134]

А. С. ПУШКИНЪ.

борчивыхъ строкъ какой-то начинавшейся, по незаконченной
фантазии, похожей на программу къ пьесѣ—«Фаустъ и Ме-
фистофель». Никакихъ признаковъ бесѣды съ самимъ собою,
чтo составляло отличительную черту позднѣйшихъ его тет-
радей, здѣсь мы не встрѣчаемъ, а если и является нѣчто
подобное такой бесѣдѣ, то исключительно въ формѣ рисун-
ковъ. Съ однимъ изъ нихъ мы уже знакомы, но, кромѣ его,
тетрадь наполнена эскизами женскихъ головокъ, начертан-
ныхъ весьма бойкимъ карандашомъ и мужскихъ портретовъ,
иногда въ цѣлый ростъ, какъ, напримѣръ, тогдашняго цетер-
бургскаго генералъ-губернатора графа Милорадовича, кото-
рый въ то же время былъ и героемъ театральныхъ, заку-
лисныхъ романовъ. Между этими изображеніями мы встрѣчаемъ
и голову самого Пушкина, слившуюся въ одинъ поцѣлуй
съ другой неизвѣстной женской головкой: импровизованный
художникъ такъ дорожилъ подобнаго рода воспоминаніями,
что подъ рисункомъ сдѣлалъ подпись: «Le baiser, 1818,
15 Déc.» Отъ всѣхъ листовъ начальной его тетради вѣтъ
страшно-разсѣяннымъ существованіемъ, не находившимъ вре-
мени помѣтить что-либо иное, кромѣ впечатлѣній, какія
вызывала и искала игра молодыхъ и только-что проснувшихся
физическихъ силъ. Напрасно было бы ожидать тутъ слѣдовъ
его чтенія, бесѣдъ съ людьми, наблюденаія жизни, нравствен-
ныхъ и историческихъ замѣтокъ, что составляетъ такую
поучительную сторону его тетрадей вообще: автору еще
нечего было соображать, нечего помѣщать и не въ чемъ
исповѣдываться.

«Посланіе къ Императрицѣ Елизаветѣ Алексѣевнѣ», только одинъ
разъ было напечатано въ журналѣ «Соревнователь Просвѣщенія»
(1819, № 10-й) и затѣмъ уже не повторялось болѣе вплоть до 1856 г.

ГЛАВА IV.

[135]

Ясно становится, что жизнь для Пушкина представляла еще не что иное, какъ простой сборъ матеріаловъ, разборъ и обсужденіе которыхъ отлагались до другого времени.

Есть, однакожъ, какъ въ этой начальной тетради, такъ и въ отдѣльныхъ листахъ, составляющихъ ея дополненіе, свидѣтельство, что самый упорный, усидчивый трудъ не былъ чуждъ ему даже и въ это время: перемаранныя, искрещенныя и опять возстановленныя строфы «Руслана и Людмилы» занимаютъ въ тѣхъ и другихъ огромное мѣсто. Если принять въ соображеніе, что поэма задумана еще на лицейской скамьѣ и не совсѣмь была готова даже весной 1820 — то время, употребленное на ея созданіе, придется опредѣлить четырьмя или, можетъ быть, пятью годами. Ни одна изъ поэмъ не стоила Пушкину столькихъ усилій, какъ та, которою онъ начиналъ свое поприще и которая, видимому, не должна была очень затруднять автора: только необычайная отдѣлка всѣхъ ея частей могла бы изобличить тайну ея произведеній, но объ этомъ никто не догадывался: тогда вообще думали, что Пушкину достается все даромъ. Дни и ночи необычайнаго труда положены были на эту полушутливую, полусерьёзную фантастическую сказочку, и мы знаемъ, что даже основная ея мысль, идея и содержаніе достались Пушкину послѣ долгихъ и долгихъ исканій. Такъ, мы встрѣчаемъ у него множество программъ для русской сказки, въ числѣ которыхъ наиболее понятная и разборчивая назначаетъ еще героемъ поэмы плѣннаго Бову, попавшаго въ руки злого царя и спасающаго свою жизнь разгадываніемъ его загадокъ и исполненіемъ его неисполнимыхъ задачъ, при помощи, съ одной стороны, дочери царя,

136]

А. С. ПУШКИНЪ.

Царевны Мельчигреи, а съ другой — добраго волшебника. Имена дѣйствующих лицъ приложены тутъ же: Маркобрунъ, Суворъ, Зензивей. Милитриса, Дидонъ, Гвидонъ. Лѣтъ черезъ 15, когда Пушкинъ вз düşалъ опоэтизировать русскую сказку на свой манеръ, онъ употребилъ въ дѣло послѣднія два пмени. Всего замѣчательнѣе, что первая мысль о нынѣшнемъ названіи поэмы представилась Пушкину во французской формѣ, именно такъ: «Rouslane et Ludmilla». Слова эти написаны на самой программѣ о Бовѣ и уже предвѣщаютъ чужестранные, аріостовско-французскіе приемы самой поэмы, которую они породили.

Такъ въ теченіи трехъ лѣтъ шумной петербургской своей жизни, Пушкинъ находилъ пріютъ для мысли и души своей въ одной этой поэмѣ, возвращался къ самому себѣ и чувствовалъ свое призваніе черезъ посредство одного этого труда! Со стороны это можетъ показаться очень мало, но у Пушкина, какъ и у всѣхъ его друзей, начиная съ Жуковскаго, было предчувствіе, что «Русланомъ» онъ могъ завоевать себѣ исключительное положеніе въ литературѣ.

И дѣйствительно, Пушкину суждено было именно поднять и оживить литературный міръ и общество своей поэмой. При появлініи ея въ 1820 г., она дѣлается сигналомъ пробужденія не только старыхъ партій и ихъ воззрѣній на славесность, но и всѣхъ ихъ страстей, которыя казались заснувшими надолго. Классики-старовѣры и прежніе реформаторы принимаются снова за давній, оставленный ими споръ. Затѣмъ все, чтó только страдало отсутствіемъ чтенія, поэтическихъ впечатлѣній, художественнаго удовлетворенія мысли, то-есть огромное большинство русскихъ читателей — бросается на поэму Пушкина, какъ на живое слово, разрѣ-

ГЛАВА IV.

[137]

шающее долгій постъ, въ котором томился русскій людъ съ своими эстетическими потребностями. Не подлежитъ со- мнѣнію, что всеобщее царство скуки и пошлости, охватив- шее нашу словесность незадолго передъ появленіемъ поэмы, много способствовало ея успеху, но она имѣла еще и сама по себѣ обаятельныя качества. Никто не могъ вдоволь на- слушаться сладчайшей стихотворной рѣчи, какой заговорилъ ея авторъ, а еще болѣе никто не могъ довольно надивиться бойкости всѣхъ его пріемовъ, разсказу его, исполненному движенія, разнообразію найденныхъ имъ мотивовъ, занима- тельности содержанія, построеннаго на сказочныхъ небыли- цахъ. Все, чтó прежде выдавалось за народную русскую жизнь въ повѣстяхъ Карамзина, въ балладахъ Жуковскаго, въ одахъ на манеръ «Ермака» Дмитріева и проч., меркло передъ новымъ способомъ изображать сказочный міръ и вводить его въ сферу искусства. Не то, чтобы тутъ от- крываллисьѣѣѣ или даже частію разоблачались тайны народнаго творчества и народной фантазіи, хотя нѣкоторые изъ ихъ ходовъ и пріемовъ угаданы довольно счастливо, но тутъ поражало мастерство и виртуозность, съ какими разработывались произвольныя темы, въ духѣ народныхъ сказаній. Къ этому присоединились еще и другія ориги- нальныя отличія поэмы отъ старыхъ поддѣлокъ подъ рус- скія преданія: ни малѣйшаго признака нервной слабости или фальшиваго одушевленія, ни напыщенности, ни слезли- вости, ни фантасмагоріи страховъ и чертей; напротивъ, все въ ней было весело, бодро, страстно и имѣло молодое здо- ровое выраженіе. Вотъ чѣмъ поразила первая поэма Пуш- кина современниковъ, которые, наслаждались ею, думали, что она передаетъ сущность и характеръ народной поэзіи. Ко-

138]

А. С. Пушкинъ.

нечно, теперь «Русланъ и Людмила» являются не болѣе,
какъ изумительнымъ tour-de-force начинающаго таланта, и
о сродствѣ поэмы съ народнымъ творчествомъ не можетъ
быть и рѣчи.

Вообще, историческое изложеніе совершенно необходимо,
когда идетъ рѣчь о первыхъ опытахъ Пушкина и о вос-
торгахъ, съ какими ихъ встрѣчала публика. Съ этой поры,
съ «Руслана» именно каждое изъ его произведеній только
увеличиваетъ кругъ литературнаго волненія, поднятаго на-
чальной поэмой. Надо перенестись мысленно въ ту эпоху и,
если возможно, сдѣлаться на мгновеніе ея современникомъ
для того, чтобъ основательно понять, какое громадное впе-
чатлѣніе должны были производить слѣдовавшія за тѣмъ
поэмы Пушкина. Все было въ нихъ открытіемъ. «Кавказ-
скій Плѣнникъ» и «Бахчисарайскій Фонтанъ», напримѣръ
(1822—24), изумили и околдовали публику неподдѣльнымъ
языкомъ страсти, искренностію чувства, пыломъ молодого
сердца, біеніе котораго слышалось, такъ сказать, во всѣхъ
ихъ строфахъ, уже не говоря о поэтическо-реальной обста-
новкѣ, въ которой двигались ихъ романтическія событія и
байроническіе характеры.

Впечатлѣніе росло съ каждымъ годомъ. Едва публика
успѣла насытиться двумя поэмами Пушкина, какъ онъ явился
передъ ней опять съ ослѣпительной картиной Петербурга и
съ начальнымъ абрисомъ характера, уже не имѣвшаго и
признаковъ романтической неопредѣленности прежнихъ его
героевъ (первая глава «Онѣгина», 1825). Затѣмъ, когда въ
томъ же году разнесся слухъ о «Цыганахъ» и отрывки изъ
нихъ пошли по рукамъ въ спискахъ, Пушкинъ возведень
былъ общимъ приговоромъ въ геніальные писатели, хотя

ГЛАВА IV.

[139]

далеко еще не всё права на это названіе состояли у него
на лицо. Кстати о спискахъ. Это напоминаетъ намъ, что
Пушкинъ могъ уже и тогда избавиться отъ стѣснительныхъ
условій печати, характеризовавшихъ эпоху. Издателямъ его
и повѣреннымъ въ дѣлахъ стоило не малыхъ трудовъ, чтобъ
помѣшать распространенію каждогоъ новаго его произведенія
въ многочисленныхъ рукописныхъ экземплярахъ прежде по-
сѣщенія самими оригиналами типографскаго станка, кото-
рый, такимъ обрагомъ, становился ненужнымъ автору для
сообщенія съ публикой и для пріобрѣтенія славы. Извѣстно,
что одни только денежныя соображенія, которые у Пуш-
кина всегда стояли на первомъ планѣ, помѣшали всѣмъ
его поэмамъ, слѣдовавшимъ за «Русланомъ», опередить при-
мѣръ, данный поздѣе комедіей Грибоѣдова, и — миновавъ
цензуру и печать, обойти весь русскій міръ, до самыхъ
крайнихъ его угловъ, въ рукописяхъ. Но мы ушли впередъ
и возвращаемся къ нашему разсказу.

Прежде чѣмъ была окончена поэма «Русланъ и Люд-
мила», надъ Пушкинымъ обрушилась давно ожидаемая и
предвидѣнная катастрофа.

 Подробности дѣла, кончившагося высылкой Пушкина изъ Петербурга, не извѣстны, такъ какъ составляют еще секретъ архивовъ; но можно принять за достовѣрныя и доказанныя слѣдующія извѣстія о немъ. Дѣло началось по докладу петербургскаго генералъ-губернатора графа Мило-радовича, который получилъ, не безъ труда и издержекъ, какъ мы слышали, копію съ извѣстной оды «Свобода» и съ нѣсколькихъ политическихъ эпиграммъ и пѣсенъ, ходив-шихъ подъ именемъ Пушкина въ городѣ. Многимъ уже было тогда извѣстно, что доклады генералъ-губернатора о

140]

А. С. ПУШКИНЪ.

лицахъ и происшествіяхъ. несмотря на все его добродушіе
и рыцарскую правдивость, носили строгій, нѣсколько пре-
увеличенный характеръ ¹), и не имѣли важныхъ послѣдствій
только по отвращенію государя вообще къ шуму изъ пу-
стяковъ. На этотъ разъ случилось иначе. По всѣмъ вѣроя-
тіямъ, государь повторилъ только слова доклада, когда,
встрѣтивъ на прогулкѣ, въ Царскомъ-Селѣ, директора ли-
цея Энгельгардта, сказалъ, что Пушкинъ наводнилъ Россію
возмутительными стихами, которые вся молодежь учитъ на-
изусть (Пушкинъ, «Атеней», 1859 г. № 8). Энгельгардтъ
горячо защищалъ характеръ молодого поэта, и слова его
были выслушаны благосклонно. Дѣло въ томъ, что рыцар-
ская струна въ сердцѣ государя, всегда очень чувствитель-
наго къ правдивому заявленію, была уже затронута поступ-
комъ Пушкина въ канцеляріи генералъ-губернатора, куда
онъ былъ потребованъ вслѣдъ за докладомъ. Приглашенный
указать свои стихи, Пушкинъ съ откровенностью и полной
надеждой на высокій характеръ того, отъ имени котораго
исходило приказаніе, написалъ тутъ же на-память всѣ ли-
тературные грѣхи своей музы, за исключеніемъ, впрочемъ—
какъ говорили тогда—одной эпиграммы на гр. Аракчеева,
которая бы ему никогда не простилась. Со всѣмъ тѣмъ
можно полагать, что ни застуничество Энгельгардта, ни
этотъ поступокъ самого Пушкина не въ состояніи были бы
смягчить во многомъ ожидавшаго его приговора, еслибы
не явились еще болѣе могущественные ходатаи за поэта.
Н. М. Карамзинъ, предувѣдомленный П. Я. Чаадаевымъ о
бѣдствіи, грозившемъ Пушкину, поспѣшилъ къ нему на по-

1) См. «Исторію» г. Богдановича.

ГЛАВА IV.

[141]

мощь и запинтересовалъ въ судьбоѣ его статсъ-секретаря гр. И. А. Каподистрія, пользовавшагося еще тогда — до греческаго возстанія — великимъ довѣріемъ государя. Графъ Каподистрія, знакомый съ характеромъ настоящихъ агитаторовъ въ Европѣ, понималъ Пушкина чуть ли не лучше самыхъ близкихъ его знакомыхъ и хорошо видѣлъ, на какой основѣ тщеславія, минутныхъ увеній и молодыхъ страстей держится вся его политическая пропаганда. Будущій президентъ греческой республики употребилъ свое вліяніе для того, чтобы измѣнить первоначальное, довольно суровое рѣшеніе, принятое относительно памфлетиста и, благодаря еще порукѣ Карамзина, успѣлъ въ томъ. Вмѣсто ссылки въ Сибирь, которая угрожала Пушкину, или даже водворенія на покаяніе въ Соловецкомъ монастырѣ — какъ утверждаютъ нѣкоторые — все дѣло ограничилось простымъ служебнымъ переводомъ изъ Петербурга въ канцелярію генерала И. Н. Инзова. Послѣдній, занимая должность «попечители колонистовъ южнаго края», проживалъ въ Екатеринославѣ и состоялъ въ вѣдомствѣ того же министерства иностранныхъ дѣлъ, гдѣ служилъ Пушкинъ и на управленіе которымъ графъ И. А. Каподистрія имѣлъ почти одинаковое вліяніе съ его офиціальнымъ начальникомъ графомъ Нессельроде. Въ довершеніе своихъ благодѣяній, графъ предупредительно снабдалъ еще Пушкина собственноручнымъ, рекомендательнымъ письмомъ къ генералу Инзову, чтó помогло изгнаннику нашему съ перваго же раза установить нѣкоторый родъ свободныхъ отношеній къ новому своему начальству. Все это дѣлалось съ вѣдома и совѣта Карамзина. 5-го мая 1820 г. Пушкинъ и покинулъ столицу.

Есть однакоже еще одна подробность, принадлежащая

142]

А. С. ПУШКИНЪ.

тоже къ этому дѣлу и опускаемая обыкновенно біографами,
но весьма важная, какъ для характеристики самой эпохи,
такъ и по тому обстоятельству, что въ свое время потрясла
Пушкина до глубины души:—мы говоримъ о слухѣ, кото-
рый еще задолго до призыва поэта къ генералъ-губернатору
распространился въ городѣ и упорно держался затѣмъ нѣ-
которое время. На основаніи его, во всѣхъ углахъ гово-
рилось, что Пушкинъ будто бы былъ подвергнутъ тѣлесному
наказанію при тайной полиціи за вольнодумство. Когда
слухъ дошелъ до Пушкина, онъ обезумѣлъ отъ гнѣва и
и чуть не надѣлалъ весьма серьёзныхъ бѣдъ, чему легко
повѣрить, зная его представленія о чести и о личномъ че-
ловѣческомъ достоинствѣ. Черезъ пять лѣтъ онъ еще дро-
жалъ отъ негодованія, вспоминая о тогдашей позорной молвѣ,
распущенной на его счетъ, и памятникомъ этого душевнаго
состоянія остался въ его бумагахъ одинъ странный доку-
ментъ отъ 1825 года. Проживая тогда въ Михайловскомъ
послѣ второй своей ссылки, и изыскивая всѣ способы осво-
бодиться отъ заточенія, Пушкинъ рѣшился обратиться съ
письмомъ на имя императора; но вмѣсто дѣльнаго и соглас-
наго съ обстоятельствами письма, изъ-подъ пера его вылился
какой-то пламенный и фантастическій монологъ, въ кото-
ромъ правдиво было только глубоко-возмущенное чувство,
его подсказавшее. Письмо было набросано по-французски и
выписку изъ него мы здѣсь приводимъ въ переводѣ. Разу-
мѣется, оно никогда и ни въ какомъ видѣ не было послано.
«Мнѣ было 20 лѣтъ въ 1820 г., —говоритъ въ немъ Пуш-
кинъ. Нѣсколько необдуманныхъ словъ, нѣсколько сатири-
ческихъ стиховъ обратили на меня вниманіе. Разнесся слухъ,
что я былъ позванъ въ тайную канцелярію и высѣченъ.

ГЛАВА IV.

[143]

Слухъ былъ давно общимъ, когда дошелъ до меня. Я по-
чель себя опозореннымъ передъ свѣтомъ, я потерялся, дрался —
мнѣ было 20 лѣтъ! Я размышлялъ, не приступить ли мнѣ
къ самоубійству или... Но въ первомъ случаѣ я самъ бы
способствовалъ къ укрѣпленію слуха, который меня безчес-
тилъ, а во второмъ, я не смывалъ никакой обиды, потому
что обиды не было: я только совершалъ преступленіе и
приносилъ жертву общественному мнѣнію, которое прези-
ралъ... Таковы были мои размышленія; я сообщилъ ихъ
одному другу, который вполне раздѣлялъ мой взглядъ. Онъ
совѣтовалъ мнѣ начать попытки оправданія себя передъ
правительствомъ: я понялъ, что это безполезно. Тогда я
рѣшился выказать столько наглости, столько хвастов-
ства и буйства въ моихъ рѣчахъ и въ моихъ сочиненіяхъ,
сколкო нужно было для того, чтобы понудить прави-
тельство обращаться со мною, какъ съ преступникомъ.
Я жаждалъ Сибири, какъ возстановленія чести.

«Я былъ глубоко тронутъ великодушными мѣрами пра-
вительства относительно меня, которыя окончательно уни-
чтожили смѣшную клевету...»

Черновое письмо здѣсь обрывается, но остановимся на
немъ еще одно мгновеніе.

Нѣтъ никакой возможности, на основаніи историческихъ
данныхъ, принять цѣликомъ объясненіе Пушкина и повѣ-
рить, что только изъ желанія смыть съ себя пятно, нало-
женное неблагородной молвой, отдался онъ задирающему
либерализму и всѣмъ увлеченіямъ жизни и пера, которыя
ознаменовали петербургскій періодъ его развитія. Въ от-
рывкѣ есть еще и смѣшеніе эпохъ: сколько намъ извѣстно,
напримѣръ, въ Петербургѣ Пушкинъ ни съ кѣмъ не дрался,

144]

А. С. ПУШКИНЪ.

и слова его могутъ быть отнесены только къ эпохѣ его
пребыванія въ Кишиневѣ. Истина письма заключается, какъ
уже сказали, въ неудержимомъ чувствѣ негодованія, кото-
рымъ оно пропитано, благодаря одному воспоминанію о
давно забытомъ слухѣ. Самый фактъ возникновенія такого
слуха еще очень знаменателенъ, и если мы теперь свободно,
хотя и не безъ стыда за свое довольно давнее прошлое,
говоримъ о немъ съ публикой, то именно въ виду его исто-
рическаго значенія. Стойтъ только подумать, что такой
слухъ зародился и находилъ себѣ полную вѣру въ нѣд-
рахъ того же самаго общества, которое занято было глу-
бокомысленными нравственными и политическими вопросами,
которое готовилось къ соціальному перевороту и для кото-
раго издавалась съ высочайшаго дозволенія волюминозная
книга Делольма «Конституція Англіи», даже и посвящен-
ная августѣшему имени ¹). Позорный слухъ никого не
изумилъ, никому не показался бредомъ, изрыгнутымъ какимъ-
либо маніакомъ: такъ еще сходился онъ съ административ-
ными нравами вообще, съ тѣмъ, чтобѣ всегда можно было
ожидать отъ условій тогдашней русской жизни. Если вспом-
нить еще, что слухъ передавался тогда совсемъ не съ ужа-
сомъ или негодованіемъ отъ человѣка къ человѣку, а съ
шуткой и добродушной веселостью, то характеръ обстанов-
ки, въ которой жило это общество, и самыхъ его понятій
о правахъ людей и чести, покажется, можетъ быть, далеко
не блестящимъ.

¹) Вотъ полное ея оглавленіе по каталогу Смирдина, гдѣ она
приведена за № 2112: «Конституція Англіи, или состояніе англійскаго
правленія, сравненнаго съ республиканскою формою и съ другими
европейскими монархіями, соч. де-Лольма, пер. съ фр. Иванъ Татп-
щевъ, 2 части. М. Въ универс. типогр. 1806 г. (8) 15 руб.»

Глава IV.

[145]

Какъ бы то ни было, Пушкинъ покинулъ Петербургъ, конечно, неохотно, но не съ тѣмъ мрачнымъ отчаяніемъ, которое сопровождало его позже при вторичномъ насильственномъ переселеніи изъ Одесы въ Михайловское (1824). Онъ уносилъ изъ Петербурга сладкія воспоминанія и полагалъ, что разстается съ нимъ не на долго. Съ тѣхъ поръ Петербургъ никогда уже не терялъ надъ нимъ своего обаятельнаго вліянія; мы знаемъ, что, несмотря на бездну новыхъ впечатлѣній, встрѣченныхъ на югѣ Россіи, Пушкинъ уже не отрывалъ глазъ своихъ отъ Петербурга. Онъ жилъ его жизнію, раздѣлялъ мысленно его удовольствія и занятія, и вмѣстѣ съ партіей друзей, тамъ оставленныхъ, боролся съ тѣми, кого они считали врагами. Въ этомъ смыслѣ замѣчаніе наше о косвенномъ вліяніи на судьбу поэта министра народнаго просвѣщенія, князя А. Н. Голицына, оправдывается фактами. Пушкинъ уже около мѣсяца жилъ въ Кишиневѣ, когда книга Куницына, по которой онъ учился—«Право естественное» — подверглась запрещенію и конфискаціи по опредѣленію ученаго комитета министерства народнаго просвѣщенія, въ октябрѣ 1820, согласившагося съ мнѣніемъ о ней Магницкаго и Рунича. Черезъ годъ на гнала его вѣсть въ томъ же Кишиневѣ о полномъ торжествѣ мистической обскурантной партіи, объ исключеніи че тырехъ профессоровъ изъ стѣнъ петербургскаго университета и проч. Извѣстія эти, изъ которыхъ послѣднее совпало еще съ возбужденнымъ состояніемъ умовъ въ Киши невѣ, видѣвшемъ такъ сказать зародышъ греческой рево люціи въ своихъ стѣнахъ, и затѣмъ дальнѣйшее ея разві тіе въ сосѣдней Молдавіи—открыли двухгодичный періодъ настоящаго «Sturm und Drang» въ жизни Пушкина. Тогда

пушкинъ.

10

146]

А. С. ПУШКИНЪ.

ТО написана была извѣстная эротическая поэма его, въ видѣ
отвѣта на корыстное ханжество клерикальной партіи, па-
градившая потом автора мучительными угрызеніями совѣ-
сти на всю жизнь, и тогда же воцаряется въ душѣ его,
подъ именемъ байронизма — мракъ и хаосъ искусственно-
возбужденныхъ и разнузданныхъ страстей, прорѣзываемый
по временамъ полосами чистаго, свѣтлаго, цѣломудреннаго
творчества. Время было страшное, и поэзія одна спасла
тогда Пушкина отъ конечной потери той изящной, нрав-
ственной физіономіи, подъ которой онъ извѣстень русскому
міру: она одна поддержала его и вывела опять на предо-
предѣленную ему дорогу.

