревновали! На Издѣ — покровъ: скрывали, чтò знаютъ, скрывали, чтò любятъ. Греки знали уже только по преданію... Откровенія, преданія, поэзія — вотъ три несокрушимыхъ столпа вѣры; складывается четвертый — наука. Посильное знаніе человѣка, стремящагося къ истинѣ, какъ бы оно ни было ограничено въ сравненіи съ вѣчными непреложными законами природы, даетъ ему право на званіе божьяго жреца. Наука, то-есть знаніе и творчество — вотъ истаи безкровная жертва». Послѣ еще нѣ-

XXXII

сколькихъ уже совершенно туманныхъ мыслей, Мей, какъ
всякій человѣкъ, дошедшій до мистическаго экстаза, пере-
ходитъ къ самобичеванію, и тогда изъ-подъ пера его выли-
ваются слѣдующія строки, доказывающія угнетенное состоя-
ніе духа:

„18 декабря 1855 года. Сейчасъ я перечелъ эти строки и не отка-
зываюсь отъ нихъ. Это не фразы. Я рѣшился записывать всякую бѣглую
мысль, мелькающую въ головѣ въ часы одипочества. Рѣшился Богъ зна-
етъ почему. До сихъ поръ у меня было страшное отвращеніе ко всему,
что похоже на дневникъ, а теперь я чувствую настоящую потребность
заносить на бумагу летучія мысли. Не знаю, почему родилась у меня
эта потребность. Иногда мнѣ кажется, что она порождена предчувствіемъ
близкой смерти. А можетъ быть—это слѣдствіе какой-то трусости, ка-
кого-то сомнѣнія въ духовно-животныхъ силахъ, начинающихъ видимо
ослабѣвать.... Память, напримѣръ, у меня стала гораздо воспринимчивѣе,
за то гораздо забывчивѣе, если можно такъ выразиться. Воображеніе
очень раздражительно, но проносящіеся въ немъ образы крайне мимо-
летны, хотя и ярки. Духовная сторона, кажется, лучше. Разсудитель-
ности побольше; разсудочности еще больше. Чувство начинаетъ пробуж-
даться сильно. А главное — совѣсть заговорила. Это меня утѣшаетъ —
вѣрный признакъ вѣкотораго умственного развитія. И въ самомъ дѣлѣ!
Оглядываясь на мою прошлую жизнь, я выжу, что до сихъ поръ обма-
нывалъ другихъ, а еще больше себя. Если не ошибаюсь, меня считали
умнымъ человѣкомъ. Незаслуженная репутація: въ жизни я не дѣлалъ
ничего, кромѣ глупостей. Дурныя привычки; постоянное, какъ-бы рас-
читанное уничтоженіе всѣхъ природныхъ данныхъ,— и духовныхъ, и
физическихъ страшною лѣнью и нерешествомъ, какъ тѣлеснымъ, такъ
и нравственнымъ; легкомысліе, самонадѣянность; неуваженіе къ личности
другихъ и даже любящихъ меня людей; немалая доля скрытности и ко-
варства; безпрекословное послабленіе чувственности... что еще? вѣтреп-
ность и — незабѣжное ея слѣдствіе—неполненіе однажды объщаннаго,
несвоевременная отилата одолженій и долговъ... Наконецъ какая-то же-
стокость въ самыхъ привязанностяхъ, въ самой любви... и выше всего—
самолюбіе, развитое болѣзненно, и еще болѣзнѣніе развитое тщесла-
віе.—Это ли качества умнаго человѣка? По настоящимъ моимъ убѣж-
деніямъ, умный человѣкъ, непогрѣшительно умный, долженъ быть нрав-
ственъ. До настоящей минуты я — нравственный уродъ, и — стало быть—

XXXIII

малоумный, даже не дуракъ, а идіотъ... но идіотъ даровитый. Въ даровитости своей я не могу сомнѣваться. Только, что-же я изъ нея извлекъ? У меня есть любовь къ искусству, да я служу ему недобровосвѣстно. Теперь начинаю, правда, исправляться. Начинаю — но этого мало: надо кончить. И я рѣшился кончить. Помоги мнѣ, Господи! Ты, кого я призываю поминутно и который одинъ можешь спасти и спасешь меня! Помоги мнѣ, Господи! Услышь мою всегдашнюю молитву: «Просвѣти мнѣ разумъ, очисти мнѣ сердце, укрепши мнѣ волю!» Я хотѣлъ было сжечь этотъ листокъ и предъндущій, потому что на нихъ вылилась моя задушевная мысль, но оставляю его въ назиданіе себѣ п мной моей Сонѣ, если она переживетъ меня..."

И послѣ такого «истиннаго чувства, которое обнажаетъ себя только передъ искренно любимымъ человѣкомъ «въ ми нуты невозбранной откровенности», легко увлекающійся поэтъ записываетъ уже совершенно непонятную мысль: «нѣтъ ни одного мгновенія во вселенной,—изъ чего бы оно ни сложилось—отвергаемаго природой и ея творцомъ; иначе его бы не было». Затѣмъ онъ переходитъ къ цитатѣ изъ археологически-порнографическаго сочиненія «Momuments du culte secret des dames romaines». Кромѣ этихъ десяти страницъ дневника и выписокъ отъ 26 сентября по 18 декабря 1855 года, писанныхъ на отдѣльныхъ листкахъ формата тетради въ четверку, сохранились еще три страницы въ 8-ую долю, относящіяся къ одиннадцати днямъ ноября 1856 года и заключающія въ себѣ мелкія, чисто фактическія данные. Несмотря однако на незначительность записанныхъ фактовъ, при каждомъ днѣ помѣщены указанія, какого святого празднують въ этотъ день, когда встаетъ солнце, въ какой части неба появляются три главныя планеты и кавково состояніе атмосферы. Для чего выписывались эти календарныя и астрономическія замѣтки — рѣшительно непонятно.

„15-е ноября 1856 г. Былъ у Кушелева. Его журналъ откладывается до слѣдующаго года. Игралъ въ шахматы съ кн. Урусовымъ и Шумовымъ. Оба давали мнѣ впередъ ферязь. Игра кончилась ничѣмъ.

3

XXXIV

Предлагали парі: думаю принять. Стихотвореніе „Покойнымъ“ — не идеть что-то. Дѣла пропасть, да какъ-то руки не приняты. У К. играли два брата Кюндингера, піянистъ и скрипачъ, два віолончелиста — Зейфертъ и Шубертъ, и Ант. Контскій. Всѣ — удивительные гимнастики — и только. Франкенштейнъ былъ въ первый разъ, но не игралъ. Народу пропасть — человѣкъ 40 за ужиномъ.

16-е ноябрь. Началъ писать біографію Анакреона.

17-е. У гр. Кушелева вечерокъ съ танцами; играли въ шахматы. Графъ выигралъ двумя партіями больше.

18-е. Обѣдалъ въ память синопской битвы въ Шахматномъ клубѣ: записался членомъ. Знакомство съ кн. Одоевскимъ. Игра съ Шумовымъ. 4 игры безъ турш, одна безъ королевы.—Пронгралъ 4 p. сер.

19-го. Знакомство съ Зейфертомъ; отданы стихи Ратковскому для положенія на голосъ. (Л. И.) — „Красавицѣ“.

20-е. Анакреона біографія кончена и переписана съ помощью Елены. Письмо отъ тещи о скоромъ пріѣздѣ теста въ Петербургъ.

21. Туманъ. Съ двухъ часовъ утра до 1 ч. ночи у гр. Кушелева. Отдалъ біографію; получилъ 50 р. въ счетъ 100 за Анакреона. Игралъ въ шахматы по 50 к.; разошлись въ ничью. У графа было двумя играми больше; но — кажется — я лучше его играю.... Это пари — и, по его предложенію, на квитъ — я буду продолжать... Читалъ военные разсказы Толстого. Угадалъ фразу, писанную незвѣстнымъ шрифтомъ.

22-го. Ясно. Морозно поутру, вечеромъ наволочно. Былъ у Кушелева. Народу множество; игралъ съ кн. Урусовымъ въ шахматы безъ королевы. Всѣ стихотворенія для Генкеля готовы, кромѣ двухъ.

23-го. Наволочно, поутру морозъ. У Кушелева цѣлый день: возилъ Курочкина. Онъ читалъ и продалъ Мизантропа. Анакреономъ сочлись.

24-е. Имянины Кати. Были — Ратковскій, Зейфертъ, Курочкины. Гербель, Грековъ, Пыппнъ, утромъ — родственники.

25. Именины Кати Мей. Утромъ морозъ, но наволочно."

Покойный Гербель, въ своей «Библіографіи сочиненій Л. А. Мей» (на основаніи которой мы возстановили въ нашемъ изданіи всѣ пропуски, допущенные въ Кушелевскомъ трехтомномъ «Собраніи сочиненій»), говорить, что Мей помѣщалъ свои статьи въ «Справочномъ Энциклопедическомъ Слово-

XXXV

варѣ» Старчевскаго (1854—55 г.), рецензіи въ «Москвитянинѣ» (1849—52 г.), «Библіотекѣ для Чтенія» (1855 г.) и въ «Сынѣ Отечества» (1857—60 г.), но никогда не поднимывалъ ихъ—поэтому теперь едва-ли возможно узнать, какія изъ нихъ принадлежать поэту. Мы имѣемъ вѣрныя указанія только на три критическія статьи «Библіотеки для Чтенія» (томы 130 и 131). Въ одной изъ нихъ при разборѣ статьи о Пушкинѣ въ 3-й книжкѣ «Современника» за 1855 годъ рецензентъ обращается къ своему любимому предмету—русскому стихосложенію и слѣдующимъ образомъ опровергаетъ мнѣніе журнала:

„Мы позволяемъ себѣ высказать нѣкоторыя сомнѣнія относительно удобства для русскаго языка той версификациі, которая господствуетъ, со времени Ломоносова. Конечно, мы теперь чрезвычайно привыкли къ ней, благодаря отчасти самому Пушкину; тѣмъ не менѣе надо сказать, что она не такъ натурально приходится къ свойствамъ нашего языка, какъ, напримѣръ, къ свойствамъ нѣмецкаго, изъ котораго была заимствована, безъ всякихъ перемѣнъ и принаровленій“.

Указавъ поразительное преобладаніе ямба надъ всѣми остальными размѣрами въ русской поэзіи, авторъ замѣчаетъ, что ямбъ, какъ размѣръ двухсложный, неестественъ для русской рѣчи, требующей на одно улареніе не двухъ, а больше частью трехъ слоговъ. Положеніе свое опъ подтверждаетъ нѣсколькими примѣрами и недоумѣваетъ — „на чемъ основано такое господство ямба и отчасти хорея, изгоняющее всѣ другіе размѣры?“

Мы нѣсколько поможемъ этому недоумѣнію.

Нѣтъ въ русскомъ языкомъ ни чистыхъ ямбовъ, ни чистыхъ хореевъ. Въ сущности ямбическіе и хоренческіе стихи читаются народнымъ нашимъ размѣромъ объ одномъ и двухъ удареніяхъ, съ равнымъ количествомъ слоговъ между этимъ удареніями. Определается этотъ размѣръ различно, судя по числу стоing; напримѣръ, такъ называемый четырехстопный ямбическій мужской стихъ размѣряется двухстопнымъ извращеннымъ трибрахіемъ — — —, и совершенно правильно.

ГЛАЗАЙ МРОМЫЙ І СЛЕЙДИЛЪ,
РУКАЙ МОЛНІЙ ЛОВІЙЛЪ.

3*

XXXVI

То есть, между двумя удареніями помѣщаются по три кратких
слога. Размѣръ четырехстопнаго хорея = — — — — — — —, трех-
стопнаго = — — — — — — —; двухстопный переходить въ чистый ана-
пестъ:

Грōмъ грěмитъ
И рāзитъ,
Мй сёрдцāми, и т. д.

Во всякомъ случаѣ никто не читаетъ такъ:

Нē тō | чī свōй | ятӑ | гӑнъ,
или
О тōй | прōстрӑн | ствōмъ бēз | кōнēчāй!

Разнообразіе русскихъ размѣровъ изумительно, по самому свойству
языка — переносить ударенія безъ ущерба гармоніи, а потому нечего
и жаловаться на искусственность версификаціи: русскій языкъ ей не
поддается.

Не в; полнѣ вѣрна и слѣдующая мысль автора: „Обычаи нашего сти-
хосложенія также очень стѣснительны для русскихъ рпемъ“.

Нисколько.

„Было бы слишкомъ долго доказывать здѣсь счисленіями и сличе-
ніями, что въ нѣмецкомъ, французскомъ, англійскомъ языкѣ находится
гораздо большее число раемующихъ словъ, для каждогоъ слова (?); но
представимъ хотя одинъ примѣръ изъ нѣмецкаго языка. Беремъ слово
Band и измѣняемъ по алфавитному порядку первую букву: получаемъ
раемующія слова: fand, Hand, kannt, Kant, Land, Pfand, Rand, Sand,
Wand (всего 10); такихъ словъ въ нѣмецкомъ тысячи; но просимъ
найдти въ русскомъ хотя одинъ подобный случай?“

Извольте.

Возьемъ любой типъ русскаго односложнаго слова: напр. адъ и атъ,
амъ, азъ и асъ, одъ и отъ, огъ и охъ и проч. Остановимся хоть на
азъ, асъ и ассъ, какъ вы остановились на and, ant и amt. Съ приш-
лыми словами, которые приобрѣли право гражданства въ нашемъ языкѣ,
но которые мы всетаки будемъ подчеркивать, для отличія отъ корен-
ныхъ, получимъ: азъ, ассъ, басъ, вазъ, васъ, газъ, гасъ, да-съ, кассъ,
лазъ, мазъ, массъ, насъ, пазъ, пасъ, пассъ, разъ, расъ, тазъ, та-съ,
часъ, всего 21 слово, изъ которыхъ 13 коренныхъ русскихъ. Не угодно
ли взять другой примѣръ — одъ, и отъ или амъ? Но сколько ни берите,
придете къ одному и тому же заключенію, что русскій языкъ колоссалень
во всякомъ отношеніи; но, сравнительно съ другими, мало разработанъ,

XXXVII

да не всякому еще и подъ силу. Мы могли бы высказать очень многое въ пользу обилія русскихъ риємъ, но наше разсужденіе завело бы очень далеко. Согласимся, что народная риєма можетъ и должна помогать иногда общей риємѣ. "

Не знаемъ, кто редактировалъ Кушелевское собраніе сочиненій Мея, но распорядокъ статей, принятый въ этомъ изданіи, не доказываетъ ни критическаго, ни поэтическаго чутья редактора. Всего вѣрнѣе, что тутъ распоряжался самъ Кушелевъ, считавшій себя также писателемъ и художни-комъ, потому что вращался въ кругу этихъ лицъ, если только онъ не поручилъ завѣдовать изданіемъ какому-то Хмѣльниц-кому, котораго выбралъ и редакторомъ журнала «Русское Слово» (вмѣсто Я. П. Полонскаго!) только потому, что этотъ господинъ носилъ громкую малороссійскую фамилію, не состоя однако ни въ какомъ историческомъ родствѣ ни съ гетманомъ, ни въ умственномъ—съ писателемъ Хмѣльниц-кимъ. На первомъ планѣ этотъ редакторъ поставилъ драмы Мея, хотя поэтъ прежде всего былъ лирикъ; въ размѣщеніи же лирическихъ пьесъ по отдѣламъ, первое мѣсто отвелъ духовнымъ стихотвореніямъ (нынче и въ книжныхъ катало-гахъ богословію не отводятъ уже первую рубрику), а лучшія пьесы изъ русской жизни поставилъ въ послѣдній отдѣлъ. Между тѣмъ, даже строгій критикъ поэта—г. Чуйко гово-ритъ: «Безспорно лучшія вещи, самыя художественные по формѣ и содержанію, принадлежатъ собственно стихотворе-ніямъ, содержаніе которыхъ заимствовано изъ русскаго быта и русской народной исторіи. Въ русскую поэзію Мей внесъ несомнѣнно много живого, новаго, своеобразнаго, художе-ственнаго. Не смотря на свое нѣмецкое происхожденіе, онъ былъ превосходнымъ знатокомъ бытовой русской народной жизни, усвоивъ себѣ не только ея содержаніе, но и свое-образныя формы языка, мѣткія выраженія—и это-то именно составляло лучшее украшеніе его поэзіи, мало оцѣненное

XXXVIII

украшеніе, которое могло бы быть весьма поучительно для нашихъ новѣйшихъ поэтовъ. Его языку — образцовый, его бѣлый стихъ можетъ только сравниться съ бѣлымъ стихомъ Пушкина по своей красотѣ, легкости и характерности». Съ этими словами согласится всякий, кто не только изучалъ, но просто читалъ Мея—такъ ярко бросаются въ глаза всѣ достоинства поэта, перечисленныя критикомъ. Какъ образецъ этого рода пьесъ г. Чуйко приводить «Запѣвку» и «Хозаина». О первой онъ говорить: «Квіетистъ-художникъ не могъ бы сдѣлать такого опредѣленія русской пѣсни, то есть другими словами: русской поэзіи. Онъ бы, конечно, говорилъ о красотахъ русской природы, о безбрежности степей, о раздольѣ, между тѣмъ какъ Мей непосредственно связываетъ поэзію и жизнь, не указывая на непосредственную и близкую связь, какая существуетъ между ними, опредѣляя ее какъ выраженіе жизни, а не какъ развappenienménrleiiia. И эта оцѣнка также совершенно вѣрная. Критикъ не упомянулъ только о необыкновенной образности и сжатости стиха, дѣлающихъ эту маленькую пьесу — шедёвромъ въ своемъ родѣ. Въ «Хозяинѣ» г. Чуйко видить также впопѣс основательно «чисто бытовой характеръ, облеченный въ чрезвычайно оригинальную артистическую форму». Такъ же мастерски схвачень образъ главныхъ лицъ нашей народной демонологіи — лѣшаго, русалки, оборотня и вихря, въ стихотвореніяхъ, носящихъ это названіе; но вмѣстѣ съ общими чертами, придаваемыми этимъ фантастическимъ существамъ нашею миологією, поэтъ приписываетъ имъ особенные свойства, не противорѣчащія преданію, но подмѣченныя артистическимъ чутьемъ поэта. Такъ его домовой пли «хозяинъ» зорко хранить честь супружескаго ложа и караетъ грѣшные помыслы молодой жены. Легенда «Вихорь» напоминаетъ, что отъ «страсти» надо ограждаться крестомъ, а не насилиемъ (пьеса эта и по форме весьма своеобразна: въ трех-

XXXIX

стопной хореической строфь въ восемь стиховъ риёмы че-
редуются не черезъ стихъ или два стиха, а черезъ три). Въ
«Оборотнѣ» преданіе о томъ, что получившій даръ превра-
щаться въ животное или любой предметъ не можетъ при-
нимать на себя, подъ извѣстнымъ условіемъ, человѣческаго
образа, — соединено съ драмою нераздѣляемой любви, за
которую мстить оборотень. По формѣ эта пьеса слабѣе
и растянутѣе другихъ, тогда какъ форма «Русалки» вполнѣ
безукоризненна, хотя драма стихотворенія: самоубійство
обманутой дѣвушки — обыденная. «Лѣшій» — съ идеею
охраны имъ отъ лихого человѣка лѣсныхъ звѣрей и путни-
ковъ соединяетъ идею прогреса, устранвающаго желѣзные
нути по вѣковымъ болотамъ. Ни одинъ изъ русскихъ поэ-
товъ не представлялъ такихъ цѣльныхъ характеристикъ
этихъ нятии созданій русской творческой фантазіи. Здѣсь ли-
рика поэта переходитъ въ эпось.

Пѣсень въ народномъ духѣ у Мея семь. Только у одной
изъ нихъ есть названіе «По грибы». Первоначально она
входила въ составъ оперы «Ивановская ночь», либрето ко-
торой хотѣлъ писать Мей. Но и тутъ изъ трехъ строфъ
пѣсни поэтическая фантазія создала драму, съ угрозою отрав-
ленія мужа и отысканія приворотнаго корня для мòлодца,
плѣнившаго мужнюю жену. Въ другой пѣснѣ («Какъ у всѣхъ-
то людей свѣтлый праздничекъ») тоже драма: насильно обвѣн-
чанная съ немилымъ, спрашиваетъ у могилы своего возлю-
бленнаго, покончившаго съ собою: легче ли ему было на-
ложить на себя руки—или ей снаряжаться подъ невольный
вѣнецъ. По глубокому чувству и картиннымъ образамъ—эта
пѣсня въ 20 строкъ одна изъ лучшихъ пѣсень не только
Мея, но и всей русской поэзіи. Изъ остальныхъ пѣсень —
двѣ говорятъ о тревогахъ молодой хозяйки и дѣвушки, опа-
сающейся обмана; двѣ — о дорогомъ мòлодцѣ, придерживаю-
щемся чарочки, и наконецъ, послѣдняя обращается къ зорькѣ

XL

желанной, когда-то улыбавшейся молодцу, а теперь туман-
ной и блёдной. Въ послѣднемъ стихѣ пѣсни (видно чуешь
по околицѣ покойничка), написанной въ 1859 году, когда,
какъ мы видѣли, поэтъ все хвораль, видно тяжелое состоя-
ніе его духа. Остальныя стихотворенія этого отдѣла, кромѣ
сказки о томъ, «отчего перевелись витязи на святой Руси»,
принадлежатъ къ историческимъ воспроизведеніямъ быта
древней Руси, которую Мей любилъ, изучивъ ее во всѣхъ
подробностяхъ, хотя и не приглашалъ вернуться къ ней,
понимая непримѣнимость ея уклада къ нашему времени.
«Слово о полку Игоря» передано имъ такъ, какъ не уда-
лось этого сдѣлать другимъ переводчикамъ, хотя съ его объ-
ясненіями многихъ темныхъ мѣстъ, какъ «шеломя, кащей,
хоти, шереширъ» и др. согласиться нельзя. Содержаніе «Пѣ-
сни про боярина Евпатія Коловрата» взято изъ «Россій-
скаго Времянника», «Волхва»—изъ «Софійской лѣтописи».
Эти легенды и «Александръ Невскій» написаны риөмован-
ными стихами, всѣ остальныя — размѣромъ русскихъ народ-
ныхъ сказокъ.

Если бы Мей оставилъ послѣ себя только пьесы изъ рус-
ской народной жизни, онъ и тогда могъ быть причисленъ
къ выдающимся современнымъ поэтамъ. Но дарованіе его
было также разнообразно, какъ и велико. Это доказываютъ
слѣдующіе отдѣлы его стихотвореній: изъ духовнаго міра,
изъ древняго міра и смѣшаннаго содержанія. Ветхій завѣтъ
послужилъ ему канвою нѣсколькихъ поэмъ, въ которыхъ би-
блейскія сказанія переданы истинно художественными кар-
тинами и мастерскимъ, необыкновенно звучнымъ стихомъ.
Таковы «Сампсонъ», «Юдиөь», «Притча пророка Наөана»,
«Изъ книги Юва», «Эндорская прорицательница». Гремучій
стихъ поэта, вездѣ блестящій гармоническими размѣрами и
богатыми риөмами (только въ переложені изъ книги Бытія
сохранена простота легенды Моисея), достигаетъ высшей сте-

XLI

пени виртуозности въ переложеніи «Пѣсни пѣсней». Едва ли
у другого русскаго поэта найдутся такія музыкальныя со-
четанія риөмъ и размѣра, лелѣющія слухъ своими строй-
ными акордами. Изъ новаго завѣта онъ заимствовалъ содер-
жаніе не менѣе художественныхъ поэмъ: «Слѣпорожденный»
и «Отойди отъ меня, сатана». Здѣсь картины Палестины,
Аравіи, Египта, Индіи, Эллады, Рима, Капреи выше описа-
нія этихъ странъ, оставленнаго Лермонтовымъ, Полонскимъ,
Щербиною и другими поэтами, а картина сѣвера поражаетъ
своимъ колоссальнымъ величіемъ. Восхищаясь «чрезвычайной
роскошью красокъ картинъ этихъ странъ, пейзажами изуми-
тельными по полнотѣ впечатлѣнія», г. Чуйко находитъ, что
чудесныя картины сѣвера испорчены послѣдними стихами,
въ которыхъ говорится, что сѣверъ наконецъ воспрянетъ:
и «оковы свои ледяныя, глыбы снѣга свои вѣковыя съ мощ-
ныхъ плечъ отряхнетъ на испуганный міръ». Критикъ гово-
ритъ, что эти «чисто субъективныя пожеланія объективнаго
художника, неидущія къ дѣлу, составляютъ диссонансъ». Но
это вовсе не «пожеланія», а прямыя предсказанія, которые
совершенно гармонируютъ съ общею картиною сѣвера, и
критикъ совершенно напрасно замѣчаетъ по этому случаю—
не совсемъ по-русски, что «художественное чутье оказалось
на этотъ разъ не въ обладаніи поэта». Скорѣе, художествен-
ное чутье оказалось не въ обладаніи критика, такъ какъ онъ
тотчасъ же объясняетъ эти стихи тѣмъ, что «у Мея вѣра
въ мощную и великую будущность Россіи и русскаго на-
рода—есть преобладающая часть его міровоззрѣнія». «Это
не убѣжденіе (говорить дальше критикъ—и въ этомъ можно
съ нимъ согласиться) а именно вѣра, смущаемая по време-
намъ сомнѣніями, но всегда въ концѣ концовъ торжествую-
щая и являющаяся единственной субъективною нотой его
поэтическаго міровоззрѣнія». Критикъ напрасно смягчаетъ
это совершенно основательное сужденіе словами: «какъ ка-

XLII

кется». Это не только «кажется», но существуетъ на самомъ
дѣлѣ. Всѣ остальные сужденія г. Чуйко о Меѣ вполнѣ не-
основательны, и мы приведемъ ихъ для выясненія характе-
ристики поэта. «Читая его, не знаешь, съ какимъ философ-
скимъ, политическимъ или соціальнымъ міровоззрѣніемъ
имѣешь дѣло. Мей—только художникъ, но не мыслитель, не
человѣкъ крѣпко установившихся убѣжденій. Онъ внѣ —не
только партій литературныхъ или политическихъ, но и вообще
внѣ дѣятельной жизни. Онъ — индиферентъ — и это суще-
ственный, громадный, ничѣмъ незамѣнимый проѣсть въ фи-
зіономіи поэта». Слова эти доказываютъ, что критикъ плохо
изучалъ и понималъ поэта. Самъ же г. Чуйко только-что
сказалъ, что глубокая вѣра въ Россію была его поэтическимъ
міровоззрѣніемъ. Но это, въ то же время, и политическое
міровоззрѣніе, даже соціальное, потому что гуманизмъ и ху-
дожественный космополитизмъ Мея не мѣшалъ ему быть па-
тріотомъ — въ самомъ чистомъ и благородномъ значеніи этого
слова. Его религіозность доказываютъ выписки, приведенныея
изъ его дневника. Философія его основана на христіанствѣ.
Если мы присоединимъ къ этому все примиряющее и смяг-
чающее начало, какое онъ вносить даже въ характеристику
лицъ осуждаемыхъ исторіею, то получимъ полную и совер-
шенно ясную физіономію поэта. Если онъ, какъ мыслитель,
не слѣдуетъ въ философіи скIENTическому и отрицательному
направленію, то убѣжденія его, во всякомъ случаѣ, устано-
вились крѣпко. Что онъ не принадлежить ни къ какой по-
литической или литературной партіи — это также невѣрно:
по политическимъ убѣжденіямъ онъ примыкаетъ къ патріо-
тической русской, но не славянофильской партіи, по litera-
турнымъ — къ поклоненію правдѣ, красотѣ, природѣ, истин-
ному чувству. Онъ не воспѣвалъ «злобу дня» и граждан-
скія скорби — это такъ, но не надо забывать, что онъ поэтъ
пятидесятыхъ годовъ, когда общественные вопросы не вол-

XLIII

новали еще ни литературу, ни нублику такъ, какъ въ шести-
десятыхъ годахъ. Индиферентнымъ къ этимъ вопросамъ его
нельзя считать. Онъ еще не успѣлъ высказаться по нимъ, не
составилъ объ нихъ своего сужденія, умирая на второй годъ
послѣ великаго акта освобожденія народа, не дождавшись
ни судебной, ни другихъ реформъ. Поэтому-то заключитель-
ное сужденіе г. Чуйко о Меѣ является неосновательнымъ.
«Несчастье Мея заключается именно въ томъ, что у него
нѣтъ опредѣлившейся физіономіи, что онъ равнодушенъ или
по крайней мѣрѣ кажется равнодушнымъ къ явленіямъ жизни
и общества. Это низводить его въ разрядъ второстепенныхъ
поэтовъ, хотя по сущности своего таланта и по характеру
его онъ могъ бы быть однимъ изъ первоклассныхъ и самыхъ
значительныхъ художниковъ». Нѣтъ, Мей не только могъ быть,
но и действительно быть такимъ художникомъ, поэтому пер-
вокласснымъ. Онъ не только поэтъ эпическій, какимъ при-
знаетъ его г. Чуйко, но и лирическій, о чемъ критикъ умал-
чиваетъ и что доказываютъ всѣ отдѣлы его мелкихъ стихо-
твореній, болѣе 50-ти пьесы смѣшаннаго содержанія и выдѣ-
ленныя нами въ особый отдѣлъ «лицейскія стихотворенія»,
гдѣ талантъ его уже въ полной силѣ, даже пьесы изъ древ-
няго міра, между которыми поэма «Цвѣты» отличается чи-
сто лирическими красотами. Критикъ не признаетъ также
Мея драматическимъ поэтомъ, но мы еще возвратимся къ
этому предмету. Скажемъ прежде всего нѣсколько словъ о
Мей, какъ переводчикъ, то есть о второмъ и третьемъ томѣ
нашего изданія.

Мы видѣли уже изъ выписокъ — хотя до насъ дошло ихъ
очень немного — съ какой добросовѣстностью поэтъ изучаль
предметъ, о которомъ собирался писать. Выписки эти осо-
бенно многочисленны по отношенію къ переводамъ грече-
скихъ поэтовъ. Здѣсь идутъ цѣлыя страницы греческихъ
словъ, лингвистическихъ замѣтокъ и опредѣленій. Въ Лицеѣ

XLIV

греческій языкъ не преподавали и Мей выучился ему уже
по прибытіи въ Петербургъ, въ началѣ нятидесятыхъ годовъ.
Но стоптъ взять подлинникъ любой оды Анакреона или
идилліи Феокрита и сравнить ихъ съ переводомъ, чтобы ви-
дѣть, какъ добросовѣстно исполнена трудная работа пере-
дачи малѣйшихъ оттѣнковъ оригинала на русскій языкъ.
За мѣсяцъ до своей смерти поэтъ занимался еще Феокри-
томъ и имѣль намѣреніе, покончивъ съ нимъ, приняться за
Пиндара. Оставаясь вѣрнымъ духу подлинника, Мей совер-
шилъ въ то же время положительный tour de force въ обла-
сти искусства, передавъ изъ десяти идиллій Феокрита шесть
рифмованнымъ стихомъ. Риѣчаются у него и почти
во всѣхъ переводахъ изъ Анакреона. Не имѣя возможности
нашимъ тоническимъ стихомъ передать всю гармонію ме-
трическаго размѣра грековъ, поэтъ скрашивалъ русскій стихъ
созвучіями, чуждыми эллинской поэзіи. Можно спорить про-
тивъ умѣстности такой передачи эллинскаго стиха, но нельзя
не сказать, что переводъ Мей лучшій на русскомъ языкѣ и
передаетъ всѣ красоты подлинника, въ особенности таланта
теосскаго лирика. Анакреона переводили почти всѣ наши
поэты, начиная съ Ломоносова и Державина и оканчивая
Пушкинымъ, Майковымъ, Фетомъ, Щербиною, Н. Бергомъ,
Водовозовымъ; его передавали Жуковскій и Гнѣдичъ, въ одно
время съ малоизвѣстными и малодаровитыми переводчиками:
Кутузовымъ, Мартыновымъ, Виноградовымъ, даже, почти одно-
временно съ Меемъ, какимъ-то Баженовымъ. Но никто не пе-
редалъ Анакреона лучше Мей и послѣ него врядъ ли кто
возьмется за новый переводъ анакреоновскихъ схолій. Какъ
добросовѣстно изучилъ ихъ русскій писатель, доказываютъ
его «Вступленіе» и «Замѣтки объ Анакреонѣ», гдѣ онъ го-
воритъ о значеніи греческой поэзіи и о жизни поэта, въ
связи съ событиями его времени. Каль только, что Мей не
говорить объ этомъ родѣ круговыхъ или застольныхъ пѣ-

XLV

сенъ (схолій), которымъ Анакреонъ придаль литературную
форму, посвятить ихъ воспѣванью любви и вина, тогда какъ
онъ были прежде релігіознаго и поучительнаго содержа-
нія, какъ у Питтака и Тимокреона, или даже политическаго,
какъ у Каллистрата.

Послѣ работы надъ греческими классиками, переводы съ
новѣйшихъ языковъ не могли представить никакихъ затруд-
неній, и остается только пожалѣть, что поэтъ оставилъ такъ
мало переводовъ съ англійскаго и нѣмецкаго. Два неболь-
шихъ отрывка изъ Мильтона и три маленькихъ пьесы Бай-
рона доказываютъ однако, что Мей точно также проникся
духомъ этихъ писателей и передалъ ихъ по-русски такимъ
же художественнымъ стихомъ. То же можно сказать о двухъ
пьесахъ изъ Гейне и десяти изъ Шиллера, между которыми
«Руссо», «Прощаніе Гектора» и «Графъ Эбергардъ Грей-
неръ» — изумительны по изяществу стиха и близости къ под-
линнику. Но еще выше по обоимъ этимъ качествамъ стоять
переводы Гейне, особенно любимаго и особенно удачно пе-
реданнаго Меемъ. Его переводамъ отдаетъ предпочтеніе пе-
редъ многими конкурентами Апполонъ Григорьевъ, самъ пе-
реводившій нѣмецкаго поэта (см. статью его въ «Русскомъ
Словѣ» 1859 года № 5). Едвали не еще болѣе удачны его
переводы и изъ Беранже, при передачѣ котораго предстояло
бороться еще съ большими затрудненіями. Мей однако счаст-
ливо преодолѣлъ ихъ и изъ сорока слишкомъ пѣсенъ француз-
скаго поэта почти всѣ переданы мастерски, а въ нѣкоторыхъ
близость къ духу оригинала доходить до возможной степени
совершенства. А между тѣмъ у него были три даровитые
конкурта въ этомъ случаѣ: Василій Курочкинъ, М. И.
Михайловъ и Ленскій. Первый перевелъ гораздо больше пѣ-
сень, изданныхъ отдельной книгой—and потому трудъ его
дѣлается болѣе цѣннымъ; но если бы Мей могъ сосредото-
читься на одномъ этомъ поэтѣ и не разбрасывать своихъ

XLVI

силъ по другимъ переводамъ и работамъ разнаго содер-
хія, онъ несомнѣнно превзошелъ бы Курочкина въ искусствѣ
пересадки Беранже на русскую почву. Это можно доказать
сравненіемъ перевода одной и той же пѣсни обопми сопер-
никами, но такой трудъ увлекъ бы насъ далеко за пре-
дѣлы, предназначенные для нашего очерка. У талантливаго
В. С. Курочкина несомнѣнно было сильно развито поэтиче-
ское чутье, но корпусное образованіе не позволило ему
близко ознакомиться съ духомъ и особенностями иностран-
ныхъ писателей, тогда какъ Мей еще на школьной скамьѣ
усвоилъ себѣ основательное знаніе четырехъ иностранныхъ
языковъ, позволившее ему впослѣдствіи дополнить свое энци-
клопедическое образованіе быстрымъ изученіемъ главнѣйшихъ
славянскихъ нарѣчій и древняго греческаго языка. Переводы
М. И. Михайлова и Д. Т. Ленскаго немногимъ уступаютъ пе-
реводамъ Мея, но ихъ очень немного, а отдельныя пѣсни
Беранже удавалось передавать бойкимъ стихомъ и мало-
извѣстнымъ, даже случайнымъ поэтамъ. Послѣ нѣмцевъ, Гейне
и Шиллера, создатель французской шансонетки былъ лю-
бищемъ русскихъ поэтовъ, пѣвцомъ родственнымъ намъ по
игривому, задушевному и, вмѣстѣ съ тѣмъ, колкому складу
своихъ пѣсенъ. Мей также увлекался общимъ сочувствіемъ
къ французской пѣснѣ и перевелъ кромѣ Беранже восемь
пьесъ его преемниковъ: Густава Надо и Дюпона. Болѣе тор-
жественный стихъ Виктора Гюго не привлекалъ русскаго
поэта, хотя русскій критикъ и нашелъ между ними сходство.
Изъ Гюго переведены только три небольшихъ пьесы и то
одна изъ нихъ только для того, чтобы состлзаться съ француз-
скимъ поэтомъ въ причудливомъ размѣрѣ и богатыхъ рио-
махъ. Но надобно сознаться, что это не выполнѣ удалось на-
шему любителю изъисканныхъ и прихотливыхъ созвучій.
«Турниръ короля Юанна» (Le pas d'armes du roi Jean) при-
надлежить къ числу юношескихъ произведеній Гюго и по-

XLVIII

бенности восемь стихотвореній Мицкевича и одиннадцать
Сырокомли. Переводъ «Капрала Тереферы» до того пора-
зилъ Сырокомлю, что больной поэтъ (онъ умеръ вслѣдъ за
Меемъ) написалъ своему переводчику восторженное стихо-
твореніе. Стоитъ сравнить стихи Мея съ переводомъ той же
пьесы Омулевскаго (Федорова), чтобы видѣть, на сколько
Мей былъ выше своихъ конкурентовъ, даже обладающихъ
замѣчательнымъ дарованіемъ. Если переводы его изъ Шев-
ченко оставляютъ менѣе сильное впечатлѣніе, то потому,
что обширныя поэмы: «Гайдамаки» и «Батрачка» и въ под-
линникѣ не принадлежать лучшимъ произведеніямъ украин-
скаго поэта. Циклъ своихъ переводовъ Мей завершилъ рус-
нацкими, моравскими и волынскими народными пѣснями, также
шотландскою балладою и итальянскимъ народнымъ гимномъ.
Первая изъ его волынскихъ пѣсень («Въ полѣ широкомъ
желѣзомъ копытъ) положена въ 1862 году на музыку даро-
витымъ композиторомъ Н. А. Нельсономъ, печально кон-
чившимъ жизнь свою въ больницѣ умалишенныхъ.

Изъ прозаическихъ переводовъ въ нашемъ изданіи по-
мѣщены шесть повѣстей польскаго, чешскаго, трехъ англій-
скихъ и одного французскаго писателей. Языкъ этихъ ра-
сказовъ можно назвать образцовымъ. Это не простые пере-
воды, а воспроизведеніе слога и манеры иностранныхъ ав-
торовъ, усвоеніе ихъ русскою литературою. Мей самъ гово-
рилъ при передачѣ рождественскаго разсказа Диккенса, что
онъ не передаетъ буквально своего автора, а дѣлаетъ его
только вінолѣ доступнымъ для русскаго читателя. При-
этомъ сохраняются однакоже всѣ особенности оригинала,
и мы не знаемъ никого, кромѣ покойнаго Введенскаго,
кто бы такъ вѣрно и образно передалъ по-русски ориги-
нальный стиль англійскаго романиста. Польское преданіе и
чешская легенда скорѣе пересказаны, чѣмъ переведены, тогда
какъ англійскіе писатели и блестящій французскій нувелисть

XLIX

сохранили въ переводѣ свою отличительную физіономію. Найдутся върштно еще переводы, неподписанные Меемъ. но въ которыхъ, какъ напримѣръ въ «Семействѣ Ньюко-мовъ», помѣщенномъ въ «Библіотекѣ для чтенія» 1855 года, онъ принималъ участіе. Приведенныхъ однако въ нашемъ изданіи разсказовъ—достаточно для опредѣленія гибкости и разнообразія даровитаго поэта, бывшаго въ то же время и выдающимся прозанкомъ.

Переходимъ теперь къ Мею, какъ къ драматургу. О первой пьесѣ его «Царская невѣста» первое неблагоприятное сужденіе произнесъ редакторъ того журнала, гдѣ первоначально появилась эта драма, «украшавшая страницы «Москвитянина», какъ говорить самъ Погодинъ. Въ рецензіи нашего журналиста-археолога и историка-нублициста виденъ его своеобразный взглядъ на драматическія произведенія вообще и на драму Мея въ особенности. Въ ней признаются только два достоинства: «языкъ правильный, самъ себѣ вѣрный и живой» и «мысль взять изъ пѣсенъ два женскихъ лица, противъ которыхъ не смѣетъ сказать ни слова никакая привязчивая историческая критика. Оба лица вѣрны, прекрасны: и пылкая страстная Любаша и добрая, нѣжная Марова». Прекрасными находить критикъ и сцены Грязнѣго съ Гвоздевымъ, съ Любашей, сцену Любаши, во 2-мъ дѣйствіи, съ Бомеліемъ; всю вторую картину («Дружко»), эфектно оканчивающуюся явленіемъ бояръ съ царскимъ словомъ. «Не говоримъ о многихъ разительныхъ чертахъ и привлекательныхъ частностяхъ», прибавляетъ Погодинъ — но этимъ и оканчиваются похвалы. Далѣе пдетъ уже осужденіе: «завязка и развязка однообразны. Грязной любить Мароу, Марова Лыкова, Бомелій Любашу (послѣднее невѣрно: у доктора нѣтъ никакой любви, а одно желаніе — владѣть хорошенькой женщиной. О страстной любви Любаши къ Грязному критикъ почему-то не упоминаетъ). Любашѣ удается под-

4

L

слушать Грязного и подмѣнить зелье, Грязной сознается,
Любаша сознается — все это или натянуто или слишком
знакомо». Знакомо — потому что естественно, но нисколько
не натянуто. Гдѣ замѣшалась истинная любовь — тамъ ходъ
ея и исходъ всегда одинаковы. Отъ возникновенія христіанско-
романической страсти до нашего времени, ея проявленія
(стѣдовали всегда одинаковымъ законамъ. «Могъ ли Гряз-
ной похвастаться передъ Мареою, что онъ зарѣзалъ Лыкова
да еще просить, чтобы она попомнила его вѣрную службу?»
спрашиваетъ критикъ. Совершенно могъ. Слова Грязного
вовсе не хвастовство, не надежда, что Мареа охладѣеть
къ Лыкову, а злорадство соперника, желающаго уязвить
любимую имъ дѣвушку, которая предпочла ему другого.
Фраза его о «вѣрной службѣ» — простая пронія. Въ рус-
скихъ пѣсняхъ, откуда, по вѣрному замѣчанію критика, по-
черпнуты оба женскіе характера драмы, отвергнутые любов-
ники зачастую убивають предметъ своей страсти со словами:
«не достанься же ты, моя разлапушка — ужъ ни мнѣ, ни
кому, ни злодѣю моему.» Всѣ слова и поступки Грязного и
.Любаши совершенно логичны и вѣрны своему времени. Кри-
тикъ могъ бы скорѣе обратить внимание на избоптую тему
сумасшествія Мареы, но онъ находить прекрасною мысль,
что помѣшанная принимаетъ Грязного за Лыкова и находа
признаніе и раскаляніе Грязного лишними и длинными,— что
совершенно неосновательно, — останавливается вдругъ на
второстепенныхъ случаяхъ и спрашиваетъ: могъ ли отецъ
Мареы, почти безъ всякаго повода, подозрѣвать Лыкова въ
отравленіи Мареы? Очень могъ, все по тому же поводу:
не доставайся никому, если не можешь быть моею. Напрасно
также Погодинъ находить, что въ драмѣ мало дѣйствія (на-
противъ, сжатое въ четырехъ актахъ — оно идетъ чрезвычайно
быстро и съ возрастающимъ интересомъ) — между тѣмъ
много лишняго, какъ толки о царѣ, присказка Калиста, раз-

LI

сказы Петровны, сцены кума Савелія и Парфена. Все это рисуеть эпоху и нравы, выведенные авторомъ. И въ кайкой же это драмѣ дѣйствующія лица говорятъ только о главномъ сюжетѣ ея, гдѣ же нѣтъ эпизодическихъ сценъ и вводныхъ лицъ? Нѣтъ, эстетическая критика рѣшительно не удалась ученому, но отзывы его дѣлаются основательными, когда онъ переходить на знакомую ему почву исторіи и археологіи, замѣчая, что Сабуровы принадлежать къ знатнѣйшимъ родамъ древней Россіи, а авторъ причислилъ ихъ къ купцамъ, что старшимъ сыномъ Грознаго былъ не Федоръ, а Иванъ Ивановичъ. Но и тутъ критика спускается до метлочей, находя, что пригласить на хлѣбъ-соль можно только къ обѣду, а не къ ужину, что пированье опричниковъ ничѣмъ не отличается отъ боярскаго. Погодинъ всетаки называетъ эту драму «блистательнымъ опытомъ». Отзывы о ней другихъ критиковъ—менѣе благосклонны и содержательны. Г. Чуйко посвящаетъ ей только одну строку въ своей книгѣ: «Драма «Царская невѣста», замѣчательная по языку, слаба во всѣхъ другихъ отношеніяхъ». Коротко и ясно. Правда, о «Сервили» современный критикъ не говоритъ ровно ни одного слова, даже не называетъ ее, но зато книга его называется «Очеркомъ современной русской поэзіи».

Мы уже говорили, что г. Чуйко не признаетъ Мея ни лирическимъ, ни драматическимъ поэтомъ. «Драматическая концепція чужда ему, поэтому и характеры у него выходить блѣдно-недодѣланные, психически-загадочные или просто фальшивые; въ нихъ нѣтъ ни страсти, ни чувства, но зато они говорить превосходнымъ бытовымъ языкомъ, который можетъ считаться образцовымъ въ русской поэзіи. Мей— эпическій поэтъ безъ всякой примѣси драматическаго элемента (о лирическомъ—критикъ умалчиваетъ) и потому сцены, гдѣ нужны порывъ страсти, драматическое дѣйствіе, у него выходить блѣдны или неудачны, но сцены просто бытовыя,

4*

LII

картины — замѣчательны». И этотъ приговоръ объ отсутствіи
страстныхъ порывовъ, о блѣдності характеровъ, о недо-
статкѣ драматическаго двишенія произносится послѣ осуж-
денія «Псковитянки» — драмы, которую серьезная критика
журнала «Свѣточъ» назвала однимъ изъ капитальныхъ произ-
веденій нашей драматической литературы, достойнымъ стоять
на ряду съ «Борисомъ Годуновымъ» Пушкина (тогда еще не
появлялись историческія драмы Алексѣя Толстого). А между
тѣмъ современный критикъ такъ отзывается объ этой драмѣ:
«Псковитянка» значительно выше «Царской невѣсты» и по
цѣльности впечатлѣнія, и по обработкѣ частностей, и по со-
держанію. Благодаря Апполону Григорьеву, который восхва-
лилъ ее выше всякой мѣры, «Псковитянка» единственное,
какъ кажется, произведеніе Мей, которое до сихъ поръ чи-
тается и считается замѣчательнымъ произведеніемъ. Съ этимъ
никакъ нельзя согласиться. Драма плохо построена, драма-
тическаго элемента въ ней почти не существуетъ, харак-
теры недостаточно опредѣлены психически и вся она по-
строена на исторической загадкѣ, которую Мей старается
разрѣшить». Г. Чуйко, находя, что А. Григорьевъ слишкомъ
расхвалилъ драму, приводитъ и его замѣчаніе о недостаткахъ
пьесы: «Въ «Псковитянкѣ» такъ хорошо, такъ полно народ-
ное псковское вѣче, созданное въ поэтической простотѣ кон-
цепціи, такъ великолѣшно и вмѣстѣ правдиво ожиданіе гроз-
наго Ивана Васильевича и первое его появленіе и такъ
смѣшонъ этотъ Иванъ Васильевичъ, обнимająйся съ сы-
номъ и Борисомъ, и разсуждающій о своихъ государствен-
ныхъ теоріяхъ совершенно по Соловьеву; этотъ чуть что не
нѣжный и мягкосердечный Иванъ Васильевичъ, заносившій
въ свое поминанье весьма большое количество невѣдомыхъ
и безъимянныхъ душъ, которые «отдѣлалъ» палачъ Томило,
«ихъ же имена Ты, Господи, вѣси». Г. Чуйко глубокомы-
сленно отмѣчаетъ и другіе недостатки драмы: «первый актъ,

LIII

собственно прологъ; действіе въ немъ не развито, читатель не приготовленъ къ монологу Надежды и къ заключительной сценѣ,— поэтому онъ и не производитъ впечатлѣнія»— на г. Чуйко, конечно, потому что на публику этотъ актъ или прологъ — не все ли равно, какъ назвать его? — производить вездѣ и всегда потрясающее впечатлѣніе. «Въ характерѣ героини драмы, шестнадцатилѣтней Ольги, не можетъ быть ничего трагическаго», — да авторъ и не помышлялъ о трагизмѣ и не вина Мея, если критикъ не понялъ ни ее, ни ея отца и жениха. Грозный исторически невѣренъ, заключительная катастрофа не мотивирована, смерть Ольги не понятна»; даже сцену вѣча критикъ находить «намѣченной слишкомъ эскизно» и хвалитъ только отдѣльныя мѣста, непмѣющія непосредственной связи съ содержаніемъ: первую половину второго акта и третій актъ. Чтобы видѣть, до какой степени неосновательны и поверхностны всѣ придирки современной критики, обратимся къ критикѣ прежней, выскazывавшей свои сужденія четверть вѣка тому назадъ и, оставимъ въ сторонѣ критику А. Григорьева, действительно страдающую «услеченіями», какъ все, что писалъ этотъ даровитый поэтъ, погибшій также безвременно жертвою всякаго рода «услеченій», приведемъ мнѣніе о драмѣ стараго знакотока русской литературы и автора «Исторіи русской поэзіи» А. П. Милюкова. Статья о «Псковитянкѣ» явилась въ 5-й книжкѣ журнала «Свѣточъ» 1860 года. Критикъ начинаетъ съ замѣчанія, что въ его время «курять олиміамъ передъ минутными кумирами, превознося пресловутый «Сонъ Обломова», и въ то же время не обращаютъ вниманія на историческую драму и на историческій романъ. О послѣднемъ Сенковскій высказалъ мысль, что такой романъ — «фальшивый выродокъ искусства, незаконное дитя науки и фантазіи, уродливое порожденіе воображенія, больного педантизмомъ». Драма, послѣ «Бориса Годунова», которому повредилъ только ка-

LIV

рамзинскій взглядъ на характеръ главнаго лица, — превра-
тилась въ квасно-патріотическія уродливости «Руки Всевыш-
няго» и «Дѣдушки флота». Посвятивъ половину статьи раз-
сужденіямъ объ упадкѣ у насъ историческихъ драмъ и объ
увлеченіяхъ «обломовщиною и инсаровщиною», г. Милоковъ
излагаетъ содержаніе «Псковитянки». Мы, конечно, не бу-
демъ повторять его, полагая, что читатели нашего черка
знакомы уже со всѣмъ, что написалъ поэтъ. Но говоря о
первомъ актѣ драмы, какъ о совершенно отдѣльной картинѣ,
не имѣющей связи съ пьесою, гдѣ черезъ 15 лѣтъ являются
уже новыя лица, критикъ не говоритъ о томъ, что этотъ
первый актъ самъ по себѣ представляетъ такую цѣльную,
полнѣ законченную драму, которая оставляетъ впечат-
леніе несравненно сильнѣйшее, чѣмъ многоактныя произ-
веденія. Не даромъ актъ этотъ игранъ столько разъ на всѣхъ
столичныхъ и провинціальныхъ сценахъ и всегда нравится
публикѣ, не говоря уже о томъ, чтò сдѣлался любимою
репертуарною вещью каждой актрисы, пробующей силы
свои въ превосходномъ монологѣ Вѣры, полномъ лири-
ческихъ красотъ и драматическаго движенія. Собственно
говоря, драма вся сосредоточивается въ этомъ прологѣ,
тогда какъ въ самой пьесѣ, какъ справедливо заключаетъ
г. Милоковъ, «почти нѣтъ настоящей драмы потому что
нѣтъ ни сильной завязки, ни рельефно очерченныхъ ха-
рактеровъ». Настоящимъ героемъ драмы, на которомъ го-
раздо болѣе сосредоточивается участіе читателя, чѣмъ на
главныхъ дѣйствующихъ лицахъ — лвляется въ третьемъ
актѣ псковское народное вѣче, «настоящее русское вѣче,
представленное съ полнымъ знаніемъ исторіи и нашего ста-
раго быта, съ его удалствомъ, неурядицей, здравымъ смы-
сломъ и отвагою. Здѣсь мастерски переданы всѣ колебанія
народнаго сборища, буйный и благородный духъ молодой
вольницы, привыкшей къ свободѣ и удалству, осторожныя

LV

джёйствія городскихъ аристократовъ и рѣчи стараго посадника». Разсказъ гонца о раззореніи Новгорода своимъ эпискескимъ характеромъ нисколько не нарушаетъ драматизма картины, полной жизни. Всѣ волненія вѣча, при страшномъ разсказѣ гонца о новгородскихъ убійствахъ, переданы съ большинмъ искусствомъ. Предложеніе намѣстника—встрѣтить царя съ хлѣбомъ и солью, ради спасенія Пскова, мрачныя рѣчи стараго посадника, предвѣщающаго, что изъ вольнаго города будетъ московскій пригородъ, наконецъ выходъ изъ города вольницы, отправляющейся съ посадническими сыновьями подъ Камень, лишь бы не не подчиниться царскимъ опричникамъ—все проникнуто сямой живой дѣйствительностью. Тутъ столько жизни и правды, говорить критикъ, что мы ставимъ эту сцену на ряду съ лучшими мѣстами «Бориса Годунова». Здѣсь можетъ поразить множество дѣйствующихъ лицъ и безпорядокъ дѣйствія, но въ этомъ-то и состоить прелесть, какою проникнута вся эта живая сцена. Это уже не прилизанные козаки «Ермака» Хомякова, не приторная патріотическая драпировка Ляпунова, это настоящая русская, народная сходка, которую по живости и простотѣ можно сравнить съ римскими сценами въ шекспировскомъ «Юлии Цезарѣ». При первомъ появлении Ивана Грознаго «авторъ поставилъ его очень вѣрно и поэтически. Царь узнаетъ въ дѣвушкѣ—знакомыя черты ея матери, п его сердце, полное непріязни къ Пскову, смягчается при видѣ дочери: онъ приказываетъ остановить убійства. Въ послѣднемъ актѣ Грозный обрисовывается еще полнѣе, но едвали въ пользу истины. Г. Милюковъ въ особенности, и совершенно основательно, возстаетъ противъ мнѣнія Соловьева и другихъ историковъ, представляющихъ Ивана IV какъ Петра I—народолюбцами, гонителями опозиціоннаго боярства, враждебнаго реформѣ, защитниками массы народной. У Мея, Иванъ IV, истреблявшій цѣлые посады и селенія, только изъ опасенія,

LVI

чтобы вѣсть о его походѣ не дошла до Новгорода, гово-
ритъ сыну: «храни тебя, Заступница—обидѣть единаго отъ.
малыхъ сихъ!» Слабѣе всѣхъ пятый актъ драмы: бесѣда
Ивана съ Годуновымъ о боярской крамолѣ, о Сильвестрѣ
и Адашевѣ—лишняя. Нападеніе вольницы на царскій станъ
кажется критику значительной натяжкой, хотя самъ же онъ
говорить, что въ лѣтонисяхъ того времени не трудно найти
примѣры удальства, доходившаго почти до безумія. Но г. Мило-
ковъ, правда, говоритъ, что Мею не удалось представить худо-
жественно это нападеніе, съ той степенью правды, при
которой и исключительный случай кажется въ искуствѣ
правдоподобнѣе действительнаго события. Наконецъ смерть
Ольги, которая мелодраматически закалывается въ глазахъ
отца, узнавъ о смерти возлюбленнаго — составляетъ приду-
манный эфектъ, вредящій впечатлѣнію драмы. Самоубійство
это несколько не выводится изъ внутренняго развитія харак-
тера Ольги. Общій выводъ критика, съ которымъ мы вполне
согласны: драма — произведеніе весьма замѣчательное. Недо-
статки его — отсутствіе силы въ постройкѣ драмы и ея ин-
тригѣ; блѣдность характеровъ главныхъ лицъ, соловьевскій
взглядъ на Ивана IV, погоня за эфектными сценами. До-
стоинства — истинно художественная обрисовка стараго быта
и народныхъ обычаевъ, картина русской жизни, въ осо-
бенности сцены псковского вѣча, которые можно поставить
на ряду съ лучшими произведеніями нашей поэзіи въ этомъ
родѣ. По внешней формѣ, по языку, Мей стоптъ едвали
не выше всѣхъ современныхъ нашихъ писателей; его рѣчь
задушевная и блестящая всегда прекрасна; но тамъ, где
дѣло идеть о сюжетѣ чисто народномъ, она играетъ у него
всѣми красками русской самобытности и прелести.... Въ
«Псковитянкѣ» языкъ его выработался до той степени
совершенства, которая придаетъ драмѣ особенное обаяніе,
даже въ сценахъ, не увлекающихъ по содержанію.» Таковы

LVII

заключительныя слова этой критической статьи, подъ ко-
торою мы охотно готовы подписаться.

Намъ остается говорить еще объ одномъ драматическомъ
произведеніи поэта, написанномъ прежде «Псковитянки» и
переносящемъ насъ въ другой міръ, также основательно
изученный Меемъ, какъ и родная ему русская жизнь, на-
стоящая и прошедшая. Въ 1854 году явилась его пяти-
актная драма «Сервилія», точно также пропущенная кри-
тикою того времени, непонявшею драмы и даже глумив-
шеюся надъ нею. Литературный клоунъ той эпохи, Панаевъ,
написалъ даже, очень жалкую, пародію на драму и на-
зваль ее «Апронія». Пародія явилась въ либеральномъ «Со-
временникѣ», въ то время, когда ретроградная «Библіотека
для чтенія» помѣстила единственную серьезную критику
пьесы. Статья, разбиравшая «Сервилію» въ двухъ книжкахъ
журнала, вмѣстѣ съ другою трагедіей изъ древняго міра
«Діагоромъ», написанной, теперь уже забытымъ писате-
лемъ, другомъ Мел, Вас. Алферьевымъ, принадлежала са-
мому редактору «Библ. для чтенія», Сенковскому, писателю
парадоксальному, но безспорно даровитому и образованному
такъ, какъ не былъ образованъ ни одинъ журналистъ его
времени. Онъ начинаетъ съ обзора причинъ, почему роман-
тизмъ побѣдилъ классицизмъ. Скука, наведенная бездарными
произведеніями французскихъ трагиковъ, заставила Европу
обратиться отъ серьезныхъ произведеній древности, отъ тон-
кой художественной греческой трагедіи къ сценическимъ
опытамъ «геніального варварства» англійской и испанской
литературы. Та же скука подготовила побѣду романтизма,
«который въ сущности не что иное, какъ шекспиризмъ,
такая же исключительная и односторонняя школа, какъ и
низверженный классицизмъ». Критикъ предсказываетъ, что и
«шекспиричность» надобѣстъ своею умышленною неправиль-
ностью и падетъ также неизбежно скоро, какъ надобѣла пе-

LXIII

дантскою художественною правильностью и пала «эври-
пидичность», которую величили классицизмомъ. Новѣшая
драма еще не создалась. Въ возвращеніи къ пьесамъ изъ древ-
няго міра, Сенковскій видитъ попытки воспроизвести клас-
сическую древность на романтическій манеръ, и прежде
всего возстаетъ противъ «безсмыслицы, оброненной нечаянно
остроумнымъ Буало, сказавшимъ, что «критика дѣло легкое,
а искуство — трудное», тогда какъ они не могутъ быть
поставлены въ паралель и сравниваемы между собою.
Искуство есть умѣнье, а критика — право, неотъемлемое
право чувства. Какъ же такъ въ дѣлѣ, догадливость и
снаровку сравнивать съ впечатлѣніемъ, ими производимымъ,
съ выраженіемъ испытываемаго ощущенія, съ судомъ? По-
томъ критикъ возстаетъ противъ мнѣнія, что римляне были
народъ холодный и важный, судя по ихъ литературѣ, суще-
ственно подражательной и искусственной и поэтому не согрѣтой
истиннымъ уavlеченіемъ. Но римское общество, въ лучшую
эпоху римской литературы, думало, чувствовало и разсуж-
дало по греческимъ книгамъ. Римляне презирали грековъ,
но эти же «гречики» (graeculi) были всегда ихъ дядьками,
гүвернерами, учителями, секретарями и шутами. Лучшія
чувства. благороднѣйшія мысли, остроумнѣйшія замѣчанія
выражались непремѣнно на языкѣ Платона, Аристофана,
Анакреона. По латини порядочные римляне только ругали
слугъ да писали доносы. Замѣчательно, что римляне, обла-
давшіе такимъ искусствомъ истреблять въ самое короткое
время мѣстные языки въ завоеванныхъ земляхъ и водворять
повсюду свой языкъ, не успѣли, въ теченіе тысячи летъ по-
столииаго господства, ввести свой языкъ въ Греціи, не смотря
на неоднократные эдикты императовъ — не опредѣлять въ
государственную службу грековъ, не знающихъ по латини.
Римлянъ Сенковскій сравниваетъ съ цареградскими турками
и называетъ, не смотря на ихъ наружную важность, на-

LIX

родомъ «бурнымъ, жестокимъ, въ высшей степени страст-
нымъ и энтузіастическимъ». Въ «Сервиліи» выведена эпоха
гоненія на философовъ-стоиковъ въ Римѣ. При первыхъ це-
заряхъ они владычествовали въ правительствѣ. Неронъ не
могъ, конечно, выносить ихъ нравственнаго превосходства
надъ собою (Сенковскій говоритъ: ихъ надменности и само-
властія и оправдываетъ Нерона, уничтожившаго философовъ,
хотя Тацитъ говоритъ, что въ лицѣ ихъ императорѣ хотѣлъ
истребить самую добродѣтель; русскій критикъ называетъ
даже за это великаго историка клеветникомъ, а его без-
смертный трудъ — пасквилемъ). Считая стоиковъ людьми «нѣ-
 сколько помѣшанными, даже смѣшными, а добродѣтель ихъ —
подозрительною», критикъ не ставитъ въ вину автору, что онъ
вѣренъ Тациту, но не видитъ изъ драмы, за что ихъ пре-
слѣдуетъ Неронъ. Да за то даже, что они стоики, а онъ —
Неронъ, и не зачѣмъ прибавлять, что «поэтъ, какъ кажется,
предполагаетъ, будто ихъ могли гнать за тайную склонность
къ началамъ христіанской нравственности». Критикъ разъя-
сняетъ, что Тацитъ, какъ врагъ христіанства, не защищалъ
бы стоиковъ, если бы они клонились къ тому, что онъ на-
зываетъ «superstitio nova et malefica». Но достаточно было
простой, доступной даже обыкновеннымъ римлянамъ нрав-
ственности, чтобы принять ея сторону при видѣ чудовищ-
ной безнравственности императора. Предметъ драмы Мея —
обвиненіе въ честолюбивыхъ замыслахъ и недоброжелатель-
ствѣ къ главѣ государства сенаторовъ-философовъ Пета и
Сорана, двухъ вожаковъ партіи стоиковъ,— и судъ надъ ними
и надъ дочерью Сорана, Сервиліей, обвиненной въ занятіяхъ
магіею. Сцены перваго акта на форумѣ критикъ находить
прекрасными, написанными звучнымъ стихомъ. Неестествен-
нымъ находить онъ только — разбитіе христіаниномъ мра-
морной статуи Діаны. «Посохъ, вѣрно, былъ желѣзный и
сила у старика необыкновенная», прибавляетъ онъ, находя,

LX

что представитель новой вѣры ведетъ себя не совсѣмъ разумно
и въ немъ хотелось бы видѣть болѣе евангельской кротости.
Но вѣдь разрушеніе язычниками кумировъ — историческій
фактъ, и не опрокидывая идоловъ, не уничтожили бы идоло-
поклонства. Критикъ находить также, что цѣлый актъ про-
ходитъ въ очеркахъ римскихъ нравовъ и раскраскѣ древнихъ
людей и предметовъ мѣстнымъ колоритомъ. Классицизмъ
употребилъ бы это время на изложеніе дѣла, на чувство и
страсть, на основаніе сильнаго интереса. Но Мей не вино-
вать, что родился романтикомъ. Онъ однако удачно вос-
пользовался процесіей панаθинейскихъ таинствъ, чтобы по-
казать публиκъ героиню драмы, Сервилію. Она любить мо-
лодаго трибуна Валерія, но любить по-римски: холодно и
важно, хотя римляне умѣли любить безумно и взаимно, чисто
на романтическій манеръ.»

