— 227 —

съудется въ отношеніи къ тебе. Ниши ко мнѣ, что ты дѣлаешь, мыслишь, чувствуешь. Помни, какія священныя узы насъ соединяютъ — память о нашей благодѣтельницѣ!

## ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ.

25 Мая 1813.

Милая Сонюшка! Ты негодуешь на меня, что я рѣдко пишу къ тебе. Я виновата и невиновата. Давно должно было бы переслать къ тебе грамотку по условію, но что мнѣ было писать? У насъ все идетъ по-прежнему, по-старому. Я живу истинно счастливо въ кругу добрыхъ моихъ родныхъ, которые меня искренно любятъ. Иногда случаются помѣхи, недоразумѣнія, объясненія, но все это обыкновенно кончится ничѣмъ. Я такъ уже обжилась здѣсь, что мнѣ кажется, будто никогда не выходила изъ этого круга, п даже привыкла къ ужаснымъ лаптямъ, которые, подъ именемъ женскихъ башмаковъ, шьетъ на всю нашу фамилию сторожъ того департамента, въ которомъ лечитъ дядюшка. Это лишеніе было для меня тягостнѣе всѣхъ другихъ: въ Москвѣ, помнишь ли, шилъ на насъ съ тобою башмачникъ Кроко — истинный артистъ въ своемъ родѣ, á здѣсь — но полно объ этомъ. Можетъ быть, у тебя такая же антипатія къ башмакамъ, какъ

— 228 —

у нашего добраго Дмитрия Сергёевича: такъ лучше замолчу. Кстати о Дмитрии Сергёевичѣ. Ты не новѣришь, во сколько кратъ жизнь въ нашемъ домѣ сдѣлалась пріятѣе п веселѣе — отъ этого новаго знакомства. Онъ человекъ къ умный, образованный, могу даже сказать, ученый. Сначала онъ показался мнѣ насмѣшникомъ, и я его очень боялась; но, узнавъ его покороче, я увидѣла, что только нравственно-дурное можетъ возбудить его досаду и понудить къ злымъ насмѣшкамъ. Слабыя же и смѣшныя стороны человекъ общества онъ, правда, замѣчастъ очень скоро, но такъ же скоро и охотно извиняетъ. Онъ молодъ лѣтами, а внушаетъ невольное уваженіе строгостью и честностью своихъ правилъ, откровенностью и прямодушіемъ. Я было вздумала, въ началѣ нашего знакомства, показать ему, что не имѣю надобности въ его урокахъ, но это его ни мало не остановило. Онъ продолжалъ журить и учить меня — такъ, что я къ этому привыкла, и теперь, пачиная что либо, часто думаю: что скажетъ объ этомъ Дмитрий Сергёевичъ? Иногда я просто спрашиваю у него совѣта, и онъ говоритъ мнѣ свое мнѣніе безъ околичностей и комплиментовъ. Еще замѣтила я въ немъ странную особенность. Онъ не сочинитель, а судитъ очень хорошо объ авторахъ, о стихахъ и о прозѣ; не живописецъ, а умѣетъ чувствовать красоты живописи; не музыкантъ, а едва ли кому уступить въ самомъ нѣжномъ и утонченномъ музыкальномъ чувствѣ; не умѣетъ ступитъ шагу въ танцахъ, а вздумалъ критиковать меня—

— 229 —

и, что удивительнѣе, по всей справедливости. — Относя
все это на счетъ его ума, я долго пыталась узнать,
доброе ли у него, сострадательное ли сердце. Случай
вскорѣ представился. Дядюшка рекомендовалъ намъ
одну хорошую швею, вдову недавно умершаго чинов-
ника, оставшуюся по смерти мужа, со множествомъ
дѣтей, въ величайшей бѣдности. Мы давали ей рабо-
ту, и доставляли отъ нашихъ знакомыхъ. — Однажды
поспорила я очень жарко съ Дмитрием Сергѣевичемъ
на счетъ невѣрности мужчинѣ, и готовилась сказать
ему напрямки, что всѣ они эгоисты и неблагодарные.
Этотъ споръ прервался тѣмъ, что меня позвали въ мою
комнату: пришла-де швея съ заказанною ей работою.
Выходя съ досадою изъ гостиной, я забыла порядоч-
но притворить двери, и швея увидѣла всѣхъ кто си-
дѣлъ у насъ. Подавая мнѣ рукавчики, косыночкѣ и
т. п., она все посматривала въ двери съ видимымъ
безпокойствомъ. Двери захлопнулись, и она вздох-
нула. Окончивъ расчетъ со мною, она пошла было,
но вдругъ остановилась, и спросила у меня: «Не
ошиблась ли я, сударыня? У васъ сидить Мстислав-
цевъ, Дмитрий Сергѣевичъ?» — «Точно онъ: а что?»
спросила я. — «Ахъ, сударыня! Какъ я рада, что
хоть мелькомъ его увидѣла. Это не человекъ, а ан-
гелъ Божій! Безъ него, я пропала бы въ свѣтѣ! Когда
онъ узналъ о смерти моего мужа и о бѣдности моей,
то самъ вызвался быть моимъ ходатаемъ, а покойникъ
служилъ въ другомъ отдѣленіи. Всѣ меня бросили.
Онъ одинъ рѣшился хлопотать за бѣдныхъ сиротъ.

