394

Петръ Петровичъ чуть не бросился ко мнѣ на шею и по-
тащилъ меня, слегка качаясь, въ маленькую особенную бом-
нату.

— Вотъ здѣсь, говорилъ онъ, заботливо усаживая меня въ
кресла: — здѣсь вамъ будетъ хорошо. Человѣкъ, ппва! нѣтъ,
то-есть шампанскаго! Ну, признаюсь, не ожидалъ, не ожи-
далъ.... Давно-ли? надолго-ли? Вотъ, привелъ Богъ, какъ то-
ворится, того....

— Да, помните...

— Какъ не помнить, какъ не помнить, торопливо перер-
валъ онъ меня: — дѣло прошлое... дѣло прошлое...

— Ну чтò вы здѣсь подѣлываете, любезный Петръ Петро-
вичъ?

— Живу, какъ изволите видѣть. Здѣсь житье хорошее,
народъ здѣсь радушный. Здѣсь я успокоился.

И онъ вздохнулъ и поднялъ глаза къ небу.

— Служите?

— Нѣтъ-съ, еще не служу, а думаю скоро опредѣлиться.
Да чтò служба?... Люди — вотъ главное. Съ какими я здѣсь
людьми познакомился!...

Мальчикъ вошелъ съ бутылкой шампанскаго на черномъ
подносѣ.

— Вотъ и это хорошій человѣкъ.... Не правда-ли, Вася,
ты хорошій человѣкъ? На твое здоровье?

Мальчикъ постоялъ, прилично тряхнулъ головкой, улыб-
нулся и вышелъ.

— Да, хорошіе здѣсь люди, продолжалъ Петръ Петро-
вичъ: — съ чувствомъ, съ душой.... Хотите, я васъ позна-
комлю? Такіе славные ребята.... Они всѣ вамъ будутъ ради.
Я скажу.... Бобровъ умеръ, вотъ горе.

— Какой Бобровъ?

— Сергѣй Бобровъ. Славный былъ человѣкъ; призрѣлъ
было меня, невѣжу, степняка. И Горностаевъ Пантелей
умеръ. Всѣ умерли, всѣ!

— Вы все время въ Москвѣ прожили? Не съѣздили въ де-
ревню?

— Въ деревню.... мою деревню продали.

395

— Продали?

— Сукціона... Вотъ напрасно вы не купили!

— Чѣмъ же вы жить будете, Петръ Петровичъ?

— А не умру съ голоду, Богъ дастъ! денегъ не будетъ,— друзья будутъ. Да чтò деньги? —прахъ! Золото—прахъ!

Онъ зажмурился, пошарилъ рукой въ карманѣ и поднесъ
ко мнѣ на ладони два пятилтынныхъ и гривенникъ.

— Что это? Вѣдь прахъ? (И деньги полетѣли на полъ.) А
вы лучше скажите мнѣ, читали-ли вы Полежаева?

— Читалъ.

— Видали-ли Мочалова въ Гамлетѣ?

— Нѣтъ; не видалъ.

— Не видали, не видали...(И лицо Каратцаева поблѣднѣло,
глаза безпокойно забѣгали; онъ отвернулся; легкія судороги
пробѣжали по его губамъ.) — Ахъ, Мочаловъ, Мочаловъ!
„Окончить жизнь—уснуть“, проговорилъ онъ глухимъ го-
лосомъ:

Не болѣе! и знать, что этотъ сонъ
Окончитъ грусть и тысячи ударовъ,
Удѣлъ живыхъ.... Такой конецъ достоинъ
Желаній жаркихъ! Умереть.... уснуть....

— Уснуть, уснуть! пробормоталъ онъ нѣсколько разъ.

— Скажите, пожалуйста, началъ было я; но онъ продолжалъ съ жаромъ:

Кто снесъ-бы бичъ и посмѣянье вѣка,
Безсплье правъ, тирановъ притѣсненье,
Обнды гордаго, забытую любовь,
Презрѣнныхъ душъ презрѣніе къ заслугамъ,
Когда бы могъ насъ подарить покоемъ
Одинъ ударъ.... О, помяни
Мон грѣхи въ твоей святой молитвѣ!

И онъ уронилъ голову на столъ. Онъ начиналъ заикаться
и завираться.

— „И черезъ мѣсяцъ!“ произнесъ онъ съ новой силой:

Одинъ короткій, быстротечный мѣсяцъ!
И башмаковъ еще не износила,
Въ которыхъ шла, въ слезахъ,

396

За бѣднымъ прахомъ моего отца!
О, небо! Звѣрь, безъ разума, безъ слова,
Грустилъ-бы долѣ....

Онъ поднесъ рюмку шампанскаго къ губамъ, но не вы-
пилъ вина и продолжалъ:

Изъ-за Гекубы?
Что онъ Гекубъ, что она ему,
Что плачетъ онъ объ ней?...
А я... презрѣнный, малодушный рабъ,—
Я трусъ! Кто назоветъ меня негоднымъ?
Кто скажетъ мнѣ: ты лжешь?
А я обиду перенесъ-бы... Да!
Я голубь мужествомъ: —во мнѣ нѣтъ жолчи,
Н мнѣ обида не горька....

Каратаевъ уронилъ рюмку и схватилъ себя за голову.
Мнѣ показалось, что я его понялъ.

— Ну, да что, проговорилъ онъ наконецъ: — кто старое по-
мянетъ, тому глазъ вонъ.... Не правда-ли? (И онъ засмѣял-
ся.) — На ваше здоровье!

— Вы останectесь въ Москвѣ? спросилъ я его.

— Умру въ Москвѣ.

— Каратаевъ! раздалось въ сосѣдней комнатѣ—Карата-
евъ, гдѣ ты? поди сюда, любезный че-а-экъ!

— Меня зовутъ, проговорилъ онъ, тяжело поднимаясь
съ мѣста. Прощайте; зайдите ко мнѣ, если можете, я
живу въ**.

Но на другой же день, по непредвиденнымъ обстоятельствамъ, я долженъ былъ выѣхать изъ Москвы и не видался
болѣе съ Петромъ Петровичемъ Каратаевымъ.

С ВИДАНІЕ.

Я сидѣлъ въ березовой рощѣ осенью, около половины сен-
тября. Съ самаго утра перепадалъ мелкій дождикъ, смѣняе-
мый по временамъ теплымъ солнечнымъ сіяніемъ; была не-
постоянная погода. Небо то все заволакивалось рыхлыми
бѣлыми облаками, то вдругъ мѣстами расчищалось на мгно-
венье, и тогда изъ-за раздвинутыхъ тучъ показывалась ла-
зурь, ясная и ласковая, какъ прекрасный глазъ. Я спдѣлъ и
глядѣлъ кругомъ и слушалъ. Листья чуть шумѣли надъ
моей головой; по одному ихъ шуму можно было узнать, ка-
кое тогда стояло время года. То былъ не веселый, смѣющій-
ся трепетъ весны, не мягкое шушуканье, не долгій говоръ
лѣта, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва
слышная, дремотная болтовня. Слабый вѣтеръ чуть-чуть
тянулъ по верхушкамъ. Внутренность рощи, влажной отъ
дождя, безпрестанно измѣнялась, смотря по тому, свѣтило-
ли солнце или закрывалось облакомъ; она то озарялась вся,
словно вдругъ въ ней все улыбнулось: тонкіе стволы не
слишкомъ частыхъ березъ внезапно принимали нѣжный от-
блескъ бѣлаго шелка, лежавшіе на землѣ мелкіе листья
вдругъ пестрѣли и загорались червоннымъ золотомъ, а кра-
сивые стебли высокихъ, кудрявыхъ папоротниковъ, уже

398

окрашенныхъ въ свой осенній цвѣтъ, подобный цвѣту перо-
спѣлаго винограда, такъ и скользили безконечно путаясь и
пересѣкаясь передъ глазами; то вдругъ опять все кругомъ
слегка синѣло: яркія краски мгновенно гасли, березы стояли
всѣ бѣлыя, безъ блеску, бѣлыя какъ только-что выпавшій
снѣгъ, до котораго еще не коснулся холодно играющій лучъ
зимняго солнца; — и украдкой, лукаво, начиналъ сѣяться и
шептать по лѣсу мельчайшій дождь. Листва на березахъ бы-
ла еще почти вся зелена, хотя замѣтно поблѣднѣла: лишь
кой-гдѣ стояла одна, молоденькая, вся красная пли вся зо-
лотая, и надобно было видѣть, какъ она ярко вспыхивала на
солнцѣ, когда его лучи внезапно пробивались, скользя и пе-
стрѣя, сквозь частую сѣтку тонкихъ вѣтокъ, только-что
смытыхъ сверкающимъ дождемъ. Ни одной птицы не было
слышно: всѣ пріютились и замолкли; лишь изрѣдка звенѣлъ
стальнымъ колокольчикомъ насмѣшливый голосокъ синицы.
Прежде чѣмъ я остановился въ этомъ березовомъ лѣску, я
съ своей собакой прошелъ черезъ высокую осиновую рощу.
Я, признаюсь, не слишкомъ люблю это дерево—осину—съ
ея блѣдно-лиловымъ стволомъ и сѣро-зеленой, металличе-
ской листвой, которую она вздымаетъ какъ можно выше и
дрожащимъ вѣеромъ разкидываетъ на воздухѣ; не люблю я
вѣчное качанье ея круглыхъ неопрятныхъ листьевъ, нелов-
ко прицѣпленныхъ къ длиннымъ стебелькамъ. Она бываетъ
хороша только въ иные лѣтніе вечера, когда, возвышаясь
отдѣльно среди низкаго кустарника, приходится въ упоръ
рдѣющимъ лучамъ заходящаго солнца и блеститъ и дрожитъ,
съ корней до верхушки облитая одинаковымъ жолтымъ ба-
грянцемъ,—или, когда, въ ясный вѣтренный день, она вся
шумно струится и лепечетъ на синемъ небѣ, и каждый листъ
ея, подхваченный стремленьемъ, какъ-будто хочетъ сорвать-
ся, слетѣть и умчаться въ даль. Но вообще я не люблю этого
дерева и потому, не остановясь въ осиновой рощѣ для от-
дыха, добрался до березоваго лѣска, угнѣздился подъ однимъ
деревцемъ, у котораго сучья начинались низко надъ землей
и, слѣдовательно, могли защитить меня отъ дождя, и по-
любовавшись окрестнымъ видомъ, заснулъ тѣмъ безмятеж-

399

нымъ и кроткимъ сномъ, который знакомъ однимъ охотни-
камъ.

Не могу сказать, сколько я времени проспалъ, но, когда
я открылъ глаза — вся внутренность лѣса была наполнена
солнцемъ, и во всѣ направленья, сквозь радостно шумѣв-
шую листву, сквозило и какъ бы искрилось ярко-голубое
небо; облака скрылись, разогнанныя взыгравшимъ вѣтромъ;
погода расчистилась, и въ воздухѣ чувствовалась та особен-
ная, сухая свѣжесть, которая, наполняя сердце какимъ-то
бодрымъ ощущеньемъ, почти всегда предсказываетъ мир-
ный и ясный вечеръ послѣ ненастнаго дня. Я собрался бы-
ло встать и снова попытать счастья, какъ вдругъ глаза мои
остановились на неподвижномъ человѣческомъ образѣ. Я
вглядѣлся: то была молодая крестьянская дѣвушка. Она си-
дѣла въ двадцати шагахъ отъ меня, задумчиво потупивъ
голову и уронивъ обѣ руки на колѣни; на одной изъ нихъ,
до половины раскрытой, лежалъ густой пучекъ полевыхъ
цвѣтовъ и при каждомъ ея дыханьи тихо скользилъ на клѣт-
чатую юбку. Чистая бѣлая рубаха, застегнутая у горла и
кистей, ложилась короткими, мягкими складками около ея
стана; крупныя желтыя бусы въ два ряда спускались съ
шеи на грудь. Она была очень не дурна собою. Густые
бѣлокурые волосы, прекраснаго пепельнаго цвѣта, расхо-
дились двумя, тщательно причесанными полукругами изъ
подъ узкой, алой повязки, надвинутой почти на самый лобъ,
бѣлый какъ слоновая кость; остальная часть ея лица едва
загорѣла тѣмъ золотымъ загаромъ, который принимаетъ
одна тонкая кожа. Я не могъ видѣть ея глазъ — она ихъ не
поднимала; но я ясно видѣлъ ея тонкія, высокія брови, ея
длинныя рѣсницы: онъ были влажны, и на одной изъ ея
щекъ блисталъ на солнцѣ высохшій слѣдъ слезы, остано-
вившейся у самыхъ губъ, слегка поблѣднѣвшихъ. Вся ея
головка была очень мила; даже немного толстый и круглый
носъ ее не портилъ. Мне особенно нравилось выражение ея
лица: такъ оно было просто и кротко, такъ грустно и такъ
полно дѣтскаго недоумѣнья передъ собственной грустью.
Она видимо ждала кого-то; въ лѣсу что-то слабо хрустнуло:

400

она тотчасъ подняла голову и оглянулась, въ прозрачной
тѣни быстро блеснули передъ мной ея глаза, большіе, свѣт-
лые и пугливые, какъ у лани. Нѣсколько мгновеній прислу-
шивалась она, не сводя широко рыскрытыхъ глазъ съ мѣ-
ста, гдѣ раздался слабый звукъ, вздохнула, повернула ти-
хонько голову, еще ниже наклонилась и принялась медлен-
но перебирать цвѣты. Вѣки ея покраснѣли, горько шевель-
нулись губы, и новая слеза прокатилась изъ-подъ густыхъ
рѣсницъ, останавливаясь и лучисто сверкая на щекѣ. Такъ
прошло довольно много времени; бѣдная дѣвушка не шеве-
лилась,— лишь изрѣдка тоскливо поводила руками и слуша-
ла, все слушала.... Снова что-то зашумѣло по лѣсу,— она
встрепенулась. Шумъ не переставалъ, становился явствен-
нѣй, приближался, послышались наконецъ рѣшительные,
проверные шаги. Она выпрямилась и какъ будто оробѣла;
ея внимательный взоръ задрожалъ, зажегся ожиданьемъ.
Скозь чащу быстро замелькала фигура мужчины. Она вгля-
дѣлась, вспыхнула вдругъ, радостно и счастливо улыбну-
лась, хотѣла было встать и тотчасъ опять поникла вся, по-
блѣднѣла, смутилась—и только тогда подняла трепещущій,
почти молящій взглядъ на пришедшаго человѣка, когда тотъ
остановился рядомъ съ ней.

Я съ любопытствомъ посмотрѣлъ на него изъ своей за-
сады. Признаюсь, онъ не произвелъ на меня пріятнаго
впечатлѣнія. Это былъ, по всѣмъ признакамъ, избалован-
ный камердпнеръ молодаго, богатаго барина. Его одежда
изобличала притязаніе на вкусъ и щегольскую небрежность:
на немъ было коротенькое пальто бронзового цвѣта, вѣро-
ятно, съ барскаго плеча, застегнутый до верху, розовый
галстучекъ съ лпловыми кончиками и бархатный, черный
картузъ съ золотымъ галуномъ, надвинутый на самыя бро-
ви. Круглые воротнички его бѣлой рубашки немилосердно
подпирали ему уши и рѣзали щеки, а накрахмаленные ру-
кавчики закрывали всю руку вплоть до красныхъ и кривыхъ
пальцевъ, украшенныхъ серебряными и золотыми кольца-
ми съ незабудками изъ бирюзы. Лицо его, румяное, свѣжее,
нахальное, принадлежало къ числу лицъ, которыя, сколько

401

я могъ замѣтить, почти всегда возмущаютъ мужчинъ и, къ сожалѣнію, очень часто нравятся женщинамъ. Онъ видимо старался придать своимъ грубоватымъ чертамъ выраженіе презрительное и скучающее; безпрестанно щурилъ свои и безъ того крошечные, молочно-сѣрые глазки, морщился, опускалъ углы губъ, принужденно зѣвалъ и съ небрежной, хотя не совсемъ ловкой развязностью тò поправлялъ рукою рыжеватые, ухарски закрученные виски, тò щипалъ желтые волосики, торчавшіе на толстой верхней губѣ, — словомъ, ломался нестерпимо. Началъ онъ ломаться какъ только увидалъ молодую крестьянку, его ожидавшую; медленно, развалѣстымъ шагомъ подошелъ онъ къ ней, постоялъ, подернулъ плечами, засунулъ объ руки въ карманы пальто и, едва удостоивъ бѣдную дѣвушку бѣглымъ и равнодушнымъ взглядомъ, опустился на землю.

— А чтò, началъ онъ, продолжая глядѣть куда-то въ стону, качая ногою и зѣвая: — давно ты здѣсь?

Дѣвушка не могла тотчасъ ему отвѣчать.

— Давно-съ, Викторъ Александрычъ, проговорила она наконецъ едва слышнымъ голосомъ.

— А! (Онъ снялъ картузъ, величественно провелъ рукою по густымъ, туго завитымъ волосамъ начинавшимся почти у самыхъ бровей и, съ достонистомъ посмотрѣвъ кругомъ, бережно прикрылъ опять свою драгоцѣнную голову.) А я было совсемъ и позабылъ. Притомъ, више, дождикъ! (Онъ опять зѣвнулъ.) — Дѣла пропасть: за всѣмъ не усмотришь, а тотъ еще бранится. Мы завтра ёдемъ....

— Завтра? произнесла дѣвушка и устремила на него испутанный взоръ.

— Завтра.... Ну, ну, ну, пожалуйста, подхватилъ онъ поспѣшно и съ досадой, увидѣвъ, что она затрепетала вся и тихо наклонила голову: — пожалуйста, Акулина, не плачь. Ты знаешь, я этого терпѣть не могу. (И онъ наморщилъ свой тупой носъ.) А то я сейчасъ уйду... Что за глупости— хныкать!

— Ну, не буду, не буду, торопливо произнесла Акулина, съ усиліемъ глотая слезы. — Такъ вы завтра ёдете? приба-

ч. 1.

26

402

вила она послѣ небольшаго молчанья: — когда-то Богъ приведетъ опять увидѣться съ вами, Викторъ Александрычъ?

— Увидимся, увидимся. Не въ будущемъ году — такъ послѣ. Баринъ-то, кажется, въ Петербургѣ на службу поступить желаетъ, продолжалъ онъ, выговаривая слова небрежно и нѣсколько въ носъ; — а можетъ быть и за границу уѣдемъ.

— Вы меня забудете, Викторъ Александрычъ, печально промолвила Акулина.

— Нѣтъ, отчего-же? Я тебя не забуду: только ты будь умна, не дурачья, слушайся отца.... А я тебя не забуду — нѣ-ѣтъ. (И онъ спокойно потянулся и опять зѣвнулъ.)

— Не забывайте меня, Викторъ Александрычъ, продолжала она умоляющимъ голосомъ. — Ужь, кажется, я на что васъ любила, все, кажется, для васъ.... Вы говорите, отца мнѣ слушаться, Викторъ Александрычъ.... Да какъ-же мнѣ отца-то слушаться....

— А чтò? (Онъ произнесъ эти слова какъ-бы изъ желудка, лежа на спинѣ и подложивъ руки подъ голову.)

— Да какъ-же, Викторъ Александровичъ, — вы сами знаете....

Она умолкла. Викторъ поигралъ стальной цѣпочкой своихъ часовъ.

— Ты, Акулина, дѣвка не глупая, заговорилъ онъ наконецъ: — потому вздору не говори. Я твоего-же добра желаю, понимаешь ты меня? Конечно, ты неглупа, не совсемъ мужичка, такъ сказать; и твоя мать тоже не всегда мужичкой была. Все-же ты безъ образованья, — стало быть, должна слушаться, когда тебя говорятъ.

— Да страшно, Викторъ Александрычъ.

— И-и, какой вздоръ, моя любезная: въ чемъ нашла страхъ! Что это у тебя, прибавилъ онъ подвинувшись къ ней: — цвѣты?

— Цвѣты, уныло отвѣчала Акулина. — Это я полевой рябинки нарвала, продолжала она, нѣсколько оживившись: — это для телять хорошо. А это вотъ череда — противъ золотухи. Вотъ поглядите-ка какой чудный цвѣтикъ; такого

403

чуднаго цвѣтика я еще отродясь не видала. Вотъ незабудки,
а вотъ маткина-душка... А вотъ это я для васъ, прибавила
она, доставая изъ подъ желтой рапинки небольшой пучекъ
голубенькихъ васильковъ, перевязанныхъ тоненькой трав-
кой: — хотите?

Викторъ лѣниво протянулъ руку, взялъ, небрежно поню-
халъ цвѣты и началъ вертѣть ихъ въ пальцахъ, съ задумчи-
вой важностью посматривая вверхъ. 'Акулина глядѣла на
него... Въ ея грустномъ взорѣ было столько нѣжной пре-
данности, благоговѣйной покорности и любви. Она и боя-
лась-то его и не смѣла плакать, и прощалась съ нимъ и
любовалась имъ въ послѣдній разъ; а онъ лежалъ, разва-
лясь, какъ султанъ, и съ великодушнымъ терпѣньемъ и
снисходительностію сносилъ ея обожанье. Я, признаюсь, съ
негодованьемъ разсматривалъ его красное лицо, на кото-
ромъ сквозь притворно-презрительное равнодушіе прогля-
дывало удовлетворенное, пресыщенное самолюбіе. Акулина
была такъ хороша въ это мгновеніе: вся душа ея довѣрчи-
во, страстно раскрывалась передъ нимъ, тянулась, ласти-
лась къ нему, а онъ.... онъ уронилъ васильки на траву,
досталъ изъ боковаго кармана пальто круглое стеклышко
въ бронзовой оправѣ и принялся втискивать его въ глазъ;
но, какъ онъ ни старался удержать его нахмуренной бровью,
приподнятой щекой и даже носомъ—стеклышко все вывали-
валось и падало ему въ руку.

— Что это? спросила наконецъ изумленная Акулина.

— Лорнетъ, отвѣчалъ онъ съ важностью.

— Для чего?

— А чтобъ лучше видѣть.

— Покажите-ка.

Викторъ поморщился, но далъ ей стеклышко.

— Не разбей, смотри.

— Небось, не разобью. (Она робко поднесла его къ глазу.)
Я ничего не вижу, невинно проговорила она.

— Да ты глазъ-то зажмурь, возразилъ онъ голосомъ не-
довольнаго наставника. (Она зажмурила глазъ, передъ кото-
рымъ держала стеклышко.) — Да не тотъ, не тотъ, глупая!

26*

404

Другой! воскликнулъ Викторъ и, не давши ей исправить свою ошибку, отнялъ у ней лорнетъ.

Акулина покраснѣла, чуть-чуть засмѣялась и отвернулась.

— Видно намъ негодится, промолвила она.

— Еще-бы!

Вѣдняжка помолчала и глубоко вздохнула.

— Ахъ, Викторъ Александрычъ, какъ это намъ быть безъ васъ! сказала она вдругъ.

Викторъ вытеръ лорнетъ полой и положилъ его обратно въ карманъ.

— Да, да, заговорилъ онъ наконецъ: — тебѣ сначала будетъ тяжело, точно. (Онъ снисходительно потрепалъ ее по плечу; она тихонько достала съ своего плеча его руку и робко ее поцаловала.) — Ну, да, да, ты точно дѣвка добрая, продолжалъ онъ, самодовольно улыбнувшись; — но чтò-же дѣлать? Ты сама посуди! намъ съ бариномъ нельзя-же здѣсь остаться; теперь скоро зпма, а въ деревнѣ зимой — ты сама знаешь — просто скверность. То-ли дѣло въ Петербургѣ! Тамъ, просто, такія чудеса, какихъ ты, глупая, и во снѣ себѣ представить не можешь. Дома какіе, улицы, а общество, образованье — просто удивление!... (Акулина слушала его съ пожирающимъ вниманьемъ, слегка раскрывъ губы, какъ ребенокъ.) Впрочемъ, прибавилъ онъ, заворочавшись на землѣ: — къ чему я тебѣ это все говорю? Вѣдь, ты этого понять не можешь.

— Отчего-же, Викторъ Александрычъ? Я поняла; я все поняла.

— Вишь, какая!

Акулина потупилась.

— Прежде вы со мной не такъ говаривали, Викторъ Александрычъ, проговорила она, не поднимая глазъ.

— Прежде?... прежде! Вишь ты!... Прежде! замѣтилъ онъ, какъ бы негодуя.

Они оба помолчали.

— Однако мнѣ пора идти, проговорилъ Викторъ и уже оперся было на локоть....

405

— Подождите еще немножко, умоляющимъ голосомъ произнесла Акулина.

— Чего ждать?... Вѣдь ужь я простился съ тобой.

— Подождите, повторила Акулина.

Викторъ опять улегся и принялся посвистывать. Акулина все не спускала съ него глазъ. Я могъ замѣтить, что она немногу приходила въ волненье: ея губы подергивало, блѣдныя ея щеки слабо заалѣлись....

— Викторъ Александрычъ, заговорила она наконецъ прерывающимся голосомъ: — вамъ грѣшно.... вамъ грѣшно, Викторъ Александрычъ: ей-Богу!

— Что такое грѣшно? спросилъ онъ. нахмуривъ брови, и слегка приподнялъ и повернулъ къ ней голову.

— Грѣшно, Викторъ Александрычъ. Хоть-бы доброе словечко мнѣ сказали на прощанье; хоть-бы словечко мнѣ сказали, горемычной сиротинушкѣ....

— Да чтò я тебѣ скажу?

— Я не знаю; вы это лучше знаете, Викторъ Александрычъ. Вотъ вы ўдете, и хоть-бы словечко.... Чѣмъ я заслужила?

— Какая-же ты странная! чтò-жь я могу?

— Хоть-бы словечко....

— Ну, зарядила одно и тоже, промолвилъ онъ съ досадой и всталъ.

— Не сердитесь, Викторъ Александрычъ, поспѣшно прибавила она, едва сдерживая слезы.

— Я не сержусь, а только ты глупа.... Чего ты хочешь? Вѣдь я на тебѣ жениться не могу? вѣдь не могу? Ну, такъ чего-жь ты хочешь? чего? (Онъ уткнулся лицомъ, какъ-бы ожидая отвѣта, и растопырилъ пальцы.)

— Я ничего.... ничего не хочу, отвѣчала она, заикаясь и едва осмѣливаясь простирать къ нему трепещущія руки:— а такъ хоть-бы словечко, на прощанье....

И слезы полились у ней ручьемъ.

— Ну, такъ и есть, пошла плакать, хладнокровно промолвилъ Викторъ, надвигая сзади картузъ на глаза.

— Я ничего не хочу, продолжала она, всхличивая и за-

406

крывъ лицо обѣими руками: — но каково-же мнѣ теперь въ
семьѣ, каково-же мнѣ? и чтò-же со мной будетъ, чтò станетѣ
со мной, горемычной? За немилаго выдадутъ сиротиночку....
Бѣдная моя головушка!

— Припѣвай, припѣвай, въ полголоса пробормоталъ Вик-
торъ, переминаясь на мѣстѣ.

— А онъ хоть-бы словечко, хоть-бы одно... Дескать, Аку-
лина, дескать, я....

Внезапныя, надрывающія грудь рыданья не дали ей до-
кончить рѣчи—она повалилась лицомъ на траву и горько;
горько заплакала.... Все ея тѣло судорожно волновалось, за-
тылокъ такъ и поднимался у ней.... Долго сдержанное горе
хлынуло наконецъ потокомъ. Викторъ постоялъ надъ ней,
постоялъ, пожалъ плечами, повернулся и ушелъ большими
шагами.

Прошло нѣсколько мгновеній.... Она притихла, подняла
голову, вскочила, оглянулась и всплеснула руками; хотѣла-
было бѣжать за нимъ, но ноги у ней подкосились—она упа-
ла на колѣни.... Я не выдержалъ и бросился къ ней; но едва
успѣла она вглядѣться въ меня, какъ откуда взялись силы—
она съ слабымъ крикомъ поднялась и исчезла за деревьями,
оставивъ разбросанные цвѣты на землѣ.

Я постоянъ, поднялъ пучокъ васильковъ и вышелъ изъ
рощи, въ поле. Солнце стояло низко на блѣдно-ясномъ небѣ,
лучи его тоже какъ будто поблекли и похолодѣли: они не
сіяли, они разливались ровнымъ, почти водянистымъ свѣ-
томъ. До вечера оставалось не болѣе получаса, а заря едва
едва зажигалась. Порывистый вѣтеръ быстро мчался мнѣ на-
встрѣчу черезъ желтое, высохшее жнивье; торопливо взды-
маясь передъ нимъ, стремились мимо, черезъ дорогу, вдоль
опушки, маленькіе, покоробленные листья; сторона рощи,
обращенная стѣною въ поле, вся дрожала и сверкала мелкимъ
сверканьемъ, четко, но не ярко; на красноватой травѣ, на
былинкахъ, на соломенкахъ, всюду блестѣли и волновались
безчисленныя нити осеннихъ паутинъ. Я остановился... Мнѣ
стало грустно; сквозь невеселую, хотя свѣжую улыбку увя-
дающей природы, казалось, прокрадывался унылый страхъ

407

недалекой зимы. Высоко надо мной, тяжело и рѣзко разсѣкая воздухъ крылами, пролетѣлъ осторожный воронъ, повернулъ голову, посмотрѣлъ на меня съ боку, взмылъ и, отрывисто каркая, скрылся за лѣсомъ; большое стадо голубей рѣзко пронеслось съ гумна и, внезапно закружившись столбомъ, хлопотливо разсѣлось по полю — признакъ осени! Кто-то проѣхалъ за обнаженнымъ холмомъ, громко стуча пустой телѣгой....