Во второмъ актѣ опять нравы: (критикъ спрашиваетъ:
нужны ли они еще на сценѣ?) римская баня и римскій
обѣдъ съ комедіантами, мимами, обѣшеницами (menadae), ка-
натными плясунами и др. Здѣсь составляется заговоръ стои-
ковъ противъ врага ихъ, Тигеллина, котораго Тацить
также оклеветалъ, по словамъ Сенковскаго. Въ третьемъ
актѣ старый стоикъ, Петъ, хладнокровно уступаетъ Сервилію
Валерію, и критикъ находить, что поэтъ могъ бы тутъ по-
казать, какъ страдаютъ въ глубинѣ сердца эти люди, ста-
рающіеся изъ тщеславія прослыть безчувственными. Но вѣдь
Петъ соглашался жениться на Сервиліи только потому, что
другъ его, отецъ ея, утверждая, что она никого не лю-
бить. Въ четвертомъ актѣ новая картина нравовъ у кол-
дуньи и отравительницы Локусты, куда Сервилія приходить
узнать о судьбѣ отца, уже захваченнаго Нерономъ. Пятый
актъ занятъ картиною верховнаго суда, по дигестамъ. Кри-
тикъ находить, что здѣсь поэзія сильнаго и страстнаго
краснорѣчія, поэзія чувства, горя и негодованія вытѣснена

LXI

поэзією приказныхъ формъ. «И для чего все это выбро-
шено поэтомъ, соловьемъ сердца? для изображенія правовъ!
Стоили ли они такой жертвы!» прибавляетъ критикъ, нахо-
дящій однако, что драма очень любопытна, хотя авторъ пред-
почитаетъ изображать наружную сторону своихъ действую-
щихъ лицъ, что представляетъ большія трудности для иску-
ства. «Многія изъ этихъ трудностей удачно побѣждены,
прочія, оставленныя въ недоконченномъ видѣ, должны быть
прощены. Кто не прощаетъ несовершенствъ, тотъ не умѣетъ
наслаждаться прекраснымъ». Таковы заключительныя слова
статьи, приводящей огромную выписку изъ драмы. Но кри-
тику и не приходится, въ этомъ случае, прощать особыхъ
несовершенствъ поэта: всѣ они происходять отъ ложнаго
взгляда самого критика на исторію и требованія сцениче-
скаго искуства. Сенковскій указалъ только на одну, действительную ошибку поэта, перенесшаго цвѣтокъ далію въ
эпоху Нерона, но и эта неважная ошибка была исправлена
въ отдельномъ изданіи драмы, изображающей римскую жизнь
въ первомъ вѣкѣ нашей эры, положительно лучше и пол-
нѣе всѣхъ драмъ, взятыхъ изъ той же эпохи.

Переводы Шиллеровскаго «.Гагеря Валленштейна» и неоконченнаго «Дмитрія Самозванца» подтверждаютъ толь-ко, что Мей былъ такой же первоклассный переводчикъ, какъ и оригинальный поэтъ. Начало перевода «Бури» доказываетъ, что русскій писатель проникся Шекспиромъ и усвоилъ себѣѣ в духъ англійскаго поэта, какъ и всѣхъ иностранныхъ авторовъ, переданныхъ имъ по-русски. Шиллера Мей перевелъ первоначально для гербелевскаго изданія нѣмецкаго поэта. Въ изданіи этомъ находятся еще нѣсколько строкъ (въ общей сложности 20—30), принадлежащихъ поэту и пополняющихъ пропуски, сдѣланные Жуковскимъ въ переводѣ «Орлеанской дѣвы». Мы не сочли нужнымъ сохранить въ нашемъ изданіи эти строки, не имѣющія ни

LXII

въ отдѣльности, ни въ цѣломъ особеннаго значенія и отно-
сящіяся преимущественно къ характеристикѣ королевы, ко-
торую Жуковскій не хотѣлъ обрисовать тѣми рѣзкими чер-
тами, какими она изображена у Шиллера.

Пятый томъ нашего изданія представляетъ Мея совре-
менной иубликѣ въ новомъ видѣ. Въ кушелевскомъ изданіи
онъ является только поэтомъ, тогда какъ онъ въ то же
время — прозапкъ, замѣчательный по образности слога, по
сжатости и выдержанности языка, полнаго чисто русскихъ
народныхъ оборотовъ и выраженій. Дѣйствуютъ въ его по-
вѣстяхъ чисто русскіе, живые люди среднихъ сословій и
простонародья. Особенно хороши типы «крѣпостныхъ» въ
его лучшихъ разсказахъ: «Кирилычъ», «Софья» и «Батя».
Вся крѣпостная Россія, такъ близкая къ намъ и уже такъ
далекая отъ нашихъ воззрѣній, воскресаетъ въ этихъ безъ-
искуственныхъ характеристикахъ, полныхъ глубокаго чув-
ства и задушевности. Критика наша почти совсемъ оста-
вила ихъ безъ вниманія, а между тѣмъ очереди эти стоили
серьезной оцѣнки гораздо болѣе, чѣмъ многія прославлен-
ныя произведенія конца пятидесятыхъ и начала шестидеся-
тыхъ годовъ. Великая реформа 1861 года выдвинула впе-
редъ разсказъ объ ужасахъ крѣпостничества, о злоупотре-
бленіяхъ помѣщичней власти, а Мей рисовалъ картины этой
власти съ патріархальной точки зрѣнія, безъ возмущающихъ
душу сценъ, безъ крайностей произвола, въ мягккомъ, при-
мирительномъ тонѣ. Помѣщики его люди добрые, обыкно-
венные, неподозрѣвающіе беззаконности, несправедливости
своихъ рабовладѣльческихъ правъ. Не подозрѣваютъ этого и
рабы ихъ, изъ вѣка въ вѣкъ, изъ поколѣнія въ поколѣніе
покорно несущіе свое иго, не думая о томъ, какъ оно по-
зорно и оскорбительно для человѣчества. Какой напримѣръ,
цѣльный, вполнѣ героическій типъ этотъ дядька моряка,
прозванный «Батею», въ одно и то же время — левъ и

LXIII

агнецъ, певыносящій неправоты и насилія, до того страш-
ный своему барину, порядочному мерзавцу, что тотъ торо-
нится продать его, не позволивъ себѣ по отношенію къ
нему ни малѣйшей жестокости. И этотъ же Батя, кроткій,
ласковый, трудолюбивый, когда другой душевладѣлецъ его
умираетъ на кораблѣ въ виду Неаноля, добирается до Россіи,
отъискиваетъ въ Кронштадтѣ вдову моряка, кормить ее своей
работой и, такъ какъ у нея не было денегъ, чтобы нанять
лошаденку, самъ запрягся въ салазки и привезъ ее къ
отцу, въ Ржевскую деревню. Но отецъ ушелъ въ Соловки;
изба ихъ развалилась. Надо было крыть ее,ѣсть и пить.
Батя совѣтуетъ своей барынѣ продать его и та продаетъ.
Оба находить это совершенно естественнымъ. Не менѣе
привлекателенъ и оригиналенъ типъ дворового Кирилыча
съ его чисто русской, нетребовательной любовью къ чисто
русской женщинѣ Софѣй, предпочитающей честному работ-
нику богатаго купца, но обманывающей и своего мужа съ
франтоватымъ прощалыгою. Много и другихъ превосходно
очерченныхъ, несомнѣенно русскихъ типовъ, выхваченныхъ
прямо изъ жизни, списанныхъ съ живыхъ людей, разбро-
сано въ разсказахъ Мея, безхитростныхъ, но полныхъ искрен-
няго чувства, меткой наблюдательности, глубокаго знанія
народнаго быта. Есть между этими разсказами и чисто
этнографическіе, бытовые очерки, какъ «Сборное воскре-
сенье», «Медвѣжья травля», «Казусь», «Швейка»; но еще
больше разсказовъ съ фантастическимъ и мистическимъ эле-
ментомъ, къ которому поэтъ былъ склоненъ по своей на-
турѣ, легко поддававшейся управленіямъ и оправдывавшей
ихъ слабостью человѣческой природы, неспособной сопроти-
вляться вліянію внѣшнихъ силъ. Таковы народно-фантасти-
ческіе разсказы его: «Парельщикъ» и «На паперти» и
взятые изъ жизни средняго сословія «Гривенникъ и «Чу-
букъ». Послѣдній, по своей причудливой, гофмановской фан-

LXIV

тазіи, не отвѣчающей практическому настроенію описывае-
мой въ немъ среды, оставляетъ довольно смутное впечат-
тленіе.

Къ статьямъ различного содержанія мы отнесли три статьи о русскомъ правописаніи, доказывающія, съ какимъ зпаніемъ, съ какою любовью относился поэтъ къ этому предмету, двѣ біографіи графовъ Кушелевыхъ-Безбородко, отца и сына, и три компиляціи объ общинѣ Платона, Австраліи и Абиссиніи. Послѣднія статьи доказываютъ, что Мей былъ такимъ же опытнымъ и искуснымъ компиляторомъ, какъ и переводчикомъ. Мы говорили уже о томъ, что Гербель приписывалъ поэту еще нѣсколько критическихъ статей и рецензій въ «Москвитянинѣ», «Библіотекѣ для чтенія» и «Сынѣ Отечества», также какъ нѣсколько статей въ «Справочномъ Словарѣ» Старчевскаго. Что касается до «Москвитянина» — провѣрить это теперь невозможно, да и во всякомъ случаѣ мелкія рецензіи конца сороковыхъ годовъ въ этомъ журналѣ имѣли вообще очень мало значенія. Что же касается до остальныхъ изданій, редакторъ ихъ А. В. Старчевскій положительно отрицаетъ всякое участіе Мея въ «Словарѣ» и въ критическомъ отдѣлѣ названныхъ журналовъ. Въ «Словарѣ» онъ дѣйствительно едва ли могъ работать, живя въ Москвѣ, когда «Словарь» выходилъ въ Петербургѣ. Въ «Библ. для чтенія» отдѣлъ «Журналистики» въ 1855 г. велъ М. И. Михайловъ, потомъ Дружининъ и А. Н. Рыжовъ. Одна изъ критическихъ статей, указанныхъ Гербелемъ, по разбору слишкомъ спеціальному ученыхъ записокъ и извѣстій академіи наукъ, также не подходитъ къ слогу Мея; изъ другой мы привели выписку, по нашему мнѣнію, принадлежащую поэту. Рѣшить окончательно этотъ вопросъ — предоставляемъ нашимъ библіографамъ.

Трудъ нашъ оконченъ. Успѣли ли мы воспроизвести пе-
редъ читателями забытый образъ симпатичнаго поэта, ука-

LXV

зать на его значеніе и заслуги въ русской литературѣ, за-
щитить его отъ односторонней критики — рѣшать не намъ.
По истеченіи четверти вѣка съ того дня, когда навсегда
замолкъ поэтъ, сдѣлавшій не мало на своемъ поприщѣ, про-
должавшемся также не болѣе 25-ти лѣтъ, хотя несомнѣнно
могъ сдѣлать гораздо больше — мы сочли своимъ долгомъ —
товарища и собрата покойнаго — оставить слѣдующимъ по-
колѣніямъ все, что было написано имъ, оцѣнить то, что
говорилось объ немъ при его жизни и по смерти его. Мо-
жетъ быть, мы не были вполнѣ безпристрастны, потому что
стояли слишкомъ близко къ поэту, но намъ хотелось больше
всего, чтобы читатели полюбили поэта, несмотря даже на
нѣкоторые недостатки его, чтобы извѣстность его утверди
лась помимо журнальной критики. У насъ были этому при-
мѣры, и Аиполонъ Григорьевъ причисляетъ Мея и Полон-
скаго къ поэтамъ, литературная репутація которыхъ воз-
никла не смотря на молчаніе журналовъ, тогда какъ публика
принимала, напротивъ, холодно репутаціи, увѣнчанныя жур-
нальными лаврами. Собрать Мея по поэтическому дарова-
нію, хотя не такому многостороннему и сильному, сходный
съ нимъ во многомъ, по своей жизни и по такимъ же увлече-
ніямъ, Ап. Григорьевъ такъ отзывается о покойномъ: «Мей
одинъ изъ такихъ поэтовъ, во внѣшнихъ качествахъ таланта
которыхъ нѣтъ ни малѣйшей возможности имѣть хоть какое
либо сомнѣніе. Рѣдко можно встрѣтить въ поэтѣ такое бо-
гатство фантазіи, такую силу, красоту выраженія, такое
полное обладаніе словомъ и образами». Все это вполнѣ
подтверждается даже менѣе другихъ отдѣланными стихотво-
реніями Мея. Кто же не пожалѣетъ о раннемъ закатѣ та-
кого свѣтлаго дарованія, о безвременной кончинѣ такого
крупнаго таланта? Кто не задумается надъ участью рус-
скихъ писателей, которыхъ такъ безжалостно губить окру-
жающая ихъ среда и собственные ихъ увлеченія? Или всегда

5

Въ дополненіе къ очерку литературной дѣятельности Л. А. Мея, помѣщаемъ полную библіографію поэта, составленную другимъ поэтомъ, П. В. Быковымъ, извѣстнымъ также и своими библіографическими трудами. Въ прилагаемомъ спискѣ, расположенномъ по годамъ и по періодическимъ изданіямъ, указано, когда и гдѣ появлялось въ печати каждое произведеніе нашего поэта: поэмы, драмы, повѣсти, очерки, мелкія стихотворенія и журнальныя статьи. Стихотворенія, являющіяся первый разъ въ печати въ нашемъ изданіи, отмѣчены двумя звѣздочками въ оглавленіи.— Всѣ стихотворенія, отмѣченныя одной звѣздочкою, отысканы нами по указаніямъ Ник. Вас. Гербеля и другихъ лицъ въ разныхъ журналахъ. Эти стихотворенія не были помѣщены въ изданіи Кушелева-Безбородко.

LXXI

Сынъ Отечества (Масальскаго).

1850.

* Баркаролла. (Стихнулъ говоръ карпавала.) Стих. (№ 4, Аир. Отд. III, стр. 3—4.)

Библіотека для чтенія.

1854.

* Абписнія. Статья. (Т. СХХVI. № 8. Отд. ІІІ—IV. Прилож. 1—30.)

* Австралия. Статья. (Т. СХХVІ. № 9. Отд. ІІІ — IV. Прилож. Стр. 49—90.)

1855.

Нѣсня. (Касъ у всѣхъ-то людей свѣтлый произдінчекъ). Стих. (Т. СХХІХ. № 1. Отд. І, стр. 2—3.)

Цвѣты. Стих. (Т. СХХІХ. № 2. Отд. І. стр. 1—13.)

Нѣсни Анакреона Теосскаго. 1. Къ лип. V. Розь. VII. Касаткѣ. ХХ. Дѣвушѣ. ХХІ. Дайте мнѣ вна, дѣвицы! ХХІІ. Ляжемъ здѣсь, Ва-өнлѣ. Стих. (Т. СХХХ. № 4. Отд. I, стр. 195—197.)

Амалія. (Изъ Шиллера.) Стих. (Т. СХХХ. № 4. Отд. І, стр. 198.)

* Крилячѣ. (Нѣсколько листковъ изъ записокъ **). Повѣсть. (Т. СХХХІ, № 5. Отд. 1, стр. 4—41, перепеч. въ „Библіотекѣ для дачь“ Смирдина, т. LIV.)

Ожиланіе. (Изъ Шиллера.) Стих. (Т. СХХХІ, № 5. Отд. 1, стр. 109—110.)

* Журналистика. Критич. статьи. (Т. СХХХ и СХХХІ, №№ 4, 5, 6. Отд. VI, стр. 1—21, 15—28, 29—52.) Безъ подпис.

Слѣнецъ. Стих. (Т. СХХХІІ. № 7. Отд. 1, стр. 1—8.) Во всѣхъ собраніяхъ сочиненій Медя нанеч. подъ заглав. „Слѣпорожденный“.

Изъ Анакреона. XXVII. Къ Вахху. ХХХVI. Къ дѣвушкѣ. Стих. (Т. СХХХІІ, № 7. Отд. 1, стр. 45).

* Союзникамъ. Стих. (Т. СХХХІІ, № 8. Отд. 1, стр. 144—147.)

Сборъ винограда. (Нѣсня ЛІІ. Изъ Анакреона.) XXVIII. Къ Гетерѣ. (Изъ Анакреона). Стих. (Т. СХХХІІ, № 8. Отд. 1, стр. 150 и 205—206.)

Изъ Анакреона. Нѣсня ЛІ. На дискъ съ изображеніемъ Афродиты. VI. Пиръ. ХХХVI. Беззаботность. Стих. (Т. СХХХІІІ. № 9. Отд. 1, стр. 77—80.)

Фрине. Стих. (Т. СХХХІV. № 11. Отд. 1, стр. 90—92.)

Русенцкая пѣсня (Чтъ это не слышно Нани голосочка?). Стих. (Т. СХХХIV. № 11. Отд. 1, стр. 142.) Перепеч. въ пзд. Гербеля „Поззія Славянъ“.

1856.

Юдифь. (Софья Григорьевна Мей.) Стих. (Т. СХХХV, № 1. Отд. 1, стр. 3—8).

Рыбаки. (Идилия Феокрита.) Стих. (Т. СХХХVI, № 4. Отд. 1, стр. 1—102.)

* Софья. Еще нѣсколько листковъ изъ записокъ **. Повѣсть. (Т. СХХХVI, № 4. Отд. 1, стр. 103—134.) Перепеч. въ „Библіотекѣ для дачь“, Смирдина, т. LIV.

Волшебница. (Идилия Феокрита.) Стих. (Т. СХХХVІІ, № 5, отд. І, стр. 1—8.)

Въ альбомъ (Въ альбомы пишутъ всѣ—обыкновенно). (С. Г. П.). Стих. (Т. СХХХVІІІ, № 8. Отд. 1, стр. 137—139). Дата: 1844 г. Въ собр. соч. Медя нанеч. подъ загл. „Октявы“.

Еврейскія пѣсни. І. Хороша я и смугла. Н. Голосъ милаго — ужъ день! ІІІ. На ложѣ дѣрнѣемъ въ полѣночной тиши. Стих. (Т. СХХХІХ. № 9. Отд. 1, стр. 3—6.)

LXXIV

Сонъ. Пѣсня XLIV. (Изъ Ана-
креона.) Стих. (№ 25., стр. 273.)

Обѣщъ. (Изъ Феокрита.) Стих.
(№ 29, стр. 49.)

Пѣсня на два голоса. Охъ вы,
годы, мон годы торопивые. (Ек—нѣ
Ив—иѣ Эс—вой.) Стих. (№ 30,
стр. 69.)

Дѣтство Аликида. (Начало идиллии
Феокрита.) Стих. (№ 35, стр. 185.)

Подражаніе восточнымъ. Я —
цвѣтокъ полевой. Стих. (№ 38, стр.
250.) Въ собр. сочин. Мея напечат.
подъ общимъ заглавіемъ „Еврейскія
пѣсни“

* Красавицѣ. Стих. (№ 38, стр. 250.)

1857.

Подражаніе восточнымъ. Познѣ-
муй же меня, выпей душу до дна.
Стих. (№ 7, стр. 154.) Въ собра-
ніяхъ сочин. Мея напечат. подъ об-
щимъ заглав. „Еврейскія пѣсни“.

* Не вѣрю, Господи, чтобъ ты
меня забылъ. Стих. (№ 12, стр.
269.)

Графъ Эбергардъ Грейнеръ. Во-
енная пѣсня. (Изъ Шиллера.) Н. В.
Гербелю. Стих. (№ 16, стр. 362.)
Перенеч., въ исправл. видѣ, въ пизд.
Гербеля „Шиллеръ въ пер. русск.
писат.“.

Турипръ Короля Юанна. (Изъ
В. Гюго.) Стих. (№ 22, стр. 511—
512.)

Нушевая пѣсня для Свѣера. (Изъ
Шиллера). Стих. (№ 23, стр. 537).
Переп. въ изд. Гербеля „Шиллеръ
въ перев.“.

Малиновкѣ. Посвящаетел Вар-
варѣ Александровнѣ Мей. Стих.
(№ 25, стр. 585.)

Отрывокъ изъ IV пѣсни „Поте-
раннаго рая“, Милтона. (Онъ кон-
чилъ рѣчь... три раза измѣнило.) Стих.
(№ 30, стр. 713.)

* Отвѣтъ фельетонисту. Стих. (№
48. стр. 1186.)

Пѣсня. (Али мать меня рожала.
Изъ Мицкевича.) Стих. (№ 49, стр.
1201.)

1858.

Грузинкѣ. (Сырокомли-Кондратовича). Стих. (№ 1, стр. 9.)

Изъ Гѣте. (Нѣтъ, только тотъ,
кто зналъ.) Стих. (№ 2, стр. 33.)
Перепеч. въ изд. Гербеля „Полн.
собр. соч. Гѣте въ перев. русск.
писат.“ Т. І. (1878 г.) стр. 17, подъ
загл. „Пѣсня арфиста“.

Галатэя. (Посвящ. графу Федору
Петровичу Тотстому.) Стих. (№ 5,
стр. 129.)

Грушенька. (Передѣлка изъ Бе-
ранже.) Стих. (№ 7, стр. 198.)

Отголоски думокъ. (Волынская.)
3. Пьетъ и иллашетъ казакъ. Стих.
(№ 8, стр. 224—225.) Перепеч. въ
изд. Гербеля „Славянскіе поэтны“,
подъ загл. „Суженый. Малорусск.
пѣсня“, стр. 41.)

Дѣсстры милосердія. (Пере-
дѣлка изъ Беранже.) Стих. (№ 13,
стр. 371.)

Пѣсни Анакреона. Пѣсня Ш.
Эротъ. ХХ. Дѣвушкѣ. ЛІХ. Фракій-
ской кобылицкѣ. Стих. (№ 17, стр.
487.)

Изъ Анакреона. Пѣсня XXIX,
Ваонилу. Стих. (№ 19, стр. 547.)

Изъ Анакреона. Пѣсня XLVI.
Любовь, Стих. (№ 20, стр. 575.)

Въ день пляшни моего доктора.
(Изъ Беранже.) Н. С. Курочкину.
Стих. (№ 20, стр. 590.)

Невинной душкѣ. Съ грѣхомъ
пополамъ, изъ Сырокомли. (Посвящ.
Миханлу Андреевичу Загуляеву.)
Стих. (№ 21, стр. 603.)

* Арашка. Стих. (№ 22, стр. 631.)

Церера. (Посвящ. графу Григорію
Александров. Кушелеву-Безбородко.)
Стих. (№ 23, стр. 659.)

LXXV

Притча пророка Наоана. 1—18.
Стих. (№ 25, стр. 715.)

Домовые Монглии. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 26, стр. 743.)

Нять этажей. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 27, стр. 771.)

Мой челнокъ. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 28, стр. 799.)

Аннеточка - Аннетка. (Изъ Беранже.) Стих. (№ 30, стр. 851.)

Стглазили. (Передълка изъ Беранже.) Стих. (№ 32, стр. 927.)

* Одуванчики. (Посвящает. всѣмь барышнямъ.) Стих. (№ 33, стр. 946.)

Изъ Гейне. Я легъ и спалъ — такъ сладко спалъ. Стих. (№ 34, стр. 974.)

Фортупа. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 35, стр. 1001.)

Два гренадера. (Изъ Гейне.) Стих.
(№ 36, стр. 1025.)

Изъ Гейне. LXIV. Мнѣ ночь сковала очи. Стих. (№ 37, стр. 1053.)

Изъ Гейне. (Intermezzo.) II. Изъ слезъ моихъ выросло много. ХХ. Отчего поблѣднѣла весной. Стих. (№ 38, стр. 1089.)

Народъ помнить. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 39, стр. 1121.)

Изъ Гейне. (Intermezzo.) XLV.
Въ лучезарное лѣтнее утро. Стих.
(№ 39, стр. 1135.)

Мой кафтанъ. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 40, стр. 1153.)

Изъ Гейне. (Intermezzo.) LI. Отравой полны мои пѣсни. LVIII. Вѣтеръ воетъ межъ деревьевъ. LXII. Ногрѣбенъ на перекресткѣ. Стих. (№ 41, стр. 1185.)

Похвальное слово каплунамъ. (Изъ Беранже.) Стих. (№ 42, стр. 1221.)

„Стараго платья продать!“ (Изъ Беранже.) Стих. (№ 43, стр. 1261.)

Рыжая Жанна. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 44, стр. 1291.)

Маркитантка. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 50, стр. 1505.)

1859.

Мой уголокъ. (Мон petit coin.)
Изъ Беранже. Стих. (№ 1, стр. 21.)

Фрески: Дафна. Стих. (№ 3, стр. 71.)

Школьный учитель. (Изъ Беранже.) Стих. (№ 5, стр. 117.)

* Пѣсня: Что ты, зорька, что рожденца желанная. Стих. (№ 10, стр. 259.)

Кошка. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 13, стр. 358.)

Зяблику. Стих. (№ 16, стр. 421.)

Морской призракъ. (Изъ Гейне.)
Стих. (№ 18, стр. 484.)

Панъ Тадеушъ. (Отрывокъ изъ поэмы Мицкевича). Итовскіе лѣса,— бездонныя пучины! Стих. (№ 22, стр. 598.)

Облава. (Изъ „Пана Тадеуша“.)
Стих. (№№ 23 и 24, стр. 625—626
п 654—655.)

Каварейка. Стих. (№ 28, стр. 762.)

Свободный. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 37, стр. 1023—1024.)

Аполлонъ. (Изъ Гейне.) Стих.
№ 38, стр. 1018.)

Метла. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 39, стр. 1077.)

Сосѣди. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 40, стр. 1113.)

Лѣсная тыль. (Изъ Гейне.) Стих.
(№ 41, стр. 1132.)

И быть тому! („Ainsi soit-il“.)
(Изъ Беранже). Стих. (№ 42, стр.
1157.)

* Трынъ-трава. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 43, стр. 1191.)

Звонарь. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 44, стр. 1213.)

Новый Діогенъ. (Изъ Беранже.)
Стих. (№ 45, стр. 1249—1250.)

Скорохъ. (Изъ Беранже.) Стих.
(№ 47, стр. 1310—1311.)

Номаре. I—IV. (Изъ Гейне.) Стих.
(№ 48, стр. 1345.)

LXXVI

Чуру. Стих. (№ 49, стр. 1370.)

Деревня. (Посвящ. Надеждѣ Дми-
тріевнѣ П—вой.) Стих. (№ 52, стр.
1465.) Перепеч. съ вступленіемъ въ
„Петербург. Листкѣ“ 1866 г.

1860.

Изъ Чайльдъ-Гарольда: Не го-
ворите больше мнѣ о сѣверной красѣ
британки. Стих. (№ 11. Стр. 281.)

Книга Іова. (Гі. 38 и 39.) Стих.
(№ 10 и 12. Стр. 257 и 313.)

Дѣвушка и голубь. (А. С. Одынца.)
Стих. (№ 13. Стр. 341.)

Альфусъ. (Моравское преданіе.)
(Посвящается С. С. Рехневскому.)
Стих. (№ 23. Стр. 657—658.)

* Знаешь-ли, Юлинька? (Ю. П.
Л—ной). Стих. (№ 24. Стр. 785.)

Еврейскія пѣсни. 1. Кто это,
ливаномъ и смирной. П. Хороша ты,
хороша. III. Сестра, все сердце
намъ до тла. IV. Отчего-же ты не
спишь? V. Всѣ шестьдесятъ моихъ
царицъ. VI. Словно пальма, величава.
VII. Ты—Сіона звѣзда. Стих. (№№
25 и 28. Стр. 813 и 897.)

* Облака. (Изъ альбома.) Стих. (№ 28. Стр. 897.)

Зима. (Пѣсня Беранже, на головъ
„Дѣвушка-птичка“). Стих. (№ 29.
Стр. 925.)

Шельмъ фоцъ-Бергенъ. (Изъ Гей-
не.) Стих. (№ 30. Стр. 953.)

Покойнымъ. Стих. (№ 31. Стр.
981—982.) Подпис. Л. М.

* Любѣ. (Взгляните на лінії. Эпип-
графъ.) Стих. (№ 43. Стр. 1322.)

Мимо, красавцы, мимо! (Изъ
Беранже.) Стих. (№ 52. Стр. 1596.)

1861.

Жена. (Бѣлорусская сказка В.
Реутта.) Стих. I-VI. (№ 8. Стр.
231—232.)

Пѣсня. Изъ Сырокомли: Корольки.
Стих. (№ 10. Стр. 293.)

Волхвъ. (Николаю Оедоровичу
Щербинѣ.) Стих. (№ 11. Стр 340.)

Прежде было лучше. (Пѣсня
Сырокомли.) Стих. (№ 13. Стр. 405.)

Ледаяцкая. (Залесскаго.) Перев.
стих. (№ 17. Стр. 529.)

Завоеватель и старецъ. (Изъ
Беранже.) Стих. (№ 6. Стр. 171.)
Везъ подпиcи. Въ содержаніи же
№ сказано: Перев. В. Любича-Ро-
мановича. Намъ незвѣстно кому при-
надлежить это стихъ, но въ собр.
сочин. Мея, изд. Кушелева-Безбо-
родко оно помѣщено какъ привад-
лежашее Мею.

Шиллеръ въ переводъ
русскихъ писателей.

1857—1860.

Вечеръ. Стих. (Т. 1. 1857. Стр.
12—13.)

Прощаніе Гектора. (Т. 1. 1857.
Стр. 93—94.)

Амалія. Стих. (въ исправл. видѣ).
(Т. 1. Стр. 101.)

Ожиданіе. Стих. (Т. 1. 1857.
Стр. 104—106.)

Руссо. Стих. (Т. 1. 1857. Стр.
227.)

Альпійскій стрѣлокъ. Стих. (въ
исправл. видѣ). (Т. 1. 1857. Стр.
191—193.)

Теофанія. Двустилие. (Т. 1. 1857.
Стр. 250.)

Дѣ дороги. Четверостилие. (Т.
1. 1857. Стр. 250.)

Красота и радость. Четверости-
шіе. (Т. 1. 1857. Стр. 251.)

Художественный мостъ. Двусти-
шіе. (Т. 1. 1857. Стр. 255.)

Графъ Эбергардъ Грейнеръ. Со-
енная пѣсня. Стих. (въ исправл.
видѣ). (Т. II. 1857. Стр. 72—75.)

Нуншевая пѣсня. Стих. (Т. II.
1857. Стр. 82—83.)

Нуншевая пѣсня для Сѣвера.
Стих. (Т. II. 1857. Стр. 84—86.)

LXXX

Дома. (Изъ Гейне: „Die Heimkehr“.) I. Было въ жизненных потемкахъ. IV. По лѣсу брожу я и плачу. LV. Сегодня у насъ вечеринка. LXI. Хотѣль бы въ единое слово. LXXV. Я и самъ въ былые годы. — Лорелен. Стих. (№ 5, стр. 48—50, отд. Смѣсь, въ приложеніи къ статьѣ Григорьева „Г. Гейне“.)

1860.

Испанскіе Атриды. (Изъ Гейне.) Стих. (№ 8, отд. І, стр. 270—278.)

1861.

Гдѣ ты? Стих. (№ 2, отд. І, стр. 44).

Аөинской дѣвушкѣ. (Изъ Байрона.) Стих. (№ 5, отд. І, стр. 34.)

Скажите, зеленые глазки. Стих. (№ 6, отд. І, стр. 68.)

Съ картины Ораса Верне. (Повсѣщается графу Григорію Александровичу Кушелеву-Безбородко.) Стих. (№ 7, отд. І, стр. 1—2.)

Обманъ. Стих. (№ 8. Отд. І. Стр. 36—38.)

Солнечный лучъ. (Стихотвореніе Pierre Dupont.) (№ 10, отд. І, стр. 3—4.)

1863.

Энни Лехроэнъ. (Шотландская летенда). Посмертное стих. (№ 1, отд. І, стр. 38—42.)

Дамскій Вѣстникъ.

1860.

Шлясунья. (Помпейская фреска.) Стих. (№ 1 (Юль), стр. 3.) Подъ стих. дата: 1859 г.

Ласточка.

1860.

Ты печальна... (Княжнѣ Варварѣ

Александровнѣ Кропоткиной.) Стих. (№ 2. февраль. Стр. 69.) Подъ стих. дата: С. Кораллово. 30 июля, 1857 г.

Семейный Кругъ.

1860.

*Памяти Гейне. Стих. (№ 31. Стр. 110.)

Ангеламъ - хранителямъ. (Изъ Гейне.) Стих. (№ 31. Стр. 110.)

*Нисьмо къ вздат елю „Семейнаго Круга“. (О корректурѣ, № 32. Стр. 151—152.)

*Замѣтки и вопросы: корректура и корректория. (№ 34. Стр. 196—197, № 35. Стр. 222—223 и № 42. стр. 69—71.)

*Обязанности корректора. (№ 36. Стр. 240—241.)

Цвѣточница и могильщикъ. (Изъ Беранже.) Стих. (№ 47. Стр. 173—174.)

Свѣточъ.

1860.

Фирдуси. (Изъ Гейне.) Стих. (Кн. II. Отд. І. Стр. 1—7).

*Швейка. Разсказъ. (Кн. II. Отд. І. Стр. 109—118).

Нѣсня: Какъ наладили: „Дуракъ“. Стих. (Кн. III. Отд. І. Стр. 23.)

Видѣніе. Стих. (Кн. V. Отд. І. Стр. 1—4.)

Простолюдинъ. (Изъ Беранже.) Стих. (Кн. V. Отд. І. Стр. 13—14.)

По-грибы. (Пѣсня иззъ оеры: Швановская ночь. Музыка М. А. Балакирева.) Стих. (Кн. V. Отд. І. Стр. 16).

Мое призваніе. (Изъ Беранже.) Стих. (Кн. VII. Отд. І. Стр. 1—2).

Фальцграфиня Ютта. (Изъ Гейне.) Стих. (Кн. VII. Отд. І. Стр. 3—4.)

Пѣсни Гейне. I. Рано утромъ в гадаю. II. Шатаюсь я изъ-угла-въ

LXXXI

уголь. III. Бродилъ я подъ тѣнью
деревьевъ. IV. Милал—милал, ручку
на сердце. V. Колыбель моихъ стра-
даній. VI. Подожди, морякъ суровый.
VII. Въ Рейнѣ зеркальномъ глядится.
VIII. Я сначала струсилъ. ІХ. Кн-
парисами, вязями розъ, золотой ми-
шурой. Стих. (Кн. ІХ. Отд. І. Стр.
1—6.)

Пѣсня. (Ты, житье мое.) Стих.
(Кн. ХІ. Отд. І. Стр. 64.)

*Чубукъ. (Листки изъ какого-то дневника.) Разсказъ. (Кн. XII. Отд. I. Стр. 63—108.)

1861.

*Батя. Разсказъ. I—III. (Кн. I. Од. I. Стр. 111—162.)

*Ау—ау! Стих. (Кн. Н. Отд. I. Стр. 67.)

Краковецъ въ Литвѣ. (Изъ Сы-
рокомли. Посвящено А. С. Рехнев-
скому.) Стих. (Кн. III. Отд. I. Стр.
5—6.)

Двѣ смерти. (Думка І. Б. Зале-
скаго.) Стих. (Кн. IV. Отд. I. Стр.
35—36.)

Голубь - вѣстникъ. (Беранже,
1826 г.) Стих. (Кн. V. Отд. I. Стр.
1—2.)

*Пѣсня: Какъ вечерорѣ мнѣ молодеженькѣ. (В. В. Крестовскому.) Стих. (Кн. VI. Отд. I. Стр. 47.)

Каррикатурный листокъ.

Прилож. къ „Святочу“.

1860.

*Доля и недоля. (Изъ Гейне. Повсящается Николаю Степаловнуку Курочкину.) Стих. (Вып. Х. Стр. 12.)

Несовершенство. (Изъ Гейне.)
Стих. (Вып. XII. Стр. 11—12.)

Время.

1861.

*Спишь ты и не слышаешь. Стих.

(Т. І. № 2. Стр. 356.) Это пере-
водъ изъ Красписскаго.

Лѣшій. Стих. (Т. І. № 2. Стр. 411—416.)

Время. (Мысль незвѣстнаго по
имени сѣверо-американскаго поэта.)
Стих. (Т. ІІ. № 3. Стр. 191—192.)

*Надъ гробомъ. Стих. (Т. ІІІ. № 5. Стр. 60.)

Петербургскій Вѣстникъ.

1861.

Комаръ. (La mouche. Изъ Беран-
же.) Стих. (№ 1. Стр. 3.)

Царь Рампсенить. „Romanzero“
Гейне. Съ предислов. Стих. (№ 9.
Стр. 186—187.) Подъ стих. дата:
21 окт. 1860 г.

Камен. I—VI. (Николаю Пвано-
вчу Кролю.) Стих. (№ 15. Стр.
331—332.)

*Я не обманывалъ тебя. Стих.
(№ 24. Стр. 542.)

1862.

Посвящение Тартара. (Съ голоса
Беранже.) Стих. (№ 9. Стр. 139—
140.)

Сѣверная Пчела.

1861.

Князь Александръ Невскій.
Стих. (№ 86. Стр. 341—342.) Пе-
репеч. въ „Народномъ Гтеніи“ 1861 г.

Жиды. Стих. (№ 98. Стр. 393.)
Дата: 8 апр. 1860 г.

Отроковица. Стих. (№ 144. Стр. 585.)

Самисонъ. Стих. (№ 177. Стр. 719.)

*Спишь пора. Стих. (№ 202. Стр 827.)

*19-е октября 1861 года. Стих. (№ 250. Стр. 1036.)

*Лицентамъ. Застольная пѣсня.
Стих. (№ 250. Стр. 1036.) Оба по-

LXXVIII

Изъ Виктора Гюго: Сиросил они: „Какъ въ летучихъ волнахъ“. Стих. (№ 9, стр. 199.)

Тапственная кипга. (Средневековая легенда.) Стих. (№ 6, стр. 121—125.)

*Тапственное путешествие мистера Фатић-Жегараља. Разсказъ Леона Гозлана. (№ 9 и 10, стр. 200—207 и 225—229.)

Пряничный человекъ. Разсказъ Диккенса. (№ 11, стр. 238—243.) Оба разсказа безъ измени переводчика.

Похититель меда. 19-я идилія Феокрита. Посмертное стихи. (№ 17, стр. 365.) Дата: 10 апр. 1862 г.

1864.

*Кукла. (Изъ Сырокомли.) Посмертное стихи. (№ 1, стр. 9.)

*Буря. Драха Шекспира. Дѣйствіе первое. Переводъ. (№ 10, стр. 145—151; посмертное.) Дата: апрѣль 1862 г.

1865.

Отрывокъ изъ Чайльдъ-Гарольда. (Байрона): „Прости, прости, мой край родной!“ Посмертное стихи. (№ 8, стр. 113.)

1867.

*Близнецы. (Идилія Феокрита.) Посмертное стихи. (№ 1, стр. 2—3.) Дата: 1 апрѣля 1862 г.

Иллюстрированная Газета.

1866.

*Молодой мѣсяцъ. Стих. (посмертное). (Т. XVII. № 8, стр. 123.)

Петербургскій Листокъ.

1866.

*Деревня. Посмертное стихи. (№ 37, въ отд. фельетона). Стихи эти доставлены пріятелем поэта Вас. Вас. Толбивнымъ († 1869); въ них только начальныя 16 строкъ являются новыми, остальныя напечатаны въ собранияхъ сочин. Мея. Подъ этими строками, составляющими какъ бы вступленіе, выставлено: 1847.

Поэзія Славянъ.

1871.

Безюлье. (Пашка въ полѣ, рыбка въ тинѣ). Малорусская пѣсня. (Стр. 40.)

Суженный. (Пьегъ и илляшъ ка-закъ). Малорусская пѣсня. (Стр. 41.)

Три сестры. (Въ полѣ широкомъ желѣзомъ копыть.) Малорускал пѣсня. (Стр. 42.)

Червонно-русскія пѣсни. І. У сөйдкі сынъ молодчикъ. Нана. (Стр. 42.)

Моравскія пѣсни. І. Старый мужъ (У молодки Наны.) III. Лучше. (Лучше кукола пшеница.) IV. Смерть матери („Титенька-голубчикъ, гдѣ моя роднал?“) (Стр. 144, 146.)

Изъ поэмы „Гайдамаки“, Т. Шевченко: 1. Пиръ въ Лисянкѣ. 2. Гонта въ Умани. (Стр. 189—192.)

Пѣсня: Охъ, былъ конь и у меня— (изъ Щеголева) (Стр. 196.)

Молодецъ. (Изъ Ходзько) (Стр. 426.)

Изъ Мицкевича: І. Святезліка. Н. Ренегатъ. ІІІ. Вилія. (Стр. 430—433 и 441.)

Изъ Б. Зацѣскаго: І. Ледащая. Н. Дѣ смерти. (Стр. 503.)

Изъ Э. Одынца: Дѣ вушка и голубь. (стр. 505—506.)

LXXXIV

Изв. Л. Кондратовича (Сыро-
комли): 1. Прежде было лучше. П.
Капралъ Терефера и капитанъ Шер-
петшна. (Стр. 524—528.)

Англійскіе поэты.

1875.

Изв. первой и четвертой пѣсни
„Потеряннаго Рая“, Мильтона. (Стр.
141—145.)

Нѣмецкіе поэты.

1877.

Изв. Гете: Нѣтъ, только тотъ, кто
звалъ (стр. 148.)

Изв. Шиллера: I. Вечеръ. (Стр.
226.) Н. Амалія. (Стр. 229.) ІІІ.
Ожиданіе (стр. 232.) IV. Графъ Эбер-
гардъ Грейнеръ. (стр. 243.) V. Изъ
„Гагера Валленштейна“. (Стр. 278
—282.) VI. Изъ трагедіи „Димитрий
Самозванецъ“ (Стр. 316—318.)

Изв. Гейне: I. Царь Рамисенить.
(Стр. 464.) Н. Шельмъ фонъ-Бергенъ.
(Стр. 467.)

Русскіе поэты.

1873.

Стихотворенія: I. Запѣвка. Н. Хозавнъ. III. Спаситель. IV. Изъ поэмы „Цѣты“. V. Изъ драмы „Сервилія“. VI. Изъ драмы „Псковитянка“. (Стр. 550—557 и во 2-мъ изданіи (1880 г.) стр. 585—589, причемъ выключены: „Спаситель“ и изъ драмы „Сервилія“.)

Сборникъ стихотв. изъ 54
русскихъ поэтовъ.

1881.

Стихотворенія: I. Хозавнъ. Н.
Рускан пѣсня. (Капъ у всѣхъ-то
людей свѣтлый праздничекъ.) III. Ру-
салька. IV. Запѣвка. V. Отойді отъ
меня, сатана. (Стр. 751—766.)

Русская Старина.

1882.

*Нѣснь Вячеслава Ганки. (Несгубить народа.) Переводъ съ чешскаго. Посмертное стихотв. (Т. XXXVI. Кн. ХІ. Ноябрь, стр. 286.) Дата: 1860 г.

Кромѣ упомянутыхъ всѣхъ изда-
ній, Мей сотрудничалъ въ „Сираво-
номъ Энциклопедическомъ Словарѣ“
А. В. Старчевскаго (1854—1856),
о чемъ упоминается какъ въ преди-
словіи къ словарю, такъ и въ объ-
явленіяхъ о помъ.

Отдѣльныя изданія.

Царская невѣста. Драма въ трехъ дѣйствіяхъ Л. Мел. М. 1849. Унверсит. тип. 8 д. л. Стр. 92 и 2 нен. (Цензоръ В. Лешковъ.)

Слово о итъку Игорѣвѣ. сына
Святъславля, внука Ольгова. Пере-
водъ Л. Мел. М. 1850. Унверсит.
тип. 8 д. л. Стр. 30. (Цензоръ В.
Лешковъ.)

Теже, съ русскимъ заголовкомъ.
Снб. 1856. Тип. Ими. Акад. Наукъ.
32 д. л. 47 стр.

Письма объ Индіи ки. А. Д. Салтыкова. Переводъ съ французскаго. М. 1851. Унверс. тип. 8 д. л. 210 стр. (Цензоръ, д. Ржевскій.) На книгѣ имень переводчика не обозначено.

Сервилія. Драма въ пяти дѣй-
ствіяхъ Л. Мел. Снб. 1854. Тип.
Королева. 8 д. л. Стр. 104. (Цензоръ
А. Фрейганъ.) Оттискъ изъ „Отечеств.
Записокъ“.

Охота. Л. Мел. Снб. 1856. Тип.
Ими. Ак. Наукъ. 24 д. л. Стр. 91.
(Цензоръ В. Векетовъ.) (Оттискъ
изъ „Библиот. для дачъ“.)

Извѣты. Посвящается графу Григорію Александровичу Кушелеву. Безбородко. Снб. 1857. Тип. Ими. Ак. Наукъ. 64 д. л. Стр. 2 нен. и

LXXXV

18. (Цензоръ И. Лажечниковъ.) Именны
автора на книгѣ не обозначено.

Стихотворенія Л. Мел. Спб. 1857.
Тип. Имп. Ак. Наукъ. 64 д. л.
Стр. VIII и 250. (Цензоръ: И. Гон-
чаровъ и В. Бекетовъ.) Изданіе придв.
книгопр. Александра Смирдина (сына).

Димитрій Самозванецъ. Неокон-
ченная трагедія Ф. Шиллера. Пере-
водъ Льва Мел. Спб. 1860. Тип. и
изд. Θ. Стелловскаго. 8 д. л. Стр. 64.
(Цензоръ Обертъ.) Оттискъ изъ „Дра-
матич. Сборника“.

Исковитянка. Драма въ пяти дѣй-
ствіяхъ. Съ примѣчавіями, Л. Мел.
Спб. 1860. Тип. и изд. Θ. Стеллов-
скаго. 8 д. л. Стр. 128. (Цензоръ
Обертъ.) Оттискъ изъ „Драматич.
Сборника“. Къ этой пьесѣ напис.
музыка К. П. Вильбоа.

Царская невѣста. Драма въ че-
тырехъ дѣйствіяхъ Л. Мел. Изданіе
второе, исправленное. Спб. 1861.
Тип. и изд. Θ. Стелловскаго. 8 д. л.
Стр. 103. (Цензоръ Обертъ.) Оттискъ
изъ „Драматич. Сборника“.

Сервилия. Драма въ пяти дѣй-
ствіяхъ, Л. Мел. Спб. 1861. Изд.
второе. 8 д. л. Стр. 285. (Цензоръ
Е. Волковъ.) Оттискъ изъ „Драматич.
Сборника“.

Лагерь Валленштейна. Драмати-
ческое стихотвореніе Шиллера. Пере-
водъ Льва Мел. Спб. 1861. Тип. и
изд. Θ. Стелловскаго. 8 д. л. Стр. 63.
(Цензоръ Е. Волковъ.) Оттискъ изъ
„Драматическаго Сборника“.

Сочиненія и переводы Льва Мел.
Книга первая. Вылины и пѣсни. Спб.
1861. Тип. С. Сѣдинкина. 8 д. л.
Стр. 4 нен. и 215. (Цензоръ П.
Новосильскій.) Изданіе Е. П. Печат-
Сина.

Сочиненія Л. А. Мел. Три тома.
Спб. 1862—1863. Тип. Рюмина и
Комп. 8 д. л. Стр. 579, 349 и 2 нен.
1 642 и VIII. (Цензоры: Е. Вол-

ковъ и В. Бекетовъ.) Издание графа
Г. А. Кушелева-Безбородко.

Нѣсни Беранже въ переводѣ Л.
А. Мел. Издание Н. Г. Мартынова.
Спб. 1887. Тип. Безобразова. 12°.
107 стр.

Святочная пѣсня въ прозѣ. Со-
чиненіе Чарльза Диккенса. Пере-
водъ Л. А. Мел. Изд. Н. Г. Мар-
тынова. Спб. 1887. Тип. Тов. Общ.
Пользова. 8°. 59 стр.

Предчувствіе. Разсказъ камер-
гера Короля Станислава - Августа.
Пер. съ польск. Л. А. Мел. Спб.
1887. Тип. Товарищества Общ. Пользова.
8°. 24 стр.

Батрачка. Повѣсть Шевченко.
Переводъ съ украинскаго. Л. А. Мел,
изд. Комитета Грамотности. Съ кар-
тинами. Ц. 10 к. Типографія Стасю-
левича. 24°. Печат. 10,000 экз.

Тоже, издание Н. Г. Мартынова,
съ портретомъ Шевченко. Спб. 1886.
Типографія Безобразова. 8°. 18 стр.
Печ. 5000 экз.

Тоже, второе изд. Н. Г. Марты-
нова. Тип. Тов. Общ. Пользова. Печа-
тано 5000 экз.

Охота, разсказы: 1) Сборное Во-
скресенье. 2) Медвѣйья травля. Со-
чиненія Л. А. Мел. Изд. Н. Г. Мар-
тынова. Спб. 1887. Тип. Товар. Общ.
Пользова. 8°. 28 стр.

Крилычъ. Повѣсть. Нѣсколько
листковъ изъ записокъ **. Изд. Н.
Г. Мартынова. Спб. 1887. Типогр.
Тов. Общ. Пользова. 8°. 36 стр.

Софья. (Продолженіе повѣсти „Ки-
рылычъ“). Изд. Н. Г. Мартынова.
Спб. 1887. Тип. Тов. Общ. Пользова.
8°. 32 стр.

Чубукъ. Листки изъ дневника *.
Разсказъ. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб.
1887. Тип. Товар. Общ. Пользова. 8°.
34 стр.

Гриненникъ. Неправдопонодобное
событие. Разсказъ. Изд. Н. Г. Мар-

LXXXVI

тынова. Спб. 1887. Тип. Тов. Общ. Польза. 8°. 24 стр.

Батя. Правдивый разсказъ. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб. 1887. Типогр. Тов. Общ. Польза. 8°. 39 стр.

На паперти. Изъ диевника ***. Разсказъ. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб. 1887. Тип. Тов. Общ. Польза. 8°. 33 стр.

Три разсказа: 1) Казусь. 2) Испания диковинки. 3) Швейка. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб. 1887. Типогр. Товар. Общ. Польза. 8°. 25 стр.

Община Илатона. (Въ обраб. ткъ Бартелеми.) Изложеніе Л. А. Мея. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб. 1887. Тип. Тов. Общ. Польза. 8°. 19 стр.

Мортретъ Л. А. Мея, рисован. художникомъ Борелемъ, изданіе Портретной Галерен Мюнстера. 4°. Тотъ же портретъ, рѣзанный на леревѣ А. Зубчаниновымъ. Изд. Н. Г.

Мартынова. 4° и 8°. (Приложенъ къ полному собранію).

Мортретъ Л. А. Мея въ молодости, гравирован. на стали. Изд. Н. Г. Мартынова, in folio avant la lettre. Печатанъ въ типографіи Ерокгауза въ Лейпцигѣ только 200 экз., на слоновой бумагѣ.

Тотъ же портретъ въ 8°, приложенъ къ полному собранію сочиненій.

Первое полное собраніе сочиненіе Л. А. Мея. Изд. Н. Г. Мартынова, въ 5 томахъ, съ 2 портретами автора и 3 авторографами. Спб. 1887. Печатано въ типографіяхъ В. Безобразова и Товарищества Общ. Польза.

Левъ Александровичъ Мей. Критико-біографическій очеркъ съ библиографіею. Изд. Н. Г. Мартынова. Спб. 1887. Тип. В. Безобразова. 8°. 86 стр.

12

ОБОРОТЕНЬ.

(Посвящается Надеждѣ Андреевиţ Загуляевой.)

Дѣло-то было давно, не теперь,
Пстинно было... Кто хочетъ, не вѣрь...
Только вѣдь правды нигдѣ не схоронишь —
Въ землю не спрячешь, конемъ не догонишь —
Въ щелку пролѣзетъ, изъ рукъ улетитъ,
Въ морѣ не тонетъ, въ огнѣ не горитъ....
Ладно! П рѣчь не о ней.... А срубили,
Въ старое время, село мужчины,
П довелось имъ — знать пришлые были —
Въ самомъ лѣсу жить, у Камы-рѣки.
Ну, и живутъ они тамъ, поживаютъ,
Церковь построили, — правятъ свой толкъ,
Да на досугѣ звѣришекъ стрѣляютъ....
Вотъ и повадился въ гости къ нимъ волкъ...
Только чудной... ни скотины не тронетъ,
Ни человѣка, а бродить себѣ,
Бродить по задворкамъ, воетъ да стонетъ,
Словно покойника чуетъ въ избѣ.
Такъ-то онъ въ зему съ недѣлю шатался.
П надоѣлъ же, да самъ и попался!
Нарень пришелъ на побивку съ Москвым.
Эдакой бойкой, что миромъ рѣшили:
«Митька, тебя не спосить головы!»
Ну, а что дѣвки — такъ крѣпко любили,
П не за даромъ: плясунъ былъ, пѣвецъ —
Будь не гуляка, совсемъ молодецъ!
Въ рукъ топоръ ли, ружье ль, аль ніголка,
Али хоть шлю какое, аль ломъ, —
Дѣло горитъ у него, что огнемъ.
Вотъ и озлился нашъ Митька на волка:
— «Живу не бытъ, — не добьঁ, не досплю,
А завывалу, Богъ святъ, подстрѣлю!
Эдакъ навоетъ къ намъ цѣлое стадо!»
Да!... Побожился, — и въ лѣсъ... Дѣдать, пождать
Вечеръ, а парня въ избѣ не видать....

13

— Что такъ? Далёко зайдти бы не надо:
Тутъ до трущобы, до самой, съ версту,
А молодежникъ — кусты на счету;
Тутъ и дѣвчонкамъ дорога знакома....
Знать загулялъ? Будеть къ завтрему дома.»
Завтра въ ворота, а Митьки всё нѣтъ:
Кажется, парню прійдти бы чѣмъ свѣтъ,
Анъ не видеть... А метелица стала,
Гдѣ по колѣно сугробъ наметала,
Гдѣ и подъ застреху... — «Да!» говорятъ,
«Пусть погулялъ бы, а если плутаетъ?
Да вѣдь и волкъ-то не то — чтобъ свой братъ!
Вонъ, пономарь со двора выѣзжаетъ:
Хотъ обокликнулъ бы, что ли, въ лѣсу...»
Ну, пономарь, видно, гдѣ покуликалъ:
— «Клпкалъ, молъ, братцы, я Митьку-то, кшкалл.
Не обозвался... Вотъ то-то оно:
Ужъ не того ли онъ? Вишь — холодно!»
Бабы подслушали: — «Страхи какіе!
Батюшки! слышали? въ голосъ ревутъ:
Митька замерзтъ! Вонъ, никакъ и везутъ!
Точно: изъ стана везутъ... понятне...»
Подлинно: ѣхали два мужика,
Съ рóрвальней Митьку въ избу притащили,
Шубой накрыли, на печь уложили....
Три-дня ворочать не могъ языка,
Три дня метался на печкѣ, покуда
Знахаря, міромъ, ему не нашли,
И ужъ откуда добыли, откуда?
Богъ вѣсть!... Отыли изъ самой земли....
Вотъ, — какъ поправился Митька, — на сходкѣ
То разсказалъ, что во всемъ околоткѣ
Просто никто не повѣрилъ ему...
Вѣритъ просвирня, и то потому,
Что съ прихожанами разнаго толка...
Вòтъ что разсказывалъ Митька про волка:
— «Всуе побожишься — охъ, тлѣло!
Какъ побожился, въ нутрѣ заскребло....
Мнѣ бы и въ лѣсъ не впервой, да и звѣри —

14

Стало бы дѣло за-споромъ теперя,
Правду сказать, я не тò-что ружьёмъ, —

Просто: давай — пришібу кулакомъ.

Значитъ, ужъ съ волкомъ играть мнѣ не въ прятки:

Какъ подвернулся, — я щёлкъ, да и щёлкъ, —

Взвѣлъ — а душа-то и спряталась въ прятки....

Вижу я: ровно — и волкъ да не волкъ:

Какъ огромнется, да такъ-то не гоже,

Индо морозомъ подрало по кожѣ!

Это бы что!... Какъ взреветъ, сопостать.

Да вѣдь во весь человѣческій гоіось:

— «Что жь ты? Ружье не заряжено, братъ?»

Тутъ на мнѣ дюбомъ и поднялся волосъ...

Какъ я ужь выстрѣлилъ, какъ угодилъ

Прямо ему подъ лопатку — Богъ знаетъ!

Видѣлъ, что лытки ему подкослѣ,

Да самого меня такъ и шатаетъ,

Такъ и шатаетъ.... Упаль подъ сосну...

Только приподнялъ онъ морду-то: — Ну!

Видно, что знаешь ты токе сноровку:

Мѣченный жеребей рубпшь въ винтовку...

Счастливъ же ты, говорить, «молодецъ»!...

Былъ бы тебя, неклятому, конецъ...

Слушай!... За удалъ скажу тебя слово

Я про себя...

Не бывало такова

Парня, не то — чтобъ у васъ на селѣ,

А и подальше.... Да дѣвка сгубила:

Вотъ не взлюбила его, не взлюбила,

Знать уже за черные кудри его,

Знать за его за румяныя щеки...

Ей-то, какъ съ гуся вода — нпчего,

Да — вѣдь ему-то покоръ и попреки...

Ну, — не стерпѣлъ!... Складень съ шеи долой,

И на поклонъ прямо къ дѣду...

Тотъ внуку

Радъ: — «Помогу-молъ, да только, — ой, ой, —
Трудно тебя перенять-то науку!»

— «Ужь помоги-де, а я заслужу.»

— «Быть-тому-такъ: своему — удружу!»

15

И удружилъ: не проминуть бы году —
Парень готовъ и въ огонь былъ и въ воду.

Гдѣ, для потѣхи, заржетъ жеребцомъ,
Гдѣ пропорхнетъ золотымъ мотылькомъ,

Гдѣ прокукуетъ кукушкой рябою,

Гдѣ изъ воды красноерой плотвою

Выскочитъ, смернетъ съ крючка червяка

И одурачитъ въ глаза рыбака;

Гдѣ... да ужъ что тутъ!...

Алѣтъ онъ и макомъ,

И на дорогѣ свѣтилъ перстенькомъ,

Али — идетъ-кто, на ягоду макомъ —

Онъ земляникою — рдѣетъ кругомъ...

А протяни къ нему руку — уважитъ:

Свалитъ, что вихорь невзнузданный, съ ногъ,
Да и спаснбо, пожалуй, не скажетъ...

Видитъ дѣдъ: вышелъ отъ вучки прокъ...

— «Вотъ, говоритъ, научился... готово!

Только прослушай послѣднее слово:

Путъ и дорога тебѣ — всѣ мѣстá;

Чѣмъ только хочешь ты — тѣмъ обернися.

Лихъ — молодцомъ подходить берегися,

Буде не сняли святого креста;

А подойдешь, такъ — скажу тебѣ толкомъ —

Ужъ на меня не пеняй: убѣжишь

Въ лѣсъ, безъ оглядки, нечесанымъ волкомъ.

Вотъ-тебѣ сказъ мой п полно.... Прощай!

Я съ нимъ простился — и прямо къ зазноѣй:

Пѣночкой въ садикъ ея прилетѣлъ...

Вижу — гуляютъ сестрицы и обѣ

Садика краше... Я имъ и запѣлъ:

— «Охъ вы, дѣвицы-лукавицы!

Не гуляйте по цвѣтамъ,

Не ревнуйте ихъ, красавицы,

Ко сокольнимъ ко глазамъ.

Соколъ гонить за лебедкою,

Парень думаетъ о томъ,

Какъ бы дѣвицѣ молодкою

П одъ его вздремнуть крыломъ?»

16

Спѣлъ я, а краснымъ-то словно пріятно:

— «Чтò это, пѣночка нонече внятно
Нѣсню заводитт?... Да, правда: пора
Гдѣздышко вить ей съ утра до утра...»

Такъ-то она... А сестра-то: — «И елка
Словно въ цвѣту?... Посмотри:

Вотъ и пчелка

Такъ и жужжить...» А жужжить не пчела —
Я ихъ морочу съ досады и зла,
Я имъ жужжу, ужь была — не была:

— «Охъ вы, зорьки несподобныя!
Клѣтка къ клѣткѣ пригнанъ сотъ;
Обвощенъ; что слезы дробныя,
Изъ-подъ каждой каплетъ медъ;
А пройдетъ пора медовая:
Улей скутанъ, выбранъ сотъ,
Пчелки спятъ, — и чернобровая,
Хоть и съ милымъ, — а заснетъ...»

Всё прожужжалъ я, а имъ-то пріятно...

— «Чтò это пчелка-то нонече внятно,
Словно-бы рѣчи какія, жужжитъ?...»

Такъ-то она... А сестра говорить:

— «Видишь — вастала какая погода?
Чай изъ цвѣтовъ-то повысосетъ меда,
Чуетъ, что скоро и липовый сотъ,
Вотъ ей на солнцѣ и весело стало...
Надо быть, скоро Иванъ-то Купало?»

— «Скоро... А нà-сердцѣ кошка скребётъ...
Только подумать, что, много съ недѣлю,
Стлать мнѣ съ тобою въ свѣтелкѣ постелю,
Словно — кто пódъ-бокъ мнѣ хватитъ ножомъ...»

Какъ услыхалъ я, — повись наукомъ;
Съ вяза спустилъ паутину-другую,
Будто основу сновалъ бы какую,
Такъ вотъ и мычусь по ней челнокомъ.

— «Глянь-ка! наукъ-то какой! со крестомъ!»

