ПРЕДИСЛОВІЕ.

Возникнувъ по внѣшнимъ поводамъ, независимо другъ отъ друга, оба предлагаемыя разсужденія взаимно восполняются, однако, въ систему основныхъ истинъ этики. Эта система,— смѣю надѣяться,— будетъ признана за шагъ впередъ въ этой наукѣ, полвѣка простоявшей на одномъ мѣстѣ. И однако же, ни одно изъ этихъ разсужденій не могло ссылаться на другое, равно какъ и на прежнія мои сочиненія; ибо они написаны для разныхъ академій, причемъ извѣстнымъ условіемъ является строгое соблюденіе инкогнито. Потому-то нѣкоторыхъ пунктовъ неизбѣжно пришлось коснуться въ обоихъ разсужденіяхъ, такъ какъ ничто не могло предполагаться извѣстнымъ и всюду приходилось начинать ab ovo. Они представляютъ собственно спеціальную разработку двухъ ученій, которые въ основныхъ чертахъ заключаются

IV

въ четвертой книге «Міръ какъ воля и представленіе». Но тамъ они выведены изъ моей метафизики, слѣдовательно синтетически и а priori; здѣсь же, гдѣ, по обстоятельствамъ дѣла, не допускались никакія предпосылки и предположенія, — они, напротивъ, являются обоснованными аналитически и а posteriori; поэтому, что тамъ было на первомъ мѣстѣ, здѣсь находится на послѣднемъ. Но именно вслѣдствіе этого исхожденія изъ общей для всѣхъ точки зрѣнія, равно какъ и вслѣдствіе спеціальной разработки, оба ученія весьма выиграли здѣсь относительно вразумительности, убѣдительности и раскрытія ихъ значительности. Такимъ образомъ, оба эти разсужденія представляютъ собою дополненіе четвертой книги моего главнаго творенія, точно такъ же, какъ мое сочиненіе «О волѣ въ природѣ» есть весьма важное и существенное дополненіе ко второй книге. Впрочемъ, какъ ни кажутся разнородны предметы вышеназваннаго и настоящаго произведенія, тѣмъ не менѣе, между ними существуетъ дѣйствительная связь: то произведеніе составляетъ даже нѣкоторымъ образомъ ключъ къ настоящему, и лишь прозрѣніе этой связи впервые завершаетъ полное пониманіе обоихъ. Когда, наконецъ, наступитъ время, что меня станутъ читать, тогда увидятъ,

v

что моя философия подобна стовратнымъ Өивамъ:
въ нее можно проникнуть со всѣхъ сторонъ и
черезъ каждыя ворота дойти до центра.

Таково начало обширнаго предисловія автора.
Далѣе, въ своемъ продолженіи, оно носить по-
лемическій характеръ, направленный противъ
Гегеля и датской академіи, не увѣнчавшей его
монографіи объ основахъ этики, почему мы и
опускаемъ остальное содержаніе предисловія,
какъ несущественное. Отчасти по той же при-
чинѣ опущена нами и цѣлая глава изъ первой
монографіи, въ которой Шопенгауэръ цитируетъ
своихъ предшественниковъ, имѣвшихъ одинако-
вый съ нимъ взглядъ на свободу воли. Глава
эта, ничего не прибавляя читателю къ понима-
нію автора, только прерываетъ стройный ходъ
изложенія его мыслей. Затѣмъ нѣкоторыя, впро-
чемъ, незначительныя тирады опущены ради
цензурныхъ условій.

2

препятствія. Это послѣднее, какъ проявляющее силу, должно считаться положительнымъ понятіемъ. Сообразно съ возможными свойствами этихъ препятствій, понятіе свободы имѣетъ три весьма различныхъ вида: физическая, интеллектуальная и нравственная свобода.

а) Физическая свобода есть отсутствіе всякаго рода матеріальныхъ препятствій. Поэтому мы говоримъ: свободный кругозоръ, свободное странство, свободное мѣсто, свободная теплота (несвязанная химически), свободное электричество, свободное теченіе рѣки, если оно не преграждено горами и шлюзами, и т. д. Даже свободное проживание, свободная печать означаютъ отсутствіе обременительныхъ условій, которые, какъ препятствія къ наслажденію, обыкновенно сопровождаютъ эти вещи. Но чаще всего понятіе свободы представляется въ нашемъ мышленіи предикатомъ, необходимою принадлежностью животныхъ существъ, своеобразное отличіе которыхъ заключается въ томъ, что ихъ движенія исходятъ изъ ихъ воли, произвольны, почему ихъ, при отсутствіи матеріального препятствія, и называютъ свободными. Затѣмъ, такъ какъ эти препятствія могутъ быть весьма разнообразны, а то, что они стѣсняютъ, есть всегда одна и та же воля, то, для простоты, понятіе (свободы) охотнѣе усвоивается съ положительной стороны и подъ нимъ разумѣется все, что движется и действуетъ только по своей волѣ. Такое обращеніе понятія въ сущности ничего не измѣняетъ. Слѣдовательно, въ этомъ физическомъ

3

значеніи понятія свободы, животныя и люди называются свободными, когда ни узы, ни тюрьма, ни увѣчье и вообще никакое физическое, материальное препятствіе не тормозить ихъ дѣйствій, и они совершаются сообразно съ ихъ волею.

Это физическое значеніе понятія свободы, и особенно въ смыслѣ предиката животныхъ существъ, есть первоначальное, непосредственное и поэтому самое употребительное. Въ этомъ значеніи оно не подлежитъ никакому сомнѣнію или противорѣчію, и реальность его всегда удостовѣряется опытомъ. Коль скоро животное существо дѣйствуетъ только по своей волѣ, то, въ разсматриваемомъ значеніи, оно свободно; при этомъ все, что можетъ оказать вліяніе на самую волю, въ разсчетъ не принимается. Ибо понятіе свободы въ своемъ первоначальномъ, непосредственномъ, а слѣдовательно, и популярномъ значеніи сводится только къ вопросу о возможности, т. е. именно къ отсутствію физическихъ препятствій къ дѣйствіямъ; поэтому и говорится: птица свободна въ воздухѣ, звѣрь въ лѣсу; человѣкъ свободенъ отъ природы, только свободный счастливъ. Говорятъ также и «свободный народъ», подразумѣвая подъ этимъ, что онъ управляется по законамъ, которые имъ самимъ издаются, ибо въ такомъ случае онъ всегда слѣдуетъ только своей собственной волѣ. Политическую свободу нужно, поэтому, причислить къ физической.

Но, какъ скоро мы удалимся отъ этой физической свободы и станемъ разсматривать два

1*

4

другіе ея вида, то намъ придется імѣть дѣло
уже не съ популярнымъ, а съ философскимъ
смысломъ понятія, чтō, какъ извѣстно, откры-
ваетъ доступъ многимъ трудностямъ. Она рас-
падается на два совершенно различныхъ вида:
интеллектуальную и нравственную свободу.

b) Интеллектуальная свобода приводится здѣсь
только ради полноты подраздѣленія понятія. Раз-
смотрѣніе ея я позволю себѣ отложить до конца
разсужденія, гдѣ составляющія ея понятія, найдя
свое объясненіе въ предъидущемъ, могутъ быть
изложены вкратцѣ. Здѣсь же, при подраздѣле-
ніи, какъ ближе родственная физической сво-
бодѣ, она должна занять мѣсто рядомъ съ нею.

с) Іштакъ, я приступаю прямо къ третьему
виду, къ нравственной свободѣ, которая и
есть собственно liberum arbitrium, упоминаемая
въ заданіи Королевскаго Общества.

Это понятіе одною стороною примыкаетъ къ
понятію физической свободы, чѣмъ и объяс-
няется его, по необходимости, позднѣйшее воз-
никновеніе. Физическая свобода, какъ сказано,
относится только до матеріальныхъ препятствій,
при отсутствіи которыхъ она тотчасъ же и воз-
никаетъ. Но было замѣчено въ иныхъ случаяхъ,
что человѣкъ, не будучи связанъ никакими ма-
теріальными препятствіями, въ силу однихъ мо-
тивовъ, каковы, напримѣръ, угрозы, объщанія,
опасности и т. п., возвреживается поступать такъ,
какъ бы слѣдовало сообразно съ его волею. Вслѣд-
ствіе этого и родился вопрос, точно - ли еще
свободенъ такой человѣкъ? или же дѣйстви-

5

тельно сильный задерживающий мотивъ, какъ и
физическое препятствіе, способенъ остановить и
сдѣлать невозможнымъ поступокъ, сообразный
съ истинною волею? Отвѣтъ на это для здра-
ваго человѣческаго ума не могъ быть затрудни-
теленъ, именно: никогда мотивъ не можетъ такъ
дѣйствовать, какъ физическое препятствіе. Это
послѣднее вообще легко и безусловно превосхо-
дить тѣлесныя силы человѣка. Мотивъ же ни-
когда не можетъ быть непреобзоримъ самъ по себѣ
и никогда не можетъ имѣть безусловной власти.
Онъ всегда можетъ быть перевѣшенъ (побѣж-
денъ) болѣе сильнымъ противоположнымъ моти-
вомъ, если таковой будетъ на лицо и окажется
набудительнымъ для даннаго въ индивидуаль-
номъ случаѣ человѣка. Ибо мы неоднократно
видимъ, что даже безконечно сильнѣйшій изъ
всѣхъ мотивовъ, сохраненіе жизни, все - таки
перевѣшивается другими мотивами, какъ, на-
примѣръ, при самоубійствѣ, при пожертвованіи
жизнью ради другого, ради мнѣній и ради иныхъ
интересовъ; и наоборотъ, что всѣ степени са-
мыхъ изысканныхъ пытокъ иногда побѣжаются
одною простою мыслью, что въ противномъ слу-
чаѣ придется лишиться жизни. Но если изъ
этого явствуетъ, что мотивы не заключаютъ въ
себѣ никакой чисто объективной, абсолютной
принудительной силы, то все-таки за ними нельзя
не признать относительной, субъективной силы,
именно по отношению къ участвующему лицу,
что въ сущности одно и то же. Поэтому вопросъ:
свободна - ли сама волшь? оставался вопросомъ.