V.

НА ЮГЪ РОССИИ.

1820—1823.

Прибытіе въ Кишиневъ Пушкина послѣ поѣздки на Кавказъ и въ Крымъ.—Его. настроеніе.—Планы обличительной комедіи, трагедіи, сатиры и поэмы.—Русскій байронизмъ и его характеристика.— Село „Каменка“ и ея вліяніе.—Начало греческой революціи.— Кишиневское общество.—Назначеніе графа М. С. Воронцова на- мѣстникомъ края и переходъ Пушкина на службу въ Одессу.

Нѣтъ никакой нужды повторять здѣсь еще разъ ска-
заніё о прибытіи Пушкина въ Елисаветградъ къ генералу
Инзову, о болѣзни, постигшей его тамъ, и о появліеніи въ
городѣ семейства Раевскихъ, которое увезло съ собой поэта
на Кавказъ, въ Пятигорскъ, куда само направлялось. Также
точно могутъ быть опущены и извѣстія о тихомъ, мирно-
художественномъ характерѣ жизни, сдѣлавшейся удѣломъ
поэта сперва въ Пятигорскѣ, а потомъ въ Крыму. Все это
неоднократно пересказывалось біографами Пушкина, на осно-
ваніи собственноручныхъ его писемъ къ брату и къ Б.
Дельвигу, которые тоже приводимы были in extenso уже

10*

148]

А. С. Пушкинъ.

нѣсколько разъ. Гораздо любопытнѣе этихъ данныхъ—но-
вый свѣтъ, брошенный на поѣздку Пушкина документами,
недавно опубликованными: важнѣйшій изъ нихъ принадле-
житъ Н. М. Карамзину, который въ письмѣ къ Дмитріеву
(«Переписка Кар. съ Дмитр.», стр. 290) положительно
заявляетъ, что путешествіе на Кавказъ дозволено было
Пушкину, какъ знакъ прощенія поэта за прошлыя его
вины, прибавляя, что правительство еще положило ему вы-
дать при этомъ на дорогу 1000 руб. Фактъ пересылки
этого правительственнаго пособія Пушкину черезъ посред-
ство К. А. Булгакова не подлежитъ сомнѣнію. Въ «Рус-
скомъ Архивѣ» 1863 г. (№ 12) напечатано письмо Ин-
зова, извѣщающее К. А. Булгакова о полученіи этихъ де-
негъ и о передачѣ ихъ по назначенію, но при этомъ ген.
Инзовъ приписываетъ одному себѣ починъ дозволенія вояжа,
прося Булгакова замолвить передъ И. А. Каподистрія доб-
рое слово, въ случаѣ, если послѣдній не одобритъ этого
распоряженія. Оба извѣстія, Карамзинское и Инзовское, мо-
гутъ быть соглашены: правительство, наказавшее Пушкина,
выслало ему въ знакъ примиренія 1000 р., еще не имѣя
свѣдѣній о состоявшемся его путешествіи, и потомъ одоб-
рило этотъ фактъ, какъ отвѣчающій его собственнымъ на-
мѣреніямъ относительно поэта. Рука благороднаго началь-
ника Пушкина по министерству иностранныхъ дѣлъ, И. А.
Каподистріи, чувствуется во всѣхъ этихъ распоряженіяхъ;
да онъ и не ограничился этимъ, а въ слѣдующемъ, 1821 г.,
справлялся еще о положеніи Пушкина прямо изъ Лай-
баха, гдѣ тогда находился съ императоромъ на конгрессѣ.
Все это давало Пушкину основательный поводъ надѣяться
на скорое возвращеніе въ Петербургъ. Вышло однако же

ГЛАВА V.

[149]

наче. Съ того же Лайбахскаго конгресса, на котором
разсуждалли о дѣлахъ Испаніи и Греціи, графъ Иванъ Ан-
тоновичъ отказался отъ должности статсъ-секретаря и въ
елѣдующемъ году покинулъ Россію: Пушкинъ былъ забытъ,
да къ тому же и байроническое направленіе, которому онъ
все болѣе и болѣе подчинялся, оказалось важной помѣхой
къ осуществлію его ожиданій и предположеній.

Исторія развитія байроническаго направленія и есть
собственно исторія Пушкина за все время его пребыванія
на югѣ Россіи. Тамъ онъ пріобрѣлъ его, и тамъ же пе-
режилъ его и побѣдилъ. Но байронизмъ русскій вообще и
Пушкина въ особенности, имѣлъ только отдаленное сходство
съ явленіемъ, извѣстнымъ въ Европѣ подъ этимъ именемъ.
На нашей почвѣ байроническое настроеніе пріобрѣло такія
родовыя черты, такую чисто-мѣстную національную окраску,
и въ крайнихъ своихъ порывахъ оттѣнялось такими свое-
обычными, иногда свирѣпыми и вообще анти-гуманными по-
дробностями, что изученіе нашего байронизма становится дѣ-
ломъ крайне любопытнымъ и поучительнымъ.

Байронизмъ подкрадывался къ Пушкину тихо, и прежде
всего своими эстетическими и художественными приемами, въ
ожиданіи времени, когда практическія слѣдствія этого уче-
нія, устроивающія самую жизнь, окажутъ, въ свою очередь,
неизбѣжное дѣйствіе на его существованіе. Мы скоро увидимъ,
какъ понято было имъ это ученіе и въ какой оригиналь-
ный цвѣтъ оно окрасилось; но здѣсь должны еще сдѣлать
предварительно слѣдующее замѣчаніе. Полное подчиненіе
образцу, волновавшему тогда почти всѣ умы Европы, долж-
но было неизбѣжно свершиться въ душѣ Пушкина при пер-
вомъ знакомствѣ съ Байрономъ: тутъ онъ обрѣталъ, нако-

150]

А. С. ПУШКИНЪ.

нецъ, ученіе, соотвѣтствующее пылу молодого ума и притомъ
такое, которому легко было покориться, ибо оно прежде
всего стояло за право личности относиться свободно ко
всѣмъ явленіямъ жизни историческаго, политическаго и
общественнаго характера. Весь кругъ идей, въ которомъ
онъ доселѣ вращался, показался ему крайне ничтоженъ и
блѣденъ передъ основаніями и стремленіями британскаго
поэта, и только вмѣстѣ съ утихающей молодостью и воз-
вращающейся трезвостью сужденія всплыли наверхъ опять
взгляды и уроки, полученные имъ отъ петербургскаго періода
жизни, въ бесѣдахъ съ людьми, подобными Карамзину,
Жуковскому и проч., какъ сказали, и которые глубоко за-
легли въ его душѣ. Ходъ этой нравственной революціи,
настигшій Пушкина въ Кишиневѣ, мы здѣсь и изложимъ
по документамъ, которые сохранилъ самъ поэтъ для своей
біографіи въ своихъ замѣткахъ.

Старый генералъ Раевскій, котораго Пушкинъ, въ од-
номъ изъ своихъ писемъ, называетъ человѣкомъ безъ пред-
разсудковъ, былъ родственникомъ Потемкина и живымъ
остаткомъ екатерининскаго вѣка, сохранившимъ отъ него,
при критическомъ отношеніи ко многимъ темнымъ его сто-
ронамъ, одно существенное его преданіе, именно ученіе о
правѣ главы избранной дворянской фамиліи понимать службу
государству и свои обязанности передъ нимъ такъ же, какъ
честь и доблесть своего званія, независимо отъ какихъ-либо
постороннихъ требованій и внушеній, чтó не мѣшало ему
самому быть очень твердымъ и подъ-часъ суровымъ истол-
кователемъ личной своей воли съ другими. Семейство его
состояло тоже изъ гордыхъ и свободныхъ умовъ, воспитан-
ныхъ на тѣхъ же доктринахъ личнаго, унаслѣдованнаго

ГЛАВА V.

[151]

права судить ялвеннія жизни по собственному кодексу и не
признавать обязательности никакого мнѣнія или порядка
идей, которые выработались безъ ихъ прямого участія и
согласія. Старшая дочь Раевскаго, Катерина Ник., та, о
которой Пушкинъ отзывался, какъ о женщинѣ необыкновен-
ной, умѣла покорять людей твердостію характера и прямо-
той своего слова. Въ Кишиневѣ, куда она явилась позднѣе
и уже супругой генерала М. Θ. Орлова, ее называли за
эти качества въ шутку друзья дома «Марфой Посадницей».
Подъ ея руководствомъ и подъ руководствомъ ея сестры,
внослѣдствіи кн. Волконской, Пушкинъ принялся на Кав-
казѣ за изученіе англійскаго языка, основанія котораго
зналъ и прежде. Книга, которую они выбрали для практи-
ческихъ упражненій, была—«Сочиненія Байрона». Такимъ
образомъ, благоговѣніе къ великому поэту росло въ Пуш-
кинѣ по мѣрѣ самаго углубленія въ смыслъ его идей; а
извѣстно, какія задушевныя отношенія образуются между
читателемъ и авторомъ отъ подобныхъ долгихъ, непрерыв-
ныхъ бесѣдъ другъ съ другомъ. На Кавказѣ же, къ семей-
ству генерала Раевскаго присоединился и старшій сынъ его,
Александръ Николаевичъ, съ которымъ Пушкинъ сошелся
тотчасъ же и очень близко. Пушкинъ возымѣлъ съ самаго
начала весьма высокое понятіе о качествахъ своего друга.
Онъ прямо писалъ брату, что старшій сынъ Раевскаго бу-
деть болѣе нежели извѣстенъ; а на словахъ, какъ намъ
передавали, выражался еще рѣшительнѣе. При тогдашнемъ
всеобщемъ ожиданіи политическихъ перемѣнъ во всѣхъ
углахъ Европы, Пушкинъ говорилъ объ Алекс. Н—ѣ, какъ
о человѣкѣ, которому предназначено, можетъ быть, управ-
лять ходомъ весьма важныхъ событий. Друзья часто сижи-

152]

А. С. ПУШКИНЪ.

вали, какъ вспоминаетъ самъ поэтъ въ другой, позднѣйшей
своей поѣздкѣ на югъ (путешествіе въ Арзерумъ, 1829),
на берегахъ Подкумка, въ виду величаваго Бешту, и долго
бесѣдовали. Содержаніе этихъ бесѣдъ никто, конечно, пе-
редать не можетъ, но вотъ чтó любопытно: А. Н. Р.
уже пользовался тогда репутаціей скептическаго ума въ
нашемъ обществѣ. Когда, въ 1823 г., Пушкинъ напечаталъ
свое лирическое стихотвореніе «Демонъ», общественное мнѣ-
ніе узнавало въ недовольномъ, разочарованномъ человѣкѣ
пьесы лицо его друга, хотя никакихъ дѣльныхъ основаній
для такого предположенія вовсе не существовало. Даже и въ
печать проникло мнѣніе, что стихотвореніе списано съ жи-
вого и существующаго оригинала. Пушкинъ вздаль при-
готовить по этому поводу замѣтку, которую собирался по-
слать въ журналы, безъ подписи имени и какъ-бы отъ
посторонняго лица, но которая, однако, не попала въ
печать, хотя по изворотливости языка и нѣкоторому тону
лицемѣрія, обусловливаемыхъ тогдашней цензурой, видимо
приготовлялась для опубликованія. Приводимъ замѣтку,
какъ она найдена нами, въ краткихъ афоризмахъ, не со-
всѣмъ обдѣланныхъ и едва набросанныхъ, потому что и въ
этомъ черновомъ видѣ своемъ она еще крайне любопытна,
наивно объясняя усилія, съ какимъ люди того времени до-
думывались до созерцанія «демоновъ».

«Многіе, — пишетъ Пушкинъ, — были того же мнѣнія ¹) и
даже указывали на лицо, которое Пушкинъ будто-бы
хотѣлъ изобразить въ этомъ странномъ стихотвореніи...

1) Въ предшествующемъ, недостающемъ періодѣ была или могла быть, по всѣмъ вѣроятіямъ, рѣшь о «Демонѣ», какъ о копіи съ живого оригинала.

ГЛАВА V.

[153

Кажется, они неправы; по крайней мѣрѣ, я вижу въ «Демонѣ» цѣль болѣе нравственную. Не хотѣлъ ли поэтъ олицетворить сомнѣніе? Въ лучшее время жизни — сердце, не охлажденное опытомъ, доступно для прекраснаго. Оно легковѣрно и нѣжно. Мало-по-малу вѣчныя противорѣчія существенности рождаютъ въ немъ сомнѣніе: чувство мучительное, но не продолжительное... Оно исчезаетъ, уничтоживъ наши лучшіе и поэтическіе предразсудки души... Недаромъ великій Гетѣ называетъ вѣчнаго врага человѣчества — лухомъ отрицающимъ... И Пушкинъ не хотѣлъ ли въ своемъ «Демонѣ» олицетворить сей духъ отрицанія или сомнѣнія и начертать въ пріятной картинѣ печальное вліяніе его на нравственность нашегоъ вѣка?»

Во всякомъ случаѣ, благодаря обществу, въ которомъ теперь обрѣтался Пушкинъ, умъ его настроенъ былъ гораздо серьёзнѣе, чѣмъ когда-либо прежде. Все было серьёзно кругомъ него, начиная съ кавказской природы и кончая людьми. Дѣйствіе подобной обстановки отразилось и на его произведеніяхъ. Прекрасныя этнографическія подробности, которыми наполненъ «Кавказскій Плѣнникъ», тогда же задуманный, показываютъ, что старый, шаловливо-остроумный тонъ его музы былъ уже порванъ и мысли указано новое теченіе. Даже въ неудачной попыткѣ создать байроническій характеръ въ лицѣ героя поэмы, несостоятельность котораго почувствована была самимъ авторомъ прежде публики, есть намекъ на появленіе умственныхъ и творческихъ задачъ, гораздо болѣе важныхъ, чѣмъ всѣ доселѣ его занимавшія. Но главнѣйшая услуга, оказанная Пушкину теперешней его обстановкой, все-таки заключалась въ томъ, что возбудила въ немъ жажду ученія, само-

154]

А. С. ПУШКИНЪ.

образованія, подняла въ умѣ его вопросы, для которыхъ требовалась уже вседневная привычка къ размышленію и кругъ познаній, доселѣ ему еще недоставшій. По образованію онъ не стоялъ въ уровень ни съ своими привычными собесѣдниками, ни съ репутаціей, которой начиналъ пользоваться; онъ бросился на трудъ пополненія своего воспитанія съ ўдвоенной энергіей. Послѣдней не могли ослабить уже и всѣ утѣхи Юрзуфа, мѣстечка въ Крыму, сдѣлавшагося почти знаменитымъ въ исторіи нашей литературы, благодаря пребыванію въ немъ Пушкина. Тамъ онъ отыхалъ отъ кавказскаго леченія, вмѣстѣ съ семействомъ Раевскихъ и другими наѣхавшими гостями и гостьями. Какъ ни велики были забавы и обалѣльныя впечатлѣнія крымской жизни сперва въ Юрзуфѣ, а потомъ въ Бахчисараѣ, сохраненные и стихотвореніями Пушкина ¹), они уже не могли пошатнуть или заслонить собою цѣли, которая теперь поставлена имъ была для себя. Раевскіе покинули Крымъ нѣсколько ранѣе. Словно для окончанія предварительнаго его воспитанія онъ проѣхалъ еще на возвратномъ пути къ нимъ, въ извѣстную Каменку, — село Раевскихъ-Давыдовыхъ, — Кіевской губерніи, о которой будемъ говорить далѣе, и оттуда уже явился въ Кишиневъ къ своему начальнику генер. Инзову. Во время довольно длиннаго вояжа этого, центральное управленіе колонистами переведено было изъ Екатеринослава въ Кишиневъ, который и сдѣлался, поэтому, резиденціей какъ Инзова, такъ и его чиновниковъ. Пушкинъ явился въ Бессарабію съ жаждой

¹) См. пьесы 1820 г.: «Доридѣ», «Дорида», «Неренда», элегіи: («Рѣдьетъ облаковъ летучая гряда») п др.

ГЛАВА V.

[155]

къ умственному труду и съ готовымъ уже байроническимъ
настроеніемъ.

Внѣшняя жизнь Пушкина въ Кишиневѣ и обстановка
его жизни уже извѣстны публикѣ изъ нашихъ «Матеріа-
ловъ для біографіи А. С. Пушкина» (1855), изъ обстоя-
тельной монографіи г. Бартенева «Пушкинъ на югѣ Рос-
сіи», дополненіемъ которой (и въ высшей степени драго-
цѣннымъ) служатъ отрывки изъ «Дневника и воспоминаній
И. П. Липранди», приложенные къ «Р. Архиву» 1866.
Отрывки этого «Дневника» получаютъ особенную важность,
какъ свидѣтельство современника и очевидца о характерѣ
и настроеніи поэта въ данное время. Послѣ этихъ разъ-
ясненій остается еще изслѣдовать тайный процессъ его мысли,
откуда выходили всѣ его поступки, предпріятія и общій
тонъ жизни. Къ описанію этого процесса приступаемъ те-
перь.

Ученіе и самообразованіе продолжались у Пушкина и
тогда, когда онъ поселился въ домѣ Инзова, на горѣ, въ
такъ-называемой «Метрополіи» Кишинева. Пушкинъ при-
нялся за собираніе народныхъ пѣсенъ, легендъ, этнографи-
ческихъ документовъ, за обширныя выписки изъ прочитан-
ныхъ сочиненій и проч. Къ сожалѣнію, вся эта работа
поэта надъ самимъ собой, за очень малыми исключеніями,
о которыхъ рѣчь впереди, пропала для насъ безслѣдно.
По словамъ И. П. Липранди, Пушкинъ прибѣгалъ даже
къ хитрости для пополненія недостающихъ ему свѣдѣній:
онъ искусственно возбуждалъ споры о предметахъ, его ин-
тересовавшихъ, у людей болѣе въ нихъ компетентныхъ,
чѣмъ онъ самъ, и затѣмъ пользовался указаніями спора для
пріобрѣтенія нужныхъ ему сочиненій. Въ Кишиневѣ же

156]

А. С. ПУШКИНЪ.

онъ началъ рядъ тѣхъ умныхъ «Замѣтокъ», которые про-
должались у него и гораздо долѣе 1828 года, когда были
впервые напечатаны («Сѣверные Цвѣты», 1828) подъ об-
щимъ заглавіемъ: «Мысли и замѣчанія». Вообще, онъ самъ
хорошо выразилъ серьёзную сторону своей жизни въ из-
вѣстномъ посланіи къ Чаадаеву изъ Кипшинева, помѣчен-
номъ числами 6—20 апреля 1821 и столько разъ уже
приводимомъ біографами для подтвержденія факта о тру-
долюбіи и дѣльномъ пастроеніи поэта за все это время:

«Учусь удерживать впimanье долгихъ думъ
И въ просвѣшеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ».

Любочытенъ только вопросъ—что значило тогда въ рус-
скомъ обществѣ: стать съ вѣкомъ наравнѣ?

Здѣсь кстати будетъ замѣтить, что стихотвореніе на-
писано, какъ скоро увидимъ, въ самомъ разгарѣ полити-
ческихъ страстей и байроническаго броженія у Пушкина.
Спокойный, мудро-эпическій тонъ пьесы находится въ со-
вершенномъ противорѣчии со всѣмъ, чтò мы знаемъ о бѣ-
шеной жизни Пушкина въ эту эпоху, и еще разъ показы-
ваетъ, какъ заблуждаются біографы и въ какое заблужде-
ніе вводятъ читателей, когда на основаніи стихотвореній,
въ которыхъ личность поэта является преображеной поэ-
зіей и творчествомъ, вздумаютъ судить о дѣйствительномъ,
реальномъ ея видѣ, въ извѣстный моментъ. Правда, что
они могутъ сказать: въ поэтическомъ отраженіи писатель
болѣе походитъ на самого себя, чѣмъ въ дрязгахъ и тре-
волненіяхъ жизни, но тогда уже не слѣдуетъ вовсе и за-
ниматься послѣдней, а довольствоваться только однимъ ху-
дожническимъ ея обликомъ.

Плодомъ занятій и размышленій Пушкина осталась,

ГЛАВА V.

[157]

между прочимъ, отъ этого времени статья «Нѣкоторыя
историческія замѣчанія», не попавшая въ печать. Причину
этого исключенія можно искать въ рѣзкости ея формы и
языка: домашнія, такъ сказать, изслѣдованія почти всегда
такъ пишутся. Нѣкоторые критики, въ томъ числѣ и г.
Бартеневъ, видятъ въ статьѣ Пушкина признаки ранней
зрѣлости ума и сужденія, ссылаясь особенно на его упреки
императрицѣ Екатеринѣ за отобраніе монастырскихъ имѣ-
ній, которыя могли быть употреблены духовенствомъ на
дѣло народнаго образованія. Мы не имѣемъ такого высо-
каго мнѣнія о статьѣ, которая для насъ представляетъ
только занимательность, какъ превосходный примѣръ либе-
ральныхъ толковъ времени и свѣтской учености, нами уже
описанной. Собственно говоря, статья посвящена исключи-
тельно царствованію Екатерины II-й, а всѣ предшествую-
щія упомянуты только вскользь и огуломъ, но основы хо-
дившихъ тогда мнѣній о новѣйшей Русской Исторіи сохра-
нены въ ней въ достаточной полнотѣ. Любопытно, что
Петръ Великій, на реформы котораго смотрѣли въ прош-
ломъ столѣтіи не совсемъ благопріятно даже такие проти-
воположные умы, какъ президентъ академіи наукъ, княгиня
Дашкова, и историкъ князь Щербатовъ, возстановляется
запиской Пушкина въ полномъ величіи, но на основаніяхъ
довольно фантастическаго характера: «Петръ I-й, — говоритъ
авторъ ея, — не страшился народной свободы и неминуемаго
дѣйствія просвѣщенія, ибо довѣрялъ своему могуществу и
презиралъ человѣчество, можетъ быть, болѣе, чѣмъ Напо-
леонъ». Движеніе, имъ данное государству, продолжалось
и послѣ него: «...Наслѣдники сѣвернаго исполина, — продолжаетъ авторъ, — изумленные блескомъ его величія, съ сусевѣр-

158]

А. С. ПУШКИНЪ.

ной точностію подражали ему во всемъ, чтó только не
требовало новаго вдохновенія. Такимъ образомъ, лѣйствія
правительства были выше его образованности и добро произ-
водилось не нарочно, между тѣмъ какъ азіатское невѣ-
жество обитало при дворѣ»... Черезъ нѣсколько строкъ
послѣ этого, Пушкинъ прямо переходитъ къ верховникамъ,
вызвавшимъ герцогиню Анну Ивановну на престолъ и также
быстро опредѣляетъ ихъ замыслы; но это мѣсто у Пуш-
кина мы считаемъ важнѣйшимъ мѣстомъ изъ всей его за-
писки. Оно представляетъ намъ какъ-бы дальній отodorукъ
«Арзамаса», тѣмъ болѣе замѣчательный, что онъ раздался
въ средѣ и на почвѣ радикальныхъ убѣжденій. Вотъ это
мѣсто: «Аристократія послѣ него (Петра) неоднократно за-
мышляла ограничить самодержавіе; къ счастію, хитрость
государей торжествовала надъ честолюбіемъ вельможъ и об-
разъ правленія остался неприкосновеннымъ. Это спасло насъ
отъ чудовищнаго феодализма и существованіе народа не
отдѣлилось вѣчною чертою отъ существованія дворянъ ¹).
Еслибы гордые замыслы Долгорукихъ и прочихъ соверши-
лись, то владѣльцы душъ, сильные своими правами, всѣми
силами затруднили бы или даже уничтожили способы осво-
божденія людей крѣпостного состоянія, ограничили бы число
дворянъ и заградили бы для прочихъ сословій путь къ
достиженію должностей и почестей государственныхъ. Одно
только страшное потрясеніе могло бы уничтожить въ Рос-
сіи закоренѣлое рабство; нынѣ же политическая наша сво-

1) Если сличить это мѣсто съ цитатой о феодализмѣ, которую мы не безъ намѣренія привели выше, то разница между созерцаніемъ Пушкина въ 1821 и взглядами его въ 1831 окажется очень значительной. Мы объясняемъ далѣе причины этой кажущейся разновидности.

ГЛАВА V.

[159]

бода неразлучна съ освобожденіемъ крестьянъ: желаніе лучшаго соединяется всѣ состоянія противъ общаго зла и твердое, мирное еднодушіе можетъ скоро поставить насъ на ряду съ просвѣщенными народами Европы»...
Это мѣсто заслуживаетъ названія пророчества, но изъ всего послѣдующаго окажется, что въ своихъ нападкахъ на аристократію, Пушкинъ подразумѣвалъ только своекорыстную, эгоистическую и невѣжественную касту олигарховъ, а всѣмъ не цѣлую сословную партію. Затѣмъ авторъ записки обрушивается уже всей силой негодованія на царствованіе Екатерины II-й, и оно понятно—почему? Восторженные поклонники императрицы, какъ тогда, такъ и гораздо позднѣе еще, составляли у насъ партію консерваторовъ, которая противопоставляла всѣмъ благимъ начинаніямъ Александровской эпохи блескъ, величіе и мудрость царствованія великой бабки императора. Борьба съ этой партіей выразилась у Пушкина столь же рѣзкимъ, сколько и одностороннимъ обличеніемъ идеала, который создали себѣ консерваторы изъ лица императрицы. Отсюда желчный, неумѣренный тонъ его записки. Правленіе Екатерины обвиняется въ важныхъ ошибкахъ противъ политической экономіи ¹), въ жестокости десpotизма, при лицемѣрномъ усвоеніи либеральной внѣшности передъ Европой (повторяется сказка о Княжнинѣ, будто бы умершемъ подъ розгами Шешковскаго за свою трагедію), въ раздачѣ крестьянъ любимцамъ своимъ, закрѣпощеніи Малороссіи и Польши, въ растлѣніи общественныхъ нравовъ, въ расточительности и проч. Не нахо-

¹) Пушкинъ никогда не занимался полит. экономіей, но вспомнимъ моду на Адама Смита, Беккарія, Филанжьери и проч. Безъ слога о полит. экономіи нельзя было обойтись.