Вотъ въ пузирёкъ бы его, да потомъ

Въ землю зарить бы подъ волчьимъ кустомъ:

17

Три-года жди, а въ Ивана-Купало
Вынешь жемчужину въ мелкий орѣхъ.»
Такъ-то она, а сестра ей:—«Вѣдь грѣхъ
Душу живьемъ зарывать...» — «Угадала!
Немъто наукъ-то показанъ въ душахъ?
Хоть раздави, такъ и то въ барышахъ...
Сказано: гадина! Вотъ посмотрѣ-ка:
Я его — разомъ!» Творецъ мой владыка!
Свѣту не возвидѣлъ я! Знать ужъ съ тоски,
Вѣткою хлысть поперекъ-то щеки!...
Такъ и сомѣла, что снѣгъ побѣлѣла,
Прыгнула—вѣтку-то, видно, достать,
Анъ не достала ее: улетѣла
Дышомъ ли? пышью ли? чѣмъ? — II не знать.
Вечеромъ сѣла опа у окошка,
II не вдогадъ ей, что противъ — сторожка:
Я кузнецомъ въ лоухѣ стрекочу,
Глазъ не свожу съ ней, а къ ней не скачу...
Вотъ и сидитъ она, будто горюетъ —
На небо смотритъ, колечко цѣлуетъ...
Я — какъ скачуся падучей звѣздой, —
Крикнула: «Звѣздочка! стой же ты, стой!
Ворога въ омутъ, и съ камнемъ на шеѣ,
А для него, ля милаго дружка,
Выдерни съ тѣломъ серью изъ ушка!»
Ну, ужъ и звѣрь, не бывалъ меня элѣе:
Кажется, вырвалъ бы дѣду языкъ...
«Такъ-то меня научилъ ты, старикъ?
Что тебѣ, лысому, навѣкъ достало,
Нашему брату и на день-то мало.
Вишь, запугалъ ни съ того — ни съ сего! —
Не побоюсь же, — какъ есть, — ничего,
Только бъ дождаться Ивановской ночи...»
Ждалъ и дождался, хоть не было мочи:
Зналъ, что она-то купаться пойдетъ...
Спрятался въ тину, подъ самой подъ плотъ,
Малою рыбкой... А ночь разгоралась —
Каждою лѣтней звѣздой величалась,
Съ мѣсяца словно рубаху сняла,

мей т, і.

2

18

Всѣ огоньки по болотамъ закгла...
Слышу — подходятъ и дѣвки купаться —
Думаю: Тутъ ли? И слышу, что тутъ...
— «Охъ, погоди же ты вдругъ раздѣваться!
Дай обморочить ихъ: пусть ихъ плывутъ,
Пусть ихъ, что утки, ныряютъ покуда,
Дай мнѣ дождаться завѣтнаго чуда:
Я изъ осоки постель постелю,
Я тебя «нашимъ» баюкать вели:
Пскра за нescрой, струя за струею,
Пѣсня за пѣсней, звѣзда за звѣздою, —
Все прогоритъ — пропоетъ надъ тобою...»
Такъ вотъ, и думаю — самъ не кажусь...
Незачѣмъ — въ волю въ водѣ нагляжусь...
Прыгнула съ плота, нырнула... и точно —
Кто ее въ руки мнѣ сунулъ нарочно...
Ну!... А распятіе было на ней,
Съ крѣпкимъ гайтанчикомъ — рви, не жалѣй...
Не поддалàся... Такая ужь дура!...
Что жь? вотъ и платится волчья-то шкура!»
Съ тѣмъ и издохъ...
Погляжу: на снѣгу, —
Богъ покарай меня, если я лгу, —
Парень — не волкъ, да румяный, здоровый...
Волчій на немъ полушубокъ, весь новый;
Только-что кровь запеклась на усахъ,
Да угольки потухаютъ въ глазахъ,
А по плечу — шемаханскаго шелка —
Сыплются кудри... Да ну!... Не до нихъ!...
Вѣдать, не вѣдаю — какъ я въ живыхъ?...»
Вотъ что разсказывалъ Митька про волка.

Дѣло-то было давно — не теперь,
Истинно было... кто хочетъ — не вѣрь!

19

РУСАЛКА.

(Софья Григорьевна Мей.)

Мечется и плачетъ, какъ дитя больное
Въ неспокойной люлькѣ, озеро лѣсное...

Тучей потемнѣло; брызжетъ мелкой зерпью —
Такъ и отливаетъ серебромъ да чернью...

Вѣтеръ по дубровѣ сѣрымъ волкомъ рыщетъ;
Молнія на землю жгучимъ ливнемъ прыщетъ;

И на голосъ бури, побросавши прялки,
Вынырнули сò-дна рѣзвыя русалки...

Любо некрещеннымъ въ бурю-непогоду
Книятить и пѣнать жаркой грудью воду,

Любо имъ за вихремъ перелетнымъ гнаться,
Громкимъ, звучнымъ смѣхомъ съ громомъ окликаться!...

Волны имъ щекочутъ плечи наливныя,
Чешутъ бѣлымъ гребнемъ кòсы разсыпныя;

Ласточки быстрѣе, легче пѣны зыбкой,
Руки ихъ мелькаютъ бѣлобокой рыбкой;

Огонькомъ подъ пепломъ щеки половѣютъ;
Яркимъ изумрудомъ очи зеленѣютъ.

Плещутся русалки, мчатся въ перегонку,
Да одна отстала—отплыла въ сторонку...

Къ берегу доплила, на берегъ выходитъ,
Блѣдными руками пвняки разводитъ;

Притаилась въ листвѣ на прибрежьѣ черномъ,
Словно бѣлый лебедь въ тростникѣ озерномъ...

2*

20

Вотъ-ужъ понемногу непогодь стихастъ;
Вѣтеръ съ листьевъ воду вѣникомъ сметаетъ;

Тучки разлетѣлись, словно птицы въ гнѣздѣ:
Бисеромъ перловымъ высыпали звѣздѣ;

Мѣсяцъ двоерогій съ неба голубова
Засвѣтилъ отломкомъ перстня золотова...

Чу! перепиваясь межъ густой осокой,
По водѣ несётся благовѣстъ далекой —

Благовѣстъ далекой по водѣ несётся
И волною звучной прямо въ душу льется.

Видится храмъ Божій, пѣснь слышна святая —
И сама-собою крестъ творить десная...

П въ душѣ русалки всéнощные звуки
Пробудили много и тоски и муки,

Много шевельнули страсти пережитой,
Воскресли много были позабытой.

Вотъ въ селѣ родимомъ крайняя избушка:
А въ избушкѣ съ дочкой няньчится старушка:

Бережетъ и холштъ, по головкѣ гладитъ,
Тѣштъ лентой алой, въ пёстрый ситецъ рядитъ...

Да и вышла жъ дѣвка при такомъ уходѣ:
Нѣтъ ея красивѣй въ цѣломъ хороводѣ...

Вотъ и боръ сосѣдній — тамъ грибовъ да ягодъ
За одну недѣлю наберешься на-годъ;

А начнутъ, подъ осень, грызть орѣхи бѣлки —
Сынь орѣхъ въ лукошки — близко посидѣлки.

Тутъ-то погуляютъ парни удалые,
Тутъ-то насмѣются дѣвки молодые!...

21

Дочь въ гостяхъ за прямкой пѣсни распѣваетъ,
А старуха дома ждётъ да поджидаетъ;

Огоньку добыла — на дворѣ ужь ночь —
Долго засидѣлась у сожѣдей дочка...

Оттого и долго: парень приглянулся
И лихой бѣдою къ дѣвкѣ подвернулся;

А съ бѣдою рядомъ ходить грѣхъ незванной...
Полюбился парень дѣвкѣ безталанной,

Такъ ей полюбился, словно душу вынулъ,
Да и насмѣался — разлюбилъ и кинулъ —

Позабылъ голубку сизокрылый голубь —
П остались бѣдной смѣхъ мірской да прорубь...

Вспомнила русалка — бѣлы руки гложетъ;
Рада бъ зарыдала — и того не можетъ;

Сотворить молитву забытую хочетъ —
Нѣтъ для ней молитвы — и она хоочетъ...

Только, пробираясь на село въ побывку,
Мужичокъ проснулся и стегаетъ сивку,

Лобъ, и грудь, и плечи крестно знаменуетъ,
Да съ сердцами на хохотъ окаянный плюетъ.

## Лѣшій.

(Николаю Ивановичу Липину.)

Двойнымъ, зелёнымъ строемъ,
Вдоль узкаго проселка,
Подъ снѣжной шапкой дремлетъ
П сósсенка, п ёлка;

28

Кинули рѣспубликѣ тѣнь на пол-щеки;
Одѣяло сбито, свернуто въ комокъ;
Съ головы скатился шелковый платокъ;
На груди сорочка ходитъ-ходенёмъ,
П коса сползаетъ по цлету ужомъ.

А за печкой кто-то нехотя ворчитъ:
Знать другой хозяинъ по ночамъ не спитъ!

Нà мужа съ женою смотритъ домовой
Н пачаетъ тихо дряхлой головой:
— «Сладко имъ соснулось: полночь на дворѣ...
Жучка призатихла въ теплой конурѣ;
Обошелъ обычнымъ я дозоромъ домъ —
Весело хозяить въ домикѣ такомъ!
Погреба набиты, закромà полны
Н на сѣновалѣ сѣна съ три кошь;
Отъ конюшни кучки снѣга отгребешь,
Корму дашь лошадкамъ, гривы заплетешь,
Сходешь въ кладовыя. отомкнешь замки —
Клади дорогія ломятъ сундукъ.
Все бы было ладно, все мнѣ понутру...
Только вотъ хозяйка намъ не ко двору:
Больно черноброва, больно молода, —
Нà сердцѣ тревога, въ головѣ — бѣда!
Кровь-то говорить, грудь-то высокъ...
Мвгомъ одурачить мужа-старика...
Знать и домовому не сплести порой
Бороду сѣдую съ чорною косой.
При людяхъ снѣется, а — глядишь — тайкомъ
Плачетъ да вздыхаетъ — знаю я по комъ!
Погоди жь, я съ нею шуточку сшучу
И отъ чорной думы разомъ отучу:
Только обоймется съ грезой горячо, —
Я тотчасъ голубкѣ лапу на плечо,
Зà косу поймаю, сдерну простыню —
Волей аль неволей грезу отгоню...
Этимъ не проймется, — пропадай она,
Баба-переметка, мужняя жена!

29

Всей косматой грудью лягу ей на грудь
И не дамъ ни разу наливной вздохнуть,
Защемлю ей сердце въ крѣпкіе тиски:
Скажутъ, что зачахла съ горя да съ тоски.

ПРЕДАНІЕ — ОТЧЕГО ПЕРЕВЕЛИСЬ ВИТЯЗИ НА СВЯТОЙ
РУСІІ.

СИВИРСКАЯ СКАЗКА.

Выѣзжали на Сафатъ рѣку, на закатѣ краснаго солнышка,
Семь удálыхъ русскихъ витязей,
Семь могучихъ братьевъ названныхъ:
Выѣзжалъ Годенко Блудовичъ, да Васпій Казимировичъ,
да Васпій Буслаевичъ, —

Выѣзжалъ Иванъ Гостинный сынъ, —

Выѣзжалъ Алёша-Поповичъ-младъ, —

Выѣзжалъ Добрыня-молодецъ,

Выѣзжалъ и матерой казакъ, —

Матерой казакъ Илья Муромецъ.

Передъ ними раскинулось поле чистое, —

А на томъ на полѣ старый дубъ стоитъ,

Старый дубъ стоитъ, кряковястый.

У того ли дуба три дороги сходятся:

Ужъ какъ первая дорога ко Нову-городу, —

А вторая-то дорога къ стольному Кіеву, —

А что третіи дорога ко Сию морю далекому...

Та дорога прямоѣзжая, прямоѣзжая дорога, прямопутная:

Залегла та дорога ровно тридцать лѣтъ, —

Ровно тридцать лѣтъ и три года.

Становились витязи на распутіи, —

Разбивали бѣль-полотнянъ шатеръ, —

Отпускали коней погулять по чисту полю.

Ходятъ кони по шолковой травѣ-муравѣ,

Зеленую траву пощиншваютъ,

Золотою уздечкою побрякиваютъ,

32

Какъ возговоритъ на то Алёша-Поповичъ-младъ:

«Не хвались на пиръ пдучи,
А хвались съ ииру идучи.»

Втапоры выходитъ Татаринъ изъ бѣлла-шатра

И садится на добра коня.

Не два вѣтра въ полѣ слеталися,

Не двѣ тучи въ небѣ сходились, —

Сходились-слеталися два удалые витязя:

Ломалися копья ихъ острыя,

Разлетался мечи ихъ булатные,

И сходили они съ добрыхъ коней,

И хватались въ рукопашный бой.

Одолѣлъ Алёша Татарина:

Валилъ его на сыру землю,

Скакалъ ему на бѣлъ груди,

Хотѣлъ ему пороть бѣлы груди,

Вынимать сердце съ печенью.

Отколь тутъ не взялся черный воронъ

И вѣщаетъ онъ человѣческимъ голосомъ:

«Охъ-ты гой еси, Алёша-Поповичъ-младъ!

Ты послушай меня, чернаго ворона:

Не пори ты Татарину бѣлыхъ грудей,

А слетаю я на синё-море,

Принесу тебя мертвой и живой воды:

Вспрыснешь Добрью мертвой водой, —

Сростется его тѣло бѣлое;

Вспрыснешь Добрью живой водой,

Тутъ и очнется добрый мòлодецъ...»

Втапоры Алёша ворона послушался, —

И леталъ воронъ на спнё-море,

Приносилъ мертвой и живой води.

Вспрыскивалъ Алёша Добрью мёртвой водой

Сросталося тѣло его бѣлое,

Затягивались раны кровавыя;

Вспрыскивалъ его живой водой, —

Пробуждался мòлодецъ отъ смертнаго сна.

Отпускали они Татарина.

Было такъ — на восходѣ краснаго солнышка,

Вставалъ Плья Муромецъ раньше всѣхъ,

34

Стало восьмеро — и живы всѣ.
Налетѣлъ на нихъ Илья Муромецъ,
Разрубилъ ихъ пополамъ, со всего плеча:
Стало вдвое болѣе — и живы всѣ.
Врослись на Силу всѣ витязи,
Стали они Силу колоть — рубить...
А Сила все растетъ — да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ...
Не столько витязи рубятъ,
Сколько добрые кони ихъ топчутъ...
А Сила все растетъ — да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ...
Бились витязи три дня, три часа, три минуточки;
Примахались ихъ плечи могутныя;
Уходились кони ихъ добрые;
Притуплись мечи ихъ булатнѣе...
А Сила все растетъ — да растетъ,
Все на витязей съ боемъ идетъ...
Испугались могучіе витязи:
Побѣжали въ каменныя горы, въ тёмныя пещеры...
Какъ подбѣжить витязь къ горѣ, такъ и окаменѣетъ;
Какъ подбѣжить другой, такъ и окаменѣетъ;
Какъ подбѣжить третій, такъ и окаменѣетъ...
Съ тѣхъ-то поръ и перевелись витязи на святой Руси!

35

СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЯ,

СЫНА СВЯТОСЛАВОВА, ВНУКА ОЛЕГОВА. ²)

Посвящается припцу Петру Георгієвичу Ольденбургскому.

Аль затягивать, ребята, на старинный ладъ

Пѣсню слёзную о пólку Князя Игоря,

Князя Игоря Святславпча! ³)

А и пѣсню намъ затягивать

Про недавнюю былнушку, —

Не по замыслу Боянову.

Коли вѣщему Бояну прилучалося

Про кого-нибудь пѣсню складывать,

Растекался мыслію онъ по лѣсу,

Мчался сѣрымъ волкомъ по полю

И сизьмъ орломъ подъ облакомъ.

Про былыя про усобицы

Пѣсни прежнихъ лѣтъ намъ памятны:

Втапоры на стадо лёбедей

Напускали десять соколовъ:

Чей соколъ на стадо первый палъ,

Тотъ и первый свою пѣсню пѣлъ

Ярославу, князю старому,

Али свѣтъ-Мстиславу храброму,

Какъ Редедю могутной нашъ князь зарѣзывалъ

Передъ тѣми ли дружинами Косожскими;

Али красному Роману Святославичу. ⁴)

Да Боянъ не десять соколовъ

Напускалъ на стадо лёбедей,

А персты свои искусные

Распускалъ онъ по живымъ струнамъ,

И во славу удалыхъ князей

Рокотали струны вѣщія.

Такъ затянемъ же, ребята, пѣсню дружную,

3*

36

Что отъ стараго Владиміра
И до нынѣшняго Игоря,
Какъ, исполнясь духа ратнаго,
Опоясавъ умъ свой крѣпостью,
Изощривши сердце мужествомъ,
Онъ навелъ свой полкъ на землю Половецкую,
За свою ли землю Русскую...

Посмотрѣлъ на солнце Игорь-князь—
Видитъ: меркнетъ солнце свѣтлое
И дружины покрываетъ тьмой.
И промолвилъ Игорь воYNамъ:
«Други-братья! Помужаемся!
Воленъ Богъ въ небесномъ знаменьѣ,
А намъ лучше быть изрубленнымъ,
Чѣмъ въ позорный во полонъ попасть:
Сядемъ, братцы, на лихихъ коней,
Да посмотримъ-ка на синій Донъ!» ⁵)

Занялись у князя думы пыломъ-полымемъ.
Да и жаль ему, что знаменье

Заступило путь-дорогу на великій Донъ. ⁶)
«Захотѣлось мнѣ, промолвилъ онъ,
Съ вами, братцы, преломить концѣ
Концомъ поля Половецкаго:
Аль сложу свою я голову,
Аль напьюсь шеломомъ изъ Дону.»

Охъ — ты, той-еси, гремучій соловей Боянъ!
Кабы ты теперь, соловушко,
Намъ защёлкалъ про дружину князя Игоря
(Ты порхнулъ бы въ вѣтви мысленнаго дерева),
Ты взвился бъ умомъ подъ облако,
Свилъ бы свиткомъ славу нашихъ дней,
Да со славой стародавнею
И порхнулъ-бы, полетѣлъ стезей Траяновой
По полямъ и по угоріямъ.

Вотъ тебя бы пѣсню складывать про Игоря,
Про того ли внука про Олегова...

Да не буря соколовъ несётъ
Черезъ поле-степь широкую —

39

Да ни соколу, ни кречету
На обиду не родилося,
Не токмà тебѣ, чёрну ворону,
Половчину нечестивому.
Сѣрымъ волкомъ въ степи Гзакъ бѣжить,
А Кончакъ ему слѣдъ правитъ на великій Донъ. ⁸)

На другой-то день ранымъ-ранёшенько
Алой кровью збpи разливаются:

Идутъ съ моря тучи чёрныя;
(На четыре солнца надвигаются);
Въ нихъ трепещутъ молныи синія:
Быть-гремѣть грому немалому
И стрѣлами литься дождику,
Отъ того ли отъ Дону великаго!
Тутъ-то копья поломаются,
Тутъ-то сабли поиззубятся
На Каялъ-рѣкѣ, у Дона у великаго!

Охъ ты, гой-еси земля Русская,
За холмами ты схоронилася!

Вотъ и вѣтры, внучата Стрібоговы ⁹),
Навѣваютъ стрѣлы ђтъ-моря
На могучій полкъ князя Пгоря.
Стономъ стонетъ и гудитъ земля;
Рѣкп мутно въ берегахъ текутъ;
Съ поля пороси снимаются; ¹⁰)
Знамена шумятъ — и Половцы
Идутъ ђтъ Дону, ђтъ-моря, ђтъ всѣхъ сторонъ.

Отступили полки Русскіе...
Дѣти вражьи оцѣпили степи криками,
Наши витязи щитами ли багряными.

Яръ-туръ Всеволодъ! ты впереди стоишь!
Прыщешь стрѣлами на воиновъ,
О шеломы ихъ громишь мечемъ булатнымъ...

А куда, ребята, Туръ скакалъ,
Гдѣ на Турѣ золотой шеломъ посвѣчивалъ,
Тамъ легли горою головы,

40

А шеломы вражін аварскіе
Поразбиты саблями калёными
Отъ тебя ли, яръ-туръ Всеволодъ!
Да и что ему, ребята, головы жалѣть,
Коль забылъ онъ жизнь почёстную,
И Черниговъ, и отцовскій золотой престолъ,
И своей хозяйки мылья,
Красной Глѣбовны, обычан и свычан! ¹¹)

Протекли вѣка Траяновы;
Миновали лѣта Ярославовы;
Полегли полки Олега Святославича. ¹²)
Тотъ Олегъ ковалъ крамолу лезвеемъ меча,
Сыпалъ стрѣлы по родной землѣ
И во Тмутаракань-градѣ въ стремена вступилъ;
Звонъ его слыхалъ и Всеволодъ,
Ярослава князя мощный сын,
А Владиміръ во Черниговѣ ¹³)
По утрамъ уши закладывалъ;
А Бориса Вячеславича ¹⁴)
Заманила слава къ гибели
И на конскій зеленой коверъ
Уложила князя храбраго
За обиду за Олегову.

Да какъ съ той же со Каялы Святополкъ велѣлъ
На венгерскихъ иноходцахъ увезти отца
Ко святой Софіи Кіевской. ¹⁵)
Втапоры-то, при Олегѣ Гориславичѣ
Засѣвались и росли одинъ усобицы,
Гибла жизнь Даждь-Божья племени,
И въ такихъ крамолахъ княжескихъ
Коротали люди весь свой вѣкъ.
Втапоры-то на святой Руси
Не покрикивали пахари,
Только вороны, на трупахъ сидя, каркали,
Да скликались галки на кормы летѣть.
То бывало въ прежнія усобицы,
А такой рати не слыхано:
Спозаранокъ и до вечера,

42

Охъ, далёко залетѣлъ соколъ,
Загоняючи птицъ нà море!

А ужъ Игорева полку воскресить нельзя...

Крикнулъ Карна ему въ слѣдъ, и Жля

Наскочилъ на землю Русскую,

Пзъ роговъ калёныхъ полымя бросаючи. ¹⁶)

Зарыдали жёны русскія, возговоривъ:

«Какъ милыхъ-то чадъ ни мыслію намъ смысліти
Ип завѣтной думой сдумати,
Ни очами ихъ завидѣти.

А не то-что златомъ-сёребромъ поивать!

Застоналъ, ребята, Кіевъ подъ невзгодою,

А Черниговъ подъ напастями,
П тоска всю землю Русскую
Проняла, что воды полыя.

А князья ковали сами на себя бѣду,

А поганый вòрогъ рыскалъ по святой Руси,
Со двора по бѣлкѣ подать отбираючи.
Такъ-то храбрые Святславичи,

Игорь съ Всеволодомъ, худую славу подняли:
Знать задаромъ уложить её
Ихъ отецъ Святславъ, князь Кіевскій,
Тотъ ли грозный и великий князь,

Былъ грязой: своей дружиной спильною,
Да мечами ли булатными

Страхъ нагналъ на землю Половецкую:
Притопталъ онъ холмы со оврагами,
Возмутилъ онъ рѣки со озерами,
А Кобяка нечестиваго,

Словно вихорь, вырвалъ изъ луки морской,
Изъ полковъ великихъ Половецкихъ, —

П упалъ Кобякъ во стольномъ градѣ Кіевѣ,
Въ свѣтлой грідницѣ Святлавовой. ¹⁷)
Тамъ и Нѣмцы со Венедцами,
Тамъ и Греки со Моравами
Поютъ славу Святославову
И поносять князя Игоря, —

46

На престолѣ златокованномъ.
Подперъ горы ты Карпатскія
Что своими ли дружинами желѣзными,
И, Дунаю затворивъ врата,
Королю загородилъ ты путь,
Черезъ облако громадами кидаючи,
На Дунай суда снаряжаючи.
По землѣ твой громъ растекается;
Отворяешь ты ворота въ стольный Кіевъ-градъ
И стрѣляешь по Султанамъ на чужихъ земляхъ,
Такъ стрѣляй же по Кончаку нечестивому,

За свою ли землю Русскую
И за раны князя Игоря Святславича!
Вы, Романъ съ Мстиславомъ буйные! 26)
Васъ манитъ на полѣ молодечество,
Высоко вы, буйные, взлетаете,
Словно соколъ, въ воздухѣ ширяетесь,
Словно соколъ, ятпцъ одолѣвающій.
Есть у васъ броня желѣзная
Подъ шеломами латинскимъ,

А отъ нихъ дрожитъ земля и страны ханскія,
А Литва, Ятвяті, съ Деремелою
Да и съ Половцами, копья побросали въ прахъ
И склонили головы подъ вашъ булатный мечъ.
Но для Игоря померкнулъ ужъ свѣтъ солнечный,
И съ деревьевъ не къ добру листы свалились.
Города по Росп и Сулѣ-рѣкѣ
Размежёваны, раздѣлены,

А ужъ Игорева пōлку воскресить нельзя!

Кличетъ Донъ тебя, удалый князь,
Всѣхъ князей къ побѣдамъ призываючи;
Да лишь Ольговичи храбрые
И поспѣли на тотъ бранній зовъ.
Ты, Ингварь, и ты, князь Всеволодъ, 27)
И всѣ трое вы Мстиславичи,
Шестокрыльцы не худà гнѣзда!

47

Вамъ на волости побѣда жребій кинула.

Для чего же вамъ шеломы золочёнше
И щиты, и копья ляшскія?

Ставьте на полѣ вороба изъ калёныхъ стрѣлъ,

За свою ли землю Русскую

И за раны князя Игоря Святславпча!

Не течетъ Сулà струею серебристою

Къ Переяславлю ко городу,
И Двина болотомъ подъ невѣрный крикъ

Къ Половчанамъ грознымъ катится.

Только ты лишь, Изяславъ, Васильковъ сынъ, 28)

Позвонилъ мечами острыми

О шеломы о литовскіе,

Затуманивъ славу дѣдову, Всеславову,

Самъ же саблями литовскими,

На травѣ на окровàвленной,

Подъ щитами затуманился...

Славу взялъ съ собой на ложе онъ, промолвивши:

«Князь! твою дружину храбрую

Пріодѣли птицы крыльями,

Полизали у ней звѣри кровь.»

Не случилося тутъ братьевъ Изяславовыхъ

Брячислава не случилося со Всеволодомъ:

Онъ одинъ изъ тѣла храбраго

Душу выронилъ жемчужную

Сквозь златое ожереліе.

Голоса уныли; смолкнуло веселіе;

Трубы трубятъ городенскія.

Ярославъ и внучата Всеславовы! 29)

Понижайте знаменà свои

И вложите ржавый мечъ въ ножны:

Не добыть вамъ славы дѣдовой.

Вы-то первые и начали крамолами

Наводить враговъ на землю Русскую

И на жизнь ли на Всеславову;

À до той поры отъ Половцевъ

Не видать было насилія.

48

На седьмомъ вѣку Траяновомъ, ³⁰⁾

Кинулъ жеребій Всеславъ о милой дѣвце...

Опирался ходулями,

Изъ окна скакнулъ онъ къ Кіеву, ³¹⁾

П коснулся онъ древкомъ коńця

Золота престола княжаго;

А оттуда лютимъ звѣремъ во полуночи

Убѣжалъ изъ Бѣлагорода,

Обернувшись мглою синею,

А поутру ужъ таранами

Отворялъ ворота въ Новѣгородѣ,

Ресшибая славу Ярославову;

А съ Немиги до Дудутокъ проскакалъ, какъ волкъ. ³²⁾

На Немпѣ-то снопами стелютъ головы,

Бьютъ цѣпами ихъ булатными,

На сыромъ току животъ кладутъ,

Вывѣваютъ душу изъ тѣла.

Берега Немиги окровавились:

Не добромъ они засѣяны,

А засѣяны костями были русскими:

Князь Всеславъ людей судилъ-рядилъ,

Вѣдалъ онъ удѣлы князіе,

А самъ волкомъ рыскалъ по ночи изъ Кіева

И до самыхъ куреней Тмутораканскіихъ,

Хорсу путь перебѣгаючи. ³³⁾

У святой Софіи въ Полоцкѣ

Чуть ударили къ заутренѣ,

Онъ и въ Кіевѣ услышалъ звонъ;

Да въ иномъ душа и кѣщая,

А отъ бѣдъ страдаетъ пōчасту.

Для того, впервой, пѣвецъ Боянъ

И сложилъ припѣвку мудрую:

«Суда Божья ни гораздому, ни хитрому,

Ни гораздо птицѣ миноваты нельзя!»

О, стонать тебя, святая Русь,

Время прежнее поминаючи,

Поминаючи удалыхъ князей!

Да нельзя вѣдь было стараго Владиміра

Пригвоздить къ вершинамъ Кіевскимъ;

50

Ирославна рано илачетъ
Во Путивлѣ на оградѣ,

Прпговариваючи:

— «Охъ ты, солнце, мое солнце,
Солнце свѣтлое мое!

Всѣмъ свѣтло и всѣмъ красно ты:

Для чего жъ лучемъ горячимъ
Опалило ты дружину

Моего миллова друга

И въ безводномъ полѣ жаждой
У нея луки стянуло,

И колчаны ей пистомой
Заложило, запекло?»

Прыщетъ море со полуночи
Идутъ тучи мглою черною;

Князю Игорю Богъ кажетъ путь
Изъ земли изъ Половецкой въ землю Русскую,
Къ золоту престолу отчему.

Погасаютъ зори красныя вечернія;

Игорь спитъ — не спитъ, а мыслію
Измѣряетъ поле отъ Дону великаго

И до малаго Донца рѣки.
Конь осѣдланъ со полупочи;
За рѣкою засвисталъ Овлуръ, ³⁶)

Разумѣть велитъ: не мѣшкать князю Игорю!

Загудѣла-заходила-ходенемъ земля;

Зашумѣла зелепа-трава;

Снялись съ мѣста ставки половецкія...

А князь Игорь горностаемъ проюркпуль въ тростникъ,
Канулъ въ воду обѣлымъ гоголемъ,

И взмахнулся на добра коня;

Соскочивъ съ него, какъ сѣрый волкъ,
Проскакавши по лугамъ Донца,
Полетѣлъ въ туманѣ соколомъ,

Небедей съ гусями избиваючи

На обѣдъ, на полдникъ и на вечерю.

Коли Игорь соколомъ летѣлъ,

Такъ Овлуръ за нимъ, какъ волкъ, бѣжалъ.

54

Къ городу Рязани
Покатили сами
Всѣми полозами,

Подлетѣли птицей
Съ красной царь-джѣвицей,
Съ греческой царевной —
Душой-Евпраксѣвной.

У Рязанскаго князя, у Юрія Ингоревича,
Во его терему новорубленномъ,
Свѣтлый свадебный пиръ, ликованіе:
Сына старшаго, княжича Федора,
Повѣнчалъ онъ съ царевной Евпраксіей,
И добромъ свопмъ княжескимъ кланялся;
А добро-то накоплено изстари:
Похвалила бы сваха досужная,
Въ полуглазъ поглядя, мимо-ндучи.
Во полу-столѣ, во полу-пиру,
Молодыхъ гости чествовать участи,
На вѣнчное мѣсто ихъ глядючи,
Да смѣшки про-себя затѣваючи:
Словно стольный бы князь ихъ не жалуетъ —
Горькій медъ имъ пзъ погреба выкатилъ,
А не свадебный!... — «Инъ подсластили бы!»
А кому подсластить-то?... Ужъ вѣдомо:
Молодымъ...

Молодые встаютъ и цѣлуются.

И румянцемъ они, что ни разъ, чередуются, —
Будто солнышко съ зорькой вечернею.
И гостямъ, и хозяину весело:
Чарка съ чаркой у нихъ обгоняются,
То и знай — черезъ край наливаются.
Только нѣтъ веселѣй поѣзжанина,
И смѣшливѣе нѣтъ, и рѣчистѣе
Супротивъ княженецкаго тысячцаго, —
Аванасія Прокшича Нѣздины.
А съ лица непригожъ онъ и нѣмолодъ:

55

Голова у него, что ладонь, вся-то мысля,
Борода у него квиномъ, рыжая,
А глаза, — что у волка, лукавые —
Врозь глядятъ — такъ-вотъ и бѣгаютъ.
Былъ онъ княжескимъ думцемъ въ Черниговѣ,
Да теперь, за царевной Евпраксіей,
Перебрался въ Рязань къ князю Юрію,
Цѣлимъ домомъ, со всемю боярскою челядью.
А на смѣну ему Юрій Ингоревичъ
Огпустилъ что ни лучшихъ дружинниковъ,
И боярина съ нимъ Евпатія
Коловрата, рязанскаго витязя,
Князя Оедора брата крестоваго!
Не пустилъ бы князь Юрій Евпатія,
Еслибъ самъ не просился:

«Прискучило
Мнѣ на печкѣ сидѣть, — а ходить по гостямъ
Неохочъ я, — про то самому тебѣ вѣдомо.»
Попыталъ-было князь отговаривать.

«Подожди-молъ: вотъ свадьбу отиразднуемъ.»
Такъ стоптъ на своемъ: — «Не погнѣвайся:
Я зарокъ себѣ далъ передъ образомъ
Самому не жениться, не бабиться,
Да и вчужѣ на свадьбѣ не праздновать,
Хоть пришлось бы въ Черниговѣ
Повпдать осударь-князя Игоря:
Можетъ, вмѣстѣ сходилъ бъ на Половцевъ...»
Замолчалъ князь. А княжичу Оедору
И перечить не слѣдъ, другу милому,
Только обнялъ его крѣпко-на-крѣпко,
И обоимъ глаза затуманила
Дорогая слеза молодецкая.
И уѣхалъ бояринъ Евпатій съ дружиною...
Провожали удàлаго витязя
Горожане и люди посельные,
А почетные гости рязанские
Хлѣбомъ-солью ему поклонились,
А молодки и красныя дѣвицы
Долго-долго стояли, задумавшись,

56

Въ теремахъ подъ окошкомъ косящатымъ.

Даже свахи — и тѣ подгорюнились,

Хоть ни ходу, ни слѣду имъ не было

Во дубовыя сѣни Евпатьевы,

Во его во боярскую гридницу.

А самъ витязь-то словно не вѣдаетъ —

Какова есть на свѣтѣ зазнобушка

П кручина — истома сердечная:

Подавай для него, что для яснаго сокола,

Только вольной просторъ вкругъ да около.

Отсидѣли столы гости званые;

Поѣзжане свой поѣздъ управвили;

Короваемъ князь Өедоръ, съ княгинею,

Со своей ненаглядной молодушкой,

Старшимъ родичамъ въ поясъ откланялся,

Помолился въ соборѣ заступницѣ

И поѣхалъ изъ стольнаго города

Въ свой удѣлъ...

На горѣ на обрывистой,

Надъ рѣкой-Осетромъ, надъ излучиной,

Строенъ теремъ князь-Өедора Юрьича.

Боръ дремучій кругомъ понавѣсился

Вѣковыми дубами и соснами,

Сползъ съ горы, перебрался и за-рѣку,

Точно въ бродъ перешелъ, и распинулся

Въ неоглядную даль, въ необѣздную...

Зажилъ князь съ молодою княгинею

Въ терему, что на вѣткѣ прилюбчивой

Сизый голубъ съ голубкою ласковой.

И ужъ такъ-то ласкала княгиня Евпраксія,

Такъ-то крѣпко любила милого хозяина,

Что и словъ про такую любовь не подобрано.

А сама изъ себя — всѣмъ красавица:

И собольею бровью, и поступью,

И румяной щекой, и рѣчами привѣтными.

Будетъ годъ по десятому мѣсяцу —

Родила она нервенца-княжича...

58

«Такъ и такъ: десятиной намъ кланяйтесь
Съ животовъ, со скотовъ и со прочаго.»
Снёсся князь съ Володимеромъ-городомъ
И съ другами, да знать ужъ, что въ тѣ-поры
Гнѣвъ Господень казнилъ Русь безъ милости:
Отступились со страхомъ и трепетомъ...
Ну, тогда старый князь князя Өедора
Повѣщаетъ, что вотъ-молъ безвременье...
Повѣзжай ты, съ великимъ моленіемъ
И съ дарами, къ нему, нечестивому...
Бей челомъ, чтобъ свернулъ онъ съ Воронежа
Не въ Рязанскую землю, а въ Русскую...
О хозяйкѣ твоей озаботимся...»
Өедоръ-князь и поѣхалъ...

IV.

И вотъ-что случилося: —
Ђхалъ Нёздила Прокшичь съ князь-Өедоромъ,
И за ними рязанскіе вершники, шестеро,
Въ станъ Батыевъ... проѣхали островомъ
Подгороднымъ; проѣхали далѣе,
Островами другими, немѣренными,
И ужъ дѣло-то было къ полувчи...
Все—соснякъ, березнякъ да осинникъ... промежь листы
Издалека имъ стало посвѣчивать...
Ђдутъ по-лѣсу, на свѣтъ, — прогалина:
Лугъ и рѣчка; за рѣчкой раскинуты
Сплошь и рядомъ шатры полосатые —
Стапъ, — и станъ неоглядный... Кишма-кишать
Люди—не люди—нѣтъ на нихъ образа Божьяго,
А какое-то племя проклятос,
Какъ звѣрье окаянное якобы...
Кто въ гунѣ просмоленной, кто въ панцырѣ,
Кто въ верблюжью шкуру закутался...
Узкоглазые всѣ и скуластые,
А лицо словно въ вѣнпкахъ крашено.
Шумъ и гамъ! Всѣ лепечутъ по своему;
Гдѣ заржетъ жеребецъ острененный,

59

Гдѣ верблюдъ всею пастью прорявкаетъ...
Тутъ кобылу доять; тамъ маханину
Пожираютъ, что волки несрытые;
А другіе ковшами да чашками
Тянутъ что-то такое похмѣльное
И хоочутъ, другъ друга подталкиваю...
Вдоль по рѣчкѣ топливо навалено,
И пылаютъ костры неугасные...
Сторожа въ камняхъ пританлись...

Обокликнули князя и съ Нёздилой:
Отозвались они и поѣхали,
Черезъ весь станъ, къ намету Батлеву.
Всполошилась орда некрещеная:
Сотень съ пятью побѣжало ў стремни...
Князь съ бояриномъ Йдутъ — не морщатся —
Межь копьетокъ распряженныхъ войлочныхъ;
Стремянной Ополоница сердится,
А другіе дружинные вершники
Только крестятся, въ сторону сплевывая:
На Руси экой нечисти съ роду невидано...

Закраснѣлась и ставка Батнева:
Багрецовыя ткани натянуты
В кругъ столпа весь-какъ-есть золоченаго.
Одаль ставки, а кто п при пологѣ,
Стали цѣлой гурьбою улусники —
Всѣ въ кольчугахъ и въ шлемахъ съ ковыль-травой;
За плечами колчаны; за поясомъ
Заткнутъ ножъ, закалённый съ отравою,
На одинъ только взмахъ и подшёптанный.

Князя въ ставку впустили и съ Нёздилой.
Ханъ сидитъ на коврѣ; ноги скрещены;
На плечахъ у него пестрый роспашень,
А на темени самомъ скуфейка парчевая.
По бокамъ, знать, вельможи ордынскіе,
Всѣ въ такихъ же скуфейкахъ и роспашняхъ...

60

Сталъ челомъ бить ему, нечестивому,
Өедоръ князь, а покудова Нёздила
Подмигнулъ одному изъ приспѣшниковъ
И отвелъ его въ сторону.

Молить князь:

«Не воюй-де, царь, нашей ты волости,
А вою что иное и прочее:
Съ насъ и взять-то придется по малости,
А что зáгодя вотъ — мы поминками
Кой-какими тебя поклонились.»

Ханъ подумалъ-подумалъ и вымолвилъ:

«Подожди: я теперь посовѣтуюсь...

Выйди вонъ ты на время на малое —
Позову...»

Вышелъ Өёдоръ-князь — позвали...

Говоритъ ему Ханъ: «согласуюся
И поминки прийму, только знаешь ли? —
Мало ихъ...» (толмачами взапиными
Были Нёздила съ тѣмъ же ордынцемъ подмигнутымъ)
Мало ихъ, говоритъ князю Өёдору
Царь Батый, а, коль хочешь уладиться, —
Дай красы мгѣ княгинчи видѣти.»
Помертвѣлъ Өёдоръ князь съ пёрва-нà-перво,
А потомъ какъ зардѣется:

«Нѣтъ-молъ, Ханъ!

Хрпстіанамъ къ тебя, нечестивому,
Женъ на блудъ не водить, а твоя возьметъ,
Ну, владѣй всѣмъ, коль только достанется!»

Разъярился тутъ Ханъ, крикнулъ батырямъ:
«Рознимите ножами противника нà частѣ!...»

И розняли...

Потомъ и на вершниковъ,
Словно лютые звѣри, накинулись:
Всѣхъ—въ куски, лишь одинъ стремянной Ополоница
Изъ поганаго омута выбрался...
А боярина Нёздилы пальцемъ не тронули...

61

V.

Воротился бояринъ въ Рязань, къ князю Юрію,
Доложилъ, что принялъ Ханъ дары княженецкіе,
Что покончится, якоы, дѣю, какъ вздумано,
А отъ князя поѣхалъ къ княгинѣ Евпраксіи
Забавлять прибаутками, шутками, розсказнями,
Чтобъ по мужѣ не больно ужъ ей встосковалося.

Говорить: «Княземъ Юриемъ Ингоровичемъ
Къ твоему княженецкому здравію
Посланъ я, чтобы вѣстью порадовать.

Оедоръ князь у царя, у Батыя — состольникомъ:

Пополамъ и веселье, и бражничанье;

Отклонилъ Богъ бѣду неминучую;

Воевать насъ татаре заклялися

И уйдутъ — все по слову князь Оедора.

А какие они безобразные!»

И пошелъ, и пошелъ онъ балясничать,

Да вѣдь какъ — что ип слово — присловіе.

Показались тѣ рѣчи княгинѣ занятными,
Учала она Нѣздилу спрашивать:

— «Что за людъ такой, что за псчадіе?
Вмѣсто дома телѣга... А женщины
Съ ними что ли?... Какія жъ съ обличія?»

— «А такія, что смѣху подобныя.

Изъ-за войлока выглянетъ — смуглая,

Очи словно травинкой прорѣзаны;

Брови черныя; скулы на выпятѣ;

Зубы дегтемъ ужъ что ли намазаны...»

Балагурить онъ такъ, балагурить-то,

А съ самимъ собой думушку думаетъ.

«Вотъ, постой, налетятъ, такъ узнаешь ты —
Сколько женъ по кибиткамъ ихъ возится,
Да и какъ изъ намета-то ханскаго
Отпускаются бабы — съ рукъ на руки,
Ханскимъ ближникамъ, ханскимъ печальникамъ,
А ужъ я за тебя, за голубушку,
Отвалѣлъ бы казны не жалѣючи...»

62

VI.

Загорѣлося утро по лѣтнему,
Загорѣлось сначала на куполѣ,
А потомъ перешло на верхушки древесныя,
А потомъ поползло по землѣ, словно крадучись,
Гдѣ жемчужинки, гдѣ и алмазинки
У росистой травы отбираючи.
Куманка перловымъ обсыпалась бисеромъ;
Подорѣшникъ всей бѣлою шапкой своей нахлобучился
П поднялъ повалежные листья натужившись;
Съ Осетрà валитъ паръ, словно съ каменки —
Значитъ: будетъ днемъ баня опарена...
У Николы Корсунскаго къ ранней обѣднѣ ударили...
И княгиня проснулась подъ колоколъ...
Къ колыбели птенца своего припадаючи,
Цѣловала его, миловала и пестовала,
И на красное солнышко вынесла,
На подборъ теремной, на свѣтелочный.
Вотъ стоитъ она съ нимъ, смотритъ на поле,
Нà лѣсъ, нà рѣку, смотритъ такъ пристально
На дорогу, бѣгучую подъ гору.
Смотритъ... пыль по дорогѣ поднялась...
Скачетъ кто-то, и конь весь обмѣленный...
Ближе глянула, анъ Ополѣница —
Не примѣтилъ княгини бъ, да крикнула:
Осадилъ жеребца, задыхается...
А княгиня Евпиаксія спрашиваетъ:
— «Гдѣ же князь мой, сожитель мой ласковый?»
Замоталъ головой Ополѣница:
— «Не спросила бы, нè было бъ сказано.
Благовѣрный твой князь Федоръ Юрьевичъ,
Красоты твоей ради неслыханной,
Убіенъ отъ царя, отъ Батыя непстоваго!»
Обмерла-окоченѣла княгиня Евпиаксія,
Къ персямъ чадо прижала любезное,
Да съ нимъ вмѣстѣ съ подбора и ринулась

63

На сярую мать-землю, и тутъ заразилась *) до смерти...
П оттолѣ то мѣсто Заразомъ прозвалося,
Потому-что на немъ заразилась
Съ милымъ чадомъ княгиня Евпраксія.

VII.

Въ это время Батый, царь неистовый,
На Рязань поднялъ всю свою силу безбожную,
И пошелъ прямо къ стольному городу;
Да на полѣ его вся дружина рязанская встрѣтила,
А князья впереди: самъ великій князь,
Князь Давидъ, и князь Глѣбъ, и князь Всеволодъ, —
И кровавую чашу съ татарами роспили.
Одолѣли бъ рязанскіе вپтязи,
Да не въ мочь было: по-сту татариновъ
Приходилось на каждую руку могучую...
Изрубить-изрубили они тьму несмѣтную,
Наконецъ утомились-умаялись,
И сложили удӑлыша головы,
Всѣ, какъ билися, всѣ до единаго,
А князь Юрій легъ вмѣстѣ съ послѣдними,
Бороня свою землю и отчину,
И семью, и свой столъ, и княженіе...
Какъ объѣхалъ потомъ царь Батый поле бранное,
Какъ взглянулъ онъ на падаль татарскую, —
Преписолился гнѣва и ярости
И велѣлъ — всѣ предѣлы рязанскіе
Жечь и грабить, и рѣзать безъ милости
Всѣхъ, — отъ стараго даже до малаго,
Благо ихъ боронить было некому...
И нахлынули орды поганья
На рязанскую землю изгономъ неслыханнымъ,
Взяли Пронскъ, Ижеславецъ и Бѣлгородъ,
И людей изрубили безъ жалости,
И пошли на Рязань... Сутокъ съ четверо
Отбивались отъ нихъ горожане рязанскіе,

*) Лѣтописное выраженіе вмѣсто: разразилась.

64

А на пятыя сутки ордынцы проклятые
Ворвались-таки въ городъ, по лѣстницамъ,
Сквозь проломы крёмлевской стѣны, и сквозь полымя;
Ворвались и въ церковь соборную, —
Тамъ убили княгиню велькую,
Со снохами ея и съ книгнями прочимп,
Перебили священниковъ, иноковъ;
Всенародно дѣвицъ осквернили и иноки:
Храмы Божьи, дворы монастырскіе —
Всѣ пожгли; городъ прѣдали пламенъ;
Погубли мечомъ все живущее, —
И свершилось по слову Батшеву:
Ни младенца, ни старца въ живыхъ не осталося...
Плакать нѣкому было и нѣ-по-комъ...
Всё богатство рязанское было разграблено...
И свалило къ Коломнѣ ордынское полчище.

VIII.

Охъ-ты степь, ты приволье раздольное,
Молодецкая ширь необъѣздная,
Поросла по яругамъ ты тальникомъ
И травой-муравой приукрасилась.
Хорошо на просторѣ тѣбѣ, неоглядная,
Залегать, не оря и не сѣючи,
А шелквовымъ ковромъ зеленѣючи!...
Гдѣ рѣка пробѣжитъ, тамъ и затоны,
Гдѣ лѣсокъ проскочилъ, тамъ и забѣга
Звѣрю всякому, тамъ же и гнѣздышко
Птицѣ всякой пролетной, привычливой;
А охотнику — знай да натягивай
Тетину у лука круторогаго,
Аль спускай съ рукавицы, гдѣ въззрился, сокола...
ѣдетъ по степени витязь Евпатій, да невеселъ...
На рукѣ дремлетъ кречетъ, остроженный,
Отъ Болгаръ въ самой Индіи добытый.
Дремлетъ кречетъ, клобукъ отряхаючи
И крыломъ поводя, а не видитъ онъ,
Что сорвались двѣ цапли съ болота сосѣдняго.

65

Онъ не видитъ, а витязь и видѣлъ бы,
Только знать самому затуманила
Очи зоркія греза налетная...

И не грезится — словно бы въ явъ ему видится...

Вотъ, какъ есть, городъ Новгородъ-Сѣверскій...
И Десна... и народу у пристани чуть не съ-полгорода.
Цареградскіе гости приплыли съ товарами,
Да одинъ привезли, — продавать не указано, —
Отдавать по завѣту великому...

А товаръ-то — царевна-красавица: —
Не снималася съ синяго моря лебедушка, —
Не алѣла въ бору неотоптанномъ ягодка,
Супротивъ византійской царевны Евпракіі...
Полюбилась крѣпко царевна Евпатію,
Да и Өедору князю она полюбилась:
Оба зѣздили въ тѣ-поры въ Новгородъ Сѣверскій.
Князь зазнобой своею Евпатію каялся,
Только милому брату крестовому.
Ничего не промолвилъ Евпатій... не вѣдала
Ни о чемъ даже ночь-исповѣдница...

Да любовь не стрѣла половецкая:
Изъ груди ее разомъ не выдернешь...

Одолѣла кручина истомная витязя,
Проводила его отъ Рязани къ Чернигову,
И поѣхала рядомъ у стремени

По полямъ, по степямъ незвѣданнымъ: —
Не уѣхать отъ ней, не избыть ея
Ни мечомъ, ни крестомъ, ни молитвою...

За истомой сердечной и греза горячая
Правитъ слѣдъ, и манитъ къ себѣ витязя —
Что не бѣлой рукой — бровью писаной,
Не шелковой косой — рѣчью ласковой...

ѣдетъ съ поля Евпатій домой, да не къ радости:
На порогѣ его поджидаетъ давно Ополоница.

мей, т. 1.

5

66

IX.

Отъ Коломны ордынцы пошли прямо къ Суздалю;
Ставъ разбили на Спти-рѣкѣ, ради отдыха
И дѣлежки добычею русскою.
Ханъ позвалъ на совѣтъ къ себѣ Нёзбилу,
А ужъ тотъ и вконецъ отатарился:
Нѣтъ отличъ отъ прочихъ улусниковъ.
Порѣшили: ждать князя великаго Суздальскаго.
Положить всю дружину на мѣстѣ, гдѣ ступятся,
А потомъ и пойдти къ Володимеру
И другимъ городамъ—на разгромъ на нестрыханный,
На грабежъ и рѣзню безпощадную.
Говоритъ нечестивому Нёздила:
— «Только мнѣ побывать бы вотъ въ Суздалѣ,
Указалъ бы тебя я, намѣстнику Божію,
Гдѣ хранится казна монастырская
И церковная утварь, и кладь княженецкая.»
— «Что же? ханъ говоритъ. Нёшто за моремъ?
Какъ возьмёмъ на копье ихъ улусъ, ты указывай,
А себѣ и бери десятиною.»
Билъ челомъ хану грозному Нёздила
И пошелъ изъ шатра на ночёвку кибитную,
А въ кибиткѣ семья его ждеть новобранная:
Старыхъ жёнъ отдалъ ханъ ему цѣлую дюжину...
Полуночь... Аванасію Прокшичу Нёзбилѣ
Мягко спать на коврахъ и на войлокахъ,
Да п сны-то такіе любовные...
То приснится квашёнка, тряпицей накрытая,
И стоить-то въ подпольѣ у гостя невзрачнаго,
А заглянешь въ неё—вся насыпана жемчугомъ;
То валется шлемъ подъ кустомъ подъ ракитовымъ,
Занесёнъ снѣгомъ-инеемъ — всмотришься,
Анъ вѣдь княжескій онъ, въ Цареградѣ чеканеный,
Весь серебряный, только-что черными пятнами
Запеклась на немъ кровь благородная;
То приснится, что суздальскій ризвчій
Головою киваетъ ему, вызываюч

67

На сговоръ и бесѣду потайную...
Да ужъ это не спится, а подлинно
Войлокъ подняли... смотритъ во всѣ глаза Нёздила,
Видитъ: старецъ сѣдой, въ одѣяніи инока,
Ликомъ схожъ на икону Николы Корсунскаго,
Изъ кибитки рукой его манитъ тайнственно.
Вылѣзъ Нёздила къ иноку, сталъ его спрашивать:
— «Что ты, старче? Чего тебя надобно?»
Поглядѣлъ на него старецъ пристально
И отвѣтствуетъ такъ:—«Душу грѣшника
Отъ погибели вѣчной спасти покаяніемъ.»
Засмѣялся въ отвѣтъ ему Нёздила:
— «Видно — ты безъ ума и безъ разума,
Что полуночью бродишь по стану воинскому
И дерзаешь тревожить сановниковъ?
Видишь: грѣшную душу спасти ему надобно!
Знай: ордынцы такихъ соглядатаевъ
На чумбурахъ, что псовъ омерзительныхъ, вѣшаютъ.
Погоди: мы вотъ завтра допросимся —
Гдѣ ты самъ-то, святоша, спасаешься?»
— «Не тебя, говоритъ ему старецъ, допрашивать
Божьихъ слугъ, а тебя имъ допрашивать.
Ты скажи мнѣ: какой лютой казнію
Подобаетъ казнити измѣнника,
И предателя, братоубійцу,
Окаяннаго кровепролителя,
Осквернителя храмовъ Господніихъ,
Святотатца и бѣсо-угодника?
На землѣ нѣтъ и казни такой: только дьяволамъ
Во гееннѣ она уготована.
Вѣдай: ждутъ и тебя муки адскія,
Но Господь милосердый тебя покаяніемъ
Дозволяетъ спастися отъ вѣчной погибели...»
Весь затрясся отъ гнѣва и ярості Нёздила,
И на старца хотѣлъ-было ринуться,
Да не могъ шевельнуться, какъ-будто къ землѣ привось.
Указалъ ему старецъ десницею на небо
И промолвилъ: «Однѣми молитвами
Неповинно тобою погубленныхъ,

5*

68

Князя Феодора, съ княжичемъ и со супругою,
Елаговѣрной княгиней Евпираксіей,
Богъ приемлетъ твое покаяніе,
И меня ниспослалъ къ тебяѣ вѣстникомъ, —
Содрогнись и покайся, о, чадо заблудшее,
И молился: заутра съ денnpцею,
Ты предстанешь на страшный судъ Господа,
А земной судъ и казнь начинаются...»
Съ этимъ словомъ исчезъ онъ — п вся земля дрогнула...

X.

Ходенемъ пошло поле окрестное
И сыръ-боръ зашатался вотъ-словно подъ бурею...
Налетѣла ль она, многокрылая,
Или сила иная на ставки татарскій,
Только ломятся ставки и валятся,
Только стонъ поднялся вдоль по ставу ордынскому.
Загремѣли мечи о шеломы каленые;
Затрещали п копья и бердыши;
Отъ броней и кольчугъ искры сыплятся;
Полилась рѣкой кровь горячая...
Варомъ такъ и варитъ всю орду нечестивую:
Рубятъ, колятъ и бьютъ — кто? — невѣдомо.
Тутъ ордынцы совсемъ обезпамятѣли,
Точно пьяные, или безумные.
Кто ничкомъ лежитъ — мертвымъ прикнулся,
Кто бѣжитъ вонъ изъ стана — коней ловить;
А и кони по полю шарахнулись —
Ржутъ и носятся тоже въ безпамятствѣ.
Тутъ все стадо реветъ — всполошилося;
Тамъ ордынки развылись волчихами;
Здѣсь костеръ развели, да не вò-время:
Два намета сосѣдніе вспыхнули.
А навзякая сила незримая
Бьетъ п рубить и колетъ безъ устали, —
Слишно только, что русскіе витязи,
А нельзя полонить ни единаго...
Вопятъ батыри въ страхѣ и ужасѣ:
— «Мертвецы, мертвецы встали русскіе,

69

«Встали съ поля рязанцы убитые!»

Самъ Батый убоялся... А Нёздила

Ужъ у хана въ шатрѣ, ужъ ономился

Отъ того отъ ночного вydѣнія;

Говорить: «Только взять бы какого: развѣдаемъ, —
Мертвеці, или люди живые наїхали?»

Говорить онъ, а дрожь-то немалая

Самого пронимаетъ, затѣмъ-что всё близится

Стонъ и вопли къ намёту Батыеву,

Все бѣгутъ въ перепутѣ урусники,

Отъ невидимой силы, невѣдомой...

— «Повели, ханъ, костры запалить скоро-на-скоро

И трубить громче въ трубам звончатыя,

Чтобы всѣ твои батыри слышали,

Да пошли поскорѣе за шуриномъ

Хоздовруломъ» Батью совѣтуетъ Нёздила.

Ханъ послушался: трубы призывныя грянули,

И зарей запгдало въ поднебесье зарево.

Въ пору въ самую: близко отъ ставки Батшевой

Пронеслася толпа русскихъ витязей,

Прогоняя татарву поганую

И топча подъ копытами конскими;

Да въ догонку ей стрѣлы, что ливень, посыпались,

И упали съ коней нà земь пятеро.

Подбѣжали ордынцы къ нимъ, подняли

И къ Батью свели. Ханъ ихъ спрашиваетъ:

«Вы какой земли, вѣры какой, что невѣдомо —
Почему мнѣ великое зло причиняете?»

И отвѣтъ ему держатъ рязанскіе витязи:

— «Христіанской мы вѣры, дружинники

Князь-Юрья рязанскаго, пòлку Евпатія

Коловрата; почтить тебя посланы —

Проводить, какъ царю подобаетъ великому.»

Удивился Батый ихъ отвѣту и мудрости,

И послалъ на Евпатія шурина

И полки съ нимъ татарскіе многіе.

Хоздоврулъ похвалился: «живьёмъ возьму,

За сѣдломъ приведу къ тебе русскаго витязя.»

А ему подговаривалъ Нёздила:

70

— «За сѣдломъ!... Приведешь его къ хану у стремени.»
И поѣхали оба на встрѣчу къ Евпатію...
А заря занималася на небѣ
И сступились полки... у Евпатія
Всей дружины-то было-ль двѣ тысячи —
Вся послѣдняя сила рязанская, —
А ордынцы шли чорною тучею:
Не окинуть п взглядомъ, не то-чтобъ довѣдаться —
Сколько ихъ?.. Впереди Хоздоврулъ барсомъ носится.
Молодецъ былъ и батырь: коня необгоннѣе
И вѣрнѣе коньи у ордынцевъ и не было.
И сступились полки... На Евпатія
Налетѣлъ Хоздоврулъ, только нѣ въ пору:
Исполинъ былъ Евпатій отъ младости силою —
И мечомъ раскроилъ Хоздоврула онъ нӑ-полы
До сѣдла, такъ-что всѣ, и свои и противники,
Отшатнулись со страхомъ и трепетомъ...
Рать ордынская дрогнула, тылъ дала,
А всѣхъ прежде свернулъ-было Нѣздила,
Да коня подъ уздцы ухватилъ Ополоница.
Только глянулъ болринъ Евпатій на Нѣздилу,
Распалился душой молодецкою
И съ сѣдла его сорвалъ. А Нѣздила
Сталъ молить его слѣзнымъ моленіемъ:
«Отпусти хоть мнѣ душу-то на покаяніе!»
Отвѣчаетъ Евпатій: — «Невиненъ ты —
Мать сырая земля въ томъ впновница,
Что носила такое чудовище:
Нусть и пьетъ за то кровь твою гнусную...
Ты попомни княгиню Евпраксію,
И колей, старый пёсъ, непокаянно!»
Тутъ взмахнулъ надъ шеломомъ онъ Нѣздилу
И разбплъ его о землю въ дребезгъ;
Самъ же кинулся вслѣдъ за ордынцамъ
И погналъ ихъ до самой до ставки Батыевой.
Огорчился Батый и разгнѣвался,
Какъ узналъ, что Евпатій убилъ его шурина,
П велѣлъ навести на Евпатія
Онъ пороки, орудія тѣ стѣнобитныя...

71

И убили тогда крѣпкорукаго,
Дерзосердаго витязя; тѣло же
Принесли передъ очи Батыевы.
Изумился и ханъ и улусники
Красотѣ его, силѣ и крѣпости.
И почитѣ ханъ усопшаго витязя;
Отдалъ тѣло рязанскимъ дружинникамъ
И самихъ отпустилъ ихъ, примолвивши:
«Погребите вы батыря вашего съ честію,
По законамъ своимъ и обычаямъ,
Чтобъ и внукъ могилѣ его поклонялись.»

XI.

По зимѣ Ингорь-князь изъ Чернигова
Прибылъ въ отчину, въ землю рязанскую
И заилакалъ слезами горючими,
Какъ взглянулъ на пожарище столѣнаго города.
Подо лѣдомъ и подъ снѣгомъ помёрзлые,
На травѣ-ковылѣ обнаженны, терзаемы
И звѣрями, и птицами хищными,
Безъ креста и могилы, лежали убывые
Воеводы рязанскіе, витязи,
И семейные князя, и сродники,
И все множество люда рязанскаго:
Всѣ одну чашу смертную выпили.
Повелѣлъ погребать ихъ князь Ингорь немедленно;
Повелѣлъ іереямъ святить храмы Божіи
И очистить весь городъ; а самъ онъ съ Воронежа
Тѣло князя Θεοδора Юрѣча
Перенесъ къ чудотворцу Корсунскому,
И княгинью Евпраксію, съ сыномъ ихъ княжичемъ,
Схоронилъ въ одно мѣсто, и три креста каменныхъ
Надъ могилой поставилъ. Съ тѣхъ поръ прозвается
Нпколай Чудотворецъ—Заразскимъ святителемъ:
Потому-что на мѣстѣ на томъ заразилась
Вмѣстѣ съ сыномъ Княгиня Евпраксія.
Гдѣ честнѣя могила Евпатія —
Знаютъ ясныя зори съ курганами,

72

Знала старая пѣсня про витязя,
Да и ту унесло вѣтромъ-вихоремъ.

Охъ ты, батюшка-городъ — Зарайскъ новоставленный!
На крутой на горѣ ты красуешься,
На Осетръ на рѣку ты любуешься
И глядишься въ неё веселёхонекъ,
Словно вправду не-знаешь-не-вѣдаешь —
Гдѣ ты выросъ, надъ чьими могилами?...
Знать — гора и крута, да забывчива,
Знать — рѣка и быстра, да измѣнчива,
А правдива запѣвка старинная:
«На святой Руси былъ и была,
Только быльемъ давно поросла!»

## ВОЛХВЪ. *)

(Николаю Өедоровичу Щербинѣ.)

Созвонили про вѣче... далѣче-далѣче
Загудѣлъ благовѣстникъ софійскій про вѣче,
И созвалъ разудалыхъ, липхихъ молодцовъ,
Изо всѣхъ изъ пятинъ, изо всѣхъ изъ концовъ;
Приподнялъ онъ и въ свѣтлой, во гридницѣ княжей,
Со гагачей постели, съ подушки лебяжьей,
Князя стольнаго Глѣба Мстиславича...

