ПРЕДИСЛОВІЕ.

„Это чтò за невидаль? Вечера на хуторѣ близь
Диканьки! Что это за вечера? И швырнулъ въ
свѣтъ какой-то пасичникъ! Слава Богу! еще мало
ободрали гусей на перья и извели тряпья на бу-
магу! Еще мало народу, всякого званія и соброду,
вымарало пальцы въ чернилахъ! Дернула же охота
и пасичника потащиться вслѣдъ за другими! Право,
печатной бумаги развелось столько, что не приду-
маешь скоро, чтò бы такое завернуть въ нее“.

Слышало, слышало вѣщее мое всѣ эти рѣчи еще
за мѣсяцъ! То-есть, я говорю, что нашему брату,
хуторянину, высунуть носъ изъ своего захолустья
въ большой свѣтъ — батюшки мои! — это все равно,
какъ, случается, иногда зайдешь въ покои великаго
пана, всѣ обступать тебя и пойдутъ дурачить (еще
бы ничего, пусть уже высшее лакейство, — нѣтъ,
какой-нибудь оборванный мальчишка, посмотрѣть—
дрянь, который копается на заднемъ дворѣ, и тотъ
пристанетъ), и начнутъ со всѣхъ сторонъ притопы-
вать ногами: „Куда? куда? зачѣмъ? пошелъ, му-
жикъ, пошелъ!“... Я вамъ скажу.... Да чтò гово-
рить! Мнѣ легче два раза въ годъ съѣздить въ
Миргородъ, въ которомъ вотъ уже пять лѣтъ, какъ
не видалъ меня ни подсудокъ изъ земскаго суда, ни
почтенный іерей, чѣмъ показаться въ этотъ великій
свѣтъ; а показался — плачь, не плачь, давай отвѣтъ.

1*

4

У насъ, мои любезные читатели, — не во гнѣвъ будь сказано (вы, можетъ-быть, и разсердитесь, что пасчникъ говоритъ вамъ запросто, какъ будто кагому-нибудь свату своему или куму), — у насъ, на хуторахъ, водится издавна: какъ только кончатся работы въ полѣ, мужикъ залѣзетъ отдыхать на всю зиму на печь, и нашъ братъ припрячетъ своихъ пчелъ въ темный погребъ; когда ни журавлей на небѣ, ни грушъ на деревѣ не увидите болѣе; тогда, только вечеръ, уже навѣрно гдѣ-нибудь въ концѣ улицы брежкетъ огонекъ. смѣхъ и пѣсни слышатся издалече. бренчитъ балалайка, а подъ-часъ и скрыпка; говоръ, шумъ.... Это у насъ вечерницы. Онѣ, изволите видѣть, онѣ похожи на ваши балы: только нельзя сказать, чтобы совсемъ. На балы, если вы ѣдете, то именно для того, чтобы повертѣь ногами и позвать въ руку: а у насъ соберется въ одну хату толпа дѣвушекъ совсемъ не для бала. а съ веретеномъ, съ гребнями. И сначала будто и дѣломъ займутся: веретена шумять, льются пѣсни. и каждая не подыметъ и глазъ въ сторону: но только нагрянуть въ хату паробкі съ скрыпачемъ — подымется крикъ. затѣется шаль, пойдутъ танцы и заведутся такія штуки, что и разсказать нельзя.

Но лучше всего, когда собьются всѣ въ тѣсную кучку и пустятся загадывать загадки, или просто — нести болтовню. Боже ты мой! чего только не разскулуть! откуда старины не выкопаютъ! какихъ страховъ не нанесуть! Но нигдѣ, можетъ-быть, не было разсказываемо столько диковинъ, какъ на верechахъ у пасчника Рудого Панькā. За что меня міряне прозвали Рудымъ Панькōмъ — ей Богу не умѣю сказать. И воюсы, кажется, у меня теперь болѣе стѣдые, чѣмь рыжіе. Но у насъ, не извольте гнѣваться, такой обычай: какъ дадутъ кому люди какое прозвинце, то и во вѣки вѣковъ останется

5

оно. Бывало, соберутся, наканунѣ праздничнаго дня,
добрые люди въ гости, въ пасичникову лачужку,
усядутся за столъ — и тогда прошу только слушать.
И то сказать, что люди были вовсе не простаго де-
сятка, не какіе-нибудь мужчи хуторянскіе... да,
можетъ, иному и повыше пасичника сдѣлали бы
честь посѣщеніемъ. Вотъ, напримѣръ, знаете ли вы
дьячка Диканьской церкви, Өому Григорьевича? Эхъ,
голова! Что за исторіи умѣлъ онъ отпускать! Двѣ
изъ нихъ найдете въ этой книжкѣ. Онъ никогда не
носилъ пестрідеваго халата, какой встрѣтите вы на
многихъ деревенскихъ дьячкахъ; но заходите къ нему
и въ будни. онъ васъ всегда приметъ въ балахонѣ
изъ тонкаго сукна, цвѣта застуженнаго картофель-
наго киселя, за которое платилъ онъ въ Полтавѣ
чуть не по шести рублей за аршинъ. Отъ сапогъ
его у насъ никто не скажетъ на цѣломъ хуторѣ,
чтобы слышенъ былъ запахъ дегтя; но всякому из-
вѣстно, что онъ чистилъ ихъ самымъ лучшимъ смаль-
цемъ, какого, думаю. съ радостью иной мужикъ по-
ложилъ бы себѣ въ кашу. Никто не скажетъ так-
же, чтобъ онъ когда-либо утиралъ ноєвъ полою сво-
его балахона, какъ то дѣлаютъ иные люди его зва-
нія; но вынималъ изъ-за пазухи опрятно сложенный
бѣлый платокъ, вышитый по всѣмъ краямъ красными
нитками, и, исправивши что слѣдуетъ, складывалъ
его снова. по обыкновенію, въ двѣнадцатую долю
и пряталъ за пазуху. А одинъ изъ гостей... ну,
тотъ уже былъ такой панить, что хоть сейчасъ на-
рядить въ засѣдатели или подкоморіи. Бывало, по-
ставить передъ собою палецъ и, глядя на конецъ
его, пойдетъ разсказывать—вычурно, да хитро, какъ
въ печатныхъ книжкахъ! Иной разъ слушаешь, слу-
шаешь, да и раздумье нападеть. Ничего, хоть убей,
не понимаешь. Откуда онъ словъ понабрался та-
кихъ? Өома Григорьевичъ разъ ему насчетъ этого

6

славную спелый присказку: онъ разсказалъ ему, какъ одинъ школьникъ, учившийся у какого-то дьяка грамотѣ, пріѣхалъ къ отцу и сталъ такимъ латыньщикомъ. что позабылъ даже нашъ языкъ православный, — всё слова сворачиваетъ на усъ: лопата у него — лопатусь, баба — бабусь. Вотъ, случилось разъ, пошли они вмѣстѣ съ отцомъ въ поле. Латыньщикъ увидѣлъ грабли и спрашиваетъ отца: „Какъ это, батьку, по-вашему называется?“ да и наступилъ. разинувши роть. ногою на зубцы. Тотъ не успѣлъ собраться съ отвѣтомъ. какъ ручка, размахнувшись, поднялась и — хватъ его по лоб! „Про-клятыя грабли!“ закричалъ школьникъ, ухватясь рукою за лобъ и подскочивши на аршинъ: „какъ же онѣ, чорть бы спихнулъ съ моста отца ихъ, больно бьются!“ Такъ вотъ какъ! припомнилъ и имя. голубикъ! — Такая присказка не по душѣ пришлась затѣнливому разскащику. Не говоря ни слова, всталъ онъ съ мѣста, разставилъ ноги свои посереди комнаты, нагнулъ голову немного впередъ. засунулъ руку въ задній карманъ гороховаго кафтана своего. вытащилъ круглую. подъ лакомь. табакерку, щелкнулъ пальцемъ по намалеванной рожѣ какого-то бусурманскаго генерала и, захвативши не малую порцию табаку, растертаго съ золою и листьями любоптка. поднесъ ее коромысломъ къ носу и вытянулъ носомъ налету всю кучку. не дотронувшись даже до большаго пальца. — и все ни слова; да какъ подъзъ въ другой карманъ. и вынулъ синій въ кѣткахъ бумажный платокъ, тогда только проворчалъ про-себя, чуть ли еще не поговорку: „Не мечите бисера передъ синьями“... „Быть же теперь ссорѣ!“ подумать я, замѣтивъ, что пальцы у Өомы Григорьевича такъ и складывались дать дулю. Къ счастию, старуха моя догадалась поставить на столъ горячій книпѣ съ масломъ; всѣ принялись за дѣло.

7

Рука Өомы Григорьевича вмѣсто того, чтобъ показать шишъ, протянулась къ книшу, и, какъ всегда водится, начали прихваливать мастерицу-хозяйку.

Еще былъ у насъ одинъ разскащикъ; но тотъ (нечего бы къ ночи и вспоминать о немъ) такія выкапывалъ страшныя исторіи, что волосы ходили по головѣ. Я нарочно и не помѣщалъ ихъ сюда: еще напугаешь добрыхъ людей такъ, что пасичника. прости Господи, какъ чорта всѣ станутъ бояться. Пусть лучше какъ доживу, если дастъ Богъ, до новаго года и выпушу другую книжку, тогда можно будетъ постращать выходцами съ того свѣта и дивами, какія творились въ старину, въ православной сторонѣ нашей. Межъ ними, статься-можетъ, найдете побасенки самого пасичника, какія разсказывалъ онъ своимъ внукамъ. Лишь бы слушали, да читали, а у меня, пожалуй — лѣнь только проклятая рыться — наберется и на десять такихъ книжекъ.

Да вотъ было и позабылъ самое главное: какъ будете, господа, ёхать ко мнѣ, то прямехонько берите путь по столбовой дорогѣ на Диканьку. Я нарочно и выставилъ ее на первомъ листкѣ, чтобы скорѣе добрались до нашего хутора. Про Диканьку же, думаю, вы наслышались вдоволь. И то сказать, что тамъ домъ почище какого-нибудь пасичникова куреня. А про садъ и говорить нечего: въ Петербургѣ вашемъ, вѣрно, не сыщете такого. Пріѣхавши же въ Диканьку, спросите только перваго попавшагося навстрѣчу мальчишку, пасущаго въ запачканой рубашкѣ гусей: „А гдѣ живетъ пасичникъ Рудый Панькод?“ — „А вотъ тамъ!“ скажетъ онъ, указавши пальцемъ, и, если хотите, доведетъ васъ до самаго хутора. Прошу однакожъ не слишкомъ закладывать назадъ руки и, какъ говорится, финтить, потому что дороги по хуторамъ нашимъ не такъ гладки, какъ передъ вашими хоромами. Өома Григорьевичъ,

8

третьяго году, пріъзжая изъ Диканьки, понавѣдался-
таки въ провалѣ съ новою таратайкою своею и гнѣ-
дою кобылою, несмотря на то, что самъ правилъ и
что. сверхъ своихъ глазъ, надѣвалъ по временамъ
еще покушные.

Зато уже, какъ пожалуете въ гости, то дынь по-
дадимъ такихъ, какихъ вы отъ-роду. Можетъ-быть,
не бли: а меду. и забожусь. лучшаго не скищете
на хуторахъ. Представьте себѣ, что какъ внесешь
сотъ — духъ пойдетъ по всей комнатѣ, вообразить
нельзя какой; чистъ, какъ слеза или хрусталь доро-
гой, что обываетъ въ серыхахъ. А какими пирогами
накормить моя старуха! Что за пироги. если бы вы
только знали!... Сахаръ, совершенный сахаръ! А
масло, такъ вотъ и течетъ по губамъ. когда нач-
нешь бѣсть. Подумаешь право: на что не мастерцы
эти бабы! Пили ли вы когда-либо господа. груше-
вый квасъ съ терновыми ягодами. или варенуху съ
изюмомъ и сливами? Или, не случалось ли вамъ,
подъ-часъ, бѣсть путрю съ молокомъ? Боже ты мой,
какихъ на свѣтѣ нѣтъ кушаньевъ!... Станешь бѣсть —
объяденье, да и полно; сладость неописанная! Прош-
лаго года... Однакожъ, что я въ самомъ дѣлѣ разбѣд-
талось?... Пріъзжайте только, пріъзжайте поскорѣй;
а накормимъ такъ, что будете разсказывать и встрѣч-
ному и поперечному.

Пасичникъ Рудый Шанькод.

СОРЧИНСКАЯ ЯРМАРКА.

I.

Мині нудно въ хàті жить,
Ой везь-жь менè изъ дòму,
Де багàцько грòму, грòму,
Де гопцюють все дівкі,
Де гуляють парубкі!

Изв старой легенды.

Какъ упоителенъ, какъ роскошенъ лѣтній день въ Малорос-
сіи! Какъ томительно-жарки тѣ часы, когда полдень блещетъ въ
тишинѣ и зноѣ, и голубой, неизмѣримый океанъ, сладостраст-
нымъ куполомъ нагнувшійся надъ землею, кажется, заснулъ, весь
потонувши въ нѣтѣ, обнимая и сжимая прекрасную въ воздуш-
ныхъ объятіяхъ своихъ! На немъ ни облака; въ полѣ ни рѣчи.
Все какъ будто умерло; вверху только, въ небесной глубинѣ, дро-
жить жаворонокъ, и серебряныя цѣсни летятъ по воздушнымъ
ступенямъ на влюбленную землю, да изрѣдка крикъ чайки, или
звонкій голосъ перепела отдается въ стени. Лѣниво и бездумно,
будто гуляющіе безъ цѣли, стоять подоблачные дубы, и ослѣпи-
тельные удары солнечныхъ лучей зажигаютъ цѣлыя живописныя
массы листьевъ, накидывая на другія темную, какъ ночь, тѣнь,
по которой только при сильномъ вѣтрѣ прыщетъ золото. Изум-
руды, топазы, яхонты эoeирныхъ насѣкомыхъ сыплются надъ
пестрыми огородами, осѣняемыми статными подсолнечниками. Сѣ-
рыя скирды сѣна и золотые снопы хлѣба станомъ располагаются
въ полѣ и кочуютъ по его неизмѣримости. Нагнувшійся отъ тя-
жести плодовъ широкія вѣтви черешень, сливъ, яблонь, грушъ;

10

небо, его чистое зеркало — рѣка въ зеленыхъ, гордо подня-
тыхъ рамахъ... Какъ полно сладострастія и нѣги малороссійское
лѣто!

Такою роскошью блисталъ одинъ изъ дней жаркаго августа
въ тысяча восемь сотъ... восемь сотъ... да, лѣтъ тридцать будетъ
назадъ тому, когда дорога, верстъ за десять до мѣстечка Соро-
чинецъ, кипѣла народомъ, поспѣшавшимъ со всѣхъ окрестныхъ
и дальнихъ хуторовъ на ярмарку. Съ утра еще тянулись нескон-
чаемою вереницею чумаки съ солью и рыбою. Горы горшковъ,
закутанныхъ въ сѣно, медленно двигались, кажется, скучая сво-
имъ заключеніемъ и темнотою; мѣстами только какая-нибудь рас-
писанная ярко миска, или макитра, хвастливо выказывалась изъ
высоко взгроможденнаго на возу плетня и привлекала умиленные
взгляды поклонниковъ роскоши. Много прохожихъ поглядывало
съ завистью на высокаго гончара, владѣльца сихъ драгоцѣнно-
стей, который медленными шагами шелъ за своимъ товаромъ, за-
ботливо окутывая глиняныхъ своихъ щеголей и кокетокъ нена-
вистнымъ для нихъ сѣномъ.

Одиноко въ-сторонѣ тащился на истомленныхъ во.лахъ возъ,
наваленный мѣшками, пенькою, полотномъ и разною домашнею
поклажею, за которымъ брелъ, въ чистой полотняной рубашкѣ
и запачканныхъ полотняныхъ шароварахъ, его хозяинъ. Лѣни-
вою рукою обтиралъ онъ катившійся градомъ потъ со смутлаго
лица и даже капавшій съ длинныхъ усовъ, напудренныхъ тѣмъ
неумолимымъ парикмахеромъ, который безъ зову является и къ
красавицѣ и къ уроду, и насильно пудритъ, нѣсколько тысячъ
уже лѣтъ, весь родъ человѣческій. Рядомъ съ нимъ шла привя-
занная къ возу кобыла, смиренный видъ которой обличалъ прек-
лонныя лѣта ея. Много встрѣчныхъ, и особливо молодыхъ па-
робковъ, брались за шапку, поровнявшись съ нашимъ мужикомъ.
Однакожъ не сѣдне усы и не важная поступь его заставляли это
дѣлать; стоило только поднять глаза немного вверхъ, чтобъ уви-
дѣть причину такой почтительности. На возу сидѣла хорошень-
кая дочка съ круглымъ личикомъ, съ черными бровями, ровными
дугами поднявшимися надъ свѣтлыми карими глазами, съ безпеч-
но-улыбавшимися розовыми губками, съ повязанными на головѣ

11

красными и синими лентами, которыя, вмѣстѣ съ длинными ко-
сами и пучкомъ полевыхъ цвѣтовъ, богатою короною покоились
на ея очаровательной головкѣ. Все, казалось, занимало ее, все
было ей чудно, ново... и хорошенькіе глазки безпрестанно бѣгали
съ одного предмета на другой. Какъ не разсѣяться! въ первый
разъ на ярмаркѣ! Дѣвушка въ осьмнадцать лѣтѣ въ первый разъ
на ярмаркѣ!... Но ни одинъ изъ прохожихъ и проѣзжихъ не
зналъ, чего ей стоило упросить отца взять съ собою, который и
душою радъ бы былъ это сдѣлать, если бы не злая мачиха, вы-
учившаяся держать его въ рукахъ такъ же ловко, какъ онъ воз-
жи своей старой кобылы, тащившейся, за долгое служеніе, те-
перь на продажу. Неугомонная супруга... но мы и позабыли,
что и она тутъ же сидѣла на высотѣ воза, въ нарядной, шерстя-
ной, зеленой кофтѣ, по которой, будто по горностаевому мѣху,
нашиты были хвостики краснаго только цвѣта, въ богатой плах-
тѣ, пестрѣвшей какъ шахматная доска, и въ ситцевомъ цвѣтномъ
очипкѣ, придававшемъ какую-то особенную важность ея красно-
му, полному лицу, по которому проскальзывало что-то столь не-
пріятное, столь дикое, что каждый тотчасъ спѣшилъ перенести
встревоженный взглядъ свой на веселенькое личико дочки.

Глазамъ нашихъ путешественниковъ началъ уже открываться
Псёлъ; издали уже вѣяло прохладою, которая казалась ощути-
тельнѣ послѣ томительнаго, разрушающаго жара. Сквозь темно
и свѣтло-зеленые листья небрежно раскиданныхъ по лугу осоко-
ровъ, березъ и тополей, засверкали огненныея, одѣтыя холодомъ
искры, и рѣка-красавица блистательно обнажила серебряную
грудь свою, на которую роскошно падали зеленыя кудри деревъ.
Своенравная, какъ она, въ тѣ упоительные часы, когда вѣрное
зеркало такъ завидно заключаетъ въ себѣ ея полное гордости и
ослѣпительнаго блеска чело, лилейныя плечи и мраморную шею,
осѣненную темною, упавшею съ русой головы волною, когда съ
презрѣніемъ кидаетъ одни украшенія, чтобы замѣнить ихъ дру-
гими, и капризамъ ея конца нѣтъ, — она почти каждый годъ
перемѣняетъ свои окрестности, выбираетъ себѣ новый путь и
окружаетъ себя новыми, разнообразными ландшафтами. Ряды
мельницъ подымали на тяжелыя свои колеса широкія волны и

12

мощно кидали ихъ, разбивая въ брызги, обсыпая пылью и обдавая шумомъ окрестность. Возь съ знакомыми намъ пассажирами взъѣхалъ въ это время на мостъ, и рѣка во всей красотѣ и величіи, какъ цѣльное стекло, раскинулась передъ ними. Небо, зеленые и синіе лѣса, люди, возы съ горшками, мельницы — все опрокинулось, стояло и ходило вверхъ ногами, не падая въ голубую, прекрасную бездну. Красавица наша задумалась, глядя на роскошь вида, и позабыла даже лущить свой подсолнечникъ, которымъ исправно занималась во все продолженіе пути, какъ вдругъ слова: „Ай да дивчйна!“ поразили слухъ ея. Оглянувшись, увидѣла она толпу стоявшихъ на мосту паробковъ, изъ которыхъ одинъ, одѣтый пощеголеватѣе прочихъ, въ обѣлой свиткѣ и въ сѣрой шапкѣ решетиловскихъ смушекъ, подпершись въ бока, молодецки поглядывалъ на проѣзжающихъ. Красавица не могла не замѣтить его загорѣвшаго, но исполненнаго пріятности, лица и огненныхъ очей, казалось, стремившихся видѣть ее насквозь, и потупила глаза при мысли, что, можетъ-быть, ему при надлежало произнесенное слово.

— Славная дивчйна! продолжалъ пàробокъ въ обѣлой свиткѣ, не сводя съ нея глазъ. — Я бы отдалъ все свое хозяйство, чтобы поцѣловать ее. А вотъ впереди и дьяволъ сидить!

Хохотъ поднялся со всѣхъ сторонъ; но разряженной сожительницѣ медленно выступавшаго супруга не слишкомъ показалось такое привѣтствіе: красныя щеки ея превратились въ огненные, и трескъ отборныхъ словъ посыпался дождемъ на голову разгульнаго пàробка:

— Чтобы ты подавился, негодный бурлакъ! Чтобы твоего отца горшкомъ въ голову стукнуло! Чтобы онъ поскоьзнулся на льдѣ, антихристъ проклятый! Чтобы ему на томъ свѣтѣ чортъ бороду обжегъ!

— Вишь, какъ ругается! сказалъ пàробокъ, вытаращивъ на нее глаза, какъ будто озадаченный такимъ сильнымъ залпомъ неожиданныхъ привѣтствій. — И языкъ у нея, у столѣтней вѣдь-мы, не заболитъ выговорить эти слова!

— Столѣтней!... подхватила пожилая красавица. — Нечестивецъ! поди, умойся напередъ, сорванецъ негодный! Я не видала

13

твоей матери, но знаю, что дрянь! и отец дрянь! Столетней...
что у него молоко еще на губах...

Тутъ возь началъ спускаться съ мосту, и послѣднихъ словъ
уже невозможно было разслушать. Но пàробокъ не хотълъ, ка-
жется, кончить этимъ: не думая долго, схватилъ онъ комокъ
грязи и швырнулъ вслѣдъ за нею. Ударъ былъ удачнѣе, нежели
можно было предполагать: весь новый ситцевый очипокъ забрыз-
ганъ былъ грязью, и хохотъ разгульныхъ повсѣе удвоился съ
новою силой. Дородная щелочна вскипѣла гнѣвомъ; но возь
отъѣхалъ въ это время довольно далеко, и месть ея обратилась
на безвинную падчерицу и медленнаго сожителя, который, при-
выкнувъ издавна къ подобнымъ явленіямъ, сохранялъ упорное
молчаніе и хладнокровно принималъ мятежныя рѣчи разгнѣван-
ной супруги. Однакожъ, несмотря на это, неутомимый языкъ ея
трещалъ и болтался во рту до тѣхъ поръ, пока не пріѣхали они
въ пригородье, къ старому знакомому и куму, козаку Цыбулѣ.
Встрѣча съ кумовьями, давно не видавшимися, выгнала на время
изъ головы это непріятное происшествіе, заставивъ нашихъ пу-
тешественниковъ поговорить объ ярмаркѣ и отдохнуть немного
послѣ дальнаго пути.

II.

Що Боже, ты мій Господе! чогò немà на тій
ярмарці: колеса, скло, дёготь, тютюнъ, ремінь,
цыбуля, крамарі всякі.... такъ що хоть бы въ
кишени было рублівъ и съ тридцать, то и тог-
ді-бъ не закупивъ усіеі ярмарки!

Изв малороссійской комедіи.

Вамъ, върно, случалось слышать гдѣ-то валящійся отдален-
ный водопадъ, когда встревоженная окрестность полна гула, и
хаосъ чудныхъ, неясныхъ звуковъ вихремъ носится передъ вами.
Не правда ли, не тѣ ли самыя чувства мгновенно обхватить
васъ въ вихрѣ сельской ярмарки, когда весь народъ сростается
въ одно огромное чудовище и шевелится всѣмъ своимъ тулови-
щемъ на площади и по тѣснымъ улицамъ, кричитъ, гогочетъ,

14

гремить? Шумъ, брань, мычанье, блеянье, ревъ — все сливается въ одинъ нестройный говоръ. Волы, мѣшки, сѣно, цыгане, горшки, бабы, пряники, шапки — все ярко, пестро, нестройно, мечется кучами и снуется передъ глазами. Разноголосныя рѣчи потопляютъ другъ друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется отъ этого потопа; ни одинъ крикъ не выговорится ясно. Только хлопанье по рукамъ торгашей слышится со всѣхъ сторонъ ярмарки. Ломается возъ, звенить желѣзо, гремятъ сбрасываемыя на землю доски, и закружившаяся голова недоумѣваетъ, куда обратиться. Пріѣзжій мужикъ нашъ съ чернобровою дочкой давно уже толкался въ народѣ: подходилъ къ одному возу, щупалъ другой, примѣнивался къ цѣнамъ; а между тѣмъ мысли его ворочались безостановочно около десяти мѣшковъ пшеницы и старой кобылы, приведенной имъ на продажу. По лицу его дочки замѣтно было, что ей не слишкомъ пріятно тереться около возовъ съ мукою и пшеницею. Ей бы хотелось туда, где подъ полотняными ятками нарядно развѣшены красныя ленты, серьй, оловянные и мѣдные кресты и дукаты. Но и тутъ, однакоъ, она находила себѣ много предметовъ для наблюдения: ее смѣшило до крайности, какъ цыганъ и мужикъ бпли одинъ другаго по рукамъ, вскрикивая сами отъ боли; какъ пьяный жидъ давалъ бабѣ киселя; какъ поссорившіяся перекупки перекидывались бранью и раками; какъ москаль, поглаживая одною рукою свою козинную бороду, другою... Но вотъ почувствовала она, что кто-то дернулъ ее за шитый рукавъ сорочки. Оглянулась — и пàробокъ въ бѣлой свиткѣ, съ яркими очами, стоялъ передъ нею. Жилики ея вздрогнули, сердце забилось такъ, какъ еще никогда, ни при какой радости, ни при какомъ горѣ: и чудно, и любо ей показалось, и сама не могла растолковать, чтo дѣялось съ нею.

— Не бойся, сérденько, не бойся! говорилъ онъ ей въ-полголоса, взявши ея руку: — я ничего не скажу тебе худого!

„Можетъ-быть, это и правда, что ты ничего не скажешь худого“, подумала про себя красавица; „только мнѣ чудно... вѣрно, это лукавый! Сама, кажется, знаешь, что негодится такъ... а силъ недостаетъ взять отъ него руку“.

Мужикъ оглянулся и хотѣлъ что-то промолвить дочери, но

15

въ сторонѣ послышалось слово пшеница. Это магическое слово заставило его, въ ту же минуту, присоединиться къ двумъ громко разговаривавшимъ негоціантамъ, и приковавшагося къ нимъ вни-манія уже ничто не въ состояніи было развлечь. Вотъ что гово-рили негоціанты о пшеницѣ.

ШШ.

Чи бачишь, вінъ який парнище

На світі трохи есть такихъ:

Сивуху такъ мовъ брагу хлище!

Котляревскій, „Энеида“.

— Такъ ты думаешь, землякъ, что плохо пойдетъ наша пше-
ница? говорилъ человѣкъ, съ виду похожій на заѣзжаго мѣща-
нина, обитателя какого-нибудь мѣстечка, въ пестрядевыхъ, за-
пачканныхъ дегтемъ и засаленныхъ шароварахъ, другому, въ
синей, мѣстами уже съ заплатами, свиткѣ и съ огромною пиш-
кою на лбу.

— Да думать нечего тутъ: я готовъ вскинуть на себя петлю
и болтаться на этомъ деревѣ, какъ колбаса передъ Рождествомъ
на хатѣ, если мы продадимъ хоть одну мѣрку.

— Кого ты, землякъ, морочишь? Привозу вѣдь, кромѣ нашего,
нѣтъ вовсе, возразилъ человѣкъ въ пестрядевыхъ шароварахъ.

„Да, говорите себѣ, чтō хотите“, думалъ про себя отецъ на-
шей красавицы, не пропускавшій ни одного слова изъ разговора
двухъ негоціантовъ; „а у меня десять мѣшковъ есть въ запасѣ“.

— То-то и есть, что если гдѣ замѣшалась чертовщина, то
ожидай столько проку, сколько отъ голоднаго москаля, значи-
тельно сказалъ человѣкъ съ пишкою на лбу.

— Какая чертовщина? подхватилъ человѣкъ въ пестрядевыхъ
шароварахъ.

— Слышалъ ли ты, чтō поговариваютъ въ народѣ? продолжалъ,
съ пишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмы очи.

— Ну?

— Ну, то-то ну! Засѣдатель, чтобъ ему не довелось обтирать
губъ послѣ панской сливянки, отвелъ для ярмарки проклятое

16

мѣсто, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь. Видишь
ли ты тотъ старый, развалившійся сарай, чтò вонъ-вонъ стоитъ
подъ горою? (Тутъ любопытный отецъ нашей красавицы подви-
нулся еще ближе и весь превратился, казалось, во вниманіе). —
Въ томъ сараѣ то и дѣло, что водятся цертовскія шашни, и ни
одна ярмарка на этомъ мѣстѣ не проходила безъ бѣды. Вчера
востной писарь проходилъ поздно вечеромъ, только глядь — въ
слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло такъ, что у
него морозъ подралъ по кожѣ. Того и жди, что опять покажется
красная свитка!

— Что-жъ это за красная свитка?

Тутъ у нашего внимательнаго слушателя волосы поднялись
дыбомъ. Со страхомъ оборотился онъ назадъ и увидѣлъ, что доч-
ка его и пàробокъ спокойно стояли, обнявшись и напѣвая другъ
другу какія-то любовныя сказки, позабывъ про всѣ находящіяся
на свѣтѣ свитки. Это разогнало его страхъ и заставило обра-
титься къ прежней безопасности.

— Эге-ге-ге, землякъ! да ты мастеръ, какъ вижу, обниматься!
А я на четвертый только день послѣ свадьбы выучился обни-
мать свою Хвеську, да и то, спасибо куму: бывши дружкомъ уже
надоумилъ.

Пàробокъ замѣтилъ тотъ же часъ, что отецъ его любезной не
слишкомъ далекъ, и въ мысляхъ принялся строить планъ, какъ
бы склонить его въ свою пользу.

— Ты, върно, человѣкъ добрый, не знаешь меня, а я тебя
тотчасъ узналъ.

— Можетъ, и узналъ.

— Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину раз-
скажу. Тебя зовутъ Солопiй Черевiкъ.

— Такъ, Солопiй Черевiкъ.

— А вглядись-ка хорошенько, не узнаешь ли меня?

— Нѣтъ, не познаю. Не во гнѣвъ будь сказано, на вѣку
столько довелось наглядѣться рожъ всякихъ, что чортъ ихъ и
припомнить всѣ!

— Жаль же, что ты не припомнишь Голопyпенкова сына!

— А ты будто Охримовъ сынъ?

18

такимъ! Гдѣ-жъ таки ты видѣлъ, гдѣ-жъ таки ты слышалъ, что-
бы добрый человѣкъ бѣгалъ теперь за женихами? Ты подумалъ
бы лучше, какъ пшеницу съ рукъ сбыть. Хорошъ долженъ быть
и женихъ тамъ! Думаю, оборваннѣйшій изъ всѣхъ голодрабцевъ.

— Эхъ, какъ бы не такъ! Посмотрѣла бы ты, что тамъ за пад-
робокъ! Одна свитка больше стоитъ, чѣмъ твоя зеленая кофта
и красные сапоги. А какъ сивуху важно дуетъ!... Чоръ меня
возьми вмѣстѣ съ тобою, если я видѣлъ на вѣку своемъ, что-бы
падробокъ духомъ вытянулъ полкварты, не поморщившись!“

— Ну, такъ: ему если пьяница, да бродяга, такъ и его масти.
Бьюсь объ закладъ, если это не тотъ самый сорванецъ, который
увязался за нами на мосту. Жаль, что до сихъ поръ онъ не по-
падается мнѣ: я бы дала ему знать!

— Что-жъ, Хивря, хоть бы и тотъ самый?... Чѣмъ же онъ
сорванецъ?

— Э, чѣмъ же онъ сорванецъ? Ахъ, ты безмозглая башка!
Слышишь, чѣмъ же онъ сорванецъ! Куда же ты запряталъ ду-
рацкіе глаза свои, когда проѣзжали мы мимо мельницы? Ему
хоть бы тутъ же, передъ его запачканнымъ въ табачище носомъ,
нанесли жинкѣ его безчестье, — ему бы и нуждочки не было.