160]

Л. С. ПУШКИНЪ.

ДИТЪ ПОЩАДЫ И ИЗВѣСТНЫЙ ПРИЗЫВЪ ДЕПУТАТОВЪ ВЪ КОМ-
МИССІЮ ОбЪ УЛОЖЕНІИ: «ФАРСА НАШИХЪ ДЕПУТАТОВЪ, — ГОВОРИТЬ
ПУШКИНЪ, — СТОЛЬ НЕПРИСТОЙНО РАЗЫГРАННАЯ, ИМѣЛА ВЪ ЕВРОПѣ
СВОЕ ДѣЙСТВІЕ» И ПРОЧ. СЛОВОМЪ, ЭТО ВЕЛИКОЕ ИМЯ ПРИНЕ-
СЕНО БЫЛО ВЪ ЖЕРТВУ ТОГДАШНЕМУ РАДИКАЛИЗМУ ВПОЛНѣ И
СОВЕРШЕННО БЕЗСТРАШНО.

Извѣ приведенныхъ нами выписокъ достаточно видно,
какимъ рѣзкимъ сторонникомъ «эманципаціи», свершившейся
только 40 лѣтъ спустя, былъ Пушкинъ въ свое время.
Въ этомъ качествѣ заявлялъ онъ уже себя съ весьма ран-
нихъ поръ, какъ знаемъ, да иначе и не могло быть у пи-
томца и друга Тургеневыхъ, которые крестьянскій вопросъ
считали единственной серьёзной стороной тогдашняго либе-
рализма и тогдашнихъ либеральныхъ ассоціацій. Недоволь-
ствуясь партикулярными, такъ сказать, заявленіями своего
сочувствія къ вопросу, Пушкинъ хотѣлъ написать еще ко-
медію или драму нотрясающаго содержанія, которые могли
бы выставить въ позорномъ свѣтѣ безобразіе крѣпостниче-
ства, а вмѣстѣ съ тѣмъ показать и темныя стороны самого
образованнаго общества нашего. Программа такой комедіи
или драмы, затерявшаяся въ бумагахъ поэта, изложена въ
довольно странной формѣ. Всѣ дѣйствующія лица будущей
драмы названы въ ней по именамъ предполагаемыхъ ея ис-
полнителей на сценѣ, т.-е. фамиліями тогдашнихъ знамени-
тѣйшихъ актеровъ петербургскаго театра.

Вотъ чтѣ говорить программа: «Валберхова — вдова,
Сосницкій — ея братъ, Брянскій — любовникъ Валберховой,
Рамазановъ, Боченковъ. Сосницкій даетъ завтракъ, Брян-
скій принимаетъ гостей. Рамазановъ узнаетъ Брянскаго.

ГЛАВА V.

[161]

Изъясненіе. Пополамъ. Начинается игра. Сосницкій все
проигрываетъ, гнетъ на карту Величкина. Отчаяніе его».

Конечно, трудно было бы доискаться смысла въ этой
лаконической программѣ, если бы не существовала еще дру-
гая, которая можетъ служить поясненіемъ первой и которую
здѣсь же прилагаемъ:

I.

С. и В. (то-есть Сосницкій и Валберхова — братъ и
сестра). В. Игралъ? С. Игралъ. В. Долго ли тебѣ быть
Богъ знаетъ гдѣ? Добро бы либералъ... да ты-то чтó? ¹).
Зачѣмъ не въ свѣтѣ... гдѣ вся молодежь? С. Вы всѣ бран-
чивы... Скучно... То ли дѣло ночь играть. В. Скоро ли
отстанешь? С. Никогда, сестрица milая... Уѣзжай. У меня
будетъ завтракъ. В. Игра?... С. Нѣтъ... В. Прощай.

II.

С. Карты!.. Величкинъ (то-есть старый слуга или
дядька Сосницкаго). Проигаетесь... С. Полно врать... Я
поспѣю.

ШШ.

В. и Бр. (то-есть Валберхова и любовникъ ея Брян-
скій, тоже игрокъ. Вѣроятно, первая умоляетъ своего лю-
безнаго спасти ея брата).

¹) Тутъ есть историческій намекъ. Вдова Валберхова, по этой программѣ, должна была говорить, вѣроятно, о либералахъ-аристократахъ эпохи, братавшихся съ разночинцами и убѣгавшихъ отъ общества и его удовольствій для того, чтобъ предаваться серьёзнымъ занятіямъ и бесѣдамъ о важныхъ предметахъ. Пушкинъ часто упоминалъ и потомъ объ этой чертѣ эпохи.

ПУШКИНЪ.

11

162]

А. С. ПУШКИНЪ.

IV.

Бр. и Рамазановъ — узнаютъ, уговариваются (то-есть два шулера, одинъ великосвѣтскій, а другой изъ низшихъ слоевъ общества, узнаютъ другъ друга и уговариваются проучить Сосницкаго).

V.

Валб. Что за шумъ? Величкинъ. Играютъ. Валб. Поди за Брянскимъ.

VI.

Валб. И Брянской такой же.

VII.

Брян. и Валб. (Вѣроятно объясненіе между ними). Бр. Я пополамъ! (то-есть пополамъ съ Рамазановымъ). Ему урокъ... проигрывается...

VIII.

Сос. Въ отчалніи (т.-е. уже проигравшійся). Бр. (Вѣроятно, подстрекающій его). Величкинъ уговариваетъ, тотъ ставитъ его на карту, проигрываетъ. Величкинъ плачетъ, Сосницкій тоже. Брянскій и Рамазановъ (вѣроятно, открываютъ заговоръ). Конецъ.

Изъ сличенія обѣихъ программъ оказывается возможность предложить правдоподобное изъясненіе всего плана будущей комедіи. По нашему мнѣнію, дѣло должно было заключаться въ томъ, что аристократическая вдова (Валберхова), имѣющая любимаго ею брата, желаетъ спасти его отъ несчастной страсти къ игрѣ. Она совѣтуется съ своимъ любовникомъ, тоже изъ высшаго свѣта и тоже игрокомъ,

ГЛАВА V.

[163]

но уже опытнымъ и знакомымъ съ продѣлками шулеровъ. Любовникъ объщаетъ ей содѣйствіе, и на первомъ же игорномъ вечерѣ у Сосницкаго встрѣчаетъ полнаго шулера, Рамазанова, узнаетъ его, и принуждаетъ обыграть хозяина пополамъ съ собою, но въ шутку. Такъ и дѣлается. Подъ конецъ сеанса они заставляютъ Сосницкаго поставить на карту своего стараго дядьку Величкина. Происходитъ раздирающая сцена, кончающаяся наставленіями и поученіями и проч.

Вотъ какого рода обличительную комедію задумывалъ Пушкинъ въ Кишиневѣ. По нашему мнѣнію, извѣстные посмертные отрывки изъ какой-то стихотворной комедіи Пушкина, приведенные нами въ «Матеріалахъ 1855 г.» и повторенные изданіемъ Исакова, принадлежать къ той же мысли о комедіи изъ крѣпостного и шулерскаго міра—только планъ ея уже измѣнился нѣсколько, и вмѣсто брата и сестры являются на сцену мать и сынъ. Она также не была написана, и понятно почему.

По свойству своего таланта, Пушкинъ не могъ долго держаться въ ограниченныхъ рамахъ свѣтской драмы или обличительной комедіи, при самомъ твердомъ намѣреніи отдаться имъ вполнѣ. Мы видимъ, что едва онъ поставилъ вѣхи для своего произведенія, какъ тотчасъ же перешелъ къ мысли о политической трагедіи. Здѣсь, конечно, открывалось болѣе простора для лирическаго вдохновенія, которое ему всегда легко доставалось и не требовало въ такой мѣрѣ обдумыванія мотивовъ и жизненнаго наблюденія. Трагедія отвѣчала притомъ гораздо лучше состоянію его души и мысли и лучше могла выразить весь пыль смутныхъ опозиціонныхъ порывовъ, которые ихъ одолѣвали. Вотъ почему

11*

164]

А. С. ПУШКИНЪ.

почти рядомъ съ программой комедіи является у него и программа трагедіи «Вадимъ», часть которой уже извѣстна публикѣ по собранію его сочиненій. Подъ этимъ именемъ, Пушкинъ замышлялъ написать картину заговора и возстания «славянскихъ племенъ» противъ «иноплеменнало» ига, напомнить именемъ Вадима извѣстную трагедію Княжнина, удостоенную офиціальнаго преслѣдованія въ прошлое столѣтіе, и наконецъ открыть эру мужественныхъ Альфіеровскихъ трагедій въ русской литературѣ, на мѣсто любовныхъ классическихъ, которые въ ней господствовали. Все содержаніе новой трагедіи должно было вертѣться около движенія народныхъ массъ и служить апофеозой гражданскимъ доблестямъ ихъ руководителя Вадима, причемъ и «славянскія племена» и «иноплеменники» составляли только весьма прозрачную аллегорію, за которой легко было разобрать настоящихъ дѣятелей и настоящихъ враговъ, подразумѣваемыхъ трагедіей. Пушкинъ такъ ясно хотѣлъ выразить свою истинную цѣль, что въ сценѣ трагедіи, напечатанной въ изданіяхъ его сочиненій, стихъ, вложенный имъ въ уста Рогдая, одного изъ заговорщиковъ, описывающего всеобщій ропотъ новгородцевъ:

> «Къ пришельцамъ ненависть
> Я зрѣлъ на каждой встрѣчѣ»—

былъ просто написанъ такъ, какъ будто дѣло шло о со-
бытіи очень близкомъ и современномъ:

> «Вражду къ правительству
> Я зрѣлъ на каждой встрѣчѣ».

Но и эта трагедія не удостоилась отдѣлки и продолженія, и опять понятно по какой причинѣ. Истиннаго въ

ГЛАВА V.

[165]

ней было только настроеніе автора, а затѣмъ ни исторія,
ни преданіе — никакихъ дѣльныхъ матеріаловъ для нея не
приготовили. Все было въ ней выдумка и подлогъ, а долго
обращаться съ подобными элементами производства Пушкинъ
не могъ, какъ уже было сказано. Онъ бросилъ трагедію и
перешелъ къ мысли о поэмѣ съ такимъ же псевдо-историче-
скимъ и ллперальнымъ содержаніемъ, но ложь и несостол-
ность замысла и тутъ остановили его. Онъ отказался и отъ
поэмы. Отъ нея уцѣлѣли для насъ только два отрывка (Два
путника и Сонъ). которые приведены въ изданиі его «Со-
чиненій» и которые уже блещутъ неподдѣльной красотой
своихъ подробносей, какъ читатель можетъ самъ удосто-
вѣриться.

Должно согласиться, что эта тайная дѣятельность мысли
и творчества у Пушкина носить совершенно другой харак-
теръ, чѣмъ та, которую онъ открылъ публикѣ и которую
мы знаемъ по его сочиненіямъ отъ эпохи 1821—1824 г.
Подъ лучезарными произведеніями его поэтическаго генія,
отданными свѣту, текла, не прерываясь всю жизнь, другая,
потаенная струя творчества общественнаго, политическаго,
исповѣдническаго и задушевнаго характера, имѣвшая боль-
шое вліяніе и на общій тонъ его поэзіи. Изъ этого источ-
ника, можетъ быть, получала послѣдняя то жизненное, ре-
альное выраженіе, которое въ ней неотразимо чувствуется,
несмотря на чистую сферу искусства, въ которой она по-
стоянно держалась, какъ въ настоящемъ своемъ элементѣ.
Это такъ важно, что даже для пониманія настоящаго смысла
многихъ его лирическихъ пѣсенъ, представляющихъ какъ-
бы малыя законченныя и самостоятельныея поэмы, необхо-
димо еще знаніе душевныхъ и умственныхъ волненій поэта,

166]

А. С. ПУШКИНЪ.

которыя составляютъ, такъ сказать, ихъ подкладку. Въ та-
комъ именно поясненіи нуждаются особенно всѣ стихотво-
ренія Кишиневской эпохи, посвященныя пмени «Овидія»,
поклоненіе которому зародилось у Пушкина тотчасъ по при-
ѣздѣ на новое мѣсто жительства и служенія.

По справедливому замѣчанію г. Бартенева (въ статьѣ
«Пушкинъ на югѣ Россіи»), Пушкину показалось, что между
нимъ и несчастнымъ щеголемъ временъ Августа, авторомъ
«Искусства любить» и «Превращеній», есть, кромѣ сходства
талантовъ, еще разительное сходство въ судьбѣ и обще-
ственномъ положеніи. Пушкину пріятно было думать, что
на разстояніи тысячъ-двухъ лѣтъ онъ испытываетъ одина-
ковую участь и страдаетъ одинаковыми нравственными стра-
даніями съ изгнанникомъ перваго римскаго императора.
Онъ оплакивалъ судьбу Овидія, трогательно взывалъ къ
его тѣни, и не довольствуясь спорами о мѣстѣ погребенія
его, совершилъ поѣздку въ обществѣ Липранди, по свидѣ-
тельству послѣдняго, къ предполагаемому мѣсту Овидіевой
гробницы. Все это факты вполне опредѣленные, но остается
затѣмъ неразъясненнымъ вопросъ: какъ могъ горделивый
образъ Байрона мирно уживаться въ душѣ Пушкина ря-
домъ съ образомъ бѣднаго римскаго денди, лишеннаго вся-
кой нравственной энергіи, разливавшагося постоянно въ лести,
жалобахъ и мольбахъ къ Августу изъ надежды возвратиться
опять въ Римъ, къ мѣсту своихъ прежнихъ подвиговъ? Дѣло
въ томъ, что и Байронъ и Овидій были олицетвореніе про-
тивоположныхъ стремленій самого Пушкина въ ту эпоху.
Онъ жилъ тогда двойной жизнью, именно — потребностью
отрицанія современныхъ условій общественнаго быта, кото-
рая въ удаленіи отъ главныхъ административныхъ центровъ

ТЛАВА V.

[167

находила себѣ большій просторъ. Это настроеніе хорошо
уживалось съ Байрономъ, питаясь духомъ и мыслью британ-
скаго поэта, но вмѣстѣ съ тѣмъ Пушкинъ жилъ еще на-
дждамм и планами, прямо противоположными этому на-
строенію, діаметрально исключавшими его. Пушкинъ жаж-
далъ именно, на подобіе своего предшественника, Овидія,
наслажденій столічнаго жителя, свѣтскихъ и блестящихъ
литературныхъ успѣховъ, которые тянули его въ Петербургъ,
гдѣ они преимущественно обрѣтались и раздавались. Мы
уже видѣли, что съ самаго своегоенія на югѣ, Пуш-
кинъ имѣлъ причины ждать скораго вызова своего обратно
въ Петербургъ; тѣмъ не менѣе онъ постоянно дѣлалъ на
мѣстѣ все возможное, чтобы помѣшать такому вызову. Цѣли
его двоились, какъ и самая мысль: Байронъ и Овидій при-
званы были выражать тѣ силы, которые боролись въ соб-
ственной его душѣ. Когда надежда появленія опять на бе-
регахъ Невы все болѣе и болѣе съ теченіемъ времени вы-
мирала у Пушкина, Байронъ или, лучше, то русское видо-
измѣненіе байронизма, о которомъ упоминали, окончательно
овладѣло имъ и подчинило его себѣ безраздѣльно.

Мы пришли къ основному началу, опредѣлившему и
окрасившему собою одинъ замѣчательный периодъ въ жизни
Пушкина, и уже необходимо должны ближе заняться вопро-
сомъ: — чѣмъ сдѣлался вообще «байронизмъ» на русской
почвѣ и какой стороной привился онъ въ частности къ на-
шему поэту?

Уже съ первыхъ шаговъ Пушкина въ Кишиневѣ можно
усмотрѣть признаки особенного пониманія той свободы мысли,
которую байронизмъ будто бы предоставляетъ человѣку, и
той смѣлости поступковъ, на которую будто бы онъ уполно-

168]

А. С. ПУШКИНЪ.

мочиваетъ. Послѣ недолгаго пребыванія на квартирѣ, Пуш-
кинъ перебхалъ въ домъ, занимаемый намъстникомъ Бесса-
рабіи И. Н. Инзовымъ, въ старомъ городѣ, какъ сказали.
Личность этого почтеннаго человѣка недостаточно изслѣдо-
вана у насъ, хотяѣѣѣ заслуживала бы вниманія. Мы
почти ничего не знаемъ о достойномъ генералѣ. Всѣ наши
свѣдѣнія о немъ ограничиваются нѣсколькими офиціальными
данными, заключающимися въ извѣстномъ изданіи: «Але-
ксандръ I и его сподвижники», да извѣстіями, что Инзовъ,
черезъ воспитателя своего, князя Н. Н. Трубецкаго, а
потомъ черезъ своего начальника, кн. Н. В. Репнина, при
которомъ служилъ адъютантомъ, рано ознакомился съ уче-
ніями нашихъ, такъ-называемыхъ, мартинистовъ прошлаго
вѣка, и до конца жизни сохранялъ ихъ строгій взглядъ
на жизнь и обязанности христіанина. Есть и еще одно сви-
дѣтельство о почтенномъ генералѣ—это портретъ Инзова,
оставленный намъ Ф. Ф. Вигелемъ въ его «Записках»; но
портретъ видимо написанъ подъ вліяніемъ оскорбленнаго
самолюбія, ибо «Записки» Вигели, несмотря на ихъ живое
и мѣстами талантливое изложеніе, были у автора еще и
орудіемъ посмертной мести противъ лицъ, когда-либо не-
довѣрявшихъ его нравственному характеру или помѣшав-
шихъ ему достичь вліятельнаго поста на службѣ, котораго
онъ и не заслуживалъ по милости множества закоренѣлыхъ
предразсудковъ. Вотъ почему, когда онъ рисуетъ честнаго
и благороднаго Инзова мрачнымъ, сосредоточеннымъ въ себѣ
честолюбцемъ, человѣкомъ необзданныхъ страстей, которыя
онъ старался подавить въ себѣ, по принципу мистическаго
самоумершвленія, то мы уже догадываемся, почему такія, а
не иныя краски очутились на его кисти. Инзовъ, между

ГЛАВА V.

[169]

прочимъ, исповѣдывалъ—какъ и вся его партія—извѣстное
ученіе о благодати, способной просвѣтить всякаго человѣка,
какимъ бы слоемъ пороковъ и заблужденій онъ ни былъ
прикрытъ, лишь бы нравственная его природа не была
окончательно извращена. Вотъ почему, напримѣръ, въ рас-
пущенномъ, подъ-часъ даже безумномъ Пушкинѣ, Инзовъ
видѣлъ болѣе задатковъ будущности и моральнаго развитія,
чѣмъ въ иномъ изящномъ господинѣ, съ приличными мане-
рами, серьёзномъ по наружности, но глубоко испорченномъ
въ душѣ. По свидѣтельству покойнаго Н. А. Алексѣева,
онъ былъ очень искусенъ въ такомъ распознаваніи натурѣ,
несмотря на кажущуюся свою простоту. Вотъ чтō писалъ
самъ Пушкинъ въ 1825 г. про Инзова, придавая своей
автобіографической замѣткой форму діалога между собой и
какимъ-то воображаемымъ высокопоставленнымъ лицомъ. Изъ
этого діалога мы извлекаемъ слѣдующія строки: «Инзовъ
меня очень любилъ и за всякую ссору съ молдаванами объ-
являлъ мнѣ комнатный арестъ и присылалъ мнѣ — скуки
ради—французскіе журналы... Генералъ Инзовъ—добрый,
почтенный... (человѣкъ). Онъ русскій въ душѣ. Онъ не
предпочитаетъ перваго англійскаго шелопая своимъ соотече-
ственникамъ. Онъ уже не волочится, страсти въ немъ уже
давно погасли; онъ довѣряетъ благородству чувствѣ, потому
что самъ имѣетъ ихъ; не боится насмѣшекъ, потому что
выше ихъ и никогда не подвергается заслуженной колкости,
потому что онъ со всѣми вѣжливъ»... Очеркъ, конечно,
слабъ, такъ какъ видимо служить Пушкину только оттѣн-
комъ для какого-то другого характера, но и эти отрица-
тельныя черты уже много говорятъ въ пользу перваго на-
чальника нашегоъ поэта.

170]

А. С. ПУШКИНЪ.

Но какъ онъ отвѣчалъ на все благорасположеніе своего
ментора? Мы знаемъ, что и прежде, и послѣ этой эпохи,
Пушкинъ нисколько не церемонился въ обращеніи со всл-
каго рода авторитетами, ему встрѣчавшимися, что онъ ни-
когда, ни передъ кѣмъ не могъ воздержаться отъ проказы
или шутки; но здѣсь, по всему, что до насъ дошло, при-
мѣшалось къ этой чертѣ нѣчто любное и разсчитанное.
Онъ какъ будто съ наслажденіемъ дразнилъ стараго гене-
рала. Тотъ же Вигель, и на этотъ разъ со всѣми призна-
ками достовѣрности, разсказываетъ, что, объдая у Инзова,
Пушкинъ нарочно заводилъ вольнодумный разговоръ, и зная
строго-религіозныя убѣжденія хозяина, старался развивать
наиболѣе противоположныя имъ теоріи. Замѣчательно, что
онъ никогда не могъ окончательно разсердить Инзова, такъ,
какъ и Карамзина прежде. Напротивъ, когда въ 1823 г.
Инзовъ сдалъ должность начальника новороссійскаго крал, ко-
торую исправлялъ съ юля 1822 г., графу М. С. Воронцову,
то всего болѣе огорченъ былъ добровольнымъ переходомъ
на службу къ своему преемнику—бывшаго своего чиновника,
столько имъ любимаго—Пушкина. «Вѣдь онъ ко мнѣ былъ
посланъ»—жаловался добрый старикъ.

Кромѣ этой развязности въ обращеніи съ людьми, русскій
байронизмъ отличался еще и другими своеобычными черта-
ми. Онъ, напримѣръ, никогда не отдавалъ себѣ отчета о
причинахъ ненависти къ политическимъ дѣятелямъ и къ
современному нравственному положенію Европы, которой от-
личалось это ученіе за-границей. Нашему байронизму не
было никакого дѣла до того глубокаго сочувствія къ на-
родамъ и ко всякому моральному и матеріальному страда-
нію, которое одушевляло западный байронизмъ. Наоборотъ,

ПЛАВА V.

[171]

ВМѣСТО этой основы, русскій байронизмъ уже строился на
странномъ, ничѣмъ неизъяснимомъ, ничѣмъ неоправдываемомъ
презрѣніи къ человѣчству вообще. Изъ источниковъ байро-
нической поэзіи и байроническаго созерцанія добыто было
нашими передовыми людьми только оправданіе безграничнаго
произвола для всякой слѣпо-бунтующей личности и какое-то
право на всякаго рода «демоническія» безчинства. Все это
еще переплеталось у насъ съ подражаніемъ аристократиче-
скимъ приемамъ благороднаго лорда, основавшаго направле-
ніе и всегда помнившаго о своемъ происхожденіи отъ шот-
ландскихъ королей, какъ извѣстно. Мы приводимъ здѣсь
разительный примѣр именно такого пониманія байронизма.

Въ бумагахъ. Пушкина осталась записка по-французски, не-
извѣстно кѣмъ писанная, но, вѣроятно, вызванная какимъ-
либо предшествующимъ разговоромъ ея автора съ нашимъ.
поэтомъ. Дикое сочетаніе аристократической кичливости съ
грубостію мысли и чувства въ ней поразительны. «Vous
êtes, mon digne maître, говоритъ записка, brave, mordant,
méchant—cela n’est point assez: il faut être tyran, féroce,
vindicatif. C’est où je vous prie de me conduire. Les hommes
ne valent pas qu’on les évaluent par les étincelles de sen-
timents par lesquelles je me suis imaginé des les évaluer.

C'est par *berquovetz* qu'il faut les éstimer. Il faut devenir
aussi égoiste et aussi méchant qu'ils le sont en général,
pour en venir à bout. C'est alors seulement qu'on peut as-
signer la place qu'il convient à chacun d'occuper. Et ce bien
cela, mon très-aimable compatriote, ou bien ai-je tort? Pro-
noncez»! («Вы, мой достойный наставникъ, смѣлы, язви-
тельны, злы—но этого еще мало: надо быть тираномъ, сви-
рѣпымъ, мстительнымъ. Прошу васъ научить меня этому.

172]

А. С. ПУШКИНЪ.