Всталъ,
И топоръ съ поворозой ременною снялъ
Подъ рукавъ, и въ конюшнѣ сѣдаллъ воронова;
Но на вызовъ народный не выронилъ слова...
Да и что-тутъ, какія же были бъ слова,
Если ѣдешь на встрѣчу и рѣчи Волхва,
Наипаче, коль онъ сатаной обученный

*) См. Софійскую и 1 лѣтоньсь, стр. 145—146 (изданіе Археографической комисіи).

73

И вѣдуньями въ чарномъ кострѣ опаленный?...

Да. Прошла про Волхва издалека молва:

— «Не бывало во-вѣки такого Волхва!

Ворожбой онъ узнаетъ—гдѣ што да крѣто?...

Гдѣ у бабъ и у дѣвокъ пшенца и жито?...

Всё-про-всё ужъ доточно провѣдаетъ онъ,

И наружу, что крадено, высыплетъ вонъ,

И не спрячешь за пазухой зёрнышка хлѣба...

Взглянетъ на небо, — нѣтъ тебя синяго неба:

Звѣзднымъ святкомъ свернется и скатится прочь;

И оставить одну непроглядную ночь...

Взглянетъ на море,— въ трепетномъ ужасѣ-страхѣ,
Волны рѣзвыя лежутъ, въ пескѣ и во прахѣ,
Слѣдъ отъ стопъ его мощныхъ...

Да что говорить!...

И убить, и въ тотъ мигъ же опять воскресить, —

Можетъ онъ перекомой своей ворожбою,

Можетъ, словно калиткой, ворочать душою...

Значитъ: знаетъ отъ Бога такія слова...

Не бывало во вѣки такого Волхва!»

Вотъ и вышелъ онъ, Волхвъ и язычникъ, на вѣче;

Вотъ гудитъ — и гудитъ «благовѣстникъ» далече...

И съ нятів всѣхъ концовъ всѣ посадники тутъ;

И сошёлся къ Волхву добровольный весь люди;

И собрались за нимъ горожане на вѣче;

И повёлъ вѣщій Волхвъ имъ безстыдныя рѣчи...

Говорить:

— «Новугороду слава и честь!....

Есть поклонъ вамъ отъ Бога и вѣсточка есть —

Онъ глаголетъ:

«Меня вы не знаете, люди!

Вы язычники—болѣе Ями и Чуди,

И Литвы... Вы глядите прилежно сюда...

Всё ровно предо много земля, иль вода:

Поглядите же всѣ вы, очами, какъ мимо,

Вдоль по Волхову, сынъ мой пройдётъ невредимо

И на берегъ наступитъ нетлѣнной пятой,

Ибо сынъ онъ мой вѣщій и праведникъ мой!»

74

Сомутйлися вѣчники-люди не въ мѣру,

П повѣрили всее волхву-изувѣру...

Не повѣрилъ владыка Феодоръ о немъ:

Предъ соборомъ Софійскимъ онъ сталъ со крестомъ,

Возглашая:

« Кто Господа Бога бонится, —
Передъ страшнымъ Господнимъ крестомъ преклонится;
Кто же грѣшенъ предъ Божіимъ страшнымъ крестомъ,
Тотъ ошую и стань съ окаяннымъ Волхвомъ... »

Отъ епископа Новгородъ весь отщетился;

Волхвованіемъ дьявольскимъ весь соблазнился,

П засѣлъ, словно мăковникъ, окрестъ Волхва;

Да въ то время лѣвша не бывала права...

Ко епископу князь подошёлъ со дружиной;

П крестомъ оградились всѣ, — какъ единый;

Приложились дружинники князя; потомъ

Оградился и князь всепобѣднымъ крестомъ,

П встряхнулъ, молодечества буйнаго рàди,

Онъ кудрей темнорусыхъ шелковыя пряди

Подъ собольею шапкой, и молвилъ Волхву

Очи-въ-очи:

— « Такъ ты не во снѣ — на-яву
Бредишь?... Ну! А скажи мнѣ — о чёмъ говорила
Ноньче зорька съ тобою и что посулила? »

— « Знаю всё и всегда, повсёдневно, точь-въ-точь,
Что сулитъ мнѣ и зорька, и тёмналъ ночь. »

— « Право? молвилъ князь Глѣбъ. — А скажи мнѣ: сегодня Знаешь — какъ тебя възволить воля Господня? »

— « Знаю: я сотворю чудеса!... »

Но, въ упоръ,
Перешибъ всѣ мозги зарукавный топоръ,
П хвастливый языкъ, и гортӑнь всю по груди...

П обѣжали со страхомъ всѣ вѣчники-люди!

75

ПЕСНЯ ПРО КНЯГИНЮ УЛЬЯНУ АНДРЕЕВНУ ВЯЗЕМСКУЮ.

(Посвящается Князю Петру Андреевичу Вяземскому.)

Что-летитъ буйный вѣтеръ по берегу;
Что-летитъ и Тверца по-подъ берегомъ, —
Да летитъ она — брызжетъ слезами горючими.

Буйный быструю допрашивалъ:
«Ты по комъ-по-чемъ, лебёдушка,
Втосковалась - закручинилась,
Что слезами разливаешься,
О пороги убиваешься?
Передай тоску мнѣ нà руки,
Перекинь мнѣ горе за плечи:
Унесу тоску я за море,
Горе по полу размыкаю.»

Поплыла бѣлой лебедью быстрая,
Новела она рѣчь тихимъ пошентомъ...
Богу вѣсть, что промежь было сказано,
Только взвихрился буйный, разгнѣвался,
Закрутился по чистù-полю
И понесся на синнè-море...
Горе онъ размыкалъ пò полю,
Да тоски не снесъ онъ за море:
По пути тоска распѣлася.
Въ ночью темную-осеннюю,
Ходитъ вѣтеръ вдоль по улицѣ,
Ходитъ буйный, распѣваючи
Подъ воротами, подъ окнами;
Дѣды старые-бывалые
Переняли пѣсню буйнаго —
Малымъ внукамъ ее пересказываютъ:
Коль по-сердцу прийдетъ, такъ и слушаютъ.

Было въ городѣ-во-Новомъ во-Торгу,
Объ вечерняхъ, въ самый Духовъ-день, случилося...

76

Выходили Новоторжане
Изо всѣхъ воротъ на улицу —
Старики — посидѣть на заваленкѣ,
Подъ березками окропленными;
Пошумѣть, погуторить, пображничать.
А старухи-то ихъ ужъ и поготово —
Разгулялися и забражничили,
На цвѣтной хороводъ заглядѣвшись:
У нной изъ нихъ горе — невѣстушка
Бѣлошеею лебедью плаваетъ —
И уплыть-неуплыть ей отъ сокола;
У другой дѣвка-дочь подневѣстилась,
Моююю заровницею всніхнываетъ...
По посаду — народъ, по людямъ — хороводъ:
Что на парняхъ рубашки кумачныя,
Сарафаны на дѣвкахъ строченные,
Да и солнышко-ярышко
Разгорѣлось для праздника:
Пышетъ красное съ полнеба полымемъ
На лѣса, на дубровы дремучія,
На поля, на луга — на поемные,
На Тверцу-рѣку, нà городъ
На соборъ-золоченыя маковки,
И на все, что ни есть, православное.
Ай люли-люли! льётся пѣсенка,
Ай люли-люли! хороводная:
Не одно плечо передернуло,
Не одинъ-то взоръ притуманно.
Веселись народъ, коль весна цвѣтётъ,
Коль въ поляхъ красно, въ закромахъ полно.
Коль съ заутрень день подъ росой бѣлѣлъ,
Коль по вечеру вёдро примѣтливо,
Да и ночь не скupится казною Господнею —
Разсыпаетъ съ плеча звѣзды ясныя,
Только жемчугъ окатный съ алмазами крупными,
Что по бархату, по небу катятся.
Веселись народъ, коль Господь даетъ
Князя крѣпкаго, съ вѣча да съ волюшки,
Да просторъ на четыре сторонушки.

77

А кто крѣпокъ на княженьѣ Юрій-князь,
Крѣпокъ онъ, государь-Святославовичъ, ⁴²)
Прогадалъ онъ Смоленскую отчину,
Не умомъ, не мечомъ — Божьей волею,
Прогадалъ во грозу перехожую,
А въ Торжкѣ, подъ Москвой,
Онъ, что дубъ подъ горой,
И грозу поднебесную выстоитъ:
Отъ татаръ, отъ Литвы отбивается,
Всякимъ дѣломъ мірскимъ управляется;
Держитъ столъ стариной и пошліной.

Ай люли-люли! льется пѣсенка,
Ай люли-люли! хороводная,
Заплетися, плетень, расплетися, —
Веселися, народъ, оглянися —
По землѣ весна переходчпа,
Въ небѣ солнышко перемѣнчиво.
Вотъ тускнѣетъ оно, будто къ осени,
Вотъ вѣнецъ-лучи съ себя скинуло.
Вотъ убрусъ, шитый золотомъ, сбросло,
Стало мѣсяцемъ малымъ-сумеречнымъ, —
Н рога у него задумлился,
И легла по землѣ тѣнь багровая,
И проглянули звѣзды, что въ полночи...
Испугались тутъ новоторжане —
Стали вѣче звонить, во весь колоколъ...
А князь Юрій Смоленскій дослышливый:
Канъ ударили въ колоколъ, такъ онъ и пà площадь.
Шапку снялъ, поклонился очестливо,
Н повелъ съ міромъ рѣчь княженецкую:
— «Господа новоторжане, здравствуйте!
Вотъ Господь насылаетъ намъ знаменье,
Да его убоятся не надобеть:
Убопьмся грѣха непрощенаго...
Воленъ Богъ и во гнѣвѣ, и въ знаменьѣ,
А къ добру, или къ худу — намъ видѣти...
Я спростà да со глупаго разума,
Смѣю молвить: все такъ и сбывается,

78

Какъ самъ Спасъ наказалъ намъ въ евангеліи:

Въ дни послѣдніе явятся знаменья

Въ небесі, — на звѣздахъ и на мѣсяцѣ,

Солнце ясное кровью обрызнется;

Встанетъ взбранно языкъ на языкъ;

Встанутъ царства на царства смятенныя,

Братъ на брата, отецъ пойдетъ нà сына,

И предастъ друга-другъ, пуще ворога,

И пройдетъ по землѣ скорбь великая,

А затѣмъ, чтобы люди покаялись,

Со честнымъ со крестомъ, да съ молитвою.

Осударь Новый-Торгъ, самъ знаете:

По молитвѣ и день занимается,

И красно Божій міръ убирается,

И самъ грѣхъ да бѣда, что на комъ не житьє,

Покаянной молитвѣ прощается.

Такъ бы, вò-время, намъ и покаяться:

Всѣ мы пѣтые, въ церковь ношенные,

Всѣ крещенные, всѣ причащенные.

И казилъ бы насъ Богъ, православные,

Да не далъ умереть непокаянно!»

Говорилъ князь, а вѣче помалчивало,

Въ перепугѣ все кверху посматривало:

Глядъ — анъ солнце и вспыхнуло полымемъ,

И опять разыгралося по небу.

Вздохнули тутъ всѣ новоторжане,

Словно беремя съ плечъ на земь сбросили.

Загудѣлъ вдоль по городу колоколъ,

Растворились двери соборныя,

Повалилъ Новый-Торгъ къ дому Божьему,

А впередъ Юрій-князь — яснымъ соколомъ.

Отслужили молебенъ съ акафистомъ;

Ко иконамъ святымъ приложились,

И пошли ко дворамъ, словно съ исповѣди.

А съ конемъ князя Юрія конюхи,

Въ поводу, ужъ давно дожидаются,

И давно удилà конь опѣниваетъ.

И ступилъ въ стремя князь и поѣхалъ трапезовать

Къ своему другу милому, вѣрному,

79

Ко служилому князю, подручному,
Семеону Мстиславичу Вяземскому.

## II.

Какъ у князя-Семеона дворъ-море,
У Мстиславича-свѣта широкое:
Что волной, его травкой подернуло.
Ворота у него и скрипучіе,
Да гостямъ-то ужъ больно отворчивы;
Въ огородѣ кусты и колючіе,
Да на ягоду больно оборчивы.
Красенъ дворъ, — краше теремъ узорочьемъ:
Гдѣ вѣнецъ, тамъ отёска дубовая,
Гдѣ покрышка — побивка свинцовая,
Гдѣ угрѣва, тамъ печь изразцовая;
Сѣни новыя понавѣсились,
Не шатаются, не рѣшотятся...
Только краше двора, краше терема
Самъ-отъ онъ Семеонъ-князь Мстиславович:
Знать рожёно дитя въ пору-вó-время,
Подъ воскресный, заутренній благовѣстъ;
Знать клала его матушка
Въ колыбель багрецовую,
Раскачала родимая
Отъ востока до запада.
Не обнёсъ онъ и нищаго братиной;
Сорокатаго приперъ рогатиной;
У него жеребецъ купленъ дорого —
Головою улуснаго батыря;
У него на цѣни пёсъ откормленный —
Взятъ щенкомъ изъ-подъ суки притравленной.
Красенъ князь удалой, да не только собой, —
И хозяйкой своей молодой:
Не жила, не была и красой не цвѣла
Ни царица одна, ни царевна,
Не свѣтила Руси, что звѣзда съ небеси,
Какъ княгиня Ульяна Андресвна!
Самородна коса, не наёмнал,

80

Свѣтлорусою съ-йзмала кована,
Воронена тогда, какъ подкосье завилося,
Какъ сердечко въ лебяжія груди толкнулося,
Какъ зажглися глаза синимъ яхонтомъ,
Молокомъ налились руки бѣлыя.
Хорошо въ терему князя Вяземскаго:
Все у мѣста, прилажено, прибрано,
Какъ къ великому, свѣтлому празднику;
Вымытъ полъ, ометенъ свѣжимъ вѣникомъ;
Слюда въ окнахъ пграетъ на солнышкѣ;
Что ни лавка, то шитый полавочникъ:
Поставецъ серебромъ такъ и ломится;
А въ углу милосердіе Божіе:
Кипарисный кіотъ рѣзанъ трӑвами;
Колыхаясь, лампада подвѣсная
Огонькомъ по окладамъ посвѣчиваетъ;
А иконы — письмӑ цареградскаго,
Всѣ бурмицкими зернами низаны;
Самоцвѣтные камни на вѣнчикахъ.
Столъ дубовый накрытъ браной скатертью;
За столомъ оба князя бесѣдуютъ;
На столѣ три стопы золоченыя:
Въ первой брага похмѣльная, мартовская,
Во второй — липецъ-медъ, нӑ-вѣкъ ставленный,
Въ третьей — фряжское, прямо изъ-зӑ-моря;
Пò стопамъ ужь и чарки подобраны.
А княгиня Ульяна Андреевна
Подъ окошкомъ стоинъ и красуется,
Зеленымъ своимъ садомъ любуется:
Развернулись въ немъ лапы кленовыя,
Зацвѣли въ немъ цвѣточки махровые,
Зацвѣли и ало, и лазорево.
Закадили роснымъ, вешнимъ ладаномъ,
На утѣху пѣвуньямъ охотивымъ,
Мелкимъ пташкамъ лѣснымъ, перелетивымъ.

Говорить Юрій-князь:

«Не управляться:

Больно валить Литва окаянная,

81

Все къ ночй, неторенной дорогою...
Какъ ни ставь ты насторожѣ, за'годя,
Ужъ на что тебѣ парня проворнаго, —
Такъ и вырѣжетъ, такъ-вотъ и вырѣжетъ,
Что косою снесетъ... какъ бы справиться?
Аль Москвѣ отписать?... Охъ!... не хочется
Всякимъ дѣломъ Василію кланяться. >

Говорить ему Вяземскій:

— «Что же, князь!

У меня бы и кони стоялые,
И дружинники въ полѣ бывалые: —
Прикажи, осударь, мы ужъ выручимъ —
Будемъ бить, осударь, на-пропалую,
А Литву не отъучимъ, такъ выучимъ.
Только гдѣ намъ поволишь плечо размять?
Подъ Смоленскомъ ли, аль подъ Опочкою?
Аль ходить, такъ ходить, и коней напоить —
Не Днѣпромъ, не Двиной, а Немигою?
— «Ладнобъ» молвилъ князь Юрій, задумавшись.
Ладнобъ! что жъ мы и вправду хоронимся? —
Отъ Литвы, что отъ бѣса, сторонимся?»
— Такъ-прикажешь сѣдлать?

Съ Богомъ, князь Семеонъ!
Выпьемъ чарку на путь, на дороженьку.
А себя береги: ты покладливый,
Да ужъ больно подъ бердышъ угадливый.

Оба вышли... А тутъ-то — княгиня Ульяна Андреевна
П подходитъ... кровинки въ лицѣ ея не было.
Молвитъ: — «князь Семеонъ, осударь мой
Мстиславовичъ!

Хоть брани, хоть казни, — правду выскажу:

Боронись отъ обидчика недруга,
Боронися отъ гостя незванаго,
Коль идетъ, не спросясь, не сославшися;
Встрѣть бѣду, коли Богъ нашлетъ;
Только самъ, осударь, за бѣдой не ходи,
Головы подъ бѣду, подъ топоръ не клади.

мей, т. і.

6

83

Молодые годки-то прискучили?
Что изводишь свой вѣкъ, словно каженница?
Изъ чего убиваешься пōпусту?
Ну, уѣхалъ-уѣхалъ — воротится!
Ты покамѣ-то, матушка, смилуйся.
Не слези своихъ глазокъ лазоревыхъ,
Не гони ты зори съ неба яснаго,
Не смывай и румянца-то, илачучи.
Не себѣ порадѣй, людямъ добрымъ.
Вонъ сосѣди ужъ что поговариваютъ:
«Богъ суди-де Ульяну Андреевну,
Что собой насъ она не порадуетъ:
Не видать-де ея ни на улицѣ,
Ни на празднину въ храмѣ Господніемъ,
А куды мы по ней встосковались.»
Не гнѣвсь, мое красное солнышко,
А еще пошепчу тебе нà-ухо...
Онамедни князь-Корій засыпывалъ:
«Не зайдетъ ли молъ Мавра Терентьевна?»
Согрѣшшила—зашила, удосужившись...
И глядитъ-не-глядить, закручился,
Наклонилъ ко сырой землѣ голову,
Да какъ охнетъ, мой соколъ, всей душенькой:
«Охъ, Терентьевна-матушка, выручи!
Наказалъ Новый-Торгъ Спасъ нашъ милостивый,
А меня пуще всѣхъ, многогрѣшнаго,
Наказалъ не бѣдою наносною,
А живою бѣдою ходячею —
Во хрущатой камкѣ мелкотравчатой,
Въ жемчугахъ, въ соболяхъ, въ аломъ бархатѣ.
Шла по городу красною зоркою,
Да пришла ко дворцу черной тучею,
А въ ворота ударила бурею.
Не любя, не ласкавши, состарила,
Безъ ума, что младенца, поставила.»
Вотъ вѣдь что говорилъ, а я слушаю,
Да сама про-себя-то и думаю:
Про кого это онъ мнѣ нашептываетъ?
Ну, отслушала все, поклонилась,

6*

84

Да и прочь пошла...»

— «Полно ты, мамушка,

Говорить ей Ульяна Андреевна,

Мнѣ про князя и слушать тошнехонько:

Не взлюбила его крѣпко-на-крѣпко,

Словно воротъ мнѣ сталъ, не глядѣла бы...»

Разсмѣялся Мавра Терентьевна:

«Ну ты, сердце мое колыхливое,

Какъ расходишься ты, расколышешься —

Не унять ни крестомъ, ни молитвомъ,

Ни досужимъ смѣшкомъ-прибауткою.»

Охъ ты, ночь моя, ночь небольшой темнага,

Молчалива ты, ночь, неповѣдлива,

Не на всякое слово отвѣтлива,

А спросить — разсказала бы много, утайливая...

Пиръ-горой на дворѣ князя Вяземскаго.

Какъ съ объденъ ворота отворены,

Такъ-вотъ настежь и къ ночи оставлены,

И народу набилося всякаго..

Оттого и весь пиръ, что самъ Юрій-князь

На почетъ и привѣтъ щедръ и милостивъ.

Присвялъ стольника княжняго Якова,

Говорить: «Слушай ты — не ослушайся!

Я бы съ князь-Семеономъ Мстиславичемъ

Радъ крестами мнѣняться, коль вызволить;

А за службу его, за гораздую,

Не токма-что его — дворню жалую...»

И пожаловалъ бочкою меда залежною,

Что насили изъ погреба выкатили,

Приказалъ выдать тушу свинины увозную,

Приказалъ отрясти онъ и грушу садовую,

Чтобы и дѣвкамъ княгини Ульяны Андреевны

Было чѣмъ вечеркомъ позабавиться;

Да копѣкъ московскихъ серебряныхъ

Въ шапку Якова высыпалъ пригоршню.

Не забылъ даже пса приворотнаго:

Наказалъ накормить его дѣ-сыта.

86

Повернула головкой, что вспугнутая,
И каптуръ стала скидывать, вслушиваясь;
Да взглянула въ стекло — и сама усмѣхнулася.
Таково хорошо усмѣхнулася,
Что вся сила потемная сгинула,
А за ней отлетѣла и думушка черная...
Засвѣтила княгиня другую свѣчу,
Что была подъ рукою въ венецкомъ подсвѣчникѣ,
Отстегнула жемчужницу запонка —
И забплъ бѣлый кипень плеча изъ-подъ ворота...
Турій гребень взяла, расплела свои косы разсыпать-
Стала ихъ полюбовно расчесывать,
Волосокъ къ волоску подбираючи...

Чу! Буянъ забрехалъ, да и смолкъ — на свопхъ...
Вѣрно мамка и сѣнныя дѣвушки ...
Только нѣтъ — не онъ... Надо-быть, на прохожаго...
Тишь... мышонокъ скребетъ подъ подполицей...
Клонитъ сонъ.. очи сами слипаются —
П...

Какъ крикнетъ княгиня Ульяна Андреевна:
За плечами стоптъ кто-то въ зеркалѣ!...
Побѣлѣла, какъ холстъ, только всё жь обернулася:
Юрій-князь на порогѣ стоптъ, шапку скидываетъ
П на образъ Владимірской крестится...

«Чтò ты, князь?»

— «Доброй ночи, княгинюшка!
Ужь прости, что не въ пору, не вó-время...
ѣхалъ мимо: ворота отворены;
На дворѣ ни души; сѣни отперты —
Что молъ такъ? Дай взойду хоть непрошеный...
Извини меня, гостя незванаго.
Да не бойся: я самъ, а не оборотень.»
Отдохнула княгиня Ульяна Андреевна,
Только пуще того испугалася,
Заломила себѣ руки бѣлыя:
— «Ты ужь, князь, говори, не обманывай:

87

Мужу худо какое случилося?» —
— «Что ты? Богъ съ тобой! Мужъ здоровёхонекъ.

Отъ него и сегодня есть въсточка —

Передамъ — хочешь что ли, княгинюка?»

А глаза у него такъ и искрятся —

На разстегнутый воротъ уставились...

Поняла наконецъ, догадалася:

Вся зардѣлася, очи потупила,

Вся дрожитъ, а рука — что свинцовая:

Застегнётъ, либо нѣтъ впору запонку...

А сама говоритъ: — «Благодарствуемъ!

За себя и за мужа я кланяюсь!...

Не тебя мнѣ учить, самъ ты вѣдаешь,

Что бѣда и въ чужую свѣтлицу заглядываетъ,

Да не къ полночи, князь!... было бъ сказано...

Буде словомъ какимъ я обмолвилась,

Мужа нѣтъ, стало-быть, нѣтъ и разума,

А что люди у насъ разгулялись,

По твоей же, по княжеской милости.»

Шапкой ò-земь ударилъ:

— «Послушай же:

Ты полюбишь, аль нѣтъ насъ, Ульяна Андреевна?

Коль не волей возьму, такъ ужь силою

И въ охабкѣ снесу на перину пуховую.»

Какъ промолвилъ, она развернулась.

И откуда взялся у ней ножъ — Богу вѣдомо,

Только въ грудь не попала князь-Юрію,

А насквозь пронизала ему руку лѣвую...

— «Такъ-то?» — Только и вымолвилъ — вонъ пошелъ...

А поутру княгиню Ульяну Андреевну

Взяли изъ дому сыщики княжескіе,

Обобрали весь домъ, гдѣ рука взяла,

А ее самоё въ порубъ кинули,

Да ужь кстати пришибли Буяна дубиной:

Не пускалъ изъ воротъ ее вынести.

Веселъ князь Семеонъ, веселъ — радошенъ,

Правитъ къ Новому-Торгу по залѣсью,

88

А за нимъ цѣлый станъ на возахъ такъ и тянется:
Все съ добромъ ненажитымъ, некупленымъ —

Бердышомъ и мечомъ съ поля добытимъ.

Веселъ князь, видно слышалъ пословицу:
Удался бы наѣздъ, уѣь удастся пріѣздѣ.

Ой, не правда!... гляди: пзъ-за кустика,
Почитай-что у самой околнцы,

Двое вышли на путь, на дороженьку...

Видитъ князь: конюхъ Борька и съ Яковомъ-стольникомъ —
Подбѣгаютъ и въ ноги ему поклонились,

Бьютъ челомъ подъ копытами конскими...

— «Чтò вы, чтò вы, ребята, рехнулися,
Аль бѣжали съ чего нибудь изъ-дому?»

— «Осударь, молвилъ Яковъ, уѣь впрямь что рехнулися,
Не гадавъ подъ бѣду подвернулися:

Вѣдь бѣдою у насъ ворота растворились,

Все отъ матушки Мавры Терентьевны...

Я обухомъ ее и пришлѣ, вѣдьму старую.

Да повиненъ, что раньше рука не поднялася...»

И разсказывать князю сталъ нà-ухо,

Чтобы лишнее ухо не слышало.

Конюхъ Борька ему подговариваетъ:

— «И Буяна ви зà-что, ни про-что ухопали...»

Закусилъ губы князь. — «Ладно!... Съ версту осталося?...»

— «Меньше, князь-осударь, тутъ рукой бы подать.»

Уже ударилъ же князь аргамака острогами —

Вихорь-вихремъ влетѣлъ онъ на дворъ къ князю Юрію;

А ужъ тотъ на крышлѣ дожидается,

Слѣдь съ коня помогаетъ, взялъ зà руку,

Поклонился до самаго ноября, рѣчѣ повелѣ:

— «Такъ-то мнѣ, Семеонъ, ты послуживаешь?

Бабѣ, сдуру-то, волю далъ эдакую,

Что пыряетъ ножомъ князя стольнаго!

Ну, спасибо!... И самъ я за службу пожалую!»

Да какъ хватитъ его засапожникомъ подъ-сердце,

Такъ снопомъ и свалился князь Вяземскій,

Словно громомъ убило... А Юрій-князь

И не дрогнулъ: глядитъ туча-тучею,

Инда старый за махаго принчется.

89

Да ужъ тутъ же, съ сердцовъ, повелѣлъ онъ изъ поруба
ІІ княгиню Ульяну Андреевну выволочь
За ея темно-русую косыньку,
Руки-ноги отсѣчь повелѣлъ ей, безъ жалости,
ІІ въ Тверцѣ утопить... Такъ и собылося:
Самъ стоялъ и глядѣлъ, словно каменный,
Какъ тонула головка побѣдная,
Какъ Тверца алой кровью багровѣла...

Вѣче цѣлое ахнуло съ ужаса,
Хоть никто не сказалъ даже слова единаго —
Нотому: Юрій-князь былъ досужливый,
На противное слово пригрозивый...
Только знать самого совѣсть зазрила:
Съ пѣтухомъ собрался, не сказавшися,
Домъ своею рукою поджёгъ, не жалѣючи,
ІІ собѣжалъ онъ въ Орду тайно тайною —
ІІ поклона прощальнаго нё было
Съ Новымъ-Торгомъ и съ вѣчемъ поклончивымъ.
Ужъ догналъ ли въ Орду, намъ невѣдомо,
А злѣзжіе гости разсказывали,
Что пригналъ подъ Рязанью онъ къ пустынѣ,
Ко Петру-христо.любцу, игумену нѣкоему,
Разболѣлся, да тамъ и преставился,
Въ кельѣ, иномъ-е, въ самое Вздвижеńе,
На чужой землѣ, а не въ отчинѣ,
Не на княженьѣ, а въ изгнаніи,
Безъ княгпни своей и дѣтей своихъ бо-лѣзныхъ...

Провожали его честно, по-княжески.

Да и мы за его душу грѣшную
Богу нашему вкупѣ помолимся:
Подаждь, Господи, ради святой Богородицы,
Правовѣрнымъ князьямъ и княженіе мирное,
Тихо-кроткое и не мятежное,
ІІ не завистное, и не раздорное,
И не раскольное, и безкрамольное,
Чтобы тихо и намъ въ твшинѣ ихъ пожелося!

90

Что летитъ буйный вѣтеръ по берегу;
Что летитъ и Тверца по-подъ берегомъ.
Да летитъ она — брызжетъ слезами горючими.

СПАСПТЕЛЬ.

(БОЛЕСЛАВУ МИХАЙЛОВИЧУ МАРКЕВИЧУ.)

Какъ любилъ государь, православный царь,
Алексей — государь — свѣтъ Михайловичь,
Какъ любилъ государь — больно жаловалъ
Ту потѣху свою государствую.
Ту охоту свою соколиную;
Да любилъ государь позабавиться —
Заоблавить въ дубравѣ сохатаго,
Аль расправить плечо неподатное
И медвѣдя поднять на рогатину...

Вотъ и было къ веснѣ, о Грачевникѣ,
Пріѣзжалъ государь со боярами
Въ свою отчину, городъ-Звенигородъ —
Помолиться святому угоднику, —
Въ келью сталъ къ самому настояте.лю...
Будетъ — такъ, о полуднѣ на третій день,
Мужчекъ и приходитъ къ келейнику:
«Обошелъ я медвѣдя для батюшки,
Для царя Алексѣя Михайловича,
Тамъ и тамъ: матерой да породливый,
Только царской рукѣ и угодливый.»
Доложили царю — усмѣхается,
Только самъ съ собой думушку думаетъ:
«Аль пойдти — въ одиночку помѣряться,
Въ молодецкой удачѣ провѣриться?»
И пошелъ... За плечами рогатина,
А у пояса ножъ златокованный...
И пошелъ монастырскою пущею...
Видитъ — тропка проложена по снѣгу

91

И промерзлые сучья надломлены —
«Быть сюда!» И пошелъ, не задумавшись.
По тропѣ снѣговой, межъ березами.
Что ни шагъ, то нога оступается, —
Въ снѣгъ угодитъ по берцу, и өхобень
Заметаетъ сугробы, а пнеемъ
Вся бобровая шапка осыпана...

Засвѣтилась полянка... Подъ соснами
Куча хвороста снѣгомъ надавлена,
Бѣлый паръ такъ и вӑлитъ въ отдущение;
Тутъ берлога... И царь сноровляется:
У рогатины стало осматривалъ.
Поясокъ свой шелковый подтягивалъ.
Съ плечъ спускamъ соболиный свой охобень
И задумалъ загадку мудреную:
«Быть — не быть, а свалить косолапо...
Не управлюсь — и Русь не управится.
А управлюсь — навѣки прославится.»

И поднялъ онъ корягу изъ-подъ снѣга,
И ударилъ корягой по хворосту:
И медвѣдь заревѣлъ, — пнда дерево
Надъ берлогой его закачалося, —
Показалъ онъ башку желтоглазую,
Вылѣзъ вонъ изъ берлоги съ оглядкою,
Дыбомъ сталъ и полѣзъ на охотника,
А полѣзъ — угодилъ на рогатину:
Подъ косматой лопаткою хрустнуло;
Чернобурая шерсть побагровѣла...
Обозлился медвѣдь и рогатину
Перешибъ пополамъ, словно жердочку,
И подмялъ подъ себя онъ охотника,
И налегъ на него всею тушею.
Не сробѣлъ государь — руку къ поясу —
Хвать!... анъ ножъ-то его златокованный
И сорвался съ цѣночки серебряной.
Воздохнулъ государь — и въ послѣднее
Осѣнилъ онъ себя крестнымъ знаменьемъ...

92

Варугъ скользнула съ плеча его царскаго
Стонудовая лапа медвѣжая;
Разогнулись когти и замерли,
И медвѣдь захрипѣлъ, какъ удавленный,
И свалился онъ на бокъ колодою...
Глянулъ царь — видитъ старца маститаго...
Ряса инока, взглядъ благовѣстника;
Въ шуйцѣ крестъ золотой, а десницею
Опустилъ онъ топоръ окровавленный...
Поднялся государь — нѣту инока —
Какъ во снѣ приходилъ — и ни кѣмъ-кого
На полянкѣ и между деревьями,
Только звѣрь околѣный валяется,
И башка у него вся раскроена.
Постоялъ государь, — поглядѣлъ кругомъ,
И пошелъ въ монастырь, призадумавшись...
А пришелъ, все сказалъ настонителю
И велѣлъ привести чēстныхъ иноковъ
Передъ очи свои государевы:
Всѣ пришли, а его избавителя
Между чēстными старцами нѣ было.
Царь и крѣпче того призадумался.
«Помощь свыше, десница Господня!...»
Молвиłъ онъ и пошелъ въ церковь Божію.
Тамъ на царское мѣсто, у клироса,
Становился и началъ молиться
Передъ образомъ свѣтлымъ угодника;
Да какъ глянулъ на ликъ преподобнаго —
Такъ и палъ на чело свое царское:
Понялъ — кто былъ его избавителемъ.

На другой депь, за ранней обѣднею,
Отслужилъ онъ молебенъ угоднику
И вернулся къ Москвѣ бѣлокаменной.

А вернувшись къ Москвѣ бѣлокаменной,
Ко двору своему златоверхому,
Приходилъ государь — не откладывалъ,
Въ терема къ государствѣ ласковой,

94

Каковò его сердце сердитое,
О пороги и берегъ разбитое?
Вихремъ Лàдога-озеро, бурей обвѣяно,
И волнàми, что хмѣлемъ бродливымъ, засѣяно.
Колыхается Лàдога, все колыхается,
Верстъ на двѣсти — на триста оно разливается,
Со своею со знимнею шубой прощается:
Вòлховъ съ праваго сняло оно рукава,
А налѣво сама укатилась Нева,
Укатилась съ Нжорой она, на просторѣ,
Ногулять на варяжскомъ, родиномъ имъ морѣ.
И съ Нжорой въ обгонку несется Нева,
И глядить на побѣжку сестеръ островà
И кудрями свои зелеными
Наклоняются по вѣтрУ въ слѣдъ имъ съ поклонами.
И бѣгутъ онъ вмѣстѣ, побѣжкою скорою, —
И бѣгутъ въ перегонку — Нева со Нжорою.

Али нѣтъ въ Новогòродъ парней такихъ удалыхъ,
Кто объ до сибняго моря не выслѣдилъ въ хъ,
Не стоялъ бы всю ночь до заря на озеропой на стражѣ,
Какъ простоялъ не одну, а три ночьки даже
Ижорàнинъ крещеный Пелгусий? Его отъ купели
Приялъ князь Александръ Ярославlich, на свѣтлой недѣли,
А владыко Филиппомъ нарекъ...

Вотъ стоптъ онъ — стоптъ

И на устье Нжòры онъ зорко глядитъ.
Ну, и слышитъ онъ, раннею àюй зарею:
Зашумѣла Нжора подъ дивной ладьею:
Подъ ладью опрокинулись всѣ небеса;
Надъ ладьею, что крылья, взвились паруса,
И стояли въ ладьѣ двое юношей, въ ризахъ черьленыхъ,
Преподобныя руки скрестивъ на могучихъ раменахъ;
На челѣ ихъ, что солнце, сияли вѣницы;
И, окутаны мглòю, сидѣли гребцы...
Словно два серафима спустились съ яснаго неба...
И призналъ въ нихъ Пелгусий святого Бориса и Глѣба.
Говорятъ межъ собою:

95

— «На эту на ночь

Александру, любезному брату, намъ надо помочь!

Похваляются всее кичливые шведы,

Что возьмутъ Новоградъ. Да не вѣдать невѣрнымъ побѣды:

Ихъ ладьи и ихъ швеки размечетъ Нева...»

И запомнилъ Пелгусій святая слова.

И пришелъ съ поблѣднѣлымъ отъ ужаса лійкомъ

Къ Александру онъ князю, въ смущеньи великомъ,

И повѣдалъ видѣнье свое онъ въ ночі.

И сказалъ ему князь Александръ:

— «Помолчи!»

А была наканунѣ за пол. почь у князь Александра бесѣда,
Потому бы, что въ Новгородъ прибыли три сановитые шведа,
Три посланника — прямо отъ Магнуса, ихъ короля,
И такой ихъ извѣтъ:

«Весь вашъ Новгородъ — дотчая наша земли!...

И теперь ополчаемся мы королевскою силою:

Али дайте намъ дань, али будетъ вашъ городъ — могилою...

А для стольнаго вашего князя съ дружиною мы принаслий

Тò цѣпей и верёвокъ, что вотъ только бъ шнеки снесли...»

— «Ну!... Ратмиръ говорить:

«Честь и слава заморской ихъ мочи,

Только мы до цѣпей и верёвокъ небольно охочи!...

Не сливать, чтобы Новгородъ пѣпь перенёсъ!...»

— «На цѣпь въ Новгородѣ — развѣ-что пёсъ,
Да и то, как лютъ» — посказалъ ему Мина.

— «А и три корабли всѣ трупнемъ навалишъ» —
Яковъ Ловчий промовилъ.

— «И Господу Силу
Слава въ вышнихъ!» отъ юныхъ по имени — Савва твердилъ.

А Збиславъ Якуновъ:

«Забыли, что жизнь не купить, не сторгуйся.

А Гаврило Олегешій:

96

«Да чтò тутъ! Не хочетъ ли Маґпусъ ихъ!...

Осударь Александръ Ярославичъ! А сиросту
Я по озеру къ нимъ доберусь безъ мосту!

Всталъ князь съ лавки — и всё позабыли Олексичій мостъ,
Чтò за станъ, что за п.лёчи, и ростъ!...

Знать не даромъ въ орду его ханы къ себѣ зазывали,

Знать не даромъ же кесарь и шведскій король его братомъ на-
звали —

Былъ у нихъ—и, съ тѣхъ поръ, королю охладѣло супружнее ложе.

Да и съ кесаремъ римскимъ случилося тоже...

А ординки — у нихъ весь улѣсъ ошалѣлъ...

Только князь Александръ Благовѣрный на нихъ и глядѣть не хо-
тѣлъ.

Да и правду сказать: благолѣнѣе нè было въ мірѣ лица,

Да и нè было также ни гдѣ удалца

Супротивъ Александра... Родился онъ — самъ съ себя скинулъ
сорочку,

А подросъ, такъ съ медвѣдемъ боролся потомъ въ одиночку,

И коня не сѣдалтъ: безъ сѣдла и узды,

Мчался вихремъ онъ съ нимъ, отъ звѣзды до звѣзды.

Да и вышелъ же конь: сквозь огонь, черезъ вòду,

Князя вынесетъ онъ, не сиросившился броду.

А на вѣчѣ-то княжескій голосъ—то сила, то страсть, то мольба

То — архангела страшнаго смерти труба...

— «Собирайтесь, молвилъ дружинникамъ князь, со святой бла-
гостинею»

И пошелъ поироститься съ своей благовѣрной княгинею,

И въ Софійскій соборъ поклониться пошелъ онъ потомъ,

Воздыхая и плача предъ ликомъ пресвѣтлымъ Софіп, а тоже

Возглашая псаломъ пѣснопѣвца:

— «О, Господи — Боже,

О, великій и крѣпкій, и праведный, насъ со врагомъ разсуди:

И да будетъ твой судъ правовѣрный щитомъ виереди!»

Собраліся дружинники князя — кто пѣше, кто конно...

97

Александръ Ярославичъ повелъ съ ними рѣчъ неуклонно:

— «Други-братья, помянемъ — не кровь и не плоть,

А слова, что: Не въ силѣ, а въ правдѣ Господь!»

И дружинники всѣ оградились крестомъ передъ битвою,

И за князь-Александръ-Ярославичемъ двинулись въ поле съ мо-
литвою.

Воевода-то шведскій ихъ, Бюргеръ, куда былъ хитёръ:

Нà сто саженъ кругомъ онъ раскинулъ шатёръ,

И подпёръ его столпнякомъ, глäженнымъ, стрyженнымъ, точен-
нымъ,

Сквозь огонь главнымъ рōзмысломъ шведскимъ золоченными.

И пируютъ въ шатрѣ горделиво и весело шведы,

Новгородскія деньги и гривны считая...

И было бесѣды

За полюночь у нихъ... И рѣшили они межъ собой:

Доски бросить на берегъ со шнекъ, потому-что весь берегъ кругой,

И пристать неудобно, и весь онъ обсѣлся глухими кустами...

Порѣшили — и доски со шнекъ протянули на берегъ мостами...

Конченъ пиръ: провели Спиридона, епископа ихъ по мосткамъ,

Только Бюргеръ на шнеку безъ пòмочи выбрался самъ...

И пора бы: не было бы русской тяжелой погони,

Да и князь-Александра...

Заржали ретейшие кони —

И Гаврило Олексичъ, сквозь тёмныхъ кустовъ,
Сѣрой рысью прыгнулъ на шалѣлыхъ враговъ,

И сдержалъ свое слово: добрался онъ, съ просту

По доскамъ, до епископской шнеки безъ мосту.

И учалъ онъ направо и лѣво рубить всё и сѣчь,

Словно въ жгучія искры о вражьи шеломы разсыпался мечь.

Образумились шведы въ ту пòру, и вскорѣ

Сотней рукъ они витязя вмѣстѣ съ конёмъ опрокинули въ море.

Да Гаврило Олексичъ куда былъ силёнъ и строптивъ,

Да и конь его Воронъ куда былъ сердить и ретивъ...

Окунулись въ море, — да мигомъ на шнекѣ — опять они оба,

И въ обоихъ ключомъ закинула нещадная злоба:

И желѣзной подковой, и тяжкимъ калёнымъ мечомъ сокрушонъ,

Утонулъ воевода-епископъ и рыцарѣ ихъ, самъ Спиридонъ.

мей, т. 1.

7

98

А Сбиславъ Якуновичъ, тотъ сѣкъ эту чудь съ позевкомъ и съ плеча,
И проѣхалъ сквозь полкъ ихъ, и даже подкладомъ не вытерь меча...
Хоть вернулся къ дружинѣ весь красный, и спереди онъ, да и сзади,
И его Александръ похвалилъ молодечества буйнаго ради...

А Ратміръ не вернулся: и только ужъ други смогли
Вырвать трупъ для схорона на лонѣ родимой земли.

— «Три корабля трупьемъ своимъ наваліша!»

Крикнулъ ловчій у князь-Александра, а Миша,
Стремянной, говорить: — «Хоть паслі мы заморскихъ гусей ихъ, пасли,

Да гусьнь ихъ, любезныхъ трёхъ шнекъ — почитай не спасла.

Балагўръ былъ. А Савва-то отрокъ досмысленный былъ,
Н11 у Бюргера въ ставкѣ онъ столиі золотой подрубилъ,
Да и вороговъ всѣхъ, что попалися подъ руку, тоже
Топоромъ изрубилъ онъ въ канусту...

А князь-то!... О Господи Боже!...
Какъ наѣхалъ на Бюргера, ихъ воеводу, любимымъ конёмъ,
Размахнулся съ плечы, и печать кровянюю, булатнымъ коньёмъ,
Положилъ межъ бровей хвастуну окаянному — шведу...

Затрубили рога благовѣрному князь-Александру побѣду,
И со страхомъ бѣжали всѣ шведы, гдѣ сўшью, а гдѣ по водѣ:
Но настигла ихъ быстро Господняя кара вездѣ:
Ужъ не князь Александръ ихъ настигъ со своей удалою дру-
жиной,
А другой судія на крамольниковъ, вѣчно единый...

И валились шведы валежникомъ хрупкимъ, со смертной тревогой,
Убѣгая отъ Божіей страшной грозы ни путемъ, ни дорогой:
По лѣсамъ и оврагамъ костями они полегли,
Тамъ, гдѣ даже дружинники князя за ними погоней не шли...
На зарѣ, крѣпкой тайной, съ дружиною близился князь
Къ Новугороду; только была имъ нежданная встрѣча:
Застоналъ благовѣстникъ, и громкія крики раздѣлися съ вѣча,
И по Волхову къ князю молебная пѣснь донеслась,

99

И въ посадѣ встрѣчали съ цвѣтами его новгородки —
И княгиня, и красныя дѣвки, и всѣ молодыя молодки,
Въ сарафанахъ цвѣтныхъ и въ жемчужныхъ повязкахъ, и съ лен-
той въ косѣ.

И бросались онъ на колѣни предъ княземъ возлюбленнымъ всѣ,
А епископъ и клиръ ужъ стояли давно предъ Софійскимъ собо-
ромъ,

И ужъ пѣли молебенъ напутственный князю съ дружиною хо-
ромъ,

И усиѣлъ по поднѣбесью вѣтеръ развѣять побѣдную вѣстъ:
— «Князю Невскому слава, съ дружиной, и многія лѣта и честь!»

Много лѣтъ прожилъ князь-Александръ... Не бывало на свѣтѣ
Преподобнаго князя мудрѣе — въ мирѣ, и въ войнѣ, и въ
совѣтѣ,

И хоруговью Божьею онъ освѣнялъ княженецкій свой санъ;

А затѣмъ и пословъ ему слѣали и кесарь, и папа, и ханъ,

И на письмахъ съ нимъ крѣпко любовь и согласье они заручилъ,
А король шведскій Магнусъ потомкамъ своимъ завѣщалъ,

Чтобъ никто ополчаться на Русь, на святую, изъ нихъ не дер-
залъ...

Да и князь былъ отъ миру со швєдомъ не прочь... Только го-
ушили, —

И преставился князь...

И рыдали, рыдали, рыдали
Надъ усопшимъ и старці, и малыші дѣти, съ великой печали,
Въ Новѣгородѣ... Господи! Кто же тогда бы зеницъ
Въ княжій гробъ не сронилъ изъ-подъ слёзныхъ рѣсницъ?

Князь преставился...

Лѣтопись молвитъ: — «Почилъ безъ стра-
данья и муки,

И безгрѣшную душу онъ ангеламъ передалъ въ свѣтлыя рѣки.

А когда отпѣвали его, въ несказанной печали — тоскѣ,

Всѣ святая жизнь князя въ-очью предъ людьми объявилась,

Потому что, для грамоты смертной, у князя десница раскрылась,

И понѣнѣ душевную грамоту крѣпко онъ держитъ въ рукѣ!»

7*

101

ПРИМѣЧАНИЯ.

1) (Къ „Сибирской сказки“, стр. 29). Въ 1840-мъ году, мнѣ довелось встřѣтить у Дмитрия Богдановича Броневскаго, бывшаго директора Цар- скосельскаго Лицеля, стараго сибирскаго казака Ивана Андреева... прозвище его я позабылъ. Пришелъ онъ изъ Сибири пѣшкомъ—взглянуть на Питеръ и просить, чтобы всѣлѣ его трѣхъ сыновей приняли на службу царскую. Онъ разсказалъ мнѣ двѣ сказки: первая, о „Маринкѣ Калайдапинкѣ“, представляетъ незначительныя измѣненія извѣстнаго народнаго разсказа, вторалъ, безъ заглавія, передается здѣсь. Отъ меня, черезъ третыя руки, досталась она г. Шевыреву и занесена имъ въ „Чтенія о русской словес- ности“, а потомъ разбита Вельтманомъ на стихи и напечатана въ Москви- тянинъ 1849 года. Въ обоихъ случаяхъ она подверглась нѣкоторымъ поправкамъ, конечно, вѣроятнымъ и умѣстнымъ. Печатаю её, какъ за- писалъ, со всѣми анахронизмами, со всѣми переводами голоса стараго разскащика.

Этотъ смѣлый вымыселъ, — выраженіе богатырской самоуверенности русскаго народа,— долженъ быть переданъ во всесуслышаніе.

Сказка кой-гдѣ некажена временемъ и обстоятельствами, но сложена очень давно. Доказательства на лицо.

2) Древняя рукопись „Слово о полку Игоря“, хранившаяся въ библіо- текѣ графа Мусина-Пушкина, утрачена въ 1812 году; но негомѣн- ность ея былого существованія доказывается: во-1-хъ, изданіемъ въ 1804 году самимъ графомъ подлиннаго текста и перевода Слова, во- 2-хъ, непреложнымъ свидѣтельствомъ лицъ, видѣвшихъ подлинникъ. Съ 1804 года появилось въ свѣтъ до 18 издаваній Слова, съ переводами на русскій и иностранные языки. Укажемъ на труды гг. Шишкова, По- жарскію, Граматика, Снегирева, Сахарова, Вельтмана, Деларю, Дубенскаго, Максимовича, Головина, Минасева и Гербеля.

„Слово о полку Игоря“ находило столько защитниковъ и против- никовъ, возбуждало столько давнорѣшенныхъ вопросовъ, что я считаю лишнимъ утруждать вниманіе читателей напоминаніемъ тѣхъ мнѣній, которые были вшсказаны за и противъ этого драгоцѣннаго отвука бы- лой русской рѣчи. Ограничусь приведеніемъ словъ Н. М. Карамзина.

„Слово о полку Игоревѣ сочинено въ ХІІ-мъ вѣкѣ и, безъ сомнѣ- нія, міряниномъ... Вѣроятно, что оно, въ разсужденіи слога, оборо- товъ, сравненій, есть подражаніе древнѣйшимъ русскимъ сказкамъ, о дѣлахъ князей и богатырей...“ Предлагая содержаніе „Слова“ и мнѣста значительнѣйшія, которые даютъ понятіе о „вкусѣ и піитическомъ языкѣ нашихъ предковъ“, Карамзинъ заключаетъ: „Читатель видить, что сіе произведеніе древности ознаменовано силою выраженія, красотами языка живописнаго и смѣлыми унодобленіями, свойственными стихотворцу юныхъ народовъ“. Этотъ приговоръ незабвеннаго нашего исторіографа внолѣ подтверждается изысканіями гг. Максимовича, Погодина, Снегирева и Дубенскаго. По мнѣнію г. Погодина, сочинитель

102

„Слова“ былъ лицомъ, участвовавшимъ въ походѣ Игоря, а по мнѣ-
нію г. Дубенскаго, писалъ „Слово“ для кіевскаго князя Святослава:
доказательствомъ перваго мнѣнія служать подробности описываемаго
происшествія, доказательствомъ второго — собственные слова пѣвца, ко-
торый называстъ себя „Святославселье писенотворческъ“.

Мнѣ остается сказать нѣсколько словъ о моемъ переводѣ.

Пзучая „Слово“, я убѣдился въ близкомъ средствѣ его съ нашими
народными сказками и пѣснями; тотъ же складъ рѣчи, тотъ же напѣть.
Естественно, что подобное убѣжденіе породило мысль о возможности
уложить „Слово о полку Игоря“ въ народный сказочный размѣрѣ, и я
рѣшился на эту попытку.

Сдѣлавъ при началѣ незначительное отступленіе отъ подлинника, я
строго держался его до самого конца; но, проходя нѣкоторые темныя
мѣста Слова ощущю, заранѣе приношу извиненіе въ томъ, что пере-
толковалъ ихъ по своему, и—можетъ быть—неправильно. При переводѣ
я старался употреблѣть выраженія или существующія, или былыя, но
близко-знакомыя русскому уху.

Представляя теперь мой переводъ на судъ просвѣщенной публики,
я прошу благосклонныхъ читателей считать мой трудъ не болѣе какъ
слабымъ опытомъ — передать стародавнюю народную рѣчь современной
народной рѣчью, пересказать правнукамъ завѣтное Слово пращуровъ.

3) Сочинитель Слова выбралъ предметомъ своего повѣствованія одинъ изъ походовъ русскихъ князей на Половцевъ, кочевавшихъ въ степяхъ юго-восточной Руси. Въ 1185 году, въ княженіе Всеволода Георгіевича во Владпірѣ и Святослава Всеволодовича въ Кіевѣ, илемянники Святослава Кіевскаго, Сѣверскіе князья Игорь и Всеволодъ Святославичи „всѣли на конь“ и повели свои дружины къ Дону, на Половцевъ. Игорь князѣлъ въ Новѣгородѣ-Сѣверскомъ, Всеволодъ въ Трубчевскѣ. Вотъ какъ начинаетъ лѣтопись описаніе этого похода: „Игорь же, воззрѣть на небо и видѣ солнце, стояще, яко мѣсяцъ, и рече боярамъ своимъ: — Братіе и дружину! Тайны Божія пикто-жь не вѣсть, а знаменію творецъ Богъ и міру своему, а намъ что есть Богъ, на добро или на наме зло, а тоже намъ видѣти!“ Не слушая совѣтовъ своихъ бояръ, говорившихъ: „Князь! непріятели многочисленны; удалімся: теперь не наше время“, Игорь смѣло шелъ впередъ, въ первой же схваткѣ съ Половцами разбилъ ихъ нав-голову и овладѣлъ богатымъ ихъ станомъ. Но „разбитые Половцы“, говоритъ Карамзинъ, „соединились съ новыми толпами, отрѣзали Россианъ отъ воды, и въ ожиданіи еще большей помощи, не хотѣли сравниться коньями, три дня дѣйствуя одинѣми стрѣлами“. Два дня пробивались смѣлые князья сквозь многочисленныя полчища враговъ, но „третьяго дня къ полудню падоша стязи Игоревы“, и самъ онъ былъ отведенъ въ пільнъ, вмѣстѣ съ своимъ сыномъ, братомъ и племянникамъ. Усердіе ковюшаго и одного половина, по имени Овлура, помогло Игорю освободиться изъ продолжительной неволи, и онъ усекалъ ночью изъ половецкаго стана. Черезъ 11 дней уже былъ въ русскомъ городѣ Донцѣ. Половцы, по мнѣнію Карамзина, были единополе-

103

менны сь Печевѣгами и съ нынѣшними Киргизами; извѣстно, что ко-
чевья ихъ были разѣваны по стенамъ Волги и Дона и по сѣвернымъ
прибрежьямъ Чернаго моря.

4) Романъ Святославичъ, впубъ Ярослава великаго, князѣмъ въ Тму-
тараканнѣ въ 1100 годахъ.

5) Слова: „воленъ Богъ въ небеспомъ знаменьѣ“ взяты мною изъ
вышеприведенного отрывка лѣтониса.

6) Подлинныя слова: „Спала князю умъ похоти и жалость ему: зна-
меніе заступи искусити Дону великаго“. Мнѣ кажется, что спала одного
корня съ омалою, съ пиломъ и значила — пылкость; слова: опалівся,
спалився часто встрѣчаются въ лѣтонисяхъ: Опалівся великій князь
на Псковичѣ (Пск. Лѣт.). Привопнимъ еще польское слово—Zapal. И
такъ, если мы примемъ слова спала за существительное, смыслъ рѣчи
будетъ такой: пылкость овладѣла умомъ князя и жаль ему, что знаме-
ніе препятствуетъ—искусити Дону великаю. Заступи — прошедшее время
отъ глагола заступать. Въ подлинникѣ сказано далѣе: „Солнце ему
тьмою путь заступаше“. Ноготи — прошедшее время отъ незвѣстнаго
глагола, на который указываетъ малороссійскій словать, спрятать, при-
крыть, схватить, пожить.

7) О, Русская земля! уже за Шеломанемъ сен. Шеломя мотю быть
названіемъ какого-нибудь урочища; но мнѣ кажется, что шеломы озна-
частъ цѣнь холмовъ: шеломъ и холмъ одного корня, какъ скандинав-
скіе holm, helm. У насъ употребляется въ нѣкоторыхъ губерніяхъ слово
холмевина, которымъ ближе всего перевести шеломи.

8) Кончакъ и Гъакъ — имена половецкихъ хановъ. На Кончаковой
дочери женился впослѣдствіи сынъ Игоря Владиміръ.

9) Стрибѣль, извѣстный и Нестору, былъ, кажется, словенскимъ
богомъ погоды.

10) Слово пороси употребляется донынѣ въ южныхъ губерніяхъ и
означаетъ туманы, поднимающіеся поутру изъ росы. Производство его
ясно: по рось.

11) Въ подлинникѣ: своя мылья хогни. Хоть значитъ жена, хо-
зяйка; я произвожу его отъ глагола хотѣть, желать, и полагаю, что
хоть ближе всего передается нынѣшнимъ словомъ: жесанная. Глѣ-
бовна,—дочь Рязанскаго князя Глѣба.

12) Олегъ Святославичъ, внукъ Ярослава Великаго. Не имѣя удѣла,
Олегъ ушелъ къ своему брату Роману, въ Тмутаракань, и, вмѣстѣ съ
находившимся тамъ Борисомъ Вячеславичемъ и нанятыми Половцами,
ходилъ на своего дядю Всеволода Черниговскаго.

13) Владиміръ Мономахъ.

14) Изгнанный Олегомъ, Всеволодъ ушелъ къ Изяславу въ Кіевъ:
великій князь обѣщалъ брату положить за него голову, собралъ мно-
гочисленную дружину и пошелъ на племянниковъ. Олегъ уклонялся отъ
неравной битвы, но пылкій Борисъ хотѣлъ сражаться одинъ, сразулся
съ Изяславомъ около Чернигова и палъ на мѣстѣ битвы. Слова: за

104

обиду Олегову, выражаютъ, можетъ быть, что Борисъ обидѣлъ Олега, не послушавшись его совѣтовъ. Борисъ Вячеславичъ, по мнѣнію Карамзина, былъ сыномъ Вячеслава и дочери штадскаго графа Оди, воспитывался нѣсколько лѣтъ въ Саксоніи, какъ видно по нѣмецкимъ лѣтописямъ, а въ Несторовой лѣтописѣ встрѣчается только съ 1077 года, когда, овладѣвъ, въ отсутствіе Всеволода, Черниговомъ, не удержался въ этомъ городѣ и убѣжалъ къ тутараканскому князю.

15) Великій князь Пязаславъ сдержалъ данное Всеволоду слово и положилъ за него голову въ битвѣ съ Олегомъ. По словамъ пѣвца Игорева, Святополкъ поднялъ трупъ отца и отвезъ въ Кіевъ. Карамзинъ замѣчаетъ, что битва происходила не на Каяльѣ, а недалеко отъ Чернигова; но, можетъ быть, Изяславъ преслѣдовалъ бѣгущаго Олега до Каяльи погибъ на берегахъ этой рѣки. Каяла — Кагальникъ, впадающій въ Донъ.

16) и 17) Въ 1184 году Святославъ Всеволодовичъ Кіевскій, Владимиръ Переславскій, Глѣбъ Туровскій и другіе князья ходили на Половцевъ. Разбивъ непріятеля, князья привели въ Кіевъ множество плѣнныхъ, въ числѣ которыхъ вѣроятно былъ и упоминаемый въ „Словѣ“ Кобякъ. Въ этомъ же походѣ князья разбили половецкаго хана Кончака, съ которымъ былъ бесерменникъ, стрѣлникъ живымъ онымъ. Вотъ и объясненіе пламенныхъ роговъ. Карна и ялья — половецкіе ханы.

18) Кощей значитъ отрокъ княжеской дружины.

19) Въ подлинникѣ: поютъ время Бусово, слѣдующіе месѣе Шароканю. Первое слово — вѣроятно — собственно имя хана; второе — названіе половецкаго города, раззореннаго русскими князьями.

20) Игорь и Всеволодъ, готовясь въ походъ на Половцевъ, взяли у Ярослава Всеволодовича Черниговскаго веномогательную дружину Коюцевъ, по мнѣнію Карамзина, единоплеменныхъ съ Черными Клобуками. Не подраздѣленія ли этихъ Ковуевъ составляли упоминаемые въ „Словѣ“ Могуты, Татраны, Шсѣбиры и проч.?

21) Всеволодъ Георгіевичъ Владимиріскій, сыни Георгія Долгорукаго.

22) Въ подлинникѣ: чата и кощей. Чата значитъ невольница, а значеніе кощей объяснено выше.

23) Сыновья Глѣба Рязанскаго. Въ подлинникѣ: Ты бо можешь по суну живыми шерешнири стрѣлами удалимися сыны Глѣбови. Шерешникъ я перевожу шеринсеромъ, или шерпесеромъ (рыба cyprinus jeses). Эта рыба принадлежитъ къ роду карповъ и дѣлаетъ падъ водою огромные скачки, стрѣланные по водь, какъ выражаются рыбаки. Пѣвецъ Игоря, любящій сравненія, могъ уподобить сыновей Глѣба шерешниерямъ. Это предположеніе подтверждается словами: по суху.

24) Давыдъ и Рюрикъ — сыновья великаго князя Ростислава Мстиславича.

25) Ярославъ Владимиріовичъ Галицкій.

26) Романъ Мстиславичъ Волыпскій и Мстиславъ Ярославичъ Луцкій.

105

²⁷) Ингварь и Всеволодъ. Луцкіе, братья Мстислава Ярославича. Мстиславичами они названы по прадѣду Мстиславу великому.

²⁸) Изяславъ сынъ Василько Рогволодовича Полоцкаго, сосланиаго вслѣдимъ княземъ Мстиславомъ Владиміровичемъ въ Грецію (въ 1129 году) и возвратившагося въ Россию въ 1137 году. Изяславъ погибъ въ схваткѣ съ Литовцами.

²⁹) Ярославъ Полоцкій, внукъ и правнукъ Всеслава Брячнелавича Полоцкаго. Сочинитель намекаетъ, что Полоцкіе князья первые призвали на помощь Половцевъ въ 1128 году.

³⁰), ³¹), ³²) Всеславъ Брячнелавичъ, князь Полоцкій, внукъ Изяслава и правнукъ Рогнѣды, въ 1097 г. овладѣлъ Новгородомъ. Великій князь Изяславъ и его братья, Всеволодъ и Свитославъ, соединенными силами пошли на Всеслава, разбили его на берегахъ Нѣмана, пѣнили и отвезли въ Кіевъ. Въ 1068 году великий князь и его братья были побѣждены Половцами, и Кіевляне, недовольные княземъ, взбунтовались и освобо- дили Всеслава изъ темпицы Слова подлинника: Тѣй клюками подързся окони, по мосму мнѣнію, указываютъ на способъ освобожденія Всеслава: ему подали ходули, клюки, и онъ выпрыгнулъ изъ окна. Это подтвер- ждается словами лѣтонисца, который разсказываетъ, что бояре Изясла- вовы, во время кіевскаго мятежа, совѣтовали князю подозвать Всеслава къ окну темпицы и убить стрѣлой. Изгнанный изъ Кіева, Изяславъ убѣ- жалъ къ польскому королю Болеславу II-му, который приязлъ изгнан- ника, общался ему помощь, и дѣйствительно пошелъ съ войскомъ на Кіевъ. Всеславъ, стоявший станомъ подъ Бѣлгородомъ, не рѣшился всту- пить въ битву и ускакалъ почью въ свою отчину. Слова подлинника: воззни стрикусы я перевожу таранами. Немнѣ — рѣка Нѣманъ. Дудутки — названье неизвѣстнаго урочища.

