— 60 —

одномъ концѣ Пассажа, въ другомъ разыгралась довольно забавная сцена.

— Стойте, господа, сказалъ Бондаревскій, удерживая на мѣстѣ своихъ пріятелей, — посмотрите наверхъ... на галерею... правѣе, правѣе...

— Э, да это, кажется, Черницкій, подхватилъ Бѣло-
стоцкій.—Гула онъ бѣжить?..

— Ха, ха, ха! развѣ ты не видишь, что за нимъ го-
нятся Бироаеръ и Тарасенко?... бѣдный Черницкій,— вотъ
steple-chasse!.. Сережа, ты англоманъ, долженъ это любить...

— Кто эти два? спросилъ Сережа.

— Два мошенника, дающіе подъ залогъ деньги...

— А!..

Не прошло минуты, какъ Черницкій показался въ пол-
номъ ближайшій на галереѣ, преслѣдуемый двумя скверными
роками, съ которыхъ потъ лилъ ручьями.

— Однакожь, господа, если мы здѣсь останемся, онъ насъ сюю минуту увидитъ, и намъ придетъя...

— Да, я уже имѣлъ удовольствіе встрѣтиться съ нимъ сегодня. сказалъ Бѣлостокій,—встрѣчу еще разъ у Накатова, и, право, кажется, довольно... пойдемте ближе къ магазинамъ; къ тому же мнѣ надо еще до обѣда отдать два вызита... Ахъ, Боже мой! Гвоздиковъ идетъ опять на-встрѣчу; кажется, онъ появился объ закладъ. что не отстанетъ отъ насъ сегодня...

— Ностой, смѣясь, пересопѣлъ Бондаревскій,— я сыграю съ нимъ отличную штуку... М-г Гвоздиковъ! крикнулъ онъ. подзывая рукою юношу,— вы не встрѣтили Черницкаго?..

— Нѣтъ-съ...

— Онъ, кажется, ищетъ васъ здѣсь; вы найдете его
паверху.

— Мерси, м-г Бондаревскій, отвѣчалъ Гвоздиковъ, по-
жимая ему трепетно руку,—au revoir!..

Онъ вставилъ стеклышко въ глазъ и побѣжалъ отыски-
вать Черницкаго.

— М-г Гвоздиковъ! М-г Гвоздиковъ! послышался спо-
ватый голосъ сверху.

Гвоздиковъ поднялъ голову и увидѣлъ Черницкаго, ко-
торый перетнулся черезъ перила и махалъ ему рукою.

— Bonjour!..

— Подождите меня, Гвоздиковъ, я сейчасъ сойду внизъ...

И Черницкій стремясь пуститься съ лѣстниц, пре-
слѣдуемый Бироаеромъ и Тарасенко.

— 61 —

— Здравствуйте, другъ мой, началъ онъ, подавая за
спиною знакъ двумъ рожамъ, чтобъ онъ осадили.—Вотъ
случай, продолжалъ Черницкій, просто гушно пожимая
руку Гвоздикова.— Я васъ искалъ, чтобы... отдать вамъ...
помните въ кафе... ахъ, да кстати... я узналъ отъ Паль-
миры — она шьетъ москвежь платья — что вы перевели
драму съ французскаго, и уже говорилъ объ этомъ одному
знакомому литератору; меня очень обрадовало, что вы
выбирали эту пьесу; пьеса отличная.

— Ахъ, merci, merci, m-r Черницкій; я не знаю, какъ
васъ благодарить, сказалъ Гвоздиковъ, вспыхнувъ до ушей.

— Не за что, не за что... одолжение за одолжение; дѣло
въ томъ, что пьеса-то хороша; вы отлично-умно сдѣлали,
что перевели ее... я видѣлъ ее и нѣсколько разъ у фран-
цузовъ и п.акалъ какъ ребенокъ... особенно монологъ
одинъ... а также весь характеръ Эрнестины... помните ли,
когда она говорить... гм! гм!.. ну, да все равно... Не
знаю, какъ вамъ удалось передать это по-русски, впро-
чемъ, вы должны хорошо владѣть языкомъ, вашъ дѣ-
душка... Ну, да мы поговоримъ объ этомъ подробнее...
въдь вы, разумѣется, объдаете сегодня съ нами у Нака-
това? — (Черницкій съ безнокойствомъ оглянулся на сто-
роны) — Я нарочно устрою такъ, чтобы Блостоцкій при-
гласилъ насъ къ собой объдать... тамъ будетъ пріятель
мой литераторъ, и дѣло у насъ пойдеть ладно... не пре-
небрегайте только, прошу васъ убѣдительно, искусствомъ,
умолю васъ объ этомъ, ничто такъ не возвышаетъ че-
ловѣка, какъ искусство!..

Тутъ Черницкій, говорившій съ большимъ жаромъ,
снова оглянулся на стороны и вдругъ, сдѣлавъ отчаянное
движение, прильнулъ къ Гвоздикову и шепнулъ ему въ ухо:

— Неттли у васъ пятидесятى цѣлковыхъ?..

Гвоздиковъ радостно засунулъ руку въ боковой кар-
манъ. Встревоженное лицо Черницкаго просіяло мгно-
венно; онъ тотчасъ же принялъ видъ безпечнаго, раз-
сяннаго человѣка и презрительно взглянулъ на ростов-
щиковъ. Тѣ вздохнули свободнѣе и обтерли кѣтчатыми
платками лицо...

VII.

Новоселье.

— Смотри же, Гаврила, чтобъ все исполнено было, какъ
я приказывалъ, заботливо говорилъ Накатовъ старому

— 62 —

своему камердинеру, одѣтому точь-въ-точь, какъ обѣщалъ
баринъ: въ широкій фракъ, общитый пестрыми гербами,
обѣлый, длинный жилетъ, высокое жабо и черные брюки,
доходившіе до котѣнъ.—Смотри же, чтобъ ни въ чемъ не
шло задержки, продолжалъ онъ, стараясь скрыть волне-
ніе, кидавшее его то въ жаръ, то въ холодъ,—а главное,
повтори имъ еще разъ, чтобы не стучали ногами и не
суетились: это нейдетъ... ты здѣсь мажордомъ... твое дѣло
смотрѣть за этимъ...

Разсуждая такимъ образомъ, Накатовъ одѣвался въ са-
мое старое пять, придавая ему какъ можно больше не-
брежности и занущенности. Ему хотѣлось, во что бы ни
стало, показать передъ пріятелями равнодушіе къ новому
положенію; замѣнивъ сюртукъ старымъ пальто, придавъ
туалету встрепанный видъ, онъ былъ въ полномъ убѣжденіи
выразить, что нимало не удивляется окружающей
его роскоши, что привыкъ къ богатству еще съ дѣтства
и только вслѣдствіе разныхъ необлагоприятныхъ обстоя-
тельствъ не пользовался имъ ранѣе.

— Ахъ, да, вотъ еще что, Гаврила, продолжалъ онъ,
охорашиваясь передъ зеркаломъ и взверошивая дрожа-
щęю рукою волосы,— помни, пожалуйста, что я теобѣ то-
ворилъ насчетъ стола: какъ только увидишь, что кончили
супъ, сейчасъ же вели подавать хересъ, да повтори еще
Ивану и Петру, чтобы не смѣли спрашивать: „прика-
жете хересу?“ а просто бы наливали въ рюмку... Ну,
а какъ только начнутъ жаркое, подавать шампанское...
да чтобы не смѣли хлопать пробками: теперь это не дѣ-
лается... ты мажордомъ, это твое дѣло; слышишь, Гаври-
ла Петровъ?..

— Слушаю-съ, отвѣчалъ старикъ, опуская какъ бы въ
изнеможеніи голову.

— Не забудь также, чтобы камины не переставали то-
рѣть... приставь тамъ кого-нибудь... да прикажи пакурить
хорошенько въ комнатахъ и швейцарской...

— Жъ и такъ два раза курили, Борисъ Борисычъ, со
вздохомъ отвѣчалъ мажордомъ.

— Эка бы! пусть еще покурятъ, — это не мѣшаетъ...
Который часть?

Мажордомъ выпусти изъ кармана свою луковицу и про-
изнесъ:

— Четверть пятаго.

— Позвони ко ми в швейцара! или ить, я лучше самъ

— 63 —

скажу. Распорядись же, смотри, насчетъ комнатъ и ку-
ренья.

Сказавъ это, Накатовъ вышелъ изъ кабинета.

Онъ прошелъ нѣсколько комнатъ, великолѣино убран-
ныхъ, оглядываясь направо и нальво и кивая головою
лакеямъ, которые вскакивали какъ пружинныя куклы, какъ
только онъ проходилъ мимо.

— А гдѣ Пванъ? спросилъ Накатовъ, останавливаясь
на верхней ступени парадной лѣстницы.—Иванъ, продолж-
кать онъ, обращаясь къ высокому, плечистому человѣку
въ боятой ливреѣ, — помнишь ли, что я тебе приказы-
валъ?.. Возьми звонокъ и стань на свое мѣсто.

Накатовъ поспѣшно сошелъ по ковру, устилавшему
лѣстницу, и подошелъ къ швейцару, стоявшему у дверей
съ булавой въ рукѣ.

— Помнишь, что я тебе приказывалъ? спросилъ Нака-
товъ, оглядывая его съ головы до ногъ.

— Какъ же, сударь.

— Полно, такъ ли?.. будь внимательенъ... ну, вотъ я,
положимъ, гость, вхожу въ переднюю и отдаю шубу,—что
ты дѣлаешь?..

Швейцаръ бросился какъ угорѣлый къ звонку, привѣ-
шенному къ периламъ, и началъ трезвонить изо всѣхъ
силъ. Вверху, падъ швейцарской, посыпался другой зво-
нокъ, который мгновенно распространился по всѣмъ осталь-
нымъ комнатамъ.

— Довольно! хорошо! крикнулъ Накатовъ, отвернув-
шись, чтобы скрыть самодовольную улыбку, которая, во-
преки усиліи выдержать во все это время строгую, вели-
чавую физиопомію, задрожала на губахъ его.

Онъ снова поднялся на лѣстницу и пошелъ въ столо-
вую, высокую комнату, окуеенную лакированной бумагой
подъ цвѣтъ корельской березы. Оглянувъ столъ, Нака-
товъ повторилъ еще разъ лакеямъ наставленія, сообщен-
ныя мажордому.

— А приготовлены ли другіе канделябры и вазы для
шампанскаго? спросилъ онъ неожиданно. — Смотрите же,
какъ только прикажу изъять со стола эти и поставить дру-
гіе, чтобы тотчасъ же было исполнено!.. да не звать у
меня и не суетиться.

Съ этими словами онъ вышелъ въ другую комнату и,
очутившись наединѣ, вдругъ поднялъ гнѣлѣ на воздухъ,
сдѣлалѣ что-то въ родѣ антраша и радостно потерпѣ руки.

— 64 —

Въ самую эту минуту въ швейцарской послышался звонокъ, звонокъ вверху подхватили, и вмигъ квартира наполнилась произы tal'ь трезвономъ. Накатовъ встрѣ- нулись какъ заяцъ, заслышавшій выстрѣлъ; онъ кинулся въ гостиную, окинувъ себя въ зеркало, схватилъ со стола романъ графини Дашъ, котораго не забылъ приберечь на- всякій с.лучай, и поспѣшно развалился на диванѣ, спи- ною къ двери, но такъ, однакожъ, чтобы было видно, кто войдетъ въ комнату. Положивъ ноги на бархатную спинку дивана и упершись нарочно каблукомъ въ рѣзьбу, онъ развернулъ книгу и направилъ глаза къ двери. Въ две- ряхъ послышались рокіе шаги.

— Кто тамъ приѣхалъ?.. не графъ ли Хивцовъ? спро- силѣ Накатовъ, не поворачивая головы и какъ бы обра- щаясь къ лакею.

— Нѣтъ-съ... это я-съ, произнесъ позади нѣжный, взвол- нованный голосъ.

— Ахъ! это вы, Гвоздиковъ! воскликнулъ Накатовъ, за- крывая книгу и медленно подымаясь съ дивана. — Про- стите... я думалъ... очень радъ, очень радъ васъ видѣть... Садитесь, присовокупилъ онъ, подавая ему руку.

— Ахъ, какъ у васъ прекрасно, m-g Накатовъ! вымол- вилъ Гвоздиковъ, оглядывая съ преувеличеннымъ изумле- ніемъ комнату и принимая видъ человѣка, попавшаго не на свое мѣсто и потому неловкаго.

Накатовъ засмѣялся и сказалъ, какъ бы стараясь обод- рить гостя:

— Э! нѣтъ, какое... очень обыкновенно... это только, знаете ли, съ перваго разу такъ кажется... впрочемъ, мо- жетъ-быть, потому, что я привыкъ. Много неудобствъ: нѣтъ зимняго сада, зелени, банановъ, скромно продолжалъ Накатовъ, — я очень люблю бананы... Пойдемте, я вамъ покажу другія комнаты... Я знаю, у васъ очень много вкуса, прибавилъ онъ, вставая и направляясь въ гостиную.

— Вотъ гдѣ будетъ у меня зимній садъ, сказалъ онъ, махнувъ рукою.

— Ахъ, какие обои! неужели, m-g Накатовъ, вы ихъ не пожалѣете? спросилъ Гвоздиковъ. чуть не со слезами.

— Неужели они вамъ нравятся? помилуйте, чтò вы! это дрянь!.. тутъ по-настоящему слѣдовало бы быть бар- хату!..

— Какъ, цѣлыя стѣны бархатомъ! воскликнулъ юноша, всплеснувъ руками.

— 65 —

Накатовъ засмѣялся.

— Разумѣется, что жъ такое!.. вотъ эта комната оста-
нется какъ есть, она действительно удобна...

— Ахъ, м-г Накатовъ! чудо, чудо!

Гвоздиковъ снова всплеснулъ руками.

— О, да вы, какъ я вижу, человекъ съ большимъ вку-
сомъ!.. въ такомъ случае, пойдемте же, я вамъ покажу
мой кабинетъ... войдите сюда...

Накатовъ ввелъ гостя въ небольшую комнату, устран-
ную мягкимъ ковромъ и драпированную пестрою шелко-
вою матеріею, наподобіе шатра; кругомъ лѣпились ни-
зенькіе триповые диваны; въ одномъ углу стоялъ столъ
изящной работы; въ другомъ углу мраморный каминъ съ
часами, канделябрами и бронзой; неподалеку висѣла рѣз-
ная этажерка; на ней возвышалась прекрасная ваза; ря-
домъ съ нею на стѣнѣ висѣли казачья нагайка и двѣ-
три уздечки.

— Боже мой, гдѣ я? гдѣ я? говорилъ Гвоздиковъ, по-
дымая то одну ногу, то другую, какъ бы боясь непортить
коверъ.—М-г Накатовъ, ахъ, м-г Накатовъ... какое вели-
колѣпіе!..

— Что съ вами? возразилъ тотъ, — да не бойтесь же,
не провалитесь, полѣ крѣпокъ, подхватилъ онъ, заливаясь
смѣхомъ и ударяя, что есть силы, каблукомъ въ коверъ.—
Вотъ часы, купленные въ англійскомъ магазинѣ; они въ
самомъ дѣлѣ замѣчательны, удивительно тонкая работа...

— О! сколько я думаю все это стоить! вымолвилъ Гвоз-
диковъ, закрывая лицо руками, какъ бы очутившись прямо
передъ солнцемъ.

— Да, тысячи двѣ или три, а впрочемъ не помню, ка-
жется, что-то около этого... Вотъ и канделябры также
отличной работы... одни только и были такие въ цѣломъ
Петербургѣ...

— Одного шелку, я думаю, пошло на нѣсколько ты-
сячъ! воскликнулъ юноша, скрестивъ руки и оглядывая
стѣны.

— Ну, пойдемте, пойдемте, перебилъ Накатовъ, обнявъ
его за плечи,—покажется ли вамъ теперь моя столовая...

Гвоздиковъ прижался къ Накатову, какъ птенецъ подъ
крылышко матери, порываясь, однако, изъ его объятій
передъ каждымъ стуломъ или подсвѣчникомъ.

Они вошли въ столовую.

— Я вѣдь, батюшка, нужно вамъ сказать, ничего не

Сочиненія Д. В. Григоровича. Т. II.

5

— 66 —

люблю дѣлать вполовину, вымолвилъ Накатовъ, востор
женно трепля Гвоздикова по плечу,— у меня, чтобъ все,
знаете ли, было анъ-гранъ! Эй! крикнулъ онъ, обращаясь
къ людямъ,— зачѣмъ поставили эти канделябры?.. какъ
будто другихъ иѣтъ! давай на мѣсто ихъ другіе—съ за-
витками да и вазы для шампанскаго также перемѣнить!..

Накатовъ, приготовившій этотъ эффектъ для обѣда,
увлекся и не выдержалъ, желая въ конецъ поразить Гвозд-
дикова; онъ спохватился было, да ужъ поздно: приказаніе
его тотчасъ же исполнили. Онъ взглянулъ украдкою на
Гвоздикова: Гвоздиковъ стоялъ, растопыря руки; лицо
его выражало удивленіе, недовольніе... Накатовъ мгно-
венно расправилъ нахмурившіяся брови, дружески взялъ
его подъ руку и повелѣ въ гостиную.

— Ну, другъ мой, вымолвилъ онъ, обнимая гостя,—
позвольте называть васъ этимъ именемъ, я, знаете ли,
ужасно скоро привязываюсь; я васъ очень полюбилъ: вы,
какъ видно, человѣкъ со вкусомъ, съ тактомъ; мы, на-
дѣюсь, сойдемся... Ножалуйста приѣзжайте ко мнѣ когда
угодно, каждый день, приѣзжайте запросто, объдать...
Вѣдь видите сами мою жизнь—мнѣ это, конечно, можетъ
только доставлять удовольствіе; я живу, какъ видите —
широко, широко живу; однимъ человѣкомъ больше, однимъ
меньше, все равно,— всегда найдется пять-шесть лишнихъ
приборовъ.

Гвоздиковъ на этотъ разъ въ самомъ дѣлѣ прослезился
и, жадно схвативъ обѣ руки Накатова, замоталь головою,
какъ бы показывая, что не можетъ говорить отъ избытка
чувствъ.

— Ба! вскрикнулъ Накатовъ, взглянувъ на часы,— еще
и пяти нѣту. Знаете ли, душа моя, не заняться ли дѣ-
ломъ до обѣда, еще усилиемъ, я съ вами не стану пере-
мониться... я васъ считаю уже домашнимъ человѣкомъ...

— Да, m-g Накатовъ! да я... я все готовъ исполнить,
все, что хотите, бормотать гость, горячо пожимая жир-
ныя ладони Накатова.

— А вотъ мы сейчасъ... сейчасъ... постойте...

Накатовъ юриналъ въ кабинетъ и минуту спустя вер-
нулся съ огромнымъ пучкомъ ассигнацій. Гвоздиковъ по-
челъ пужнымъ покачнулись, раскрыть ротъ и всплеснуть
руками.

— Сдѣлайте милость, дружокъ, произнесъ Накатовъ
простодушно и какъ бы не замѣчая изумленія гостя,—

— 67 —

будьте такъ добры, пособите сосчитать деньги; считать-считать цѣлое утро, едва успѣлъ досчитать половину. Вотъ что еще осталось, присовокупилъ онъ, бросая деньги на столъ и усаживая Гвоздикова.

— Боже мой! Боже мой! повторялъ тотъ, оглядывая съ ужасомъ пачку,—какое богатство!.. Сколько тутъ?

— Немного, отвѣчалъ Накатовъ равнодушно.—Приступимъ къ дѣлу; возьмите вотъ эту пачку.

Онъ подалъ ему самую толстую.

Гвоздиковъ началъ считать, нарочно придавая рукамъ лихорадочное движение. Накатовъ презрительно, какъ бы съ неудовольствіемъ, бросалъ пачку за пачкой, не упуская сучая взглядывать каждый разъ на пріятеля.

— Сколько у васъ? Боже мой! Боже мой! спросилъ Гвоздиковъ.

— Пять тысячъ! Неужели пять тысячъ?..

— Что-жъ такое?..

— Страшно подумать... страшно!..

— Э, помнуйте, дружокъ, присовокупилъ Накатовъ, обнаруживая явное намѣреніе расцѣловать гостя, — что это за деньги! э! э!.. вѣдь вотъ завтра ужъ ничего не будетъ...

— Какъ, что вы говорите!.. Можетъ ли быть?..

— Эхе-хе, да такъ, лошади, экинажи, содержание дома. Повѣрьте, душа моя, у богачей часто меньше денегъ, чѣмъ у людей съ посредственнымъ состояніемъ: тамъ идутъ грошевые счеты. здѣсь—тысячи отваливали... такъ-то-съ...

Трезвонъ на лѣстницѣ впезапно прервалъ рѣчь Накатова; услыша громкій хохотъ нѣсколькихъ человѣкъ, раздавшійся тотчасъ же вслѣдъ за звонкомъ, Накатовъ поспѣшно сунулъ деньги въ карманъ, бросился въ близъ-стоявшее кресло, придавъ лицу спокойное, равнодушное выраженіе, и произнесъ, проводя рукою по вспыхнувшимъ щекамъ:

— А! вотъ и они наконецъ!

Гвоздиковъ стоялъ уже въ это время у зеркала, по-правляя галстукъ и стараясь принять пріятную, одушевленную физиономію.

— Каковъ Накатовъ! а? Il fait les choses en grand! послышался голосъ Бондаревскаго, прерываемый поминутно смѣхомъ товарищей.

— Въ самомъ дѣлѣ, очень хорошо, присовокупилъ Бѣлостокій.

5*

— 68 —

— (Charmant! tout à fait aristocratique! подхватили Лушкевичъ и Сережа.

Смущеніе и досада, овладѣвшія Накатовымъ по поводу смѣха, раздавшагося всѣдѣ за звонкомъ, мгновенно исчезли; широкая улыбка появилась на гуоахъ его.

— Но гдѣ же хозяинъ дома? А! вотъ онъ, а-а-а!.. произнесъ Бондаревскій, входя въ комнату и постепенно возвышая голосъ.—Вотъ онъ! продолжалъ онъ, указывая на него торжественнымъ жестомъ.

— Охъ, ты, шутникъ, шутникъ, произнесъ Накатовъ, самъ не зная, смѣяться ему или сердиться.—Здравствуйте, господа, очень радъ... очень радъ васъ видѣть...

— А! М-г Гвоздиковъ, вотъ пріятный сюрризъ! Какъ ваше здоровье, мон cher Гвоздиковъ?..

Гвоздиковъ колебался какъ жимолость, показывая изумрудные свои зубы поочередно каждому изъ вошедшихъ.

— Ну, Накатовъ, поздравляю, произнесъ Бѣлостокскій, подходя къ нему,—домъ у тебя отличный!..

— Восхитительный! очаровательный! воскликнулъ Гвоздиковъ, бросаясь чуть не на шею Бѣлостоккому, и, вѣроятно, онъ исполнилъ бы это, если объ тотъ не удержалъ его слегка рукою.

— Очень мило! очень, очень!.. Много вкуса, повторили сіамскіе близнецы.

— Не правда ли? просто душно сказалъ Накатовъ, пожимая руки то одному, то другому.—Но это еще ничего, я еще не успѣлъ устроиться...

— Все хорошо, перебилъ Бондаревскій, — да плохо только, что укъ черезчуръ накурено много: задыхаешься!.. Посмотри, братецъ, вѣдь цѣлыя облака курева разгуливаютъ по комнатѣ: оно, конечно, прекрасно, но дѣло въ томъ, что не только получить головную боль... Гдѣ у тебя форточки?.. Ноги, я сейчасъ отворю...

— Полно, полно, закричалъ Накатовъ, удерживая Бондаревскаго, — на это есть, братецъ, люди... Мажордомъ... эн'!

Накатовъ оросился къ звонку, но, столкнувшись съ Гвоздиковымъ, летѣвшимъ предупредить его, чуть не грохнулся со всего размаху на-земь. Бондаревскій упалъ на диванъ и залился звонкимъ, требожащимъ хохотомъ.

— Ну, что жъ, Накатовъ, крикнулъ онъ, когда вышелъ лакей, — давай скорѣи обѣщать!.. смерть есть хочется...

Зная, что всякая мало-мальски цинческая или безде-
ремонная выходка должна была оскорбовать въ настоя-
щемъ положеніи Накатова, выбившагося изъ силъ, чтобы
придать своему дому характеръ аристократическаго отеля,
Бондаревскій старался вести себя нарочно какъ можно
менѣе прілично и натянуто: разумѣется, это дѣлаюсь не
изъ чего другого, какъ чтобы посмѣяться и побыть но-
ваго „мѣщанина во дворянствѣ“, — названіе, которымъ
успѣлъ уже окрестить Бондаревскій Накатова. Выходки
эти казались тѣмъ болѣе оскорбительны Накатову, что
онъ считалъ Бондаревскаго образчикомъ свѣтскаго че-
ловѣка.

— Да, пора бы, вымолвилъ Бѣлостоккій, садясь въ
кресло противъ камина и глядя на часы, — безъ двухъ
минутъ пять часовъ... вели-ка подавать супъ...

— Сейчасъ, господа, подождите немножко: еще Чер-
ницкаго нѣту, сказалъ Накатовъ, старался улыбнутся.

— Ну, если Черницкаго нѣту, это другое дѣло: къ тому же и ждать придется недолго... онъ, конечно, не замедлитъ явиться къ обѣду, замѣтилъ Бондаревскій, бросивъ выразительный взглядъ Бѣлостоккому.

Бѣлостоккій закурилъ сигару; остальные прибынулись къ камину, подлѣ которого распоряжался Бондаревскій, укладывая угоны.

— Полно, mon cher! какъ тобѣ не стыдно, говорилъ
Накатовъ съ явнымъ неудовольствіемъ,— оставь это; я при-
кажу мажордому.

— Сдѣлай милость, не мѣшай мигъ съ севомъ ма-кор-
до-момъ! отвѣчалъ Бондаревскій, садясь на полъ у рѣ-
шетки, — притомъ я боюсь, ты опять спишешься съ м-г
Гвоздиковымъ, который, чего добраго, не выдержить вто-
рого то-чка, разобьется, что, конечно, можетъ разрушить
всеобщее веселье.

— Дорого тобѣ стопла окончательная отдѣла квартиры? спросилъ Бѣлостоккій.

— Нѣтъ, братецъ, такъ, не очень, отвѣчалъ Накатовъ,
раздувая ноздри.—Да что-тутъ! попадемъ, я тобѣ покажу
остальныя комнаты; отгадай самъ... Полно, Бондаревскій,
вставай! попадемъ... Эхъ, охота, братъ, тобѣ...

— Ну, вотъ нашелъ время показывать комнаты! закри-
чалъ тотъ,—Евримъ на словахъ... твой вкусь и вѣстень!
состояніе твое также!.. право, вели-ка подавать лучше
обѣдать: это будетъ интересище... и кто держить, право,

— 70 —

этого Черницкаго! бьюсь объ закладъ, опять жена у него родить, или что-нибудь въ этомъ родъ.

Въ: засмѣялись.

-- Ну, а что, Накатовъ, какова Пальмира? вѣдь мы потомъ еще разъ заходили туда... Она спрашивала, почему тебя нѣтъ, сказалъ Бѣлостоккій.

Накатовъ, огорченный тѣмъ, что мало обнаруживаютъ желанія осмотрѣть комнаты, принялъ это извѣстіе гораздо равнодушнѣе, чѣмъ ожидали пріятели. Онъ однакожъ насторожилъ уши, раздулѣ щеки и произнесъ: „шутишь“ съ такимъ тономъ, который ясно показывалъ, что ему было не совсемъ непріятно.

— Серьезно, подтвердилъ Лушкевичъ, — чудная женщина! какіе глаза, какая талія,—преелесть!..

— Я не понимаю, чего ты думаешь, Накатовъ, воскликнулъ Бондаревскій. — На твоемъ мѣстѣ я бы... Ну, что тебя стоитъ бросить какихъ-нибудь пять-шесть тысячъ,— вздоръ...

— Не въ деньгахъ сила, душа моя, возразилъ серьезно Накатовъ,—это, конечно, вздоръ... А вѣдь въ самомъ дѣлѣ великолѣпная женщина...

— Волосы-то, волосы... chevelure какая! запищалъ Гвоздиковъ, неожиданно появляясь у камина. — Я ее очень давно знаю... у насъ были маленькія непріятности, вотъ отчего вышла сцена сегодня утромъ.

Снова раздался хохотъ.

— Что вы смѣтесь, господа! перебилъ Бондаревскій,— развѣ вы не знаете, что она выровнила вонъ Гвоздикова, чтобы не подать намъ подозрѣній... О. Пальмира хитра! „Выгоню его вонъ, говоритъ, они и въ самомъ дѣлѣ примутъ это за чистыя деньги!“

Гвоздиковъ вытянулъ голову, прищурилъ глазки, заколыхался и рѣшительно не зналъ, чѣмъ выразить свою благодарность. На лѣстницѣ раздался еще звонокъ.

— А, богъ и Черницкій! закричали всѣ въ одинъ голосъ.

— Сдѣлай милость, Накатовъ, прикажи своему швейцару тише звонить! закричалъ Бондаревскій. — Смерть, братецъ, вѣдь этакъ, право, легко оглохнуть!

Накатовъ сдѣлалъ видъ, какъ будто не слышалъ замѣчанія, и чтобы скрыть краску, вспыхнувшую на щекахъ, повернулся какъ можно скорѣе на каблукъ и поспѣшилъ навстрѣчу Черницкому, который только-что появился въ дверяхъ.

— 71 —

VIII.
Продолженіе.

Хотя наружность Черницкаго представляла на этотъ разъ, въ отношеніи одежды, болѣе претензій — волосы его были приглажены, синяя борода тщательно выбрита, во-ротнички рубашки чисты и накрахмалены, — но при всемъ томъ лицо его выражало всѣ признаки самаго мрачнаго, недовольнаго состоянія духа. Молча, какъ бы черезъ силу, подалъ онъ Накатову руку, окинулъ презрительнымъ взгля-домъ сверху до-низу стѣны комнаты, оросилъ на стулъ шляну и, сухо раскланявшись съ пріятелями, опустился въ кресло противъ Бѣлостоцкаго. Все это сдѣлано было такъ поспѣшно, что Гвоздиковъ и Накатовъ, кинувшіеся къ нему навстрѣчу, очутились совершенно неожиданно другъ противъ друга, посреди гостиной.

— Ну, господа, будемъ ли мы наконецъ обѣдать сегодня? сказалъ Бондаревскій, подымаясь на ноги. — Накатовъ, полно теоф шенчаться съ м-г Гвоздиковымъ; наговоритесь досыта во время обѣда... Черницкій налицо, препятствій, кажется, нѣтъ, ради Бога давай обѣдать! скоро полюбина шестого! умираемъ съ голову!..

— Обѣдать! обѣдать! закричали въ одинъ голосъ сп-дѣвшіе у камина, принимаясь шумѣть щицами и ка-блуками.

— Господа! провозгласилъ Накатовъ, хлюцая въ ла-доши и стараясь быть по возможности развязнымъ. — Господа! пойдемте пить водку!..

— Bravo! Bravissimo! пойдемте пить водку! повторилъ Бондаревскій, ударяя съ намѣреніемъ на последнія слова.

— Пойдемте, господа, вкусить скромнаго моего обѣда, заключилъ Накатовъ замирающимъ отъ восхищенія го-лосомъ.

— Пойдемте, пойдемте вкусить его скромнаго обѣда, повторилъ Бондаревскій, указывая украдкой на хозяина дома, который, вытянувъ спину и задравъ торжественно голову, повелъ гостей къ дверямъ столовой.

Войдя въ столовую, Гвоздиковъ снова увидѣлъ на столѣ старые канделябры и вазы; но не успѣть онъ сдѣлать своихъ заключеній, какъ уже Накатовъ закричалъ:

— Эй! зачѣмъ поставили вы эти вазы? возьмите ихъ прочь! развѣ нѣтъ другихъ? поставьте другія!..

— 72 —

Но такъ какъ въ эту минуту вниманіе гостей исключительно обращено было къ закускѣ, никто рѣшительно не замѣтилъ продѣлки, и эффектъ, къ великому неудовольствію Накатова, снова не удался.

— Бѣлостокій, совѣтую тебя попробовать вотъ этого сыру: настоящій честеръ, отличный, братецъ, вымолвилъ онъ, отдувая побагровѣвшія щеки. — Ну-ка, Черницкій, что ты скажешь, душа моя, насчетъ селедокъ? чудо, братецъ, не правя ли?..

— Гм! порядочныя! отвѣчаłъ тотъ, нанизывая на вилку нѣ сколько кусковъ селедки и отправляя ихъ въ ротъ съ большымъ удовольствіемъ.

— Какъ, порядочныя! сказалъ Накатовъ обиженнымъ голосомъ. — Помилуй, братецъ! Елисѣевъ говоритъ, что лучшихъ нѣ тъ въ цѣломъ Петербургѣ... самыя лучшія селедки!.. Сережа, Лушкевичѣ! попробуйте икры, удивительная икры! смотрите, какія крупины зерна,—объяденье!.. Елисѣевъ говоритъ... Гвоздиковъ, прибавилъ онъ, обращаясь довольно небрежно къ юношѣ,—что жъ вы?..