Люди не стоять того, чтобы ихъ цѣнили по искрамъ чувства, какъ я было взумалъ ихъ оцѣнивать. Ихъ надо вѣсить берковцами. Подчинить ихъ себѣ можно только тогда, когда самъ сдѣлаешься такимъ же эгоистомъ и такимъ же злымъ, каковы они. Послѣ этого уже можно приступить къ назначенію каждому его настоящаго мѣста. Такъ ли это, мой любезнѣйшій соотчичь, или я ошибаюсь? Рѣшайте».) Такія-то записки могъ получать теперь Пушкинъ — этотъ, по природѣ своей, какъ мы знаемъ, добродушный и любящій человекъ. Не по дѣйствію одной случайности, какъ намъ кажется, сохранилась и самая записка въ его бумагъ. Можетъ быть, онъ тайно гордился въ это время титуломъ мастера въ наукѣ вздорной ненависти къ человѣчеству, которымъ чествовала его записка, сама будучи произведеніемъ пустого тщеславія, распаленнаго празднымъ существованіемъ на трудахъ и потѣ того самаго человѣчества, котораго она учила презирать.

Мы приведены въ необходимость оспаривать мнѣніе, довольно распространенное, по которому весь кишиневскій периодъ Пушкинской жизни, со всѣми его увлечёніями, считается дѣломъ преднамѣреннымъ у поэта, напускнымъ, замѣствованнымъ, какъ мода. Друзья Пушкина, а за ними и біографы, распространившіе это мнѣніе, ссылаются въ подтвержденіе его не только на тѣ просвѣты поразительно трезвыхъ сужденій, какіе почасту бывали у поэта, но и на самыя статьи его, въ которыхъ заключаются автобіографическіе намеки, въ родѣ статьи: «Анекдотъ о Байронѣ», тогда же имъ написанной. Извѣстно, что эта статья говорить о врожденной религіозности Байрона и проводить мысль, что многое въ англійскомъ поэтѣ должно приписать

ГЛАВА V.

[173]

его страсти или его слабости — казаться не тѣмъ, худшимъ, чѣмъ онъ въ самомъ дѣлѣ былъ. Говоря это, Пушкинъ могъ, будто бы, разумѣть столько же Байрона, сколько и самого себя. Но состояніе его тетрадей и записокъ, въ которыхъ Пушкинъ никогда не лгалъ на себя, опровергаетъ эти предположенія, показывая, что ночь, облегавшая сознаніе поэта въ кишиневскую эпоху, была дѣйствительной ночью, и что яркіе просвѣты зрѣлой мысли, которыми она прорѣзывалась, свидѣтельствуютъ только о силѣ нравственнаго творчества, неѣнѣ утерянной имъ и тогда. Мы уже сказали, что поэзія, напримѣръ, была его спасительницей и вывела его опять къ свѣту и правдѣ, при врожденной мощи и крѣпости его мысли, созрѣвавшей чрезвычайно быстро, какъ окажется изъ дальнѣйшаго изложенія нашегоѣ очерка.

Совокупное дѣйствіе извѣстій о торжествѣ враждебныхъ ему началъ въ Петербургѣ, вызывающихъ и возбудительныхъ подробностей тогдашней кишиневской жизни, а наконецъ слуховъ о греческомъ возстаніи въ Молдавіи, которое означало себя на первыхъ порахъ неимовѣрными жестокостями и предательствами, придало особый характеръ бесѣдамъ Пушкина съ самимъ собой. Тетради его каждой своей страницей говорятъ уже о необычайномъ состояніи его фантазіи, возбужденной до крайней, высочайшей степени. Рисунки, которыми онъ любилъ досказывать все недоговоренное или неудобно-высказываемое, теперь умножаются. Одной стороной они примыкаютъ къ прежнимъ упражненіямъ этого рода, представляя, на подобіе ихъ, цѣпь мужскихъ и женскихъ головокъ, вѣроятно портретовъ, иногда цѣлыя фигуры, а иногда и полныя картинки, содержаніе которымъ давали теперь или анекдоты изъ жизни самого поэта, или

174]

А. С. ПУШКИНЪ.

скандалезная хроника города Кишинева ¹). Пушкинъ какъ будто самъ занялся приготовленіемъ «иллюстраціи» для собственной біографіи. Но въ эту иллюстрацію введены уже были черты и элементы, не существовавшіе до Кишинева, и послѣ Кишинева никогда не повторявшіеся болѣе: они поражаютъ своимъ характеромъ. Здѣсь именно является впервые тотъ циклъ художническихъ шалостей, которому французы даютъ названіе diableries — чертовщины. Этотъ родъ изображеній отличается у Пушкина, однакоже, совсемъ не шуткой: нѣкоторые эскизы обнаруживаютъ такую дикую изобрѣтательность, такое горячечное, свирѣпое состояніе фантазіи, что пріобрѣтаютъ просто значеніе симптомовъ какой-то душевной болѣзни, несомнѣнно завладѣвшей ихъ рисовальщикомъ.

Въ одной изъ тетрадей, послѣ помѣтокъ, способствующихъ къ открытію времени ея употребленія, изъ которыхъ одна гласитъ: «18 Juillet 1821, nouvelle de la mort de Napoléon»; а другая: «bal chez l'archevêque arménien» встрѣчается весьма сложная «сатанинская» композиція, описаніе которой дастъ понятіе читателю и о всѣхъ про-

¹) Такъ извѣстная продѣлка Пушкина съ молдавскимъ бояриномъ Бальшъ, котораго онъ заставилъ лично отвѣчать за неосторожное или необдуманное слово жены, получила слѣдующее «иллюстрированное» толкованіе. Пушкинъ изобразилъ въ пустой комнатѣ длинного сухощаваго человѣка, повидимому, только-что разбуженнаго, въ курткѣ, но безъ исподняго платья, который стоитъ съ раздвинутыми руками, и съ видомъ крайняго изумленія ищетъ этой принадлежности своего туалета. Комната украшена только деревяннымъ стуломъ, да на окнѣ, синной къ зрителямъ, помѣщается символъ лукавой робости—кошка. Внизу надпись: «Ma femme, ma cullote, et mon duel donc! Ah, ma foi, qu'elle s'en tire comme elle voudra, puisque c'est elle qui porte cullotte».

ГЛАВА V.

[175]

чихъ того же рода. Подъ скрипку маленькаго бѣса съ хво-
стикомъ танцуютъ четыре мужскихъ и женскихъ бѣсенятъ,
надѣленныхъ тоже хвостиками. На поляхъ картинки, со-
ставляя рамку ея, видны двѣ висѣлицы: подъ одной изъ
нихъ, съ повѣшеннымъ человѣкомъ, сидить задумавшись
мужчина въ большой круглой шляпѣ; подъ другой видно
колесо и орудія пытки. Картинка имѣть еще и соотвѣт-
ствующій энилогъ: внизу ея распростертъ скелетъ, со стоя-
щей передъ нимъ фигурой на колѣняхъ, какъ будто ста-
рающейся отыскать признакъ жизни въ костякѣ. Черезъ
страничку является и достойное «pendant» къ этой компо-
зиціи. «Pendant» изображаетъ большого бѣса, сидящаго въ
тьрьмѣ, за рѣшеткой, и грѣющаго ноги у огня. Нельзя не
обратить вниманія на господствующій мотивъ всѣхъ этихъ
рисунковъ, постоянно вертящихся около представленій тюрь-
мы, казни, пытокъ и проч. Мотивъ не ослабѣваетъ, не
изнашивается въ теченіи цѣлаго года. Такъ въ рисункѣ,
принадлежащемъ уже къ 1821 г., мы еще видимъ чортика,
распростертаго на желѣзной рѣшеткѣ, подъ которую под-
ложенъ огонь, усердно раздуваемый другимъ, приникшимъ
къ землѣ, чортикомъ. Сверху, какъ-бы съ неба, летить на
помощь пациенту какая-то крылатая женщина, по фигурѣ
принадлежащая къ тому же семейству демоническихъ лич-
ностей. Для того, чтобы подолгу останавливаться на про-
изводствѣ этого цикла фантастическихъ изображеній, надоб-
но было находиться въ особенномъ нравственномъ и пато-
логическомъ состояніи.

Нѣтъ никакой возможности остановиться на мысли, что
всѣ эти рисунки слѣдуетъ отнести къ пустымъ произведен-
ніямъ праздныхъ минутъ Пушкина. При дальнѣйшемъ из-

176]

А. С. ПУШКИНЪ.

слѣдованіи оказывается, что они были предтечами и такъ сказать живописной пробой серьёзнаго литературнаго за- мысла — именно большой политической и общественной сатиры, которая и начинается въ средѣ ихъ, какъ въ своемъ на- стоящемъ источникѣ. Дѣйствіе ея должно было происхо- дить тоже въ аду, при дворѣ сатаны. Если судить по нѣ- сколькимъ стихамъ, или, лучше, по нѣкоторымъ обломкамъ стиховъ, вырваннымъ нами изъ хаоса (и то съ великимъ усиліемъ) ея перемаранныхъ строчекъ, поэма начиналась у Пушкина довольно торжественно. Нѣтъ сомнѣнія, что слѣ- дующія строчки отзываются чѣмъ-то торжественнымъ:

«Во тьмѣ кромѣшной...
Откуда изгнаны навѣкъ
Надежда, миръ, любовь и сопь,
Гдѣ море адское клокочетъ,
Гдѣ грѣшника внимая стонъ
Ужасный сатана хоочетъ...»

Тотъ же эпическій тонъ сохраняется и въ слѣдующемъ отрывкѣ, какъ намъ кажется:

«Одинъ (сатана) въ своихъ чертогахъ онъ;
Свободнѣй грудь его вздыхаетъ,
Ливѣе мрачное чело
Волненье сердца выражаетъ:
Такъ моря зыбкое стекло...»

Пріемы эти, однакоже, скоро пропадаютъ и уже въ отрывкахъ, добытыхъ нами изъ второго приступа Пушкина къ своей поэмѣ, они смѣняются ироніей и шуткой, обнару- живая гораздо большую развязность кисти, чѣмъ прежде. Считаемъ нужнымъ еще разъ повторить, что стихи, кото- рые мы приводимъ, никакъ не могутъ считаться стихами

178]

А. С. ПУШКИНЪ.

Итакъ, вотъ всѣ осколки какого-то литературнаго за-
мысла. По отсутствію программы, на этотъ разъ совершенно
недостающей, сверхъ обыкновенія, сатирической поэмъ Пуш-
кина, всякія догадки о ея содержаніи, конечно, становятся
невозможны, но, однакоже, позволительно, думаемъ, сдѣ-
лать предположеніе, что въ числѣ грѣшниковъ, варящихся
въ аду, и въ сонмѣ гостей, созванныхъ на праздникъ геенны,
явились бы у Пушкина нѣкоторыя лица городскаго киши-
невскаго общества и наиболѣе знаменитыя политическія
имена тогдашней Россіи, пріемъ которыхъ въ подземномъ
царствѣ соотвѣтствовалъ бы, разумѣется, представленію
автора о ихъ бывшей или текущей земной дѣятельности.
Мы уже знаемъ, что, по роду своего таланта, Пушкинъ не
могъ долго выдерживать, несмотря на всѣ искусственные
возбужденія духа, чисто-сатирическаго настроенія ¹). Вотъ
почему сатанинская поэма, задуманная имъ, была брошена
постѣ нѣсколькихъ пріемовъ и уступила мѣсто другой, не
менѣе сатанинской, но болѣе чувственной и страстной поэмѣ.
Эту поэму онъ и кончилъ, сообщивъ ей, между прочимъ,
изумительную отдѣлку. Поэма нажила ему много хлопотъ

1) Этому не противорѣчитъ и значительное количество эпиграммъ, оставшихся у Пушкина отъ кишиневской жизни и написанныхъ для потѣхи пріятелей. Онѣ не имѣютъ ничего общаго съ сатирой, требующей другого настроенія. Всѣ онѣ, сколько мы ихъ ни видѣли, уже потеряли отъ времени свою соль и жало. Таковы эпиграммы на К—зи, на Өедора Кру—го, прозваннаго Тадарашкой, на извѣстную умницу Тарсись (кишиневская маньлисть), на страстную игрицу въ банкъ m-me Богданъ и т. д. Къ тому же роду принадлежать эпиграммы и посланія къ Аглаѣ, обращенія къ женщинѣ, потерявшей одинъ глазъ, и проч. Циническія эпистолы къ еврейкѣ, содержательницѣ одного постоялаго дома, довершаютъ этотъ рядъ застольныхъ экспромитовъ и произведеній.

ГЛАВА V.

[179

впослѣдствіи, а чтó всего важнѣе, составила для него пред-
метъ неумолкаемыхъ угрызеній совѣсти и вѣчнаго раская-
нія—до конца жизни, какъ уже сказали. Въ нее, въ эту
поэму именно и разрѣшилась наконецъ вся фантастическая
«чертовщина», нами описаннал, чтó свидѣтельствуетъ, между
прочимъ, и короткая программа поэмы, нашедшая себѣ до-
стойное мѣсто въ промежуткахъ между упомянутыми рисун-
ками. По циническому и кощунскому своему характеру, она
не можетъ и не заслуживаетъ быть выписанной здѣсь.

Итакъ, съ рокового 1821 г. начинается короткая по-
лоса Пушкинскаго кощунства и крайняго отрицанія, о ко-
торой принято у насъ умалчивать, какъ будто это мимо-
летное и случайное настроеніе способно въ глазахъ мысля-
щаго человѣка измѣнить или отнять хоть одну черту изъ
того свѣтлаго образа его симпатической личности, постоянно
выражавшей чистѣйшія стремленія человѣческой души, ко-
торый сложился въ представленіи публики и ничѣмъ по-
трясенъ быть не можетъ. Опасенія друзей и поклонниковъ
Пушкина за его образъ, на основаніи того или другого
факта изъ его жизни, по крайней мѣрѣ, напрасны, и до-
казываютъ, что они еще не усвоили себѣ полнаго понима-
нія типа, за который радѣютъ...

Прослѣдимъ далѣе всю эту исторію заблужденій самаго
свѣтлаго ума эпохи, поучительную во многихъ отношеніяхъ
и для нашихъ современниковъ.

Въ процессѣ усвоенія Пушкинымъ псевдо-байроническихъ
приемовъ и навыковъ мысли, очень видную и вліятельную
роль играетъ село Каменка, кіевской губерніи—помѣстье
Давыдовыхъ, которые по матери, въ первомъ замужествѣ
Раевской, приходились близкими родственниками какъ ста-

12*

180]

А. С. ПУШКИНЪ.

рому генералу Раевскому, ея сыну, такъ и двумъ пріятелямъ Пушкина, Александру и Николаю Раевскимъ, ея вникамъ. Зпмой 1821 г., генералъ Инзовъ отпустилъ Пушкина въ Кіевъ отпраздновать свадьбу генерала М. Θ. Орлова, который женился на одной изъ Раевскихъ—Катеринѣ Николаевнѣ, а оттуда Пушкинъ, въ февралѣ того же года, проѣхалъ въ Каменку, гдѣ, между прочимъ, окончилъ «Кавказскаго Плѣнника». Тамъ-то онъ встрѣтился съ декабристомъ И. Д. Якушкинымъ, объѣзжавшимъ южный край съ цѣлью узнать мнѣнія членовъ бывшаго «Союза Благоденствія» и вообще либеральныхъ людей мѣстности объ упраздненіи «Союза», произнесенномъ въ Москвѣ, и о взглядахъ ихъ относительно тайныхъ обществъ вообще. Якушкинъ разсказываетъ въ своихъ запискахъ, что наканунѣ его отъѣзда изъ Каменки тамъ составлено было присутствующимиѣ что въ родѣ формальнаго совѣщанія, гдѣ обсуждался вопросъ о томъ: нужны или нѣтъ тайны общества въ Россіи; что Пушкинъ стоялъ за необходимость послѣднихъ; что при закрытіи совѣщанія, достаточно обнаружившаго мнѣнія его участниковъ, Пушкинъ, ожидавшій немедленнаго посвященія себя въ члены тайнаго общества, подошелъ къ нему, Якушкину, съ упрекомъ и сказалъ: «Я никогда не былъ такъ несчастливъ, какъ въ эту минуту: я уже видѣлъ жизнь свою облагороженной, и все это оказалось злой шуткой». Все это правдоподобно, хотя и можно сомнѣваться относительно точныхъ словъ Пушкина при этомъ случаѣ, которые, заключая въ себѣ ту же мысль, могли быть и иныя; но дѣло въ томъ, что, произнося цхъ въ минуту воодушевленія, онъ также мало былъ заговорщикомъ и отчаяннымъ

ГЛАВА V.

[181]

радикаломъ, какъ мало былъ атеистомъ, создавая свои
поэмы и эпиграммы въ воспаленномъ состояніи ума.

Сама пресловутая «деревня Каменка» держала Пуш-
кина подъ своимъ вліяніемъ совсемѣмъ не революціонной про-
пагандой, которой у нея никогда и не было, несмотря на
то, что, при образованіи тайнаго общества на югѣ (1823 г.),
въ число его членовъ попали В. Л. Давыдовъ, князь С. Г.
Волконскій, В. А. Поджіо, люди, связанные близкимъ род-
ствомъ между собой и съ хозяевами «деревни». Еще не
опредѣлено доселѣ — насколько согласіе участвовать въ за-
говорѣ выходило у лицъ, замѣшанныхъ въ немъ, изъ твер-
даго политическаго убѣжденія ихъ, и насколько оно было
дѣломъ случайности, уваженія и довѣрчивости къ вербов-
щику и даже просто фальшиваго стыда передъ смѣлымъ
ораторомъ. Ни тогда, ни позднѣе Каменка не отличалась
твердымъ служеніемъ какой-либо политической идеѣ или
яснымъ пониманіемъ и преслѣдованіемъ какой-либо цѣли и
задачи пропаганднаго свойства. Она подчиняла себѣ Пуш-
кина совсемѣмъ не общественной или революціонной стороной
своей дѣятельности, а тономъ своихъ сужденій о лицахъ и
предметахъ, образомъ мышленія, въ ней господствовавшимъ,
способомъ относиться къ явленіямъ жизни и духовному міру
человѣка, ею усвоеннымъ. Ни передъ кѣмъ такъ не хотѣ-
лось Пушкину блеснуть либерализмомъ, свободой отъ пред-
разсудковъ, смѣлостію выраженія нъ сужденія, какъ передъ
друзьями, оставленными въ Каменкѣ. Можно сказать, что
пресловутая деревня постоянно носилась передъ глазами его
и служила какъ-бы орудіемъ, которое держало его на край-
нихъ вершинахъ русско-байроническаго настроенія. Не под-
лежитъ сомнѣнію, что оттуда же получилъ онъ и созерца-

182]

А. С. ПУШКИН.

ніе, подсказавшее названня его «Наставленія» меньшому брату, Льву Сергіевичу, при выході его вівській, писан- ныя по-французськи віс самій разgar'ю сношеній наставника сь Каменкой і поміщенныя частію віс нашихъ «Матеріа- лахъ» (1855, т. І, стр. 234), і полніє віс «Библиографи- ческихъ Запискахъ» 1859, № 1, і віс монографіі г. Бар- тенева. Приводимі здісь ні сколько выдержек изь «На- ставленія» віс нашемъ переводі: «Тебі предстоять столк- новенія сь людьми, которыхъ ты еще не знаешь. Прежде всего постарайся думать об' этихъ людяхъ какъ можно хуже: тебі не часто придется поправлять свое суждение... Презирай ихъ, какъ можно віжливіє: віс этомъ заклю- чается лучшее средство уберечься отъ ничтожныхъ предраз- судковъ і ничтожныхъ страшпекъ, которые ждутъ тебя при появленіи віс свѣті... Не будь угодливъ і подавляй віс себѣ чувство доброжелательства, къ которому можешь быть склоненъ. Люди не понимаютъ его і расположены видіть віс немъ низость, такъ какъ всегда рады судить другихъ по самимъ себѣ... Никогда не принимай благодія- ній: по большей части благодіяніе есть не что иное, какъ предательство... Относительно женщинъ—желаю тебі отъ души обладать той, которую ты полюбишь» і проч.

Нѣкоторые изъ афоризмовъ, заключающихся тутъ, зву- чатъ совершенно одинаково, по нашему мнѣнію, съ афориз- мами цинической записки, совѣтовавшей ненавидѣть чело- вѣчество, которую уже знаемъ. Достаточно сблизить нѣсколько цитатъ изъ обоихъ мизантропическихъ кодексовъ этихъ, для того, чтобъ усмотрѣть ихъ родство і внутреннюю связь. Если бы это мрачное воззрѣніе на общество і на условія человѣческаго существованія въ средѣ его соединялось еще

184]

А. С. ПУШКИНЪ.

Строфа, слѣдующая затѣмъ, посвящена извѣстію о
смерти митрополита, извѣстію, которое, между прочимъ, съ
нѣкоторыми подробностями о похоронахъ этого іерарха, на-
ходится и въ печатныхъ запискахъ Пушкина, но тонъ пе-
чатной замѣтки, конечно, значительно разнится отъ тона
посланія, постоянно отличающагося характеромъ развязной
до неприличія шутки. Въ томъ же самомъ тонѣ слѣдуютъ
строфы и далѣе:

«Говѣетъ Инзовъ и намедни
Я промѣнялъ Вольтера бредни
И лиру, грѣшный даръ судьбы,
На часословъ и на объѣдни,
Да на сушеные грибы...»

И такъ далѣе, до послѣднихъ предѣловъ глумленія.
Окончаніе посланія не представляетъ уже никакой возмож-
ности для разбора, пропадая въ безконечныхъ поправкахъ.
Пушкинъ вспоминаетъ тутъ, какъ Давыдовъ съ братомъ
своимъ («Аристипкомъ» другихъ стихотвореній поэта) на-
дѣвали демократическій халатъ и выпивали чашу до дна
за тѣхъ и за ту, но тѣ, прибавляетъ авторъ, въ Неа-
полѣ шалятъ, а та едвали воспрянетъ: народы тишины хо-
тятъ, усталыхъ къ миру тянетъ и проч. Не трудно дога-
даться, что подъ тѣми Пушкинъ подразумѣвалъ итальян-
скихъ карбонаровъ, а подъ той—революціонную Францію,
скованную реставраціей и даже воевавшую за укрѣпленіе
династіи Бурбоновъ въ Испаніи.

Здѣсь, между прочимъ, впервые упоминается о бунтѣ
А. Инсиланти. Вѣсть о томъ, что долго и въ тайнѣ
формировавшался этерія начала внезапно борьбу съ Турціей
у самыхъ границъ Бессарабіи, поразила кишиневское обще-

ГЛАВА V.

[185]

СТВО ИЗУМЛЕНІЕМЬ. По прибытіи Пушкина изъ Каменки, гдѣ, как мы видели, онъ довольно долго гостилъ, возстаніе этеристовъ было уже совершившимся фактомъ: 5-го марта 1821 г. уже начались рѣзня и убійства въ Яссяхъ и Галацѣ. Пушкинъ едва успѣлъ собрать первыя подробности о дѣлѣ, какъ, съ дозволенія Инзова, уѣхалъ въ Одессу (май, 1821), и уже оттуда извѣщалъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, кого-либо также изъ каменскихъ жителей, слѣдующимъ письмомъ о началѣ греческой революціи: «Увѣдомляю тебя о происшествіяхъ, которые будутъ имѣть послѣдствія важныя не только для нашего края, но и для всей Европы.

«Греція возстала и провозгласила свою свободу. Теодоръ Владиміреско, служившій нѣкогда въ войскахъ покойнаго князя Ипсиланти, въ началѣ февраля нынѣшняго года вышелъ изъ Бухареста съ малымъ числомъ вооруженныхъ арнаутовъ, и объявилъ, что греки не въ силахъ болѣе выносить притѣсненій и грабительствъ турецкихъ начальниковъ, что рѣшились освободиться отъ незаконнаго ига, что... ¹). Сія прокламація взволновала всю Молдавію. Кн. Суццо и... консулъ хотѣли удержать распространеніе бунта. Пандуры и арнауты отовсюду бѣжали къ смѣлому Владиміреско — и въ нѣсколько дней онъ уже начальствовалъ 7000 войска.

«21-го февраля генералъ князь Александръ Ипсиланти, съ двумя изъ своихъ братьевъ и съ княземъ Геор. Канта-кузенъ, прибылъ въ Яссы изъ Кишинева, гдѣ оставилъ онъ мать, сестеръ и двухъ братьевъ. Онъ былъ встрѣченъ тремя стами арнаутовъ, и... и тотчасъ принялъ начальство города. Тамъ издалъ онъ прокламаціи, которые быстро ра-

¹) Письмо въ этомъ мѣстѣ прожжено два раза насквозь.

186]

А. С. ПУШКИНЪ.

зошлись повсюду: въ нихъ сказано, что фениксы Греціи воспрянетъ изъ своего пепла, что часъ гибели для Турціи насталъ и проч. и что великая держава одобряетъ подвигъ великодушиный. Греки стали стекаться толпами подъ его трое знаменъ, изъ которыхъ одно трехъ-цвѣтное, на другомъ развѣвается крестъ, обвитый лаврами, съ текстомъ: «симъ знаменемъ побѣдиши»; на третьемъ изображенъ возрождаю- щійся фениксы. Я видѣлъ письмо одного инсургента. Съ жаромъ описываетъ онъ обрядъ освященія знаменъ и меча князя Ипсиланти. восторгъ духовенства и народа; прекрасныя минуты надежды и свободы!