³³) Слова подлинника: до курь Тмутараканя полагаю возможнымъ перевести тмутараканскими „куренями“, словомъ, пришедшимъ къ намъ съ того же юга, гдѣ была и Тмутаракань. Хорѣ, по Нестору, одинъ изъ славянскихъ боговъ.

³⁴) Въ подлиннику сказано: село-боны стана стязи Рюриковы, а другіе Давидовы; нѣ рознно нося имъ хоботы пашутъ. Я перевожу эти слова такъ: знамена его (Владиміра) отошли—одни къ Рюрику, дру- гія — къ Давидову; но у нихъ они развѣваются хвостами порозны. „Рознно нося имъ хоботы“ — Рознѣ слѣдуетъ соединить съ но — т. е. розинно — розно. Ся имъ хоботы пашутъ,—трѣсть лицо мног. ч. наст. времени отъ глагола пахнуть. Вѣтеръ нашетъ и т. д. Хоботъ—хвостъ. Полотна знаменъ могли такъ называться.

³⁵) Дочь Ярослава Владимірковича Галицкаго, супруга Игоря.

³⁶) Овлуръ или Лаверъ — половчинъ, способствовавшій бѣгству Игоря.

³⁷) Ростиславъ, сынъ Всеволода Ярославича, во время схватки съ Половцами близъ Триполя, въ 1093 г., утонулъ въ Стугнѣ; тѣло не- счастнаго юноши было принесено къ его матери.

106

³⁸) Соглашалась съ мнѣніемъ г. Дубенскаго, я перевожу иходы—концомъ, и считаю это слово опискою: здѣсь должно быть—приходы. Смыслъ рѣчи будетъ такой: Боянъ скилалъ конечное приисловье (приходы) на (пѣсень) Святославова пъспомворца (пѣснотворца) стараю временни: Ярославова, Олегова и Катановой супруги (хоти). Кто это: супруга св. Владиміра Анна, или св. Ольга? непозвѣстно. Владиміру придавали хазарское титло Кагана; могли такъ называть и Игоря.

³⁹) Боричевъ ввозь, по Нестору, былъ въ Кіевѣ. Храмъ Нироговицей Богородицы былъ заложенъ в. к. Местиславомъ Изяславичемъ въ 1131 году.

⁴⁰) Владиміръ Ингоревичъ—сынъ Игоря Святославича. Онъ оставался еще не сколько времени послѣ отца въ пільну у Половцевъ, и женился впослѣдствіи на дочери половецкаго хана Кончика.

Вотъ тѣ примѣчанія, которые я счелъ нужнымъ сдѣлать къ моему переводу. Болѣе подробныя—филологическія и историческія объясненія читатели найдутъ въ прежнихъ переводахъ Слова.

⁴¹) Подобное описаніе события этой поэмы встрѣчается въ такъ-называемомъ Русскомъ Времянникѣ, подъ заглавіемъ: „О нашествінъ здочестиваго царя Батыя на Русскую землю повѣсть умильна“.

„Глаголю же безбожнаго Батыя нашествіе на русскую землю, ежебысть въ лѣто 6745. Сей убо безбожный, молніина стрѣла, съ безчисленнымъ множествомъ Агарянѣ, безвѣстно прииде лѣсомъ въ 12-е лѣто по принесеніи чудотворнаго образа Николина изъ Корсуни. И ста на рѣкѣ на Воронѣжи, на Онозѣ, и взя ея плѣномъ, присла послы бездѣльные, жену чародейцу, и съ нею два мужа на Рязань къ великому князю Георгію Ингоревичу Рязанскому, и къ прочимъ князьямъ Муромскимъ и Пронскимъ, просяше у нихъ десятины во всѣхъ князѣхъ и во всякихъ людѣхъ, и животѣхъ и въ скотѣхъ, и во всемъ. И услыша сіе в. кн. Георг. Ингоревичъ, и вскорѣ посла во градъ Владимирѣ къ в. кн. Георг. Всев. Владимирскому, да пойдеть съ нимъ противу безбожныхъ Агарянѣ; онъ же самъ не пойде, и силы не посла: занеже страхъ нападе и трепетъ на всѣхъ человѣкъ, являя Божій гнѣвъ. Сего ради поглощена бысть премудрость строити разныя дѣла, и крѣпкихъ сердца въ слабость женскую преложившась. И сего ради ни единъ же отъ княз. русскихъ не пойде другъ другу на помощь, ни совокупившася всеп, ни пойдова противу безбожныхъ; но вдашася въ совѣтъ суетенъ, мысляще койждъ о себѣ рать составити о Безбожніи не пимуще многихъ сопротивниковъ себѣ, и на коегожд. отечество паходяще, гради пріимаху, и князи и люди мечу и огню предаваху. Услышавъ в. к. Георгій Ингоревичъ, что нѣтъ ему помощи отъ в. к. Георг. Всев. Владим. и вскорѣ посла по братію свою, по князя Давида Ингоревича Муромскаго, и по к. Глѣба Ингор. Коломенскаго и по Всев. Пронскаго, и по прочіе князи и по князь Олега Краснаго. И начаша совѣщавати, яко нечестиваго подобаетъ дары утоляти. И посла сына своего к. Оедора Георгіевича къ нечестивому царю Батыю съ дары и съ великимъ моленіемъ, дабы не воевалъ Ряз. земли. Князь же Осодоръ прииде къ

107

Батыю на Воронежъ съ дары и моленіемъ, дабы не восвалъ Ряз. земли; безбожный же царь Батый льствъ и немилостивъ дары прия, и охабился лестію, что не воевати Ряз-ія земли, и ярясь и хвалясь воевати Русс. землю. И начала проспит у Ряз. князей дщерей и сестеръ себѣ на ложе. И нѣкій отъ вельможъ разанскихъ завистію насочн безбожному царю Батыю на кн. Феод. Ингоревича Разанскаго, яко имѣетъ у себя княгиню отъ царскаго рода, а лѣнтою красна зѣло; царь же Батые, лукавъ сый и немилосердъ, въ невѣріи своемъ порѣваемъ и въ похоти плоти. И рече к. О. Г—чу: каждь ми, княже, видѣти жены твоей красоты? Благовѣрный же к. Феодоръ посемѣялись и рече: неподобно есть христіяномъ къ тебе, нечистивому царю, водити жены свои на блудъ: аще преодолѣеші, то и женами нашими владѣти начнешь. Безбожный же царь Батый разъярився, и повелѣ благовѣрнаго кн. Феод. Гер — ча убити вскорѣ, и иныхъ многихъ.

По нѣколицѣхъ же днехъ убіенія его, благовѣрная княгиня его Евпраксія стояше въ превысочемъ храмѣ своемъ, и держаще на своихъ бѣлыхъ рукахъ любезное чадо свое князя Ивана Феодоровича Постника, и поглядающи ласковаго и любезнаго своего супруга, благовѣрнаго князя Феодора Геор-ча, да видитъ его въ радости, когда придетъ отъ нечистиваго царя Батыя. И абіе вмѣсто радости услыша таковыя смертоносныя глаголы, яко сожитель ея, благовѣрный князь Федоръ Герг-чѣ, любви ея ради и красоты, отъ Батыя убіенъ бысть. И абіе наполнѣся слезъ и горести и ринуся изъ превысокаго храма своего, и съ сыномъ своимъ со княземъ Иваномъ на среду земли, и заразился до смерти. И оттолѣ прозвася мѣсто то заразъ: запече заразился ту княгиня Евпраксія съ сыномъ своимъ.

Слышавъ же к. в. Георгій Ингоревичъ убіеніе возлюбленнаго сына своего к. Федора и другихъ князей, и нарочитыхъ людей многое побіеніе отъ нечистиваго Батыя, и начаша плакатися жалостно съ великою княгинею, и съ братію своему и съ прочими тѣми князи совокупляти войско. И учредиша полки, и рече къ братіи своей: Господіи моя мылья братія! Аще благая прихомъ отъ рукъ Господня, то злыхъ ли не потерпимъ? Лучше намъ смертію животъ купити, нежели въ поганой вѣрѣ быти. Се убо братъ нашъ ванередъ васъ испивъ чашу смертную за святыя Божія церкви и за вѣру христіанскую, и за свое отечество. И пойдова въ соборную церковь Успенія пресватыя Богородицы, молящеся со слезами. И даде послѣднее цѣлованіе княгинѣ Аргриппѣ Ростиславнѣ. И пріимъ благословеніе отъ епископа, и отъ всего священного собора. И пойдова противъ нечистиваго царя Батыя. И срѣтоша его близъ предѣлъ Разанскихъ... И нападова на поганыхъ, и начаша битися крѣпко и мужественно. И бысть сѣча ужасна, и мнозіи Батыевы спльніи полцы падоша. Но обаче Батыевѣ силѣ велицѣ суща зѣло, яко единому рязанцу битися со стѣмъ татариновъ; и побіено бысть рязанское воинство, и благовѣрный великій князь Георгій Ингоревичъ, и братія его, кн. Давидъ Муромскій, и князь Глѣбъ Коломенскій, и князь Всеволодъ Пронскій иныя князи и мѣстныя воеводы, и вси удалцы рязанскіе, вси купно умроша, и ни единъ отъ нихъ вспять возвратися;

108

единаго князя Ольга краснаго жива яша, изнемогающа отъ великих
ранъ. Видѣвъ же его царь Батый красна вельми, и хотя его врачевати,
и на свою прелесть возвратити: князь же Олегъ Ингоревичъ нарече его
безбожна, и врага христіанскаго; окальный-жъ Батый разъярився и по-
велѣ вскорѣ князя Ольга ножи на части разняти. И видѣ силы своя
многое побіеніе, и разгнѣвася зѣдо, и нача рязанскую землю воевати,
и повелѣ бити и сѣщи и жещи безъ милости и градъ Пронескъ и Бѣд-
градъ и Ижеславецъ разори до основанія, и вся люди безъ милости
изсѣкоша. И течеше кровь христіанска яко рѣка сильная за грѣхи
наши. И пойдова ко граду Рязани, и обступиша градъ и начаша битиса
неотступно пять дней, Батьево воп inventory премѣняющеся, а граждане
истомишася и мнозіи побіены быша и ранены. А въ шестый день рано
прийдова поганіи ко граду овіи со отни, а ини съ топоры, а ини съ
пороки, и съ токмачи, и съ лѣствцами: и взяша градъ Рязань мѣсяца
декабря въ 21 день; и прийдова въ соборную церковь пресвятыя Бо-
городицы; и великую княгиню Агринину, матеріі великаго князя и со
снохами и съ прочими князянами изсѣкоша, и священническій и мона-
шескій чнию огню предаша, жены-жъ и инокиня и дѣвица оскверняху
предъ всѣмъ народомъ, и церкви и монастыри поджогша, и люди вся
изсѣкоша, муже и жены и чада, и не бѣ стоюющагося, ни плачущагося,
ни отцу, ни матеріі о любимыхъ чадѣхъ, ни брату по братѣ, ни ближ-
нему роду, во всѣ вкупѣ мертви лежаще. Сія вся наидова грѣхъ ради
нашихъ. Еписк. па-жъ тогда не бысть во градѣ; Татарове-жъ все узо-
рочье и богатство рязанское и черниговское взяша и градъ сожгоша,
и пойдова къ Коломнѣ.“ — Въ томъ же Русскомъ Времянникѣ нахо-
дится сказanie о Евнатіи Колонратѣ: „въ томъ время иѣкто отъ вель-
можъ русскихъ, именемъ Евпатій Колонратъ, былъ въ Черниговѣ съ
княземъ Ингоремъ Ингоревичемъ, и услыша приходъ на русскую землю
зловѣрнаго царя Батыя, иде изъ Чернигова съ малою дружиною, и
гнаша скоро и прихавша въ землю рязанскую, и вітѣ ею опустѣвшу,
грады разорены, и церкви и домове пожжены, и люди побиты, а ини
пожжены, а ини въ водѣ истоплены. Евпатій же видя сіе воскріча къ
горести дуніи своего, и раснались сердцемъ: бѣ бо храбръ зѣю. И собра
мало дружины, точію 1,700 человѣкъ, которые Богомъ соблюдены быша
вѣ града, и погнаша во слѣдъ безбожнаго царя Батыя, хотяще мстити
кровь христіанскую и угнаша его въ земли Суждальскіи. И внесапу
панадова на станы Батыеви, и начаша сѣщи безъ милости и смято-
тошась полки татарскія, татарове-жъ сташа, яко піяни, или неistови.
Евпатіе же тако ихъ біяне нещадно, яко и мечи его притупшась, и
смля татарскія мечи, сѣчаше ихъ, татарскія полки проѣзжая: они же
мніше яко мертвіи возташа, яко и самому Батию царю возбожтісь. И
едва понаша отъ полку Евпатіева нати человѣкъ воинскихъ утрудні-
шихся и извемогшихъ отъ воинскихъ ранъ, и изведоша ихъ къ Батию.
И вопроси ихъ: коея вѣры есте, и коея земли, что мнѣ зло творити?
Они же рѣша: вѣры есмя христіанскія, а рабы есмя в. к. Георгія
Ингоревича Рязанскаго, а полку Евпатіева Колонратова, послани есмя тебя
царя сильнаго почтити и честію проводити. Царь же удивился отвѣту

109

ихъ и мудрости, и посла на Евпатія шурина своего Хоздоврула, и съ
нимъ многія полки татарскія. Хоздоврулъ же похвалась Батыю царю,
хотя Евпатія жива яти и къ нему принвести. И ступилась полки: Ев-
патіе же исполнить свой силою, наъха на Хоздоврула богатыри, и раз-
сѣче его на полы до сѣдла, и нача сѣщи силу татарскую и многихъ
богатырей и татаръ побить, овы на полы прескаканъ, а иныя до сѣдла
кронше. И возьмѣніша сія Батыю: онъ же сливавъ сія оскорбился по
шуринѣ своемъ, и повелѣ навести на Евпатія множество пороковъ, и
начаша бити по немъ, и едва убішна крѣпкорукаго и дерзосерднаго и
львояростнаго Евпатія, и изнесоща его мертва ко царю Батыю. Онъ же
видѣвъ его, удивися со князія свои храбрости его и мужеству, и по-
велѣ тѣло его отдать оставшей дружинѣ его, которые на томъ бою
понманы и повелѣ ихъ отпустити и ничтѣмже вредити. Окаянный-жъ
Батый еще воздвѣжился воевати...."

42) (Къ „Пѣснѣ про княгиню У. А. Виземскую", стр. 75). Въ велико-
княженіеilitri Юанновича Донскаго, на смоленскомъ столѣ сидѣлъ
князь Святославъ Ивановичъ, внукъ Александра, правнукъ Глѣба.

Въ 1386 г., 29-го апреля, онъ былъ убитъ въ схватѣ съ Литвою,
на р. Ветхей, подъ г. Метиславлемъ. Разбивъ княжескую дружину,
перебивъ иліи забравъ въ полонъ бояръ и слугъ, Литовцы погнали къ
г. Смоленску, взяли изъ своихъ рукъ, посадили сына Святославова князя
Юрія.

До 1395 г. Юрій княжилъ спокойно; но осенью этого года, именно
28 сентября, во время поѣздки князя въ Рязань, къ тестю его Олелку
Ивановичу Рязанскому, литовскій князь Витовтъ обманомъ взялъ Смо-
ленскъ, выжилъ посадъ, полонилъ много народу и, ограбивъ городъ,
оставилъ въ немъ своихъ намѣстниковъ.

Въ августѣ 1401 г. князь Юрій Святославичъ съ Олегомъ Рязан-
скимъ опять пришли подъ Смоленскъ, „а въ городѣ“, говоритъ лѣто-
пись“, бысь метежь и кромоля, овіи хотяху Витовта, а друзія отчича;
князь же Юрій согласы съ гражданинъ, гражданъ же Смоленскіи, не мо-
гуще терпѣть налога и насильства отъ иностранныхъ отъ Ляховъ, и
прияма князя Юрія, и передашались и градъ ему отвориша. „Намѣстники
Витовтовы были убиты и князь Юрій опять сѣять въ своей отчичѣ.
Осенью Витовтъ снова приходилъ къ Смоленску, и столѣ подъ нимъ
много дней, во города не взялъ и заключилъ перемиріе.

Въ 1404 году, поелѣ Пасхи, Витовтъ еще разъ пришелъ подъ Смо-
ленскъ; осаждалъ его 7 недѣль безуспѣшно, и еще разъ отстунѣлъ.
Тогда князь Юрій, сославшись съ княземъ Василиемъ Московскимъ,
оставилъ свою княгиню и боярь въ городѣ, а самъ поѣхалъ въ Москву
—бить челомъ великому князю, чтобы онъ принять подъ свою руку
и его, и все Смоленское княжесво. Не желая измѣнять своему тестю
Витовту Литовскому, великій князь отказался, а въ это время Витовтъ
внезалоно позволился подъ Смоленскомъ, взялъ его, забралъ въ пѣнъ
княгиню Юрьеву, смоленскихъ князей и боярь и послалъ ихъ въ Литву,
посадивъ въ городѣ своихъ намѣстниковъ. „И князь Юрій, то слы-
шавъ, съ своимъ сыномъ Федоромъ, съжалился въ горести душа и по-

110

бѣжа съ Москвы въ Новгородъ Великій; и тамо Новгородцы пріята
его съ миромъ.“

Дальнѣйшая его судьба тѣсно связана съ горестною участью князя
и княгини Вяземскихъ.

Вотъ двѣ выписки изъ Новгородской четвертой лѣтописи, подъ
1406—1407 годами:

I.

„Той же осени князь Юрьи Смоленскій отъѣха изъ Новагорода на
Москву, и князь Василей дасть ему намѣстничество въ торжьку, и онъ
ту убилъ неповинно служащаго ему Семеона Мстиславича князя Вязем-
скаго: на его княгиню Ульяну уязвився оканonymъ своимъ похотѣніемъ,
на его подружіе, она же предобряя мужелюбница мужески воспротивился
ему, иземпли ножъ ударил его въ мышницю на ложи его; онъ же взярився
вскорѣ самъ князя ся уби, а самой руки и нозѣ повели отсѣщи и въ прещи
и въ рѣку; и бысть ему въ грѣхъ и въ студъ великъ, и съ того сбѣжа
къ ордѣ, не терпя горькаго своего безвременья и безчестья.“

П.

„Преставися князь Юрьй Смоленскій, на Въздвиженіе честнаго креста,
не въ своей отчинѣ, но на чужей странѣ въ изгнаніи, а своей кня-
женія лишенъ и своей княгини и своихъ дѣтей, но въ Рязанской земли
въ пустынѣ въ монастыри у нѣкого Христолюбца пгумена Петра; и
ту нѣколику дній поболѣ и скончася, и проводила его честно.“

ОТДБЛЪ ВТОРОЙ.
___
ИЗЪ ДУХОВНАГО МІРА.

МОНСЕЕВЫХЪ КНИГЪ БЫТИЯ.

I.

Въ началѣ сотворилъ Богъ небеса и землю;

Земля невидима была

И неустроена: и тьма была надъ бездной,

И Божій Духъ вверху воды носился...

И рекъ Господь: да будетъ свѣтъ: и бысть.

И видѣлъ Богъ, что свѣтъ — добро,

И разлучилъ онъ свѣтъ со тьмою,

И свѣтъ нарекъ Онъ днемъ, а тьму нарекъ Онъ ночью...

И вечеръ былъ, и утро, первый день.

И рекъ Господь: да будетъ твердь средь водъ

И разлучитъ между собою вódы:

И было такъ. II твердь Онъ сотворилъ,

И разлучилъ подъ твердью воду

Отъ той, которая надъ твердію была,

И твердь тогда нарекъ Онъ — небомъ.

И видѣлъ Богъ, что твердь — добро.

И вечеръ былъ, и утро, день вторый...

МЕЙ, Т. І.

8

116

Во снѣдь трава: и было такъ.
И видѣлъ Богъ всё созданное Имъ:
И было всё — великое добро,
И вечеръ былъ, и утро день шестый.

## II.

Созиждились и небо, и земля,
И всё ихъ украшеніе создалось.
И, въ день шестый дѣла свои свершивши,
Въ седьмый день Богъ отъ дѣлъ своихъ почилѣ.

## ПУСТЫННЫЙ КЛЮЧЬ.

Моисеевых книгъ — Исходъ.

Такихъ чудесъ не сливано донынѣ:
Днёмъ облако, а ночью столиъ огня,
Вслѣдъ за собой толну несмётную маня,
Несутся надъ нескомъ злобчимъ, по пустинѣ,
И, Богомъ вдохновлёнъ, маститый вождь ведётъ
Въ обътованный край свой избранный народъ.
Но страждутъ путники, и громко ропщетъ каждый,
Какъ травка безъ дождя, палпмъ томящей жаждой.
Норою, впереди — какъ-будто бы вода, —
Нѣтъ, это — мӑрево — и синею волною
Плеснула въ небеса зубчатыхъ скалъ гряда.
Такъ и теперь... Далеко глазъ евреи
Завидѣлъ озеро, и звучно раздаллись
И потонули въ голубую высь
Похвальные псалмъ — во имя Моисея.
И вотъ — опять обманъ, опять камёнья скалъ,
Гдѣ оLLU вѣку ручей студёный не журчалъ.
И пали духомъ всѣ, и на песокъ, рѣдая,
Съ младенцемъ пала лицъ еврейка молодая.
И, руки смуглыя кусая до костей,
Ньетъ жадно кровь свою измученный еврей.
По Моисей невозмутимъ: онъ знаетъ,

117

Что вѣру истую терпѣнье провѣряетъ...
И по скалѣ ударилъ онъ жезломъ,
П брызнула вода сквозь твердый слой ручѣмъ...
И, жажду утоливъ, раскаявшись въ пѣняхъ
И въ ропотѣ, народъ молился на колѣняхъ...

Вотъ такъ и ты, пѣвецъ: хоть вѣря, но молчà,
Ты, вдохновенный, ждешь, пока возжаждуть люди
Всѣмъ сердцемъ — и тогда ты освѣжишь имъ груди
Своею пѣснею, и закипитъ, звуча,
Она живой струей пустыннаго ключа.

ИЗЪ КНИГИ ЮВА.

...И рекъ Господь Іову грозно, сквозь бурю и облако тёмное:
«Кто мнилъ утаить отъ насъ слово лукаво-нескомное?
Какъ мужъ, препоясавши чресла, возстань
И мнѣ на вопросы отвѣтствуй, да вѣщимъ отвѣтамъ я внемлю:
Гдѣ былъ ты, когда я основывалъ землю,
Когда полагалъ ей и мѣру и грань?

Отвѣтствуй: на чёмъ у земли утвердились столпы основные?
Гдѣ камень ея краеугольный и кѣмъ положенъ былъ впервые?
Какъ утреннихъ звѣздъ стройный клиръ сотворёнъ,
И какъ мои ангелы голосомъ громкимъ меня восхвалили?
Отвѣтствуй: чья сила и мощь оградили
Воротами волны со всѣхъ ихъ сторонъ,

Когда изъ родильнаго лона стремилась волна за волною.
Не я ли ихъ тучей одѣлъ и повилъ, что пелёнками, милою,
И бурное море плотиной сдержалъ,
Въ срединѣ ея утвердивши ворота о крѣпкомъ затворѣ,
И морю не я ли вѣщалъ тогда: — «Море!
Не далѣй... Смири горделивый свой валъ?»

118

И утренній свѣтѣ при тебе ль у меня загорѣлся въ десницѣ?

И ты ли указывалъ мѣста край-неба разсвѣтной денницѣ,

Чтобъ крыльевъ земли прикоснулась она

И съ нихъ отрясла всё, что есть на землѣ нечестиваго съ лож-
нымъ,

Чтобъ свѣтѣ не свѣтиль нечестивцамъ безбожнымъ,

И мышца у гордыхъ была сражена?

Проникъ ли ты въ бездну морскую, прошелъ ли по ней ты сто-
пою?

Пль съ трепетомъ смерть отверзала ворóта свои предъ тобою?

Пль вѣчнаго мрака ворóта ты зрѣлъ?

Извѣдалъ ли ты широту поднебесную съ края до края?

И если назвѣдалъ, отвѣтствуй какая?

Гдѣ свѣта обитель, гдѣ мраку предѣлъ?

Ты ходишь ли въ слѣдъ ихъ, знакомы ль тебя ихъ єстези и до-
рога?

Ты знаешь: при нихъ ли рожденъ ты? И знаешь ли также, какъ
много

Ещё остается прожить тебя дней?

Ты былъ ли въ хранилищахъ свѣта? Отвѣтствуй: хранилища
града —

Доступны ль до дна ихъ для смертнаго взгляда?

Я ихъ заключилъ — до годны скорбей,

До часа усобицъ и брани... Отвѣтствуй: гдѣ путь тотъ урочный,
По нёмъ же дробится лучъ свѣта и стелется вѣтеръ восточный?

Кто ливень низводитъ на лоно земли?

Кто борозды въ небѣ проводить незримо для молній и грома,

Чтобъ вѣтеръ и зноя дневного истома

Пустыни, гдѣ путь человѣка, не жгли;

Чтобъ злакъ, прозябан въ землѣ, зеленѣлъ надъ безлюдной пу-
стыней?

Отвѣтствуй: гдѣ рóсы родятся, и лёдъ гдѣ родится, и ней,

Та влага, что бездной повисла въ высí

И вся скаменѣла?...

Ты сдвинешь седьмцу Пледъ съ небосклона?

Ты снимешь ли поясъ и мечъ съ Оріона?

119

И можешь ли ты за власы съ небеси

Привлечь къ себѣ Геспера? Знаешь ли ты всѣ движенія,

И ходъ, и законы небесныхъ свѣтилъ, и времёнъ измѣненія?

Ты знаешь ли чинъ и порядокъ ихъ весь?

И будутъ ли слушать велѣнья твои съ тайнымъ трепетомъ вòды?

И кинутъ ли молниі горніе своды,

Предстанутъ покорно и скажутъ: «мы здѣсь!»

— «Отвѣтствуй: не ты ли уловишь для львицы добычу проворную,

И, львятъ накормивъ, на покой ихъ уложишь въ пещеру дозорную?

Отвѣтствуй: кто ворону пищу даётъ,

Когда къ Іеговѣ птенцы возалкавшіе громко взываютъ?...

Когда на утёсахъ газели рождаютъ?

Когда отягчаетъ еленицу плодъ?

Считалъ ли ты мѣсяцы тягості ихъ и назначишь ли время,

Когда, преклонившися долу, въ болѣзни носимое бремя

Внезапно отъ лона онъ отрѣшать?

На пажитяхъ злачныхъ растутъ и тучнѣютъ ихъ чада,

И, вскорѣ размножась, уходятъ отъ стада,

И къ стаду ужё не вернутся назадъ...

Кто волю далъ зебру и путы ему разрѣшаетъ понынѣ?

Не я ли его поселилъ въ солончатой и дикой пустынѣ?

Смѣшонъ ему суетный шумъ городовъ;

Не слышитъ онъ криковъ погонщика; ищетъ въ горахъ себѣ па-
ству,

И тамъ онъ находитъ обильную яству

Средь зелени мягкой росистыхъ луговъ.

Заставишь ли ты носорога работать и спать поневолѣ

При ясляхъ твоихъ, иль подъ иго преклоншь сго, и на полѣ

Онъ борону вслѣдъ за тобой повлечётъ?

Надѣшьсяль ты,— поелику въ немъ крѣпость и сила, упорна —

Что онъ возвратитъ тебя съ лихвою зёрна

И сѣмя въ гумно у тебя соберётъ?

Отвѣтствуй — иные вопросы тебя предлагаю теперь я: —

Ты далъ ли красивыя перья павлину, иль апсту перья,

120

Иль строевокамилу? — Въ горятій песокъ

Безпечно слагаетъ онъ лица, вовсе о томъ забывая,

Что ихъ человѣкъ или хищная стая

Звѣрей истребитъ... И къ птенцамъ онъ жестокъ,

Какъ будто они — не его, потому что разсудка отъ Бога

Лишонъ онъ... За то по пустынѣ вездѣ ему — путь и дорога,

И тамъ ему конь и наѣздникъ смѣшны...

Ты-ль силой коня облекаешь? Ты-ль выю повилъ ему громомъ,

Ты-ль страхъ въ немъ пробудишь, какъ страхъ въ насѣкомомъ?

Его разъярěнныя ноздри страшны!...

Опъ роетъ копытамъ бранное поле и рвётся навстрѣчу

Покрытымъ бронею, и просится смѣло въ кровавую сѣчу,

На мечѣ, на копье и на стрѣлы врага.

Звенятъ надъ нимъ тулы и лукъ; онъ дрожитъ весь и ждётъ —

не дождётся

Призывной трубы, и, едва раздается

Звукъ трубный, онъ радостно вымолвитъ: «га!»

Такъ издали чуетъ онъ битву и по полю скачетъ со ржаньемъ..

Отвѣтствуй: твоею ли хитростью, или твоимъ ли познаньемъ,

Въ поднѣбесьѣ ястребъ недвижно стоитъ

И смотритъ на югъ, а орёлъ возлетаетъ подъ самыя звѣзды,

И вьетъ на скалахъ неприступныя гнѣзда

И зорко добычу на нихъ сторожитъ?»

И рекъ Господь Юву:

«Кто же теперы отъ суда уклоняется?

Не долженъ ли смѣло отвѣтствовать тотъ, къимъ самъ Богъ обмѣ-

чается?»

И ЮВЪ ОТВѣТИЛЪ: — «Моя слѣпота

Грѣховна; но, Боже! твое милосердье ко мнѣ безгранчно...

Что разъ говорилъ, не скажу я вторично,

И руку сѣбѣ положу на уста...»

121

САМПСОНЪ.

— «Не любишь ты меня!» Сампсону говорила,
Змѣей вокругъ него обвившися, Далила.

— «Не любишь ты меня, обманщикъ мой — сврей:
Таншься отъ меня — въ чемъ мощь твонъ и сила?»

И филистимлянкѣ признался пазарей:

— «Сплёнъ обѣтомъ я: не стричь моихъ кудрей.»

И, золотомъ враговъ его заранѣ

Подкуплена, коварная краса

Атлету сонному остригла волоса

И крикнула:

— «Сампсонъ, вставай — филистимлянс!»

Отъ ложа страстнаго воспрянулъ назарей,
Какъ левъ, но ужъ безъ ней, безъ прежней львиной мочи,
И вотъ поникнулъ онъ подъ тяжестью цѣпей,
И погасилъ ему ножъ филистинскій очи,
И съ торжествомъ былъ взятъ въ позорный плѣнъ Сампсонъ,
И жерновами хлѣбъ молотъ былъ обречёнъ,
На радость злобную и Тира, и Сидона.
Но дни, недѣли, мѣсяцы прошли,
И снова волоса густые отросли
И пали на плечà широкія Сампсона...

Справлялся праздникъ грознаго Дагона.

Жрецы, съ молитвой жертвенной, съ зари,

Цвѣточной вязію обвили алтари,

И мягкорунные овны предъ алтарями

Склонялись извитыми рогами,

И изъ курильницъ вверхъ вздымался өиміамъ,

И въ солнечныхъ лучахъ горѣлъ и таялъ храмъ...

Въ алмазахъ, въ жемчугахъ, въ парчѣ и въ багрянцѣ,
Соперницы самой божественной денницѣ,
На кровѣ храмовой, всѣ — ко цвѣтку цвѣтокъ,
Сплелись красавицы въ одинъ сплошной вѣнокъ, —
И въ каждой молодой и пламенной зеницѣ
Стрѣлой грозилъ любви неодолимый богъ...

122

Раздольный пиръ жрецамъ!... Ихъ набожная наства
Превозошла себя: причудливыя яства
Едва-едва столовъ не ломятъ подъ собой,
И бьётъ вино кипучею струей
Черезъ края сосудовъ... И, хмѣлѣя
Отъ возліяній жертвенныхъ, жрецы
Кричатъ соборнѣ:
— «Архонты-отцы,
Велите привести намъ плѣннаго еврея,
Да пѣснею своей возрадуетъ насъ онъ!...»

И въ храмъ былъ приведенъ въ цѣнѣхъ слѣпой Сампсонъ,
И молвилъ ђрроку-вожатаю:
— «Гдѣ онъ,
Гдѣ столѣ, что капища подпорой утвержденъ?»
И отрокъ указалъ подпорный столбъ Сампсону,
И ђщупью нашелъ слѣпой атлётъ колонну...
И мышцы у него тревожно напряглись...
А съ кровли храмовѣй торжественно неслись
Побѣдоносныя насмѣшки назарею:

— «Спой, какъ Господь повѣдалъ Моисею
Чрезъ море Чермное, въ стѣнахъ послушныхъ водъ,
Провесть, какъ пó-суху, израильскій народъ,
И какъ святой пророкъ, отъ громоносной дàли
Спустившись внизъ, разбѣлъ завѣтныя скрижали
И съ ними сокрушилъ божественный законъ,
Затѣмъ, что вкругъ тельца златого заплясал
Еврейки и онъ самъ, ихъ пастырь, Ааронъ!...
Да спой ужъ кстати намъ, какъ у кого-то сплу
Нашъ грозный богъ Дагónъ потратилъ на Далйлу,
И подъ ножомъ глаза, могучему ему,
Астàртэ обреклà на вѣчный мракъ и тьму!
Спой намъ свои псалмы священные, покуда
Съ тобой не сбудется израильскаго чуда!»

И ото всей души провозгласилъ слѣпецъ:
— «Днесь сыну твоему поможешь Ты, отецъ!»
И обнятой гранитъ прижалъ къ себѣ до лона,
И канище потрясъ съ конца онъ и въ конецъ,

124

Вотще принесъ онъ на алтарь свой даръ,
И пепломъ пересыпалъ свой кидаръ,
И вретищемъ перепоясалъ чресла,
И умертвилъ постомъ и покаяньемъ плотъ:
Во гнѣвѣ отвратилъ лицо свое Господь.

Отъ Дооанма вплоть до Экревила,
Отъ Ветилуи и нагорныхъ мѣстъ,
По всей долинѣ Хусской и окрестъ,
Ассуровъ рать лицо земли покрыла.
II конники, и пѣшіе бойцы,
И въ ополченѣ бранномъ колесницы,
И на слонахъ подвижныя стрѣлнцы,
И челядь, и плясуньи, и ловцы,
И евнухи, и вся языческая скверна,—
Все станомъ стало вкругъ намёта Олоферна.

Онъ вождь-вождей... Ему самимъ царемъ,
Властителемъ стовратой Ниневіи,
Повелѣно — согнуть народамъ выи
Подъ тягостный, но общій всѣмъ яремъ;
Повелѣно — потщиться, въ страхѣ многомъ,
И истребить нещадно всякой родъ,
Что въ слѣпотѣ своей не признаётъ
Царя земли — единымъ, сильнымъ богомъ...
И на челѣ тьмы-темъ сталъ Олофернъ тогда,—
И царства рушились, п гибли городà.

И передъ нимъ во прахъ главы склоняли
Недавніе, кичливые враги,
И всепобѣдный слѣдъ его ноги
Съ подобострастнымъ трепетомъ лобзали...
II далѣе, успѣхомъ возгорженъ,
Онъ шелъ, безъ боя страны покоряя...
Вдругъ передъ нимъ утёсовъ цѣпь сплошная
И нѣтъ пути... Остановился онъ:
Ничтожный городокъ залёгъ въ ущельѣ горномъ
И преграждаетъ путь въ отчаяньѣ упорномъ...

125

## II.

Сатрапъ почилъ на пурпурѣ одра,
Подъ сѣню завѣсы златотканной,
Въ каменья многоцѣнные убранной,
Когда, со стражей, у его шатра
Явилась еврейка... Разгласилось
По всѣмъ шатрамъ пришествіе жены,
И собрались Ассуровы сыны,
И всё ихъ ополченіе столпилось
Вокругъ пришельцы, и удивлялись всѣ
Еврейкѣ и ея неслыханной красѣ.

И посреди невольниковъ безгласныхъ
Вошла Юдиевъ въ предсѣніе шатра...
Сатрапъ возсталъ отъ пышнаго одра
II, въ сонмищѣ вельможъ подобострастныхъ,
Въ предшествіи серебряныхъ лампадъ,
Предсталъ передъ еврейскою женопю...
Смутился Юдиевъ передъ толпою,
И трепетомъ былъ духъ ея объятъ,
Пала въ прахъ она, исполненная страха,
П подняли её невольники отъ праха.

И Олофернъ Юдиевъ:

«Не страшись!

Не сдѣлано обиды Олоферномъ
Тому, кто былъ царю слугою вѣрнымъ.
И этой народъ передо мной смѣрилъ.
И не противился въ гордости — съ ной небѣдой
Въ его горахъ не появился бъ я,
И на него не поднялъ бы копья...

Не бойся же, и правду намъ повѣдай:
Зачѣмъ тѣнъ отъ своихъ передалась намъ?»
И молвила Юдиевъ въ отвѣтъ его рѣчамъ:
— «Владыко мой! прийми слова рабыни,
И лжи тебе она не возвѣститъ:
Она тебя, владыко, предстоитъ
Пророчицей Господней благостины.

127

Сатрапъ рабамъ вечерній пиръ даётъ...
Къ еврейкѣ евнухъ крадется въ намѣть:
«Не полѣнсь, моя отроковица,
Прославиться красой передъ вождемъ-вождей
И быть съ нимъ, какъ одна изъ нашихъ дочерей.»

И говорить ему еврейка: «Кто я,
Чтобъ отказать владыкѣ моему?...
Иди и возвѣсти слова мои ему.»
... И вышелъ отъ нея ликующій Вагоя...

Вечерній пиръ кинтъ ужё въ шатрѣ:
Торопятъ вйна общее веселье...
Въ запятіяхъ, въ перловомъ ожерельѣ,
На подстланномъ рабынею коврѣ,
Вошедши, возлегла Юдией передъ гостями,
Сверкая яхонтомъ подвѣсокъ и очами.

И пилъ сатрапъ, такъ много пилъ сатрапъ,
Какъ не пивалъ ни разу отъ рождения, —
И въ немъ въ ту ночь дошла до изступленья
Къ Юдией страсть — и духомъ онъ ослабъ...
Позднѣло... Гости вышли всей толпою;
Вагоя самъ замкнулъ шатёръ отвнѣ —
И прèбыли тогда наединѣ
Ассурскій вождь съ еврейскою женою, —
Онъ — на пурпурный одръ поверженный виномъ,
Она — пылавшая и гнѣвомъ, и стыдомъ...

Спитъ Олофернъ... Полуденною кровью
Горятъ его ланиты и уста,
И все въ немъ — мощь, желанье, красота...
И подошла еврейка къ изголовью —
Мечъ Олоферна со столпа сняла,
Однимъ колѣномъ оперлась на ложе,
И прошептавъ: «Спаси народъ твой, Боже!»
Въ горсть волосы сатрапа собрала
И два раза потомъ всей силою своею
Ударила мечомъ во вражескую шею —

128

И голову отъ тѣла отняла,
И, оторвавъ завѣсу золотую,
Ей облекла добычу роковую,
Шатёръ стопой неслышною прошла,
Прокралася къ внимательной рабынѣ —
И миновала усыпленный станъ...

## IV.

Бѣжить Ассуръ, испугомъ обуянъ,
Съ зари бѣжить, разсипавшись въ пустынѣ,
Затѣмъ, что свѣсили съ зарею со стѣны
Главу его вождя Израиля сыны.
Отъ Дованма вилотъ до Экревила,
Отъ Ветилуи и нагорныхъ мѣстъ,
По всей долинѣ Хусской и окрестъ,
Бѣжить Ассура дрогнувшая сила.
И вражій станъ расхищенъ и сожгёнъ;
Возмещены сторицею евреп,
И къ Господу воззвали іерен, —
И, посреди хвалебныхъ ликовъ жёнъ,
Воскликнула Юднь въ опустощенномъ станѣ:
«Хвалите Господа въ кимвалѣ и тиманѣ!

«Пришелъ Ассуръ отъ сѣвера — и тѣмъ
Его стрѣльцовъ лицо земли покрыли,
И водные истоки заградили,
И конница покрыла всѣ холмы.
Хвалился онъ пожечь мою обпитель,
И юношей мечами умертвить,
И номостомъ младенцевъ положить,
И дѣвъ плѣнить... Но Богъ и вседержитель,
Непреборимый Богъ и мира и войны, —
Во прахъ низвергъ врага десницею женъ!

«Не силою земного исполнна
Врагъ сокрушонъ и гибнетъ до конца, —
Его красой побѣдною лица
Сразила дочь младая Мерарйна,

130

Душа Саула тьмой одѣта...
Нѣтъ Самуила — нѣтъ совѣта...
Склонивъ молитвенно главу,
Царь вопросилъ Іегову;
Но не далъ Богъ ему отвѣта.

Призвалъ вельможъ: «хочу сполна
Извѣдать — что сулить война?
Сыщите мнѣ волхвовъ...» И вскорѣ
Ему приносять вѣсть: — «въ Эндорѣ
Есть духовидица-жена.»

Шошелъ онъ къ ней; въ ночной пору,
Какъ тать, приблизился къ Эндору,
И двое слугъ любимыхъ съ нимъ...
Старуха призракомъ сѣдымъ
Предстала царственному взору.

«Я знаю, царь промолвилъ ей:
Тебѣ, на вызовъ твой, тѣней
Являетъ тёмная могила:
Внемли же мнѣ и Самуила
Изъ гроба вызови скорѣй.»

Ему старуха: «Я не смѣю:
Могильной чарою владѣю,
Но гнѣва царскаго страшусь...»
И отвѣчалъ ей царь: — «Клянусь
Душой въ жизнію моею, —

Саулъ проститъ тебя, жена!
...
И — тайнымъ ужасомъ полна
И прорицанья вѣщимъ жаромъ —
Старуха приступила къ чарамъ...
Но вдругъ замедлилась она,

Умолкла, вся затрепетала...
«Ты — самъ Саулъ! она сказала,
Зачѣмъ меня ты обманулъ?...»

131

И молвилъ ей въ отвѣтъ Саулъ:
«Скажи, пророчица, сначала,

Чтò видншь?» — Вижу я вдали
Боговъ, исшедшихъ изъ земли.

— «Кого ты увидала прежде?»

— Кого-то въ шелковой одежѣ,
Въ покровѣ бѣломъ... — «Но внемли

И отвѣчай.» Саулъ ей снова:
«Лицо ты видншь сквозь покрова?»

Старуха: — «Вижу: онъ сѣдой,
Въ кидарѣ, съ длинной бородой...»
И царь Саулъ не молвилъ слова

И въ прахъ главу свою склонилъ...
Тогда Саулу Самунлъ
Вѣщалъ: — «Зачѣмъ ты потребилъ
Мой духъ и дерзостно умножилъ
Грѣхи предъ Господомъ всѣхъ силъ?»

Саулъ: «Вотъ... онолучившись къ бою,
Спросилъ я Господа съ молббою:
Предасть ли въ руки мнѣ враговъ?
Но не отвѣтилъ Саваоотъ...»
— «Зане прогнѣванъ онъ тобою!

«Зане на смерть обречены —
И ты, и весь твой сыны!»

Пророкъ усопшій возглашаетъ.

«Тобой Израиль погибаетъ
И вверженъ въ ужасы войны.

«Не ты ли добра личиной живой
Прикрылъ свой духъ властолюбивый,
И угнетенья сѣмена
Въ Израиль высѣялъ сiolna?
Любуйся жъ, пахарь, спѣлой нивой

9*

135

«Встань, сойди! давно денница,
И давно тебя жду я —
Встань отъ ложа, голубица,
Совершенная моя!
Солнце зиму съ поля гонитъ,
Дождь прошёлъ-себѣ, прошёлъ,
И росистый лугъ зацвѣлъ...
Чу! и горлица ужъ стонетъ,
И смоковица въ цвѣту, —
Завязала плодъ и сѣмя,
ІІ обрѣзанія время
Запыхалось на лету.
Вѣетъ тонкимъ ароматомъ
Недозрѣлый виноградъ...
Выходи, сестра, и съ братомъ
Обойди зелёный садъ.
Высока твоя свѣтліца,
ІІ за каменной стѣной...
Покажись же, голубица,
Дай услышать голосъ твой:
Для того, что взоръ твой ясенъ,
Голосъ сладокъ, образъ красенъ.»

— «Пизловите лисенятъ,
Чтобы гроздій не губили
И созрѣлъ нашъ виноградъ.»

Мы пасли стада межъ лилій...
Утомлённый, онъ заснулъ...
Мы пасли...

Но — день дохнулъ,
Но задвигалися тѣни —
Онъ умчался, лёгокъ, скоръ,
Словно серны иль олени
На высяхъ Веөильскихъ горъ.

V.

Сплю, но сердце мое чуткое не спить.
За дверями голосъ милаго звучить:
— «Отвори, моя невѣста, отвори!

149

Городъ Господа брани,
Мой Шалимъ свѣтозарный, въ забвеніи
Будетъ вѣчно десница моя
И присохнетъ къ гортани
Мой языкъ, если я на мгновеніе
Позабуду тебя!
Помяни, Адони,
Въ день суда — какъ Эдомляне пламени
Предавали твой городъ и въ илѣнъ
Насъ вели, восклицая:
«Не оставимъ и камня на камни!»
О, блаженъ и блаженъ!
Злая дочь Вавилона,
Кто воздастъ твоей злобѣ сторицею,
Кто младенцевъ твоихъ оторветъ
Отъ нечистаго лона
И о камень ихъ мощной десницею
Предъ тобой разобьетъ!

ЖИДЫ.

Жиды, жиды! Какъ дико это слово!
Какой народъ!... Что шагъ, то чудеса...
Послушать ихъ враговъ — ревниво и сурово
Съ высотъ жидамъ грозятъ святая небеса...

Быть можетъ — и грозятъ, но развѣ только нынѣ.
Гдѣ вѣра въ небеса, тамъ и небесный громъ,
А прежде безъ грозы народъ свой вѣлъ въ пустынѣ
Самъ Богъ, то облакомъ, то огнепнымъ столиомъ.

Теперь презрѣнѣй нѣтъ, проклятѣй нѣтъ народа,
Нѣтъ ни къ кому такой, какъ къ нимъ, къ жидамъ, вражды,
Но тамъ, гдѣ понятъ Богъ и понята природа,
Вездѣ они — жиды, жиды, жиды!

151

Пришли къ кручѣ обнаженной,
Какъ гнѣзда пыльныя орловъ...
Истоменъ воздухъ воспаленный;
Земля безтѣнна; тишина
Пески сыпучіе объемлетъ:
Природа будто бы больна
ІІ въ забытьѣ тяжеломъ дремлетъ,
ІІ каждый образъ, и предметъ,
ІІ каждый звукъ — какой-то бредъ.
Порой, далеко, точкой черной,
Газель, пль страусь, пль верблюдъ
Мелькнутъ на мигъ — и пропадутъ;
Порой, волна рѣки нагорной
Простонетъ въ чащѣ тростника,
Иль долетитъ издалека
Рыканіе голодной львицы,
Иль рѣзкій клекотъ хищной птицы
Пронидетъ воздухъ съ вышины —
И снова все мертво и глухо...
Слабѣетъ взоръ, тупѣетъ ухо
Отъ безпредметной тпшины...
Зачѣмъ къ поморью Галилеи,
По лону жгучему песковъ,
Изъ горныхъ селъ и городовъ,
Толпами сходятся евреи?
Пастухъ, рыбакъ и селянънъ,
ІІ рабъ, и мытаръ, и раввнъ,
И мать съ младенцемъ, и вдовица,
ІІ роза горъ — отроковица,
И смолекудрая жена
Спѣшать пустынною дорогой...
Одѣтный ризою убогой,
Въ повоѣ грубомъ полотна,
Идетъ слѣнецъ съ толпой народа,
Усталый, блѣдный и худой,
Изнеможенный нищетой.
Онъ — виосаидецъ. Мать-природа
Ему злой мачихой была
И на страданье обрекла,

152

Безъ облегченья, безъ прощенья:
Онъ слѣпъ отъ самаго рожденья...
Ростя бездомнымъ сиротой,
Въ нылѣ, въ пескѣ степной дороги,
Иль у порога синагоги,
На знойныхъ плитахъ мостовой,
Онъ испыталъ, по волѣ неба,
Всю горечь нищенскаго хлѣба,
Извѣдалъ съ болью, какъ тяжка
Благодающая рука...
Не мало грубыхъ разговоровъ,
Намёковъ, брани и укоровъ
Еще ребёнкомъ вынесъ онъ...
— «Слѣпецъ!» евреи говорили:
«Отецъ и мать твои грѣшили —
И ты въ грѣхахъ отъ нихъ рожденъ!»
Въ грѣхахъ рождень!... Слѣпья очи
Покрыты мракомъ вѣчной ночи, —
И яркій день, и небеса,
И пышноцвѣтная краса
Земной полуденной природы —
Лѣса, пустын, горы, волы,
И красота самихъ людей,
И отчій кровъ, и кругъ друзей,
Вниманье, ласки и участье,
Любовь и радости, и счастье:
Всё — непонятныя слова
Для слѣпоты и спротства!

Въ грѣхахъ рожденный, наслажденья
Искать и жаждать ты не смѣй:
Ты — сынъ печали и скорбей,
Ты проклять въ самый день рождения,
Въ утробѣ матери своей!

Онъ такъ и вѣрилъ... (непобѣжно,
Съ пелѣнъ, повѣрить долженъ бы пѣ)
И тяжкій жребій безнадежно,
Но и безропотно сносилъ.

153

Теперь пустыню пробѣгаетъ
Онъ за толпою изнуренъ
И худъ, и блѣденъ, п согбенъ.
Зачѣмъ идетъ — и самъ не знаетъ:
Попла толпа — пошелъ и онъ...
Спросить не смѣлъ: на немъ съизмладу
Лежитъ молчанія искусъ;
По, слышалъ онъ, въ Тиверіаду
Припѣлъ недавно Іисусъ
Изъ Назарета... Поучастъ
О Богѣ истинномъ народѣ;
Евсовъ молитвой изгоняетъ;
Недужнымъ помощь подаетъ
И прокаженныхъ очищаетъ.
Затѣмъ то нà берегъ морской,
Песками знойными угорья,
Еврен сходятся толлий.
Слѣпецъ любилъ холмы поморья...
Тамъ на поляхъ растетъ трава,
Свѣжей цвѣты благоухаютъ,
И надъ землею дерева
Намётъ тѣнистый разбиваютъ...
И жизнь слышна: свои стада
Туда охотно пастырь гонитъ,
И, не смолкая никогда,
Тамъ море пленется п стонетъ...
Его тревожный, дикій стонъ
Слышнѣй, слышнѣе... понемногу
Несокъ мелѣетъ... слава Богу, —
Конецъ пути! — и конченъ онъ...
Подъ сѣнью пальмоваго свода,
Въ траву, на мяткій одръ земли,
Слѣпецъ и путники легли...
Какое множество народа!
Гулъ голосовъ растётъ, растётъ
И заглушаетъ постепенно
Однообразный говоръ водъ...
Но вдругъ все смолкнуло мгновенно
И шумный берегъ онѣмѣлъ...

154

Узрѣвъ народъ, Учитель сѣлъ
На холмъ, возвышенный средь поля;
По манію его руки,
Къ нему сошлись ученики,
И онъ отверзъ уста, глаголя...
Не передать словамъ людей
Его божественныхъ рѣчей.
Нѣма предъ ними рѣчь людская...
Но весь народъ, ему внимая,
Позналъ и благъ земныхъ тщету,
Позналъ и міра суету,
Позналъ и духа совершенство:
Позналъ, что истое блаженство
Себѣ наслѣдуетъ лишь тотъ,
Кто духомъ нищъ, кто с.лёзы льётъ,
Кто правди алчетъ, правды жаждетъ,
Кто кротокъ былъ и незлобивъ,
Кто сердцемъ чистъ, миролюбивъ,
Кто отъ людей невинно страждетъ,
Кого поносятъ въ клеветахъ
И злобнымъ словомъ оскорбляютъ,
Кого за правду пзгоняютъ:
— Имъ будетъ мзда на небесахъ!...
...Гонимы были и пророки...

Людскую злобу и пороки
Онъ кроткимъ словомъ обличаłъ,
Онъ къ покаянью призывалъ:
Занё созрѣло смерти сѣмя
И настаетъ, и близко время,
Когда воскреснетъ бренный прахъ,
Когда всѣ сущіе въ гробахъ,
Гласъ сина Божія пзъ тлѣна
Услишавъ, сноя ожпвутъ
Н.ц. въ жизни нетлѣнную, пль въ судъ...
Тогда воспитацтъ всѣ колѣна,
Женой рожденья, тогда
Номериетъ солнце; мглой одѣта,
Луна не дастъ ночного свѣта,

156

Но вѣра малыхъ — пхъ спаситель...
И подошелъ къ нему Учитель...
И непорочные персты,
Во имя Господа живого,
Въ очахъ безжизненныхъ слѣпого
Свѣтильникъ зрѣнія зажиги, —
И онъ, какъ первый сынъ земли,
Исполненъ радости и страха,
Розсталъ изъ тлѣнія и праха,
Съ печатью свѣта на челѣ,
Н— поелику вѣрилъ много —
Узрѣлъ въ предвѣчной славѣ Бога —
На небесахъ... и на землѣ.

ОТРОКОВИЦА.

...П собрались къ нему всѣ власти града вскорѣ,
И говорилъ онъ имъ и всѣмъ ученикамъ
Съ святою кротостью, но съ пламенемъ во взорѣ:
«Аминь, аминь, глаголю вамъ:
Кто вѣруетъ — съ зерно горчичное, тотъ самъ
Речётъ горѣ: «возстань и кинься прямо въ море!»
И будетъ такъ!...»

Еще онъ говорилъ,
Къ начальнику помѣстной спнагоги
Приходилъ нѣкто со словами:

«Ты

Не утруждай Учителя! тревоги
Не возбуждай въ бесѣдѣ... Но... вѣдь — вотъ
Дочь у тебя скончалась... У воротъ
Столинился ужъ непуганный народъ...
Ступай скорѣй домой!

Но Иисусъ: «Постойте:
Во имя Божіе, въ вашъ домъ мнѣ дверь откройте...
Не бойся, Іандръ!... Вѣрь: дочь твоя жива!...»

158

И Мессіи сказалъ сатана:

«Раввуни!

Отъ заката свѣтилъ до востока,
Землю всю, во мгновеніе ока,
Покажу я тебѣ...»

И десницу простёръ....

Прояснилась даль... Изъ тумана

Засинѣлася зыбь океана,

Поднялись громады маститыя горъ,

И земли необъятной равнина,

Вся въ свѣту и въ тѣни, подъ небеснымъ шатромъ,
Разостлалася круглымъ, цвѣтнымъ ковромъ.

Каменистая степь... Палестина...

Вотъ сѣдой Арраратъ; вотъ угрюмый Синай;

Почернѣлые кедры Ливана;

Серебристая бить Іордана;

И десницей карающей выжженный край,

И возлюбленный градъ Саваоова:

Здѣсь Сіонъ въ тощей зелени мастинъ, а тамъ

Купы низкихъ домовъ съ плоской кровлею, храмъ,

Холмъ и крестъ на немъ праздный — Голгоова...

Къ югу — степь безъ границъ. Перекатной волной

Ураганы песокъ поднимаютъ,

А на немъ оазисы мелькаютъ,

Какъ зеленый узоръ на парчѣ золотой.

Красной пылью одѣты, деревья

Клонятъ книзу вершны подъ гнётомъ плода;

Разбрелись табуны кобылицъ п стада

В кругъ убогихъ намётовъ кочевья;

Смугло-ликихъ наѣздниковъ рыщутъ толны;

Воздухъ пламенемъ встрѣчу имъ пшешѣть,

А по воздуху мѣрево пшешѣть

Стѣны, башни, палаты, мосты и столпы.

Мимо...

Сѣрой, гремучей змѣею,

Безконечныя кольца влача черезъ илъ,

Въ тростникахъ густолиственныхъ тянется Нилъ.

159

Города многочленной семьею
Улеглился на злачныхъ его берегахъ;
Блещутъ синія воды Мерида;
Пирамида, ещё пирамида,
И ещё, и ещё, — на широкихъ стонахъ
Опершись, поднялись высòко,
Обелисковъ идетъ непрерывная цѣнѣ;
Полногрудые сфинксы раскинулись, въ степь
Устремляя гранитное око.
Мимо...

Пидъ и Гапгécъ, среброводной четой,
Катятъ волны въ далекос море;
Въковые лѣса на просторѣ
Разрослися вездѣ непроглядной стѣной;
Мелкой сѣтью заткали ліаны
Всѣ просвѣты съ верхушекъ деревъ до корней;
Попуган порхаютъ; съ тяжелыхъ вѣтвей
Съ визгомъ прыгаютъ внизъ обезьяны;
Полосатую матку тягрёнокъ сосетъ;
Птичекъ носится яркая стая;
Осторожно сучки развигая,
Слонъ тяжелою поступью мѣрно бредётъ;
На коврахъ изъ цвѣтовъ и изъ ягодъ
Змѣи нѣжатся, свившись упругимъ кольцомъ,
И сквозь темную зелень, зубчатымъ вѣнцомъ,
Выдвигаются куполы нагодъ.
Подъ нависшимъ ихъ сводомъ, во мракѣ, блеститъ
Въ драгоцѣнныхъ каменяхъ божница;
Безобразныя идоловъ лица
Лучъ священной лампады слегка золотитъ:
Предъ богами жрецы-изувѣры,
Преклоняясь во прахъ, благовонія жгутъ,
И, въ непстовой плясѣ кружася, поютъ
Свой молитвенный гимнъ баядеры.
Мимо...

Съверъ... Теряясь въ безвѣстной дали,
Разметались широко поляны;

161

Спорятъ Өивы, Коринөъ и Аөнны.
Мимо...

Римъ. Семихолмный, раскидистый Римъ,
Со своей верхимой стѣною,
Со своею Тарпейской скалою,
Съ Капитоліемъ, съ пѣнистымъ Тибромъ своимъ...
Грудь зданій надъ грудами зданій:
Термы, портики, кровли домовъ и палатъ,
Тріумфальныя арки, дворцы и сенатъ —
Въ коронадахъ нагихъ низвалній
И въ тройномъ ожерельѣ гранитныхъ столбовъ.
Вдоль по стогнамъ всесвѣтной столицы
Скачутъ кōни, гремятъ колесницы,
ІІ, блестя подвижной чешуею щитовъ,
За которой проходитъ когорта,
Мачты стройныхъ галеръ поднялись, какъ лѣса,
И, какъ чайки, трепещутъ крыломъ паруса
На змѣяхъ отдаленнаго порта.
Форумъ стелется пёстрою массой головъ;
Въ циркѣ зрителей тѣсны группы
Обнзалі крутые уступь;
Слышенъ смѣшанный говоръ и гулъ голосовъ:
Обитателей Рима арена
Созвала на позорище смертной борьбы. —
Здѣсь съ рабами сразятся другіе рабы,
Въ псуплѣпе позорнаго плѣна;
Здѣсь боець-побѣдитель, слабѣя отъ ранъ,
Юной жизнью заплатитъ народу
За лавровый вѣнокъ и свободу;
Здѣсь, при радостныхъ кликахъ суровыхъ гражданъ,
Возрощенцевъ желѣзнаго вѣка,
Подъ всестальскою ложей отворится дверь,
На арену ворвется некормленный звѣрь
И въ куски изорветъ человѣка...
Мимо...

Полной кошинцею свѣжихъ цвѣтовъ,
На лазурныхъ волнахъ Таррипен,

ЖЕЙ, Т. І.

11

162

Поднимаются скалы Капрен.
Посрединѣ густыхъ, благовонныхъ садовъ,
Вознеслася падменно обитель —
Перлъ искусства и верхъ человѣческихъ сп.л.тъ:
Словно камни расплавилъ и снова от.п.л.ъ
Въ благолѣпнія формы строитель.
Въ темныхъ нишахъ, подъ вязамъ лилій и розъ,
Передъ мраморнымъ входомъ въ чертогп,
На сторожѣ — хранители-богп
ІІ трехглавый, изъ золота вылитый пёсъ.
Купы миртъ и оливъ п алоэ
Водомёты жемчужною пылью кропятъ...
Скоморохи въ личинахъ наполнили садъ,
Какъ собрапіе статуй живое:
Подъ кустомъ отдыхаетъ сатиръ-паразитъ,
У фонтана гетэра-наяда,
ІІ нагая плясунья-дріада
Сквозь зелены вѣтви лукаво глядитъ.
В кругъ чертоговъ хвалёбныя одн
Воспѣваетъ согласный, невидимый клиръ,
Призывая съ небесъ благоденственный миръ
На текущіе кесаря годы,
Прорицая безсмертѣе ему впереди.
И, подъ стройнѣе клирнѣе звуки,
Опершись на изсохшія руки,
Старецъ, въ пурпурной тогѣ, съ змѣей на груди,
Среди сонма Лансъ п Глицерій,
Задремалъ на одрѣ золотомъ... Это самъ,
Сопрестольный, соравный безсмертнымъ богамъ,
В.ластелинъ полусьѣта — Тиверій.

— «Падши лицъ, поклонись — и отдамъ все спожна
Я тобѣ...» говоритъ искуситель.
Отвѣщаетъ небесный Учитель:
— «Отойди, отойди отъ меня, сатана!»

166

## ГАЛАТЭЯ.

### I.

Бѣлою глибою мрамора, высей прибрежных отброскомъ,
Страстно плѣнился ваятель на рынкѣ паросскомъ;
Сталъ передъ ней — вдохновенный, дрожа и горя...
Фебъ утомлѣнный закинулъ свой щитъ златокованный за море,
И разливалась на мраморѣ
Вешнинъ румянцемъ заря....

Видѣлъ ваятель, какъ чистыя камня крупнини смягчались,
Въ нѣжное тѣло и въ алую кровь превращались,
Какъ округлялись формы — волна за волной,
Какъ, словно воскъ, растопилась мрамора масса послушная,
Н облеклася, бездушная,
Въ образъ жены молодой.

— «Душу ей, душу живую!» воскликнулъ ваятель въ восторгѣ,
«Душу вложи ей, Зевесь!»

Изумились на торгѣ
Грӑждане — старцы, и мужи, и жены, и всѣ,
Кто-только былъ на агорѣ... Но полонъ святымъ вдохновеніемъ,
Онъ обращался съ моленіемъ
Къ чудной, незримой красѣ:

— «Вижу тебя, богоданная, вижу и чую душою;
Жизнь и природа прекрасны — мнѣ только тобою...
Обликъ безсмертья провижу я въ смертныхъ чертахъ....»
И передъ нею, своей вдохновенною свыше идеею, —
Передъ своей Галатэю, —
Пигмаліонъ палъ во прахъ...

### II.

Двѣсти дней славили въ храмахъ Кивеллу, небесную жницу;
Двѣсти дней Геліосъ съ неба спускалъ колесницу;
Много свершилось въ Эладѣ событий и дѣлѣ;
Много красавицъ въ Аоинахъ мелькало и гасло — зарницею, —
Но передъ ней, чаровницею,
Даже лучъ солнца блѣднѣлъ...

167

Бѣлая, яркая, свѣтъ и сіянье кругомъ разливалася,
Стала въ ваяльнѣ художника дѣва нагая,
Мраморный, дѣвственный образъ чистѣйшей красы...
Пѣнились юныя перси волною упругой и выбкою;
Губы смышкались улыбкою;
Кудрились пряди косы.