— Все, однакоже, не вижу въ немъ ничего худаго: парень
хоть куда! Только развѣ, что закленѣ на мигъ образину твою
навозомъ?

— Эге! да ты, какъ я вижу, слова не дашь мнѣ выговорить!
А что это значитъ? Когда это бывало съ тобою? Вѣрно, усѣлѣ
уже хлебнуть, не продавши ничего?

Тутъ Черевикъ нашъ замѣтилъ и самъ, что разговорился че-
резчуръ, и закрылъ въ одно мгновеніе голову свою руками, пред-
полагая, безъ сомнѣнія, что разгнѣванная сожительница не за-
медлитъ вцѣпиться въ его волосы своими супружескими когтями.

„Туда къ чорту! Вотъ тебя и свадьба!“ думалъ онъ про себя,
уклоняясь отъ сильно наступавшей супруги. „Придется отказать
доброму человѣку ни за что, ни про что. Господи, Боже мой!
за что такая напасть на насъ, грѣшныхъ! И такъ много всякой
дряни на свѣтѣ, а ты еще и жинокъ наплодилъ!“

19

V.

Не хилъся, явороньку:

Ще ты зеленѣнькій;

Не журися, козӑченьку:

Ще ты молодѣнькій!

Малоросс. пъсня.

Разсѣянно глядѣлъ падробокъ въ облой свиткѣ, сидя у своего воза, на глухо шумѣвшій вокругъ него народъ. Усталое солнце уходило отъ міра, спокойно прошылавъ свой полдень и утро, и угасающій день плѣнительно и ярко румянился. Ослѣпительно блистали верхи облыхъ шатровъ и ятокъ, осѣненные какимъ-то едва примѣтнымъ огненно-розовымъ свѣтомъ. Стекла наваленныхъ кучами оконницъ горѣли; зеленыя фляжки и чарки на столахъ у шинкарокъ превратились въ огненные; горы дынь, арбузовъ и тыквъ казались вылитыми изъ золота и темной мѣди. Говоръ примѣтно становился рѣже и глуше, и усталые языки перекупокъ, мужиковъ и цыганъ лѣнивѣе и медленнѣе поворачивались. Гдѣ-гдѣ начиналъ сверкать огонекъ, и благовонный паръ отъ варившихся галушекъ разносился по утихавшимъ улицамъ.

— О чемъ загорюнился, Грицько? вскричалъ высокій, загорѣвшій цыганъ, ударивъ по плечу нашего падробка. — Что-жъ, отдавай волы за двадцать!

— Тебѣ бы все волы, да волы. Вашему племени все бы колысть только, поддѣть, да обмануть доброю человѣка.

— Тьфу, дьяволъ! Да тебя не на шутку забрало. Ужъ не съ досады ли, что самъ навязалъ себѣ невѣсту?

— Нѣтъ, это не по-моему: я держу свое слово; чтоб разгѣлалъ, тому и на-вѣки быть. А вотъ у хрыча Черевика нѣтъ совѣсти, видно, и на полъ-шеляга: сказалъ — да и назадъ... Ну, его и винить нечего: онъ — пень, да и полно. Все это штуки старой вѣдьмы, которую мы сегодня съ хлопцами на мосту ругнули на всѣ бока! Эхъ, еслибъ я былъ царемъ и паномъ великимъ! я бы первый перевѣшалъ всѣхъ тѣхъ дурней, которые позволяютъ себя сѣдлать бабамъ...

2*

21

Такъ грозная сожительница Черевіка ласково ободряла трус-
ливо лѣнившагося около забора поповича, который поднялся
скоро на плетень и долго стоялъ на немъ въ недоумѣніи, будто
длинное страшное привидѣніе, измѣривая окомъ, куда бы лучше
спрыгнуть, и, наконецъ, съ шумомъ обрушился въ бурьянь.

— Вотъ бѣда! Не ушлись ли вы, не сломили ли еще, Боже
оборони, шей? лепетала заботливая Хивря.

— Тсъ! ничего, ничего, любезнѣйшая Хавронья Никифоров-
на! болѣзненно и шепотно произнесъ поповичъ, подымаясь на
ноги, — выключая только уязвленія со стороны крапивы, сего
змієподобнаго злака, по выраженію покойнаго отца-протопопа.

— Пойдемте же теперь въ хату; тамъ никого нѣтъ. А я ду-
мала было уже, Аванасій Ивановичъ, что къ вамъ болячка или
сōняшница пристала: нѣтъ, да и нѣтъ. Каково же вы поживае-
те? Я слышала, что панъ-отцу перепало теперь не мало вслой
всячины!

— Сущая бездѣлица, Хавронья Никифоровна! батюшка всего
получилъ за весь постъ мѣшковъ пятнадцать яроваго, проса мѣш-
ка четыре, книшей съ сотню; а куръ, если сосчитать, то не бу-
детъ и пятидесятъ штукъ; яйцы же большею частію протухлыя.
Но воистину сладостныя приношенія, сказать примѣрно, единст-
венно отъ васъ предстоитъ получить, Хавронья Никифоровна!
продолжалъ поповичъ, умильно поглядывая на нее и подсовы-
ваясь поближе.

— Вотъ вамъ и приношеніе, Аванасій Ивановичъ! прогово-
рила она, ставя на столъ миски и жеманно застегивая свою, будто
не нарочно разстегнувшуюся, кофту: — варёники, галушечки
пшеничныя, пампушечки, товчёнички!

— Бьюсь объ закладъ, если это сдѣлано не хитрѣйшими ру-
ками изъ всего Евина рода! сказалъ поповичъ, принимаясь за
товченички и подвигая другою рукою варенички. — Одинакожъ,
Хавронья Никифоровна, сердце мое жаждетъ отъ васъ кушанья
послаще всѣхъ пампушечекъ и галушечекъ.

— Вотъ я уже и не знаю, какого вамъ еще кушанья хочется,
Аванасій Ивановичъ! отвѣчала дородная красавица, притворяясь
непонимающею.

22

— Разумѣется, любви вашей, несравненная Хавронья Ники-
форовна! шепотомъ произнесъ поповичъ, держа въ одной рукѣ
вареникъ, а другою обнимая широкій станъ ея.

— Богъ знаетъ, что вы выдумываете, Аθанасій Ивановичъ! сказала Хивря, стыдливо потупивъ глаза свои. — Чего добраго, вы, пожалуй, затѣете еще цѣловаться!

— Насчетъ этого я вамъ скажу хоть бы и про себя, продолжалъ поповичъ, — въ бытность мою, примѣрно сказать, еще въ бурѣ, вотъ, какъ теперь помню....

Тутъ послышался на дворѣ лай и стукъ въ ворота. Хивря поспѣшно выбѣжала и возвратилась, вся поблѣднѣвшая.

— Ну, Аθанасій Ивановичъ, мы попались съ вами: народу стучится куча, и мнѣ почудился кумовъ голосъ...

Вареникъ остановился въ горлѣ поповича... Глаза его выглялились, какъ будто какой-нибудь выходецъ съ того свѣта, только что сдѣлалъ ему передъ симъ визить свой.

— Полѣзайте сюда! кричала испуганная Хивря, указывая на положенныя подъ самымъ потолкомъ, на двухъ перекладинахъ, доски, на которыхъ была навалена разная домашняя рухлядь.

Опасность придала духу нашему герою. Опамятовавшись немного, вскочилъ онъ на лежанку и полѣзъ оттуда осторожно на доски; а Хивря выбѣжала безъ памяти къ воротамъ, потому что стукъ повторялся въ нихъ съ большею силою и нетерпѣніемъ.

VII.

Да тутъ чудасія, мосьпане!
Изъ малоросс. комедіи.

На ярмаркѣ случилось странное происшествіе: все наполни-
лось слухомъ, что гдѣ-то, между товаромъ, показалась красная
свитка. Старухѣ, продававшей бублики, почудился сатана, въ
образинѣ свиньи, который безпрестанно наклонялся надъ возами,
какъ будто искалъ чего-то. Это быстро разнеслось по всѣмъ угламъ
уже утихнувшаго табора и всѣ считали преступленіемъ не вѣрить,
несмотря на то, что продавица бубликовъ, которой подвижная

23

лавка была рядомъ съ яткою шинкаря, раскланивалась весь день
безъ надобности и писала ногами совершенное подобіе лакомаго
товара. Къ этому присоединились еще увеличенныя вѣсти о чудѣ,
видѣнномъ волостнымъ писаремъ въ развалившемся сараѣ, такъ
что къ ночи всѣ тѣснѣе жаллись другъ къ другу; спокойствіе разру-
шилось, и страхъ мѣшалъ всякому сомкнуть глаза свои; а тѣ, ко-
торые были не совсѣмъ храбраго десятка и запаслись ночлегами
въ избахъ, убрались домой. Къ числу послѣднихъ принадлежалъ
и Черевикъ съ кумомъ и дочкою, которые, вмѣстѣ съ напросив-
шимися къ нимъ въ хату гостями, произвели сильный стукъ, такъ
перепугавшій нашу Хивру. Кўма уже немного поразобрало. Это
можно было видѣть изъ того, что онъ два раза проѣхалъ съ сво-
имъ возомъ по двору, покамѣстъ нашелъ хату. Гости тоже были
въ веселомъ расположеніи, и, безъ церемоніи, вошли прежде са-
мого хозяина. Супруга нашего Черевика сидѣла какъ на гол-
кахъ, когда принялись они шарить по всѣмъ угламъ хаты.

— Что, кума! вскричалъ вошедшій кумъ, — тебя все еще тря-
сетъ лихорадка?

— Да, не здоровится, отвѣчала Хивря, безпокойно погляды-
вая на доски, накладенныя подъ потолкомъ.

— А ну, жена, достань-ка тамъ въ возку баклажку! говорилъ
кумъ пріѣхавшей съ нимъ женѣ: — мы черпнемъ ее съ добрыми
людьми, а то проклятыя бабы напугали насъ такъ, что и ска-
зать стыдно. Вѣдь мы, ей-Богу, братцы, по пустякамъ пріѣхали
сюда! продолжалъ онъ, прихлебывая изъ глиняной кружки. —
Я тутъ же ставлю новую шапку, если бабамъ не вздумалось пос-
мѣяться надъ нами. Да хоть бы и въ самомъ дѣлѣ сатана,
—
что сатана? Плюйте ему на голову! Хоть бы сію же минуту взду-
малось ему стать вотъ здѣсь, напримѣръ, передо мною: будь я со-
бачій сынъ, если не поднесъ бы ему дўлю подъ самый носъ!

— Отчего же ты вдругъ поблѣднѣлъ? закричалъ одинъ изъ
гостей, превышавшій всѣхъ головой и старавшійся всегда выка-
зывать себя храбрецомъ.

— Я?... Господь съ вами! приснилось!

Гости усмѣхнулись; довольная улыбка показалась на лицѣ рѣ-
чистаго храбреца.

24

— Куда теперь ему блѣднѣть! подхватилъ другой: — щеки у него расцвѣли, какъ макъ; теперь онъ не цыбуля, а бурякъ или лучше — сама красная свитка, которая такъ нанугала людей.

Баклӑжка прокатилась по столу и сдѣлала гостей еще веселѣе прежняго. Тутъ Черевикъ нашъ, котораго давно мучила красная свитка и не давала ни на минуту покоя его любопытному духу, приступилъ къ куму.

— Скажи, будь ласковъ, кумъ! вотъ прошусь, да не допровусь исторіи про эту проклятую свитку.

— Э, кумъ! оно бы не годилось разсказывать на ночь; да развѣ уже для того, чтобъ угодить тебѣ и добрымъ людямъ (при семъ обратился онъ къ гостямъ), которымъ, я примѣчаю, столько же, какъ и тебѣ, хочется узнать про эту диковину. Ну, быть такъ. Слушайте-жъ!

Тутъ онъ почесалъ плеча, утерся полою, положилъ обѣ руки на столъ и началъ:

— Разъ, за какую вину, ей-Богу, уже и не знаю, только выгнали одного чорта изъ пекла.

— Какъ же, кумъ! прервалъ Черевикъ, — какъ же могло это статься, чтобы чорта выгнали изъ пекла?

— Что-жъ дѣлать, кумъ? выгнали, да и выгнали, какъ собаку мужикъ выбоняетъ изъ хаты. Можетъ-быть, на него нашла блажь сдѣлать какое-нибудь доброе дѣло, — ну, и указали двери. Вотъ, чорту обѣдному такъ стало скучно, такъ скучно по пеклѣ, что хоть до петли. Что дѣлать? Давай съ горя пьянствовать. Угнѣздился въ томъ самомъ сараѣ, который, ты видѣлъ, развалился подъ горою и мимо котораго ни одинъ добрый человѣкъ не пройдетъ теперь, не оградивъ напередъ себя крестомъ святымъ, и сталъ чортъ такой гуляка, какого не сыщешь между пàробками: съ утра до вечера то и дѣло, что сидитъ въ шинкѣ!...

Тутъ опять строгий Черевикъ перервалъ нашего разскащика:

— Богъ знаетъ, чтò говоришь ты кумъ! Какъ можно, чтобы (чорта внустилъ кто-нибудь въ шинокъ? Вѣдь у него же есть, слава Богу, и когти на лапахъ, и рожки на головѣ.

— Вотъ то-то и штука, что на немъ была шапка и рукавицы. Кто его распознаетъ? Гулялъ, гулялъ — наконецъ пришло до то-

25

го, что пропилъ все, чтò имѣлъ съ собою. Шинкарь долго вѣрилъ, потомъ и пересталъ. Пришлось чорту заложить красную свитку свою, чуть ли не въ треті цѣны, жиду, шинковавшему тогда на Сорòчинской ярмаркѣ. Заложилъ и говоритъ ему: „Смотри, жидъ, я приду къ тебе за свиткой ровно черезъ годъ: береги ее!“ — и пропалъ, какъ будто въ воду. Жидъ разсмотрѣлъ хорошенько свитку: сукно такое, что и въ Миргородѣ не достанешь, а красный цвѣтъ горитъ, какъ огонь, такъ что не наглядѣлся бы? Вотъ жиду показалось скучно дожидаться срока. Почесалъ себѣ пёсики, да и содралъ съ какого-то пріѣзжаго пана мало не пять червонцевъ. Какъ вотъ разъ подъ вечерокъ приходитъ какой-то чело-вѣкъ: „Ну, жидъ, отдавай мою свитку!“ Жидъ сначала было и не позналъ, а послѣ, какъ разглядѣлъ, такъ и прикинулся будто въ глаза не видалъ. — „Какую свитку? У меня нѣтъ никакой свитки; я знать не знаю твоей свитки!“ Тотъ, глядь, и ушелъ; только къ вечеру, когда жидъ, заперши свою конуру и пересчитавъ по сундукамъ деньги, накинулъ на себя простыню и началъ по-жидовски молиться Богу — слышитъ шорохъ... Глядь — во вѣхъ окнахъ повыставились свиныя рыла...

Тутъ въ самомъ дѣлѣ послышался какой-то неясный звукъ, весьма похожій на хрюканье свиньи; всѣ поблѣднѣли... Потъ выступилъ на лицѣ разскащика.

— Что? произнесъ въ испугѣ Черевикъ.

— Ничего!... отвѣчалъ кумъ, трясясь всѣмъ тѣломъ.

— Ась? отозвался одинъ изъ гостей.

— Ты сказалъ?...

— Нѣтъ!

— Кто-жъ это хрюкнулъ?

— Богъ знаетъ, чего мы переполошились! Ничего нѣтъ!

Всѣ боязливо стали осматриваться и начали шарить по угламъ. Хивря была ни жива, ни мертва.

— Эхъ вы, бабы, бабы! произнесла она громко. — Вамъ ли козаковать и быть мужьями! Вамъ бы веретено въ руки, да и посадить за гребень! Одинъ кто-нибудь, можетъ, прости Господи... подъ кѣмъ-нибудь скамейка заскрипѣла, а всѣ и метнулись, какъ полоумные!

26

Это привело в стыдъ нашихъ храбрецовъ и заставило ихъ оборотиться. Кумъ хлебнулъ изъ кружки и началъ разсказывать далѣе:

— Жидъ обмеръ; однакожъ свиньи на ногахъ длинныхъ какъ ходули, повлѣзали въ окна и митомъ оживили плетеными тройчатками, заставя плясать его повыше вотъ этого свѣлока. Жидъ — въ ноги, признался во всемъ... Только свитки нельзя уже было воротить скоро. Пана на дорогѣ обокралъ какой-то цыганъ и продалъ свитку перѣкупкѣ; та привезла ее снова на Сорѣчинскую ярмарку, но съ тѣхъ поръ уже никто ничего не сталъ покупать у нея. Перѣкупка дивилась, дивилась и, наконецъ, смекнула: вѣрно виною всему красная свитка: не даромъ, надѣвая ее, чувствовала, что ее все давитъ что-то. Не думая, не гадая долго, бросила въ огонь — не горитъ бѣсовская одежда!., „Э, да это чортовъ подарокъ!" Перѣкупка умудрилась и подсунула въ возь одному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обрадовался; только масла никто и спрашивать не хочетъ. „Эхъ, недобрыя руки подкинули свитку!" Схватилъ топоръ и изрубилъ ее въ куски. Глядь—лѣзетъ одинъ кусокъ къ другому, и опять цѣлая свитка! — Перекрестившись, хватилъ топоромъ въ другой разъ, куски разбросалъ по всему мѣсту и уѣхалъ. Только съ тѣхъ поръ каждый годъ, и какъ разъ во время ярмарки, чортъ со свиною личиною ходить по всей площади, хрюкаетъ и подбираетъ куски своей свитки. Теперь, говорятъ, одного только лѣваго рукава не достаетъ ему. Люди съ тѣхъ поръ открещиваются отъ того мѣста, и вотъ уже будетъ лѣтъ съ десятокъ, какъ не было на немъ ярмарки. Да не легкая дернула теперь засѣдателя от...

Другая половина слова замерла на устахъ разскащика: окно брякнуло съ шумомъ; стекла, звеня, вылетѣли вонъ и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, какъ будто спрашивая: „А чтò вы тутъ дѣлаете, добрые люди?“

27

VIII.

...піджӑвъ хвістъ, мовъ собӑка
Мовъ Кӑінъ, затрусивъ увесь;
Изъ нòса потекла табӑка.

Котляревскій, „Энеида“.

Ужасъ оковалъ всѣхъ находившихся въ хатѣ. Кумъ, съ разинутымъ ртомъ, превратился въ камень; глаза его выпучились, какъ будто хотѣли выстрѣлить; разверстые пальцы остались неподвижными въ воздухѣ. Высокій храбрецъ, въ ничѣмъ непобѣдимомъ страхѣ, подскочилъ подъ потолокъ и ударился головою о перекладину; доски посунулись, и поповичъ съ громомъ и трескомъ полетѣлъ на землю.

— Ай! ай! ай! отчаянно закричалъ одинъ, повалившись на лавку въ ужасѣ и болтая на ней руками и ногами.

— Спасайте! горланилъ другой въ отчаяніи, закрывшись тулупомъ.

Кумъ, выведенный изъ окаменѣнія вторичнымъ испугомъ, поползъ въ судорогахъ подъ подолъ своей супруги. Высокій храбрецъ полѣзъ въ печь, несмотря на узкое отверстіе, и самъ задвинулъ себя заслонкою. А Черевикъ, какъ-будто облитый горячимъ кипяткомъ, схвативши на голову горшокъ, вмѣсто шапки, бросился къ дверямъ и, какъ полоумный, бѣжалъ по улицамъ, не видя подъ собою земли: одна усталость только заставила его уменьшить скорость бѣга. Сердце его колотилось, какъ мельничная ступа; потъ лилъ градомъ. Въ изнеможеніи, готовъ уже былъ онъ упасть на землю, какъ вдругъ послышалось ему, что сзади кто-то гонится за нимъ.... Духъ у него занялся....

— Чортъ! чортъ! кричалъ онъ безъ памяти, утрояя силы, и чрезъ минуту безъ чувствъ повалился на землю.

— Чортъ! чортъ! кричало вслѣдъ за нимъ, и онъ слышалъ только, какъ что-то съ нумомъ ринулось на него. Тутъ память отъ него улетѣла, и онъ, какъ страшный жилецъ тѣснаго гроба, остался нѣмъ и недвижимъ посреди дороги.

28

IX.

Ще спереду и такъ, и сякъ:
А ззӑду, ей же, ей, на чёрта!

Изъ простонародной сказки.

— Слышишь, Власъ? говорилъ, приподнявшись ночью, одинъ изъ толпы народа, спавшаго на улицѣ: — возлѣ насъ помянулъ кто-то чорта!

— Мнѣ какое дѣло? проворчалъ, потягиваясь, лежавшій воз-
лѣ него цыганъ: — хоть бы и всѣхъ своихъ родителей помянулъ!

— Но, вѣдь, такъ закричалъ, какъ будто давятъ его!

— Мало ли чего человѣкъ не советъ съ просонья!

— Воля твоя, хоть посмотрѣть нужно. А выпруб-ка огня!

Другой цыганъ, ворча про-себя, поднялся на ноги, два раза освѣтилъ себя искрами, будто молніями, раздѣлъ губами трутъ и, съ каганцемъ въ рукахъ (обыкновенною малороссійскою свѣ-тильнею, состоящею изъ разбитаго черешка, налитаго бараньимъ жиромъ), отправился, освѣщая дорогу.

— Стой! здѣсь лежить что-то. Свѣти сюда!

Тутъ пристало къ нимъ еще нѣско-лько человѣкъ.

— Что лежить, Власъ?

— Такъ, какъ будто бы два человѣка — одинъ наверху, дру-
гой внизу. Который изъ нихъ чортъ, уже и не распознаю!

— А кто наверху?

— Баба.

— Ну, вотъ, это-жъ-то и есть чортъ!

Всеобщій хохотъ разбудилъ почти всю улицу.

— Баба взлѣзла на человѣка... Ну, вѣрно, баба эта знаетъ,
какъ ёздить! говорилъ одинъ изъ окружавшей толпы.

— Смотрите, братцы! говорилъ другой, поднимая черепокъ отъ горшка, котораго одна только уцѣлѣвшая половина держалась на головѣ Черевика, — какую шапку надѣлъ на себя этотъ добрый молодецъ!

Увеличившійся шумъ и хохотъ заставили очнуться нашихъ

29

мертвецовъ, Солопія и его супругу, которые, полные прошедшаго испуга, долго глядѣли въ ужасѣ неподвижными глазами на сmusлыя лица цыганъ. Озаряясь свѣтомъ, невѣрно и трепетно горѣвшимъ, они казались дикимъ сонищемъ гномовъ, окруженныхъ тяжелымъ подземнымъ паромъ во мракѣ непробудной ночи.

X.

Цуръ тобі, пекъ тобі, сатаниньске на-
вождение!

Изъ малоросс. комедіи.

Свѣжесть утра вѣяла надъ пробудившимися Сорочинцами. Клу-
бы дыму со всѣхъ трубъ понеслились на встрѣчу показавшемуся
солницу. Ярмарка зашумѣла. Овцы заблеяли, лошади заржали;
крикъ гусей и торговокъ понесся снова по всему табору, и страшные
толки про красную свитку, наведшіе такую робость на народъ,
въ таинственные часы сумерекъ, исчезли съ появленіемъ утра.

Зѣвая и потягиваясь, дремалъ Черевикъ у кума подъ кры-
тымъ соломою сараемъ, между воловъ, мѣшковъ муки и шпеницы,
и, кажется, вовсе не имѣлъ желанія разстаться съ своими грезами,
какъ вдругъ услышалъ голосъ, такъ же знакомый, какъ убѣжище
лѣни — благословенная печь его хаты, или шинокъ дальней род-
ственницы, находившійся не далѣе десяти шаговъ отъ его порога:

— Вставай, вставай! дребезжала ему на ухо нѣжная супруга,
дергая изо всей силы за руку.

Черевикъ, вмѣсто отвѣта, надулъ щеки и началъ болтать ру-
ками, подражая барабанному бою.

— Сумасшедшій! закричала она, уклоняясь отъ взмаха руки его, которою онъ чуть было не задѣлъ ее по лицу.

Черевикъ поднялся, протеръ немного глаза и посмотрѣлъ во-
кругъ:

— Вратъ меня возьми, если мнѣ, голубо, не представилась
твоя рожа барабаномъ, на котором меня заставляли выбивать

30

зорю, словно москаля, тѣ самыя свиныя рожи, отъ которыхъ,
какъ говоритъ кумъ....

— Полно, полно тебя чепуху молотъ! Ступай, веди скорѣй
кобылу на продажу. Смѣхъ, право, людямъ: пріѣхали на ярмар-
ку, и хоть бы горсть пеньки продали....

— Какъ же, жинка! подхватилъ Солоній, — съ насъ, вѣдь,
теперь смѣяться будутъ.

— Ступай, ступай! съ тебя и безъ того смѣются!

— Ты видишь, что я еще не умывался, продолжалъ Черевикъ, зѣвая и почесывая спину и стараясь, между прочимъ, выиграть время для своей лѣни.

— Вотъ не кстати пришла блажь быть чистоплотнымъ! Когда
это за тобою водилось? Вотъ рушникъ, оботри свою маску.

Тутъ схватила она что-то свернутое въ комокъ — и съ ужа-
сомъ отбросила отъ себя: это былъ красный обшлагъ свитки!

— Ступай, дѣлай свое дѣло; повторила она, собравшись съ
духомъ, своему супругу, видя, что у него страхъ отнялъ ноги, и
зубы колотились одинъ о другой.

„Будетъ продажа теперь!“ ворчалъ онъ самъ себѣ, отвязывая
кобылу и ведя ее на площадь. „Не даромъ, когда я собирался на
эту проклятую ярмарку, на душѣ было такъ тяжело, какъ будто
кто взвалилъ на тебя дохлую корову, и волы два раза сами по-
ворачивали домой. Да чуть ли еще, какъ вспомнилъ я теперь,
не въ понедѣльникъ мы выѣхали. Ну, вотъ и зло все!... Него-
моненъ и чортъ проклятый: носилъ бы уже свитку безъ одного
рукава, такъ нѣтъ, нужно же добрымъ людямъ не давать покою.
Будь, примѣрно, я чортъ — чего оборони Боже — сталъ ли бы
я таскаться ночью за проклятыми лоскутьями?“

Тутъ философствованіе нашего Черевика прервано было тол-
стымъ и рѣзкимъ голосомъ. Предъ нимъ стоялъ высокій цыганъ.

— Что продаешь, добрый человекъ?

Продавецъ помолчалъ, «посмотрѣлъ на него съ ногъ до головы
и сказалъ съ покойнымъ видомъ, не останавливаясь и не выпу-
ская изъ рукъ узды: — Самъ видишь, что продаю!

— Ремешки? спросилъ цыганъ, поглядывая на находившуюся
въ рукахъ узду.

31

— Да, ремешки, если только кобыла похожа на ремешки.

— Однакожъ, чортъ возьми, землякъ, ты, видно, ее соломою кормилъ!

— Союмою?

Тутъ Черевикъ хотѣлъ-было потянуть узду, чтобы провести свою кобылу и обличить во лжи безстыднаго поносителя; но рука его съ необыкновенною легкостію ударилась въ подбородокъ. Глянулъ—въ ней перерѣзанная узда и къ уздѣ привязанный — о, ужасъ! волосы его поднялись горою — кусокъ краснаго рукава свитки!... Плюнувъ, крестясь и болтая руками, побѣжалъ онъ отъ неожиданнаго подарка и, быстрѣе молодаго падрубка, пропалъ въ толпѣ.

XI.

За мое жъ жито, та менѣ й побнто.

Пословика.

— Лови! лови его! кричало нѣ сколько хлопцевъ въ тѣсномъ концѣ улицы, и Черевикъ почувствовалъ, что схваченъ вдругъ дюжими руками.

— Вязать его! Это тотъ самый, который укралъ у добраго человѣка кобылу.

— Господь съ вами! за что вы меня вяжете?

— Онъ же и спрашиваетъ!... А за что ты укралъ кобылу у пріѣзжаго мужика, Черевика?

— Съ ума снятили вы, хлопцы! Гдѣ видано, чтобы человѣкъ самъ у себя кралъ что-нибудь?

— Старыя штуки! старыя штуки! Зачѣмъ бѣжалъ ты во весь духъ, какъ будто бы самъ сатана за тобою по пятамъ гнался?

— По-неволѣ побѣжишь, когда сатанинская одежда...

— Э, голубчикъ! обманывай другихъ этимъ. Будетъ еще тебѣ отъ засѣдателя за то, чтобы не пугалъ чертовщиною людей!

— Лови! лови его! послышался крикъ на другомъ концѣ улицы. — Вотъ онъ, вотъ бѣглецъ!

32

И глазамъ нашего Черевика представился кумъ, въ самомъ
жалкомъ положеніи, съ заложенными назадъ руками, ведомый
нѣсколькими хлопцами.

— Чудеса завелись! говорилъ одинъ изъ нихъ: — послушали бы вы, что разсказываетъ этотъ мошенникъ, которому стоитъ только заглянуть въ лицо, чтобъ увидѣть вора. Когда стали спрашивать: отчего бѣжалъ онъ, какъ полоумный? — „Полѣзь“, говорить, „въ карманъ понюхать табаку и, выѣсто тавлишки, вытащилъ кусокъ чортовой свитки, отъ которой вспыхнулъ красный огонь, а онъ — давай Богъ ноги!“

— Эге-ге! да это изъ одного гнѣзда обѣ птицы! Вязать ихъ обоихъ выѣстѣ!

XII.

„Чимъ, люде добрі, такъ оцѣ я провинчився?

„За що глузієте?“ сказавъ нашъ неборакъ,

„За що ззнущаетесь вы надо мною такъ?

„За що, за що?“... сказавъ та й попустивъ патѣки,

Патěки гіркихъ слізъ, узявшися за боки.

Артемовскій-Гулякъ, „Панъ та собака“.

— Можетъ, и въ самомъ дѣлѣ, кумъ. ты подцѣнчилъ что-нибудь? спросилъ Черевикъ, лежа, связанный, выѣстѣ съ кумомъ, подъ соломенною яткой.

— И ты туда же, кумъ! Чтобы мнѣ отсохнули руки и ноги, если что-нибудь когда-либо кралъ, выключая развѣ вареники со сметаною у матери, да и то еще, когда мнѣ было лѣтъ десять отъ роду.

— За что же это, кумъ, на насъ напасть такая? Тебѣ еще ничего: тебя винятъ по крайней мѣрѣ за то, что є другаго укралъ; но за что мнѣ. несчастливцу, недобрый поклепъ такой, будто у самого себя стянулъ кобылу? Видно намъ, кумъ, на роду уже написано не имѣть счастья!

— Горе намъ, сиротамъ бѣднымъ!

Тутъ оба кума принялись всхлипывать навзрыдъ.

33

— Что съ тобою, Солопій? сказалъ вошедшій въ это время Грицько. — Кто это связалъ тебя?

— А! Голопупенко, Голопупенко! закричалъ, обрадовавшись, Солопій. — Вотъ, кумъ, это тотъ самый, о которомъ я говорилъ тебя. Эхъ, хватъ! вотъ, Богъ убей меня на этомъ мѣстѣ, если не высустилъ при мнѣ кухоль, мало не съ твою голову, и хоть бы разъ поморщился!

— Что же ты, кумъ, такъ не уважилъ такого славнаго падобка?

— Вотъ, какъ видишь, продолжалъ Черевикъ, оборотясь къ Грицьку; — наказалъ Богъ, видно, за то, что провинился передъ тобою. Прости, добрый человѣкъ! Ей Богу, радъ бы былъ сдѣлать все для тебя... Но чтò прикажешь? Въ старухѣ дьяволъ сидить!

— Я не злопамятенъ, Солопій! Если хочешь, я освобожу тебя!

Тутъ онъ митнулъ хлопцамъ, и тѣ же самые, которые сторожили его, кинулись развязывать.

— За то и ты дѣлай, какъ нужно. Свадьбу — да и попишу-
такъ, чтобы цѣлый годъ болѣли ноги отъ гопака!

— Добре! отъ добра! сказалъ Солопій, хлопнувъ руками. —
Да мнѣ такъ теперь сдѣлалось весело, какъ будто мою старуху
москали увезли! Да чтò думать! годится, или не годится такъ —
сегодня свадьбу, да и концы въ воду!

— Смотри-жъ, Солопій, черезъ часъ я буду къ тебе, а теперь ступай домой; тамъ ожидаютъ тебя покупщики твоей кобылы и пшеницы!

— Какъ, развѣ кобыла нашлась?

— Нашлась!

Черевикъ отъ радости сталъ неподвиженъ, глядя вслѣдъ ухо-
дившему Грицьку.

— Что Грицько, худо мы сдѣлали свое дѣло? сказалъ высокій
цыганъ спѣшившему падобку. — Волы, вѣдь, мои теперь?

— Твои, твои!

Соч. Гоголя, Т. І.

3

34

XIII.

Не бійся, матінко, не бійся,

Въ червонні чобіткі обуйся,

Топчи ворогъ

Пидъ ноги,

Щобъ твої підківкі

Брязчали,

Щобъ твої ворогъ

Мовчали!