Накатовъ очевидно старался обнаруживать передъ своими товарищами какъ можно больше равнодушія и холодности къ Гвоздикову; тотъ, замѣтивъ это еще съ самаго начала, и обвішійся, напротивъ того, изо всей мочи, чтобы показать остальнымъ лицамъ дружбу съ хозяиномъ дома и Черницкимъ, окончательно приходилъ въ недовѣрьніе, и не зная уже, какую принять физіономію, не переставалъ восторгаться безусловно всѣмъ, что только попадало ему въ ротъ или на глаза.

— Господа! супъ на столѣ! торжественно провозгласилъ Накатовъ,—сядемъ...

Обѣдъ начался довольно тихо: каждый усердно занялся своимъ дѣломъ; одинъ лишь Накатовъ не смолкалъ ни на минуту.

— Ну, что, Бѣлостокій, каковъ супъ? нравится ли тебя? кажется, недуренъ: тортю, братъ, тортю; я нарочно велѣлъ сдѣлать: знаю, что ты его любишь... Бондаревскій, другъ мон, возьми еще пироговъ: это, кажется, твои любимые... Что ты скажешь насчетъ моего повара, Черницкій? ты въдь знатокъ въ этомъ дѣлѣ! по мнѣ, кажется, очень недуренъ; главное—умѣть, брать, отлично подать и уложить блюдо; а это уже много говорить въ пользу его вкуса... Господа, неужели кто изъ васъ любить черствый хлѣбъ? я, просто, не понимаю, какъ можно бѣсть

— 73 —

что-нибудь съ черствымъ х.лѣбомъ... кажется, этотъ довольно свѣжъ? а? Черницкій, свѣжъ ли онъ? кажется, свѣжъ? а? а?.. ты вѣдь знатокъ, братецъ, гастрономъ!.. э! ты, братъ, взялъ дурной кусокъ!.. Сережа, еще супу, сдѣлай милость, ты вѣдь, говорятъ, охотникъ до тортю... Эй, хересу! отличный хересъ, господа,—отъ Рауль, десять рублей серебромъ бутылка,—совѣтую... Рауль сказалъ, что отдаетъ мнѣ последнія бутылки... пу, что, каковъ? а? Черницкій, что ты скажешь?..

Но такъ какъ гости частію ничего не отвѣчали, частію кивали только головою или бормотали сквозь зубы. кромѣ Гвоздикова, повторявшаго безпрестанно: „отлично! превосходно! объяденье!“—краснорѣчіе Накатова вскорѣ охладѣло, потому что возгласы последняго не имѣли для него никакого значенія передъ похвалами такихъ знатоковъ, какъ Черницкій и Бѣлостоккій. Онъ потупилъ гою и рѣшился не тратить попустому словъ; молча, движеньемъ руки или глазъ отдавалъ онъ приказанныя мажордому и лакеямъ, указывая имъ на бутылку, пустое блюдо или тарелку. Изрѣдка лишь, когда на столѣ появлялась бутылка или блюдо, на эффектъ которыхъ заранѣе разсчитывалъ Накатовъ, лицо его какъ бы оживлялось, и, поднявъ голову, онъ спова возвышалъ гою:

— Ну, что, господа, какъ вамъ нравится?.. гм! гм!..

— Да, порядочно... доброе вино! отвѣчали гости.

И Накатовъ, ожидавшій, что стѣны столовой дрогнутъ отъ восторженныхъ кликовъ, что половина пріятелей по крайней мѣрѣ бросится обнимать его за такое вино, спова падалъ духомъ, хмурилъ брови и сердито потуплялъ голову: „стоитъ покупать постѣ этого хорошія вина, думалъ онъ, отправляя въ ротѣ кусокъ за кускомъ;—восемь цѣлковыхъ за лафить! Рауль, самъ Рауль сказалъ, что лучшаго вина нѣтъ въ цѣломъ Петербургъ... а ужъ онъ върно больше ихъ знаетъ толкъ въ винѣ... Стою также нанимать отличнаго повара, платить ему двадцать пять цѣлковыхъ въ мѣсяцѣ... пу, гдѣ подадутъ имъ столько трюфелей?.. ужъ не у Дюссо ли? какъ бы не такъ! Дюссо, конечно, станетъ соблодать свой расчетъ; вѣдѣ однихъ трюфелей Богъ знасть на сколько тутъ! да ужъ и сервировка не та, что въ какихъ-нибудь трактирахъ. Ну, пусть бы еще Бѣлостоккій: онъ самъ въ состояніи задавать одинакelijke обѣды, хотя Богъ его знаетъ, надо еще спросить, откуда у него это состояние,— положимъ даже Бон-

— 74 —

даревскій: онъ поминутно объдаетъ у богачей и аристо-
кратовъ... имъ это не въ диковинку; но досадно видѣть,
что Черницкій и Лушкевичъ туда же лѣзутъ... корчатъ,
какъ будто все это имъ очень обыкновенно... объдняки,
голышки,— и больше ничего! просто, не стобить давать имъ
такіе объды... и, притомъ, они меня не замѣчаютъ, какъ
будто меня здѣсь вовсе и не было, какъ будто они за-
были, что у меня обѣдаютъ... Какъ бы тамъ ни было, я
все-таки здѣсь, такъ сказать, главное лицо... это даже,
кажется, вовсе неучтиво, и хотя, конечно, мы товарищи...
но все же... нѣтъ, рѣшительно не стобить давать объдовъ!.."
Размышляя такимъ образомъ, Накатовъ не замѣтилъ, что
между гостями, разговорившимися къ концу обѣда, воца-
рилось внезапное мертвое молчаніе. Бондаревскій, не спу-
скавшій съ него гласть, остановилъ говоръ движеніемъ
рукъ и указалъ имъ на Накатова, который сидѣлъ, по-
груженный въ свои думы.

Громкій, единодушный хохотъ, отъ котораго дѣйстви-
тельно дрогнули стѣны, раздался подъ самымъ его носомъ.

Накатовъ поднялъ голову и побагровѣлъ.

— Ъюсь объ закладъ, знаю, о чемъ ты думаешь! крик-
нулъ Бондаревскій, стуча ложкою по столу.

— Что такое? что?.. я вовсе не думалъ... что вы смѣ-
тесь?.. возразилъ об joinеннымъ тономъ Накатовъ и, взявъ
бокалъ, поспѣшно поднесъ его къ губамъ, чтобы сохра-
нить какое-нибудь положеніе.

— Ну, вотъ, съ какой стати смѣяться! смѣшного ни-
чего тутъ нѣтъ; дѣло, напротивъ, очень серьезное, даже
скорѣе плачевное, чѣмъ смѣшное...

— Да что жъ такое? съ досадою спросилъ Накатовъ.

— Ты, конечно, думалъ о бабушкѣ?

— Вовсе нѣтъ... а развѣ ты что-нибудь слышалъ? спро-
силъ онъ, обнаруживая свое безпокойство.

— Да, по городу носятся слухи, что помѣшательство
ея не совсемъ надежно... то-есть, собственно для тебя...
говорятъ, будто довольно самой ничтожной причины,
чтобы привести ее снова въ разсудокъ; такіе примѣры,
вирочемъ, очень обыкновенны... Ну, что, Накатовъ, какъ
вдругъ...

Накатовъ поѣдѣлъ какъ известь, поднялся на ноги,
пошатнулся и чуть не сѣлъ мимо стула.

— Что съ тобою, братецъ? спросилъ Бондаревскій, едва
держиваясь отъ смѣху. — Вирочемъ, продолжалъ онъ

— 75 —

серьезно, — трудно предположить, чтобы это могло слушаться с твоей бабушкой...

— Разумеется, она, во-первыхъ, слишкомъ уже стара, замѣтилъ Евностоккій.

Лицо Накатова прояснилось.

— Сколько ей лѣтъ?

— Девяносто восемь, отвѣчалъ онъ съ болѣзненнымъ вздохомъ.

— Какъ! говорили, ей всего восемьдесятъ, сказалъ Евностоккій.

— Нѣтъ, девяносто восемь... ей-Богу, девяносто восемь, — отвѣчалъ Накатовъ, накидывая восемнадцать лѣтъ.

— Все равно, если даже и придетъ въ себя, такъ вѣрно не захочетъ лишить тебя состояния. Узнавъ, какое ты сдѣлалъ изъ него употребленіе, она, конечно, увидитъ, что наслѣдсто попало въ достойныя руки... Ты тратишь, правда, очень много, но все это пошло на дѣло: новаръ, экипажи, мажордомъ, швейцаръ, лошади... вѣдь, кстати, лошади, говорить, у тебя отличныя; я еще не видалъ ихъ...

— Ну, вотъ, какія лошади! отвѣчалъ съ наивной профессіей Накатовъ.—Онъ, конечно, зашлачены пять тысячъ... да васъ вѣдь ничѣмъ не удивишь... впрочемъ, пожалуй, если хотите, я вамъ покажу ихъ послѣ обѣда...

— Ладно! да скажи на-милость, къ чему все это? для кого?.. ну, хорошо, при-&mdash;емъ мы къ тобѣ—товарищі, — и только... Вотъ, если бъ ты вы&mdash;зжалъ въ свѣтъ, и-&mdash;мѣлъ бы обширный кругъ знакомства; ну, тогда другое дѣло...

— Да вѣдь то-то и есть, душенька, нѣжно перебилъ Накатовъ, забывая мгновенно свою досаду,—то-то и обѣда, что я не люблю большого свѣта... Ой, чело-кѣ! мампан-скаго! Господа, что жъ такое? вы меня обпекаете... не пьете... Черницкій! Евностоккій! господа! а! а! а! съ упрекомъ полторить амфитріонъ.—Да, я не люблю большого свѣта, продолжалъ онъ, качая отрицательно головою,—что молечь быть лучше такой жизни? не правда ли, Черницкій?..

— Конечно, пробормоталъ Черницкій, становившийся мрачнѣе и мрачнѣе, по мѣрѣ того, какъ обѣдъ возрослся къ концу и наступало время разговора.

Но мрачность Черницкаго была только видимая, внишняя и въ сущности нисколько не соответствовала его настоящему расположению духа: положеніе его, что говорить, было не изъ самыхъ пріятныхъ во время этого

— 76 —

обѣда: за столомъ, кромѣ хозяина дома, не находилось
человѣка, которому бы онъ не былъ долженъ и которому
бы, къ додершенію несчастія, не назначилъ второпяхъ
именно этого дня и обѣда для срока платежа. Другой на
его мѣстѣ, предупрежденный заранѣе, конечно, подавилъ
бы въ себѣ гастропомпческія побужденія и не явился бы
на обѣдъ Накатова; но Черницкій былъ слишкомъ опы-
тентъ, чтобы не знать дурного впечатлѣнія, производимаго
въ такихъ случаяхъ продѣлками, имѣющими видъ невин-
наго поѣга и лавированія; къ тому же такого рода по-
ступокъ отзывался слишкомъ сильнымъ мѣщанствомъ,
чтобы джентльменъ Черницкій рѣшился привести его въ
исполненіе въ дѣлѣ съ джентльменами, каковы были Бѣ-
лостоцкій и другіе; послѣ этого всякая возможность близ-
кихъ спонсеній и кредита (хотя послѣдняго было уже
очень не много) оконтательно могли бы разрушиться
между ними. Итакъ, Черницкій явился на обѣдъ, но
прежде задалъ себѣ программу, какъ действовать и вести
себя во время этого обѣда. „Буду веселъ, говорливъ, по-
думалъ онъ,—сēйчасть: короткость обращенія, товарище-
ская безберемонность; чего добраго, заберутъ себѣ въ
голову, что я веселъ потому, что есть деньги, и если не
Бѣлостоцкій, такъ уже, конечно, Бондаревскій, Лушке-
вичъ и Гвоздиковъ начнутъ намекать о срокѣ платежа и
деньгахъ... Буду мраченъ, недоволенъ, серьезенъ, молча-
ливъ, огорченъ,—по думаютъ, во-первыхъ, что у меня ка-
кое-нибудь горе, домашняя непріятность, или можетъ-быть
мысль, что я терзаюсь угрышеніями совѣсти въ эту ми-
нуту, потому что не могу заплатить имъ долга, заставитъ
ихъ быть совѣстливѣе, деликатнѣе со мною... Въ томъ,
что я прихалъ на обѣдѣ, несмотря на такое щекотливое
положеніе, увидятъ они черту товарищескую и въ уваже-
ніе этого посовѣстятся закинуться о деньгахъ..." Не мѣ-
шаетъ замѣтить, что въ дурномъ расположеніи духа, такъ
искусно наброшенномъ на Черницкаго, была также ча-
стичка правда; итакъ такъ не объшло его, особенно въ
послѣднее время, какъ зрѣлище чужого благосостоянія;
уже довольно было простого слуха о полученіи кѣмъ-ни-
будь, даже воемъ незвѣстнымъ и незнакомымъ человѣ-
комъ, настѣдства, чтобы возбудить въ немъ сильные по-
рывы жёлчи и озюбленія; онъ никакъ не могъ перева-
рить новое положеніе Накатова, и если презиралъ его
прежде, теперь рѣшительно ненавидѣлъ.

— 77 —

— Да, господа, продолжалъ Накатовъ, окончательно
расчувствовавшись, чему не мало способствовало шампан-
ское,— я хотелъ бы всю жизнь продолжить въ кругу това-
рищей... съ вами... мы вѣдь товарищи съ дѣтства, вмѣстѣ
росли... эхъ, эхъ!.. да вѣдь вы-то вотъ какіе, сегодня
приѣхали, а завтра и нѣтъ... А то бы просто распою-
жились у меня... видите, просторъ! широко живу... лихо
зажили бы всѣ вмѣстѣ.

Гвоздиковъ отдалъ бы въ эту минуту полѣ-жизни, чтобы
только быть товарищемъ дѣтства Накатова.

— Все это прекрасно, возразилъ Бондаревскій съ коми-
ческимъ участіемъ, — да дѣло въ томъ, что тебя теперь
никакъ нельзя ограничиваться одними товарищами; твое
богатство, твое положеніе...

Накатовъ пріосанился.

Черницкій сдѣлалъ нетерпѣливое движение.

— Твое положеніе, говорю я, продолжалъ тѣмъ же
тономъ Бондаревскій, — невольно, оратецъ, принуждаетъ
тебя занять мѣсто въ обществѣ. Есть, душа моя, незвестныя
общественные положенія, въ которыхъ человѣкъ противъ
вои и иногда дѣлается, такъ сказать, рабомъ общества...
Всѣ знали твою бабушку, всѣ знаютъ теперь Накатова,
знаютъ, что у тебя сотни тысячъ дохода. Гдѣ же этотъ
Накатовъ? спроситъ общество. Согласясь самъ, это нѣко-
торымъ образомъ смѣшно.

— Я самъ, дружокъ Бондаревскій, это понимаю, возра-
зилъ Накатовъ, хмуря орови и заботливо потирая лобъ,—
да, право, какъ-то, знаешь, не хочется... Я даже часто
думаю объ этомъ, да лѣнѣ такая, что смерть...

— Стыдись!..

— Конечно, стыдись, переопѣлъ Черницкій съ замѣтною
злобою,—ты можешь быть украшеніемъ общества...

— Нѣтъ, это опять другая статья, сказалъ Бондарев-
скій, подымая бокалъ къ губамъ, чтобы не засмѣяться,—
дѣло въ томъ, что тебя нельзя жить медвѣдемъ... у меня
уже во многихъ домахъ спрашивали о тебе...

— Что ты! воскликнулъ Накатовъ, разражаясь смѣ-
хомъ, отъ котораго запрыгали его жирныя наливныя
щеки.

— И еще какія хорошенькія дамы спрашивали!.. если бъ
ты зналъ только, конечно, бросилъ бы свою лѣнь...

— Кто-жъ такія? кто?.. скажи пожалуйста!

— Не далѣе, какъ княгиня Зиньчева?

— 78 —

— Что ты!..

— Ей-Богу!

— Какая это княгиня? Зинзивѣева? презрительно спросилъ Черницкій.

— Ну, Боже мой! та самая, у которой хорошенькая дочь.

— П пара вороныхъ? съ любопытствомъ спросилъ Сережа.

— Да, пара вороныхъ и голубая карета, отвѣчалъ Лушкевичъ, поправляя воротнички рубашки,—ты ее знаешь...

— Это та самая-съ, что живеть въ Караванной, произнесъ Гвоздиковъ, вертясь и кривляясь на стулѣ.

— А разъѣ вы съ ней знакомы? спросилъ Бондаревскій.

— Какъ же-съ, очень хорошо.

— То-есть бываете въ домѣ?

— Да-съ, мы съ ней сосѣди по деревнѣ...

— Вотъ поците же послѣ этого! смѣясь сказалъ Бондаревскій. — Ну, m-g Гвоздиковъ, намъ должно быть не судьба встрѣчаться съ вами: вѣдь я также бываю тамъ очень часто... Вы когда были у нея въ послѣдній разъ?

Присутствующіе, кромѣ Черницкаго, расположившагося на диванѣ съ коньякомъ и сигарой, обратились къ Гвоздикову.

— Въ послѣдній разъ? позвольте... отвѣчалъ тотъ, сморкаясь,—да, кажется, это было... именно... это было въ четвергъ на прошлой недѣлѣ...

— Въ которомъ часу? настойчиво спросилъ Бондаревскій.

— Въ которомъ часу? повторилъ Гвоздиковъ, задыхаясь,—кажется, это было въ три, именно въ три...

— Просто удивительно! я тоже тамъ былъ въ это время.

— Ахъ, нѣтъ, pardon, m-g Бондаревскій, я ошибся... это было въ среду...

— Въ которомъ часу?

— Вечеромъ... сквозь слезы произнесъ Гвоздиковъ.

— Значитъ послѣ театра?

— Да-съ... я только зашелъ на минуту...

— Какъ же мы не встрѣтились?

Гвоздиковъ побагровѣлъ какъ раздавленная клюква.

— Я у швейцара... только спросилъ... княгиня была еще въ театрѣ...

— А! пу, это другое дѣло, возразилъ Бондаревскій, пристально вглядываясь въ юношу съ изумрудными зубами,

— 79 —

который, казалось, желалъ провалиться въ эту минуту къ антиподамъ.—Ну, Накатовъ, если бъ ты только видѣлъ дочь княгини, то-есть, оратецъ, просто съ ума бы спятъ; это не чета Пальмирѣ...

— Да вѣдь я ее знаю... оратецъ, чудо!..

— Будто?

— То-есть, такъ, встрѣчалъ на улицѣ.

— Хочешь я тебя представлю?

— Разумѣется, хочешь; полно, Накатовъ, поѣзжай съ Бондаревскимъ, присовокупилъ Бѣлостоккій.

— Я не прочь, пожалуй, очень радъ... говорилъ Накатовъ смущеннымъ голосомъ, но въ то же время охороняясь.—Когда же мы Єдемъ?.. Надо, оратецъ, послать прежде къ Юхиму, сказать, чтобы поторопился съ каретой...

— Какъ, еще карета!

— Да, я заказалъ теперь голубую... иначе, братецъ, какъ-то неловко Єхать... всякой знаетъ, что у меня...

— Вотъ вздоръ какой! именно поэтому-то, что знають твое состояніе, ты можешь теперь Єздить въ чемъ хочешь... Вотъ развѣ въ другомъ отношеніи я совѣтовалъ бы по-временить тобѣ, по крайней мѣрѣ, какъ человѣкъ обизкій тобѣ и товарищѣ; мой совѣтѣ былъ бы непремѣнно подождать.

— Что такое? спросилъ тотъ испуганнымъ голосомъ.

— Нѣтъ, лучше послѣ скажу тобѣ, въ другое время, завтра, когда хочешь, только не въ эту минуту...

Бондаревскій перемигнулся съ товарищами; на этотъ разъ взглядъ не ускользнулъ отъ Накатова. Горя нетерпѣніемъ узнать, что хотѣлъ сказать Бондаревскій, и увѣренный, что онъ не утерпитъ сообщить это товарищамъ, какъ скоро его не будетъ, Накатовъ привсталъ со стула и, объявивъ, что идетъ въ кабинетъ за какими-то особенными сигарами, поспѣшно вышелъ изъ столовой. Притворивъ осторожно за собою дверь, онъ прошелъ нѣсколько шаговъ, съ намѣреніемъ стуча каблуками, потомъ остановился, хлопнулъ какъ можно громче слѣдующею дверью и, выразивъ на лицѣ лукавую улыбку, вернулся на цыпочкахъ назадъ и приложилъ ухо къ дверямъ столовой.

— Экой, право, этотъ Накатовъ! говорилъ Черницкій, кладя въ ротъ кусокъ сахару и пропуская нѣсколько капель коньяку,— онъ въ самомъ дѣлѣ въ состояніи повѣрить тому, что ты говоришь...

— 80 —

— А что жъ такое? возразилъ Бондаревскій, — онъ въ правъ вѣрить, я его не надуваю; съ его состояніемъ, онъ, разумѣется, будетъ принятъ въ какомъ угодно обществѣ. Шутишь ты двумя стами тысячъ... годового дохода...

Говоря съ Черницкимъ, Бондаревскій нарочно утроивалъ и учитверилъ доходы не только извѣстныхъ богачей, но даже самыхъ близкихъ знакомыхъ; зная, какъ особенно озюоблило его внезапное богатство Накатова, онъ всячески старался напоминать о немъ, придавая при этомъ Накатову такія достоинства, которымъ, разумѣется, не вѣрилъ самъ и которыхъ, конечно, не было.

— Полно, любезный, отвѣчаłъ Черницкій, не скрывая досады,—кого ты увѣряешь! Накатовъ будетъ играть роль въ обществѣ... ха! ха! ха!.. нѣтъ, воля твоя, это уже слишкомъ...

— Кто-жъ теоф говорить объ этомъ? замѣтилъ Бѣлостоккій, переглядываясь съ Бондаревскимъ. — Роли онъ, конечно, играть не будетъ, но принимать его станутъ все-таки всюду, и еще съ большинствомъ удовольствіемъ.

— И ты туда же, Бѣлостоккій! перебилъ съ сердцемъ Черницкій.—Признаюсь, отъ теоя я этого не ожидалъ... Состояніе! богатство! сотни тысячъ доходу!.. да вѣдь одного этого мало, господа? Накатовъ, повторяю вамъ, глупъ, какъ я не знаю что, не воспитанъ, не образованъ.

— Полно, любезный, ты ужъ на него слишкомъ нападаешь, возразилъ Бондаревскій, находя у словильствіе дразнить Черницкаго. — Развѣ мало видишь ты въ свѣтѣ такихъ примѣровъ?.. притомъ ты очень ошибаешься насчетъ нашего амфитріона... онъ воеме не такъ глупъ, какъ думаешь...

— Ну, хорошо, хорошо, пусть онъ будетъ чтò вамъ угодно! воскликнулъ Черницкій, приподымаясь съ дивана.

— Да, онъ отличный малый, добрый, истинный товарищъ, продолжалъ Бондаревскій, следя за всеми движениеміями Черницкаго, расхаживающаго взадъ и впередъ по комнатѣ и пускавшаго кузы дыма направо и налѣво.

— Однакожъ, господа, нашъ Накатовъ что-то долго ищетъ свои сигары, сказалъ Бѣлостоккій, — ужъ не засунуť ли онъ?..

— Нойдемте къ нему, обѣдъ конченъ... да, кажется, и въ театръ пора...

Всѣ встали изъ-за стола и пошли къ двери. Это было

— 81 —

сдѣлано такъ неожиданно, что Накатовъ успѣлъ только
броситься на сосѣдній стулъ и прикинуться спящимъ.

„Нѣтъ, не встану же, не встану, хоть они тутъ лопни!
думалъ Накатовъ, сжимая вѣки.—Лучше скажу, что сдѣ-
ланось дурно... съѣлъ много, выпилъ... сказать, что за-
снулъ, еще смѣшнѣе, да и не повѣрятъ... экое дѣло
какое!..“

— Что съ нимъ? ужъ не сдѣланось ли дурно! Нака-
тоь! эй! господа, на него просто столюбакъ нашелъ...
воды, вотъ мы его окатимъ хорошенько... скорѣе воды!
Эй, человекъ! люди! мажордомъ!.. послышалось въ толпѣ,
окружавшей Накатова. При словѣ: „человѣкъ!“ Накатовъ
испустилъ тяжелый, болѣзненный вздохъ и тотчасъ же
открылъ глаза.

— Что съ тобою, братецъ? что слушалось? ты спалъ?
посыпалось отовсюду.

— Нѣтъ... онъ!.. я пошелъ, братецъ, за сигарами и
вдругъ почувствовать головокруженіе, отвѣчалъ Накатовъ,
ставая и въ то же время отыскивая сердитыми глазами
Черницкаго.—Что жъ мы здѣсь стоимъ, господа, приба-
вилъ онъ,— пойдемте въ гостиную положать на диванѣ
передъ каминомъ...

— Ну, любезный, онъ все слышалъ! шепнулъ Бонда-
ревскій на-ухо Черницкому.

Накатовъ подошелъ къ Бондаревскому и Бѣлостоккому,
обнялъ ихъ и, нѣжно взглянувъ имъ въ глаза, повелъ
въ гостиную, показывая, какъ будто вовсе не замѣчаетъ
Черницкаго.

— Послушай, Накатовъ, сказалъ Черницкій, когда они
очутились въ гостиной,— поди-ка сюда, мнѣ надо сказать
тебѣ два слова...

— Что такое?.. постѣ, братецъ, сухо отвѣчалъ Нака-
товъ, усаживая обоихъ приятелей на диванъ противъ
камина.

— Нѣтъ, сейчасъ... очень нужно... сдѣлай милость...

Накатовъ нехотя подошелъ къ Черницкому. Сидѣвшись
у камина пожали илечами и смѣлись.

— Что такое?

— Ну, душа моя, поздравляю, отвѣчалъ Черницкій,
отводи его къ окну,— прости меня; я ошибался насчетъ
Бондаревскаго и Бѣлостокскаго... Они тебя любять... Когда
ты ушелъ, я нарочно завелъ рѣчь и сталъ бранить тебя,
думая, что они будутъ вторить...

6

— 82 —

— Какъ, такъ ты нарочно?..

— А развѣ ты сливалъ?

— Кое-что...

— Мне хотелось узнать, истинно ли они къ тебе при-
вязаны...

Накатовъ взглянулъ на Черницкаго; ноздри его зади-
гались, въ глазахъ заблѣист himself.
— Спасибо тебе, другъ мой! Я также въ тебе не оши-
бался, произнесъ онъ, крѣпко пожимая ему руку. — Будь
увѣренъ, я никогда этого не забуду... да, всё вы до...е
товарищи... но что это? они, кажется, берутъ шляпы!
Господа! калообно воскликнулъ Накатовъ, подобѣгая къ
прятелямъ,—что вы? куда? Бондаревскій, дружокъ, развѣ
ты не хочешь посидѣть? Вѣлюстоцкій, Сережа, Гушке-
вичъ! вы, просто, меня обнажаете!..

— Нѣтъ, Накатовъ, пора въ театръ!..
— Что театр...—посидимъ вмѣстѣ, потолкуемъ о томъ.
о семъ, всноминимъ дѣтство, пансионскій проказы!.. ты
скажешь, что хотѣлъ сообщить мнѣ за столомъ...
— Изволь, да только завтра, а не сегодня... теперь
пора въ театръ: видишь, семь безъ пяти минутъ: къ тому же
сегодня балетъ; ты знаешь, мнѣ нельзя...
— Экіе вы какіе... вотъ бы сѣли у камина, всѣ вмѣстѣ,
да потолковали... Ну, а ты куда, Черницкій? прибавилъ
онъ, обнимая его...

— И мнѣ пора... есть одно дѣло...

— Эхъ, а я нарочно неелѣлъ мажордому камины за-
палить...

— А развѣ они не цѣлилі день горятъ у тѣбѣ?

— Нѣтъ, съ самаго утра, разумѣется: вѣдь это такъ
только сказать...

— Ну, прощай, одинакъъ, пора: прощай, Накатовъ... да приѣзданъ въ театръ. кто тѣбѣ мыъ? Вѣдь ты лю-бонѣсь балеты? явился же къ намъ... потомъ пойдемъ на подъездъ... а тамъ пустимся прощакатъ нашихъ милыхъ... такъ что ли?..

— Хорошо, хорошо...

— Итакъ, Едемъ, господа! крикнулъ Бондаревскій, на-
дѣвалъ шлюну, — онъ посѣдъ приѣдетъ... намъ ждать некогда!

Накатовъ дернуłъ сзади Гводыкова: тотъ показалъ ему
всѣ свои зубы и кивнулъ головою.

— Такъ ты приѣдешь завтра ко мнѣ, душа моя? спро-
спѣь Накатовъ, цѣлую Бондаревскаго.

— 83 —

— Непремѣнно, завтра утромъ часу во второмъ... потому что йхать къ княгинѣ Зинзивѣевой нельзя, ты самъ увидишь, безъ того, о чемъ я намекнулъ за обѣдомъ... положись только на меня, и все будетъ ладно!..

— Хорошо; итакъ, не забудь же, я жду тебя завтра.

Сказавъ это, Накатовъ, въ избытѣ восторга, заключилъ снова Бондаревскаго въ свои объятія. Гости вышли на лѣстницу. Трезвонъ раздался по всему дому.

Заслышавъ шумъ удаляющихся экипажей, Накатовъ поспѣшно поднялся наверхъ, взялъ руку Гвоздикова, прижалъ его къ груди и произнесъ:

— Да, другъ мой, есть минуты въ жизни, когда чело- вѣкъ бываетъ совершенно счастливѣ!..

Затѣмъ онъ приказалъ заложить фіолетовую карету съ золотыми гербами, прошелъ съ Гвоздиковымъ въ ка- бинетъ и началъ одѣваться.

## IX.

### Приготовленія.

Не проходить дня, чтобы у Накатова не являлись новыя затѣи. Распространялся ли слухъ о продажѣ не- обыкновенной пары рысаковъ, Накатовъ тотчасъ же по- купалъ ее, не только не заботясь о цѣнѣ, но даже и о томъ, нужна ли была она ему, или нѣтъ. Глаза на него, казалось, какъ будто вмѣстѣ съ обязанностями опекуна бабушки пала на него и другая обязанность: приобрѣтать рѣшительно все, что получало пѣкоторую извѣстность въ Петербургѣ. Минута, когда самые богатые покупатели отступались, запуганные цѣнами, предлагаемыми Нака- товымъ, была для него верхомъ бладенства. Онъ истинно торжествовалъ въ такія минуты!

На этомъ основаніи появились у него совершенно не- ожиданно два наемныхъ арана, нѣсколько ненужныхъ экипажей, лошадей; прислуга его утроилась; онъ нанялъ оркестръ и былъ совершенно вознагражденъ за издержки и проказы музыкантовъ, когда спрашивали его: "Скажите, пожалуйста, это вашъ оркестръ игралъ вчера въ клубъ?.. отличный оркестр!" Узнавъ, что одна очень извѣстная дама продавала мебель по случаю отвѣзда за границу, Накатовъ велѣлъ тотчасъ же позвать парикмахера. Въ то время, какъ онъ душился и завивался, мажордомъ и еще два другіе лакея носились сломи голову изъ одного ма-

6*

— 84 —

газина въ другой, отыскивая какъ-то особенно вышитая рубашки, оказавшіяся необходимыми Борису Борисычу для визната къ извѣстной дамѣ. Окончивъ свой туалетъ, Накатовъ полетѣлъ къ ней въ блистательномъ шарабанѣ съ арапомъ вмѣсто грума. Плѣненный красотою и любезностью продавщицы, а также желая показать свои свѣдѣнія по части великосъпѣстихъ приличій, онъ восторженно, безъ торга, разумѣется, согласился на всѣ условія, заплатилъ ен огромныя деньги и даже сказалъ, что считаетъ себя очень счастливымъ, или что-то въ этомъ родѣ. На другой день дошли къ ему, что мебели некуда было дѣвать. Избѣшенный тѣмъ, что осмѣливаются безпоконить его такими пустяками, Накатовъ затопалъ на мажордома, приказалъ ему поставить въ кабинетъ кушетку, на которой лежала извѣстная дама во время его визита, а съ остальюю мебелью распорядиться, какъ знаетъ,—отослать ее на толкучій или, попросту, запрятать на чердакъ.

Внутреннія, домашнія заботы Накатова обращены были въ то время почти исключительно къ двумъ бульдогамъ, которые составляли въ одну и ту же пору его гордость и отчаяніе. Бульдоги были дѣйствительно отличные и льстили какъ нельзя бОлье самолюбію хозяина, когда онъ гулялъ съ ними по Невскому; да дѣло въ томъ, что дома онъ никакъ не могъ пріучить ихъ лежать замертво на возвышеніяхъ, покрытыхъ ковромъ и находящихся по обѣимъ сторонамъ камина, имѣя въ виду произвести картину, которая бы сразу поражала входившаго въ гостиную. Накатовъ, какъ извѣстно, страшно любилъ эффекты. Удивленный нѣсколько тѣмъ, что къ нему не только не съѣзжается весь Петербургъ, но что даже самые безизгѣе пріятely являются очень рѣдко, Накатовъ не переставалъ одинакожъ снапать деньгами на уборку и устройство дома; онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что Петербургъ не Ідетъ потому вѣрятно, что ждетъ окончанія подготовленій или сигнала.