— «Боги! молилъ въ изступленіи страстномъ ваятель. Уже ли
Жизнь не проснется въ такомъ облѣятельномъ тѣлѣ?
Боги! пошлите неслыханной страсти конецъ...
Нѣтъ!... ты падешь, Галатэя, съ подножія въ эти объятія,
Пли творенью проклятія
Грянетъ безумный творецъ!»

Взялъ ее за руку онъ... И чудесное что-то свершилось...
Сердце подъ мраморной грудью тревожно забилось;
Хлынула кровь по очереднымъ жиламъ ключомъ;
Дрогнули гббкіе члены, недавно еще каменѣлые;
Очи, безжизненно-бѣлыя,
Вспыхнули спинимъ огнемъ.

Вся обливаяся розовымъ блескомъ весенней денницы,
Долу стыдливо склоняя густыя рѣсницы,
Дѣва съ подножія легкою грёзой сошла;
Алыя губы раскрылися, грудь всколыхнулась волнистая,
И, что струя серебристая,
Тихая рѣчь потекла:

— «Вѣстницей воли боговъ предстою я теперь предъ тобою.
Жизнь на земѣ! — сотворенному смертной рукою;
Творческой силѣ — безсмертѣе у насъ въ небесахъ!»
.... И передъ нею, своею воплощенною свыше идею,
Передъ своей Галатеею,
Пигмаліонъ палъ во прахъ.

168

ФРИНЭ.

— Ты, чужеземецъ, ревнуешь меня къ Пракспителю нарасно:
Вѣрь мнѣ, мой милый, что въ немъ я художникъ только любила—
Онъ потому мнѣ казался хорошъ, что искусство прекрасно,
Онъ для другой позмѣнилъ мнѣ — и я про него позабыла...
Впрочемъ, кого не смутили бы льстивая рѣчи: «Гнатена,
«Нѣтъ, не Киприду, — тебя породила жемчужная пѣна!
«Будь образцомъ для статуи богини, безсмертія ради:
«Имя твое и твои красота не погибнутъ въ Элладѣ!»

Я согласился... Мрамора глыба, — такая, что только бы пимфѣ
Или богинѣ статую изсѣть, — красовалась въ ванькѣ;
Чуда рѣзца животворнаго ждали всечасно въ Коринѣ,
А Пракситель становился скучнѣе, угрюмѣй, печальнѣй. —
— «Нѣтъ, не могу!» говорилъ онъ, бросая рѣзецъ въ утомленѣй:
«Я не художникъ, а просто влюбленный: мое вдохновенье —
«Юноши бредъ, — не она, Прометеева жгучая спла...
«О, для чего въ тебя женщина образъ богини затмила?» —
— Прошлой зермою... налей мнѣ вина изъ натэра —
Вечеръ свѣжѣетъ — по тѣлу и холодъ, и жаръ пробѣгаетъ —

Прошлой зермою, въ Коринѣ у насъ появилась гетэра,
Именемъ Фринэ... Теперь её всякой коринѣянинъ знаетъ;
Но, — захотѣлось ли ей возводить любопытство въ народѣ,
Или отъ бѣшенихъ оргій Аөинъ отдохнуть на свободѣ, —
Только она укрывалась отъ смертныхъ, подобно богинѣ...
Вскорѣ однако-жъ Коринѣ коротко познакомился съ Фринэ!

— Вотъ, подошли Элевзинскія празднества... Пестрой толпою
Жители Аттики шумно стекалися на берегъ моря:
Шли сановитые старцы, вѣнчанные Крона рукою;
Отроки шли, съ Ганимедомъ красою весеннею споря,
Юныя жены и дѣвы, потупивъ стыдливые взоры,
Ловко несли на упругихъ плечахъ храмовыя амфоры;
Мужи и смѣлые юноши, вслѣдъ за сѣдыми жрецамп,
Жертвенныхъ агнцевъ вели и тельцовъ, оплетенныхъ цвѣтами.

169

— Всѣ обступали толпой оконечность пологаго мыса:
Противъ него, по преданію, вышла изъ моря Киприда.
Жрицы пафосской богини готовились, въ честь Адониса,
Гимны обрядные пѣть: застонала въ рукахъ ихъ пектида,
Звукъ свирѣли слились съ ея обоюстительнымъ тономъ...
Вдругъ отъ толпы отдѣлилась женщина... Длиннымъ хитономъ
Былъ ея станъ величавый ревниво сокрытъ; покрывало,
Бѣлой, широкой волной, съ головы въ до пять ниспадало.
— Плавно, какъ будто бы чуткой ногою едва пригибая
Стебли росистыхъ цвѣтовъ, по прибрежію — далѣй и далѣй —
Къ самой окраннѣ мыса она подошла; не внимая
Шопоту ближней толпы, развязала ремни у сандалій;
Пышныхъ волосъ золотое руно до земли распустила;
Перевязь персей и поясъ лилейной рукой разрѣшила;
Сбросила ризы съ себя, и, лицомъ повернувшись къ народу,
Медленно, словно заря, погрузилась въ лазурную воду.

— Ахнули тысячи зрителей; смолкли свирѣль и пектида;
Въ страхѣ упавъ на колѣни, всѣ жрицы воскликнули громко:
Чудо свершается, граждане! Вотъ — она, матерь — Киприда!
Такъ ослѣпила своей олимпійской красой незнакомка...
Все обаяніе дѣвственныхъ прелестей, все, чѣмъ отъ вѣка
Женъ украшала природа, иль смѣлая мысль человѣка,
Все эта женщина образомъ дивнымъ своимъ затылѣвала...
Я поняла Праксителя и горько тогда зарыдала!
— Но не Киприда стояла въ волнахъ, а мегарянка Фринэ.
Межъ взумленныхъ гражданъ живописцы... ваятели были:
Всѣхъ ихъ прельстила гетэра... прельщаетъ ихъ всѣхъ и понынѣ;
Всѣ въ свою очередь эту гетэру безумно любили...
Многихъ она обманула, а прочихъ обманетъ жестоко:
Темную душу не всякий увидить сквозь свѣтлое око...
Съ этого самаго утра, Гнатена съ ваяителемъ — розно.
Можетъ быть, онъ и раскаялся, только раскаялся поздно...

— Что же сказать мнѣ еще? Изваянье богини Киперы
Кончилъ давно Пракситель, и давно повторяетъ Э.лада
Имя ваятеля съ именемъ мнѣ ненавистной гетэры;
Но — да хранятъ меня боги! — теперь я спокойна, я рада...

173

## IV.

### КЕСАРЬ — КАЛЛИГУЛА *).

Каллигула и съ нимъ всѣ три его сестры...
Въ хитоны легкіе одѣтныя нескромно,
Какъ будто въ полуснѣ, тревожно и истомно
Склонились онъ на турскіе ковры,
И каждая изъ нихъ, завистливо ревнυя,
Идетъ жадно первая отъ брата поцѣлуя.

## V.

### КЕСАРЬ — КЛАВДІЙ и АГРИППИНА.

Голоденъ Клавдій... «Да что жъ вы, рабы!
Скоро ли будутъ готовы грибы?»
Скоро: сама Агриппина готовитъ...
Поваръ, что Гэбу, ее славословить,
Прямо въ собранье безсмертныхъ боговъ
Явится Клавдій, покушавъ грибовъ...

## VI.

### ПОПЛЕЯ И КЕСАРЬ — НЕРОНЪ.

На тайной оргіи пароянскаго сатрапа,
Предъ извяяніемъ безъухаго Пріапа,
Ты положила семь кипридиныхъ вѣнковъ:
Ихъ Неронъ сосчиталъ и, властію боговъ,
Удвоилъ ихъ въ ту ночь, а вѣрная камея
Твой образъ сберегла, на диво намъ, Поппея.

*) Честолюбивые замыслы сестеръ Каллигулы, а особенно Агриппины младшей, побуждали ихъ, другъ передъ другомъ, заискивать расположеніе кесаря. Извѣстно, что успѣла достичь своей цѣли одна Агриппина, сдѣлавшись супругой преемника Каллигулы, Клавдія.

174

ОБМАНЪ.

За цѣпь жемчужную, достойную плечà
И шен царственной, въ восторгѣ, Фаустина
Серебряннику Каю, сгоряча,
Дала мильонъ сестерцій... Два рубина,
Какъ-будто въ тотъ же мигъ окрашены въ кровь,
Смыкали эту цѣпь напёрсную любви...
Но старый казначей былъ знатокомъ отмѣннымъ
И жёмчугу, и камнямъ драгоцѣннымъ.
— «Императрица, если ты велишь,
Я отпущу мильонъ сестерцій негодяю,
Но негодяй онъ—пистинно я знаю:
Всё ожереліе — подложное... Гони жь
Его скорѣе прочь, — а кесарю ни слова.»
Промолвилъ казначей.
Да кесаря другого,
Дослышанъ й чѣмъ кесарь Галліэнъ,
И нё было тогда, и нѣтъ теперь такого:
Всё — уши у него, отъ потолка до стѣнъ.
И услыхалъ... Сенатскимъ приговоромъ
Объявленъ Кай мошенникомъ и воромъ
И къ цирку присужденъ, на растерзанье львамъ,
И кесарь приговоръ скрѣпилъ законно самъ...
Обрадовался Римъ!... Давно уже граждане
Квиритской кровію не тѣшлись свой взоръ,
И не забавенъ былъ имъ смертный приговоръ;
Всё варвары одни, да христиане,
Кто съ гордою улыбкой, кто съ мольбой,
Встрѣчали въ циркѣ смерть и съ ней вступали въ бой...
Но вотъ согражданинъ, съ всемірными правами
Погибнуть обречёнъ подъ львиными когтями!...

Какой нежданный случай! Въ Колизей
Съ утра всѣ выходы и входы осаждала
Несмѣтная толпа у запертыхъ дверей
И вся она волной прибойной грохотала...

175

Но двери отперлись, и шумная толпа,
Сама собой оглушена, слѣпа,
Снизалась въ нить головъ на мраморныхъ ступеняхъ
Амфитеатра...

Вотъ, на сглаженномъ пескѣ,
Въ предчувствіи послѣднихъ мукъ въ тоскѣ,
Стоитъ преступникъ самъ на трететныхъ колѣняхъ.
Послѣдней блѣдностью одѣлося чело,
Послѣдняя слеза повпѣла на рѣсницѣ,
И Фебъ надъ нимъ летитъ, какъ будто бы на зло,
Въ своей сверкающей всей жизнью колесницѣ.

Ждутъ кесаря... И въ ложу онъ вошелъ.
И Фаустина съ нимъ, въ глазахъ ея томленье
И тайная мольба; но римскій произволъ,
Казня, не миловалъ... Еще одно мгновенье —
Пі дрогнулъ циркѣ, и заскрипѣвъ снялась
Съ заржавленныхъ петлей желѣзная рѣшотка,
И на арену вылетѣлъ — каплунъ...
О!... еслибъ Зевсъ сломилъ свой пламенный перунъ,
Иль потонула бы хароновская лодка,
Наврядъ ли был-бъ такъ потрясены сердца
Всѣхъ зрителей съ конца и до конца,
И не были бы такъ изумлены и жалки
Отцы-сенаторы, фламины и весталки
Съ опущеннымъ перстомъ... *)

— «Все въ жизни — прахъ и тлѣнъ,
Отцы-сенаторы!» промолвилъ Галліэнъ,
Зѣвнувъ и выходя съ супругою изъ ложи:
— «Онъ обманулъ—ну вотъ—и самъ обманутъ тоже!»

*) Фламины — верховные жрецы и весталки осуждали въ циркѣ на казнь, опуская лишь большой палецъ.

176

ЦВЕТЫ.

Посвящается графу Григорию Александровичу Кушелеву-Безбородко.

Пиръ въ золотыхъ чертогахъ у Нерона,
Почетный пиръ для пзбранныхъ друзей...
Самъ кесарь созвалъ дорогихъ гостей
На празднества въ честь музъ и Аполлона:
Самъ кесарь музъ избра.гъ средь гордыхъ женъ
И юныхъ дѣвъ блистательнаго Рима:
Особый день былъ каждой посвященъ
И каждая была боготворима.
Ужъ восемь разъ рѣшали первенство
Для новой музы брошенныя кости,
П восемь разъ ликующіе гости
Мѣняли пиръ, мѣняли божество, —
И вотъ насталъ чередъ для Мельпомены,
Для остальной красавицы — камены.

Триклпніумъ... Огъ праздничныхъ огней
Горятъ боговъ изваянные лики,
Горитъ цвѣтной помостъ изъ мозаики,
Горитъ рѣзьба карнпзовъ и дверей
И свѣтятся тайнѣственные хоры.
На раздвижномъ, высокомъ потолкѣ
Озарено изображенье Флоры —
Въ вѣнкѣ изъ розъ, съ гирляндою въ рукѣ,
Склонившись долу свѣтлыми кудрями,
Богиня на послушныхъ облакахъ,
Съ улыбкою весенней на устахъ,
Проносится надъ шумными гостями,
И, кажется, липленные персты
Едва-едва не выронятъ цвѣтъ...

И кстати бы! Давно пируютъ гости;
Давно въ кратэрахъ жертвенныхъ вино
Предъ статуп боговъ принесено
И розлито рабами на помостѣ;
Давно и навыкъ, и талантъ прямой

177

Въ наукъ пиршествъ поваромъ показанъ;
Давно и пёсъ цѣночкой золотой
Къ тяжелому свѣтильнику привязанъ...
А все еще пирующимъ вѣнковъ
Рабыни на чело не возлагали
И пышныхъ ложъ еще не устали
Живымъ ковромъ изъ листьевъ и цвѣтовъ;
Но каждое покрыто было ложе
Иль тигровой, иль барсовою кожей.

Среди чертога ложа съ трехъ сторонъ:
Одно изъ нпхъ съ серебряною сѣнью: —
Съ прильчной для пирующего лѣнью,
Возлегъ на немъ самъ Неронъ-Аполлонъ.
Онъ въ одинъ изъ свѣтоносца-бога:
Алмазами горитъ его вѣнецъ:
Алмазами осыпанная тога
На олимпійскій штабъ образецъ
Изъ облоснѣжной, серебристой ткани;
Ни обувъ, ни пояса на немъ;
Рѣзной колчанъ сверкаетъ за плечомъ:
Лукъ и стрѣла небрежно сжаты въ длань.
У ногъ его Софоній-Тигеллини,
Наперникъ и всемощный властелинъ.

За дочерей Германика когда-то
Въ Калабрію онъ выпровожденъ былъ
И римбакомъ дви жалкіе влачили,
Пеняя на рѣшеніе сената;
Сѣтями хлѣбъ насущный добывалъ:
Привыкъ къ труду, незнаемому съ дѣтства,
И вдругъ — отецъ боговъ ему послалъ
Нежданное, богатое наслѣдство!
Купивши право — снова въѣхать въ Римъ,
Явились онъ средь міровой столицы,
Завелѣ коней, возничихъ, колесницы,
И отленѣнъ былъ Нерономъ самимъ.
Коварный, ловкій, наглый и прихожій,
Онъ образцомъ былъ римскаго велиможи.

НЕЙ, Т. Г.

12

178

Эникурсецъ, баснословный мотъ,
Онъ Энобарба изумилъ недавно
Своею роскошью и выдумкой забавной:
На прудъ Агринпы былъ имъ спущенъ плотъ,
Уставленный трапезными столами
И движимый десятками судовъ;
Придворные, одѣтые гребцами,
Подъ звуки лиръ и голоса пѣвцовъ,
Вздымали мѣрно вёсла золотыя
И медленно скользнили по водѣ;
Когда жъ на тихо-дышащемъ прудѣ
Заколыхались сумерки ночния,
Въ густыхъ садахъ зажглися фонари —
И длился пиръ до утренней зарп.
По берегамъ стояли павиляны;
У ихъ пороговъ, съ пламенемъ въ очахъ,
Съ вѣнками на заемныхъ паркахъ,
Гостей встрѣчали юныя матроны.
Безсильны кисть и слово и рѣзецъ
Для этихъ жрицъ и избранницъ Гпмена...
И вотъ уже двурогій свой вѣнецъ
Сронила въ море сонная Селена...
Но Тигрелинъ въ пирахъ не забывалъ
Ни гласныхъ дѣлъ, ни тайныхъ порученій...
Теперь, подъ гнѣтомъ смутныхъ размышленій,
Въ триклиніумъ къ Нерону онъ вступалъ;
Но понемногу сталъ повеселѣе, —
И скромно упьается Поппеѣ.

Въ тотъ день Поппея зѣдила съ утра
Но форуму; предъ ней рабы бѣжалъ;
Испанскіе мулы ея теряли
Подковы изъ литова серебра;
Чернь жадная квадригу окружала,
Кричала: vivat! простиралась лицъ...
Нотомъ Поппея ванну заказала
Нзъ молока девятисотъ ослиць;
Нотомъ на пиръ заботливо рядилась:
Безцѣннымъ миромъ тѣло облила,

179

Безлібины жемчугъ въ косы заплела,
П вечеромъ въ триклиніумъ явилась,

Прекрасна, незмѣнно-молода,
Какъ темная вечерняя звѣзда.

Подъ складками лазурнаго хитона,
Прозрачнаго, какъ утренній туманъ,
Сквозитъ ея полуразвитый станъ,
Сквозитъ волна встревоженнаго лона.

Гибка, стройна, какъ тонкая лоза,
Съ приемами застѣнчивой дѣвицы,
Поппея на стыдливые глаза

Склонила облокурия рѣвницы.

Казалось, эти дѣтскія уста

Одни привѣты ленетать умѣли
И въ этомъ взорѣ дѣвственномъ свѣтлѣли

Одна любовь, невинность, чистота...

Но кто знавалъ Поппею покороче —

Не вѣрилъ ни въ уста ея, ни въ очи.

Давно ли на Октавію она
Безсовѣстно Нерону клеветала

И скорбную супругу заставляла

И спить фіалѣ безчестія до дня?...

... Пронеслась гроза

И прошлое давно забыто было,
А въ настоящемъ — новая бѣда!

Въ созвѣздіи младыхъ красотъ тогда

Взошло другое, яркое свѣтло...

Досужій Римъ, въ честь новой красоты,
Жегъ епіямъ похвалъ и тонкой лести
И разсыпалъ поэзіп цвѣты.

Самъ кесарь съ юной римлянкою вмѣстѣ
Любилъ бishать, любилъ ей угождать,

Къ Поппеѣ охлаждаясь понемногу;
Но та свою душевную тревогу

Старалася отъ кесаря скрывать:

Въ ней зависть, гнѣвъ и ревность возбудила
Послѣдняя камена — Максимилла.

12*

180

На первомъ ложѣ, съ лѣвой стороны
Отъ ложа осѣнённаго Нерона,
Ты возлегла, красавица-матрона,
Богиней цвѣтоносною весны!
Пурпурная туника Мельпомены,
Не удержась на мраморѣ плеча,
Слилась съ него на дѣвственные члены,
Весь трепетный твой станъ изоблича.
Твоя коса вѣнцомъ трехзвѣзднымъ сжата:
Но, кажется, мгновеніе — и вотъ
Она алмазный обручъ разорвётъ
И раздробится въ пверни агата
О дорогую мозаику плитъ...

Соперница Киприды и Харитъ,
Одной рукой ты оперлась на маску,
Другой — ритонъ съ фалерскимъ подняла;
Сама любовь лукаво расплела
Твоей котурны узкую подвязку;
Сама любовь глядитъ въ твоихъ очахъ,
Пылаетъ на зардѣвшихся ланитахъ,
Смѣется на коралловыхъ устахъ...
Не даромъ въ избалованныхъ квиритахъ,
Въ изнѣженцахъ Неронова двора,
Ты пробудила дремлющія силы,
Не даромъ у порога Максимиллы
Они толщятся до ночи съ утра,
Не даромъ все сильнѣе и сильнѣе
Кипитъ вражда ревнивая въ Поппеѣ!

Не перечесть поклонниковъ твоихъ,
Отъ бѣднаго плебея до вельможи!
Глава разгульной римской молодежи,
Законодатель пиршествъ удалыхъ,
Богачъ Петроній всѣ дворцы и виллы,
Всѣ земли, всѣхъ невольницъ и рабовъ
Отдастъ за взглядъ привѣтный Максимиллы,
И самъ пойдти въ невольники готовъ;
Но Максимиллѣ нуженъ не повѣса:

181

Красавица взыскательна, горда —
Ей нужен мужъ совѣта и труда —
Могучій духъ и воля Геркулеса.
А вотъ и онъ, вотъ сѣверный Алкидъ,
Сынъ Альбіона дальнąго, Генгитъ.

Когда на берегъ непокорной Моны,
Удобное мгновенье улучивъ,
Светоній, темной ночью, чрезъ проливъ,
Побѣдные направлѣ легіоны
И римляне въ г.убокой тишинѣ
Къ отлогому прибрежью подплывали, —
Весь островъ вдругъ предсталъ предъ нихъ въ огнѣ:
Столѣтнія деревья запылали
И освятили грозные ряды
Британцевъ. Съ распущенными власами,
Какъ фуріи, съ зажженными вѣтвями,
Съ рѣчами гнѣва, мести и вражды,
Въ рядахъ носились женщины толпою
И варваровъ воспламеняли къ бою.

При заревѣ пылающихъ дубовъ,
При возгласахъ друидовъ разъяренныхъ,
Посыпался на римлянъ изумленныхъ
Дождь камней, стрѣлъ и копій съ береговъ.
Смутился строй воинцевъ могучихъ;
Но — крикнулъ вождь — и вмигъ на берега
Они внесли орловъ своихъ летучихъ
И ринулись на дерзкаго врага.
Тогда-то, въ встрѣчу сомкнутомустрою,
Со шкурою медвѣжьей на плечахъ,
Съ дубной узловатою въ рукахъ,
Предсталъ Генгитъ, всѣхъ выше головою,
И римлянъ кровь ручьями полилась,
И дорого побѣда имъ далась.

Британцевъ смяли. Ранами покрытый,
Генгитъ упалъ на груды мертвыхъ тѣлъ,
И взять бытъ въ плѣнъ, и нёхотя узрѣлъ

182

И Тибръ, и Капитолій пменитный.
На первыхъ играхъ вождь британскій былъ,
При кликахъ черни, выведенъ въ арену
И голыми руками задушилъ
Медвѣдя и голодную гіену.
Затѣмъ его позвали во дворецъ,
Одѣли въ пурпуръ, щедро наградили,
Толпой рабовъ послушныхъ окружили
И подарили волей наконецъ:
Какъ итіца, ждалъ онъ вѣтерка роднова,
Чтобы улетѣть въ свою отчизну снова.
Но... Максимилла встрѣтилась ему —
И полюбилъ дикарь неукротимый,
И позабылъ про Альбіопъ родимый.
Суровый, равнодушный ко всему,
Что привлекало въ городѣ всесвѣтномъ,
Въ пріемной у красавицы своей
Онъ сторожемъ безсмѣннымъ, безотвѣтнымъ
Встрѣчалъ толпы привѣтливыхъ гостей.
Къ нему привыкли, звали Геркулесомъ —
Онъ молча улыбался каждый разъ
И не сводилъ съ квиритки юной глазъ.
И вотъ, въ укоръ искателямъ повѣсамъ,
Онъ предпочтенъ и полюбился ей
Отвагою и дикостью своей.

Однажды кесарь новую поэму
Читалъ у Максимиллы; тѣсный кругъ
Ея друзей и молодыхъ подругъ
Внималъ стихамъ, написаннымъ на тему:
«*Capacen parturiens*». Онъ читалъ
И съ каждою строкой одушевлялся;
Подъ льстивый шопотъ сдержанныхъ похвалъ
Гекзаметръ, какъ волна, переливался...
Вдругъ, на одной изъ самыхъ сильныхъ фразъ,
Раздался храпъ заснувшаго Генгита!
Приличье, страхъ — всё было позабыто, —
И громкій хохотъ общество потрясь:
Заслушавшись стиховъ поэмы чудной,
Британецъ спалъ спокойно, непробудно.

183

Въ душѣ Нерона вспыхнула гроза:
Онъ поблѣднѣлъ; вписи нались кровью;
Подъ обшено-нахмуренною бровью
Метнул и скрыя впалые глаза,
И замеръ на устахъ оледенѣлыхъ
До половины вылившійся стихъ,
И вздрогнул кругъ гостей оцѣпѣлыхъ:
Но быстрый гнѣвъ еще быстрѣй затихъ.
«Живи во вѣки!» молvitъ Максимила:
«Напрасно, кесарь, разсыпаешь ты
Предъ варваромъ поезіи цвѣти:
Въ немъ духа мощь убила плоти сила...»
Неронъ смѣялся, варвара обнялъ,
Пъ тутъ же всѣхъ присутствовавшихъ звалъ
Къ себѣ на пиръ...

Давно и прруютъ гости;
Давно въ кратэрахъ жертвенныхъ вино
Предъ статуи боговъ принесено
И розлито рабамъ на помостѣ;
Давно и навыкъ, и талантъ прямой
Въ наукъ пиршествъ поваромъ показанъ;
Давно п песь цѣпочкой золотой
Къ тяжелому свѣтильнику привязанъ...
Неронъ далъ знакъ — и съ озаренныхъ хоръ
Пѣвцовъ лидийскихъ цитры зазвучали,
И стройный гимнъ пронесся въ пирномъ залѣ.
Блеснулъ побѣдно Максимилы взоръ,
И, отъ безспльной зависти блѣднѣя,
Потупила глаза свои Поппея.
Клиръ воспѣвалъ царицу торжества.
Любимицу младую Аполюна,
Сошедшую на землю съ Геликона.
Пропѣтый гимнъ придворная молва
Приписывала кесарю негласно,
И, какъ ни скроменъ авторъ гимна былъ,
Но дружинъ хоръ привѣтствій шумныхъ ясно
Вѣнчаннаго поэта обличилъ.
Неронъ едва примѣтно улыбался

184

И лиру приказалъ къ себѣ принесть:
Самъ Аполлонъ, прекрасной музѣ въ честь,
Хвалебный гпмнъ пропѣть намѣревался.
Все смолкло, словно геній тишины
Слетѣлъ въ чертогъ на первый звукъ струны.

Неронъ запѣлъ... Отчетливый, могучій
И гнѣкій голосъ кесаря звучалъ,
Гремѣлъ грозой, дрожалъ и замиралъ
Въ мелодіи мѣнявшихся созвучій.
Въ нихъ слышались книучая борьба —
И мощный отрывъ непреклонной власти,
И робкая, покорная мольба,
И плачъ, и смѣхъ, и тихій ропотъ страсти...
Пѣвецъ умолкъ, а всѣ еще вокругъ
Ему внимали въ сладкомъ умильѣ...
Но — мигъ одинъ — и все пришло въ волненье,
И весь чертогъ заколебался вдругъ
Подъ непрерывный громъ рукоплесканій,
Восторженныхъ похвалъ и восклицаній.

Въ разгарѣ пирѣ. Мѣняются чредой
Неслиханно-затѣливыя блюда;
Финифтю расцвѣчепная посуда
Вездѣ блистаетъ грудой золотой;
Прельщая вкусъ и удивляя взоры,
Обходить избалованныхъ гостей
Завѣтныя патеры и амформы,
Безцѣнные и рѣдкостью своей,
И нектаромъ, заботливо храненнымъ:
Спокойное фалерское вино
Библосскимъ искрометнымъ смѣнено,
Библосское — хиосскимъ благовоннымъ,
Хиосское — ѳазосскимъ золотымъ,
Өазосское — коринескимъ вѣковымъ.

Шумѣе пирѣ, смѣлѣе разговоры,
Нескромнѣй смѣхъ, живѣй огонь очей...
Одни, въ толпѣ ликующихъ гостей,

185

Потупили задумчивые взоры
Поппея и Софоній Тигеллини:
На ихъ челѣ сомнѣніе, забота
И тайный страхъ... Но Рима властелинъ
Софонію шепнулъ украдкой что-то,
А на Поппею бросилъ бѣгливъ взглядъ —
И лица ихъ мгповенно просвѣтлѣли...
Межъ тѣмъ тинланы, трубы и свирѣли
И струны лиръ торжественно гремятъ,
И рѣзвый рой менадъ гостей забавитъ,
И хоръ пѣвцовъ царицу пира славитъ, —
Красавицу, богиню изъ богинь...
Ужъ за полночь... Гостей не потребова,
Поппея тихо поднялся съ ложа
И, скрытам толпой нѣмыхъ рабынь,
Скольнула незамѣтио изъ столовой.
Но видѣлъ все внимательный Неронъ:
Онъ также всталъ, нахмуренный, суровый,
И также вышелъ изъ чертога вонъ,
Безмолвно опершись на Тигеллина,
И двери затворились за нимъ...
Нереглипулись съ ужасомъ нѣмымъ
Всѣ гости по уходѣ властелина...
Вдругъ затрещалъ надъ нимъ потолокъ
И Флора уронила къ нимъ цвѣтокъ.
Упала пышнолиственная роза ...
За ней другая, третья... словно вязь
Въ перстахъ лилейныхъ Флоры распѣлась
И, волею боговъ, метаморфоза
Свершилась очевидно: съ высоты
Лилися внизъ дождемъ благоуханнымъ
Мгновенно оживавшіе цвѣты.
Поражены явленіемъ нежданнымъ,
Вскочили гости, словъ не находя,
Чтобъ выразить всю силу изумленья,
Но — минулъ краткій мигъ оцѣпѣнья —
И мѣрный шумъ цвѣточнаго дождя
Покрыли оглушительные крики:
«Живи во вѣки, кесарь нашъ великий!»

186

Да здравствуетъ божественный Неронъ!

Благословенны дни его драгіе!...»

Ликуютъ снова гости молодые

И снова смѣхъ и чашъ веселый звонъ

Триклиніумъ умолкшій ог.лас.ти.

Недавній страхъ и ужасъ далекій.

Изъ яркихъ розъ и бѣлоснѣжныхъ лилій

Свиваются пахучіе вѣнкъ;

Плетутся вязи длинныя фіялокъ.

Нарциссовъ, гіацинтовъ, васильковъ...

«Менадъ сюда! канатныхъ п.лясуновъ!»

Вина! вина! Кто пить усталъ, тотъ жалокъ!

Придумывай скорѣй, архимагиръ,

Чѣмъ заключить достойнѣе нашъ пиръ!»

Всѣ девять музъ украшены вѣнками;

На всѣхъ гостяхъ гирлянды изъ цвѣтовъ;

Всѣ ложа, полъ, весь длинный рядъ столовъ

Усѣяны, усыпаны цвѣтами...

Пора рабамъ дать отдыхъ и покой:

Генгитъ вскочилъ п. ложе съ мѣста сдвинулъ,

И пса толкнулъ могучею пятой:

Рванулся пёсъ, свѣтильникъ опровинулъ

И цѣпь норвалъ... И вотъ рабы ушли,

Ушли рабыни, плясуны, менады...

Кой-гдѣ погасли пирныя лампады...

Веселый смѣхъ и крики перешли

Въ невнятные слитые разговоры;

Замолкнулъ кирпѣ и потемнѣли хоры...

И падаютъ, и падаютъ цвѣты,

И счилятся дождемъ неудержимымъ...

Въ лугахъ и злачныхъ пажитяхъ подъ Римомъ

Три дня пхъ сборомъ были заняты

Селянки загорѣлия и дѣти...

И падаютъ, и падаютъ цвѣты,

И зыбLESся, какъ радужныя сѣти.

Спущенные на землю съ высоты.

Ихъ сотня рукъ съ потухшихъ хоръ кидаетъ

187

Корзинами, кошками; ароматъ
Вливаетъ въ воздухъ смертоносный ядъ;
Клокочетъ кровь и сердце замираетъ
Отъ жара и несносной духоты...
Падаютъ, и падаютъ цвѣты...

Напрасенъ крикъ пирующихъ: «Пощады!
Мы умираемъ!» Падаютъ цвѣты —
Пощады нѣтъ: всѣ двери заперты;
Потухли всюду пирныя лампады...
Въ отвѣтъ на вопль предсмертный и на стонъ
Въ желѣзныхъ клѣтках завывали зѣбри
П за дверями хохоталъ Неронъ.
Еще мгновенье...

Растворились двери —
Великодушный кесарь забывалъ
Обиду, нанесенную поэту...

Въ послѣдствіи, припомнивъ шутку эту,
Позвалъ на пиръ гостей Геліогабалъ;
Но тѣмъ гостямъ нлачевѣннѣй жребій выпалъ:
Помѣшанный цвѣтами ихъ засыпалъ...

ВИДЪНІЕ.

Семь вѣковъ съ половиной и три года минуло грозному Риму:
Мѣсяцъ Януса вешнею ночью встрѣчаетъ восьмыя календы;
Кесарь-Августъ ужъ третіе лѣто — избранный владыка народа...

Полуночь, а сады Мецената, какъ въ полдень, горятъ изумрудомъ
Отъ лампадъ и отъ свѣточей: вѣрно самъ кесарь въ гостяхъ у
любимца?...
Онъ и ссть. — Кесарь-Августъ, и любимица Юлія съ нимъ, и всѣ
думцы,
Всѣ придворные съ нимъ — отъ отцовъ отъ сенаторовъ — даже
до мима,

188

Не считая пѣвцовъ и художниковъ. Вотъ и сенаторъ-Агриппа,
И Пиладъ-пантомимъ, и Горацій съ Овидіемъ, вотъ и Амулій,
Живописецъ, погребшій всю жизнь въ тайникахъ «золотого чер-
тога»;

Вотъ Витрувій маститый, тотъ зодчій, что «вѣчному городу» вы-
сѣкъ

Саркофагъ изъ порфира и мрамора... Вотъ безъменный ваятель,
Родомъ — элинъ, впновникъ всего торжества... Но, хотя безъ-
именный,

Память вѣчную передалъ онъ о себѣ всѣмъ вѣками и народамъ
Изваяньемъ Зевеса-Электора... Чудную статую эту

Заказалъ Меценатъ, и, въ подарокъ Октавію-Августу, моремъ,
Переслалъ и ее, и ваятеля съ пею онъ въ Римъ изъ Коринѣа...

На престолѣ изъ кости слоновой возсѣлѣ олимпіецъ въ величѣ.
И копье золотое въ десницѣ онъ держитъ, а въ шуйцѣ — перуны;
Чистый мраморъ чела облекаютъ вѣнцомъ осѣненные кудри;
У подножія бога орелъ опускаетъ шпрокія крылья.

Окрестъ ложа двойного, гдѣ Августъ пі Юлія съ нимъ возлегаютъ,
Льются музыки тихія волны сквозь зелень кустовъ и деревьевъ;
Олеандры пі розы алѣютъ по купамъ лилей и жасминовъ,

И о камни гранятся въ жемчугъ пі въ алмазны струи водометовъ.
Увѣнчала Октавію Юлія волосы плющемъ шафраннымъ,
Улыбаясь, жжетъ ему очи купучею лавою взоровъ —

И невольно склонился къ ней кесарь вѣнчанной главою на перса,
Эти чуткія перси, какъ въ бурю двѣ первыя пѣнныя волны...

И ревниво глядитъ на красавицу сквозь олеандры Овидій...

Впрочемъ, врядъ ли бы кесарь и тисячи взоровъ сторожихъ при-
мѣтилъ:

Смотритъ онъ не очами — душой просвѣтленной и зрѣніемъ сердца
Онъ на статую смотритъ, и смотритъ на южное звѣздное небо —
Въ забытьѣ...

Сходятъ на землю, ближе и ближе, пресвѣтлые боги:
И Меркурій, и Марсъ, и Венера, и самъ громовержецъ-Юпитеръ:
Вотъ онъ, вотъ!... За себя посылаетъ и утромъ и вечеромъ —
Феба,

А съ вечерней зари до денницы — Діану, а самъ онъ, Юпитеръ,
Пополамъ разломилъ свой божественный лучъ и Діанѣ, и Фебу...

189

Отчего же такъ быстро стремится Юппитъ къ зениту?
Отчего онъ и больше, и ярче, и снопъ изъ лучей свопхъ вяжетъ,
Словно на небѣ слѣдъ за собой заметаетъ метлой серебристой?
Поднялся онъ надъ самою статуей... Полно, Юппитъ ли это?...
Нѣтъ: не онъ, а пнал звѣзда загорѣлась на небѣ восточномъ,
Загорѣлась — и дикую, чуждую мѣстность собой освѣтила.

Сельскіи выгонъ въ песчаной пустынѣ; все стадо припало на землю,
И въ пспугѣ глядятъ пастухи на полное небо, а небо
Темносиный свой пологъ разверзло потоками яркаго свѣта —
И лучами, какъ лирными струнами, вторить торжественной пѣснѣ;
Воспѣваютъ крылатые, чистые, свѣтлые образы «Слава
Въ вышнихъ Богу!»

А въ ближнемъ селеньѣ, въ хлѣву, выпьмаетъ изъ яслей
Мать младенца... возносить горѣ его... вдругъ!...

Покачнулась
И содрогнулась статуя Зевса; возстала, колеблась, съ престола,
Уронила копье и перуны, и грянулась навзничь о землю —
Только брызнули всюду осколки — и въ ужасѣ вскрикнулъ самъ
кесарь
И — очнулся...

Видѣнье исчезло: все тѣ же сады Мецената;
Та же музыка, тѣ-жъ водометы, лампады, цвѣты и деревья;
Та же Юлія съ той же улыбкой и пламеннымъ взоромъ,
И сидятъ нерушимъ на престолѣ Зевесь-громовержецъ...

О, бог!
Милосерды вы къ набожнымъ кесарямъ — даже и въ грезахъ пол-
ночныхъ.

ОТДЪЛЪ ЧЕТВЕРТЫЙ.

ИЗЪ ПРЕДАНИЙ И СОВРЕМЕН-
НОЙ ЖИЗНИ.

АЛЬФУСЪ.

МОРАВСКОЕ ИРЕДАНІЕ.

(Посвящается Станиславу Симоновичу Рехневскому.)

Быль, пережившая въ устномъ преданіи роды и роды...

Близко моравскаго города Ольмюца, въ старше годы,
Былъ монастырь кармелитовъ. Суровъ и печаленъ
Нынѣшній видъ монастырскихъ развалинъ:
Крѣпкія стѣны обители, башни ея и платформы;
Камень за камнемъ, низринули грозныя буря реформы;
Остовъ разрушенный въ саванъ колючій одѣли
Темныя сосны и ели.

Но до реформы, до распрей кровавыхъ ея и гоненій;
Иноковъ мирный пріютъ отъ юдольныхъ тревогъ и воленій
Былъ охраняемъ покровомъ святой благодати.
Въ это-то время, межъ ольмюцкихъ братій,
Славился Альфусъ своимъ благочестіемъ строгимъ,
Христолюбивою помощью нищимъ, больнымъ и убогимъ,
Знаніемъ мудрымъ: провелъ онъ всѣ лучшіе годы
Въ вѣщемъ искусѣ природы.

МЕЙ, Т. І.

13

194

Но, посѣдѣвъ надъ псканіемъ пѣстинъ въ земныхъ підсалахъ,
Альфусъ позналъ ихъ тщету, и, смиренною вѣрою малыхъ
Духъ укрѣпивши съ сомнѣными въ тягостной битвѣ,
Жизны посвятилъ и посту и молитвѣ.
Нзрѣдка снова былия сомнѣния къ нему возвращались;
Снова вопросы тревожно съ душевнаго дна поднимались;
Въ присныхъ глаголахъ природы отiskивалъ снова
Онъ вѣковѣчное слово...

Онъ убѣгалъ изъ обители... Дикую горную мѣстность —
Скали, овраги и чащу лѣсовъ — представляла окрестность.
Альфусъ садился на кручѣ, надъ шумнымъ потокомъ,
И вопрошалъ испытующимъ окомъ:
Все сотворенное, но... святотайнаго трепета полны,
Словомъ одинимъ отвѣчал деревья, стремились в волны:
«Богъ! — воскликвали они на вопросъ одногласно, —
Богъ! — и сомнѣпье напрасно!»

Альфусъ слезами раскаяния, новымъ и тяжкимъ искусомъ,
Каркой молитвой свой грѣхъ исполнѣлъ предъ Христомъ Иисусомъ;
Сердце его, изуренное грозной борьбою,
Вновь исполнилось святой тишиною;
Вѣра, сравнѣвши сомнѣния, въ душѣ коренилась глубоко;
Зорко и ясно глядѣло на міръ просвѣтлённое око;
Духомъ горѣ возносялся къ Господню престолу,
Былъ онъ лишь перстію долу.

Вдругъ, на исходѣ земного пути, передъ сѣнью загробной,
Духъ отрицанья встревожилъ монаха насмѣшкою злобной:
«Старецъ, — шепталъ онъ ему, — сердцевѣдецъ маститый,
Мудрой ученостью мужъ именитый!
Яснаго знанія пламенникъ ты представляешь собою;
Все, что для смертнаго ночь, лучезарѣе дня предъ тобою:
Мракъ мой разсѣй, помоги мнѣ въ сомнѣніи новомъ —
Душеспасительнымъ словомъ.

Какъ сочетать нераздѣлно съ единствомъ безсмертнаго духа
Нашу премѣнчивость чувствъ? Отчего для юдольнаго слуха
Въ вѣчно-единой гармоніи пѣтъ наслажденья?

195

И отчего для юдeticкаго зрѣнья

Нѣтъ постоянной красы ни въ природѣ, ни въ мірѣ искусства?

И отчего утомляемся мы незмѣнностью чувства?

Чѣмъ объяснить вѣчно юныхъ основъ обетшалость,

Силъ неустаннныхъ усталь story

Если жь мы здѣсь устаемъ, какъ же мама, гдѣ предвѣчно бла-
женство,

Гдѣ созерцать постоянно мы будемъ одно совершенство,

Какъ не устанетъ мама сила и воля земная?

Что незмѣнныя радости род?

Что для людей эта вѣчность, безъ прошлаго—безъ всноминаній,

И безъ грядущаго также — безъ свѣтныхъ, святыхъ упований?

Вѣчность — предъ ней человѣкъ и трепещетъ и плачетъ —

Что жь она на небѣ значить?»

Нѣ дать смущеннымъ отшельникъ отвѣта на эти вопросы...

Мысли ропшлись въ его головѣ, какъ сердитыя осы:

Каждая жаломъ язвина со злобой змѣнной,

И отогнать онъ не мотъ ни единой.

Въ этихъ-то мухахъ, въ палищемъ томленіи правственной жажды —

Духъ утотить изъ источника вѣри, потру однажды,

Онъ изъ обнѣсти вышелъ въ нагорное поле —

Думать предаваться на волѣ.

Майское утро сіало всей свѣжей своса красотою;

Каждая травка на полѣ сверкала алмазной росою;

Вѣтеръ, принавши къ деревьямъ, шестался съ листами;

Пчелы жужжали, кружась на дѣ цвѣтами.

А лѣфусъ спускался въ долну по узкой лѣбистой тропникѣ;

Птицы, порхая въ куравыхъ кустахъ, отрыхали росинки

На посѣдѣлую голову старца-монаха

И распѣвали безъ страха.

Все ликоваю въ природѣ, красуясь весеннимъ уборомъ, —

А равнодушный отшельникъ привѣтся вовала мертвеннымъ взоромъ

Праздникъ весны-чаровници, и вспомнилъ невольно,

Какъ ему пѣкотда было раздоѣльно

Въ этой окрестности дикой, на первыхъ порахъ послушанья;

13*

196

Но приглядѣлись подъ старость ему красоты мірозданья:
Пукъ земляники и звѣздъ океанъ многосвѣтный

Стали равнó безотвѣтны.

И вопросилъ искуситель: «Какія же дастъ наслажденья
Небо душѣ, утомленной и долу красами творенья?» —

Въ полномъ безсилѣ отвѣтить лукавому бѣсу,
Близился Альфусъ къ дремучему лѣсу.

Онъ еще издали видѣлъ, что страннымъ и трепетнымъ свѣтомъ
Былъ озарёнъ каждый листикъ въ лѣсу неизвѣданномъ этомъ,
И разливалось съ деревьевъ, покрытыхъ цвѣтами,

Блатоуханье волнами.

Тайнымъ испугомъ объятъ былъ монахъ, подошедши къ опушкѣ:

Дыбомъ сѣдые его волоса поднялись на макушкѣ;
Шагъ онъ замедлилъ, какъ будто бы не было входа
Въ темныя сѣни древеснаго свода;

Но, пересилившись ужасъ невольный, раздвинулъ тревожно
Онъ темнолиственный пологъ кустовъ и вступилъ осторожно,
Еле-замѣтной тропинкою, въ лѣсъ незнакомый,

Свѣтомъ призывнымъ вѣдомый.

Свѣтъ его вывелъ къ полянѣ, обставленной часто дубами.

Словно, какъ сброшенный съ неба, поросшій цвѣтущими мхами,
Затканный сѣтію злаковъ, въ дубровной пустынѣ, —

Высился камень по самой срединѣ:

Сѣлъ на него престарѣлый монахъ, изнуренный ходьбою,
Въ тяжкомъ раздумѣ склонился къ землѣ головою,
И на колѣняхъ скрестиłъ исхудалыя руки...

Вдругъ донеслись къ нему звуки...

Ближе, слышнѣе, стройнѣй и согласнѣе сверху звучало,
Будто бы небо на землю пѣвучей волной упадало, —

И раздался межъ деревьевъ невѣдомый голосъ...

Снова на Альфусѣ дыбомъ сталъ волосъ,

Дрожь пробѣжала по фибрамъ его охладѣлаго тѣла...

А надъ дубровой, въ дубровѣ, вездѣ и повсюду гремѣла,
Вѣщими звуками прямо съ душой говорила

Оку пезримая сила...

197

И никакая гармония въ мірѣ земномъ не могла бы
Дать хоть понятье о голосѣ чудномъ: беззвучны и слабы
Были въ сравненіи съ нимъ голоса мірозданья,
Какъ передъ громомъ листовъ лепетанья;
Но тихо — стройнѣе вѣщаго голоса, чище, вѣжнѣе
Не было звука не только въ природѣ, — въ безплодной идеѣ:
Всякая нота въ неслыханномъ голосѣ этомъ
Звукомъ дрожала и свѣтомъ.

Нѣ было собственно словъ въ немъ, но рѣчь изъ него выливалась.
Нѣ было собственно пѣнья, но пѣсня за пѣсней слагалась...
Таинства вѣры и тайны искусства, и тайны науки
Все съединяли въ мелодію звуки:
Слушая тѣ пѣснопѣнья, внимая ихъ дивному строю,
Все и сполна понималъ человѣкъ и умомъ и душою,
Жилъ нераздѣльно, дышалъ нераздѣльнымъ дыханьемъ
Съ цѣлымъ Господнимъ созданьемъ.

Альфусъ внималъ имъ въ забвеньѣ... Впадали въ такое забвенье
Древле пророки, когда нисходило на нихъ откровенье...
Время летѣло, а Альфусъ все слушалъ и слушалъ —
П хоть бы помыслъ единый нарушилъ
Сосредоточенность чувствъ напряженныхъ его и вниманья:
Мигъ или часъ онъ прослушалъ — въ немъ не было даже сознанья...
Но понемногу затихнули звуки — и снова
Стала беззвучна дуброва.

Альфусъ хотѣлъ приподняться, но члены его ослабѣли;
Всталъ онъ съ велькимъ трудомъ, и, тропинку найдя еле-еле,
Изъ лѣсу вышелъ, шатаясь... Румянцемъ заката
Было давно ужъ полнеба объято;
Крѣпковѣтвистые дубы, стрѣльчатыя сосны и ели
Только на самыхъ верхушкахъ живымъ изумрудомъ горѣли...
Альфусъ прослушалъ весь день и часовъ не замѣтилъ,
Духомъ восторженъ и свѣтелъ.

Между тѣмъ, за день, окрестность какъ будто бы вся измѣнилась;
Вмѣсто тропинки, дорога широкою лентой ложилась;
Липы надъ рѣчкой смѣнились аркой высокой;
Рѣчка, поросшая прежде осокой,

195

Гладкимъ, глубокимъ прудомъ разлилась, запертая плотиной.
Женщины мыли бѣлье на плоту; но изъ нихъ ни единой
Альфусъ не зналъ, хоть ему въ поселеньяхъ окрестныхъ
Не было лицъ незвѣстныхъ.

— «Странно! — одна изъ молоценькихъ прачекъ подругамъ ска-
зала, —
Знаю я ольмюцкихъ братій, а этого старца не знала.»
Альфусъ прошелъ, на болтунью не бросивши взгляда...
Вотъ показалась вдали и ограда
Мирной обпѣели; но совершились и въ ней перемѣны:
Новыя зданія выросли; шире раздвинулись стѣны;
Храмъ пзукрасился назвѣ лѣпною работой;
Куполъ горѣлъ позолотой.

Альфусъ къ вратамъ монастырскимъ проп.из himself — новое диво:
Яворъ, посаженный имъ наканунѣ, расросся красиво
И надъ вратами раскнулся сѣнью густою.
Альфусъ звонокъ трепетавшей рукою
Дернулъ слегка — и смутился его измѣнчившимся тономъ...
— «Что же случилось,— спросилъ онъ привратника, съ старцемъ
Оттономъ?»
Новый придверникъ отвѣтствовалъ, послѣ поклона:
«Нѣтъ у насъ старца Оттона.»

Альфусъ въ ограду вступилъ: по аллеямъ ея вереница
Ольмюцкихъ братій тянулась, но все незнакомыя лица...
Сталъ онъ ихъ звать попменно, но всѣ въ изумленьѣ,
Молча, стояли предъ нимъ въ отдаленьи.
— «Братья! — воскликнулъ онъ, — Богъ не явилъ ли великаго
чуда?
Развѣ изъ васъ никому незвѣстно, кто я и откуда?
Развѣ вы прежде меня никогда не видали,
Альфуса-брата не знали?»

— «Альфуса?» молвилъ одинъ изъ старѣйшихъ монаховъ. «Когда-то
Я отъ пгумна покойнаго слышалъ про Альфуса-брата:
Мудрый былъ, свѣдущій старецъ, и въ мірѣ бываломъ
Прослылъ науки зерцаломъ...

199

Разъ поутру изъ обитеш онъ невзначай отлучился —
Видѣли братья со стѣпъ, какъ въ лѣсу отдаленномъ онъ скрылся.
Но ужъ потомъ никогда и никогда не видали...
Только съ тѣхъ поръ миновали...
Цѣлихъ сто лѣтъ...»

И съ безумнымъ отчалиннымъ крикомъ
Альфусъ на землю упалъ, цѣпѣли въ пытѣ всѣнкомъ...
— «Боже! — воскликнулъ онъ, — Боже! спаси и помилуй!...
Духъ мой незримою силой
Ты укрепѣлъ и очистилъ: столѣтье, какъ день миновало.
Ибо глаголамъ твоимъ сокрушенное сердце внимало...
Но до конца мнѣ яви милосердіе то же,
Боже мой, праведный Боже!

«Ты восхотѣлъ показать мнѣ, какъ бытѣ я безуменъ, дерзая
Радость земную ровнять съ вѣковѣчною радостью рапъ: —
Сталъ мнѣ понятенъ и рапъ, и его паслаженья.
Боже, прости мнѣ мон заблужденья!
Грѣшенъ и малъ человѣкъ, по твое милосердье велико:
Нынѣ раба своего отпушкалаши, съ миромъ, владыко,
И да прославится пмя твое тресвятое!

Смолкъ — и свершилось земное.

## СУМЕРКИ.

Оттепель... Поле чернѣеть;
Кровля на церкви обмокла;
Такъ вотъ и вѣеть, и вѣеть —
Пахнетъ весною сквозь стёкла.
Съ каждою новой ложбпникой
Водополь всё прибываетъ,
И огранѣною льдинкой
Вѣшняя звѣздочка таетъ.

200

Тѣни въ углахъ шевельнулись
Тёмныя, сонныя тѣни,
Вдоль по стѣнамъ потянулись,
На полъ ложатся отъ лѣни...
Сонъ и меня такъ и клонитъ...
Тѣни за тѣнями — грёзы...
Дума въ невѣдомомъ тонетъ...
На сердцѣ — крупныя слёзы...
Охъ, если бъ крылья — да крылья,
Если бы доля — да доля,
Не было бъ мысль: «без силя»,
Не было бъ с.юва — «неволя»!

СЪ КАРТИНЫ ОРАСА ВЕРНЭ. *)

Въ одной сорочкѣ облой и босая,
На прикрѣпіенныхъ къ дереву доскахъ,
Съ застывшею слезой въ угаснувшихъ глазахъ,
Лежитъ она, красавица, страдая
Въ предсмертныхъ мукахъ... Черная коса
Растрёпана; полураскрыты губы,
И стиснуты нѣмой, но жгучей болью зубы,
И проступаетъ потъ на тѣлѣ, что роса...
Бѣдняжечка! Надъ ней — и небо голубое,
И померанца сѣнь душисталъ въ людахъ,
И всё вокругъ нея въ сіянѣ и цвѣтахъ, —
А ужъ у ней распятье золотое
Положено на грудь... И вотъ — ужъ, второпяхъ,
Съ прощальнымъ и напутственнымъ поклономъ,
Уходятъ отъ нея и духовникъ — монахъ,
Нодъ сѣрой рясою и сѣрымъ канюшономъ,
И впереди, съ заженною свѣчой,
Могильщакъ — каторжникъ съ обритой головой:
Онъ ротъ закрылъ платкомъ, онъ весь дрожитъ отъ страха,
Какъ-будто передъ нимъ — не смертный одръ, а плаха...

*) Картина находится въ галлерѣ гр. Г. А. Кушелева-Безбородко.

201

Одну, безъ помощи, безъ дружеской руки,
Оставить бѣдную въ послѣднія мгновенья —
О, Господи, въ нихъ иѣтъ ни вскриш сожалѣнья!...
Но что это? Взгляните: у доски
Разбросаны одежды въ безпорядкѣ —
Плащъ фіолетовый съ мантильей голубой,
И платья женскаго межъ нихъ бѣлѣютъ складки,
И рукоятка шпаги золотой
Видна изъ-подъ одеждъ, а вотъ и ларчикъ рядомъ,
Съ рѣзьбой и съ дорогимъ узорчатымъ окладомъ;
Въ немъ серьи и запястья, и жемчугъ —
Больная все сняла, когда разилъ недугъ,
Лишь обручальнаго кольца снять не хотѣла...
А!... У нея въ рукѣ — еще рука,
Чужая, мёртвая, и вся ужъ потемнѣла...
Вотъ отчего одна скривилась доска:
Съ нея свалился трупъ — страдальцевъ было двое!...
Припавъ къ землѣ кудрявой головой,
Лежитъ, поверженъ лицъ, мужчина молодой!..
Онъ весь накрштъ плащомъ; со смертью въ грозномъ боѣ,
Онъ не сробѣлъ до самаго конца,
И лицъ упалъ, чтобъ мертваго лица
Не увидала милая подруга...

Но замерла у ней рука въ рукѣ супруга:
Страдалицъ легко съ нимъ вмѣстѣ умирать —
И никому ихъ рукъ теперь не разорвать,
И скоро ужъ конецъ, и скоро эти очи
Неразрѣшлой тьмой загробной, вѣчной ночи
Съ улыбкой злобною завѣсить смерть сама...
Глядите... вслушайтесь — шепнула: «умираю»;
Нѣтъ, не глядите; прочь!... Теперь я понимаю:
Прочь, поскорѣе прочь:
У ней — чума, чума!!

262

ДЕРЕВНЯ.

(Посвящается Надежде Дмитриевне Половцовой.)

I.

Они прошли, прошли, былше дни
Спокойствія вдали отъ шума свѣта!
Когда жь опять вернутся къ намъ они?
Конечно, мы дождемся снова лѣта
И двадцати-трехъ градусовъ въ тѣни.
Но эта лѣнь, невозмутимость эта —
Не вѣрится, что вновь когда-нибудь
Мы усладимъ ей жизненный нашъ путь.

Я возставалъ на жизнь тѣхъ домосідовъ
Помѣщиковъ, которые, какъ ай
Въ своемъ дупѣ, въ углу отцовъ и дѣдовъ
Сидятъ весь вѣкъ, чѣмъ ихъ пи вызывай.
Теперь ихъ лѣнь я понялъ... Грибѣдовъ
Давно сказалъ: «деревня — лѣтомъ рай!'
Да, въ хорошо устроенныхъ пмѣньяхъ
Блаженна жизнь, какъ въ праведныхъ селеньяхъ.

Вы помните?... Было, мы въ саду
Сидимъ въ тѣни; по листьямъ вѣтеръ жаркой
Лепечетъ что-то какъ больной въ бреду;
Надъ нами вязъ темнозеленой аркой
Спускается; лучъ солнца по пруду
Бѣжитъ струей чешуйчатой п яркой;
Рой пчелъ жужжитъ на полевыхъ цвѣтахъ
И воробьи чникаютъ въ кустахъ.

Сидимъ... въ рукахъ димятся папиросы,
А лѣнь курить, — лѣниво ищетъ взоръ
Знакомыхъ мѣстъ: вотъ пивъ, вотъ покосы,
Дорожка на зеленый косогоръ...
Съ малиной п клубнякою подносы
Нетронуты стоять, и разговоръ

203

Чуть вяжется... не худо объ прогулиться,
Да какъ съ скамьей дерновою разстаться?
Вотъ, вечеромъ...

## II.

Да: вечеромъ пришлось
Приписывать къ былому полустышью;
Но сколько лѣтъ межъ нами пронеслось,
Но какъ давно покровскому затпшью
Я сталъ чужой, и какъ давно мы врозь?...
Не сельской я, а городскою мышью,
По чердакамъ, не въ зелени полей,
Гложу листы... печатанныхъ статей.

Конечно, пища вовсе недурная
И много пользы отъ нея подчасъ;
Но все-таки о прежнемъ вспоминая,
Я умственно не отводилъ бы газь
Отъ оныхъ мѣстъ потеряннаго рая
(Не Мильтона — могу увѣрить васъ!),
Гдѣ услаждали молодость не книги.
А лѣсъ, да лугъ съ живою змѣйкой Скниги.

И точно: рѣчка чудно хороша,
По вечерамъ... Тогда жара отхлинетъ,
И, полной грудью на воду дыша,
Зеленый берегъ понемногу стынетъ;
То вѣтвь сосны, то стрѣлку камыша
Прозрачной тѣнью въ воду опрокинетъ,
И тѣнь за тѣнью — стройны и легки —
Лѣниво тонутъ въ цурпурѣ рѣкъ.

Какъ весело тогда по косогору,
Промоиной песчаной, на конѣ,
Взбираться вверхъ къ темнѣющему бору
И кланяться то ели, то соснѣ,
Чтобъ вѣткою колючей, безъ разбору,
Не наклонялись, сонныя, онѣ...
Но вотъ и гребень глинистый обрыва,
Багровый весь отъ зорнаго отлива.

204

И что за видъ оттуда за рѣкой!
Не знаю вамъ, а мнѣ тоска сжимала —
Всю внутренность рукою ледяной.
Когда съ обрыва я глядѣлъ, бывало,
Внизъ на рѣку... За то, о Боже мой!
Рвалася вонъ душа и ликовала
И призракомъ казалася печаль,
Когда смотрѣлъ я за рѣку, въ ту даль...

Въ ту даль, гдѣ я оставилъ много — много
И радостей, и жизни молодой,
Куда вилась знакомая дорога...
Но я боюсь вамъ надобѣсть собой, —
Забылся я: простите, ради Бога!
Мы съ вами на обрывѣ за рѣкой...
Уже темнó. Огни зажглись въ избушкахъ,
Заря погасла на лѣсныхъ верхушкахъ.

Подъ нами сѣтка изъ цвѣтовъ и травъ.
Весною опрокинутый стаканчикъ
Льетъ запахъ ландышъ, подъ кустомъ припавъ,
И мотылькомъ порхаетъ одуванчикъ;
И къ холкѣ ухо лѣвое прижавъ,
Мотаетъ мордой вашъ гнѣдой Буянчикъ —
Упрямится, — нельзя ль щипнуть травы,
Да не даютъ: его упрямѣй вы...

Хоть нѣсколько боитесь, если ухо
Прижметъ онъ къ холкѣ... А домой пора,
Пока росы нѣтъ на полѣ и сухо...
Вотъ лай собакъ съ господскаго двора
И стукъ колесъ донесся намъ до слуха:
Къ вамъ гости — и навѣрно до утра!
Въ галопъ, Буянчикъ! право опоздаемъ:
Чу! десять бьетъ — все общество за чаемъ...

206

Ты въ лѣнной дрѣмѣ расцвѣтала,
Какъ и вся кругомъ твоя природа,
И не знаешь — даже не слыхала,
Что у пѣсни есть сестра — свобода.»

## ТЫ ПЕЧАЛЬНА.

Кому-то.

Ты печальна, ты тоскуешь,
Ты въ слезахъ, моя краса!
А слыхала ль въ старой пѣснѣ:
«Слезы дѣвчыи — роса?»

Поутру на поле пала,
А къ полѣдню нѣтъ слѣда...
Такъ и слезы молодыя
Улетаютъ навсегда,
Словно рѣсы полевыя, —
Знастъ Богъ одинъ — куда.

Развѣваетъ ихъ и сушить
Каркимъ пламенемъ въ крови
Впхорь юности мятежной,
Солнце красное любви.

## ЗАЧЕМТЬ?

Зачѣмъ ты мѣн приснилася,
Красавица далекая, —
И вепыхнула, что въ полымѣ,
Подушка одинокая?

209

ДЫМЪ.

Охъ, холоднó!... ЯКаль, градусникa нéту...
А у меня, съ заутрени, морозъ
На стёкла набросалъ гирлянды бълыхъ розъ,
И всѣ — одна-въ-одну, какъ есть, по трафарету...
И всѣ — одна-въ-одну — подъ небомъ голубымъ,
Всѣ трубы въ небеса стремить посильный дымъ.
И засмотрѣлся я на нихъ сегодня...
Трубы!
Всѣ оглянулъ я васъ и думалъ: — «Люди грубы:
Твердятъ имъ мелочность и гордость свысокà,
Что жизнь юдольная ничтожна и изка,
И вообще, внизу, узка у жизни тропка.
О, трубы!... Не понять не зябшимъ, что есть топка,
Что на землѣ она, но что порой и дымъ
Летитъ, о Господи, подъ небомъ голубымъ
И — можетъ быть — горѣ разсказываетъ что-то.

Быть можетъ...
Вотъ п я, пітомъ чердачка,
Столпцу обозрѣлъ; конечно, свысокà,
И видѣлъ я: Нева и крѣпость, и Исакій,
И академія, и мостъ черезъ Неву,
И стрѣлка съ биржею, и все, что видитъ всякій,
Побывши въ Питерѣ, во снѣ пль на яву...
Я «питерщикъ» в... На Питерѣ сѣлѣ зубы:
Затѣмъ и говорятъ со мною даже трубы,
И дымомъ говорятъ:
— «Вотъ», говоритъ одна,
«Вы, сударь, видите, что я совсѣмъ бѣдна,
Что йстопель принесъ мнѣ дворникъ за послугу...
Да какъ же къ празднику не угодить другъ-другу?»
— «Арина!» говорю я мысленно трубѣ,
«Жила бы ты себѣ у батюшки въ избѣ,
Донла бы коровъ, купалась подъ Купало
И...»
Только изъ трубы дымъ по вѣтрѣ умчало...