6

Стѣдовательно, здѣсь понятіе свободы, мысли-
мое до тѣхъ поръ по отношенію къ глаголу
мочь, перемѣщалось къ глаголу хотѣть, и воз-
никалъ вопросъ, свободно ли само хотѣніе (во-
леніе)? Но войти въ эту связь съ хотѣніемъ,
согласоваться съ нимъ, первоначальное, чисто
эмпирическое, а потому и популярное понятіе
свободы оказалось, при ближайшемъ разсмотрѣ-
ніи, неспособнымъ. Ибо, согласно съ нимъ, «сво-
бодный» значить «сообразный съ собственною
волею». Спрашивать, свободна ли сама воля,
значить спрашивать, сообразна ли воля сама съ
собою: хотя это понятно само по себѣ, но этимъ
однакоже ничего не сказано. Согласно съ эмпи-
рическимъ понятіемъ свободы, это значитъ: «я
свободенъ, если могу дѣлать, что хочу»; при-
чемъ фраза «что хочу» уже предрѣшаетъ сво-
боду. Но теперь, когда мы спрашиваемъ о сво-
бодѣ самаго хотѣнія, вопросъ этотъ слѣдовало
бы поставить такъ: «можешь ли ты также хо-
тѣть, чего тебя хочется?» — причемъ выходитъ,
будто хотѣніе зависить отъ какого-то другого
скрывающагося за нимъ хотѣнія. При утверди-
тельномъ отвѣтѣ на этотъ вопросъ, немедленно
возникъ бы второй: «можешь ли ты хотѣть того,
чего тебя хочется хотѣть? и т. д. до безконеч-
ности, причемъ всякій разъ намъ представля-
лось бы хотѣніе, зависящее отъ другого, предъ-
идущаго, глубже сокрытаго, и мы тщетно бы
стремились этимъ путемъ достигнуть наконецъ
такого хотѣнія, которое бы мы должны были
мыслить и принять. Какъ вполне ни отъ чего

7

независимое. Если бы мы даже согласились до-
пустить таковое, то съ одинаковымъ правомъ
могли бы остановиться для этого, какъ на пер-
вомъ, такъ и на любомъ изъ послѣдующихъ; но
чрезъ это вопросъ сводился бы опять къ совер-
шенно простой формѣ: «можешь ли ты хотѣть?»
Но рѣшается ли здѣсь или нѣтъ простымъ утвер-
дительнымъ отвѣтомъ вопросъ о свободѣ хотѣ-
нія, то есть, именно то, что было желательно
знать — неизвѣстно, и вопросъ остается вопро-
сомъ. Такимъ образомъ, первоначальное, эмпи-
рическое, отъ дѣянія заимствованное понятіе
свободы отказывается войдти въ прямую связь
съ понятіемъ воли. Поэтому, чтобы понятіе сво-
боды можно было все - таки приспособить къ
волѣ, пришлось его видоизмѣнить, взявши его
въ болѣе отвеченной формѣ. Это достигалось
тѣмъ, что подъ понятіемъ свободы стали ра-
зумѣть въ общемъ только отсутстѣе всякой не-
обходимости. При этомъ понятіе удерживало
свой отрицательный характеръ, который я при-
зналъ за нимъ съ самаго начала. Поэтому, прежде
всего слѣдовало бы уяснить понятіе необхо-
димости, какъ понятіе положительное, даю-
щее первому отрицательное значеніе.

Итакъ. мы спрашиваемъ: что значить необ-
ходимый? Обыкновенное объясненіе: «необхо-
димо то, противоположность чего невозможна,
или что не можетъ быть наче» — есть только
слово-толкованіе, простой пересказъ понятія, не
расширяющій нашего разумѣнія. Я же устанав-
ливаю такое реальное объясненіе: необходимо

8

то, что вытекает (какъ слѣдствіе) изъ дан-
наго достаточнаго основанія. Это положе-
ніе, какъ всякое правильное опредѣленіе, допу-
скаеть также и обращеніе. Смотря по тому, ка-
ково это достаточное основаніе,— логическое, ма-
тематическое, или физическое, называемое при-
чиною,— и необходимость будетъ логическая
(какъ, напримѣръ, необходимость заключенія, если
даны посылки), математическая (напримѣръ, ра-
венство сторонъ трегольника, если равны углы),
или физическая, реальная (какъ наступленіе дѣй-
ствія, коль скоро есть причина): но она всегда
съ одинаковою строгостью сопутствуетъ слѣд-
ствію, если дано основаніе. Мы лишь постольку
признаемъ что-либо необходимымъ, поскольку по-
нимаемъ его, какъ слѣдствіе изъ даннаго осно-
ванія,— и на оборотъ: коль скоро мы познаемъ
что-либо, какъ слѣдствіе изъ достаточнаго осно-
ванія, то и понимаемъ, что оно необходимо, ибо
всѣ основанія принудительны. Это реальное объ-
ясненіе до того полномѣрно (адекватно) и пол-
новѣрно, что необходимость и слѣдствіе изъ дан-
наго достаточнаго основанія суть коррелаты,
т. е., вездѣ вмѣсто одного изъ нихъ можно под-
ставить другое. Поэтому отсутствіе необходи-
мости было бы тождественно съ отсутствіемъ
опредѣляющего достаточнаго основанія. Какъ
противоположность необходимаго обыкновенно
понимается случайное, и это не противорѣ-
читъ предъидущему. Все случайное именно лишь
относительно таковое. Въ реальномъ мірѣ, гдѣ
единственно и встрѣчается случайное, всякое

9

событіе необходимо по отношению къ своей причинѣ; напротивъ того, по отношению ко всему остальному, съ чѣмъ оно совпадаетъ во преноми и пространствѣ,—оно случайно. Но въ такомъ разѣ свободное,—такъ какъ признакъ его есть отсутствіе необходимости,—должно бы быть независимо ни отъ какой причины, а слѣдовательно должно бы опредѣляться, какъ абсолютно случайное: понятіе въ высшей степени проблематичное, за мыслимость которого я не ручаюсь, но которое, однако же, страннымъ образомъ совпадаетъ съ понятіемъ свободы. Во всякомъ случае, свободное значитъ ни въ какомъ отношеніи не подлежащее необходимости, т. е., независимое ни отъ какого основанія. Это понятіе, въ примѣненіи къ человѣческой волѣ, означало бы, что индивидуальная воля въ своихъ прозвленіяхъ (въ актахъ воли) не опредѣляется причинами или вообще достаточными основаніями; и кромѣ того,—такъ какъ слѣдствіе изъ данного основанія (какого бы рода оно ни было) всякій разъ необходимо,—что ея акты не свободны, а необходимы. На этомъ основывается опредѣленіе Канта, по которому свобода есть способность предпринять отъ себя рядъ измѣненій. Ибо это «отъ себя», отведенное къ своему истинному смыслу, значитъ «безъ предшествовавшей причины»,—но это тождественно съ выраженіемъ «безъ необходимости». Такимъ образомъ, хотя это опредѣленіе и придаетъ понятію свободы такой видъ, какъ будто бы оно было позитивно: но, при близайшемъ разсмотрѣніи,

10

снова проступаетъ его негативный характеръ.
Слѣдовательно, свободная воля есть такая, ко-
торая не опредѣляется основаніями, и такъ какъ
все то, что опредѣляетъ другую вещь, должно
быть основаніемъ, а въ реальныхъ вещахъ и
реальнымъ основаніемъ, т. е., причиною, — то и
такая воля, которая рѣшительно ничѣмъ не опре-
дѣляется, которой отдѣльныя проявленія (воле-
вые акты), какъ чисто и примитивныя,
исходить изъ нея самой, не будучи необходимо
вызваны предшествующими условіями, а слѣдо-
вательно и не будучи чѣмъ либо опредѣлены,
согласно съ правиломъ. При этомъ понятіи насъ
покидаетъ ясность мысли, потому что законъ
основанія (der Satz vom Grunde), во всѣхъ сво-
ихъ значеніяхъ, есть существенная форма на-
шей совокупной познавательной способности;
здѣсь же онъ долженъ быть оставленъ. Между
тѣмъ, и для этого понятія нашелся свой ter-
minus technicus: онъ называется liberum arbit-
rium indifferentiae (безразличіе свободы воли).
Впрочемъ, это понятіе есть единственное ясно
опредѣленное, твердое и рѣшительное понятіе о
томъ, что называется свободою воли; поэтому
отъ него невозможно удаляться, не впадая при
зтомъ въ шаткія, туманныя объясненія, за ко-
торыми скрывается неопредѣленная половинча-
тость, когда, напримѣръ, приходится говорить
объ основаніяхъ, которые не влекутъ необхо-
димо за собою своихъ слѣдствій. Всякое слѣд-
ствіе изъ основанія есть необходимость, и вся-
кая необходимость есть слѣдствіе изъ основа-

11

нія. Принятіе такого liberi arbitrii indifferentiae
есть ближайшее слѣдствіе, характеризующее это
понятіе, и поэтому, какъ отличительный его при-
знакъ, должно быть установлено, что для ода-
реннаго такою волею человѣческаго индивиду-
ума, при данныхъ, вполѣѣ индивидуальныхъ и
насквозь опредѣленныхъ обстоятельствахъ, равно
возможны два діаметрально противоположныя
дѣянія.

2) Что такое самознаніе.

Отвѣтъ: сознаніе самого себя, собственнаго
я, въ противоположность сознанію другихъ ве-
щей, которое послѣднее есть познавательная спо-
собность. Въ этой способности, раньше чѣмъ
привходятъ въ нее другія вещи, уже заклю-
чаются извѣстныя формы рода и способа ихъ
воспринятія, которые поэтому суть условія воз-
можности ихъ объективнаго существованія, т. е.,
существованія ихъ для насъ, какъ объектовъ.
Формы эти, какъ известно, суть время, простран-
ство и причинность. Хотя онъ находятся въ насть
самыхъ, но только на тотъ конецъ, чтобы мы
могли сознавать другія вещи и свое всесторон-
нее къ нимъ отношеніе. Поэтому, хотя эти формы
и находятся въ насть самихъ, мы должны ихъ
разсматривать не какъ принадлежащія къ са-
мознанію, а скорѣе какъ такія, которые дѣ-
лаютъ возможнымъ сознаніе другихъ вещей,
т. е. объективное познаніе.

Далѣе я не позволю себе соблазниться двой-
ственнымъ смысломъ употребленнаго въ зада-

12

ніи слова conscientia, чтобы отнести къ само-
сознанію нравственные возбужденія человѣка.
извѣстныя подъ именемъ совѣсти, а также и
практическаго разума, съ его установленными
Кантомъ категорическими императивами. Я не
сдѣлаю этого отчасти потому, что они прояв-
ляются только вслѣдствіе опыта и рефлексіи,
стало быть вслѣдствіе сознанія другихъ вещей;
отчасти же потому, что еще не проведена рѣз-
кая и безспорная граница между тѣмъ, чтò въ
этихъ возбужденіяхъ первоначально и собственно
принадлежить человѣческой натурѣ — и тѣмъ.
что привносится нравственнымъ и религіознымъ
образованіемъ. Къ тому же, вѣроятно, Норвеж-
ская Академія не имѣла намѣренія, включеніемъ
совѣсти въ самознаніе, переносить вопросъ на
почву морали и видѣть повтореніе кантовскаго
доказательства, или, вѣрнѣе, постулата свободы
изъ сознаваемаго a priori моральнаго закона,
посредствомъ заключенія: «ты можешь, ибо ты
долженъ».