Соч. ГРУЧА. — Т. II.

20

— 230 —

По его старанію, оставили за мною квартиру, и на дняхъ выйдетъ пенсіонъ. Двухъ мальчиковъ и дѣвочку помѣстилъ онъ въ казенныя заведенія. Прямой благодѣтель!» — «Не хотите ли вы его видѣть, поговорить съ нимъ?» — «Нѣтъ! нѣтъ!» отвѣчала она со страхомъ: «онъ такой строгой! Я было пошла къ нему поклониться, но онъ принялъ меня очень сухо, и сказалъ, что я ошиблась, что все это дѣлаетъ директоръ и начальникъ того отдѣленія, въ которомъ служилъ покойный мужъ мой. Напрасно я плакала и просила его выслушать мою благодарность, позволить привести къ нему сиротокъ. Куда! Разсердился до того, что слезы у него на глазахъ выступили.» — Бѣдная женщина, тщетно поискавъ глазами образа въ комнатѣ, перекрестилась глядя на дверь, и сказалъ: «дай ему Богъ всякаго благополучія!» отправилась домой. Воротясь въ комнату, я уже другими глазами глядѣла на спорщика. — «И такъ, Лупза!» сказалъ онъ: «всѣ мужчины злые, изверги, неблагодарные?» — «Нѣтъ! нѣтъ!» отвѣчала я: «есть добрые и благородные!» И въ эту минуту, если бъ не стыдно было, усердно бы его поцѣловала. Онъ не отвѣчалъ, но улыбнулся съ гордостью, думая, видно, что его умъ, его разсуждения меня образумили, и не зная того, что онъ убѣдилъ меня своимъ сердцемъ.

Должно сказать и то, что если бъ я здѣсь не знала Мстиславцева, то, можетъ быть, скоро перестала бы думать, что въ нынѣшнемъ поколѣніи мужчинъ есть хорошое люди. Въ одномъ изъ прежнихъ моихъ писемъ

— 231 —

я, виновата, позабавилась на счетъ здѣшнихъ дѣвицъ.
Но мужчины — эти властители міра — какъ они бы-
ваютъ мелки, жалки и слѣшны! Ты знаешь, по моимъ
письмамъ, знакомцевъ нашихъ, Кибица и Барона
Круммгольца. Вотъ люди, вотъ мужчины! Отгадай
чтѣ въ нихъ есть общаго? Страсть къ лошадямъ!
Когда попадутъ на этотъ любимый пунктъ — все про-
чее забыто. Кибицъ съ торжествомъ повѣствуетъ,
какъ лихо онъ на бѣгу обогналъ какого-то извощика,
Шарикова, а Круммгольцъ толкуетъ, какъ онъ, еще
въ родительскомъ домѣ, усмирилъ буйнаго коня, на-
сыпавъ ему гороху въ лѣвое ухо. Разсказывая это,
онъ воображаетъ себя лошадью, склоняетъ голову на
правый бокъ, и трясетъ ею, какъ усмиренный имъ
шиммель. Милый предметъ! И, вообрази, при этихъ
повѣствованіяхъ конные герои обращаются къ намъ,
женщинамъ, и заставляютъ насъ рѣшить спорные
пункты! И Кибицъ и Круммгольцъ горды и спесивы —
но Кибицъ хвастаетъ своимъ богатствомъ и числомъ
артельщиковъ у отца его, а Круммгольцъ чванится
стариннымъ дворянствомъ и предками, которыхъ онъ
по-французски называетъ mes àncs — вольный пере-
водъ: meine Ahnen.