МЕЙ, Т. І.

14

210

Но пристально за нимъ я пó вѣтру смотрю:
Онъ обнялся съ другимъ...

«Ариша! говорю,
Какъ разъ туда! для насъ, чернорабочихъ братий,
Тамъ постланъ цѣлый рядъ планелевыхъ кроватей:
Тамъ есть и доктора, тамъ есть и фельдшеря:
Тамъ, помнѣть, родила Мароушпна сестра?...
И померла...»

Бѣжитъ родопріимный дымъ,

Стеляся саваномъ подъ небомъ голубымъ...
А рядомъ — чорный дымъ, какъ съ чумнаго погоста,
Какъ съ погребальнаго, потухшаго костра,
Гдѣ зараженныхъ жгли съ полночи до утря.
Да, заживо здѣсь жгутъ, подъ буйный возгласъ тоста,
Безумныхъ юношей...

И вьется чумный дымъ,
Ехдною клубясь подъ небомъ голубымъ,
Съ собою унося весь пепелъ лицемѣря
Передъ природою, обмана чувствъ, безвѣрья —
И радужныхъ бумажекъ...

Вотъ валить

Дымъ тучей: гдѣ-то здѣсь — недалеко горить.

Ктó погорѣлъ — бѣднякъ, или богатый?

Чтo всныхнуло — лачуга, иль налаты?

Иль просто занялись сарай и сѣновалъ?

Нль пламя охватить готово весь кварталъ?

Не знаю... Пусть горить: быть можетъ, и сгорѣло

Въ пожарѣ темное и казусное дѣло...

Вотъ, мѣрной сотней трубъ, строеній длинный рядъ
Дымится, окаймивъ широкій плацъ-парадъ,
И за колопною подвѣжная колонна,
Волнуясь, идетъ на приступъ небосклона,
И кажется — въ дыму сомкнулись полки,
И вѣютъ знаменà, и пскрятся штыки...

Вотъ, жиденькой и сѣденькой кудрѣй
Завился дымъ въ лазури голубой...

211

Однимъ-однимъ дрожить согбенный надъ каминомъ
Сановникъ отставной, томимъ чиновнымъ сплиномъ.
Давно ли, кажется, въ приемной у него
Просители пороги обивали?
И цѣлые часы почтительно зѣвали,
Въ надеждѣ встрѣтить взоръ орлиный самогó?
Давно ли, важенъ, гордъ в величавъ по мѣсту,
Онъ могъ разсчитывать на каждую невѣсту
И твердо сознавалъ, что каждой будетъ милъ?
Но онъ себя берегъ и бракомъ не спѣшилъ...

Да для чего ему и торопиться было,
Когда по немъ у столькихъ сердце ныло,
Когда у Кларочки, пль Фанни, столько разъ
Сверкали молии любви изъ томныхъ глазъ!
Давно ли? — А теперь фортуна измѣнила, —
И Кларочка свой взоръ съ насмѣшкой отвратила...
Коварная судьба все разомъ отняла —
И вотъ, ужъ подъ судомъ за добрый дѣла,
Покинутый, больной, дрожитъ передъ каминомъ
Сановникъ отставной, томимъ чиновнымъ сплиномъ.

Передъ каминомъ же задумалась и ты...
Кругомъ тебя ковры, и бронза, и цвѣты;
И роскошью все дышетъ горделивой...
Такъ что жъ ты въ даль глядѣшь съ у.ыбкою ревнивой
На стиснутыхъ губахъ? Зачѣмъ въ газахъ тоска?
Не образъ ли своей соперницы спаст.инвой
Ты видишь въ трепетномъ мерцаньи камелька!
И вотъ летитъ струя лукаваго дымкà, —
И вотъ — разноситъ онъ, на полѣ и просторѣ,
Сожженными въ письмѣ, любовь твою и горе...

И много говорить мнѣ трубы... Въ клубахъ дыма
Я вижу образы живые... Много ихъ,
И малыхъ и большихъ, чредой воздушной, мимо
Промчались въ небесахъ морозно-голубыхъ.

Сказалъ я имъ вслѣдъ... А, впрочемъ, что скажу я?
Уже ли, отъ трубы къ иной трубѣ кочуя,

14*

212

Я стану говорить, что дорога дрова;
Что вотъ послѣдній грошъ сожгла вдова
Страдальца бѣднаго...

Что далѣе, вотъ тамъ,
Дымится фабрика, а здѣсь — науки храмъ,
А тутъ — гостиный дворъ, театры, магазины;
А это-де — не дымъ, а паръ — и отъ машины,
Что, можетъ быть, уйдетъ за тридевять земель.
Въ то царство, гдѣ никто и не бывалъ досель,
Гдѣ, можетъ быть, и нѣтъ, подъ многотрубной крышей,
Ни вздорожалыхъ дровъ, ни дворника съ Аришей,
Ни безпіютныхъ вдовъ; гдѣ не бѣжитъ изъ трубъ
Какимъ-то узникомъ тюремнымъ дымный клубъ,
И будто говоритъ съ высій такія рѣчи:
«Нѣтъ солнца, холоднѣ — за то есть плошки, свѣчи.
Пожалуй, и дрова казенные, и печи...»
Въ такое царство я съ тобою, бѣгливый дымъ,
Понесся бы теперь подъ небомъ голубымъ...

Да!... есть глубокій смыслъ въ сравненьи простодушномъ
Всей нашей жизни сей съ тобой, полувоздушнымъ.

Да!... есть глубокій смыслъ въ преданіи святомъ,
Изъ вѣка въ вѣкъ таинственно хранимомъ,
Что весь нашъ грѣшный міръ очистится огнемъ
И въ небесахъ исчезнетъ дымомъ.

ВЪ АЛЬБОМЪ.

(Татьянъ Павловиъ Еремѣевой.)

Я видѣлъ мелькомъ васъ, но мимолетной встрѣчей
Я былъ обрадованъ: она казалась мнѣ
Чего-то новаго отрадною предтечей —
И хоть на мигъ одинъ я счастливъ былъ вполнѣ.
Простите же мое невольное желанье —
Оставить по себѣ у васъ воспоминанье:

215

Давно съ моей душой сроднилась эта лѣнь,
Какъ вѣтеръ съ осенью угрюмой и унылой,
Какъ взглядъ влюбленнаго, съ привѣтнымъ взглядомъ милой,
Какъ съ боромъ вѣковымъ тайнственная тѣнь:
Она гнетётъ меня и каждый Божій день
Овладѣваетъ мной все съ новой, съ новой силой.

Порою сердце вдругъ забьется ирежней силой;
Порой спадутъ съ души могильный сонъ и тѣнь;
Сквозь ночи вѣчныя проглянетъ свѣтлый день:
Я оживу на мигъ, и пѣснею унылой
Стараюсь разогнать докучливую лѣнь,
Но кратокъ этотъ мигъ, нечаянный и милой...

Куда жъ сокрылись вы, дни молодости милой,
Когда кипѣла жизнь неукротимой силой,
Когда печаль и грусть скользили, словно тѣнь,
По сердцу юному, и тягостнамъ лѣнь
Еще не гнѣздились въ душѣ моей унылой,
И новымъ краснымъ днемъ смѣнялся красный день?

Увы!... пришелъ и онъ, тотъ незабвенный день,
День разставанія съ былою жизнью милой...
По морю жизни я, усталый и унылой,
Плыву... меня волна невѣдомою силой
Несетъ — Богъ вѣсть куда, а только плыть мнѣ лѣнь,
И все вокругъ меня — густая мгла и тѣнь.

Зачѣмъ же, разогнавъ привычную мнѣ тѣнь,
Сквозь ночи вѣчныя проглянулъ свѣтлый день?
Зачѣмъ, когда и жить, и чувствовать — мнѣ лѣнь,
Опять передо мной явился призракъ милой,
И голосокъ его съ неотразимой силой
Опять, опять звучитъ въ душѣ моей унылой?

216

ЗЯБЛИКУ.

Мнѣ гроза дана въ наслѣдство:
Громъ и молнію стеречь
Научило рано дѣтство,
И понятна мнѣ ихъ рѣчь.

Только молнія - первинка
Въ сердце врѣжется стрѣлой, —
Оживалъ я, какъ былинка,
Освѣженная грозой.

Только въ сѣррой тучѣ грянетъ, —
Громозвучная краса,
За собою такъ и манить
Душу прямо въ небеса!

А пройдетъ гроза, бываю,
Въ нашемъ садикѣ цвѣты
Всѣ поднимутъ покрывало:
Запоешь тогда и ты.

И тогда, смѣлись надъ няней,
Убѣгалъ я въ мокрый садъ,
Подъ малинникъ, глѣзанѣй
Мнѣ готовъ былъ водопадъ.

И бумажный я корабликъ
Въ лужу мутную спускалъ;
Но тогда, мой мильный зябликъ,
Я тебя не понималъ.

Не слыхалъ твоей я пѣсни,
Хоть звучала мнѣ она:
«Божье дѣревцо, воскресни:
Гдѣ гроза, тамъ и весна!»

217

ТАИНСТВЕННАЯ КНИГА.

(СРЕДНЕВЪКОВАЯ СКАЗКА.)

Жили да был, когда-то, царь въ своем маленьком царствѣ,
Царь и царица... А было ли царство Монàко,
Иль Иветó, — я не знаю; но было не больше.

Дѣло не въ томъ; а что люди хорошie были
Царь и царица — объ этомъ и къ намъ донеслося преданье.

Царь былъ ученый философъ, и велъ онъ разумныя рѣчи

Съ милыми сердцу друзьями (друзья — не придворные были).

Да... А царица цвѣты выводила, писала

Лики святыхъ, занималась подённымъ хозяйствомъ,
Перебирала струну за струной мандолины.

Но только больше всего занималась возлюбленной дочкой.

Дочка росла ихъ величествамъ чисто — на радость,

Такъ — что ни въ сказкѣ сказать, ни перомъ описать: «царѣ-
дъвица...»

Звали Йоландой...

Росла она ландышемъ свѣжимъ,
Нѣжно головкой своей бѣлокурой къ землѣ преклоняясь,
Словно на землю роняла перловыя слёзы,
Словно — вотъ въ ней, колокольчикѣ бѣломъ, звучало
Радость и счастье, и все упованье на счастье и радость.
Ну, и слетались же къ ландышу, шумнымъ и радужнымъ роемъ,
Рыцари: графы, маркизы, вассалы — бароны,
Герцоги, принцы — чистѣйшей наслѣдственно-царственной крови:
Всѣ добивалися чести — отдать ей и руку и сердце...

Только Йоланда не очень гналась за богатствомъ и властью —

Мужа себѣ выбирала такого: вотъ былъ бы онъ молодъ,

Былъ бы пригожъ и уменъ, былъ бы витяземъ храбрымъ и нѣж-
нымъ

И постоянно ей вѣрнымъ...

Неправда ль — не много хотѣла?

Но проносилося время — такихъ жениховъ не являлось,

Да и Йоланда сама торопилась не очень-то зàмужъ.

218

Крайне родители тѣмъ огорчались, но ей уступали,
Какъ ни промолвитъ она:

«Не по сérдцу мнѣ суженный этотъ.»

Только однажды къ ней съ просьбой ужъ крѣпко они приступили.

— «А! Вы хотите, родители милые, всенепремѣнно?
Буди по вашему; по извѣстите, дражайшій родитель,

Всѣхъ вѣрноподданныхъ вашихъ, союзньковъ вашихъ, сосѣдей,
Что я съ охотою замужъ пойду за любого,

Если женихъ предо мною предстанетъ съ таинственной книгой,
Книгою, гдѣ поучается каждый супругъ осчастливить супругу.»

— «Чтó ты?» воскликнулъ самъ царь. — «О какой это книгѣ ты
бредишь?

Знаю, о Господи, всѣ ихъ, а эдакой нѣтъ и въ помянѣ.»

— «Я ее знаю,» ему отвѣчала Йоланда,
Да не скажу.»

«Н царю и отцу?» вопросилъ онъ.
— «Да, и царю и отцу.»

— «Да—послушай: ты вѣрно рехнулась?»
Молвила мать и царица.

— «Нѣтъ, матушка, что ты!»
— «Можетъ быть, правда... А если никто не найдетъ твоей
книги?»

— «Сыщется, матушка: вѣрю я въ Господа-Бога;
А не судьба мнѣ, — останусь Христовой невѣстой.»

— «Э!» перебилъ ее царь. «Я теперь тебя понялъ, Йоланда!

Встань, поцѣлуй меня: мисль не дурная... Мы завтра
Рано, чѣмъ свѣтъ, повѣстимъ всѣхъ и каждаго въ нашихъ вла-
джѣняхъ,

И по союзникамъ нашимъ, и нашимъ сосѣдямъ — указомъ.»
Видя сама, убѣдившись, что даже самъ царь одобряетъ
Мысли Йоланды, царица покорно умолкла.

Утромъ, чѣмъ свѣтъ, возгласили на всѣхъ перекресткахъ герольды:

— «Такъ молъ и такъ: жениховъ вызываетъ царевна: —

Кто передъ нею предстанетъ съ таинственной книгой,
Книгою, гдѣ поучается каждый супругъ — осчастливить супругу,
Тотъ и да будетъ возлюбленнымъ ей господиномъ и мужемъ...

Всѣмъ женихамъ отпускается мѣсяцъ на поиски книги;
А состязанье обсудится нашими всѣми чинами.»

219

Всѣ: и вассалы - бароны, и герцоги, графы, марказы,
Принцы чистѣйшей п царственной крови — всѣ сплошь пзумились,
Выслушавъ волю царевны о нѣкой тайнственной книгѣ:
Всѣ они только могли прочитать литургію пожалуй,
Да подписать кое-какъ благороднаго рыцаря имя.

Если бы дѣло дошло до меча, охъ!... такъ милости просимъ:

Дали бы знать мы себя!... А вѣдь тутъ — находи себѣ книгу
Въ библіотекѣ какой-то, въ какомъ-то амбарѣ,

На чердакѣ!... Да и книга-то такъ несподручна:

Есть ли на свѣтѣ она, или нѣту? Скорѣе, что нѣту!

Многіе думали такъ, что царевна смѣется надъ ними,
Многіе думали такъ, что царевна совѣмъ помышалась.

Впрочемъ иные пошли въ монастырь за совѣтомъ къ монахамъ.

Были, пожалуй, такіе, что книжною пілью

Библіотекъ стародавнихъ себѣ засорили зепицы...

Былъ и Марсэль: наученный писецъ и пѣвецъ, несказанно
Милый всѣмъ дамамъ, и всѣмъ горожанкамъ достойно любезный...

Хоть и бывали за этимъ пѣвцомъ, за Марсэлемъ, проказы.

Рѣдко когда выходила царевна, чтобъ онъ не попался на встрѣчу,
Рѣдко — когда не склонялъ онъ за нею во храмѣ колѣни;

Рѣдко — когда онъ ей пódъ ноги тайно не бросилъ букета,
Если гуляла она...

И любовь его стала извѣстна
Всѣмъ, да п каждому; но запечаталъ ее онъ молчаньемъ...

Крѣпко ее запечаталъ; да тихо, легко и свободно
Эту печать бѣлой ручкой шутя поднимала Йоланда...

А потому, что замѣтила рысьимъ и женственнымъ глазомъ, —
Кто облюбилъ ее, кто ей ударами сердца отвѣтилъ.

Словно подслушалъ, на всѣ перебон дѣвчьяго сердца.

Вотъ онъ какой былъ Марсэль... И цвѣла ему бѣлая роза,
Бѣлая роза, царевна всѣхъ розъ и красавицъ — Йоланда...

Странно сказать, что Йоланда его не замѣтила вовсе:
Женщины всѣхъ замѣчаютъ, чьи взоры на нихъ обратились...

Нó вотъ вопросъ: призналă ли Йоланда покорное сердце?

Какъ бы то ні было, юный пѣвецъ прежде всѣхъ отъ герольда
Вѣсть услыхалъ о рѣшении прекрасной царевны.

220

Выслушавъ всё, онъ задумался крѣпко, и чуть ли не мѣсяцъ
Не выходилъ онъ изъ бѣдной, холодной каморки.

Вотъ и пришелъ испытанія день для Марсэля:

Въ лучшей одежѣ отправился изъ дому онъ, поспѣшая
Прямо ко входу дворца...

Былъ онъ блѣденъ, но только горѣли

Очи его вѣщимъ блескомъ и будто гласили:

«Я на щитѣ иль съ щитомъ! Побѣжду, иль паду побѣжденнымъ!...»
Всѣхъ сторожа допускали, кто бъ ни былъ въ дворянской одежѣ,
И ужъ, конечно, впустили Марсэля.

## Сіяла вся зала

Золотомъ яркимъ придворныхъ, нарядами дамъ и всѣмъ блескомъ
Царственной роскоши. Важно на отчемъ престолѣ,

Крытомъ коврами индійскими, царь возсѣдалъ и съ царицей.

Прямо, у ногъ ихъ, царевна склонялась на мягкой скамейкѣ:

Розовымъ было атласомъ съ серебряной кромкой покрыто
Все ея «мѣсто». Въ ея волосахъ серебрились

Дѣвственнымъ блескомъ весеннія, бѣлыя розы:

Чисто и просто искуство изъ нихъ перелялось въ природу.

Видно по личику было, что тайно она волновалась,

Что безпокойно глядѣли на суженныхъ свѣтлые глазки...

Вмѣстѣ съ гостями вошелъ и Марсэль и запрятался въ уголъ,
И хорошо поступилъ: за пажа его приняли гости.

Но изо всѣхъ гостей тотчасъ его отличила Йоланда.

Взоры ея на красиваго юношу мигомъ упали,
Мигомъ окрасились яркимъ румянцемъ ланиты...

А у Марсэля, напротивъ, лицо, словно снѣгъ, побѣлѣло.

Какъ бы то ни было, царь, памятўя былые порядки,

Всѣхъ пригласилъ, по чинамъ, преклонить предъ царевной колѣно.

Я не намѣренъ представить вамъ это колѣносклоненье,
А наначе за тѣмъ, что продлилось оно безъ конца и безъ мѣри.

Тотъ приготовилъ ей библию, этотъ — служебникъ, а этотъ —

Старые ворохи книгъ и тетрадей, отъ нихъ же ни слова
Онъ не прочелъ, и прочтетъ ли когда-либо? Врядъ ли!

Всѣмъ отвѣчала царевна, лукавой головкой качая:

«Нѣтъ, не объ этой я книгъ, мессиръ, говорила.»

222

Волшебны, какъ дѣвичьи грезы,
Печальны, какъ слово разлуки, —

Но жаль мнѣ бываетъ печали
И грусти твоей мимолетной:
Теперь ты грустишь безотчетно —
Всегда ли такъ будетъ, всегда ли?

Когда жъ пламя юности жарко
По щечкамъ твоимъ разольется,
И грудь, какъ воіна, колыхнется,
И глазки засвѣтятся ярко,

И быстро забѣгаютъ руки,
И звуковъ веселыя волны
Польются, мелодіи полыны —
Мнѣ жаль, что такъ веселы звуки,

Мнѣ жаль, что ты такъ предаешься
Веселью, забывъ о печали:
Мнѣ кажется все, что едва ли
Ты такъ еще разъ улыбнешься...

Не знаю, отчего такъ грустно мнѣ при ней?
Я не влюбленъ въ нее: кто любить, тотъ тоскуетъ,
Онъ боленъ, изнуренъ любовію своей,
Онъ день и ночь въ огнѣ — онъ плачетъ и ревнеетъ.
Я не влюбленъ... при ней бываетъ грустно мнѣ —
Ні только... Отчего — не знаю. Оттого ли,
Что дума и у ней такой же просить воли,
Что сердце и у ней въ такомъ же дремлетъ снѣ?
Пль отъ предчувствія, что нѣ когда напрасно,
Но пылко мнѣ ее придется полюбить?
Богъ вѣсть! а полюбить я не хотѣлъ бы страстно:
Мнѣ лучше нравится — по своему грустить.
Взгляните, вотъ она: небрежно локонъ вьется,

223

Спокойно дышетъ грудь, ясна лазурь очей —
Она такъ хороша, такъ весело смиется...
Не знаю, отчего такъ грустно мнѣ при ней?

БЪГП ЕЯ.

Бѣги ея... Чего ты ждешь отъ ней?
Участія, сочувствія, быть можетъ?
Зачѣмъ же мысль о ней тебя тревожить?
Зачѣмъ съ нея не сводишь ты отей?

Любви ты ждешь, хоть самъ еще не любишь,
Не правда ли?... Но знаешь: можетъ быть,
Тебѣ прийдется страстно полюбить —
Тогда себя погубишь ты, погубьсь...

Взгляни, какъ эта ручка холода,
Какъ сжаты эти губы, чтò за горе
Искусно скрыто въ этомъ свѣтломъ взорѣ...
Ты видишь, какъ грустна она, блѣдна...

Бѣги ея: она любила страстно
И любить страстно самоё себя,
И, какъ Нарцисъ, терзается напрасно,
И, какъ Нарцисъ, увянетъ, все любя...

Не осуждай: давно, почти дитятей,
Она душой и мыслью стала жить;
Она пскала родственныхъ объятій:
Хотѣлось ей кого-нибудь любить...

Но нè съ кѣмъ было сердцемъ породниться,
Но нè съ кѣмъ было чувствомъ подѣлиться,
Но нè кому надежды передать,
Дѣянчы сны и грёзы разсказать.

225

Мнѣ говорили многое о васъ;
Я слушалъ все, внимательно-покоренъ:
Народа гласъ, извѣстно, Божій гласъ!
Но с.лишкомъ любопытенъ былъ и вздоренъ,
И несогласенъ этотъ весь разсказъ;
Притомъ же бѣ лый свѣ ть всегда такъ черенъ:
Я захотѣ лъ поближе посмотрѣ ть —
О чемъ такъ стоитъ спорить и шумѣ ть?

Я познакомился — вы былъ мнѣ сосѣ дка.
Я захотѣ лъ понять васъ; но труды
Моп всѣ пропадали, хоть нерѣ дко
Я нападалъ на свѣ жіе с.лѣ ды. —
Сначала думалъ я, что вы — кокетка,
Потомъ, что вы—ужъ черезъ-чуръ горды;
Теперь узналъ: вы заняты собою,
Но дѣ ввшка съ разсудкомъ и душою.

И нравитесь вы мнѣ, но не за то,
Что вы любезны, хороши собою:
Меня не привлечетъ къ себѣ никто
Умѣ ньемъ говорить и красотою.
Хорошенькое личико — ничто,
Когда нѣ тъ искры чувства за душою,
А женскій умъ — простите ль вы меня?
Почти всегда — пусть болтовня.

Но вы мнѣ нравитесь, какъ исключенье
Изъ женщинъ, именно за то, что вы
Умѣ ли обуздать въ себѣ стремленье
И пылкость чувствъ работой головы,
За то, что есть и въ васъ пренебреженье
Къ нонятьямъ свѣ та, говору молвы,
Что вамъ доступны тайнства искусства,
Понятенъ голосъ истины и чувства.

За это я люблю васъ и всегда
Любить и помнить буду васъ за это.
Кто знаетъ? можетъ быть—пройдутъ года—

мий, т. І.

15

226

Васъ отравитъ собой дыханье свѣта,
II много вы измѣнитесь тогда,
И все, чѣмъ ваша грудь была согрѣта,
Прдется вамъ покинуть и забыть;
Но я сказалъ, что буду васъ любить...

Любить за прежнее, было... много
Я вамъ обязанъ... нѣсколько минутъ
Идемъ мы вмѣстѣ жизненной дорогой,
Но съ вами вёрсты поскорѣй бѣгутъ.
Я не считаю ихъ: вѣдь, слава Богу,
Куда нибудь онѣ да приведутъ, —
И все равно мнѣ — дольше пль скорѣе...
А всетаки мнѣ съ вамъ веселѣ!

Другая бъ приняла слова мон
За чистое любовное признанье,
Но вамъ не нужно объяснять любви,
Но съ вами мнѣ не нужно оправданье.
Попутчики пока мы на пути,
И разойдемся; лишь воспоминанье
Останется о томъ, кто шелъ со мной,
Тогда-то вотъ, дорогою одной.

II то на-врядъ: — свое возьметъ забвенье.
Забудете меня вы... Вирочемъ я
И не прошу васъ — сдѣлать одолженье
И вспомнить обо мнѣ: вѣдь вамъ нельзя
Мнѣ удѣлить хотя одно мгновенье...
Мнѣ одному?... Вы поняли меня?
Конечно, да: — вы сами прихотливы
И сами, какъ п я, самолюбивы...

227

КАНУНЪ 184... ГОДА.

Ужъ полночь на дворѣ... Еще два-три мгновенья, —
И отживающій навѣки отживётъ,
И канетъ въ прошлое — въ ту вѣчность безъ движения...
Какъ грустно безъ тебя встрѣчать мнѣ новый годъ...
Но, другъ далекій мой, ты знаешь, что съ тобою
Всегда соединенъ я вѣрною мечтою:
Подъ обаяніемъ ея могучихъ чаръ,
Надеждой сладкою свиданія волнуемъ,
Я слышу бой часовъ и каждый ихъ ударъ
Тебѣ передаю горячимъ поцѣлуемъ.

ГРАФИНЯ МОНТЭВАЛЬ.

(Легенда.)

Стала зима... зашумѣли дожди... Въ Ардіэрской долинѣ
Мутный потокъ по наклонному руслу змѣей извивался,
Жадно глотая дорогой деревья, ворочая корни;
Съ высей окружныхъ за нимъ, какъ змѣята, сползали
Тонкія струи и въ злобѣ безсильной шинѣли,
Твердыя перси гранита, одна за другой, уязвляя.
Городъ Боже былъ затопленъ; лачужки и ветхія зданья,
Словно въ испугѣ, къ подошвѣ обрыва скалистаго жались;
Вѣтеръ по улицѣ вылъ и шатался, какъ пёсъ отощалый;
Къ ночи сильнѣй холодѣло, а снѣжняя хлопки крутились,
Прялися въ сѣтку, спускалися бѣлой сплошной занавѣской,
Такъ-что и замка Боже и скали его не было видно...
Только кой-гдѣ просверкнетъ и погаснетъ, какъ искра, окошко.

Въ эту-то пору, въ декабрьскій холодный и пасмурный вечеръ,
Съ поздней работы домой возвращался усталый могильщикъ,
Въ дверь постучался — ему отворили... Худая-худая
Дѣвочка, лѣтъ девяти, на порогѣ обитомъ стояла,

15*

["228", "Слабый ночникъ закрывая отъ вѣтра продрогшей рукою.", "— «Батюшка!» крикнула: «ждали мы — ждали тебя — не дождались: Радость Господь посылаетъ намъ: маленький братецъ родился. Матушка крѣпко кривчала, да баюшка съ ней... не отходить, Такъ-что мы обѣ съ утра не видали ни крошечки хлѣба... Ты вѣдь принесъ намъ, не правда ли? Я голодна, какъ котѣнокъ...» Молча-нахмурясь, ступилъ за порогъ своей двери могильщикъ... Молча-рыдая, крестилъ — цѣловалъ онъ и мать, и ребенка. Молча за столъ сѣлъ... На грудь тяжело голова опустилась; Сами собой зарошился въ ней неотвязаныя думы...", "Думалъ онъ:", "«Господи! вотъ умерла и графиня Сусанна,\nМать сердобольная сирухъ и бѣдныхъ... ее хоронили,\nКакъ подобаетъ графинѣ... И графъ Монтэваль неутѣшенъ...\nИстинно горько... И намъ, бѣднякамъ, помогла бы навѣрно...\nСъ мертвой что взять?...»", "И задумался накрѣпко бѣдный могильщикъ.", "Было надъ чѣмъ:", "Монтэвали въ супружествѣ двà года жили,\nТакъ что кругомъ себя Божьяго міра почти не видали:\nТочно какъ голубь съ голубкой гнѣздо потаенное вши...\nНо захворала графиня какимъ-то особымъ недугомъ...\nПрежде — безсонница, слабость, по тѣлу какъ будто мурашки...\nПослѣ за сердце хватало... и вдругъ ее грянуло обѣ полъ!...\nГрафъ испугался... Врачи, какъ грачи, налетѣли всей стаей,\nСтали усердно графиню лечить, но все чаще и чаще\nОбморокъ съ нею случался, и жаркая жизнь застывала\nСъ часу-на-часъ въ молодомъ и изнѣженномъ тѣлѣ...\nНочью однажды она приподнялась тревожно въ постелѣ,\nКрикнула: «Дайте воды мнѣ, воды!» опрокинулась назвничь,\nИ . . . . . . . . . . . . . .

229

Въренъ былъ церкви и графъ: оградившись крестомъ животвор-
нымъ,

Мощно сдавилъ онъ змію подсердечную, слезы и горе —

Все позабылъ для великаго часа святого обрида,

И приказалъ совершать надъ усопшей обычныя требы...

Тѣло графини обмыли; одѣли въ богатое платье;

Свѣжимъ вѣнкомъ изъ цвѣтовъ бѣло-мраморный лобъ ей обвили,

Перстни на пальцы надѣли, — всѣ лучшіе перстни покойной...

Двà дня спустя, по скалистой п узкой дорогѣ, изъ замка

Пòѣздъ печальный тянулся торжественно къ церкви божейской:

Тамъ, подъ церковными хорами, въ пращурномъ склепѣ семей-
номъ,

Долженствовали покопиться юной графини останки...

Всѣ обыватели были на скорбной ея панихидѣ,

И съ едніямомъ кадила молитвы ихъ къ небу неслися,

За упокой ея духа въ небесныхъ селеніяхъ съ миромъ...

Вотъ литію ужъ прошілъ, и вотъ отошла панихида,

Вотъ по ступенькамъ в гробъ незаклѣпанный сносятъ монахи,

Вотъ онъ и скрылся... Тогда-то раздалось по церкви рыданье —

Графъ зарыдалъ и шатнулся: сломилась желѣзна воля, —

И на рукахъ домочадцы снесли его зàмертво въ зàмокъ.

— «Съ мертвой чтò взять?...» думалъ Яка...

И невольно предъ нимъ появился
Образъ усопшей графини, въ вѣнкѣ на челѣ поблѣднѣломъ,

Въ платьѣ богатомъ... На зàмершихъ персяхъ скрещенныя руки

Золотомъ, жемчугомъ, свѣтлыми камнями пèрстней сіяли...

Всталъ онъ... фонарь снялъ со ржаваго гвоздика...

— «Ждите!» промолвилъ.

«Буду я скоро...» И вышелъ...

Ненастье и было ненастьемъ...

Только ни свѣга, ни слякоти яка отъ волненья тогда не замѣ-
тилъ:

Грудь на распашку, безъ шапки, зажженный фонарь подъ полою,

Словно горячечный, шелъ онъ къ собору старинному прямо...

Сторожъ дозорный попался ему и, крестясь, отшатнулся:

«Господи! знать не за добрымъ пришлось человѣку изъ дому

Выйдти, что вышелъ онъ къ нòчи, въ г.лухую, ненастную пору...

Какъ бы бѣды не случились въ городѣ?...» сторожъ подумалъ,

230

Да какъ всмотрѣлся, рукою махнулъ: «Э! да вѣдь это могильщикъ...

Имъ и Господь приказалъ полуночничать: видно, что церковь
Надо ему отпереть — потому и торопится, бѣдный...»

Темной и сонной, но чутко-уснувшею каменной грудой
Нà небѣ облачномъ еле-виднѣлась громада собора;
Южныя двери сомкнулись въ дрёмѣ... Когда же могильщикъ
Къ нимъ подходилъ, показалось ему, будто крѣпкіе створы
Медленно, словно покойника тяжкія вѣки, раскрылись,
Будто рѣсницы моргаютъ и холодомъ нà-сердце пашутъ,
Будто глядитъ на него провалившійся глазъ пзъ-за двери...

Скрипнули петли... Пронесся подъ сводомъ глухой отголосокъ...
Звучнымъ хорами Жакъ къ алтарю перешелъ торопливо;
Сзади престолосвѣтильника дверь приподнѣлъ опускную
И въ погребальные склепы по лѣстницѣ узкой спустился.
Было въ нихъ мрачно и сиро, и затхло, и вѣяло смертью;
Кой-гдѣ туманною звѣздкой мерцала во мракѣ лампада:
Справа п слѣва стояли, надмѣнно красуясь гербами.
Доблестныхъ графовъ, графинь, баронессъ и бароновъ гробницы;
Лиліи, копья, шеломы, мечи, бердыши и знамёна
Вдоль по стѣнамъ, обомшившимся плѣсенью сѣрой, тянулись;
На горностаевыхъ мантіяхъ громко гласили девизы
О пресловутыхъ дѣяньяхъ усопшихъ... Изъ каждой гробницы
Слышалось вѣщее слово евангелья: «Вò время оно...»

Гробъ Монтэвӑль, по обряду, одѣть парчевымъ былъ покровомъ;
Подлѣ лежала плита полощёнаго чорнаго камня:
Ею заутро останки усопшей графини Сусанны
Были должны отдѣлиться навѣки отъ дольняго міра...
Сдернулъ парчу золотую привычной рукою могильщикъ;
Смѣло ножомъ отвинтилъ заколоченный гробъ и небрежно
Сбросилъ тяжелую крышу на старшая пліты помоста,
Такъ-что на трупѣ покойницы вся пелена колыхнулась
И лепестки у нея задрожали въ вѣнкѣ погребальномъ...
Жакъ ничего не видалъ; пелену торопливо откинулъ
И съ охладѣлой руки сталъ снимать драгоцѣнные перстни...
А хорошо снарядилась въ гробъ молодая графиня —
Словно какъ вспрыснулась мертвой водой и жвовой поджидала

231

Синяя тѣнь окружила потухшіх синія очи;
Синяя тѣнь между губъ горделивой улыбкой застыла;
Кудри, какъ травка, спаленная лѣтней грозой, золотились;
Строго нахмурились брови, — какъ-будто на бой одиночный
Самую смерть вызывала съ презрѣньемъ графиня Сусанна.
Жакъ ничего не видать...

Не снимались упрямые перстни
Съ пальцевъ покойной графини... И выступилъ потомъ холоднымъ
Ужасъ на бѣдномъ челѣ у могильщика:

Если бъ не мысли
О захворавшей женѣ и о дѣтяхъ, навѣрно бы кинулъ
Жакъ свой фонарь и свой ножъ, и бѣжалъ безъ оглядки изъ
склепа.
Но передъ нимъ ночнікомъ изъ окошка моргала лачужка,
Гдѣ умирали отъ голода дѣти и мать ихъ больная...
«Нѣтъ, не погибнуть!» подумалъ онъ. «Что ей въ запястьяхъ и
перстняхъ?

Развѣ за золото-камни покойникамъ рай отворяютъ?
Память тебѣ вѣковѣчная... Только прости мнѣ, графиня:
Жакъ не себя, а свою безпомощную семью спасаетъ!»
Крѣпко схватилъ её за руку онъ... И ему показалось,
Будто въ отвѣтъ ему руку легонько графиня пожала,
И содрогнулась въ немъ каждая жилка, и чуть онъ не вскрик-
нулъ...

Но — пролетѣло мгновенье — онъ снова взялъ мертвую руку,
Ножъ приловчилъ и глубоко надрѣзалъ всю кисть у покойной...
«Охъ, какъ мнѣ больно!» покойница крикнула... Ножъ такъ и
выпалъ
Изъ пораженной, какъ громомъ небеснымъ, руки святотатца.

Да оглянулся Господь милосердый на бѣднаго Жака,
На нищету и любовь, искусившую честное сердце:
Не обезумѣлъ несчастный могильщикъ отъ смертнаго страха,
Не завершилъ преступленьемъ кровавымъ проступка, а прямо
Бросился въ замокъ Божэйскій...

Его неутѣшный владѣецъ

Спать не ложился: въ молельѣ, при свѣтѣ полной лампады,
Онъ на колѣняхъ стоялъ и ломалъ себѣ руки, рыдая

232

Передъ распятьемъ...

Могильщика еле впустили,

Какъ ни кричалъ и ни клялся онъ всѣми святыми, что графа
Долженъ немедленно видѣть.

Давно уже за-полночь было,

И пѣтухи ужъ прошѣли, когда опустили для Нака
Цѣпи подъемнаго моста...

Но какъ покаянно признался

Жакъ въ своемъ умнѣшѣ графу, то знали божэйскія стѣны,
Да развалились онѣ, поросли лонухоѣмъ и крапивой

И ничего не раскажутъ...

А старые люди слыхали,

Что ужъ не въ склепѣ графиню нашли — на ступенькахъ алтар-  
ныхъ

(Вѣрно, очнувшись, на свѣтѣ фонаря, добралася до церкви).

Что восприемникомъ былъ отъ купели у Жакова сына

Графъ Монтэвѣль; а графиня Сусанна лежала съ недѣлю,

Ни съ другую, да послѣ пѣ встала на долгіе годы,

И никогда своей милостью графской семьи умножавшейся Нака

Не оставляла...

Должно-быть, Господь испытуетъ и смертью

Только за тѣмъ, чтобы въ вѣчность увѣровалъ смертный... Дол-

жно бѣть...

Божьи пути намъ невѣдомы...

А разсказали мы правду. *)

*) Эготъ разсказъ занимствованъ изъ старой французской хроники.

Дѣйствіе прописходитъ около 1625 года, въndernаго Боже и въ го-
родкѣ того же имени. Городокъ лежитъ въ Ардіэрской дœлинѣ, между
двухъ горъ; онъ прорѣзанъ небольшимъ горнымъ потокомъ.

Замокъ Боже выстроенъ былъ въ Х-мъ столѣтіи, однимъ изъ древ-
нѣйшихъ французскихъ бароновъ, Берардомъ Божолэ, Beaujolais.

Въ началѣ XII-го столѣтія, владѣльцемъ стараго замка былъ Гум-
бергъ IV-й, названный своимъ жестокимъ обращеніемъ съ вассалами.

Любопытны свидѣтельства хроники о распоряженіяхъ достопочтеннаго
барона. Напримѣръ: онъ предоставлялъ мужьямъ право бить своихъ

233

ЦЕРЕРА.

(ПОСВЯЩАЕТСЯ ГРАФУ ГРИГОРЮ АЛЕКСАПДРОВЧУ КУПЕЛЕВУ-БИЗБОРОДКО.)

Rachette me fecit.

Октябрь... клубятся въ небѣ облака,
Ужъ утренникъ осеребрилъ слегка
Поблекшіе листы березы и осеньи,
И окораллилъ кисть поспѣлую рябины,
И притупилъ иголки по соснамъ...
Пойдти къ пруду: тамъ воды мертво-сонны,
Тамъ въ кругъ сошлись подъ куполомъ колонны,
И всепечальницѣ земли воздвигнутъ храмъ,
Храмъ міродержицѣ — Церерѣ...

Тамъ,
Я часто, по весеннимъ вечерамъ,
Сидѣлъ одинъ на каменной ступени,
ІІ въ высь глядѣлъ, и въ темной той выси
Одна звѣзда спадала съ небеси,
Вслѣдъ за другой. мнѣ прямо въ душу... Тѣни
Ложились на тихій прудъ тогда —
Такъ тихо, что не слышала вода,

женъ до крови, съ тѣмъ однакоже, чтобы отъ побоевъ не воспослѣ-
довала смерть; дозволялъ носелянамъ ходить на чужія нивы, безъ спроса
жать и вязать снопы, а — въ награду за трудъ — брать себѣ десятый
колось; и т. д.

Въ 1640-хъ годахъ обитала въ замкѣ дочь Людовика ХІ-го Анна
Французская, регентша во время маголѣства Кірла VIII-го. Она была
замужемъ за сиромъ Пьерромъ-Бурбономъ де-Божэ.

Вмѣстѣ съ своимъ супругомъ она сдѣлала пѣсколько пристроекъ
къ замку, роскошно убрала комнаты и разбила великолѣпные сады.

Въ первую революцію замокъ Божэ, какъ народное достояніе, былъ
проданъ съ молотка: купившій его промышленникъ сломалъ старое зда-
ніе и перепродалъ его на свозъ.

Въ настоящее время отъ замка уцѣлѣли кой-гдѣ развалины.

Вообще, замокъ Божэ, по словамъ хроники, не богать воспоми-
ніями о выдержанныхъ имъ осадахъ, или о посѣщеніяхъ знаменитыхъ
лицъ; но извѣстенъ страннымъ, чудеснымъ происшествіемъ съ одной изъ
его владѣтельницъ; происшествіе это въ свое время изумило всю Европу.

Оно-то и служить основой нашегоъ разсказа.

234

Не слышали и темныя аллеи
И на водѣ заснувшия лилен...
Однѣ лишь сойка съ иволгой не спятъ:
Тревожатъ пѣсней задремавшій садъ, —
ІІ этой пѣснѣ нѣтъ конца и мѣры...
Но вѣчно нѣмъ громадный ликъ Цереры...
На мраморномъ подножіи, въ вѣнцѣ
Пзъ стѣнъ зубчатыхъ, изъ бойницъ и башенъ, —
Стоитъ подъ куполомъ, величественно-страшенъ,
Сиокоенъ, и на бронзовомъ лицѣ
Небесная гроза не измѣнить улибки...
А очертанія такъ женственны и гибки,
ІІ такъ дрожатъ въ рукахъ богини ключъ
И пукъ колосьевъ, что сама природа,
А не художникъ, кажется, дала
Ей жизнь, и будто смертнымъ прорекла:
«Склонитесь передъ ней: — вотъ сила и свобода!»

Но вотъ, безъ мысліи, цѣли и заботъ,
Обходить храмъ, по праздникамъ, народъ;
На изваяніе не взглянетъ ни единый,
И развѣ старожилѣ, къ сосѣду обратясь,
Укажетъ: «вонъ гляди! бесѣдку эту назвь
«Велѣлъ построить въ честь Екатерины»

## ЧТО ТАКОЕ ВРЕМЯ?

(Мысль неизвѣстнаго, съверо-американскаго поэта.)

«Time was,» he said, «but time is no more...»

У живыхъ спросилъ я, у любезныхъ братій;
Но сквозь плачъ и скрежетъ, но сквозь стонъ проклятій,
Но сквозь смѣхъ и пѣсни, но сквозь звонъ оковъ —
Я разслышалъ мало мнѣ понятныхъ словъ:

— «Для меня — пеленки», говоритъ ребёнокъ:
«Ничего нѣтъ въ мірѣ тяжелѣй пеленокъ...»

235

— «Для меня — игрушка», отрокъ говорить.

— «Я его не вижу!» — юноша твердитъ.

— «Время», отвѣчаетъ взрослый, «это — сила!»

— «Время», шепчетъ старецъ, — «темная могила.»

— «Время?» отвѣчаютъ люди мнѣ толпой:

— «Деньги! — Слава! — Мука! — Вѣчный упокой!»

Я спросилъ умеренныхъ: но, подъ сѣнью мрака,
Не дали отвѣта саванъ, гробъ и рѣка,
И на всѣ вопросы погребальный склепъ
Былъ всегда упорно — нѣмъ, и глухъ, и слѣпъ.

Я спросилъ у сердца: что такое время?
Сердце отвѣчало: — «Лишній звукъ и бремя:
Маятникъ всей жизни только я, повѣрь,
И не имъ, а мною жизнь земную мѣрь...»

У земной природы я спросилъ... Сначала
На вопросъ природа мнѣ не отвѣчала,
А потомъ сказала: — «Ты сошелъ сѣ ума!
Развѣ ты не видѣшь? Время — я сама!»

У свѣтилъ небесныхъ я спросилъ: сіяютъ
Кротко надо мною, кротко отвѣчаютъ
Ясными лучами въ синей вышниѣ;
Но отвѣтъ ихъ вѣщій непонятень мнѣ...
И его спросилъ я, самого Сатурна;
Но провесяся мимо онъ, какъ вихарь, бурно,
И ужъ былъ далеко — дальше всѣхъ планетъ,
И за нимъ дымился недоговный слѣдъ.

Ангела спросилъ я: мощною стопою
Грозно сталъ надъ моремъ онъ и надъ землёю,
И трубою судной мнѣ гремитъ въ отвѣтъ:
— «Время?... — Время было; но его ужъ нѣтъ!»

21 апреля. 1861.

237

И нельзя же: бѣгъ на десять верстъ!
Ходенемъ все пошло въ ожиданьѣ:

Поднялъ дьяконъ раздумчиво перестъ,
Ногрузяся въ нѣмомъ созерцаньѣ;

Бьются трое купцовъ объ закладъ;
Тараторятъ ихъ три половинъ.

И глядятъ сотни глазъ, и глядятъ
На залитыя въ яхонты льдинш,

На воткнутые въ яркомъ снѣгу
И столобы, и съ веревками стойки,

И знакомыя всѣмъ на бѣгу
Призовыя удалыя тройки.

Что за стати у бойкихъ коней!
Что за сбруи, за легкія сани!

А наѣздникъ-отъ, ей-же-вотъ-ей,
Вонъ, вонъ этотъ въ нарядномъ кафтанѣ:

Ужъ хорошо больно!...

Я сквозь толпу,
Хоть бокамъ и была перебойка,
Пробрался таки прямо къ столбу...

Это что же за новая тройка?...
Не видали...

Въ корню калмычокъ,
Двѣ донечки дрожатъ на пристяжке;
У задка сѣлъ съ кнутомъ паренѣкъ.
И въ саняхъ, и во всей-то защижѣ
Ничего показнѣго на глазъ.
Самъ наѣздникъ, быть надо, въ харчевнѣ...

Знать, въ ночномъ побывалъ онъ не разъ,
Да и выросъ въ глупи на деревнѣ,

Что съ дружками ему на бѣгу
Надо выпить паръ съ двадцать чаечку?

Такъ и есть: вонъ лежитъ на снѣгу
Рукавица по кисть въ оторочку.

Такъ и есть: вонъ и самъ онъ въ дверяхъ,
У харчевни. Легокъ на поминѣ!

Астраханка на чорныхъ бровяхъ,
А дублёнка на сѣрой овчинѣ.

Ждутъ звонка... Чу!... Никакъ и звон ятъ?

238

Чу! Въ судейской самой прозвенѣли...

Тройки чинно сравнялся въ рядъ —
Послѣдній звонокъ..

Полетѣли.

На дугу, на оглобли, гужи,
На постромки всѣ въ разъ налегая,
Понеслись, что въ вёсну стряжи,
Дружка дружку шутя обгоняя.

Только новая все отстаетъ
Больше, больше, и вовсе отстала,
А съ наѣздника, какъ поворотъ,
Шапка нà земь грѣхомъ п упала!...

А онъ чтò же? Онъ тройку сдержалъ,
Поднялъ шапку, на брови надвинулъ,
У парнишки-то кнутъ отобралъ,
Сталъ на мѣсто, какъ крикнетъ — и сгинулъ...

Боже Господи! видишь во дню,
А не то, чтобы ночью, съ постели:
Словно вихорь завнился въ корню,
А въ уносѣ-то вьюги-мятели!

Закрутили весь снѣгъ, понесли.
Въ изморозной сѣти, безъ догони,
До столба, до желанной дали...

Донеслись — п фыркнули кони...
П далеко жь умчались они
Ото всѣхъ, хоть и всѣ догоняли
П догнали, что ласточку пни,
Да и то запыхались — устали...

А онп?... Нà — возьмп — подавай
Хоть сейчасъ ко крыльцу королевнѣ.

А наѣздникъ?

Прости, братъ, прощай!...
Знать пируетъ съ дружками въ харчевнѣ.

13 февраля. Петербургъ.

239

ЧУРУ.

Ты не породистъ былъ, нескладенъ и невзраченъ,
Пп постоянно золъ, и постоянно мраченъ;
Не гладила тебя почти ни чья рука,—
И только иногда пріятель-забіяка
Мнѣ скажетъ, надъ тобой глуммяся высокà:
«Какая у тебя противная собака!»
Когда жь тебя недугъ сломилъ и одолѣлъ.
Всѣ въ голосъ крикнули: «Насплю оковѣлъ!»
Мой бѣдный, бѣдный Чуръ! тобою наругались,
Тобою брезгалъ, а въ дверь войдти боялись,
Не постучавшися: за дверью ждалъ ихъ мы!
Богъ съ ними, съ пришлыми!... Свои тебя любили,
Не требуя съ тебя статей и красоты,
Ласкали, холили — и вѣрно не забыли.

А я... но ты — со мной, я знаю — ты со мной,
Мой неотходный пёсъ, ворчунъ неугомонной,
Просторожившій мнѣ дни жизни молодой —
Отъ утренней зари до полночи безсонной!
Одинъ ты былъ, одинъ свидѣテлемъ тогда
Моей нѣмой тоски и пытки горделивой,
Моихъ ревнивыхъ грёзъ, моей слезы ревнивой
И одинокаго, упорнаго труда...
Свернувшись клубкомъ, смирнехонько, бывало,
Ты ляжешь, чуть дыша, у самыхъ ногъ моихъ.
И мнѣ глядишь въ глаза, и чуешь каждый стихъ...
Когда ророю мнѣ отъ сердца отлегало,
Пп съ мѣста я вставалъ, довольный чѣмъ нибудь,
И ты вставалъ за мной,— и прыгалъ мнѣ на грудь,
И припадалъ къ землѣ, мотая головою,
И пестрой лапою заигрывалъ со мною...
Прошли уже давно былые времена,
Давно ужъ нѣтъ тебя, но странно: ни одна
Собака у меня съ тѣхъ поръ не уживалась,
Какъ-будто тѣнь твоя съ угрозой имѣ являлась...

240

Теперь ты сталъ еще любовнѣе ко мнѣ:
Повсюду и вездѣ охранникомъ незримымъ
Слѣдишь ты за своимъ хозяиномъ любимымъ;
Я слышу днемъ тебя, я слышу и во снѣ,
Какъ ты у ногъ моихъ лежишь и дремешь чутко...
Пережила ль тебя животная побудка
II силой жизненной осталась на землѣ,
Иль бѣдный разумъ мой блуждаетъ въ тайной мглѣ
Не спрашиваю я: на то отвѣтъ — у Бога...

Но, Чуръ, отъ моего не отходи порога
И береги покой моей родной семьи!
Ты твердо знаешь — кто чужіе и свои:
Остерегай же насъ отъ нёдруга лихого,
Отъ друга ложнаго и ябедника злого,
Отъ переносчика усерднаго вѣстей,
Отъ вора тайнаго и нёзванныхъ гостей:
Ворчи на нихъ, рычи и лай на нихъ, не труся,
А я на голосъ твой въ г.лухой ночи проснуся.
Смотри же, узнавай ихъ поверху чутьёмъ,
А впустятъ — сторожй всей сметкой и умомъ,
И будь, какъ былъ всегда, довѣри достоинъ...
Дай лапу мнѣ... вотъ такъ... Теперь я успокоенъ:
Есть сторожъ у меня!... Пускай насъ осмѣютъ,
Какъ прежде, многіе: немногіе поймутъ.

## МАЛПНОВКѣ.

(Посвящается Варварѣ Александровнѣ Мей.)

Да! ты клѣтки ненавидишь;
Ты съ тоской глядишь въ окно;
Воли просишь... только — видишь —
Право, рано: холодно!
Пережди снѣгъ и вьюгу —
Вотъ олиствятся лѣса;
Вотъ разсыплется по лугу

242

Италія манитъ къ себѣ, какъ другъ,
И снятся вамъ летучія гондолы,
И слышатся напѣвы баркароллы.

## II.

Италія, любимица боговъ,
Владычица развѣнчанная міра!
Замолкъ побѣдный крикъ твоихъ орловъ,
И съ плечъ твоихъ скатилась порфира,
И не гремятъ мечи твоихъ сыновъ;
Но все тебя поетъ и славитъ лира,
Все рвется въ небеса твоя душа,
Все хороша ты, дивно хороша!

## III.

Попрежнему тебя волна ледѣтъ,
Попрежнему цвѣтутъ твои цвѣты,
Попрежнему любовью воздухъ вѣтъ,
Попрежнему съ лазурной высоты
Тебя лобзаньемъ страстнымъ солнце грѣтъ:
Все та же ты, и вѣчно та же ты —
Въ вѣнкѣ изъ розъ, съ улыбкой молодою...
Ні что же наша Русь передъ тобою?

## IV.

Зимой у насъ туманы, снѣгъ, морозъ;
Въ весну и въ осень — дождикъ непрерывный;
А лѣтомъ — зелень блѣдная берёзъ,
Кой-гдѣ трава, цвѣточки... Климатъ дивный:
Порою задыхаешься безъ грозъ,
Порою мерзнешь...

Вѣтеръ зауньвный
Поетъ все ту же пѣсню съ давнихъ поръ:
Ему у насъ раздолье и просторъ...

## V.

Ные любятъ (впрочемъ, вѣдь иные)
Ные любятъ вѣтра грустный стонъ,

246

Вудто ихъ не было въ небѣ и нѣтъ,
Вудто изъ темнаго сада,
Съ каждаго дерева, съ вѣтки, съ листка,
Не разбросала ихъ чья-то рука,
И не глядѣла дріада?...
Нѣтъ: межь вѣтвей не глядитъ ужъ она...
Но, какъ богиня лѣсовъ, зелена —
Въ дымкѣ струистой хитона,
Вся, какъ цвѣтокъ создана для вѣнца,
Кисти и пѣсенъ, струны и рѣзца,
Ты поглядѣла съ балкона,
Вслѣдъ за ракетой, и быстрой мечтой
Обогнала ее въ мглѣ голубой,
Выше надзвѣздной границы,
И замечталася — Богъ вѣсть о чемъ?...
Между тѣмъ тѣни вставали кругомъ
Пзъ повседневной гробницы;
Шли по аллеямъ, дорожкамъ, кустамъ,
По закуреннымъ до сна цвѣтникамъ
Ладаномъ ночи; скользили —
Гдѣ межь толпы, обогнувшей балконъ;
Гдѣ межь далеко бѣлѣвшихъ колоннъ
Чорный свой саванъ спустяли,
Гдѣ охватили, припавши за кустъ,
Мраморный цоколь, иль бронзовый бюстъ,
Или предсѣніе храма...
Вотъ и бенгальскіе гаснутъ огни —
И потонуло въ росистой тѣни
Все — и картина, и рама...
Все... Воцарилась ночная краса...

Что жь ты питливо глядишь въ небеса,
Что же не сводишь съ нихъ взора?
Чтó тебя звѣзды съ небесъ говорятъ?
То ли, что гаснетъ и огненный взглядъ
Также безвременно — скоро,
Какъ и ракета; что въ ихъ вышинѣ
Дщерямъ земли недоступны онъ,
И что лазурной стезею

248

Разгорѣлись и, въ пляскѣ устойкой,
О-земь бьются они передъ тройкой,
То погаснутъ, то вспыхнуть тревожно по темнымъ кустамъ,
Будто на смѣхъ и страхъ ошалѣлымъ конямъ.

Отшарахнулись кони, рванулись;
Гривы дыбомъ и ноздри раздулись:
Чуютъ вѣрно своей необманной побудкой они,
Что не спросту въ болотѣ зажглися огни...

Не глядѣлъ бы, болотнан плиска
Для меня — только мука и тряска;
И не вѣрю я въ душу живую болотныхъ огней;
И въ трясину свою не сманить имъ коней.

Знаю ихъ — безъ покрова и гроба:
Душитъ ихъ пододонная злоба,
И честной людъ, и Божій весь міръ ненавидятъ они...
Погонятъ-ка, ямщикъ!...

Но тѣснятся огни,

Забѣгаютъ предъ тройкой далече,
И ведутъ со мной пошептомъ рѣчи,
На глухомъ, да понятномъ и жгучемъ своемъ языкѣ:
— «Глаговѣстная тайна горитъ въ огоньѣ!»

Говорятъ... «Всепрощающей силой —
Колибель примирлась съ могилой...
По зажорамъ, по прорубямъ, рытвинамъ, омутамъ, рвамъ,
Не прийдется плясать уже нашимъ дѣтямъ.

Наша мука дѣтей искупила,
И теперь мы — не темная сила:
Мы надѣемся, вѣримъ и ждемъ нашей пытки конца,
Чтобъ зажечься въ чертогѣ у Бога-отца.»

Но болоту я ржавому ёду,
А за мною, по свѣжему слѣду,
Сквозь трясину и тину, по стрѣлкамъ густой осоки,
Кудри на вѣтеръ — пляшутъ кругомъ огоньки.

8 мая 1861.

249

ПОКОЙНЫМЪ.

Когда раскинетъ ночь мерцающія сѣни
П полы темныя небеснаго шатра,
Толпой у моего безсоннаго одра
Сбирается вы, возлюбленныя тѣни...
Незримы для другихъ, неслышими другимъ,
Вы взору моему является ясно.
Въ безплотныхъ призракахъ, и внятно, хоть безгласно,
Мнѣ шепчете: «усни — отраденъ сонъ живымъ.»
Не засыпаю я, но въ области мечтанья
Какой-то двойственной я жизнію живу —
Не здься, но и не тамъ, ни въ снѣ, ни на яву:
То грёза памятн, то сонъ воспоминанья...
П будто волшебствомъ все оживаетъ вновь,
Чѣмъ сердце нѣ когда и билося и жило,
Что нѣ когда оно, страдая, схоронило —
Желанія, мечты, надежды и любовь.
Летучей чередой, падучесю звѣздою,
Мелькаютъ предо мной знакомая черты:
Отецъ, младенецъ — братъ, и ты, родная, ты, —
Блѣдна, болѣзненна, подъ ранней сѣдоною,
Вконецъ истомлена неравною борьбой,
Но незнакомая съ упрекомъ и съ укоромъ,
Но съ всепрощающей улыбкою и взоромъ,
Переглянувшись отчаянно съ судьбой.
О, мать моя, скажи, скажи мнѣ: для чего же
Печа.льно ты глядишь въ загадочную высь,
И словно молвишь мнѣ: «бѣдняжка, не борьсь —
Для силы есть предѣлъ и для терпѣнья тоже?»

Но нѣ тъ, я не забылъ примѣра твоего:
Я помню, какъ въ тѣе двоились сплы прежде
При первомъ отдыхѣ отъ горя, при надеждѣ
На милость Божію и на покровѣ его.
Мгновенно домикъ нашъ и всѣ мы веселѣли;
Въ бесѣдѣ дружеской, за трапезой простой,
Звучали за-полночь и смѣхъ и голосъ твой,
А чудные глаза пылали и темнѣли.

250

Мой мишый Сашенька, съ тобою связанъ я
Всей братской памятью отъ самой колыбели,
И много разъ къ моей горячечной постели
Охраннимъ ангеломъ слетала тѣнь твоя.
Вотъ какъ теперь, гляжу на дѣтскую: о стѣкла
Дробится солнышко въ разсыпчатыхъ лучахъ;
Ты прыгаешь, смѣясь, у няньки на рукахъ;
Пгрушка въ ротикѣ пурпуровомъ намокла;
Глазенки свѣтятся весельемъ пеземнымъ;
Подъ тонкой кожей кровь пграетъ въ каждой жилкѣ,
Какъ будто нпкогда ей не остыть въ могилкѣ,
Подъ вешней муравой и камнемъ гробовымъ...

Отецъ мой, и къ тебе судьба была сурова,
И въ полномъ цвѣтѣ сплѣ свела нежданно въ гробъ.
Ребенкомъ я глядѣлъ на твой остывший лобъ,
На впалые газа и на парчу покрова...
Спокойно я тебя поцѣловалъ въ уста,
Спокойно подошелъ къ могилѣ за толпою,
И видѣлъ, какъ тебя засипали землею,
И какъ поверхъ легла тяжелая шиита.
И были новы мнѣ — весенняя погода,
Кудрявые верхи кладбищенскихъ березъ,
И голосъ дьякона и рѣзкій стукъ колесъ,
И запахъ ладана, и скопище народа.
Потомъ я позабылъ надолго о тебе,
А если вспоминалъ, — случайно, на мгновенье,
Какъ грёзу сонную, какъ смутное видѣнье,
Безмѣстное въ моей безвыходной судьбѣ.
Теперь, ты знаешь самъ, въ душѣ моей другое:
Воспоминанія мнѣ сладостнѣй всего,
И часто думаю у гроба твоего...
Отецъ, простилъ ли ты дитя свое родное?

Но тѣни новыя... И ближе всѣхъ одна...
Какъ нѣжны очерки лица и шеи бѣлой,
Какъ горделивъ погибъ у этой брови смѣлой,
Какъ молодая грудь легко округлена!
Красавица, съ земли на небо улетая,

251

Ты отдохнула ль тамъ тревожною душой,
Забыла ль прошлое, иль въ небо за тобой
Безсмѣнной спутницей умчалась страсть земная?
Бывало, вечеромъ, — все сумракъ обовьетъ,
За кровлями заря край неба нарумянитъ.
И первая звѣзда слезою круиной канетъ
На темную лазурь съ невѣдомыхъ высотъ, —
Къ раскрытому окну припавъ съ нѣмой истомой,
Поникнувъ головой, дыханье затая,
Ты слушаешь: рѣки лѣниваю струя
Не донесла ль къ тебе иль благовѣстъ знакомый,
Иль мѣрный бой часовъ того монастыря,
Гдѣ скрыла отъ тебя таинственная ряса
Празднолюбиваго ханжу и ловеласа...
Ты слушаешь — горишь и гаснешь какъ заря...
Какъ у гасаетъ все прекрасное на свѣтѣ...

Двѣ бабушки мои... Одна, какъ на портретѣ,
Въ робронѣ, съ кружевомъ и съ лентой голубой
По-верхъ напудренной прически величавой;
Вслѣ — молодость и жизнь; усмѣшка на губахъ;
Сафира переликъ въ разпѣженныхъ глазахъ,
Полузавѣшенныхъ рѣсницею лукавой...
Другая бабушка отцвѣтную красу
Прикрыла, какъ могла, подъ складками капота,
Подъ рюшками чепца, безъ мѣри и безъ счета,
Подъ одногорбыми очками на носу.
Прямою сверстницей невозмутимыхъ парокъ,
Старушка тянетъ нить изъ вѣчнаго мотка...
И спицами стучитъ, и пятку у чулка
Спускаетъ бережно... Давно оплылъ огарокъ;
Давно внучата спятъ... Не спитъ изъ нихъ одинъ:
Упорно онъ глядитъ на блещущія спицы,
На чепчикъ бабушки, на бѣлыя рѣсницы,
На губы сжатыя и впадины морщинъ.
О, многое съ тѣхъ поръ для внука миновало
И много прожилъ онъ и думъ, и чувствъ, и дней;
Но какъ жалѣетъ онъ о бабушкѣ своей
И скромной комнатѣ, гдѣ подъ-вечеръ все спало!

253

Двѣ тѣні, двѣ сестры... Одна — дитя душой,
Съ слѣпою вѣрою въ прекрасное, благое,
Въ земное счастіе, въ призваніе земное,
Въ любовь, въ поэзію — во все, что у другой
Тяжолымъ опытомъ навѣкъ убито было,
Во что повѣрила когда-то и она,
Но что въ ней осмѣялъ разсудокъ-сатана,
Что сердце прокляло, презрѣло и забыло.
Проносятся она, несхожая чета,
Какъ воплощеніе насмѣшки и восторга,
Поршва и любви. презрѣнія и торга, —
Жизнь, — какъ была, и жизнь, — какъ свѣтная мечта...