Изъ этого видно, что изъ всей совокупности
нашего сознанія, вообще гораздо большая часть
относится не къ самосознанію, а къ созна-
нію другихъ вещей пли къ познавательной
способности. Эта послѣдняя всѣми своими си-
лами направлена наружу и есть арена (а съ
болѣе глубокой точки зрѣнія изслѣдователя, да-
же условіе) реальнаго внѣшняго міра, который
она прежде всего созерцательно воспринимаетъ,
а потомъ, отрыгая это въ видѣ жвачки (rumi-
nirend), перерабатываетъ въ понятія. въ безко-

13

нечной комбинації которыхъ, выполняемой при
почощи словъ, и состоить мышленіе. Такимъ
образомъ, только то, что остается за вычетомъ
этой безконечной большей части всей суммы на-
шего сознанія, есть самосознаніе. Уже отсю-
да видно, что богатство его не можетъ быть
велико. Поэтому, если искомыя данные для до-
казательства свободы воли должны действитель-
но заключаться въ немъ, то мы можемъ на-
дѣяться, что они не ускользнуть отъ насъ. Какъ
органъ самосознанія, было установлено внут-
реннее чувство ¹), которое однакоже слѣдуетъ
принимать скорѣе въ образномъ, чѣмъ въ пря-
момъ смыслѣ, ибо самосознаніе — непосредствен-
но. Какъ бы то ни было, первымъ нашимъ во-
просомъ является: что заключаетъ въ себѣ са-
мознаніе? или: какъ человѣкъ непосредственно
сознаетъ собственно самого себя? Отвѣтъ: не-
премѣнно хотящимъ. Каждый, при наблюденіи
собственного самосознанія, вскорѣ убѣждается,
что предметъ его во всякое время есть собствен-
ное хотѣніе. Но подъ этимъ, конечно, не слѣ-
дустъ понимать только рѣшительныхъ, тотчасъ
переходящихъ въ дѣло актовъ воли и формаль-
ныхъ рѣшеній, вмѣстѣ съ вытекающими изъ
нихъ поступками. Напротивъ того, всякій, кто
только способенъ среди различныхъ модифика-
цій степеней и родовъ внутреннихъ возбужде-

¹) Оно встречается уже у Цицерона подъ именемъ ta-
citus interior; см. Acad. quaest., IV, 7, засѣе у Августина
De lib. arb., II, 3 sqq. Потомъ у Декарта, Prime phil., IV,
190, и вношь подробно у Локка.

11

ній подмѣтить что либо существенное, тотъ не
задумается причислить къ проявленіямъ хотѣнія
(къ волевымъ актамъ) также всяческое стрем-
леніе, вожделѣніе, желаніе, надежду, любовь,
радость, ликованіе и пр., равно какъ и все не-
желательное и изоб'гаемое, всякое отвращеніе,
боязнь, страхъ, гнѣвъ, ненависть, печаль, стра-
даніе, — короче, всѣ аффекты и страсти.
Ибо эти аффекты и страсти суть только
болѣе или менѣе слабыя или сильныя, то
порывистыя и бурныя, то тихія движинія
тормозимой или нестѣсненной, удовлетворенной
или неудовлетворенной собственной воли, и всѣ
сводятся къ достиженію или упущенію хотимаго
и къ перенесенію или преодолѣнію нежелатель-
наго. Такимъ образомъ, это непремѣнно суть
возбужденія той же самой воли, которая дѣй-
ствуетъ въ рѣшеніяхъ и поступкахъ ¹). Сюда же
относится и то, что называется чувствомъ удо-
вольствія и неудовольствія. Хотя они прояв-
ляются въ безконечномъ разнообразіи степеней
и родовъ, но всѣ они, однакоже, сводятся къ жела-
тельнымъ или нежелательнымъ возбужденіямъ,
слѣдовательно, къ самой волѣ, сознающей себя
удовлетворенною или неудовлетворенною, задер-
жанною или нестѣсненною. Это распространяется
даже и на тѣлесныя, пріятныя или болѣзнен-
ныя и всѣ, между ними лежащія, безчисленныя

1) Замѣчательно, что это совершенно понималъ еще отецъ церкви Августинъ, тогда какъ многіе изъ новыхъ мысли- телей со своею «способностью чувства» не замѣтилъ этого обстоятельства. См. De civit. Dei, lib. XIV, с. 6.

15

ощущенія, такъ какъ сущность всѣхъ этихъ воз-
бужденій состоитъ въ томъ, что они непосред-
ственно входятъ въ самосознаніе, какъ нѣчто
сообразное или противное волѣ. Строго говоря,
даже собственное тѣло сознается непосредствен-
но только какъ направленный наружу органъ
воли и вмѣстилище воспріимчивости къ пріят-
нымъ или болѣзненнымъ ощущеніямъ, которые,
однако, сами принадлежать, какъ выше ска-
зано, къ непосредственнымъ возбужде-
ніямъ воли, совмѣстнымъ или несовмѣстнымъ
съ нею. Впрочемъ, будемъ ли мы принимать
въ счетъ простое чувство удовольствія и не-
удовольствія, или нѣтъ, — во всякомъ случаѣ,
мы найдемъ, что всѣ упомянутыя движенія во-
ли, это посмѣнное хотѣніе и нехотѣніе, состав-
ляющее, въ своихъ постоянныхъ приливахъ и
отливахъ, единственный предметъ самосознанія
(или, если угодно, внутренняго чувства), нахо-
дится въ непрерывномъ и всѣмп признанномъ
отношеніи къ тому, чтò мы воспринимаемъ и
познаемъ во внѣшнемъ мірѣ. Но это послѣднее
не лежитъ уже непосредственно въ области са-
мосознанія. Коль скоро мы коснемся внѣшня-
го міра, мы уже на границѣ этой области, гдѣ
она соприкасается съ областью сознанія дру-
гихъ вещей. Но воспринятые во внѣшнемъ
мірѣ предметы даютъ матеріаль и поводъ всѣмъ
тѣмъ движеніямъ и актамъ воли. Это не мо-
жетъ быть истолковано въ смыслѣ petitio prin-
cipii (натяжки, недоказаннаго положенія), пбо
никто не можетъ отрицать, что наше хотѣніе

16

постоянно им'єть предметом' внѣшніе об'єкты,
около которых' оно вращается и которые, по
крайней мѣрѣ, возбуждают' его, какъ мотивы,
такъ какъ иначе получилась бы въ остаткѣ со-
вершенно замкнутая отъ внѣшняго міра и за-
ключенная въ мрачной глубинѣ самосознанія
воля. Теперь для насъ остается загадкою только
необходимость, съ которойю лежащія во внѣш-
немъ мірѣ вещи опредѣляютъ акты воли.

Такимъ образомъ мы видимъ, что самосозна-
ніе очень сильно, собственно даже исключитель-
но занято волею. Но встрѣчаетъ ли оно въ этомъ
единственномъ своемъ матеріалѣ данныея, изъ
которыхъ бы вытекала свобода той самой воли
въ вышеизложенномъ, единственно ясномъ и
опредѣленномъ смыслѣ, — этотъ вопросъ и есть
наша цѣль, къ которой мы теперь направимъ
свой парусъ, подвинувшись уже къ ней, хотя
лавируя; но довольно замѣтно.

II.

Воля передъ самосознаниемъ.

Если человѣкъ хочетъ, то хочетъ непре-
мѣнно чего нибудь. Его волевой актъ всякій
разъ направленъ на какой-нибудь предметъ и
мыслимъ только по отношенію къ этому пред-
мету. Но что значитъ — чего нибудь хотѣть?
Это значитъ вотъ что. Актъ воли, который самъ
прежде всего есть только предметъ самосозна-

17

нія, возникаєть по поводу чего либо, что при-
надлежить къ сознанію другихъ вещей, т. е.,
что составляетъ объектъ познавательной способ-
ности, каковой объектъ, въ этомъ отношеніи,
называется мотивомъ и есть въ то же время
матеріалъ волевого акта. Этотъ послѣдній на
него направленъ, т. е., пімѣетъ цѣлью произ-
вести въ немъ какую либо перемѣну, слѣдова-
тельно, подѣйствовать на него обратно (реаги-
ровать). Въ этомъ обратномъ воздействіи, ре-
акціи, и состоять вся сущность волевого акта.
Отсюда уже ясно, что пначе онъ не могъ бы
и наступить, такъ какъ для него недоставало
бы ни повода, ни матеріала. Однако же спра-
шивается, — разъ для познавательной способ-
ности такой мотивъ существуетъ, — долженъ ли
также наступить актъ воли, или можетъ не на-
ступить никакого, или же можетъ возникнуть
совершенно иной, даже противоположный, т. е.,
можетъ ли также не послѣдовать реакціи или
же она, при совершенно одинаковыхъ обстоя-
тельствахъ, можетъ проявиться въ различ-
ныхъ, даже противоположныхъ видахъ? Говоря
вкратцѣ, это значитъ: будетъ ли волевой актъ
необходимо вызванъ мотивомъ, или же, при
вступленіи мотива въ сознаніе, воля удержи-
ваетъ за собою полную свободу хотѣть или не
хотѣть?

Такимъ образомъ, понятіе свободы принято
здѣсь въ выше разъясненномъ и единственно
здѣсь примѣнимомъ абстрактномъ смыслѣ, какъ
простое отрицаніе необходимости, и слѣдова-

Л. ШОПЕНГАЛЛЪ.

2

18

тельно наша проблема твердо установлена. Но намъ предстоитъ искать данныхъ для ея рѣшенія въ непосредственномъ самознаніи, и мы до конца прослѣдимъ его показанія, не разсѣкая узла краткимъ рѣшеніемъ, какъ то сдѣлалъ Декартъ, высказавшій прямо такое положеніе: Libertatis autem et indifferentiae, quae in nobis est, nos ita conscios esse, ut nihil sit, quod evidentius et perfectius comprehendamus. (Princ. phil. I, § 41). Несостоятельность этого положенія порицалъ уже Лейбницъ, который однако самъ въ этомъ вопросѣ метался, какъ тростникъ по вѣтру, и послѣ вопіющихъ противорѣчій пришелъ наконецъ къ тому выводу, хто хотя мотивы склоняютъ волю, но не принуждаютъ необходимо. Онъ говоритъ именно: Omnes actiones sunt determinatae, et nunquam indifferentes, quia semper datur ratio inclinans quidem, non tamen necessitans, ut sic potius, quam aliter fiat. (De libertate, Opera, ed. Erdmann, p. 669). Это даетъ мнѣ поводъ замѣтить, что подобный средній путь въ выше поставленной альтернативѣ несостоятеленъ, и нельзя сказать, ради излюбленнаго пристрастія къ полумѣрамъ, что мотивы опредѣляютъ волю только нѣкоторымъ образомъ, что она подвергается ихъ дѣйствію, но только до извѣстной степени, послѣ чего можетъ отъ него уклониться. Коль скоро мы признали за данной силой причинность, слѣдовательно признали, что она дѣйствуетъ, то, при возможномъ сопротивленіи, требуется только, по мѣрѣ сопротивленія, увеличить силу, и она исполнить свое

19

джествіе. Кто не сдается на подкупъ 10 чер-
вонцами, но колеблется, того можно подкупить
сотнею, и т. д.