Свадебная пьесня.

Подперши локтемъ хорошенькій подбородокъ свой, задумалась
Парӑска, одна сидя въ хатѣ. Много грезъ обвивалось около русой
головы. Иногда вдругъ легкая усмѣшка трогала ея алыя губки, и
какое-то радостное чувство поднимало темныя ея брови, а иногда
снова облако задумчивости опускало ихъ на карія, свѣтлыя очи.

„Ну что, если не сбудется то, что говорилъ онъ?“ шептала она съ какимъ-то выраженнымъ сомнѣнія. „Ну, что, если меня не выдадутъ? Если... Нѣтъ, нѣтъ, — этого не будетъ! Мачиха дѣлаетъ все, что ей ни вздумается: развѣ и я не могу дѣлать того, что мнѣ вздумается? Упрямства и у меня достанетъ. Какой же онъ хорошій! Какъ чудно горятъ его черныя очи! Какъ любо говорить онъ: *Парӑсю, голубко!* Какъ пристала къ нему бѣлая свитка! Еще бы поясъ поярче!... Пускай уже, правда, я ему вытку, какъ перейдемъ жить въ новую хату. Не подумаю безъ радости“, продолжала она, вынимая изъ-за пазухи маленькое зеркало, обленное красною бумагою и купленное ею на ярмаркѣ, и глядясь въ него съ тайнымъ удовольствіемъ, „какъ я встрѣчусь тогда гдѣ-нибудь съ нею! Я ей ни за что не поклонюсь, хоть она себѣ тресни! Нѣтъ, мачиха, полно колотить тебѣ свою падчерицу! Скорѣе несокъ вайдетъ на камнѣ и дубъ погнется въ воду, какъ верба, нежели я нагнусь передъ тобою! Да, я и позабыла... дай примѣрить очипокъ, хоть мачихинѣ, какъ-то онъ мнѣ придется?“

Тутъ встала она, держа въ рукахъ зеркальце и, наклонясь къ нему головою, трепетно шла по хатѣ, какъ будто бы опасаясь упасть, видя подъ собою, вмѣсто пілу, потолокъ съ накладенными подъ нимъ досками, съ которыхъ низринулся недавно поповичъ, и полки, уставленныя горшками.

35

— Что я, въ самомъ дѣлѣ, будто дитя! вскричала она смѣ-
ясь: — боюсь ступить ногою!

И начала притопывать ногами, — чѣмъ далѣе, все смѣлѣе;
наконецъ, лѣвая рука ея опустилась и уперлась въ бокъ, и она
пошла танцевать, побрякивая подковами, держа передъ собою
зеркало и напѣвая любимую свою пѣсню:

Зеленѣйкій барвіночку,
Стелился низенько!
А ты, милый, чернобривый,
Присунься близенько!
Зеленѣйкій барвіночку,
Стелился ще нижче!
А ты, милый, чернобривый,
Присунься ще ближче!

Черевикъ заглянулъ въ это время въ дверь и, увидя дочь свою
танцующею передъ зеркаломъ, остановился. Долго глядѣлъ онъ,
смѣясь невиданному капризу дѣвушки, которая, задумавшись,
не примѣчала, казалось, ничего; но когда же услышалъ знакомые
звуки пѣсни, жилки въ немъ зашевелились; гордо подбочнив-
шись, выступилъ онъ впередъ и пустился въ присядку, поза-
бывъ про всѣ дѣла свои. Громкій хохотъ кума заставилъ обоихъ
вздрогнуть.

— Вотъ хорошо, батько съ дочкой затѣяли здѣсь сами свадь-
бу! Ступайте же скорѣе: женихъ пришелъ.

При послѣднемъ словѣ Парӑска вспыхнула ярче алой ленты,
повязывавшей ея голову, а безпечный отецъ ея вспомнилъ, зачѣмъ
пришелъ онъ.

— Ну, дочка, пойдемъ скорѣе! Хивря, съ радости, что я про-
далъ кобылу, побѣжала, говорилъ онъ, боязливо оглядываясь по
сторонамъ, — побѣжала закупать себѣ плахтъ и дерюгъ всякихъ,
такъ нужно до прихода ея все кончить!

Не успѣла Парӑска переступить за порогъ хаты, какъ почув-
ствовала себя на рукахъ пӑробка въ бѣлой свиткѣ, который съ
кучею народа выжидалъ ее на улицѣ.

— Боже, благослови! сказалъ Черевикъ, складывая имъ ру-
ки. — Пусть ихъ живутъ, какъ вѣнки вьють!

Тутъ послышался шумъ въ народѣ.

— Я скорѣе тресну, чѣмъ допушу до этого! кричала сожи-

3*

36

тельница Солопія, которую, однакожъ, съ хохотомъ отталкивала
толпа народа.

— Не бѣсись, не бѣсись жинка! говорилъ хладнокровно Че-
ревикъ, видя, что пара дюжихъ цыганъ овладѣла ея руками: —
чтò сдѣлано, то сдѣлано; я перемѣнять не люблю!

— Нѣтъ, нѣтъ, этого-то не будетъ!... кричала Хивря, но
никто не слушалъ ея: нѣсколько паръ обступило новую пару и
составило около нея непроницаемую танцующую стѣну.

Странное, неизъяснимое чувство овладѣло бы зрителемъ, при
видѣ, какъ отъ одного удара смычкомъ музыканта, въ сермяж-
ной свиткѣ, съ длинными закрученными усами, все обратилось,
волею и неволею, къ единству и перешло въ согласіе. Люди, на
угрюмыхъ лицахъ которыхъ, кажется, вѣкъ не проскальзывала
улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Все нес-
лось, все танцовало. Но еще страннѣе, еще неразгаданнѣе чувство
пробудилось бы въ глубинѣ души при взглядѣ на старушекъ,
на ветхихъ лицахъ которыхъ вѣяло равнодушіемъ могилы, тол-
кавшихся между новымъ, смѣющимся, живымъ человѣкомъ. Без-
печныя! даже безъ дѣтской радости, безъ искры сочувствія, кото-
рыхъ одинъ хмель только, какъ механикъ своего безжизненнаго
автомата, заставляетъ дѣлать что-то подобное человѣческому, онъ
тихо покачивали охмелѣвшими головами, подплясывая за веселя-
щимся народомъ, не обращая даже глазъ на молодую чету.

Громъ, хохотъ, пѣсни слышались тише и тише. Смычокъ уми-
ралъ, слабѣя и теряя неясные звуки въ пустотѣ воздуха. Еще
слышалось гдѣ-то топанье, что-то похожее на ропотъ отдален-
наго моря, и скоро все стало пусто и глухо.

Не такъ ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, уле-
таетъ отъ насъ, и напрасно одинокій звукъ думаетъ выразить ве-
селье? Въ собственномъ эхо слышитъ уже онъ грусть и пустыню, и
дико внемлетъ ему. Не такъ ли рѣзвые други бурной и вольной
юности, поодиночкѣ, одинъ за другимъ, теряются по свѣту и оста-
вляютъ наконецъ одного, стариннаго брата ихъ? Скучно оставлен-
ному! И тяжело, и грустно становится сердцу, и нечѣмъ помочь ему!

1829.

ВЕЧЕРЪ НАКАНУНЪ ИВАНА КУПАЛА.

БЫЛЬ,

разсказанная дьячкомъ ***ской церкви.

За Өомою Григорьевичемъ водилась особеннаго
рода странность: онъ до-смерти не любилъ переска-
зывать одно и то же. Бывало иногда, если упросишь
его разсказать чтò съизнова, то, смотри, что-нибудь
да вкинетъ новое, или переиначитъ такъ, что узнать
нельзя. Разъ, одинъ изъ тѣхъ господъ (намъ, прос-
тымъ людямъ, мудрено и назвать ихъ: писаки они —
не писаки, а вотъ то самое, что барышники на на-
шихъ ярмаркахъ: нахватаютъ, напросять, накрадутъ
всякой всячины, да и выпускаютъ книжечки. не тол-
ще букваря, каждый мѣсяцъ или недѣлю), — одинъ
изъ этихъ господъ и выманилъ у Өомы Григорье-
вича эту самую исторію, а онъ вовсе и позабылъ
о ней. Только приѣзжаетъ изъ Полтавы тотъ самый
паничъ, въ гороховомъ кафтанѣ, про котораго го-
ворилѣ я, и котораго одну повѣсть вы. думаю, уже
прочли, — привозитъ съ собою небольшую книжечку
и, развернувши по-серединѣ, показываетъ намъ. Өо-
ма Григорьевичъ готовъ уже былѣ осѣдлать носъ
свой очками, но вспомнивъ, что онъ забылъ ихъ
подмотать нитками и облѣпить воскомъ, передалъ

38

мнѣ. Я, такъ какъ грамоту кое-какъ разумѣю и не ношу очковъ, принялся читать. Не успѣлъ пе-ревернуть двухъ страницъ, какъ онъ вдругъ оста-новилъ меня за руку.

— Постойте! напередъ скажите мнѣ, чтò это вы читаете?

Признаюсь, я немного пришелъ въ-тупикъ отъ та-кого вопроса.

— Какъ, что читаю, Фома Григорьевичъ? — Вашу быль, ваши собственные слова.

— Кто вамъ сказалъ, что это мои слова?

— Да чего лучше? тутъ и напечатано: разсказан-ная такимъ-то дьячкомъ.

— Плюйте-жъ на голову тому, кто это напеча-талъ! Бреше, сучий москаль! Такъ ли я говорилъ? Шо-то вже, якъ у кого чортъ-ма клепки въ головы! Слушайте, -я вамъ разскажу ее сейчасъ.

Мы придвинулись къ столу, и онъ началъ.

Дѣдъ мой (царство ему небесное! чтобъ ему на томъ свѣтѣ
ѣлись одни только буханцы пшеничные, да маковникъ въ меду!)
умѣлъ чудно разсказывать. Бывало поведетъ рѣчь — цѣлый день
не подвинулся бы съ мѣста и всё бы слушалъ. Ужъ не чета ка-
кому-нибудь нынѣшнему балагуру, который, какъ начнетъ мос-
каля безъ *) да еще языкомъ такимъ, будто ему три дня
не давали, то хоть берись за шапку, да изъ хаты. Какъ теперь
помню, — покойная старуха, мать моя, была еще жива, — какъ
въ долгій зимний вечеръ, когда на дворѣ трещалъ морозъ и за-
муровывалъ на-глухо узенькое стекло нашей хаты, сидѣла она
передъ гребнемъ, выводя рукою длинную нитку, колыша ногою
люльку и нанѣвая пѣсню, которая какъ-будто теперь слышится
мнѣ. Каганецъ, дрожа и вспыхивая, какъ бы пугаясь чего. свѣ-
тилъ намъ въ хатѣ; веретено жужжало, а мы всё, дѣти, собрав-

*) Т. е. лгать.

39

шись въ кучку, слушали дѣда, не слѣзавшаго отъ старости болѣе
няти лѣтъ съ своей печи. Но ни дивныя рѣчи про давнюю ста-
рину, про наѣзды Запорожцевъ, про Ляховъ, про молодецкія
дѣла Подковы, Полтора-Кожуха и Сагайдачнаго, не занимали
насъ такъ, какъ разсказы про какое-нибудь старинное дѣло, отъ
которыхъ всегда дрожь проходила по тѣлу и волосы ерошились
на головѣ. Иной разъ страхъ бывало такой заберетъ отъ нихъ,
что съ вечера все показывается Богъ знаетъ какимъ чудищемъ.
Случится, ночью выйдешь за чѣмъ-нибудь изъ хаты, вотъ такъ
и думаешь, что на постели твоей уклался спать выходецъ съ того
свѣта, и чтобы мнѣ не довелось разсказывать это въ другой разъ,
если я не принималъ часто издали собственную свитку, положен-
ную въ головахъ, за свернувшагося дьявола! Но, главное въ раз-
сказахъ дѣда было то, что въ жизнь свою онъ никогда не лгалъ,
и чтò бывало ни скажетъ, то именно такъ и было.

Одну изъ его чудныхъ исторій перескажу теперь вамъ. Знаю,
что много наберется такихъ умниковъ, пописывающихъ по су-
дамъ и читающихъ даже гражданскую грамоту, которые, если
дать имъ въ руки простой часословъ, не разобрали бы ни аза въ
немъ, а показывать на позоръ свои зубы — есть умѣнье. Имъ
все, что ни разскажешь — въ смѣхъ. Этакое невѣрье разошлось
по свѣту! Да чего? (вотъ, не люби Богъ меня и Пречистая Дѣва!
вы, можетъ, даже не повѣрите) разъ какъ-то заикнулся про
вѣдьмь... чтò-жь? нашелся сорвиголова — вѣдьмамъ не вѣритъ!
Да, славу Богу, вотъ я сколько живу уже на свѣтѣ! видѣлъ та-
кихъ иновѣрцевъ, которымъ провозить попа въ рѣшети *) бы-
ло легче, нежели нашему брату понюхать табаку, — а и тѣ от-
крещивались отъ вѣдьмь! Но приснись имъ.... не хочется только
выговорить, чтò такое, — нечего и толковать объ нихъ.

Лѣтъ болѣе чѣмъ за єто (говорилъ покойникъ дѣдъ мой) на-
шего села и не узналъ бы никто: хуторъ — самый бѣдный ху-
торъ! Избенокъ десять, не обмазанныхъ, не укрытыхъ, торчало
то тамъ, то сямъ, посереди поля. Ни плетня, ни сарая порядоч-
наго, гдѣ бы поставить скотину, или возъ. Это-жъ еще богачи

*) Т. е. солгать на исповѣди.

40

такъ жили; а посмотрѣли бы на нашу братью, на голь: вырытая
въ землѣ яма — вотъ вамъ и хата! Только по дыму и можно было
узнать, что живетъ тамъ человѣкъ Божій. Вы спрōдите, отчего
они жили такъ? Бѣдность, не бѣдность: тогда козаковалъ почти
всякій и набиралъ въ чужихъ земляхъ не мало добра; а больше
оттого, что не зачѣмъ было заводиться порядочно хатою. Ка-
кого народу тогда не шаталось по всѣмъ мѣстамъ! Крымцы, ляхи,
литвинство! Бывало то, что и свои наѣдутъ кучами и обдираютъ
своихъ же. Всего бывало!

Въ этомъ-то хуторѣ показывался часто человѣкъ, или, лучше,
дьяволъ въ человѣческомъ образѣ. Откуда онъ, зачѣмъ прихо-
дилъ — никто не зналъ. Гуляетъ, пьянствуетъ — и вдругъ про-
падетъ, какъ въ воду, и слуху нѣтъ. Тамъ, глядь — снова будто
съ неба упалъ, рыскаетъ по улицамъ села, котораго теперь и
слѣду нѣтъ и которое было, можетъ, не дальше ста шаговъ отъ
Диканьки. Понаберетъ встрѣчныхъ козаковъ: хохотъ, пѣсни;
деньги сыплются, водка — какъ вода... Пристанетъ-бывало къ
краснымъ дѣвушкамъ: подаритъ лентъ, серегъ, монистъ — дѣвать
некуда! Правда, что красныя дѣвушки немного призадумыва-
лись, принимая подарки: Богъ знаетъ, можетъ, въ самомъ дѣлѣ
перешли черезъ нечистыя руки. Родная тетка моего дѣда, содер-
жавшая въ то время шинокъ, по нынѣшней Опошнянской дорогѣ,
въ котором часто разгульничалъ Басаврюкъ (такъ называли
этого бѣсовскаго человѣка), именно говорила, что ни за какія
благополучія въ свѣтѣ не согласилась бы принять отъ него подар-
ковъ. Опять, какъ же и не взять? — всякого проберетъ страхъ,
когда нахмурить онъ, бывало, свои щетинистыя брови и пуститъ
изъ подлобья такой взглядъ, что, кажется, унесъ бы ноги Богъ
знаетъ куда; а возьмешь — такъ на другую же ночь и тащится
въ гости какой-нибудь пріятель изъ болота, съ рогами на головѣ,
и давай душить за шею, когда на шеѣ монисто, кусать за палецъ,
когда на немъ перстень, или тянуть за косу, когда вплетена въ
нее лента. Богъ съ ними тогда, съ этими подарками! Но вотъ
бѣда — и отказаться нельзя: бросишь въ воду — плыветъ чертов-
скій перстень, или монисто поверхъ воды, и къ тебѣ же въ руки.

Въ селѣ была церковь, чуть ли еще, какъ вспомню, не святаго

41

Пантелея. Жилъ тогда при ней іерей, блаженной памяти отецъ Аванасій. Замѣтивъ, что Басаврюкъ и на Свѣтлое Воскресеніе не бывалъ въ церкви, задумалъ-было пожурить его, наложить церковное покаяніе. Куда! насили ноги унесъ. „Слушай, паноче!“ загремѣлъ онъ ему въ отвѣтъ: „знай лучше свое дѣло, чѣмъ мѣшаться въ чужія, если не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залѣплено горячею кутьею!“ Что дѣлать съ окаяннымъ? Отецъ Аванасій объявилъ только, что всякого, кто спознается съ Басаврюкомъ, станетъ считать за католика, врага Христовой церкви и всего человѣческаго рода.

Въ томъ селѣ былъ у одного козака, прозвищемъ Коржа, работникъ, котораго люди звали Петромъ Безроднымъ, — можетъ, отъ того, что никто не помнилъ ни отца его, ни матери. Староста церкви говорилъ, правда, что они на другой же годъ померли отъ чумы; но тетка моего дѣда знать этого не хотѣла и всѣми силами старалась надѣлить его родней, хотя обѣдному Петру было въ ней столько нужды, сколько намъ въ прошлого годнемъ снѣгѣ. Она говорила, что отецъ его на Запорожьи, былъ въ плѣну у Турокъ, натерпѣлся мукъ, Богъ знаетъ какихъ, и какимъ-то чудомъ, переодѣвшись евнухомъ, далъ тягу. Чернобровымъ дивчатамъ и молодицамъ мало было нужды до родни его. Онѣ говорили только, что еслибы одѣть его въ новый жупанъ, затянуть краснымъ поясомъ, надѣть на голову шапку изъ черныхъ смушекъ съ щегольскимъ синимъ верхомъ, привѣсить къ боку турецкую саблю, дать въ одну руку малахай, въ другую люкку въ красивой оправѣ, то заткнулъ бы онъ за поясъ всѣхъ паробковъ тогдашнихъ. Но то бѣда, что у обѣднаго Петруей всего-на-всего была одна сѣрая свитка, въ которой было больше дыръ, чѣмъ у иного жида въ карманѣ золотыхъ. И это бы еще не большая бѣда, а вотъ бѣда: у стараго Коржа была дочка, красавица, какую, я думаю, врядъ ли доставалось вамъ видывать. Тетка покойнаго дѣда разсказывала, — а женщинѣ, сами знаете, легче поцѣловаться съ чортомъ, не во гнѣвъ будь сказано, нежели назвать кого красавицею,— что полненькія щеки козачки были свѣжи и ярки, какъ макъ самаго тонкаго розового цвѣта, когда, умывшись Божьей росою, горитъ онъ, распрямляетъ листики и охорашивается

42

передъ только-что поднявшимся солнышкомъ; что брови, словно черные шнурочки, какіе покупают теперь для крестовъ и дука-
товъ дѣвушки наши у проходящихъ по селамъ съ коробками мос-
калей, ровно нагнувшись, какъ будто глядѣлись въ ясныя очи;
что ротикъ, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь,
кажись, на то и созданъ былъ, чтобы выводить соловьиныя пѣсни;
что волосы ея, черные, какъ крылья ворона, и мягкие, какъ моло-
дой лень (тогда еще дѣвушки наши не заплетали ихъ въ дрибўш-
ки, перевивая красивыми, яркихъ цвѣтовъ, скиндӑчками), падали
курчавыми кудрами на шитый золотомъ кунтушъ. Эхъ, не доведи
Господь возглашать мнѣ больше на клиросъ аллилуія, если бы,
вотъ тутъ же, не расцѣловалъ ея, несмотря на то, что сѣдь про-
бирается по всему старому лѣсу, покрывающему мою макушку, и
подъ бокомъ моя старуха, какъ бѣльмо въ глазу! Ну, если гдѣ
паробокъ и дивка живутъ близко одинъ отъ другаго... сами зна-
ете, что выходитъ. Бывало, ни свѣтъ, ни заря, подковы красныхъ
сапоговъ примѣтны на томъ мѣстѣ, гдѣ раздобаривала Пидорка
съ своимъ Петрӳсемъ. Но все бы Коржу и въ умъ не пришло
что-нибудь недоброе, да разъ, — ну, это уже и видно, что никто
другой, какъ лукавый дернулъ, — вздалось Петрусіо, не осмо-
трѣвшись хорошенько въ сѣняхъ, влѣнить поцѣлуй, какъ гово-
рятъ, отъ всей души, въ розовыя губки козачки, и тотъ же са-
мый лукавый, — чтобъ ему собакьему сыну приснился крестъ
святой! — настроилъ сдуру стараго хрѣна отворить дверь хаты.
Одеревенѣлъ Коржъ, разинувъ ротъ и ухватясь рукою за двери.
Проклятый поцѣлуй, казалось, оглушилъ его совершенно. Ему
почудился онъ громче, чѣмъ ударъ макогѣна объ стѣну, которымъ
обыкновенно, въ наше время, мужикъ прогоняетъ кутью, за не-
имѣніемъ фузеи и пороха.

Очнувшись, снялъ онъ со стѣны дѣдовскую нагайку и уже хо-
тѣлъ было покропить ею спину бѣднаго Петра, какъ откуда ни
возьмись шестилѣтній братъ Пидоркинъ, Ивӑсь, прибѣжалъ и въ
испугѣ схватилъ ручонками его за ногу, закричавъ: „Тятя, тятя!
не бей Петрусія!“ Что прикажешь дѣлать? У отца сердце не ка-
менное: повѣсивши нагайку на стѣну, вывелъ онъ его потихоньку
изъ хаты: „Если ты мнѣ когда-нибудь покажешься въ хатѣ, или

43

хоть только подъ окнами, то слушай, Петрò, ей Богу, пропадутъ черные усы, да и оселедецъ твой, вотъ уже онъ два раза обма-
тывается около уха, не будь я Терентій Коржъ, если не распро-
щается съ твоей макушей! " Сказавши это, далъ онъ ему легонь-
кою рукой стусанà въ затылокъ, такъ что Петрусь, не взвидя
земли, полетѣлъ стремглавъ. Вотъ тебя и доцѣловались! Взяла
кручина нашихъ голубковъ; а тутъ и слухъ по селу, что къ Кор-
жу повадился ходить какой-то ляхъ, отшитый золотомъ, съ уса-
ми, съ саблею, съ шпорами, съ карманами, бренчавшими какъ
звонокъ отъ мѣшечка, съ которымъ пономарь нашъ, Тарӑсъ, от-
правляется каждый день по церкви. Ну, извѣстно, зачѣмъ ходятъ
къ отцу, когда у него водится чернобровая дочка. Вотъ, одинъ
разъ, Пидòрка схватила, заливаясь слезами, на руки Ивӑся сво-
его. „Ивӑсю мой милый, Ивӑсю мой любый! бѣги къ Петрусю,
мое золотое дитя, какъ стрѣла изъ лука; разскажи ему все: лю-
била-бъ его карія очи, цѣловала бы его бѣлое личико, да не
велитъ судьба моя. Не одинъ рушникъ вымочила горючими сле-
зами. Тошно мнѣ, тяжело на сердцѣ! И родной отецъ — врагъ
мнѣ; неволитъ идти за нелюбаго ляха. Скажи ему, что и свадьбу
готовятъ, только не будетъ музыки на нашей свадьбѣ: будутъ
дьяки пѣть, вмѣсто кобзъ и сопилокъ. Не пойду я танцовать съ
женихомъ своимъ: понесутъ меня! Темная, темная моя будетъ
хата: изъ кленоваго дерева, и, вмѣсто трубы, крестъ будетъ сто-
ять на крышѣ!“

Какъ будто окаменѣвъ, не сдвинувшись съ мѣста, слушалъ
Петрò, когда невинное дитя лепетало ему Пидòркины слова. „А
я думалъ, несчастный, идти въ Крымъ и Туречину, навоевать
золота и съ добромъ пріѣхать къ тебя, моя красавица! Да не
быть тому! Недобрый глазъ поглядѣлъ на насъ. Будетъ же, моя
дорогая рыбка, будетъ и у меня свадьба: только и дьяковъ не
будетъ на той свадьбѣ: воронъ черный прокрячетъ, вмѣсто попа,
надо мною; гладкое поле будетъ моя хата; сизая туча — моя
крыша; орелъ выклюетъ мои карія очи; вымоютъ дожди козацкія
косточки, и вихорь высушитъ ихъ. Но чтò я? На кого, кому жа-
ловаться? Такъ уже, видно, Богъ велѣлъ! Пропадать, такъ про-
падать!" — да прямехонько и побрелъ въ шинòкъ.

44

Тетка покойнаго дѣда немного изумилась, увидѣвши Петрусь въ шинкѣ, да еще въ такую пору, когда добрый человѣкъ идетъ къ заутрени, и вынучила на него глаза, какъ-будто съ просонья, когда потребовалъ онъ кухоль сивухи, мало не съ полведра. Толь-ко напрасно думалъ бѣдняжка залить свое горе. Водка щипала его за языкъ, словно крапива, и казалась ему горше полыни. Ки-нулъ отъ себя кухоль на землю! „Полно горевать тебе, козакъ!“ загремѣло что-то басомъ надъ нимъ. Оглянулся — Басаврюкъ! У, какая образина! Волосы — щетина, очи — какъ у вола! „Знаю чего не достаетъ тебя: вотъ чего!“ Тутъ брякнулъ онъ съ бѣсов-скою усмѣшкою кожанымъ, висѣвшимъ у него возлѣ пояса, ко-шелькомъ. Вздрогнулъ Петрò. „Ге, ге! да какъ горить!“ за-ревѣлъ онъ, пересыпая на руку червонцы. — „Ге, ге, ге! да какъ звенить! А вѣдь и дѣла только одного потребую за цѣлую гору такихъ цяцекъ“. — „Дьяволъ!“ закричалъ Петрò. „Давай его! на все готовъ!“ Хлопнули по рукамъ. „Смотри, Петрò, ты поспѣлъ какъ-разъ въ пору: завтра Ивана Купала. Одну только эту ночь въ году и цвѣтетъ папоротникъ. Не прозѣвай! Я тебя буду ждать о полночи въ Медвѣжьемъ оврагѣ“.

Я думаю, куры такъ не дожидаются той поры, когда баба вынесетъ имъ хлѣбныхъ зеренъ, какъ дожидался Петрусь вече-ра. То и дѣло, что смотрѣлъ, не становится ли тѣнь отъ дерева длинѣе, не румянится ли понизившееся солнышко, и чѣмъ да-лѣе, тѣмъ нетерпѣливѣй. Экая долгота! Видно, день Божій по-терялъ гдѣ-нибудь конецъ свой. Вотъ уже и солнца нѣтъ. Небо только краснѣетъ на одной сторонѣ. И оно уже тускнетъ. Въ полѣ становится холоднѣй. Примеркаетъ, примеркаетъ и — смер-клось. Насилу! Съ сердцемъ, только-что не хотѣвшимъ выскочить изъ груди, собрался онъ въ дорогу и бережно спустился густымъ лѣсомъ въ глубокій яръ, называемый Медвѣжьимъ оврагомъ. Ба-саврюкъ уже поджидалъ тамъ. Темно, хоть въ глаза выстрѣли. Рука объ руку, пробрались они по топкимъ болотамъ, цѣпляясь за густо разросшійся терновникъ и спотыкаясь почти на каждомъ шагу. Вотъ и ровное мѣсто. Оглядѣлся Петрò — никогда еще не случалось ему заходить сюда. Тутъ остановился и Басаврюкъ.

— Видишь ли ты, стоять передъ тобою три приторка! Много

45

будетъ на нихъ цвѣтовъ разныхъхъ; но сохрани тебя нездѣшняя
сила — сорвать хоть одинъ! Только же зацвѣтетъ паноротникъ,
хватай его и не оглядывайся, чтò бы тебя позади ни чудилось.

Петрò хотѣлъ было спросить... глядь — и нѣтъ уже его. По-
дошелъ къ тремъ пригоркамъ — гдѣ же цвѣты? Ничего не ви-
дать. Дикій бурьянъ чернѣлъ кругомъ и глушилъ все своею гу-
стотою. Но вотъ блеснула на небѣ зарница, и передъ нимъ по-
казалась цвѣлая гряда цвѣтовъ, всё чудныхъ, всё невиданныхъ;
тутъ же простые листья паноротника. Ноусомнился Петрò и въ
раздумьи сталъ передъ ними, подпершись обѣими руками въ боки.

— Что-жъ тутъ за невидальщина? Десять разъ на день, слу-
чается, видишь это зелье, — какое-жъ тутъ диво? Не вздумала
ли дьявольская рожа посмѣяться?

Глядь — краснѣетъ маленькая цвѣточная почка, и, какъ-буд-
то живая, движется. Въ самомъ дѣлѣ чудно! Двигется и ста-
новится все больше, больше, и краснѣетъ. Какъ горячій уголь.
Вспыхнула звѣздочка, что-то тихо затрещало — и цвѣтокъ раз-
вернулся передъ его очами, словно пламя, освѣтивъ и другіе
около себя.

„Теперь пора!“ подумалъ Петрò и протянулъ руку. Смот-
ритъ, тянутся изъ-за него сотни мохнатыхъ рукъ также къ цвѣт-
ку, а позади его что-то перебѣгаетъ съ мѣста на мѣсто. Зажму-
ривъ глаза, дернулъ онъ за стебелекъ, и цвѣтокъ остался въ его
рукахъ. Все утихло. На пинѣ показался сидящимъ Басаврюкъ,
весь синій какъ мертвецъ. Хоть бы пошевелился однимъ паль-
цемъ. Очи недвижимо уставлены на что-то, видимое ему одному
только; ротъ въ половину разинутъ, и ни отвѣта. Вокругъ не
шелохнетъ. Ухъ, страшно!... Но вотъ послышался свистъ, отъ
котораго захолонуло у Петра внутри, и почудилось ему, будто
трава зашумѣла, цвѣты начали между собою разговаривать го-
лоскомъ тоненькимъ, словно серебряные колокольчики; деревья
загремѣли сыпучею бранью... Лицо Басаврюка вдругъ ожило, очи
сверкнули. „Насилу воротилась, яга!“ проворчалъ онъ сквозь
зубы. „Гляди, Петрò, станетъ передъ тобой сейчасъ красавица:
дѣлай все, что ни прикажетъ; не то — пропалъ на вѣки!“ Тутъ
раздѣлилъ онъ суковатою палкою кустъ терновника, и передъ

46

ними показалась избушка, какъ говорится, на курьихъ ножкахъ. Басаврюкъ ударилъ кулакомъ, и стѣна зашаталась. Большая черная собака выбѣжала на встрѣчу и съ визгомъ, оборотившись въ кошку, кинулась въ глаза имъ. „Не бѣсись, не бѣсись, ста- рая чертовка!“ проговорилъ Басаврюкъ, приправивъ такимъ словцомъ, что добрый человѣкъ и уши бы заткнулъ. Глядь, вмѣсто кошки, старуха съ лицомъ сморщившимся, какъ печеное яблоко, вся согнутая въ дугу; нось съ подбородкомъ словно щип- цы, которыми щелкаютъ орѣхи. „Славная красавица!“ подумать Петрò, и мурашки пошли по спинѣ его. Вѣдьма вырвала у него цвѣтокъ изъ рукъ, наклонилась и что-то долго шептала надъ нимъ, вспыскивая какою-то водою. Искры посыпались у ней изо рта, пѣна показалась на губахъ. „Бросай!“ сказала она, отда- вая цвѣтокъ ему.

Петрò подбросилъ, и, чтò за чудо? цвѣтокъ не упалъ прямо, но долго казался огненнымъ шарикомъ посреди мрака и, словно лодка, плавалъ по воздуху; наконецъ, потихоньку началъ спус- каться ниже и упалъ такъ далеко, что едва примѣтна была звѣз- дочка, не больше маковаго зерна. „Здѣсь!“ глухо прохрипѣла старуха, а Басаврюкъ, подавая ему заступъ, промолвиłъ: „Копай здѣсь, Петрò: тутъ увидишь ты столько золота, сколько ни тебѣ, ни Коржу не снилось“. — Петрò, поплевавъ въ руки, схватилъ заступъ, надавилъ ного и выворотилъ землю, въ другой, въ тре- тій, еще разъ... Что-то твердое... заступъ звенитъ и нейдетъ да- лѣ! Тутъ глаза его ясно начали различать небольшой, окованный желѣзомъ, сундукъ. Уже хотѣлъ онъ было достать его рукою, но сундукъ сталъ уходить въ землю, и все чѣмъ далѣе, глубже, глуб- же; а позади его слышался хохотъ, болѣе схожій съ эмѣинымъ шипѣньемъ. „Нѣтъ, не видать тебя золота, покамѣстъ не доста- нешь крови человѣческой!“ сказала вѣдьма и подвела къ нему дитя, лѣтъ шести, накрытое бѣлою простынею, показывая зна- комъ, чтобъ онъ отсѣкъ ему голову. Остолбенѣлъ Петрò. Малость, отрѣзать ни за что, ни про что человѣку голову, да еще безвин- ному ребенку! Въ сердцахъ, сдернулъ онъ простыню, накрывав- шую его голову, и что же? Передъ нимъ стоялъ Ивàсь. И рученки сложило бѣдное дитя на-крестъ, и голову повѣспло... Какъ бѣ-

47

шеный, подскочилъ съ ножомъ къ вѣдьмѣ Петрò и уже занесъ
было руку...