Я вернулся домой; но образъ бѣдной Акулины долго не выходилъ изъ моей головы и васильки ея, давно увядшіе, до сихъ поръ хранятся у меня....

ГАМЛЕТЪ ЩИГРОВСКАГО УЪЗДА.

На одной изъ моихъ поѣздокъ получилъ я приглашеніе
отобѣдать у богатаго помѣщика и охотника, Александра Ми-
хайлыча Г***. Его село находилось верстахъ въ пяти отъ
небольшой деревеньки, гдѣ я на ту пору поселился. Я надѣлъ
фракъ, безъ котораго не совѣтую никому выѣзжать даже на
охоту, и отправился къ Александру Михайлычу. Обѣдъ
былъ назначенъ къ шести часамъ; я пріѣхалъ въ пять и за-
сталъ уже великое множество дворянъ въ мундирахъ, въ пар-
тикулярныхъ платьяхъ и другихъ, менѣе опредѣлительныхъ
одеждахъ. Хозяинъ встрѣтилъ меня ласково, но тотчасъ же
побѣжалъ въ офиціянтскую. Онъ ожидалъ важнаго сановника
и чувствовалъ нѣкоторое волненіе, вовсе несообразное съ
его независимымъ положеніемъ въ свѣтѣ и богатствомъ.
Александръ Михайлычъ никогда женатымъ не былъ и не
любилъ женщинъ; общество у него собиралось холостое. Онъ
жилъ на большую ногу, увеличилъ и отдѣлалъ дѣдовскія хо-
ромы великолѣпно, выписывалъ ежегодно изъ Москвы ты-
сячъ на пятнадцать вина и вообще пользовался величай-
шимъ уваженіемъ, Александръ Михайлычъ давнымъ-давно
вышелъ въ отставку и никакихъ почестей не добивался....
Чтò-же заставляло его напрашиваться на посѣщеніе санов-

409

наго гостя и волноваться съ самаго утра въ день торжественнаго обѣда? Это остается покрыто мракомъ неизвѣстности, какъ говаривалъ одинъ мой знакомый стряпчій, когда его спрашивали: беретъ-ли онъ взятки съ доброхотныхъ дателей?

Разставшись съ хозяиномъ, я началъ расхаживать по комнатамъ. Почти всѣ гости были мнѣ совершенно незнакомы; человѣкъ двадцать уже сидѣло за карточными столами. Въ числѣ этихъ любителей преферанса было: два военныхъ съ благородными, но слегка изношенными лицами, нѣсколько штатскихъ особъ, въ тѣсныхъ, высокихъ талстухахъ и съ висачими, крашенными усами, какіе только бываютъ у людей рѣшительныхъ, но благонамѣренныхъ (эти благонамѣренные люди съ важностью подбирали карты и, не поварачивая головы, вскидывали съ боку глазами на подходившихъ); нять или шесть уѣздныхъ чиновниковъ съ круглыми брючками, пухлыми и потными ручками и скромно неподвижными ножками (эти господа говорили мягкимъ голосомъ, кротко улыбались на всѣ стороны, держали свои игры у самой машишки и, козыряя, не стучали по столу а, напротивъ, волнomania, и, складывая взятки, пропводили легкій, весьма учитывый и приличный скрыпъ). Прочіе дворяне сидѣли на диванахъ; кучками жались къ дверямъ и подлѣ оконъ; одинъ, уже немолодой, но женоподобный по наружности помѣщикъ, стоялъ въ уголку, вздрагивалъ, краснѣлъ и съ замѣшательствомъ вертѣлъ у себя на желудѣ печаткою своихъ часовъ, хотя никто не обращалъ на него вниманія; иные господа, въ круглыхъ фракахъ и клѣтчатыхъ панталонахъ работы московскаго портнаго, вѣчно-цѣховаго мастера Єирса Клюхина, разсуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и голыми затылками; молодой человѣкъ лѣтъ двадцати, подслѣповатый и бѣлокурый, съ ногъ до головы одѣтый въ черную одежду, видимо робѣлъ, но язвительно улыбался....

Однако я начиналъ нѣсколько скучать, какъ вдругъ ко мнѣ присоединилися нѣкто Войницынѣ, недоучившійся моло-

410

дой человѣкъ, проживавшій въ домѣ Александра Михайлыча
въ качествѣ... мудрено сказать, въ какомъ именно качествѣ.
Онъ стрѣлялъ отлично и умѣлъ дрессировать собакъ. Я его
знавалъ еще въ Москвѣ. Онъ принадлежалъ къ числу моло-
дыхъ людей, которые, бывало, на всякомъ экзаменѣ „игра-
ли столбняка“, то-есть, не отвѣчали ни слова на вопросы
профессора. Этихъ господъ, для красоты слога, называли
также бакенбардистами. (Дѣла давно минувшихъ дней, какъ
изволите видѣть). Вотъ какъ это дѣалось: вызывали, на-
примѣръ, Войницына. Войницинъ, который до того времени
неподвижно и прямо сидѣлъ на своей лавкѣ, съ ногъ до го-
ловы обливаясь горячей испариной и медленно, но безсмы-
сленно поводя кругомъ глазами,— вставалъ, торопливо за-
стегивалъ свой вицмундиръ до верху и пробирался бокомъ
къ экзаменаторскому столу.—„Извольте взять билетъ“, съ
пріятностью говорилъ ему профессоръ. Войницынъ протяги-
валъ руку и трепетно прикасался пальцами кучки биле-
товъ.—„Да не извольте выбирать“, замѣчалъ дребезжащимъ
голосомъ какой-нибудь посторонній, но раздражительный
старичокъ, профессоръ изъ другаго факультета, внезапно
возненавидѣвшій несчастнаго бакенбардиста. Войницынъ
покорялся своей участи, бралъ билетъ, показывалъ номеръ
и шелъ садится къ окну, пока предшественникъ его отвѣ-
чалъ на свой вопросъ. У окна Войницынъ не спускалъ глазъ
съ билета, развѣ только для того, чтобы по прежнему мед-
ленно посмотрѣть кругомъ, а впрочемъ не шевелился ни
однимъ членомъ. Вотъ однако предшественникъ его кончилъ,
говорятъ ему: „хорошо ступайте“, или даже: „хорошо-съ,
очень хорошо-съ“, смотря по его способностямъ. Вотъ вы-
зываютъ Войницына; — Войницынъ встаетъ и твердымъ ша-
гомъ приближается къ столу.—„Прочтите билетъ“, говорятъ
ему. Войницынъ подносить обѣими руками билетъ къ само-
му своему носу, медленно читаетъ и медленно опускаетъ ру-
ки.—„Ну-съ, извольте отвѣчать“, лѣниво произноситъ тотъ
же профессоръ, закидывая туловище назадъ и скрещивая на
груди руки. Воцаряется гробовое молчаніе.—„Что-же вы“?
Войницынъ молчитъ. Посторонняго старичка начинаетъ

411

дергать.—„Да скажите-же что-нибудь“! Молчитъ мой Войницынъ, словно замеръ. Стриженный его затылокъ круто и неподвижно торчитъ на-встрѣчу любопытнымъ взорамъ всѣхъ товарищей. У посторонняго старичка глаза готовы выскочить: онъ окончательно ненавидитъ Войницына. — „Однакожь это странно“, замѣчаетъ другой экзаменаторъ: — чтò-же вы, какъ нѣмой, стоите? ну, не знаете чтò-ли? такъ тӑкъ и скажите“. — „Позвольте другой билетъ взять“, глухо произноситъ несчастный. Профессорá переглядываются. — „Ну, извольте“, махнувъ рукой, отвѣчаетъ главный экзаменаторъ. Войницынъ снова беретъ билетъ, снова идетъ къ окну, снова возвращается къ столу и снова молчитъ, какъ убитый. Посторонній старичокъ въ состояніи съѣсть его живаго. Наконецъ его прогоняютъ и ставятъ ноль. Вы думаете: теперь онъ, покрайней мѣрѣ, уйдетъ? какъ-бы не такъ! Онъ возвращается на свое мѣсто, такъ-же неподвижно сидитъ до конца экзамена, а уходя восклицаетъ: „ну, баня! экая задача!“ — И ходитъ онъ цѣлый тотъ день по Москве, изрѣдка хватаясь за голову и горько проклиная свою безталанную участь. За книгу онъ, разумѣется, не берется, и на другое утро также повторяется исторія.

Вотъ этотъ-то Войницынъ присосѣдился ко мнѣ. Мы съ нимъ говорили о Москвѣ, объ охотѣ.

— Не хотите-ли, шепнулъ онъ мнѣ вдругъ: я познакомлю васъ съ первымъ здѣшнимъ острякомъ?

— Сдѣлайте одолженіе.

Войницынъ подвелъ меня къ человѣку маленькаго роста, съ высокимъ хохломъ и усами, въ коричневомъ фракѣ и пестромъ галстухѣ. Его желчныя, подвижныя черты дѣйствительно дышали умомъ и злостью. Бѣглая, ѣдкая улыбка безпрестанно кривила его губы; черные, прищуренные глазки дерзко выглядывали изъ-подъ неровныхъ рѣсницъ. Подлѣ него стоялъ помѣщикъ, широкій, мягкій, сладкій — настоящій Сахаръ-Медовичъ—и кривой. Онъ заранѣе смѣялся остротамъ маленькаго человѣка и словно таялъ отъ удовольствія. Войницынъ представилъ меня остряку, котораго зва-

412

ли Петромъ Петровичемъ Лупихинымъ. Мы познакомились, обмѣнялись первыми привѣтствіями.

— А позвольте представить вамъ моего лучшаго пріятеля, заговорилъ вдругъ Лупихинъ рѣзкимъ голосомъ, схвативъ сладкаго помѣщика за руку. — Да не упирайтесь-же, Кирила Селифанычъ, прибавилъ онъ: — васъ не укусять. Вотъ-съ, продолжалъ онъ, между тѣмъ, какъ смущенный Кирила Селифанычъ, такъ неловко раскланивался, какъ-будто у него отваливался жлотъ: — вотъ-съ, рекомендую-съ, превосходный дворянинъ. Пользовался отличнымъ здоровьемъ до пятнадцати-лѣтняго возраста, да вдругъ взнулъ лечить себѣ глаза, въ слѣдствіе чего и окривѣлъ. Съ тѣхъ поръ лечить своихъ крестьянъ съ таковымъ-же успѣхомъ.... Ну, а они, разумѣется, съ таковою же преданностью....

— Вѣдь эдакой, пробормоталъ Кирила Селифанычъ и засѣвался.

— Договаривайте, другъ мой, эхъ, договаривайте, подхватилъ Лупихинъ.—Вѣдь васъ, чего добраго, въ судьи могутъ избрать, и изберутъ, посмотрите. Ну, за васъ, конечно, будутъ думать засѣдатели, положимъ; да вѣдь надобно-жь, на всякий случай, хоть чужую-то мысль умѣть говорить. Неравно заѣдетъ губернаторъ—спроситъ: отъ чего судья занкается? Ну, положимъ, скажутъ: параличъ приключился: такъ бросьте ему, скажетъ, кровь. А оно въ вашемъ положеніи, согласитесь сами, неприлично.

Сладкій помѣщикъ такъ и покатился.

— Вѣдь вишь смѣется, продолжалъ Лупихинъ, злобно глядя на колыхающійся животъ Кирилы Селифаныча. — И отъ чего ему не смѣяться? прибавилъ онъ, обращаясь когнѣ: —сытъ, здоровъ, дѣтей нѣтъ, мужики не заложены— онъ-же ихъ лечить—жена съ придурью. (Кирила Селифанычъ немножно отвернулся въ сторону, будто не разслыхалъ, и все продолжалъ хохотать). Смѣюсь-же я, а у меня жена съ землемѣромъ убѣжала. (Онъ оскалился). А вы этого не знали? Какже! Такъ-таки взяла да и убѣжала и письмо мнѣ оставила: любезный, дескать, Петръ Петровичъ, извини; увлеченная страстью, удаляюсь съ другомъ моего серд-

413

ца.... А землемъръ только тѣмъ и взялъ, что не стригъ ног-
тей да панталоны носилъ въ обтяжку. Вы удивлятесь? Вотъ,
дескать, откровенный человѣкъ.... И, Боже мой! нашъ братъ
степнякъ такъ правду матку и рѣжетъ. Однако отойдемте-ка
въ сторону.... Что намъ подлѣ будущаго судьи стоять-то....

Онъ взялъ меня подъ руку и мы отошли къ окну

— Я слыву здѣсь за остряка, сказалъ онъ мнѣ въ тече-
ніи разговора: — вы этому не вѣрьте. Я просто озлобленный
человѣкъ и рутаюсь въ слухъ: отъ того я такъ и развязенъ.
И зачѣмъ мнѣ церемониться, въ самомъ дѣлѣ? Я ничье мнѣ-
ніе въ грошъ не ставлю и ничего не добиваюсь; я золъ, —
что-жь такое? Злому человѣку, покрайней мѣрѣ, ума не нуж-
но. А какъ оно освѣжительно, вы не повѣрите.... Ну вотъ
на-примѣръ, ну вотъ посмотрите на нашего хозяина! Ну
изъ чего онъ бѣгаетъ, помилуйте, — то и дѣло на часы смот-
ритъ, улыбается, потѣетъ, важный видъ принимаетъ, насъ
съ голоду моритъ? Эка не видаль—сановное лицо! Вотъ, вотъ,
опять побѣжалъ—заковылялъ даже, посмотрите.

И Лупихинъ визгливо засмѣялся.

— Одна бѣда, барынь нѣту, продолжалъ онъ съ глубо-
кимъ вздохомъ: — холостой объѣдь, — а то, вотъ гдѣ нашему
брату пожива. Посмотрите, посмотрите, воскликнулъ онъ.
вдругъ: — идетъ князь Козельскій — вонъ этотъ высокій муж-
чина, съ бородой, въ желтыхъ перчаткахъ. Сейчасъ видно,
что за границей побывалъ... и всегда такъ поздно приѣзжа-
етъ. Глупъ, скажу я вамъ, одинъ, какъ пара купеческихъ
лошадей; а позволили-бы вы поглядѣть, какъ снисходительно
онъ съ нашимъ братомъ заговариваетъ, какъ великодушно
изволитъ улыбаться на любезности нашихъ голодныхъ ма-
тушекъ и дочекъ!... И самъ иногда остритъ, даромъ что
проѣздомъ здѣсь живетъ; — за то какъ и острить; ни дать ни
взять тупымъ ножемъ бичовку пилитъ. Онъ меня терпѣть
не можетъ.... Пойду поклонюсь ему.

И Лупихинъ побѣжалъ на-встрѣчу князю.

— А вотъ мой личный врагъ идетъ, промолвилъ онъ,
вдругъ вернувшись ко мнѣ: — видите этого толстаго человѣ-
ка, съ бурымъ лицомъ и щетиной на головѣ, — вонъ, что

414

шапку сгребъ въ руку, да по стѣнкѣ пробирается и на всѣ стороны озирается, какъ волкъ? Я ему продалъ за 400 рублей лошадь, которая стоила 1000, и это безсловесное существо имѣетъ теперь полное право презирать меня; а между тѣмъ самъ до того лишенъ способности соображенья, особенно утромъ, до чаю, или тотчасъ послѣ обѣда, что ему скажешь: здравствуйте, а онъ отвѣчаетъ: чего-съ? А вотъ генералъ идетъ, продолжалъ Лупихинъ: — штатскій генералъ въ отставкѣ, раззоренный генералъ. У него дочь изъ свекловичнаго сахару и заводъ въ золотухѣ.... Виноватъ, не такъ сказалъ.... ну, да вы понимаете. А! и архитекторъ сюда попалъ! Нѣмецъ, а съ усами и дѣла своего не знаетъ,—чудеса!.... А впрочемъ, на что ему и знать свое дѣло-то; лишь-бы взятки бралъ, да колоннъ, столбовъ, то-есть, побольше ставилъ для нашихъ столбовыхъ дворянъ!

Лупихинъ опять захохоталъ.... Но вдругъ тревожное волненіе распространилось по всему дому. Сановникъ пріѣхалъ. Хозяинъ такъ и хлынулъ въ переднюю. За нимъ устремились нѣсколько приверженныхъ домочадцевъ и усердныхъ гостей.... Шумный разговоръ, превратился въ мягкій пріятный говоръ, подобный весеннему жужжанью пчелъ въ ро-димыхъ ульяхъ. Одна неугомонная оса—Лупихинъ и вели-колѣпный трутень — Козельскій не понизили голоса.... И вотъ, вошла наконецъ матка — вошелъ сановникъ. Сердца понеслись къ нему на встрѣчу, сидящія туловища припо-днялись; даже помѣщикъ, дешево купившій у Лупихина ло-шадь, даже тотъ помѣщикъ уткнулъ себѣ подбородокъ въ грудь. Сановникъ поддержалъ свое достоинство, какъ нельзя лучше: покачивая головой назадъ, будто кланяясь, онъ вы-говорилъ нѣсколько одобрительныхъ словъ, изъ которыхъ каждое начиналось буквою: а, произнесенною протяжно и въ носъ:—съ негодованіемъ, доходившимъ до голода, по-смотрѣлъ на бороду князя Козельскаго, и подалъ разорен-ному штатскому генералу съ заводомъ и дочерью ука-зательный палецъ лѣвой руки. Черезъ нѣсколько минутъ, въ теченіи которыхъ сановникъ успѣлъ замѣтить два раза, что онъ очень радъ, что не опоздалъ къ обѣду, все общество отправилось въ столовую, тузами впередъ.

415

Нужно-ли разсказывать читателю, какъ посадили сановника на первомъ мѣстѣ между штатскимъ генераломъ и губернскимъ предводителемъ, человѣкомъ съ свободнымъ и достойнымъ выраженіемъ лица, совершенно соответствовавшимъ его накрахмаленной манишкѣ, необъятному жилету и круглой табакеркѣ съ французскимъ табакомъ,— какъ хозяинъ хлопоталъ, бѣгалъ, суетился, подчивалъ гостей, минимоходомъ улыбался спинѣ сановника и, стоя въ углу, какъ школьникъ, наскоро перехватывалъ тарелочку супу, или кусочекъ говядины, — какъ дворецкій подалъ рыбу въ полтора аршина длины и съ букетомъ во рту,— какъ слуги, въ ливреяхъ, суровые на видъ, угрюмо приставали къ каждому дворянину то съ малагой, то съ дрей-мадерой, и какъ почти всѣ дворяне, особенно пожилые, словно не хотя покоряясь чувству долга, выпивали рюмку за рюмкой, — какъ, наконецъ, захлопали бутылки шампанскаго, и начали провозглашаться заздравные тосты: все это, вѣроятно, слишкомъ извѣстно читателю. Но особенно замѣчательнымъ показался мнѣ анекдотъ, разсказанный самимъ сановникомъ среди всеобщаго, радостнаго молчанья. Кто-то, кажется раззоренный генералъ, человѣкъ ознакомленный съ новѣшей словестностью, упомянулъ о вліяніи женщинъ вообще и на молодыхъ людей въ особенности. — „Да, да“, подхватилъ сановникъ, „это правда; но молодыхъ людей должно въ строгомъ повиновеніи держать, а то они, пожалуй, отъ всякой юбки съ ума сходить“. (Дѣтски-веселая улыбка промчалась по лицамъ всѣхъ гостей; у одного помѣщика даже благодарность заиграла во взорѣ). „Ибò молодые люди глупы“. (Сановникъ, вѣроятно, ради важности, иногда измѣнялъ общепринятыя ударенія словъ). „Вотъ хоть-бы у меня, сынъ Иванъ“, продолжалъ онъ, „двадцатый годъ всего дураку пошелъ, а онъ вдругъ мнѣ и говоритъ: позвольте, батюшка, жениться. Я ему говорю: дуракъ, послужи сперва.... Ну, отчаянье, слезы.... но у меня... того....“ (Слово: того, сановникъ произнесъ болѣе животомъ, чѣмъ губами; помолчалъ и величаво взглянулъ на своего сосѣда-генерала, при чемъ гораздо болѣе поднялъ брови,

416

чѣмъ бы слѣдовало ожидать. Штатскій генералъ пріятно
наклонилъ голову нѣсколько на бокъ и чрезвычайно быстро
заморгалъ глазомъ, обращеннымъ къ сановнику). „И что-жъ",
заговорилъ сановникъ опять, „теперь онъ самъ мнѣ пишетъ,
что спасибо, дескать, батюшка, что дурака научилъ... Тапъ
вотъ какъ надобно поступать“. — Всѣ гости, разумѣется,
вполнѣ согласились съ разскащикомъ, и какъ будто оживи-
лись отъ полученнаго удовольствія и наставленія... Послѣ
обѣда все общество поднялось и двинулось въ гостиную съ
большимъ, но все-же приличнымъ и словно на этотъ случай
разрѣшеннымъ шумомъ.... Сѣли за карты.

Кое-какъ дождался я вечера, и, поручивъ своему кучеру
заложить мою коляску на другой день въ пять часовъ утра,
отправился на покой. Но мнѣ предстояло еще въ теченіи
того же самаго дня познакомиться съ однимъ замѣчатель-
нымъ человѣкомъ.

Всѣдствіе множества наѣхавшихъ гостей, никто не спалъ
въ одиночку. Въ небольшой, зеленоватой и сыроватой ком-
натѣ, куда привелъ меня дворецкій Александра Михайлыча,
уже находился другой гость, совершенно раздѣтый. Уви-
дѣвъ меня, онъ проворно нырнулъ подъ одѣяло, закрылся
имъ до самаго носа, повозился немного на рыхломъ пухо-
викѣ и притихъ, зорко выглядывая изъ-подъ круглой каймы
своего бумажнаго колпака. Я подошелъ къ другой кровати
(ихъ всего было двѣ въ комнатѣ), раздѣлся и легъ въ сырыя
простыни. Мой сосѣдъ заворочался на своей постели.... Я
пожелалъ ему доброй ночи.

Прошло полчаса. Не смотря на всѣ мои старанія, я ни-
какъ не могъ заснуть: безконечной вереницей тянулись
другъ за другомъ ненужныя и неясныя мысли, упорно и
однообразно, словно ведра водоподъемной машины.

— А вы, кажется, не спите? проговорилъ мой сосѣдъ?

— Какъ видите, отвѣчалъ я. — Да и вамъ не спится?

— Мне никогда не спится.

— Какъ-же такъ?

— Да такъ. Я засыпаю самъ не знаю отъ чего; лежу,
лежу, да и засну.

417

— За чёмъ-же вы ложитесь въ постель, прежде чёмъ вамъ спать захочется?

— А чтò-жь прикажете дѣлать?

Я не отвѣчалъ на вопросъ моего сосѣда.

— Удивляюсь я, продолжалъ онъ послѣ небольшаго молчанія: — отчего здѣсь блохъ нѣту. Кажется гдѣ-бы имъ и быть?

— Вы словно о нихъ сожалѣете, замѣтилъ я.

— Нѣтъ, не сожалѣю; но я во всемъ люблю послѣдовательность.

„Вотъ какъ, подумалъ я: — какія слова употребляетъ.“

Сосѣдъ опять помолчалъ.

— Хотите со мной объ закладъ побиться? заговорилъ онъ вдругъ довольно громко.

— О чемъ?

Меня мой сосѣдъ начиналъ забавлять.

— Гмъ.... о чемъ? А вотъ о чемъ: я увѣренъ, что вы меня принимаете за дурака.

— Помилуйте, пробормоталъ я съ изумленіемъ.

— За степняка, за невѣжу.... Сознайтесь....

— Я васъ не имѣю удовольствія знать, возразилъ я.—Почему вы могли заключить....

— Почему! Да по одному звуку вашего голоса: вы такъ небрежно мнѣ отвѣчаете.... А я совсемъ не то, чтò вы думаете....

— Позвольте....

— Нѣтъ, вы позвольте. Во-первыхъ, я говорю по-французски не хуже васъ, а по-нѣмецки даже лучше; во-вторыхъ, я три года провелъ за-границей: въ одномъ Берлинѣ прojилъ восемь мѣсяцевъ. Я Гегеля изучилъ, милостивый государь, знаю Гете наизусть: сверхъ того, я долго былъ влюбленъ въ дочь германскаго профессора, и женился дома, на чахоточной барышнѣ, лысой, но весьма замѣчательной личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степнякъ, какъ вы полагаете.... Я тоже заjденъ рефлексіей, и непосредственнаго нѣтъ во мнѣ ничего.

ч. 1.

27

418

Я поднялъ голову и съ удвоеннымъ вниманіемъ посмотрѣлъ на чудака. При тускломъ свѣтѣ ночника я едва могъ разглядѣть его черты.

— Вотъ, вы теперь смотрите на меня, продолжалъ онъ, поправивъ свой колпакъ,—и, вѣроятно, самихъ себя спрашиваете: какъ-же это я не замѣтилъ его сегодня? Я вамъ скажу, отчего вы меня не замѣтили; — оттого, что я не возвышаю голосъ; оттого, что я прячусь за другихъ, стою за дверьми, ни съ кѣмъ не разговариваю; оттого, что дворецкій съ подносомъ, проходя мимо меня, заранѣе возвышаетъ свой локотъ въ уровень моей груди.... А отчего все это прописходитъ? Отъ двухъ причинъ: во-первыхъ, я бѣденъ, а во-вторыхъ, я смрился.... Скажите правду, вѣдь вы меня не замѣтили?

— Я дѣйствительно не имѣлъ удовольствія....

— Ну да, ну да, перебилъ онъ меня: — я это зналъ.

Онъ приподнялся и скрестиł' рукі; длинная тѣнь его
колпака, перегнулась со стѣны на потолокъ.

— А признайтесь-ка, прибавилъ онъ, вдругъ взглянувъ
на меня съ боку: — я долженъ вамъ казаться большимъ
чудакомъ, какъ говорится, оригиналомъ, или, можетъ быть,
пожалуй, еще чѣмъ-нибудь похуже: можетъ быть, вы ду-
маете, что я прикидываюсь чудакомъ?

— Я вамъ опять-таки должепъ повторить, что я васъ не
знаю....

Онъ на мгновеніе потупился.

— Почему я съ вами, съ вовсе мнѣ незнакомымъ человѣ-
комъ, такъ неожиданно разговорился — Господь, Господь
одинъ вѣдаетъ! (Онъ вздохнулъ). Не вслѣдствіе-же родства
нашихъ душъ! И вы, и я, мы оба порядочные люди, то-есть
эгонсты: ни вамъ до меня, ни мнѣ до васъ нѣтъ ни малѣй-
шаго дѣла; не такъ- ли? Но намъ обоимъ не спится.... Отче-
го-же не поболтать? Я-же въ ударѣ, а это со мной рѣдко
случается. Я, видите- ли, робокъ и робокъ не въ ту силу, что
я провинціялъ, не чиновный, бѣднякъ, а въ ту сплу, что я
страшно самолюбивый человѣкъ. Но иногда, подъ вліяніемъ
благодатныхъ обстоятельствъ, случайностей, которыхъ я,

419

впрочемъ, ни опредѣлить, ни предвидѣть не въ состояніи,
робость моя изчезаетъ совершенно, какъ вотъ теперь, на-
примѣръ. Теперь поставьте меня лицомъ къ лицу хоть съ.
самимъ Далай-Ламой, — я и у него табачку попрошу по-
нюхать. Но, можетъ быть, вамъ спать хочется?

— Напротивъ, поспѣшно возразилъ я: — мнѣ очень при-
ятно съ вами разговаривать.

— То-есть я васъ потѣшаю, хотите вы сказать.... Тѣмъ
лучше.... И такъ-съ, доложу вамъ, меня здѣсь величаютъ
оригиналомъ, т. е., величаютъ тѣ, которымъ, случайнымъ
образомъ, между прочей дребеденью, прійдетъ и мое имя на
языкъ. „Моей судьбою очень никто не озабоченъ“. Они ду-
маютъ уязвить меня.... О, Боже мой! еслибъ они знали.... да
я именно и гибну оттого, что во мнѣ рѣшительно нѣтъ ни-
чего оригинальнаго, ничего кромѣ такихъ выходокъ, какъ,
напримѣръ, мой теперешній разговоръ съ вами: но вѣдь эти
выходки гроша мѣднаго не стоять. Это самый дешевый и
самый низменный родъ оригинальности.