Итакъ, мы обращаемся съ нашею проблемою
къ непосредственному самосознанію, въ томъ
смыслѣ, который мы выще установили. Какой
же отвѣтъ даетъ это самосознаніе на оный аб-
страктный вопросъ о приложимости или непри-
ложимости понятія необходимости къ наступле-
нію волевого акта по данному, т. е., предъяв-
ленному интеллекту, мотиву? или же о возмож-
ности или невозможности въ такомъ случаѣ за-
держанія этого акта? Мы были бы въ большомъ
заблужденіи, если бы стали ждать отъ этого са-
мосознанія пропищательнаго и основательнаго от-
вѣта о причинности вообще и о мотиваціи въ
особенности, равно какъ и о мотущей послѣдо-
вать необходимости, которую обѣ онѣ влекутъ
за собою; потому что самосознаніе, въ томъ
видѣ, какъ оно присутсе всѣмъ людямъ,
слишком простая и ограниченная вещь, чтобы го-
ворить съ нею о подобныхъ предметахъ. Эти
понятія, напротивъ того, почерпнуты изъ чи-
стаго ума, направленнаго во внѣшній міръ, и
завести объ нихъ рѣчь можно развѣ только не-
редь форумомъ рефлектирующаго разума. Есте-
ственное же, простое, даже простоватое самосо-
знаніе, напротивъ того, не можетъ даже понять
вопроса, не только что на него отвѣтить. Его
показаніе о волевомъ актѣ, которое каждый мо-
жетъ подслушать внутри самого себя, очищен-
ное отъ всего посторонняго и несущественнаго

2

20

и сведенное къ его голому содержанію. можно
будеть выразить слѣдующимъ образомъ: «Я
могу хотѣть, и когда буду хотѣть извѣстнаго
дѣянія, то подвижные члены моего тѣла, лишь
только я захочу, неминуемо приведутъ его въ
исполненіе». Это значить вкратцѣ: «я могу
дѣлать, что хочу». Далѣе этого не пойдеть
показаніе непосредственнаго самосознанія, какъ
его ни поворачивать и въ какой формѣ ни пред-
лагать вопроса. Слѣдовательно, показаніе его
постоянно будетъ относиться къ возможности
поступить сообразно съ волею: но это и
есть въ самомъ началѣ установленное. эмпири-
ческое, первоначальное и популярное понятіе
свободы, по которому свободно значить: со-
образно съ волею. Самосознаніе будетъ безу-
словно свидѣтельствовать объ этой свободѣ. Но
это не та свобода, о которой мы спрашиваемъ.
Самосознаніе говоритъ о свободѣ дѣянія, когда
существуетъ хотѣніе; а мы какъ разъ и спра-
шиваемъ о свободѣ хотѣнія. Мы отыскиваемъ
именно отношеніе самого хотѣнія къ мотиву:
но на этотъ счетъ свидѣтельство самосознанія
гласить только: «я могу дѣлать, что я хочу» —
и ничего больше. Зависимость нашихъ дѣяній,
т. е., нашихъ тѣлесныхъ дѣйствій отъ нашей
воли, о чемъ во всякомъ случае свидѣтель-
ствуетъ самосознаніе, есть нѣчто совершенно
иное, чѣмъ независимость нашихъ волевыхъ
актовъ отъ внѣшнихъ обстоятельствъ, которая
и составляла бы свободу воли. Но объ этой не-
závisимости самосознаніе не можетъ дать ни-

21

какого показанія, ибо она лежить внѣ его
сферы, касаясь причиннаго (каузальнаго) отно-
шенія внѣшняго міра (который намъ данъ, какъ
сознаніе другихъ вещей) къ нашимъ рѣшеніямъ.
Самосознаніе не можетъ судить объ отношеніи
того, чтō лежить совершенно внѣ его сферы,
къ тому, чтō въ ней заключается. Ибо никакая
познавательная сила не въ состояніи установить
отношенія, одно изъ звеньевъ котораго не мо-
жетъ быть ей дано никомъ образомъ. Но объ-
екты хотѣнія, которые какъ разъ опредѣляютъ
актъ воли, явно лежать внѣ границъ самосо-
знанія, въ сознаніи другихъ вещей; въ его
границахъ лежить только самъ волевой актъ, и
вопросъ идетъ о причинномъ отношеніи первыхъ
къ послѣднему. Дѣломъ самосознанія представ-
ляется одинъ волевой актъ, съ его безусловною
властю надъ членами тѣла, которая подразу-
мѣвается подъ словами «что я хочу». И только
примѣненіе этой власти, т. е., дѣяніе, дѣлаетъ
его, даже для самосознанія, актомъ воли. Ибо,
пока онъ еще зрѣетъ, онъ называется жела-
ніемъ, когда созрѣлъ — рѣшеніемъ; но, что
онъ актъ воли, доказываетъ самосознанію только
дѣяніе: до него онъ измѣнчивъ. Здѣсь мы какъ
разъ подошли къ главному источнику той, во
всякомъ случаѣ, неоспоримо кажущейся види-
мости, въ силу которой навный (т. е., фило-
софски неподготовленный) человѣкъ полагаетъ,
что для него, въ какомъ либо данномъ случаѣ,
были бы возможны противоположные акты воли,
и при этомъ съ торжествомъ ссылается на са-

22

мосознаніе, которое, по его мнѣнію, засвѣдѣ-
тельствовало это. Онъ смѣшиваетъ именно же-
ланіе съ хотѣніемъ. Желать онъ можетъ раз-
ныхъ противоположныхъ вещей ¹), но хотѣть
только одной изъ нихъ, — и какой именно, это
открываетъ самосознанію впервые лишь дѣяніе.
Но потому-то о закономѣрной необходимости, въ
силу которой то, а не другое изъ противопо-
ложныхъ желаній становится актомъ воли и
дѣяніемъ, самосознаніе какъ разъ не можетъ
имѣть никакихъ свѣдѣній, такъ какъ оно узнаетъ
результатъ в a posteriori, а не знаетъ его
a priori. Предъ нимъ носятся, мѣняясь и по-
вторяясь, противоположныя желанія съ ихъ мо-
тивами; оно свидѣтельствуетъ, что каждое изъ
нихъ станетъ дѣяніемъ, если сдѣлается актомъ
воли. Ибо эта послѣдняя, чисто субъектив-
ная возможность, существуетъ равно для каж-
даго желанія и есть именно то, что выражено
словами: «я могу дѣлать, чтò я хочу». Но эта
субъективная возможность совершенно гипоте-
тична; она значитъ просто: «Если я этого хочу,
то могу это дѣлать». Но въ ней не заклю-
чается потребнаго для хотѣнія опредѣленія, такъ
какъ самосознаніе заключаетъ въ себѣ только
хотѣніе, но не побуждающія къ хотѣнію осно-
ванія, которые коренятся въ сознаніи другихъ
вещей, т. е., въ познавательной способности.
Напротивъ того, рѣшеніе вопроса зависить отъ

¹) См. «Parerga», ч. 2, § 327 первого и § 339 второго
издания.

23

объективной возможности; но она лежить въ самосознанія, въ мірѣ объектовъ (куда принадлежать мотивъ и человѣкъ, какъ объектъ), поэтому чужда самосознанію и принадлежить со знанію другихъ вещей. Субъективная возможность однородна съ заключающеся въ камнѣ возможностью давать пскры, каковая возможность обусловливается однако сталью, въ которой коренится объективная возможность. Я возвращусь и подойду къ этому вопросу съ другой стороны въ слѣдующей главѣ, где мы займемся разсмотрѣніем воли не извнутри, какъ здесь, а извѣтъ и такимъ образомъ изслѣдуемъ объективную возможность волевого акта. Тогда этотъ предметъ, освѣщенный съ двухъ различныхъ сторонъ, предстанетъ во всей своей отчетливости и будетъ поясненъ также и примѣрами.

Итакъ, лежащее въ самосознаніи чувство: «я могу дѣлать, что я хочу» — сопровождаетъ насъ постоянно, но говорить только, что рѣшенія или рѣшенные акты воли, хотя зарождаются въ мрачной глубинѣ нашей внутренней природы, но тотчасъ же всякій разъ будутъ переходить въ созерцательный міръ, такъ какъ къ нему принадлежить наше тѣло, какъ и все другое. Это со знаніе образуетъ мостъ между внутреннимъ міромъ и внешнимъ, которые иначе были бы раздѣлены бездонною пропастью, потому что тогда въ послѣднемъ заключались бы одни нагія, ни въ какомъ смыслѣ отъ насъ независимыя созерцанія, какъ объекты, а въ первомъ — вполнѣ

24

безрезультатные и только ощущаемые акты воли. Спросите вполне непредубѣжденного и наивного человека объ ономъ непосредственномъ сознании, которое такъ часто принимается за мнимую свободу воли, и онъ приблизительно выразится слѣдующимъ образомъ: «Я могу дѣлать, чтò я хочу: хочу идти налѣво — иду налѣво, хочу идти направо — иду направо. Это зависить единственно отъ моей воли». Это показаніе, во всякомъ случае, истинно п справедливо, только въ немъ воля заключается уже въ предположеніи; въ немъ принято именно, что воля уже постановила свое рѣшеніе, слѣдовательно, о ея собственной свободѣ этимъ ничего не сказано. Ибо въ немъ говорится отнюдь не о зависимости или независимости наступленія самого волевого акта, а только о слѣдствіяхъ этого акта, коль скоро онъ наступаетъ или, точнѣе говоря, о его неминуемомъ появлѣніи въ видѣ тѣлеснаго дѣйствія. Но сознаніе, лежащее въ основѣ разбирамаго показанія, есть рѣшительно единственный стимуль, заставляющій непредубѣжденного, т. е., философски неподготовленнаго человека (который при этомъ въ другихъ отрасляхъ можетъ быть велпкимъ ученымъ) считать свободу воли за нѣчто до того непосредственно и вполне извѣстное и достовѣрное, что онъ выдаетъ ее за несомнѣнную истину и собственно не можетъ даже допустить, чтобы философы серьезно въ этомъ сомнѣвались, а полагаетъ въ своемъ простосердечіи, что толки объ этомъ есть простая гимнастика школьной діалектики и въ сущно-

25

сти одна забава. Но такъ какъ именно эта, дан-
ная сознаніемъ и, во всякомъ случаѣ, важная
достовѣрность для него весьма удобна и по-
стоянно у него подъ рукой, и такъ какъ къ тому
же человѣкъ (какъ существо прежде всего и су-
щественно практическое, а не теоритическое) со-
знаетъ активную сторону своихъ волевыхъ ак-
товъ, т. е., ихъ дѣйственность (Wirksamkeit)
гораздо яснѣе, чѣмъ пассивную, т. е., ихъ за-
висимость, — то въ силу этого, философски не-
подготовленному человѣку трудно сдѣлать до-
ступнымъ истинный смыслъ нашей проблемы и
заставить его понять, что теперь вопросъ идетъ
не о слѣдствіяхъ, но объ основаніяхъ каж-
даго его хотѣнія; что хотя его дѣяніе зави-
сить единственно и вполне отъ его хотѣнія,
но что теперь желательно знать, отъ чего за-
висить само его хотѣніе, и зависить ли оно
отъ чего либо или же оно независимо? — что
хотя онъ можетъ дѣлать какъ одно, если хо-
четь, такъ и другое, если хочетъ, но что онъ
теперь долженъ сообразить, способенъ ли онъ
также хотѣть какъ одного, такъ и другого?