— А что ты обѣщалъ за дѣвушку?... грянулъ Басаврюкъ и
словно пулю посадилъ ему въ спину. Вѣдьма топнула ногою:
синее пламя выхватилось изъ земли; середина ея вся освѣтилась
и стала какъ будто изъ хрусталя вылита, и все, чтò ни было
подъ землею, сдѣлалось видимо, какъ на ладони. Червонцы, до-
рогіе камни въ сундукахъ, въ котлахъ, грудами были навалены
подъ тѣмъ самымъ мѣстомъ, гдѣ они стояли. Глаза его загорѣ-
лись... умъ помутился... Какъ безумный, ухватился онъ за ножъ,
и безвинная кровь брызнула ему въ очи. Дьявольскій хохотъ
загремѣлъ со всѣхъ сторонъ. Безобразныя чудовища стаями ска-
кали передъ нимъ. Вѣдьма, вцѣпившись руками въ обезглавлен-
ный трупъ, какъ волкъ, пила изъ него кровь... Все пошло кру-
гомъ въ головѣ его. Собравши всѣ силы, бросился онъ бѣжать.
Все покрылось передъ нимъ краснымъ цвѣтомъ. Деревья всѣ въ
крови, казалось, горѣли и стонали. Небо, раскалившись, дрожа-
ло... Отгennыя пятна, чтò молніи, мерещились въ его глазахъ.
Выбившись изъ силъ, вбѣжалъ онъ въ свою лачужку и, какъ
снопъ, повалился на землю. Мертвый сонъ охватилъ его.

Два дня и двѣ ночи спалъ Петрò безъ просыпа. Очнувшись на
третій день, долго осматривалъ онъ углы своей хаты; но напрас-
но старался что-нибудь припомнить: память его была какъ кар-
манъ стараго скряги, изъ котораго полушки не выманишь. По-
тянувшись немного, услышалъ онъ, что въ ногахъ брякнуло.
Смотритъ — два мѣшки съ золотомъ. Тутъ только, будто сквозь
сонъ, вспомнилъ онъ, что искалъ какого-то клада, что было ему
одному страшно въ лѣсу... Но за какую цѣну, какъ достался
онъ — этого никакимъ образомъ не могъ понять.

Увидѣлъ Коржъ мѣшки и — разнѣжился. „Сякой, такой Пе-
трусь, немазанный! да я ли не любилъ его? Да не былъ ли у меня
онъ, какъ сынъ родной?“ И понесъ хрычъ небывальщину, такъ
что того до слезъ разобрало. Пидорка стала разсказывать ему,
какъ проходившіе мимо цыганы украли Ивася; но Петрò не могъ
даже вспомнить его, — такъ обморочила проклятая бѣсовщина!
Мѣшкать было не зачѣмъ. Поляку дали подъ носъ дулю, да и

48

заварили свадьбу: напекли шишекъ, нашили рушниковъ и ху-
стокъ, выкатили бочку горѣлки, посадили за столъ молодыхъ,
разрѣзали коровай, брякнули въ бандуры, цымбалы, сопилки,
кобзы — и пошла потѣха...

Встарину свадьба водилась не въ сравненье съ нашей. Тетка
моего дѣда бывало разскажетъ — люли только! Какъ дивчата,
въ нарядномъ головномъ уборѣ, изъ желтыхъ, синихъ и розо-
выхъ стричокъ, поверхъ которыхъ навязывался золотой галунъ,
въ тонкихъ рубашкахъ, вышитыхъ по всему шву краснымъ шел-
комъ и унизанныхъ мелкими серебряными цвѣточками, въ сафь-
янныхъ сапогахъ на высокихъ желѣзныхъ подковахъ, плавно,
словно павы, и съ шумомъ, чтο вихоръ, скакали въ горницѣ;
какъ молодицы, съ корабликомъ на головѣ, котораго верхъ сдѣ-
ланъ былъ весь изъ сутозолотой парчи, съ небольшимъ вырѣ-
зомъ на затылку, откуда выглядывалъ золотой очипокъ, съ дву-
мя выдавшимися, одинъ напередъ, другой назадъ, рожками са-
маго мелкаго чернаго смушка, въ синихъ, изъ лучшаго полута-
бенеку, съ красными клапанами, кунтушахъ, важно подбочнив-
шись, выступали по одиночкѣ и мѣрно выбивали гопака: какъ
паробки, въ высокихъ козацкихъ шапкахъ, въ тонкихъ сукон-
ныхъ свиткахъ, затянутыхъ шитыми серебромъ поясами, съ люль-
ками въ зубахъ, разсыпались передъ ними мелкимъ обѣсомъ и под-
пускали турусы. Самъ Коржъ не утерпѣлъ, глядя на молодыхъ,
чтобы не тряхнуть стариною. Съ бандурою въ рукахъ, потягивая
люльку и вмѣстѣ припѣвая, съ чаркою на головѣ, пустился ста-
ричина, при громкомъ крикѣ гулякъ, въ-присядку. Чего не вы-
думаютъ навеселѣ? Начнутъ бывало наряжаться въ хари, — Боже
ты мой, на человѣка не похожи! Ужъ не чета нынѣшнимъ пере-
одѣваньямъ, чтο бываютъ на свадьбахъ нашихъ. Что теперь?
только что корчатъ цыганокъ, да москалей. Нѣтъ, вотъ, бывало
одинъ одѣнется жидомъ, а другой чортомъ, начнутъ сперва цѣ-
ловаться, а послѣ ухватятся за чубы... Богъ съ вами! смѣхъ на-
падетъ такой, что за животъ хватаешься. Поодѣнутся въ турецкія
и татарскія платья: все горить на нихъ какъ жаръ... А какъ нач-
нутъ дурить да строить штуки... Ну, тогда хоть святыхъ выноси!
Съ теткой покойнаго дѣда, которая сама была на этой свадьбѣ,

49

случилась забавная история: была она одѣта тогда в татарское широкое платье и, съ чаркою въ рукахъ, угощала собраніе. Вотъ, одного дернулъ лукавый окатить ее сзади водкою; другой, тоже видно, не промахъ, высѣкъ въ ту же минуту огня, да и поджегъ... пламя вспыхнуло; бѣдная тетка, перепугавшись, давай сбрасывать съ себя, при всѣхъ, платье... Шумъ, хохотъ, ералашъ поднялся какъ на лармаркѣ. Словомъ, старики не заномнили никогда еще такой веселой свадьбы.

Начали жить Пидорка да Петрусь, словно панъ съ панею. Всего вдоволь, все блестить... Однакоже добрые люди качали слегка головами, глядя на житье ихъ. „Отъ чорта не будетъ добра“, поговаривали всѣ въ одинъ голосъ. „Откуда, какъ не отъ искусителя люда православнаго, пришло къ нему богатство? Гдѣ ему было взять такую кучу золота? Отчего, вдругъ, въ самый тотъ день, какъ разбогатѣлъ онъ, Басаврюкъ пропалъ, какъ въ воду?“ Говорите же, что люди выдумываютъ! Вѣдь въ самомъ дѣлѣ, не прошло мѣсяца, Петруся никто узнать не могъ. Отчего, чтο съ нимъ сдѣлалось? Богъ знаетъ. Сидитъ на одномъ мѣстѣ, и хоть бы слово съ кѣмъ; все думаетъ и какъ-будто бы хочетъ что-то припомнить. Когда Пидоркѣ удастся заставить его о чемъ-нибудь заговорить, какъ-будто и забудется, и поведетъ рѣчь, и развеселится даже; но ненарокомъ посмотритъ на мѣшки: „Постой, постой, позабылъ!“ кричитъ, и снова задумается, и снова силится про что-то вспомнить. Иной разъ, когда долго сидитъ на одномъ мѣстѣ, чудится ему, что вотъ, вотъ все съизнова приходитъ на умъ... и опять все ушло. Кажется: сидитъ въ шинкѣ; несутъ ему водку; жжетъ его водка; противна ему водка. Кто то подходитъ, бьетъ по плечу его... но далѣе все какъ-будто туманомъ покрывается передъ нимъ. Потъ валитъ градомъ по лицу его, и онъ, въ изнеможеніи, садится на свое мѣсто.

Чего не дѣлала Пидорка: и совѣщалась съ знахарями, и нереполохъ выливали, и соняшницу заваривали *) — ничто не по-

*) Выливаютъ переполохъ у насъ въ случаѣ испуга, когда хотятъ узнать, отъ чего приключился онъ: бросаютъ расплавленное олово, или воскъ въ воду, и чье примутъ они подобіе, то самое перенугало больнаго, — послѣ чего и весь испугъ проходить. Завариваютъ соняшницу отъ дурноты и боли въ животѣ. Для этого

Соч. Гоголя, Т. І.

4

50

могало. Такъ прошлю и лѣто. Много козаковъ обкосилось и обжалилось; много козаковъ, поразгульнѣе другихъ, и въ походъ потянулось. Стаи утокъ еще толпились на болотахъ нашихъ; но краиняванокъ уже и въ поминѣ не было. Въ степяхъ закраснѣло. Скирды хлѣба то тамъ, то сямъ, словно козацкія шапки, пестрѣли по полу. Попадались по дорогѣ и возвы, наваленные хворостомъ и дровами. Земля сдѣлалась крѣпче и мѣстами стала прохватываться морозомъ. Уже и снѣгъ началъ сѣяться съ неба, и вѣтви деревьевъ убрались инеемъ, будто заячьимъ мѣхомъ. Вотъ уже въ ясный морозный день, красногрудый снигирь, словно щеголеватый польскій шляхтичъ, прогуливался по снѣговымъ кучамъ, вытаскивая зерно, и дѣти огромными кіями гоняли по лѣду деревянные кубари, между тѣмъ какъ отцы ихъ спокойно вылевивались на печѣ, выходя по временамъ, съ зажженною людкою въ зубахъ, ругнуть добрымъ порядкомъ православный морозецъ, или провѣтриться и промолотить въ сѣняхъ залежалый хлѣбъ. Наконецъ, снѣга стали таять, и шука хвостомъ ледъ расколотила; а Петрò все тотъ же, и чѣмъ далѣе, тѣмъ еще суровѣе. Какъ-будто прикованный, сидитъ посреди хаты, поставивъ себѣ въ ноги мѣшки съ золотомъ. Одичалъ, обрось волосами, сталъ страшенъ, и все думаетъ объ одномъ, все сплится припоминать что-то и сердится, и злится, что не можетъ вспомнить. Часто, дико подымается съ своего мѣста, поводитъ руками, внесяетъ во что-то глаза свои, какъ будто хочетъ уловить его; губы шевелятся, будто хотятъ произнесть какое-то давно забытое слово, и неподвижно останавливаются... Вѣшенство овладѣваетъ имъ; какъ полоумный, грызетъ и кусаетъ себѣ руки и въ досадѣ рветъ клоками волосы, покамѣстъ, утихнувъ, не упадетъ, будто въ забытии, и послѣ снова принимается припоминать, и снова вѣшенство и снова мука... Что это за напасть Божія? Жизнь не въ жизнь стала Пидоркѣ. Страшно ей было оставаться сперва одной въ хатѣ, да послѣ свыклась, бѣдняжка, съ своимъ горемъ. Но прежней Пидорки уже узнать нельзя было. Ни румянца, ни

зажигаютъ кусокъ пеньки, бросаютъ въ кружку и опрокидываютъ ее вверхъ дилемъ въ миску, наполненную водою и поставленную на животѣ большаго; потомъ, послѣ зашептываній, даютъ ему выпить ложку этой воды.

51

усмѣшьки; изныла, изчахла, выплакались ясныя очи. Разъ, кто-
то уже видно сжалился надъ ней, посовѣтовалъ идти къ кол-
дуньѣ, жившей въ Медвѣжьемъ оврагѣ, про которую ходила сла-
ва, что умѣетъ лѣчить всѣ на свѣтѣ болѣзни. Рѣшилась попро-
бовать послѣднее средство; слово за слово, уговорила старуху
идти съ собою. Это было ввечеру, какъ разъ наканунѣ Купала.
Петрò въ безпамятствѣ лежалъ на лавкѣ и не примѣчалъ вовсе
новой гостьи. Какъ вотъ, мало-по-малу, сталъ приподниматься
и всматриваться. Вдругъ весь задрожалъ, какъ на плахѣ; волосы
поднялись горою... и онъ засмѣялся такимъ хохотомъ, что страхъ
врѣзался въ сердце Пидорки. „Вспомнилъ, вспомнилъ!“ закри-
чалъ онъ въ страшномъ весельи и, размахнувши топоръ, пустилъ
имъ изо всей силы въ старуху. Топоръ на два вершка вбѣжалъ
въ дубовую дверь. Старуха пропала, и дитя лѣтъ семи, въ обѣлой
рубашкѣ, съ накрытою головою, стало посреди хаты... Простыня
слетѣла. „Ивàсь!“ закричала Пидорка и бросилась къ нему; но
привидѣніе, все съ ногъ до головы, покрылось кровью и освѣтило
всю хату краснымъ свѣтомъ... Въ испугѣ выбѣжала она въ сѣни;
но, опомнившись немногоъ, хотѣла было помочь ему; напрасно!
дверь захлощнулась за нею такъ крѣпко, что не подъ силу было
отпереть. Сбѣжались люди, принялись стучать, высадили дверь —
хоть бы душа одна! Вся хата полна дыма, и посерединѣ только,
гдѣ стоялъ Петрусь, куча пеплу, отъ котораго мѣстами поды-
мался еще паръ. Кинулись къ мѣшкамъ: одни битые черепки
лежали вмѣсто червонцевъ. Выпуча глаза и разинувъ рты, не
смѣя пошевельнуть усомъ, стояли козаки, будто вкопанные въ
землю. Такой страхъ навело на нихъ это диво!

Чтò было далъе, не вспомню. Пидòрка дала обѣтъ идти на бо-
гомолье, собрала оставшееся послѣ отца имущество, и черезъ нѣ-
сколько дней ея точно уже не было на селѣ. Куда ушла она —
никто не могъ сказать. Услужливыя старухи отправили было ее
уже туда, куда и Петрò потащился; но прiѣхавшiй изъ Кiева ко-
закъ разсказалъ, что видѣлъ въ лаврѣ монахиню, всю высохшую,
какъ скелетъ, и безпрестанно молящуюся, въ которой земляки,
по всѣмъ примѣтамъ, узнали Пидòрку; что будто еще никто не
слыхалъ отъ нея ни одного слова; что пришла она пѣшкомъ и при-

4*

52

несла окладъ къ иконѣ Божіей Матери, изцвѣченный такими яркими камнями, что всѣ зажмуривались, на него глядя.

Позвольте, этимъ еще не все кончилось. Въ тотъ самый день, когда лукавый припряталъ къ себѣ Петруся, показался снова Басаврюкъ; только всѣ бѣгомъ отъ него. Узнали, что это за птица: никто другой, какъ сатана, принявшій человѣческій образъ для того, чтобъ отрывать клады, а какъ клады не даются нечистымъ рукамъ, такъ вотъ онъ и приманиваетъ къ себѣ молодцовъ. Въ томъ же году всѣ побросали землянки свои и перебрались въ село; но и тамъ однакожъ не было покою отъ проклятаго Басаврюка. Тетка покойнаго дѣда говорила, что именно злился онъ болѣе всего на нее за то, что оставила прежній шинокъ по Опошнянской дорогѣ, и всѣми силами старался выместить все на ней. Разъ старшины села собрались въ шинокъ и, какъ говорится, бесѣдовали по чинамъ за столомъ, по серединѣ котораго поставленъ былъ, грѣхъ сказать, чтобы малый, жареный баранъ. Каликали о томъ, о семъ, было и про диковинки разныя, и про чуда. Вотъ и померещилось, — еще бы ничего, еслибъ одному, а то именно всѣмъ, — что баранъ поднялъ голову, будящіе глаза егоожили и засвѣтились, и въ мигъ появившіеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующихъ. Всѣ тотчасъ узнали на бараньей головѣ рожу Басаврюка: тетка дѣда моего даже думала уже, что вотъ, вотъ попросить водки... Честные старшины за шапки, да скорѣй во-свояси. Въ другой разъ самъ церковный староста, любившій по временамъ раздобаривать глазъ на глазъ съ дѣдовскою чаркою, не успѣлъ еще раза два достать дна, какъ видитъ, что чарка кланяется ему въ-поясъ. „Чортъ съ тобою!“ давай креститься!... А тутъ съ половиною его тоже диво: только-что начала она замѣшивать тѣсто въ огромной дижѣ, вдругъ дижà выпрыгнула. „Стой, стой!“ Куда! подбочинившись важно, пустилась въ присядку по всей хахѣ... Смѣйтесь; однакожъ не до смѣха было нашимъ дѣдамъ. И даромъ, что отецъ Атанасій ходилъ по всему селу со святою водой и гонялъ чорта кропиломъ по всѣмъ улицамъ, а все еще тетка покойнаго дѣда долго жаловалась, что кто-то, какъ только вечеръ, стучитъ въ крышу и царапается по стѣнѣ.

53

Да чего! Вотъ теперь на этомъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ село
наше, кажись, все спокойно, а вѣдь еще не такъ давно, еще по-
койный отецъ мой и я запомню, какъ, мимо развалившагося шин-
ка, который нечистое племя долго послѣ того поправляло на свой
счетъ, доброму человѣку пройти нельзя было. Изъ закоптѣвшей
трубы столбомъ валилъ дымъ и, поднявшись высоко, такъ что
посмотрѣть — шапка валилась, разсыпался горячими угольями
по всей степи, и чортъ (нечего бы и вспоминать его. собачьяго
сына) такъ всхлишывалъ жалобно въ своей конурѣ, что пепутан-
ные гайвороны стаями подымались изъ ближняго дубоваго лѣса
и съ дикимъ крикомъ метались по небу.

МАЙСКАЯ НОЧЬ, ИЛИ УТОПЛЕНИЦА.

Врагъ ёгò батька знае! начнутъ що
нёбудь робить люди хрещені, то мордў-
ютця, мордўютця, мовъ хортё! за зай-
цемъ, а всё щось не до шмыгн; тількі жъ
кудь чортъ унлетецця, то вёртъ хвости-
комъ — такъ де вонò й візметця!

I.

ГАННА.

Звонкая пѣсня лилась рѣкою по улицамъ села ***. Было то время, когда утомленные дневными трудами и заботами пàробки и дѣвушки шумно собирались въ кружокъ, въ блескѣ чистаго вечера, выливатъ свое веселье въ звуки, всегда неразлучные съ уныньемъ. И задумавшійся вечеръ мечтательно обнималъ синее небо, превращая все въ неопредѣленность и даль. Уже и сумерки, а пѣсни все не утихали. Съ бандурою въ рукахъ, пробирался ускользнувшій отъ пѣсельниковъ молодой козакъ, Левкò, сынъ сельскаго головы. На козакѣ решетиловская шапка. Козакъ идетъ по улицѣ, бренчитъ рукою по струнамъ и подплясываетъ. Вотъ онъ тихо остановился передъ дверью хаты, уставленной невысо- кими вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья эта дверь? Немного помолчавши, заигралъ онъ и запѣлъ:

Сонце низенько, вèчіръ близенько,
Выйди до мène, мое серденько!

— Нѣтъ, видно, крѣпко заснула моя ясноокая красавица!
сказалъ козакъ, окончивши пѣсню и приближаясь къ окну. —

56

Гӑлю! Гӑлю! ты спишь, или не хочешь ко мнѣ выйти? Ты бо-
ишься, вѣрно, чтобы насъ кто не увидѣлъ, или не хочешь, мо-
жетъ-быть, показать бѣлое личико на холодъ! Не бойся — ни-
кого нѣтъ. Вечеръ тепелъ. Но еслибъ и показался кто, я при-
крою тебя свиткою, обмотаю своимъ поясомъ, закрою руками
тебя — и никто насъ не увидитъ. Но если бы и повѣяло холо-
домъ, я прижму тебя поближе къ сердцу, отогрѣю поцѣлуями,
надѣну шапку свою на твои бѣленькія ножки, сердце мое, рыбка
моя, ожерелье! выгляни на мигъ. Просунь сквозь окошечко хоть
бѣлую свою ручку... Нѣтъ, ты не спишь, гордая дивчина! про-
говорилъ онъ громче и такимъ голосомъ, какимъ выражаетъ себя
устыдившійся мгновеннаго униженія: — тебѣ любо издѣваться
надо мною — прощай!

Тутъ онъ отворотился, насунулъ на бекрень свою шапку и
гордо отошелъ отъ окошка, тихо перебирая струны бандуры. Де-
ревянная ручка у двери въ это время завертѣлась, дверь распах-
нулась со скрыпомъ и дѣвушки, на порѣ семнадцатой весны, обвин-
тая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская деревянной руч-
ки, переступила черезъ порогъ. Въ полуясномъ мракѣ горѣли
привѣтно, будто звѣздочки, ясныя очи, блистало красное корал-
ловое монисто, и отъ орлиныхъ очей паробка не могла укрыться
даже краска, стыдливо вспыхнувшая на щекахъ ея.

— Какой же ты нетерпѣливый! говорила она ему въ полголо-
са; — уже и разсердился! Зачѣмъ выбралъ ты такое время? Толпа
народу шатается то-и-дѣло по улицамъ... Я вся дрожу...

— О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мнѣ
покрѣпче! говорилъ пӑробокъ, обнимая ее, отбросивъ бандуру,
висѣвшую на длинномъ ремнѣ у него на шеѣ, и садясь вмѣстѣ
съ нею у дверей хаты. — Ты знаешь, что мнѣ и часу не видать
тебя горько.

— Знаешь ли, что я думаю? прервала дѣвушка, задумчиво
уставивъ на него свои очи. — Мнѣ все что-то будто на ухо шеп-
четъ, что впередъ намъ не видаться такъ часто. Недобрые у васъ
люди: дѣвушки всѣ глядятъ такъ завистливо, а паробки... Я
примѣчаю даже, что мать моя съ недавней поры стала суровѣе
приглядывать за мною. Признаюсь, мнѣ веселѣе было у чужихъ.

57

Какое-то движеніе тоски выразилось на лицѣ ея при послѣдних словах.

— Два мѣсяца только въ сторонѣ родной и уже соскучилась! Можетъ и я надоѣлъ тебя?

— О, ты мнѣ не надоѣлъ, молвила она, усмѣхнувшись. — Я тебя люблю, чернобровый козакъ! За то люблю, что у тебя карія очи, и какъ поглядишь ты ими, у меня какъ будто на душѣ усмѣхается: и весело, и хорошо ей; что привѣтливо моргаешь ты чернымъ усомъ своимъ, что ты идешь по улицѣ, поешь и играешь на бандурѣ, и любо слушать тебя.

— О, моя Галя! вскрикнулъ паробокъ, цѣлуя и прижимая ее сильнѣе къ груди своей.

— Постой! полно, Левкò! Скажи напередъ, говорилъ ли ты съ отцомъ своимъ?

— Что? сказалъ онъ, будто проснувшись. — Что я хочу жеваться, а ты выйти за меня замужъ? Говорилъ. — Но какъ-то унавно зазвучало въ устахъ его это слово: „говорилъ“.

— Что же?

— Что станешь дѣлать съ нимъ? Притворился, старый хрѣнъ, по своему обыкновенію, глухимъ: ничего не слышитъ и еще бравитъ, что шатаюсь, Богъ знаетъ гдѣ, и повѣсничаю съ хлощами по улицамъ. Но не тужи, моя Галю! Вотъ тебя слово козацкое, что уломаю его.

— Да тебя только стоитъ, Левкò, слово сказать — и все будетъ по-твоему. Я знаю это по себѣ: иной разъ не послушала бы тебя, а скажешь слово — и невольно дѣлаю, чтò тебя хочется. Посмотри, посмотри! продолжала она, положивъ голову на плечо ему и поднявъ глаза верхъ, гдѣ необъятно синѣло теплое украинское небо, завѣшенное снизу кудрявыми вѣтвями стоявшихъ передъ ними вишень. — Посмотри: вонъ, вонъ далеко мелькнули звѣздочки: одна, другая, третья, четвертая, пятая... Не правда ли, вѣдь это ангелы Божіи поотворяли окошечки своихъ свѣтлыхъ домиковъ на небѣ и глядятъ на насть? Да, Левкò? Вѣдь это они глядятъ на нашу землю? Что, если у людей были крылья, какъ у птицъ, — туда бы полетѣть высоко, высоко... Ухъ, страшно! Ни одинъ дубъ у насъ не достанетъ до неба. А го-

58

ворятъ, однакоже, есть гдѣ-то, въ какой-то далекой землѣ, такое дерево, которое шумитъ вершиною въ самомъ небѣ, и Богъ сходитъ по немъ на землю ночью передъ Свѣтлымъ праздникомъ.

— Нѣтъ, Галю, у Бога есть длинная лѣстница отъ неба до самой земли. Ее становятъ передъ Свѣтлымъ Воскресеньемъ святые архангелы, и какъ только Богъ ступитъ на первую ступень, всё нечистые духи полетятъ стремглавъ и кучами попадаютъ въ пекло, и отъ того на Христовъ праздникъ ни одного злаго духа не бываетъ на землѣ.

— Какъ тихо колышется вода! будто дитя въ люлькѣ, — продолжала Ганна, указывая на прудъ, угрюмо обставленный темнымъ кленовымъ лѣсомъ и оплакиваемый вербами, потопившими въ немъ жалобныя свои вѣтви. Какъ безпильный старецъ держалъ онъ въ холодныхъ объятіяхъ своихъ далекое темное небо, осыпая ледяными поцѣлуями огненные звѣзды, которые тускло рѣяли среди темнаго ночнаго воздуха, какъ-бы пред чувствуя скное появленіе блистательнаго царя ночи. Возлѣ лѣба, на горѣ, дремалъ съ закрытыми ставнями старый деревянный домъ; мохъ и дикая трава покрывали его крышу; кудрявыя яблони разрослись передъ его окнами; лѣсъ, обнимая своею тѣнью, бросалъ на него дикую мрачность; орѣховая роща стлалась у подножія его и скатывалась къ пруду.

— Я помню, будто сквозь сонъ, сказала Ганна, не спуская глазъ съ него: — давно, давно, когда я еще была маленькою и жила у матери, чтo-то страшное разсказывали про домъ этотъ. Левкѣ, ты вѣрно знаешь, — разскажи!...

— Богъ съ нимъ, моя красавица! Мало ли чего не разсажутъ бабы и народъ глупый? Ты себя только потребовишь, станешь бояться и не зас yourself тобѣ покойно.

— Разскажи, разскажи, милый, чернобровый паробокъ! говорила она, прижимаясь лицомъ своимъ къ щекѣ его и обнимая его. — Нѣтъ, ты, видно, не любишь меня, у тебя есть другая дѣвушка! Я не буду бояться, я буду спокойно спать ночь. Теперь-то не засну, если не разскажешь. Я стану мучиться, да думать... разскажи, Левкѣ!...

— Видно, правду говорятъ люди. что у дѣвушекъ сидить

59

чортъ, подстрекающий ихъ любопытство. Ну, слушай! Давно, мое
сёрденько, жилъ въ этомъ домъ сотникъ. У сотника была дочка.
ясная панночка, бѣлая какъ снѣгъ, какъ твое личико. Сотни-
кова жена давно уже умерла; задумалъ сотникъ жениться на дру-
гой. — „Будешь ли ты меня нѣжить по-старому, батько, когда
возьмешь другую жену?“ — „Буду, моя дочка, еще крѣпче преж-
няго стану прижимать тебя къ сердцу! Буду, моя дочка, еще ярче
стану дарить серьги и монисты!“ Привезъ сотникъ молодую жену
въ новый домъ свой. Хороша была молодая жена; румяна и бѣла
собою была молодая жена; только такъ страшно взглянула на
свою падчерицу, что та вскрикнула, увидѣвши ее, и хоть бы
слово во весь день сказала суровая мачиха. Настала ночь; ушелъ
сотникъ съ молодою женой въ свою опочивальню; заперлась и бѣ-
лая панночка въ своей свѣтлицѣ. Горько сдѣлалось ей, стала
плакать. Глядить: страшная черная кошка крадется къ ней;
шерсть на ней горить, и желѣзныя когти стучатъ по полу. Въ
иснугѣ, вскочила она на лавку, — кошка за нею; перепрыгнула
на лежанку, — кошка и туда, и вдругъ бросилась къ ней на шею
и душитъ ее. Съ крикомъ оторвавши отъ себя, кинула ее на полъ;
опять крадется страшная кошка. Тоска ее взяла. На стѣнѣ ви-
сѣла отцовская сабля. Схватила ее и брякъ по полу, — лапа съ
желѣзными когтями отскочила, и кошка съ визтомъ пропала въ
темномъ углу. Цѣлый день не выходила изъ свѣтлицы своей мо-
лодая жена; на третій день вышла съ перевязанною рукой. Уга-
дала бѣдная панночка, что мачиха ея — вѣдьма, и что она ей
перерубила руку. На четвертый день приказалъ сотникъ своей
дочѣ носить воду, мести хату, какъ простой мужичкѣ, и не по-
казываться въ панскіе покои. Тяжело было бѣдняжкѣ, да нечего
дѣлать: стала выполнять отцовскую волю. На пятый день выг-
налъ сотникъ свою дочку босую изъ дома, и куска хлѣба не далъ
на дорогу. Тогда только зарыдала панночка, закрывши руками
бѣлое лицо свое: — „Погубилъ ты, батько, родную дочку свою!
Погубила вѣдьма грѣшную душу твою! Прости тебя Богъ; а мнѣ,
несчастной, видно, не велитъ онъ жить на бѣломъ свѣтѣ!“...—
И вонъ, видишь ли ты?.... Тутъ оборотился Левкод къ Ганнѣ,
указывая пальцемъ на домъ. Гляди сюда: вонъ подалѣе отъ дома,

60

самый высокий берегъ! Съ этого берега кинулась панночка въ воду,
и съ той поры не стало ея на свѣтѣ...

— А вѣдьма? боязливо прервала Ганна, устремивъ на него
прослезившіяся очи.

— Вѣдьма? Старухи выдумали, что съ той поры всё уто-
пленицы выходили, въ лунную ночь, въ панскій садъ грѣться
на мѣсяцѣ и сотникова дочка сдѣлалась надъ ними главною. Въ
одну ночь увидала она мачиху свою возлѣ пруда, напала на нее
и съ крикомъ утащила въ воду. Но вѣдьма и тутъ нашлась: обо-
ротилась подъ водою въ одну изъ утопленицъ, и черезъ то ушла
отъ плети изъ зеленаго тростника, которою хотѣли ее бить утоп-
леницы. Вѣрь бабамъ! Разсказываютъ еще, что панночка соби-
раетъ всякую ночь утопленицъ и заглядываетъ поодиночкѣ каж-
дой въ лицо, стараясь узнать, которая изъ нихъ вѣдьма; но до
сихъ поръ не узнала. И если попадется изъ людей кто, тотчасъ
заставляетъ его угадывать; не то, грозитъ утонить въ водѣ. Вотъ,
моя Галю, какъ разсказываютъ старые люди!... Теперешній панъ
хочетъ строить на томъ мѣстѣ винницу и прислалъ нарочно для
того сюда винокура... Но я слышу говоръ. Это наши возвраща-
ются съ пѣсенъ. Прощай, Галю! Спи спокойно, да не думай объ
этихъ бабьихъ выдумкахъ.

Сказавши это, онъ обнялъ ее крѣпче, поцѣловалъ и ушелъ.

— Прощай, Левко! говорила Ганна, задумчиво вперивъ очи
на темный лѣсъ.

Огромный огненный мѣсяцъ величественно сталъ въ это время
вырѣзываться изъ земли. Еще половина его была подъ землею,
а уже весь міръ исполнился какого-то торжественнаго свѣта.
Прудъ тронулся искрами. Сѣнь отъ деревьевъ ясно стала отдѣ-
ляться на темной зелени.

— Прощай, Ганна! раздались позади ея слова, сопровожда-
емыя поцѣлуемъ.

— Ты воротился! сказала она, оглянувшись; но, увидѣвъ пе-
редъ собою незнакомаго паробка, отвернулась въ сторону.

— Прощай, Ганна! раздалось снова, и снова поцѣловалъ ее
кто-то въ щеку.

61

— Вотъ принесла нелегкая и другаго! проговорила она съ сердцемъ.

— Прощай, милая Ганна!

— Еще и третій!

— Прощай! прощай! прощай, Ганна! и поцѣлуи засыпали ее со всѣхъ сторонъ.