Довольно ли médisance въ моемъ письмѣ? Я побоя-
лась бы высказать все это, а пуще въ компаніи, но
на письмѣ, въ бесѣдѣ съ тобою, позволяю себѣ иногда
позабавиться на счетъ ближняго. Говорятъ (и это
довольно справедливо), что мужчины природные наши
враги. Я по невольѣ похвалила одного; теперь посмѣя-

— 232 —

лась на счетъ двоихъ — и это такъ быть должно. — Но какая нотація досталась бы мнѣ, если бъ объ этихъ дружескихъ сообщеніяхъ узналъ Andrій Сер- гевичъ!

ПИСЬМО ПЯТОЕ.

24 Октября 1813.

Если бъ и не была увѣрена въ томъ, что ты, со времени нашей разлуки, не выѣзжала изъ Нижняго Новагорода, то могла бы подумать, что ты пожила здѣсь, въ С. Петербургѣ, и у нынѣшнихъ любезныхъ моихъ подругъ выучилась искусству дразнить. Такъ ты и въ правду воображаешь, что я неравнодушна къ Мстиславцеву? Если истинно уважать благороднаго человѣка, искренно довѣрять ему, охотно его слушать и слушаться — значитъ быть къ нему неравнодушною, то — признаюсь, ты права. Но если ты разумѣешь подъ неравнодушіемъ что либо сильнѣе, пламеннѣе, то жестоко ошибаешься, душа моя! — Я многимъ ему обязана: съ нимъ могу наговориться досыта по-русски и по-французски (жаль только, что онъ при другихъ никакъ не хочетъ говорить со мною по-французски); отъ него получаю хорошія книги; ему могу иногда повѣрять и маленькія мои недоумѣнія и страданія, будучи увѣрена, что найду и совѣтъ, и наставленіе,

— 233 —

и участіє; но вотъ и все тутъ. Къ тому еще могу при-
бавить, что врядъ ли какой дѣвицѣ удастся тронуть
его сердце. Добрыя мои подруги, видя, какъ онъ ко-
ротокъ въ нашемъ домѣ, видя, какъ всѣ его любятъ и
уважаютъ, вздумали услужить ему, и донесли мнѣ за
тайну, что онъ года два тому назадъ былъ влюбленъ
въ одну знатную дѣвицу, былъ и помолвленъ съ нею,
но поссорился въ ея домѣ за сужденія свои слишкомъ
смѣлыя, и принужденъ отказаться отъ руки богатой
невѣсты, а она между тѣмъ вышла замужъ. Мнѣ до-
садно было это слышать; я не хотѣла было вѣрить,
но всѣ обстоятельства сватовства и разрыва были мнѣ
сообщены такъ подробно и положительно, что я не
могла сомнѣваться. Такъ и онъ вѣтряникъ, какъ всѣ
мужчины? думала я: такъ и онъ можетъ увѣрять дѣ-
вицу въ любви, и потомъ забыть ее совершенно, даже
ни однимъ неосторожнымъ вздохомъ не показать чтó
онъ въ жизни своей чувствовалъ? Любопытство мое
было возбуждено до крайности. Однажды, будто
невзначай, я назвала фамилію того знатнаго дома, изъ
котораго была эта дѣвица. Вижу въ немъ невольное
движение; краска пробѣжала по лицу, какъ блескъ
молны. «Такъ! это правда!» подумала я: «о муж-
чины!» — Я не могла смотрѣть на него равнодушно,
не могла отвѣчать ему по обыкновенію, думая, что и
онъ вѣроломный, что онъ въ состояніи или забыть
любовь свою или увѣрять въ любви, которой не чув-
ствуетъ. Прошло около недѣли въ этомъ мучитель-
номъ недоумѣніи. Вотъ я, при чтеніи какого-то романа,