Предложимъ такому человѣкъ, въ этомъ на-
мѣреніи, хотя бы слѣдующій вопросъ: «Можешь
ли ты дѣйствительно одинаково послѣдовать какъ
одному, такъ и другому изъ проявляющихся въ
тебѣ желаній? можешь ли, напримѣръ, при вы-
борѣ между двумя взаимно исключающимися
предметами одинаково предпочтѣть обладаніе какъ
однимъ, такъ и другимъ изъ нихъ»? Тогда онъ
отвѣтить намъ: «Можетъ быть, выборъ для меня

26

и будет труденъ, но все-таки, захочу ли я из-
брать тотъ или другой — это будет зависѣть
единственно отъ меня и ни отъ какой другой
власти, такъ какъ я имѣю полную свободу вы-
брать, что я хочу и при этомъ всегда буду слѣ-
довать вполне одной своей волѣ». Если же спро-
сить: «А отчего зависить само твое хотѣніе?»—
то человѣкъ отвѣтить, руководствуются самосо-
знаніемъ: «Ни отъ чего другого, кромѣ самого
меня! Я могу хотѣть, чего мнѣ хочется: я хочу
того, чего я хочу!» И послѣднее онъ скажетъ
безъ преднамѣренной тавтологіи, а также ни-
 сколько не опираясь, хотя бы въ глубинѣ сво-
его сознанія, на законъ тождества, въ силу ко-
тораго только это и вѣрно. Прижатый здѣсь
до безвыходнаго положенія, онъ говорить о хо-
тѣніи своего хотѣнія, что все равно, какъ если
бы онъ говорилъ объ Я своего Я. Мы отодви-
нули его къ ядру самосознанія, гдѣ онъ нахо-
дить неразличимыми свое Я и свою волю, но гдѣ
ничего не остается, чтобы судить объ обоихъ.
Могло ли бы, при выборѣ,—разъ что его особа
и предметы приняты здѣсь за данные,— могло
ли бы само его хотѣніе одного, а не другого
предмета проявиться также какимъ либо обра-
зомъ иначе, чѣмъ оно проявляется напослѣдокъ,
или же этими самыми данными оно установ-
ляется такъ же необходимо, какъ наибольшая сто-
рона треугольника противъ наибольшаго угла;—
это такой вопросъ, который такъ далекъ отъ
естественнаго самосознанія, что его нельзя даже
навести на его уразумѣніе и тѣмъ болѣе требо-

27

вать, чтобы оно носило въ себя готовый или въ
неразвитомъ зародышѣ отвѣтъ на него и напивно
его высказывало. Такимъ образомъ, безпристраст-
ный, но философски неподготовленный человѣкъ,
отъ недоумѣнія, которое долженъ вести за со-
бою вопросъ, если онъ действительно имѣ поз-
нять, — все будетъ пытаться найти себѣ убѣ-
жище за оною достовѣрностью внутренняго сви-
дѣтельства: «что хочу, я могу дѣлать, и я хочу,
чего хочу», какъ это показано выше. Онъ вся-
кій разъ снова будетъ повторять эту попытку
безконечное число разъ, такъ что будетъ трудно
остановить его передъ собственнымъ смысломъ
вопроса, отъ котораго онъ все старается ускольз-
нуть. И этого нельзя ему ставить въ вину, по-
тому что вопросъ действительно въ высшей сте-
пени серьезный и критическій. Онъ пытливою
рукою захватываетъ самую внутреннюю сущ-
ность человѣка: онъ хочетъ знать, есть ли Че-
ловѣкъ, такъ же какъ все остальное въ мірѣ,
своими (качествами) внутренними условіями разъ
навсегда рѣшенное существо, имѣющее, какъ и
все другое въ природѣ, свои определенныея, не-
измѣнно пребывающія свойства, изъ коихъ не-
обходимо, по возникающему извѣ поводу, вы-
текаютъ его реакціи, которые поэтому носять
свой, съ этой стороны непрѣнный, характеръ
и, слѣдовательно, въ томъ, что въ нихъ можетъ
быть измѣняемо, вполне подвержены опредѣле-
нію черезъ внѣшніе поводы; — или же человѣкъ
одинъ составляетъ исключеніе изъ цѣлой при-
роды. Если же наконецъ все таки удастся оста-

28

новить его передъ этим столь критическимъ вопросомъ и вразумить его, что здѣсь дѣло идетъ объ изслѣдованіи происхожденія самого акта его воли, о какомъ либо законѣ или совершенной внѣзаконности его возникновенія; то на повѣрку оказывается, что непосредственное самосознаніе не содержитъ никакихъ свѣдѣній объ этомъ. Безпристрастный человекъ самъ становится здѣсь втупикъ и обнаруживаетъ свою безпомощность разными измышленіями и всяческими попытками объясненія, почерпая доводы то изъ опыта, сообразно съ тѣмъ, какъ онъ наблюдалъ за собой и за другими, то изъ общихъ законовъ ума; причемъ неувѣренность и шаткость его объясненій достаточно свидѣтельствуютъ, что его непосредственное самосознаніе не даетъ никакихъ свѣдѣній по правильно понятому вопросу, тогда какъ при ложномъ его пониманіи у него тотчасъ были готовые отвѣты. Это въ послѣднемъ основаніи зависить отъ того, что воля человѣка есть его собственная самость, истинное ядро его существа, а потому она составляетъ основу его сознанія, какъ нѣчто единственно данное и накличное, изъ предѣловъ чего онъ не можетъ выйти. Ибо онъ самъ таковъ, какъ онъ хочетъ, и хочетъ такъ, каковъ онъ есть. Стало быть, спрашивать его, можетъ ли онъ также хотѣть иначе, чѣмъ онъ хочетъ, все равно что спрашивать его, можетъ ли онъ быть другимъ, чѣмъ онъ есть самъ, — а этого онъ не знаетъ. Потому-то и философъ, отличающийся отъ профана только практическою подготовкою, если только хочетъ

29

добиться въ этомъ затруднительномъ дѣлѣ яс-
ности, долженъ обратиться, какъ къ послѣдней,
единственно компетентной инстанціи, къ своему
уму, доставляющему познанія a priori, къ раз-
зуму, обдумывающему оныя, и къ опыту, кото-
рый предъявляетъ ему свои и чужія дѣянія,
для толкованія и контроля такихъ познаній. Рѣ-
шеніе здѣсь, хотя не будетъ такъ легко, такъ
непосредственно и просто, какъ рѣшеніе само-
сознанія, зато оно будетъ подходящимъ и удо-
влетворительнымъ. Голова предложила вопросъ,
она же и должна на него отвѣтить.

Мы не должны, впрочемъ, удивляться, что
на такой таинственный, умозрительный, труд-
ный и серьезный вопросъ непосредственное са-
мосознаніе не имѣть отвѣта. Оно представляетъ
весьма ограниченную часть нашего совокупнаго
сознанія, которое, темное въ своей глубинѣ,
всѣми своими объективными, познавательными
силами направлено вполне наружу. Всѣ его со-
вершенно достовѣрныя, т. е., a priori извѣстныя
познанія касаются единственно внешняго міра,
и здѣсь, по извѣстнымъ всеобщимъ законамъ,
коренящимся въ немъ самомъ, оно можетъ рѣ-
шить несомнѣнно, что внѣ его возможно, чтò
невозможно и чтò необходимо, и этимъ путемъ
создаетъ чистую математику, чистую логику и
даже чистое фундаментальное естествовѣдніе
a priori. Примѣненіе его a priori извѣстныхъ
формъ къ даннымъ, доставляемымъ чувствен-
ными ощущеніями, даетъ ему прежде всего со-
зерцательный, реальный, внешній міръ, а вмѣстѣ

30

съ тѣмъ и опытъ; далѣе, примѣненіе логики и
лежащей въ основѣ ея мыслительной способ-
ности къ внѣшнему міру дастъ понятія, міръ
мыслей, чрезъ что опять возникаютъ науки,
ихъ результаты и т. д. Такимъ образомъ, сна-
ружи предъ взоромъ сознанія царить великая
силность и прозрачность. Но внутри его темно,
какъ внутри хорошо вычерненной трубы. Ни-
какой законъ a priori не озаряетъ ночи его
собственной внутренности; эти маяки — законы
a priori — свѣтятъ только наружу. Передъ такъ
называемымъ внутреннимъ чувствомъ, какъ выше
разъяснено, нѣтъ ничего, кромѣ собственной воли,
къ движеніямъ которой собственно и сводятся
всѣ такъ называемыя внутреннія чувства. А
все, что доставляютъ эти внутреннія воспрія-
тія воли. Сводится, какъ выше указано, къ хо-
тѣнію и нехотѣнію, вмѣстѣ съ пресловутою до-
стовѣрностью «что я хочу, то могу дѣлать»,
что собственно значитъ: «каждый актъ моей
воли (совершенно непостижимымъ для меня об-
разомъ) тотчасъ же представляется мнѣ дѣй-
ствіемъ моего тѣла» — и чтоб, строго говоря,
для познающего субъекта есть законъ (выводъ)
опыта. Далѣе и болѣе этого искать здѣсь не-
чего. Слѣдовательно, для предлагаемаго вопроса
судилище это некомпетентно: ему даже нельзя
пстолковать истиннаго смысла вопроса, такъ
какъ оно его не понимаетъ.