— Да ихъ тутъ цѣлая ватага! кричала Ганна, вырываясь изъ толпы паробковъ, наперерывъ спѣшившихъ обнимать ее. — Какъ имъ не надоѣстъ безпрестанно цѣловаться! Скоро, ей Богу, нельзя будетъ показаться на улицѣ!

Вслѣдъ за сими словами дверь захлопнулась и только слышно было, какъ съ визгомъ задвинулся засовъ.

## II.

### ГОЛОВА.

Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь въ нее: съ середины неба глядитъ мѣсяцъ: необъятный небесный сводъ раздался, раздвинулся еще необъятнѣе; горитъ и дышетъ онъ; земля вся въ серебряномъ свѣтѣ; чудный воздухъ и прохладно-душенъ, и полонъ нѣги, и движетъ океанъ благоуханій. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стали лѣса, полные мрака, и кинули огромную тѣнь отъ себя. Тихи и покойны эти пруды; холодъ и мракъ водъ ихъ угрюмо заключенъ въ темно-зеленыя стѣны садовъ. Дѣвственныя чащи черемухъ и черешень щугливо протянули свои корни въ ключевой холодъ и изрѣдка лепечутъ листьями, будто сердясь и негодуя, когда прекрасный вѣтреникъ, ночной вѣтеръ, подкравшись мгновенно, цѣлуетъ ихъ. Весь ландшафтъ спитъ. А вверху все дышетъ, все дивно, все торжественно. А на душѣ и необъятно, и чудно, и толпы серебряныхъ видѣній стройно возникаютъ въ ея глубинѣ. Божественная ночь! Очаровательная ночь! И вдругъ все ожило: и лѣса и пруды и стени. Сыплется величественный громъ украинскаго соловья, и чудится, что и мѣсяцъ заслушался его посреди неба... Какъ очарованное,

62

дремлетъ на возвышеніи село. Еще болѣе, еще лучше блестятъ при мѣсяцѣ толпы хатъ; еще ослѣшительнѣе вырѣзываются изъ мрака низкія ихъ стѣны. Пѣсни умолкли. Все тихо. Благочести-вые люди уже спятъ. Кое-гдѣ только свѣтятся узенькія окна. Передъ порогами иныхъ только хатъ запоздалая семья совершаетъ свой поздній ужинъ.

„Да гопāкъ не такъ танцуется! То-то я гляжу, не клеится все. Чтò-жъ это разсказываетъ кумъ?... А ну: гопъ тралà! гопъ тралà! гопъ, гопъ, гопъ!“ Такъ разговаривалъ самъ съ собою подгулявшій мужикъ среднихъ лѣтъ, танцую по улицѣ. „Ей Богу, не такъ танцуется гопāкъ! Что мнѣ лгать? ей Богу, не такъ! А ну: гопъ тралà! гопъ тралà! гопъ, гопъ, гопъ!

— Вотъ, одурѣлъ человѣкъ! добро бы еще хлопецъ какой, а то старый кабанъ, дѣтямъ на смѣхъ, танцуетъ ночью по улицѣ! вскричала проходящая пожилая женщина, неся въ рукѣ соло-му. — Ступай въ хату свою! Пора спать давно!

— Я пойду! сказалъ, остановившись, мужикъ. — Я пойду. Я не посмотрю на какого-нибудь голову. Что онъ думаетъ, дѣдько-бѣ утисся ègo батькови! что онъ голова, что онъ обн-ваетъ людей на морозѣ холодною водою, такъ и носъ поднялъ! Ну, голова, голова — я самъ себѣ голова. Вотъ, убей меня Богъ! Богъ меня убей! я самъ себѣ голова. Вотъ чтò, а не то чтò... продолжалъ онъ, подходя къ первой попавшейся хатѣ, и оста-новился передъ окошкомъ, скользя пальцами по стеклу и стара-ясь найти деревянную ручку. — Баба, отворяй! Баба, живѣй. говорятъ тебя, отворяй! Козаку спать пора!

— Куда ты Калёникъ? Ты въ чужую хату попалъ, закри-чали, смѣясь, позади его дѣвушки, ворочавшіяся съ веселыхъ пѣсней. — Показать тебя твою хату?

— Покажите, любезныя молодушки!

— Молодушки? слышите ли? подхватила одна: — какой уч-тивый Калёникъ! За это ему нужно показать хату... но нѣтъ, напередъ потанцуй!

— Потанцовать?... эхъ, вы, замысловатыя дѣвушки! про-тижно произнесъ Калёникъ, смѣясь и грозя пальцемъ и ос-тупаясь, потому что ноги его не могли держаться на одномъ

63

мѣстѣ. — А дадите перецѣловать себя? Всѣхъ перецѣлую, всѣхъ!...

И косвенными шагами пустился бѣжать за ними. Дѣвушки подняли крикъ, перемѣшались; но послѣ, ободрившись, перебѣжали на другую сторону, увидя, что Калѣникъ не слишкомъ былъ скоръ на ноги.

— Вонъ твоя хата! закричали онъ ему, уходя и показывая на избу, гораздо поболѣе прочихъ, принадлежавшую сельскому головѣ.

Калѣникъ послушно побрелъ въ ту сторону, принимаясь снова бранить голову.

Но кто же этотъ голова, возбудившій такие невыгодные о себѣ толки и рѣчи? О, этотъ голова важное лицо на силѣ! Покамѣстъ Калѣникъ достигнетъ конца пути своего, мы, безъ сомнѣнія, успѣемъ кое-что сказать о немъ. Все село, завидѣвши его, берется за шапки, а дѣвушки, самыя молоденькія, отдаютъ добрый день. Кто бы изъ паробковъ не захотѣлъ быть головою? Головѣ открытъ свободный входъ во всѣ тавлинки, и дюжій мужикъ почтительно стоитъ, снявши шапку, во все продолженіе, когда голова запускаетъ свои толстые и грубые пальцы въ его лубочную табакерку. Въ мірской сходкѣ, или громадѣ, несмотря на то, что власть его ограничена нѣсколькими голосами, голова всегда беретъ верхъ и почти по своей волѣ высылаетъ, кого ему угодно, ровнять и гладить дорогу, или копать рвы. Голова угрюмъ, суровъ съ виду и не любить много говорить. Давно еще, очень давно, когда блаженной памяти великая царица Екатерина зѣдила въ Крымъ, былъ онъ выбранъ въ провожатые; цѣлые два дня находился онъ въ этой должности и даже удостоился сидѣть на козлахъ съ царицынымъ кучеромъ. И съ той самой поры еще голова выучился раздумно и важно потуплять голову, гладить длинные, закрутившиеся внизъ усы и кидать соколиный взглядъ изъ подлобья. И съ той поры голова, о чемъ бы ни заговорили съ нимъ, всегда умѣетъ поворотить рѣчь на то, какъ онъ везъ царицу и сидѣлъ на козлахъ царской кареты. Голова любить иногда прикинуться глухимъ, особливо если услышитъ тѣ, чего не хотѣлось бы ему слышать. Голова терпѣть не можетъ щеголь-

64

ства: носитъ всегда свитку чернаго домашняго сукна, перепоя-
сывается шерстянымъ цвѣтнымъ поясомъ, и никто никогда не ви-
далъ его въ другомъ костюмѣ, выключая развѣ только времени
проѣзда царицы въ Крымъ, когда на немъ былъ синій козацкій
жупанъ. Но это время врядъ ли кто могъ запомнить изъ цѣлаго
села; а жупанъ держитъ онъ въ сундукѣ подъ замкомъ. Голова
вдовъ; но у него живетъ въ домѣ свояченица, которая варитъ
обѣдать и ужинать, моетъ лавки, бѣлитъ хату, прядетъ ему на
рубашки и завѣдываетъ всѣмъ домомъ. На селѣ поговариваютъ,
будто она совсемѣ ему не родственница; но мы уже видѣли, что
у головы много недоброжелателей, которые рады распускать вся-
кую клевету. Впрочемъ, можетъ быть, къ этому подало поводъ
и то, что свояченицѣ всегда не нравилось, если голова заходилъ
въ поле, усѣянное жницами, или къ козаку, у котораго была
молодая дочка. Голова кривъ, но за то одинокій глазъ его —
злодѣй, и далеко можетъ увидѣть хорошенькую поселянку. Не
прежде, однакожъ, онъ наведетъ его на смазливенькое личико,
пока не осмотрится хорошенько, не глядитъ ли откуда свояче-
ница. Но мы почти все уже разсказали, чтò нужно, о головѣ,
а пьяный Калёникъ не добрался еще и до половины дороги, и
долго еще угощалъ голову всѣми отборными словами, какія мог.ш
только впасть на лѣниво и несвязно поворачивавшійся языкъ его.

ШШ.

НЕОЖИДАННЫЙ СОПЕРНИКЪ. ЗАГОВОРЪ.

— Нѣтъ, хлоцы, нѣтъ, не хочу! Что за разгулье такое!
Какъ вамъ не надоѣстъ повѣсничать? И безъ того уже прослыли
мы, Богъ знаетъ, какими буянами. Ложитесь лучше спать!.. Такъ
говорилъ Левкод разгульнымъ товарищамъ своимъ, подговаривав-
шимъ его на новыя проказы. — Прощайте, братцы! покойная
вамъ ночь! и быстрыми шагами шелъ отъ нихъ по улицѣ.

— Спитъ ли моя ясноокая Гайнна? думалъ онъ, подходя къ знакомой намъ хатѣ съ вишневыми деревьями. Среди тишины послышался тихій говоръ. Левкод остановился. Между деревьями

65

забѣлѣла рубашка... „Чтò это значитъ?“ подумалъ онъ и, под-
кравшись поближе, спрятался за дерево. При свѣтѣ мѣсяца бли-
стало лицо стоявшей передъ нимъ дѣвушки... Это Ганна! Но кто
же этотъ высокій человѣкъ, стоящій къ нему спиною? Напрасно
всматривался онъ; тѣнь покрывала его съ ногъ до головы. Спе-
реди только онъ былъ освѣщенъ немного; но малѣйшій шагъ Лев-
кӑ впередъ уже подвергалъ его непріятности быть открытымъ.
Тихо прислонившись къ дереву, рѣшился онъ оставаться на мѣстѣ.
Дѣвушка ясно выговорила его имя.

— Левкò?.. Левкò еще молокосось! говорилъ хрипло и въ
полголоса высокій человѣкъ. — Если я встрѣчу его когда-ни-
будь у тебя, я его выдеру за чубъ....

„Хотѣлось бы мнѣ знать, какая это шельма похваляется вы-
драть меня за чубъ!“ тихо проговорилъ Левкò и протянулъ шею,
стараясь не проронить ни одного слова. Но незнакомецъ продолж-
жалъ такъ тихо, что нельзя было ничего разслушать.

— Какъ тебѣ не стыдно! сказала Ганна по окончаніи его рѣ-
чи: — ты лжешь, ты обманываешь меня, ты меня не любишь, я
никогда не повѣрю, чтобы ты меня любилъ!

— Знаю, продолжалъ высокій человѣкъ: — Левкò много на-
говорилъ тěбъ пустяковъ и вскружилъ твою голову (тутъ пока-
залось паробку, что голосъ незнакомца не совсемъмъ незнакомъ, и
какъ-будто онъ когда-то его слышалъ); но я дамъ себя знать
Левку! продолжалъ все также незнакомецъ. — Онъ думаетъ, что
я не вижу всѣхъ его шашней. Попробуетъ онъ, собачій сынъ,
каковы у меня кулаки!

При этомъ словѣ Левкò не могъ уже болѣе удержать своего
гнѣва. Подошедши на три шага къ нему, замахнулся онъ изо
всей силы, чтобы дать треуха, отъ котораго незнакомецъ, несмотря
на свою видимую крѣпость, не устоялъ бы, можетъ-быть, на мѣ-
стѣ; но въ это время свѣтъ палъ на лицо его, и Левкò остолбе-
нѣлъ, увидѣвши, что передъ нимъ стоялъ его отецъ. Невольное
покачиваніе головою и легкій сквозь зубы свистъ одни только
выразили его изумленіе. Въ сторонѣ послышался шорохъ; Ганна
поспѣшно влетѣла въ хату, захлопнувъ за собою дверь.

— Прощай, Ганна! закричалъ въ это время одинъ изъ па-

Соч. Гоголя, Т. І.

5

66

робковъ, подкравшись и обнявши голову, и съ ужасомъ отско-
чилъ назадъ, встрѣтивши жесткіе усы.

— Прощай, красавица! вскричалъ другой; но на сей разъ
полетѣлъ стремглавъ отъ тяжелаго толчка головы.

— Прощай, прощай, Ганна! закричало нѣсколько паробковъ,
повиснувъ ему на шею.

— Провалитесь, проклятые сорванцы! кричалъ голова, отби-
ваясь и притопывая на нихъ ногами. — Что я вамъ за Ганна!
Убирайтесь вслѣдъ за отцами на висѣлицу, чортовы дѣти! По-
приставали, какъ мухи къ меду! Дамъ я вамъ Ганны!...

— Голова! голова! Это голова! закричали хлощы и разбѣжа-
лись во всѣ стороны.

„Ай да батько!“ говорилъ Левкод, очнувшись отъ своего изум-
ленія и глядя вслѣдъ уходившему съ ругательствами головѣ.
„Вотъ какія за тобою водятся проказы! Славно! А я дивлюсь,
да передумываю, чтобъ это значило, что онъ все притворяется
глухимъ, когда станешь говорить о дѣлѣ. Постой же, старый
хрѣнѣ, ты у меня будешь знать, какъ отбивать чужихъ не-
вѣстъ!“ — Гей, хлощы! сюда, сюда! кричалъ онъ, махая рукою
паробкамъ, которые снова собирались въ кучу: — ступайте сюда!
Я увѣщевалъ васъ идти спать, но теперь раздумалъ и готовъ
харьо или люльку, — словомъ, не козакъ, да и только.

— Согласны ли вы побѣсить хорошенько голову?

— Голову?

— Да, голову. Что онъ въ самомъ дѣлѣ задумалъ? Онъ управ-
ляется у насъ какъ-будто гетманъ какой. Мало того, что помы-
каетъ, какъ своими холошьями, еще и подъѣзжаетъ къ дивчѣ-
тамъ нашимъ. Вѣдь, я думаю, на всемъ селѣ нѣтъ смазливой
дѣвки, за которую бы не волочился голова.

— Это такъ, это такъ! закричали въ одинъ голосъ всѣ хлощы.

— Что-жъ мы, ребята, за холошья? Развѣ мы не такого роду,

67

какъ и онъ? Мы, слава Богу, вольные козаки! Покажемъ ему,
хлопцы, что мы вольные козаки!

— Покажемъ! закричали паробки. — Да если голову, то и пи-
саря не минуть.

— Не минемъ и писаря! А у меня, какъ нарочно, сложилась
въ умѣ славная пѣсня про голову. Пойдемте, я васъ выучу, про-
должалъ Левкò, ударивъ рукою по струнамъ бандуры. — Да слу-
шайте: понереодѣвайтесь, кто во чтò ни попало!

— Гуляй, козацкая голова! говорилъ дюжій повѣса, ударивъ
ногою въ ногу и хлопнувъ руками. — Что за роскошь! Что за во-
ля! Какъ начнешь бѣситься — чудится, будто поминаешь давніе
годы. Любо, вольно на сердцѣ, а душа какъ будто въ раю. Гей,
хлопцы! Гей, гуляй!...

И толпа шумно понеслась по улицамъ. И благочестивыя ста-
рушки, пробужденныя крикомъ, подымали окошки и крестились
сонными руками, говоря: „Ну, теперь гуляютъ паробки!“

IV.

ПАРОБКИ ГУЛЯЮТЪ.

Одна только хата свѣтилась еще въ концѣ улицы. Это жилище
головы. Голова уже давно окончилъ свой ужинъ и, безъ сомнѣнія,
давно бы уже заснулъ; но у него былъ въ это время гость, вино-
куръ, присланный строить винокурню помѣщикомъ, имѣвшимъ
небольшой участокъ земли между вольными козаками. Подъ са-
мымъ пòкутемъ, на почетномъ мѣстѣ, сидѣлъ гость — низенькій,
толстенький человѣкъ, съ маленькими, вѣчно смѣющимися, глаз-
ками, въ которыхъ, кажется, написано было то удовольствіе, съ
какимъ курилъ онъ свою коротенькую люльку, поминутно сплевы-
вая и придавливая пальцемъ вылѣзавшій изъ нея превращенный
въ золу табакъ. Облака дыма быстро разростались надъ нимъ,
одѣвая его въ сизый туманъ. Казалось, будто широкая труба съ
какой-нибудь винокурни, наскуча сидѣть на своей крышѣ, заду-

5*

68

мала прогуляться и чинно усѣлась за столомъ въ хатѣ головы.
Подъ носомъ торчали у него коротенькіе и густые усы; но они
такъ неясно мелькали сквозь табачную атмосферу, что казались
мышью, которую винокуръ поймалъ и держалъ во рту своемъ,
подрывая монополію амбарнаго кота. Голова, какъ хозяинъ, си-
дѣлъ въ одной только рубашкѣ и полотняныхъ шароварахъ. Орли-
ный глазъ его, какъ вечерѣющее солнце, начиналъ мало-помалу
жмуриться и меркнуть. На концѣ стола курилъ люльку одинъ
изъ сельскихъ десятскихъ, составлявшихъ команду головы, си-
дѣвшій, изъ почтенія къ хозяину, въ свиткѣ.

— Скоро же вы думаете, сказалъ голова, оборотившись къ
винокуру и кладя крестъ на зѣвнувшій ротъ свой, — поставить
вашу винокурню?

— Когда Богъ поможетъ, то этою осенью, можетъ, и заку-
римъ. На Покровъ, бьюсь объ закладъ, что панъ голова будетъ
писать ногами нѣмецкіе крендели по дорогѣ.

По произнесеніи этихъ словъ, глазки винокура пропали; вмѣ-
сто ихъ протянулись лучи до самыхъ ушей; все тувовище стало
колебаться отъ смѣха, и веселыя губы оставили на мгновеніе ды-
мившуюся люльку.

— Дай Бог! сказалъ голова, выразивъ на лицѣ своемъ что-
то подобное улыбкѣ. — Теперь еще, слава Богу, винницъ разве-
лось немного. А вотъ, въ старое время, когда провожалъ я ца-
рицу по Переяславской дорогѣ, еще покойный Безбородко...

— Ну, сватъ, вспомнилъ время! Тогда отъ Кременчуга до са-
мыхъ Роменъ не насчитывали и двухъ винницъ. А теперь... Слы-
шалъ ли ты, чтò повыдумали проклятые нѣмцы? Скоро, говорятъ,
будутъ курить не дровами, какъ всё честные христіане, а ка-
кимъ-то чертовскимъ паромъ... Говоря эти слова, винокуръ въ
размышленіи глядѣлъ на столъ и на разставленныя на немъ руки
свои. — Кàкъ это паромъ — ей Богу не знаю!

— Что за дурни, прости Господи, эти нѣмцы! сказалъ голо-
ва. — Я бы батогомъ ихъ, собакихъ дѣтей! Слыханное ли дѣло,
чтобы паромъ можно было кипятить чтò? Поэтому, ложку борщу
нельзя поднести ко рту, не изжаривши губъ, вмѣсто молодаго
поросенка...

69

— И ты, сватъ, отозвалась сидѣвшая на лежанкѣ, поджавши подъ себя ноги, свояченица, — будешь, все это время, жить у насъ безъ жены?

— А для чего она мнѣ?... Другое дѣло, если бы что доброе было.

— Будто не хороша? спросилъ голова, устремивъ на него глазъ свой.

— Куды тебе хороша! Стара якъ бисъ. Харя вся въ морщинахъ, будто выпорожненный кошелекъ. — И низенькое строение винокура разшаталось снова отъ громкаго смѣха.

Въ это время что-то стало шарить за дверью: дверь растворилась — и мужикъ, не снимая шапки, ступилъ черезъ порогъ и сталъ, какъ будто въ раздумьи, посреди хаты, разинувши ротъ и оглядывая потолокъ. Это былъ знакомецъ нашъ, Калёникъ.

— Вотъ, я и домой пришелъ! говорилъ онъ, садясь на лавку у дверей и не обращая никакого внимания на присутствующихъ. — Вишь, какъ растянулъ вражій сынъ, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и конца нѣтъ! Ноги какъ будто переломалъ кто-нибудь. Достанька-ка тамъ, баба, тулупъ подослать мнѣ. На печь къ тебе не приду, ей Богу, не приду: ноги болятъ! Достань его; тамъ онъ лежитъ, близъ пōкутя; гляди только, не опрокинь горшка съ тертымъ табакомъ. Или нѣтъ, не тронь, не тронь! Ты, можетъ-быть, пьяна сегодня.... Пусть, уже я самъ достану.

Калёникъ приподнялся немного, но неодолимая сила прикочвала его къ скамейкѣ.

— За это люблю, сказалъ голова: — пришелъ въ чужую хату и распоряжается, какъ дома! Выпроводить его по-добру по-здорову!...

— Оставь, сватъ, отдохнуть! сказалъ винокуръ, удерживая его за руку. — Это полезный человѣкъ: больше такого народу — и винница наша славно бы пошла...

Однакоже не добродушіе вынудило эти слова. Винокуръ вѣрилъ всемъ примѣтамъ, и тотчасъ прогнать человѣка, уже сѣвшаго на лавку, значило у него накликать бѣду.

— Что-то, какъ старость придетъ!.... ворчалъ Калёникъ, ложась на лавку. — Добро бы, еще сказать, пьянъ, такъ нѣтъ же,

70

не пьянъ, ей Богу, не пьянъ! Что мнѣ лгать? Я готовъ объявить
это хоть самому головѣ. Что мнѣ голова? Чтобы онъ издохнулъ,
собачій сынъ! Я плюю на него! Чтобы его одноглазаго чорта во-
зомъ переѣхало! Что онъ обливаетъ людей на морозѣ...

— Эге! влѣзла свинья въ хату, да и лапы суетъ на столъ,
сказалъ голова, гнѣвно подымаясь съ своего мѣста; но въ это
время увѣсистый камень, разбивши окно въ дребезги, полетѣлъ
ему подъ ноги. Голова остановился... — Если бы я зналъ, гово-
рилъ онъ, подымая камень, — какой это висѣльникъ швырнулъ,
я бы выучилъ его, какъ кидаться! Экія проказы! продолжалъ
онъ, разсматривая его на рукѣ пылающимъ взглядомъ. — Чтобы
онъ подавился этимъ камнемъ...

— Стой, стой! Боже тебя сохрани, сватъ! подхватилъ, поблѣд-
нѣвши, винокуръ. — Боже сохрани тебя, и на томъ и на этомъ
свѣтѣ, поблагословить кого-нибудь такою побранкою!

— Вотъ нашелся заступникъ! Пусть онъ пропадетъ!...

— И не думай сватъ! Ты не знаешь, вѣрно, чтіо случилось
съ покойною тещею моей?

— Съ тещей?

— Да, съ тещей. Вечеромъ, немного, можетъ, раньше тепе-
решняго, усѣлись вечерять: покойная теща, покойный тесть, да
наймыть, да наймычка, да дѣтей штукъ съ пятеро. Теща отсы-
пала немного галушекъ изъ большаго казана въ мискѣ, чтобы
не такъ были горячи. Послѣ работъ всѣ проголодались и не хо-
тѣли ждать, пока галушки простынутъ. Вздѣвши ихъ на длин-
ныя деревянныя спички, начали йсть. Вдругъ откуда нп возь-
мись человѣкъ, какого онъ роду, Богъ его знаетъ, просить и его
допустить къ трапезѣ. Какъ не накормить голоднаго человѣка!
Дали и ему спичку. Только гость упрятываетъ галушки, какъ
корова сѣно. Покамѣстъ тѣ съѣли по одной и опустили спички
за другими, дно было гладко, какъ панскій помостъ. Теща на-
сыпала еще; думаетъ, гость наьлся и будетъ убирать меньше.
Ничего не бывало: еще лучше сталъ оплетать! и другую выпо-
рожнилъ! „А чтобы ты подавился этими галушками!“ подумала
голодная теща; какъ вдругъ тотъ поперхнулся и упалъ. Кину-
лись къ нему — и духъ вонъ, удавился!

71

— Такъ ему, обжорѣ проклятому, и нужно! сказалъ голова.

— Такъ бы, да не такъ вышло: съ того времени покою не было тещѣ. Чуть только ночь, мертвецъ и тащится. Сядетъ верхомъ на трубу, проклятый, и галушку держитъ въ зубахъ. Днемъ все спокойно, и слуху нѣтъ про него; а только станетъ примеркать, погляди на крышу, уже и осѣдлалъ собачій сынъ трубу.

— И галушка въ зубахъ?

— И галушка въ зубахъ.

— Чудно, сватъ! Я слыхалъ что-то похожее еще за покойницу...

Тутъ голова остановился. Подъ окномъ послышался шумъ и топанье танцующихъ. Сперва тихо звукнули струны бандуры, къ нимъ присоединился голосъ. Стуры загремѣли сильнѣе; нѣ сколько голосовъ стали подтягивать — и пѣсня зашумѣла впхремь:

Хлопцы, слышали ли вы?
Наши-ль головы не крѣпки!
У криваго головы
Въ головѣ разсѣлись клѣпки.
Набей, бондарь, голову
Ты стальными обручами!
Вспрысни, бондарь, голову
Батогами, батогами!
Голова нашъ сѣдъ и кривъ!
Старъ, какъ бѣсъ, а что за дурень!
Прихотливъ и похотливъ:
Жмется къ дѣвкамъ... Дурень, дурень!
И тебѣ лѣзть къ паробкамъ!
Тебя-бъ нужно въ домовину,
По усамъ да по шеямъ!
За чуприну, за чуприну!

— Славная пѣсня, сватъ! сказалъ винокуръ, наклоня немного на бокъ голову и оборотившись къ головѣ, остолбенѣвшему отъ удивленія при видѣ такой дерзости. — Славная! скверно только, что голову поминаютъ несовѣтмъ благопристойными словами...

И онъ опять положилъ руки на столъ съ какимъ-то сладкимъ умиленіемъ въ глазахъ, приготовляясь слушать еще, потому что подъ окномъ гремѣлъ хохотъ и крики: „снова, снова!“ Однакоъ проницательный глазъ увидѣлъ бы тотчасъ, что не изумленіе удер-

72

живало долго голову на одном мѣстѣ. Такъ только старый опыт-
ный котъ допускаетъ иногда неопытную мышь бѣгать около своего
хвоста, а между тѣмь быстро созидаетъ планъ, какъ перерѣзать
ей путь въ нору. Еще одинокій глазъ головы былъ устремленъ
на окно, а уже рука, давши знакъ десятскому, держалась за де-
ревянную ручку двери, и вдругъ на улицѣ поднялся крикъ....
Винокуръ къ числу многихъ достоинствъ своихъ присоединявшій
и любопытство, быстро набивши табакомъ свою люльку, выбѣ-
жалъ на улицу, но шалуны уже разбѣжались.

— Нѣтъ, ты не ускользнешь отъ меня! кричалъ голова, та-
ща за руку человѣка въ вывороченномъ шерстью вверхъ овчин-
номъ черномъ тулупѣ. Винокуръ, пользуясь временемъ, подобѣ-
жалъ, чтобы посмотрѣть въ лицо этому нарушителю спокойствія;
но съ робостію попятился назадъ, увидѣвши длинную бороду и
страшно размалеванную рожу. — Нѣтъ, ты не ускользнешь отъ
меня! кричалъ голова, продолжая тащить прямо въ сѣни своего
плѣнника, который, не оказывая никакого сопротивленія, спо-
койно слѣдовалъ за нимъ, какъ будто въ свою хату. — Карпo,
отворяй комору! сказалъ голова десятскому. — Мы его въ темную
комору! А тамъ разбудимъ писаря, соберемъ десятскихъ, перело-
вимъ всѣхъ этихъ буяновъ и сегодня же и резолюцію всѣмъ имъ
учинимъ!

Десятскій забренчалъ небольшимъ висячимъ замкомъ въ сѣ-
няхъ и отворилъ комору. Въ это самое время плѣнникъ, поль-
зуясь темнотою сѣней, вдругъ вырвался съ необыкновенною спо-
лою изъ рукъ его.

— Куда? закричалъ голова, ухвативъ его еще крѣпче за во-
ротъ.

— Пусти, это я! слышался тоненькій голосъ.

— Не поможетъ! не поможетъ, братъ! Визжи себѣ хоть чор-
томъ, не только бабою, меня не проведешь! и толкнулъ его въ
темную комору такъ, что бѣдный плѣнникъ застоналъ, упавши
на полъ, а самъ, въ сопровожденіи десятскаго, отправился въ
хату писаря, и вслѣдъ за нимъ, какъ пароходъ, задымился ви-
нокуръ.

Въ размышленіи шли они всѣ трое, потупивъ головы, и вдругъ,

73

на поворотѣ въ темный переулокъ, разомъ вскрикнули отъ силь-
наго удара по лбамъ, и такой же крикъ отгрянулъ въ отвѣтъ имъ.
Голова, прищуривши глазъ свой, съ изумленіемъ увидѣлъ писаря
съ двумя десятскими.

— А я къ тебе иду, панъ-писарь!

— А я къ твоей милости, панъ-голова!

— Чудеса завелися, панъ-писарь!

— Чудныя дѣла, панъ-голова!

— А что?

— Хлощы бѣсятся, безчинствуютъ цѣлыми кучамнъ по ули-
цамъ! Твою милость величаютъ такими словами... словомъ, ска-
зать стыдно; пьяный москаль побоится вымолвить ихъ нечести-
вымъ своимъ языкомъ. (Все это худощавый писарь, въ пестря-
девыхъ шароварахъ и жилетѣ цвѣта винныхъ дрожжей, сопро-
вождалъ протягиваніемъ шеи впередъ и приведеніемъ ея тотъ же
часъ въ прежнее состояніе). — Вздремнулъ было немногоъ, подняли
съ постели проклятые сорванцы своими срамными пѣснями и сту-
комъ! Хотѣлъ-было хорошоенько приструнить ихъ, да покамѣстъ
надѣлъ шаровары и жилетъ, всѣ разбѣжались, куда ни попало.
Самый главный однакоже не увернулся отъ насъ. Распѣваетъ онъ
теперь въ той хатѣ, гдѣ держать колодниковъ. Душа горѣла
у меня узнать эту птицу, да рожа замазана сажею, какъ у чорта,
чтo куетъ гвозди для грѣшниковъ.

— А какъ онъ одѣтъ, панъ-писарь?

— Въ черномъ вывороченномъ тулупѣ собачій сынъ, панъ-
голова!

— А не лжешь ли ты, панъ-писарь? Что, если этотъ сорва-
нецъ сидитъ теперь у меня въ коморѣ?

— Нѣтъ, панъ-голова! Ты самъ, не во гнѣвѣ будь сказано,
погрѣшилъ немногоъ.

— Давайте огня! мы посмотримъ его!

Огонь принесли, дверь отперли — и голова ахнулъ отъ удив-
ленія, увидѣвъ передъ собою свояченицу.

— Скажи пожалуйста, съ такими словами она приступила къ
нему: — ты не свихнулъ еще съ послѣдняго ума? Была ли въ одно-
глазой башкѣ твоей хоть капля мозга, когда толкнулъ ты меня

74

въ темную комору? Счастье, что не ударилась головою объ желѣзный крюкъ. Развѣ я не кричала тебя, что это я? Схватилъ, проклятый медвѣдь, своими желѣзными лапами, да и толкаешь! Чтобы тебя на томъ свѣтѣ толкали черти!...

Послѣднія слова вынесла она за дверь, на улицу, куда отправилась для какихъ-нибудь своихъ причинъ.

— Да, я вижу, что это ты! сказалъ голова, очнувшись.

— Что скажешь, панъ-писарь, не шельма этотъ проклятый сорвиголова?

— Шельма, панъ-голова!

— Не пора ли намъ всѣхъ этихъ повѣс прошколить хорошо-шенько и заставить ихъ заниматься дѣломъ?

— Давно пора, давно пора, панъ-голова!

— Они, дурни, забрали себѣ... Кой чортъ! мнѣ почудился крикъ свояченицы на улицѣ... Они, дурни, забрали себѣ въ голову, что я имъ ровня. Они думаютъ, что я какой-нибудь ихъ братъ, простой козакъ!... — Небольшой, послѣдовавшій за симъ, кашель и устремленіе глаза изъ подобья вокругъ давали догадываться, что голова готовился говорить о чемъ-то важномъ. — Въ тысяча... этихъ проклятыхъ названій годовъ, хоть убей, не выговорю. Ну — году, коммиссару тогдашнему, Ледàчему, данъ былъ приказъ выбрать изъ козаковъ такого, который бы былъ посмышленѣе всѣхъ. О! (это о! голова произнесъ, поднявши палецъ вверхъ) посмышленѣе всѣхъ! въ проводники царицѣ. Я тогда...

— Что и говорить! это всякий уже знаетъ, панъ-голова! Всѣ знаютъ, какъ ты выслужилъ царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватилъ немного на душу грѣха, сказавши, что поймалъ этого сорванца въ вывороченномъ тулупѣ?