— 234 —

въ которомъ сказано было, что всякъ долженъ хотъ
разъ въ жизни влюбиться, вдругъ обратила къ нему
вопросъ: «А вы, Дмитрий Сергѣевичъ, были ли когда
нибудь влюблены?» — Онъ ни мало не смѣшался, и
отвѣчалъ, улыбаясь: «виновать!» И онъ можетъ го-
ворить такъ холодно? подумала я: неблагодарный! —
«На девятнадцатомъ году отъ роду, въ продолженіе
шести недѣль вздыхалъ я по премиленькой дѣвицѣ:
свидѣтельствомъ тому могутъ служить вамъ два мадри-
гала и акрости хъ Наташѣ, напечатанные въ Журналѣ
для милыхъ. Но она вышла замужъ, и любовь моя
испустила послѣдній вздохъ.» — «И только?» —
«Только! Потомъ вздумали было мои родственники
женить меня. Я сдѣлалъ глупость, согласился; хотѣлъ
принудить себя полюбить мою суженую, и, казалось,
начиналъ уже, но вдругъ замѣтилъ, что она меня не
любить, что сердце у ней не такое, какого я ищу, и
разстался съ нею.» — «А можно ли узнать, кто была
эта послѣдняя?» спросила я съ безпокойствомъ. —
«Воєпитанница Графини Сугробовой; она теперь за
мужемъ за какимъ-то таможеннымъ.» — Такъ! это
та самая. И онъ высказалъ мнѣ это съ обыкновен-
нымъ своимъ чистотердечіемъ и простодушіемъ. Гора
свалилась у меня съ сердца. Но право, не отъ ревно-
сти ли чего нибудь подобнаго. Я уважаю Метпислав-
цева болѣе всего за его честность, правдивость и бла-
городство: онъ никогда не говорилъ ни малѣйшей не-
правды, а тутъ вдругъ я предвидѣла, что онъ испор-
тить добрую свою славу въ моемъ воображеніи;

— 235 —

думала, что я должна буду и его поставить въ рядъ
тѣхъ неблагодарныхъ, лукавыхъ людей, которые
играютъ нашими сердцами. Слава Богу, нѣтъ! Пусть
онъ останется нечувствительнымъ, только бы не вы-
казывалъ того, чего самъ чувствовать не можетъ. —
Вотъ я съ нимъ помирилась въ сердцѣ своемъ. — Онъ
замѣтпѣ мою угрюмость; догадывался, что онъ самъ
отчасти тому причиною, и старался узнать въ точности,
отчего я нѣсколько дней была не въ духѣ. Я успѣла
отшутиться. Странные люди! негодуютъ на насъ за
то, что мы бываемъ невеселы, печальны, угрюмы,
необходимы. Да наша ли это вина! Стѣсненіе
и принужденность, въ которыхъ мы осуждены
жить, заставляютъ насъ скрывать въ глубинѣ души
наши мысли, чувства, радости и опасенія, и тогда
можетъ ли быть свѣтло и гладко на ея поверхности?

Мужчины счастливѣе насъ: они имѣютъ тысячи раз-
влеченій, тысячи другихъ заботъ и утѣхъ, а мы дол-
жны жить съ своимъ бѣднымъ сердцемъ. У нихъ
пылкое чувство вырывается наружу; у насъ, чѣмъ
оно спильнѣе, тѣмъ глубже затаивается въ нашей
груди. Они насъ не понимаютъ, и мучать вопросами
и сомнѣніями. Мы же, и я этому удивляюсь, совер-
шенно ихъ понимаемъ, и нѣкоторыя изъ насъ могутъ
любить ихъ. — Ахъ! если бъ отъ меня зависѣло со-
здать сердце мужчины!

Какъ же я затолковалась о сердцахъ! Но это са-
мос пусть тебя покажешь, какъ я равнодушна. Въ
страсти разсуждать было бы невозможно.

— 236 —

P. S. Еще въ одномъ я должна оправдать М.
Въ прежнемъ письмѣ я говорила, что онъ не сочини-
тель. Нѣтъ, онъ поэтъ, и очень чувствительный и
краснорѣчивый. По моей просьбѣ, онъ премило пе-
ревель съ французскаго языка любимый мой романсъ.
Перешлю къ тебе по первой почтѣ.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ.

18 Мая 1815.

Мы привыкли къ нашему бѣдствію, милая Союш-
ка! Трудно было папенькѣ снести потерю двухъ важ-
ныхъ мѣстъ. Маменька горевала неумолкно. Теперь
поутихла печаль, и теплая вѣра въ помощь всемла-
гаго Провидѣнія всѣхъ насъ утѣшила и успокоила.
Мнѣ было представился случай помочь добрымъ мо-
имъ родителямъ: меня приглашали āхать гувернант-
кою въ Малороссію. Я заглушила въ себѣ ненависть
къ этому званію, готовилась согласиться, но папенька
рѣшительно объявилъ, что не отпустить меня от-
сюда. И въ самомъ дѣлѣ, смѣю ли оставить моихъ
родителей? Они старѣются, дряхлѣютъ, и могутъ ли
деньги замѣнить имъ попеченія благодарной дочери?—
А трудиться для нихъ, помогать имъ въ несеніи бре-
мени житейскаго—какое это услажденіе! — Впрочемъ
наши дѣла поiesравляются. Andrей Сергѣевичъ при-
искалъ уже папенькѣ одно хорошее мѣсто въ кадет-