Отвѣтъ, данный самосознаніемъ на нашъ за-
просъ, я резюмирую здѣсь еще разъ въ болѣе
краткой и легкой формѣ. Самосознаніе каждаго

31

человека свидетельствует очень ясно, что он может дѣлать, что хочет. Такъ какъ можно себѣ представить, что онъ можетъ хотѣть в:ѣнѣ противоположныхъ поступковъ, то изъ этого во всякомъ случаѣ слѣдуетъ, что, если хочетъ, онъ можетъ дѣлать и противоположное. Невоздѣланный умъ смѣшиваетъ и отождест- вляетъ это съ тѣмъ, что человекъ и въ каждомъ данномъ случаѣ могъ бы хотѣть двухъ противоположностейъ, и называетъ это свободою воли. Однако же того, чтобы онъ и въ данномъ случаѣ могъ хотѣть и того, и другого изъ двухъ противоположностейъ, отнюдь не заклю- чается въ вышеприведенномъ свидѣтельствѣ самосознанія. Въ немъ говорится только, что если онъ хочетъ этого изъ двухъ противополож- ныхъ поступковъ, то можетъ его сдѣлать, и если хочетъ того, — и его равнымъ образомъ мо- жетъ сдѣлать; но могъ ли бы онъ въ данномъ случаѣ одинаково хотѣть того и другого — это остается нерѣшеннымъ и есть предметъ болѣе глубокаго изслѣдованія, недоступнаго голому самосознанію. Кратчайшая, хотя и схоластическая формула для этого результата была бы слѣдую- шая: свидѣтельство самосознанія касается воли a parte post; вопросъ же о свободѣ — a parte ante. Такимъ образомъ, неоспоримое свидѣтель- ство самосознанія: «я могу дѣлать, что хочу» отнюдь ничего не содержитъ и не рѣшаетъ на- счетъ свободы воли, которая состояла бы въ томъ, что каждый актъ воли, въ отдѣльномъ индиви- дуальномъ случаѣ, слѣдовательно при данномъ

32

характерѣ, не опредѣлется необходимо внѣш-
ними обстоятельствами. въ которыхъ данный
человѣкъ находится, но можетъ проявиться и
такъ и иначе. На этотъ счетъ самосознаніе
вполнѣ безмолнствуетъ, ибо это дѣло лежить
совершенно внѣ его сферы, основываясь на кау-
зальномъ (причинномъ) отношеніи между внѣш-
нимъ міромъ и человѣкомъ. Если спросить че-
ловѣка со здравымъ умомъ, но безъ философ-
скаго образованія, въ чемъ состонть свобода
воли, столь достовѣрно имъ утверждаемая на
свидѣтельствѣ самосознанія, то онъ отвѣтить:
«Въ томъ, что я могу дѣлать, что хочу, коль
скоро мнѣ нѣть физическихъ препятствій». Та-
кимъ образомъ, то, о чемъ онъ говоритъ, есть
постоянно отношеніе его дѣянія къ его хо-
тѣнію. Но это, какъ показано въ первой главѣ,
есть только физическая свобода. Если же спро-
сить его далѣе, можетъ ли онъ, въ данномъ слу-
чаѣ, одинаково хотѣть, какъ одной вещи, такъ
и ея противоположности, то сгоряча онъ будетъ
подтверждать это; но потомъ, начиная понимать
смыслъ вопроса, станетъ впадать въ сомнѣніе,
а наконецъ въ недоумѣніе и смущеніе, и скорѣе
всего постарается опять укрыться отъ нихъ за
свою любимую тему — «я могу дѣлать, что хочу» —
и защищаться за нею противъ всѣхъ основаній
и соображеній: но исправленный и надлежащій
отвѣтъ на его тему — что я надѣюсь въ слѣ-
дующей главѣ поставить мнѣ всякихъ сомнѣ-
ній — гласилъ бы слѣдующее: «Ты можешь дѣ-
лать, что хочешь; но въ каждый данный мо-

33

ментъ твоей жизни ты можешь хотѣть только одно что нибудь опредѣленное и отнюдь ничего другого, кромѣ этого одного».

Вопросъ, заданный Королевскимъ Обществомъ, собственно уже рѣшенъ заключающимися въ этой главѣ разъясненіями, и рѣшенъ въ отрицательномъ смыслѣ, хотя только въ главнѣйшемъ, такъ какъ къ изложенному здѣсь положенію дѣла въ самосознаніи будетъ въ послѣдующемъ принравлено еще нѣсколько поясненій и дополненій. Но и для этого отрицательнаго нашего отвѣта, въ одномъ случаѣ, существуетъ еще контроль. Если мы теперь именно обратимся съ вопросомъ къ вышепрказаннымъ единственнымъ компетентнымъ инстанціямъ, т. е., къ чистому уму, къ обсуждающему его данные, разуму, и къ идущему во слѣдъ за обоими опыту, — и рѣшеніе ихъ склонится къ тому, что liberum arbitrium вообще не существуетъ, а дѣяніе человѣка, какъ все остальное въ природѣ, въ каждомъ данномъ случаѣ наступаетъ, какъ необходимо опредѣленное дѣйствіе; — то это рѣшеніе дастъ намъ еще достовѣрную увѣренность, что данные, изъ которыхъ выводится и доказывается искомая liberum arbitrium, также вовсе не могутъ заключаться въ непосредственномъ самосознаніи. Черезъ это, посредствомъ заключенія a non posse ad non esse (отъ невозможности къ несуществованію), которое представляетъ единственно возможный путь къ установленію отрицательныхъ истинъ a priori, у нашего рѣшенія, къ изложенному до сихъ поръ эмпирическому основ-

А. ШОПЕНТАУЭРТ.

3

34

ванію прибавиться еще раціональное, и оно будет установлено вдвойнѣ достовѣрно. Ибо рѣшительное противорѣчіе между непосредственнымъ свидѣтельствомъ самосознанія и выводами изъ законовъ чистаго ума, вмѣстѣ съ ихъ приложеніемъ къ опыту, не можетъ быть допущено: наше самосознаніе не можетъ быть такимъ лжимъ. При этомъ следуетъ замѣтить, что даже установленная Кантомъ на эту тему, такъ называемая, антиномія у самого Канта является неизбѣжною не потому, чтобы тезисъ и антитезисъ исходили изъ разныхъ источниковъ знаванія, одинъ изъ свидѣтельства самосознанія, а другой изъ разума и опыта; но и тезисъ, и антитезисъ исходить у него оба изъ якобы объективныхъ основаній, причемъ тезисъ рѣшительно ни на что не опирается, кроме потребности разума при регрессѣ когда нибудь остановиться, а антитезисъ, напротивъ того, дѣйствительно пмѣетъ за себя объективныя основанія.

Но предпринимаемое теперь косвенное изслѣдованіе, держащееся на почвѣ познавательной способности и лежащаго передъ ней внѣшняго міра, бросить въ то же время много свѣта на сдѣланное пока прямое изслѣдованіе и такимъ образомъ послужить для него дополненіемъ. Оно раскроетъ естественныя заблужденія, возникающія изъ ложнаго толкованія въ высшей степени простого свидѣтельства самосознанія, когда это послѣднее приходить въ конфликтъ съ сознаниемъ другихъ вещей, которое есть познавательная способность и коренится вмѣстѣ съ са-

35

мосознаніем въ одномъ и томъ же субъектѣ.
И только въ концѣ этого косвеннаго изслѣдо-
ванія прольется для насъ нѣкоторый свѣтъ на
истинный смыслъ и содержаніе этого «я хочу»,
сопровождающаго всѣ наши дѣянія, и на со-
знаніе первоначальности (исконности) и соб-
ственновластія, въ силу которыхъ они суть
наши и дѣянія; тогда и производишееся до сихъ
поръ прямое изслѣдованіе впервые получить свое
окончательное завершеніе.

ШШ.

Воля передъ сознаніемъ другихъ вещей.

Обращаясь теперь съ нашею проблемою къ
познавательной способности, мы знаемъ напе-
редъ, что — такъ какъ эта способность суще-
ственно направлена наружу, — воля не можетъ
быть для нея предметомъ непосредственнаго
ощущенія, какимъ она была для самосознанія,
оказавшагося все-таки несостоятельнымъ въ на-
шемъ дѣлѣ. Мы знаемъ, что здѣсь могутъ быть
разсматриваемы только одаренные волею су-
щества, которые предстоять предъ познаватель-
ною способностью, какъ объективныя и внѣш-
нія явленія, т. е., какъ предметы опыта, и ко-
торыя скорѣе должны быть изучаемы и судимы,
какъ эти послѣдніе, отчасти по всеобщимъ, а
priori известнымъ правиламъ, по своей возмож-
ности неколебимо стоящимъ относительно опыта

3

36

вообще; отчасти же по фактамъ, доставляемымъ готовымъ и действительно имѣющимся въ наличности опытомъ. Такимъ образомъ, мы имѣемъ здѣсь дѣло уже не съ самою волею, поскольку она доступна внутреннему чувству, а съ хотящими, движимыми волею существами, конторыя суть предметы внешняго чувства. Если мы чрезъ это подвергаемся неудобству размастривать истинный предметъ нашего изслѣдования только посредственно и съ болѣе далекаго разстоянія, то это неудобство перевѣшивается тѣмъ преимуществомъ, что мы теперь, при нашемъ изслѣдованіи, можемъ пользоваться гораздо болѣе совершеннымъ органомъ, чѣмъ темное, глухое, одностороннее, прямое самосознаніе, такъ называемое внутреннее чувство: именно умомъ, вооруженнымъ всѣми внешними чувствами и всѣми силами для объективнаго воспріятія.

Самою общею и существенно основною формою этого ума являются законъ причинности, такъ какъ черезъ посредство его только и осуществляется созерцаніе реальнаго міра, причемъ мы ощущаемыя въ нашихъ органахъ чувствъ возбужденія и перемѣны понимаемъ тотчасъ и совершенно непосредственно какъ «дѣствія» и мгновенно (безъ руководства, наставленія и опыта) дѣлаемъ переходъ отъ нихъ къ ихъ «причинамъ», которые теперь уже, именно вслѣдствіе этого умственнаго процесса, представляются объектами въ пространствѣ ¹).

¹) Обстоятельное изложение этого ученія см. въ «Satz vom Grunde», § 21.