— А что до этого дьявола въ вывороченномъ тулупѣ, то его, въ примѣръ другимъ, заковать въ кандалы и наказать примѣрно! Пусть знаютъ, чтобъ значить власть! Отъ кого же и голова поставленъ, какъ не отъ царя? Потомъ доберемся и до другихъ хлопцевъ: я не забылъ, какъ проклятые сорванцы вогнали въ огородъ стадо свиней, переѣвшихъ мою капусту и огурцы; я не забылъ, какъ чортовы дѣти отказались вымолотить мое жито;

75

я не забылъ... Но провались они, мнѣ нужно непремѣнно узнать,
какая это шельма въ вывороченномъ тулупѣ.

— Это проворная, видно, птица! сказалъ винокуръ, котораго
щеки, въ продолженіе всего этого разговора, безпрерывно заря-
жались дымомъ, какъ осадная пушка, и губы, оставивъ коротень-
кую люльку, выбросили цѣлый огненный фонтанъ. — Этакого че-
ловѣка не худо, на всякій случай, и при винницѣ держать; а еще
лучше повѣсить на верхушкѣ дуба, вмѣсто паникадила.

Такая острота показалась не совсемъ глупою винокуру, и онъ
тотъ же часъ рѣшился, не дожидаясь одобренія другихъ, награ-
дить себя хриплымъ смѣхомъ.

Въ это время стали приближаться они къ небольшой, почти
повалившейся на землю, хатѣ. Любопытство нашихъ путниковъ
увеличивалось; всѣ столпились у дверей. Писарь вынулъ ключъ,
загремѣлъ имъ около замкда; но этотъ ключъ былъ отъ сундука
его. Нетерпѣніе увеличилось. Засунувъ руку, началъ онъ ша-
рить и сыпать побранки, не отыскивая его.

— Здѣсь! сказалъ онъ наконецъ, нагнувшись и вынимая изъ
глубины обширнаго кармана, которымъ снабжены были его пест-
рядевые шаровары.

При этомъ словѣ, сердца нашихъ героевъ, казалось, слились
въ одно, и это огромное сердце забилось такъ сильно, что неров-
ный стукъ его не былъ заглушенъ даже брякнувшимъ замкомъ.
Двери отворились, и... голова сталъ блѣденъ, какъ полотно; ви-
нокуръ почувствовалъ холодъ, и волосы его, казалось, хотѣли
улетѣть на небо; ужасъ изобразился въ лицѣ писаря; десятскіе
приросли къ землѣ и не въ состояніи были сомкнуть дружно ра-
зинутыхъ ртовъ своихъ: передъ ними стояла свояченица.

Изумленная не менѣе ихъ, она однакожъ немногоу очнулась и
сдѣлала движеніе, чтобы подойти къ нимъ.

— Стой! закричалъ дикимъ голосомъ голова и захлопнулъ
за нею дверь. — Господа, это сатана! продолжалъ онъ. — Огня!
живѣе огня! Не пожалѣю казенной хаты! зажигай ее, зажигай,
чтобы и костей чортовыхъ не осталось на землѣ!

Свояченица въ ужасѣ кричала, слыша за дверью грозное опре-
дѣленіе.

76

— Что вы, братцы! говорилъ винокуръ. — Слава Богу, во- лосы у васъ чуть не въ снѣгу, а до сихъ поръ ума не нажили: отъ простаго огня вѣдьма не загорится! Только огонь изъ люльки можетъ зажечь оборотня. Постойте, я сейчасъ все улажу!

Сказавши это, высыпалъ онъ горячую золу изъ трубки въ пукъ соломы и началъ раздувать ее. Отчаяніе придало въ это время духу бѣдной свояченицѣ: громко стала она умолять и разувѣ- рять ихъ.

— Постойте, братцы! Зачѣмъ напрасно грѣха набираться? Можетъ быть, это и не сатана! сказалъ писарь. — Если она, то-есть, то самое, которое сидитъ тамъ, согласится положить на себя крестное знаменіе, то это вѣрный знакъ, что не чортъ.

Предложеніе одобрено.

— Чуръ меня, сатана! продолжалъ писарь, приложась губами къ скважинкѣ въ дверяхъ. — Если не пошевелишься съ мѣста, мы отворимъ дверь.

Дверь отворилась.

— Перекрестись! сказалъ голова, оглядываясь и какъ будто выбирая безопасное мѣсто въ случаѣ ретирады.

Свояченица перекрестилась.

— Кой чортъ! точно, это свояченица!

— Какая нечистая сила затащила тебя, кума, въ эту конуру?

И свояченица, всхлипывая, разсказала. какъ схватили ее хлоцы въ охапку на улицѣ и, несмотря на сопротивленіе, опу- стили въ широкое окно хаты и заколотили ставнемъ. Писарь взглянулъ: петли у широкаго ставня оторваны, и онъ приколо- ченъ только сверху деревяннымъ брусомъ.

— Добро ты, одноглазый сатана! вскричала она, приступивъ къ головѣ, который понятился назадъ и все еще продолжалъ ее мѣрять своимъ глазомъ. — Я знаю твой умыселъ: ты хотѣлѣ, ты радъ былъ случаю съѣсть меня, чтобы свободнѣе было тобѣ во- лочиться за дивчатами, чтобы некому было видѣть, какъ дура- чится сѣдой дѣдѣ. Ты думаешь, я не знаю, о чемъ говорилъ ты сего вечера съ Ганною? О, я знаю все! Меня трудно провесть и не твоей безтолковой башкѣ. Я долго терплю, но послѣ не по- гнѣвайся....

77

Сказавши это, она показала кулакъ и быстро ушла, оставивъ въ остолбенѣніи голову.

„Нѣтъ, тутъ не на шутку сатана вмѣшался, думалъ онъ“, сильно почесывая свою макушку.

— Поймали! вскрикнули вошедшіе въ это время десятскіе.

— Кого поймали? спросилъ голова....

— Дьявола въ вывороченномъ тулупѣ.

Подавайте его! закричалъ голова, схвативъ за руки приведен- наго плѣнника. — Вы съ ума сошли: да это пьяный Калёникъ!

— Что за пропасть! въ рукахъ нашихъ былъ, панъ голова! отвѣчали десятскіе. — Въ переулкѣ окружили проклятые хлоп- цы, стали танцовать, дергать, высовывать языки, вырывать изъ рукъ... чортъ съ вами!... И какъ мы попали на эту ворону, вмѣсто его, Богъ одинъ знаетъ!

— Властью моею и всѣхъ мірянъ дается повелѣніе, сказалъ голова: — изловить сей же мигъ сего разбойника, а онымъ обра- зомъ и всѣхъ, кого найдете на улицѣ, и привесть на расправу ко мнѣ!...

— Помилуй, панъ голова! закричали нѣкоторые, кланяясь въ ноги. — Увидѣлъ бы ты, какія хари: убей Богъ нась, и ро- дились и крестились — не видали такихъ мерзкихъ рожъ! Долго ли до грѣха, панъ-голова? Перепугаютъ добраго человѣка такъ, что послѣ ни одна баба не возьмется вылѣчить.

— Дамъ я вамъ переполоху! Что вы? не хотите слушаться? Вы, вѣрно, держите ихъ руку? Вы бунтовщики! Что это?... Да что это?... Вы заводите разбой!... Вы... Я донесу коммисару! Сей же часъ, слышите, сей же часъ, обѣгите, летите птицею! Чтобы я васъ... Чтобы вы мнѣ...

Всѣ разбѣжались.

V.

УТОПЛЕНИЦА.

Не безпокоясь ни о чемъ, не заботясь о разосланныхъ пого- няхъ, виновникъ всей этой кутерьмы медленно подходилъ къ ста-

388

нулъ гдѣ-нибудь; въ ночной свѣжести было что-то влажно-теп-
лое; тѣни отъ деревъ и кустовъ, какъ кометы, острыми клинами
падали на отлогую равнину: такая была ночь, когда философъ
Хома Брутъ скакалъ съ непонятнымъ всадникомъ на спинѣ. Онъ
чувствовалъ какое-то томительное, непонятное и вмѣстѣ сладкое
чувство, подступавшее къ его сердцу. Онъ опустилъ голову внизъ
и видѣлъ, что трава, бывшая почти подъ ногами его, казалось,
росла глубоко и далеко, и что сверхъ ея находилась прозрачная,
какъ горный ключъ, вода, и трава казалась дномъ какого-то свѣт-
лаго, прозрачнаго до самой глубины моря; по крайней мѣрѣ онъ
видѣлъ ясно, какъ онъ отражался въ немъ вмѣстѣ съ сидѣвшею
на спинѣ старухою. Онъ видѣлъ, какъ, вмѣсто мѣсяца, свѣтило
тамъ какое-то солнце; онъ слышалъ, какъ голубые колокольчики,
наклоняя свои головки, звенѣли; онъ видѣлъ, какъ изъ-за осоки
выплывала русалка, мелькала спина и нога — выпуклая, упру-
гая, вся созданныя изъ блеска и трепета. Она оборотилась къ
нему — и вотъ ея лицо, съ глазами свѣтлыми, сверкающими, острѣ-
ми, съ пѣннемъ, вторгавшимся въ душу, уже приближалось къ
нему, уже было на поверхности и, задрожавъ сверкающимъ смѣ-
хомъ, удалялось; и вотъ она опрокинулась на спину — и облачныя
перси ея, матовыя, какъ фарфоръ, непокрытый глазурью, про-
свѣчивали передъ солнцемъ по краямъ своей обѣлой, эластически-
нѣжной окружности. Вода, въ видѣ маленькихъ пузырьковъ, какъ
бисеръ, осыпала ихъ; она вся дрожитъ и смѣется въ водѣ...

Видитъ ли онъ это, или не видитъ? На-яву ли это, или снится?
Но тамъ что: вѣтеръ или музыка? звенитъ, звенитъ и вьется, и
подступаетъ, и вонзается въ душу какою-то нестерпимою трелью...

„Чтò это?“ думалъ философъ Хома Брутъ, глядя внизъ, несясь
во всю прыть. Потъ катился съ него градомъ; онъ чувствовалъ
обѣсовски-сладкое чувство, онъ чувствовалъ какое-то пронзающее,
какое-то томительно-страшное наслажденіе; ему часто казалось,
какъ будто сердца уже вовсе не было у него, и онъ со страхомъ
хватался за него рукою. Изнеможенный, растерянный, онъ на-
чалъ припоминать всѣ, какія только зналъ, молитвы; онъ пере-
биралъ всѣ заклятія противъ духовъ и вдругъ почувствовалъ
какое-то освѣженіе; чувствовалъ, что шагъ его начиналъ стано-

389

виться лѣнивѣе, вѣдьма какъ-то слабѣе держалась на спинѣ его, густая трава касалась его, и уже онъ не видѣлъ въ ней ничего необыкновеннаго. Свѣтлый серпъ свѣтилъ на небѣ.

„Хорошо же!“ подумалъ про себя философъ Хома, и началъ по-
чи вслухъ произносить заклятія. Наконецъ, съ быстротою мол-
ніи, выпрыгнулъ изъ-подъ старухи и вскочилъ въ свою очередь
къ ней на спину. Старуха мелкимъ, дробнымъ шагомъ побѣжала
такъ быстро, что всадникъ едва могъ переводить духъ свой. Земля
чуть мелькала подъ нимъ; все было ясно при мѣсячномъ, хотя и
неполномъ свѣтѣ; долины были гладки; но все отъ быстроты
мелькало неясно и сбивчиво въ его глазахъ. Онъ схватилъ ле-
жавшее на дорогѣ полѣно и началъ имъ изо всѣхъ силъ колотить
старуху. Дикіе вопли издала она; сначала были они сердиты и
угрожающи, потомъ становились слабѣе, пріятнѣе, чище, и по-
томъ уже тихо, едва звенѣли, какъ тонкіе серебряные колоколь-
чики, и заронялись ему въ душу; и невольно мелькнула въ головѣ
мысль: точно ли это старуха? „Охъ, не могу больше!“ произнесла
она въ изнеможеніи и упала на землю.

Онъ сталъ на ноги и посмотрѣлъ ей въ очи: разсвѣтъ заго-
рался, и блестѣли золотыя главы вдали кіевскихъ церквей. Пе-
редъ нимъ лежала красавица, съ растрепанною роскошною косою,
съ длинными, какъ стрѣлы, рѣсницами. Безчувственно отбросила
она на обѣ стороны бѣлыя, нагія руки и стонала, возведя кверху
очи, полныя слезъ.

Затрепеталъ, какъ древесный листъ, Хома; жалость и какое-
то странное волненіе, и робость, невѣдомыя ему самому, овладѣли
имъ. Онъ пустился бѣжать во весь духъ. Дорогой билось безпо-
койно его сердце, и никакъ не могъ онъ истолковать себѣ, чтō
за странное, новое чувство имъ овладѣло. Онъ уже не хотѣлъ
болѣе идти на хуторъ и спѣшилъ въ Кіевъ, раздумывая всю до-
рогу о такомъ непонятномъ происшествіи.

Бурсаковъ почти никого не было въ городѣ; всѣ разбрелись
по хуторамъ, или на кондиціи, или, просто, безъ всякихъ кон-
дицій, потому что по хуторамъ малороссійскимъ можно бѣсть га-
лушки, сыръ, сметану и вареники величиною въ шляпу, не за-
плативъ гроша денегъ. Большая, разъѣхавшаяся хата, въ которой

390

помѣщалась бурса, была рѣшительно пуста, и сколько философъ ни шарилъ во всѣхъ углахъ и даже ощупалъ всѣ дыры и западни въ крышѣ, но нигдѣ не отыскалъ ни куска сала, или по крайней мѣрѣ стараго книша, чтò, по обыкновенію, запрятываемо было бурсаками.

Однакоже философъ скоро сыскался, какъ поправить свое го-
ре: онъ прошелъ, посвистывая, раза три по рынку, перемитнулся
на самомъ концѣ съ какою-то молодою вдовою въ желтомъ очинкѣ,
продававшею ленты, ружейную дробь и колеса — и былъ въ тотъ
же день накормленъ пшеничными варениками, курицею... и сло-
вомъ — перечесть нельзя, чтò у него было за столомъ, накрытымъ
въ маленькомъ, глиняномъ домикѣ, среди вишневаго садика. Въ
тотъ же самый вечеръ видѣли философа въ корчмѣ. Онъ лежалъ
на лавкѣ, покуривая, по обыкновенію своему, люльку, и при
всѣхъ бросилъ Жиду-корчмарю ползолотой. Передъ нимъ стояла
кружка; онъ глядѣлъ на приходившихъ и уходившихъ хладно-
кровно-довольными глазами и вовсе уже не думалъ о своемъ не-
обыкновенномъ происшествіи.

Между тѣмъ распространились вездѣ слухи, что дочь одного изъ богатѣйшихъ сотниковъ, котораго хуторъ находился въ пятидесятى верстахъ отъ Кіева, возвратилась въ одинъ день съ прогулки, вся избитая, едва имѣвшая силы добрестъ до отцовскаго дома, находится при смерти и передъ смертнымъ часомъ изъявила желаніе, чтобы отходную по ней и молитвы, въ продолженіи трехъ дней послѣ смерти, читалъ одинъ изъ кіевскихъ семинаристовъ, Хома Брутъ. Объ этомъ философъ узналъ отъ самого ректора, который нарочно призывалъ его въ свою комнату и объявилъ, чтобы онъ безъ всякого отлагательства спѣшилъ въ дорогу, что именитый сотникъ прислалъ за нимъ нарочно людей и возокъ.

Философъ вздрогнулъ по какому-то безотчетному чувству, ко-
тораго онъ самъ не могъ растолковать себѣ. Темное предчувствіе
говорило ему, что ждетъ его что-то недоброе. Самъ не зная по-
чему, объявилъ онъ напрямикъ. что не поѣдетъ.

391

— Послушай, domine Хома! сказалъ ректоръ (онъ въ нѣко-
торыхъ случаяхъ объяснялся очень вѣжливо съ своими подчи-
ненными), — тебя никакой чортъ и не спрашиваетъ о томъ, хо-
чешь ли ты _ѣхать_, или не хочешь. Я тебя _скажу_ только то, что
если ты еще будешь показывать свою рысь, да мудрствовать, то
прикажу тебя по спинѣ и по прочему такъ отстегать молодымъ
березнякомъ, что и въ баню не нужно будетъ ходить.

Философъ, почесывая слегка за ухомъ, вышелъ, не говоря
ни слова, располагая при первомъ удобномъ случаѣ возложить
надежду на свои ноги. Въ раздумьи сходилъ онъ съ кругой лѣст-
ницы, проводившей на дворъ, обсаженный тополями, и на ми-
нуту остановился, услышавши довольно явственно голосъ ректора,
дававшаго приказанія своему ключнику и еще кому-то, вѣроятно
одному изъ посланныхъ за нимъ отъ сотника.

— Благодари пана за крупу и яйца, говорилъ ректоръ, — и
скажи, что какъ только будутъ готовы тѣ книги, о которыхъ
онъ пишетъ, то я тотчасъ пришлю: я отдалъ ихъ уже перепи-
сывать писцу. Да не забудь, мой глубе, прибавить пану, что
на хуторѣ у нихъ, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно
осетрина, то при случаѣ прислалъ бы: здѣсь на базарахъ и не-
хороша, и дорога. А ты, Явтѣхъ, дай молодцамъ по чаркѣ го-
рилки; да философа привязать, а не то — какъ разъ удеретъ.

„Вишь, чортовъ сынъ!“ подумалъ про себя философъ, — „про-
нюхалъ, длинноногій вьюнъ!“

Онъ сошелъ внизъ и увидѣлъ кибитку, которую принялъ-было
сначала за хлѣбный овинъ на колесахъ. Въ самомъ дѣлѣ, она
была такъ же глубока, какъ печь, въ которой обжигаютъ кир-
пичи. Это былъ обыкновенный краковскій экипажъ, въ какомъ
жиды полсотнею отправляются вмѣстѣ съ товарами во всѣ го-
рода, гдѣ только слышитъ ихъ носъ ярмарку. Его ожидало че-
ловѣкъ шесть здоровыхъ и крѣпкихъ козаковъ, уже нѣсколько
пожилыхъ. Свитки изъ тонкаго сукна, съ кистями, показывали,
что они принадлежали довольно значительному и богатому вла-
дѣльцу; небольшіе рубцы говорили, что бывали когда-то на войнѣ
не безъ славы.

„Что жъ дѣлать? Чему быть, тому не миновать!“ подумалъ

392

про себя философъ и, обратившись къ козакамъ, произнесъ гром-
ко: — Здравствуйте, братья товарищи!

— Будь здоровъ, панъ философъ! отвѣчали нѣкоторые изъ
козаковъ.

— Такъ вотъ это мнѣ приходится сидѣть вмѣстѣ съ вами?
А брика знатная! продолжалъ онъ, влѣзая. — Тутъ бы только
нанять музыкантовъ, то и танцовать можно.

— Да, соразмѣрный экипажъ, сказалъ одинъ изъ козаковъ,
садясь на облучокъ самъ-другъ съ кучеромъ, завязавшимъ голову
тряпицею, вмѣсто шапки, которую онъ успѣлъ оставить въ шин-
кѣ. Другие пять вмѣстѣ съ философомъ полѣзли въ углубленіе
и расположились на мѣшкахъ, наполненныхъ разною закупкою,
сдѣланною въ городѣ.

— Любопытно бы знать, сказалъ философъ, — еслибы, при-
мѣромъ, эту брику нагрузить какимъ-нибудь товаромъ, положимъ солью или желѣзными клинами, сколько потребалось бы
тогда коней?

— Да, сказалъ, помолчавъ, сидѣвшій на облучкѣ козакъ, —
достаточное бы число потребовалось коней.

Послѣ такого удовлетворительнаго отвѣта козакъ почиталъ
себя въ-правѣ молчать во всю дорогу.

Философу чрезвычайно хотѣлось узнать обстоятельнѣе, кто
таковъ былъ этотъ сотникъ, каковъ его нравъ, чтò слышно о его
дочкѣ, которая такимъ необыкновеннымъ образомъ возвратилась
домой и находилась при смерти и которой исторія связалась те-
перь съ его собственною, кàкъ у нихъ и чтò дѣлается въ домѣ.
Онъ обращался къ нимъ съ вопросами; но козакп, вѣрно, были
тоже философы, потому что, въ отвѣтъ на это, молчали и ку-
рили люльки, лежа на мѣшкахъ.

Одинъ только изъ нихъ обратился къ сидѣвшему на козлахъ
возницѣ съ коротенькимъ приказаніемъ: — Смотри, Овёрко, ты
старый разиня, какъ будешь подъѣзжать къ шинку, чтò на
Чухрӑйловской дорогѣ, то не позабудь остановиться и разбудить
меня и другихъ молодцевъ, если кому случится заснуть.

Послѣ этого онъ заснулъ довольно громко. Впрочемъ эти нас-
тавленія были совершенно напрасны, потому что, едва только

393

приблизилась исполинская брика къ шинку на Чухрӑйловской дорогѣ, какъ всѣ въ одинъ голосъ закричали: „Стой!“ Притомъ лошади Овёрка были такъ уже пріучены, что останавливались сами передъ каждымъ шинкомъ.

Несмотря на жаркій юльскій день, всѣ вышли изъ брики, отправились въ низенькую, запачканную комнату, гдѣ Жидъ-корчмарь, съ знаками радости, бросился принимать своихъ ста- рыхъ знакомыхъ. Жидъ принесъ подъ полою нѣсколько колбасъ изъ свинины, и, положивши на столъ, тотчасъ отворотился отъ этого запрещенного талмудомъ плода. Всѣ усѣлись вокругъ стола; глиняныя кружки показались передъ каждымъ изъ гостей. Фило- софъ Хома долженъ былъ участвовать въ общей пирушкѣ. И такъ какъ Малороссіяне, когда подгуляютъ, непремѣнно начнутъ цѣ- ловаться или плакать, то скоро вся изба наполнилась лобызаніями. „А ну, Сниридъ, почеломкаемся!“ — „Иди сюда, Дорошъ, я обниму тебя!“

Одинъ козакъ, бывшій постарѣе всѣхъ другихъ, съ сѣдными усами, подставивши руку подъ щеку, началъ рыдать отъ души о томъ, что у него нѣтъ ни отца, ни матери, что онъ остался однимъ одинъ на свѣтѣ. Другой былъ большой резонеръ и без- престанно утѣшалъ его, говоря: „Не плачь, ей Богу, не плачь! что жъ тутъ... ужъ Богъ знаетъ, какъ и чтò такое.“ Одинъ, по имени Дорошъ, сдѣлался чрезвычайно любопытенъ и, оборотив- шись къ философу Хомѣ, безпрестанно спрашивалъ его: — Я хо- тѣлъ бы знать, чему у васъ въ бурсѣ учатъ: тому ли самому, чтò и дьякъ читаетъ въ церкви, или чему другому?

— Не спрашивай! говорилъ протяжно резонеръ: — пусть его тамъ будетъ, какъ было. Богъ уже знаетъ, какъ нужно; Богъ все знаетъ.

— Нѣтъ, я хочу знать, говорилъ Дорошъ, — чтò тамъ напи- сано въ тѣхъ книжкахъ; можетъ быть, совсѣмъ другое, чѣмъ у дьяка.

— О Боже мой, Боже мой! говорилъ этотъ почтенный настав- никъ, — и на чтò такое говорить? такъ уже воля Божія поло- жила: уже чтò Богъ далъ, того не можно перемѣнить.

— Я хочу знать все, чтò ни написано; я пойду въ бурсу,

394

ей Богу, пойду. Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему!

— О Боже-жъ мой, Боже мой!... говорилъ утѣшитель и спу-
стилъ свою голову на столъ, потому что совершенно былъ не въ
силахъ держать ее долѣе на плечахъ. Прочіе козаки толковали
о панахъ и о томъ; отчего на небѣ свѣтитъ мѣсяцъ.

Философъ Хома, увидя такое расположеніе головъ, рѣшился
воспользоваться и улизнуть. Онъ сначала обратился къ сѣдо-
власому козаку, грустившему объ отцѣ и матери: — Что жъ ты,
дѣдько, расплакался? сказалъ онъ: — я самъ сирота! Отпустите
меня, ребята, на волю! на что я вамъ?

— Пустимъ его на волю? отозвались нѣкоторые: вѣдь онъ
сирота; пусть себѣ идетъ, куда хочетъ.

— О Боже-жъ мой! Боже мой! произнесъ утѣшитель, под-
нявъ свою голову, — отпустите его! пусть идетъ себѣ!

И козаки уже хотѣли сами вывести его въ чистое поле; но
тотъ, который показалъ свое любопытство, остановилъ ихъ, ска-
завши: — Не трогайте: я хочу съ нимъ поговорить о бурѣ; я
самъ пойду въ бурсу...

Впрочемъ врядъ ли бы этотъ побѣгъ могъ совершиться, по-
тому что когда философъ вздалмѣ подняться изъ-за стола, то
ноги его сдѣлались какъ-будто деревянными, и дверей въ ком-
натѣ начало представляться ему такое множество, что врядъ ли
бы онъ отыскалъ настоящую.

Только ввечеру вся компанія вспомнила, что нужно отпра-
виться далѣе въ дорогу. Взмостившись въ брику, они потяну-
лись, погоняя лошадей и напѣвая пѣсню, которой слова и смыслъ
врядъ ли бы кто разобралъ. Проколесивши большую половину
ночи и безпрестанно сбиваясь съ дороги, выученной наизусть,
они наконецъ спустились съ крутой горы, въ долину, и философъ
замѣтилъ по сторонамъ тянувшійся частоколъ, или плетень, съ
низенькими деревьями и выказывавшимися изъ-за нихъ крышами.
Это было большое селеніе, принадлежавшее сотнику. Уже было
далеко за полночь; небеса были темны, и маленькія звѣздочки
мелькали кое-гдѣ; ни въ одной хатѣ не видно было огня. Они
въѣхали, въ сопровожденіи собачьяго лая, во дворъ. Съ обѣихъ

395

сторонъ были замѣтны крытые соломою сараи и домики; одинъ изъ нихъ, находившійся какъ разъ посрединѣ противъ воротъ, былъ болѣе другихъ и служилъ, какъ казалось, пребываніемъ сотника. Брика остановилась передъ небольшимъ подобіемъ сарая, и путешественники наши отправились спать. Философъ хотѣлъ, однако, нѣсколько осмотрѣть снаружи панскія хоромы; но, какъ онъ ни пялилъ свои глаза, ничто не могло означиться въ ясномъ видѣ: вмѣсто дома представлялся ему медвѣдь; изъ трубы дѣлался ректоръ. Философъ махнулъ рукою и пошелъ спать.

Когда проснулся философъ, то весь домъ былъ въ движеніи: въ ночь умерла панночка. Слуги бѣгали въ-попыхахъ взадъ и впередъ; старухи нѣкоторыя плакали; толпа любопытныхъ глядѣла сквозь заборъ на панскій дворъ, какъ-будто бы могла чтобы-бы увидѣть. Философъ началъ на досугѣ осматривать тѣ мѣста, которые онъ не могъ разсмотрѣть ночью. Панскій домъ былъ низенькое небольшое строеніе, какія обыкновенно строились въ старину въ Малороссіи; онъ былъ покрытъ соломою; маленькій, острый и высокій фронтонъ съ окошкомъ, похожимъ на поднятый къ верху глазъ, весь измалеванъ голубыми, желтыми цвѣтами и красными полумѣсяцами; онъ былъ утвержденъ на дубовыхъ столбикахъ, до половины круглыхъ, и снизу шестигранныхъ, съ вычурною обточкою вверху. Подъ этимъ фронтономъ находилось небольшое крылечко, съ скамейками по объимъ сторонамъ. Съ боковъ дома были навѣсы на такихъ же столбикахъ, индѣ витыхъ. Высокая груша съ пирамидальною верхушкою и трепещущими листьями зеленѣла передъ домомъ. Нѣсколько амбаровъ въ два ряда стояло среди двора, образуя родъ широкой улицы, ведшей къ дому. За амбарами, къ самымъ воротамъ, стояли треугольниками два погреба, одинъ напротивъ другого, крытые также соломою; треугольная стѣна каждаго изъ нихъ была снабжена низенькою дверью и размалевана разными изображеніями: на одной изъ нихъ нарисованъ былъ сидящій на бокѣ козакъ, дерзавшій надъ головою кружку съ надписью: Все выпью! на другой фляжка, сулеи и по сторонамъ, для красоты, лошадь, стоящая вверхъ ногами, трубка, бубны и надпись: Вино козацкая потпѣха. Съ чердака одного изъ сараевъ выглядывали, сквозь

396

огромное слуховое окно, барабанъ и мѣдныя трубы. У воротъ стояли двѣ пушки. Все показывало, что хозяинъ дома любилъ повеселиться и дворъ часто оглашали пиршественные клики. За воротами находились двѣ вѣтряныя мельницы. Позади дома шли сады, и сквозь верхушки деревъ видны были одинъ только темныя шляшки трубъ, скрывавшихся въ зеленой гущѣ, хатъ. Съ сѣверной стороны все заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самаго двора. При взглядѣ на нее снизу, она казалась еще круче, и на высокой верхушкѣ ея торчали кое-гдѣ неправильные стебли тощаго бурьяна и чернѣли на свѣтломъ небѣ; обнаженный глинистый видъ ея навѣвалъ какое-то уныніе; она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами. На крутомъ косогорѣ ея въ двухъ мѣстахъ торчали двѣ хаты; надъ одною изъ нихъ раскидывала вѣтви широкая яблоня, подпертая у корня небольшими кольями съ насыпною землей. Яблоки, сбиваемыя вѣтромъ, скатывались въ самый панскій дворъ. Съ вершины вилась по всей горѣ дорога, и, опустившись, шла мимо двора въ селенье. Когда философъ измѣрилъ страшную круть ея и вспомнилъ вчерашнее путешествіе, то рѣшилъ, что или у пана были слишкомъ умныя лошади, или у козаковъ слишкомъ крѣпкія головы, когда и въ хмѣльномъ чаду умѣли не полетѣть вверхъ ногами вмѣстѣ съ неизмѣримой брикой и багажемъ. Философъ стоялъ на высшемъ въ дворѣ мѣстѣ, и когда оборотился и глянулъ въ противоположную сторону, ему представился совершенно другой видъ. Селеніе вмѣстѣ съ отлогостію скатывалось на равнину; необозримые луга открывались на далекое пространство; яркая зелень ихъ темнѣла по мѣрѣ отдаленія, и цѣлые ряды селеній спнѣли вдали, хотя разстояніе ихъ было болѣе, нежели на двадцать верстъ. Съ правой стороны этихъ луговъ тянулись горы, и чуть замѣтною вдали полосою горѣлъ и темнѣлъ Днѣпръ.

— Эхъ, славное мѣсто! сказалъ философъ: — вотъ тутъ бы
жить, ловить рыбу въ Днѣпрѣ и прудахъ, охотиться съ тенета-
ми, или съ ружьемъ за стрепетами и крольшепнами; впрочемъ,
я думаю, и дрофъ не мало въ этихъ лугахъ. Фруктовъ же мож-
но насушить и продать въ городъ множество или, еще лучше,
выкурить изъ нихъ водку, потому что водка изъ фруктовъ ни

397

съ какимъ пѣнникомъ не сравнится. Да не мѣшаетъ подумать и о томъ, какъ бы улизнуть отсюда.

Онъ примѣтилъ за плетнемъ маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяномъ; поставилъ машинально на нее ногу, думая напередъ только прогуляться, а потомъ тихомолкомъ, промежъ хатъ, да и махнуть въ поле, какъ внезапно почувствовалъ на своемъ плечѣ довольно крѣпкую руку.

Позади его стоялъ тотъ самый старый козакъ, который вчера такъ горько соболѣзновалъ о смерти отца и матери и о своемъ одиночествѣ.

— Напрасно ты думаешь, панъ философъ, улепетнуть изъ хутора! говорилъ онъ; — тутъ не такое заведеніе, чтобы можно было убѣжать; да и дороги для пѣшехода плохи; а ступай лучше къ пану: онъ ожидаетъ тебя давно въ свѣтлицѣ.

— Пойдемъ! что-жъ.... я съ удовольствіемъ, сказалъ философъ, и отправился вслѣдъ за козакомъ.

Сотникъ, уже престарѣлый, съ сѣдыми усами и съ выражениемъ мрачной грусти, сидѣлъ передъ столомъ въ свѣтлицѣ, подперши объими руками голову. Ему было около пятидесятى лѣтъ; но глубокое уныніе на лицѣ и какой-то блѣдно-тощій цвѣтъ показывали, что душа его была убита и разрушена вдругъ въ одну минуту, и вся прежняя веселость и шумная жизнь изчезла навѣки. Когда взошелъ Хома вмѣстѣ съ старымъ козакомъ, онъ отнялъ одну руку и слегка кивнулъ головою на низкій ихъ поклонъ.

Хома и козакъ почтительно остановились у дверей.

— Кто ты и откуда, и какого званія, добрый человекъ? сказалъ сотникъ ни ласково, ни сурово.