Дѣло въ томъ, что Накатова начали въ самомъ дѣлѣ замѣчать въ городѣ. Иначе, впрочемъ, и быть не могло. Нѣтъ, какется, города въ цѣломъ мірѣ, гдѣ бы такъ легко можно было произвести эффектъ и поралить внѣшнимъ блескомъ, какъ въ Петербургѣ; тутъ общій, одинъ салонъ для всѣхъ—это Невскій проспектъ, и рѣшительно нельзя показаться новому лицу, чтобы не быть замѣчену; привычники Невскаго проспекта никакъ не пропустятъ его безъ вниманія; какъ татуированный индіецъ или ка-

— 85 —

раньъ, онъ непремѣнно бросится всѣмъ въ глаза. Каждая
мало-мальски отличительная особенность является туть
какъ на блюдечкѣ; петербургская публика, привыкнувшал
сходиться и встрѣчать каждый день на Невскомъ один и
тѣ же лица, знаетъ уже почти въ лицо другъ друга, не
говорю о привычникахъ, которые узнаютъ каждого сзади
по походкѣ. Если не встрѣтишь отъ Полицейскаго моста
до Аничкина хоть одного обыденнаго гуляльщика, съ ко-
торымъ между прочимъ вовсе и не знакомъ, кажется, уже
какъ будто что-то не такъ на Невскомъ, не все въ по-
рядкѣ, хотя однакожъ никакъ не опредѣлишь, чего нѣтъ
и чего именно недостаетъ ему. Мудрено ли послѣ всего
этого, что появленіе Накатова, прогуливавшагося то съ
двумя необыкновенными бульдогами и тростью съ изумруд-
нымъ набалдачникомъ (которую, разумѣется, старались
опъ держать на виду), то въ шарабапѣ, лапцю или купэ,
запряженными отличными рысаками, въ английскихъ шо-
рахъ, съ арапами вмѣсто грумовъ, — бросалось всѣмъ и
каждому въ глаза.

— Кто это? кто? кто? спрашивали поперемѣнно гу-
ляющіе.

На это обыкновенно отвѣчали вопросомъ:

— Вы слышали исторію богатой старушки, которая съ
ума сошла?

— Разумѣется, кто-жъ этого не знаетъ!

— Ну, такъ это ея внучекъ.

— А-а-а! вотъ оно что! повторяли въ одинъ голосъ
спрашивавшіе, с.лѣдя съ особеннымъ любопытствомъ за
экипажемъ счастливаго внучка.

А Накатовъ между тѣмъ, не перестававшій коситься на
тротуаръ и с.лѣдившій за эффектомъ, произведеннымъ его
появленіемъ, выламывалъ спину, выставлялъ грудь, пых-
тѣлъ и самодовольно раздувалъ щеки. Онъ захлебывался
отъ восторга. Но часто сіявшее лицо его вдругъ омрача-
лось, какъ солнце во время затменія: посреди самыхъ
сильныхъ порывовъ радости, отъ которыхъ сладостно
вздрагивала его селезенка, ему западали въ голову слова
Христіяна Христіяныча, продолжавшаго утверждать, что
положеніе бабушки не совѣмъ еще безнадежно и болѣзнь
ея легко можетъ обратиться въ „періодическую“. Смер-
тельный холодъ мгновенно распространялись по всѣмъ его
членамъ; при словѣ „періодическая“, онъ вздрагивалъ,
какъ будто слышалъ роковой выстрѣлъ и чувствовалъ

— 86 —

уже смертельную пуль въ могучей груди своей. Нужно замѣтить, что философія нашего героя, воскликнувшаго когда-то, что все равно ему, лишь бы пожупровать хоть на время жизпью, — постепенно исчезала, по мѣрѣ того, какъ онъ болѣе и болѣе пробовалъ богатства. Мысль вернуться къ прежнему состоянію была уже такъ невыносима, что каждый разъ, какъ она приходила ему въ голову, онъ закрывалъ глаза, какъ человѣкъ, падающий въ бездну, и тутъ же для одобренія выпивалъ нѣсколько бокаловъ шампанскаго сряду.

Проживши долгое время посреди нужды и пренебреженія и потомъ сдѣлаться вдругъ обладателемъ блистательнаго дома, состоянія, давать обѣды, видѣть себя предметомъ всеобщаго любопытства, предметомъ подобострастнаго движенія въ магазинахъ, гдѣ стойтъ выставить грудь и бросить зря тысячу-другую, чтобы васъ величали: „Me comte“ или „ваше сіятельство!“ обращать внимание хороненькихъ женщинъ, тогда какъ прежде никто и способѣть не хотѣлъ, — всего этого слишкомъ достаточно, чтобы вскружить голову, особенно когда въ головѣ настолько же мало здраваго смысла, насколько много чванства и мелочного самолюбія. Для полнаго облаженства, Накатову недоставало только блистать въ большомъ свѣтѣ, какъ блисталъ онъ на Невскомъ. Онъ бѣсился и проклиналъ Бондаревскаго, который обманулъ его, объщавъ пріѣхать на другой же день послѣ обѣда; досада эта оправдывалась безпокойствомъ, которое испытывалъ Накатовъ, не перестававшій спрашивать себя: „Что бы могли значить намеки Бондаревскаго? отчего, по его мнѣнію, слѣдовало выдержать прежде, чѣмъ пуститься въ свѣтѣ?...“

Встрѣтивъ его нѣсколько разъ послѣ этого, Накатовъ не намекнулъ ему однакожъ объ этомъ ни слова, частью, чтобы не показать приятелю, что онъ слишкомъ нуждается въ его протекціи, частью опасаясь надобѣсть ему, потому что, какъ бы тамъ ни было, Накатовъ довѣрилъ вполне Бондаревскому, разсчитывалъ на его покровительство и боялся его лишиться. Княгиня и княжна Зинзивѣвы не давали ему покоя.

Недѣли полторы послѣ навѣстнаго уже обѣда, часу во второмъ пополудни, домъ Накатова былъ погруженъ въ мертвое молчаніе: всѣ спали. Швейцаръ, усѣвшись на стулѣ и упершись булавою, предавался сладкому отдыху;

— 87 —

Иванъ, приставленный паверху лѣстницы къ звонку, также спалъ отъ нечего дѣлать; арапы, прислонившись бочкомъ къ дивапу, преписправно кивали другъ другу головою: бульдоги, не принуждаемые арапникомъ, какъ на зло теперь своему господину, лежали неподвижно на своихъ ковряныхъ пьедесталахъ; и, наконецъ, самъ Накатовъ спалъ непробуднымъ сномъ въ своемъ кабинетѣ. Свалив-шлись нѣсколько на-бокъ съ высокой перины и страшно раскрывъ ротъ, онъ, казалось, съ трудомъ вдыхалъ въ себя воздухъ: мало-по-малу грудь его стѣнилась; онъ смутно почувствовалъ, что какая-то невѣдомая сила дав-итьъ его, что дыханіе останавливается въ его горлѣ, и вдругъ чихнулъ и раскрылъ глаза: но каково же было его удивленіе, когда онъ увидѣлъ передъ собою густое облако дыму и почувствовалъ уже наяву, что кто-то его давить. Онъ испустилъ пронзительный крикъ, но въ ту-жъ минуту облако дыма разъявлены, и сквозь рѣдѣвшія его струйки четко обозначилась фигура Бондаревскаго съ си-гарою во рту.

— Эй! вставай! скоро два часа! кричалъ Бондаревскій, смѣясь во все горло. — Какъ тебя, братецъ, не совѣстно! Вѣдь Невскій проспектъ давно на ногахъ и ждетъ своего яснаго солнышка... Проснись!

— А-а! это ты?.. вымолвилъ Накатовъ, протирая гла-за.—Здравствуй, душа моя; что это тебя не дытать такъ долго?.. Ишь, зудки, надумать меня! обещался приїхать, поминшь ли когда еще?.. Гдѣ ты пропадалъ?..

— Серьезно, нельзя было: минуты свободно не выбе-рется... утромъ то бѣгъ, то горы, то визиты, а вечеромъ и говорить нечего,—самъ знаешь... Ну, Накатовъ, я дол-женъ тебя сказать, ты, братецъ, производишь рѣшитель-ный фуроръ на Невскомъ съ твонми лошадьми и арапами... всѣ о тебѣ спрашиваютъ...

— Да, душенька, да, да, знаю... слышалъ, перебилъ Накатовъ съ восхищеніемъ, пожилмая ему руку, — мнѣ то же самое говорилъ Черницкій; онъ былъ у меня...

— А! ну что, какъ онъ? И его давно не выдалъ...

Да что, душа моя, плохо, жаль мнѣ его... представь себя, приѣхалъ ко мнѣ растрепанный, въ отчаяніи, рветъ на себя волосы...

— Вѣрно, жена у него родить?

— Ты почему знаешь?..

-- 88 --

— Логадываюсь... въѣдь это случается у него, если не ошибаюсь, почти каждый мѣсяцъ...

— Тѣмъ хуже: каждый разъ нужны деньги, а у него гроша нѣтъ... ужасное, óратецъ, положеніе...

— Что-жъ, ты помогъ ему?

— Какъ же, душа моя, помилуй, чоловѣкъ въ отчаяніи, рветъ на себѣ волосы, нельзя не помочь; притомъ въ моемъ положеніи, съ моимъ состояніемъ, согласись, могутъ ли составить счетъ какіе-нибудь триста цѣлковыхъ? Я всегда радъ пособить товарищу... ахъ, да, кстати... Ну, что-жъ, былъ ты у княгини Энзивѣевой? неожиданно прибавилъ Накатовъ.

— Какъ же... спрашивали опять про тебя... я обѣщалъ имъ непремѣнно тебя представить...

— Что ты! вскричалъ Накатовъ, подпрыгивая на постели.—Спасибо, душенька, спасибо... Ну, а насчетъ того... помнишь, что ты хотѣлъ мнѣ сообщить за обѣдомъ?..

— Я за тѣмъ и пріхалъ сегодня.

— Ахъ, дружокъ, вотъ спасибо, вотъ одолжилъ!..

— Ну, вставай же скорѣе, одѣвайся, я подожду тебя въ гостиной...

— Хорошо, хорошо, посиши передъ каминомъ, я сю минуту явлюсь къ тебе! говорилъ Накатовъ, поспѣшно соскакивая съ постели.—Эй! кто тамъ?

Накатовъ позвонилъ. Въ комнату вѣжали изъ одной двери арапы, изъ другой мажордомъ съ Иваномъ. Бондаревскій вышелъ изъ кабинета.

Минутъ пять постѣ этого, въ гостиной показался Накатовъ въ шелковомъ халатѣ и розовыхъ бархатныхъ туфляхъ.

— Бондаревскій, ты чего хочешь, чаю и ли кофе?..

— Какъ, развѣ ты утромъ пьешь чай?

— А что?..

— Охота вливать въ тощій желудокъ нѣсколько стакановъ кипятку!.. Я давно замѣнилъ это варварское обыкновеніе и дѣлаю какъ англичане...

— Ну, да вѣдь я точно такъ же... я такъ только спросилъ...

— Чѣмъ же ты завтракаешь? насмѣшливо спросилъ Бондаревскій.

Вопросъ этотъ поставилъ Накатова въ сильное затрудненіе; но чтобы не показать пріятелю своего незнанія,

— 89 —

онъ поспѣшно отвѣчалъ: „да такъ себѣ, какъ случится,
шоколадъ...“

— Ну, это, братъ, скорѣе по-французскій!.. Англичане
держатся превосходной системы завтракать ростбифомъ,
котлетами, яйцами всмятку, масломъ и другими болѣе
или менѣе хорошими вещами... Впрочемъ, это до меня не
касается въ настоящую минуту; ты, пожалуйста, не хло-
почи: я уже сегодня завтракалъ... и охотно выпью теперь
чашку чаю...

— Чаю! крикнулъ Накатовъ. — Ну, дружокъ, продолжалъ онъ, приближалъся къ пріятелю и нѣжно трепля его по колѣнамъ,— скажи мнѣ теперь, что_ хотѣлъ сообщить... Признаюсь, меня это немножко безпоко... то-есть интересовало... Ты знаешь, какъ я върю твоему вкусу и знанію свѣта; знаю, что ты меня любишь.

— Вотъ на этомъ-то основаніи, не иначе, и хочу со-
общить тебя, то, что другой, конечно, не рѣшился бы
сдѣлать.

Инцо Накатова приняло заботливое выражение; онъ еще
оближе придвинулся къ пріятелю, который все-таки ста-
рался изобѣтнуть его взгидовъ, чтобы сохранить во время
разговора по возможности серьезную наружность.

— Слушай же, Накатовъ, началъ Бондаревскій, роясь
въ каминѣ,—ты, братецъ, до сихъ поръ почему-то изобѣ-
галъ общества, хотя, право, не нужно тебя было ждать
огромнаго состоянія, чтобы оывать въ свѣтѣ...

— Знаю, знаю, душа моя; что-жъ дѣлать! дуракъ! при-
бавилъ Накатовъ, шлепая себя по лбу.

— Дѣло въ томъ, продолжалъ Бондаревскій, тужась,
чтобы не засмѣяться.—Дѣло въ томъ, говорю я, что, живя
внѣ общества, ты, конечно, не знаешь многихъ условій...
Разумѣется, это мелочи, бездѣlicы, если хочешь, но все
же такія бездѣlicы, безъ которыхъ никакъ нельзя обой-
тись... Вотъ насчетъ этого-то я и хотѣлъ поговорить съ
тобою.

— Ахъ, душенька ты моя! Вотъ истинный-то другъ!
Впрочемъ, я всегда ожидалъ отъ тебя...

— Хорошо, хорошо, возразилъ, смѣясь, Бондаревскій,—
во-первыхъ, тебя нужно обратить какъ можно больше
вниманія на туалетъ... Кто шьетъ тебя платье?.. Ты, я
знаю, на этотъ счетъ философъ: ты думаешь, все равно
носить толстыя рубашки или вотъ такие носки напримѣръ
(Накатовъ проворно подобралъ ноги)... И понимаю, что

— 90 —

если тебе это все равно, никому не можетъ быть дѣла, пока ты станешь жить медвѣдемъ; но въ обществѣ, брать, этого не льзя; ты знаешь, какіе въ этомъ случае людіе философы наши дамы и барышни,—ѣтда! довольно криво надѣтыхъ перчатокъ, чтобы погубить себя окончательно въ ихъ мнѣніи! Онъ рѣшительно все замѣчаютъ, все видить! Тамъ, братьцъ, подъѣзжай сколько хочешь въ каретахъ съ арапами, скажутъ только: богачъ! миллюнеръ! но этого—не правда ли?—мало! Такимъ не можетъ ограничиться самолюбіе человѣка... Ты еще молодъ, свѣжъ, притомъ не совсемъ дуренъ собою (Накатовъ искалъ глазами зеркала и крутилъ головою); тобѣ предстоитъ, стѣдовательно, въ свѣтѣ еще другое: тобѣ нужно стараться не уронить себя въ гостиныхъ нашихъ хорошенькихъ и модныхъ женщинъ, точно такъ же, какъ ты не роняешь себя на Невскомъ, гдѣ обратили только вниманіе на твоихъ араповъ, лошадей и карету... Ночьрѣ мнѣ, одежда вещь великая въ свѣтѣ, то-есть вообще внѣшность, наружность...

— Помилуй, душа моя, я это очень хорошо понимаю...

— То-то же... Ты шьешь, напримѣръ, себѣ всегда широкое платье: въ этомъ случаѣ ты раздѣляешь, точно такъ е, какъ я, английский вкусъ; но дѣло въ томъ, что между нами разница большая, и что хорошо для меня, тобѣ рѣшительно не годится. Я худъ какъ щепка и похожъ на скелетъ, обернутый въ яичную пленочку: мнѣ идетъ широкое платье; ты, слава Богу, награжденъ здоровьемъ и свѣжостью,—толстенекъ. И широкій сюртукъ, естественно, дѣлаетъ тебя еще толще; право, даже какъ-то неуклюже сидить на тобѣ широкое платье... Шей себѣ непремѣнно все иль обтяжку: чего тобѣ бояться! словенъ ты очень хорошо, формы у тебя—хоть бы лѣпить съ нихъ статуи... это можетъ только принести тебе году... Позови Ольгию: онъ обтянетъ тебя, какъ словно въ чернила окунеть... цѣна тобѣ все равно?..

— О, разумѣется!..

Ну, вотъ видишь ты! Кромѣ этого, ты непремѣнно долженъ запастись батистовыми галстуками и лакированными ботинками.—слышишь, лакированными, не иначе!.. потомъ шитыми батистовыми рубашками...

— У меня уже есть... я купилъ на-дняхъ три штуки!

— Вотъ словно! Да кто же покупаетъ эти вещи по-штучно! Это хорошо дѣлать какому-нибудь свѣтскому

-- 91 --

голышу, а не тебя!.. Купи себя три-четыре дюжины! Въдь стойтъ только разъ толкнуться тебя куда-нибудь, пошли расхватывать! каждый вечеръ будешь званъ то на балъ, то на чай... А утренніе визиты! Что ты, Христосъ съ тобой! три рубашки!.. Утромъ вышелъ гулять—одну надъ ль, визить—другую, вечеръ—третью, спектакль или балъ случится въ тотъ же день—четвертую... Экъ его! три рубашки!.. Да знаешь, любезный Накатовъ, сколько по-настоящему порядочный человекъ, денди, какимъ ты хочешь быть, долженъ носить въ день перчатокъ? Ну, какъ ты думаешь?

— Двѣ... три пары... нервительно произнесъ Накатовъ.

— Стыдись! а еще джентльменъ! Ради Бога, не ляпни такой штуки предъ какимъ — нибудь великосвѣтскимъ львомъ... Какъ три! Слушай: утромъ идешь гулять—одна пара цвѣтная, то-есть смотря по цвѣту пальто или пан-талонъ, замѣть себя это; катаешься верхомъ около часу, какъ подобаетъ каждому джентльмену—другую пару зам-шевую, то-есть такъ же сообразно цвѣту остальной одежды или особенно масти твоего ропсеу, лошади, замѣть это; Ёдешь обѣдать — желтыя или палевыя: это три: въ театръ — четыре, на балъ, обѣлыя — пять; въ маскарадъ случится — шесть. Такъ вотъ какъ, любезный: вдое ровно... Потомъ, Накатовъ, ради самого Бога, перестань такъ немилосердно намазывать себя голову помадой; ты же, какъ на зло, предпочитаешь гвоздичную, запахъ ко-торой, извини, братецъ, напоминать горничныхъ, да и то только провинциальныхъ! пу! Возьми себя куаферомъ Грильона: онъ устроить тебя все это какъ нельзя лучше... а также не прыскан на себя духовъ, особенно крѣпкихъ: это mauvais genre въ высшей степени!..

— Да помилуй же, душенька моя! воскликнулъ ст. ужа-сомъ Накатовъ,—что-ж миѣ дѣлать! І, знаешь, немножко толстенекъ и какъ-то... прибавилъ онъ таннственно, на-ключившись къ Бондаревскому.

— На это есть средство, милый мой: бери, во-первыхъ, каждый день душистыя ванны; твое состояние позволяетъ тебя купаться хоть по горло въ розовой водѣ; пу, и въ обѣле вели наложить какой-нибудь sachet,— только не пачули, замѣть это; лучше всего спроси у Renommée кусокъ испанской кожи...

— Погоди! стой!.. я запису, сказалъ Накатовъ.—Эй, человекъ! вели записать мажордому, чтобъ купить испан-

— 92 —

ской кожи!.. Ну, ну... охъ, какъ я тебе благодаренъ; и
въ самомъ дѣлѣ, какъ дернетъ вотъ этакъ нелегкая не
издить въ общество, такъ ничего и не солюдаешь... Да
что прикажешь дѣлать, дуракъ! прибавилъ онъ, стукая
себя по головѣ.

— Ну, теперь есть еще одно обстоятельство, продолжать Бондаревскій, закрывая нижнюю губу,—если хочешь, оно довольно важно, но, впрочемъ, и этого будетъ довольно...

— Нетъ, нетъ, Бондаревскій, сдѣлай милость, говори:
я вѣрю тебе вполпѣ и совершенно во всемъ согласенъ.

— Видишь ли, Накатовъ, я бы охотно сказалъ тебя,
но это такой предметъ!.. Я, право, боюсь, чтобъ ты не
принялъ моихъ словъ въ дурную сторону... къ тому же
ты немножко щекотливъ...

— Вотъ вздоръ какопъ между товарищами! вскрикнулъ
Накатовъ, протягивая руку пріятелю.

— Да нетъ, ты не знаешь, въ чемъ дѣло...

— Я и прошу тебя, чтобъ ты сказалъ мнѣ, въ чемъ дѣло.

— Ты вѣришь, что все, что я пи говорю, внушено мнѣ
истиннымъ участіемъ?

— Вѣрю! клянусь, ей-Богу, вѣрю!

— Ну, когда такъ, слушай же... Скажи мнѣ напередъ,
какая твоя главная цѣль бывать въ обществѣ?

— Ты же самъ говорилъ... мое положеніе, состояніе...

— Нетъ, нетъ, все это въ сторону.—еще нетъ ли дру-
гой цѣлі?

Накатовъ засмѣялся.

— Хочешь ли ты нравиться нашимъ женщинамъ? спро-
силъ Бондаревскій, устремляя на него сѣрые, насмѣшли-
ые глаза свои.

— Отчего нетъ! отвѣчаłъ Накатовъ, поправляя волосы.

— Въ такомъ случае, совѣтую тебя обратить какъ
можно больше вниманія... на лицо твое, сказалъ Бонда-
ревскій, краснѣя до ушей отъ успѣя удержать смѣхъ,
подступившій къ горлу.

— Какъ, на лицо? Этого не понимаю. Что-жъ ты на-
ходишь такого въ моемъ лицѣ? спросилъ Накатовъ,
краснѣя въ свою очередь и отыскивая безпокойными
глазами зеркало.

— А вотъ что: я должепъ тебя сказать, прежде всего,
что ты его запустилъ,—оно слишкомъ толсто (Накатовъ
поспѣшно обхватилъ щеки обѣими ладонями)... самъ

— 93 —

знаешь, какъ это не нравится женщинамъ; и потомъ — это главное, замѣть хорошенько — оно ужъ черезчуръ красно (Накатовъ бросился къ зеркалу)... это, братецъ, не хорошо и, разумѣется глуно, если хочешь, — считается mauvais genre.

— Но что-жъ мнѣ съ нимъ дѣлать? Что будешь дѣлать, когда раздуваетъ его во всѣ стороны! возразилъ отчаяннымъ голосомъ Накатовъ, дергая себя немилосердно то за одну щеку, то за другую.—Я самъ, братъ, знаю, самъ вижу, что скверно, но какъ помочь этому... Говорить, барышни Ёдятъ мѣть, уголь, магнезію...

— Да; но замѣть, это дѣлаютъ барышни, ихъ дѣло магнезія, а ты мужчина и притомъ еще мужчина здоровой, крѣпкій: тебя нужны болѣе сильныя средства... на твоемъ мѣстѣ я просто-напросто велѣть бы приставить себѣ дюжины двѣ піявокъ или пустить кровь... Что дѣлать! самъ ты видишь, что не хорошо.

— Какой не хорошо! срамъ!.. Ишь разгорѣлись какъ!.. повторялъ Накатовъ, топая передъ зеркаломъ отъ досады.—Чего ты смѣешься, Бондаревскій, ей-Богу досадно, душа моя...

— Ну, такъ вотъ, Накатовъ, чтó я хотѣлъ тебя сообщить, по-пріятельски, продолжалъ Бондаревскій, поднося поминутно платокъ къ лицу и сморкался,—теперь твоя воля! можешь послѣдовать моему совѣту или нѣть, мнѣ, братецъ, согласись, все равно; поѣдемъ, пожалуй, хоть сейчасъ къ княгинѣ Зинзивѣевой, я готовъ... Но мнѣ хотелось бы, чтобъ впечатлѣніе княжны было полно... Представь, она воображаетъ тебя красавцемъ; не знаю, почему она такъ вообразила,—женщины странны, причудливы!.. Мнѣ, право, смѣшно... но что-жъ прикажешь дѣлать!.. Ужъ если женщина вобьетъ себѣ что-нибудь въ голову, кончено,—обѣда!..

— Съ чего она это взяла и вообразила... плутовочка! сказалъ, усмѣхаясь, Накатовъ.

— Ну, однакожъ, прощай, прибавилъ Бондаревскій,— я Ёду... извини, милый мой, если я высказалъ тебя нѣсколько истинъ; но я сдѣлалъ это, желая тебя успѣха и пользы отъ всего сердца... ты вступашь на новое поприще...

— Душенька! что ты говоришь! прибавилъ Накатовъ.— Онъ еще вз düşалъ извиняться! Да я не знаю, какъ благодарить тебя... повѣрь, я никогда не забуду твоей услуги... Когда же ты пріѣдешь ко мнѣ?..

— 94 —

— Когда хочешь... я теперь буду на нѣсколько дней свободень; напиши, когда будешь дома...

— И теперь недѣли полторы никуда не хочу показываться... Что ты думаешь, дружокъ, можетъ въ это время поправился об'да, ч? а? а?..

— Разумѣется, слишкомъ даже достаточно... Итакъ, во-первыхъ, я пришло тебе Оливье... смотри же, сдѣлай такъ, какъ я тебя говорилъ: вели шить въ обтяжку... во-вторыхъ, пришлю Грильона...

— Хорошо, хорошо, непремѣнно; я послѣдую въ точности всѣмъ твоимъ совѣтамъ... Еще разъ спасибо, душенька, продолжать Накатовъ, обнимая и цѣлую пріятеля,—спасибо, спасибо!..

— Не за что, не за что! Ну, прощай же, я еще, можетъ-быть, заверну къ тебе завтра... до свиданія...

Бондаревскій уѣхалъ.

Весь этотъ день Накатовъ провелъ въ страшномъ волненіи, и первый разъ въ жизни просидѣлъ дома. Онъ минутно подходилъ то къ одному зеркалу, то къ другому, щупалъ одутловатыя свои щеки, топалъ каблукомъ, снова ходилъ по комнатѣ и снова останавливался передъ зеркаломъ. Онъ какъ будто внезапно прозрѣлъ; ему казалось теперь такъ же страшно и совѣстно показаться на Невскій, какъ наканунѣ еще было пріятно и необходимо. „Всѣ видѣли, что у меня красное лицо и пухлыя, г.упыя щеки!“ безпрестанно воскликать онъ, ломая въ отчаяніи руки. Итакъ, Накатовъ заточился дома. Вмѣгъ разосланы были всѣ люди по магазинамъ, портнымъ, парикмахерамъ; мажордому поручено было сходить за цырюльникомъ. Не мало тужилъ, качалъ головою и повертывалъ мизинцами старый Гаврило, но дѣлать было нечего; онъ отправился въ полной увѣренности, что на Бориса Борисыча нашелъ такой же столбякъ, какъ на Нелагею Антоновну. Къ вечеру Накатову выпустили двѣ чашки крови; онъ тотчасъ же велѣлъ подать зеркало, внимательно осмотрѣлъ лицо, ощупалъ щеки и приказалъ выпустить еще чашку, къ совершенному недовольно цырюльника, увѣрявшаго, что и такъ укъ слишкомъ много. На другой день первымъ дѣломъ Накатова было спросить зеркало... Онъ остался какъ будто доволенъ своему парружностью, усмѣхнулся и даже подирыгнулъ на постели, но вдругъ вспомилъ княжну Зинзивеву, и снова лицо его омрачилось. Онъ бросилъ зеркало и велѣлъ немедленно хать за докторомъ.

— 95 —

Никто не может утвердительно сказать, на что жаловался Накатовъ врачу; достовѣрно только то, что послѣ совѣщанія врачъ прописалъ лѣкарство, отъ котораго Накатовъ поблѣднѣлъ и ослабъ окончательно, такъ что цѣлые два дня не могъ приподняться съ постели. Онъ, впрочемъ, вознагражденъ былъ какъ нельзя лучше за свои страданія: щеки его значительно осунулись и побѣдѣли; когда онъ взглянулъ на нихъ дня черезъ три послѣ не-полненія рецепта, тысячи благословеній полились изъ устъ его врачу и Бондаревскому. Онъ разослалъ по всемъ своимъ пріятелямъ, прося ихъ павѣстить большого; въ ожиданіи, Накатовъ скучалъ страшно. Лежа одинъ въ своемъ кабинетѣ, загроможденномъ теперь помощію Грильона басточками съ настоящимъ и поддѣльнымъ медвѣжьимъ жи-ромъ, коробочками съ притираньями и душистой пудрой, флакончиками, щеточками, норошками, онъ предавался то печальнымъ, то радостнымъ думамъ, смотря по тому, погадало ли на мысль слово: „періодическая“, или нѣтъ. Образъ мечтаній Накатова, какъ каждый можетъ легко представить, не отличался особеннымъ разнообразіемъ; даже въ хорошія минуты мысли его вертѣлись постоянно около одного и того же предмета. Большею частію онъ ограничивались слѣдующимъ: „Чтò, думалъ онъ, если бъ вдругъ продать все мое имѣнье, все, чтоб у меня есть: и домъ бабушки, и деревни, все, все, даже двухъ бульдоговъ, и обратить все это въ капиталъ,— сколько бы вышло? Я думаю— страшная сумма?.. за миллионъ хватить, куды! за пять миллионовъ?..“ или: „Ну, а если бъ весь этотъ капиталъ размѣнять на золото, на червонцы, какъ бы велика вышла куча?.. и думаю, мало-мало, что ни съ эту комнату...“ и пр. Часто мысли его прерывались на самомъ интересномъ мѣстѣ появленіемъ кого-нибудь изъ пріятелей, чаще всего Гвоздиковымъ и Черницкимъ. Нослѣдній, узнавъ, что Накатовъ завтракаетъ съ нѣкоторыхъ поръ по-английски—ростобфомъ, котлетами и портвейномъ, является каждое утро; визиты его не были впрочемъ продолжительны; онъ входилъ въ кабинетъ хозяина, пожил-малъ ему руку, потомъ завтракалъ, снова пожилалъ хо-зяину руку, говорилъ: „прощаи!“ и йхалъ не медли ни ми-нуты. По появленія Гвоздикова не ограничивались завтракомъ и продолжались съ утра вплоть до поздней ночи, такъ что даже надоѣли Накатову.

Что за странный человекъ былъ въ самомъ дѣлѣ этотъ

— 96 —

маленький Гвоздиковъ! Чего онъ юлилъ? Чего искалъ и
добивался.—рѣшительно нельзя было понять. Отецъ его,
богатый купецъ-откупщикъ, давалъ ему много денегъ;
была у нето и семья, и свой кругъ, — нѣтъ, Гвоздиковъ
никакъ не уживался тамъ, гдѣ ему хорошо было. Онъ
имѣлъ необъяснимую страсть знакомиться безъ всякой ви-
димой цѣли, такъ себѣ, любилъ знакомство для знаком-
ства; онъ, правда, замиралъ и чувствовалъ біеніе сердца,
когда удавалось ему заговорить съ графомъ или княземъ,
но въ то же время біеніе сердца и замираніе чувствовалъ
онъ и при встрѣчѣ съ французскими и русскими акте-
рами, съ литераторами и художниками. И главное то
странно, что чѣмъ болѣе щелкали его эти знакомые, при-
вязанность его къ нимъ усиливалась. Какъ женщины из-
вѣстнаго разрѣда, онъ любилъ, что его тиранило то, къ
чему онъ чувствовалъ сердечную снабость. Въ пансіонѣ,
куда отдать его отецъ, Гвоздикова чуть было не заколо-
тили товарищи; его взяли изъ пансіона, но Гвоздиковъ
отбивался руками и ногами и рыдалъ по товарищамъ
ровно тридцать дней и тридцать ночей; думали, умретъ
мальчикъ. Съ младенчества онъ былъ пляска и вертлявъ,
какъ маленькая собачонка; въ немъ не было ни ума, ни
образованія, ни веселости, ни такта,—ну, словомъ, ровно
ничего особеннаго, кромѣ развѣ искусства показывать
всѣмъ и каждому свои скверные зубы. Ему такъ часто
удавалось слышать истины, что наконецъ онъ самъ на-
чалъ понимать, до чего долженъ былъ быть несноснымъ,
и со всѣмъ тѣмъ не мотъ никакъ поѣдить въ себѣ не-
счастной страсти совать свой носъ и лѣть, куда его во-
все не спирашивали. Къ то же разгадаетъ послѣ этого, чего
юлилъ, искалъ и добивался юноша съ изумрудными зу-
бами!...