37

Изъ этого неоспоримо явствуетъ, что законъ причинности известенъ намъ a priori, т. е., какъ необходимый относительно возможности всякаго опыта, не нуждаясь въ косвенныхъ, трудныхъ и даже недостаточныхъ доказательствахъ, которые привелъ Кантъ для этой важной истины. Законъ причинности стоитъ неколебимо a priori, какъ всеобщее правило, которому безъ изъятія подчинены всѣ реальные объекты внѣшняго міра. Этою безизъятностью онъ обязанъ именно своей апріорности. Онъ существенно и исключительно касается всяческихъ измѣненій и свидѣтельствуетъ, что если гдѣ и когда либо въ обективномъ, реальномъ, материальномъ мірѣ, что либо, большое или малое, много или немного, измѣнилось, то тотчась передъ этимъ также необходимо должно было измѣниться нѣчто другое; а чтобы измѣнилось это послѣднее, необходимо было измѣненіе опять-таки чего либо третьяго, и т. д. до безконечности, безъ возможности когда либо достигнуть или мыслить возможнымъ, а тѣмъ болѣе — предположить какой нибудь начальный пунктъ этого регрессивнаго ряда измѣненій, который наполняетъ время, какъ матерія пространство. Ибо неустанно возобновляющійся вопросъ: «а что повлекло это измѣненіе?» никогда не приведетъ ума къ послѣднему, окончательному пункту остановки, какъ бы онъ ни былъ утомленъ при этомъ: почему первая причина ровно такъ же немыслима, какъ начало времени или предѣлъ пространства. Далѣе, законъ при-

38

чинности не менѣе свидѣтельствуетъ, что, если
наступило болѣе раннее измѣненіе, — причина,
то вызываемое ею позднѣйшее измѣненіе. —
дѣйствіе, — должно наступить совершенно не-
избѣжно, т. е., необходимо слѣдуетъ за нею.
Въ силу этого характера необходимости, за-
конъ причинности оказывается видомъ закона
основанія, который есть самая общая форма
нашей совокупной познавательной способности
и является, какъ въ реальномъ мірѣ — причин-
ностью, такъ въ мірѣ мысли — логическимъ за-
кономъ основанія познанія, и даже въ пустомъ,
но a priori созерцаемомъ пространствѣ — зако-
номъ строго необходимой зависимости положе-
нія всѣхъ частей пространства другъ отъ друга.
(Подробное и спеціальное указаніе этой необхо-
димой зависимости есть единственная тема гео-
метріи). Поэтому-то, какъ я уже указалъ въ
началѣ, быть необходимымъ и быть слѣд-
ствіемъ изъ даннаго основанія — есть кор-
релаты (соотносительныя понятія).

Всѣ измѣненія, происходящія въ объектив-
ныхъ, находящихся въ реальномъ мірѣ пред-
метахъ, подчинены, такимъ образомъ, закону при-
чинности, и потому наступаютъ, гдѣ бы и когда
бы они ни наступали, всякій разъ необходимо
и неизбѣжно. Никакого исключенія изъ этого
быть не можетъ, такъ какъ правило a priori
стоитъ незыблемо для всей возможности опыта.
Относительно же его примѣненія къ данному слу-
чаю, стоитъ только спросить, идетъ ли дѣло объ
измѣненіи даннаго во внешнемъ опыте, реаль-

39

наго об'екта: и если это такъ, то его измѣне-
нія подлежать примѣненію закона причинности,
т. е., должны быть вызваны причиною, а по-
тому и необходимы.

Если мы теперь съ нашимъ общимъ, а priori
извѣстнымъ и потому для всякаго возможнаго
опыта безъ изъятія имѣющимъ силу правиломъ
подойдемъ ближе къ этому самому опыту и ста-
немъ разсматривать данные въ немъ реальные
объекты, къ измѣненіямъ въ которыхъ отно-
сится наше правило; то мы вскорѣ замѣтимъ
въ этихъ объектахъ нѣкоторыя глубоко прони-
кающіе главныя отличія, по которымъ они из-
давна и классифицированы. Именно, объекты
эти бываютъ частью неорганическіе, т. е., без-
живенные, частью органическіе, т. е., живые,—
растенія и животныя. Эти послѣднія, будучи
въ существенномъ взаимно схожи и соотвѣт-
ствуя своему понятію, представліютъ однако же
безконечно разнообразную и тонко нюансирован-
ную постепенность совершенствованія, отъ близко
родственныхъ еще растенію, съ трудомъ отъ
него отличимыхъ, до самыхъ совершенныхъ,
полнѣ соотвѣтствующихъ понятію животнаго.
На верху этой лѣстницы видимъ мы человѣка,—
насъ самихъ.

Разсматривая всѣ эти существа въ совокуп-
ности, помимо ихъ разнообразія, только какъ
объективные, реальные предметы опыта, и при-
ступая къ примѣненію нашегоъ закона причин-
ности, незыблемо стоящаго а priori для возмож-
ности всякаго опыта. — Къ могущимъ происхо-

40

дить въ такихъ существахъ измѣненіямъ, мы найдемъ, что хотя опыть повсюду согласуется съ извѣстнымъ а priori закономъ, но что упомянутому великому разнообразію въ существѣ этихъ объектовъ опыта соответствуютъ также подходящія видоизмѣнія въ способѣ, какимъ причинность проявляетъ на нихъ свое право. Именно, сообразно троякому различію между неорганическими тѣлами, растеніями и животными,—и управляющая всѣми ихъ измѣненіями причинность проявляется также въ трехъ формахъ: какъ причина въ тѣснѣйшемъ смыслѣ слова, какъ раздраженіе, или же какъ мотивація, причемъ чрезъ это видоизмѣніе ничуть не нарушается ея пригодность, а priori, а слѣдовательно и узаконяемая сю необходимость слѣдствія.

Причиною въ тѣснѣйшемъ смыслѣ слова называется такая, въ силу которой происходять всѣ механическія, физическія и химическія измѣненія предмета опыта. Она повсюду характеризуется двумя признаками. Во-первыхъ, тѣмъ, что при ней находить себѣ примѣненіе третій основной законъ Ньютона: «дѣйствіе и противодѣйствіе равны другъ другу», т. е., предшествующее состояніе, называемое причиною, испытываетъ ровно такое же измѣненіе, какъ и послѣдующее состояніе, называемое дѣйствіемъ. Во-вторыхъ, тѣмъ, что, сообразно со вторымъ закономъ Ньютона, степень дѣйствія всякій разъ строго соответствуетъ степени причины, слѣдовательно, усиленіе послѣдней влечетъ за собою

41

усиленіе перваго, такъ что, зная разъ родъ дѣйствія, можно тотчасъ же, по степени напряженнія причины, узнать, измѣрить и вычислить степень дѣйствія, и наоборотъ. Однако же, при эмпирическомъ приложеніи этого второго знака не слѣдуетъ смѣшивать собственно дѣйствія съ видимымъ его проявленіемъ. Напр., не слѣдуетъ ожидать, что при сжиманіи какого-либо тѣла объемъ его будетъ постоянно уменьшаться по мѣрѣ возрастанія сжимающей силы. Ибо пространство, въ которое втискиваютъ тѣло, все уменьшается, слѣдовательно сопротивленіе увеличивается: и хотя здѣсь собственно дѣйствіе, заключающееся въ уплотнѣніи, тоже дѣйствительно возрастаетъ пропорціонально причинѣ (сжиманію), какъ свидѣтельствуетъ законъ Марріотта, но этого нельзя понять изъ видимаго явленія. Далѣе, сообщаемая водѣ теплота производить нагрѣваніе до назвѣстнаго градуса, но свыше этого градуса только быстрое улетучивание, при котором опять возстановляется то же отношеніе между степенями причины и дѣйствія; и такъ во многихъ случаяхъ. Такимъ образомъ, причины въ тѣнѣйшемъ смыслѣ суть такія, которые производятъ измѣненія во всѣхъ безжизненныхъ, т. е., неорганическихъ тѣлахъ. Познаніе и предположеніе причинъ этого рода доставляетъ разсмотрѣніе всяческихъ измѣненій, которые составляютъ предметъ механики, гидродинамики, физики и химіи. Поэтому, исключительная опредѣлимость такими причинами есть настоящій и существен-

42

ный признакъ неорганическаго, или безжизнен-
наго тѣла.

Второй родъ причинъ есть раздраженіе, т. е.,
такая причина, которая, во-первыхъ, при своемъ
воздѣйствіи не испытываетъ никакого соотвѣт-
ственнаго противодѣйствія, а во-вторыхъ, между
напряженіемъ которой и напряженіемъ дѣйствія
отнюдь не существуетъ никакой равномѣрности.
Слѣдовательно, здѣсь степень дѣйствія не мо-
жетъ быть измѣрена и напередъ опредѣлена по
степени причины; напротивъ того, небольшое
увеличеніе раздраженія можетъ причинить весьма
большее дѣйствіе или же совершенно прекратить
предъидущее дѣйствіе и даже произвести про-
тивоположное. Такъ, напр., извѣстно, что по-
средствомъ тепла или же примѣси къ землѣ
извести можно вызвать чрезвычайно быстрый
ростъ растеній, потому что эти причины дѣй-
ствуютъ какъ раздраженіе ихъ жизненной силы.
Если однако же перейти извѣстную степень раз-
драженія, то въ результатѣ получится не уси-
ленная и ускоренная жизнь, а смерть растенія.
Точно также, при помощи вина или опіума
можно напрячь и значительно поднять наши
духовныя силы; но если переступить истинную
мѣру раздраженія, то результатъ получится какъ
разъ противоположный. Итакъ, этотъ родъ прин-
чинъ, называемыхъ раздраженіями, и опре-
дѣляетъ всѣ измѣненія организмовъ, какъ тако-
выхъ. Всѣ измѣненія и развитія растеній и всѣ
только органическія п растительныя измѣненія
пли функции животной экзили совершаются по

43

раздраженіямъ. Этимъ путемъ действуютъ на нихъ свѣтъ, теплота, воздухъ, нища, всякое лекарство. Всякое прикосновеніе, оплодотвореніе и т. д. Между тѣмъ какъ жизнь животныхъ имѣетъ еще совершенно другую сферу, которой мы сейчасъ же коснемся, жизнь растеній, напротивъ того, вся совершается исключительно по раздраженіямъ. Вся ихъ ассимиляція, ростъ, стремленіе верхушкою къ свѣту, а корнями въ лучшую почву, ихъ оплодотвореніе, образованіе зародышей и т. д., — все это измѣненія по раздраженіямъ. У нѣкоторыхъ отдельныхъ немногихъ видовъ къ этому присоединяется еще своеобразное быстрое движеніе, которое равнымь образомъ происходитъ по раздраженіямъ, но ради котораго ихъ однако же назвали чувствительными растеніями. Какъ извѣстно, таковы главнымъ образомъ: Mimosa pudica, Hedysarum gynans и Dionaea muscipula. Определимость исключительно и безъ изятія по раздраженіямъ есть характеръ растеній. Слѣдовательно, растение есть такое тѣло, котораго всѣ своеобразныя и соответствующія его природѣ движенія и измѣнія совершаются всякий разъ и исключительно по раздраженіямъ.