Онъ повернулся ко мнѣ лицомъ и взмахнулъ руками.

— Милостивый государь! воскликнулъ онъ: я того мнѣ-
нія, что вообще однимъ оригиналамъ житье на землѣ; они
одни имѣютъ право жить. Mon verre n' est pas grand, mais je
bois dans mon verre, сказалъ кто-то.—Видите-ли, прибавилъ
онъ вполголоса: — какъ я чисто выговариваю французскій
языкъ. Что мнѣ въ томъ, что у тебя голова велика и умѣсти-
тельна, и чтò понимаешь ты все, много знаешь, за вѣкомъ
слѣдишь, — да своего-то, особеннаго, собственнаго, у тебя
ничего нѣту! Однимъ складочнымъ мѣстомъ общихъ мѣстъ
на свѣтѣ больше, — да какое кому отъ этого удовольствіе?
Нѣтъ, ты будь хоть глупъ, да по своему! Запахъ свой имѣй,
свой собственный запахъ, вотъ что! — И не думайте, чтобы
требованія мои насчетъ этого запаха были велики.... Со-
храни Богъ! Такихъ оригиналовъ пропасть: куда ни погля-
ди — оригиналъ; всякій живой человѣкъ оригиналъ, да я-то
въ ихъ число не попалъ!

— А между тѣмъ, продолжалъ онъ послѣ небольшаго
молчанія: — въ молодости моей какія возбуждалъ я ожиданія!

27*

420

какое высокое мнѣніе я самъ питалъ о своей особѣ передъ
отъѣздомъ за границу, да и въ первое время послѣ возвра-
щенія! Ну, за границей я держалъ ухо востро, все особняч-
комъ пробирался, какъ оно и сдѣдуетъ нашему брату, кото-
рый все смекаетъ себѣ, смекаетъ, а подъ конецъ, смотришь—
ни аза не смекнулъ!

— Оригиналъ, оригиналъ! подхатилъ онъ, съ укоризной
качая головой... Зовутъ меня оригиналомъ.... а на дѣлѣ-то
оказывается, что нѣтъ на свѣтѣ человѣка менѣе оригиналь-
наго чѣмъ вашъ покорнѣйшій слуга. Я, должно быть, и ро-
дился-то въ подражаніе другому.... Ей-Богу! Живу я тоже
словно въ подражаніе разнымъ мною изученнымъ сочините-
лямъ, въ потѣ лица живу; и учился-то я, и влюбился, и же-
нился, наконецъ, словно не по собственной охотѣ, словно
исполняя какой-то не то долгъ, не то урокъ, — кто его раз-
беретъ!

Онъ сорвалъ колпакъ съ головы и бросилъ его на постель.

— Хотите, я вамъ разскажу жизнь мою, спросилъ онъ
меня отрывистымъ голосомъ: —или, лучше, нѣсколько чертъ
изъ моей жизни?

— Сдѣлайте одолженіе.

— Пли нѣтъ, разскажу-ка я вамъ лучше, какъ я женился.
Вѣдь женитьба дѣло важное, пробный камень всего человѣ-
ка; въ ней какъ въ зеркалѣ отражается.... Да это сравненіе
слишкомъ избито.... Позвольте, я понюхаю табачку.

Онъ досталъ изъ-подъ подушки табакерку, раскрылъ ее и
заговорилъ опять, размахивая раскрытой табакеркой.

— Вы, милостивый государь, войдите въ мое положеніе.... Посудите сами, какую, ну, какую, скажите на милость, какую пользу могъ я извлечь изъ энциклопедіи Гегеля? Что общаго, скажите, между этой энциклопедіей и русской жизнью? И какъ прикажете примѣнить ее къ нашему быту, да не ее одну, энциклопедію, а вообще нѣмецкую философію.... скажу болѣе—науку?

Онъ подпрыгнулъ на постели и забормоталъ вполголоса,
злобно стиснувъ зубы:

421

— А, вотъ какъ, вотъ какъ!... Такъ зачѣмъ-же ты таскался за границу? Зачѣмъ не сидѣлъ дома, да не изучалъ окружающей себя жизни на мѣстѣ? Ты-бы и потребности ея узналъ и будущность, и насчетъ своего, такъ сказать, призванія тоже въ ясность-бы пришелъ.... Да помилуйте, продолжалъ онъ, опять перемѣнивъ голосъ, словно оправдываясь и робѣя:—гдѣ-же нашему брату изучать то, чего еще ни одинъ умница въ книгу не вписалъ! Я-бы и радъ былъ брать у ней уроки, у русской жизни-то,—да молчитъ она, моя голубушка. Пойми меня, дескать, такъ; а мнѣ это не подъ силу: мнѣ вы подайте выводъ, заключенье мнѣ представьте.... Заключенье?—вотъ тебя, говорятъ, и заключенье: послушай-ка нашихъ московскихъ—не соловьи, что ли?—Да въ томъ-то и бѣда, что они курскими соловьями свищутъ, а не по людскому говорятъ.... Вотъ я подумалъ, подумалъ—вѣдь наука-то, кажись, вездѣ одна, и истина одна—взялъ да и пустился, съ Богомъ, въ чужую сторону, къ нехристямъ.... Что прикажете!—молодость, гордость обуяла. Не хотѣлось знаете, до времени заплыть жиромъ, хоть оно, говорятъ, и здорово. Да, впрочемъ, кому природа не дала мяса,— не видать тому у себя на тѣлѣ и жиру!

— Однако, прибавилъ онъ, подумавъ немного? — я, какъ, объщалъ вамъ разсказать, какимъ образомъ я женился. Слушайте-же. Во-первыхъ доложу вамъ, что жены моей уже болѣе на свѣтѣ не имѣется, во-вторыхъ.... а во-вторыхъ, я вижу, что мнѣ придется разсказать вамъ мою молодость, а то вы ничего не поймете.... Вѣдь вамъ не хочется спать?

— Нѣтъ, не хочется.

— И прекрасно. Вы послушайте-ка.... вотъ въ сосѣдней комнатѣ господинъ Кантагрюхинъ храпитъ какъ неблагородно! Родился я отъ небогатыхъ родителей—говорю родителей, потому-что, по преданью, кромѣ матери, былъ у меня и отецъ. Я его не помню; сказываютъ, недалекій былъ человѣкъ, съ большимъ носомъ и веснушками, рыжій и въ одну ноздрю табакъ нюхалъ; въ спальнѣ у матушки висѣлъ

422

его портретъ, въ красномъ мундирѣ съ чернымъ воротни-
комъ по уши, чрезвычайно безобразный. Мимо его меня,
бывало, сѣчь водили, и матушка моя мнѣ, въ такихъ случа-
яхъ, всегда на него показывала, приговаривая: онъ-бы еще
тебя не такъ. Можете себѣ представить, какъ это меня поощряло.
Ни брата у меня не было, ни сестры; то-есть, поправдѣ сказать,
былъ какой-то братишка завалящій, съ англійской болѣзнью
на затылѣ, да что-то скоро больно умеръ....
И зачѣмъ, кажись, англійской болѣзни забраться Курской
губерніи въ Щигровскій уѣздъ? Но дѣло не въ томъ. Воспитаніемъ моимъ занималась матушка со всѣмъ стремительнымъ рвеніемъ степной помѣщицы: занималась она имъ съ самаго великолѣпнаго дня моего рожденія до тѣхъ поръ, пока мнѣ стукнуло шестнадцать лѣтъ.... Вы слѣдите за ходомъ моего разсказа?

— Какже, продолжайте.

— Ну, хорошо. Вотъ, какъ стукнуло мнѣ шестнадцать лѣтъ, матушка моя, ни мало не медля, взяла да прогнала моего французскаго гувернера, нѣмца Филиповича изъ нѣжинскихъ грековъ; свезла меня въ Москву, записала въ университетъ, да и отдала Всемогущему свою душу, оставивъ меня на руки родному дядѣ моему, стряпчему Колтуну-Бабурѣ, птицѣ, не одному Щигровскому уѣзду извѣстной. Родной дядя мой, стряпчій Колтунъ-Бабура, ограбилъ меня, какъ водится, по чиста.... Но дѣло опять таки не въ томъ. Въ университетъ вступилъ я—должно отдать справедливость моей родительницѣ—довольно хорошо подготовленный; но недостатокъ оргинальности уже тогда во мнѣ замѣчался. Дѣтство мое нисколько не отличалось отъ дѣтства другихъ юношей: я такъ же глупо и вяло росъ, словно подъ периной, такъ-же рано началъ твердить стихи наизусть и киснуть, подъ предлогомъ мечтательной наклонности.... къ чему бишь?—да, къ прекрасному.... и прочая. Въ университетѣ я не пошелъ другой дорогой: я тотчасъ попалъ въ кружокъ. Тогда времена были другія.... Но вы, можетъ быть, не знаете, что такое кружокъ?—Помнится, Шиллеръ сказалъ гдѣ-то:

423

Gefährlich ist's den Leu zu wecken,
Und schrecklich ist des Tigers Zahn,
Doch das schrecklichste der Schrecken—
Das ist der Mensch in seinem Wahn!

Онъ, увѣряю васъ, онъ не тò хотѣлъ сказать; онъ хотѣлъ сказать: Das ist ein „кружокъ“.... in der Stadt Moskau!

— Да что-жь вы находите ужаснаго въ кружкѣ? спросилъ я.

Мой сосѣдъ схватилъ свой колпакъ и надвинулъ его себѣ на носъ.

— Что я нахожу ужаснаго? вскрикнулъ онъ. — А вотъ что: кружокъ — да это гибель всякого самобытнаго развитія; кружокъ — это безобразная замѣна общества, женщины, жизни; кружокъ.... о, да постойте; я вамъ скажу, чтó такое кружокъ! Кружокъ — это лѣнивое и вялое житье вмѣстѣ п рядомъ, которому придаютъ значеніе и видъ разумнаго дѣла; кружокъ замѣняетъ разговоръ разсужденіями, пріучаетъ къ безплодной болтовнѣ, отвлекаетъ васъ отъ уединенной, благодатной работы, прививаетъ вамъ литературную чесотку, лишаетъ васъ, наконецъ, свѣжести и дѣвственной крѣпости души. Кружокъ — да это пошлость п скука подъ именемъ братства и дружбы, сцѣпленіе недоразумѣній и притязаній подъ предлогомъ откровенности и участія; въ кружкѣ, благодаря праву каждаго пріятеля, во всякое время и во всякій часъ, запускать свои неумытые пальцы прямо во внутренность товарища, ни у кого нѣтъ чистаго, нетронутаго мѣста на душѣ; въ кружкѣ поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носятъ на рукахъ стихотворца бездарнаго, но съ „затайнными“ мыслями; въ кружкѣ молодые, семнадцатилѣніе малые хитро и мудрено толкуютъ о женщинахъ и любви, а передъ женщинами молчатъ, или говорятъ съ ними словно съ книгой,—да и о чемъ говорятъ! Въ кружкѣ процвѣтаетъ хитростное краснорѣчіе; въ кружкѣ наблюдаютъ другъ за другомъ не хуже полицейскихъ чиновниковъ.... О, кружокъ! ты не кружокъ: ты заколдованный кругъ, въ которомъ погибъ не одинъ порядочный человекъ!

424

— Ну, это вы преувеличиваете, позвольте вамъ замѣтить, прервалъ я его.

Мой сосѣдъ молча посмотрѣлъ на меня.

— Можетъ быть, Господь меня знаетъ, можетъ быть. Да вѣдь нашему брату только одно удовольствіе и осталось—преувеличивать. Вотъ-съ, такимъ-то образомъ прожилъ я четыре года въ Москвѣ. Не въ состояніи я описать вамъ, милостивый государь, какъ скоро, какъ страшно скоро прошло это время; даже грустно и досадно вспомнить. Встанешь, бывало по утру, и словно съ горы на саласкахъ покатишься.... Смотришь, ужъ и примчался къ концу; вотъ ужъ и вечеръ; вотъ ужъ заспанный слуга и натягиваетъ на тебя сюртукъ — одѣнешься и поплетешься къ пріятелю, и давай трубочку курить, пить жидкій чай стаканами да толковать о нѣмецкой философіи, любви, вѣчномъ солнцѣ духа и прочихъ отдаленныхъ предметахъ. Но и тутъ встрѣчалъ я оригинальныхъ, самобытныхъ людей: иной, какъ себя ни ломалъ, какъ ни гнулъ себя въ дугу, а все природа брала свое; одинъ я, несчастный, лѣпилъ самого себя словно мягкій воскъ, и жалкая моя природа ни малѣйшаго не оказывала сопротивленія! Между тѣмъ мнѣ стукнуло двадцать одинъ годъ. Я вступилъ во владѣніе своимъ наслѣдствомъ, или правильнѣе, тою частью своего наслѣдства, которую мой опекунъ заблагоразсудилъ мнѣ оставить, далъ довѣренность на управленіе всѣми готчинамиearnшенному дворовому человѣку Василью Кудряшеву и уѣхалъ за границу, въ Берлинъ. За границей пробылъ я, какъ я уже имѣлъ удовольствіе вамъ донести, три года. И чтò-жь? И тамъ, и за границей, я остался тѣмъ же неоригинальнымъ существомъ. Во-первыхъ, нечего и говорить, что собственно Европы, европейскаго быта я не узналъ ни на волосъ; я слушалъ нѣмецкихъ профессоровъ и читалъ нѣмецкія книги на самомъ мѣстѣ рожденія ихъ.... вотъ въ чемъ состояла вся разница. Жизнь велъ я уединенную, словно нашихъ какой; снюхивался съ отставными поручиками, удрученными, подобно мнѣ, жаждой знанья, весьма, впрочемъ, тугими на пониманіе и не одаренными даромъ слова; як-

425

шался съ тупоумными семействами изъ Пензы и дру-
гихъ хлѣбородныхъ губерній, таскался по кофейнымъ, чи-
талъ журналы, по вечерамъ ходилъ въ театръ. Съ тузем-
цами знался я мало, разговаривалъ съ ними какъ-то напря-
женно и никого изъ нихъ у себя не видалъ, исключая двухъ
или трехъ навязчивыхъ молодчиковъ егрейскаго происхож-
денія, которые то-и-дѣло забѣгали ко мнѣ да занимали у
меня деньги, — благо der Russe вѣритъ. Странная игра слу-
чая занесла меня наконецъ въ домъ одного изъ моихъ про-
фессоровъ; а именно, вотъ какъ: я пришелъ къ нему запи-
саться на курсъ, а онъ вдругъ возьми да и пригласи меня
къ себѣ на вечеръ. У этого профессора было двѣ дочери,
лѣтъ двадцати семи, коренастыя такія — Богъ съ ними — но-
сы такіе великолѣпные, кудри въ завиткахъ и глаза блѣдно
голубые, а руки красныя съ бѣлыми ногтями. Одну звали
Линхенъ, другую Минхенъ. Началъ я ходить къ профессо-
ру. Надобно вамъ сказать, что этотъ профессоръ былъ не
то, что глупъ, а словно ушибень: съ кафедры говорилъ до-
вольно связано, а дома картавилъ и очки все на лбу дер-
жалъ; притомъ ученый-шій былъ человѣкъ.... И что-же?
Вдругъ мнѣ показалось, что я влюбился въ Линхенъ, — да
цѣлыхъ шесть мѣсяцевъ этакъ все казалось. Разговари-
валъ я съ ней, правда, мало, — больше такъ на нее смотрѣлъ:
но читалъ ей въ слухъ разныя трогательныя сочиненія,
пожималъ ей украдкой руки, а по вечерамъ мечталъ съ ней
рядомъ, упорно глядя на луну, а не то просто вверхъ. При-
томъ она такъ отлично варила кофе!.... Кажется, — чего-бы
еще? Одно меня смущало: въ самыя, какъ говорится, мгновенія
неизъяснимаго блаженства у меня отчего-то все подъ ло-
жечкой сосало, и тоскливая, холодная дрожь пробѣгала по
желудку. Я наконецъ не выдержалъ такого счастья и убѣ-
жалъ. Цѣлыхъ два года я провелъ еще послѣ того за гра-
ницей: былъ въ Италіи, постоялъ въ Римѣ передъ Преобра-
женіемъ, и передъ Венерой во Флоренціі постоялъ; внезап-
но повергāлся въ преувеличенный восторгъ, словно злость
на меня находила; по вечерамъ пописывалъ стишки, начи-
налъ дневникъ; словомъ, и тутъ велъ себя какъ всѣ. А ме-

426

жду тѣмъ, посмотрите, какъ легко быть оригинальнымъ. Я, на-примѣръ, ничего не смыслю въ живописи и ваяніи... Сказать-бы мнѣ это просто въ слухъ... нѣтъ, какъ можно! Бери чинерона, бѣги смотрѣть фрески...

Онъ опять потупился и опять скинулъ колпакъ.

— Вотъ вернулся я напонецъ на родину, продолжалъ онъ усталымъ голосомъ: — Пріѣхалъ въ Москву. Въ Москвѣ удивительная произошла со мною перемѣна. За границей я больше молчалъ а тутъ вдругъ заговорилъ неожиданно бойко и въ тоже самое время возмечталъ о себѣ Богъ вѣдаетъ что. Нашлись снисходительные люди, которымъ я показался чуть не геніемъ; дамы съ участіемъ выслушивали мои разглагольствованія; но я не съумѣлъ удержаться на высотѣ своей славы. Въ одно прекрасное утро родилась на мой счетъ сплетня (кто ее произвелъ на свѣтъ Божій, не знаю; должно быть какая-нибудь старая дѣва мужескаго пола,—такихъ старыхъ дѣвъ въ Москвѣ пропасть), родилась и принялась пускать открыски и усилки, словно земляника. Я запутался, хотѣлъ выскочить, разорвать приливыя нити,—не тутъ-то было.... Я уѣхалъ. Вотъ и тутъ я оказался вздорнымъ человѣкомъ; мнѣ-бы преспокойно переждать эту напасть, вотъ какъ выжидаютъ конца крапивной лихорадки, и тѣ-же снисходительные люди снова раскрыли-бы мнѣ свои объятія, тѣ-же дамы снова улыбнулись бы на мои рѣчи.... Да вотъ въ чемъ бѣда: не оригинальный человѣкъ. Добросовѣстность вдругъ, изволите видѣть, во мнѣ проснулась: мнѣ что-то стыдно стало болтать, болтать безъ умолку, болтать—вчера на Арбатѣ, сегодня на Трубѣ, завтра на Сивцевомъ-Вражкѣ, и все о томъ-же.... Да каки этого требуютъ? Посмотрите-ка на настоящихъ ратоборцевъ на этомъ поприщѣ: имъ это ни почему; напротивъ, только этого имъ и нужно; иной двадцатый годъ работаетъ языкомъ и все въ одномъ направленіи.... Что значитъ увѣренность въ самомъ себѣ и самолюбіе! И у меня оно было, самолюбіе, да и теперь еще не совсемъ угомонилось.... Да тѣмъ-то и плохо, что я, опять-таки скажу, не оригинальный человѣкъ, на серединкѣ остановился: природѣ слѣдовало-бы

427

гораздо больше самолюбія мнѣ отпустить, либо вовсе его не
дать. Но на первыхъ порахъ мнѣ дѣйствительно круто при-
шлось: притомъ и поѣздка за границу окончательно исто-
щила мои средства, а на купчихѣ съ молодымъ, но уже
дряблымъ тѣломъ, въ родѣ желе, я жениться не хотѣлъ,— и
удалился къ себѣ въ деревню. Кажется, прибавлѣ мой со-
сѣдъ, опять взглянувъ на меня съ боку: — я могу пройдти
молчаніемъ первыя впечатлѣнія деревенской жизни, наме-
ки на красоту природы, тихую прелесть одиночества и про-
чее....

— Можете, можете, возразилъ я.

— Тѣмъ болѣе, продолжалъ разскащикъ, — что это все
вздоръ, покрайней мѣрѣ что до меня касается. Я въ дерев-
нѣ скучалъ, какъ щенокъ взаперти, хотя, признаюсь, про-
ѣзжая на возвратномъ пути въ первый разъ весною зна-
комую березовую рощу, у меня голова закружилась и
забилось сердце отъ смутнаго, сладкаго ожиданія. Но эти
смутныя ожиданія, вы сами знаете, никогда не сбываются,
а, напротивъ, сбываются другія вещи, которыхъ вовсе не
ожидаешь, какъ-то: падежи, недоимки, продажи съ публич-
наго торгу и прочая, и прочая. Перебиваясь кое-какъ со
дня на день, при помощи бурмистра Якова, замѣнившаго
прежняго управляющего и оказавшагося въ послѣдствіи
времени такимъ-же, если не бѣльшимъ грабителемъ, да сверхъ
того отравлявшаго мое существованіе запахомъ своихъ
дегтярныхъ сапоговъ, вспомнилъ я однажды объ одномъ
знакомомъ сосѣднемъ семействѣ, состоявшемъ изъ отстав-
ной полковницы и двухъ дочерей, велѣлъ заложить дрожки
и поѣхалъ къ сосѣдямъ. Этотъ день долженъ на-всегда
остаться мнѣ памятнымъ: шесть мѣсяцевъ спустя, женился
я на второй дочери полковницы!...

Разскащикъ опустилъ голову и поднялъ руки къ небу.

— И между тѣмъ, продолжалъ онъ съ жаромъ: — я бы не
желалъ внушить вамъ дурное мнѣніе о покойницѣ. Сохра-
ни Богъ! Это было существо благороднѣйшее, добрѣйшее,
существо любящее и способное на всякія жертвы, хотя я
долженъ, между нами, сознаться, что, если-бы я не имѣлъ

428

несчастія ея лишиться, я-бы, вѣроятно, не былъ въ состоя-
ніи разговаривать сегодня съ вами, ибо еще до спхъ поръ
цѣла балка въ грунтовомъ моемъ сараѣ, на которой я не-
однократно собирался повѣситься!

— Инымъ грушамъ, началъ онъ опять послѣ небольша-
го молчанія; — нужно нѣкоторое время полежать подъ зем-
лей въ подвалѣ, для того, чтобы войдти, какъ говорится, въ
настоящій свой вкусъ; моя покойница видно тоже принад-
лежала къ подобнымъ произведеніямъ природы. Только те-
перь отдаю я ей полную справедливость. Только теперь,
на-примѣръ, воспоминанія объ иныхъ вечерахъ, проведен-
ныхъ мною съ ней до свадьбы, не только не возбуждаютъ
во мнѣ ни малѣйшей горечи, но, напротивъ, трогаютъ меня
чуть не до слезъ. Люди они были небогатые, домъ ихъ,
весьма старинный, деревянный, но удобный, стоялъ па го-
рѣ, между заглохшимъ садомъ и заросшимъ дворомъ. Подъ
горой текла рѣка и едва виднѣлась сквозь густую листву.
Большая терраса вела изъ дому въ садъ, передъ террасой
красовалась продолговатая клумба, покрытая розами; на
каждомъ концѣ клумбы росли двѣ акаціи, еще въ молодости
переплетенныя въ видѣ винта покойнымъ хозяиномъ. Не-
много подальше, въ самой глуши заброшенного и одичала-
го малинника, стояла бесѣдка, прехитро раскрашенная вну-
три, но до того ветхая и дряхлая снаружи, что глядя на
нее, становилось жутко. Съ террасы стеклянная дверь вела
въ гостиную; а въ гостиной вотъ чтó представлялось любо-
пытному взору наблюдателя: по угламъ изразцовыя печи,
кисленькое фортепьяно направо, заваленное рукописными
нотами, диванъ, обитый полинялымъ голубымъ штофомъ съ
бѣловатыми разводами, круглый столъ, двѣ горки съ фарфо-
ровыми и бисерными игрушками екатерининскаго времени,
на стѣнѣ извѣстный портретъ бѣлокурой дѣвицы съ голуб-
комъ на груди и закатившимися глазами, на столѣ ваза съ
свѣжими розами.... Видите, какъ я подробно описываю. Въ
этой-то гостиной, на этой-то террасѣ и разыгралась вся
траги-комедія моей любви. Сама сосѣдка была злая баба,
съ постоянной хрипотой злобы въ горлѣ, притѣснительное

429

и сварливое существо; изъ дочерей одна—Вѣра, ничѣмъ не
отличалась отъ обыкновенныхъ уѣздныхъ барышень, дру-
тая—Софья,—я въ Софью влюбился. У обѣхъ сестеръ бы-
ла еще другая комнатка, общая ихъ спальня, съ двумя не-
винными деревянными кроватками, желтоватыми альбомца-
ми, резедой, съ портретами пріятелей и пріятельницъ, рисо-
ванныхъ карандашомъ довольно плохо (между ними отли-
чался одинъ господинъ съ необыкновенно-энергическимъ
выраженіемъ лица и еще болѣе энергичною подписью, въ
юности своей возбудившій несоразмѣрныя ожиданія, а кон-
чившій, какъ всѣ мы — ничѣмъ), съ бюстами Гёте и Шил-
лера, нѣмецкими книгами, высохшими вѣнками и другими
предметами, оставленными на память. Но въ эту комнату
я ходилъ рѣдко и неохотно: мнѣ тамъ отчего-то дыханіе
сдавливало. Притомъ — странное дѣло! Софья мнѣ болѣе
всего нравилась, когда я сидѣлъ къ ней спиной, или еще,
пожалуй, когда я думалъ или болѣе мечталъ о ней, особен-
но вечеромъ, на террасѣ. Я глядѣлъ тогда на зарю, на де-
ревья, на зеленые мелкіе листья, уже потемнѣвшіе, но еще
рѣзко отдѣлявшіеся отъ розоваго неба; въ гостиной, за фор-
тепьянами сидѣла Софья и безпрестанно наигрывала какую-
нибудь любимую, страстно задумчивую фразу изъ Бетго-
вена; злая старуха мирно похрапывала, сидя на диванѣ; въ
столовой залитой потокомъ алаго свѣта, Вѣра хлопотала
за чаемъ; самоваръ затѣйливо шипѣлъ, словно чему-то ра-
довался; съ веселымъ трескомъ ломались крендельки, ло-
жечки звонко стучали по чашкамъ; канарейка, немилосердо
трещавшая цѣлый день, внезапно утихала и толѣко изрѣд-
ка чирикала, какъ-будто о чемъ-то спрашивала: изъ проз-
рачнаго, легкаго облачка мимиходомъ падали рѣдкія капли...
А я сидѣлъ, сидѣлъ, слушалъ, слушалъ, глядѣлъ, сердце у ме-
ня расширялось, и мнѣ опять казалось, что я любилъ. Вотъ,
подъ вліяніемъ такого-то вечера я однажды спросилъ у ста-
рухи руку ея дочери, и мѣсяца черезъ два женился. Мнѣ
казалось, что я ее любилъ... Да и теперь, пора-бы знать, а
я, ей-Богу, и теперь не знаю, любилъ-ли я Софью. Это бы-
ло существо доброе, умное, молчаливое, съ теплымъ серд-

430

цемъ; но, Богъ знаетъ отчего, отъ долгаго-ли житья въ де-
ревнѣ, отъ другихъ-ли какихъ причинъ, у ней на днѣ души
(если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше
сказать, сочилась ранка, которую ничѣмъ не можно было
излечить, да и назвать ее ни она не умѣла, ни я не могъ. О
существованіи этой раны я, разумѣется, догадался только
послѣ брака. Ужъ я-ли не бился надъ пей: —ничто не помо-
гало! У меня въ дѣтствѣ былъ чижъ, котораго кошка разъ
держала въ лапахъ: его спасли, вылечили, но не испра-
вился мой бѣдный чижъ; дулся, чахъ, пересталъ пѣть...
Кончилось тѣмъ, что однажды ночью въ открытую клѣтку
забралась къ нему крыса и откусила ему носъ, вслѣдствіе
чего онъ наконецъ рѣшился умереть. Не знаю, какая кош-
ка поддержала жену мою въ своихъ лапахъ, только и она
такъ-же дулась и чахла, какъ мой несчастный чижъ. Иног-
да ей самой видимо хотѣлось встрепенуться, взыграть на
свѣжемъ воздухѣ, на солнцѣ да на волѣ; попробуетъ — и
свернется въ клубочекъ. И вѣдь она меня любила: сколько
разъ увѣряла меня, что ничего болѣе ей не остается же-
лать,—тьфу, чортъ возьми! а у самой глаза такъ и мерк-
нутъ. Думалъ я, нѣтъ-ли чего въ прошедшемъ? Собралъ
справки: ничего не оказалось. Ну вотъ, теперь посудите
самы: оригинальный человѣкъ пожалъ-бы плечомъ, можетъ
быть вздохнулъ-бы раза два, да и принялся-бы жить по
своему; а я, не оригинальное существо, началъ загляды-
ваться на балки. Въ жену мою до того въѣлись всѣ привыч-
ки старой дѣвицы — Бетговенъ, ночныя прогулки, резеда,
переписка съ друзьямъ, альбомы и прочее,—что ко всякому
другому образу жизни, особенно къ жизни хозяйки дома,
она нпкакъ привыкнуть не мотла; а между тѣмъ смѣшно-же
замужней женщинъ томиться безъименной тоской и пѣть
по вечерамъ: „не буди ты ее на зарѣ“.