«Въ Яссахъ все спокойно. Семеро турокъ были приве-
дены къ Ипсиланти и тотчасъ казнены, — странная новость
со стороны европейскаго генерала! Турки, въ числѣ 100
человѣкъ, были перерѣзаны, 30 грековъ убиты тоже. Из-
вѣстіе о возмущеніи дошло до Константинополя. Ожидаютъ
уже... но еще ихъ нѣтъ. Трое бѣжавшихъ грековъ нахо-
дятся со вчерашняго дня въ здѣшнемъ карантинѣ. Они
уничтожили многіе ложные слухи. Старецъ Али принялъ
христіанскую вѣру и окрещенъ именемъ Константина. 2-хъ-
тысячный отрядъ его, который шелъ на соединеніе съ су-
ліотами, уничтоженъ турецкимъ войскомъ. Восторгъ умовъ
дошелъ до высочайшей степени: всѣ мысли устремлены къ
одному предмету — на независимость древняго отечества. Въ
Одессѣ я уже не засталъ любопытнаго зрѣлища: въ лавкахъ,
на улицахъ, въ трактирахъ — вездѣ собирались толпы гре-
ковъ; всѣ продавали за ничто свое имущество, покупали
сабли, ружья, пистолеты; всѣ говорили о Леонидѣ, о
Өемистоклѣ, всѣ шли въ войско счастливца Ипсиланти.
Жизнь, имѣнія грековъ въ его распоряженіи! Вначалѣ

ГЛАВА V.

[187]

имѣлъ онъ два миллиона. Одинъ Паули далъ 600,000 піа-
стровъ, съ тѣмъ, чтобы ему ихъ возвратить по возстанов-
леніи Греціи! 10,000 грековъ записалось въ войско, Ииси-
ланти идетъ на соединеніе съ Владимиріеско. Онъ называется
главнокомандующимъ сѣверныхъ греческихъ войскъ и упол-
номоченнымъ тайнаго правительства. Должно знать, что уже
30 лѣтъ составилось и распространилось тайное общество,
коего цѣлью было освобожденіе Греціи. Члены раздѣлены
были на три степени. Низшую степень составляла военная
(т.-е. состоявшая изъ военныхъ людей), вторую граждане:
члены ихъ имѣли право каждый пріискивать себѣ товари-
щей, но не воиновъ, которыхъ избирала только 3-я, высшая
степень. Ты видишь простой ходъ и главную мысль сего
общества, котораго основатели еще неизвѣстны. Отдѣльная
вѣра, отдѣльный языкъ, независимость книгопечатанія; съ одной
стороны просвѣщеніе, съ другой глубокое невѣжество—все
покровительствовало вольнолюбивымъ патріотамъ. Всѣ купцы,
все духовенство, до послѣдняго монаха считались въ обще-
ствѣ, которое нынѣ торжествуетъ. Вотъ тебе подробное
описаніе послѣднихъ происшествій нашего края; кинемъ про-
роческій взоръ на будущее и постараемся разгадать судьбу
Греціи.

«Странная картина! Два народа, давно падшихъ въ
презрительное ничтожество, въ одно время возстаютъ отъ
долгаго усыпленія и возобновляются, являются на полити-
ческомъ поприщѣ міра ¹). Первый шагъ Ипсиланти пре-
красенъ и блистателенъ! Онъ счастливо началъ!!—28 лѣтъ,
оторванная рука, цѣль великодушная! отнынѣ онъ принад-

¹) Пушкинъ, вѣроятно, подразумѣвалъ во второмъ народѣ Ита-
лію и карбонарское движеніе ея.

188]

А. С. ПУШКИНЪ.

лежить исторіи: завидная участь! Кинжалъ измѣнника опас-
нѣе для него сабли турковъ; Константинъ ¹) не будетъ со-
вѣстливѣе Клодовика и вліяніе молодого мстителя Греціи
можетъ его встревожить. Признаюсь, я бы посовѣтовалъ кн.
Ипсиланти предупредить престарѣлаго злодья: нравы
той страны, гдѣ онъ теперь дѣйствуетъ, оправдываютъ по-
литическія убійства.

«Важный вопросъ: чтó станетъ дѣлать Россія? Займемъ
ли мы Молдавію и Валахію подъ видомъ миролюбивыхъ
посредниковъ; перейдемъ ли мы за Дунай союзниками гре-
ковъ и врагами ихъ враговъ? Во всякомъ случаѣ буду увѣ-
домлять».

Восторженный тонъ по поводу возстанія, которымъ отли-
чается письмо — приводимое тоже съ чернового оригинала — не
долго держался у Пушкина, какъ мы увидимъ скоро. Мысль
о необходимости въныхъ случаяхъ политическихъ убійствъ
доказываетъ, что Пушкинъ старался играть роль свободно-
мыслящаго человѣка передъ друзьями чрезвычайно тща-
тельно, но у него была еще переписка изъ Одесы съ ки-
шиневскими знакомыми и особенно знакомками, которая но-
сить совсемъ другой характеръ. Она возвращаетъ насъ къ
описанію самого общества, гдѣ процвѣтали его корреспон-
денты. Какъ элементъ броженія, возмутившій физическій и
нравственный организмъ Пушкина, оно заслуживаетъ стоять
на первомъ мѣстѣ въ біографическомъ описаніи.

Кишиневское общество, какъ и всякое другое, искало
удовольствій и развлеченій, но благодаря своему составу изъ
помѣси греко-молдаванскихъ національностей, оно имѣло за-

1) То-есть Али-Паша, принявшій христіанство.

ПЛАВА V.

[189

бавы и наклонности, ему одному принадлежащія. Многія
изъ его фамилій сохраняли еще черты и преданія турец-
каго обычая, чтó въ соединеніи съ національными ихъ по-
роками и съ европейской испорченностію представляло та-
кую смѣсь нравовъ, которая раздражала воображеніе и ту-
манила разсудокъ, особенно у молодыхъ людей, попадавшихъ
въ эту атмосферу любовныхъ интригъ всякаго рода. По
внѣшности кишиневская жизнь ничѣмъ не отличалась отъ
жизни губернскихъ городовъ нашихъ: тѣ же рауты, балы,
игрецкіе дома, чопорныя прогулки въ извѣстной части го-
рода по праздникамъ, бѣтотня и поздравленія начальниковъ
въ торжественные дни и·проч., но эта обстановка едва при-
крывала своеобычныя черты домашняго и нравственнаго
быта жителей, не встрѣчавшіяся нигдѣ болѣе, кромѣ этой
мѣстности. Съ перваго раза бросалось въ глаза повсемѣст-
ное отсутствіе въ туземномъ обществѣ не только мораль-
ныхъ правилъ, но и просто органа для ихъ пониманія. То,
что повсюду принималось бы, какъ извращеніе вкусовъ или
какъ тайный порокъ, составляло здѣсь простую этнографи-
ческую черту до того общую, что объ ней никто и не го-
ворилъ, подразумѣвая ее безъ дальнѣйшихъ околичностей.
Правда, что въ нѣкоторыхъ домахъ всѣ крупныя этнографиче-
скія черты подобнаго рода стояли открыто на виду, а въ
другихъ таились глубоко въ нѣдрахъ семей, но отыскать
ихъ тамъ находились всегда охотники, заранѣе увѣренные
въ успѣхѣ. Люди заѣзжіе изъ Россіи употребляли на поиски
этихъ рѣдкостей много времени и не очень давно встрѣча-
лись еще сторожилы, которые признавали свою кишиневскую
жизнь самымъ веселымъ временемъ своего существованія.
Пушкинъ не отставалъ отъ другихъ. Душная, но сладо-

190]

А. С. ПУШКИНЪ.

страстная атмосфера города. мало-эстетическія, но своеобраз-
ныя наклонности и привычки его обитателей дѣйствовали
на него, какъ вызовъ. Онъ шелъ на встрѣчу ему, какъ бы
изъ «point d'honneur». Картина Кишинева, которую здѣсь
представляемъ, оправдывается всѣми свидѣтельствами совре-
менниковъ, несмотря на многочисленныя ихъ умолчанія и
вообще смягчающій тонъ. Мы не преувеличиваемъ ея вы-
раженія, а скорѣе еще не уловили вполнѣ характера рас-
пущенности, какимъ отличался городъ въ самомъ дѣлѣ.
Это подтверждается и фактами.

«Воспоминанія» И. П. Мицранди, о которыхъ уже упо-
минали, напримѣръ, даютъ возможность, несмотря на свой
сдержанный тонъ, бросить взгидъ на внутренній бытъ этого
общества, и содержать много любопытныхъ откровеній и
разоблаченій. Для представлENIA обстановки Пушкина въ
Кишиневѣ не мѣшаетъ ознакомиться съ характеромъ самихъ
домовъ, гдѣ онъ любилъ проводить свое время. Такъ, у
вице-губернатора М. Е. Крупянскаго процвѣтала карточная
игра, кончавшаяся обыкновенно ужиномъ. Пушкинъ былъ
усердный посвѣтитель его вечеровъ, столько же привлекаемый
игрой, сколько и встрѣчами въ его семействѣ съ красави-
цей молдаванкой, Маріей Егоровной, по мужу Эйхвельтъ,
которая получила прозваніе еврейки за воображаемое сход-
ство съ Ревеккой Вальтеръ-Скоттовскаго романа: «Айвенго»—
(не должно смѣшивать ее съ еврейкой циническихъ эпи-
граммъ Пушкина). Въ другомъ домѣ Кишинева, именно у
члена верховнаго совѣта Е. К. Вареоломея, Пушкинъ
встрѣчалъ опять красавицу, дочь хозяина, знаменитую Пуль-
херію Егоровну. Пѣсенка, тогда же сложенная въ ея честь
и очень распространенная въ городѣ, называетъ ее «Ки-

ТЛАВА V.

[191

шиневскій нашъ божокъ». Здѣсь уже царствовали танцы
подъ звуки домашняго оркестра изъ крѣпостныхъ цыганъ,
прерывавшаго кадрили и мазурки болѣе или менѣе дикими
нѣснями своего народа. Обѣ героини, Эйхвельтъ и Варео-
ломей, нимѣли еще по пріятельницѣ, изъ которыхъ каждая
не уступала имъ самимъ ни въ красотѣ, ни въ жаждѣ на-
слажденій, ни въ способности къ бойкому разговору. Между
этими молодыми женщинами Пушкинъ и тогдашній его по-
вѣренный по всѣмъ дѣламъ кишиневской жизни, Н. С.
Алексѣевъ, къ которому онъ скоро и переселился на житье
изъ строгаго дома ген. Инзова, и устроили перекрестную
нить волокитства и любовныхъ интригъ. Всѣ эти свѣдѣнія
нужны еще и для того, чтобъ понимать намеки въ нѣкоторыхъ
стихотвореніяхъ и въ послѣдующей перепискѣ Пушкина, въ
которыхъ онъ упоминаетъ о еврейкѣ, Пульхеріи и проч.,
присоединяя къ нимъ иногда (какъ въ письмѣ къ Алек-
сѣву уже отъ 1830) имена Стамо, Худобашева. Стамо и
Худобашевъ были чиновниками нашего правительства, слу-
жившими Пушкину мишенью для насмѣшекъ и подъ-часъ
весьма нецеремонныхъ шутокъ. Стамо онъ даже считалъ
свопмъ братомъ по Аполлону, такъ какъ тотъ занимался
еще и поэзіей.

Недаромъ отпрашивался Пушкинъ у добродушнаго
Инзова и въ Одессу такъ часто. Тамъ у него были новыя
любовныя связи, не уступавшія кишиневскимъ, но никогда
не заслонявшія ихъ. Нѣкоторыя имена изъ числа этихъ
послѣднихъ онъ даже и популяризировалъ на Руси; какъ,
напримѣръ, имя пресловутой «Калипсо». Мы видѣли еще
черновое письмо Пушкина изъ Одессы отъ этой эпохи къ
двумъ кишиневскимъ дамамъ, фамиліи которыхъ неизвѣстны.

192]

А. С. ПУШКИНЪ.

Въ посланіи своемъ, Пушкинъ преимущественно обращается къ той изъ нихъ, которую называетъ уменьшительнымъ именемъ Maïguine, aimable Maïguine и вотъ какой рѣчью говоритъ съ ней: «Hélas, aimable Maïguine, loin de vous mes facultés s'anéantissent; j'ai perdu jusqu'au talent des carricatures, quoique la famille du pr. M-i soit digne d'en inspirer... Mais est-il vrai que vous crûtes venir à Odessa. Venez au nom de Dieu. Nous aurons pour vous attirer bal, opéra italien, soirées, concerts, cicisbés soupirant—tout ce qu'il vous plaira. Je contreferai le singe et je vous desinerai M-me de T... A propos de l'Aretin—je vous dirai, que je suis devenu chaste et vertueux — c'est à dire en parole, car ma conduite a toujours été telle» и т. д. По-сланіе было бы просто непонятно, если бы мы не знали, что наглость обращенія съ людьми вообще входила въ систему русскаго байронизма и что она вызывалась, кромѣ всего другого, еще и моральной бѣдностью самого общества, съ которымъ поэтъ пришелъ въ соприкосновеніе. Обыкновенно случалась бѣда для кого-нибудь, если при игрѣ и самомъ ходѣ этихъ интригъ встрѣчался какой-нибудь не-прошенный человѣкъ на пути, въ родѣ неизвѣстнаго француза, по имени Дегильи, котораго Пушкинъ письменно вызывалъ на дуэль, вѣроятно для отстраненія его соперничества. Чтобы покончить съ этимъ порядкомъ фактовъ приводимъ отвѣтъ Пушкина, когда Дегильи устранился отъ дуэли. Отвѣтъ сообщенъ намъ Н. С. Алексѣевымъ.

Avis à M-r Deguilly, ex-officier français.

Il ne suffit pas d'être un Jean...; il faut encore l'être franchement.

A la veille d'un... duel au sabre, on n'écrit pas sous

ГЛАВА V.

[193

les yeux de sa femme des jérémiades et son testament. On ne fabrique pas des contes à dormir debout avec les auto-rités de la ville, afin d'empêcher une égratignure. On ne compromet pas deux fois son second. (Выноска Пушкина: Ni un général qui daigne recevoir un piedplat dans sa maison).

Tout ce qui est arrivé, je l'ai prevu, je suis faché de n'avoir pas parié.

Maintenant tout est fini, mais prenez garde à vous. Agréez l'assurance des sentiments que vous méritez.

Pouschkine.

6 Juin, 1821.

Notez encore que maintenant en cas de besoin je saurai faire agir mes droits de gentilhomme russe, puisque vous n'entendez rien au droit des armes.

Пушкинъ не считалъ тогда унизительнымъ для себя действовать такимъ образомъ и говорить языкомъ обоихъ приведенныхъ документовъ.

За исключеніемъ двухъ-трехъ греческихъ и русскихъ домовъ, державшихся въ сторонѣ отъ общества и поставленныхъ на европейскую ногу, не съ кѣмъ было и завязывать серьёзныхъ отношеній: все остальное населеніе города, высшій классъ его, не понимали даже особеннаго привилегированнаго положенія, въ которое поставлена была Вессарабія или понимали его очень узко и своекорыстно. Кишиневъ обладалъ еще въ то время какимъ-то фальшивымъ подобіемъ конституціонной палаты, не оказывавшей никакого вліянія на нравы, обычаи и политическое его развитіе. Послѣ присоединенія Вессарабіи тамъ учрежденъ былъ верховный совѣтъ изъ мѣстныхъ почетныхъ лицъ края, который, опи-

ПУШКИНЪ.

13

194]

А. С. ПУШКИНЪ.

раясь на особый статсъ-секретаріатъ по дѣламъ области,
существовавшій въ Петербургѣ, постоянно воевалъ съ ге-
нералъ-губернаторами, отстаивалъ боярскія привилегіи и
и мѣшалъ устройству какихъ-либо правомѣрныхъ отношеній
между сословіями. Благодаря этому совѣту, управленіе
краемъ было вообще слабо, а при добромъ Инзовѣ его
можно сказать и совсѣмъ не существовало. Обстоятельство
это, вмѣсто того, чтобъ открыть просторъ для частной дѣя-
тельности, хотя бы и въ духѣ мѣстнаго, провинціальнаго
патріотизма — открыло здѣсь только дорогу дружной оппо-
зиціи, когда надо было обличить и искоренить злоупотреб-
ленія или помочь странѣ освободиться отъ того или другого
вопіющаго обычая. Позднѣе, когда управленіе краемъ
(1823) ввѣрено было графу М. С. Воронцову, онъ при-
ступилъ къ упраздненію совѣта, и сдѣлалъ это безъ осо-
бенныхъ затрудненій, такъ какъ учрежденіе не имѣло кор-
ней въ населеніи и ничему не служило, кромѣ собственныхъ
эгоистическихъ и узкихъ интересовъ.

Неудивительно поэтому, что интеллигенцію города со-
ставляли совсѣмъ не мѣстные жители, а пришло военное
населеніе, именно большинство офицеровъ 16-й дивизіи, съ
прикомандированными къ ней чинами генеральнаго штаба и
съ общимъ ихъ начальникомъ генераломъ М. Θ. Орловымъ.
Они-то образовали временное, но истинное передовое сосло-
віе города.

Эта 16-я дивизія, принадлежавшая къ составу 2-й
арміи гр. Витгенштейна и къ 6-му корпусу ея — испытала
вскорѣ тяжкую участь: на нее упали первые удары прави-
тельства, обезпокоенного извѣстіями о существованіи воен-
наго заговора на югѣ. Правда, что дивизія и выдавалась

ГЛАВА V.

[195]

назойливо изъ всѣхъ либеральнымъ характеромъ своего пониманія служебныхъ обязанностей. Мы не имѣемъ ни желания, ни возможности опредѣлять степень виновности передъ дисциплиной и военными законами главныхъ дѣятелей ея. Можетъ быть, извѣстный майоръ В. Θ. Раевскій, посаженный въ крѣпость и сосланный затѣмъ по суду на поселеніе (1822 г.), и дѣйствительно проводилъ въ ланкастерскихъ школахъ взаимнаго обученія, которые онъ устроивалъ для солдатъ съ согласія своего начальника, вредныя тенденціи, опасныя для духа арміі. Можетъ быть также, что обвиненія въ непозвольтельномъ сближеніи начальниковъ съ нижними чинами и въ поблажкѣ подчиненнымъ имѣли своего рода основанія. Точно также любимая мысль либеральныхъ начальниковъ воздерживать дурныхъ командировъ отъ излишнихъ строгостей и объяснять имъ настолѣіе приемы и условія службы, — могла быть производима неосторожнымъ или мало обдуманнымъ способомъ. Все это остается для насъ дѣломъ недоступнымъ для изслѣдованія, да и совершенно постороннимъ цѣлямъ, какія имѣемъ въ виду. Позволительно только думать, основываясь на всемъ, чтó знаемъ объ эпохѣ, что 16-я дивизія сдѣлалась жертвой столько же своихъ ошибокъ, сколько и вражды направленій, существовавшей въ самомъ составѣ управленія арміей, гдѣ представители суровыхъ обычаевъ военной дисциплины сталкивались съ представителями новыхъ либеральныхъ воззрѣній на способъ служебнаго воспитанія солдатъ. Политическія необходимости, какъ говорится, выдвинули старую консервативную партію впередъ изъ ея страдательнаго положенія, а первый случай ничтожнаго нарушенія дисциплины, нисколько не связанный съ вопросами о началахъ военного управленія,

13*

196]

А. С. ПУШКИНЪ.

даль ей возможность отмстить за прежнее пренебрежение кней и показать свою силу. Вообще говоря, благодаря той борьбой направленей, которая распространена была повсеместно, и неизвѣстности, какое изъ них господствует въ данную минуту, всякому развитому человѣку эпохи и на всѣхъ поприщахъ приходилось уже отдаваться реформаторскимъ поползновеніямъ на свой рискъ и страхъ. Никто порядочно не зналъ, находится ли онъ на настоящемъ правительственномъ пути или уже сошелъ съ него и когда? Каждому предоставлялось самому угадывать, что именно должно полагать, въ извѣстную минуту, дозволеннымъ и недозволеннымъ; многіе, конечно, и ошибались при этомъ, становясь преступниками вслѣдствіе только неправильной выкладки своего ума. Какъ бы то ни было, но когда буря разразилась надъ Кишиневомъ, то она унесла, кромѣ упомянутаго майора В. Θ. Раевскаго, еще двухъ бригадныхъ генераловъ, самого начальника дивизіи и, чтó всего пе- чальнѣе, ознаменовалась страшными кровавыми расправами съ нижними чинами, вовлеченными въ проступки по недоразумѣнію, ошибочному пониманію приказаній, ограничен- ности.

Разоблаченія всего этого дѣла въ упомянутомъ уже «Дневникѣ» И. П. Липранди просто неопѣненны по свѣту, который они бросаютъ на всю внутреннюю исторію 16-й дивизіи. Кстати заимствуемъ еще одинъ отрывокъ изъ этихъ «Записокъ». Когда В. Θ. Раевскій уже заключенъ былъ въ Тираспольскую крѣпость—Пушкинъ отказался отъ слухая устроить съ нимъ свиданіе, во избѣжаніе непріятныхъ послѣдствій, какія это дѣло могло имѣть для самого узника, чтó еще разъ показываетъ у Пушкина обычное его

ГЛАВА V.

[197]

натурѣ соединеніе крайняго увлеченія съ трезвостію сужденія, когда ему оставалось время подумать о своемъ рѣшении. Взамѣнъ, Раевскій, бывшій также и поэтомъ, успѣлъ прислать ему лирическое стихотвореніе «Пѣвецъ въ темницѣ» изъ своего заключенія. Онъ нашелъ возможность, по замѣчанію Пушкина, говорить въ этомъ стихотвореніи о Новгородѣ, Псковѣ, Марфѣ Посадницѣ, Вадимѣ. Пушкинъ хвалилъ стихотвореніе, особенно остановился на одномъ либерально-риторическомъ четверостишіи его, прибавляя, «какъ это хорошо, какъ это сильно! Мысль эта никогда не встрѣчалась: она давно вертѣлась въ моей головѣ, но это не въ моемъ родѣ: это въ родѣ Тирасполской крьпости, а хорошо». Таковъ разсказъ И. П. Липранди. Никто не подозрѣвалъ тогда, что самъ Пушкинъ втайнѣ писалъ о Новгородѣ и о Вадимѣ и что недавно еще покинулъ ихъ, признавъ въ нихъ, можетъ быть, и тогда—не свой родъ! Мудрено, впрочемъ, было и не писать про нихъ: они составляли тогда излюбленную тему свѣтской либеральной эрудиціи, а за ней и стихотворнаго декламаторства ¹).

¹) Въ іюньской книжѣ «Вѣстника Европы» за 1874, переданъ слѣдующій разсказъ самого В. Θ. Раевскаго, касающійся этого дѣла: «1822 года, 5-го февраля, въ 9 часовъ пополудни кто-то поступался у моихъ лверей. Арнаутъ, который стоялъ въ безмольвіи передо мною, вышелъ встрѣтить или узнать кто пришелъ. Я курилъ трубку, лежа на диванѣ.

— Здравствуй, душа моя! сказалъ Пушкинъ весьма торопливо и измѣнившимся голосомъ.

— Здравствуй, чтò новаго?

— Новости есть, но дурныя; вотъ почему я прибѣжалъ къ тебе.

— Добравъ я ничего ожидать не могу послѣ безчеловѣчныхъ пытокъ С. (Эти слова относятся въ роятно къ слѣдствію, которое производилъ С. надъ нижними чинами одной роты). Но что такое?

— Вотъ чтò, продолжалъ Пушкинъ: С. сейчасъ уѣхалъ отъ гене-

198]

А. С. ПУШКИНЪ.

Близко и скоро сошелся Пушкинъ со всѣми, наиболѣе замѣчательными людьми этого военного круга, благодаря своимъ связямъ съ домомъ М. Θ. Орлова, гдѣ очень часто бывалъ, и благодаря еще интересу, который находилъ въ бесѣдахъ кружка. Здѣсь-то онъ набирался свѣдѣній, встрѣчаясь съ очень умными и развитыми людьми и участвуя въ жаркихъ ихъ преніяхъ о разныхъ предметахъ изъ области искусства, иностранной литературы и всеобщей исторіи, конторыя иногда раздражали его, давая болѣе или менѣе замѣтнымъ образомъ чувствовать недостаточную его подготовку къ серьёзнымъ учено-литературнымъ состязаніямъ. Онъ бросался тогда на книги, занирался у себя въ дому и на время покидалъ волокитства и интриги. Между серьёзными умами, составлявшими обычное общество М. Θ. Орлова, и генеральный штабъ его дивизіи, давшій, между прочимъ, и русской литературѣ и русскому обществу нѣсколько очень известныхъ и почетныхъ именъ, частію также прозвѣтали фантастическія представленія историческихъ и политическихъ вопросовъ; но фантазія была тогда вообще важной участницей въ дѣлѣ мышленія, и очень немногіе уберегали себя отъ этой примѣси. Кстати будетъ упомя-

рала (Инзова); дѣло шло о тѣлѣ. Я не охотникъ подслушивать, но слыша твое имя, часто повторяемое, признаюсь, согрѣшилъ—приложилъ ухо. С. утверждалъ, что тебя надо непремѣнно арестовать; нашъ Инзушка—ты знаешь, какъ онъ тебя любить—отстанвалъ тебя горячо. Долго еще продолжался разговоръ; я многаго не дослышалъ; но изъ послѣднихъ словъ С—ва ясно уразумѣлъ, что ему приказано: ничего нельзя открыть, пока ты не арестованъ.