Мечтою жизнь была и для тебя, мой милый,
Мой незабвенный другъ, товарищъ бурныхъ лѣтъ,
Загадка, для какой разгадки даже нѣтъ...
Порою юноша, порою старецъ хилый,
Порою твердый мужъ совѣта и труда,
Порой извѣженный, реблчливый сангвиникъ,
Въ душѣ христіанинъ, въ привычкахъ истинъ циникъ,
Роскошный цвѣтъ ума, увядшій безъ плода!
Ты всѣхъ спокойнѣе... ты, окруженный сономъ
Полуночныхъ тѣней, по-прежнему мнѣ милъ.
Ты будто говоришь: «Я вѣрилъ и любилъ —
Я вѣрю и люблю... Помолимся и воньмемъ!»
И слѣдомъ за тобой мелькаютъ всѣ они.
Всѣ сердцу моему знакомые, родные, —
Былые образы и призраки былые.
Какъ надъ могилами блудящіе огни,
Они колебятся и теплятся уныло,
И въ этихъ огонькахъ, и въ каждой вспышкѣ ихъ
Горитъ частица думъ, частица чувствъ моихъ,
Упавшая слезой надъ свѣжею могилой.
Толпой у моего безсопнаго одра
Сбирается вы, возлюбленныя тѣпи,
Когда раскинетъ ночь мерцающія сѣни
И полы темныя небеснаго шатра.
Вы всѣ вокругъ меня, вы живы, вы воскресли.
Неправда ли — вы здѣсь, вы не обманъ нустой?

254

Но... если бы — мечта и вызваны мечтой?
Но если нѣтъ васъ здѣсь и нѣтъ нигдѣ?... Но если...
Молчи, лукавый умъ, сомнѣній не буди:
Я вѣрю пламенно въ присутствіе не-сущихъ,
Я вѣрю — есть союзъ межъ жившихъ и живущихъ,
Какъ есть безсмертіе и вѣчность впереди!

АРАШКА.

Дворовые зовутъ его Арашкой,
Ученые назвали бы арà;
Графъ не зоветъ пикакъ; а дачники — милашкой
И поненькой...

Бываю, я, съ утра,
Роспистою дорожкою, по саду
Пойду гулять, — онъ, на одной ногѣ,
Стоптъ на крышѣ и крпчтъ «эге!
Bonjour! ..» Потомъ хохочетъ до упаду,
За клювъ схватившись лапою кривой,
И красною качаетъ головой.
Никто не помнитъ какъ, когда, откуда
Явился въ домъ Арашка?... говорятъ,
Что будто съ корабля какого-то, какъ чудо,
Добылъ его сіятельный...

Наврядъ!...
Мнѣ кажется Арашку подарили —
Пли визирь, иль — *pospolita rada*, или...
Не знаю — кто?... Быть можетъ, что сама
Державина безсмертная Фелица?...
Положамъ — такъ...

А попугай — все птица...
Онъ не забылъ Америки своей, —
И пальмовыхъ лесовъ, ліановыхъ сѣтей,
И солнца жаркаго, и путины хочетъ,
А надъ березами и соспами хохочетъ...

256

Сыплетъ васъ она новсюду;
Гдѣ хоть горсточка земли,—
Вы ужъ вѣрно расцвѣли.
Ваши листья такъ росисты
И цвѣтки такъ золотисты!
Надломи васъ, хоть легко,—
Такъ и брызнетъ молоко...
Вы всегда въ рою веселомъ
Перелетныхъ мотильковъ,
Вы въ расцвѣтъ — подъ ореоломъ
Серебристыхъ лепестковъ.
Хорошіи вы въ день вѣнчальный;
Но... подуетъ вѣтерокъ,—
И останется печальный
Обнаженный стебелёкъ...
Онъ цвѣтка, конечно, спорѣй:
Можно выдѣлать цикорій!

ГВАНАГАНИ.

(Отрывокъ изъ поэмы «Колумб».)

Гдѣ цвѣтушій Гванагани,
Красоты чудесной полнѣ,
На далекомъ океанѣ
Поднимается изъ волнѣ;
Гдѣ ведетъ свой кругъ экваторъ;
Гдѣ въ зеленыхъ камышахъ
Шевелится алигаторъ;
Гдѣ на дѣвственныхъ поляхъ
Разостлалися пататы;
Каплетъ съ таро млечный сокъ;
Блѣдножелтый маніокъ
Разливаетъ ароматы;
Гдѣ играетъ вѣтерокъ
На листкахъ сальсапарели,
Какъ на жалобной свирѣли;

257

Гдѣ кружится надъ травой
Насѣкомыхъ легкій рой;
Гдѣ изъ пальмового ствола
Льются листья черезъ край,
Гдѣ порхаетъ въ нихъ веселый
Разноцвѣтный попугай.
Гдѣ на птичкахъ съ изумрудомъ
Спорятъ яхонтъ и топазъ;
Гдѣ надъ лиственимъ сосудомъ
Золотистый ананасъ
Изъ земного вывелъ лона
Многогранную корону;
Гдѣ весь годъ канва луговъ
Шита бисеромъ цвѣтовъ;
Гдѣ подъ тяжестью плодовъ
Гнется къ низу вѣтвъ бавана;
Гдѣ мелькаютъ въ тростникахъ
Змѣи, утіи *), гуаны **), —
Тамъ въ каштановыхъ лѣсахъ,
Тамъ въ древесныхъ шалашахъ.
Вдоль заточенной саваны,
Дикій варварскій народъ
Жизнь свободную ведетъ.
Тамъ дикарь съ головоломомъ
И съ коньемъ изъ тростника
Гонитъ робкаго звѣрка,
Иль по горнымъ онъ обломамъ
Смѣло лѣзеть за гнѣздомъ
Красной цапли, — п.ль потомъ,
Дикимъ звѣремъ не пугаемъ,
За зеленымъ попугаемъ
Въ лѣсъ кокосовый бѣжить; —
А въ тѣни деревъ лежитъ
На гамакѣ, въ пoldень жаркій,
Мѣдноцвѣтная дикарка:
Пль она съ закатомъ дня,

*) Звѣрки изъ рода грязуновъ. — **) Родъ змѣй.

МЕЙ, Т. І.

17

260

Молитвы голосъ всенародный

Тебя напутствовалъ тогда:

Ты шелъ, Помазанникъ Господній,
На путь великаго труда.

Текли года твоей державы,

II четверть вѣка облекло

Вѣнцомъ величія и славы

Твое высокое чело...

II вновь, въ веселіи великомъ,

Въ сіянѣ свѣтломъ торжества,

Тебя срѣтаетъ громкимъ кликомъ

Первопрестольная Москва.

И надъ столицей умиленной,

Привѣтамъ радостнымъ внемля,

Несется благовѣстъ священный

Со стѣнъ священного Кремля:

Звучитъ онъ словомъ преподобнымъ

Руси предстателей святыхъ,

Благословеніемъ загробнымъ

Почившихъ праотцевъ твоихъ,

Вѣковъ грядущихъ унованьемъ,

Вѣковъ минувшихъ торжествомъ,

II настоящимъ ликованьемъ

На свѣтломъ праздникѣ твоемъ.

Маститый градъ юнѣетъ снова;

Въ его устахъ гремятъ, какъ встарь,

Два заповѣдныхъ русскихъ слова,

Два слова: Богъ и Государь!

## СОЮЗНИКАМЪ.

Вы говорите: «Нѣтъ! мы не желаемъ брани;

Мы неповинны въ пролитой крови;

Мы огнь и мечъ внесли въ чужія грани

Во имя мира и любви!

261

Насъ не снутятъ неправые упреки:

Въ союзъ вступили мы, чтобъ положить конецъ

Преобладанію Россіи на Востокъ,

На Портѣ поддержать колеблений вѣнецъ

И доказать забывшейся Россіи,

Что ей дорога къ Византіи

Отнынъ будетъ заперта

Соединенной волею Европы!

Постыдна ваша ложь, сквернящая уста,

Еще постыднѣй ваши скошіи,

Великодушные союзники луны,

Достойные поборники слама!

Вы лжете, говоря: «мы не хотимъ войны»!

Вы вызвали ее путемъ грѣха и срама —

Обманомъ, хитростью, посольской клеветой,

Сокрытой завистью и явною враждой.

Не за вѣнецъ враговъ креста — султановъ,

Не за воздвигнутый на трупахъ грековъ тронъ

И равновѣсія непризнанный законъ

Охотой стали вы подъ знамя оттомановъ —

О, нѣтъ! корысть и жажда зла

Въ насильственный союзъ васъ вовлекла.

Сознайтесь: васъ Россіи сила

И раздражала, и страшила,

И вы искали съ-давнихъ-поръ

Начать неправедный раздоръ?

И вотъ, — когда, во имя правъ священныхъ,

Добытыхъ русской кровью встарь,

Вступился русскій государь

За одновѣрцевъ угнетенныхъ,

И православную святыню алтаря

Прикрылъ щитомъ отъ дерзкихъ постягаельствъ,

Вы обвинили русскаго царя,

Безъ всякихъ правъ, безъ всякихъ доказательствъ.

Вы возгласили яростно съ трибунъ,

Что съверный колоссъ всевластьемъ угрожаетъ;

Что вамъ и долгъ и честь повелѣваетъ

У русскаго орла сломить въ когтяхъ перунъ;

262

Что грòмами побѣдными Синопа
Потрясена болѣзненно Европа;
Что, ради общаго спокойствія, она
Должна начать войну...
II началась война.

Ликуйте же! Теперь вамъ не къ чему лукавить,
П правду возволить тайкомъ на эшафотъ,
И вашъ обманутый народъ
Газетной к'леветой дразнить или забавить.
Вы смѣло можете преслѣдовать теперь
Свои корыстныя, таинственныя цѣли:
Толпы отъ крови охмѣлѣли
П обезумѣли, какъ звѣрь.
Просите же скорѣй, по пунктамъ, въ договорѣ,
Чтобы Россія разрѣшила вамъ
Свободу плаванья въ старинномъ Русскомъ морѣ,
Постройку крѣпостей по русскимъ берегамъ,
На устьѣ ветхаго, завѣтнаго Дуная,
Что льется п звучитъ, отъ края и до края,
Широкой пѣснею по всей святой Руси.
Просите! Кто стѣснитъ васъ въ просьбахъ? Не Европа-ль?
Европа вѣдь за васъ!... Ты, Англія, проси,
Чтобъ срыли наконецъ досадный Севастополь,
Съ твоей политикой несовѣстимый формъ,
И обратили бы его въ торговый портъ
При англійской таможнѣ и конторѣ...
Все можно требовать въ побѣдномъ договорѣ...

О жалкій сонмъ политиковъ слѣпыхъ!
Мечтать, что отъ своихъ преданій вѣковыхъ
Россія православная отступить
И шаткій миръ цѣной позорной купитъ,
Заранѣй трепеща иловучихъ батарей
П африканскихъ батальоновъ!...
Предположить, что сорокъ милліоновъ,
Всѣ — богатырь въ богатыря,
Всѣ — дѣти бѣлаго царя,
Всѣ — кровные по духу и по плоти,

263

Забывъ завѣтъ своихъ отцовъ,
Исполнять волю горсти пришлецовъ,
Засѣвшихъ по траншеямъ п на флотѣ!...
Надѣяться, что русскій государь,
Державный стражникъ русской славы,
Не соблюдетъ своей державы,
Не охранитъ святой алтарь
И, защищая церковь Божью,
Не покоритъ себѣ къ подножью
Исчадье темныхъ сп.ль, раздоръ,
И всякаго врага и сопостата!...
— Безуміе! —
Вы вспомните: когда-то
Европа вторглась въ Русь и вынесла — позоръ.
Но въ ту годину славную Россию
Пытала только крулья молодцы...
Теперь на что надѣетеся вы?
На храбрость вашихъ войскъ? Но каждый русскій воинъ
Въ бою не только храбръ — безтрепетно-спокоенъ,
Затѣмъ, что онъ вездѣ, отъ береговъ Невы
До Севастополя, стоить за Русь и вѣру,
Не за журнальную химеру,
Не за киченія налатъ
И не за выгоды продажныхъ лихоимцевъ,
Презрѣнныхъ торгашей, пль смѣлыхъ проходимцевъ.
Надѣетеся вы на мощь своихъ армадъ?
Но пресловутыя армады
Доселѣ нанесли не много намъ вреда:
Сожгли одни пустые города,
Да магазны хлѣбные и склады,
А передъ русскими твердіями стоять
Пли безвредно, иль безгласно,
Пли лишь въ газетахъ намъ опасна
Немолчнал гроза трехдневныхъ канонадъ.
О! на газетыня угрозы вы не скупы!...
Но сосчитайте ваши трупы,
Но оглянитесь на слезы вдовъ, спротъ,
На кровь невинную, что къ Богу вопіетъ,
И отвѣчайте намъ: на что вы разсчитали,

266

## ОТВЕТЪ ФЕЛЬЕТОНИСТУ.

Я горжусь 44-мъ
За нее, за страсть мою:
Для чего жъ перомъ истертымъ
Нацарапалъ ты статью?
Что глумшься надъ собратомъ
Какъ мальчушка — хп-хп-хп?
Вспомни, мильй, въ 35-мъ
Я прощалъ тебя стихи;
Такъ, конечно, обороны
И отмести не ищу,
И, конечно, фельетоны
Въ 57-мъ прощу.

## ЗНАЕШЬ ЛИ, ЮЛЕНЬКА?...

(Юлии Ивановны Липиной.)

Знаешь ли, Юленька, что мнѣ недавно приснилося?...
Будто живется опять мнѣ, какъ смолоду жилося;
Будто мнѣ на сердцѣ вѣетъ бывалыми веснами:
Просѣкой, дачкой, подсѣжникомъ, хмурыми соснамп,
Талыми зорьками, пѣночкой, Невкой, березамп,
Нашими дѣтскими... вѣтъ, — ужъ не дѣтскими грёзамп!
Нѣтъ!... уже что-то тревожно въ груди колотьлося...
Знаешь ли, Юленька?... глупо!... А все же приснилося...

## ОБЛАКА.

(Изъ альбома.)

Свѣтло, цвѣтно легко, нарядно,
Дивятся собственной красѣ,
Любовно-близко и отрадно
По небу вы плывете всѣ.

268

Въ глупи Хамовниковъ и на крылечкѣ томъ,
Гдѣ дружба и любовь давно порогъ обила,
Откуда смерть сама раздумчиво сходила...
Года прошли, но ты, не правда ли, все та?
Все такъ же для тебя любезны тѣ мѣста,
Гдѣ въ праздникъ, вечеромъ, умчась пзъ пансіона,
Ты пѣсню слушала довѣрчиво мою,
И знала, что пою — не зная, чтò пою,
Подъ звучный переливъ знакомаго намъ звона?...
Возьми же, вотъ тебя тетрадь моихъ стиховъ,
На память молодыхъ и прōжитыхъ годовъ...
Когда насъ Чуръ стерегъ, дымилась вѣчно трубка,
И жизнь цвѣла цвѣткомъ, какъ ты, моя голубка!

Онъ веселъ, онъ поетъ, и пѣсня такъ вольна,
Такъ брыжжетъ звуками, какъ вешная волна,
И все въ ней радостью восторженною дышетъ,
И всякій вѣрить ей, кто пѣсню сердцемъ слышитъ;
Но только женщина и будущая мать
Душою чудною способна угадать,
Въ священные часы своей великой муки,
Какъ тяжки иногда пѣвцу веселья звуки.

Когда она, на мигъ, вся вспыхнетъ предо мною,
И сонный взоръ сверкнетъ надучею звѣздою,
И губы блѣдныя окрасптъ ярко кровь, —
Тогда я, какъ дпти, въ вамиировъ вѣрю вновь,
Тогда понятно мнѣ, что темная есть сила,
И что въ себѣ тантъ и жизнь, и смерть мотила.

22 мая 1860 г.

274

А ужъ потомъ и говорить...
И говорить о всемъ объ этомъ,
Чтò говорится цѣлымъ свѣтомъ,
На что съ самихъ неленокъ мать
Учила дочку отвѣчать,
Или сама, а — были средства —
Черезъ мадамъ, мамзель иль миссъ...
(Здорова ли madame Ferniss?)
Простите: дней счастливыхъ дѣтства,
Дней первыхъ слезъ, дней первыхъ грезъ
Коснулся я... Богъ съ ними! Были
Да и прошли. Господь унесъ...

Мы о погодѣ говорили...
У насъ плоха. Панелей пліты
Такъ и сочатся подъ ногой,
А крыши съ самыхъ трубъ облиты
Какой-то мыльною водой,
Какъ будто — видъ довольно жалкій!
Природа ланотки сняла,
Кругомъ подолъ подобрала
И моетъ грязною мочалкой
Всю землю къ празднику весны...

Еще простите... Право, сны
О вѣчномъ солнцѣ, вѣчномъ маѣ,
О томъ далекомъ чудномъ краѣ,
Гдѣ дышешь вольно, гдѣ тепло,
Волнуютъ жолѣь мнѣ тяжело...

Но станетъ и у насъ погодка.
Весна идетъ: ея походка,
Ея пріемы и слова.
Безъ льдинокъ катится Нева,
Мосты полиція наводитъ,
По мокрымъ улицамъ давно
Ночь бѣлая дозоромъ бродитъ,
Глядитъ порой ко мнѣ въ окно,
Особенно когда разгрязнетъ

277

И литія, и кутія,
Повърьте, смертная обида...
Такъ вотъ-съ... почудился мнѣ балъ.
Сверкали люстры и уборы,
Цвѣтился залъ, звучали хоры,
Весь домъ гудѣлъ, благоухалъ
И трепеталъ подъ стройнымъ звукомъ.
На диво всѣмъ, въ науку внукамъ
Въ немъ дѣдъ вельможный пировалъ

Затѣмъ, что—было это время —
Онъ взялъ на плечи и не зря
Тяжелое, честное время
Съ раменъ великаго царя.

И вотъ онъ самъ. Густыя кудри
Бѣлѣютъ въ благовонной пудрѣ;
Лилейно-нѣжная рука,
Какъ мраморъ дышащій мягка,
Красуется подъ кружевамъ.

Полусклоненный мощный станъ
Затянутъ въ бархатный кафтанъ,
Горитъ алмазными звѣздами
Грудь вдоль широкаго рубца
Лазурной ленты, а съ лица
Не сходитъ тонкая улыбка —
Почетъ привѣтливый гостямъ...
Но мчатся тѣни, мчатся шибко —
И улетѣли...

Вновь темно
Угольной комнаты окно...
Постойте! Снова озарилось:
Тихонько въ комнату вошла
Она... задумчиво свѣтла,
Какъ ранній мѣсяцъ... Мнѣ приснилось,
Почудилось, быть-можетъ, но...
Портретъ я изучилъ давно...
Кругомъ сіянье разливаю,
Изъ рамы вышла какъ живая
И сѣла, голову склоня...
Вы можете дразнить меня,

280

Въ убогой рыбачьей лачужкѣ
На мòре смотрѣть мы сомились;
Вечернй туманъ поднимался,
Клубяся причудливо въ высь.

И вотъ въ майкѣ постепенно
Огни указные зажгли:
Надъ дрябыю свинцовою моря
Корабль показался вдали.

И мы говорили о буряхъ,
Крушеньяхъ, о томъ, какъ тяжка,
Всегда между небомъ и моремъ,
Суровая жизнь моряка.

Потомъ говорили о южныхъ
И съверныхъ мы берегахъ,
О томъ, какъ и люди, и нравы
Диковинны въ дальныхъ странахъ.

На Гангъ — все блескъ, ароматы,
И все всполински цвѣтетъ,
И стройное, мирное илемя
Предъ лотосомъ гимны поетъ.

Въ Лапландіи — грязные люди:
Лобъ узкій и ротъ до ушей;
На корточкахъ рыбъ они жарятъ
И квакаютъ въ тундрѣ своей.

И двушки слушали важно;
Но все призамолкли потомъ;
Корабль былъ давно намъ невидимъ,
И сумерки пали кругомъ.

1861.

281

## МОЛОДОЙ МЪСЯЦЪ.

Ясный мѣсяцъ, ночной чародѣй!...
Вслѣдъ за зорькой вечерней пурпурною,
Поднимись ты стезею лазурною,
Посвѣти мнѣ опять поскорѣй...
Сердце молотомъ въ грудь мнѣ колотится,
Сердце чуетъ: къ нему не воротится
Все, съ чего обмираю оно...
Все далеко теперь... Но далекую
Пережилъ бы я ночь звѣздоокую —
При надеждѣ... А то — все темно.

## ПОМПЕИ.

Кого-то я спросилъ: — «Бывали вы въ Помпеи?»
— «Былъ, говорить, такъ что жъ?» — «Какъ что?!... Да всѣ музей.
Въ Европѣ и у насъ, съ конца и до конца,
Гордятся дивами и кисти и рѣзца
Художниковъ помпейскихъ...»

— «Вѣроятно,
Но мнѣ помпейское искусство непонятно,
Затѣмъ, что я его въ Помпеи не видалъ,
А видѣлъ я одинъ песчаный валъ,
Да груды пепла, да такія ямы,
Что были, можетъ, тамъ и статуи боговъ,
И знаменитыя сѣдалища жрецовъ,
И творческой рукой воздвигнутые храмы, —
Быть можетъ; только ихъ Бурбоновскій музей
Всѣ выкопалъ до мраморныхъ корней.»
— «А что же говорить объ этомъ ладзарони?»
— «Молчатъ... На берегу ждутъ первой той
И точатъ о песокъ заржавые ножи...»

И вотъ, подумалъ я: теперь ты мнѣ скажи,

282

Художникъ кесарей, маститый мой Витрувій *),
Зачѣмъ Помпеи ты на лавѣ воздвигалъ,
Какъ-будто бы не помнилъ и не зналъ,
Что сердце у твоей Италіи — Везувій?...
Но нѣтъ, ты правъ: свободная страна,
Врагамъ одни гробы и выдала она...

29 іюня 1861.

## 19-е ОКТЯБРЯ 1861 ГОДА.

(Благословенной памяти незабвеннаго основателя лицея.)

Да! Ты ужъ посѣдѣлъ, родимый нашъ лицей!...
Но честной сѣдиной святыхъ твоихъ кудрей
Гордимся мы, затѣмъ, что цѣлые полвѣка
Ты въ слабомъ отрокѣ готовилъ человѣка
И мужа сильнаго въ борьбѣ въ коварнымъ зломъ,
Съ насиліемъ тупымъ и съ раболѣпной ложью,
И души честныя вознесъ къ престолу Божью...

Охъ!... Лицестамъ есть припомнить кой-о-чемъ
И много есть — о чемъ былого допроситься,
И много есть — о комъ усердно помолиться!...
Но что я говорю?... Для духа нѣтъ могилъ:
Мы живы, мы полны несокрушимыхъ силъ,
А ты, кого ужъ нѣтъ, возстани и воскресни
На зовъ лицейскій нашъ, на голосъ братской пѣсни!...
И первый ты возстань, престоло-человѣкъ,
Полночный богатырь двѣнадцатаго года,
Кому одинъ законъ была — любовь народа,
Кому была сестрой и правда, и свобода,
Кто поднялъ на плеча новорожденный вѣкъ
И въ комъ созданіе благословилъ Создатель:
Занѣ въ склонившихся подъ скипетромъ твоимъ,
Лицея нашегоъ безсмертный основатель,

*) Знаменитый зодчій августовской эпохи.

281

Помянемъ же мы, живые,
За бокалами дружиной,
И могли, намъ святая,
И безсмертный нашъ лицей!...

19 октября 1861.

О, Господи, пошли долготерпенье!
Ночь цѣлую сижу я напролетъ,
Неволю мысль цензурѣ въ угожденье,
Неволю духъ — напрасно! не сойдетъ
Ко мнѣ твое святое вдохновение.

Нѣтъ, на кого житейская нужда
Тяжелая верги наложила,
Тотъ — вѣчный рабъ поденнаго труда —
И творчества живительная спла
Ему въ удѣлѣ не дастся никогда.

Но, Господи, ты первенцовъ природы
Людьми, а не рабами создавалъ.
Завѣтъ любви и братства и свободы
Ты въ ихъ душѣ безсмертной начерталъ,
А твой завѣтъ нарушенъ въ родъ и родъ.

Суди же тѣхъ всеправеднымъ судомъ,
Кто губитъ мысль людскую безъ возврата,
Кощунствуетъ надъ сердцемъ и умомъ —
И блажняго, и кровнаго, и брата
Призналъ своимъ безсмысленнымъ рабомъ.

1855.

Я не обманывалъ тебя,
Когда, какъ обѣшений, любя,
Я рвалъ себя на части душу
И не сказалъ, что пытки трушу.

285

И и теперь не обману,
Когда скажу, что клюнить къ спу
Меня борьба, что за борьбою
Мнѣ шагъ до вѣчнаго покою.

Но ти полюбишь ли меня,
Хотя въ гробу и, не кляня
Мой тленный трупъ, любовно взглянешь
На крышу гроба?... Да?... Обманешь!

## ЧЕТЫРЕ СТРОКИ.

Нѣтъ предѣла стремленію жадному...
Нѣтъ исхода труду безуспѣшному...
Нѣтъ конца и пути безотрадному...
Боже, милостивъ буди мнѣ грѣшному.

## ДЕРЕВНЯ.

(Посвящено Н. Д. П.)

### I.

Желали вы — и я вамъ обещалъ
Препроводить сліяніе посланья
Съ идилліей — не то, чтобъ пастораль,
А такъ, стихи... Приличнаго названья
Пока еще я къ нимъ не подобралъ;
Но входятъ въ нихъ мечты, воспоминанья,
Намеки, грусть, природа при лунѣ,
Короче, все, что нужно вамъ и мяѣ.

Вотъ вамъ стихи, какъ слѣдуетъ съ скандовкой
И съ рилемами; надѣюсь прочитать
Вамъ лично ихъ съ приличной обстановкой:
Весенній день начнетъ ужъ догорать,
Ни вы, склонясь лѣнивою головкой,

286

Задумчиво мнѣ будете внимать...

Кто первый роль не выдержитъ — не знаю:

Увидимъ тамъ... Теперь я начинаю.

Они прошли... *)

С. Покровское. 1848 г.

## ОТГОЛОСКИ ДУМОКЪ.

### I.

Охъ вы, думы мои, думы,

Тяжело мнѣ съ вами!

Чтó вы стали на бумагѣ

Хмурыми рядами?

Чтò васъ вѣтеръ не развѣялъ

Въ полѣ, какъ былинокъ?

Чтò васъ горе не заспало,

Бѣдныхъ сиротинокъ?

Знать, оно васъ нà смѣхъ въ свѣтѣ породило,

Во слезахъ крестило... что жъ не утомило,

Не умчало въ море, разметавъ по полю?...

Не сказали бъ люди про мою недолю:

«Нечего и дѣлать!»

— Думы мои, дѣти!

Для чего любилъ васъ, для чего ласкалъ?

Иль заплачетъ сердце хоть одно на свѣтѣ.

Такъ, какъ я, надъ вами?

— Иль я угадалъ?

Или сердце, или очи

Карія найду я,

Что зацлачутъ и надъ вами?...

Больше не хочу я!

Только бъ слезка съ темно-карихъ —

И панъ надъ панами...

Охъ вы, думы мои, думы!

Тяжело мнѣ съ вами!

*) Съ этой строки далѣе слѣдуетъ уже бывшее въ печати во всѣхъ изданияхъ стихотвореніе, помѣщенное на стр. 202-ой нашего издания.

287

ПѣСНЬ. *)

(Съ чешскаго, изъ Вяч. Ганки.)

Не сгубить народа,
Не сгубить и края
Тамъ, гдѣ въ родъ изъ рода
Рѣчь звучитъ родная.
Гдѣ жъ шипитъ чужая,
Что змѣя лихая —
Гаснетъ слава края!

1860.

БЛПЗНЕЦЫ.

(Идилия Феокрита. **)

Славлю рожденныхъ отъ Леды и Дія, козою вскормленнаго,
Кàстора ***) и Полидёвка, на гибельный бой ополченнаго,
Неотразимаго въ ярости, неодолимаго въ брани,
Если бычачьимъ ремнемъ оплеталъ онъ могучія длани.
Славлю васъ дважды и трижды, Фестіаса внуки желанные:
Вы отъ меча и копья избавляете насъ, богоданные,
Окровавлённыхъ коней вынося изъ убійственной сѣчи
И охраняя пловцовъ отъ полуночи съ бурею встрѣчи,
Въ самый тотъ мигъ, какъ они потеряютъ звѣзду путеводную.

Вѣтеръ вздимаетъ валами гремучими хлябь многоводную;
Вòлны съ кормы корабельной до нòса неистово гонить;
Парусь клочками надъ пòгнутой щеглою вьется и стонеть;
Мракъ умножая, съ небесъ льется ливень потоками ярыми;

*) «Пѣснь» эта переведена Меемъ въ 1860 г. по просьбѣ А. И. Старка, устраивавшаго, вмѣстѣ съ другими лицами, концертъ преимущественно изъ произведеній Вячеслава Ганки, положенныхъ на музыку, въ пользу семьи Ганки, послѣ его смерти.

**) Найдена уже по отпечатаніи III тома, также какъ и переводъ изъ Шиллера. Двѣ эти пьесы и три предъидущія доставлены П. В. Быковымъ.

***) Кàсторъ и Полидёвкъ—сыновья Леды и Зевса. Сестра ихъ Елена—героиня Троянской войны.

288

Судно трещитъ, и вспѣненное море реветъ подъ ударами
Бурнаго вихря, разящаго грома и частаго града.

Но вы пзъ бездны суда выршваете, Ледины чада,
Къ жизни возвлавъ мореходовъ, хоть къ смерти они приготовились...
Вѣтры стихаютъ; разсѣялись тучи; валы успокоились;
Блещутъ Медвѣдицы: лучъ ихъ, дѣя странниковъ благопріятный,
Свѣтитъ, какъ прежде, и къ пристани путь указуетъ обратный!
О, покровители смертнаго, о, близнецы-двоезвѣздники,
О, кифаристы, атлеты Олимпа, пѣвцы и наѣздники!
Ктѣ изъ васъ первый хвалебнаго гимна достоннѣ? не знаю:
Оба достойны... Но я съ Полидѣвка хвалу начинаю.

Арго *) ужъ правилъ счастливо свой путь парусами летучими
Межъ островами, недвижными нынѣ, а древле плавучими;
Волны суровыя понта прорѣзалъ, и въ область къ Бебрѣкамъ
Прибылъ съ героями, кинувши якорь при берегѣ дикомъ.
Лѣстницы къ скаламъ приставивши, сходятъ пловцы на прибрежія;
Ложа, въ затишнь отъ волнъ и отъ вѣтра, набросаны свѣжія;
Искрами брызнулъ кремень неподатный, коснувшись желѣза;
Ярко зажглися костры, и на нихъ задышилась трапеза.

Между тѣмъ Кàсторъ, коней укротитель — рамёна могучія
И Полидёвкъ бѣлокурый въ дубровы отъ вѣка дремучія,
Кинувъ на врёмя друзей, углубились чуждой пустыней.
Скàлы крутыя вздымались надъ ними громадою синей,
И у подошвы ихъ мшистой, межь пòросли дёбриной,
Пò дну изъ яркихъ кристалловъ струился источникъ серебряный.
Возлѣ росли всѣ деревья, что красятъ собою намъ вёсны:
Бѣлая тополь, зелёный чнаръ и высокія сосны,
А у корней ихъ склонялись къ зёми пахучими чёлами
Пёрвенцы Ген **) — цвѣты, облюбленные мудрыми пчёлами...

Дерзкій, со взглядомъ свирѣпымъ, и грозный ударами цеста ***)
Мощный дикарь-исполинъ былъ хранителемъ этого мѣста,

*) Арго—извѣстный корабль Язона: на немъ совершилъ герой свое путешествіе въ Колхиду за золотымъ руномъ. По миологическому преданію, Язона сопровождали всѣ именитые полубоги Эллады. Оттуда и названіе—аргонавты.

**) Гея — земля.

***) Древніе кулачные бойцы надѣвали на руки перчатки, подбитыя свинцомъ и укрѣпленныя ремнями: онъ пазывались цестомъ.

289

Грудь его — словно была отъ кругого утеса отколота;
Кожа — желѣзо, и самъ онъ былъ весь съ наковальни и молота;
Мышцы вдоль жилистыхъ рукъ отбѣгали къ предплечьямъ клубами,
Будто прибрежные камни, гранёные гладко волнами.
Львиная кожа на нёмъ съ головы и до пятъ опускалася...
Но Полидёвкъ былъ безстрашенъ, и рѣчь между нихъ завязалася.

Полидевкъ.

— «Здравствуй! Скажи, чужеземецъ, въ какія припLYли мы страны?»

Амикосъ.

— Нечего здравствовать: здѣсь чужеземцы нежданы-незваны.

Полидевкъ.

— «Нѣтъ, ты не бойся: я честенъ, я — сынъ благородныхъ родителей.»

Амикосъ.

— Я-то боюсь!... Не тебя ли?... Еще не доросъ до учителей!

Полидевкъ.

— «Ты раздражителенъ, золъ и не знаешь предѣла гордыни.»

Амикосъ.

— Пусть хоть и правда... Но это твои ли лѣса и пустыни?

Полидевкъ.

— «Нѣтъ!... Чужеземца у насъ не встрѣчаютъ съ такимъ небреженіемъ.»

Амикосъ.

— Гостемъ твопмъ я не буду, и самъ не хваюсь угощеніемъ.

Полидевкъ.

— «Но хоть водой ключевой освѣжиться ты мнѣ дозволяешь?»

Амикосъ.

— Вотъ, когда въ горлѣ твоемъ пересохнетъ, такъ самъ угадаешь.

МЕЙ, Т. І.

19

290

Полидевкъ.

— «Денегъ ты за воду хочешь?... Назначь же ей цѣну желанную.»

Амикосъ.

— Цѣну?... Недорого: цестъ. Рукавицу надѣнешь ты бранную...

Полидевкъ.

— «Грудь о грудь, руки сжимая руками, и гólень о гólень?»

Амикосъ.

— Бейся, какъ хочешь, но знай, что навѣрное будешь доволенъ!...

Полидевкъ.

— «Ой ли?»

Амикосъ.

— Увидишь!... Сначала врага напугаешь ты смѣлыми взорами;
И, какъ искусный боецъ, отуманишь ударами скóрыми...
Только и онъ неподатливъ...

Полидевкъ.

— «Да гдѣ же онъ?»

Амикосъ.

— Передъ тобою:

Самъ я, Амикосъ.

Полидевкъ.

— «А что жъ ты назначишь наградою бою?»

Амикосъ.

— Ты побѣдишь — я твой рабъ. Ну, а ежели я побѣдителемъ
Выйду изъ боя, такъ буду твоимъ полномощнымъ властителемъ.

Полидевкъ.

— «Что жъ это — бой пѣтуховъ?»

Амикосъ.

— «Пли львовъ... Да вѣдь дѣло не въ этомъ:

291

Такъ ли, не такъ ли, а долженъ ты биться съ могучимъ атлетомъ.»

Молвилъ — и въ рогъ затрубилъ: и Бебріки, потоками ярыми,
Длинные кудри откинувши, хлынули между чинарами,
Нà голосъ рòга...

А Кàсторъ безстрашный къ своимъ поспѣшаетъ,
Къ Арго — крутыя бокà, и любезныхъ друзей призываетъ.
Оба соперника цестъ прикрѣпляютъ ремнями тягучими,
Оба другъ нà друга блещутъ зеницамп жгучими,
И на арену выходить...

Вся сила кулачнаго бою
Та, — чтобы къ яркому солнцу бойцы повернулись спиною...
И Полидёвкъ изловчился, и — рады ли были, не рады ли—
Солнца лучи на Амикоса пламенной связкою падали.
Онъ обозлился и жаждетъ быть первымъ наносцемъ удара,
Но не нанесъ его первый: его упредилъ сынъ Тиндàра,
Щеку ему раздробнвь...

Свирѣпѣетъ гигантъ и бросается
На Полидёвка всей массой, и греческій сонмъ содрогается,
И ободряютъ Амикоса радостнымъ кликомъ Бебрёки:
Въ тѣсной аренѣ врага онъ задавитъ... Но громкіе клики
Молкнутъ и молкнутъ: сынъ Дія, съ покойной и ясной улыбкою,
Вражескій цестъ отражая рукою упругой и гибкою,
Ближе и ближе все сходится съ сыномъ кичливымъ Нептуна,
И неустанные вержетъ удары, что громы Перуна:
Спереди, сзади, съ боковъ поражаетъ летучею дланію;
Чорная кровь у Амикоса хлещетъ на землю гортанію;
Крѣпкія скулы и челюсти всѣ у него перебиты;
Еле замѣтны глаза сквозь опухшія въ боѣ ланиты...
И, посмѣванье въ глаза надъ нѣмыми отъ страха Бебрйками,
Эллины Зевсова сына привѣтствуютъ дружными кликами.

Не устаетъ Полидёвкъ, и соперника дрӑзнитъ, и, выбравши мѣсто,
Дo кости между бровей поражаетъ свинчаткою цеста:
И покачнулся колоссъ, и упалъ онъ, какъ будто раздавленный
Молотомъ тяжкимъ, соперника цестомъ, на дёрнъ окровавленный...
Но, упадая, онъ всталъ въ то жъ мгновеніе съ новыми силами,
Только, опять оплетённый соперника гпбкими жилами,
Вновь обезсилѣлъ, усталъ п, какъ слабый ребенокъ, шатается;
А Полидёвкъ безъустаненъ, и сила его удвояется:

19*

292

Поблиемъ вспыхнули щеки; воспрянули мышцы стальныя

Муза! воспой мнѣ (ты знаешь) про сына безсмертнаго Дія,
Какъ онъ колосса свирѣпаго свергнулъ десницей нетлѣнною.
Муза! воспой мнѣ, — и пѣсню твою повторю я священную.

Разсвирѣпѣвшій Амікось, забывши про раны и муку,
Лѣвой рукой Полидѣвка хватаетъ за лѣвую руку
И смертоносный ударъ на него изловчаетъ десницею:
Но Полидѣвкъ проюркнулъ у гиганта подъ самой ключіцею:
И ударяетъ въ високъ его...

Страшно въ соперника грянулъ
Цестъ Амиклѣи царя, отъ виска до предлечья отпрянулъ,
И почернѣла кровь побѣжала струею кнучею...
Зубы врага Полидѣвкъ сокрушаетъ рукою могучею,
И раздробляетъ ударами цеста всѣ кости личнія...
Нà земь поверженъ, почти безъ дыханія, руки больныя
Приподнимаетъ Амикосъ, моля своего побѣдителя...
И пощадилъ дикаря Полидѣвкъ; но трезубцемъ родителя
Клясться заставилъ, что будетъ онъ честенъ съ своими гостями,
И признаётъ ихъ за вѣстниковъ, въ міръ ниспосланныхъ богами.

1 апреля 1862.

СОГЛАСІЕ.

(Изъ Шиллера.)

Оба мы истины ищемъ — ты въ жизни, я въ сердцѣ.
Оба ее мы найдемъ, и найдемъ непремѣнно:
Здравое око Создателя всюду увидитъ,
Здравое сердце въ себѣ Божій міръ отразитъ.

Другъ мой добрый, пойдемъ мы съ тобой на балконъ,
Поглядимъ на осенній, сѣдой небосклонъ —
Ни звѣзды нѣтъ на небѣ, и только березы

294

Женщина выходить, блѣдная, нагая,
Сѣла подъ рапитой, косу распуская, —

Косу распуская, тихо напѣваетъ:
— «Гдѣ-то мой сыночекъ? Знаетъ, аль не знаетъ,

Какъ по немъ тоскуя, плача и рыдая,
Съ горя утопилась въ омутѣ родная?

Отъ стыда и срама душу загубила,
Словно виновата, что его любила....»

Плакала русалка, съ самой полуночи
Вплоть до ясной зорьки не смывая очи;

Вмѣстѣ съ ясной зорькой въ рѣку погрузилась,
А рѣка, какъ прежде, — вдаль и вдаль катилась...

## МОРОЗЬ.

(ПОСВящено кому-то.)

(Послѣднее, неоконченное стихотвореніе Л. А. Мея.)

Голубушка моя, склони ты дѣлу взоры,
Взгляни ты на окно: какіе тамъ узоры
На стеклахъ расписалъ нашъ дѣдушка-морозь,
Изъ лилій, ландышей и бѣлоснѣжныхъ розъ.
Взгляни, какъ расписалъ онъ тайно иль нетайно,
Случайно говоря, а можетъ не случайно,
Хотя бы, напримѣръ, вотъ это бы стекло?
Взгляни жъ: передъ тобой знакомое село,
Стойтъ себѣ оно, пожалуй, на пригорѣть. *)

*) Три послѣднія пьесы доставлены В. И. Головиннымъ.

298

Новою столицей.
Надъ Европой Русь Петра
Встала величава, —
И Российское «ура»
Загремѣло славой.
Угнетеннымъ — русскій штыкъ
Сдѣлался эгидой,
И Стамбулъ предъ нимъ поникъ
Съ дерзкою Тавридой.
Вдругъ забылъ нашъ край родной
Бравные трофеи,
И онъ стонетъ подъ пятой
Бирона-злодѣя.
Но прошелъ несчастья годъ,
И Елпзавета
Подарила свой народъ
Божіимъ привѣтомъ.
Умерла она, — вступилъ
Петръ на тронъ, но скоро
Смерть настала... и закрылъ
Навсегда онъ взоры
На зарѣ прекрасныхъ дней, —
И Екатерина
На престолъ взошла, — и съ ней
Счастія година.
Усмиренъ коварный врагъ
На землѣ, на морѣ,
И побѣдный русскій флагъ
Вѣетъ на Босфорѣ.
Врагъ старинный, шведъ, присталъ
Въ гавани столицы:
Грянулъ бой, — но не упалъ
Духъ императрицы.
Правда, доблести и умъ
Почтены виные,
И разсѣянъ всюду шумъ
Славы о Россіи.
Вкругъ престола твердый строй
Сталъ мужей великихъ:

299

Побѣдитель молодой
Крымскихъ поличищъ дикихъ,
Задупайскій, — Цареградъ
Чьихъ страшился взоровъ,
Адмираловъ славный рядъ —
И герой-Суворовъ.
Власть вельможъ усмирена
Силою закона,
И пылаетъ вся страна
Вѣрностію къ трону;
II высоко воспарилъ
Нашъ орелъ двуглавый,
И Всевышній осѣнилъ
Русъ нетлѣнной славой!...

II.

Спитъ Царское-Село. — Полуночною тѣнью
Подернутъ древній садъ,
Повитыя въ туманъ дворцовыя строенья,
Сквозь частый флеръ вѣтвей, какъ будто привидѣнья,
Насуппившись, глядятъ.

Какая тишина! ничто не прерываетъ
Обители царей
Покоя, лишь порой тапнственно вздыхаетъ
По розѣ вѣтерокъ, и трели съ нимъ сливаетъ
Весенній соловей.

Какъ чудно хороши, роскошны ночи мал!
Какіе сходятъ сны
Къ намъ въ эти ночи! ахъ! не жизнь ли неба, рая,
Въ нихъ хочетъ передать намъ рѣчь полунѣмая
Красавицы весны.

Такая ночь тогда надъ Царскимъ простирала
Туманный свой покровъ
И майская луна привѣтливо блистала,
И ликъ свой дѣвственный стыдливо рисовала
На зеркалѣ прудовъ.

300

Святая старина! какъ много ты дѣяній
Людскихъ передала!
Прошли давно вѣка геройства, злодѣяній,
Исчезли снільные, но въ пстинѣ преданій
Остались ихъ дѣла.

### III.

### IV.

Хоръ и'ѣвчихъ гремитъ,— и къ святымъ образамъ,
Къ свѣчамъ и лампадамъ стремится
Прозрачною, легкой струей өиміамъ;
И въ свѣтлый, торжественный Господа храмъ
Идутъ христіане молиться.

Священники въ ризахъ, въ дыму отъ кадилъ,
Поникли предъ ликомъ святыни,
И просятъ защиты небесныхъ всѣхъ силъ,
И молятъ у Бога, чтобъ дни сохранилъ
Своей онъ царицъ-рабына.

Затеплились свѣчи предъ Божьимъ крестомъ,
Предъ Спаса иконой чудесной,
Предъ Дѣвой Пречистою, предъ алтаремъ,
И полонъ храмъ свѣтлый мольбы, торжествомъ,
Присутствіемъ сплы небесной!

### V.

Растворились на свѣтныхъ хорахъ двери,
Водворилась въ храмѣ тишина;
И прелестна, и воздушна, будто пери,
Появилась чудная жена.

Взоромъ царственнымъ и ласковымъ поклономъ
Съ свѣтлыхъ хоръ привѣтствуетъ народъ.
Громче молится пресвитеръ предъ амвономъ,
Громче хоръ и радостный поетъ.

302

Когда не кружились в кругъ солнцевъ планеты
И солнцы не рдѣли лучистымъ вѣнцомъ,
Когда средь міровъ пилигримки-кометы
Эонъръ не браздили огнистымъ хвостомъ —
Въ то время на мѣстѣ вселенной чудесной
Былъ хаосъ: тьма съ холодомъ, свѣтъ съ теплотой,
Съ ничтожествомъ àтомы жизни небесной,
Движеніе съ шумомъ, съ молчаньемъ покой.
Тотъ хаосъ, начальное жизни движенье,
Давно ужъ разлился въ пространствѣ пустомъ,
И день отдаленный хаоса рожденье
Запомнить лишь вѣчность съ всесильнымъ Творцомъ.

2.

Посреди стихій хаоса
Звуки чудные лились
П за ними вслѣдъ неслось
Быстро эхо вдаль и ввысь;
Вторятъ имъ его отзывы,
И гармоніей живой
Полны звуковъ перелпвы,
Дышетъ звуковъ рѣзвый рой
Прихотлѣвою пгрой.
Звуки быстры, звуки вольны,
То гремятъ, то вдругъ замрутъ,
И мелодіей текутъ
Ихъ невидимыя волны.
Но живящей мысли нѣтъ
Въ этихъ звукахъ; не согрѣта
Мыслью рѣчь, и имъ отвѣта
Черный хаосъ не даетъ.
Для исчадья тьмы и свѣта
Непонятенъ ихъ языкъ,
Онъ къ ихъ рѣчи не привыкъ
И въ хаосѣ томъ летаетъ
Одиноко звуковъ рой —
И на рѣти пхъ порой
Только эхо отвѣчаетъ.

305

И сдержала неба сводъ
Твердой колонадой...

IV.

ВЪ АЛЬБОМЪ В. 3.

Поэтъ! въ твоемъ сердцѣ чудесный есть кладъ:
Ты силенъ любовью, тш чувствомъ богатъ!
Какъ духъ, отъ людей ты свой кладъ сторожишь
И чудную надпись надъ кладомъ чертишь:
Та надпись изъ звуковъ, изъ тоновъ, созвучій,
Слилася въ стихъ мощный, обильный, гремучій.
Безсмысленно надпись читаетъ толпа
И мимо проходитъ, духовно-слѣпа.
И чудную надпись на мысленный кладъ твой
Нойметъ лѣшь одинъ вдохновенный собратъ твой,
Да дѣва въ часъ страсти, да истины жрецъ,
На долгомъ пути посѣдѣвшій мудрецъ, —
И больше ты кладомъ ни съ кѣмъ не дѣлися;
Хотъ избранныхъ мало, но ты не крушися:
Чѣмъ меньше на части твой кладъ раздѣленъ,
Тѣмъ части дороже, цѣнѣе тѣмъ онъ.

Печально я жизни дорогою шелъ,
И чудную надпись на ней я прочелъ;
Я понялъ, чтò скрыто подъ надписью тою,
И жадно ловилъ ея смыслъ я душою,
И жадно впивалъ я гремучій твой стихъ;
Но, полный восторга отъ звуковъ твоихъ,
Я къ надписи чудной хотѣлъ бы прибавить
Еще одно слово, еще одно: память!

17 сентября 1840 г.

МЕЙ, Т. І.

20

307

Сталъ..., и съ прекрасной
Не сводилъ своихъ очей.
Кто тогда тебя милѣе
Былъ, великая жена?
Розы утренней алѣе,
Вѣлой лиліи свѣжѣе
Въ юности была она.
Блещутъ очи страстью нѣжной,
Съ губокъ вѣетъ ароматъ,
И по груди бѣлоснѣжной
Кудри русыя лежатъ.
Чувствомъ пламеннымъ и новымъ
Сердце пылкое живетъ,
И ревнивые покровы
Грудь поднявшаяся рветъ.
Съ плечъ спустился порфира,
И вѣнецъ покпнутъ, спръ, —
И царица полуміра
Позабыла цѣлый міръ!
«Встаньте, графъ!» — «......
Мнѣ ли встать? У вашихъ ногъ
Ждать мучительной кончины:
Вотъ мой жребій, вотъ мой рокъ!
Этимъ счастьемъ наслаждаться
Я могу теперь вполнѣ;
Вами жить и любоваться
Запретитъ теперь кто мнѣ?!...
Но порфирой вы одѣти;
Я — ничтоженъ, бѣденъ, слабъ;
Вы — царица полусвѣта,
Вы всесильны — я вашъ рабъ!»
— «Въ страсти смотрятъ ли на лица?
Безъ стыда скажу вамъ я:
Встань, мой графъ! я днемъ — царица,
Ночью — я раба твоя!...
Но скажи одно лишь слово —
И вѣнецъ осмѣвѣковый
На главу твою падетъ,
И, знакъ власти надъ полміромъ,

20*

309

Какъ о сынѣ умоляла
Бога чистою слезой,
Какъ томилась, какъ грустила,
Какъ уныло сердце было,
Сердце Дѣвы пресвятой.

Кто тогда не зарыдалъ бы,
Если Матерь увидалъ бы
Въ столькихъ мукахъ и тоскѣ?
Чье бы сердце не дрожало,
Видѣвъ, какъ она страдала
Вмѣстѣ съ сыномъ, при крестѣ?

За людскія прегрѣшенья
Исусовы мученья,
Подъ ударами бичей,
Видитъ матерь — п картина
Умирающаго сына
На крестѣ — въ глазахъ у ней.

Матерь! матерь! ключъ спасенья!
Дай мнѣ несть твои мученья!
Дай мнѣ имъ съ тобой рыдать!
Я любовью загорюся
Къ моему Христу Ісусу:
Дай мнѣ крестъ его поднять.

Я молить не перестану:
Матерь! ты Христовы раны
Мнѣ на сердцѣ начерти! —
Муки сына, пресвятая!
Кто насъ спасъ, за насъ страдая,
Ты со мною раздѣли!

Матерь! Дай страдать мнѣ силы,
Дай въ безмолвіи, уныло,
У Христа съ тобой стоять.
О пречистая! съ тобою
Я слезою крестъ омою:
Только дай мнѣ силъ рыдать.

311

Льется запахъ отъ цвѣтовъ,
Вѣтромъ разносимый!
Ткани цѣнцыя ковровъ
Постланы во храмѣ, —
На коврахъ столы стоять
Съ длинными скамьями,
На столахъ сосудовъ рядъ;
В кругъ толпою жадной
Филистямляне шумятъ,
И изъ чашъ отрадной,
Млечной пѣною бѣжитъ
На ковры и на гранитъ
Нектаръ виноградной.

Дѣвы, юноши толпой
Собрались въ веселый рой
На платформѣ храма,
Надъ главой ихъ неба кровъ,
А подъ ними горѣ, лѣсовѣ,
Зданій панорама.
Ихъ свѣтильникомъ одна,
На небесномъ сводѣ,
Сребророгая луна
Въ звѣздномъ хороводѣ;
Но за то луны свѣтлѣй
Пламя черное очей,
Но за то луною
Освѣщается слегка
Полусумглая рука
Съ длинною косою.
При лунѣ живѣй горитъ
Роза губокъ и ланитъ,
Юношей приманка,
При лунѣ бурлѣвѣй кровь,
И свободѣй рветъ покровъ
Грудь филистимлянки.

313

Бѣглымъ пламенемъ пожегъ,
Кто душою исполнскою
Предъ женою изнемогъ;
То — въ ночи ворота газскія
Перенесшій на Хевронъ,
То — кровавою развязкою
Расплатившійся Сампсонъ.
Какъ высокъ онъ! — стана стройнаго
Мощный кедръ не устидитъ;
Какъ печать полудня знойнаго
На челѣ его горитъ!
Какъ хорошъ Сампсонъ съ оковами
На ногахъ полунагихъ,
Передъ группами суровыми
Непріятелей своихъ!
Какъ изъ мѣди литы мускулы
Исполина-силача.
Очи свѣтлыя потускнули
Подъ кинжаломъ палача;
Но надъ ними все въ движеніи
Смолянъхъ бровей чета,
Все улыбкою презрѣнія
Замыкаются уста;
Грудь вздымается высокая,
И какъ прежнею порой
На плечо его широкое
Кудри сыпаются вожной.
Вотъ онъ въ храмѣ, имъ невидимомъ
У гранитнаго столба —
Надъ любовникомъ Далидинымъ
Насмѣхается то.пa.

«Спой намъ пѣсню, еврей!
Про твоихъ праотцевъ,
Какъ ихъ велъ Монсей
Вдоль степей, средь песковъ,
Къ ханаанскимъ странамъ.
Про пустынній вашъ храмъ,
Про ковчегъ, про Сіонъ,

314

Спой намъ пѣсню, Сампсонъ!>
«Спой намъ пѣсню, атлетъ!
Про минувшіе дни,
Про священный обѣтъ,
Про забавы твои,
Про Далиды любовь,
Про сраженья и кровь.
Рядъ измѣнъ, рядъ побѣдъ
Разскажи намъ, атлетъ!»

«Спой намъ пѣсню, слѣпецъ!
Про наставшіе дни,
Какъ тебя, наконецъ,
Отомстили враги;
Про бряцанье цѣпей,
Про лишенье очей —
Про твой б.изкій конецъ
Спой намъ пѣсню, слѣпецъ!»

Нахмуривши брови, угрюмый, суровый,
Скрестивъ на груди свои руки, Сампсонъ
Стоптъ недвижимо; ни звука, ни слова
Въ отвѣтъ на угрозы не выразилъ онъ.
Но вотъ загремѣлъ онъ стальными цѣпями,
Кудрями густыми небрежно тряхнулъ,
И цѣпь, какъ будто, разсыпалось сами,
Лишь въ храмѣ пронесся разрываихъ гулъ.
Отхлынувъ, вздрогнула толпа. Умолкая
Глядитъ на атлета. Въ безмолвіи храмъ,
И молитъ Сампсонъ: «Укрѣпъ, Адона,
Безсильныя мышцы на гибель врагамъ!»
Плечо разминая, онъ ищетъ колонну,
Нашелъ, и желѣзной рукою обнялъ;
Напряглись мышцы и камень со звономъ
Въ куски разлетѣлся и храмъ задрожалъ...

Подъ Дагона черной формой
Зашаталася платформа;
Своды треснули; гранить
На полъ массами летить.

315

Камни сверху синплютъ градомъ,
Крыша рушится, и съ ней
На гравитъ живымъ каскадомъ
Волны синплются людей.
Ихъ одежды, словно пѣна;
Брыжжетъ кровь кругомъ на стѣны;
Крикъ предсмертный, боли стонъ
Стукомъ камней заглушонъ.

Всѣ въ смятеньи — отъ гранита
Нѣтъ спасенья, нѣтъ защити.
Тщетно молятся жрецъ,
Чтобы ихъ Дагона идолъ
Богу чуждому не выдалъ
И отъ смерти спасъ. Слыши!
Имъ не внемля, съ пьедестала
Изваяніе упало

Къ обнаженнымъ ихъ ногамъ,
И огонь потухъ священный.
Вдругъ ударъ! шатнулись стѣны...
Смерть близка... и рухнуло храмъ!
Нѣтъ ни звука, нѣтъ ни стона,
Смотритъ грустно съ небосклона
На развалины луна;
Все молчптъ; все тишина;
Все покой; но въ томъ покой
Было что-то неземное:
Мнц.люсь, грозно выходилъ
Изъ развалинъ духъ Сампсона,
И надъ капнщемъ Дагона
Торжествующій парилъ.

Но воздухъ свѣжѣетъ и мгла исчезаетъ
И утренній вѣтеръ въ томъ мѣстѣ порхаетъ,
Гдѣ въ часъ своей смерти слѣпой Назарей
Воздвигнулъ кровавый себѣ мавзолей.
И солнце взошлю и лучомъ освѣтило
Развалины храма — Сампсона могилу,
И въ грудахъ развалинъ, межь мертвой толпой,
Обломокъ колонны съ могучей рукой.

316

IX.

ПРОЩАНІЕ ЛИЦЕИСТОВЪ ХІ КУРСА СЪ ДИ-
РЕКТОРОМЪ ГОЛЬТГОЕРОМЪ.

Старый вождь наштъ! Намъ судьбою
Разлучиться суждено,
Вмѣстѣ жить намъ не дано
Больше, добрый другъ, съ тобою.

Оставляешь ты лицей!
Сердцу грустно, сердцу больно,
И бѣжить слеза невольно
Изъ заплаканныхъ очей.

Ты люби! лицей — не можетъ
И тебя онъ не любить.
Кто, лицей остави, можетъ
По лицеѣ не грустить?

Храмъ наукъ, прiютъ священный!
Что тебя дiя насъ ми.гѣй?
Самъ наштъ царь Благословенный
Основалъ родной лицей.

Онъ люби! лицей — лелѣялъ
И когда пришла пора,
То въ лицеѣ онъ посѣялъ
Сѣмя чпстое добра.

И теперь настало время
И наградою заботъ
Въ чудный свѣтъ одѣлось сѣмя,
Принесло богатый плодъ

И монарха мощный генiй
Изъ надоблачныхъ селенiй
Здѣсь невидимо парить
И родной лицей хранить!

317

Онъ его былъ славнымъ дѣломъ —
Онъ послѣдней мыслью былъ:
Генераломъ посѣдѣлымъ
Царь лицей свой подарилъ

И жрецомъ тебя поставилъ
Въ этомъ храмѣ, чтобы ты
Души юныя направилъ
Въ путь добра и правоты.

Ты, покорный повелѣнью
Государя и отца,
Ознакоми.ъ съ просвѣщенiemъ
Наши слабыя сердца.

Нашу юность, наше дѣтство
Какъ отецъ ты охранялъ
И богатое наслѣдство
Ты свонмъ питомцамъ даямъ —

Духъ свободный, правдой сильный,
Сердце полное любви,
Умъ познавьями облѣный —
Вотъ, нашъ вождь, дары твои!

И за наше просвѣщенце,
И за все, что ты для насъ
Сдѣлалъ — здѣсь благодаренье
Ты прими въ прощальный часъ.

На лицейскія скрижали
Наше сердце и рука
Имя чистое вписали
Генерала-старика.

Вотъ плоды твоихъ стараній,
Вотъ плоды твоихъ заботъ!
О тебѣ воспоминанье
Здѣсь въ лицѣ не умретъ.

318

Ты лицейскую обитель
Оставляя не грусти.
Старый вождь, нашъ другъ-хранитель,
Нашъ отецъ, прости! прости!

## Х.
ПОСЛѣДНЕЕ ПРОЩАНІЕ.

Надъ рѣкою, надъ пѣнствымъ Волховомъ,
На широкой Вадимовой площади,
Заунывно гудить-поетъ колоколъ.
Для чего созываетъ онъ Новгородъ?
Не мѣняютъ ли снова посадника?
Не волнуется-ль Чудь непокорная?
Не вломились ли шведы иль рыцари?
Да не время ли кликнуть охотниковъ
Взять неволей иль волей съ Югоріп
Серебро пѣха драгоцѣпные?
Не пришли ли товары ганзейскіе,
Али снова посы сановитые
Отъ великаго князя Московскаго
За обѣльною данью пріѣхали?
Нѣтъ! уныло гудить - поетъ колоколъ...
... Поетъ тризну свободѣ печальную,
Поетъ пѣсню съ отчизной прощальную...

«Ты прости, родимый Новгородъ!»
Не сзывать тебя на вѣче мнѣ,
Не гудѣть ужъ мнѣ по прежнему:
Кто на Бога? кто на Новгородъ?
Вы простите, храмы Божіе,
Терема мон дубовые!
Я пою для васъ въ послѣдній разъ,
Издаю для васъ прощальный звонъ.
Налети ть, буря грозная,
Вырви ть языкъ чугунный мой,
Ты разбей края мнѣ мѣдные,
Чтобы не пѣть въ Москвѣ далекой мнѣ,

319

Про мое ли горе-горькое,
Про мою ли участие слезную,
Чтобъ не тѣшить пѣснью грустною
Мнѣ царя Ивана въ теремѣ.

«Ты прости, мой братъ названный, буйный Волховъ мой, простъ!
Безъ меня ты празднуй радость, безъ меня ты и грусти.
Пролетѣло это время... не вернуть его ужъ намъ,
Какъ и радость, да и горе мы дѣшали пополамъ!
Какъ не разъ печальный звонъ мой тѣ волнами заглушалъ,
Какъ не разъ и ты подъ гулъ мой, буйный Волховъ мой, плясалъ.
Помню я, какъ подъ ладьями Ярослава тѣ шумѣлъ,
Какъ напутную молитву я волнамъ твоимъ гудѣлъ.
Помню я, какъ Боголюбскій побѣжалъ огъ нашихъ стѣнъ,
Какъ гремѣли мы съ тобою: смерть вамъ, суздальцы, иль плѣнъ!
Помню я: ты на Ижору Александра провожалъ;
Я моимъ хвалебнымъ звономъ побѣдителя встрѣчалъ.
Я гремѣлъ бывало звучный: — собиралъся молодец,
П дрожали за товари иноземные купцы,
Нѣмцы рижскіе блѣднѣли и, заслѣшавши меня,
Погонялъ липтовецъ дикый быстроногаго копя.
А я городъ, а я вольный звучнымъ голосомъ зову
То на нѣмцевъ, то на шведовъ, то на Чудь, то на Итву!
Да прошла пора святая: наступило время бѣдъ!
Еслибъ могъ,—я-бъ растопился въ рѣки мѣдныхъ слезъ, да нѣтъ!
Я не ты, мой буйный Волховъ! я не плачу, — я пою!
Промѣняетъ ли кто слезы и на пѣсню — на мою?
Слушай... нынче, старый другъ мой, по тебѣ я поплыву,
Царь Иванъ меня отвозитъ во враждебную Москву.
Собери скорѣй всѣ волны, всѣ валуны, всѣ струи —
Разнеси въ осколки, въ щепки тѣ московскія ладьи,
А меня на днѣ песчаномъ синихъ водъ твоихъ сокрой,
И звони въ меня почаще серебристою волной: —
Можетъ быть, изъ водъ глубокихъ, вдругъ услыша голосъ мой,
И за вольность, и за вѣче встанетъ городъ нашъ родной.»

Надъ рѣкою, надъ пѣнствымъ Волховомъ,
На широкой Вадимовой площади,
Зауньвно гудить-постить колоколъ;