— Вотъ-съ, такимъ-то образомъ-съ мы блаженствовали
три года; на четвертый Софья умерла отъ первыхъ родовъ,
п—странное дѣло—мнѣ словно заранѣе сдавалось, что она
не будетъ въ состояніи подарить меня дочерью или сыномъ,
землю—новымъ обитателемъ. Помню я, какъ ее хоронили.

431

Дѣло было весной. Приходская наша церковь невелика, ста-
ра, иконостасъ почернѣлъ, стѣны голыя, кирпичный полъ
мѣстами выбить; на каждомъ клиросѣ большой старин-
ный образъ. Внесли гробъ, помѣстили на самой середи-
нѣ, предъ царскими дверями, одѣли полинялымъ покровомъ,
поставили кругомъ три подсвѣчника. Служба началась.
Дряхлый дьячокъ, съ маленькой коснчкой сзади, низко под-
поясанный зеленымъ кушакомъ, печально шамшилъ передъ
налоемъ; священникъ, тоже старый, съ добренькимъ и слѣ-
пенькимъ лицомъ, въ лиловой рясѣ съ желтыми разводами,
служилъ за себя и за дьякона. Во всю ширину раскрытыхъ
оконъ шевелились и лепетали молодые, свѣжіе листья пла-
кучихъ березъ; со двора несло травянымъ запахомъ; крас-
ное пламя восковыхъ свѣчей блѣднѣло въ веселомъ свѣтѣ
весеннаго дня; воробьи такъ и чирикали на всю церковь, и
изрѣдка раздавалось подъ куполомъ звонкое восклицаніе
влетѣвшей ласточки. Въ золотой пыли солнѣ чнаго луча
проверно опускались и подымались русыя головы немно-
точисленныхъ мужиковъ, усердно молившихся за покойни-
цу; тонкой, голубоватой струйкой бѣжалъ дымъ изъ отвер-
стій кадила. Я глядѣлъ на мертвое лицо моей жены... Боже
мой! и смерть, сама смерть не освободила ея, не излечила
ея раны: тоже болѣзненное, робкое, нѣмое выраженіе,—ей
словно и въ гробу неловко.... Горько во мнѣ шевельнулась
кровь. Доброе, доброе было существо, а для себя-же хоро-
шо сдѣлала, что умерла!

У разскащика раскраснѣлись щеки и потускнѣли глаза.

— Отдѣлавшись наконецъ, — заговорилъ онъ опять, — отъ
тяжелаго унынья, которое овладѣло мною послѣ смерти мо-
ей жены, я вз düşалъ было приняться, какъ говорится, за
дѣло. Вступилъ въ службу въ губернскомъ городѣ; но въ
большихъ комнатахъ казенного заведенія у меня голова
разбаливалась, глаза тоже плохо дѣйствовалы; другія кста-
ти подошли причины.... я вышелъ въ отставку. Хотѣлъ бы-
ло съѣздить въ Москву, да, во-первыхъ, денегъ не достало,
а во вторыхъ.... я вамъ уже сказывалъ, что я смирился.
Смиреніе это нашло на меня и вдругъ, и не вдругъ. Духомъ-

432

то я уже давно смирился, да головѣ моей все еще не хотѣлось нагнуться. Я приписывалъ скромное настроеніе моихъ чувствъ п мыслей вліянію деревенской жизни, несчастья... Съ другой стороны, я уже давно замѣчалъ, что почти всѣ мои сосѣди, молодые и старые, запуганные сначала моей ученостію, заграничной поѣздкой и прочими удобствами моего воспитанія, не только успѣли совершенно ко мнѣ привыкнуть, но даже начали обращаться со мной не то трубовато, не то съ-кондачка, не дослушивали моихъ разсужденій и, говоря со мной, уже „слово-ерика“ болѣе не употребляли. Я вамъ также забылъ сказать, что въ теченіи перваго года послѣ моего брака я отъ скуки попытался было пуститься въ литературу, и даже послалъ статейку въ журналъ, если не ошибаюсь, повѣсть; но черезъ нѣсколько времени получилъ отъ редактора учтивое письмо, въ которомъ, между прочимъ, было сказано, что мнѣ въ умѣ невозможно отказать, но въ талантѣ должно, а что въ литературѣ только талантъ и нуженъ. Сверхъ того дошло до моего свѣденія, что одинъ проѣзжій Москвичъ, добрѣйшій, впрочемъ, юноша, мимоходомъ отозвался обо мнѣ на вечерѣ у губернатора, какъ о человѣкѣ выдохшемся и пустомъ. Но мое полудобровольное ослѣпленіе все еще продолжалось: не хотѣлось, знаете, самого себя „заушить“; наконецъ въ одно прекрасное утро я открылъ глаза. Вотъ какъ это случилось. Ко мнѣ заѣхалъ исправникъ съ намѣреніемъ обратить мое вниманіе на провалившійся мостъ въ моихъ владѣніяхъ, который мнѣ рѣшительно не на что было почнить. Заѣдая рюмку водки кускомъ балыка, этотъ снисходительный блюститель порядка отечески попенялъ мнѣ за мою неосмотрительность, впрочемъ вошелъ въ мое положеніе и посовѣтовалъ только велѣть мужичкамъ накидать навозцу, закурилъ трубочку и принялся говорить о предстоящихъ выборахъ. Почетнаго званія губернскаго предводителя въ то время добивался нѣкто Орбассановъ, пустой крикунъ, да еще и взяточникъ въ придачу. Притомъ-же онъ не отличался ни богатствомъ, ни знатностію. Я высказалъ свое мнѣніе на его счетъ, и довольно даже небрежно: я, признаюсь, гля-

433

дѣлъ на г. Орбассанова свысока. Исправникъ посмотрѣлъ
на меня, ласково потрепалъ меня по плечу и добродушно
промолвилъ: — „эхъ, Василій Васильевичъ, не намъ-бы съ
вамъ о такихъ людяхъ разсуждать: — гдѣ намъ?... Знай
сверчокъ свой шестокъ.“ — Да помилуйте, возразилъ я съ
досадой, какая-же разница между мною и г. Орбассано-
вымъ? — Исправникъ вынулъ трубку изо рта, вытаращилъ
глаза — и такъ й прыснулъ. — „Ну, потѣшникъ“, прогово-
рилъ онъ наконецъ сквозь слезы, „вѣдь экую штуку вы-
кинулъ.... а! каковъ“? — и до самаго отъѣзда онъ не переста-
валъ тлумиться надо мною, изрѣдка поталкивая меня лок-
темъ подъ бокъ и говоря мнѣ уже: ты. Онъ уѣхалъ нако-
нецъ. Этой капли только не доставало; чаша перелилась. Я
прошелся нѣ сколько разъ по комнатѣ, остановился передъ
зеркаломъ, долго, долго смотрѣлъ на свое сконфуженное
лицо и, медленительно высунувъ языкъ, съ горькой насмѣш-
кой покачалъ головой. Завѣса спала съ глазъ моихъ: я уви-
дѣлъ ясно, яснѣе чѣмъ лицо свое въ зеркалѣ, какой я былъ
пустой, ничтожный и ненужный, неоригинальный человѣкъ!

Разскащикъ помолчалъ.

— Въ одной трагедии Вольтера, уныло продолжалъ онъ: —
какой-то баринъ радуется тому, что дошелъ до крайней гра-
ницы несчастья. Хотя въ судьбѣ моей нѣтъ ничего траги-
ческаго, но я, признаюсь, извѣдалъ нѣчто въ этомъ родѣ. Я
узналъ ядовитые восторги холоднаго отчаянія; я испыталъ,
какъ сладко, въ теченіи цѣлаго утра, не торопясь и лежа на
своей постели, проклинать день и часъ своего рожденія; — я
не могъ смириться разомъ. Да и въ самомъ дѣлѣ, вы посу-
дите: безденежье меня приковывало въ ненавистной мнѣ де-
ревнѣ; ни хозяйство, ни служба, ни литература — ни что ко
мнѣ не пристало; помѣщиковъ я чуждался, книги мнѣ опро-
тивѣли; для водянисто-пухлыхъ и болѣзненно-чувствитель-
ныхъ барышень, встряхивающихъ кудрями и лихорадочно
твердящихъ слово: жизнь,— я не представлялъ ничего зани-
мательнаго съ тѣхъ поръ, какъ пересталъ болтать и востор-
гаться; уединиться совершенно я не умѣлъ и не могъ.... Я
сталъ, чтò вы думаете? я сталъ таскаться по сосѣдямъ.

ч. 1.

28

434

Словно опьяненный презрѣньемъ къ самому себѣ, я нарочно подвергался всякий мелочнымъ упрежденіямъ. Меня обносили за столомъ, холодно и надменно встрѣчали, наконецъ не замѣчали вовсе; ми не давали даже вмѣшиваться въ общій разговоръ, и я самъ, бывало, нарочно поддакивалъ изъза угла какому-нибудь глупѣйшему говоруну, который, во время оно, въ Москвѣ, съ восхищеніемъ облобызалъ-бы прахъ ногъ моихъ, край моей шинели.... Я даже не позволялъ самому себѣ думать, что я предаюсь горькому удовольствію ироніи.... Помилуйте, чтò за иронія въ одиночку! Вотъ-съ, какъ я поступалъ нѣ сколько лѣтъ сряду и какъ поступаю еще до сихъ поръ....

— Однако это ни на что не похоже, проворчалъ изъ собѣдней комнаты заспанный голосъ г. Кантагрюхина: — кайкой тамъ дуракъ вздалмѣ ночью разговаривать?

Разскащикъ проворно вырнулъ подъ одѣяло и, робко выглядывая, погрозилъ мнѣ пальцемъ.

— Тс.... тс...., прошепталъ онъ и, словно извиняясь и кляньясь въ направленіи Кантагрюхинскаго голоса, почтительно промолвилъ: — слушаю-съ, слушаю-съ, извините-съ... Ему позволительно спать, ему слѣдуетъ спать, продолжалъ онъ снова шопотомъ: ему должно набраться новыхъ силъ, ну хоть-бы для того, чтобы съ тѣмъ-же удовольствіемъ покушать завтра. Мы не имѣемъ права его безпокоить. Притомъ-же я, кажется, вамъ все сказалъ, чтò хотѣлъ; вѣроятно и вамъ хочется спать. Желаю вамъ доброй ночи.

Разскащикъ съ лихорадочной быстротой отвернулся и зарылъ голову въ подушки.

— Позвольте покрайней-мѣрѣ узнать, спросилъ я: — съ кѣмъ я имѣлъ удовольствіе....

Онъ проворно поднялъ голову.

— Нѣтъ, ради Бога, прервалъ онъ меня: — не спрашивайте моего имени ни у меня, ни у другихъ. Пусть я останусь для васъ неизвѣстнымъ существомъ, пришибленнымъ судьбою Васильемъ Васильевичемъ. Притомъ-же я, какъ человѣкъ неоригинальный, и не заслуживаю особеннаго име ни.... Аужь если вы непремѣнно хотите мнѣ дать какую-

435

нибудь кличку, такъ назовите... назовите меня Гамлетомъ
Щигровскаго Уѣзда. Тапихъ Гамлетовъ во всякомъ уѣздѣ
много, но, можетъ быть, вы съ другими не сталкивались...
За симъ прощайте.

Онъ опять зарылся въ свой пуховикъ, а на другое утро,
когда пришли будить меня, его ужъ не было въ комнатѣ. Онъ
уѣхалъ до заря.

28*

ЧЕРТОПХАНОВЪ И НЕДОПЮСКИНЪ.

Въ жаркій лѣтній день возвращался я однажды съ охоты на телѣгѣ; Ермолай дремалъ, сидя возлѣ меня, и клевалъ носомъ. Заснувшись собаки подпрыгивали, словно мертвыя, у насъ подъ ногами. Кучеръ то и дѣло сгонялъ кнутомъ оводовъ съ лошадей. Бѣлая пыль легкимъ облакомъ неслась вслѣдъ за телѣгой. Мы въѣхали въ кусты. Дорога стала ухабистѣе, колеса начали задѣвать за сучья. Ермолай встрепенулся и глянулъ кругомъ... „Э“!, заговорилъ онъ:— „да здѣсь должны быть тетерева. Слѣземте-ка“. Мы остановились и вошли въ „площадь“. Собака моя наткнулась на выводокъ. Я выстрѣлилъ, и началъ-было заряжать ружье, какъ вдругъ позади меня, поднялся громкій трескъ и, раздвигая кусты руками, подъѣхалъ ко мнѣ верховой. А „паззвольте узнать“, заговорилъ онъ надменнымъ голосомъ:— „по какому праву вы здѣсь а-хотитесь, мюлсвый сдарь“? Незнакомецъ говорилъ необыкновенно быстро, отрывочно и въ носъ. Я посмотрѣлъ ему въ лицо: отъ роду не видалъ я ничего подобнаго. Вообразите себѣ, любезные читатели, маленькаго человѣка, бѣлокураго, съ краснымъ вздернутымъ носикомъ и длиннѣйшими рыжими усами. Остроконечная персидская шапка съ малиновымъ суконнымъ верхомъ

437

закрывала ему лобъ по самыя брови. Одѣтъ онъ былъ въ
желтый, истасканный архалукъ съ черными плисовыми
патронами на груди и полинялыми серебряными галунами
по всѣмъ швамъ; черезъ плечо висѣлъ у него рогъ, за поя-
сомъ торчалъ кинжалъ. Чахлая, горбоносая, рыжая лошадь
шаталась подъ нимъ, какъ угорѣлая; двѣ борзыя собаки,
худыя и криволапыя, тутъ-же вертѣлись у ней подъ нога-
ми. Лицо, взглядъ, голосъ, каждое движенье, все существо
незнакомца дышало сумазбродной отвагой и гордостью не-
помѣрной, небывалой; его блѣдно-голубые, стеклянные гла-
за разбѣгаллись и косились какъ у пьянаго; онъ закидывалъ
голову назадъ, надувалъ щеки, фыркалъ и вздрагивалъ
всѣмъ тѣломъ, словно отъ избытка достоинства — ни дать
ни взять, какъ индѣйскій пѣтухъ. Онъ повторилъ свой
вопросъ.

— Я не зналъ, что здѣсь запрещено стрѣлять, отвѣчалъ я.

— Вы здѣсь, милостивый государь, продолжалъ онъ: — на
моей землѣ.

— Извольте, я уйду.

— А па-азвольте узнать, возразилъ онъ: — я съ дворяниномъ имѣю честь объясняться?

Я назвалъ себя.

— Въ такомъ случаѣ, позвольте охотиться. Я самъ дворянинъ и очень радъ услужить дворянину... А зовутъ меня Чертоп-хановымъ, Пантелеемъ.

Онъ нагнулся, гикнулъ, вытянулъ лошадь по шеѣ; ло-
шадь замотала головой, взвилась на дыбы, бросилась въ
сторону и отдавила одной собакѣ лапу. Собака пронзитель-
но завизжала. Чертопхановъ закипѣлъ, зашипѣлъ, ударилъ
лошадь кулакомъ по головѣ между ушами, быстрѣе молніи
соскочилъ на земь, осмотрѣлъ лапу у собаки, поплевалъ на
рану, пихнулъ ее ногою въ бокъ, чтобы она не пищала,
уцѣпился за холку и вдѣлъ ногу въ стремя. Лошадь задрала
морду, подняла хвостъ и бросилась бокомъ въ кусты; онъ
за ней на одной ногѣ въ припрыжку, однако наконецъ-таки
попалъ въ сѣдло, какъ изступленный завертѣлъ ногайкой,
затрубилъ въ рогъ и поскакалъ. Не успѣлъ я еще прийдти

438

въ себя отъ неожиданнаго появленія Чертопханова, какъ вдругъ, почти безо всякаго шуму, выѣхалъ изъ кустовъ толстенькій человекъ лѣтъ сорока, на маленькой вороненькой лошаденкѣ. Онъ остановился, снялъ съ головы зеженый, кожаный картузъ и тоненькимъ и мяткимъ голосомъ спросилъ меня, не видалъ-ли я верховаго на рыжей лошади? Я отвѣчалъ, что видѣлъ.

— Въ какую сторону они изволили поѣхать? продолжалъ онъ темъ-же голосомъ и не надѣвая картуза.

— Туда-съ.

— Покорнѣйше васъ благодарю-съ.

Онъ чмокнулъ губами, заболталъ ногами по бокамъ лошаденки и поплелся рыццей — трюхи, трюхи, по указанному направленію. Я посмотрѣлъ ему вслѣдъ, пока его рогатый картузъ не скрылся за вѣтвами. Этотъ новый незнакомецъ наружностью нисколько не походилъ на своего предшественника. Лицо его, пухлое и круглое, какъ шаръ, выражало застѣнчивость, добродушіе и кроткое смпреніе; носъ, тоже пухлый и круглый, испещренный синими жилками, изобличалъ сластолюбца. На головѣ его спереди не оставалось ни одного волосика, сзади торчали жиденькія русыя косцы; глазки, словно осокой прорѣзанные, ласково мигали; сладко улыбались красныя и сочныя губки. На немъ былъ сюртукъ съ стоячимъ воротникомъ и мѣдными пуговицами, весьма поношенный, но чистый; суконныя его панталончики высоко вздернулись; надъ желтыми оторочками сапоговъ виднѣлись жирненькія икры.

— Кто это? спросилъ я Ермолая.

— Это? Недопюскинъ, Тихонъ Иванычъ. У Чертопханова живетъ.

— Что онъ, бѣдный человекъ?

— Не богатый; да вѣдь и у Чертопханова-то гроша нѣтъ мѣднаго.

— Такъ за чѣмъ-же онъ у него поселился?

— А, вишь, подружились. Другъ безъ дружки ни куда.... Вотъ уже подлинно: куда конь съ копытомъ, туда и ракъ съ клешней....

439

Мы вышли изъ кустовъ; вдругъ подлѣ нась „затявкали“
двѣ гончія, и матерой бѣлякъ покатилъ по овсамъ, уже до-
вольно высокимъ. Всѣдъ за нимъ выскочили изъ опушки
собаки, гончія и борзыя, а всѣдъ за собаками, вылетѣлъ
самъ Чертопхановъ. Онъ не кричалъ, не травилъ, не ату-
калъ: онъ задыхался, захлебывался; изъ разинутаго рта из-
рѣдка вырывались отрывистые, безсмысленные звуки; онъ
мчался выпуча глаза и бѣшено сѣкъ ногайкой несчастную
лошадь. Борзыя „приспѣли“... бѣлякъ приспѣлъ, круто по-
вернулъ назадъ и ринулся, мимо Ермолая, въ кусты... Бор-
зыя пронеслись. „Бе-е-ти, бе-е-ти“! съ усиліемъ словно ко-
сноязычный, залепеталъ замиравшій охотникъ:—„родимый,
береги“! Ермолай выстрѣлилъ... раненый бѣлякъ покатился
кубаремъ по гладкой и сухой травѣ, подпрыгнулъ кверху
и жалобно закричалъ въ зубахъ разсовавшагося пса. Гончія
тотчасъ подвалились.

Турманомъ слетѣлъ Чертопхановъ съ коня, выхватилъ
кинжалъ, подбѣжалъ, растопыря ноги, къ собакамъ, съ яро-
стными заклинаніями вырвалъ у нихъ истерзаннаго зайца
п, перекосясь всѣмъ лицомъ, погрузилъ ему въ горло кин-
жалъ по самую рукоятку... погрузилъ и загоготалъ. Тихонъ
Иванычъ показался въ опушкѣ. „Го-го-го-го-го-го-го!“
завопилъ вторично Чертопхановъ... „Го-го-го-го“, спокойно
повторилъ его товарищъ.

— А вѣдь по-настоящему лѣтомъ охотиться не слѣдуетъ,
замѣтилъ я, указывая Чертопханову на измятый овесъ.

— Мое поле, отвѣчалъ, едва дыша, Чертопхановъ.

Онъ отпазончилъ, второчилъ зайца и роздалъ собакамъ
лапки.

— За мною зарядъ, любезный, по охотничьимъ правиламъ
проговорилъ онъ, обращаясь къ Ермолаю. — А васъ, мило-
стивый государь, прибавилъ онъ тѣмъ-же отрывистымъ и
рѣзкимъ голосомъ: — благодарю.

Онъ сѣлъ на лошадь.

— Па-азвольте узнать... забылъ... имя и фамилію?

Я опять назвалъ себя.

— Очень радъ съ вами познакомиться. Коли случится,

440

милости просимъ ко мнѣ... Да гдѣ-же этотъ Өомка, Тихонъ Иванычъ? съ сердцемъ продолжалъ онъ:—безъ него бѣляка затравили.

— А подъ нимъ лошадь пала, съ улыбкой отвѣчалъ Тихонъ Иванычъ.

— Какъ пала? Обрассанъ палъ? Пфу, пфить!... Гдѣ онъ, гдѣ?

— Тамъ, за лѣсомъ.

Чертопхановъ ударилъ лошадь ногайкой по мордѣ и поскакалъ сломя-голову. Тихонъ Иванычъ поклонился мнѣ два раза—за себя и за товарища, и опять поплелся рысцей въ кусты.

Эти два господина сильно возбудили мое любопытство... Что могло связать узами неразрывной дружбы два существа, столь разнородныя? Я началъ наводить справки. Вотъ что я узналъ.

Чертопхановъ, Пантелей Еремѣчѣ, слылъ во всемъ око-
лоткѣ человѣкомъ опаснымъ и сумазброднымъ, гордецомъ и
забіякой первой руки. Служилъ онъ весьма недолгое время
въ арміи и вышелъ въ отставку „по непріятности", тѣмъ
чиномъ, по поводу котораго распространилось мнѣніе, буд-
то курица не птица. Происходилъ онъ отъ стариннаго дома,
нѣкогда богатаго; дѣды его жили пышно, по степному; то-
есть принимали званыхъ и незваныхъ, кормили пхъ на-убой,
отпускали по четверти овса чужимъ кучерамъ на тройку,
держали музыкантовъ, пѣсенниковъ, гаеровъ и собакъ, въ
торжественные дни поили народъ виномъ и брагой, по зи-
мамъ зѣдили въ Москву на своихъ, въ тяжелыхъ колыма-
гахъ, а иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ сидѣли безъ гроша и
питались домашней живностью. Отцу Пантелея Еремѣча
досталось имѣніе уже раззоренное; онъ въ свою очередь то-
же сильно „пожуировалъ“ и, умирая, оставилъ единственно-
му своему наслѣднику Пантелею заложенное сельцо Безсо-
ново, съ тридцатью пятью душами мужеска и семидесятью
шестью женска пола, да четырнадцать десятинъ съ ось-
минникомъ неудобной земли въ пустоши Колобродовой, на
которыя, впрочемъ, никакихъ крѣпостей въ бумагахъ по-

441

койника не оказалось. Покойникъ, должно сознаться, пре-
страннымъ образомъ раззорился: „хозяйственный разсчетъ“
его сгубилъ. По его понятіямъ, дворянину не слѣдовало за-
висѣть отъ купцовъ, горожанъ и тому подобныхъ „разбой-
никовъ“, какъ онъ выражался; онъ завелъ у себя всѣ возмож-
ныя ремесла и мастерскія: „и приличнѣе и дешевле“, гова-
ривалъ онъ: „хозяйственный разсчетъ!“ Съ этой пагубной
мыслью онъ до конца жизни не разстался; она-то его и раз-
зорила. За то потѣшился! Ни въ одной прихоти себѣ не от-
казывалъ. Между прочими выдумками соорудилъ онъ однаж-
ды, по собственнымъ соображеніямъ такую огромную, се-
мейственную карету, что, не смотря на дружныя усилія со-
гнанныхъ со всего села крестьянскихъ лошадей, вмѣстѣ съ
ихъ владѣльцами, она на первомъ-же косогорѣ завалилась
и разсыпалась. Еремѣй Лукичъ (Пантелеева отца звали
Еремѣемъ Лукичемъ) приказалъ памятникъ поставить на
косогорѣ, а впрочемъ несколько не смутился. Вздумалъ онъ
также построить церковь, разумѣется, самъ, безъ помощи
архитектора. Сжегъ цѣлый лѣсъ на кирпичи, заложилъ фун-
даментъ огромный, хоть-бы подъ губернскій соборъ, вывелъ
стѣны, началъ сводить куполъ: куполъ упалъ. Онъ опять,—
куполъ опять обрушился; онъ третій разъ — куполъ рух-
нулъ въ третій разъ. Призадумался мой Еремѣй Лукичъ:
дѣло, думаетъ, не ладно.... колдовство проклятое замѣша-
лось.... да вдругъ и прикажи перепороть всѣхъ старыхъ
бабъ на деревнѣ. Бабъ перепороли—а куполъ всё таки не
свели. Избы крестьянамъ по новому плану перестроивать
началъ, и все изъ хозяйственнаго разсчета; по три двора
вмѣстѣ ставилъ треугольникомъ, а на серединѣ воздвигалъ
шестъ съ раскрашенной скворешницей и флагомъ. Каждый
день, бывало, новую затѣю придумывалъ: то изъ лопуха
супъ варилъ, то лошадямъ хвосты стригъ на картузы дво-
ровымъ людямъ, то ленъ собирался крапавой замѣнить, сви-
ней кормить грибами.... Вычиталъ онъ однажды въ „Москов-
скихъ Вѣдомостяхъ“ статейку Харьковскаго помѣщика
Хряка-Хрупёрскаго о пользовѣ нравственности въ крестьян-
скомъ быту, и на другой-же день отдалъ приказъ всѣмъ

442

крестьянамъ немедленно выучить статью Харьковскаго по-
мѣщика наизустъ. Крестьяне выучили статью; баринъ спрес-
силъ ихъ: понимаютъ-ли они, что тамъ написано? Прика-
щикъ отвѣчалъ, что какъ, молъ не понять! Около того-же
времени повелѣлъ онъ всѣхъ подданныхъ своихъ, для по-
рядка и хозяйственнаго разсчета, переномеровать, и каж-
дому на воротникѣ нашить его номеръ. При встрѣчѣ съ ба-
риномъ всякъ, бывало, такъ ужъ и кричитъ: такой-то номеръ
идетъ! а баринъ отвѣчаетъ ласково: ступай съ Богомъ!

Однако, не смотря на порядокъ и хозяйственный раз-
счетъ, Еремѣй Лукичѣ понемногу пришелъ въ весьма за-
труднительное положеніе: началъ сперва закладывать свои
деревеньки, а тамъ и къ продажѣ приступилъ; послѣднее пра-
дѣдовское гнѣздо, село съ недостроенною церковью, продала
уже казна, къ счастью, не при жизни Еремѣя Лукича,— онъ бы
не вынесъ этого удара,— а двѣ недѣли послѣ его кончины.
Онъ успѣлъ умереть у себя въ домѣ, на своей постели, окру-
ный своими людьми и подъ надзоромъ своего лекаря; но бѣд-
ному Пантелею досталось одно Безсоново.

Пантелей узналъ о болѣзни отца уже на службѣ, въ са-
момъ разгарѣ вышеупомянутой „непріятности“. Ему толь-
ко-что пошелъ девятнадцатый годъ. Съ самого дѣтства не
покидалъ онъ родительскаго дома, и подъ руководствомъ
своей матерп, добрѣйшей, но совершенно тупоумной жен-
щины, Васплисы Васильевны, выросъ баловнемъ и барчу-
комъ. Она одна занималась его воспитаніемъ; Еремѣю Лу-
кичу, потруженному въ свои хозяйственныея соображенія,
было не до того. Правда, онъ однажды собственноручно на-
казалъ своего сына за то, что онъ букву: рцы выговари-
валъ: арцы, но въ тотъ день Еремѣй Лукичѣ скорѣлъ глу-
боко и тайно: лучшая его собака убилась объ дерево. Впро-
чемъ, хлопоты Василисы Васильевны на счетъ воспитанія
Пантюши ограничились однимъ мучительнымъ усиліемъ: въ
потѣ лица наняла она ему въ гувернеры отставнаго солда-
та изъ эльзасцевъ, нѣкоего Биркопфа и до самой смерти тре-
петала какъ листъ передъ нимъ: ну, думала она коли отка-
жется — пропала я! куда я дѣнусь? гдѣ другаго учителя

443

найду? Ужъ и этого насилу, насилу у соседки сманила! И Биркопфъ какъ человекъ смѣтливый, тотчасъ воспользовался исключительностью своего положенія: пилъ мертвую и спалъ съ утра до вечера. По окончаніи „курса наукъ“, Пантелей поступилъ на службу Василисы Васильевны уже не было на свѣтѣ. Она скончалась за полгода до этого важнаго событія, отъ испуга: ей во снѣ привидѣлся бѣлый человекъ верхомъ на медвѣдѣ. Еремъ ІІ Лукичъ вскорѣ послѣдовалъ за своей половиной.