Третій родъ движущихъ причинъ тотъ, что отмечаетъ характеръ животныхъ: это есть мотивація, т. е., причинность, проходящая через резъ познаніе. Она въ постепенности естественныхъ существъ достигаетъ той точки, когда существо, имѣющее болѣе сложныя и потому разнообразныя потребности, удовлетворяетъ ихъ

44

уже не только по поводу раздраженія, котораго
приходится дожидаться, но должно быть въ со-
стояніи само избирать, уловлять и пыскивать
средства удовлетворенія. Потому-то у существъ
этого рода, вмѣсто простой воспріимчивости къ
раздраженіямъ и къ движенію по онымъ,
появляется воспріимчивость къ мотивамъ, т. е.,
способность представленія, интелектъ, въ без-
конечной постепенности совершенства, матері-
ально выражающійся нервною системою и моз-
гомъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и сознаніемъ. Извѣстно,
что основою животной жизни служить расти-
тельная, которая какъ таковая, совершается
только по раздраженіямъ. Но всѣ движенія, ко-
торыя животное выполняетъ, какъ животное,
и которыя поэтому зависятъ отъ того, что фи-
зіологія называетъ животными функціями,
совершаются вслѣдствіе познаннаго объекта, слѣ-
довательно по мотивамъ. Такимъ образомъ жи-
вотное есть такое тѣло, котораго своеобразныя,
согласныя съ его природою внѣшнія движе-
нія, совершаются всякій разъ по мотивамъ,
т. е., по извѣстнымъ наличнымъ представле-
ніямъ его предполагаемаго уже при этомъ
сознанія. Какъ бы ни были безконечны въ
ряду живыхъ существъ степени способности къ
представленіямъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и созна-
нія; но столько есть ихъ въ каждомъ живот-
номъ, чтобы мотивъ могъ передъ нимъ обо-
значиться и причинить его движеніе, при-
чемъ внутренняя движущая сила заявляетъ о
себѣ имѣющемуся уже въ наличности самозна-

15

нію какъ то, что мы обозначаемъ словомъ
воля.

Какъ движется данное тѣло, — по раздравеніямъ или по мотивамъ, — это никогда не можетъ оставаться сомнительнымъ для наблюдения извѣтъ, которое представляетъ здѣсь нашу точку зрѣнія: до того образъ дѣйствія раздравенія отличенъ отъ образа дѣйствія мотива. Раздраженіе постоянно дѣйствуетъ черезъ непосредственное прикосновеніе или даже черезъ внутреннее усвоеніе (Intussusception). Тамъ же, гдѣ прикосновеніе невидимо, гдѣ источникомъ раздраженія являются воздухъ, свѣтъ и тепло- та, оно обнаруживается однако тѣмъ, что дѣйствіе имѣтъ неоспоримое отношеніе къ продолжительности и силѣ раздраженія, хотя это отношеніе не остается одинаковымъ при всѣхъ степеняхъ раздраженія. Гдѣ, напротивъ того, дѣйствіе причиняется мотивомъ, тамъ совершенно исчезаютъ всѣ такія различія. Здѣсь собственною и ближайшею средою воздѣйствія является не атмосфера, а единственно познаніе. Для дѣйствующаго, какъ мотивъ, объекта, не требуется ничего болѣе, какъ быть усмотрѣннымъ, познаннымъ, причемъ рѣшительно все равно, скоро ли, далеко или близко и насколько отчетливо онъ проникъ въ сознаніе. Всѣ эти различія ничуть и отнюдь не измѣняютъ степени дѣйствія. Коль скоро онъ оно- знанъ, онъ дѣйствуетъ совершенно одинакимъ образомъ, предполагая, что онъ вообще есть опредѣляющее основаніе возбуждаемой здѣсь во-

46

ли. Ибо физическія и химическія причины, а
также и раздраженія равнымъ образомъ дѣй-
ствуютъ лишь постольку, поскольку возбуждае-
мое тѣло къ нимъ воспріимчиво. Я только-что
сказалъ: «возбуждаемая здѣсь воля», ибо, какъ
уже упомянуто, то, что обозначается словомъ
«воля», заявляетъ себя здѣсь, внутренно и непо-
средственно, передъ самимъ существомъ, именно
тѣмъ условіемъ, которое собственно даетъ мо-
тиву силу дѣйствовать,—тайною пружиною вы-
зываемаго пмъ движенія. У тѣль, движущихся
исключительно по раздраженіямъ (у растеній),
это непремѣнное внутреннее условіе мы назы-
ваемъ жизненною силою; у тѣль, движущихся
только по причинамъ въ тѣснѣйшемъ смыслѣ—
силою природы, свойствомъ или качествомъ: при
объясненіяхъ оно всегда предполагается необъя-
снимымъ, потому что въ этихъ случаяхъ внутри
тѣль нѣтъ самосознанія, которому бы оно было
непосредственно доступно. Что это, заключаю-
щеся въ такихъ безсознательныхъ и даже без-
жизненныхъ тѣлахъ внутреннее условіе ихъ
реакціи на внешнія причины, называемое Кан-
томъ вещью самой въ себѣ, тождественно,
по своей сущности, съ тѣмъ, что мы называемъ
волею,—это доказано мною въ другомъ сочи-
неніи (Die Welt als Wille und Vorstellung).

Напротивъ того, я не могу оставить здѣсь
безъ объясненія того различія, которое при мо-
тиваціи составляетъ отличительный признакъ че-
ловѣческаго сознанія отъ сознанія животнаго.
Признакъ этотъ, выражаемый собственно сло-

47

вомъ «разумъ». состоять въ томъ, что чело-
вѣкъ способенъ не только къ созерзатель-
ному разумѣнію вѣшняго міра, какъ живот-
ное, но можетъ отвлекать изъ этого разумѣнія
всеобщія понятія (notions universales), которые
онъ, чтобы ихъ запечатлѣть и удержать въ
своемъ чувственномъ сознаніи, обозначаетъ сло-
вами. При помощи этихъ послѣднихъ онъ произ-
водитъ безчисленныя комбинаціи, которые, какъ
и понятія, изъ коихъ они слагаются, хотя и
относятся всегда къ созерцательно познанному
міру, но собственно составляютъ то, чтò назы-
вается мышленіемъ и чрезъ чтò становятся воз-
можными великія преимущества человѣческаго
рода предъ всѣми остальными животными, имен-
но — рѣчь, обдуманность, воспоминаніе прошед-
шаго, забота о будущемъ, намѣреніе, умыселъ,
планосообразное общее дѣло многихъ лицъ, го-
сударство, науки, искусства и т. д. Все это осно-
вывается на единственной способности къ несо-
зерцательнымъ, отвлеченнымъ, всеобщимъ пред-
ставленіямъ, которые назвываютъ понятіями,
потому что подъ каждымъ изъ нихъ понимается
множество отдѣльныхъ представленій. Живот-
ныя лишены этой способности, даже самыя ум-
нѣшія. Они имѣютъ только созерцательныя
представленія и потому познаютъ только одно
окружающее, скивуть единственно въ настоя-
щемъ. Поэтому и мотивы, которыми движется
ихъ воля, должны быть всегда созерцательны
и наличны. Но изъ этого слѣдуетъ, что пмѣ
предоставленъ крайне ограниченный выборъ,

18

именно только въ предѣлахъ того, чтō созер-
цательно представляется ихъ ограниченному кру-
гозору и способности разумѣнія, чтō, слѣдоват-
ательно, находится въ наличности во времени и
пространствѣ, причемъ сильнѣйшая, какъ мо-
тивъ, данная тотчасъ опредѣляетъ ихъ волю, и
причинность мотива становится здѣсь весьма яв-
ною. Кажущееся исключеніе составляетъ дрес-
сировка, которая есть страхъ, дѣйствующій
черезъ посредство привычки; а нѣкоторымъ обра-
зомъ дѣйствительное — инстинктъ, поскольку,
въ силу его, животное въ своемъ образѣ дѣй-
ствія, взятомъ въ цѣломъ, приводится въ дви-
женіе не мотивами, а внутреннимъ побужденіемъ
и позвывомъ, которые, въ подродностяхъ отдѣль-
ныхъ дѣйствій и въ каждый моментъ, опять-
таки ближайшимъ образомъ опредѣляются мо-
тивами, слѣдовательно возвращаются къ пра-
вилу. Болѣе подробное разсмотрѣніе инстинкта
отвлекло бы здѣсь меня отъ моей темы: ему
посвящена 27 глава второй части моего глав-
наго сочиненія.

Напротивъ того, человѣкъ, въ силу своей сно-
собности къ несозерцательнымъ представле-
ніямъ, посредствомъ которыхъ онъ мыслитъ и
рефлектпруетъ, имѣть безконечно обширнѣй-
шій кругозоръ, обнимающій отсутствующее, про-
шедшее, будущее, вслѣдствіе чего онъ имѣть
гораздо болѣе просторную сферу воздѣйствія мо-
тивовъ, а слѣдовательно и болѣе широкій вы-
боръ, чѣмъ животное, ограниченное однимъ уз-
кимъ настоящимъ. Его дѣянія опредѣляются

49

обыкновенно не чувственнымъ созерцаніемъ окру-
жающаго, наличнаго во времени и пространствѣ,
а скорѣе одаѣми мыслами, которыя онъ по-
всюду носить въ своей головѣ и которыя дѣ-
лаютъ его независимымъ отъ впечатлѣній на-
стоящаго. Если онъ этого не дѣлаютъ, дѣйствія
человѣка называются неразумными, и наоборотъ,
пхъ называютъ разумными, если они испол-
няются исключительно по зрѣломъ размышле-
ніи, и потому независимо отъ впечатлѣ-
нія созерцательнаго настоящаго. То обстоятель-
ство, что человѣкъ управляется особымъ, соб-
ственнымъ классомъ представленій (отвечен-
ныхъ понятій, мыслей), которыхъ животное не
имѣть, замѣтно даже по наружности, такъ
какъ это всѣмъ его дѣйствіямъ, даже всѣмъ его
движеніямъ и шагамъ, придаетъ характеръ на-
мѣренности и умысла. Отъ этого всѣ его дѣл-
нія такъ явно отличаются отъ дѣйствій живот-
ныхъ, что прямо кажется, какъ будто его дви-
женіями управляютъ тонкія, невидимыя нити
(изъ однѣхъ мыслей состоящіе мотивы), тогда
какъ движеніями животныхъ грубыя, видимы
веревки созерцательнаго настоящаго. Далѣе од-
нако же различіе не идетъ. Мысль становится
мотивомъ такъ же, какъ и созерцаніе, коль
скоро они въ состояніи дѣйствовать на пред-
лежащую волю. Но всѣ мотивы суть причины,
а всякая причинность влечетъ за собой необ-
ходимость. Посредствомъ своей мыслительной
способности, человѣкъ можетъ мотивы, вліяніе
которыхъ на свою волю онъ подмѣчаетъ, пред-

А. ШОПГТАЛ'ОРЬ.

4