- 252 -

была бы несчастнѣйшимъ существомъ въ мірѣ! Богъ спасъ меня! Мои старики увидѣли, съ какимъ чело- вѣкомъ готовились вступить въ союзъ, и ужаснулись. Папенька обходится со мною вдвое ласковѣе и нѣж- нѣе прежняго, а маменька и не упоминаетъ о поте- рянной надеждѣ жить въ довольствѣ и изобиліи.

Я обрадовалась, что кончила этотъ мучительный разсказъ, но перечитывая написанное мною, вижу, что не упомянула о главнѣйшемъ — что не говорила о немъ. Ахъ, Софія! его, нашегоъ вѣрнаго друга, добрайо Андрія Сергѣевича, нѣтъ уже съ нами. Я назвала его другомъ — пусть онъ останется въ моемъ сердцѣ подъ этимъ именемъ. Никогда не забуду я того, что однажды сказала мнѣ незабвенная моя бла- годѣтельница: On ne connait que le bonheur perdu *). Теперь я чувствую справедливость этого изрѣченія сильнѣе, нежели когда нибудь. Я такъ привыкла къ его бесѣдѣ, къ его дружеской откровенности, къ его предупредительному вниманію, даже къ какой-то вла- сти, которую онъ пріобрѣлъ надо мною, что мнѣ казалось, будто это никогда не прекратится, будто это такъ быть должно, и иначе быть не можетъ. И имен- но, наканунѣ того дня, въ который разрушилось мое тихое, незавидное для другихъ счастіе, я чувствовала

*) Люди знаютъ только то счастіе, котораго уже ли- шились.

— 253 —

это сильнѣе, нежели когда нибудь, и даже мысль о томъ, что онъ можетъ быть для меня болѣе, нежели братомъ, закралась въ мою душу. На другой день...

Нѣтъ, нѣтъ! не стану притворяться! Скажу тебе всю правду, что при этомъ ужасномъ потрясеніи всего существа моего, открылась тайна, которая дотолѣ таилась въ глубинѣ души моей.

И я его увидѣла, увидѣла — и простилась съ нимъ навѣки! Послѣ объда, въ тотъ самый день, когда я думала, что рѣшилась судьба моя, сидѣла я одна дома, и работала за пяльцами. Это занятіе было мнѣ въ то время болѣе всѣхъ по сердцу: во-первыхъ, оно не мѣшаетъ думать о другомъ; во-вторыхъ, можно отвѣчать на вопросы, не поднимая глазъ. Вотъ я сижу, работаю, прислушиваюсь къ разговорамъ дѣтей, и мыслію ношусь въ прошедшемъ. Зазвонилъ колокольчикъ. Я думала, пришелъ кто нибудь изъ домашнихъ. Отворяется дверь, и онъ входитъ въ комнату, блѣдный, разстроенный. Я не знала чтó со мною будетъ. Поздоровавшись съ дѣтьми, онъ объявилъ мнѣ дрожащимъ голосомъ, что уже видѣлъ маменьку, что онъ пришелъ проститься, что йдетъ по службѣ за границу. — Дѣти бросились прощаться съ нимъ; я почувствовала горячія губы его на моей рукѣ, отвѣчала на его слова — не помню что — и бросилась въ свою комнату. Тамъ, въ одиночествѣ, я наплакалась. Воротилась матушка, пришли домой и другіе; но никто не упоминалъ о немъ — всѣ были заняты инымъ.

Соч. Гречла. — Т. Н.