Пантелей, при первомъ извѣстіи о нездоровьи, прискакалъ сломя-голову, однако не засталъ уже родителя въ живыхъ. Но каково было удивленіе почтіelnаго сына, когда онъ совершенно неожиданно изъ богатаго наслѣдника превратился въ бѣдняка! Немногіе въ состояніи вынести такой крутой переломъ. Пантелей одичалъ, ожесточился. Изъ человекъ честнаго, щедраго и добраго, хотя въбалмошнаго и горячаго, онъ превратился въ гордеца и забіяку, пересталъ знаться съ соседями, — богатыхъ онъ стыдился, бѣдныхъ гнушался,— п неслыханно-дерзко обращался со всѣми, да-же съ установленными властями: я, молѣ, столбовой дворянинъ. Разъ чуть-чуть не застрѣлилъ становаго, вошедшаго къ нему въ комнату съ картузомъ на головѣ. Разумѣется, власти, съ своей стороны, ему тоже не спускали и при служаѣ давали себя знать; но всѣтаки его побаивались, потому что горячка онъ былъ страшная, и со втораго слова предлагалъ рѣзаться на ножахъ. Отъ малѣйшаго возраженія глаза Чертопханова разбѣгались, голосъ прерывался... „А, ва-ва-ва-ва-ва“, лепеталъ онъ, „пропадай моя голова!“... и хоть на стѣну! Да и сверхъ того, человекъ онъ былъ чистый, не замѣшанный ни въ чемъ. Никто къ нему, разумѣется, не вѣдилъ... И при всемъ томъ душа въ немъ была добрая, да-же великая, по своему: несправедливости, притѣсненія онъ вчужѣ не выносилъ; за мужиковъ свопхъ стоялъ горой. „Какъ?“ говорилъ онъ, неистово стуча по собственной головѣ: — „моихъ трогать, моихъ? Да не будь я Чертопхановъ....“

444

Тихонъ Иванычъ Недопюскинъ не могъ, подобно Пантерею Еремѣичу, гордиться своимъ происхожденіемъ. Родитель его вышелъ изъ однодворцевъ, и только сорокалѣтней службой добился дворанства. Г. Недопюскинъ-отецъ при надлежалъ къ числу людей, которыхъ несчастіе преслѣдуетъ съ ожесточеніемъ, похожимъ па личную ненависть. Въ теченіи цѣлыхъ шестидесяти лѣтъ, съ самаго рожденія до самой кончины, бѣднягъ боролся со всѣми нуждами, недугами и бѣдствіями, свойственными маленькимъ людямъ; бился какъ рыба объ ледъ, не доѣдалъ, не досыпалъ, кланялся, хлопоталъ, унывалъ и томился, дрожалъ надъ каждой копѣйкой, дѣйствительно „невинно“ пострадалъ по службѣ и умеръ наконецъ не то на чердакѣ, не то въ погребѣ, не успѣвъ заработать ни себѣ, ни дѣтямъ куска насущнаго хлѣба. Судьба замотала его, словно зайца на уголкахъ. Человѣкъ онъ былъ добрый и честный, а бралъ взятки — отъ гривенника до двухъ цѣлковыхъ включительно. Была у Недопюскина жена, худая и чахоточная: были и дѣти; къ счастію они всѣ скоро перемерли, исключая Тихона да дочери Митродоры, по прозванію; „купецкая щеголиха“, вышедшей послѣ многихъ печальныхъ и смѣшныхъ приключеній, за отставного стряпчаго. Г. Недопюскинъ-отецъ успѣлъ было еще при жизни помѣстить Тихона заштатнымъ чиновникомъ въ канцелярію; но, тотчасъ послѣ смерти родителя, Тихонъ вышелъ въ отставку. Вѣчныя тревоги, мучительная борьба съ холодомъ и голодомъ, тоскливое уныніе матери, хлопотливое отчаяніе отца, грубыя притѣсненія хозяевъ и лавочника, все это ежедневное, непрерывное горе развило въ Тихонѣ робость неизъяснимую: при одномъ видѣ начальника онъ трепеталъ и замиралъ, какъ пойманная птичка. Онъ бросилъ службу. Равнодушная, а можетъ быть и насмѣшливая природа влагаетъ въ людей разныя способности и наклонности, нисколько не соображаясь съ ихъ положеніемъ въ обществѣ п средствамъ; съ свойственною ей заботливостію и любовію вылѣпила она изъ Тихона, сына бѣднаго чиновника, существо чувствительное, лѣнивое, мягкое, воспріимчивое — существо, исключительно обращенное къ наслажденію, ода-

445

ренное чрезвычайно-тонкимъ обоняніемъ и вкусомъ... вы-
лѣпила, тщательно отдѣлала и — предоставила своему произ-
веденію выростать на кислой капустѣ и тухлой рыбѣ. И
вотъ оно выросло, это произведеніе, начало, какъ говорится,
„жить". Пошла потѣха. Судьба, неотступно терзавшая Не-
допюскина-отца, принялась и за сына: видно разлакомилась.
Но съ Тихономъ она поступила иначе; она не мучила его—
она имъ забавлялась. Она ни разу не доводила его до отча-
янія, не заставляла испытать постыдныхъ мукъ голода, но
мыкала имъ по всей Россіи, изъ Великаго-Устюга въ Ца-
рево-Кокшайскъ, изъ одной унизительной и смѣшной дол-
жности въ другую: то жаловала его въ „мажордомы“ къ свар-
ливой и желчной барынѣ-благодѣтельницѣ, то помѣщала въ
нахлѣбники къ богатому скратѣ-купцу, то опредѣляла въ
начальники домашней канцеляріи лупоглазаго барина, стри-
женнаго на англійскій манеръ, то производила въ полу-дво-
рецкіе, полу-шуты къ совому охотнику.... Словомъ, судьба
заставила бѣднаго Тихона выпить по каплѣ и до капли весь
горькій и ядовитый напитокъ подчиненнаго существованія.
Послужилъ онъ на своемъ вѣку тяжелой прихоти, заспан-
ной и злобной скукѣ празднаго барства.... Сколько разъ, на-
единѣ, въ своей комнатѣ, отпущенный наконецъ „съ Богомъ“
натѣшившейся въ сласть ватагою гостей, клялся онъ, весь
пылая стыдомъ, съ холодными слезами отчаянія на глазахъ,
на другой-же день убѣжать тайкомъ, попытать своего сча-
стія въ городѣ, сыскать себѣ хоть писарское мѣстечко или
ужь за одинъ разъ умереть съ голоду на улицѣ. Да, вопер-
выхъ, силы Богъ не далъ; во-вторыхъ, робость разбирала, а
въ третьихъ, наконецъ, какъ себѣ мѣсто выхлопотать, кого
просить? „Не дадутъ“, шепталъ, бывало, несчастный, уныло
переворачиваясь на постели, „не дадутъ!“ И на другой день
снова принимался тянуть лямку. Тѣмъ мучительнѣе было
его положеніе, что также заботливая природа не потрудилась
надѣлить его хоть малой толикой тѣхъ способностей и да-
рованій, безъ которыхъ ремесло забавника почти невозмож-
но. Онъ, напримѣръ, не умѣлъ ни плясать до упаду въ мед-
вѣжьей шубѣ навыворотъ, ни балагурить и любезничать въ

446

непосредственномъ сосъдествѣ расходившихся арапниковъ; выставленный нагишомъ на двадцати-градусный морозъ, онъ иногда простужался; желудокъ его не варилъ ни впна, смѣшаннаго съ чернилами и прочей дрянью, ни крошенныхъ мухоморовъ и сыроѣшекъ съ уксусомъ. Господь вѣдаетъ, что бы сталось съ Тихономъ, если-бы послѣдній изъ его благодѣтелей, разбогатѣвшій откупщикъ, не вздумалъ въ веселый часъ приписать въ своемъ завѣщаніи: а Зезѣ (Тихону тоже) Недопюскину предоставляю въ вѣчное и постоянное владѣніе благопріобрѣтенную мною деревню Безселендѣевку со всѣми угодьями. Нѣсколько дней спустя, благодѣтеля, за стерляжей ухой, прихлопнулъ параллѣч. Поднялся гвалтъ, судъ нагрянулъ, опечаталъ имущество, какъ слѣдуетъ. Съѣхались родные; раскрыли завѣщаніе; прочли, потребовали Недопюскина. Явился Недопюскинъ. Большая часть собранья знала, какую должность Тихонъ Иванычъ занималъ при благодѣтельѣ: оглушительныя восклицанія, насмѣшливыя поздравленія посыпались ему на встрѣчу. „Помѣщикъ! вотъ онъ, новый помѣщикъ!“ кричали прочіе наслѣдники. — „Вотъ ужъ того“, подхватилъ одинъ, извѣстный шутникъ и острякъ, „вотъ ужъ точно можно сказать... вотъ ужъ действительно... того... что называется... того... наслѣдникъ“ II всѣ такъ и прыснули. Недопюскинъ долго не хотѣлъ вѣрить своему счастію. Ему показали завѣщаніе,—онъ покраснѣлъ, зажмурился, началъ отмахиваться руками и зарыдалъ въ триручья. Хохотъ собранья превратился въ густой и слитный ревъ. Деревня Безселендѣевка состояла всего изъ двадцати двухъ душъ крестьянъ; никто о ней не сожалѣлъ сильно, такъ почему же, при случаѣ, не потѣшиться? Одинъ только наслѣдникъ изъ Петербурга, важный мужчина съ греческимъ носомъ и благороднѣйшимъ выраженіемъ лица, Ростиславъ Адамычъ Штоппель, не вытерпѣлъ, пододвинулся бокомъ къ Недопюскину и надменно глянулъ на него черезъ плечо. „Вы, сколько я могу замѣтить, милостивый государь“, заговорилъ онъ презрительно-небрежно, „состояли у почтеннаго Оедора Оедоровича въ должности потѣшнаго, такъ сказать, при-

447

служника?" Господинъ изъ Петербурга выражался языкомъ нестерпимо чистымъ, бойкимъ и правильнымъ. Разстроен- ный, взволнованный Недопюскинъ не разослышалъ словъ незнакомато ему господина, но прочіе тотчасъ всѣ замол- кли: остракъ снисходительно улыбнулся. Г Штоппель по- теръ сѣбѣ рукъ и повторилъ свой вопросъ. Недопюскинъ стъ изумленіемъ поднялъ глаза и раскрылъ ротъ. Ростиславъ Адамычъ язвительно прищурился.

— Поздравляю васъ, милостивый государь, поздравляю, продолжалъ онъ: — правда не всякій, можно сказать, согла- сился бы такимъ образомъ зарррработывать себѣ насуш- ный хлѣбъ; но de gustibus non est disputandum, то-есть, у всякаго свой вкусъ....Не правда-ли?

Кто-то въ заднихъ рядахъ быстро, но прилично взвизг- нулъ отъ удивленія и восторга.

— Скажите, подхватилъ г. Штоппель, сильно поощрен- ный улыбками всего собранія:—какому таланту въ особен- ности вы обязаны своимъ счастіемъ? Нѣтъ, не стыдитесь, скажите; мы всѣ здѣсь, такъ сказать, свои, en famille. Не правда-ли, господа, мы здѣсь en famille?

Наслѣдникъ, къ которому Ростиславъ Адамычъ случай- но обратился съ этимъ вопросомъ, къ сожалѣнію, не зналъ по французски и потому ограничился однимъ одобритель- нымъ легкимъ кряхтѣніемъ. За то другой наслѣдникъ, моло- дой человѣкъ, съ желтоватыми пятнами на лбу, поспѣшно подхватилъ: „вуй, вуй, разумѣется“.

— Можетъ быть, снова заговорилъ г. Штоппель: — вы умѣете ходить на рукахъ, поднявши ноги, такъ сказать, кверху?

Недопюскинъ съ тоской поглядѣлъ кругомъ — всѣ лица злобно усмѣхались, всѣ глаза покрылись влагой удоволь- ствія.

— Или, можетъ быть, вы умѣете пѣть какъ пѣтухъ?

Взрывъ хохота раздался кругомъ и стихъ тотчасъ, заглу- шенный ожиданіемъ.

— Или можетъ быть, вы на носу....

— Перестаньте! перебилъ вдругъ Ростислава Адамыча

448

рѣзкій и громкій голосъ: — какъ вамъ не стыдно мучить
бѣднаго человѣка!

Всѣ оглянулись. Въ дверяхъ стоялъ Чертопхановъ. Въ ка-
чествѣ четверою роднаго племянника покойнаго откупщи-
ка, онъ тоже получилъ пригласительное письмо на род-
ственный съѣздъ. Во все время чтенія, онъ какъ всегда,
держался въ гордомъ отдаленіи отъ прочихъ.

— Перестаньте, повторилъ онъ, гордо закинувъ голову.

Г Штоппель быстро обернулся и, увидавъ человѣка бѣд-
но одѣтаго, неказистаго, вполголоса спросилъ у сосѣда (ос-
торожность никогда не мѣшаетъ):

— Кто это?

— Чертопхановъ, не важная птица, отвѣчалъ ему тотъ
на ухо.

Ростиславъ Адамычъ принялъ надменный видъ.

— А вы что за командиръ? проговорилъ онъ въ носъ и
прищурилъ глаза. — Вы что за птица, позвольте спросить?

Чертопхановъ вспыхнулъ, какъ порохъ отъ искры. Бѣ-
шенство захватило ему дыханье.

— Дз-дз-дз-дз, зашипѣлъ онъ словно удавленный, и вдругъ
загремѣлъ: — кто я? кто я? Я Пантелей Чертопхановъ,
столбовой дворянинъ, мой прапращуръ царю служилъ, а
ты кто?

Ростиславъ Адамычъ поблѣднѣлъ и шагнулъ назадъ. Онъ
не ожидалъ такого отпора.

— Я птица, я, я птица.... О, о, о!...

Чертопхановъ ринулся впередъ; Штоппель отскочилъ въ
большомъ волненіи, гости бросились на-встрѣчу раздражен-
ному помѣщику.

— Стрѣляться, стрѣляться, сейчасъ стрѣляться чрезъ
платокъ! кричалъ разсвирѣпѣвшій Пантелей: — или проси
извиненія у меня, да и у него....

— Просите, просите извиненія, бормотали вокругъ Штоп-
неля встревоженные наслѣдники: — онъ вѣдь такой сума-
сшедшій, — готовъ зарѣзать.

— Извините, извините, я не зналъ, залепеталъ Штоп-
пель; — я не зналъ....

449

— И у него проси! возопилъ неугомонный Пантей.

— Извините и вы, прибавилъ Ростиславъ Адамычъ обращаясь къ Недопюскину, который самъ дрожалъ, какъ въ лихорадкѣ.

Чертопхановъ успокоился, подошелъ къ Тихону Иванычу, взялъ его за руку, дерзко глянулъ кругомъ и, не встрѣчая ни одного взора, торжественно, среди глубокаго молчанія вышелъ изъ комнаты вмѣстѣ съ новымъ владѣльцемъ благопріобрѣтенной деревни Безселендѣевки.

Съ того самаго дня они уже болѣе не разставались. (Деревня Безселендѣевка отстояла всего на восемь верстъ отъ Безсонова). Неограниченная благодарность Недопюскина скоро перешла въ подобострастное благоговѣніе. Слабый, мягкій и не совѣмъ чистый Тихонъ склонялся во прахъ передъ безбоязненнымъ и безкорыстнымъ Пантелеемъ. „Негкое-ли дѣло!“ думалъ онъ иногда про себя, „съ губернаторомъ говорить, прямо въ глаза ему смотрить.... вотъ-те Христосъ,—такъ и смотрить!“

Онъ удивлялся ему до недоумѣнія, до изнеможенія душевыхъ силъ, почиталъ его человѣкомъ необыкновеннымъ, умнымъ, ученымъ. И то сказать, какъ ни было худо воспитаніе Чертопханова, все-же, въ сравненіи съ воспитаніемъ Тихона оно могло показаться блестящимъ. Чертопхановъ, правда, по русски читалъ мало, по французски понималъ плохо, до того плохо, что однажды на вопросъ гувернера изъ швейцарцевъ; „Vous parlez français, Monsieur?“ отвѣчалъ: жэ не разумѣю, и подумавъ немногоъ, прибавилъ: па;— но все-таки онъ помнилъ, чтобы былъ на свѣтѣ Вольтеръ, престойный сочинитель и что Фридрихъ Великій, прусскій король на военномъ поприщѣ тоже отличался. Изъ русскихъ писателей уважалъ онъ Державина, а любилъ Марлинскаго и лучшаго кабеля прозвалъ Аммалатъ-Бекомъ....

Нѣсколько дней спустя послѣ первой моей встрѣчи съ обоими пріятелями, отправился я въ сельцо Безсоново къ къ Пантелею Еремѣичу. Издали виднѣлся небольшой его домикъ; онъ торчалъ на голомъ мѣстѣ, въ полуверстѣ отъ деревни, какъ говорится, „на-юру“, словно ястребъ на пашнѣ.

ч. 1.

29

450

Вся усадьба Чертопханова состояла изъ четырехъ ветхихъ срубовъ разной величины, а именно: изъ флигеля, конюшни, сарая и бани. Каждый срубъ сидѣлъ отдѣльно, самъ по себѣ: ни забора кругомъ, ни воротъ не замѣчалось. Кучеръ мой остановился въ недоумѣніи у полусгнившаго и засоренного колодца. Возлѣ сарая нѣсколько худыхъ и взъерошенныхъ борзыхъ щенковъ терзали дохлую лошадь, вѣроятно, Орбассана; одинъ изъ нихъ поднялъ было окровавленную морду, полаялъ торопливо и снова принялся гладать обнаженныя ребра. Подлѣ лошади стоялъ малый лѣтъ семнадцати, съ пухлымъ и желтымъ лицомъ, одѣтый, казачкомъ и босоногій: онъ съ важностью посматривалъ на собакъ, порученныхъ его надзору, и изрѣдка постегивалъ арапникомъ самыхъ алчныхъ.

— Дома баринъ? спросилъ я.

— А Господь его знаетъ! отвѣчалъ малый. — Постучитесь.

Я соскочилъ съ дрожекъ и подошелъ къ крыльцу флигеля.

Жилище господина Чертопханова являло видъ весьма пещальный: бревна почернѣли и высунулись впередъ „брюхомъ“, труба обваливалась, углы подопрѣли и покачнулись, небольшія тускло-сизыя окошечки невыразимо кисло поглядывали изъ-подъ косматой, нахлобученной крыши: у иныхъ старухъ-потаскушекъ бываютъ такія глаза. Я постучался; никто не откликнулся. Однако мнѣ за дверью слышались рѣзко произносимыя слова:

— Азъ, буки, вѣди; да ну-же, дуракъ, говорилъ сиплый голосъ: — азъ, буки, вѣди, глаголь.... да нѣтъ! глаголь, добро, есть! есть!.... Ну, же, дуракъ!

Я постучался въ другой разъ.

Тотъ же голосъ закричалъ: — Войди, — кто тамъ....

Я вошелъ въ пустую маленькую переднюю и сквозь растворенную дверь увидалъ самаго Чертопханова. Въ засаленномъ бухарскомъ халатѣ, широкихъ шароварахъ и красной ермолкѣ сидѣлъ онъ на стулѣ; одной рукой стискивалъ онъ молодому пуделю морду, а въ другой держалъ кусокъ хлѣба надъ самымъ его носомъ.

451

— А! проговорил онъ съ достоинствомъ и не трогаясь съ мѣста: — очень радъ вашему посѣщенью. Милости прошу садиться. А я вотъ съ Вензоромъ вожусь... Тихонъ Иванычъ, прибавилъ онъ, возвысивъ голосъ: — пожалуй-ка сюда. Гость пріѣхалъ.

— Сейчасъ, сейчасъ, отвѣчалъ изъ сосѣдней комнаты Тихонъ Иванычъ.—Маша, подай галстукъ.

Чертопхановъ снова обратился къ Вензору и положилъ ему кусокъ хлѣба на носъ. Я посмотрѣлъ кругомъ. Въ комнатѣ, кромѣ раздвижнаго, покоробленнаго стола на тринадцати ножкахъ неровной длины, да четырехъ продавленныхъ соломенныхъ стульевъ, не было никакой мебели; давнымъ давно выбѣленныя стѣны, съ синими пятнамивъ видѣ звѣздѣ, во многихъ мѣстахъ облупились; между окнами висѣло разбитое и тусклое зеркальцо въ огромной рамѣ подъ красное дерево. По угламъ стояли чубуки да ружья; съ потолка спускались толстыя и черныя нити паутинъ.

— Азъ, буки, вѣди, глаголь, добро, медленно произносиłъ Чертопхановъ и вдругъ неистово воскликнулъ; — есть! есть! есть!... Экое глупое животное!... есть!

Но злополучный пудель только вздрагивалъ и не рѣшался разинуть ротъ; онъ продолжалъ сидѣть поджавши болѣзненно хвостъ, и, скрививъ морду, уныло моргалъ и щурился, словно говорилъ про себя: извѣстно, воля ваша!

— Да ѳшь, на пиль! повторилъ неугомонный помѣщикъ.

— Вы его запугали, замѣтилъ я.

— Ну, такъ прочь его!

Онъ пихнулъ его ногой. Бѣднякъ поднялся тихо, сронилъ хлѣбъ долой съ носа и пошелъ, словно на цыпочкахъ въ переднюю, глубоко оскорбленный. И дѣйствительно: чужой человѣкъ въ первый разъ пріѣхалъ, а съ нимъ вотъ какъ поступаютъ.

Дверь изъ другой комнаты осторожно скрипнула, и г. Недопюскинъ вошелъ, пріятно раскланиваясь и улыбаясь.

Я всталъ и поклонился:

— Не безпокойтесь, не безпокойтесь, залепеталъ онъ.

29*

452

Мы усѣлись. Чертопхановъ вышелъ въ сосѣднюю комнату.

— Давно вы пожаловали въ наши палестины? заговорилъ Недопюскинъ мягкимъ голосомъ, осторожно кашлянувъ въ руку и, для приличьи, подержавъ пальцы передъ губами.

— Другой мѣсяцъ пошелъ.

— Вотъ какъ-съ.

Мы молчали.

— Пріятная нонеча стоитъ погода, продолжалъ Недопюскинъ и съ благодарностію посмотрѣлъ на меня, какъ будто бы погода отъ меня зависѣла: — хлѣбъ, можно сказать, удивительные.

Я наклонилъ голову въ знакъ согласія. Мы опять молчали.

— Пантелей Еремѣпчъ вчера двухъ русаковъ изволили затравить, не безъ усилія заговорилъ Недопюскинъ, явно желавшій оживить разговоръ: — да-съ, пребольшихъ-съ русаковъ-съ.

— Хорошія у г. Чертопханова собак?

— Преудивительныя-съ! съ удовольствіемъ возразилъ Недопюскинъ: — можно сказать первыя по губерніи. (Онъ подвинулся ко мнѣ). Да что-съ! Пантелей Еремѣпчъ такой человѣкъ! Что только пожелаетъ, вотъ что только вздумаетъ — глядишь, ужь и готово, все ужь такъ и кипитъ-съ. Пантелей Еремѣпчѣ, скажу вамъ....

Чертопхановъ вошелъ въ комнату. Недопюскинъ усмѣхнулся, умолкъ и показалъ мнѣ на него глазами, какъ-бы желая сказать: вотъ вы сами убѣдитесь. Мы пустились толковать объ охотѣ.

— Хотите, я вамъ покажу свою свору? спросилъ меня Чертопхановъ и, не дождавшись отвѣта, позвалъ Карпа.

Вошелъ дюжій парень въ нанковомъ кафтанѣ зеленаго цвѣта съ голубымъ воротникомъ и ливрейными пуговицами.

— Прикажи Єомкѣ, отрывпсто проговорилъ Чертопхановъ: — привести Аммалата и Сайгу, да въ порядкѣ, понимаешь?

453

Карпъ улыбнулся во весь ротъ, издалъ неопредѣленный
эвукъ и вышелъ. Явился Өомка, причесанный, затянутый,
въ сапогахъ и съ собаками. Я, ради приличія, полюбовался
глупыми животными (борзыя всѣ чрезвычайно глупы). Чер-
топхановъ поплевалъ Аммалату въ самыя ноздри, что, впро-
чемъ, повидимому, не доставило этому псу ни малѣйшаго
удовольствія. Недопюскинъ также сзади поласкалъ Амма-
лата. Мы опять принялись болтать. Чертопхановъ понем-
ногу смягчился совершенно, пересталъ пѣтушиться и фыр-
кать; выраженье лица его измѣнилось. Онъ глянулъ на меня
и на Недопюскина....

— Э! воскликнулъ онъ вдругъ: — что ей тамъ сидѣть одной?
Маша! а, Маша! поди-ка сюда.

Кто-то зашевелился въ сосѣдней комнатѣ, но отвѣта не
было.

— Ма-а-ша, ласково повторилъ Чертопхановъ: — поди сюда.
Ничего, не бойся.

Дверь тихонько растворилась, и я увидалъ женщину лѣтъ
двадцати, высокую и стройную, съ цыганскимъ смуглымъ
лицомъ, изжелта-карими глазами и черною какъ смоль косою
большіе бѣлые зубы такъ и сверкали изъ подъ полныхъ и
красныхъ губъ. На ней было бѣлое платье; голубая шаль,
заколотая у самаго горла золотой булавкой, прикрывала до
половины ея тонкія, породистыя руки. Она шагнула раза
два съ застѣнчивой неловкостью дикарки, остановилась и
потупилась.

— Вотъ рекомендую, промолвилъ Пантелей Еремѣчъ: —
жена не жена, а почитай что жена.

Маша слегка вспыхнула и съ замѣшательствомъ улыб-
нулась. Я поклонился ей пониже. Очень она мнѣ нравилась.
Тоненькій орлиный носъ, съ открытыми полупрозрачными
ноздрями, смѣлый очеркъ высокихъ бровей, блѣдныя, чуть-
чуть впалыя щеки,— всѣ черты ея лица выражали свое-
нравную страсть и беззаботную удаль. Изъ-подъ закручен-
ной косы внизъ по широкой шеѣ шли двѣ прядки блестящихъ
волосиковъ—признакъ крови и силы.

Она подошла къ окну и сѣла. Я не хотѣлъ увеличить ея

454

смущенья и заговорилъ съ Чертопхановымъ. Маша легонько повернула голову и начала изъ-подлобья на меня поглядывать, украдкой, дико, быстро. Взоръ ея такъ и мелькалъ, словно змѣиное жало. Недопюскинъ подсѣлъ къ ней и шепнулъ ей что-то на ухо. Она опять улыбнулась. Улыбаясь, она слегка морщила носъ и приподнимала верхнюю губу, что придавало ея лицу не то кошачье, не то львиное выраженіе....

— О, да ты „не тронь меня“, подумалъ я, въ свою очередь украдкой посматривая на ея гибкій станъ, впалую грудь и угловатыя, проворныя двишенія.

— А чтò, Маша, спросилъ Чертопхановъ:—надобно-бы гостя чѣмъ-нибудь и поподчивать, а?

— У насъ есть варенье, отвѣчала она.

— Ну, подай сюда варенье, да ужъ и водку кстати. Да послушай, Маша, закричалъ онъ ей вслѣдъ:—принеси тоже гитару.

— Для чего гитару? я пѣть не стану.

— Отчего?

— Не хочется.

— Э, пустяки, захочется, коли....

— Что спросила Маша, быстро наморщивъ брови.

— Коли попросятъ, договорилъ Чертопхановъ не безъ смущенія,

— А!

Она вышла, скоро вернулась съ вареньемъ и водкой, и опять сѣла у окна. На лбу ея еще виднѣлась морщинка; объ брови поднимались и опускались, какъ усиги у осы.... Замѣтили ли вы, читатель, какое злое лицо у осы? Ну, подумалъ я, быть грозѣ. Разговоръ не клеился. Недопюскинъ притихъ совершенно и напряженно улыбался; Чертопхановъ пыхтѣхъ, краснѣлъ и выпучивалъ глаза: я уже собирался уѣхать.... Маша вдругъ приподнялась, разомъ отворила окно, высунула голову и съ сердцемъ закричала проходившей бабѣ: „Аксинья!“ Баба вздрогнула, хотѣла-было повернуться, да посколькулась и тяжко шлепнулась на земь. Маша опрокинулась назадъ и звонко захохотала; Чертопхановъ

455

тоже засмѣялся, Недопюскинъ запищалъ отъ восторга. Мы
всѣ встрепенулись. Гроза разразилась одной молніей... воз-
духъ очистился.