Накатовъ былъ совершенно счастливъ! И лицо его, по-
ходившее прежде на очищенную свеклу, приобнѣжалось
постепенно цвѣтомъ и видомъ къ крупнічатому, недопече-
ному х.т.б.у,—остойтельство, заставлявшее его не отхо-
дить отъ зеркала и принимать всевозможные роды улы-
бокъ и обольстительныхъ выражений. Наконецъ насталъ
счастливый день, назначенный Бондаревскимъ, чтобы
Тхать къ княгинѣ Зинзивегой. Съ ранняю утра поднялась тревога по всему дому, несмотря на старанія Накатова показывать людямъ снокойную, неспонjenную достоинства физіономію. Въ двѣнадцать часовъ явился Олиье.

— 97 —

Платье, действительно, оказалось такимъ, какъ совѣто-
валъ Бондаревскій: пышныя формы Накатова выказыва-
лись въ нешъ такъ же четко, какъ груда архузовъ, на-
крытая мокрымъ полотномъ. Къ часу Накатовъ былъ уже
совсѣмъ готовъ.

Оставшись одинъ, онъ вышелъ въ гостиную, оглянулъ
себя еще разъ съ головы до ногъ, взялъ пляшу и при-
близился на цыпочкахъ къ трюмо. Расшаркавшись нѣ-
сколько разъ сряду и пробормотавъ привѣтствія, посреди
которыхъ вырывались слова: „княгиня!“ „княжна!“, На-
катовъ подырыгнулъ кверху и произнесъ, трепля себя
ласково по правой щекѣ: „Ммм... дрянь, дрянь, соблазни-
тель... седюкторъ! мм...“ Такъ продолжалось до половины
второго. Но тутъ восторженное настроеніе духа начало
постепенно измѣнять Накатову. По мѣрѣ того, какъ ча-
совая стрѣлка приближалась къ двумъ,— часу отправленія,
часу, когда въ первый разъ предстояло ему представиться
въ аристократическую гостиную княгини Зинзивѣевой,—
имъ начинало овладѣвать какое-то лихорадочное безпо-
кость, такъ что когда ударило два часа, и почти въ
то же время раздался на лѣстницѣ звонокъ, возвѣстивший
пріѣздъ Бондаревскаго, Накатовъ почувствовалъ внезапно
такую слабость въ желудкѣ и колѣныхъ, что долженъ
былъ прислониться къ дивану, чтобы удержаться на но-
гахъ...

## Х.
# У княгини Зинзивѣевой.

Вотъ уже восемь лѣтъ, какъ княгиня Зинзинѣева и ея
дочка не пропускаютъ пи одного бала дворянскаго со-
бранія, пи одного вечера, растутъ или обѣда; рѣшительно
не было нового спектакля, гуля, празднества и бене-
фиса, гдѣ бы не бросались въ глаза могучія, крутия
формы старой княгини и фальшивыя букли, перехвачен-
ныя пышнымъ кружевнымъ чепцомъ съ лэркими цвѣтами,
и рѣдомъ съ ними обѣлокрое, блѣдное, но миловидное
личико молодой княжны.

Княжна, несмотря на свои двадцать пять лѣтъ, умѣла
еще довольно искусно сохранить всю виѣшнюю грацію и
наивность молоденькой дѣвушки; правда, ночи, проводи-
мыя на балахъ, почти каждыя сутки, въ продолженіе
восьми лѣтъ, утомили ея свѣтлые, голубые глазки, обо-

Сочиненіе Л. В. Григоровича. Т. II.

7

— 98 —

значали на висках желтоватыя, прозрачныя тѣни, "но и
это, какъ увѣрили очень многіе, придавало ея лицу что-
то страстно-мечтательное и „интересное". Первые дебюты
ея въ свѣтѣ были блистательны. Никто не танцовалъ такъ
графіозно и просто; никто такъ очаровательно не пѣлъ
новыхъ романсовъ Loisa - Pujet и Варламова; ея гибкій
стать былъ всегда безукоризненно зашированъ; свѣжій,
тонкій башмачокъ обтягивалъ ея стройную ножку... чего
же больше? Ей аплодировали, ею восхищались всѣ без-
условно, кромѣ, разумѣется, маменекъ, ловившихъ жени-
ховъ своимъ дочкамъ. Три поколѣнія корпетовъ и пра-
порщиковъ истратили запасъ вздоховъ, любезности и остро-
умія. Успѣхи эти подали старой княгинѣ такія сильныя
надежды въ будущемъ, что, рѣшившись было отправиться
въ деревню послѣ смерти мужа, оставившаго ей тысячу
заложенныхъ душъ и триста тысячъ долги, — она вдругъ
перезаложила свои помѣстья, отдѣлала великолѣпно цѣ-
лый бель-этажъ и осталась въ Петербургѣ. Она была увѣ-
рена, что ничто теперь не можетъ препятствовать найти
дочери знатнаго и богатаго супруга. На этомъ основаніи
пошли балы да вечера. Княгиня, не входившая до этого
времени ни во что, не занимавшаяся рѣшительно ничѣмъ,
кромѣ туалета, вскорѣ увидѣла, что сильно ошوبлась въ
своихъ предположеніяхъ и соображеніяхъ. На дѣлѣ ока-
зывалось, что корнеты и прапорщики умѣютъ только взды-
хать, любезничать, танцовать, восхищаться и ужинать;
мало-по-малу она увѣрилась, что всѣ они по большей ча-
сти люди безъ вкуса и такта, ибо для супружескаго сча-
стія предпочитали искусству пѣть романсы, стройному
стану, тоненькой ножкѣ и благозвучному имени, — кого
угодно и что угодно, лишь бы находился при этомъ ка-
питалъ или незаложенные души. Годы шли между тѣмъ
за годами, имѣнье княгини разстранвалось, дѣла запутн-
вались... Но княгиня, къ счастію, принадлежала къ числу
тѣхъ смертныхъ, которые какъ бы закаляются въ неуда-
чахъ и энергія которыхъ возрастаетъ по мѣрѣ усиленія
препятствій; каждая новая неудача заставляла ее, каза-
лосы, преслѣдовать съ большейю настойчивостью свою цѣль;
въ три-четыре года она пріобрѣла такія тонкія познанія
въ практической жизни, что нашла средства поддержи-
вать хоть наружный блескъ своего дома. Дочка тѣмъ вре-
менемъ продолжала танцовать и шнуроваться; она жила
какъ птичка, находя вокругъ себя все нужное и готовое

— 99 —

для жизни; она была въ полной увѣренности, что повара,
музыканты, дорогая мебель, лошади и экипажи соста-
вляютъ такую же естественную принадлежность как-
даго дома, какъ плоды на деревьяхъ, цвѣтъ—на поляхъ
и въ оранжереляхъ. Наконецъ, практическія свѣдѣнія ста-
рой княгини, вынуждаемыя и изощряяемыя обстоятель-
ствами, приняли такие широкіе объемы, что сдѣлались
замѣтными; въ свѣтѣ, гдѣ жила она, ничто не усколь-
заетъ; даже взгляды и леткія, почти неуловимыя движе-
нія, имѣютъ тамъ сильный смыслъ и значеніе. Вскорѣ,
при появлении княгиня и ея дочки, стали шептаться; по-
сѣдняя очевидно начинала танцевать меньше и меньше;
ей минуло уже двадцать пять лѣтъ. Это обстоятельство
произвѣло два послѣдствія: княгиня, видя безликую, вѣр-
ную погибель своихъ надеждъ, закрыла глаза и приня-
лась действовать съ отчаяніемъ человѣка, идущаго на
приступъ; на лицѣ дочки невольно начало проглядывать
досадливое выраженіе... Въ такомъ-то положеніи находи-
лась княгиня, когда Бондаревскій выпросилъ у нея позво-
леніе представить Накатова...

Въ небольшой гостиной, довольно изящно убранной
цвѣтами и условными бездѣлушками всѣхъ гостиныхъ из-
вѣстнаго разряда, передъ большимъ зеркаломъ стояла
княжна; она безпечно поправила складки двухличневаго
шелковаго платья, перевязала бантъ галстука, оглянула
себя со всѣхъ сторонъ и, сдѣлавъ маленькую гримасу,
подошла къ столу, гдѣ были разбросаны журналы и нѣ-
сколько новыхъ романовъ; не досмотрѣвъ модныхъ карти-
нокъ, лежавшихъ тутъ же, она отбросила ихъ въ сторону,
подошла къ роялю и, съ видомъ неотразимой скуки, на-
чала наигрывать новую польку. Дверь растворилась и по-
касалась княгиня, сопровождаемая горничной съ карто-
номъ въ рукахъ.

Княгипя Зинзільева, несмотря на свои пятьдесятъ
лѣтъ, была еще то, что называютъ — женщина свѣжая,
видная; большого роста, она распространялась еще больше
въ ширину; какъ ни были полны ея щеки, губы и под-
бородокъ, они все-таки не могли затопить окончательно
тонкихъ чертъ лица, нацоминавшихъ очень красивую на-
ружность.

— Это вы, maman? спросила княжна, переобирая кла-
виши и не поворачиваясь къ ней лицомъ.

— Да, другъ мой... уфъ! какъ устала! произнесла кня-

7*

— 100 —

гнила, переваливалась какъ утка съ ноги на погу и при-
глаживая волосы,—уф!¹

Тутъ она тяжело опустилась на диванъ и, взявъ изъ
рукъ горничной картопку, углуоплась въ разсматривание
всевозможныхъ цѣтокъ и лентѣ.

Княжна насмѣшливо слѣдила за каждымъ ея движе-
ніемъ.

— Посмотри, Соня, какая прелесть, продолжала ста-
руха, протягивая мощную свою руку съ зонернымъ буке-
томъ искусственныхъ незабудокъ, —c'est tout-à-fait distin-
gue... Я лучше ничего не могла найти у мадамъ Споль...

Княжна взглянула изъ-за плеча на мать, быстро на-
клюпилась къ роялю, взяла сильный аккордъ и спросила
разсѣянно:

— Что мы сегодня дѣлаемъ?

— Ахъ, батюшки!.. что это ты, ma chère, развѣ забыла,
что сегодня балъ у Ниловскихъ?.. возразила княгиня, при-
ставляя незабудки къ облой атласной лентѣ и наклоняя
на-бокъ голову.—До бала надо еще захать въ Большой
театръ, присовокупила она, — говорятъ, интересный спек-
такль, много будетъ... Ахъ, посмотрі, другъ мой, какъ
мило, прелесть, charmant!.. вотъ бы тебя падѣть сегодня,
Соня... ахъ, кстати (тутъ обратилась она къ горничной),
была мадамъ. Набьюсьеръ?..

— Нѣтъ-съ...

— Сю же минуту поѣзжай къ ней: скажи, чтобы платѣе
княжны готово было къ пяти часамъ...

Горничная вышла. Княгина отодвинула картонку и,
охая, развалилась на диванъ.

— Ужъ ты, Соничка, будь какъ можно милѣ сегодня...

— Что такъ? насмѣшливо перебила княжна.

— У Ниловскихъ вѣрно будетъ графъ Боркинский, ma
chère...

Княжна проворно повернулась къ матери; блѣдныя ея
щеки ярко вспыхнули.

— Ужъ вамъ пятьдесятъ лѣть, маман, сказала она
довольно рѣзко, — а у меня воображеніе не такъ пылко,
какъ у васъ...

— Ахъ, Доже мой, ma chère, да что жъ я такое ска-
зала? ну, не онъ, такъ будутъ другие... comme c'est ridi-
cule!.. à propos... вѣдь, кажется, сегодня Бондаревскій
хотѣлъ представить намъ Пакатова?..

— Да... кажется...

— 101 —

Княгиня окинула быстрымъ взглядомъ дочь.

— Повернись на минуту ко мнѣ, Соня, сказала она.

— Что вамъ угодно?

— Да, это платче очень тебя къ лицу; я замѣтила, къ тебе вообще идутъ свѣтлые цвѣта... А знаешь, прибавила она, какъ бы въ разсѣянности, — говорить, этотъ Накатовъ очень богать...

— Но страшно глупъ! замѣтила княжна, принимаясь снова перебирать главиши.

— Но двѣсти тысячъ доходу, другъ мой, замѣняютъ очень многое, покусилась сказать медовымъ голосомъ княгиня.

Княжна опрокинулась на спинку стула и залилась звонкимъ смѣхомъ.

— Что ты? разумѣется, двѣсти тысячъ въ годъ замѣняютъ очень многое, повторила старуха.

— Вѣрю, вѣрю... вымолвила дочь. — М-me Накатовъ! М-me Накатовъ! продолжала она, смѣлись громче и громче.

На лѣстницѣ послышался звонокъ.

— Это онъ! воскликнула старуха, поспѣшно приподымаясь на ноги. — Соня, Соничка!.. Бога ради, продолжала она, становясь почти на колѣни передъ дочерью, — Бога ради, будь умна... если ты только хочешь что - нибудь слѣлать для своей матери... если ты только любишь меня...

На лѣстницѣ послышались шаги. Княжна судорожно встала съ своего мѣста, выразительно взглянула на мать, но почти въ ту же минуту лицо ея смѣчилось; она подошла къ креслу и опустилась туда съ видомъ тяжелой рѣшимости. Княгиня въ это время успѣла уже приподнять портьеру, бросить картошь и ленты въ сосьднюю комнату; потомъ кинулась она на кушетку и схватила въ руку батистовый платокъ. Все это было дѣюмъ секунды.

Макей доложилъ о пріѣздѣ Накатова и Бондаревскаго. Ища обѣхъ дамъ приняли самое пріятное, безпечное выражение.

Краснѣя и бѣднѣя, вошелъ Накатовъ въ гостиную княгини Зинзивѣевой, осуществлявшую для него идею общества, ему незвѣстнаго, о которомъ онъ едва смѣлъ мечтать; и вотъ двери этого общества растворились передъ нимъ: онъ будетъ знакомъ съ княгиней Зинзивѣевой!.. будетъ раскланиваться съ ней на Невскомъ, въ вилу всѣхъ, будетъ входить къ ней въ ложу. „И былъ вчера у княгини Зинзивѣевой!“... „Мнѣ говорила это княгиня

— 102 —

Зинзивѣева!" „Я ёду вечеромъ къ княгинѣ Зинзивѣевой!" Мысли Накатова терялись, сердце его словно хотѣло выпрыгнуть.

— Княгиня, честь имѣю представить вамъ моего друга Накатова, сказалъ Бондаревскій, взявъ его за руку и въ то же время взглядывая на княжну.

Та усмѣхнулась.

— Мм... мм... м... пробормоталъ сквозь зубы Накатовъ, почтительно опуская глаза и перенося двадцать разъ сряду свою шляпу изъ одной руки въ другую.

— Княжна, м-г Накатовъ! произнесъ Бондаревскій, обращаясь къ дочери.

— Мм... мм... м... пробормоталъ снова Накатовъ, вспыхивая мгновенно, какъ петергофская и.пюминація.

Княжна граціозно поклонилась Накатову и подала руку Бондаревскому.

— Очень пріятно съ вами познакомиться, м-г Накатовъ, начала старуха, окидывая его проницательнымъ взглядомъ, — я была когда-то очень хорошо знакома съ вашей бабушкой.

— Мм... мм... м... княгиня... княгиня... мм... повторилъ Накатовъ, переминая шляпу.

Онъ взглянулъ на Бондаревскаго, опустилъ шляпу на колѣни и тотчасъ же вытянулъ ноги, положивъ ихъ одну на другую. Бондаревскій подогнулъ ноги и поставилъ шляпу на полъ; Накатовъ мгновенно поставилъ шляпу на полъ и подогнулъ ноги. Княжна и Бондаревскій переглянулись снова.

— Мы однакожъ, княгиня, явились, кажется, вовсе не-кстати, сказалъ Бондаревскій, придвинąсь къ старухѣ,— мнѣ показалось, что ваша карета у крыльца...

— Да, княгиня, я видѣлъ вашу карету, прибавилъ Накатовъ, также придвинąлись къ старухѣ.

— Нѣтъ, мы сегодня дома; я зѣдила кой-куда и не велѣла откладывать... Вечеромъ мы не будемъ дома: балъ у Ниловскихъ; но прежде мы еще заѣдемъ въ Большой театръ: сегодня балетъ; я очень люблю балеты...

— Княжна, вы не забыли, что обещали мнѣ вторую кадрильę у Ниловскихъ? спросилъ Бондаревскій.

— Нѣтъ, по, пожалуйста запаситесь любезностію, чтобы заставить меня забыть первую кадрильę, которую я танцую съ...

— Знаю, знаю... /

— 103 —

Бондаревскій поклонился.

— Вы не знаете, княгиня, проñсшествія, которое слушалось съ Lise Ниловской на прошлой недѣлѣ? спросилъ онъ.

— Ахъ, нѣтъ, скажите пожалуйста, что такое? elle est si espiègle cette Lise...

— Вы слышали, княжна?

— Нѣтъ... скажите...

— Часовъ въ восемь вечера, приказываетъ она заполить двумѣстными сани... вы знаете, ея страсть кататься по ночамъ... Не помню гдѣ, на Невскомъ ли, или на Литейной, замѣчаетъ она, что за нею следуютъ чьи-то сани...

— Oh! mais c'est tout un roman!.. я узнаю въ этомъ. لسْوُبٌ هِيَ نِعْمَةُ اللَّهِ، وَيَصْبِرْ فِيهِ وَلَا يَعْضُلْ فِيهِ..

— Она приказываетъ кучеру йхать скорѣе; смотрить, сани за нею... она не взяла съ собой лакея, нужно замѣтить... Вдругъ, на поворотѣ въ какую-то улицу, сани выравниваются съ нею côte à côte, и молодой человекъ, закутанный въ шинель, начинаетъ идْьяснаться съ нею... заговариваетъ о томъ, о семъ, о морозѣ наконецъ и предлагаетъ ей свою шубу...

— Что вы!

— Я васъ увѣряю, княгиня... Лиза Ниловская сначала смѣялась съ минуту, потомъ, мало-по-малу, ветупила въ разговоръ... а тамъ предложила ему йхать за нею и проводить ее до дому...

— Ah! mais c'est une horreur!.. неужели это правда?

— Послушайте же, чѣмъ все это кончилось!.. c'est le plus curieux de la chose... она сама мнѣ разсказывала... молодой человекъ йдеть за нею... Она просить его волы въ домъ.

— Неужто!

— Серьезно... И—какъ бы вы думали? — представляетъ его мужу, можете вообразить положеніе обѣдаго предлагателя услугъ... Мужъ, разумѣется, принялъ дѣло въ шутку, посмѣялся надъ нимъ, и все обошлось какъ нельзя лучше.

— Мнѣ, право, очень жаль этого обѣдаго молодого человека, замѣтила княжна.

— Вотъ еще есть кого жалѣть, ma chère, произнесла княгиня, — за дѣло... Какъ можно делать такія вещи?.. хорошо, что такъ кончилось... oh! elle n'en fait jamais d'autres!.. Ну, а что съ ея сестрою Julie?..

— 104 —

— Онять новая пассія... теперешній предметъ faute de
mieux, какой-то черкесь; она каждое воскресенье ёздить
въ одно мѣсто, чтобы его видѣть...

Бондаревскій имѣлъ всегда наготовъ нѣсколько подоб-
ныхъ исторій, которыми нарочно запасался для маменекъ
и тетушекъ, — заботливость, вознаграждавшая его боль-
шимъ расположеніемъ съ ихъ стороны; какъ опытный че-
ловѣкъ, онъ добивался всѣми силами этого расположенія,
зная, что оно служило лучшимъ проводникомъ къ дости-
женнію нѣкоторой свободы и кредита подлѣ племянницъ
и дочекъ. Княжна Зиновѣева воеме не нравилась Бон-
даревскому, но онъ все-таки старался разыгрывать передъ
нею роль поклонника,— роль, которую принималъ онъ рѣ-
шительно передъ всѣми барышнями, для того, чтобы хоть
сколько-нибудь оживлять отношенія, существующія между
молодыми людьми и двѣвушками на балахъ и въ гости-
ныхъ.

— Я не понимаю, какъ можно ёхать на балъ или ве-
черъ безъ всякой цѣли, говорилъ всегда Бондаревскій,—
я ни въ кого не влюбленъ, и сердце мое совершенно
спокойно, но по крайней мѣрѣ все-таки приятнѣ знать,
что тебя ждутъ на балѣ, что на тебя немножко разсчи-
тываю!..

Пользуясь удобнымъ слушаемъ, онъ разсказалъ княгинѣ
всѣ текущія новости, слышанныя имъ наканунѣ. Княгиня
была очень довольна; княжна смѣлась. Накатовъ, не
зная тѣхъ лицъ, о которыхъ шла рѣчь, ничего не пони-
малъ; но это несколько не мѣшало ему хитро улыбнуться
и щурить глазки каждый разъ, какъ хозяйка дома обра-
щалась къ нему. Въ остальное время онъ не спускалъ
глазъ съ Бондаревскаго, старалась перенять каждую его
позу, каждое движеніе; онъ вообще чувствовалъ себя очень
неловко, несмотря на внутреннее восхищеніе, возбуждае-
мое въ немъ присутствіемъ князей. Накатова терзали
дѣбъ мысли: „Что можетъ быть глупѣ моей фамилии... На-
катовъ! думать онъ, косясь на пріятеля и улыбаясь княз-
нѣ. — Хоть бы баронъ Накатовъ, все бы благозвучнѣе...
гѣдѣ вотъ въ Германіи, говорить, продаютъ графства и
баронства... чего бы, кажется, не далѣ въ эту минуту за
графа!.. да вотъ еще проклѣтый этотъ французскій языкъ...
оно, конечно, съ монѣ состояніемъ, съ миллионами не
обѣда... но все какъ-то неловко... но-русски рѣшительно
не знаешь, что сказать дамѣ... какъ бы я пустился те-

— 105 —

перь съ княжною, если бъ зналъ по-французскі... ахъ,
какъ мила! Боже, какъ мила и очаровательна! весь міръ
можно отдать!.." присовокупилъ Накатовъ, украдкою бро-
салъ страстные взгляды на княжну, живописно сидѣвшую
въ креслахъ.

— Скажите, Бондаревскій, вымолвила княгиня, — что
дѣлается у насъ въ театрѣ?

— Черезъ двѣ недѣли идетъ новый балетъ... Ахъ, ка-
кая прелѣсть, княгиня! — я былъ случайно на репетиціи, —
какія группы, декораціи, — чудо!

— Какъ же это вы не сказали мнѣ прежде!.. я думаю,
теперь невозможно достать бельэтажа: прошлаго года, я
помню, за три недѣли мы едва добились.

Лицо Накатова просіяло.

— Княгиня... если вы позволите... я... я буду очень
счастливъ... имѣю случай доставать билеты, проговорилъ
онъ, поминутно прерываясь.

— Ахъ, merci, m-g Накатовъ, вы меня этимъ очень
обязете.

— О! княгиня, м... м... м... пробормоталъ Накатовъ,
покачивалась на своемъ стулѣ, какъ свая, подмываемая
нотокомъ.

— М-г Бондаревскій, прервала княжна, подходя къ
ролю, — слышали вы новую оперу?.. я отъ нея въ восхи-
щеньи... какъ оригинально? n'est ce pas?..

Она сѣла и начала играть финаль второго дѣйствія
„Графа Ори“, безпрестанно сбиваясь и болтая съ Бонда-
ревскимъ, который столѣ наклонившись за спинкою ея
стула. Накатовъ также было всталъ, но старуха удержала
его подлѣ себя и начала съ нимъ разговоръ, не замѣчал
взглядовъ, бросаемыхъ на нихъ дочерью и Бондаревскимъ.
Минутъ черезъ двадцать, Бондаревскій подошелъ къ кня-
гинѣ съ шляною въ рукѣ; Накатовъ поспѣшно отыскалъ
свою шляну и сдѣлалъ то же.

— Прощайте, княгиня, à ce soir! сказалъ Бондаревскій.

— Княгиня, мм... мм... пробормоталъ Накатовъ, при-
жимая руками шляпу и отвѣшивая низкій поклонъ сна-
чала княгинѣ, потомъ дочери.

— Мы, вѣроятно, будемъ имѣть удовольствіе видѣть
васъ сегодня въ театрѣ, m-g Накатовъ, сказалась старуха,
слегка приподмывались.

— Какъ же, княгиня, мм... вы можете быть увѣ-
рены, что...

— 106 —

— Итакъ, до свиданія! надѣюсь, что вы насъ не за-
будете...

— Помилуйте, княгиня... произнесъ Накатовъ, почти-
тельно наклоня голову и въ то же время косясь назадъ,
чтобы не занутались въ стульяхъ.

Тутъ онъ поклонился еще разъ дамамъ и, выгнувъ мо-
лодецки спину, выворотивъ носки, послѣдовать за Бонда-
ревскимъ.

Какъ только шаги ихъ умолкли на лѣстницѣ, княжна
унала на кушетку и, закрывъ лицо платкомъ, залилась
смѣхомъ. Княгиня посмотрѣла на нее съ видомъ явнаго
неудовольствія и пожала піечами.

— Бондаревскій! другъ мой! какъ мнѣ благодарить
тебя? кричалъ Накатовъ, метаясь какъ угорѣлый въ ка-
ретѣ и не переставая обнимать пріятеля, — это не жен-
щина, это... это ангелъ, божество!.. Да, другъ мой, я мо-
жеть-быть... подумай самъ... у меня огромное состояніе...
что мнѣ съ нимъ дѣлать?.. Послушай, дружокъ, я хочу
жениться...

— О-ге-ге... вотъ оно что! смѣясь возразилъ Бонда-
ревскій.

— Душенька... да... и ты будешь тогда другомъ дома,
просто-таки, живи у меня... все твое!.. Какъ ты думаешь,
пошла бы за меня книжна?

— Ну, братецъ, на это отвѣчать трудно; женщины ка-
призны... а впрочемъ, отчего жъ не пойти... я пошелъ бы
на ея мѣстѣ, отвѣчалъ Бондаревскій, кутая лицо ворот-
никомъ.

— Я просто влюбленъ въ нее до безумія! произнесъ
съ коммunicскимъ жаромъ Накатовъ.—Сегодня увижу ее въ
театрѣ!.. Не будетъ билета... сто, триста, пятьсотъ рублей
за билетъ! И мать, братецъ, то-есть княгиня, отличная
женщина... добрыя, обходительная... А что, большое у нихъ
состояніе?

— Нѣтъ, не очень, отвѣчалъ Бондаревскій.

— Тѣмъ лучше... Эхъ! если объ только она пошла за
меня! все отдамъ ей: на, моль, тѣбѣ, дѣлай, что хочешь!
Стой! стой! закричалъ онъ, дергал за шнурокъ и указы-
валъ кучеру на подъездъ Дюссо,—стой тамъ! Поговоримъ,
душенька, объ этомъ за обѣдомъ... жаль только, что
нельзя собрать пріятелей.

— Не безпокойся, они върно будутъ тамъ и безъ сбора.

— 107 —

— Отлично... я имъ хочу сообщить свой восторгъ... о!
Софи! что-то ты теперь дѣлаешь?

— Смотри, однакожъ, Накатовъ, будь осторожнѣе, за-
мѣтилъ Бондаревскій,—ты разболтаешь и вдругъ ничего
не будетъ... ты этимъ какъ разъ окомпрометируешь дѣ-
вушку... и, наконецъ, меня... вѣдь я представилъ тебя въ
домъ... сдѣлай милость, молчи лучше...

Накатовъ нахмурилъ брови и опустился на подушку на
дно кареты. Карета остановилась у подъѣзда Дюссо.

XI.
Въ театрѣ.

Бѣлостоцкій, Лушкевичъ и Сережа дали себѣ нарочное
елово объдать въ этотъ день у Дюссо. Накатовъ былъ въ
восхищеніи. Несмотря на предостереженія Бондаревскаго,
онъ не утерпѣлъ, однакожъ, чтобъ не сообщить каждому
изъ нихъ порознь (и разумѣется по секрету) о своихъ
планахъ и предположеніяхъ касательно княжны Зинз-
вѣевой; Бѣлостоцкому объявилъ онъ (отведя его въ дру-
гую комнату), что дѣло это уже почти рѣшено, и что со
стороны княгини и княжны пѣтъ никакихъ препятствій;
въ приливѣ искренности, онъ присовокупилъ къ тому,
что надѣется видѣть его у себя другомъ дома, просить
его распоряжаться всѣмъ и даже переѣхать къ нему жить.
Затѣмъ онъ заказалъ блистательный объдѣ. Пока готов-
вили столъ, Накатовъ вѣтѣлъ позвать человѣка и, вынувъ
сто рублей, приказалъ ему немедленно Ăхать въ кассу
Большого театра, разспросить, во-первыхъ, гдѣ должна
была сидѣть княгиня Зинзивѣева, а, во-вторыхъ, достать,
по что бы ни стало, противъ ея ложи бенуаръ. На воз-
раженія человѣка, Накатовъ закрылъ уши указательными
пальцами, затопалъ ногами и, наконецъ, нетерпѣливо мах-
нулъ ему рукою на дверь. Человѣкъ вышелъ.

Къ концу объда посланный вернулся съ билетомъ, по-
рекупленнымъ кассиромъ у какого-то знакомаго афериста.

— Что стоитъ? спросилъ Бондаревскій.

— Ну, вотъ еще вздоръ, mon cher, перебилъ Нака-
товъ.—Осталось что-нибудь? спросилъ онъ человѣка.

Тотъ протянулъ руку съ деньгами.

— Возьми себѣ! сказалъ Накатовъ.

Человѣкъ вздрогнулъ, открылъ ротъ, поклонился и вы-
шелъ.

— 108 —

— Ну, господа, пора, безъ пяти минут семь часовъ, сказалъ Накатовъ,—Ђлемте!..

— Что съ тобою? забылъ развъ, что до балета идетъ водевиль?...

— Нѣтъ, итътъ, мнѣ пора... нужно еще кой-куда за-ѣхать... прощайте!.. пріѣзжай скорѣе, Бондаревскій... на-дѣюсь, господа, вы завернете ко мнѣ въ ложу?..

Проговоривъ все это какъ можно скорѣе, Накатовъ взялъ шляну и стѣлъ въ карету, приказавъ кучеру Ехать какъ можно скорѣе въ Большой театръ. Спектакль еще не начинался; стѣздѣ, какъ это бываетъ обыкновенно къ семи часамъ, былъ въ полномъ своемъ разгарѣ; коридоры театра были залиты публикою, спѣшившего освободиться отъ шинелей, шубъ, давки, шума и тѣснотѣ. Накатовъ былъ очень радъ потискаться между дамами: это доста-вляло ему случай выставлять грудь, поворачиваться боч-комъ и произносить съ пріятной улыбкой, давая дорогу:— „Pardon mesdames... pardon... посторонитесь, господа, дамы идутъ!..“ Съ другой стороны, онъ былъ очень недоволенъ, что не послушался пріятелей и пріѣхалъ слишкомъ рано: подобно многимъ любителямъ театра, онъ держался обык-новенія входить въ залу во время самого представленія, чтобы обращать на себя вниманіе публики, сидѣвшей въ ложахъ. Прежде всего, кокетlichkeit оправдался онъ въ фойе или буфетѣ, потомъ укладывалъ руки наподобіе само-варныхъ ручекъ, выламывалъ спину, запрокидывалъ мо-лодецки голову и, наконецъ, торжественно вступилъ въ залу, дѣлая gros-dos, какъ котъ, у которого щекочутъ за ушами. На этотъ разъ, однакоъ, Накатовъ не рѣшился дождаться начала представленія и вошелъ въ кресла.

Верхніе ярусы ложъ и партеръ были уже почти полны; въ бельтажѣ, бенуарахъ и во второмъ ярусь показывались безпрестанно новыя группы дамъ, блистающихъ кра-сотою или туалетомъ; за ними, въ темномъ углубленіи, сверкали стекла биноклей или выдвигались фигуры муж-чинъ въ черныхъ фракахъ, бѣлыхъ галетукахъ и бѣлыхъ нерчаткахъ. Ослѣнчелый блескъ залы, роскошь туалетовъ, каменьевъ, перьевъ, обнаженныхъ плечъ и рукъ, покрытыхъ драгоцѣнными браслетами, говоръ, шопотъ, хлюанье дверенъ ложъ, звуки инструментовъ, которые на-страниваютъ въ оркестрѣ, даже удушливаи, раскаленная атмосфера залы,— все это производить какое-то страстно оціяляющее, одуряющее дѣятіе, понятное и испытывае-

— 109 —

мое одними лишь привычниками, фанатическими любителями театра.

Накатовъ остановился посерединъ партера и отыскалъ свой бенуаръ, потомъ мгновенно обернулся къ нему спиною и жадно обвелъ глазами бельэтажъ. Княгини Зинзинѣевой еще не было. Увѣрившись еще разъ, что не ошибается, онъ величественно опустилъ бинокли и, сѣднямъ gros-dos, направился прямо къ первому ряду. Тутъ толпилось множество молодежи.

— А! Накатовъ, здравствуй! произнесъ красивый господинъ, въ черномъ фракѣ и обѣломъ жилетѣ, рисовавшійся подъѣ перилъ оркестра.

— Здравствуй, Берестовъ.

— Тебя что-то давно не видать въ театрѣ, сказалъ Берестовъ.

— Некогда, братецъ; я бы, признаться, и сегодня не приѣхалъ, если бъ... мм... м... пробормотать Накатовъ, направляя бинокль къ пустой ложѣ Зинзинѣевой.