— Спасибо, сказалъ я Пушкину; я этого почти ожидалъ; но арестовать штабъ-офицера по однимъ подозрѣніямъ отзывается турецкою расправой; впрочемъ, что будетъ, то будетъ. Пойдемъ къ Липранди,—только ни слова о моемъ дѣлѣ».

ТЛАВА V.

[199

НУТЬ ЗДѣСЬ ОБЪ АНЕКДОТѣ, который довольно живописно
рисуетъ проникновеніе фантастического элемента во всѣ
слои общества и въ такія званія, которыя, повидимому, съ
нимъ должны были бы считаться несовѣстимыми. Въ го-
родѣ существовала масонская ложа, подъ названіемъ «Ови-
діевой», которая состояла подъ непосредственнымъ управ-
леніемъ бригаднаго генерала П. Е. Пущина, который чуть-
ли не былъ и основателемъ ея. Новости никакой она не
представляла: масонскія ложи плодились, и одна тайная
масонская ложа «Для офицеровъ» вскорѣ образовалась и
въ Петербургѣ, но «Овидіева» существовала почти открыто.
Конечно, только убѣжденіе въ возможности найти сочувствіе
къ своему учрежденію между людьми даже высшей админи-
страціи, — поддерживало генерала при осуществленіи его
мысли, и, конечно, также ему никогда въ голову не прихо-
дилось, что въ нужную минуту, пожалуй, ожидаемое сочув-
ствіе можетъ и не оказаться на лицо ¹). Весьма забавень
фактъ, разсказываемый про нее тоже Липранди. На одно
изъ засѣданій этой ложи, которое приходилось въ день
Пасхи и имѣло мѣсто въ подвалѣ какого-то каменнаго дома,

1) Къ нему-то, нѣсколько позднѣе и уже въ эпоху Греко-Турец-
кой брани, Пушкинъ обращался съ экспромптомъ, не лишеннымъ, впро-
чемъ, своего рода ироническаго оттѣнка, какъ можно судить по по-
слѣднимъ его стихамъ:

«И скоро, скоро смолкнетъ брань
Срель рабскаго народа—
Ты молотокъ возьмешь во длань
И воззовешь—свобода!
Хвалю тебя, о вѣрный братъ,
О каменьщикъ почтенный!
О Кишиневъ, о темный градтъ!
Ликуй—имъ просвѣщенный»!

200]

А. С. ПУШКИНЪ.

явился **Болгарскій архимандритъ**, пожелавшій сдѣлаться братомъ-каменьщикомъ. Слѣдя обычному церемоніалу приема новыхъ членовъ, онъ спустился въ подвалъ съ завязанными глазами, ведомый подъ руки, но болгаре, его соотечественники, собравшіеся у рѣшетки дома, полагая, что духовный настырь ихъ попалъ въ западню и подвергается опасности, бросились за нимъ и торжественно вывели спасеннаго на Божій свѣтъ, прося и принимая отъ него благословенія. Мы знаемъ, что случай этотъ чрезвычайно забавлялъ Пушкина. Онъ не преминулъ помѣтить его въ своихъ тетрадахъ особой картинкой, которая заслуживаетъ вниманія. Подъ сводами какого-то массивнаго строенія, которое должно принять за паперть церкви, передъ большимъ образомъ съ зажженной лампадой, стоять 7 лицъ по порядку одинъ за другимъ, представляя изъ себя самое странное и дикое смѣшеніе національностей и характеровъ: именно тутъ собраны греческій монахъ, молдаванскій бояринъ, бессарабскій мужикъ, католическій попъ, якобинецъ въ фригійской шапкѣ и съ палкой въ рукѣ и проч. Внизу красуется подпись: «12 апрѣля, День Свѣтлаго Воскресенія, 1821 г.» Картинка, по всѣмъ вѣроятіямъ, очень близко передавала составъ ложи, но она также можетъ служить и эмблемой того смѣшенія національностей, которое воцарилось въ родѣ, когда разыгрался послѣдній актъ революціонной драмы въ Молдавіи и Валахіи въ томъ же 1821 г.

Послѣ того, какъ мелкій, неспособный и кровожадный А. Испиланти былъ на-голову разбитъ турками въ Валахіи и дѣло этеристовъ окончательно погибло въ Дунайскихъ княжествахъ, возникнувъ съ новыми людьми, силами и съ бѣльшей патріотической энергіей на югѣ Балканскаго полу-

Глава V.

[201]

острова, Кишиневъ представилъ рѣдкое зрѣлище. Онъ по-
лучилъ свою долю инсургентовъ, разбѣжавшихся въ разныя
стороны, кто куда могъ. Кромѣ немногихъ образованныхъ
греческихъ фамилій, искавшихъ въ немъ пріюта отъ вне-
запной политической бури, ихъ застигшей. Кишиневъ уви-
далъ въ стѣнахъ своихъ еще толпы фанаріотовъ, молдаванъ
и бродягъ, которые принесли съ собой, вмѣстѣ съ навы-
комъ къ интригамъ, коварномуѣму и лицемѣрію,
еще свѣжія преданія своихъ полу-разбойничьихъ лагерей.

Тогда-то Пушкинъ впервые познакомился съ недавними бой-
цами румынскаго возстанія, людьми, которые почти и не
сознавали разницы между борьбой за дѣло освобожденія ро-
дины и подлымъ грабежемъ, насиліемъ и убійствомъ. Отзывъ
Пушкина объ этихъ воинахъ «освобожденія» увидимъ сей-
часъ. Наглость въ обращеніи была уже почти тутъ необхо-
дима, просто для того, чтобъ держать всю эту негодную
эмиграцію передъ собой въ должныхъ границахъ. Къ со-
жалѣнію, навыкъ къ презрительному своеволію обращенія,
полученный Пушкинымъ прежде и усиленный этой толпой,
укоренился въ немъ на довольно-долгое время. Большая
часть молдаванскихъ бояръ, съ которыми онъ ссорился и за
ссоры съ которыми Инзовъ объявлялъ ему домашніе аресты,
не принадлежала прямо къ эмиграціи, выброшенной грече-
ской революціей въ Кишиневъ. Еще менѣе принадлежали къ
ней наши русскіе заѣзжіе по службѣ и по дѣламъ соотече-
ственники, тоже не избавившіеся отъ его придирокъ, вспы-
шекъ и вызововъ. Пушкинъ уже нажилъ въ средѣ киши-
невскаго туземнаго и пришлаго населенія наклонность къ
самоуправству и властолюбивымъ притязаніямъ. Такъ со
всѣхъ сторонъ — со стороны друзей, рукоплескавшихъ его

202]

А. С. ПУШКИНЪ.

лихимъ, наиболѣе эксцентрическимъ продѣлкамъ, со стороны
женщинъ, имъ встрѣченныхъ, и тѣмъ болѣе покорявшихся
ему, чѣмъ рѣшительнѣе были его слова и поступки, со сто-
роны общества, не обладавшаго никакимъ моральнымъ содер-
жаніемъ для того, чтобы сдерживать его порывы и робко
пропускавшимъ мимо себя молодого человѣка, которому взду-
малось его оскорблять и попирать—все клонилось къ тому,
чтобы помочь Пушкину въ дѣлѣ искаженія его природной,
нравственной физіономіи, въ чемъ онъ и успѣлъ на цѣлыхъ
два года.

Въ иномъ мѣстѣ («Матеріалы для біографіи Пушкина
1855 г.») мы сказали, что Пушкинъ велъ «журналъ» гре-
ческаго возстанія — и къ этимъ словамъ ничего болѣе при-
соединить не можемъ и теперь. Изъ трехъ отрывковъ, остав-
шихся отъ этого труда, очень обезображенныхъ временемъ,
нельзя вывести никакого заключенія, кромѣ того, что Пуш-
кинъ весьма интересовался сначала молдавской революціей.
Приводимъ ихъ въ примѣчаніи, безъ перевода французскаго
ихъ текста ¹). Гораздо понятнѣе и въ смыслѣ поясненія
видоизмѣненій мысли Пушкина, гораздо важнѣе его сужде-
нія о дѣятеляхъ и орудіяхъ греческаго возстанія, съ ко-
торыми такъ близко познакомился въ Кишиневѣ и въ своихъ
частыхъ посѣщеніяхъ Одесы. Пушкинъ является здѣсь въ
качествѣ трезваго судьи видѣннаго и испытаннаго, и въ
этой новой роли своей чрезвычайно хорошо обрисовывается

¹) I.

*Notice sur la révolution d'Ipsylanti.*

Le Hospodar Ipsylanti trahi la cause de l'Ethérie et fut cause de
la mort de Riga et... Sons fils Alexandre fut Ethériste (probablement
du choix de Capo-d'Istria et de l'aveu de l'Empereur). Ses frères,

## ГЛАВА V.

[203]

слѣдующимъ отрывкомъ, писаннымъ по-французски изъ Одесы уже въ 1823 г., когда пылъ байроническаго настроенія начиналъ улегаться въ его душѣ и мѣсто его заступало прямое наблюденіе жизни. Отрывокъ составлялъ часть чернового пространнаго письма къ какому-то дальнему пріятелю о греческомъ движении въ княжествахъ и его герояхъ, которыхъ Пушкинъ такъ хорошо узналъ. Мы приводимъ его въ буквальномъ переводѣ, не желая обременить читателя

Канъ, Контогони, Софіаносъ, Тапо. Michel Suzzo fut reçu Ethériste en 1820; Alexandre Suzzo, Hosp. de Valac. apprit le secret de l'Éthérie par son secrétaire (Valetto), qui se laissa pénétrer ou gagner en devenant son gendre. Alex. Ips. en janvier 1821 envoya un certain Aristide en Servie avec un traité d'aillance offensive et deffensive entre cette province et lui, général des armées de la Grèce. Aristide fut saisi par Alex. Suzzo, ses papiers et sa tête furent envoyés à Constantinople—cela fit que les plans furent changé tout de suite, Michel Suzzo ecrivit à Kichineff. On empoisona Alex. Suzzo et Ipsylanti passa à la tête de quelques Arnautes et proclama la révolution.

### II.

Les capitans sont des indépendants, corsaires, brigands ou employés. Turcs revetus d'un certain pouvoir. Tels furent Lampro etc. et en dernier lieu Formaki. Iordaki-Olimbiotti, Колокотрони, Контогани, Anastas etc. Iordaki-Olimbiotti fut dans l'armée d'Ipsyl. Ils se retièrent ensemble vers la frontière de la Hongrie. Alex. Ipsylanti menacé d'assasinat s'enfuit d'après son avis et fulmina sa proclamation. Iordaki à la tête de 800 h. combattit 5 fois l'armée Turcs, s'enferma enfin dans le monastère (de Scovlian). Trahi par les juifs, entouré des Turcs il mit le feu à la poudre et sauta.

Formaki, capitan, Ethériste, fut envoyé de la Morée à Ipsyl., se battit en brave et se rendit à cette dernière affaire. Decapité à Constantinople.

### III.

#### Notice sur Penda-Déka.

Penda-Déka fut élévé à Moscou; en 1817 il servit à un évêque grec refugié... et fut remarqué de l'Empereur et de Capo-d'Istria.

204]

А. С. ПУШКИНЪ.

долѣе чужестранной рѣчью, къ которой должны были уже нѣсколько разъ прибѣгать по необходимости: «Константи-
нопольскіе нищіе, карманные воршишки (coupeurs de bourses),
бродяги безъ смѣлости, которые не могли выдержать пер-
ваго огня даже плохихъ турецкихъ стрѣлковъ — вотъ что
они. Они составили бы забавный отрядъ въ арміи графа
Витгенштейна. Что касается до офицеровъ, то они еще
хуже солдатъ. Мы видѣли этихъ новыхъ Леонидовъ на
улицахъ Одесы и Кишинева, со многими изъ нихъ были
лично знакомы, и свидѣтельствуемъ теперь о ихъ полномъ

Lors du massacre de Galatz il s'y trouva. 200 Grecs assassinèrent 150 Turcs. 60 de ces derniers furent brulés dans une maison où ils s'étaient refugiés. P. D. vint quelque jours après à Ibraïl comme espion. Il se presenta chez le Pacha et fuma avec lui comme sujet Russe. Il rejoignit Ipsylanti à Tergovitsch; celui-ci l'envoya calmer les troubles de Jassy — il y trouva les Grecs vexés par les Boyards; sa présence d'esprit et sa fermeté les sauvèrent. Il prit de munitions pour 1500 hommes tandis qu'il n'en avait que 300. Pendant 2 mois il fut prince de Moldavie. Кантакузенъ arriva et prit le commandement. On se retira vers Stinka. Кантакузенъ envoya P. D. reconnaitre les enne-
mis. L'avis de P. D. fût de se fortifier à Barda (1-re station vers Jassy). K. se retira à Skovlian et demanda que P. D. fit son entrée dans la quarantaine. Panda-Déka accepta. P. D. nomma son second Papas-Ouglou-Arnaute.

Il n'y a pas de doute que le prince Ipsyl. eut pu prendre Ibraïl et Jourja. Les Turcs fuyaient de toutes parts croyant voir les Russes à leur trousse. A Boncharest les députés Bulgares (entre autre Capidgi...) proposèrent à Ips. d'insurger tout leurs pays—il n'osa!

Le massacre de Galatz fut ordonné par A. Ipsyl. en cas que les Turcs ne voulussent par rendre les armes.

Читатель вспомнитъ, что объ одномъ изъ этихъ канцтановъ, Кирд-
жали, Пушкинъ составилъ впослѣдствіи разсказъ, вѣроятно тоже на
основаніи теперь не существующихъ своихъ записокъ о греческомъ
возстаніи.

ПЛАВА V.

[205

ничтожествѣ: ни малѣйшей иден о военномъ искусствѣ, ни-
какого понятія о чести, никакого энтузіазма. Они отыскали
средство быть пошлыми въ то самое время, когда разсказы
ихъ должны были бы интересовать каждого европейца.
Французы и русскіе, которые здѣсь живуть, не скрываютъ
презрѣнія къ нимъ, ими заслуженнаго; да они все
и переносять, даже палочные удары съ хладнокровіемъ,
по-истинѣ достойнымъ Фемистокла. Я не варваръ и не апо-
столъ Корана, дѣло Греціи меня живо трогаетъ: вотъ по-
чему я и негодую, видя, что на долю этихъ несчастныхъ
(misérables) выпала священная обязанность быть защитниками
свободы».

Въ такомъ видѣ представляетъ намъ Пушкинъ сподвиж-
никовъ Ипсиланти и Кантакузена послѣ двухъ лѣтъ своего
знакомства съ ними. Греческое возстаніе въ княжествахъ,
воспламенившее всю Европу, встрѣчало въ немъ теперь,
благодаря образцамъ его дѣятелей, выброшеннымъ въ Ки-
шиневъ и Одессу, докладчика очень строгаго. Это уже
было далеко отъ того, сравнительно недавняго, времени,
когда онъ искренно увлекался ихъ попыткой, какъ видѣли
изъ перваго его письма о революціи, и пророчилъ имъ
громадный успѣхъ, какъ видно въ его «Запискахъ» (см.
печатныя «Записки» Пушкина въ его сочиненіяхъ). По
весьма понятному недоразумѣнію, мнѣніе его о грекахъ Ва-
лахіи и Молдавіи, поднявшихъ знамя возстанія, истолковано
было петербургскими и прочими друзьями его, какъ преврат-
ное мнѣніе о дѣлѣ грековъ вообще, къ которому онъ не
оставался и не могъ осгаться равнодушнымъ, особенно
когда оно получило тотъ героическій характеръ, который
проявился уже на другомъ концѣ оттоманской имперіи.

206]

А. С. ПУШКИНЪ.

Пушкинъ былъ раздосадованъ недоразумѣніемъ. Свидѣтельствомъ тому служитъ опять сохранившійся отрывокъ изъ чернового письма, изготовленнаго Пушкинымъ и посланнаго къ кому-то въ Петербургъ съ видимой цѣлью поправить неблагопріятное впечатлѣніе, произведенное тѣмъ ложнымъ извѣстіемъ о его отпаденіи отъ партіи доброжелателей греческаго дѣла. Выдержка, прилагаемая нами, уже принадлежитъ къ эпохѣ окончательнаго переселенія Пушкина изъ Кишинева въ Одессу (1823—24 г.). Несмотря на темноту недописанныхъ фразъ ел, она достаточно ясно показываетъ, что Пушкинъ старался всемѣрно защитить себя отъ упрека въ нерасположеніи къ дѣлу грековъ, которое могло бы бросить тѣнь на его либерализмъ и на великодушіе его чувства вообще: «Съ удивленіемъ услышалъ я, что ты почитаешь меня врагомъ освобождающейся Греціи и поборникомъ турецкаго рабства. Видно слова мои были тебѣ странно перетолкованы; но чтò-бъ тебѣ ни говорили, ты не долженъ былъ вѣрить, чтобы когда-нибудь сердце мое не доброжелательствовало благороднымъ усиліямъ возрождающагося народа. Жалѣю, что принужденъ оправдываться передъ тобою и повторю здѣсь то, чтó случалось мнѣ говорить касательно грековъ». (NB. Въ этомъ мѣстѣ Пушкинъ оставилъ значительный пробѣлъ, который, вѣроятно, пополнилъ при окончательной редакціи соображеніями и фактами, въ родѣ приведенныхъ выше; затѣмъ онъ продолжаетъ:) «Люди, по большей части, самолюбивы, легкомысленны; старые — невѣжественны, упрямы: истина, которую все-таки не худо повторять. Они не терпятъ противорѣчія, никогда не прощаютъ неуваженія. Они легко увлекаются пышными словами, охот-

ГЛАВА V.

[207]

но повторяютъ всякую новость, и однажды къ ней привык-
нувъ — не могутъ съ ней разстаться.

« Когда что-нибудь дѣ лается общимъ мнѣ ніемъ, то глу-
пость общая вредить ему столько же, сколько и едино-
душіе.

« Греки между европейцами имѣютъ гораздо болѣе вред-
ныхъ поборниковъ, нежели благоразумныхъ друзей. Ничто
еще не было столь народно, какъ дѣ ло грековъ, хотя мно-
гое въ политическомъ отношеніи было важнѣе для Ев-
ропы ».... На этомъ и кончается отрывокъ.

Хотя письмо имѣетъ видимую цѣ ль оправдаться передъ
друзьями отъ незаслуженнаго подозрѣ нія въ перемѣ нѣ сво-
пхъ убѣ жденій, но нѣ которая сдержанность сужденія, откры-
вающаяся даже и въ этихъ фразахъ, признаки резонер-
ства и оговорки, въ нихъ чувствуемыя, показываютъ, что
Пушкинъ уже не состоялъ въ числѣ слѣ ныхъ энтузіастовъ
возстанія. Происходило это, по нашему мнѣ нію, совсемъ не
отъ претензіи на политическую дальновидность, которая
была бы чѣ мь-то необычайнымъ въ это время. Дѣ ло объ-
ясняется проще: Пушкинъ слѣ довалъ только внушеніямъ
нашихъ ультра-либеральныхъ кружковъ, которые боялись,
что турецко-греческая распя отвлечетъ вниманіе европей-
скихъ народовъ отъ собственныхъ ихъ дѣ лѣ и что европей-
скія правительства, пользуясь благопріятнымъ случаемъ, на-
правятъ мысль и одушевленіе народныхъ массъ въ такую
сторону, гдѣ массы эти становятся безплодными для самихъ
себя. Греція осуждена была также точно на упреки совре-
меннаго радикализма, какъ и консервативныхъ дипломатовъ
« Священнаго Союза», очень косо посматривавшихъ, съ своей
точки зрѣ нія, на ея дѣ ло.

208]

А. С. ПУШКИНЪ.

Перечисливъ всѣ элементы, участвовавшіе въ образова-
ніи одного изъ самыхъ мятежныхъ периодовъ въ жизни
Пушкина, мы уже можемъ перейти къ общимъ выводамъ
относительно психическаго состоянія нашегоъ поэта за все
время его теченія. Съ самаго его начала Пушкинъ стано-
вится подверженъ частымъ вспышкамъ неудержимаго гнѣва,
которыя находили на него по поводу ничтожнѣйшихъ слу-
чаевъ жизни, но особенно при малѣшемъ подозрѣніи, что
на пути къ осуществленію какой-либо, болѣе или менѣе
рискованной, затѣи встрѣчается посторонній, мѣшающій че-
ловѣкъ. Самолюбіе его дѣлается болѣзненно-чуткимъ и раз-
дражительнымъ. Онъ достигаетъ такого неумѣренаго пред-
ставленія о правахъ своей личности, о свободѣ, которая ей
принадлежитъ, о чести, которую она обязана сохранять, что
окружающіе, даже при самомъ добромъ желаніи, не всегда
могутъ принаровиться къ этому кодексу. Столкновенія съ
людьми умножаются. Чѣмъ труднѣе оказывается провести
черезъ всѣ случаи жизни своевольную программу поведенія,
имъ же самимъ и придуманную для себя, тѣмъ требователь-
нѣе еще становится ея авторъ. Подозрительность его ра-
стетъ: онъ видить преступленія противъ себя, противъ сво-
ихъ неотъемлемыхъ правъ въ каждомъ сопротивленіи, даже
въ оборонѣ отъ его нападокъ и оскорбительныхъ притязаній.
Въ такія минуты онъ уже не выбираетъ словъ, не взвѣши-
ваетъ поступковъ, не думаетъ о послѣдствіяхъ. Дуэли его
въ Кишиневѣ пріобрѣли всеобщую извѣстность и удостои-
лись чести быть перечислены въ нашей печати; но сколько
еще ссоръ, грубыхъ расправъ, рискованныхъ предпріятій,
оставшихся безъ послѣдствій и не сохраненныхъ воспоми-
наніями современниковъ! Пушкинъ въ это время безпрестанно

ГЛАВА V.

[209]

ставилъ на карту не только жизнь, но и гражданское свое положеніе: по счастію, карты—до поры до времени — падали на его сторону, но всегда ли будутъ они такъ удачно падать для него—составляло еще вопросъ.

Самъ Пушкинъ дивился подъчасъ этому упорному благорасположенію судьбы и давалъ зарокъ друзьямъ обходиться съ нею осторожнѣе и не посылать ей безпрестанные вызовы; но это уже было въ его власти. Ко всѣмъ другимъ побужденіямъ нарушать объѣтъ присоединилась у него еще одна нравственная особенность. Онъ не могъ удержаться именно отъ соблазна идти на встрѣчу опасности, какъ только она представлялась, хотя бы въ ней не были замѣшаны его честь и личное достоинство, хотя бы она даже не объщала ни славы, ни удовлетворенія какому-либо нравственному чувству. Ему нужно было только дать исходъ природной удали и отвагѣ, которые, по справедливому замѣчанію И. П. Липранди, такъ преобладали у него, что давали ему видъ военнаго человѣка, не отгадавшаго своего настоящаго призванія. Онъ даже не могъ слушать разсказа о какомъ-либо подвигѣ мужества безъ того, чтобъ не разгорѣлись его глаза и не выступила краска на лицѣ, а передъ всякимъ дѣломъ, гдѣ нуженъ былъ рискъ, онъ становился тотчасъ же спокоенъ, веселъ, простъ. Къ сожалѣнію, можно предполагать, что въ описываемый нами периодъ Пушкинъ пришелъ къ заключенію, что человѣкъ, готовый платить за каждый свой поступокъ такой цѣнной наличной монетой, какова жизнь, имѣетъ право расноряжаться и жизнію другихъ по своему усмотрѣнію. Такимъ представляется намъ въ окончательномъ своемъ видѣ русскій байронизмъ, — эта замѣчательная черта эпохи,— развитый въ Пушкинѣ стеченіемъ

ПУШКИНЪ.

14

210]

А. С. ПУШКИНЪ.

возбуждающихъ и потворствующихъ обстоятельствъ и уси-
ленный еще молодостію и той горячей полу-африканской
кровью, которая текла въ его жилахъ.

И чтó же? Были минуты, и притомъ минуты, возвра-
щавшіяся очень часто, когда весь байронизмъ Пушкина
исчезалъ безъ остатка, какъ облако, разнесенное вѣтромъ
по небу. Случалось это всякій разъ, какъ онъ становился
лицомъ къ лицу къ небольшому кругу друзей и хорошихъ
знакомыхъ. Они имѣли постоянное счастіе видѣть простого
Пушкина безъ всякихъ примѣсей, съ чарующей лаской слова
и обращенія, съ неудержимой веселостію, съ честнымъ и
добродушнымъ оттѣнкомъ въ каждой мысли. Чѣмъ онъ былъ
тогда —хорошо обнаруживается и изъ множества глубокихъ,
неизгладимыхъ привязанностейъ, какія онъ оставилъ послѣ
себя. Замѣчательно при этомъ, что онъ всего свободнѣе
раскрывалъ свою душу и сердце передъ добрыми, простыми,
честными людьми, которые не мудрствовали съ нимъ о важ-
ныхъ вопросахъ, не занимались устройствомъ его образа
мыслей и ничего отъ него не требовали, ничего не предла-
гали въ обмѣнъ или прибавку къ дружелюбному своему
знакомству. Сверхъ того, въ Пушкинѣ безпрестанно сказы-
валась еще другая замѣчательная черта характера: онъ ни-
какъ не могъ пропустить мимо себя безъ вниманія человѣка
со скромнымъ, но дѣльнымъ трудомъ, забывая при этомъ
всѣ требованія своего псевдо-байроническаго кодекса, учив-
шаго презирать людей, безъ послабленій и исключеній. Вся-
кое сближеніе съ человѣкомъ серьёзнаго характера, выбрав-
шимъ себѣ родъ дѣятельности и честно проходящимъ его,
имѣло силу уничтожать въ Пушкинѣ до корня всѣ байро-
ническія замашки и превращать его опять въ настоящаго,

ГЛАВА V.