Полчаса спустя, насъ-бы никто не узналъ: мы болтали и
шалили, какъ дѣти. Маша рѣзвилась пуще всѣхъ,—Чер-
топхановъ такъ и пожиралъ ее глазами. Лицо у ней побрѣ-
днѣло, ноздри разширились, взоръ запылалъ и потемнѣлъ
въ одно и тоже время. Дикарка разыгралась. Недопюскинъ
ковылялъ за ней на своихъ толстыхъ и короткихъ ножкахъ,
какъ селезень за уткой. Даже Вензоръ выползъ изъ-подъ
прилавка въ передней, постоялъ на порогѣ, поглядѣлъ на
насъ и вдругъ принялся прыгать и лаять. Маша выпорх-
нула въ другую комнату, принесла гитару, сбросила шаль
съ плечь долой, проворно сѣла, подняла голову и запѣла
цыганскую пѣсню. Ея голосъ звенѣлъ и дрожалъ какъ над-
треснутый стеклянный колокольчикъ, вспыхивалъ и зами-
ралъ.... Любо и жутко становилось на сердцѣ.—„Ай жги го-
вори!...“ Чертопхановъ пустился въ плясъ. Недопюскинъ
затопалъ и засѣмнилъ ногами. Машу всю поводило, какъ
бересту на огнѣ: тонкіе пальцы рѣзво бѣгали по гитарѣ,
смуглое горло медленно приподнималось подъ двойнымъ ян-
тарнымъ ожерельемъ. То вдругъ она умолкала, опускалась
въ изнеможеньи, словно неохотно щипала струны, и Чертоп-
хановъ останавливался, только плечикомъ подергивалъ да
на мѣстѣ переминался, а Недопюскинъ покачивалъ головой,
какъ фарфоровый китаецъ;—то снова заливалась она какъ
безумная, выпрямливала станъ и выставляла грудь, и
Чертопхановъ опять присѣдалъ до земли, подскакивалъ подъ
самый потолокъ; вертѣлся юлой, вскрикивалъ: „живо!“....

— Живо, живо, живо, живо, скороговоркой подхватывалъ
Недопюскинъ.

Поздно вечеромъ уѣхалъ я изъ Безсонова....

КОНЕЦЪ ЧЕРТОПХАНОВА.

I.

Года два спустя послѣ моего посѣщенія у Пантелея Еремѣча начались его бѣдствія—именно бѣдствія. Неудовольствія, неудачи и даже несчастія случались съ нимъ и до того времени, но онъ не обращалъ на нихъ вниманія и „царствоваль“ попрежнему. Первое бѣдствіе, поразившее его, было для него самое чувствительное: Маша разсталась съ нимъ.

Чтò заставило ее покинуть его кровь, съ которымъ она,
казалось, такъ хорошо свыклась—сказать трудно. Чертоп-
хановъ до конца дней своихъ держался того убѣжденія, что
виною Машиной измѣны былъ нѣкій молодой сосѣдъ, отстав-
ной уланскій ротмистръ, по прозвищу Яффъ, который, по
словамъ Пантелея Еремѣча, только тѣмъ и бралъ, что без-
прерывно крутилъ усы, чрезвычайно сильно помадился и
значительно хмыкалъ; но полагать надо, тутъ скорѣе воз-
дѣйствовала бродячая цыганская кровь, которая текла въ
жилахъ Маши. Какъ бы то ни было, только въ одинъ пре-
красный лѣтній вечеръ, Маша, завязавъ кое-какія тряпки
въ небольшой узелокъ, отправилась вонъ изъ Чертопханов-
скаго дома.

457

Она передъ тѣмъ просидѣла дня три въ уголку, скорчившись и прижавшись къ стѣнкѣ, какъ раненная лисица — и хоть бы слово кому промолвила — всё только глазами поводила да задумывалась, да подрыгивала бровями, да слегка зубы скалила, да руками перебирала, словно куталась. Этакой „стихъ“ и прежде на неё находилъ, но никогда долго не продолжался; Чертопхановъ это зналъ — а потому и самъ не безпокоился и ея не беспокоилъ. Но когда, вернувшись съ пасрнаго двора, гдѣ, по словамъ его довѣзжачаго, послѣднія двѣ гончія „окачѣ рились“ — онъ встрѣтилъ служанку, которая трепетнымъ голосомъ доложила ему, что Маріямолъ Акинөіевна велѣли имъ кланяться, велѣли сказать, что желаютъ имъ всего хорошаго, а ужъ больше къ нимъ не вернутся, — Чертопхановъ, покружившись раза два на мѣстѣ и издавъ хриплое рычаніе, тотчасъ бросился всѣдь за бѣглянкой—да кстати захватилъ съ собой пистолетъ.

Онъ нагналъ её въ двухъ верстахъ отъ своего дома, возлѣ березовой рощицы, на большой дорогѣ въ уѣздный городъ. Солице стояло низко надъ небосклономъ — и всё кругомъ внезапно побагровѣло: деревья, травы и земля.

— Къ Яфту! къ Яфту! простоналъ Чертопхановъ, какъ только завидѣлъ Машу,—къ Яфту! повторилъ онъ, подбѣгая къ ней и чуть не спотыкаясь на каждомъ шагѣ.

Маша остановилась и обернулась къ нему лицомъ. Она стояла спиною къ свѣту — и казалась вся черная, словно изъ темнаго дерева вырѣзанная. Одни бѣлки глазъ выдѣлялись серебряными миндалинами, а сами глаза—зрачки—еще болѣе потемнѣли.

Она бросила свой узелокъ въ сторону и скрестила руки.

— Къ Яфту отправилась, негодница! повторилъ Чертопхановъ и хотѣлъ-было схватить её за плечо—но, встрѣченный ея взглядомъ, опѣшилъ и замялся на мѣстѣ.

— Не къ г. Яфту я пошла, Пантелей Еремѣчъ, отвѣтила Маша ровно и тихо; а только съ вами я уже больше жить не могу.

— Какъ не можешь жить? Это отчего? Я развѣ чѣмъ тебя обидѣлъ? Маша покачала головою. — Не обидѣли вы меня

458

ничъмъ, Пантелей Еремѣчъ, а только стосковалась я у васъ.... За прошлое спасибо, а остаться не могу—нѣтъ!

Чертопхановъ изумился; онъ даже руками себя по ляшкамъ хлопнулъ и подпрыгнулъ.

— Какъ же это такъ? Жила, жила, кромѣ удовольствія п спокойствія ничего не видала — и вдругъ: стосковалась! Семъ-молъ, брошу я его! Взяла, платокъ на голову накпнула — да и пошла. Всякое уваженіе получала не хуже барыни....

— Этого мнѣ хоть бы и не надо, перебила Маша.

— Какъ не надо? Изъ цыганки-проходимицы въ барыни попала—да: не надо? Какъ не надо, Хамово ты отродье? Развѣ этому можно повѣрить? Тутъ измѣна кроется, измѣна!

Онъ опять зашипѣлъ.

— Никакой измѣны у меня въ мысляхъ нѣту и не было, проговорила Маша своимъ пѣвучимъ и чёткимъ голосомъ; а я ужъ вамъ сказывала: тоска меня взяла.

— Маша! воскликнулъ Чертопхановъ и ударилъ себя въ грудь кулакомъ, ну перестань, полно, помучила... ну довольно! Ей-Богу же! подумай только, чтò Тиша скажетъ; ты бы хоть его пожалѣла!

— Тихону Ивановичу поклонитесь отъ меня и скажите ему.... Чертопхановъ взмахнулъ руками.—Да нѣтъ, врешь же—не уйдешь! Не дождется тебя твой! Яффъ!

— Господинъ Яффъ, начала-было Маша....

— Какой онъ гас-па-динъ Яффъ, передразнилъ её Чертопхановъ. Онъ самый, какъ есть, выжига, пройдоха—и рожа у него какъ у обезьяны!

Цѣлыхъ полчаса бился Чертопхановъ съ Машей. Онъ то подходилъ къ ней близко, то отскакивалъ, то замахивался на неё, то кланялся ей въ поясъ, плакалъ, бранился.... Не могу, твердила Маша: грустно мнѣ таково.... Тоска замучитъ. Понемногу ея лицо приняло такое равнодушное, почти сонливое выраженіе, что Чертопхановъ спросилъ её, ужъ не опоили ли её дурманомъ?

— Тоска, проговорила она въ десятый разъ.

459

— А ну какъ я тебя убью? крикнулъ онъ вдругъ и выхватилъ пистолетъ изъ кармана.

Маша улыбнулась; ея лицо оживилось.

— Чтожъ? убейте, Пантелей Еремѣчъ; въ вашей волѣ; а вернуться я не вернусь.

— Не вернешься? Чертопхановъ взвелъ курокъ.

— Не вернусь, голубчикъ. Ни въ жизнь не вернусь. Слово моё крѣпко.

Чертопхановъ внезапно сунулъ ей пистолетъ въ руку и присѣлъ на землю.

— Ну такъ убей ты меня! безъ тебя я жить не желаю. Опостылѣлъ я тебя — и всё мнѣ стало постыло.

Маша нагнулась, подняла свой узелокъ, положила пистолетъ на траву, дуломъ прочь отъ Чертопханова и пододвинулась къ нему.

— Эхъ, голубчикъ, чего ты убиваешься? Али нашихъ сестеръ цыганокъ не вѣдаешь? Нравъ нашъ таковъ, обычай. Коли завелась тоска-разлучница, отываетъ душеньку во чужу-дальню сторонушку — гдѣ ужъ тутъ оставаться? Ты Машу свою помни — другой такой подруги тебя не найти — и я тебя не забуду, сокола моего; — а жизнь наша съ тобой кончена!

— Я тебя любилъ, Маша, проборматалъ Чертопхановъ въ пальцы, которыми онъ охватилъ лицо....

— И я васъ любила, дружочекъ Пантелей Еремѣчъ!

— Я тебя любилъ, я люблю тебя безъ ума, безъ памяти — и какъ подумаю я теперь, что ты этакъ, ни съ того ни съ сего, здорово-живешь, меня покидаешь да по свѣту скитаться станешь — ну и представляется мнѣ, что не будь я голякъ горемычный, не бросила ты бы меня!

На эти слова Маша только усмѣхнулась.

— А ещё безсеребренницей меня звалъ! промолвила она и съ размаху ударила Чертопханова по плечу.

Онъ вскочилъ на ноги.

— Ну хоть денегъ у меня возьми — а то какъ же такъ безъ гроша? Но лучше всего: убей ты меня! Сказываю я тебя толкомъ; убей ты меня за-разъ!

460

Маша опять головою покачала. — Убить тебя? А въ Сибирь-то, голубчикъ, за что ссылаютъ?

Чертопхановъ дрогнулъ. — Такъ ты только изъ-за этого, изъ-за страха каторги....

Онъ опять повалился на траву.

Маша молча постояла надъ нимъ. — Жаль мнѣ тебя, Пан-телей Еремѣччѣ, сказала она со вздохомъ; — человѣкъ ты хорошій.... а дѣлать нечего: прощай!

Она повернулась прочь и шагнула раза два. Ночь уже наступила и отовсюду наплывали тусклыя тѣни. Чертопхановъ проворно поднялся и схватилъ Машу сзади за оба локтя.

— Такъ ты уходишь, змѣя? Къ Яффи!

— Прощай! выразительно и рѣзко повторила Маша, вырвалась и пошла.

Чертопхановъ посмотрѣлъ ей вслѣдъ, подобѣжалъ къ мѣсту, гдѣ лежалъ пистолетъ, схватилъ его, прицѣлился, выстрѣлилъ.... Но прежде чѣмъ пожать пружинку курка, онъ дернулъ рукою кверху: пуля прожужала надъ головою Маши. Она на ходу посмотрѣла на него черезъ плечо — и отправилась дальше, въ развалочку, словно дразня его.

Онъ закрылъ лицо—и бросился бѣжать....

Но онъ не отбѣжалъ еще пятидесятіи шаговъ, какъ вдругъ остановился, словно вкопанный. Знакомый, слишкомъ знакомый голосъ долетѣлъ до него. Маша пѣла. „Вѣкъ юной, прелестный“ — пѣла она; каждый звукъ такъ и разстилался въ вечернемъ воздухѣ — жалобно и знойно. Чертопхановъ приникъ ухомъ. Голосъ уходилъ да уходилъ; то замиралъ, то опять набѣгалъ чуть слышной, но всё еще жгучей струйкой....

— Это мнѣ она въ пику, подумалъ Чертопхановъ; но тутъ же простоналъ: охъ, нѣтъ! это она со мной прощается навѣки—и залился слезами.

На слѣдующій день онъ явился въ квартиру г-на Яффи, который, какъ истый свѣтскій человѣкъ, не жалуя деревен-

461

скаго одиночества, поселился въ уѣздномъ городѣ, „обли-
же къ барышнямъ“, какъ онъ выражался. Чертопхановъ не
засталъ Яффа: онъ, по словамъ каммердинера, наканунѣ
уѣхалъ въ Москву.

— Такъ и есть! яростно воскликнулъ Чертопхановъ; у
нихъ стачка была; она съ нимъ бѣжала.... но постой!

Онъ ворвался въ кабинетъ молодого ротмистра, несмотря
на сопротивленіе каммердинера. Въ кабинетѣ надъ диваномъ
висѣлъ портретъ хозяина въ уланскомъ мундирѣ, писан-
ный масляными красками. — А, вотъ гдѣ ты, обезьяна без-
хвостая! прогремѣлъ Чертопхановъ, вскочилъ на диванъ—
и, ударивъ кулакомъ по натянутому холсту, пробилъ въ
нёмъ большую дыру.

— Скажи твоему бездѣльнику барину, обратился онъ къ
каммердинеру, что за неимѣньемъ его собственной гнусной
рожи, дворянинъ Чертопхановъ изуродовалъ его писанную;
и коли онъ желаетъ отъ меня удовлетворенья, онъ знаетъ
гдѣ найти дворянина Чертопханова! — А то я самъ его
найду! На днѣ моря сыщу подлую обезьяну!

Сказавъ эти слова, Чертопхановъ соскочилъ съ дивана и
торжественно удалился.

Но ротмистръ Яффъ никакого удовлетворенія отъ него не
потребовалъ — онъ даже не встрѣтился нигдѣ съ нимъ — и.
Чертопхановъ не думалъ отыскивать своего врага, и ника-
кой исторіи у нихъ не вышло. Сама Маша скоро послѣ того
пропала безъ вѣсти. Чертопхановъ зàпилъ-было; однако
„чувствовался“. Но тутъ постигло его второе бѣдствіе.

II.

А именно: закадычный его пріятель Тихонъ Ивановичъ
Недопюскинъ скончался. Года за два до кончины, здоровье
стало измѣнять ему: онъ началъ страдать одышкой, без-
престанно засыпалъ, и, проснувшись, не скоро могъ прид-
ти въ себя: уѣздный врачъ увѣрялъ, что это съ нимъ про-
исходили „ударники“. Въ теченіи трехъ дней, предшество-

462

вавшихъ удаленію Маши, этихъ трехъ дней, когда она „за-
тосковала“, Недопюскинъ пролежалъ у себя въ Безселен-
дѣвкѣ: онъ сильно простудился. Тѣмъ неожиданнѣе пора-
зилъ его поступокъ Маши: онъ поразилъ его едва ли не
глубже, чѣмъ самого Чертопханова. По кротости и робости
своего нрава, онъ, кромѣ самаго нѣжнаго сожалѣнія о сво-
емъ пріятелѣ, да болѣзненнаго недоумѣнія, ничего не вы-
казалъ... но все въ немъ лопнуло и опустилось. „Вынула
она изъ меня душу“, шепталъ онъ самому себѣ, сидя на
своемъ любимомъ клеенчатомъ диванчикѣ и вертя пальцемъ
около пальца. Даже когда Чертопхановъ справился, онъ,
Недопюскинъ, не справился — и продолжалъ чувствовать,
что „пусто у него внутри“. — „Вотъ тутъ“, говаривалъ онъ,
показывая на середину груди, повыше желудка. Такимъ об-
разомъ протянулъ онъ до зимы. Отъ первыхъ морозовъ его
одышкѣ полегчило, но за то посѣтилъ его уже не ударчикъ,
а ударъ настоящій. Онъ не тотчасъ лишился памяти; онъ
могъ еще признать Чертопханова и даже на отчаянное вос-
клицаніе своего друга: „что-молѣ, какъ это ты, Тиша, безъ
моего разрѣшенія оставляешь меня, не хуже Маши?“ — от-
вѣтилъ коснѣющимъ языкомъ: „А я П...а...сей Е...е...ѣичь,
се...да адъ васъ су...ша...ся“. Это однако не помѣшало ему
умереть въ тотъ же день, не дождавшись уѣзднаго врача,
которому, при видѣ его едва остывшаго тѣла, осталось толь-
ко, съ грустнымъ сознаньемъ бренности всего земного, по-
требовать „водочки съ балычкомъ“. Имѣніе свое Тихонъ
Ивановичъ завѣщалъ, какъ и слѣдовало ожидать, своему
почтеннѣйшему благодѣтелю и великодушному покровите-
лю, „Пантелею Еремѣичу Чертопханову“; но почтеннѣйше-
му благодѣтелю оно большой пользы не принесло, ибо въ
скорости было продано съ публичнаго торга — частью для
того, чтобы покрыть издержки надгробнаго монумента, ста-
туи, которую Чертопхановъ—(а въ немъ, видно, отозвалась
отцовская жилка!) — вздало возвигнуть надъ прахомъ
своего пріятеля. Статую эту, долженствовавшую предста-
вить молящагося ангела, онъ выписалъ изъ Москвы; но от-
рекомендованный ему комиссіонеръ, сообразивъ, что въ

463

провинціи знатоки скульптуры встрѣчаются рѣдко, вмѣсто
ангела прислалъ ему богиню Флору, много лѣтъ украшав-
шую одинъ изъ заброшенныхъ подмосковныхъ садовъ Ека-
терининскаго времени—благо эта статуя, весьма впрочемъ
изящная, во вкусѣ рококо, съ пухлыми ручками, взбитыми
пуклями, гирляндой розъ на обнаженной груди и изогну-
тымъ станомъ, досталась ему, комиссіонеру, даромъ. Такъ
и до сихъ поръ стоитъ миовологическая богиня, граціозно
приподнявъ одну ножку, надъ могилой Тихона Ивановича,
и съ истинно-помпадурской ужимкой посматриваетъ на раз-
гулпвающихъ вокругъ нея телять и овецъ, этихъ неизмѣн-
ныхъ посѣтителей нашихъ сельскихъ кладбищъ.

III.

Лишившись своего вѣрнаго друга, Чертопхановъ опять
запилъ, и на этотъ разъ уже гораздо посерьезнѣе. Дѣла его
вовсе подъ-гору пошли. Охотиться стало не на что, послѣд-
нія денежки перевелись, послѣдніе людишки поразбѣжались.
Одиночество для Пантелея Еремѣча наступило совершен-
ное: не съ кѣмъ было слово перемолвить, не то, что душу
отвести. Одна лишь гордость въ немъ не умалилась. Напро-
тивъ: чѣмъ хуже становились его обстоятельства, тѣмъ над-
меннѣе и высокомѣрнѣе и неприступнѣе становился онъ
самъ. Онъ совсемъ одичалъ подъ-конецъ. Одна утѣха, одна
радость осталась у него: удивительный верховой конь, сѣ-
рой масти, донской породы, прозваный имъ Малекъ-Аде-
лемъ, дѣйствительно замѣчательное животное.

Достался ему этотъ конь слѣдующимъ образомъ:

Проѣзжая однажды верхомъ по сосѣдней деревнѣ, Чер-
топхановъ услыхалъ мужчій гамъ и крикъ толпы около
кабака. Посреди этой толпы, на одномъ и томъ же мѣстѣ,
безпрестанно поднимались и опускались дюжія руки.

— Что тамъ такое происходить? спросилъ онъ свойствен-
нымъ ему начальственнымъ тономъ у старой бабы, стояв-
шей у порога своей избы.

464

Опершись о притолку и какъ бы дремля, посматривала
баба въ направленіи кабака. Бѣлоголовый мальчишка въ
ситцевой рубашкѣ, съ кипариснымъ кресткомъ на голой
грудкѣ, сидѣлъ, растопыря ножки и сжавъ кулачонки, меж-
ду ея лаптями: цыпленокъ тутъ же долбилъ задеревенѣлую
корку ржаного хлѣба.

— А Господь вѣдаетъ, батюшка, отвѣчала старуха—и,
наклонившись впередъ, положила свою сморщенную, тем-
ную руку на голову мальчишки: — слышно, наши ребята
жида бьютъ.

— Какъ жида? какого жида?

— А Господь его вѣдаетъ, батюшка. Проявился у насъ
жидъ какой-то; и отколѣ его принесло—кто его знаетъ? Ва-
ся, иди, сударикъ, къ мамѣ: кшъ, кшъ, посудный!

Баба спугнула цыпленка, а Вася ухватился за ея па-
неву.

— Такъ вотъ его и бьютъ, сударь ты мой.

— Какъ бьютъ? за что?

— А не знаю, батюшка. Стало, за дѣло. Да и какъ не
бить? Вѣдь онъ, батюшка, Хрписта распялъ!

Чертопхановъ гикнулъ, вытянулъ лошадь нагайкой по
шеѣ, помчался прямо на толпу—и ворвавшись въ нее, на-
чалъ той же самой нагайкой безъ разбору лупить мужи-
ковъ направо и налѣво, приговаривая прерывистымъ голо-
сомъ:—Само... управство! Само... у... правство! Законъ дол-
женъ наказывать — а не част... ны... я ли... ца! Законъ! За-
конъ!! За... ко... онъ!!!

Двухъ минутъ не прошло, какъ уже вся толпа отхлыну-
ла въ разныя стороны—и на землѣ, передъ дверью кабака,
оказалось небольшое, худощавое, черномазое существо въ
нанковомъ кафтанѣ, растрепанное и истерзанное... Блѣдное
лицо, закатившіеся глаза, раскрытый ротъ... Что это? за-
мираніе ужаса или уже самая смерть?

— Это вы зачѣмъ жида убили? громогласно воскликнулъ
Чертопхановъ, грозно потрясая нагайкой.

Толпа слабо загудѣла въ отвѣтъ. Иной мужикъ держался
за плечо, другой за бокъ, третій за носъ.

465

„Здоровъ драться-то!“ послышалось въ заднихъ рядахъ.

„Съ нагайкой-то! этакъ-то всякій!“ промолвилъ другой голосъ.

— Жида зачѣмъ убили? спрашиваю я васъ, азіаты оглаженные! повторилъ Чертопхановъ.

Но тутъ лежавшее на землѣ существо просорно вскочило на ноги, и забѣжавъ за Чертопханова, судорожно ухватилось за край его сѣдла.

Дружный хохотъ грянулъ среди толпы.

„Живучъ!“ послышалось опять въ заднихъ рядахъ. — „Та же кошка“!

— Васе высокоблагоуродіе, заступтесь, спасите, лепеталъ между тѣмъ несчастный жидъ, всею грудью прижимаясь къ ногѣ Чертопханова: — а то они убьютъ, убьютъ меня, васе высокоблагоуродіе!

— За что они тебя? спросилъ Чертопхановъ.

— Да ей зе Богу не могу сказать! — Тутъ вотъ у нихъ скотинка помирать стала... такъ они и подозрѣваютъ... а я зе...

— Ну! Это мы разберемъ послѣ! перебилъ Чертопхановъ — а теперь ты держись за сѣдло да ступай за мною. — А вы! прибавилъ онъ, обернувшись къ толпѣ — вы знаете меня? — Я помѣщикъ Пантелей Чертопхановъ, живу въ сельцѣ Безсоновѣ, — пу и значитъ, жалуйтесь на меня, когда заблагоразсудится—да и на жида кстати!

— Зачѣмъ жаловаться? проговорилъ съ низкимъ поклономъ сѣдобородый, степенный мужикъ, ни дать ни взять древній патріархъ. — (Жида онъ впрочемъ тузилъ не хуже другихъ). — Мы, батюшка Пантелей Еремѣнчъ, твою милость знаемъ хорошо; много твоей милостью довольны, что поучилъ насъ!

— Зачѣмъ жаловаться! подхватили другіе; —а съ нехриста того мы свое возьмемъ! Онъ отъ насъ не уйдетъ! — Мы его, значитъ, какъ зайца въ полѣ...

Чертопхановъ повелъ усами, фыркнулъ — и поѣхалъ шагомъ къ себѣ въ деревню, сопровождаемый жидомъ,

ч. 1.

30

466

котораго онъ освободилъ такимъ же образомъ отъ его
притѣснителей, какъ нѣкогда освободилъ Тихона Недопю-
скина.

IV.

Нѣсколько дней спустя, единственный уцѣлѣвший у Чер-
топханова казачокъ доложилъ ему, что къ нему прибылъ
какой-то верховой и желаетъ поговорить сънимъ. Чертопха-
новъ вышелъ на крыльцо и увидалъ своего знакомаго жид-
ка, верхомъ на прекрасномъ донскомъ конѣ, неподвижно и
гордо стоявшемъ посреди двора. — На жидкѣ не было шапки:
онъ держалъ ее подъ мышкой, ноги онъ вдѣлъ не въ самыя
стремена, а въ ремни стремянъ; разорванныя полы его каф-
тана висѣли съ общихъ сторонъ сѣдла. Увидавъ Чертопха-
нова, онъ зачмокалъ губами, и локтями задергалъ, и ногами
заболталъ. Но Чертопхановъ не только не отвѣчалъ на его
привѣтъ, а даже разсердился; такъ весь и вспыхнулъ вдругъ:
паршивый жидъ смѣетъ сидѣть на такой прекрасной лоша-
ди... какое неприличіе!

— Эй ты, эөюпская рожа! закричалъ онъ — сейчасъ слѣ-
зай, если не хочешь, чтобы тебя стащили! Въ грязь!

Жидъ немедленно повиновался, свалился мѣшкомъ съ сѣд-
ла — и, придерживая одной рукою поводъ, улыбаясь и кла-
няваясь, подвинулся къ Чертопханову.

— Чего тобѣ? съ достоинствомъ спросилъ Пантелей Ере-
мѣнчѣ.

— Васе благородіе, извольте посмотрѣть, каковъ конѣкъ?
промолвилъ жидъ, не переставая кланяться.

— Н...да... лошадь добрая. Ты откуда ее досталъ? Укралъ,
должно быть?

— Какъ зе мозно, васе благородіе! — Я цестный видъ, я
не укралъ, а для васего благородія досталъ, точно! И узъ
старался я, старался! За то и конь! Такого коня по всему
Дону другого найти никакъ невозмозно: — Посмотрите, васе
благородіе, что это за конь такой! Вотъ позалуйте, сюда! —

467

Тпру... тпру... повернись, стань зе бокомъ! — А мы сѣдло снимемъ.—Каковъ! Васе благородіе?

— Лошадь добрая, повторилъ Чертапхановъ съ притворнымъ равнодушіемъ,—а у самого сердце такъ и заколотилось въ груди. Очень ужъ онъ былъ страстный охотникъ до конскаго мяса" и знамъ въ немъ толкъ.

— Да вы, васе благородіе, его погладьте! По сейкѣ его погладьте, хи-хи-хи! Вотъ такъ.

Чертапхановъ, словно нехотя, положилъ руку на шею коня, хлопнулъ по ней раза два, потомъ провелъ пальцами отъ холки по спинѣ и, дойдя до извѣстнаго мѣстечка надъ почками, слегка, по-охотницки, подавилъ это мѣстечко. — Конь немедленно выгнулъ хребетъ, и, оглянувшись искоса на Чертопханова своимъ надменнымъ чорнымъ глазомъ, фукнулъ и переступилъ передними ногами,

Жидъ засмѣялся и въ ладоши слегка захлопалъ.—Хозяина признаетъ, васе благородіе, хозяина!

— Ну, не ври, съ досадой перебилъ Чертопхановъ.—Купить мнѣ у тебя этого коня... не на что, а подарковъ я еще не то, что отъ жида—а отъ самого Господа Бога не принималъ!

— И какъ зе я смѣю вамъ что-нибудь дарить, помилосердуйте! воскликнулъ жидъ;—вы купите, васе благородіе... а денезекъ—я подозду.

Чертопхановъ задумался.

— Ты что возьмешь? промолвилъ онъ наконецъ сквозь зубы.

Жидъ пожалъ плечами.—А что самъ заплатилъ. Двѣсти рублей.

Лошадь стоила вдвое— а, пожалуй, что и втрое противъ этой суммы.

Чертапхановъ отвернулся въ сторону и зѣвнулъ лихорадочно.

— А когда... деньги? спросилъ онъ, насильственно, нахмуривъ брови и не глядя на жида.

— А когда будетъ васему благородію угодно.

Чертопхановъ голову назадъ закинулъ, но глазъ не под-

30*

468

нялъ. — Это не отвѣтъ. Ты говори толкомъ, Иродово племя! — Одолжаться я у тебя стану, что ли?