— 237 —

скомъ корпусѣ, гдѣ онъ будетъ въ безопасности отъ
злобныхъ доносовъ. — Добрый, любезный Андрій
Сергѣевичъ! Какъ часто замѣчаю я въ немъ порывы
помочь намъ какимъ нибудь образомъ, и эти порывы
вдругъ останавливаются мыслію, что онъ можетъ
оскорбить насъ своею помощью. Но его участіе, его
утѣшительная бесѣда насъ успокоиваютъ и, могу
сказать, счастливятъ. Папенька съ нимъ нерѣдко
спорилъ, и иногда довольно откровенно, такъ, что
иной могъ бы и осердиться; но онъ забывалъ все
при первомъ ласковомъ словѣ. Теперь старику крайне
предъ нимъ совѣстно: онъ старается изгладить не-
пріятныя впечатлѣнія, и обходится гораздо привѣт-
ливѣе прежняго. Маменька все та же — души въ немъ
не слышитъ. Брату моему онъ доставилъ мѣсто очень
выгодное. Словомъ: онъ намъ истинный, вѣрнѣйшій
другъ. — Послѣ этого перестань, пожалуйста, шу-
тить на его счетъ. Право, онъ не принадлежитъ къ
числу тѣхъ обыкновенныхъ молодыхъ людей, кото-
рыхъ мы съ тобою видали на вечеринкахъ и на ба-
лахъ. Изъ уваженія къ нему, я успѣла уже вѣ-
сколько разъ побѣдить въ себѣ угрюмость или, какъ
это называется по-французски: mauvaise humeur,
которой онъ не терпитъ. Трудно, очень трудно, но
возможно, и когда преодолѣешь, какъ это пріятно!
Желалось бы мнѣ симъ принужденіемъ совершенно
отучить себя отъ этой слабости. Можетъ быть,
успѣю. — Прости, milая Sophie! Лечу къ тебе мыс-
лію! Мыслію ношусь надъ могилою незабвенной моей

— 238 —

благодѣтельницы! Ахъ, если бъ ея желанія были ис-
полнены, я не тосковала бы теперь о жребіи моихъ
родителей!

ПИСЬМО СЕДЬМОЕ.

23 июля 1815.

Ты часто жалуешься, что письма мои не веселы,
и на тебя наводятъ грусть. Нынѣ встала я въ самомъ
веселомъ, пріятномъ расположеніи духа, и хочу вос-
пользоваться кратковременнымъ досугомъ, чтобъ на-
писать къ тебе нѣ сколько строкъ. Вчера праздновали
мы день плянинъ маменьки прогулкою по невскимъ
островамъ. Кто не бывалъ въ Петербургѣ, тотъ не
можетъ вообразить себѣ, какъ милы приморскія его
окрестности. Первое мое удовольствіе посѣщать эти
прелестныя мѣста, и я очень обрадовалась, что, вмѣ-
сто обыкновенной вечеринки, будетъ въ этотъ день
прогулка! Мы ёздили всѣмъ семействомъ одни —
одни, т. е. съ Андріемъ Сергѣевичемъ. Онъ сдѣ-
лался у насъ въ домѣ совершенно роднымъ, и безъ
него радость у насъ не въ радость. И вчера папенька
обопѣлся съ нимъ дружелюбнѣе, нежели когда либо.
Это меня порадовало, и когда мы ёхали домой, когда
мнѣ въ шлюпкѣ пришлось сѣсть подлѣ него, когда
время утекало въ дружескомъ, братскомъ разговорѣ,
странная мысль, но очень пріятная, усладительная,

— 239 —

возникла въ душѣ моей. «Чтò,» подумала я — «если бъ
и впрямь» —

Меня кличестъ матушка. Кончу послѣ.

Софія! Софія, другъ мой! Что сдѣлалось со мною
въ этотъ часъ, который прошелъ съ той минуты,
какъ я прервала письмо мое? Софія! не оставь меня!
Другъ мой! я внѣ себя отъ передумѣнія и испуга. Из-
немогаю подъ бременемъ самыхъ мучительныхъ ощу-
щеній и мыслей. Дай опомниться.