— Изъ бурсаковъ, философъ, Хома Брутъ.

— А кто былъ твой отецъ?

— Не знаю, вельможный панъ.

— А мать твоя?

— И матери не знаю. По здравому разсужденію, конечно, была мать, но кто она и откуда, и когда жила, ей Богу, добродію, не знаю.

Старикъ помолчалъ и, казалось, минуту оставался въ задумчивости.

398

— Какъ же ты познакомился съ моею дочкою?

— Не знакомился, вельможный панъ, ей Богу, не знакомился!
Еще никакого дѣла съ панночками не имѣлъ, сколько ни живу
на свѣтѣ. Цуръ имъ, чтобы не сказать непристойнаго!

— Отчего же она не другому кому, а тебя именно назначила читать?

Философъ пожалъ плечами: — Богъ его знаетъ, какъ это растолковать! Извѣстное уже дѣло, что панамъ подъ-часъ захочется такого, что и самый наиграмотнѣйшій человѣкъ не разберетъ; и пословица говорить: „Скажи, враже, якъ панъ каже.“

— Да не врешь ли ты, панъ философъ?

— Вотъ на этомъ самомъ мѣстѣ пусть громомъ такъ и хлюнетъ, если онъ!

— Еслибы только минуточкой долѣе прожила ты, грустно сказалъ сотникъ, — то, вѣрно бы, я узналъ все. „Никому не давай читать по мнѣ, но пошли, тату, сей же часъ въ Кіевскую семинарію и привези бурсака Хому Брута; пусть три ночи молится по грѣшной душѣ моей. Онъ знаетъ....“ А чтò такое знаетъ, я уже не услышалъ: она, голубонька, только и могла сказать, и умерла. Ты, добрый человѣкъ, вѣрно извѣстень святою жизнію своею и богоугодными дѣлами, и она, можетъ быть, наслышалась о тебя.

— Кто? я! сказалъ бурсакъ, отступивши отъ изумленія, — я святой жизни? произнесъ онъ, посмотрѣвъ прямо въ глаза сотнику: — Богъ съ вами, панъ! Что вы это говорите! да я, — хоть оно непристойно сказать, — ходи.къ къ бу.лючницѣ противъ самаго страстнаго четверга.

— Ну.... вѣрно, уже недаромъ такъ назначено. Ты долженъ съ сего же дня начать свое дѣло.

— Я бы сказалъ на это вашей милости.... оно, конечно, всякий человѣкъ, вразумленный Святому Писанію, можетъ по соразмѣрности.... только сюда приличнѣе бы требовалось дьякона, или по крайней мѣрѣ дьячка. Они народъ толковый и знаютъ, какъ все это уже дѣлается; а я.... да у меня и голосъ не такой, и самъ я чортъ знаетъ чтò. Никакого виду съ меня нѣтъ.

— Ужъ какъ ты себѣ хочешь, только я все, чтò завѣщала мнѣ моя голубка, исполню, ничего не пожалѣя. И когда ты съ

399

сего дня три ночи совершишь, какъ слѣдуетъ, надъ нею молитвы, то я награжу тебя; а не то — и самому чорту не совѣтую разсердить меня!

Послѣднія слова произнесены были сотникомъ такъ крѣпко, что философъ понялъ в圓ъ ихъ значеніе.

— Ступай за мной! сказалъ сотникъ.

Они вышли въ сѣни. Сотникъ отворилъ дверь въ другую свѣтлицу, бывшую насупротивъ первой. Философъ остановился на минуту въ сѣняхъ высморкаться и съ какимъ-то безотчетнымъ страхомъ переступилъ чрезъ порогъ.

Весь полъ былъ устланъ красною китайкой. Въ углу, подъ образами, на высокомъ столѣ лежало тѣло умершей, на одѣялѣ изъ синяго бархата, убранномъ золотою бахрамою и кистями. Высокія восковыя свѣчи, увитыя калиною, стояли въ ногахъ и въ головахъ, изливая свой мутный, терявшійся въ дневномъ сіяніи, свѣтъ. Лицо умершей было заслонено отъ него неутѣшнымъ отцомъ, который сидѣлъ передъ нею, обратясь спиною къ дверямъ. Философа поразили слова, которыя онъ услышалъ:

> „Я не о томъ жалѣю, моя наимилѣйшая мнѣ дочь, что ты во цвѣтѣ лѣтъ своихъ, не доживъ положеннаго вѣка, на печаль и горесть мнѣ, оставила землю; я о томъ жалѣю, моя голубонька, что не знаю того, кто былъ, лютый врагъ мой, причиною твоей смерти. И еслиб я зналъ, кто могъ подумать только оскорбить тебя, или хоть бы сказалъ что-нибудь непріятное о тѣбѣ, то, клянусь Богомъ, не увидѣлъ бы онъ больше своихъ дѣтей, если только онъ такъ же старъ, какъ и я, ни своего отца и матери, если онъ еще на порѣ лѣтъ, и тѣло его было бы выброшено на сѣде-nie птицамъ и звѣрямъ степнымъ! Но горе мнѣ, моя полевая на-гидочка, моя перепелічка, моя ясочка, что проживу я остальной вѣкъ свой безъ потѣхи, утирая полою дробныя слезы, текущія изъ старыхъ очей моихъ, тогда какъ врагъ мой будетъ веселиться и втайнѣ посмѣваться надъ хилымъ старцемъ!...“

Онъ остановился, и причиною этого была разрывающая горесть, разрѣшившаяся цѣлымъ потокомъ слезъ.

Философъ былъ тронутъ такою безутѣшною печалію; онъ зака-шлялъ и издалъ глухое крехтаніе, желая очистить имъ свой голосъ.

400

Сотникъ оборотился и указалъ ему мѣсто въ головахъ умер-
шей, передъ небольшимъ налоемъ, на котором лежали книги.

„Три ночи какъ-нибудь отработаю“, подумалъ философъ; „за
то панъ набѣетъ мнѣ оба кармана чистыми червонцами.“

Онъ приблизился и, еще разъ откашлявшись, принялся читать,
не обращая никакого вниманія на сторону и не рѣшаясь взгля-
нуть въ лицо умершей. Глубокая тишина воцарилась. Онъ за-
мѣтилъ, что сотникъ вышелъ. Медленно поворотилъ онъ голову,
чтобы взглянуть на умершую и....

Трепетъ пробѣжалъ по его жиламъ: передъ нимъ лежала кра-
савица, какая когда-либо бывала на землѣ. Казалось, никогда
еще черты лица не были образованы въ такой рѣзкой и вмѣстѣ
гармонической красотѣ. Она лежала, какъ живая; чело прекрас-
ное, нѣжное, какъ снѣгъ, какъ серебро, казалось, мыслило; бро-
ви — ночь среди солнечнаго дня, тонкія, ровныя, горделиво
приподнялись надъ закрытыми глазами; а рѣсницы, упавшія стрѣ-
лами на щеки, пылавшія жаромъ тайныхъ желаній; уста — ру-
бины, готовые усмѣхнуться.... Но въ нихъ же, въ тѣхъ же са-
мыхъ чертахъ, онъ видѣлъ что-то страшно-пронзительное. Онъ
чувствовалъ, что душа его начинала какъ-то болѣзненно ныть,
какъ будто бы вдругъ среди вихря веселья и закружившейся тол-
пы запѣлъ кто-нибудь пѣсню похоронную. Рубинъ устъ ея, ка-
залось, прикипали кровію къ самому сердцу. Вдругъ что-то страш-
но-знакомое показалось въ лицѣ ея. „Вѣдьма!“ вскрикнулъ онъ
не своимъ голосомъ, отвелъ глаза въ сторону, поблѣднѣлъ весь
и сталъ читать свои молитвы. Это была та самая вѣдьма, кото-
рую убилъ онъ!

Когда солнце стало садиться, мертвую понесли въ церковь.
Философъ однимъ плечомъ своимъ поддерживалъ черный траур-
ный гробъ и чувствовалъ на плечѣ своемъ что-то холодное, какъ
ледъ. Сотникъ самъ шелъ впереди, неся рукою правую сторону
тѣснаго дома умершей. Церковь деревянная, почернѣвшая, убран-
ная зеленымъ мохомъ, съ тремя конусообразными куполами, уныло
стояла почти на краю села. Замѣтно было, что въ ней давно уже
не отправлялось никакого служенія. Свѣчи были зажжены почти
передъ каждымъ образомъ. Гробъ поставили посерединѣ, противъ

401

самаго алтаря. Старый сотникъ поцѣловалъ еще разъ умершую, повергнулся лицъ и вышелъ вмѣстѣ съ носильщиками вонъ, давъ повелѣніе хорошенько накормить философа и послѣ ужина проводить его въ церковь. Пришедши въ кухню, всѣ несшіе гробъ начали прикладывать руки къ печкѣ, что обыкновенно дѣлаютъ Малороссіяне, увидѣвши мертвеца.

Голодъ, который въ это время началъ чувствовать философъ, заставилъ его на нѣсколько минутъ позабыть вовсе объ умершей. Скоро вся дворня мало-по-малу начала сходиться въ кухню. Кухня въ сотниковомъ домѣ была чѣмъ-то похожимъ на клубъ, куда стекалось все, чтò ни обитало во дворѣ, считая въ томъ числѣ и собакъ, приходившихъ съ машущими хвостами къ самымъ дверямъ за костьми и помогами. Куда бы кто ни былъ посылаемъ и по какой бы то ни было надобности, онъ всегда прежде заходилъ на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавкѣ и выкурить люльку. Всѣ холостяки, жившіе въ домѣ, щеголявшіе въ козацкихъ свиткахъ, лежали здѣсь почти цѣлый день на лавкѣ, подъ лавкою, на печкѣ — однимъ словомъ, гдѣ только можно было сыскать удобное мѣсто для лежанья. Притомъ всякій вѣчно позабывалъ въ кухнѣ или шапку, или кнутъ отъ чужихъ собакъ, или что-нибудь подобное. Но самое многочисленное собраніе было во время ужина, когда приходилъ и табунщикъ, успѣвшій загнать своихъ лошадей въ загонъ, и погонщикъ, приводившій коровъ для дойки, и всѣ тѣ, которыхъ въ теченіе дня нельзя было увидѣть. За ужиномъ болтовня овладѣвала самыми неговорливыми языками; тутъ обыкновенно говорилось обо всемъ, и о томъ, кто пошилъ себѣ новыя шаровары, и чтò находится внутри земли, и кто видѣлъ волка. Тутъ было множество бонмотистовъ, въ которыхъ между Малороссіянами нѣтъ недостатка.

Философъ усѣлся вмѣстѣ съ другими въ обширный кружокъ, на вольномъ воздухѣ, передъ порогомъ кухни. Скоро баба въ красномъ очинкѣ высунулась изъ дверей, держа въ обѣхъ рукахъ горячій горшокъ съ галушками и поставила его посреди готовившихся ужинать. Каждый вынулъ изъ кармана своего деревянную ложку; иные, за неимѣніемъ, деревянную спичку. Какъ только уста стали двигаться немного медленнѣе, и волчій голодъ всего этого

Соч. Гоголя, Т. І.

26

402

собранія немного утишился, многіе начали заговаривать. Разговоръ, натурально, долженъ былъ обратиться къ умершей.

— Правда ли, сказалъ одинъ молодой овчаръ, который насадилъ на свою кожаную перевязь для люльки столько пуговицъ и мѣдныхъ бляхъ, что былъ похожъ на лавку мелкой торговки, — правда ли, что панночка, не тѣмь будь помянута, зналась съ нечистымъ?

— Кто, панночка? сказалъ Дорошъ, уже знакомый прежде нашему философу, — да она была цѣлая вѣдьма! я присятну, что вѣдьма!

— Полно, полно, Дорошъ, сказалъ другой, который во время дороги объявлялъ большую готовность утѣшать: — это не наше дѣло; Богъ съ ней! нечего объ этомъ толковать. — Но Дорошъ вовсе не былъ расположенъ молчать; онъ только-что передъ тѣмъ сходилъ въ погребъ вмѣстѣ съ ключникомъ по какому-тому нужному дѣлу и, наклонившись раза два къ двумъ или тремъ бочкамъ, вышелъ оттуда чрезвычайно веселый и говорилъ безъ умолку.

— Что ты хочешь? Чтобы я молчалъ? сказалъ онъ: — да она на мнѣ самомъѣздила! ей Богу,ѣздила!

— А что, дѣдько? сказалъ молодой овчаръ съ пуговицами, — можно ли узнать по какимъ-нибудь примѣтамъ вѣдьму?

— Нельзя, отвѣчалъ Дорошъ, — никакъ не узнаешь; хоть всѣ псалтыри перечитай, и то не узнаешь.

— Можно, можно, Дорошъ, не говори этого, произнесъ прежній утѣшитель: — уже Богъ не даромъ далъ всякому особый обычай: люди, знающіе науку, говорятъ, что у вѣдьмы есть маленький хвостикъ.

— Когда стара баба, то и вѣдьма, сказалъ хладнокровно сѣдой козакъ.

— О, ужъ хороши и вы! подхватила баба, которая подливала въ то время свѣжихъ галушекъ въ очистившійся горшокъ: — настоящіе толстые кабаны!

Старый козакъ, котораго имя было Явтухъ, а прозваніе Ковтунъ, выразилъ на губахъ своихъ улыбку удовольствія, замѣтивъ, что слова его задѣли за живое старуху; а погонщикъ скотины

403

пустилъ такой густой смѣхъ, какъ будто бы два быка, ставши одинъ противъ другого, замычали разомъ.

Начавшійся разговоръ возбудилъ непреодолимое желаніе и любопытство философа узнать обстоятельнѣе про умершую сотникову дочь, и потому, желая опять навести его на прежнюю матерію, онъ обратился къ сосѣду своему съ такими словами: — Я хотѣлъ спросить, почему все это сословіе, чтоб сидить за ужиномъ, считаетъ панночку вѣдьмою? что-жъ, развѣ она кому-нибудь причинила з.ю, или извела кого-нибудь?

— Бывало всякого, отвѣчалъ одинъ изъ сидѣвшихъ, съ личкомъ гладкимъ, чрезвычайно похожимъ на лопату. — А кто не припомнить псаря Микиту, или того....

— А чтоб-жъ такое псарь Микита? сказалъ философъ.

— Стой! я разскажу про псаря Микиту, сказалъ Дорошъ.

— Я разскажу про псаря Микиту, отвѣчалъ табунщикъ,— потому что онъ былъ мой кумъ.

— Я разскажу про Микиту, сказалъ Спиридъ.

— Пускай, пускай Спиридъ разскажетъ! закричала толпа.

Спиридъ началъ:—Ты, панъ философъ Хома, не зналъ Микиты. Эхъ, какой рѣдкій былъ человѣкъ! Собаку каждую онъ бывало такъ знаетъ, какъ родного отца. Теперешній псарь Микола, чтоб сидить третьимъ за мною, и въ подметки ему не годится, хотя онъ тоже разумѣетъ свое дѣло, но онъ противъ него — дрянь, помои.

— Ты хорошо разсказываешь, хорошо! сказалъ Дорошъ, ободрительно кивнувъ головою.

Спиридъ продолжалъ:—Зайца увидить скорѣе, чѣмъ табакъ утрешь изъ носу. Бывало, свиснетъ: „а ну, Разбой! а ну, Быстрая!“ а самъ на конѣ во всю прытье—и уже разсказать нельзя, кто кого скорѣе обгонить: онъ ли собаку, или собака его. Сивухи кварту свиснетъ вдругъ, какъ небывало. Славный былъ псарь! Только съ недавняго времени началъ онъ заглядываться безпрестанно на панночку. Вкленался ли онъ точно въ нее, или уже она такъ его околдовала, только пропалъ человѣкъ, обабился совсемъмъ; сдѣлался чортъ знаетъ чтоб, пфу! непристойно сказать.

— Хорошо, сказалъ Дорошъ.

26*

404

— Какъ только панночка, бывало, взглянетъ на него, то и повода изъ рукъ пускаетъ. Разболъ зоветъ Бровкомъ, спотыкается и ни-вѣсть что дѣлаетъ. Одинъ разъ панночка пришла на конюшню, гдѣ онъ чистилъ коня. Дай, говоритъ, Микита, я положу на тебя свою ножку. А онъ, дурень, и радъ тому: говоритъ, что не только ножку, но и сама садись на меня. Паночка подняла свою ножку, и какъ увидѣлъ онъ ея нагую и полную, и обѣлую ножку, то, говоритъ, чара такъ и ошеломила его. Онъ, дурень, нагнулъ спину и, схвативши обѣими руками за нагія ея ножки, пошелъ скакать, какъ конь, по всему полю, и куда ониѣ здили, онъ ничего не могъ сказать; только воротился едва живой, а съ той поры изсохнулъ весь, какъ щепка; когда разъ пришли на конюшню, то вмѣсто его лежала только куча золы, да нустое ведро: сгорѣлъ совсемъ мъ, сгорѣлъ самъ собою. А такой былъ псарь, какого на всемъ свѣтѣ не можно найти!

Когда Спиридъ окончилъ разсказъ свой, со всѣхъ сторонъ пошли толки о достоинствахъ бывшаго псаря.

— А про Шепчиху ты не слышалъ? сказалъ Дорошъ, обращаясь къ Хомѣ.

— Нѣтъ.

— Эге-ге-ге! Такъ у васъ въ бурсѣ, видно, не слишкомъ большому разуму учатъ. Ну, слушай. У насъ есть на селѣ козакъ Шептунъ, хорошій козакъ. Онъ любитъ иногда украсть и собрать безъ всякой нужды, но... хорошій козакъ. Его хата не такъ далеко отсюда. Въ такую самую пору, какъ мы теперь, сѣли вечерять Шептунъ съ жинкою; окончивши вечерю, они легли спать, и такъ какъ время было хорошее, то Шепчиха легла на дворѣ, а Шептунъ въ хатѣ, на лавкѣ; или нѣтъ: Шепчиха въ хатѣ на лавкѣ, а Шептунъ на дворѣ...

— И не на лавкѣ, а на полу легла Шепчиха! подхватила баба, стоя у порога и подперши рукою щеку.

Дорошъ поглядѣлъ на нее, потомъ поглядѣлъ внизъ, потомъ опять на нее и, немного помолчавъ, сказалъ: — Когда скину съ тебя при всѣхъ исподницу, то нехорошо будетъ.

Это предостереженіе имѣло свое дѣйствіе. Старуха замолчала и уже ни разу не перебила рѣчи.

405

Дорошъ продолжалъ: — А въ люлькѣ, висѣвшей среди хаты,
лежало годовое дитя, не знаю, мужскаго или женскаго пола.
Шепчиха лежала, а потомъ слышитъ, что за дверью скребется
собака и воетъ такъ, хоть изъ хаты бѣги. Она испугалась, ибо
бабы—такой глупый народъ, что высунь ей подъ вечеръ изъ-за
дверей языкъ, то и душа уйдетъ въ пятки. Однакожъ думаетъ:
„Дай-ка я ударю по мордѣ проклятую собаку, авось-либо пере-
станетъ выть!“ и, взявши кочергу, вышла отворить дверь. Не
успѣла она немного отворить, какъ собака кинулась промежъ
ногъ ея прямо къ дѣтской люлькѣ. Шепчиха видитъ, что это
уже не собака, а панночка; да притомъ пускай бы уже панночка
въ такомъ видѣ, какъ она ее знала, — это бы еще ничего; но
вотъ вещь и обстоятельство, что она была вся синяя, а глаза
горѣли, какъ уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и
начала пить изъ него кровь. Шепчиха только закричала: „Охъ,
лишечко!“ да изъ хаты. Только видитъ, что въ сѣняхъ двери
заперты; она на чердакъ; сидитъ и дрожить глупая баба; а по-
томъ видитъ, что панночка къ ней идетъ и на чердакъ, кину-
лась на нее и начала глупую бабу кусать. Уже Шептунъ поутру
вытащилъ оттуда свою жинку, всю искусанную и посинѣвшую;
а на другой день и умерла глупая баба. Такъ вотъ какія устрой-
ства и обольщенія бываютъ! Оно хоть и панскаго помету, да все,
когда вѣдьма, то вѣдьма.

Послѣ такого разсказа Дорошъ самодовольно оглянулся и за-
сунуł палецъ въ свою трубку, притготовляя ее къ набивкѣ та-
бакомъ. Матерія о вѣдьмѣ сдѣлалась неисчерпаемою. Каждый
въ свою очередь спѣшилъ что-нибудь рассказать. Къ тому вѣдь-
ма, въ видѣ скирды сѣна, пріѣхала къ самымъ дверямъ хаты;
у другого украла шапку или трубку; у многихъ дѣвокъ на селѣ
отрѣзала косу; у другихъ выпила по нѣскольку ведеръ крови.

Наконецъ вся компанія опомнилась и увидѣла, что заболта-
лась уже черезчуръ, потому что уже на дворѣ была совершенная
ночь. Всѣ начали разбродиться по ночлегамъ, находившимся или
на кухни, или въ сараяхъ, или среди двора.

— А ну, панъ Хома! теперь и намъ пора идти къ покойницѣ,
сказалъ сѣдой козакъ, обратившись къ философу, и всѣ четверо,

406

въ томъ числѣ и Спиридъ, и Дорошъ, отправились въ церковь,
стегая кнутами собакъ, которыхъ на улицѣ было великое мно-
жество и которыя со злости грызли ихъ палки.

Философъ, несмотря на то, что успѣлъ подкрѣпить себя доб-
рою кружкою горилки, чувствовалъ втайне подступавшую ро-
бость, по мѣрѣ того, какъ они приближались къ освѣщенной
церкви. Разсказы и странныя исторіи, слышанныя имъ, помогали
еще болѣе дѣйствовать его воображенію. Мракъ подъ тыномъ и
деревьями начиналъ рѣдѣть; мѣсто становилось обнаженнѣе. Они
вступили наконецъ за ветхую церковную ограду въ небольшой
дворикъ, за которымъ не было ни деревца и открывалось одно
пустое поле, да поглощенные ночнымъ мракомъ луга. Три козака
вошли вмѣстѣ съ Хомою по крутой лѣстницѣ на крыльцо и всту-
пили въ церковь. Здѣсь они оставили философа, пожелавъ ему
благополучно отправить свою обязанность, и заперли за нимъ
дверь, по приказанію пана.

Философъ остался одинъ. Сначала онъ зѣвнулъ, потомъ потя-
нулся, потомъ фукнулъ въ обѣ руки и наконецъ уже осмотрѣлся.
Посерединѣ стоялъ черный гробъ; свѣчи теплились передъ тем-
ными образами; свѣтѣ отъ нихъ освѣщалъ только иконостасъ и
слегка середину церкви; отдаленные углы притвора были заку-
таны мракомъ. Высокій старинный иконостасъ уже показывалъ
глубокую ветхость; сквозная рѣзьба его, покрытая золотомъ, еще
блестѣла одними только искрами: позолота въ одномъ мѣстѣ от-
пала, въ другомъ вовсе почернѣла; лики святыхъ, совершенно по-
темнѣвшіе, глядѣли какъ-то мрачно. Философъ еще разъ осмот-
рѣлся. „Что-жъ?“ сказалъ онъ, „чего тутъ бояться? Человѣкъ
придти сюда не можетъ, а отъ мертвецовъ и выходцевъ съ того
свѣта есть у меня молитвы, такія, что какъ прочитаю, то они меня
и пальцемъ не тронутъ. Ничего!“ повторилъ онъ, махнувъ рукою,
„будемъ читать.“ Подходя къ клиросу, увидѣлъ онъ нѣсколько
связокъ свѣчей. „Это хорошо“, подумалъ философъ; „нужно освѣ-
тить всю церковь тѣлѣ, чтобы видно было, какъ днемъ. Эхъ,
жаль, что во храмѣ Божіемъ не можно люльки выкурить!“

И онъ принялся прилѣплять восковыя свѣчи ко всѣмъ карни-
замъ, наломъ и образамъ, не жалѣя ихъ ни мало, и скоро вся

407

церковь наполнилась свѣтомъ. Вверху только мракъ сдѣлался какъ будто сильнѣе, и мрачные образа глядѣли угрюмѣй изъ старинныхъ рѣзныхъ рамъ, кое-гдѣ сверкавшихъ поволотою. Онъ подошелъ ко гробу, съ робостію посмотрѣлъ въ лицо умершей— и не мотъ не зажмурить, нѣсколько вздрогнувши, своихъ глазъ: такая страшная, сверкающая красота!

Онъ отворотился и хотѣлъ отойти; но, по странному любо-
пытству, по странному поперечивающему себѣ чувству, не остав-
ляющему человѣка, особенно во время страха, онъ не утерпѣлъ,
уходя, не взглянуть на нее и, потомъ, ощутивши тотъ же трепетъ,
взглянулъ еще разъ. Въ самомъ дѣлѣ, рѣзкая красота усопшей
казалась страшною. Можетъ-быть, даже она не поразила бы
бы такимъ паническимъ ужасомъ, еслибы была нѣсколько безо-
бразнѣе. Но въ ея чертахъ ничего не было тусклаго, мутнаго,
умершаго; оно было живо, и философу казалось, какъ будто бы
она глядитъ на него закрытыми глазами. Ему даже показалось,
какъ будто изъ-подъ рѣсницы праваго глаза ея покатилась слеза.
и когда она остановилась на щекѣ, то онъ различилъ ясно, что
это была канця крови.

Онъ поспѣшно отошелъ къ клиросу, развернулъ книгу и, что-
бы болѣе ободрить себя, началъ читать самымъ громкимъ голо-
сомъ. Голосъ его поразилъ церковныя деревянныя стѣны, давно
молчаливыя и оглохлыя; однако, безъ эха, сыпался онъ густымъ
басомъ въ совершенно мертвой тишинѣ и казался нѣсколько ди-
кимъ даже самому чтецу. „Чего бояться?“ думалъ онъ между
тѣмъ самъ про себя: „вѣдь она не встанетъ изъ своего гроба,
потому что побоится Божьяго Слова. Пусть лежитъ! Да и что
я за козакъ, когда бы устрашился? Ну, выпилъ лишнее — оттого
и показывается страшно. А понюхать табаку. Эхъ, добрый та-
бакъ! славный табакъ! хорошій табакъ!“ Однакоже, перелисты-
вая каждую страницу, онъ посматривалъ искоса на гробъ, и
невольное чувство, казалось, шептало ему: „Вотъ встанетъ! вотъ
подымется, вотъ выглянетъ изъ гроба!“

Но тишина была мертвая; гробъ стоялъ неподвижно; свѣчи
лили цѣлый потокъ свѣта. Страшна освѣщенная церковь ночью,
съ мертвымъ тѣломъ и безъ души людей!

408

Возвыся голосъ, онъ началъ пѣть на разные голоса, желая заглушить остатки боязни, но чрезъ каждую минуту обращалъ глаза свои на гробъ, какъ будто бы задавая невольный вопросъ: „Чтò, если подымется, если встанетъ она?“

Но гробъ не шелохнулся. Хотъ бы какой-нибудь звукъ, какое-нибудь живое существо! Даже сверчокъ не отозвался въ углу. Чуть только слышался легкій трескъ какой-нибудь отдаленной свѣчки, или слабый, слегка хлопнувшій звукъ восковой капли, падавшей на полъ.

„Ну, если подымется?“

Она приподняла голову...

Онъ дико взглянулъ и протеръ глаза. Но она точно уже не лежить, а сидить въ своемъ гробѣ. Онъ отвелъ глаза свои и опять съ ужасомъ обратилъ ихъ на гробъ. Она встала... идетъ по церкви съ закрытыми глазами, безпрестанно расправляя руки, какъ бы желая поймать кого-нибудь.

Она идетъ прямо къ нему. Въ страхѣ, очертилъ онъ около себя кругъ; съ усиліемъ началъ читать молитвы и произносить заклинанія, которымъ научилъ его одинъ монахъ, видѣвшій всю жизнь свою вѣдьмъ и нечистыхъ духовъ.

Она стала почти на самой чертѣ; но видно было, что не имѣла силъ переступить ее, и вся посинѣла, какъ человѣкъ, уже нѣсколько дней умершій. Хома не имѣлъ духа взглянуть на нее; она была страшна; она ударила зубами въ зубы и открыла мертвые глаза свои; но, не видя ничего, съ бѣшенствомъ, — чтò выразило ея задрожавшее лицо, — обратилась въ другую сторону и, распостерши руки, обхватывала ими каждый столпъ и уголъ, старалсь поймать Хому. Наконецъ остановилась, погрозивъ пальцемъ, и легла въ свой гробъ.

Философъ все еще не могъ прийти въ себя и со страхомъ поглядывалъ на это тѣсное жилище вѣдьмы. Наконецъ гробъ вдругъ сорвался съ своего мѣста и со свистомъ началъ летать по всей церкви, крестя во всѣхъ направленіяхъ воздухъ. Философъ видѣлъ его почти надъ головою, но вмѣстѣ съ тѣмъ видѣлъ, что онъ не могъ зацѣпить крута, имъ начереннаго, и усилилъ свои заклинанія. Гробъ грянулся на серединѣ церкви и остался не-

409

подвижнымъ. Трупъ опять поднялся изъ него синій, позеленѣв-
шій. Но въ то время послышался отдаленный крикъ пѣтуха:
трупъ опустился въ гробъ и захлопнулся гробовою крышкою.

Сердце у философа было, и потъ катился градомъ; но, обод-
ренный пѣтушьимъ крикомъ, онъ дочитывалъ быстрѣе листы, ко-
торые долженъ былъ прочесть прежде. При первой зарѣ пришли
смѣнить его дьячокъ и сѣдой Явтухъ, который на тотъ разъ
отправлялъ должность церковнаго старосты.

Пришедши на отдаленный ночлегъ, философъ долго не могъ
заснуть; но усталость одолѣла, и онъ проспалъ до обѣда. Когда
онъ проснулся, все ночное событие казалось ему происходившимъ
во снѣ. Ему дали, для подкрѣпленія силъ, кварту горилки. За
обѣдомъ онъ скоро развязался, присовокупилъ кое къ чему за-
мѣчанія, и съѣлъ почти одинъ довольно большаго поросенка; но
однакоже о своемъ событии въ церкви онъ не рѣшился говорить
по какому-то безотчетному для него самого чувству, и на вопросы
любопытныхъ отвѣчалъ: „Да, были всякія чудеса.“ Философъ
былъ изъ числа тѣхъ людей, которыхъ если накормятъ, то у нихъ
пробуждается необыкновенная филантропія. Онъ, лежа съ своей
трубкой въ зубахъ, глядѣлъ на всѣхъ необыкновенно сладкими
глазами и безпрерывно поплевывалъ въ сторону.

Послѣ обѣда философъ былъ совершенно въ духѣ. Онъ успѣлъ
обходить все селеніе, перезнакомиться почти со всѣми; изъ двухъ
хатъ его даже выгнали, одна смазливая молодка хватила его по-
рядочно лопатой по спинѣ, когда онъ взнулъ было пощупать
и полюбопытствовать, изъ какой матеріи у нея была сорочка и
плахта. Но чѣмъ болѣе время близилось къ вечеру, тѣмъ задум-
чивѣе становился философъ. За часъ до ужина вся почти дворня
собиралась играть въ кашу, или въ крагли, родъ кеглей, гдѣ,
вмѣсто шаровъ, употребляются длинныя палки, и выигравшій
имѣетъ право проѣзжаться на другомъ верхомъ. Эта игра ста-
новилась очень интересною для зрителей: часто погонщикъ, ши-
рокій, какъ блинъ, взлѣзалъ верхомъ на свиного пастуха, ще-
душнаго, низенькаго, всего состоявшаго изъ морщинѣ. Въ другой
разъ погонщикъ подставлялъ свою спину, и Дорошъ, вскочивши
на нее, всегда говорилъ: „Экой здоровый быкъ!“ У порога кухни

410

сидѣли тѣ, которые были посолиднѣе. Они глядѣли чрезвычайно серьезно, куря люльки, даже и тогда, когда молодежь отъ души смѣялась какому-нибудь острому слову погонщика, или Спирида. Хома напрасно старался вмѣшаться въ эту игру: какая-то темная мысль, какъ гвоздь, сидѣла въ его головѣ. За вечерей сколько ни старался онъ развеселить себя, но страхъ загорался въ немъ вмѣстѣ съ тьмою, распростиравшеюся по небу.

— А ну, пора намъ, панъ бурсакъ! сказалъ ему знакомый сѣдой козакъ, подымаясь съ мѣста вмѣстѣ съ Дорошемъ: — пойдемъ на работу.

Хому опять такимъ же самымъ образомъ отвели въ церковь; опять оставили его одного и заперли за нимъ дверь. Какъ только онъ остался одинъ, робость начала внѣдряться снова въ его грудь. Онъ опять увидѣлъ темные образа, блестящія рамы и знакомый черный гробъ, стоявшій въ угрожающей тишинѣ и неподвижности среди церкви.