22

— 254 —

Маленькій братъ мой вз düşалъ было разсказывать, и
я задрожала, но смѣтливая Юлія подала ему знакъ,
и онъ замолчалъ. На другой день напенька спросилъ:
«Что не видать Мстиславцева?» — «Я видѣла его,»
отвѣчала маменька: «вчера, и дучи на гостиный дворъ,
и сказала ему о нашей радости. Онъ, казалось, шелъ
къ намъ.» — Я не имѣла силы вмѣшаться въ разго-
воръ, и вышла изъ комнаты. Смущеніе мое, вѣро-
ятно, было замѣчено. Съ того времени никто въ домѣ
не упоминалъ о немъ. И донынѣ всѣ хранятъ о немъ
глубокое молчаніе. Дядюшка, какъ я уже сказала
выше, началъ уже однажды говорить, и вѣроятно объ
немъ, но другіе перебили рѣчь его. Я не знала бы
что съ нимъ сдѣлалось, если бъ братъ мой надо мною
не сжалился. Къ счастью, онъ человѣкъ холодный и
недогадливый, и потому не замѣтилъ моего смятенія,
когда заговорилъ о немъ со мною. Онъ дѣйствительно
уѣхалъ по дѣламъ службы за границу, и на нѣсколько
лѣтѣ. Сначала онъ отказался было отъ этого поруче-
нія, но потомъ вдругъ перемѣнилъ мысли, просилъ
отправленія какъ милости, не могъ дождаться минуты
отъѣзда, и будто бѣжалъ изъ Петербурга, хотя былъ
очень разстроенъ въ здоровьѣ. Это разсказали брату
бывшіе его товарищи. — Братъ мой душевно сожа-
лѣетъ о немъ, какъ о другѣ, благодѣтелъ и настав-
никѣ своемъ, какъ объ одномъ человѣкѣ въ свѣтѣ,
который успѣлъ пріобрѣсть его уваженіе и довѣрен-
ность. Я слушаю разсказы брата съ сердечнымъ уми-
леніемъ. И теперь вдвое благословляю судьбу, что

— 255 —

не лишилась свободы, что не отдала руки своей другому: сердце мое можетъ заниматься своими мечтаніями. А онъ — онъ — его послѣдній взглядъ, его слова, исполненные чувства, дрожащій звукъ его голоса — мѣ поруками, что и онъ меня не забудетъ. — Полагая, что я замужемъ, воображая, что я къ нему равнодушна, онъ, въ чужихъ краяхъ, найдетъ, можетъ быть.... Нѣтъ! нѣтъ! не найдетъ! Не правда ли, онъ и искать не станетъ?

Что говорятъ, объ этомъ мои родители? Ничего. Маменька, чудится мнѣ, иногда хочетъ заговорить, но значительный взглядъ папеньки заставляетъ ее молчать. Вѣроятно, они догадываются, что мы были другъ къ другу неравнодушны. Пусть! Я не знала въ мірѣ человѣка, котораго могла бы болѣе уважать, и прежде, нежели узнала самое себя, въ состояніи была отдать руку мою другому. Но нынѣ рука моя неразлучна съ сердцемъ: я могу молчать, страдать, умереть, но никогда не обману ни его, ни другаго!

— 236 —

ПРОДОЛЖЕНІЕ ПИСЕМЪ МІСТISЛАВЦЕВА.

ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ.

ФРАНКФУРТЪ НА МАЙНЪ, 8 Сентября 1916.

По обыкновенному порядку вещей, слѣдовало бы
мнѣ благодарить тебя за увѣдомленіе, содержащееся
въ письмѣ твоемъ отъ 12-го Августа; но на этотъ
разъ позволь мнѣ быть неблагодарнымъ. Тетушка
Агафья Яковлевна часто выводила меня изъ терпѣнія,
но столь же часто заставляла забывать небольшія ея
слабости, порожденныя пылкимъ нравомъ и дурнымъ
воспитаніемъ, а не злымъ сердцемъ. И теперь, когда
ея не стало, я помню только ея добродушіе, любовь
ея ко мнѣ, желаніе видѣть меня счастливымъ, и совѣ-
щусь, что иногда потрунивалъ надъ нею. И добрый
Иванъ Ильичъ пережилъ ее только двумя недѣлями!
Дай имъ Богъ царствіе небесное! Утѣшительна мысль,
что тамъ, какъ говорить Кремневъ, на всемірной
перекличкѣ, есть иные вѣсы, не нашего, человѣче-
скаго издѣлія, и что на тѣхъ вѣсахъ взвѣшиваются
помыслы и дѣянія людей.

Ты требешь инструкцій въ разсужденіи получен-
наго мною наслѣдства? Дѣлай что хочешь. Даю тебя
полную волю. Только, пожалуйста, постарайся узнать,
каковъ управитель, завѣдывающій деревнею, и если