— А! вотъ оно что! понимаю! возразилъ тотъ, обращаясь мгновенно въ ту сторону, куда смотрѣлъ пріятель.

— Нѣтъ, братецъ, ей-Богу, не то, что ты думаешь... я приѣхалъ повидаться, для одного дѣла, съ книгиней Зинзинѣевой... произнесъ Накатовъ съ комischескою важностью.

— Ба! давно ты съ нею знакомъ?..

— Да... я съ нею... знакомъ...

Сказавъ это, Накатовъ приблизился къ толпѣ молодыхъ людей, слѣдившихъ съ изступленнымъ, жаднымъ любопытствомъ за всѣми движениями занавѣси и переглядывавшихся съ литерною ложею налѣво, изъ которой выглядывало множество суетливыхъ головъ, не спускавшихъ также глазъ съ завѣтнаго угла занавѣси, гдѣ поминутно показывались: то бѣленькая, тоненькая ручка, то ловко выгнутая ножка, обутая атласнымъ башмачкомъ и обутаятая трико, то высовывалась хорошенькая головка, убранная цвѣтами, или сверкали быстрые, плютовскіе глазки. Каждый разъ, какъ это случалось, толпа внизу, точно такъ же, какъ литерная ложа, приходила въ необыкновенное волненіе; всѣ бинокли обращались мгновенно въ ту сторону, и часто пальцы, державшіе бинокли, опускались книзу, или поднимались кверху наподобіе телеграфическихъ знаковъ, что заставляло хорошенькую головку, показавшуюся въ углу, то прятаться за занавѣсъ, то высовываться еще болѣе; нерѣдко, когда восторгъ молодыхъ

— 110 —

людей доходилъ до своего предѣла, на мѣстѣ хорошень-кой головки показывалось вдругъ круглое, опухшее лицо, съ густыми бакенбардами и крупнымъ носомъ, — обстоятельство, которое тотчасъ же перемѣняло ихъ радость въ негодованіе, и особенно сердившее одного господина, высокаго роста, въ черномъ сюртукѣ, застегнутомъ до верху, золотыхъ очкахъ и гладко остриженнаго, который, казалось, былъ старостою господъ „театраловъ“.

— Господа! сказалъ господинъ въ золотыхъ очкахъ, обращались къ толпѣ и указывая на Накатова, — вотъ еще одинъ. Накатовъ, пожалуйста, шикайте какъ можно больше Ласточкиной... будете шикать?..

— О! князь, съ величайшимъ удовольствіемъ... вы знаете, я всегда радъ...

— Et demain, venez diner chez moi... сказалъ князь.

— Извольте, извольте...

Въ то время, какъ происходило все это, Берестовъ обошелъ вторую половину перваго ряда, гдѣ находилось также много знакомыхъ Накатова, и каждому изъ нихъ пошепталъ что-то на ухо. Вскорѣ цѣлая толна окружила Накатова, пользовавшагося каждымъ взглядомъ, обращеннымъ на него, чтобы направлять бинокль на ложу княгини Зинзивѣевой.

— „Кого это ты поджидаешь, Накатовъ?“ — „Что ты все туда смотришь?“ — „Что такое, братецъ?“ — „О, злодѣи! Върно какая-нибудь интрига!..“ посыпалось со всѣхъ стонъ. На всѣ эти вопросы Накатовъ отвѣчалъ, принявъ сначала разсѣянный и безпечный видъ: — „Нѣтъ, братецъ... тутъ должна быть сегодня княгиня Зинзивѣева... мнѣ нужно ее видѣть... пужно ей сообщить кое-что...“

Наконецъ, за занавѣсью послышался звонокъ: два сухіе удара палочки раздались на пульпитрѣ капельмейстера, оркестрѣ грянулъ увертюру, и публика заколыхалась, спѣша убираться по своимъ мѣстамъ. Въ корни юрѣ Накатовъ встрѣтилъ Бондаревскаго и остальную компанію, которая увлекла его, какъ онъ ни отонвался, въ литерную ложу къ „театраламъ“. Такъ какъ въ этой ложѣ происходили рѣшительно тѣ же продѣлки, та же „стрѣльба“ (выразеніе, означающее на парѣчіи театраловъ смотрѣнье въ завѣтный уголъ, или изъ завѣтнаго угла на нихъ), что и въ первомъ ряду, — упоминать о нихъ было бы совершенно лишнее. Накатовъ просидѣлъ тутъ всю русскую пьесу, и только когда раздалась увертюра передъ балетомъ, спу-

— 111 —

стился внизъ и усёлся съ Лушкевичемъ и Бондаревскимъ
въ бенуаръ.

Балетъ начался; сальвы рукоплесканій и браво! огля-
сили залу. Накатовъ ни на что не обращалъ вниманія и
разъ только, взглянувъ с лучайно на господина съ золо-
тыми очками, который яростно хлопалъ и неистово ши-
калъ въ одно и то же время,— принялся ему вторить.
Онъ не спускалъ бинокля съ пустой ложи, не взирал на
увѣщанія Бондаревскаго, увѣрявшаго, что онъ такимъ
образомъ скоро обратить на себя вниманіе. Вдругъ На-
катовъ побагровѣлъ и вздрогнулъ: княгиня Зинзивѣева и
дочка ея показались прямо противъ него въ бельэтажѣ.

— Помилуй, братецъ, перестань, что ты дѣлаешь?.. го-
ворилъ Бондаревскій, поспѣшно уходя въ глубину бенуара
и дергал Накатова, который высовывался виередъ, ста-
раясь всячески обратить на себя вниманіе княгини, чтобы
ей поклониться.

Накатовъ откинулся на спинку креселъ, раздулъ щеки,
вздрагивавшія отъ удовольствія, и принялся разсѣянно
глядѣть на сцену.

— Послушайте, Накатовъ... я, однакожъ, выйду... мнѣ
нужно зайти въ одну ложу, сказалъ Бондаревскій, видя,
что увѣщанія его действуютъ на слишкомъ короткое время.

— Ну, вотъ! я это зналъ!.. ничего не хочешь для меня
сдѣлать... ради Бога, останься.

— Нѣтъ, нельзя; я приду.

Накатовъ взглянулъ снова на княжну и, паклонившись
къ уху Лушкевича, началъ повѣрять ему тайну, сообщен-
ную Бѣюстоцкому у Дюссо, то-есть, что уже свадьба его
ночти рѣшена и нѣтъ никакихъ препятствій со стороны
родственниковъ невѣсты. Первое действіе приближалось
къ концу, когда вернулся Бондаревскій.

— Ну, вотъ, Накатовъ, направилъ ты свой бинокль на
одну точку, да ужъ больше ничего и не видишь, сказалъ
онъ, стараясь отвлечь его вниманіе въ другую сторону,—
ты бы лучше поглидѣлъ хоть разъ направо...

— А что такое? что?..

— Да то, что Клара Петровна не спускаетъ съ тебя
глазъ во все время спектакля.

— Гдѣ?.. какъ!.. гдѣ?.. ахъ, ахъ! вотъ она...

— Ещё-Богу, не спускаетъ глазъ, продолжалъ Бонда-
ревскій, кусая губы,—посмотри самъ.

— И въ самомъ дѣлѣ, проговорилъ Лушкевичъ.

— 112 —

Накатовъ покачнулся на стулѣ, взялъ руки обоихъ
пріятелей, закрылъ глаза и произнесъ нѣжнымъ голосомъ:

— Merci, merci...

— Да за что жъ ты благодаришь?..

— Нѣтъ, братецъ, я вѣдь такъ только... ахъ, какая
прелестная женщина!.. Кто съ нею сидить?.. ба! да это
Нальмира! вотъ прекрасно! старался знакомая...

— Да, онъ недавно подружились.

— Очаровательная женщина! прелесть! ну, просто ари-
стократка... Но, нѣтъ, нѣтъ, господа! посмотрите, одна-
кожъ, въ ней есть что- то такое... взгляните, Бондарев-
скій, на княжну, а? какова? вѣдь просто ангелѣ!.. Послу-
шай, душенька, прибавилъ онъ, паклонившись къ уху
Бондаревскаго,— я думаю, ничего, если я въ антрактѣ
заверну къ княгинѣ въ ложу... я думаю, этого даже тре-
буетъ учтивость?..

— Разумѣется; ты съ ними знакомъ...

— Merci, merci...

Кончилось первое дѣйствіе; публика рипулась изъ залы.
Накатовъ и его пріятели вышли изъ бенуара; первый под-
нялся по лѣстницѣ и направился нерѣшительно по ко-
ридору бельэтажа.

— Ты знакомъ съ княгиней Зинзивѣевой? Хочешь, зай-
демъ къ нимъ въ ложу... говорилъ онъ каждому попа-
давшемуся навстрѣчу пріятелю.

Но такъ какъ никто изъ пріятелей не изъявилъ осо-
беннаго желанія, Накатовъ вскорѣ очутился одинъ передъ
ложей. Но тутъ овладѣла имъ вдругъ такая неловкость,
что онъ вѣроятно вернулся бы назадъ, если объ не встрѣ-
тилъ Берестова.

— Куда ты? къ княгинѣ Зинзивѣевой? спросилъ Бе-
рестовъ.

Вопросъ этотъ заставилъ Накатова войти въ ложу.
Княгиня Зинзивѣева приняла его довольно прибѣтливо;
княжна ласково кивнула ему головою. Несмотря на то,
неловкость и емуценіе Накатова пимало не уменьші-
лись; несмотря на всѣ успія казаться развязнымъ, онъ
чувствовалъ, что находится въ положеніи человѣка, про-
валившагося сквозь потолокъ и попавшаго посреди со-
вершенно чуждыхъ ему людей. Къ счастію, увертюра, раз-
давшаяся почти въ то же время, выручила его изъ пытки.
Онъ поспѣшно раскликанялся съ дамами и вышелъ изъ ложи;
въ коридорѣ попался ему Бондаревскій.

— 113 —

— Куда же ты дѣвался, Накатовъ? я ищу тебя по всему театру...

— А я, братецъ, былъ у княгини Зинзивѣевой, громко, во всеуслышаніе, произнесъ Накатовъ.

— А! пу, а я вотъ зачѣмъ искалъ тебя: Клара Петровна непремѣнно же лаетъ съ тобою познакомиться и просила меня представить тебя...

— Не можетъ быть! чтò ты?.. нойдемъ, нойдемъ, я очень радъ.. очаровательная женщина!.. нойдемъ къ ней въ ложу...

— Пожалуй... по я бы тебя не совѣтовалъ.

— Отчего?

— А княгиня Зинзивѣева?

— Такъ что жъ?

— Если бъ ты не былъ сейчасъ въ ея ложѣ, другое дѣло; но теперь, согласись, какъ-то неловко... княгиня можетъ тебя увидѣть въ ложѣ Клары Петровны... ее всѣ знаютъ...

— Правда; пу, такъ когда же? нетерпѣливо спросилъ Накатовъ.

— Откладывать незачѣмъ; сегодня же, тотчасъ послѣ театра, прямо нойдемъ къ пей чай шить; она такъ вирочемъ и просила...

Накатовъ чуть не бросился на шею Бондаревскому; во все продолженіе второго дѣйствія онъ не переставалъ глядѣть то на Клару Петровну, то на княжну. Клара Петровна начинала уже сильно занимать нашего героя. Какъ только кончился спектакль, Накатовъ бросился въ коридоръ, надѣлъ шубу, шляпу и расположился у самой двери. Сильно забилось сердце его, когда онъ увидѣлъ Клару Петровну и Пальмиру, спускавшихся по лѣстницѣ; онъ кинулся-было очищать имъ дорогу.

— Pardon, monsieur... раздалось позади его. Накатовъ обернулся и обомѣлѣлъ: рядомъ съ нимъ стояли княжна Зинзивѣева и ея матушка, поддерживаемая гайдукомъ.

— Господа, мѣсто, пожалуйста, пропустите дамъ, сказа- залъ Накатовъ, отслоняя спиною толпу.

— Марсі, м-р, мERCі, вотъ нашъ человекъ, сказала княжна, подходя къ другому гайдуку, который тотчасть же нагнулся къ ея ногамъ съ бархатными ботинками, опушенными горностаемъ. Княжна протянула узеньку свою ножку и, откинувъ локоны, обратилась къ матери, стоявшей уже въ шубѣ. Накатовъ взглянулъ на ножку

Сочиненіа Д. В. Григоровіча. Т. II.

8

— 114 —

княжны и обмеръ; все разомъ помутилось въ глазахъ его; онъ мысленно цѣловалъ эту ножку и минуту цѣлую простоять въ какомъ-то опьянѣніи; когда онъ поднялъ голову, княжны уже не было; передъ нимъ стоялъ Бондаревскій.

Минуту спустя, оба ѣхали къ Кларѣ Петровнѣ.

— Съ кѣмъ теперь Клара Петровна? спросилъ Накатовъ, подымаясь по нарадной лѣстницѣ гостиницы Кулона.

— Ни съ кѣмъ, отвѣчалъ Бондаревскій. — Если объ было иначе, она върно не жила бы у Кулона... Она, нечего сказать, теперь въ довольно плохихъ обстоятельствахъ; жаль: женщина отличная... я ее чрезвычайно люблю...

— Что говорить, что говорить, чудная женщина! та-кихъ женщинъ мало въ Петербургѣ... Скажи, пожалуйста, она вѣдь, кажется, говоритъ по-французски?

— Какъ же, и очень порядочно...

— Э! произнесъ Накатовъ, замедляя шагъ, — послушай, сдѣлай мнѣ дружбу...

— Что такое?

— Говори ст ней по-русски.

— Хорошо, хорошо...

Накатовъ вошелъ въ переднюю Клары Петровны го-раздо свободнѣе, кѣмъ можно было ожидать; мысль, что хозяйка дома въ плохихъ обстоятельствахъ, придала ему тотчасъ же бодрости. Кругленькая, свѣженькая горнич-ная сняла съ нихъ шубы. Услыша въ слѣдующей ком-натѣ женскій говоръ и хохотъ, Накатовъ нѣсколько сму-тился; но это было только на минуту: онъ тотчасъ же оправился и поспѣшилъ за Бондаревскимъ, который сто-ялъ уже въ дверяхъ.

Они вошли въ просторную, отлично убранную комнату; Клара Петровна взяла лучшій номеръ у Кулона съ усл-віемъ перенести туда свою мебель. Подлѣ высокаго ка-мина, обитаго малиновымъ трипомъ, за круглымъ сто-ломъ, на мяткой шелковой кушеткѣ, полулежала Клара Петровна; она держала между тоненькими, прозрачными своими пальцами крошечную японскую чашечку съ чаемъ; подлѣ нея, въ фіолетовыхъ бархатныхъ креслахъ, оби-тыхъ бронзовыми гвоздями, сидѣла Нальмира; положивъ узенькую ножку свою, обутую щегольской ботинкой, на кушетку, она также держала въ одной рукѣ чайную чашку, въ другой папироску. Фарфоровая карсельская

— 115 —

лампа, покрытая облымъ колпакомъ, разливала тонкій, прозрачный светъ на лица облыхъ женщинъ. Уркій, ослѣпительный бlesкъ падать только на столъ, застаньленный дорогими обездѣлушками, напросками и модными картинками.

Клара Петровна была прелестная женщина,—съ этимъ рѣшительно соглашался весь Петербургъ. Высокаго роста, она соединила въ себѣ всѣ прелести рослыхъ женщинъ, не имѣя ни одного изъ ихъ недостатковъ; недостатки рослыхъ женщинъ извѣстны: излишняя худощавость и слѣдовательно сухость и шероховатость кожи, слишкомъ явная толщина и дородность, или, что всего хуже, большія руки и ноги. Талія Клары Петровны, умѣщавшаяся очень свободно между бОльшимъ и указательнымъ пальцами, казалась выточенною изъ закаленной дамасской стали; несмотря на это, позади круглыхъ, бархатныхъ плечъ ея виднѣлись деві соблазнительныя родовыя имочи; спину свою, облую и чистую какъ сливки, держала она чуть-чуть согнувши, что придавало ей, по словамъ знаковъ, въ то время, какъ она ходила или танцовала, что-то невыразимо-завлекающее; шея ея, нѣсколько выгнутая, сквозившая какъ алебастръ, была верхъ совершенства; лицомъ она была не красавица, но, если можно только такъ выразиться, Клара Петровна была лучше всякой красавицы. У красавицъ чаще всего нѣтъ физиономіи; лица ихъ мертвы, какъ миніаторные портреты, правильно-холодны и большею частію не симпатичны; наружность ея, начиная съ облѣдно-голубыхъ глазъ, оканмленныхъ темнымъ ободкомъ и кокеткиво щурившихся, и кончало тоненькими, прозрачными, подвижными ноздрями, дышала въ высшей степени жизнью и чувственностью. Когда она смѣлась, трудно было сыскать что-нибудь привлекательнѣе, миловиднѣе ея кругленькаго личика; она какъ-то особенно граціозно умѣла тогда поворачивать своею шейкой, которой, казалось, уже не-въ-мочь было поддерживать шелковыя пряди сухихъ облокурыхъ волосъ, гладко подобранныхъ на головѣ и закругленныхъ пышнымъ, душистымъ нучкомъ на макушкѣ. Ножка и ручка ея были историческія, кромѣ того, что онѣ на самомъ дѣлѣ послужили новодомъ многимъ исторіямъ,ѣе или менѣе извѣстнымъ, по были рѣшительно выставляемы всѣми, какъ образчикъ красоты! Правда, искусство обу节аться, носить перчатки, и вообще одѣваться со вкусомъ,

8*

— 116 —

данное ей въ совершенствѣ отъ природы, не мало способствовало ея славѣ и известности.

Клара Петровна успѣла уже переодѣться послѣ театра и приняла нашихъ гостей въ темно-фіолетовомъ распашномъ капотѣ, обвитомъ такими же шнурками; прическа осталась та же: красный натуральный цвѣтокъ, нѣсколько поблекшій, живописно мѣшался въ ея пепельныхъ, нѣ сколько взбившихся волосахъ; кружевной воротникъ, окружавшій ея шею, упадалъ волнистыми складками на плечи и заманчиво сквозилъ на томъ мѣстѣ, гдѣ начиналась трудь. Увидя гостей, Клара Петровна привстала съ диванًا и съ радостнымъ видомъ пошла къ нимъ навстрѣчу. Нальмира не тронулась съ мѣста, ожидая, вѣроятно, чтобы гости подошли къ ней.

— А! Бондаревскій! здравствуйте, mon cher ami! привѣтливо сказала Клара Петровна, подавая ему руку.

Тутъ сузила она свои глазки и граціозно поклонилась Накатову.

— М-г Накатовъ, очень рада видѣть васъ у себя...

Она протянула ему руку, которую тотъ поспѣшилъ поцѣловать.

— Влюбленъ къ васъ по-уши, шепнулъ ей въ это время Бондаревскій, подмигивая на пріятеля.

Клара Петровна сдѣлала, какъ будто не слышала этого.

— Еслиъ вы знали, Клара Петровна, началъ Накатовъ,— какъ я давно искалъ случая... быть вамъ представленъ... но все эти господа виноваты... Потомъ я уѣхалъ въ деревню...

Въ это время Бондаревскій успѣлъ раскланяться и подсѣсть къ Нальмирѣ, съ которой онъ былъ уже хорошо знакомъ, ибо въ продолженіе трехъ недѣль, какъ она сдружилась съ Кларой Петровной, онъ встрѣчалъ ее почти каждый день у петербургской лоретки. Выслушавъ довольно нетерпѣливо тираду Накатова, Клара Петровна представила его Нальмирѣ.

— Oh! mais nous nous connaissions déjà! воскликнула та, поспѣшно подавая ему руку.

Накатовъ поцѣловалъ руку Нальмиры.

— М-г Накатовъ, сидьте сюда, подѣть меня, сказала Клара Петровна, бросая недовольные взгляды Бондаревскому, который продолжалъ шептаться съ хорошенькой француженкой.— Вотъ вамъ папиросы, м-г Накатовъ, но, можетъ-быть, вы курите сигары?.. вотъ сигары... Господа,

— 117 —

васъ ждетъ чай... Бондаревскій, перестанете ли шептать-
ся,—это неучтиво... продолжала она, устремляя на него
бойкіе взгляды и усаживал подлѣ себя Накатова.

Клара Петровна, нужно замѣтить, имѣла маленькую
слабость, свойственную впрочемъ почти всѣмъ женщинамъ:
она, во что бы то ни стало, хотѣла первенствовать
въ томъ обществѣ, которому принадлежала; она рѣшительно
ссорилась или, по крайней мѣрѣ, глядѣла
косо на тѣхъ молодыхъ людей, которые осмѣливались въ
ея присутствіи ухаживать за другими; даже у себя дома,
когда давала она вечера, никому не позволялось оказывать
столько предпочтеній, сколько хозяйкѣ дома. И то
сказать надо, Клара Петровна давала вечера не для того,
чтобъ веселить своихъ пріятельницъ,— она мало объ этомъ
заботилась: главная роль вечеровъ заключалась въ томъ,
чтобы показываться передъ ними во всемъ своемъ величіи,
давить ихъ на каждомъ шагу своимъ блескомъ, вку-
сомъ и великолѣшіемъ. Пріятельницамъ, разумѣется, это
не нравилось; и вотъ почему не было бала, гдѣ бы не
происходило маленькихъ ядовитыхъ сценъ между хозяй-
кою дома и тою или другою гостейей,—сценъ, вслѣдствіе
которыхъ пріятельницы дѣлались заклятыми врагами,
переставали ёздить другъ къ другу и смѣнялись новыми.

Бондаревскій продолжалъ любезничать съ Пальмирой;
Клара Петровна, задѣтая за живое, продолжала ухаживать
за Накатовымъ; это обстоятельство распоясало, какъ
говорится, окончательно нашегоъ героя; поддерживаемый
хозяйкою дома, онъ хохоталъ, разсказывалъ глупые анек-
доты, былъ любезенъ, развязенъ, такъ что даже удивилъ
Бондаревскаго. Съ нимъ случилось то же, что случается
съ посредственными актерами, когда, по какому-нибудь
особенному приливу счастья, публика начинаетъ имъ хло-
пать: они играютъ тогда отлично. Впрочемъ, для этого
Клара Петровна пустила въ ходъ все свое кокетство, ко-
торое постепенно усиливалось, по мѣрѣ того какъ Бон-
даревскій продолжалъ любезничать съ Пальмирой. Нако-
недъ, Бондаревскій подсѣлъ къ хозяйкѣ дома, и разго-
воръ сдѣлался общимъ; но это не могло долго продолжаться;
Клара Петровна уже раскусила Накатова; она
поняла, что не нужно было много труда, чтобы держать
его постоянно на привязи, что онъ принадлежалъ къ
числу тѣхъ слабыхъ смертныхъ, которымъ довольно по-
зволить поцѣловать кончикъ пальчика, чтобы вскружить

— 118 —

имъ голову и заставить раторваться на-двое. На этомъ основаніи, она положила на столъ локотъ, повертѣла обпаженною рукой нѣсколько разъ передъ Накатовымъ и мало-по-малу занялась Бондаревскимъ. Клара Петровна не ошиблась. Несмотря па всѣ старанія Пальмиры, усѣв-шейся подлѣ Накатова и безпрерывно нашептывавшей ему что-то на ухо, онъ не отрывалъ тоскливо-страстныхъ взглядовъ отъ чудной руки, вертѣвшейся передъ его гла-зами, и только когда всѣ встали и подошли къ роялю, онъ въ первый разъ обратилъ полное вниманіе къ фран-нуженкѣ.

Накатовъ, полноте вамъ шептаться съ m-lle Паль-мирой. Я уже сказала Бондаревскому, что это не совѣтъ учило, произнесла Клара Петровна, переopрия ноты. — Накатовъ, вы любите музыку?..

-- Ахъ, страстно, Клара Петровна, особенно если вы будете играть... я... я... я...

— Клара Петровна, сыграйте-ка болеро изъ „Пахиты“, вымолвилъ Бондаревскій, покачивая ее слегка на стулѣ.

— Тотъ, которому выучилъ меня Черницкій?.. Ахъ, кстати, — скажите, пожалуйста, господа, куда онъ дѣва-лется? Я его нигдѣ не вижу, спросила Клара Петровна, быстро оборачивалась къ обоимъ мужчинамъ.

— У него большое несчастіе... опять жена... подарила его на-дняхъ новымъ наслѣдникомъ, смѣясь отвѣчалъ Бондаревскій.

Клара Петровна залилась громкимъ дребезжащимъ хо-хотомъ и громко ударила по клавишамъ.

— Восхитительно! божественно! ахъ, Клара Петровна! чудо! тамъ-тара-рамъ, тамъ-тара... жоли! комъ се жоли! повторалъ Накатовъ, — прелесть, Клара Петровна! чудо! тамъ-тара-рамъ!.. Охъ, братецъ, чтоо эта за женщина, проложкалъ онъ, дергая Бондаревскаго и произнося такъ громко слова, чтобы часть ихъ тоходила до Клары Пе-тровны,— я влюбленъ до безумія, рѣшительно это первая женщина въ Петербургѣ... я въ восторгѣ, въ упоеньи!..

Накатовъ въ самомъ дѣлѣ говорилъ на этотъ разъ правду: онъ находился въ томъ сладостномъ опьянѣніи, какое певольпо обладѣваетъ каждымъ молодымъ человѣ-комъ, попавшимъ впервые въ жаркую, распаленную атмо-сферу, окружающую нашихъ модныхъ красавицъ. Къ тому же въ этотъ день принялось ему однимъ запломъ испить больше наслѣдий, чѣмъ во всю жизнь; утро,

— 119 —

проведенное за щегольскимъ туалетомъ, посреди блиеста-
тельнаго отеля и прислуги княгини Зинзивѣевой, ея
дочка, надежды: тамъ тонкій объѣдъ и вина; затѣмъ обво-
рожительный балетъ, музыка, аристократическая ложа,
послѣ этого вечеръ, проведенный между двумя хорошень-
кими женщинами, — женщинами, о которыхъ говорилъ
цѣлый городъ, за которыми ухаживала почти вся моло-
дежь; и эти-то недосягаемыя грасавицы, о которыхъ онъ
прежде помышлялъ съ трепетомъ, заискивали сами его
знакомства, украдкою подавали ему руку... Нужна боль-
шая привычка къ такой жизни, нужно вести ее каждый
день, чтобы остаться ровнымъ и не потерять голову.

— Ну, что, Накатовъ, какъ тебя понравилась Клара Петровна? спросилъ Бондаревскій, когда они усѣлись въ карету.

— Другъ мой! воскликнулъ тотъ, яростно пожимая ему руки, — я ужъ и не знаю, какъ благодарить тебя!.. очаровательная женщина!.. я просто съ ума сошелъ! какъ, бишь, это она играла: трамъ-тамъ, тамъ...

Бондаревскій, сѣмѣясь, пропѣлъ ему болеро.

— Ахъ, да, да: трамъ-тара-рамъ... а знаешь ли, душа моя... что я скажу тебе по секрету: эта маленькая Пальмира... гм! гм! просто-таки вѣшается мнѣ на шею; представь, братецъ, назначила мнѣ завтра свиданіе у себя... Я непремѣнно пойду... отчего-жъ не пойти, — не правда-ли? а? а? вѣдь она миленькая... ну, разумѣется, не Клара Петровна! Клара Петровна — это, это... ты только ради Бога не разсказывай мон похождениея у Пальмиры... ахъ да, какъ бишь это, я все забываю... трамъ-тамъ, трамъ?

Бондаревскій повторилъ ему снова мотивъ.

— Ну, что же, Накатовъ, княжна Зинзивѣева? спросилъ онъ, едва удерживалась отъ смѣху, — прошла любовь? вѣдь не далѣе какъ часа четыре тому назадъ ты готовъ былъ жертвовать для нея всѣмъ состояніемъ, холѣлъ уже жениться... и чуть не выпрыгнулъ изъ ложи, когда ее увидѣлъ...

— Ахъ, братецъ, вотъ ты всегда такой, переминались, отвѣчалъ Накатовъ, — ты пикакъ не хочешь раздѣлить двѣ вещи... Это, это совсемъ мертая статья: съ одной стороны общество, разныя условия, согласныя, какъ самъ же ты говорилъ, съ монмъ положеніемъ и богатствомъ (съ нѣкоторыхъ поръ Накатовъ пересталъ вовсе говорить „состояніе“); съ другой — наслажденіе, жизнь, удоволь-

— 120 —

ствіе!.. О! погоди, воскликнул онъ, какъ бы внезапно вдохновляясь, — погоди! я закачу балъ для Клары Петровны, — балъ на славу! объ этомъ балъ будутъ говорить въ цѣломъ Петербургъ; за это ужъ я тебя ручаюсь!..

Накатовъ довезъ Бондаревскаго до дому, распрощался съ нимъ и поѣхать къ себѣ, не переставая напѣвать вкривь и вкось болеро, игранный Кларой Петровной.

— Ахъ, какая женщина! какая женщина! трамъ, — тара-рамъ-тамъ... твердилъ онъ, подымаясь на лѣстницу. — Ну, что если объ... а впрочемъ что-жъ мудренаго? трамъ, тара-рамъ, та... та... Эй! скорѣй свѣчей въ кабинетъ!..

Накатовъ бросился къ столу, взялъ бумагу, перо и, къ величайшему изумленію мажордома, глядѣвшаго изъ-за плеча барина на бумагу, написалъ слѣдующее: „трамъ, тара-рамъ, трамъ-тамъ, тамъ...“ и т. д.

— Слава Богу, вспомнилъ! сказалъ Накатовъ, бросая перо, — завтра встану, прочту и буду отлично знать болеро изъ „Пахиты“, которое она такъ очаровательно сыграла... Эк... чудная женщина!..

И Накатовъ легъ въ постель, перебирая въ головѣ всѣ происшествія дня и безпрерывно напѣвая въ какомъ-то изступленномъ восторгѣ болеро изъ „Пахиты“.

## XII.
### Клара Петровна.

— Вставай, Накатовъ! вставай! скоро часъ, говорилъ Бѣлостокій, дергая его за руку, — я пріѣхалъ везти тебя на бѣгъ... Мой орловскій рысакъ перескакивается сегодня съ рысакомъ Завольскаго.

— А! Бѣлостокій! мм... здравствуй... неужто часъ?.. Ахъ, братецъ, какой вечеръ провелъ я вчера, — чудо! я былъ съ Бондаревскимъ у Клары Петровны... чтò за восхитительная женщина! всю ночь во свѣ грезилась...

— Хорошо, хорошо, ты мнѣ разскажешь это послѣ; оenenвается поскорѣе...

Бѣлостокій направился къ двери, но, проходя мимо стола, онъ остановился, напнулъ голову и вдругъ залился смѣхомъ.

— Что такое? что съ тобою?.. спросилъ Накатовъ, вскакивая съ постели.

— О... охъ!.. охъ!.. скажи на милость, что значатъ эти гіероглифы? спросилъ тотъ, указывая на бумажку, гдѣ

— 121 —

были нацарапаны рукою Накатова: трамъ-тара-тамъ...
и т. д.

— Ахъ, братецъ, оставь это; тутъ записано болеро,
которое Клара Петровна играла вчера на фортецьяно.

— И ты думаешь запомнить его по этимъ новымъ но-
тамъ? ха! ха! ха!.. чудесно! ну-ка, ну-ка, какой же болеро?

— Трамъ-тара... началъ Накатовъ и остановился въ
недоумлніи: болеро рѣшительно вышелъ изъ его памяти.—
Странно, сказалъ онъ, — я вчера парочно записалъ его...
Ахъ, братецъ, какая женщина тамъ была! также наша
Нальмира... ну, душа моя, эта просто-таки вѣшается мнѣ
на шею... назначила мнѣ сегодня свиданіе! пожалуйста,
только не говори никому... Который часть?..

— Скоро половина второго.

— Ахъ, Боже мой! рандеву ровно въ два часа!.. Эй!
одѣваться!..

— Такъ стало-быть ты не Ёдешь со мною на обѣгъ?

— Нѣтъ, душа моя, видишь, никакъ нельзя... я не то
чтобы слишкомъ дорожилъ такими поблдами, но, согла-
сясь, не поѣхать къ ней какъ-то...

— Въ такомъ случае, прощай; если rendez-vous, — и
говорить нечего, причина законная.

— Да куда жъ ты? еще рано. Бѣгъ когда кончается?

— Въ четыре.

— Я подъѣду къ тому времени.

— На это надежда илохая, если только Нальмира на-
значила тебя свиданіе.

— Хочешь пари?

— Нзволь, только не на то, явишься ли ты на обѣгъ,
или нѣтъ. Будемъ держать попросту: чья лошадь опере-
дитъ; я держу за своего рысака.

— А я за Завольскаго! разсѣянно отвѣчалъ Накатовъ.

— Сколько?

— Пятьсотъ рублей.

— Хорошо! сказалъ Накатовъ, — ударяя въ руку Бѣло-
стоцкаго.—Да куда жъ ты? позавтракай у меня...

— Нѣтъ, спасибо, я уже заптракалъ; прощай!..