— Ну сказемъ такъ — поспѣшно проговорилъ жидъ — черезъ шесть мѣсяцевъ... согласны?

Чертопхановъ нпчего не отвѣчалъ.

Жидъ старался заглянуть ему въ глаза. — Согласны? Приказете на конюшню поставить?

— Сѣдло мнѣ не нужно, произнесъ отрывисто Чертопхановъ. — Возьми сѣдло — слышишь?

— Какъе, какъе, возьму, возьму, залепеталъ обрадованный жидъ и взвалилъ сѣдло себѣ на плечо.

— А деньги, продолжалъ Чертопхановъ... черезъ шесть мѣсяцевъ. — И не двѣсти, а двѣсти-пятьдесятъ. Молчать! Двѣсти-пятьдесятъ, говорю тебя! За мною.

Чертопхановъ все не могъ рѣшиться поднять глаза. Никогда такъ сильно въ немъ не страдала гордость. — „Явно что подарокъ“, думалось ему; „изъ благодарности чортъ подносить!“ И обнялъ бы онъ этого жида, и побилъ оби его...

— Васе благородіе, началъ жидъ приободрившись и осклабясь — надобы, по русскому обычаю, изъ полы въ полу...

— Вотъ еще что вздалмѣ? — Еврей... а русскіе обычаи! — Эй! кто тамъ? Возьми лошадь, сведи на конюшню. — Да овса ему засыпь. Я сейчасъ самъ приду, посмотрю. И знай: имя ему — Малекъ-Адель!

Чертопхановъ взобрался-было на крыльцо, но круто повернулъ на каблукахъ, и, подбѣжавъ къ жиду, крѣпко стиснулъ ему руку. — Тотъ наклонился и губы уже протянутъ — но Чертопхановъ отскочилъ назадъ, и промолвивъ въ полголоса: „Никому не сказывай!“ исчезъ за дверью.

V

Съ самаго того дня — главнымъ дѣломъ, главной заботой, радостью въ жизни Чертопханова — сталъ Малекъ-Адель. Онъ полюбилъ его такъ, какъ не любилъ самой Маши, привязался къ нему больше чѣмъ къ Недопюскину. — Да и конь

469

же былъ! Огонь, какъ есть огонь, просто порохъ — а степен-
ство какъ у боярина! — Неутомимый, выносливый, куда хошь
его поверни, безотвѣтный; а прокормить его ничего не стò-
ить: коли нѣтъ ничего другого, землю подъ собой глодаетъ.
Шагомъ идетъ — какъ въ рукахъ несетъ; рысью что въ зыб-
кѣ качаетъ, а поскачетъ, такъ и вѣтру за нимъ не угнать-
ся! Никогда-то онъ не запыхается: потому — отдушинъ много-
го. Ноги — стальныя; чтобы онъ когда спотыкнулся — и въ
поминѣ этого не бывало! — Перескочить ровъ ли, тынъ
ли — это ему ни почему; а ужъ умница какая! На голосъ такъ
и бѣжить, задравши голову; прикажешь ему стоять и самъ
уйдешь — онъ не ворохнется; только-что станешь возра-
щаться, чуть-чуть заржетъ: „здѣсь-молѣ я“. — И ничего-то
онъ не боится: въ самую тémять, въ мятель дорогу сыщетъ;
а чужому ни за что не дастся: зубами загрызетъ! И собака
не суйся къ нему: сейчасъ передней ножкой ее по лбу —
тюкъ! только она и жила. — Съ амбиціей конь: плеткой раз-
вѣ-что для красы надъ нимъ помахивай — а сохрани Богъ
его тронуть! Да что тутъ долго толковать: — сокровище, а
не лошадь!

Примется Чертопхановъ расписывать своего Малекъ-
Аделя — откуда рѣчи берутся! А ужъ какъ онъ его холилъ и
лелѣять! — Шерсть на немъ отливала серебромъ — да не ста-
рымъ, а новымъ, что съ темнымъ глянцемъ; повести по ней
ладонью — тотъ же бархатъ! Сѣдло, чепрачекъ, уздечка —
вся какъ есть сбруя до того была ладно пригнана, въ по-
рядкѣ, вычищена — бери карандашъ и рисуй! Чертопха-
новъ — чего больше? самъ, собственноручно, и чолку запле-
талъ своему любимцу, и гриву и хвостъ мылъ пивомъ и
даже копыта не разъ мазью смазывалъ...

Бывало, сядетъ онъ на Малекъ-Аделя и поѣдетъ — не по
сосѣдямъ — онъ съ ними попрежнему не знался — а черезъ
ихъ поля, мимо усадебъ... Полюбуйтесь-молѣ издали, дура-
ки! А то прослышитъ, что гдѣ-нибудь охота проявилась — въ
отѣзжее поле богатый баринъ собрался, — онъ сейчасъ ту-
да — и гарцуетъ въ отдаленіи, на горизонтѣ, удивляя всѣхъ
зрителей красотой и быстротою своего коня и близко никого

470

къ себѣ не подпуская. Разъ какой-то охотникъ даже погнался за нимъ со всей свитой; видитъ, что уходитъ отъ него Чертопхановъ, и началъ онъ ему кричать изо всей мочи, на всемъ скаку: „Эй, ты! Слушай! Бери, что хочешь за свою лошадь! Тысячи не пожалѣю! Жену отдамъ, дѣтей! Бери послѣднее!“

Чертопхановъ вдругъ осадилъ Малекъ-Аделя. Охотникъ подлетѣлъ къ нему.—Батюшка! кричитъ, говори: чего желательно? Отецъ родной!

— Коли ты царь, промолвилъ съ разстановкой Чертопхановъ (а онъ отъ роду и не слыхивалъ о Шекспирѣ), подай мнѣ все твое царство за моего коня—такъ и того не возьму! Сказалъ, захохоталъ, поднялъ Малекъ-Аделя на дыбы, повернулъ имъ на воздухѣ, на однихъ заднихъ ногахъ, словно волчкомъ или юлою—и маршъ-маршъ! Такъ и засверкалъ по жневью. А охотникъ (князь, говорятъ, былъ богатѣйшій) шапку о-земь—да какъ грянется лицомъ въ шапку! Съ полчаса такъ пролежалъ.

И кáкъ было Чертопханову не дорожить своимъ конемъ? Не по его ли милости оказалось у него снова превосходство несомнѣнное, послѣднее превосходство надъ всѣми его собѣдями?

VI.

Между тѣмъ время шло, срокъ платежа приближался—а у Чертопханова не только двухъсотъ-пятидесятى рублей, не было и пятидесятى. Что было дѣлать, чѣмъ помочь? — „Чтожъ?“ рѣшилъ онъ наконецъ, „коли не смилостивится жидъ, не захочетъ еще подождать—отдамъ я ему домъ и землю— а самъ на коня, куда глаза глядять! Съ голоду умру — а Малекъ-Аделя не отдамъ!“ Волновался онъ очень и даже задумывался; но тутъ судьба—въ первый и въ послѣдній разъ — сжалилась надъ нимъ, улыбнулась ему: какая-то дальная тетка, самое имя которой было неизвѣстно Чертопханову, оставила ему по духовному заѣщанію сумму ог-

471

ромную въ его глазахъ, цѣлыхъ двѣ тысячи рублей! — И
получилъ онъ эти деньги въ самую, какъ говорится, пору:
за день до прібытія жида. Чертопхановъ чуть не обезумѣлъ
отъ радости—но и не подумалъ о водкѣ: съ самаго того дня,
какъ Малекъ-Адель поступилъ къ нему, онъ капли въ ротъ
не бралъ. Онъ побѣжалъ въ конюшню и облобызалъ своего
друга съ общихъ сторонъ морды надъ ноздрями, тамъ гдѣ
кожа такъ нѣжна бываетъ у лошадей.—Теперь ужъ не раз-
станемся! восклицалъ онъ, хлопая Малекъ-Аделя по шеѣ,
подъ расчесанной гривой. Вернувшись домой, онъ отсчи-
талъ и запечаталъ въ пакетъ двѣсти пятьдесятъ рублей.
Потомъ помечталъ, лежа на спинѣ и покуривая трубочку о
томъ, какъ онъ распорядится съ остальными деньгами — а
именно, какихъ онъ раздобудетъ собакъ: настоящихъ ко-
стромскихъ и непремѣнно краснопѣгихъ! Побесѣдовалъ да-
же съ Перфишкой, которому общалъ новый казакинъ съ
желтыми по всѣмъ швамъ басонами—и легъ спать въ бла-
женнѣйшемъ настроеніи духа.

Ему привидѣлся нехорошій сонъ: будто онъ выѣхалъ на
охоту только не на Малекъ-Аделѣ, а на какомъ-то стран-
номъ животномъ въ родѣ верблюда; на встрѣчу ему бѣжитъ
бѣлая-бѣлая какъ снѣгъ лиса... Онъ хочетъ взмахнуть
арапникомъ, хочетъ натравить на нее собакъ — а вмѣсто
арапника у него въ рукахъ мочалка, и лиса бѣгаетъ передъ
нимъ и дразнитъ его языкомъ. Онъ соскакиваетъ съ своего
верблюда, спотыкается, падаетъ... и падаетъ прямо въ ру-
ки жандарму, который зоветъ его къ генералъ-губернатору,
и въ которомъ онъ узнаетъ Яфра...

Чертопхановъ проснулся. Въ комнатѣ было темно; вто-
рые пѣтухи только что пропѣли...

Гдѣ-то, далеко-далеко, проржала лошадь.

Чертопхановъ приподнялъ голову... Еще разъ послыша-
лось тонкое-тонкое ржаніе.

— Это Малекъ-Адель ржетъ! подумалось ему... Это его
ржаніе! Но отчего же такъ далеко? Батюшки мои... Не мо-
жетъ быть...

Чертопхановъ вдругъ весь похолодѣлъ, мгновенно спрыг-

472

нулъ съ постели, ощупью отыскалъ сапоги, платье, одѣл-
ся—and захвативъ изъ-подъ изголовья ключъ отъ конюшни,
выскочилъ на дворъ.

VII.

Конюшня находилась на самомъ концѣ двора; одной стѣ-
ной она выходила въ поле. Чертопхановъ не съ разу вло-
жилъ ключъ въ замокъ—руки у него дрожали—и не тотчасъ
повернулъ ключъ.... Онъ постоялъ несподвижно, пританвь
дыханіе: хоть бы что шевельнулось за дверью! „Малешка!
Мáлецъ!“ крикнулъ онъ въ полголоса: тишина мертвая! Чер-
топхановъ невольно дернулъ ключомъ: дверь скрыпнула и
отворплась... Стало быть, не была заперта. Онъ шагнулъ
черезъ порогъ—и снова кликнулъ своего коня—на этотъ
разъ полнымъ именемъ: Малекъ-Адель! Но не отозвался
вѣрный товарищъ, только мышь прошуршала по соломѣ.
Тогда Чертопхановъ бросился въ то изъ трехъ стойлѣ ко-
нюшни, въ которомъ помѣщался Малекъ-Адель. Онъ попалъ
прямо въ это стойло, хотя кругомъ такая стояла тьма, что
хоть глазъ выколи... Пусто! Голова закружилась у Чертоп-
ханова; словно колоколъ загудѣлъ у него подъ черепомъ.
Онъ хотѣлъ сказать что-то—по только засипѣлъ, и шаря
руками вверху, внизу, по бокамъ, задыхаясь, съ подгибав-
шимися колѣнками, перебрался изъ одного стойла въ дру-
гое... въ третье, почти до верху набитое сѣномъ, толкнулся
въ одну стѣну, въ другую, упалъ, перекатился черезъ го-
лову, приподнялся и вдругъ опрометью выбѣжалъ черезъ
полураскрытую дверь на дворъ...

— Украли! Перфишка! Перфишка! Украли! заревѣлъ онъ
благимъ матомъ.

Казачокъ Перфишка кубаремъ, въ одной рубашкѣ, выле-
тѣлъ изъ чулана, въ которомъ спалъ...

Словно пьяные столкнулись оба—and баринъ, и единствен-
ный его слуга, посреди двора; словно угорѣлые, завертѣ-
лись они другъ передъ другомъ. Ни баринъ не могъ растол-

473

ковать въ чемъ было дѣло; ни слуга не могъ понять, чего требовалось отъ него.—"Бѣда! бѣда!" лепеталъ Чертопхановъ; "бѣда! бѣда!" повторялъ за нимъ казачокъ. "Фонарь! подай, зажти фонарь! Огня! Огня!" вырвалось наконецъ изъ замиравшей труди Чертопханова. Перфиска бросился въ домъ.

Но зажечь фонарь, добыть огня было не легко: сѣрныя спички въ то время считались рѣдкостью на Руси; въ кухнѣ давно погасли послѣдніе уголья—огниво и кремень не скоро нашлись и плохо дѣйствовали. Съ зубовнымъ скрежетомъ вырвалъ ихъ Чертопхановъ изъ рукъ оторопѣлаго Перфиски, сталъ высѣкать отонь самъ: искры сыпались обильно, еще обильнѣе сыпались проклятія и даже стоны—но трутъ либо не загорался, либо погасалъ, несмотря на дружныя усилия четырехъ напряженныхъ щекъ и губъ! Наконецъ, минутъ черезъ пять, не раньше, затеплился сальный огарокъ на днѣ разбитаго фонаря, и Чертопхановъ, въ сопровожденіи Перфиски, ринулся въ конюшню, поднялъ фонарь надъ головою, оглянулся...

Все пусто!

Онъ выскочилъ на дворъ, обѣжалъ его во всѣхъ направленийъ — нѣтъ коня нигдѣ! Плетень, окружавшій усадьбу Пантелея Еремѣча давно пришелъ въ ветхость и во многохъ мѣстахъ накрѣнился и приникалъ къ землѣ... Рядомъ съ конюшней онъ совсемъ повалился, на цѣлый аршинъ въ ширину. Перфиска указалъ на это мѣсто Чертапханову.

— Баринъ! посмотрите-ка сюда: этого сегодня не было. Вонъ и колья торчатъ изъ земли: знать ихъ кто вывернулъ.

Чертопхановъ подскочилъ съ фонаремъ, повелѣ имъ по землѣ....

— Копыта, копыта, слѣды подковъ, слѣды, свѣжіе слѣды! забормоталъ онъ скороговоркой.—Тутъ его перевели, тутъ, тутъ!

Онъ мгновенно перепрыгнулъ черезъ плетень и съ крикомъ: "Малекъ-Адель! Малекъ-Адель!" побѣжалъ прямо въ поле.

474

Перфишка остался въ недоумѣньи у плетня. Свѣтлый кружокъ отъ фонаря скоро исчезъ въ его глазахъ, поглощенный густымъ мракомъ беззвѣздной и безлунной ночи.

Все слабѣй и слабѣй раздавались отчаянные возгласы
Чертопханова...

VIII.

Заря уже занялась, когда онъ возвратился домой. Образа
человѣческаго не было на немъ, грязь покрывала все платье,
лицо приняло дикій и страшный видъ, угрюмо и тупо гля-
дѣли глаза. Сиплымъ шопотомъ прогналъ онъ отъ себя
Перфишку и заперся въ своей комнатѣ. Онъ едва держался
на ногахъ отъ усталости — но онъ не легъ въ постель, а
присѣлъ на стулъ у двери и схватился за голову.

— Украли!... украли!

Но какимъ образомъ умудрился воръ украсть ночью, изъ
запрертой конюшни, Малекъ-Аделя? Малекъ-Аделя, который
и днемъ никого чужого къ себѣ не подпускалъ—украсть его
безъ шума, безъ стука? И какъ растолковать, что ни одна
дворняшка не пролаяла? Правда, ихъ было всего двѣ, два
молодыхъ щенка, и тѣ отъ холоду и голоду въ землю зары-
вались—но все-таки!

„И что я стану теперь дѣлать безъ Малекъ-Аделя? дума-
лось Чертопханову. Послѣдней радости я теперь лишился—
настала пора умирать. Другую лошадь купить, благо день-
ги завелись? Да гдѣ такую другую лошадь найти?“

— Пантелей Еремѣччъ! Пантелей Еремѣччъ! послышал-
ся робкій возгласъ за дверью.

Чертопхановъ вскочилъ на ноги.

— Кто это? закричалъ онъ не своимъ голосомъ.

— Это я, казачокъ вашъ, Перфишка.

— Чего тебѣ? Аль нашелся, домой прибѣжалъ?

— Никакъ нѣтъ-съ, Пантелей Еремѣччъ; а тотъ жидо-
винъ, чтō его продалъ....

— Ну?

475

— Онъ прієхалъ.

— Го-го-го-го! захолкалъ Чертопхановъ — и разомъ распахнулъ дверь.—Тащи его сюда, тащи! тащи!

При видѣ внезапно появившейся, всклокоченной, одича-
лой фигуры своего „благодѣтеля“, жидъ, стоявшій за спиною
Перфишки, хотѣлъ-было дать стречка; но Чертопхановъ
въ два прыжка настигъ его, и какъ тигръ вцѣпился ему
въ горло.

— А! за деньгами пришелъ! за деньгами! захрипѣлъ онъ,
словно не онъ душилъ, а его душили; ночью укралъ, а днемъ
за деньгами пришелъ? А? А?

— Помилуйте, ва...се благо...родіе, застоналъ-было жидъ.

— Сказывай, гдѣ моя лошадь? Куда ты ее дѣлъ? Кому сбылъ? Сказывай, сказывай, сказывай же!

Жидъ уже и стонать не могъ; на посинѣвшемъ его лицѣ
исчезло даже выраженіе испуга. Руки опустились и повисли;
все его тѣло, яростно встряхиваемое Чертопхановымъ, ка-
чалось взадъ и впередъ, какъ тростникъ.

— Деньги я тебѣ заплачу, я тебѣ заплачу, сполна, до
послѣдней копьейки, кричалъ Чертопхановъ — а только я
задушу тебя, какъ послѣдняго цыпленка, если ты сейчасъ
не скажешь мнѣ....

— Да вы уже задушили его, баринъ, смиренно замѣтилъ
казачокъ Перфишка.

Тутъ только опомнился Чертопхановъ.

Онъ выпустилъ шею жида; тотъ такъ и грохнулся на
полъ. Чертопхановъ подхватилъ его, усадилъ на скамью,
влилъ ему въ горло стаканъ водки—привелъ его въ чувство.
И приведши его въ чувство, вступилъ съ нимъ въ разговоръ.

Оказалось, что жидъ о кражѣ Малекъ-Аделя не имѣлъ ни
малѣйшаго понятія. Да и съ какой стати было ему красть
лошадь, которую онъ же самъ досталъ для „почтеннѣйшаго
Пантелея Еремѣча?“

Тогда Чертопхановъ повелъ его въ конюшню.

Вдвоемъ они осмотрѣли стойла, ясли, замокъ на двери, пе-
рерыли сѣно, солому, перешли потомъ на дворъ; Чертопха-

476

новъ указалъ жиду слѣды копытъ у плетня—и вдругъ уда-
рилъ себя по ляшкамъ.

— Стой! воскликнулъ онъ. Ты гдѣ лошадь купилъ?

— Въ Малоархангельскомъ уѣздѣ, на Верхосенской яр-
маркѣ, отвѣтилъ жидъ.

— У кого?

— У казака.

— Стой! Казакъ этотъ изъ молодыхъ былъ или старый?

— Среднихъ лѣтъ, степенный человекъ.

— А изъ себя каковъ? На видъ каковъ? Небось плутъ
продувной?

— Долзно быть, плутъ, васе благородіе.

— И что, какъ онъ тебя говорилъ, плутъ-то этотъ — ло-
шадью онъ владѣлъ давно?

— Помнится, говорилъ, что давно.

— Ну такъ и некому было украсть, какъ именно ему!—
Ты посуди, слушай, стань сюда... какъ тебя зовутъ?

Жидъ встрепенулся и вскинулъ своими черными глазен-
ками на Чертопханова.

— Какъ меня зовутъ?

— Ну да: какъ твоя кличка?

— Мошель Лейба.

— Ну, посуди, Лейба, другъ мой—ты умный человекъ—
кому какъ не старому хозяину дался бы Малекъ-Адель въ
руки! Вѣдь онъ и осѣдалъ его, и взнуздалъ, п попону съ
него снялъ—вонъ она на сѣнѣ лежить!... Просто, какъ дома
распоряжался! Вѣдь всякого другого, не хозяина, Малекъ-
Адель подъ ноги бы смялъ! Гвалтъ поднялъ бы такой, всю
деревню бы переполошилъ! Согласенъ ты со мною?

— Согласенъ-то согласенъ, васе благородіе....

— Ну и значитъ, надо прежде всего отыскать казака того!

— Да какъ зе отыскать его, васе благородіе! Я его всего
только разочекъ видѣлъ—и гдѣ зе онъ теперь—и какъ его
зовутъ? Ай, вай, вай! прибавилъ жидъ, горестно потрясая
пейсиками.

— Лейба! закричалъ вдругъ Чертопхановъ, — Лейба, по-

477

смотрите на меня! Въдь я разсудка лишился, я самъ не свой!...
Я руки на себя наложу, если ты мнѣ не поможешь!

— Да какъ зе я могу....

— Поѣдемъ со мною — и станемъ вора того розыскивать!

— Да куда зе мы поѣдемъ?

— По ярмаркамъ, по большинъ трахтамъ, по малымъ трахтамъ, по конокрадамъ, по городамъ, по деревнямъ, по хуторамъ — всюду, всюду! А на счетъ денегъ ты не безпокойся: я, братъ, наслѣдство получилъ! Послѣднюю копьейку просажу — а ужъ добуду своего друга! И не уйдетъ отъ насъ казакъ, нашъ лиходѣй! — Куда онъ — туда и мы! Онъ подъ землю — и мы подъ землю! — Онъ къ дьяволу — а мы къ самому сатанѣ!

— Ну зацѣмъ зе къ сатанѣ, замѣтилъ живдѣ; можно и безъ него.

— Лейба! подхватилъ Чертопхановъ, — Лейба, ты хотя еврей и вѣра твоя поганая — а душа у тебя лучше иной христіанской! Сжалься ты надо мною! Одному мнѣ хать не зацѣмъ, одинъ я этого дѣла не обломаю. Я горячка — а ты голова, золотая голова! Племя ваше ужъ такое: безъ науки все постигло! Ты, можетъ, сомнѣваешься: откуда-молъ у него деньги? Пойдемъ ко мнѣ въ комнату — я тебя и деньги всѣ покажу. Возьми ихъ, крестъ съ шеи возьми—только отдай мнѣ Малекъ-Аделя, отдай, отдай!

Чертопхановъ дрожалъ какъ въ лихорадкѣ: потъ градомъ катился съ его лица — и, мѣшаясь со слезами, терялся въ его усахъ. Онъ пожималъ руки Лейбѣ, онъ умолялъ, онъ чуть не цѣловалъ его... Онъ пришелъ въ изступленіе. Жидъ попытался-было возражать, увѣрять, что ему никакъ невозможно отлучиться, что у него дѣла... Куда! Чертопхановъ и слышать ничего не хотѣлъ. Нечего было дѣлать: согласился бѣдный Лейба.

На другой день Чертопхановъ вмѣстѣ съ Лейбой вы-ѣхалъ изъ Безсонова на крестьянской телѣгѣ. Жидъ являлъ видъ нѣсколько смущенный, держался одной рукой за гряд-ку и подпрыгивалъ всѣмъ своимъ дряблымъ тѣломъ на тряскомъ спдѣньи; другую руку онъ прижималъ къ пазу-

478

хѣ, гдѣ у него лежала пачка ассигнацій, завернутыхъ въ
газетную бумагу; Чертопхановъ сидѣлъ какъ истуканъ,
только глагами поводилъ кругомъ и дышалъ полной грудью;
за поясомъ у него торчалъ кинжалъ.

— Ну, злодѣй-разлучникъ, берегись теперь! пробормо-
талъ онъ, выѣзжая на большую дорогу.

Домъ свой онъ поручилъ казачку Перфишкѣ и бабѣ-стря-
пухѣ, глухой и старой женщинѣ, которую онъ призрѣлъ
у себя изъ состраданія.

— Я къ вамъ вернусь на Малекъ-Аделѣ, крикнулъ онъ
имъ на прощанье—или ужъ вовсе не вернусь!

— Ты бы хоть замужъ за меня пошла, что ли! сострилъ
Перфишка, толкнувъ стряпуху локтемъ въ бокъ. Все рав-
но — намъ барина не дождаться, а то вѣдь со скуки про-
падешь!

IX.

Минулъ годъ.... цѣлый годъ: никакой вѣсти о Пантелеѣ
Еремѣчѣ не доходило. Стряпуха умерла; самъ Перфишка
собирался уже бросить домъ да отправиться въ городъ, куда
его сманивалъ двоюродный братъ, жившій подмастерьемъ
у парикмахера — какъ вдругъ распространился слухъ, что
баринъ возвращается! Приходскій дьяконъ получилъ отъ
самого Пантелея Еремѣча письмо, въ которомъ тотъ извѣ-
щалъ его о своемъ намѣреніи прибыть въ Безсоново и про-
силъ его предувѣдомить прислугу — для устроенія надле-
жащей встрѣчи. Слова эти Перфишка понялъ такъ, что надо-
молъ хоть пыль немножечко постереть — впрочемъ, боль-
шой вѣры въ справедливость извѣстія онъ не возымѣлъ;
пришлось ему однако убѣдиться, что дьяконъ-то сказалъ
правду—когда нѣсколько дней спустя, Пантелей Еремѣчѣ
самъ, собственной особой, появился на дворѣ усадьбы, вер-
хомъ на Малекъ-Аделѣ.

Перфишка бросился къ барину—и, придерживая стремя,
хотѣлъ-было помочь ему слѣзть съ коня; но тотъ соскочилъ

479

сатъ и, кинувъ вокругъ торжествующій взглядъ, громко воскликнулъ: „Я сказалъ, что отыщу Малекъ-Аделя—and отыскалъ его, на зло врагамъ и самой судьбѣ!“ Перфишка подошелъ къ нему къ ручкѣ, но Чертопхановъ не обратилъ вниманія на усердіе своего слуги. Ведя за собою Малекъ-Аделя въ поводу, онъ направился большими шагами къ конюшнѣ. Перфишка попристальнѣе посмотрѣлъ на своего барина—and заробѣлъ: „Охъ, какъ онъ похудѣлъ и постарѣлъ въ теченіи года—and лицо какое стало строгое и суровое!“ А, кажется, слѣдовало бы Пантелею Еремѣчу радоваться, что, вотъ-молъ, достигъ-таки своего; до онъ и радовался, точно... и все-таки Перфишка заробѣлъ, даже жутко ему стало. Чертопхановъ поставилъ коня въ прежнее его стойло, слегка хлопнулъ его по крупу и промолвилъ: „Ну вотъ ты и дома опять! Смотри же!...“ Въ тотъ же день онъ нанялъ надежного сторожа изъ безтягольныхъ бобылей, помѣстился снова въ своихъ комнатахъ и зажилъ попрежнему...

Не совѣщъ однако попрежнему... Но объ этомъ впереди.

На другой день послѣ своего возвращенія, Пантелей Еремѣчъ призвалъ къ себѣ Перфишку, и за неимѣніемъ другого собесѣдника, принялся разсказывать ему—не теряя, конечно, чувства собственнаго достоинства и басомъ—какимъ образомъ ему удалось отыскать Малекъ-Аделя. Въ теченіи разсказа Чертопхановъ сидѣлъ лицомъ къ окну и курилъ трубку изъ длиннаго чубука; а Перфишка стоялъ на порогѣ двери, заложивъ руки за спину—and, почтительно взирая на затылокъ своего господина, слушалъ повѣсть о томъ, какъ послѣ многихъ тщетныхъ попытокъ и разъѣздовъ, Пантелей Еремѣчѣ наконецъ попалъ въ Ромны на ярмарку, уже одинъ, безъ жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпѣлъ и бѣжалъ отъ него; какъ, на пятый день, уже собираясь уѣхать, онъ въ послѣдній разъ пошелъ по рядамъ телѣгъ и вдругъ увидалъ, между тремя другими лошадьми, привязаннаго къ хребтуку — увидалъ Малекъ-Аделя! Какъ онъ тотчасъ его узналъ—and какъ Малекъ-Адель его узналъ, сталъ ржать и рваться и копытомъ рыть землю.—И не у казака онъ былъ, продолжалъ Чертопхановъ,

480

все не поворачивая головы и тѣмъ же басовымъ голосомъ,—
а у цыгана-барышника; я, разумѣется, тотчасъ вклепался
въ свою лошадь и пожелалъ насильно ее возвратить; но бе-
стія цыгантъ заоралъ какъ ошпаренный на всю площадь,
сталъ божиться, что купилъ лошадь у другого цыгана — и
свидѣителей хотѣлъ представить... Я плюнулъ—и заплатилъ
ему деньги: чортъ съ нимъ совсемъмъ! Мнѣ главное тó дорого,
что друга я своего отыскалъ и покой душевный получилъ.
А то вотъ я, въ Карачевскомъ уѣздѣ, по словамъ жида Лей-
бы, вклепался-было въ казака—за моего вора его принялъ,
всю рожу ему избήлъ; а казакъ-то оказался поповпчемъ —
и безчестія съ меня содралъ—сто двадцать рублевъ. Ну,
деньги дѣло наживное, а главное: Малекъ-Адель опять у
меня! Я теперь счастливъ — и буду наслаждаться спокой-
ствіемъ. А для тебя, Порфирій, одна инструкція: какъ толь-
ко ты, чего Боже оборони, завидишь въ окрестностяхъ ка-
зака, такъ сію же секунду, ни слова не говоря, бѣги и неси
мнѣ ружье, а я ужъ буду знать, какъ мнѣ поступить!