Вотъ какъ это было. Меня позвали въ гостиную.
Папенька сидѣлъ на софѣ, держа въ рукѣ распеча-
танное письмо. Маменька стояла подлѣ него, и весело
улыбалась. «Луиза!» сказалъ папенька: «это письмо
касается тебя. Ты совершенно свободна располагать
своимъ сердцемъ и рукою. Скажу тебя, что на тебя
сватается...» — «Кто?» спросила я съ изумленіемъ. —
«Господинъ Кибицъ — не сынъ, а отецъ его, чело-
вѣкъ достаточный и почтенный.» Я остолбенѣла.
«Да, милая Луиза!» подхватила маменька: «Мы тебя
не принуждаемъ. Дѣлай, что хочешь. Господинъ Ки-
бицъ человѣкъ богатый, милліонщикъ. Вышедъ за
него замужъ, ты получишь въ десять разъ болѣе
того, что хотѣла дать тебя княгиня. И въ нашемъ
бѣдномъ состояніи, при наступленіи старости, при

— 240 —

этой большой семьё...» — она говорила еще много чего-то, но я едва себя помнила. Въ головѣ у меня застучало, а сердце какъ будто остановилось. Вдругъ я вспомнила о моихъ желаніяхъ, планахъ, мечтахъ, какъ хотѣла пожертвовать всѣмъ что имѣла, благу и спокойствію моихъ родителей; какъ сто разъ произносила въ душѣ клятву не дорожить ничѣмъ для ихъ счастія. Теперь явился случай. Но отъ чего это мнѣ такъ тяжело? Не знаю. Но чѣмъ тяжеле жертва, тѣмъ она святѣе, тѣмъ угоднѣе Богу. И я влругъ прервала рѣчь маменьки словами: «иду, иду за него!» бросилась къ ней на шею, и зарыдала. Она заплакала также. И папенька подошелъ ко мнѣ, обнялъ меня съ радостными слезами, и сказалъ: «Дай Богъ тебя счастія, Луиза!» — Мнѣ счастія? мнѣ? На что мнѣ! Имъ, имъ хочу я доставить счастіе. — Пусть будетъ такъ. — Я еще не ознакомилась съ этою мыслію. Можетъ быть, скоро привыкну. У кого бы мнѣ спросить совѣта? Сонюшка моя разлучена со мною. У него — нѣтъ! Ахъ, нѣтъ! у него не спрошу. Что со мною сдѣлалось? Отъ чего я боюсь его? Отъ чего страшусь его увидѣть? А притомъ, какъ бы мнѣ хотѣлось услышать слова отрады и утѣшенія изъ устъ его! Я душевно его — нѣтъ! нѣтъ! Я не люблю его! — Софія! Софія! растолкуй мнѣ, что со мною сдѣлалось. Я сама себя не понимаю. Вотъ прошелъ часъ послѣ объясненія съ моими родителями, а я еще не могу опомниться. Ужасно! ужасно! — Оканчиваю это письмо, и еще сегодня отправляю на почту, чтобъ ты ско-

— 241 —

рѣе могла отвѣчать мнѣ. Ахъ, Софія! найди мнѣ утѣшеніе. Я очень, очень несчастна!

ПИСЬМО ОСЬМОЕ.

16 Августа 1815.

Ты конечно не можешь понять причины долгаго моего молчанія, любезная Софія! А я не понимаю, какъ и теперь имѣла духъ взяться за перо, чтобъ описать тебѣ странныя и непонятныя для меня происшествія истекшихъ трехъ недѣль. Я, помнится, отправила къ тебѣ письмо въ субботу, 23 Юля. Такъ кажется? Да, такъ точно. Ты видѣла изъ тогдашнихъ немногихъ строкъ, написанныхъ мною въ каскомъ-то изступленіи, чтò мнѣ предстояло — быть женою человѣка, котораго я не знала, котораго и зная, не могла бы уважать. Но участь добрыхъ моихъ родителей налагала печать молчанія на уста мои и сердце. Я повиновалась долгу своему, и видно, это твердое намѣреніе, пожертвовать своюю жизнію благу моихъ родителей, было угодно Всемилосердому: чаша сія прошла мимо. Благодареніе Богу! Теперь я могу доказать любовь мою къ отцу и матери, не жертвуя собою.

Извѣстіе о сватовѣсмь Кибица меня оглушило. Я не помнила самой себя. На другой день, въ воскресенье, хотѣла я пойти къ объѣднѣ, чтобъ усердно по-Соч. Греця. — Т. ІІ.

21