Накатовъ принялся по своему обыкновенію упрашивать
пріятеля, но Бѣлостоцкій настоялъ на своемъ и уѣхалъ,
пожелавъ ему всякаго счастія. Какъ ни мало дорожилъ
Накатовъ свиданіемъ съ Нальмирой, однакожъ онъ взбу-
доражилъ весь домъ, чтобы поспѣть къ двумъ часамъ.
За нѣсколько минутъ до назначеннаго часа, карета его

— 122 —

остановилась передъ Пассажемъ. Первый человѣкъ, по-
павшийся ему навстрѣчу, былъ Гвоздиковъ.

— А! здравствуйте! сказалъ Накатовъ нѣжно-покрови-
тельственнымъ тономъ. — Что это васъ давно не было
видно?.. вы знаете, какъ я васъ люблю, какъ радъ васъ
всегда видѣть... гдѣ вы пропадали?

— Со мной случилось большое несчастіе, м-г Нака-
товъ, отвѣчалъ тотъ, корчась и колыхаясь,— я чуть было
не осталъ: золотуха кинулась въ газа...

Не дослушавъ Гвоздикова, Накатовъ оглянулся сначала
вокругъ, потомъ взялъ его подъ руку и, отведя подъ
колонну, сказалъ шут.ниво:

— Помните ли вы это мѣсто?

— Какъ же-съ, отвѣчалъ тотъ съ недовмѣвающей физио-
номіей.

— Ну, а на повѣрку-то вышло такъ, какъ я вамъ го-
ворилъ здѣсь, мѣсяцъ тому назадъ: мнѣ придется поми-
рить васъ съ Пальмпрой...

— Что вы?

— Да ужъ такъ, если я говорю, смѣясь сказалъ На-
катовъ.— Тутъ наклонился онъ къ уху Гвоздикова и при-
бавилъ таинственно.—Она назначила мнѣ свиданіе сегодня
въ два часа... шт!.. ни слова только никому: это секретъ...

— Помилуйте, какъ можно... клянусь вамъ, м-г Нака-
товъ.

— Хорошо, хорошо... подождите же меня здѣсь, я
скоро вернусь назадъ... у меня, батюшка, дѣла эти живо
обѣдѣваются...

Сказавъ это, Накатовъ значительно пожалъ руку Гвозди-
кову и, выгнувъ спину, выставивъ грудь, торжественно
направился къ магазину. Терпаемый любопытствомъ, Гвоз-
диковъ не остался однакожъ на своемъ посту: онъ поти-
хонечку подобрался къ стекляннымъ окнамъ магазина и,
дѣлая видъ какъ бы прогуливается мимо, бросалъ туда
поминутно жадные взгляды. Но сколько ни старался юноша
съ изумрудными зубами, сколько ни пагибался, ни под-
глядывалъ и ни протиралъ своего стеклышка, ничего
ровно не могъ видѣть. Окна магазина, какъ нарочно на
этотъ разъ, были завѣшены непроницаемыми рядами
блондъ, чепцовъ и шемизетокъ. Такимъ образомъ прошло
добрыхъ четверть часа; паконецъ дверь магазина отвори-
лась и появился Накатовъ; сияющее лицо его напоминало
какъ нельзя лучше Вахусовъ и Спленовъ, которыхъ такъ

— 123 —

любилъ изображать Рубенъ. Гвоздиковъ кинулся къ нему навстрѣчу, но Накатовъ, увидя вдалекъ Черницкаго, придержалъ его рукою: „Сейчасъ, погодите, душа моя... мнѣ нужно сказать два слова Черницкому...“ Вымолвивъ это, онъ подошелъ къ Черницкому, который поздалека кивалъ Гвоздикову головою, взялъ его подъ руку и пошелъ по Пассажу.

— Сдѣлай милость, братецъ, сказалъ Черницкій, оглядываясь назадъ: — пойдемъ отсюда; я, признаться сказать, смерть не люблю встрѣчаться съ этой дрянью Гвоздико-вымъ: привяжется, и тогда ужъ никакъ не отстанетъ...

— Въ самомъ дѣлѣ, ужасная дрянь! вымолвилъ Накатовъ. — Я и самъ не знаю, какъ отъ него отдѣлаться... пойдемъ на Невскій... Знаешь ли, Черницкій, прибавилъ онъ, улыбаясь, — откуда я теперь?.. ну, какъ ты думаешь?

— Право, не знаю.

Тутъ Накатовъ подхватилъ еще крѣпче Черницкаго подъ руку и разсказалъ ему свиданіе съ Палмирой. Они вышли на Невскій; было уже три часа; пароду гуляло множество.

— Видишь ли ты эту барыню въ голубой шляпкѣ и бархатной шубѣ, впереди насъ? спросилъ Черницкій.

— Вижу, а что?

— Хочешь держать пари, что она хороша собою, даже очень хороша?..

— Пожалуй, разсѣянно сказалъ Накатовъ, — я держу пари, что она ни то, ни сѣ, такъ себѣ...

— Сколько?

— Все равно, что хочешь, небрежно отвѣчалъ Накатовъ.

— Сто рублей серебромъ... нетерпѣливо произнесъ Черницкій.

— Изволь.

Они принялись обгонять даму. Въ эту самую минуту дама обернулась: каково же было удивленіе Накатова, когда онъ увидѣлъ Клару Петровну.

— Ради Бога, не сказывай ей о нашемъ пари, шепнулъ онъ, дергал пріятеля за руку.

— Ты, однакожъ, долженъ мнѣ сто рублей?

— Разумѣется!

Оба подошли къ Кларѣ Петровнѣ.

— Ахъ, господа, какъ я рада, что встрѣтила васъ, сказалъ она, привѣтливо кивая имъ головою,— у меня се-

— 124 —

годны маленький вечеръ; я рѣшительно не знала, гдѣ васъ отыскать... Надѣюсь, вы не забудете пріѣхать, м-р Накатовъ? въ Черницкомъ я увѣрена... А! да вотъ и остальные ваши пріятели идутъ къ намъ навстрѣчу... какъ это кстати!..

Пока Черницкій и Накатовъ раскланивались, Лушкевичъ, Серека, Бѣлостоккій и Бондаревскій загородили имъ дорогу и подошли къ Кларѣ Петровнѣ.

— Я долженъ тѣбѣ сказать, Накатовъ, что ты проигралъ пари, произнесъ Бѣлостоккій, откланиваясь на приглашеніе Клары Петровны,—мой Муфти двумя саженнями обогналъ Цербера Завольскаго... поздравляю!

— Очень радъ, mon cher, очень радъ, небрежно отвѣчалъ Накатовъ, глядя на Клару Петровну съ такимъ видомъ, которымъ ясно хотелъ высказать, что въ ея присутствіи онъ не въ состояніи замѣтить бездны подъ ногами.

Накатовъ наклонился уже къ ея уху, чтобы сказать какой-то комплиментъ, и вдругъ, какъ бы обжегшись, отрицнулъ назадъ, побагровѣлъ страшно и растерялся окончательно.

Навстрѣчу, прямо противъ него, изъ толпы показались княгины Зинзивѣева и ея дочка. Накатовъ сдѣлалъ какъ будто идетъ въ противоположную сторону отъ Клары Петровны, и, поровнявшись съ княгинею, суетливо раскланился. Лушкевичъ, Бондаревскій и Бѣлостоккій присоединились также къ княгинѣ. Клара Петровна посмотрѣла всѣдѣ двумъ барынямъ и продолжала прогулку съ Черницкимъ.

— Что, Клара Петровна, какъ вамъ нравится вообще вашъ новый знакомый? смѣясь спросилъ Черницкій.

— Кто такой?

— Накатовъ.

Вмѣсто отвѣта, Клара Петровна устремила свои глазки на Черницкаго и усмѣхнулась. Тотъ также засмѣялся.

— Знаете ли, что этотъ дуракъ женится на княжнѣ Зинзивѣевой, той самой, что сейчасъ прошла мимо насъ?..

— Что вы? воскликнула съ любопытствомъ Клара Петровна. — Нѣтъ, мнѣ этого не говорили... Скажите пожалуйста, Черницкій, неужели онъ въ самомъ дѣлѣ такъ богатъ?

— Да, бОлѣе ста тысячъ доходу, произнесъ Черницкій, ударяя на каждое слово и пристально глядя на Клару

— 125 —

Петровну,— я, право, удивляюсь, что вы этого до сихъ поръ не знали... нельзя въ этомъ упрекнуть одну изъ вашихъ пріятельницъ, прибавилъ онъ, лукаво подмигнувъ своей дамѣ.

— Какъ! какая пріятельница?

— Я говорю о Пальмирѣ...

— А что такое? живо перебила Клара Петровна.

— Да то, что она успѣла уже опутать его своими сѣтами: онъ, кажется, влюбленъ въ нее по уши...

— Въ Пальмиру?.. презрительно спросила Клара Петровна,— вотъ вздоръ...

— Да, въ Пальмиру! и, если хотите знать, не дадѣе какъ сегодня, часъ тому назадъ, Накатовъ былъ у нея въ магазинѣ... вчера вечеромъ, у васъ, назначила она ему свиданіе... онъ въ восторгѣ! Вы посмотрите только, что изъ этого выйдетъ... Накатовъ сыпѣлъ деньги какъ пескомъ; къ тому же онъ самолюбивъ, какъ всѣ дураки, и довольно уже взгляда хорошенькой женщины, чтобы вскружить ему голову и заставить бросать тысячи... Когда я узналъ объ этомъ, мнѣ стало ужасно досадно... Клара Петровна, продолжалъ Черницкій, глядя на нее еще пристальне, — мы сколько лѣтъ уже знакомы?

— Да ужъ очень давно; а что?

— Это разрѣшаетъ мнѣ, слѣдовательно, очень многое, не правда ли? Можно сказать прямо то, о чемъ я теперь думаю?..

— Говорите...

— Меня, право, удивляетъ, что вы не замѣтили продѣлокъ Пальмиры, и гдѣ же? у себя въ домѣ! тогда какъ одинъ взглядъ вашъ, одно движение могли бы уложить этого дурака навсегда у вашихъ хорошенькихъ пожекъ... Такими дураками нужно всегда пользоваться, присовокупилъ Черницкій, въ видѣ любезности.

— Но вы говорите, что онъ женится, перебила Клара Петровна, суживая глазки и кусая губы.

— Э! Боже мой! это когда еще! онъ всего только раза два-три былъ въ домъ... а наконецъ, если на то пошло, такъ вамъ — особенно вамъ, замѣьте — легко устроить такъ, чтобы этого вовсе не было... Ну, хотите, по старой дружбе, я помогу вамъ въ этомъ?..

— Хорошо...

Оба засмѣались. Какъ ни были лишни эти совѣты и предостереженія, ибо Клара Петровна знала, какъ нельзя

— 126 —

лучше, всѣ подробности касательно Накатова, кромѣ проис-
пестввій съ Нальмирой, о которомъ она имѣла, вирочемъ,
поводъ догадываться, тѣмъ не менѣе однакожъ она оста-
лась очень довољна. Клара Петровна въ настоящее время,
какъ справедливо замѣтилъ Бондаревскій, находилась въ
самыхъ плохихъ обстоятельствахъ. Туалеты, ложа въ
театрѣ, первыми пумеръ въ гостиницѣ Кулона, лошади и
вечера ровно еще ничего не доказывали; опытный глазъ
открывалъ въ этомъ наружномъ блескѣ тотъ же, часто
удачный, расчетъ, который заблаговременно стараются
проявлять во всемъ молодые, начинающие практику док-
тора, желающие возбудить къ себѣ кредитъ и довѣріе. Но
пужно отдать справедливость Кларѣ Петровнѣ: она обна-
руживала расчетъ въ крайнихъ только случаяхъ; когда
же наступали благопріятныя обстоятельства, она какъ бы
вдругъ обращалась въ одну безпощадную расточитель-
ность, сопала деньгами куда ни попало, нимало не за-
ботясь о томъ, что ждало се впереди. „Завтра“ для нея
не существовало тогда; страшныя суммы, цѣлыя состоянія
таяли между розовыми ея пальчиками такъ же быстро,
какъ ледъ; она, кажется, была бы въ состояніи выиграть
безъ малѣйшаго затрудненія пари, предлагаемый когда-то
англичанами тому, кто истратитъ миллионъ въ одинъ годъ
соответственно на свою особу. Ея безпечность и небрежность
проявлялись рѣшительно во всемъ, кромѣ туалета: въ
этомъ случаѣ она не слѣдовала примѣру многихъ дамъ,
которыя складываютъ обыкновенно оружіе, когда одержи-
ваютъ побѣду; Клара Петровна, напротивъ того, какъ бы
одушевляясь соньмъ торжествомъ, пускала въ ходъ всю
слу своего кокетства и тактики, чтобы загнать побѣ-
женного въ самыя заднія траншеи. Взявшись разъ за
преслѣдованіе, она такъ же точно безпощадна и неумо-
лима, какъ старый полководецъ, котораго уже не возму-
щаютъ предсмертные стоны и мукъ. И— странное дѣло!—
жестокая для ныхъ, она въ то же время часто обнару-
живала къ другимъ необыкновенную мягкость и слабость;
въ ней вообще была бездна противорѣчій; она утверждала
постоянно, что не можетъ рѣшительно любить никого,
кромѣ богатаго человѣка, что презираетъ объѣдность; на
дѣлѣ оказывалось однакожъ, что любила она тесли только
любила) однихъ лишь объѣдниковъ, преслѣдовала и заго-
нила въ заднія траншеи богачей. Накатову угрожала,
слѣдовательно, большая опасность. Плапъ нападенія, какъ

— 127 —

каждый легко себе представить, не трудно было составить Кларѣ Петровнѣ противъ Накатова. Атака началась въ тотъ же вечеръ. Началось съ того, что Клара Петровна отрѣзала окончательно всѣ сообщенія между Накатовымъ и Пальмировой. Она не дала имъ сказать двухъ словъ въ продолженіе всего вечера. Пальмира съ своей стороны создала, должно быть, также свой планъ напаленія; отъ этого произошла маленькая борьба, которая привела въ совершенный восторгъ Накатова. Но не по силамъ Пальмирѣ было мѣряться съ Кларой Петровной: бой былъ не равенъ; выстрѣлы последней были такъ ловки и мѣтки, что Накатовъ, выходя отъ нея вмѣстѣ съ товарищами, объявилъ во всеуслышаніе, что Клара Петровна владѣетъ съ этой минуты его сердцемъ и что, наконецъ, не знаетъ онъ, какъ бы учтивѣе отдѣлаться отъ Пальмиры, престѣдованія которой могутъ повредить ему подлѣ первой.

— Бѣда въ томъ, господа, прибавилъ онъ,— меня дернуло далеко зайти къ Пальмирѣ!.. сегодняшнее свиданіе...

— Вотъ вздоръ выдумалъ! перебилъ Бондаревскій.— Скажите пожалуйста, о чемъ хлопочетъ человѣкъ! Какъ будто въ самомъ дѣлѣ Богъ знаетъ что о нихъ тамъ было! Хочешь, я научу тебя, какъ сдѣлать? Отправляйся прямо къ Пальмирѣ и предложи ей услуги, но такія скромныя, чтобъ она выгнала тебя вонъ изъ магазина...

— Помplуйте, она знаетъ, что я богатъ, какъ это можно? возражилъ Накатовъ.—Къ тому же, ты думаешь тутъ интересъ?—Она, братецъ, просто, какъ говорится, къ меня втюрилась, прибавилъ онъ, лукаво подмигнувъ лѣвымъ глазомъ.

— Ну, какъ ты себе тамъ думаешь, а только, если хочешь избавиться отъ ея преслѣдованій, сдѣлай такъ, какъ я тебя говорю...

Оставшись наединъ, Накатовъ составилъ параллель между двумя женщинами и нимало не поколебался покажетвовать Пальмировой дѣлъ Клары Петровны. Онъ очень хорошо понялъ, что послѣдняя воспользуется, по крайней мѣрѣ, достойнымъ образомъ его богатствомъ: сумѣетъ выказать его въ учетверенномъ видѣ, доставить даже чрезъ это ему, Накатову, случай задирать на каждомъ шагу голову, тогда какъ первая обнаруживала большую склонность къ порядку и устройству собственныхъ своихъ интересовъ, что подтвердилось ея магазиномъ въ Пассажѣ. „Она жить не умѣть! въ ней нѣтъ разгула! Ея никто

— 128 —

даче не замѣтитъ; да притомъ ее и не такъ знаютъ въ
Петербургѣ, какъ Клару Петровну; объ Кларѣ Петровнѣ
заговоритъ тотчасъ же весь городъ!.." Обдумавъ такимъ
образомъ дѣло, Накатовъ приступилъ къ его исполненію.
Но, къ несчастію, онъ былъ скорѣе хорошій теоретикъ,
чѣмъ практикъ: нельзя же обладать въ совершенствѣ
тѣмъ и другимъ вмѣстѣ! На практикѣ оказалось, что
холодность, которую онъ чувствуетъ къ Пальмирѣ въ при-
сутствіи Клары Петровны, мгновенно исчезала каждый
разъ, какъ онъ сталкивался глазъ-на-глазъ съ хорошень-
кой француженкой. Это дѣалось даже какъ-то совершенно
противъ его воли, ибо при каждой вѣрѣчѣ съ Пальмирой
онъ твердо рѣшался исполнить совѣтъ Бондаревскаго;
выходя отъ Клары Петровны, Накатовъ покупалъ обыкно-
венно браслетъ или брошку и отправлялся къ францу-
женкѣ, давъ себѣ слово воспользоваться этимъ случаемъ
и разомъ порѣшить дѣло, но въ результатѣ оказывалось,
что браслетъ отданъ, а толку все-таки не прошло
никакого.

Исторія этихъ браслетовъ и брошекъ, разумѣется, стала
вскорѣ очень извѣстна, а вмѣстѣ съ тѣмъ до Накатова
дошли слухи черезъ Черницкаго, что Клара Петровна
влюблена въ него по уши и сохнетъ какъ порошинка.
Въ порывѣ неодолимаго восторга, Накатовъ бросился на
шею Черницкому и чуть не задушилъ его въ своихъ
объятіяхъ.

XIII.

Первое пораженіе.

Восхищенный своими побѣдами, Накатовъ значительно
сталъ охладѣвать къ княжинѣ Зинзивѣевой: мало-по-малу
онъ пересталъ даже упоминать о женитьѣ: когда спра-
шивали его объ этомъ пріятели, онъ отвѣчалъ, что дѣло
еще не рѣшено, что онъ не любить большого свѣта,
предпочитаетъ ему кругъ добрыхъ товарищей, чувствуетъ
въ себѣ слишкомъ много огня и моложести, чтобы зака-
балиться подъ ярмо супружеской жизни, что домъ еще
не совсемъ отдѣлалъ, дѣла не приведены въ порядокъ,—
и много другихъ причинъ приводилъ онъ въ оправданіе
своего непостоянства. Взамѣнъ этого, онъ не переставалъ
говорить о прелѣстяхъ жизни вдвоемъ съ такою женщи-
ной, какъ, напримѣръ, Клара Петровна, восторженно по-

— 129 —

трясалъ при этомъ руками, сладостно закатывалъ глаза подъ лобъ, опускалъ голову и задумывался... Въроятно, тѣмъ бы и покончилося; княжна Зинзивѣева не увидала бы болѣе цвѣтущей наружности Накатова; розы съ его щекъ пришлось бы срывать Кларѣ Петровнѣ, если бы не случилось одного маленькаго обстоятельства, которое снова возвратило его въ гостиную старой княгини и снова повергло къ ногамъ ея хорошенькой дочки. На другой день послѣ того, какъ Черницкій повѣдалъ ему тайну Клары Петровны, рано утромъ, Накатовъ получилъ письмо. Въ этомъ письмѣ Клара Петровна убѣдительно просила его заѣхать вечеромъ; въ концѣ говорилось вскользь, что гостей не будетъ; просили отвѣта. Уже сказано было, что всякая нечаянность имѣла свойство ставить нашего героя втупикъ; но никогда, можетъ-быть, затрудненіе его не было такъ сильно, какъ въ эту минуту. Внезапная радость, точно такъ же, какъ внезапное горе, произвѣдить одни и тѣ же дѣйствія! Накатовъ принялся писать ствѣтъ, черкалъ, маралъ строку за строкой, вновь переписывалъ, скобилъ, чинилъ перо за перомъ, взвалилъ по обѣимъ сторонамъ креселъ цѣлыя кучи рваной бумаги, измучился страшно и, наконецъ, произвелъ слѣдующее посланіе:

„Mamzelle!

„Я въ восторге не знаю што отвечать на ваше очаровательное приглашѣнье... приеду, конешно приеду, очаровательная Клара Петровна будь я въ Америке или въ Африке и тогда бы прилетѣлъ. Не смею еще надеяться на будущее... но я оставляю перо воображая ваше прекрасное будущее adieu, цалую ваши ручки...“

— Эхъ! воскликнулъ Накатовъ, опрокидываясь на спинку креселъ и отирия потъ съ лица,— какъ бы подписаться?.. Написать фамилію, какъ-то не то... Накатовъ! фамилія, пропади опа, какая-то глуная, грубая... Хвачу Борись, собственное имя, да только не по-русски: по-русски неловко, грубо; напишу: taut à vous Moriz! От.шчно, мятко, п.лавно, деликатно и бонтонно!..

Переписавши записку на розовой душистой бумажкѣ, Накатовъ вручилъ ее собственноручно лакею, одѣлся, сѣлъ въ карету и поѣхалъ въ английский магазинъ. Въ магазинѣ находилось, по обыкновению, множество покупателей. Накатовъ окинулъ первую залу и, подобравшись, какъ бы нечаянно, къ самой многочисленной группѣ дамъ,

9

— 130 —

сказалъ, чтобы показали ему лучшій фермуаръ. Краска удовольствія покрыла лицо его, когда онъ увидѣлъ нѣ- сколько любопытныхъ взоровъ, обращенныхъ на фермуаръ.

— Заверните, пожалуйста, сказалъ онъ, бросивъ не- брежный взглядъ на драгоцѣнное украшеніе,— что стоитъ?

— Двѣ тысячи восемьсотъ...

Нужно было видѣть радость, съ какою Накатовъ вы- нулъ бумажникъ и расплатились.

— Прикажите отнести это въ мою карету!

Сказавъ это, онъ задралъ кверху голову, яростно раз- дулъ щеки и, стуча каблуками, вышелъ изъ магазина. Проѣзжал мимо думы, онъ вспомнилъ, что у него не было свѣжихъ перчатокъ, и приказалъ остановиться противъ косметического магазина. Толстый, отекшій господинъ, гę енотовой шубѣ, торговалъ хрустальную вазу; передъ нимъ, за конторкой, стоялъ приказчикъ-французъ, съ жи- денькою городкой и выщипанными бакенбардами. Въ ма- газинѣ никого больше не было.

— Перчатки! отрывисто произнесъ Накатовъ, обра- щаясь къ французу.

— Tout de suite, monsieur... сейчасъ, отвѣчалъ тотъ, продолжая торговаться.

— Нѣтъ, это дорого, говорилъ отекшій господинъ,— помилуйте, неслыханная цѣна...

— Заграничное, отвѣчалъ французъ, пожимая сухоща- выми, жиденькими лечами.

— Будь оно хоть сто разъ заграничное, этакой цѣны дать не могу.

— Я спрашивалъ пер...чат...ки! нетерпѣливо повторилъ Накатовъ.

— Tout de suite, monsieur... à l'instant!.. отвѣчалъ фран- цузъ, отвѣшивал поклонъ и продолжая разговаривать съ толстякомъ, который махнулъ, наконецъ, рѣшительно ру- кою и отошелъ прочь.

— Нѣтъ, это уже слишкомъ! закричалъ Накатовъ.

Онъ подошелъ къ конторкѣ и сбросилъ вазу на полъ, которал тутъ же разлетѣлась вдребезги.

— Ну, дадите ли вы мнѣ теперь перчатки? сказалъ Накатовъ, перемѣнивъ строгую интонацію на мягкую и шутливую.

Французъ и толстый господинъ стояли съ открытыми ртами и поднятыми руками.

— 131 —

— Monsieur! monsieur! вскрикнулъ приказчикъ, приходя въ себя.

— Что стоить? смѣясь спросилъ Накатовъ, указывая величественнымъ движеніемъ руки сначала на то мѣсто, гдѣ стояла ваза, потомъ на осколки.

— Полтораста рублей!..

— Хорошо, хорошо...

Накатовъ расплатился очень весело, не забывъ при этомъ повертѣ хорошенько бумажникомъ передъ глазами приказчика и отекшаго господина, который все еще, казалось, не приходилъ въ себя.

— Дайте же мнѣ пару желтыхъ перчатокъ, сказалъ Накатовъ, обращаясь со смѣхомъ къ французу,—восьмой нумеръ. Хорошо, онѣ, кажется, будутъ впору; вотъ вамъ деньги...

Онъ подалъ ему сторублевую бумажку.

— Нѣтъ ли меньше-ст? нѣжно спросилъ приказчикъ, протягивая ему еще нѣжнѣе два длинные пальца съ исполнинскими ногтями, между которыми вертѣлась ассигнація.

— Помилуйте! что это такое? возразилъ Накатовъ, разводя руками и сердито пожимая плечами.—Скажите на-милость, неужели долженъ я носить въ карманахъ мѣдныя деньги, гроши да пятаки!.. Срамъ, какой безпорядокъ! Я, право, никогда не буду у васъ брать...

— Si monsieur voudrait attendre...

— Ну, вотъ прекрасно, стану я ждать!.. Я лучше пришлю деньги съ человѣкомъ или мажордомомъ... adieu!..

Приказчикъ выпрыгнулъ изъ-за прилавка и кинулся отворить двери; Накатовъ повернулся на каблукъ, раздулъ ноздри и вышелъ изъ магазина, не забывъ самостоятельно взглянуть на отекшаго господина, который, казалось, все еще не могъ придти въ себя. Накатовъ рѣдко находился въ такомъ веселомъ расположеніи духа; онъ приказалъ каретѣѣхать шагомъ, а самъ пошелъ пѣшкомъ, переваливаясь съ ноги на ногу и поминутно ощупывая задній карманъ, куда запряталъ онъ фермуаръ.

Громкій хохотъ раздался за нимъ. Онъ быстро оглянулся и увидѣлъ Бѣлостоцкаго, Бондаревскаго, Мушковича и Сережу, шедшихъ рука-объ-руку къ нему навстрѣчу.

— А! здравствуйте, друзья мои, развязно произнесъ Накатовъ, — что васъ не видно? гдѣ вы запропастились? гдѣ?..

9*

— 133 —

— Что такое, какой Морицъ? Богъ знаетъ, Бондаревскій, ты, братецъ, всегда сочинишь что-нибудь...

— Морицъ! Морицъ! повторили остальные пріятели, задыхались отъ смѣху.

— Да скажете ли вы, наконецъ, господа, какой Морицъ? чтоо значить этотъ Морицъ? произнесъ Накатовъ, багревѣя какъ полный мѣсяцъ на неходѣ.

— Помилуй, любезный, сказалъ Бондаревскій,—да вѣдь ты же самъ назвалъ себя этимъ именемъ.

— Какъ! когда?

— Ну, а въ письмѣ къ Кларѣ Петровнѣ... мы сейчасъ отъ нея... Ай, Морицъ, Морицъ, какъ же не совѣстно тебе отпираться отъ своего имени?..

— Я не понимаю, съ чего вы вздумалъ сердиться, Накатовъ? вымолвили Вѣлостоцкій, закусывая губы.—Я нахожу, что Морицъ очень хорошее имя...

Всѣ засмѣялись.

— Такъ стало-быть Клара Петровна показывала вамъ мое письмо? запальчиво спросилъ Накатовъ.

Хохотъ усилился цѣлою октавой. Накатовъ насупнулъ на брови шляну, положилъ въ карманъ фермуаръ, и, плюнулъ и, хлопнувъ дверью, вышелъ изъ кафе.

„А! она смѣется надо мною! такъ вотъ оно каково выходить на повѣрку! бормоталъ онъ сквозь стиснутые зубы.—А-а! ну, хорошо! Показывать мои письма! и кому же? какому-нибудь Бондаревскому! Иѣтъ, я не таковѣ! надо мною трудно, моя милая... я вѣдь не то, чтобы... Посмотримъ, я тебя покажу... Такъ вотъ не будетъ же тебя фермуара! не будетъ, не будетъ, не видать тебя его, какъ ушей своихъ!.. Впрочемъ, это тебя урокъ, любезный: не свизывайся впередъ съ такими женщинами... А я думалъ!.. Э! да чего же тутъ пскать: извѣстно, невѣжество, необразованіе, невоспитанность, грубость чувствѣ! это не то, чтò какая-нибудь князINA Зинзинѣева... Эхъ! дуракъ, дуракъ! зачѣмъ я такъ рѣдко сталъ туда Йздить!.. вотъ тебя и урокъ! А впрочемъ, можетъ-быть, это къ счастію, кто знаетъ! я даже увѣренъ, что къ счастію... Завтра же новѣду къ княгинѣ... прочь съ этой жизнію!.. товарищи дрянь на дряни,—не стоять они того, чтобъ объ нихъ долго думать... Рѣшено, завтра же ѣду къ княгинѣ, дѣлаю предложеніе, и фермуаръ, того...“ заключилъ Накатовъ, садясь въ карету.

Вѣроломство Клары Петровны, какъ говорилъ Накатовъ,

— 134 —

такъ охладило его къ пей, что къ вечеру онъ уже окон-
чательно пересталъ о ней думать. Мысли его безпрестанно
носились теперь вокругъ оудуара очаровательной княжны;
онъ уже воображалъ себя у ея ногъ, счастливымъ супру-
гомъ, цвѣткомъ аристократическаго круга, и, засыпая, рѣ-
шилъ, что вовсе не дурно будетъ звучать сочетаніе двухъ
фамилій: „Зинзивѣевъ-Накатовъ“.

На другой день, часа въ два, Накатовъ вошелъ къ кня-
гинѣ, приготовивъ заоблаговременно все, что нужно было
сказать, и увѣренный заранѣе въ успѣхѣ своего дѣла.
Княжны не было въ гостиной; его приняла княгиня. На-
катовъ остановился въ дверяхъ и отвѣсилъ ей почтитель-
ный поклонъ. Старуха окинула его съ головы до ногъ,
потомъ кивнула головою и указала на кресло подлѣ ку-
шетки. Сухость приема смутила гостя. Онъ тотчасъ же
опустился на край кресла и завертелъ шляпой.

— Что это васъ давно не видать, м-г Накатовъ? спро-
сила какъ бы нехотя старуха.

— Дѣла, княгиня, нѣжно произнесъ Накатовъ. (Чтò зна-
читъ этотъ приемъ? подумалъ онъ тутъ же, — вѣрно ей
что-нибудь на меня наговорили... гм! гм!) — Я привожу свои
дѣла въ порядокъ; вы не повѣрите, сколько х.люпотъ, без-
покойства, времени...

— Развѣ они у васъ въ безпорядкѣ? перебила старуха,
бросивъ на гостя инквизиторскій взглядъ.—Мпѣ кажется,
ваша бабушка...

— Нѣтъ-съ, княгиня, я въ другомъ отношеніи говорю...
я преимущественно занимаюсь теперь устройствомъ дома...
Я давно думаю перемѣнить образъ жизни... Да, княгиня,
грустно жить, какъ всѣ мы живемъ, молодые люди... осо-
бенно если...

— Вы хотите жениться? спросила старуха, небрежно
поправляя шемизетку.

„Нѣтъ, это просто удивительно, подумалъ Накатовъ,—
она со мною совѣмъ не то, что прежде... Э! была не
была! ляпну ей прямо...“

— Да, княгиня! отвѣчалъ онъ, поднявъ на нее свои
водянистые, на выкатѣ, глаза,— я думаю жениться,— мое
состояніе, мое общественное положеніе позволяютъ мнѣ
это сдѣлать... признаться сказать, княгиня, я за тѣмъ и
приѣхалъ къ вамъ...

Накатовъ потупилъ голову, голосъ его дрожалъ.

— Ко мнѣ? съ удивленіемъ спросила старуха.

— 135 —

— Да, княгиня, запинаясь, началъ Накатовъ, — вы знаете мою бабушку... и я думалъ...

— Конечно, я знала когда-то вашу бабушку, м-р Накатовъ, но согласитесь... зная васъ всего одинъ лишь мѣсяцъ, мнѣ, право, странно...

— Княгиня! позвольте мнѣ говорить съ вами откровенно! воскликнулъ гость, показывая ей пурпуровое лицо свое.— Вы знаете мое состояніе,— оно извѣстно ищлому Петербургу!.. я готовъ рѣшительно на всѣ пожертвованія съ своей стороны, чтобы сдѣлать счастіе женщины, котора! согласится раздѣлить его со мною...

— Позвольте мнѣ также говорить съ вами откровенно, м-р Накатовъ, перебила княгиня тономъ, который ясно показывалъ, что она намѣрена прекратить разговоръ.— Ваше предложеніе, если только оно обращается къ намъ, какъ я имѣю поводъ думать, дѣлаетъ намъ много чести, но въ положеніи, какое занимаетъ въ свѣтѣ моя дочь, мало однихъ личныхъ достоинствъ человѣка... вы сами знаете, какую роль играетъ нынче состояніе...