Такъ говорилъ Пантелей Еремѣчъ Перфишкѣ; такъ вы-
ражались его уста; но на сердцѣ у него не было такъ спо-
койно, какъ онъ увѣрялъ.

Увы! въ глубинѣ души своей онъ не совсемъ былъ увѣ-
ренъ, что приведенный имъ конь былъ действительно Ма-
лекъ-Адель!

X.

Настало трудное время для Пантелея Еремѣча. Именно
спокойствіемъ-то онъ наслаждался меньше всего. Правда,
выпадали хорошие дни: возникшее въ немъ сомнѣніе каза-
лось ему чепухой; онъ отгонялъ нелѣпую мысль какъ на-
зойливую муху и даже смѣялся надъ самимъ собою; но вы-
падали также дни дурные: неотступная мысль снова при-
нималась изподтишка точить и смерти его сердце, какъ под-
польная мышь—и онъ мучился щдо и тайно. Въ течении
памятнаго дня, когда онъ отыскалъ Малекъ-Аделя — Чер-

481

топхановъ чувствовалъ одну лишь блаженную радость... но на другое утро, когда онъ подъ низкимъ навѣсомъ постожалаго дворика сталъ сѣдлать свою находку, близъ которой провелъ всю ночь—что-то въ первый разъ его кольнуло... Онъ только головой мотнулъ—однако сѣмя было заброшено. Въ теченіи обратнаго путешествія домой (оно продолжалось съ недѣлю) сомнѣнія въ немъ возбуждались рѣдко: онъ стали сильнѣй и явственнѣй, какъ только онъ вернулся въ свое Безсоново, какъ только очутился въ томъ мѣстѣ, гдѣ жилъ прежній, несомнѣнный Малекъ-Адель... Дорогой онъ ѣхалъ больше шагомъ, въ раскачку, глядѣлъ по сторонамъ, покуривалъ табакъ изъ коротенькаго чубучка и ни о чемъ не размышлялъ, развѣь возьметъ да подумаетъ про себя: „Чертопхановы чего захотятъ — ужъ добьются! шалишь!“ и ухмыльнется; ну, а съ прибытіемъ домой пошла статья друга. Все это онъ берегъ, конечно, про себя; одно ужъ самолюбіе не позволило бы ему выказать свою внутреннюю тревогу. Онъ бы „перервалъ пополамъ“ всякаго, кто бы хоть отдаленно намекнулъ на то, что новый Малекъ-Адель, кажись, не старый; онъ принималъ поздравленія съ „благополучной находкой“ отъ немногихъ лицъ, съ которыми ему приходилось сталкиваться; но онъ не искалъ этихъ поздравленій, онъ пуще прежняго избѣгалъ столкновеній съ людьми—знакъ плохой! Онъ почти постоянно, если можно такъ выразиться, экзаменовалъ Малекъ-Аделя; уѣзжалъ на немъ куда-нибудь подальше въ поле и ставилъ его на пробу; или уходилъ украдкой въ конюшню, запиралъ за собою дверь и, ставши передъ самой головой коня, заглядывалъ ему въ глаза, спрашивалъ шопотомъ: „Ты ли это? Ты ли? Ты ли?...“ а не то, молча его разсматривалъ, да такъ пристально, по цѣлымъ часамъ, то радуясь и бормоча: „Да! онъ! конечно онъ!“—то недоумѣвая и даже смущаясь.

И не столько смущали Чертопханова физическія несходства этого Малекъ-Аделя съ тѣлѣ... впрочемъ, ихъ насчитывалось немного: у того хвостъ и грива словно были пожиже, и уши острѣй, и бабки короче, и глаза свѣтлѣй — но это могло только такъ казаться; а смущали Чертопханова

ч. 1.

31

482

несходства, такъ сказать, нравственные. Привычки у того
были другія, вся повадка была не та. Напримѣръ: тотъ Ма-
лекъ-Адель всякій разъ оглядывался и легонько ржалъ, какъ
только Чертопхановъ входилъ въ конюшню; а этотъ жевалъ
себѣ сѣно, какъ ни въ чемъ не бывало—или дремалъ, пону-
ривъ голову. Оба не двигались съ мѣста, когда хозяинъ со-
скакивалъ съ сѣдла; но этотъ, когда его звали, тотчасъ шелъ
на голосъ—а этотъ продолжалъ стоять, какъ пень. Тотъ
скакалъ также быстро, но прыгалъ выше и дальше; этотъ
шагомъ шелъ вольнѣе, а рысью трясче—и „хлябалъ“ иног-
да подковами—то-есть, стучалъ задней о переднюю: за тѣмъ
никогда такого сраму не водилось—сохрани Богъ! Этотъ,
думалось Чертопханову, все ушами прядетъ, глупо такъ—
а этотъ напротивъ: заложилъ одно ухо назадъ — да такъ и
держитъ—хозяина наблюдаетъ! Этотъ, бывало, какъ увидитъ,
что около него нечисто — сейчасъ задней ногой стукъ въ
стѣнку стойла; а этому ничего—хоть по самое брюхо на-
вали ему навозу. Этотъ, если, напримѣръ: противъ вѣтра его
поставить—сейчасъ всѣми легкими вздохнетъ и встряхнет-
ся, а этотъ знай пофыркиваетъ; того сырость дождевая без-
покоила—этому она ни почему... Грубѣе этотъ, грубѣе! И
пріятности нѣтъ какъ у того, и тугъ на поводу—что и го-
ворить! Та была лошадь milая—а эта...

Вотъ что думалось иногда Чертопханову и горечью от-
зывались въ немъ эти думы. За то, въ другое время — пу-
ститъ онъ своего коня во всю прыть по только-что вспахан-
ному полю или заставить его соскочить на самое дно раз-
мытаго оврага и по самой кручѣ выскочить опять, и зами-
раетъ въ немъ сердце отъ восторга, громкое гиканіе выры-
вается изъ устъ, и знаетъ онъ, знаетъ навѣрное, что это
подъ нимъ настоящій, несомнѣнный Малекъ-Адель, ибо ка-
кая другая лошадь въ состояніи сдѣлать то, что дѣлаетъ эта?

Однако и тутъ не обходилось безъ грѣха и бѣды. Продол-
жительные поиски за Малекъ-Аделемъ стоили Чертопханову
много денегъ; о костромскихъ собакахъ онъ уже не помыш-
лялъ и разъѣзжалъ по окрестностямъ въ одиночку, попреж-
нему. Вотъ въ одно, утро, Чертопхановъ верстахъ въ пяти

483

отъ Безсонова наткнулся на ту самую княжескую охоту,
передъ который онъ такъ молодецки гарцовалъ года полто-
ра тому назадъ. И надо-жъ было случиться такому обстоя-
тельству: какъ и въ тотъ день, такъ и теперь—русакъ возь-
ми да вскочи передъ собаками изъ-подъ межи на косогорѣ!—
Ату его, ату! Вся охота такъ и понеслась, и Чертопхановъ
понесся тоже—только не вмѣстѣ съ нею, а шаговъ отъ нея
на двѣсти въ сторону —точно также какъ и тогда. Громадная
водомоина криво прорѣзала косогоръ, и поднимаясь все вы-
ше и выше, постепенно съуживаясь, пересѣкала путь Чер-
топханову. Тамъ, гдѣ ему приходилось перескочить ее — и
гдѣ онъ полтора года тому назадъ дѣйствительно переско-
чилъ ее—въ ней все еще было шаговъ восемь ширины да
сажени двѣ глубины. Въ предчувствіи торжества, столь чуд-
нымъ образомъ повтореннаго торжества, — Чертопхановъ
загоготалъ побѣдоносно, потрясъ нагайкой—охотники сами
скакали, а сами не спускали глазъ съ лихого наѣздника —
конь его летѣлъ стрѣлою —вотъ уже водомоина передъ са-
мымъ носомъ—ну, ну, разомъ, какъ тогда!...

Но Малекъ-Адель круто уперся, вильнулъ налѣво и по-
скакалъ вдоль обрыва, какъ ни дергалъ ему Чертопхановъ
голову на бокъ, къ водомоинѣ....

Струсилъ, значитъ, не попадѣлся на себя!

Тогда Чертопхановъ, весь пылая стыдомъ и гнѣвомъ,
чуть не плача, опустилъ поводья и погналъ коня прямо
впередъ, въ гору, прочь, прочь отъ тѣхъ охотниковъ, что-
бы только не слышать, какъ они издѣваются надъ нимъ, что-
бы только исчезнуть поскорѣе съ ихъ проклятыхъ глазъ!

Съ изсѣченными боками, весь облитый мыльной пѣной,
прискакалъ домой Малекъ-Адель, и Чертопхановъ тотчасъ
заперся у себя въ комнатѣ.

— Нѣтъ, это не онъ, это не другъ мой! Тотъ бы шею сло-
милъ — а меня бы не выдалъ!

31*

484

XI.

Окончательно „дoѣхалъ“, какъ говорится, Чертопханова
слѣдующій случай. Верхомъ на Малекъ-Аделѣ пробирался
онъ однажды по задворкамъ поповской слободки, окружав-
шей церковь, въ приходѣ которой состояло сельцо Безсо-
ново. Нахлобучивъ на глаза папаху, сгорбившись и уро-
нивъ на луку сѣдла обѣ руки, онъ медленно подвигался
впередъ; на душѣ у него было нерадостно и смутно. Вдругъ
его кто-то окликнулъ.

Онъ остановилъ коня, поднялъ голову и увидалъ своего
корреспондента, дьякона. Съ бурымъ треухомъ на бурыхъ,
въ косичку заплетенныхъ волосахъ, облеченный въ желто-
ватый нанковый кафтанъ, подпоясанный гораздо ниже тальи
голубенькимъ обрывочкомъ, служитель алтаря вышелъ свое
„одбньишко“ провѣдать—и улицезрѣвъ Пантелея Еремѣча,
почелъ долгомъ выразить ему свое почтеніе — да кстати
хоть что-нибудь у него выпросить. Безъ такого рода задней
мысли, какъ извѣстно, духовныя лица со свѣтскими не за-
говариваютъ.

Но Чертопханову было не до дьякона; онъ едва отвѣчалъ
на его поклонъ, и, промычавъ что-то сквозь зубы, уже
взмахнулъ нагайкой....

— А какой у васъ конь богатѣйшій! поспѣшилъ приба-
вить дьяконъ: вотъ ужъ точно можно чести приписать.
Истинно: вы мужъ ума чуднаго; просто: аки левъ! Отецъ
дьяконъ славился краснорѣчіемъ—чѣмъ сильно досаждалъ
отцу попу, которому даръ слова присущъ не былъ: даже
водка не развязывала ему языкъ. — Одного живота, по на-
вѣту злыхъ людей, лишились, — продолжалъ дьяконъ, — и
нимало не унывая, а напротивъ болѣе надѣясь на боже-
ственный Промыслъ, пріобрѣли себѣ другого, нисколько не
худшаго, а почитай даже что и лучшаго.... потому....

— Что ты врешь? сумрачно перебилъ Чертопхановъ; ка-
кой такой другой конь? Это тотъ же самый; это Малекъ-
Адель.... Я его отыскалъ. Болтаетъ, зря....

485

— Э! э! э! э! промолвилъ съ разстановкой, какъ бы съ
оттяжкой, дьяконъ, играя перстами въ бородѣ и озирая
Чертопханова своими свѣтлыми, жадными глазами. Какъ
же такъ, господинъ? Коня-то вашего, дай Богъ памяти, въ
минувшемъ году недѣльки двѣ послѣ Покрова украли, а
теперь у насъ ноябрь на исходѣ.

— Ну да, что же изъ этого?

Дьяконъ все продолжалъ играть перстами въ бородѣ. —
Значитъ, слишкомъ годъ съ тѣхъ поръ протёкъ, а конь
вашъ, какъ тогда былъ сѣрый въ яблокахъ, такъ и теперь;
даже словно темнѣе сталъ. Какъ же такъ? Сѣрыя-то лоша-
ди въ одинъ годъ много бѣлѣютъ.

Чертопхановъ дрогнулъ... словно кто рогатиной толк-
нулъ его противъ сердца. И въ самомъ дѣлѣ: сѣрая масть-
то вѣдь мѣняется! Какъ ему такая простая мысль до сихъ
поръ въ голову не пришла?

— Пучокъ анаемскій! отвяжись! гаркнулъ онъ вдругъ,
бѣшено сверкнувъ глазами — и мгновенно скрылся изъ виду
у изумленнаго дьякона.

Ну! все кончено!

Вотъ когда дѣйствительно все кончено, все лопнуло, по-
слѣдняя карта убита! Все разомъ рухнуло отъ одного это-
го слова: „бѣлѣютъ“!

Сѣрыя лошади бѣлѣютъ!

Скачи, скачи, проклятый! Не ускачешь отъ этого слова!

Чертопхановъ примчался домой и опять заперся на
ключъ.

XII.

Что это дрянная кляча не Малекъ-Адель, что между ею и
Малекъ-Аделемъ не существовало ни малѣйшаго сходства,
что всякій, мало-мальски путный человекъ долженъ былъ
съ перваго разу это увидѣть, что онъ, Пантелей Чертопха-
новъ, самымъ пошлымъ образомъ обманулся — нѣтъ! что
онъ нарочно, преднамѣренно надулъ самого себя, напу-

486

стилъ на себя этотъ туманъ — во всемъ этомъ теперь уже не оставалось ни малѣйшаго сомнѣнія! Чертопхановъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, одинаковымъ образомъ поворачиваясь на пяткахъ у каждой стѣны, какъ звѣрь въ клѣткѣ. Самолюбіе его страдало невыносимо; но не одна боль уязвленнаго самолюбія терзала его: отчаяніе овладѣло имъ, злоба душила его, жажда мести въ немъ загоралась. Но противъ кого? Кому отомстить? Жиду, Яфту, Машѣ, дьякону, вору-казаку, всѣмъ сосѣдямъ, всему свѣту, самому себѣ наконецъ? Умъ въ немъ мѣшался. Послѣдняя карта убита! (Это сравненіе ему нравилось). II онъ опять ничтожнѣйшій, презрѣннѣйшій изъ людей, общее посмѣшище, шутъ гороховый, зарѣзанный дуракъ, предметъ насмѣшки—для дьякона!!.. Онъ воображалъ, онъ ясно представлялъ себѣ, какъ этотъ мерзкій пучокъ станетъ разсказывать про сѣрую лошадь, про глупаго барина.... О проклятіе!!!. Напрасно Чертопхановъ старался унять расходившуюся желѣть; напрасно онъ пытался увѣрить себя, что эта.... лошадь хотя и не Малекъ-Адель, однако все же.... добра, и можетъ много лѣтъ прослужить ему: онъ тутъ же съ яростью отталкивалъ отъ себя прочь эту мысль, точно въ ней заключалось новое оскорбленіе для того Малекъ-Аделя, передъ которымъ онъ ужъ и безъ того считалъ себя виноватымъ.... Еще бы! Тотъ одёръ, ту клячу онъ, какъ слѣпой, какъ олухъ, прировнялъ ему, Малекъ-Аделю! А что на счетъ службы, которую та кляча могла еще сослужить ему.... да развѣ онъ когда-нибудь удостоить сѣсть на нее верхомъ? Ни за что! Никогда!!!. Татарину ее отдать, собакамъ на снѣдь—другого она не стобить.... Да! Этакъ лучше всего!

Часа два слишкомъ бродилъ Чертопхановъ по своей комнатѣ.

— Перфишка! скомандовалъ онъ вдругъ. Сію минуту спупай въ кабакъ; полведра водки притащи! Слышишь? Полведра, да живо! Чтобы водка сію секунду тутъ у меня на столѣ стояла.

Водка не замедлила появиться на столѣ Пантелея Еремѣича, и онъ началъ пить.

487

XIII.

Кто бы тогда посмотрѣлъ Чертопханова, кто бы могъ быть свидѣтелемъ того угрюмаго озлобленія, съ которымъ снѣ осушалъ стаканъ за стаканомъ — тотъ навѣрное почувствовалъ бы невольный страхъ. Ночь наступила; сальная свѣчка тускло горѣла на столѣ. Чертопхановъ пересталъ скитаться изъ угла въ уголъ; онъ сидѣлъ, весь красный, съ помутившимися глазами, которые онъ тó опускалъ на полъ, тó упорно устремлялъ въ темное окно; вставалъ, наливалъ себѣ водки, выпивалъ ее, опять садился, опять уставлялъ глаза въ одну точку и не шевелился — только дыханіе его учащалось, и лицо все болѣе краснѣло. Казалось, въ немъ созрѣвало какое-то рѣшеніе, которое его самого смущало, но къ которому онъ постепенно привыкалъ; одна и та же мысль неотступно и безостановочно надвигалась все ближе и ближе, одинъ и тотъ же образъ рисовался все яснѣе и яснѣе впереди, а въ сердцѣ, подъ раскаляющимъ напоромъ тяжелаго хмѣля, раздраженіе злобы уже смѣнялось чувствомъ звѣрства, и зловѣщая усмѣшка появлялась на губахъ....

— Ну, однако пора! промолвилъ онъ какимъ-то дѣловымъ, почти скучливымъ тономъ — будетъ прохлаждаться-то!

Онъ выпилъ послѣдній стаканъ водки, досталъ надъ кроватью пистолетъ — тотъ самый пистолетъ, изъ котораго выстрѣлилъ въ Машу, зарядилъ его, положилъ на „всякій случай“ нѣсколько пистоновъ въ карманъ — и отправился на конюшню.

Сторожъ побѣжалъ-было къ нему, когда онъ сталъ отворять дверь, но онъ крикнулъ на него: „Это я! Аль не видишь? Отправляйся!“ Сторожъ отступилъ немного въ сторону. „Спать отправляйся!“ опять крикнулъ на него Чертопхановъ; „нечего тебя тутъ стеречь! Экую невидаль, сокровище какое!“ Онъ вошелъ въ конюшню. Малекъ-Адель.... ложный Малекъ-Адель лежалъ на постилкѣ. Чертопхановъ толкнулъ его ногою, примолвивъ: „Вставай, ворона!“ По-

488

томъ отвязалъ недоуздокъ отъ яслей, снялъ и сбросилъ на землю попону — и, грубо повернувъ въ стойлѣ послушную лошадь, вывелъ ее вонъ на дворъ, а со двора въ поле, къ крайнему изумленію сторожа, который никакъ не могъ понять, куда это баринъ отправляется ночью, съ невзнузданною лошадью въ поводу? Спросить его — онъ, разумѣется, побоялся, а только проводилъ его глазами, пока онъ не исчезъ на поворотѣ дороги, ведущей къ сосѣднему лѣсу.

XIV.

Чертопхановъ шелъ большими шагами, не останавливаясь и не оглядываясь; Малекъ-Адель—будемъ называть его этимъ именемъ до конца — покорно выступалъ за нимъ слѣдомъ. Ночь была довольно свѣтлая; Чертопхановъ могъ различить зубчатый очеркъ лѣса, чернѣвшаго впереди сплошнымъ пятномъ. Охваченный ночнымъ холодомъ, онъ бы навѣрное захмѣлѣлъ отъ выпитой имъ водки, если бы.... если бы не другой, болѣе сильный хмѣль, который обуялъ его всего. Голова его отяжелѣла, кровь раскатисто стучала въ горло и въ уши, но онъ шелъ твердо и зналъ, куда шелъ.

Онъ рѣшился убить Малекъ-Аделя; цѣлый день онъ только объ этомъ думалъ.... Теперь онъ рѣшился!

Онъ шелъ на это дѣло не тѣ, чтобы спокойно, а самоувѣренно, безповоротно, какъ идетъ человѣкъ, повинующійся чувству долга. Ему эта „штука“ казалась очень „простою“: уничтоживъ самозванца, онъ разомъ поквитается со „всѣмъ“, и самаго себя казнитъ за свою глупость, и передъ настоящимъ своимъ другомъ оправдается, и цѣлому свѣту докажетъ (Чертопхановъ очень заботился о „цѣломъ свѣтѣ“), что съ нимъ шутить нельзя.... а главное: самого себя онъ уничтожитъ вмѣстѣ съ самозванцемъ, ибо, на чтѣ ему еще жить? Какъ это все укладывалось въ его головѣ, и почему это казалось ему такъ просто — объяснить не легко, хотя и не совсемъ невозможно: обиженный, одинокій, безъ близкой души человѣческой, безъ гроша мѣднаго, да еще съ кровью,

["489", "зажженной виномъ, онъ находился въ состояніи близкомъ\nкъ помѣшательству, а нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что въ са-\nмыхъ недѣлныхъ выходкахъ людей помѣшанныхъ есть, на\nихъ глаза, своего рода логика и даже право. Въ правѣ сво-\nемъ Чертопхановъ былъ во всякомъ случаѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

490

лекъ-Адель немедленно повернулся назадъ, выкарабкался вонъ изъ оврага... и побѣжалъ. Но недолго слышался стукъ его копытъ. Поднявшійся вѣтеръ мѣшалъ и застилалъ всѣ звукъ.

Въ свою очередь Чертоххановъ медленно выбрался изъ оврага, достигъ опушки и поплёлся по дорогѣ домой. Онъ былъ недоволенъ собою; тяжесть, которую онъ чувствовалъ въ головѣ, въ сердцѣ, распространилась по всѣмъ членамъ; онъ шелъ сердитый, тёмный, неудовлетворенный, голодный, словно кто обидѣлъ его, отнялъ у него добычу, пищу....

Самоубійцѣ, которому помѣшали исполнить его намѣреніе, знакомы подобныя ощущенія.

Вдругъ что-то толкнуло его сзади, между плечъ. Онъ оглянулся... Малекъ-Адель стоялъ посреди дороги. Онъ пришелъ слѣдомъ за своимъ хозяиномъ, онъ тронулъ его мордой... доложилъ о себѣ...

— А! закричалъ Чертоххановъ,— ты самъ, самъ за смертью пришелъ! Такъ нà-же!

Въ мгновенье ока онъ выхватилъ пистолетъ, взвёлъ курокъ, приставилъ дуло ко лбу Малекъ-Аделя, выстрѣлилъ...

Бѣдная лошадь шарахнулась въ сторону, взвилась на дыбы, отскочила шаговъ на десять и вдругъ грузно рухнула и захрипѣла, судорожно валяясь по землѣ...

Чертоххановъ зажалъ себѣ уши обѣими руками и побѣжалъ. Колѣна подгибались подъ нимъ. И хмѣль, и злоба и тупая самоувѣренность—всё вылетѣло разомъ. Осталось одно чувство стыда и безобразія—да сознаніе, сознаніе несомнѣнное, что на этотъ разъ онъ и съ собой покончилъ.

XVI.

Недѣль шесть спустя казачокъ Перфишка почёлъ долгомъ остановить проѣзжавшаго мимо Безсоновской усадьбы старанаго пристава.

— Чего тебѣ? спросилъ блюститель порядка.

491

— Пожалуйте, ваше благородіе, къ намъ въ домъ, отвѣ-
тилъ казачокъ съ низкимъ поклономъ; Пантелей Еремѣчъ,
кажись, умирать собираются; такъ вотъ я и боюсь.

— Какъ? умирать? переспросилъ становой.

— Точно такъ-съ. Сперва они кажинный день водку ку-
шали, а теперь вотъ въ постель слегли и ужъ оченно они
худы стали. Я такъ полагаю, они теперь и понимать-то ни-
чего не понимаютъ. Безъ языка совсемъмъ.

Становой слѣзъ съ телѣги.—Чтò же ты, за священни-
комъ, по крайней мѣрѣ, сходилъ? Исповѣдался твой баринъ?
Причастился?

— Никакъ нѣтъ-съ.

Становой нахмурился.—Какъ же ты это такъ, братецъ?
Развѣ этакъ можно—а? Или ты не знаешь; что за это... от-
вѣтственность бываетъ большая—а?

— Да я ихъ и третьёго дня и вчерась спрашивалъ, под-
хватилъ оробѣвшій казачокъ — не прикажете- ли, говорю, Пан-
телей Еремѣчъ за священникомъ сбѣгать? — Молчи, гово-
ритъ, дуракъ. Не въ свое дѣло не суйся. А сегодня, какъ я
сталъ докладывать — только посмотрѣли на меня — да усомъ
повели.

— И много онъ пилъ водки? спросилъ становой.

— Дюже много! — Да вы ужъ сдѣлайте милость, ваше бла-
городіе, пожалуйте къ нимъ въ комнату.

— Ну, веди! — проворчалъ становой, и послѣдовалъ за
Перфишкой.

Удивительное зрѣлище его ожидало.

Въ задней комнатѣ дома, сырой и тёмной, на убогой кро-
вати, покрытой конскою попоной, съ лохматой буркой вмѣ-
сто подушки, лежалъ Чертопхановъ, уже не блѣдный, а из-
желтазелёный, какъ бываютъ мертвецы, со ввалившимися
глазами подъ глянцовитыми вѣками, съ заостреннымъ, но
все ещё красноватымъ носомъ надъ взъерошенными усами.
Лежалъ онъ одѣтый въ неизмѣнный свой архалукъ съ пат-
ронами на груди и въ черкесскіе синіе шаровары. Папаха
съ малиновымъ верхомъ закрывала ему лобъ до самыхъ
бровей. Въ одной рукѣ Чертопхановъ держалъ охотничью

492

нагайку—въ другой шитый кисетъ, послѣдній подарокъ Маши. На столѣ возлѣ кровати стоялъ пустой штофъ; а въ головахъ, пришпиленные булавками къ стѣнѣ, виднѣлись два акварельныхъ рисунка: на одномъ, сколько можно было понять, былъ представленъ толстый человѣкъ съ гитарой въ рукахъ—вѣроятно Недопюскинъ; другой изображалъ скачущаго всадника... Лошадь походила на тѣхъ сказочныхъ животныхъ, которыхъ рисуютъ дѣти на стѣнахъ и заборахъ; но старательно оттушеванные яблоки ея масти и патроны на груди всадника, острые носки его сапоговъ и громадные усы не оставляли мѣста сомнѣнію: этотъ рисунокъ долженствовалъ изобразить Пантелея Еремѣича верхомъ на Малекъ-Аделѣ.

Изумленный становой не зналъ, чтó предпринять. Мерт-
вая тишина царствовала въ комнатѣ. „Да ужъ онъ скончал-
ся“, подумалъ онъ, и, возвысивъ голосъ, промолвилъ: — Панте-
лей Еремѣичъ! А Пантелей Еремѣичъ!

Тогда произошло нѣчто необыкновенное. Глаза Чертоп-
ханова медленно раскрылись, потухшіе зрачки двинулись
сперва справа налѣво, потомъ слѣва направо, остановились
на посѣтителѣ, увидали его... Что-то замерцало въ ихъ
тусклой бѣлизнѣ, подобіе взора въ нихъ проявилось; — по-
синѣвшія губы постепенно расклеились и послышался сип-
лый, ужъ точно гробовой голосъ:

— Столбовой дворянинъ Пантелей Чертопхановъ уми-
раетъ; кто можетъ ему препятствовать? — Онъ никому не
долженъ, ничего не требуетъ... Оставьте его, люди! Идите!

Рука съ нагайкой попыталась приподняться... Напрас-
но! Губы опять склеились, глаза закрылись—и попрежнему
лежалъ Чертопхановъ на своей жосткой кровати, вытянув-
шись какъ пластъ и сдвинувъ подошвы.

— Дай знать, когда скончается, шепнулъ, выходя изъ
комнаты, становой Перфишкѣ; — а за попомъ, я полагаю,
сходить и теперь можно. Надо-жъ порядокъ соблюсти, осо-
боровать его.

Перфишка въ тотъ же день сходилъ за попомъ; а на слѣ-

493

дующее утро ему пришлось дать знать становому: Пантерей Еремёчъ скончался въ ту же ночь.

Когда его хоронили, гробъ его провожали два человѣка: казачокъ Перфишка да Мошель Лейба. Вѣсть о кончинѣ Чертоханова какимъ-то образомъ дошла до жида—и онъ не преминулъ отдать послѣдній долгъ своему благодѣтелью.

Сентябрь, 1872.