[211]

неподдѣльнаго Пушкина. Онъ становился тогда способнымъ понимать стремленія и завѣтныя надежды лица, какъ еще они ни были далеки отъ его собственныхъ идеаловъ, и при случаѣ давать совѣты, о которыхъ люди, ихъ получившіе, вспоминали потомъ долго и не безъ признательности. Тамъ образомъ, душевная прямота, внутренняя честность и дѣльное занятіе, встрѣчаемыя имъ на своемъ пути, уже имѣли силу отрезвлять его отъ навожденій страсти; но была и еще сила, которая дѣлала то же самое, но еще съ большей энергіей—именно поэзія.

Трудно себѣ и представить, какимъ орудіемъ нравственного спасенія было для Пушкина—чистое творчество, обнаруживая тайну его генія и указывая ему самому настоящія качества его ума и сердца. Пушкинъ перерождался нравственно, когда приступалъ къ созданію произведеній, назначавшихся имъ для всего читающаго русскаго міра. Духъ его какъ-то внезапно свѣтлѣлъ и устраивался по-праздничному, возвышаясь надъ всѣмъ, чтó его сдерживало, томило и угнетало. Самыя подробности жизни, тяготѣвшія надъ его умомъ, разрѣшались въ тонкіе поэтическіе намеки и черты, сообщавшіе произведенію, такъ сказать, запахъ и окраску дѣйствительности. Онъ долженъ былъ самъ любоваться тѣмъ нравственнымъ типомъ, который вырѣзывался изъ его собственныхъ произведеній, и мы знаемъ, что задачей его жизни было походить на идеальнаго Пушкина, создаваемаго его геніемъ. Но эти два Пушкина не всегда составляли одно и то же лицо, особенно въ кишиневскій периодъ, и это еще разъ заставляетъ насъ упомянуть о програмахъ біографовъ, подмѣнивающихъ настоящую реальную жизнь поэта лучезарными абрисами, какими она свѣтится

14*

212]

А. С. ПУШКИНЪ.

въ его сочиненіяхъ. Послѣднія всегда содержать указаніе
только на то, чѣмъ она могла бы быть, по мысли поэта,
а чтó она была въ действительности, — насколько прибли-
жалась и отходила отъ его идеала, уже долженъ разска-
зать изследователь. Если бы судить о Пушкинѣ по изящ-
нымъ, чистымъ произведеніямъ лирическаго характера, вы-
даннымъ имъ съ 1821 по 1823 г., то никому бы не
пришло въ голову, что они написаны въ самую бурную
эпоху его жизни, въ периодъ пыла и порывовъ, «Sturm
und Drang», какой немногіе изживали на вѣку своемъ.
Но и тогда уже чистое творчество, которымъ они были на-
вѣрыны, служило звѣздой, освѣщавшей ему выходъ изъ жиз-
ненной смуты, и живительнымъ источникомъ, возобновляв-
шимъ его душевныя силы; въ немъ онъ давалъ спаситель-
ные уроки самому себѣ, въ немъ онъ обрѣталъ и создавалъ
для себя созерцаніе жизни, далеко превосходившее то, ко-
торымъ отличался въ свѣтѣ. Чистое творчество хранило и
берегло лучшую часть его нравственной природы, не позво-
ляло ей загрубѣть, составляло прикрытіе его души, мѣшав-
шее ржавчинѣ порока и страстей проникнуть до нея и раз-
ложить ее. Ему — чистому творчеству, обязанъ онъ былъ
благороднѣйшими ощущеніями и изящнѣйшими помыслами,
которые однимъ своимъ появліемъ упраздняютъ, если не
навсегда, то, по крайней мѣрѣ, на все время бесѣды чело-
вѣка съ самимъ собой — чудовищные софизмы, животныя
наклонности и дикія побужденія непосредственнаго чувства.
Когда задачи чистаго творчества стали разростаться и умно-
жаться передъ глазами Пушкина, когда онъ все чаще и
чаще началъ относиться къ жизни, какъ художникъ—«де-

ГЛАВА V.

[213]

моническій» періодъ его существованія кончился. Это произошло именно съ половины 1823 года.

Возрожденіе Пушкина совпадаетъ и съ другимъ важ-
нымъ событиемъ. Въ томъ же 1823 г. совершился переломъ
и въ администраціи Новороссійскаго края, которая перешла
изъ рукъ Инзова въ другія руки, указавшія совсемѣмъ иныя
условія для дѣятельности всѣхъ призванныхъ къ устроенію
гражданскаго и политическаго существованія страны. На-
мѣстникомъ края назначенъ былъ графъ М. С. Воронцовъ,
который, сосредоточивъ все управленіе въ выбранной имъ
резиденціи — Одессѣ, составилъ еще для своего управленія
общія неизмѣнныя правила, отстранявшія такъ же точно
неряшливость и безпечность подчиненныхъ, какъ и свое-
вольныя предначертанія второстепенныхъ агентовъ. Усиливъ
такимъ способомъ правительственный элементъ, разбивъ и
мало-по-малу уничтоживъ окончательно всѣ частныя стрем-
ленія, добивавшіяся власти и вліянія въ странѣ, онъ на-
правилъ могущественныя административныя средства, ему
предоставленныя, на возвышеніе и устройство края, по соб-
ственной своей мысли. Замѣчательныя государственные спо-
собности графа Воронцова и услуги, оказанныя его управ-
леніемъ Новороссійскому краю, остались въ памяти его со-
временниковъ и оцѣнены по достоинству ближайшимъ потом-
ствомъ. Пушкинъ, съ позволенія Инзова, находился опять
въ Одессѣ (май, 1823) и вѣроятно такъ же, какъ и въ
первые разы, по любовнымъ своимъ дѣламъ, когда пришло
извѣстіе о назначеніи новаго начальника. Тогда возникла
у него впервые мысль перейти къ нему на службу, которую
онъ и не замедлилъ привести въ исполненіе. По просьбѣ
Пушкина, онъ зачисленъ былъ въ штатъ намѣстника, воз-

VI.

НА ЮГЪ РОССІИ.

1823—1824.

Пушкинъ въ Одессѣ. — Романтизмъ. — Усиленныя занятія. —

Столкновенія съ обществомъ. — Моральныя страданія Пушкина. —

Неожиданная высылка въ деревню и отъѣздъ его.

Пушкинъ, кажется, сначала и не понялъ значенія пе-
реворота, который свершился, какъ въ жизни края, такъ и
въ его собственной жизни, съ переменой администраціи.
Ему просто думалось, что онъ развязывается съ надоѣв-
шимъ ему и начинавшимъ уже пустѣть Кишиневомъ. М. Θ.
Орловъ съ большей частію окружавшаго его общества по-
кинулъ Кишиневъ, такъ какъ онъ былъ призванъ въ Туль-
чинъ для Высочайшаго смотра 2-й арміи (сентябрь 1823),
послѣ котораго, убѣдясь въ неблаговоленіи къ нему Госу-
даря Императора, и вышелъ въ отставку, какъ извѣстно.
Промѣнъ Кишинева на Одессу казался очень выгоднымъ
Пушкину. Онъ самъ описалъ привлекательную сторону тог-
дашней Одесы. И дѣйствительно, шумный приморскій го-

216]

А. С. ПУШКИНЪ.

родъ съ итальянской оперой, съ богатымъ и образованнымъ
купечествомъ, съ новинками и вѣстями изъ Европы, рус-
скими и иностранными путешественниками, наконецъ съ мо-
лодыми, способными чиновниками, прибывшими въ край, по
выбору его главнаго начальника — все это сулило Пуш-
кину много новыхъ развлеченій, занятій и связей, какихъ
Кишиневъ, потерявшій, между прочимъ, и значеніе админи-
стративнаго центра, уже не могъ дать. Будущее представ-
лялось въ довольно свѣтломъ видѣ и объщало, въ виду
всѣхъ этихъ элементовъ и условій европейскаго общежитія,
возможность болѣе широкаго обмѣна мыслей, — а этимъ
Пушкинъ всегда очень дорожилъ.

Преимущества Одессы имѣли, однакоже, и свою обо-
ротную, уравновѣшивающую сторону.

Очень скоро обнаружилось, во-первыхъ, для Пушкина,
что здѣсь уже не могло быть и помина о той свободѣ,
простотѣ и даже фамиліарности отношеній къ управленію,
какая существовала въ Кишиневѣ. Новый начальникъ съ
блестящей свитой чиновниковъ и адъютантовъ, въ числѣ
которыхъ былъ и Александръ Н. Раевскій, съ перваго
раза поставилъ себя центромъ окружающего его міра и са-
мой страны. Образъ его сношеній съ подчиненными одина-
ково удалялъ, какъ поползновенія ихъ къ служебной ни-
зости, такъ и претензію на короткость съ нимъ. Край
впервые увидалъ власть со всѣми аттрибутами блеска, мо-
гущества, спокойствія и стойкости. Прежде всего требова-
лись теперь «порядочность» въ образѣ мыслей, наружное
приличіе въ формахъ жизни и преданность къ службѣ, оли-
цетворяемой главой управленія. Многіе весьма далеко ухо-
дили, усвоивъ себѣ однимъ внѣшнимъ образомъ эти ка-

ГЛАВА VI.

[217]

чества. Нельзя сказать, чтобы тотъ, сравнительно небольшой, кругъ талантливыхъ людей, которые не могли или не желали устроить свою внутреннюю жизнь по данному образцу, испытывали какого-либо рода притѣсненія: государственный умъ начальника края употреблялъ ихъ такъ же, какъ и другихъ въ дѣло, спокойно ожидая ихъ обращенія. Нѣтъ сомнѣнія, что и Пушкину предоставлена была бы свобода не признавать обязательности для себя никакой программы существованія и поведенія, еслибы при этомъ онъ скромно и тихо пользовался своей льготой; но малодисциплинированная натура поэта безпрестанно побуждала его къ выходкамъ и поступкамъ, явно враждебнымъ самой системѣ управленія. Понятно, что не имѣя возможности выработать изъ себя «дѣльнаго» человѣка во вкусѣ эпохи, а вмѣстѣ съ тѣмъ и не поддаваясь ни на какую мировую сдѣлку, ни на какое соглашеніе беречь про себя свое представленіе людей и порядковъ, Пушкинъ уже не имѣлъ особенно вѣрныхъ залоговъ успѣха въ новомъ обществѣ, куда попалъ по собственному избранію.

Другое отличіе Одессы состояло въ томъ, что узлы всѣхъ событий распутывались здѣсь уже гораздо труднѣе, чѣмъ въ Кишиневѣ. Тамъ легко и скоро сходили съ рукъ Пушкину и такія продѣлки, которые могли разрѣшиться въ настоящую жизненную бѣду; здѣсь онъ могъ вызвать ее и ничего не дѣлая, а оставаясь только Пушкинымъ. Тысячи глазъ слѣдили за его словами и поступками изъ одного побужденія—наблюдать явленіе, не подходящее къ общему строю жизни. Собственно враговъ у него совсемъ не было на новомъ мѣстѣ служенія, а были только хладнокровные счетчики и помѣчатели всѣхъ проявленій его ума и юмора,

218]

А. С. ПУШКИНЪ.

употреблявшіе собранный имъ матеріалъ для презрительныхъ толковъ втихомолку. Пушкинъ просто терялся въ этомъ мірѣ приличія, вѣжливаго, дружелюбнаго коварства и холоднаго презрѣнія ко всѣмъ вспышкамъ, даже и подсказан- нымъ благороднымъ движеніемъ сердца. Онъ только чувство- валъ, что живетъ въ средѣ общества, усвоившаго себѣ мол- чаливое отвращеніе ко всякаго рода самостоятельности и оригинальности. Вотъ почему Пушкинъ осужденъ былъ вол- новаться, такъ сказать, въ пустотѣ и мстить невидимымъ своимъ преслѣдователямъ только тѣмъ, что оставался на прежнемъ своемъ пути. Онъ скоро прослылъ потеряннымъ человѣкомъ между «благоразумными» людьми эпохи, и это въ то самое время, когда внутренній міръ его постепенно преобразовывался, мѣсто неистовыхъ возбужденій заняло строгое воспитаніе своей мысли, а умственный горизонтъ, какъ сейчасъ увидимъ, значительно расширился. Опасность его положенія въ Одессѣ не скрылась отъ глазъ нѣкото- рыхъ его друзей, какъ напримѣръ, отъ Н. А. Алексѣева. Пушкинъ былъ гораздо ближе къ политической катастрофѣ, становясь серьёзнѣе, чѣмъ въ периодъ своихъ увлеченій. Эта иронія жизни или исторіи не новость на Руси.

Единодушныя свидѣтельства всѣхъ друзей и знакомыхъ Пушкина не оставляютъ никакого сомнѣнія въ томъ, что съ первыхъ же мѣсяцевъ пребыванія въ Одессѣ существованіе поэта ознаменовывается глухой, внутренней тревогой, мрач- нымъ, сосредоточеннымъ въ себѣ негодованіемъ, которая могли разрѣшиться очень печально. На первыхъ порахъ онъ спасался отъ нихъ, уходя въ свой рабочій кабинетъ и запираясь въ немъ на цѣлыя недѣли и мѣсяцы. Мы и по- слѣд我們ъ туда за нимъ, такъ какъ кабинетный трудъ его

ГЛАВА VI.

[219]

одинъ и остался въ виду потомства, а все прочее давно
унесено временемъ и позабыто.

Прежде всего слѣдуетъ замѣтить, что важную долю
кабинетной дѣятельности Пушкина составляла его переписка
съ братомъ и друзьями (Бестужевымъ, Рылѣевымъ, Дельви-
гомъ, кн. Вяземскимъ), преимущественно посвященная лите-
ратурнымъ вопросамъ и особенно развившаяся съ 1823 г.
Біографическое значеніе этой переписки очень велико: поэтъ
является въ ней со всѣми качествами своего гибкаго, за-
мѣчательно-проницательнаго, подвижнаго ума. Общій харак-
теръ ея можетъ быть сведенъ на одну черту: вся она есть
ни болѣе, ни менѣе какъ томленіе по здравой, дѣльной
критикѣ и попытка отыскать теперь-же ея настоящія задачи
и затронуть предметы, которыми она должна будетъ зани-
маться. Начать критику въ нашей литературѣ сдѣлалось
для Пушкина любимой, завѣтною мыслію. Постоянные вы-
зовы на полемическій споръ, какіе онъ сталъ посылать те-
перь друзьямъ, сначала много удивляли ихъ, такъ какъ
они привыкли считать его человѣкомъ, только безсознатель-
наго, непосредственнаго творчества, не призваннымъ къ
роли литературнаго судьи. Они довольно долго относили
критическія замашки Пушкина къ капризу поэта, вздумав-
шаго попробовать себя на новомъ и несвойственномъ ему
поприщѣ, чтіо видно и изъ небрежныхъ, частію ирониче-
скихъ отвѣтовъ на его письма, какія онъ получалъ отъ
Рылѣева, Бестужева, кн. Вяземскаго. Въ одномъ они отда-
вали ему справедливость—именно въ способности чувство-
вать всякую литературную фальшъ и усматривать промахи
въ логикѣ, языкѣ и созданіи у современныхъ писателей.
Между тѣмъ, можно сказать безъ опасенія впасть въ пре-

220]

А. С. ПУШКИНЪ.

увеличение и панегирикъ, что по предчувствию истины и по
предчувствию нравственной сущности предметов — онъ сто-
ялъ выше, какъ критикъ, не только заурядныхъ журналь-
ныхъ рецензентовъ своего времени, но и такихъ корифеевъ
литературной критики. какъ А. Бестужевъ, кн. Вяземскій
и др. Онъ, напримѣръ, никакъ не могъ примириться съ
заносчивой фразой перваго, со своеволіемъ его основныхъ
положеній, но также точно не уживался и съ благовоспи-
таннымъ поклоненіемъ передъ старыми избранными автори-
тетами, какимъ отличался второй, старавшійся скрыть снис-
ходительность своихъ оцѣнокъ остроуміемъ изложенія и под-
боромъ мыслей, болѣе или менѣе искусно приложенныхъ къ
разбираемому автору. Борьба Пушкина съ мнѣніями Бесту-
жева, Рылѣева, Воейкова намъ извѣстна по рукописнымъ
снимкамъ съ его посланій къ нимъ, и въ ней онъ является
намъ мыслителемъ-новаторомъ, который имѣетъ свое умное,
никѣмъ еще не сказанное и часто очень мѣткое слово от-
носительно людей и явленій русской литературы. Менѣе из-
вѣстны его горячія пренія съ кн. Вяземскимъ, такъ какъ
отъ его переписки съ нимъ ничего не дошло до насъ ни
путемъ печатной, ни путемъ рукописной литературы; но вотъ
какой характеристическій отрывокъ изъ одного чернового
письма еще уцѣлѣлъ въ бумагахъ Пушкина. Пушкинъ опро-
вергаетъ въ немъ сужденія кн. Вяземскаго о И. И. Дмит-
ріевѣ и говорить: «О Дмитриевѣ спорить съ тобою не
стану, хотя всѣ его басни не стоять одной хорошей басни
Крылова, всѣ его сатиры — одного изъ твоихъ посланій, а
все прочее — перваго стихотворенія Жуковскаго. По мнѣ,
Дмитріевъ ниже Нелединскаго и стократъ ниже стихотворца
Карамзина. Сказки его написаны въ дурномъ родѣ, холодны

ГЛАВА VI.

[221]

и растянуты, а Ермакъ такая дрянь, что нѣтъ мочи...
Грустно мнѣ видѣть, что все у насъ клонится Богъ знаетъ
когда! Ты одинъ-бы могъ прикрикнуть нальво и направо,
порастрясти старыя репутаціи, приструнить новыя и пока-
зать истину, а ты покровительствуешь старому вралю...»¹).

Вообще, Пушкинъ съ 1823 г., послѣ толчка, даннаго
его мысли «Полярной Звѣздой», былъ уже недоволень всѣмъ,
чтó творилось въ русской литературѣ по части критики. Онъ
стоялъ выше ея современнаго положенія и какъ будто ждалъ
человѣка, который дастъ ей твердое основаніе и направле-
ніе, призывая къ тому поперемѣнно то одного, то другого
изъ своихъ пріятелей. Отвѣта на призывъ, однакожъ, не
явилось ни откуда, да еще и рано было ему явиться: ли-
тература только-что просыпалась отъ долгаго оцѣпенѣнія
и находилась въ периодѣ попытокъ, пробованій, исканій
всякаго рода. Мысль шла, такъ сказать, ощупью на пер-
выхъ порахъ и для дѣльнаго и серьёзнаго изслѣдованія
прошлаго и настоящаго литературы, предпринятаго сгоряча
нашими критиками, недоставало основаній, которые еще не
были ими нажиты. Тѣмъ удивительнѣе становится встрѣ-
чаться съ нѣкоторыми мыслями Пушкина отъ Одесской и
позднѣйшаго ея ростка—Михайловской эпохи, которые со-
ставляютъ какъ-бы предчувствіе того, что будетъ говорить

1) Рѣзкость этого сужденія можетъ быть пояснена и участіемъ въ составленіи его раздосадованнаго авторскаго самолюбія. Извѣстно, что Дмитриевъ, при появліеніи «Руслана», сошелся во взглядѣ на поэму съ постояннымъ своимъ врагомъ по всѣмъ другимъ вопросамъ, именно съ М. Т. Каченовскимъ, считая ее, одинаково съ нимъ—пустой сказкой, довольно легко написанной и обязанной своимъ успѣхомъ всего болѣе соблазнительнымъ картинамъ, въ ней заключающимся.

222]

А. С. ПУШКИНЪ.

и подробно развивать послѣдующая анализирующая критика, когда приспѣет ея пора. Что, какъ не раннюю отгадку одной изъ ея темъ представляетъ, напримѣръ, извѣстное утвержденіе Пушкина, что ребяческое состояніе нашей критики всего лучше обнаруживается въ общепринятомъ способѣ причислять одинаково къ лику великихъ писателей Ломоносова, Державина, Хераскова, Сумарокова, Озерова, Богдановича, и проч., не разбирая, чего каждый стóитъ по себѣ и въ какомъ отношеніи находится къ европейскимъ литературамъ, откуда каждый изъ нихъ вышелъ. Въ 1825 г. Пушкинъ самъ даже попробовалъ составить типическій очеркъ для дѣятельности Державина, и сдѣлалъ это съ ясностію и мастерствомъ, которые удерживаютъ за очеркомъ значеніе блестящаго критическаго этюда и доселѣ (въ неизданномъ письмѣ къ Дельвигу изъ Михайловскаго 1825).

Еще ближе подошелъ Пушкинъ къ духу и обычнымъ, смѣлымъ и откровеннымъ приемамъ послѣдующей нашей аналитической критики, когда набрасывалъ въ Одессѣ на-скоро слѣдующій отрывокъ. Онъ замѣчателенъ во многихъ отношеніяхъ. Со своимъ скептическимъ и ироническимъ отличомъ, онъ показываетъ такую свободу отношеній къ име-nамъ, лицамъ и умственному состоянію общества, какая была рѣдкостію въ то время. Кажется, Пушкинъ и самъ дорожилъ набросанными имъ мыслями, потому что вздумалъ воспроизвести ихъ позднѣе въ извѣстной, дополнительной строфѣ къ Онѣгину: «Сокровища роднаго слова», такъ что мы можемъ считать отрывокъ нашъ настоящей программой этого стихотворенія. Вотъ онъ:

«Причинами, замедлившими ходъ нашей словесности, обыкновенно почитаются: 1-е, общее употребленіе француз-

## ГЛАВА VI.

[223]

скаго языка и пренебреженіе русскаго. Всѣ наши писатели на
то жаловались, но кто же виновать, какъ не они сами? Исклю-
чая тѣхъ, которые занимаются сплетнями литературными
(sic), у насъ нѣтъ еще ни словесности, ни книгъ; всѣ
наши знанія, всѣ наши понятія, съ младенчества почерп-
нули мы въ книгахъ иностранныхъ; мы привыкли мыслить
на чужомъ языкѣ; метафизическаго языка у насъ вовсе не
существуетъ. Просвѣщеніе вѣка требуетъ важныхъ предме-
товъ для пищи умовъ, которые уже не могутъ довольство-
ваться блестящими игрушками, но ученость, политика,
философія по-русски еще не изъяснялись. Проза наша еще
такъ мало обработана, что даже въ простой перепискѣ мы
принуждены создавать обороты для понятій самыхъ обыкно-
венныхъ, и лѣность наша охотнѣе выражается на языкѣ
чужомъ, механическія формы коего давно уже извѣстны. Но,
скажутъ мнѣ, русская поэзія достигла высокой степени
образованности. Согласенъ, что нѣкоторыя оды Державина,
не смотря на неправильность языка и неровность слога,
исполнены порывами генія, что въ «Душенькѣ» Богдано-
вича встрѣчаются стихи и цѣлыя страницы, достойкыя
Лафонтена, что Крыловъ превзошелъ всѣхъ намъ извѣст-
ныхъ баснописцевъ, исключая, можетъ быть, того же самаго
Лафонтена, что счастливые сподвижники Ломоносова»
(Но здѣсь Пушкинъ оставилъ пустое мѣсто, вѣроятно, для
подразумѣвавшихся именъ Шишкова, Ширинскаго-Шихма-
това, Кутузова и проч.), «что Батюшковъ сдѣлалъ для рус-
скаго языка то же самое, что Петрарка для италіян-
цевъ, что Жуковскаго перевели бы на всѣ языки. еслибы
онъ самъ менѣе переводилъ»....

Этотъ ироническій возгласъ, передразнивавшій литера-

224]

А. С. ПУШКИНЪ.

турныхъ лже-патріотовъ тогдашняго времени ихъ собствен-
ными надутыми фразами, Пушкинъ не докончилъ, оставивъ
его и безъ отвѣта, да это въ сущности и не его было
дѣло. Его дѣло было показать примѣры самостоятельнаго
творчества и возродить въ другихъ людяхъ идею свобод-
наго и глубокаго поэтическаго созерцанія жизни...

Можетъ показаться страннымъ, что мы находимъ при-
знаки замѣчательной работы мысли въ этомъ хожденіи во-
кругъ старыхъ и новыхъ русскихъ писателей и въ этомъ
взвѣшиваніи ихъ литературнаго значенія, но надо вспом-
нить, чтó такое была въ это время и еще гораздо позднѣе
литература наша. За неимѣніемъ никакихъ другихъ откры-
тыхъ попFIGищъ для обнаруженія независимой умственной
дѣятельности, литература сдѣлалась сама собой единствен-
ной ареной, призывавшей къ себѣ всѣхъ, кто чувствовалъ
наклонность и способность мыслить. Уйти отъ нея можно
было тогда только въ тайные политические круги, какъ мно-
гіе и дѣлали. Позднѣе арена эта еще разрослась, пріобрѣла
несвойственные ей размѣры и поглотила всѣ другія направ-
ленія, которыея искали случая помѣстить вокругъ тѣхъ же
старыхъ именъ нашихъ писателей и насущныхъ русскихъ
произведеній свои завѣтныя идеи. Пушкинъ былъ провоз-
вѣстникомъ замаскированной публицистики, породившей въ
послѣдніе годы его жизни сплошной рядъ болѣе или- мѣнѣе
замѣчательныхъ дѣятелей.