Накатовъ сдѣлалъ нетерпѣливое движение; княгиня остановила его рукою.

— Состояніе, которымъ вы пользуетесь, продолжала старуха,— значительно, очень даже значительно, и, конечно, съ этой стороны не было бы никакихъ препятствій, но... тутъ есть одно обстоятельство... вы пользуетесь имъ врежденно, какъ опекунъ вашей бабушки, и оно вамъ еще не принадлежить; ваша бабушка не сегодня, такъ завтра можетъ выздоровѣть... вы знаете, какого рода елъ болѣзнь; всѣ единогласно утверждаю: что болѣзнь „периодическая“...

Внутренность Накатова облилась смертельнымъ холодомъ; онъ вздрогнулъ и оглянулся на стороны; ему казалось въ эту минуту, что растворились настежь гѣе окна гостиной.

— Помилуйте, княгиня! это клевета! произнесъ онъ съ натянутою усмѣшкой,— я имѣю вѣрныя доказательства, что бабушка пerezлѣчима...

— Я однакожъ слышала это изъ вѣрныхъ рукъ, сказала старуха съ убѣйственнымъ хладнокровіемъ,— мнѣ даже недавно говорили, что она чувствуетъ себя съ нѣкоторыхъ поръ гораздо лучше...

— Не можетъ быть! Нѣтъ, княгиня, это невозможно! воскликнулъ Накатовъ голосомъ человѣка, которому про-

— 136 —

чли смертельный приговоръ, — я еще вчера былъ у бабушки... она въ томъ же положеніи и окончательно неизлечима...

Тутъ Накатовъ сильно привралъ: съ тѣхъ поръ, какъ съ Пелагеей Антоновной приключилось несчастіе, онъ ни разу не заглянулъ къ пей.

— Въ такомъ случае, вамъ, конечно, лучше знать, вымолвила княгиня.—Повторю вамъ, mon cher m-t Hnakatovъ, предложеніе ваше дѣлаетъ намъ много чести, и не будь этого обстоятельства, я охотно приняла бы его... я должна вамъ объавить, что состолніе наше очень ограниченно, а безъ него, вы понимаете... какъ мать, m-t Nakatovъ, я ни за что не рѣшусь подвергнуть будущность дочери незвѣстности; платя откровенностью за откровенность, скажу вамъ, что рука моей дочери никогда не будетъ принадлежать человѣку безъ вѣрнаго и прочнаго состоянія...

— Ахъ! княгиня... я несчастнѣйшій изъ людей! произнесъ Накатовъ съ комIRCескимъ отчаяніемъ.

— Э! полноте, m-t Накатовъ, возразила княгиня, взявъ со стола платокъ и приподымаясь съ кушетки, какъ будто собирались покинуть гостиную.—Вы молоды и скоро усокоитесь... Нынѣшніе молодые люди очень вѣтрены и скоро забываютъ такого рода горести... Пазвините меня, если я васъ оставлю, прибавила она, поправляя складки на платѣ, — я дала слово заѣхать въ три часа къ одной изъ моихъ кузни...

Накатовъ вышепѣть отъ Зинзивѣевой въ совершенномъ отчаяніи. Съ одной стороны нестерпимо дребезжало въ умахъ его слово: „періодическая“, съ другой — представлялся отказъ княгини, позорный отказъ, который не замедлить распространиться по всему городу, съ третьей — весь умасть картины выздоровленія бабушки и сокрушеніаго разрушенія его собственнаго блеска, съ четвертой—слышались уже пасмѣшки и преслѣдованія пріятелей: такъ силень бы лѣ толчокъ, что не будь онъ на улицѣ и притомъ поддерживаемъ двумя арапами, которые подсаживали его въ карету, онъ вѣрно не поддержалъ бы собственнаго достоинства, разразился бы воплемъ или грохнулся со всѣхъ ногъ на панели.

По пріѣздѣ домой, вмѣстѣ разостало было нѣсколько человѣкъ къ бабушки, разузнать обстоятельно—какъ было дѣло, въ какомъ положеніи ея здоровье, и разспросить

— 137 —

подробно Христіяна Христіяновича, върны ли были свѣдѣнія, полученные отъ Зинзивѣевой. Самъ Накатовъ не посмѣлъ Ăхать. Онъ боялся, чтобы столкновеніе съ дѣйствительностію, глазъ-на-глазъ съ горькою истиной (буде она справедлива), не лишьо его самого разсудка. Онъ заперся въ кабинетъ и трепетно ожилъ роковой вѣсти. Къ счастію, ждать пришлось не очень долго; вѣсти оказались, однако, совсем несправедливыми. Христіянъ Христіяновичъ, не замедлившій явиться, объявилъ ему, покрякивая, что на прошлой недѣлѣ дѣйствительно всѣмъ имъ показалось, какъ будто Пелагѣ Антоновѣ стало легче, но что это была только обманчивая надежда, что она попрежнему не перестаетъ просить рожокъ, и что хотя Тиссотъ сильно напираетъ на возможность „періодическаго“ состоянія въ такого рода болѣзняхъ, однако онъ сильно сомнѣвается, взявъ въ соображеніе лѣта, чтобы предположеніе Тиссота было надежно. Это обстоятельство значительно успокоило нашего герол. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, грусть, смѣшанная съ нѣкоторою досадой, не покинула его во весь день и продолжала налегать на него во весь слѣдующій; самолюбіе его было сильно оскорблено отказомъ княгини. „Она даже не просила меня продолжать къ нимъ Тѣдить!.“ Мысль эта не выходила изъ его головы. Всему есть, однако, конецъ; мало-по-малу мысли Накатова успокоились; грусть и досада дали мѣсто достойному пренебреженію и забвенію, такъ-что, наконецъ, на третій день онъ приказалъ заложить фіолетовую карету и отдалъ повелѣніе арапамъ надѣть самыя блистательныя ливреи. „Дай, покажу же я этой княгинѣ, какъ плохо идутъ мои дѣла!“ думалъ Накатовъ, направляясь съ шляпою на головѣ къ дверямъ—и вдругъ совершенно неожиданно столкнулся съ Черницкимъ.

## XIV.

### Торжество Накатова.

Лицо Черницкаго было привѣтливѣе и веселѣе обыкновеннаго, любъ и брови пріятно разглажены; одни бѣлки сохраняли прежнюю, непріятную красноту.

— Помилуй, Накатовъ! всѣ мы давно рѣшили, что ты умеръ! вымолвилъ Черницкій, подымая обѣ руки кверху.

— Хороши пріятели, нечего сказать, отвѣчалъ тотъ съ шутливымъ упрекомъ,— мнѣ кажется, хоть въ самомъ дѣлѣ

— 138 —

умирай, никто не заглянетъ... я, братецъ, чувствовалъ
себя какъ-то не совсемъ мъ ладно всѣ эти дни...

— Ба! я не зналъ этого! да кто жъ можетъ это знать?
ты бы написалъ, по крайней мѣрѣ... Ахъ, да, скажи по-
жалуйста, Накатовъ, произнесъ Черницкій, бросаясь на
диванъ,— отчего ты не здипь къ Кларѣ Петровнѣ?..
она просто въ отчалніи, не знаетъ, чтѣ бы это могло
значить...

— Полно, братецъ, полно! полно меня морочить, смѣясь,
сказалъ Накатовъ,— знаю я теперь, какова эта Клара Не-
тровна!.. Сначала я сдуру и въ самомъ дѣлѣ тебя по-
вѣрилъ.

— Что ты хочешь этимъ сказать? сдѣлай милость,
объясни мнѣ... развѣ что-нибудь произошло между вами?..

— Просто, братецъ, прескверное дѣло; она поступила
со мною очень не деликатно; признаться сказать, я даже
вовсе не ожидалъ отъ нея этого; она пишетъ мнѣ запи-
ску, просить къ себѣ; я отвѣчалъ, разумѣется, а она въ
тотъ же день показала мою записку Бондаревскому, Бѣ-
лостоцкому и кому угодно...

— А, такъ вотъ оно что! ну, братецъ, я очень радъ,
что дѣло это объяснилось... Клара Петровна нисколько не
виновата.

— Какъ не виновата! вотъ прекрасно! помилуй, душа
моя, показывать мои записки...

— Да нѣтъ же, нѣтъ, не виновата она, говорю тебя!
сказалъ съ нѣкоторымъ жаромъ Черницкій.—Я знаю дѣло:
изъ этого даже чуть не вышло исторіи; слушай: ея не
было дома; прочитавъ письмо твое, она оставила его, по
разсѣянности, на этажерѣ; явились наши пріятели, со-
гласилилc подождать ее и случайно прочли записку—вотъ
и вся штука. Клара Петровна была въ отчаяніи...

— Странно какъ-то... бормоталъ Накатовъ, вставая съ
дивана и принимаясь расхаживать по комнатѣ.

— Я тебя говорю, какъ было, и говорю потому, что
мнѣ, право, жаль... ты пренебрегаешь женщиной, лучшею
женщиной въ Петербургѣ, которую ты могъ бы сдѣлать
счастливою, и съ которой самъ былъ бы очень счастливъ,
потому что, не шутя, она расположена къ тебе... Гдѣ ты
найдешь женщину, которая могла бы поспорить съ нею
въ чемъ бы то ни было?.. Ужъ не Пальмира ли?.. Эхъ,
братецъ, жить ты не умѣешь, вотъ чтѣ; дай мнѣ твое со-
стояніе, твои средства, я тебя покажу какъ жить надо!

— 139 —

фррр!.. а то задумалъ еще жениться, правда, чтò ли?
Спросилъ бы у меня, чтò значитъ рано жениться... эхъ-
хе-хе... Жениться когда можно? во-первыхъ, по расчету,
когда вовсе нѣтъ состоянія; во-вторыхъ, когда есть по-
средственное, кругленькое состояніе, такъ, чтобы наста-
ждаться супружескимъ счастіемъ припѣваючи, не нуждаясь
ни въ чемъ; но спрашивается, не глупость ли жениться
съ огромнымъ, колоссальнымъ состояніемъ? И притомъ,
жениться тебѣ! тебѣ!. произнесъ Черницкій, пожимая
плечами.—Ты долженъ жениться не иначе, какъ на знат-
ной дамѣ или дѣвушкѣ: таково твое положеніе, не такъ
ли? Ну, хорошо, женишься ты, ну, хоть, пожалуй, на
твоей княжнѣ, какъ бишь ее... Зин... Зунъ... Занъ... да,
Зинзивѣевой: свѣта большого ты не любишь, жена пота-
щитъ тебя въ свѣтъ, вздохнуть не дастъ; сегодня баль, —
завтра баль; чтò ты станешь тогда дѣлать? Какое назна-
ченіе дашь ты своему состоянію? Все оно будетъ истра-
чиваться на балы, на объды, туалетъ твоей супруги... Ну,
а ты-то что? молодость-то, молодость—съ нею чтò ты бу-
дешь дѣлать? скрутишь себя по рукамъ и по ногамъ же-
ною да общественными условіями...

— Я, душенька, совершенно согласенъ съ тобою, и при-
знаюсь тебѣ, очень радъ, что Клара Петровна не вино-
вата, какъ ты говоришь, произнесъ Накатовъ, плохо скры-
вая просіявшую на липѣ радость.

— Разумѣется, братецъ, брось всѣ эти дрязги, поѣзжай
къ ней, она будетъ въ восторгъ... Я признаюсь, отчего
такъ сильно настаиваю свести васъ вмѣстѣ: Бондаревскій,
котораго, какъ ты вѣлаешь, я не очень жалую, строить
ей куры: онъ увѣренъ, что она къ нему неравнодушна,
и мнѣ смерть бы хотелось, чтобы ты, ну, разумѣется, че-
ловѣкъ съ состояніемъ, съ богатствомъ, далѣ бы хоро-
шенькій щелчокъ его самолюбію... это было бы отлично!..
Кромѣ этого, я долженъ тебя сказать, что распростра-
няются слухи, будто бабушка твоя выздоровливаетъ...

— Кто это говоритъ? вскричалъ Накатовъ, блѣднѣя,—
чтò за вздоръ!.. Они рѣшительно посягаютъ на мою жизнь!
экія подлости дѣлаются на свѣтѣ!. Помилуй, душа моя,
продолжалъ онъ успокоительнымъ голосомъ, какъ будто
дѣло касалось лично Черницкаго,— я еще вчера видѣлъ
бабушку, говорилъ съ ея докторомъ; кому же лучше
знать...

— Ну, вотъ то-то же, — я объ этомъ и говорю; тебѣ

["— 140 —", "предстоитъ самый блистательный случай опровергнуть всѣ\nэти толки, которые, если будутъ продолжаться, могутъ\nсильно повредить тѣбѣ,— брось нѣсколько тысячъ, задай\nдва-три великолѣпныхъ вечера, разумѣется, въ кругу мо-\nлюджи,— и горю конецъ! Слухъ пропесется, что все, чтò\nни говорили,— сплетни, вздоръ, чепуха, и кредитъ твой\nснова возстановленъ какъ нельзя лучше...", "— Душа мол! ты просто воскрешаешь меня! восклик-\nнулъ Накатовъ, горячо пожимая руку Черницкому.—Рѣ-\nшено, Бду къ Кларѣ Петровнѣ! Бду нынче же, мирюсь\nсъ нею! О! мы увидимъ, чья возьметъ!.. Бдемъ сейчасъ же,\nБдемъ вмѣстѣ!..", "— Нѣтъ, ужъ лучше поѣзжай одинъ, и вечеромъ, иначе\nты рискуешь встрѣтиться со:всюююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююююю

— 141 —

карманъ и, какъ бы нечаленно, положилъ въ ладонь суб-
ретки крупную ассигнацію, которую та мгновенно скрыла
подъ передникомъ.

— Пожалуйте, сказала она, отворяя двери въ знакомую уже залу. — Ахъ! да ихъ нѣтъ-съ здѣсь... онъ должны быть въ гостиной, пожалуйте...

Сказавъ это, субретка заперла за собою дверь и оста-
вила Накатова одного посреди слабо освѣщенной залы. На-
катовъ, какъ уже знаютъ, былъ человѣкъ робкій и нерѣ-
шительный въ извѣстныхъ случаяхъ. Имъ овладѣли вне-
занно такая неловкость и смущеніе, что онъ попятился уже
къ двери, но, къ счастію, остановился: „Что скажетъ гор-
ничная?“ подумалъ онъ; мысль эта заставила его тотчасъ
же приподняться на цыпочки и сдѣлать нѣсколько ша-
говъ къ двери гостиной. Несмотря, однакожъ, на всевоз-
можные ободрительные доводы, онъ никакъ не могъ осво-
бодиться отъ дрожи, которая приводила въ страшное дви-
женіе его челюсти, такъ что онъ прижалъ ихъ, наконецъ,
плотно другъ къ дружкѣ, чтобы не слышно было щел-
канья зубовъ. Онъ вошелъ въ гостиную и вмигъ почув-
ствовалъ, что трепетное, неловкое чувство замѣнилось не-
одолимо сладостнымъ разслабленіемъ, какъ будто его
вдругъ окунули въ теплую паровую ванну.

Небольшая карсельская лампа, прикрытая розовымъ
колпакомъ, драпировавшимся на стеклѣ какъ тончайшее
кружево, разливала по лусвѣть на коверъ, на мебель и
стѣны, обтянутыя блѣдно-розовыми обоями; у рѣзного
стола, подлѣ лампы, стояла пизенькая оттоманка, касав-
шаяся почти до ковра; на ней отдыхала Клара Петровна.
Головка ея, освѣщенная сполна лампою, покрытая длин-
ными, густыми, нѣсколько взбитыми локонами, свѣсилась
на атласную подушку, слабо поддерживаемую обнаженною
рукою. На ней былъ легкій пеньюаръ изъ бѣлаго мато-
ваго атласа, обшитый волнистыми оборками, въ которомъ
губкій, стройный станъ хорошенькой женщины тонулъ
какъ въ морской пѣнѣ. Кругомъ царствовала тишина
мертвая; ничто не могло потревожить сладкаго ея сна.
Накатовъ, упоенный, очарованный, едва смѣлъ дохнуть;
тонкій, благоухающий воздухъ, который окружаетъ вслкую
хорошенькую женщину во время сна, начиналъ уже про-
никать во всѣ его поры; онъ стоялъ передъ нею, чув-
ствуя постепенно, какъ размягчалось и таяло его сердце...
Онъ сдѣлалъ еще шагъ и окончательно растерился, когда

— 142 —

увидѣлъ двѣ узенькія ножки, свѣсившіяся на коверъ; на одной изъ нихъ, чуть-чуть, на пальчикахъ только, дер- жалась кокетливая синяя бархатная туфля; туфля другой ножки, обтянутой тоненькимъ шелковымъ чулкомъ à jour, лежала, опрокинутая подошвою кверху, на оттоманкѣ.

Накатовъ невольно преклонилъ передъ нею кодѣна. Въ то самое мгновеніе, Клара Петровна раскрыла глазки, — вскрикнула, посѣшно поправила волосы и пеньюаръ.

— Ахъ, Накатовъ, какъ вы меня испугали!.. Извините меня... я вовсе не ожидала... Встаньте же,—что съ вами?.. я на васъ очень, очень сердита...

— На меня! Клара Петровна... за что? чтò я такое сдѣлалъ?.. проговорилъ Накатовъ, едва переводя дыханіе.

— Зачѣмъ вы такъ долго не йздили ко мнѣ... fi! fi! какой вы дурной! Впрочемъ, я вовсе не зла и охотно прощаю вамъ...

Сказавъ это, она протянула ему душистую свою ручку. Накатовъ взялъ ручку и замеръ на ней губами. Въ гла- захъ его зарябило окончательно; онъ видѣлъ только пе- редъ собою зеленые и красные кружки, вращавшіеся съ неимовѣрною быстротою.

— Вы на меня не сердитесь?.. произнесъ надъ нимъ мелодическій голосъ, и почти въ то же время почувствов- валъ онъ на щекѣ горячее дыханіе.

Онъ поднялъ голову и встрѣтилъ губами пылающую щеку Клары Петровны...

Въ гостиной раздался поцѣлуй.

XV.

Между двумя перекрестными огнями.

Недѣли три сестры послѣ описанной выше сцены, прия- тели Накатова, а именно: Бѣлостокій, Бондаревскій, Луш- кевичъ и Сережа, пообѣдавъ у Дюссо, спросили сигары и раснологились на диванахъ вокругъ камина.

— Какъ бы тамъ ни было, а мнѣ, право, жаль его, господа, сказалъ Бѣлостокій, продолжая заранѣе нача- тый разговоръ,—вы увидите, что онъ плохо кончитъ.

— Полно, любезный, возразилъ Бондаревскій, пускалъ струю дыма въ потолокъ,— кончится очень обыкновенно; не забуѣръ, что Накатовъ—мѣдный лобъ; на этихъ людей ничто не дѣятвуетъ слишкомъ сильно. Если хочешь, я тебе разскажу конецъ исторіи: Накатовъ прокутитъ, если

— 143 —

уже не прокутилъ, половину состоянія, бабушка его вы-
здоровѣетъ, — что весьма вѣроятно, потому что, какъ го-
ворятъ, она все чаще и чаще начинаетъ приходить въ
себя,— лишитъ внучка наслѣдства и пожертвуетъ остатки
состоянія на какой-нибудь вдовій домъ; внучекъ будетъ
ревѣть какъ быкъ трое сутокъ, потомъ переѣдетъ на ста-
рую свою квартпру, велитъ запрячь рыачка и пождетъ
по Невскому, какъ ни въ чемъ не бывало...

— Ну, я не думаю, чтобы это было совсемъмъ такъ, пе-
ребилъ Бѣлостоцкій, — во-первыхъ, прокутитъ онъ, если
уже не прокутилъ, не половину состоянія, а все состояніе...

— Прекрасно! ну, что жъ изъ этого послѣдуетъ?.. ты
думаешь, разница будетъ большая? — его посадятъ въ
тюрьму; бабушкѣ восемьдесятъ или восемьдесятъ пять
летъ, — она умретъ, его выпустятъ, и все кончится все-
таки катаньемъ по Невскому.

— Въ самомъ дѣлѣ, до чего г.лютъ этотъ Накатовъ!
сказалъ Бѣлостоцкій, — онъ въ полной увѣренности, что
Клара Петровна влюблена въ него; не далѣе какъ вчера
онъ говорилъ мнѣ объ этомъ...

— И мнѣ также, произнесъ Сережа.

— Какое, половину состоянія! шутишь ты, Бондарев-
скій, подхватилъ Бѣлостоцкій. — Одинъ вчерашній балъ
чего стоить! помилуй, мон cher, у нашихъ богачей не
видывалъ я такой роскоши. Нужно быть Накатовымъ,
чтобы дѣлать подобныя глупости! лѣстница, обвитая ви-
ноградомъ въ январѣ мѣсяцѣ, комнаты, запруженныя ро-
занами, померанцевыя деревья въ цвѣту въ столовой... И
замѣьте, господа, что уже четвертый вечеръ въ этомъ
родѣ, съ тѣхъ поръ, какъ онъ находится подъ крылыш-
комъ Клары Петровны... Возьмите теперь въ сообразленіе
ел квартиру, экипажи, лошадей,— все это заведено вновь
и притомъ вдругъ, въ какую-нибудь недѣлю,— что, какъ
извѣстно, набавляетъ на все значительную цѣну; возьмите
также его собственный домъ; содержаніе одного оркестра
чего стоить; а безалаберщина во всемъ этомъ! а подарки
Кларѣ Петровнѣ! дня не проходитъ безъ этого... Какое,
половину состоянія! половину онъ уже брякнулъ, я увѣ-
ренъ, еще до Клары Петровны... да вотъ, чего же лучше:
я знаю изъ вѣрныхъ рукъ, онъ занялъ у Гринера двад-
цать тысячъ.

— Что ты?.. (Бондаревскій протяжно засвисталъ).

— Серьезно, и занялъ за огромные проценты...

— 144 —

— А балъ, что ни говорите, был удивительный, господа, — лучше еще первых трехъ, сказал Лушкевичъ.

— Не трудно угадать, почему онъ треб больше нравится, замѣтил Бондаревскій, — тамъ были французскія актрисы, къ которымъ ты не равнодушенъ... особенно къ Делиль... По мнѣ, первый балъ был самый удачный...

— Ну, вотъ, отвѣчалъ Лушкевичъ, разглядывая свои ногти, — вовсе не потому, совсемъ не Делиль... мнѣ не сравненно больше нравится я Козефина.

— Ахъ да, господа, Козефина, какъ хотите, лучше всѣхъ! что за прелесть! какіе волосы, какіе глаза, какъ всегда одѣта! воскликнулъ Сережа, потрясая завитою, напомаженной гривой.

— Вы замѣчаете, что Пальмиры не видать у Клары Петровны?

— О! онѣ уже давно поссорились... еще до Накатова.

— Вотъ также, господа, миленькая женщина! какая талія, какой шикъ!.. подалъ голосъ Сережа.

— Но замѣчаешь ли ты, Бондаревскій, какую роль играетъ во всемъ этомъ нашъ другъ Черницкій? спросилъ Бѣлостокскій.

— Не говори мнѣ о немъ, братецъ, отвѣчалъ Бондаревскій, — впрочемъ, надо было всегда ожидать отъ него...

— Что же онъ такое сдѣлалъ? спросили въ одно время сіамскіе олиvezneцы.

— Во-первыхъ, онъ немилосердно обраетъ бѣднаго Накатова, занимаетъ у него безпрестанно деньги, втерся къ нему въ интимность, подличаетъ, разсказываетъ ему всякія сплетни... Ахъ, кстати: онъ увѣрилъ его, будто я ухаживаю за Кларой Петровной! Мало того, онъ занимаетъ деньги и у ней; потомъ я узналъ недавно одну штуку, которая еще лучше всего этого: онъ познакомилъ Клару Петровну гдѣ-то на Невскомъ или въ магазинѣ съ графомъ П** (она сама проболталась), вършитно и у него также занимасть...

— Неужели! воскликнулъ Бѣлостокскій, заливаясь смѣхомъ, — и Накатовъ этого не знаетъ?

— Разумѣется, нѣтъ... Я не считаю еще Гвоздикова, котораго Черницкій также упросилъ Накатова познакомить съ Кларой Петровной, и который, вѣроятно, за эту честь приносить свою дань Черницкому... Ну, словомъ, такія низости, что не знаю, какъ вы, господа, а я рѣшился прекратить съ нимъ всякаго рода сношенія...

— 145 —

— Господа, вы здѣсь? послышался за дверью голосъ Накатова...

— Здѣсь, здѣсь, войди! отвѣчали всѣ, перекинувшись изглядомъ.

Накатовъ влетѣлъ съ сіюющимъ лицомъ въ комнату, растопырилъ руки и бросился обнимать каждаго изъ приятелей.

— Вотъ радъ-то, господа, что засталъ васъ! Спрашивая у Дюссо: здѣсь ли вы? — всѣ, говорить, здѣсь, — я тотчасъ и прилетѣлъ сюда... А гдѣ-жъ Черницкій? чтò я его не видку? продолжалъ Накатовъ, оглядываясь на столоны.—Онъ сказалъ мнѣ, что также обѣдаетъ сегодня у Дюссо... Каково, господа, я его расшевелилъ? совсемъ повеселѣлъ нашъ Черницкій... О! погодите, я изъ него вытрясу хандру!..

Вѣлостоцкій и Бондаревскій перемигнулись.

— Ну, что, господа, продолжалъ Накатовъ, бросаясь на диванъ,— каковъ былъ вчерашній вечерокъ, а?

— Очень хорошо! очень! отвѣчали приятели.

— Это еще что! перебилъ Накатовъ.— Погодите-ка, друзья мои, то ли еще будетъ! Я хочу устроить у соби въ домъ зимній садъ; закачу просто-таки цѣлый лѣсъ изъ банановъ! Вездѣ фонтаны, гроты этакіе... освѣщу все это матовыми цвѣтными фонарями,— огонь-то въ зелени,— вѣдь это чудо какой будетъ эффектъ! да и задамъ тамъ балъ, то-есть, какъ говорится, балъ на славу!.. Пі то надо сказать, господа, вѣдь женщина-то какая! для нея ничего не жаль! готовъ, ей-Богу, право, отдать все свое богатство; она первая подала мнѣ мысль устроить зимній садъ,— да-съ, Клара Петровна-съ умѣетъ-таки жить!.. Посмотрите-ка, чтò я купилъ ей.

Накатовъ вынулъ изъ кармана зеленый футляръ и показалъ приятелямъ великолѣнное ожерелье.

— Ну, каково-съ?

— Отлично!

— Очень хорошо!

— Сколько денегъ, я думаю, это стоптъ...

— Отгадай!

— Да что... тысячу рублей...

Накатовъ подмигнулъ газомъ и щелкнулъ языкомъ.

— Подымай выше, произнесъ онъ, пропуская каменья между неуклюжими своими пальцами.

— Полторы тысячи?

10

— 146 —

— Двѣ съ половиною, дружокъ! двѣ съ половиною! воскликнулъ онъ восторженно.—Найдешь за полторы тысячи такие камни? какъ бы не такъ! Но, повторяю вамъ, друзья мои, для нея ничего не пожалѣю!.. Вотъ жизнь, господа, такъ жизнь!

Накатовъ привсталъ съ дивана и, наклонившись къ пріятелямъ, произнесъ вполголоса:

— Влюблена въ меня какъ сто тысячъ кошекъ! Сердится и плачетъ, когда я ухожу отъ нея... Господа, продолжалъ онъ громко,—хотите сдѣлать мнѣ удовольствіе? пожалуйста, умоляю васъ!..

— Что такое?

— Поѣдемте сейчасъ къ ней, проведемъ тамъ вечеръ, напьемся чаю, поужинаемъ, вѣрно кто-нибудь еще забредетъ... славно убъемъ вечеръ, она будетъ очень рада...

— Помилуй, любезный, теперь рано.

— Вотъ вздоръ какой, рано! Что за рано, семь часовъ!.. къ тому же вы домашніе люди... Ёдемъ!..

Дѣлать было въ самомъ дѣлѣ нечего, сигары были докурены, пріятели послѣдовали за Накатовымъ.

— Клары Петровны дома нѣтъ-съ... сказала субретка, отворяя настежь всѣ двери.

— Какъ! быть не можетъ! воскликнулъ Накатовъ.

— Мы говорили тебѣ, что слишкомъ рано, прибавилъ Бондаревскій.

— Клара Петровна сегодня дома не кушали, прибавила субретка.

— Какъ! стало-быть у барыни прошła головная боль?

— Не знаю-съ, только онъ уѣхали въ три часа...

— Должно быть она поѣхала къ Делиль, замѣтилъ Накатовъ.—Скажи Кларѣ Петровнѣ, какъ она приѣдетъ, что всѣ мы явимся сегодня чай пить... Господа, продолжалъ онъ,— я попросилъ бы васъ остаться здѣсь, да скучно будетъ безъ хозяйки; притомъ и нехорошо сидѣть тотчасъ же послѣ обѣда; въ ожиданіи чаю не пошляться ли намъ гдѣ-нибудь?

— Гдѣ же?

— Ну, хоть въ Пассажѣ... Въ восемь часовъ какъ разъ будемъ здѣсь: такъ, что ли?..

— Хорошо!

Пять минутъ спустя они входили въ Пассажъ.

— Господа, найдемте къ Пальмирѣ, сказалъ Накатовъ.

— Ну, не совѣтую, особенно тебѣ, возразилъ Бонда-

— 147 —

ревскій, — опа, того и смотрі, тебя глаза выцаранаетъ; знаешь ли, что она ругаетъ тебя всѣмъ и каждому?..

Накатовъ самодовольно засмѣялся.

— Ну, ну, чтò жъ она говоритъ, душенька? скажи, покажалуйста, это очень забавно... Понятно, зависть къ Кларѣ Петровнѣ... Ну, что жъ говоритъ она?..

— Во-первыхъ, она пазываетъ тебя не иначе, какъ Морицомъ...

Накатовъ побагровѣлъ какъ пionъ.

— Ахъ, она дрянь! произнесь онъ запальчиво.

— Полно, братецъ; стòитъ сердиться за то, чтò несетъ изъ зависти или ревности всякая женщина, сказалъ Бондаревскій, закусывая губы.

— Да вотъ развѣ то, что она женщина, вымолвилъ сквозь зубы Накатовъ, разжимая кулаки.—Нóйдемте, покажалуйста, поскорѣе мимо ея оконъ, мнѣ противно глядѣть на эту дрянь... Я вамъ предложу вотъ что: такъ какъ Пассажъ довольно пустъ, подымется наверхъ, возьмемъ въ кафе-ресторанѣ особую комнату, спросимъ мороженаго или шампанскаго со льдомъ и посидимъ въ ожидании чаю...

— Вѣдь самъ же ты говорилъ, что вредно сидѣть послѣ обѣда...

— Мы уже прошлися довольно... Идемте, господа, покажуйста, прошу васъ.

Всѣ поднялись во второй этажъ Пассажа.

— Особую комнату, сказалъ Накатовъ слугѣ, останавливаясь въ темномъ, узенькомъ коридорѣ, въ стѣнѣ которого виднѣлось нѣсколько дверей.

— Есть-сь, пожалуйте...

— Тутъ, что ли?

— Нѣтъ-сь, эта занята, пожалуйте въ этотъ пумеръ или этотъ...

Слуга отворилъ дверь рядомъ съ дверью занятаго нумера, и всѣ вошли въ очень милепькую, свѣтлую комнатку. Затопился каминъ, явились шампанское и мороженое, и началась бесѣда.

— Что съ тобою, Накатовъ? спросили почти въ одинъ голосъ пріятели, прерывая мгновенно разговоръ и устрая на него любопытные взгляды,— дурно тебя, что ли?

— Нѣтъ, господа, позвольте... мнѣ послышалось одно слово... отвѣчалъ тотъ, подымаясь поспѣшно на ноги.

10*

— 148 —

— Какое слово?

Не отвѣчая имъ, Накатовъ дернулъ за колокольчикъ.

— Скажи, пожалуйста, любезный, спросилъ онъ впоп-
голоса, обращалась къ вошедшему слугѣ,— кто у васъ въ
этой комнатѣ?

Онъ указалъ на лѣво.

— Не знаю, сударь, какіе-то два старые господина изволили спросить шоколаду, холодной воды и газеты; они уже здѣсь полчаса.

— Хорошо, ступай! отрывисто отвѣчалъ Накаторъ.

— Скажешь ли намъ, наконецъ, что такое случилось?
снова спросили его пріятели, слѣдя за каждымъ его дви-
женіемъ.

— Нѣтъ, ничего, такъ, мнѣ почудилось, вымолвилъ раз-
вязно Накатовъ — и вдругъ поблѣднѣлъ, раскрылъ ротъ и
покачнулся.

Въ эту минуту говоръ въ сопѣднемъ нумерѣ усилілся.

— Помилуйте, Цванъ Петровичъ, послышался прими-
рительный голосъ,— могу васъ увѣрить, что случаи эти
не такъ рѣдки, какъ вы думаете; такого рода болѣзни
очень часто обращаются въ периодическія...

— Нѣтъ, Федоръ Иванычъ, какъ вы тамъ себѣ хо-
тите, отвѣчалъ кто-то густымъ басомъ,— а случаи эти
рѣдки; я по крайней мѣрѣ первый разъ вижу, чтобы
субъектъ ея лѣтъ излѣчился отъ помѣшательства, чтобы
помѣшательство, коснувшись разъ дряблаго и почти от-
жившаго организма, не дѣлалось постояннымъ, хрони-
ческимъ... повѣрьте, это не сумасшествіе, это просто про-
должительный припадокъ, прилипъ крови къ мозговой
оболочкѣ; ручаюсь вамъ, Федоръ Иванычъ, что она ра-
дикально выздоровѣла... Замѣтили мы сегодня на кон-
силіумѣ: она говорила, какъ мы съ вами, никакого при-
знака умственного поврежденія, совершенное высвобожде-
ніе мозговой перепонки...

— Нѣтъ-съ, нѣтъ-съ, Иванъ Петровичъ, не согласенъ,
совершенно не согласенъ: посмотрите, если черезъ годъ—
какое! черезъ два-три мѣсяца, не повторится съ нею опять
так же исторія... Я наблюдалъ за нею сегодня, также во
время консиліума: глазъ ея безпокоенъ... облокъ нѣ-
сколько воспаленъ и какъ-будто прозраченъ... Что она у
васъ спрашивала?..

— Не знаю ли я ея внучка...

— 149 —

— Ахъ, да вѣдь у ней внучекъ!.. любопытно было бы посмотрѣть...

Пріятели взглянули на Накатова. На немъ лица не было; губы его поблекли и опустились, щеки судорожно подергивались; окинув дикимъ взглядомъ комнату, онъ вскочилъ на ноги и бросился къ двери. Пріятели обхва- тили его руками.

— Полно, Накатовъ, опомнись, что ты дѣлаешь? шеп- тали ему всѣ за одинъ разъ въ уши. — Это вѣрно не о тѣбѣ идетъ рѣчъ; развѣ ты одинъ въ Петербурѣ, у ко- тораго сумасшедшая баобушка?.. сядь, выпей... къ тому же — слышишь? кто-то подымается по лѣстницѣ...

Накатова силою усадили на диванъ и велили ему въ горло стаканъ воды. Въ самую эту минуту въ коридорѣ послышались шаги; дверь въ сосѣдній нумерѣ, направо, отворилась, и почти въ то же время послышался звонкій женскій хохотъ. Накатовъ вздрогнулъ, побагровѣлъ и выка- тилъ глаза; пріятели его переглянулись въ недоумѣніи.

— О, въ этомъ отношеніи, графъ, намъ не предстоитъ никакой опасности! сказала мелодическимъ голосомъ Клара Петровна.—Я объявила, что у меня мигрень, и отправила его къ пріятелямъ: онъ вѣрно у Дюссо.

— Да-съ, Клара Петровна, да, графъ, произнесъ карта- вый, пискливый голосишко, по которому пріятели и самъ Накатовъ узнули тотчасъ же Гвоздикова, — я вилѣлъ, какъ онъ вылѣзалъ изъ кареты передъ подъездомъ Дюссо...

— Клара Петровна, что прикажете? нѣжно спросилъ графъ.

— Позвольте, графъ, предоставьте распоряжаться Чер- ницкому; я полагаюсь на его вкусь.

— О, съ большимъ удовольствіемъ, отвѣчалъ Черниц- кій. — Человѣкъ! закричалъ онъ въ коридоръ, — моро- женаго, воды со льдомъ и шампанскаго! смотри только: frappé à la glace! понимаешь?..

Бондаревскій и Бѣлостокскій должны были развязать Накатову галстукъ: онъ задыхался.

— Могу васъ увѣрить, Федоръ Пванычъ, послышалось снова въ нумер. налѣво.

— Неужто, Пванъ Петровичъ?

— Миѣ говорилъ это Христіанъ Христіанычъ, ея до- машній врачъ, то-есть врачъ, вы понимаете... такой же, какъ мы съ вами архитекторы, но все-равно... Она рѣ- шительно объявила, что лишаетъ внучка наследства...

— 150 —

— Старушка-то, говорятъ, скуповата.

Накатовъ вскочилъ на ноги, но почти въ ту же ми-
нуту опустился въ изнеможеніи на диванъ, протянулъ
руки, какъ будто хотѣлъ за что-то уцѣпиться, закрылъ
глаза и наконецъ залился слезами.

— Пусть ужъ лучше за одинъ разъ выпьетъ чашу до
дна, шеннулъ Бондаревскій на ухо Бѣлостоцкому.

Тотъ кивнулъ головою.

— Нѣтъ, господа, вы ужъ, право, кажется, слишкомъ
сильно нападаете на Накатова, весело воскликнула Клара
Петровна, — онъ въ самомъ дѣлѣ очень добрый чело-
вѣкъ, глупъ немножко, но что жъ дѣлать, нельзя быть
безъ недостатковъ...

— Какъ! только немножко глупъ? сказалъ шутливо
Черницкій, — о! о! Клара Петровна, Клара Петровна!..
если такъ, я, чего добраго, начну вѣрить, что вы къ нему
неравнодушны...

— Правда-ли это, Клара Петровна? сиросилъ графъ.

— Нѣсъ-съ, графъ, я ручаюсь, занищалъ Гвоздиковъ,—
у Клары Петровны слишкомъ много вкуса...

— Браво, Гвоздиковъ, бррраво! закричалъ Черницкій.—
Messieurs et mesdames, шампанское къ вашимъ ус.угамъ'..

— Злодѣи! простоналъ Накатовъ, скимая кулаки и
опускаясь на руки пріятелей...

— Полно, братецъ, чтò за вздоръ! смѣясь, говорилъ
Бондаревскій, — неужто ты не можешь выдержать хлад-
нокровно...

— Злодѣи! повторилъ Накатовъ. порываясь впередъ и
тнова опускаясь на диванъ.

— Тише, братецъ, какъ тебе не совѣстно! шеннулъ
ему на ухо Бѣлостоцкій,—изъ этого можетъ выйти исто-
рія; не забудь, что ты въ публичномъ мѣстѣ...

— Злодѣи, едва внятно пролепеталъ Накатовъ, жалост-
ливо качал головою.

Наконецъ кой-какъ уговорили его, усилонили, вывели
изъ нумера и усажили въ карету.

— Злодѣи! закричалъ Накатовъ, который, почувствовавъ себя въ собственной каретѣ, далъ уже полную волю слезамъ и отчалнию.—Нѣтъ, я не переживу этого! друзья мои, не покирайте меня въ такую минуту!..

Бѣлостоцкій и Бондаревскій усѣлись съ нимъ вмѣстѣ:
Пушкевичъ и Сережа поѣхали сзади въ коляскѣ Бѣло-
стоцкаго.

— 151 —

XVI.

Шахъ и матъ.

кареты вскорѣ остановились передъ параднымъ подъ-
ѣздомъ Накатова. При входѣ въ переднюю, пріятели тотчасъ
же замѣтили перемѣну въ домъ: люди, ходившіе всегда мѣр-
но и плавно, не торопясь и на цыпочкахъ, какъ строго
прединисвывалъ взыскательный хозяинъ, заботившійся такъ
усердно объ этикетѣ и комфортѣ, теперь суетились немил-
сердно или стояли неподвижно, вперивъ любопытный взглядъ
на гостей и особенно на своего барина; швейцаръ такъ ото-
ропѣлъ, что забылъ даже броситься къ звонку. Всѣ они
какъ будто употребляли неимовѣрные усилия, чтобы раскрыты
рты и сообщить Накатову что-то особенное; но рты не
раскрылись, и они стояли, вытянувъ шею и видимо страдая
отъ тщетнаго усилия привести въ повиновеніе челости.

— Ничего... кажется, нѣтъ новаго?.. кажется никто не
былъ у меня сегодня, сказалъ ободрительнымъ, но не-
твердымъ голосомъ Накатовъ, обращаясь къ швейцару
и стараясь, по обыкновенію, показать ему спокойную,
развязную наружность.

— Никакъ нѣтъ-съ... докторъ... началъ швейцаръ.

— Какъ! какой докторъ?.. воскликнулъ Накатовъ, мгно-
венно измѣняясь въ лицѣ.

— Христіанъ Християныч, отвѣчалъ швейцаръ, защи-
наясь.

— Зачѣмъ?.. развѣ я его видѣлъ звать?.. спросилъ На-
катовъ, лицо котораго покрылось чистѣшимъ пурпуромъ.

— Отъ Пелагеи Антоновны, присовокупилъ швейцаръ.

У Накатова зарябию въ газахъ.

— Бондаревскій, проговорилъ онъ, теряя тутъ же всю
развязность и спокойствіе, — господа... сдѣлайте милосты...
подите впередъ... Спросите, ради Бога, чтоо ему нужно,
прибавилъ онъ, опускаясь на руку Вѣлостоцкаго, какъ
мѣшокъ, изъ котораго вытрясли разомъ мякину.

— Полно, братецъ, выдержи характеръ хоть по краиней мѣрѣ передъ людьми, шепнувѣ ему Вѣлостоцкій.

Слова эти тотчасъ же придали Накатову силы; онъ
обернулся къ лакеямъ, сдѣлалъ даже какое-то движение
головою, потомъ снова подхватилъ Вѣлостоцкаго и на-
чалъ подыматься по лѣстницѣ. На последнемъ поворотѣ
лѣстницы попался сѣдой Гаврило, переименованный когда-
то въ мажордомы. Старикъ сдѣлалъ шагъ впередъ, раскрылъ

— 152 —

ротъ, какъ будто хотѣлъ также что-то сказать, но вмѣсто этого покривилъ плаксиво губами, опустилъ голову и завертелъ мизинцами. Толпа прошла мимо, не обративъ на него никакого вниманія.

Войдя въ гостиную и увидя Христіяна Христіяныча, Накатовъ ринулся назадъ и принялъ позу, какую принимаетъ актеръ, когда приходится спрашивать въ натетническую минуту: „Гто ты, грозное привидѣнье?..“ Пріятели поклонились Христіяну Христіяновичу и усадили Накатова на диванъ.

— Ну, Борисъ Борисычъ, я къ вамъ пришелъ за очень важнымъ дѣломъ, началъ Христіанъ Христіянычъ, покрывая и усаживаясь подлѣ внучка своей благодѣтельницы, — для васъ это конечно будетъ большая непріятность, но чтò же дѣлать? Такъ видно Богу угодно!..

Тутъ докторъ развелъ руками, заботливо покрутилъ угловатою своею головой и вслѣдъ за тѣмъ снова крякнулъ и снова покрутилъ головой.

— Я... боленъ, докторъ... ужасно боленъ... сказалъ Накатовъ, раскусская губы и схватываясь за голову.

— О-о-о-о! жалостливо произнесъ Христіанъ Христіянычъ, щупая ему пульсъ, — да, да, большой жаръ... пульсъ перовенъ...

— Охъ! докторъ, перебилъ Накатовъ,— я чувствую, что не переживу... О, злодѣи! злодѣи! прибавилъ онъ, свѣшняя въ изнеможеніи голову.

— О-о-о-о! произнесъ еще мятче Христіанъ Христіянычъ,— зачѣмъ такъ говорить! ваша баюшка...

— Что же съ ней, докторъ... что? скажите ми, накопецъ... это мои пріятели... говорите при нихъ... вымолвилъ Накатовъ, подавая руку каждому изъ присутствующихъ.

— Нелагея Антоновна пришла нынче утромъ въ себя, началъ докторъ успокоительнымъ тономъ.

— Такъ это правда? спросили въ одно время пріятели.

— Да-съ, еще двѣ недѣли тому назадъ, я началъ замѣчать въ ней перемѣну... Восемь дней тому назадъ, я думалъ даже, что она совсемъ выздоровѣла: она приказала выпнать кормилицу, приказала продать купленны для нея игрушки, не забыла даже велѣть принести ей деньги, и вдругъ къ вечеру ей стало опять хуже да хуже, такъ что я отложилъ было всякия надежды и, признаться, усомнился въ Тиссотѣ, который утверждаетъ, что такого рода болѣзни обращаются большею частію въ периодиче-

— 153 —

скія... Накопецъ, продолжалъ Христіанъ Христіанычъ, крякнувъ и покрипѣвъ табакеркою,— нынче ночью Пелагея Антоновна присылаетъ за мною; я прихожу, шулаю пульсъ: ровный, безъ всякаго признака тревожнаго, лихорадочнаго состоянія; я говорю съ нею: она отвѣчаетъ совершенно здраво на всѣ мои вопросы; къ утру ужъ и намять ея прояснилась еще болѣе; я созвалъ консилиумъ: всѣ рѣшительно утвердили, комѣ меня, однако, и еще Федора Ивановича, что она радикально выздоровѣла...

Тутъ Христіанъ Христіанычъ поднялъ брови и опять таки развелъ руками. Накатовъ, лежавший въ совершенномъ изнеможеніи на диванѣ, но со всѣмъ тѣмъ прислушивавшийся чуткимъ ухомъ къ разговору доктора, вскочилъ на ноги и ударилъ себя кумакомъ въ голову.

— Все, кончено! произнесъ онъ отчаянно, взъерошивая на себѣ волосы.

— О-о-о! успокойтесь, Борись Борисычъ, сказалъ Христіанъ Христіанычъ, нѣжно прикасаясь къ его рукѣ.

— Нѣтъ! кричалъ Накатовъ, расхаживая по комнатѣ и продолжая взъерошивать волосы,— вы думаете, я послѣ этого останусь въ Петербургѣ?.. Нѣтъ! уѣду въ деревню! буду жить тамъ: Фѣсть, пить, спать! обрюзгну, запущу себя, подавлю въ себѣ просвѣщеніе, одичаю... Куда все это нойдетъ? присовокупилъ онъ, протягивая руки къ стѣнамъ и карнизамъ,— кто этимъ воспользуется? Девяностолѣтняя старуха, которая не сумѣетъ оцѣнить всего этого, заведетъ тутъ богадѣльню или мелочную лавочку, напуститъ сюда всякой сволочи... все пропадетъ!..

— Успокойтесь, Борись Борисычъ, снова началъ докторъ, насупивъ брови и наклонивъ на-бокъ сухощавую, какъ щепка, шею.— Раздѣляя мнѣніе Тиссота, я рѣшительно отвергаю мнѣніе нашихъ врачей, которые увѣряютъ, будто бабушка ваша радикально выздоровѣла... Вздоръ, быть не можетъ! Тиссотъ совершенно правъ, и я съ нимъ согласенъ! Какъ это можно? Болѣзнь ея непрежнѣ чима и непремѣнно обратится въ периодическую...

— Нѣтъ, докторъ, теперь ужъ мнѣ все равно,— периодическая ли, хроническая ли, или вѣчная! все равно!

— Ну, не все равно, замѣтилъ Христіанъ Христіанычъ, покрякивая и поднося табакерку къ худощавому своему носу.— Конечно, для вашей бабушки большое несчастіе периодическое состояніе болѣзни, но для васъ — это всѣмъ другое дѣло.

— 154 —

— Нѣтъ, докторъ, нѣтъ, все равно... Что мнѣ теперь?..
всѣ, весь городъ, весь Петербургъ утверждаетъ, что она
лишаетъ меня навсегда наслѣдства!..

Христіянъ Христіянычъ поднялъ значительно брови.

— Да, примолвилъ онъ, пожимая губами, — Пелагея
Антоновна очень вами недовольна... она, дѣйствительно,
говорила въ томъ смыслѣ...

— Ну, однакожъ, прощай, Накатовъ, сказалъ Бѣлостоцкій, взявшись за шляпу.

— Какъ!.. ты оставляешь меня въ такую минуту?..

— Да, братецъ, нельзя наче: я званъ на вечеръ къ
Высццкимъ... къ тому же, согласись, я ничѣмъ не могу
помочь въ твоемъ дѣлѣ...

— Вы куда?.. и вы также покидаете меня? горестно
воскликнулъ Накатовъ, обращаясь къ сіамскимъ близнецамъ, которые тоже взялись за шляпы.

— Нельзя, Накатовъ, право, нельзя: мы оба обещали
сегодня пріѣхать къ Козефинѣ; у нея маленькій вечеръ; тамъ
будутъ французскія актрисы... Дельль, Зюльма... Анна...

— Ступайте же, ступайте! отчаянно произнесъ Накатовъ, махая во всѣ стороны руками. — Всѣ меня оставляютъ!.. Одинъ человекъ, продолжалъ онъ, обнимая Бондаревскаго, — одинъ другъ, который не покидаетъ меня въ несчастіи...

— Очень ошибаетесь, любезный, сказалъ Бондаревскій,
схватываясь также за шляпу, — въ другое время я бы,
разумѣется, сдѣлалъ это... но я званъ сегодня на вечеръ...

— Куда?...

— Къ княгинѣ Зинзивѣевой...

При этомъ имени Накатовъ выпустилъ Бондаревскаго
изъ рукъ, закрылъ лицо обними ладонями и бросился на
диванъ. Пріятели поклонились Христіану Христіянычу и
поспѣшно, на цыпочкахъ, вышли изъ гостиной.

— Успокойтесь, Борись Ворисычъ, говорилъ докторъ,
покрякивая и качая головою,—не отчаивайтесь; повѣрьте
мнѣ, опытному человеку. Пелагея Антоновна, продолжалъ
онъ, наклонившись къ Накатову,— нензѣчима; болѣзнь
ея періодическая... Повѣрьте, наконецъ, Тиссоту... онъ
ниогда не ошибался...

Но уже Накатовъ не слушалъ Христіяна Христіяныча:
онъ отчаянно моталъ головою и рыдалъ на весь домъ.

1849 г.

НЕУДАВШАЯСЯ ЖИЗНЬ.

(ПОВТСТВ.)

I.

Покупатель.

Недалеко отъ Сѣнной площади, на Екатерининскомъ
каналѣ, существуетъ съ незапамятныхъ временъ лавочка,
которая невольно обращаетъ на себя внимание наблюдателя.
Она въ самомъ дѣлѣ не лишена оригинальности.
Расположенная въ огромномъ домѣ, подъ старыми воротами,—лавочка эта съ перваго разу бросается въ глаза.
Наружность ея облѣплена справа и слѣпа, снизу и сверху
пестрыми рядами лубочныхъ картинокъ и книжонокъ, при-
крѣпленныхъ на бичевкахъ раздвоенными колышками и
щепками. Владѣтель этихъ сокровищъ—старичокъ лѣтъ семидесяти. Его знаютъ всѣ окрестные общавители. Лицо
его, скомканное, какъ вымокшій пергаментъ, длинные,
сѣдые волосы, тронутые кое-гдѣ желтизпою, сгорбленный,
сухая фигурка и сѣрые слезливые глазки, мутно выглядывающіе
поверхъ круглыхъ оловянныхъ очковъ,—все это
могло бы служить художнику отличною моделью для кол-
дуна или алхимика среднихъ вѣковъ. Особенно хорошіе
былъ старицы, когда онъ цѣликомъ появлялись у темнаго
входа воротъ, при чемъ свѣтѣ падать на него прямо
сверху. Это случалось очень часто. То вызывалъ его
„Ерусланъ Лазаревичъ“, котораго вѣтеръ перегибалъ из-
нанкой кверху и грозилъ сбросить въ лужу, то приво-
дилось прикрикнуть на зѣвакъ, неотступно толкавшихся

— 156 —

у входа и заслонявшихъ часто свѣтъ Божий. Нечего и говорить, что послѣднихъ было болье, чѣмъ покупателей. Ни на одной выставкѣ, можетъ статься, не толпилось столько народу. Иначе, впрочемъ, и быть не могло.

Идетъ ли „служба“, передъ нимъ подвиги „Русскихъ съ Кабардинцами“, или картина, изображающая воина на конь: подъ копытомъ лошади, слѣва, копошатся, въ страшныхъ судорогахъ, изрубленные, безголовые турки, справо неполюбимо вытягиваются строи русскихъ войскъ, надъ которыми, однако, патріютъ-художникъ не много тру- дился: мазнулъ сурикомъ — вышли воротники, мазнулъ синькой—мундиры, мазнулъ сажей съ клеемъ — сапожки, и т. д.

— Ой, тетка, говоритъ солдатъ, указывая проходящей курсосой бабѣ на „Чортову мельницу“, — погляди-ка, какъ вашего брата, старухъ беззубыхъ, чортъ съ лѣкаремъ въ молоденькихъ перемолачиваютъ!..

И бабу забираетъ любопытство, и она останавливаетел. Грамотей - лабазникъ также не прошмыгнетъ мимо, не перечитавъ вслухъ „занятныхъ“ похождений „Ваньки Канна, Кондрашки Булавина“ или „новѣшаго, полнѣ- шаго оракула“. Тащится ли ватага каменщиковъ, порав- нявшись съ лавочкою, они тотчасъ же разсыпаются: кто таращитъ глаза на мужиковъ „Долѣлу и Гвоздилу, по- бивающихъ французовъ“, кто на приключенія „Носа и Силь- наго мороза“... Долго стоять они въ какомъ-то оцѣпень- ніи, и развѣ когда товарищъ прочтетъ имъ вслухъ нѣ- сколько поучительныхъ изреченій изъ тутъ же вывѣшен- ныхъ книжонокъ: „Вредъ отъ пьянства“ или „Убѣгай кабака“, рѣшаются они промѣнять лавку на сосѣднюю распивочную.

Но часто не одни любочния издѣлія украшаютъ входъ знаменитой лавочки. Иногда, посреди ихъ ослѣнительной пестроты, попадается строгая античная головка или этюдъ съ натуры, писанный труженникомъ-художникомъ, или, на- конецъ, древній итальянскій эстампъ съ картинны вели- каго мастера, занесенный Богъ вѣсть какимъ случаемъ, между „Погребеніемъ кота“ и портретомъ „Кизляра-аги“...

Послѣ знойнаго юльскаго дня, часу въ седьмомъ ве- чера, толпа любопытныхъ замуравливала, по своему обык- новенію, входъ въ лавочку, къ совершенному отчаянію хозяина, который спѣлъ внутри и, вѣроятно, долженъ былъ задыхаться отъ жару. На этотъ разъ всеобщее вни-

— 157 —

маніе было обращено къ купчику, гпусливо читавшему во
всеуслышаніе похожденія „Великаго шута и плута, Со-
весдрала большого носа“... Почти въ то же время, моло-
дой человѣкъ, очень бѣдно одѣтый, — на немъ было сѣ-
ренькое, твпновое пальто и порыжѣвшая шляпа, — оста-
новился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ толпы. Еще издали.
когда лавочка, съ облипавшими ее картинками, предста-
влялась общимъ пятномъ, ярко блистающимъ на концѣ,
онъ жадно всматривался въ ту сторону. Прекрасное, но
блѣдное и нѣсколько истомленное лицо молодого человѣка
озарилось радостною улыбкой, когда онъ остановился.

— Ну, слава Богу, еще не проданъ!.. произнесъ онъ
вполнотоса, нетерпѣливо устремляя глаза на темный, жел-
товатый эстампъ, покрытый по краямъ зазубринами, но
все-таки отличавшійся отъ блестящихъ сœдей своихъ,
какъ лилія посреди крашивы.

Эстампъ изображалъ одну изъ послѣднихъ мадоннъ
Рафазля. Молодой человѣкъ отошелъ нѣсколько въ сто-
рону, повернулся лицомъ къ Екатерининскому каналу,
вынулъ изъ кармана жиденькій кошелекъ и принялся
считать деньги. Но видъ цвѣлковаго, двугривеннаго и гри-
венника, оказавшихся въ кошелѣкъ, повидимому, не очень
его обрадовалъ. Взглянувъ еще разъ на скудную сумму,
опъ уже приготовился было всыпать ее назадъ, но въ эту
минуту глаза его „случайно“ встрѣтили эстампъ, и онъ
снова остановился въ нерѣшимости. Наконецъ, онъ пере-
шелъ улицу и присоединился къ толпѣ, окружавшей гнус-
ливаго купчика.

„Что жъ, шепнулъ онъ себя подъ носъ, — сахару у
меня покуда еще довольно... Чаю стапетъ также... Сего-
дня ужъ пятнадцатое число,—жалованье черезъ двѣ не-
дѣли... Что жъ касается до буличника,— онъ не можетъ
не върить въ долгъ—давно ли я заплатилъ ему? А на-
конецъ, что за бѣда, если и не повѣрить... Не въ первый
разъ,—э!..“

Тутъ онъ махнулъ рукой съ такой рѣшимостью, какъ
будто дѣло шло о жизни или смерти, смѣло протискался
до входа лавочки и остановился передъ мадонною.

— Здравствуйте, батюшка, здравствуйте, произнесъ
хрипленный голосъ въ лавочекъ и вслѣдъ за тѣмъ на порогѣ
показалась сгорбленная, съёжившаяся фигура старика.—
Здравствуйте, батюшка, продолжалъ онъ, обращая мутные
зрачки свои на молодого человѣка,— я чай опять пришли

— 158 —

па эстампикъ поглядѣть... Что жъ, купите, коли понярались, важная штучка!.. присовокупил онъ, проводя костлявою, изрытою ладонью по нѣжнымъ, плавнымъ очертаніямъ эстампа,—я дешево съ тебя возьму, купите!..

— Дядя, а, дядя, чтò стоитъ? неожиданно перебил дюжій, плечистый солдатъ, суя ему подъ носъ огромный листъ, изображающій „Обжору“.

— Пятакъ!

— Э! — ужъ и пятакъ!.. копейку бери...

— Пошли вы, пострѣлы, прочь! зашумѣлъ старикъ, поворачиваясь спиною къ служивому и обращаясь съ сердцемъ къ толпѣ босыхъ мальчишекъ въ затрапезныхъ халатахъ, напиравшихъ чуть не въ самую лавочку,— вотъ я васъ! ишь повадились... ну, чего уставились, окаянные...

Этимъ временемъ, молодой человѣкъ проворно отвелъ глаза отъ эстампа и, остановивъ ихъ на грубой кошіи съ Орловскаго, сдѣлалъ видъ, какъ будто разсматривалъ ее съ величайшимъ вниманіемъ.

— Что жъ, „баринъ“, купите эстампикъ-то, снова присталъ хозяинъ.

— Нѣтъ, чтò мнѣ въ немъ, отозвался покупатель, пресрительно кивая въ ту сторону,— старѣе!.. Скажи-ка лучше, чтò возьмешь за эту тройку, она буде почтище того... Къ тому же у меня уже есть такой... Эхъ, старикъ, старикъ, самъ не знаешь цѣны своему товару! прибавилъ онъ, старался придать насмѣшливое выраженіе своему голосу.

Старикъ недовѣрчиво покосился.

— А что дадите! вымолвил онъ, — троечка славная... ишь кони-то залихватскіе какіе... ишь... а я бы право дешево взялъ; да ужъ такъ и быть, эстампикъ-то заодно возьмите, парочка славная будетъ!

— Пожалуй, я бы и его взялъ, отвѣчалъ какъ бы нехотя покупатель, — да ты послѣдній разъ заломилъ за него цѣлковый... а чтò въ немъ? самъ посмотрі, точно тряпка!

— Меньше цѣлковаго нельзя взять, сами видите, какая работа... Вотъ за „Долоплу“ возьму, пожалуй, гривенникъ, зато разнота будетъ... меньше нельзя.

— Азбука есть? спросилъ вдругъ мужикъ, просовывая рыжую бороду.

— Есть, ступай сюда.

Старикъ и борода нырнули въ лавочку.

Молодой человѣкъ взглянулъ еще разъ на мадонну,

- 159 -

сжалъ рукою кошелекъ и съ грустною рѣшимостью направился къ Кокушкину мосту. Но не сдѣлалъ онъ и двадцати шаговъ, какъ опять остановился, вынулъ кошелекъ и снова принялся считать деньги. Пересмотрѣвъ и перевернувъ каждую монету, то копьемъ, то рѣшеткой, онъ, наконецъ, круто повернулъ къ лавочкѣ и нетерпѣливыми шагами подошелъ къ старичку, только что отпустившему абюку.

— Ну, такъ и быть, сказалъ онъ шутливо, — что станешь съ тобою дѣлать, давай эстампъ!.. Не тронь, не тронь, крикнулъ онъ, высвобождая мадонну изъ жесткихъ рукъ старика,— я самъ сверну. Нá, возьми, вотъ тебя цѣлковый...

Сказавъ это, молодой человѣкъ ухватился за эстампъ, свернулъ его въ трубочку и выбирался на улицу, чуть не прыгая отъ радости, но со всѣмъ тѣмъ тщательно обходя прохожихъ, какъ будто онъ несъ въ карманахъ хрустальную или фарфоровую посуду. Удовольствіе проглядывало во всѣхъ его движеніяхъ: то шагъ его ускорялся, онъ чуть не бѣжалъ, подвергаясь попасть подъ ноги лошадямъ или запутаться въ постромкахъ, то внезапно остававливался, бралъ свертокъ въ обѣ руки, но, не находя, вѣроятно, возможности развернуть его, не пропускалъ, однакожъ, случая заглянуть въ отверстіе. Онъ похожъ былъ на молоденькаго гимназиста, получившаго первый хорошій аттестатъ: не довольный тѣмъ, что будетъ чѣмъ похвастать передъ семьею, домашними, даже старою няней и людьми, — онъ готовъ показать его всѣмъ и каждому на улицѣ, цѣлому Петербургу, воображая въ прототѣ души, что каждый долженъ непремѣнно принимать участіе въ его гордости. На Измайловскомъ мосту молодой человѣкъ встрѣтилъ нищенку, и, въ порывѣ необдуманнаго великолѣдія, свойственнаго радостному чувству, отдалъ ей „цѣлый“ гривенникъ. Миновавъ мостъ, онъ пошелъ направо по набережной Фонтанки и, не доходя до Египетскаго или Цѣпного моста, свернулъ въ узенькій переулокъ, предшествующій Коломнѣ. По мѣрѣ того, однакожъ, какъ онъ удалялся отъ шумныхъ улицъ, юношеские порывы восторга, блиставшіе въ его свѣтлыхъ глазахъ, отражавшіеся такъ чистосердечно на чистомъ, блѣдномъ лицѣ его, замѣтно стали охлаждаться. Ихъ постоянно смѣняла тихая задумчивость, согласовавшаяся, впрочемъ, какъ нельзя лучше, съ печальными, пустынными переул-

— 160 —

ками, составляющими предмѣстье „Новыхъ мѣстъ“, кото-
рыя, въ свою очередь, составляютъ почти предмѣстье Не-
тербурга. Чувство одиночества и неотвязчивой грусти,
ощущаемое посреди этихъ пустырей, дѣйствительно въ
состояніи усмирить какое угодно воображеніе, привести
въ порядокъ и сосредоточить самыя растрепанныя мысли.
Но, взявъ въ соображеніе увѣренность, съ какою молодой
человѣкъ огнѣbalъ заборы и закоулки, — мѣсто, казалось,
было ему слишкомъ знакомо, чтобы могло дѣйствовать
своему внѣшностю на его расположеніе; а между тѣмъ,
чѣмъ далѣе подвигался онъ, тѣмъ замѣтнѣе обнаружи-
валъ и признаки грусти.

Нечальное ли воспоминаніе дѣтства такъ некстати про-
скользнуло въ головѣ молодого человѣка, набрели ли слу-
чайно мысли его на какой-нибудь суровый, неотразимый
фактъ дѣйствительной жизни, который, хотя и вчужѣ со-
вершился, но, тѣмъ не менѣе, тяжело ложится на душу
человѣка, еще юнаго и впечатлительнаго, полнаго огня
и поэзіи, смотрящаго на все сквозь розовую призму, та-
кую же чистую и свѣтлую, какъ собственная душа его;
или же, наконецъ, внезапно овладѣло имъ чувство не-
опредѣленной, но тревожной тоски, чувство, похожее на
предчувствіе, когда самъ не знаешь, отчего вдругъ сжи-
мается болѣзненно сердце и плакать хочется,— но, во вся-
комъ случаѣ, уже трудно было узнать въ немъ того
юношу, который за часъ какой-нибудь скакалъ и пры-
галъ какъ дитя, по поводу купленнаго имъ стараго обо-
драннаго эстампа. Такимъ образомъ вышелъ онъ къ Об-
водному каналу. Тутъ мѣсто стало еще пустынѣе. До-
стигнувъ самой возвышенной точки берега, молодой че-
ловѣкъ снялъ шляпу, сѣлъ на траву и, положивъ голову
на ладони, принялся глядѣть на Петербургъ, который
съ этого мѣста виднѣлся на вселѣ своемъ протяженіи.

Жаркое лѣтнее солнце медленно опускалось за городъ.
Отдаленные зданія, тонувшія въ огненномъ, золотистомъ
облакѣ пыли, постепенно окутывались голубоватымъ ту-
маномъ. Мѣстами, длинныя, фіолетовыя пятна неопредел-
леннаго очертанія скопили вадъ кровлями, то сужи-
ваясь, то расширяясь, и захватывая каждый разъ на пути
своемъ башню или церковь, которые вдругъ четко обо-
значались тогда на пламенѣющемъ небѣ. Слѣва, въ отда-
ленномъ горизонѣ, показывалась, словно дымкой окутан-
ная, профиль Псаакія, и только на кругломъ его куполѣ