Въ Одессѣ же явился для Пушкина и новый предметъ
размышленій и изслѣдованій, которому онъ посвящалъ цѣ-
лые дни, а потомъ и цѣлые трактаты, какъ оказывается
по его бумагамъ. Мы говоримъ о романтизмѣ. Съ точки
зрѣнія современной критики, уже знающей, какое мѣсто за-

ПЛАВА VI.

[225

нималъ романтизмъ въ ряду историческихъ явленій нашего
вѣка, чѣмъ былъ порожденъ и куда его направлялъ, мо-
жетъ также показаться, что занятія романтизмомъ ничего
болѣе не доказываютъ, какъ отсутствіе крѣпкихъ научныхъ
основаній въ умѣ, который ищетъ своего спасенія отъ вну-
тренней пустоты въ царствѣ фантазіи. На дѣлѣ было нѣ-
сколько иначе: романтизмъ имѣлъ у насъ смыслъ и значе-
ніе призыва къ жизненной борьбѣ, а не отбоя или отступ-
ленія отъ нея.

Трудно теперь и представить себѣ, что заключалось
для нашихъ людей эпохи 1820—30 г. въ одномъ этомъ
волшебномъ словѣ «романтизмъ», которое заставляло биться
всѣ сердца и работать всѣ головы. Прежде всего роман-
тизмъ освобождалъ писателей отъ гнета условныхъ правилъ
творчества и отъ множества стѣнительныхъ школьныхъ
предразсудковъ относительно значенія, такъ-называемыхъ,
образовъ отечественной словесности. Онъ уже предвѣщалъ
эпоху возмужалой мысли, какъ-бы еще сантиментально, ту-
манно и капризно ни выражался иногда самъ. Съ его по-
явленія возникаетъ у насъ предчувствіе о новыхъ неоффи-
ціальныхъ путяхъ жизненной и творческой дѣятельности.
Романтизмъ послужилъ прежде всего возвышенію отдѣльной
личности, давая ей право говорить о себѣ, какъ о пред-
метѣ первостепенной важности, и уполномочивая ее противо-
поставлять свои нужды, страданія и требованія, даже за-
блужденія и ошибки всякимъ, такъ-называемымъ, высшимъ
интересамъ и представленіямъ. Исповѣдь личности получила
интересъ политическаго дѣла, но подъ однимъ условіемъ,
чтобы исповѣдь эта находила сочувственныея струны въ серд-
цахъ другихъ людей и отражала собственную ихъ исторію

ПУШКИНЬ.

13

226]

А. С. ПУШКИНЪ.

задушевныхъ страданій, стремленій и надеждъ. До Пушкина, конечно, никто не давалъ ни малѣйшаго образчика такой исповѣди, но уже съ Карамзина началось двишеніе въ сторону отъ торжественныхъ родовъ поэзіи, которые одни считались доселѣ заслуживающими вниманія, на встрѣчу къ мелкимъ предметамъ человѣческаго существованія, къ анализу сердечныхъ двишеній, къ описанію того, чтобѣ угнетаетъ, тревожитъ и поддерживаетъ отдѣльное лицо, незаѣмѣтную единицу въ государствѣ. Ко времени Пушкина двишеніе это выросло до того, что въ конецъ измѣнило понятіе о призваніи литературы. Оно и теперь полагалось, какъ и прежде, при господствѣ одъ, высокопарныхъ поэмъ и псевдо-народныхъ или патріотическихъ трагедій, въ служеніи общественному дѣлу, но общественнымъ дѣломъ состоялось теперь частное воззрѣніе, частное горе, частная жалоба. Для Европы все это могло быть безразлично или даже составлять остановку въ ея развитіи; для насъ это было положительнымъ выигрышемъ и шагомъ впередъ. О другихъ сторонахъ романтизма по отношенію къ русской жизни — скажемъ сейчасъ.

Пушкинъ имѣлъ еще свои особенныя, личныя причины заниматься опредѣленіями и объясненіями романтизма. Еще ранѣе публикаціи своей третьей поэмы «Бахчисарайскій фонтанъ» (1823), онъ уже былъ признанъ у насъ, какъ критиками, такъ и публикой—главою романтической школы. Онъ никогда не помышлялъ о завоеваніи себѣ этого титула или этого мѣста, но, пріобрѣтая ихъ по общему приговору, увѣровалъ въ свое призваніе вести романтическую школу въ своемъ отечествѣ, какъ передовой ея дѣятель, на высоту, какая ей будетъ подъ силу. Однакоже для того, чтобъ удержать за

ГЛАВА VI.

[227]

тобой мѣсто главы романтической школы, необходимо было уже ближе познакомиться съ сущностію и внутреннимъ смысломъ ученія. Это необходимо было и по другой причинѣ: слѣдовало отдѣлить понятіе о романтизмѣ отъ такихъ явленій, какъ следивость послѣдователей Карамзина, какъ фантасмагоріи и чертовщина послѣдователей Жуковскаго, какъ пережитое имъ самимъ русско-байроническое настроение, чтó все еще слыло за романтизмъ и прикрывалось его именемъ. Отсюда и выходили розысканія Пушкина.

Но на пути полнаго и обстоятельнаго опредѣленія ро-
мантизма Пушкинъ встрѣтилъ непреодолимыя затрудненія,
которыхъ и побѣдить не могъ.

Напрасно прибѣгалъ онъ къ возобновленію въ памяти
курса французской словесности и начиналъ исторію роман-
тизма съ провансальской поэзіи и труверовъ, отыскивая въ
ихъ риованныхъ сонетахъ, рондо, тріолетахъ первыя сѣ-
мена романтизма; напрасно противопоставлялъ свойства и
приемы народныхъ драмъ Кальдерона, Шекспира и проч.
придворнымъ трагедіямъ исевдо-классиковъ временъ Людо-
вика XIV, думая уловить въ этомъ контрастѣ коренные
признаки и отличія обѣхъ школъ; напрасно также нако-
нецъ, какъ-бы изъ отчалнія въ неуспѣхъ своихъ изысканій,
совѣтовалъ просто различать классическія произведенія отъ
романтическихъ не по духу и содержанію ихъ, ибо тогда
въ иномъ классическомъ созданіи найдутся ясные элементы
романтизма, какъ и на оборотъ, а только по ихъ формамъ,
которыя уже не могутъ обмануть, будучи типически раз-
личными между собою — все напрасно! Построеніе какой-либо
эстетической теоріи на романтизмѣ — не давалось ему, чтō
онъ ни дѣлалъ. Нѣкоторыя изъ этихъ попытокъ Пушкина

15*

228]

А. С. ПУШКИНЪ.

уяснить вопросъ приведены нами были въ «Матеріалахъ» 1855 (см. томъ I Сочиненій Пушкина, изд. 1855, стр. 112, 262 и слѣд.), но многочисленныя, длинныя его ком- пиляціи изъ курсовъ, но значительное количество образчи- ковъ пересказать ихъ содержаніе своими словами и допол- нить своими комментаріями, туда не попали, какъ черновая работа, только внѣшне, механически принадлежащая поэту. Можно привести въ дополненіе къ другимъ примѣрамъ его собственныхъ мнѣній о романтизмѣ еще слѣдующій отрывокъ изъ письма къ П. А. Вяземскому, набросанный предвари- тельно поэтомъ вчерѣнѣ: «Перечитывая твои письма,— говорить Пушкинъ,— беретъ меня охота спорить... Говоря о роман- тизмѣ, ты гдѣ-то пишешь, что даже стихи со времени ре- волюціи имѣютъ новый образъ отъ А. Шенье... Никто бо- лѣе меня не уважаетъ, не любить болѣе этого поэта, но онъ... изъ классиковъ — классикъ. C'est un imitateur. Отъ него пахнетъ Феокритомъ и Анакреономъ. Онъ освобожденъ отъ итальянскихъ concetti, и отъ французскихъ antithèses, но романтизма въ немъ нѣтъ еще ни капли... Первыя «Думы» Рылѣева (послѣднія прочелъ я недавно и еще не опомнился: такъ онъ вырось!) — холодны... Lavigne — школьникъ Воль- тера — и бьется въ сѣтяхъ Аристотеля. Романтизма нѣтъ еще во Франціи, а онъ-то и возродилъ умершую поэзію. Помни мое слово — первый поэтическій геній въ отечествѣ Буало ударится въ такую свободу, что — что твои нѣмцы! Покамѣстъ во Франціи поэтовъ менѣе, чѣмъ у насъ... Что до моихъ занятій... Романъ въ стихахъ... въ родѣ Д.- Жуана... Первая глава кончена — тебѣ ее доставлю... Пишу съ упоеніемъ, чего уже давно со мною не было... О печати и думать нельзя. Цензура наша такъ своенравна, что не-

ГЛАВА VI.

[229]

возможно размѣрить кругъ своихъ дѣйствій: лучше и не думать».

Такъ нащупывали, смѣемъ выразиться, невидимку-роман-
тизмъ во всѣхъ явленіяхъ литературы наши передовые пи-
сатели, и не могли согласиться другъ съ другомъ ни въ
одномъ выводѣ, хотя относительно Пушкина нельзя не со-
знаться, что его пророчество о близкомъ появліи школы
В. Гюго, по времени, весьма замѣчательно. Кстати сказать.
Случайное приравненіе, сдѣланное самимъ Пушкинымъ, Онѣ-
гина къ «Д.-Якуну» Байрона, было подхвачено впослѣд-
ствіи друзьями и послужило источникомъ досады автора на
нихъ и объяснительной переписки съ ними, какъ сейчасъ
будемъ говорить.

Не лучше, если не хуже, были и всѣ другія опредѣ-
ленія романтизма, исходившія отъ его друзей или отъ за-
писныхъ литераторовъ того времени. Перечетъ ихъ мнѣній
и сужденій увлекъ бы насъ слишкомъ далеко. Скажемъ
просто: пониманіе сущности романтизма не давалось русскому
міру, и оно понятно, почему? Въ Европѣ романтизмъ былъ
роднымъ явленіемъ. Корни его обрѣтались въ старой и но-
вой исторіи Запада, и разгадка его явленій добывалась
легко и скоро. Даже въ высшемъ своемъ рязвитіи, когда
онъ олицетворялся титаническими характерами, въ родѣ
Рене, Манфреда, Обермана и проч., онъ еще отвѣчаль
только общему состоянію умовъ послѣ французской револю-
ціи, поднявшей всѣ вопросы духовнаго и политическаго су-
ществованія государствъ и оставившей большую ихъ часть
безъ разрѣшенія. Каждый человѣкъ, не чуждый вовсе дви-
женія своего вѣка, переживалъ съ этими типами и харак-
терами, въ большей или меньшей степени, какъ-бы собствен-

230]

А. С. ПУШКИНЪ.

ную свою психическую историю. Онъ безъ труда находилъ
въ себѣ самомъ ихъ безотрадный анализъ, отчаянные уси-
лія придти къ какому-либо вѣрованію и томившую ихъ
скуку. Также точно западный человѣкъ вскрешалъ передъ
собой, такъ сказать, свои школьные годы и не выходилъ
изъ круга семейныхъ, родственныхъ представленій, когда
изъ усталости и противодѣйствія философіи и раціонализму
убѣгалъ назадъ, въ средніе вѣка. Влюбляться въ народныя
повѣрія, преданія, суевѣрія и сказанія, умиляться передъ
пѣснями труверовъ и миннезенгеровъ, утѣшаться фантасти-
ческими представленіями средневѣковыхъ народныхъ массъ,
которыя помогали имъ переносить тяжесть жизни — все это
значило на Западѣ только припомнить свой ребяческій воз-
растъ, оглянуться на свое прошлое. Для западнаго человѣка
романтизмъ былъ не открытіемъ, а воспоминаніемъ. Въ пере-
работкѣ всего средневѣкового матеріала на новый ладъ,
люди искали тамъ свѣжести чувства и тѣхъ живыхъ вѣро-
ваній, той нищи для фантазіи и согрѣвающей теплоты ре-
лигіозныхъ идеаловъ, какихъ имъ уже недоставало. При
потворствѣ критики, которая въ лицѣ нѣкоторыхъ своихъ
представителей, какъ одного изъ Шлегелей, примѣръ, и
нѣкоторыхъ другихъ, давала даже примѣръ перехода изъ
одного вѣроисповѣданія въ другое для лучшаго развитія
въ себѣ элементовъ романтизма, направленіе сдѣлалось подъ
конецъ вреднымъ и ретрограднымъ въ Европѣ. Иначе вы-
разилось оно у насъ, гдѣ, не имѣя значенія бытового яв-
ленія, приняло форму художнической теоріи, чтó состав-
ляло большую разницу.

Поводовъ къ возникновенію романтизма въ его соціаль-
ной и метафизической формѣ, представляемой героями, сей-

ГЛАВА VI.

[231

часъ упомянутыми: Рене, Манфредами и проч., не существовало никакихъ въ нашей общественной средѣ, такъ же точно, какъ не было данныхъ на русской почвѣ для процветанія романтизма въ смыслѣ обновленія преданій. Старая русская народная жизнь лежала еще тогда въ сторонѣ, никому невѣдомая и никѣмъ не изслѣдованная: напустить на себя страстное обожаніе предмета, окруженнаго и подернутаго густымъ мракомъ исторіи, конечно, было возможно по нуждѣ, какъ мы и видѣли въ политическихъ нашихъ славянолюбцахъ, но долго выдерживать эту роль въ литературѣ не предстояло уже никакой возможности. Мы увидимъ далѣе, что романтизмъ действительно подвелъ Пушкина незамѣтно къ народной поэзіи, но не ея слабый, никѣмъ еще не распознаваемый голосъ могъ участвовать въ призывѣ новаго ученія къ себѣ на помощь. По-неволѣ романтизмъ долженъ былъ явиться у насъ просто въ формѣ новаго эстетическаго ученія, для чего онъ вовсе не имѣлъ содержанія по своей односторонности, и чѣмъ не могъ быть по своей сущности и происхожденію. Онъ сдѣлался школьнымъ вопросомъ изъ живого явленія, какимъ онъ былъ на Западѣ. Очутившись у насъ на этой дорогѣ и принявъ обликъ схоластической теоріи, романтизмъ нашелъ скоро безчисленныхъ учителей, толкователей и комментаторовъ. Каждый изъ нихъ предлагалъ свое опредѣленіе романтизма на основаніи признаковъ и подробностей, прежде всего бросившихся ему въ глаза и, такимъ образомъ, романтизмъ для однихъ былъ накопленіе этнографическихъ чертъ и народныхъ выраженій въ произведеніи, для другихъ—тонкій до мелочей психическій анализъ характеровъ, для третьихъ—подробное изложение неуловимыхъ оттѣнковъ мысли и

232]

А. С. ПУШКИНЪ.

ощущеній, а для очень многихъ (т.-е. для большинства
учителей)—проявленіе необузданной фантазіи, которая пре-
небрегаетъ всѣми условіями искусства. Самъ Пушкинъ, на
другой почвѣ, чѣмъ школьныя теоріи, находилъ еще, какъ
знаемъ, присутствіе романтизма даже въ иной безпутной
жизни, лишь бы она исполнена была приключеній всякаго
рода.

Итакъ, забудемъ о нашихъ опредѣленіяхъ романтизма
и посмотримъ, каково было вліяніе этого направленія на
нашу образованность вообще. Здѣсь къ числу благотворныхъ
навѣяній и послѣдствій романтизма, о которыхъ уже гово-
рили, слѣдуетъ присоединить еще одну и можетъ быть
важнѣйшую черту. Занесенное къ намъ на этотъ разъ не
изъ Франціи, а изъ энциклопедической Германіи—романти-
ческое движеніе имѣло послѣдствіемъ открытіе новаго ма-
теріала не только для авторства, но и для умственнаго
воспитанія общества. Благодаря тому уваженію ко всѣмъ
народностямъ безъ исключенія и ко всѣмъ видамъ и ро-
дамъ народной дѣятельности, которое романтизмъ проповѣ-
дывалъ съ самаго начала, онъ сдѣлался у насъ элементомъ
очень важнаго движенія. Избранныхъ литературъ, а съ ними
и избранныхъ національностей, предопредѣленныхъ, такъ
сказать, быть вѣчными образцами геніальной производи-
тельности, для романтизма вовсе не существовало, къ ве-
ликому соблазну классически-воспитанныхъ писателей. На-
равнѣ съ высоко-развитыми древними и новыми обществами,
вниманіе романтизма обращено было и на племена съ не-
видными, но своеобычными зачатками духовной жизни. Изъ
этого выходило также, что романтики не признавали ника-
кой іерархіі въ родахъ поэтической дѣятельности, и народ-

ГЛАВА VI.

[233

ная сага, собраніе пѣсенъ, эпическое или лирическое творчество какого-либо незначительнаго илемени цѣнилось ими иногда выше правильныхъ, холодныхъ драмъ, поэмъ, романовъ, занимавшихъ и восхищавшихъ цивилизованное общество. Этотъ космополитизмъ романтической школы, это благожелательство къ проявленіямъ человѣческаго духа, въ какой бы формѣ оно ни дѣлалось, открывали школѣ, такъ сказать, цѣлый міръ предметовъ для вдохновенія, фантазіи и мысли.

Пушкинъ, прозванный, не безъ основанія, «Протеемъ» за способность ловить поэтическіе оттѣнки чувства, образа и мысли во всѣхъ предметахъ, подпадавшихъ его наблюдению, воспользовался съ избыткомъ отличіемъ своей школы, но она еще увела его и далѣе. Путемъ изученія чужихъ народныхъ произведеній, романтизмъ приводилъ неизбѣжно и къ русскому народному творчеству, еще никѣмъ не тронутому. Не могло же оно одно оставаться за чертой, въ непонятномъ и позорномъ остракизмѣ, когда всѣ другія страны ласково принимались въ пантеонъ, устроенный для народныхъ литературъ всего свѣта. Конечно, обходъ къ русскимъ поэтическимъ мотивамъ былъ очень дальній, но врядъ ли въ то время шла къ нимъ какая-либо другая дорога. Благодаря романтизму, и вскорѣ послѣдовавшему за нимъ вліянію Шекспира—открылся впервые разнообразнѣйшій русскій міръ, съ чертами нравовъ, понятій и представленій, ему одному свойственными. Оставалось подойти къ нему и, конечно, мы не скажемъ ничего преувеличеннаго, если здѣсь замѣтимъ, что первымъ, подошедшимъ къ нему прямо съ поэтическимъ чутьемъ его дѣйствительнаго содержанія, былъ Пушкинъ.

234]

А. С. Пушкинъ.

Дѣло обрушенія Пушкинскаго таланта началось съ «Онѣ-
гина», т.-е. съ перваго появленія нашего поэта въ Одессѣ,
когда онъ серьёзно приступилъ къ роману, начатому нѣ-
сколько прежде и которымъ теперь нѣсколько мѣсяцевъ
сряду, по свидѣтельству брата, былъ поглощенъ душевно и
тѣлесно. При появлініи первой главы новаго произведенія
въ Петербургѣ, еще въ рукописи (1825), друзья автора
снова закричали о мастерскомъ подражаніи Байрону и его
Донъ-Жуану. Пушкинъ былъ изумленъ и огорченъ: друзья
не знали того поворота на встрѣчу русской жизни, который
былъ уже задуманъ имъ, и остановились на внѣшней формѣ
романа. Съ жаромъ принялся онъ имъ толковать, что ни-
чего общаго между Онѣгинымъ и Донъ-Жуаномъ нѣтъ, что
первая глава романа есть не болѣе, какъ вступленіе, кото-
рымъ онъ остается доволенъ, что слѣдуетъ ожидать дру-
гихъ главъ, того, чтó будетъ далѣе... а далѣе хотя онъ
еще и неясно различалъ, какъ говорить самъ въ поэмѣ,
ходъ романа, но, конечно, русская жизнь со своими особен-
ностями носилась уже и тогда передъ его глазами.

Намъ не совсѣмъ понятна теперь ошибка друзей Пуш-
кина, почти единогласно утверждавшихъ, что Онѣгинъ и
Донъ-Жуанъ одно и то же лицо, даже упрекавшихъ поэму
нашего автора въ пошлости и прозаизмѣ содержанія. Этого
минѣнія держался, между прочимъ, и К. Θ. Рылѣевъ, а
также очень умный и дѣльный пріятель Пушкина, Н. Н.
Раевскій-младшій, не разъ поражавшій поэта трезвостію
своихъ сужденій, но про котораго авторъ «Онѣгина» принуж-
денъ былъ замѣтить въ 1823 году, въ письмѣ къ брату
изъ Одесы: «Не вѣрь Н. Раевскому, который бранитъ его
(Онѣгина). Онъ ожидалъ отъ меня романтизма, нашелъ са-

## ГЛАВА VI.

[235]

тиру и цинизмъ, и порядочно не разчухалъ». А между тѣмъ одно то обстоятельство, что Пушкинъ съ самаго начала относится очень скептически къ своему герою, должно было бы навести его критиковъ на мысль о разницѣ между русской и англійской поэмой. Байронъ вообще никогда не смотрѣлъ иронически на своихъ героевъ, а тѣмъ менѣе на Донъ-Жуана, въ которомъ олицетворялъ нѣкоторыя стороны собственной своей природы. Пушкинъ тоже вложилъ въ Онѣгина часть самого себя и ввелъ въ его обликъ нѣкоторыя черты своего характера, но онъ не благоговѣетъ передъ изображеніемъ, а, напротивъ, относится къ нему совершенно свободно, а подъ-часъ и саркастически. Конечно, говоря о двухъ поэмахъ, никогда не должно забывать высокаго преимущества, какое имѣетъ Донъ-Жуанъ въ обширности плана, въ смѣлости замысла, а также и въ силѣ исполненія надъ русской поэмой, но это не мѣшаетъ «Онѣгину» быть великимъ поэтическимъ памятникомъ русской литературы, поучительнымъ и для другихъ литературъ, по художественному разоблаченію умственной и бытовой жизни той страны, гдѣ онъ возникъ. По нашему мнѣнію, ничто такъ не подтверждаетъ нравственнаго переворота, совершившагося съ Пушкинымъ въ Одессѣ, какъ способность, обнаруженная имъ въ «Онѣгинѣ», отнестись критически къ «передовому» человѣку своей эпохи. Почти въ одно время съ появлениемъ первой главы романа (1825), въ публикѣ нашей распространилась и комедія «Горе отъ ума». Пушкинъ и Грибоѣдовъ уловили, такъ сказать, душу своего времени, заключивъ все его содержаніе въ двухъ неумирающихъ типахъ: Онѣгинѣ и Чацкомъ, которые принадлежать одинаково къ «большому свѣту», управлявшему тогда умственнымъ разви-

236]

А. С. ПУШКИНЪ.

тіемъ страны. И тотъ и другой страдаютъ пустотой жизни,
но Онѣгинъ есть представитель извѣстной части свѣтскаго
круга, члены котораго, несмотря на всѣ свои претензіи,
способны были уживаться со своей обстановкой, а Чацкій
есть представитель другого отдѣла того же свѣтскаго круга,
котораго эта самая пустота вызывала на проповѣдь, борьбу
и подвигъ. Сознаніе своихъ и общественныхъ недуговъ за-
ставляетъ Онѣгина дорожить изяществомъ существованія,
тонкими ощущеніями въ области мысли и въ сферѣ жизни,
которымъ само презрѣніе къ современнымъ людямъ и обще-
ству служитъ еще поводомъ и поощреніемъ; то же самое
сознаніе разрѣшается у Чацкаго, наоборотъ, искреннимъ
гнѣвомъ и негодованіемъ на самого себя и на общество:
если онъ бьетъ его по лицу всѣми его пороками и позор-
ными сторонами, то не выгораживаетъ и себя изъ его
среды. Изъ этихъ двухъ типовъ, въ безчисленномъ распа-
деніи и развѣтвленіи, дѣйствительно и слагалась тогда мно-
гочисленная русская «интеллигенція», сообщившая эпохѣ
тотъ своеобразный колоритъ, который мы знаемъ за ней.

Параллель между Онѣгинымъ и Чацкимъ можно бы про-
вести и далѣе, показавъ, что и частная ихъ жизнь была
какъ-то одинаково неудачна и завершилась отвергнутымъ
чувствомъ со стороны тѣхъ, въ комъ они вздумали помѣ-
стить свое сердце и свою любовь; но при ближайшемъ раз-
смотрѣніи и тутъ оказывается разница. У перваго, Онѣгина,
это явилось заслуженнымъ наказаніемъ его нравственной не-
состоятельности, плохо прикрываемой кичливостію и претен-
зіей, а у Чацкаго то же явленіе было возмездіемъ среды,
не выносившей его нравственнаго превосходства. Во всякомъ
случаѣ и Пушкинъ, и Грибоѣдовъ, какъ достовѣрно из-