„Что жъ?“ произнесъ онъ, „теперь вѣдь мнѣ не въ диковинку это диво. Оно съ перваго раза только страшно. Да, оно только съ перваго раза немного страшно, а тамъ оно уже и не страшно.“

Онъ поспѣшно сталъ на клирось, очертилъ около себя кругъ, произнесъ нѣсколько заклинаній и началъ читать громко, рѣшась не подымать съ книги своихъ глазъ и не обращать вниманія ни на что. Уже около часа читалъ онъ и начиналъ нѣсколько уставать и покашливать; онъ вынѣлъ изъ кармана рожокъ и, прежде нежели поднесъ табакъ къ носу, робко повелъ глазами на гробъ. На сердцѣ у него захолонуло.

Трупъ уже стоялъ передъ нимъ на самой чертѣ и вперилъ на него мертвые, позеленѣвшіе глаза. Бурсакъ содрогнулся и холодъ чувствительно пробѣжалъ по всемъ его жиламъ. Потупивъ очи въ книгу, сталъ онъ читать громче свои молитвы и заклятья, и слышалъ, какъ трупъ опять ударилъ зубами и замахалъ руками, желая схватить его. Но, покосивши слегка однимъ глазомъ, увидѣлъ онъ, что трупъ не тамъ ловилъ его, гдѣ стоялъ онъ, и, какъ видно, не могъ видѣть его. Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшныя слова; хрипло всхлишьяли они, какъ клокотанье кипящей смолы. Что значили

411

они, того не могъ бы сказать онъ, но что-то страшное въ нихъ заключалось. Философъ въ страхѣ понялъ, что она творила заключанія.

Вѣтеръ пошелъ по церкви отъ словъ, и послышался шумъ, какъ бы отъ множества летящихъ крылъ. Онъ слышалъ, какъ бились крыльями въ стекла церковныхъ оконъ и въ желѣзныя рамы, какъ царапали съ визгомъ когтями по желѣзу и какъ несмѣтная сила громила въ двери и хотѣла вломиться. Сильно у него билось во все время сердце: зажмуривъ глаза, все читалъ онъ заклятья и молитвы. Наконецъ, вдругъ что-то засвистало вдали: это былъ отдаленный крикъ пѣтуха. Изнуренный философъ остановился и отдохнулъ духомъ.

Вошедшіе смѣнить его нашли его едва живая онъ оперся спиною объ стѣну и, выпуча глаза, глядѣлъ неподвижно на пришедшихъ козаковъ. Его почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панскій дворъ, онъ встряхнулся и велѣлъ себѣ подать кварту горилки. Выпивши ее, онъ пригладилъ на головѣ свои волосы и сказалъ: „Много на свѣтѣ всякой дряни водится! а страхи такие случаются, ну...“ При этомъ философъ махнулъ рукою.

Собравшіеся вокругъ его потупили голову, услышавъ такія слова. Даже небольшой мальчишка, котораго вся дворня почитала въ правѣ уполномочивать вмѣсто себя, когда дѣло шло къ тому, чтобы чистить конюшню, или таскать воду, даже этотъ бѣдный мальчишка тоже разинулъ ротъ.

Въ это время проходила мимо еще несовсѣмъ пожилая бабенка, въ обтянутой нлотно запаскѣ, выказывавшей ея круглый и крѣпкій станъ, помощница старой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь припилить къ своему очипку: или кусокъ ленточки, или гвоздичку, или даже бумажку, если не было чего-нибудь другого.

— Здравствуй Хома! сказала она, увидѣвъ философа. — Ай ай, ай! чтò это съ тобою? вскрикнула она, всплеснувъ руками.

— Какъ чтò, глупая баба?

— Ахъ, Боже мой! да ты весь посѣдѣлъ!

— Эге, ге! Да она правду говорить! произнесъ Спиридъ,

412

всматриваясь въ него пристально: — ты точно посѣдѣлъ, какъ нашъ старый Явтухъ!

Философъ, услышавши это, побѣжалъ опрометью въ кухню, гдѣ онъ замѣтилъ прилѣпленный къ стѣнѣ, опачканный мухами, трегольный кусокъ зеркала, передъ которымъ были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда изъ нагидокъ, показывавшія назначеніе его для туалета щеголеватой кокетки. Онъ съ ужасомъ увидѣлъ истину ихъ словъ: половина волосъ его точно побѣлѣла.

Повѣсилъ голову Хома Брутъ и предался размышленію. „Пойду къ пану“, сказалъ онъ, наконецъ: „разскажу ему все и объясню, что больше не хочу читать. Пусть отправляетъ меня сей же часъ въ Кіевъ.“

Въ такихъ мысляхъ направилъ онъ путь свой къ крыльцу панскаго дома.

Сотникъ сидѣлъ почти неподвиженъ въ своей свѣтлицѣ. Та же самая безнадежная печаль, какую онъ встрѣтилъ прежде на его лицѣ, сохранилась въ немъ и донынѣ. Только щеки его опали гораздо болѣе прежняго. Замѣтно было, что онъ очень мало употреблялъ пищи, или, можетъ-быть, даже вовсе не касался ея. Необыкновенная блѣдность придавала ему какую-то каменную неподвижность.

— Здравствуй, небоже! произнесъ онъ, увидѣвъ Хому, остановившагося съ шапкою въ рукахъ у дверей. — Что, какъ идетъ у тебя? все благополучно?

— Благополучно-то, благополучно; такая чертовщина водится, что прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несутъ.

— Какъ такъ?

— Да ваша, панъ, дочка... по здравому разсужденію, она, конечно, есть панскаго роду, въ томъ никто не станетъ прекословить: только, не во гнѣвъ будь сказано, упокой Богъ ея душу....

— Что же дочка?

— Припустила къ себѣ сатану. Такіе страхи задаетъ, что никакое писаніе не учитывается.

— Читай, читай! Она не даромъ призвала тебя: она заботилась, голубонька моя, о душѣ своей и хотѣла молитвами изгнать всякое дурное помышленіе.

413

— Власть ваша, панъ, ей Богу, не въ моготу!

— Читай, читай! продолжалъ тѣмь же увѣщательнымъ голодомъ сотникъ: — тебя одна ночь теперь осталась, ты сдѣлаешь христіанское дѣло, и я награжу тебя.

— Да какія бы ни были награды... Какъ ты себѣ хочь, панъ, а я не буду читать! произнесъ Хома рѣшительно.

— Слушай, философъ! сказалъ сотникъ, и голосъ его сдѣлался крѣпокъ и грозенъ: — я не люблю этихъ выдумокъ. Ты можешь это дѣлать въ своей бурсѣ, а у меня не такъ: я уже какъ отдеру, такъ не то, что ректоръ. Знаешь ли ты, чтò такое хорошіе коланые канчуки?

— Какъ не знать, сказалъ философъ, понизывъ голосъ: — всякому извѣстно, чтò такое кожаные канчуки: при большомъ количествѣ — вещь нестерпимая.

— Да. Только ты не знаешь еще, какъ хлопцы мои умѣютъ парить! сказалъ сотникъ грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и свирѣпое выражение, обнаруживавшее весь необузданный его характеръ, усыпленный только на время горестью. — У меня прежде выпарятъ, потомъ спрыснутъ горилкою, а послѣ опять. Ступай, ступай, исправляй свое дѣло! Не исправишь — не встанешь, а исправишь — тысяча червонныхъ!

„Ого, го! да это хватъ!“ — подумалъ философъ, выходя: „съ этимъ нечего шутить. Стой, стой, пріятель: я такъ навострю лыжи, что ты съ своими собаками не угонишься за мною.“

И Хома положилъ непремѣнно бѣжать. Онъ выжидалъ только послѣобѣденнаго часу, когда вся дворня имѣла обыкновеніе выбираться въ сѣно подъ сараями и, открывши роть, испускать такой храпъ и свистъ, что панское подворье дѣлалось похожимъ на фабрику.

Это время, наконецъ, настало. Даже и Явтухъ зажмурилъ глаза, растянувшись передъ солнцемъ. Философъ со страхомъ и дрожью оправился потихоньку въ панскій садъ, откуда ему казалось удобнѣе и незамѣтнѣе было бѣжать въ поле. Этотъ садъ, по обыкновенію, былъ страшно запущенъ и, стало-быть, чрезвычайно способствовалъ всякому тайному предпріятію. Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надобности, все прочее

414

было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопухомъ, просунувшими на самый верхъ свои высокіе стебли съ цѣпкими розовыми шишками. Хмѣль покрывалъ, какъ будто сѣтью, вершину всего этого пестраго собранія деревъ и кустарниковъ и составлялъ надъ ними крышу, напялившуюся на плетень и спадавшую съ него вьющимися змѣями, вмѣстѣ съ дикими полевыми колокольчиками. За плетнемъ, служившимъ граничею сада, шелъ цѣпый лѣсъ буряяна, въ который, казалось, никто не любопытствовалъ заглядывать, и коса разлетѣлась бы въ дребезги, если бы хотѣла коснуться безвесьмъ своимъ одеревенѣвшихъ толстыхъ стеблей его.

Когда философъ хотѣлѣ перешагнуть чрезъ плетень, зубы его стучали и сердце такъ сильно билось, что онъ самъ испугался. Пола его длинной хламиды, казалось, прилипала къ землѣ, какъ будто ее кто приколотилъ гвоздемъ. Когда онъ переступалъ плетень, ему, казалось, съ оглушительнымъ свистомъ трещалъ въ уши какой-то голосъ: „Куда. куда?" Философъ юркнулъ въ бурьянъ и пустился бѣжать, безпрестанно спотыкаясь о старые корни и давя ногами кротовъ. Онъ видѣлъ, что ему, выбравшись изъ бурьяна, стоило перебѣжать поле, за которымъ чернѣлѣ густой терновникъ, гдѣ онъ считалъ себя безопаснымъ, и, пройдя который, онъ, по предположенію своему, думалъ встрѣтить дорогу прямо въ Кіевъ. Поле онъ пробѣжалъ вдругъ и очутился въ густомъ терновникѣ. Сквозь терновникъ онъ пролѣзъ, оставивъ, вмѣсто пошилины, куски своего сюртука на каждомъ остромъ шипѣ, и очутился на небольшой лощинѣ. Верба съ раздѣлившимися вѣтвями преклонялась индѣ почти до самой земли. Небольшой источникъ сверкалъ чистый, какъ серебро. Первое дѣло философа было прилечь и напиться, потому что онъ чувствовать жажду нестерпимую. „Добрая вода!“ сказалъ онъ, утирая губы: „тутъ бы можно отдохнуть“.

— Нѣтъ, лучше побѣжимъ впередъ: неравно будетъ погоня!

Эти слова раздались у него надъ ушами. Онъ оглянулся — передъ нимъ стоялъ Явтухъ.

„Чортовъ Явтухъ!“ подумалъ въ сердцахъ про себя философъ: „Я бы взялъ тебя да за ноги... и мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебя, побиѣ бы дубовымъ бревномъ!“

415

— Напрасно далъ ты такой крюкъ, продолжалъ Явтухъ: —
гораздо лучше было выбрать ту дорогу, по какой шелъ я: пря-
мо мимо конюшни. Да притомъ и сюртука жаль! а сукно хоро-
шее. Почему платилъ за аршинъ? Однакожъ, погуляли довольно:
пора и домой.

Философъ, почесываясь, побрелъ за Явтухомъ. „Теперь про-
клятая вѣдьма задастъ мнѣ пфейферу!“ подумалъ онъ. „Да,
впрочемъ, что я въ самомъ дѣлѣ? Чего боюсь? Развѣ я не козакъ?
Вѣдь читалъ же двѣ ночи, поможетъ Богъ и третью. Видно,
проклятая вѣдьма порядочно грѣховъ надѣлала, что нечистая
сила такъ за нее стоитъ.“

Такія размышленія занимали его, когда онъ вступилъ на пан-
скій дворъ. Ободривши себя такими замѣчаніями, онъ упросилъ
Дороша, который, посредствомъ протекціи ключника, имѣлъ иног-
да входъ въ панскіе погреба, вытащить сулею сивухи, и оба прія-
теля, сѣвши подъ сараемъ, вытянули немного не полведра, такъ
что философъ, вдругъ поднявшись на ноги, закричалъ: „Музы-
кантовъ! непремѣнно музыкантовъ!“ и, не дождавшись музыкан-
товъ, пустился среди двора на расчищенномъ мѣстѣ отплясывать
трепака. Онъ танцовалъ до тѣхъ поръ, пока не наступило вре-
мя полдника, и дворня, обступившая его, какъ водится въ та-
кихъ случаяхъ, въ кружокъ, наконецъ плюнула и пошла прочь,
сказавши: „Вотъ это какъ долго танцуетъ человѣкъ!“ Наконецъ
философъ тутъ же легъ спать, и добрый ушать холодной воды
могъ только пробудить его къ ужину. За ужиномъ онъ говорилъ
о томъ, что такое козакъ, и что онъ не долженъ бояться ничего
на свѣтѣ.

— Пора, сказалъ Явтухъ, — пойдемъ.

„Сничка тебѣ въ языкъ, проклятый кнуръ!“ подумалъ фи-
лософъ и, вставъ на ноги, сказалъ: „Пойдемъ!“

Идя дорогою, философъ безпрестанно поглядывалъ по сторо-
намъ и слегка заговаривалъ съ своими провожатыми. Но Явтухъ
молчалъ; самъ Дорошъ былъ неразговорчивъ. Ночь была адская.
Волки выли вдали цѣлою стаей, и самъ лай собачій былъ какъ-то
страшень.

— Кажется, какъ будто что-то другое воетъ: это не волкъ,

416

сказалъ Дорошъ. Явтухъ молчалъ. Философъ не нашелся сказать
ничего.

Они приблизились къ церкви и вступили подъ ея ветхіе де-
ревянные своды, показывавшіе, какъ мало заботился владѣтель по-
мѣстья о Богѣ и о душѣ своей. Явтухъ и Дорошъ по-прежнему
удалились, и философъ остался одинъ.

Все было такъ же, все было въ томъ же самомъ грозно-знакомъ видѣ. Онъ на минуту остановился. Посерединѣ все такъ же неподвижно стоялъ гробъ ужасной вѣдьмы. „Не побоюсь, ей Богу, не побоюсь!“ сказалъ онъ, и, очертивши попрежнему око- ло себя кругъ, началъ припоминать всѣ свои заклинанія. Тиши- на была страшная; свѣчи трепетали и обливали свѣтомъ всю цер- ковь. Философъ перевернулъ одинъ листъ, потомъ перевернулъ другой и замѣтилъ, что онъ читаетъ совсѣмъ не то, чтò писано въ книгѣ. Со страхомъ перекрестился онъ и началъ пѣть. Это нѣсколько ободрило его; чтеніе пошло впередъ, и листы мелька- ли одинъ за другимъ.

Вдругъ.... среди тишины.... съ трескомъ лопнула желѣзная
крышка гроба и поднялся мертвецъ. Еще страшнѣе былъ онъ, чѣмъ
въ первый разъ. Зубы его страшно ударялись рядъ о рядъ, въ
судорогахъ задергалнсь его губы, и дико взвизгивая, понеслись
заклинанія. Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю
иконы, полетѣли сверху внизъ разбитыя стекла окошекъ. Двери
сорвались съ петлей, и несмѣтная спла чудовищъ влетѣла въ
Божью церковь. Страшный шумъ отъ крылъ и отъ царапанья
когтей наполнилъ всю церковь. Все летало и носилось. Пща по-
всюду философа.

У Хомы вышелъ изъ головы послѣдній остатокъ хмѣля. Онъ
только крестился, да читалъ, какъ попало, молитвы. И въ то же
время слышалъ, какъ нечистая спла металась вокругъ его, чуть
не зацѣпляя его концами крылъ и отвратительныхъ хвостовъ. Не
имѣлъ духа разглядѣть онъ ихъ; видѣлъ только, какъ во всю
стѣну стояло какое-то огромное чудовище въ своихъ перепутан-
ныхъ волосахъ, какъ въ лѣсу; сквозь сѣть волосы глядѣли страшно
два глаза, поднявъ немного вверхъ брови. Надъ нимъ держалось
въ воздухѣ что-то въ видѣ огромнаго пузыря, съ тысячью про-

417

тянутыхъ изъ середины клещей и скоршіонныхъ жалъ; черная земля висѣла на нихъ клочками. Всѣ глядѣли на него, искали и не могли увидѣть его, окруженаго таинственнымъ кругомъ. „Приведите Вія! ступайте за Віемъ!“ раздались слова мертвеца.

И вдругъ настала тишина въ церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшіе по церкви. Взглянувъ искоса, увидѣлъ онъ, что ведутъ какого-то приземистаго, дюжаго, косолапаго человѣка. Весь былъ онъ въ черной землѣ. Какъ жилистые, крѣпкіе корни, выдавались его, засыпанныя землею, ноги и руки. Тяжело ступалъ онъ, поминутно оступаясь. Длинныя вѣки опущены были до самой земли. Съ ужасомъ замѣтилъ Хома, что лицо было на немъ желѣзное. Его привели подъ руки и прямо поставили къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ Хома.

— Подымите мнѣ вѣки: не вижу! сказалъ подземнымъ голосомъ Вій, — и все сонмище кинулось подымать его вѣки.

„Не гляди!“ шепнулъ какой-то внутренній голосъ философу. Не вытерпѣлъ онъ и глянулъ.

— Вотъ онъ! закричалъ Вій и уставилъ на него желѣзный палецъ, и всѣ, сколько ни было, кинулись на философу. Вездыханный, грянулся онъ на землю, и тутъ же вылетѣлъ духъ изъ него отъ страха.

Раздался пѣтушій крикъ. Это былъ уже второй крикъ: первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились, кто какъ попало, въ окна и двери, чтобы поскорѣе вылетѣть; не тутъ-то было: такъ и остались они тамъ, завязнувши въ дверяхъ и окнахъ.

Вошедшій священникъ остановился при видѣ такого посрамленья Божьей святыни и не посмѣлъ служить панихиду въ такомъ мѣстѣ. Такъ на вѣки и осталась церковь, съ завязнувшими въ дверяхъ и окнахъ чудовищами, обросла лѣсомъ, корнями, буряномъ, дикимъ терновникомъ, и никто не найдетъ теперь къ ней дороги.

Когда слухи объ этомъ дошли до Кіева, и богословъ Халява услышалъ наконецъ о такой участи философу Хомы, то предался цѣлый часъ раздумью. Съ нимъ, въ продолженіи того времени, произошли большія перемѣны. Счастіе ему улыбнулось: по окон-

Соч. Гоголя, Т. І.

27

418

чаніи курса наукъ, его сдѣлали звонаремъ самой высокой коло-
кольни, и онъ всегда почти являлся съ разбитымъ носомъ, потому
что деревянная лѣстница на колокольню была чрезвычайно безо-
лаберно сдѣлана.

— Ты слышалъ, что случилось съ Хомою? сказалъ, подошедши къ нему, Тиберій Горобець, который въ то время былъ уже философъ и носилъ свѣжіе усы.

— Такъ ему Богъ далъ, сказалъ звоарль Халява. — Пойдемъ въ шинокъ, да помянемъ его душу.

Молодой философъ, который съ жаромъ энтузіаста началъ
пользоваться своими правами, такъ что на немъ и шаровары, и
сюртукъ, и даже шапка отзывались спиртомъ и табачными ко-
решками, въ ту же минуту изъявилъ готовность.

— Славный былъ человѣкъ Хома! сказалъ звоарль, когда хромой шинкарь поставилъ передъ нимъ третью кружку; — знатный былъ человѣкъ! а пропалъ ни за что!

— А я знаю, почему пропалъ онъ: оттого, что побоялся; а еслибы не боялся, то бы вѣдьма ничего не могла съ нимъ сдѣлать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвостъ ей, то и ничего не будетъ. Я знаю уже все это. Вѣдь у насъ, въ Кіевѣ, всѣ бабы, которые сидятъ на базарѣ, всѣ — вѣдьмы.

На это звоарль кивнулъ головою въ знакъ согласія. Но, заботивши, что языкъ его не могъ произнести ни одного слова, онъ осторожно всталъ изъ-за стола и, пошатываясь на обѣ столоны, пошелъ спрятаться въ самое отдаленное мѣсто въ бурьянѣ. Причемъ не позабылъ, по прежней привычкѣ своей, утащить старую подошву отъ сапога, валявшуюся на лавкѣ.

ПОВѣСТЬ

О ТОМЪ, КАКЪ ПОССОРИЛСЯ ИВАНЪ ИВАНОВИЧЪ СЪ
ИВАНОМЪ НИКИФОРОВИЧЕМЪ.

Глава І.

Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ.

Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнѣйшая! А какія
смушки! фу, ты пропасть, какія смушки! сизыя, съ морозомъ!
Я ставлю Богъ знаетъ чтò, если у кого-либо найдутся такія!
Взгляните, ради Бога, на нихъ, — особенно, если онъ станетъ
съ кѣмъ-нибудь говорить, — взгляните съ боку: чтò это за объ-
ѣденіе! Описать нельзя: бархатъ! серебро! огонь! Господи Боже
мой! Николай Чудотворецъ, угодникъ Божій! отчего же у меня
иѣтъ такой бекеши! Онъ сшилъ ее тогда еще, когда Агафья Ое-
досѣевна не ўздила въ Кіевъ. Вы знаете Агафью Оедосѣевну?
Та самая, что откусила ухо у засѣдателя.

Прекрасный человѣкъ Иванъ Ивановичъ! Какой у него домъ
въ Миргородѣ! Вокругъ него, со всѣхъ сторонъ, навѣсъ на ду-
бовыхъ столбахъ, подъ навѣсомъ вездѣ скамейки. Иванъ Ива-
новичъ, когда сдѣлается слишкомъ жарко, скинетъ съ себя и
бекешу, и исподнее, самъ останется въ одной рубашкѣ и отды-
хаетъ подъ навѣсомъ, и глядитъ, чтò дѣлается во дворѣ и на
улицѣ. Какія у него яблони и груши подъ самыми окнами! От-
ворите только окно, такъ вѣтви и врываются въ комнату. Это

27*

420

все передъ домомъ; а посмотрѣли бы, чтò у него въ саду! Чего тамъ нѣтъ? Сливы, вишни, черешни, огородина всякая, подсол- нечники, огурцы, дыни, стручья, даже гумно и кузница.

Прекрасный человѣкъ Иванъ Ивановичъ! Онъ очень любилъ дыни: это его любимое кушанье. Какъ только отобѣдаетъ и вый- детъ въ одной рубашкѣ подъ навѣсъ, сейчасъ приказываетъ Гапкѣ принести двѣ дыни, и уже самъ разрѣжетъ, соберетъ сѣ- мяна въ особую бумажку и начнетъ кушать. Потомъ желитъ Гап- кѣ принести чернильницу и самъ, собственной рукою, сдѣлаетъ надпись надъ бумажкою съ сѣмянами: Сія дыня съѣдена та- кого-то числа. Если при этомъ былъ какой-нибудь гость, то: участвовалъ такой-то.

Покойный судья миргородскій всегда любовался, глядя на домъ Ивана Ивановича. Да, домишко очень не дурень. Мнѣ нравится, что къ нему со всѣхъ сторонъ пристроены сѣни и сѣ- нички, такъ что если взглянуть на него издали, то видны однѣ только крыши, посаженные одна на другую, чтò весьма походить на тарелку, наполненную блинами, а еще лучше, на губки, на- росшія на деревѣ. Впрочемъ крыши всѣ крыты очеретомъ: ива, дубъ и двѣ яблони облокотились на нихъ своими раскидистыми вѣтвями. Промежъ деревъ мелькаютъ и выбѣгаютъ даже на ули- цу небольшія окошки съ рѣзными, выбелѣнными ставнями.

Прекрасный человѣкъ Иванъ Ивановичъ! Его знаетъ и комми- саръ полтавскій. Дорошъ Тарасовичъ Пухйвочка, когда Ёдеть изъ Хорола, то всегда заѣзжаетъ къ нему. А протопопъ отецъ Петръ, чтò живетъ въ Колибердѣ, когда соберутся у него чело- вѣкъ пятокъ гостей, всегда говоритъ, что онъ никого не знаетъ, кто бы такъ исполнялъ долгъ христіанскій и умѣлъ жить, какъ Иванъ Ивановичъ.

Боже, какъ летитъ время! Уже тогда прошло болѣе десяти лѣтъ, какъ онъ овдовѣлъ. Дѣтей у него не было. У Гапки есть дѣти и бѣгаютъ по двору. Иванъ Ивановичъ всегда даетъ каж- дому изъ нихъ или по бублику, или по кусочку дыни, или гру- шу. Гапка у него носитъ ключи отъ коморъ и погребовъ; отъ большаго сундука, чтò стоитъ въ его спальнѣ, и отъ средней коморы ключъ Иванъ Ивановичъ держить у себя и не любить

421

никого туда пускать. Гапка дѣвка здоровая, ходитъ въ запаскѣ, съ свѣжими икрами и щеками.

А какой богомольный человѣкъ Иванъ Ивановичъ! Каждый воскресный день надѣваетъ онъ бекешу и идетъ въ церковь. Вошедши въ нее, Иванъ Ивановичъ, раскланявшись на всѣ стороны, обыкновенно помѣщается на клиросѣ и очень хорошо подтятиваетъ басомъ. Когда же окончится служба, Иванъ Ивановичъ никакъ не утерпитъ, чтобъ не обойти всѣхъ нищихъ. Онъ бы, можетъ быть, и не хотѣлъ заняться такимъ скучнымъ дѣломъ, если-бы не побуждала его къ тому природная доброта. — Здорово небого! обыкновенно говорилъ онъ, отыскавши самую искалѣченную бабу, въ изодранномъ, сшитомъ изъ заплатъ платьѣ. — Откуда ты, бѣдная?

— Я, паночку, изъ хутора пришла. Третій день, какъ не пила, не бѣла; выгнали меня собственныя дѣти.

— Бѣдная головушка! что-жъ ты пришла сюда?

— А такъ, паночку, милостыни просить, не дастъ ли кто-нибудь хоть на хлѣбъ.

— Гмъ! что-жъ, тебѣ развѣ хочется хлѣба? обыкновенно спрашивалъ Иванъ Ивановичъ.

— Какъ не хотѣть, голодна, какъ собака.

— Гмъ! отвѣчалъ обыкновенно Иванъ Ивановичъ. — Такъ тебѣ, можетъ, и мяса хочется?

— Да все, что милость ваша дастъ, всѣмъ буду довольна.

— Гмъ! развѣ мясо лучше хлѣба?

— Гдѣ ужъ голодному разбирать? Все, что пожалуете, все хорошо. — При этомъ старуха обыкновенно протягивала руку.

— Ну, ступай же съ Богомъ, говорилъ Иванъ Ивановичъ. Чего-жъ ты стоишь? вѣдь я тебя не бью!

И обратившись, съ такими распросами, къ другому, къ третьему, наконецъ возвращается домой или заходитъ выпить рюмку водки къ сосѣду Ивану Никифоровичу, или къ судьѣ, или къ городничему.

Иванъ Ивановичъ очень любить, если ему кто-нибудь сдѣлаетъ подарокъ или гостинецъ. Это ему очень нравится.

Очень хорошій также человѣкъ Иванъ Никифоровичъ. Его дворъ возлѣ двора Ивана Ивановича. Они такие между собою

422

пріятели, какихъ свѣтъ не производилъ. Антонъ Прокофьевичъ Пупопузъ, который до сихъ поръ еще ходитъ въ коричневомъ сюрwerkѣ съ голубыми рукавами и обѣдаетъ по воскреснымъ днямъ у судьи, обыкновенно говорилъ, что Ивана Никифоровича и Ивана Ивановича самъ чортъ связалъ веревочкой: куда одинъ, туда и другой плетется.

Иванъ Никифоровичъ никогда не былъ женатъ. Хотя прого-
варивали, что онъ женился, но это совершенная ложь. Я очень
хорошо знаю Ивана Никифоровича и могу сказать, что онъ даже
не имѣлъ намѣренія жениться. Откуда выходятъ всѣ эти сплет-
ни? Такъ какъ пронесли было, что Иванъ Никифоровичъ родил-
ся съ хвостомъ назади! Но эта выдумка такъ нелѣпа и вмѣстѣ
гнусна и неприлична, что я даже не почитаю нужнымъ опровер-
гать передъ просвѣщенными читателями, которымъ, безъ всякого
сомнѣнія, извѣстно, что у однѣхъ только вѣдьмъ, и то весьма
немногихъ, есть назади хвостъ. Вѣдьмы, впрочемъ, принадлежатъ
болѣе къ женскому полу, нежели къ мужескому.

Несмотря на большую пріязнь, эти рѣдкіе друзья не совěтѣмъ
были сходны между собою. Лучше всего можно узнать характе-
ры изъ ихъ сравненія. Иванъ Ивановичъ имѣетъ необыкновен-
ный даръ говорить чрезвычайно пріятно. Господи, какъ онъ го-
ворить! Это ощущеніе можно сравнить только съ тѣмъ, когда у
васъ ищутъ въ головѣ, или потихоньку проводятъ пальцемъ по
вашей пяткѣ. Слушаешь, слушаешь — и голову повѣсишь. Прі-
ятно! чревычайно пріятно! какъ сонъ послѣ купанья. Иванъ
Никифоровичъ, напротивъ, больше молчитъ; но за то, если влѣ-
питъ словцо, то держись только: отбрѣетъ лучше всякой бритвы.
Иванъ Ивановичъ худощавъ и высокаго роста; Иванъ Никифо-
ровичъ немного ниже, но за то распространяется въ толщину.
Голова у Ивана Ивановича похожа на рѣдьку хвостомъ внизъ;
голова Ивана Никифоровича на рѣдьку хвостомъ вверхъ. Иванъ
Ивановичъ только послѣ обѣда лежитъ въ одной рубашкѣ подъ
навѣсомъ; ввечеру же надѣваетъ бекешу и идетъ куда-нибудь,
или къ городовому магазину, куда онъ поставляетъ муку, или
въ поле — ловить перепеловъ. Иванъ Никифоровичъ лежитъ весь
тень на крыльцѣ: если не слишкомъ жаркій день, то обыкновен-

423

но выставить спину на солнце, и никуда не хочетъ идти. Если
вздумается утромъ, то пройдетъ по двору, осмотритъ хозяйство
и опять на покой. Въ прежнія времена зайдетъ бывало къ Ивану
Ивановичу. Иванъ Ивановичъ чрезвычайно тонкій человѣкъ и
въ порядочномъ разговорѣ никогда не скажетъ неприличного
слова, и тотчасъ обидится, если услышить его. Иванъ Ники-
форовичъ иногда не обережется. Тогда обыкновенно Иванъ Ива-
новичъ встаетъ съ мѣста и говорить: „Довольно, довольно, Иванъ
Никифоровичъ; лучше скорѣе на солнце, чѣмъ говорить такія
богопротивныя слова.“ Иванъ Ивановичъ очень сердится, если
ему попадется въ борщъ муха: онъ тогда выходитъ изъ себя —
и тарелку кинетъ, и хозяину достанется. Иванъ Никифоровичъ
чрезвычайно любить купаться, и когда сядетъ по горло въ воду,
велатъ поставить также въ воду столъ и самоваръ, и очень лю-
битъ пить чай въ такой прохладѣ. Иванъ Ивановичъ брѣетъ
бороду въ недѣлю два раза; Иванъ Никифоровичъ одинъ разъ.
Иванъ Ивановичъ чрезвычайно любопытенъ. Боже сохрани, если
что-нибудь начнешь ему разсказывать, да не доскажешь! Если
же чѣмъ бываетъ недоволенъ, то тотчасъ даетъ замѣтить это.
По виду Ивана Никифоровича чрезвычайно трудно узнать, до-
воленъ ли онъ, или сердить; хоть и обрадуется чему-нибудь, то
не покажетъ. Иванъ Ивановичъ нѣсколько боязливаго характера.
У Ивана Никифоровича, напротивъ того, шаровары въ такихъ
складкахъ, что еслибы раздуть ихъ, то въ нихъ можно бы по-
мѣстить весь дворъ съ амбарами и строеніемъ. У Ивана Ивано-
вича большіе выразительные глаза табачнаго пвѣта, и ротъ
нѣсколько похожъ на букву ижицу; у Ивана Никифоровича
глаза маленькіе, желтоватые, совершенно пропадающіе между
густыхъ бровей и пухлыхъ щекъ, и носъ въ видѣ спѣлой сливы.
Иванъ Ивановичъ если попотчиваетъ васъ табакомъ, то всегда
напередъ лизнетъ языкомъ крышку табакерки, потомъ щелкнетъ
по ней пальцемъ и, поднесши, скажетъ, если вы съ нимъ зна-
комы: „Смѣю ли просить, государь мой, объ одолженіи?“ если
же незнакомы, то: „Смѣю ли просить, государь мой, не имѣя
чести знать чина, имени и отечества, объ одолженіи?“ Иванъ
же Никифоровичъ дастъ вамъ прямо въ руки рожокъ свой и

424

прибавить только: „Одолжайтесь.“ Какъ Иванъ Ивановичъ, такъ и Иванъ Никифоровичъ очень не любятъ блохъ, и оттого ни Иванъ Ивановичъ, ни Иванъ Никифоровичъ никакъ не про- пустятъ Жида съ товарами, чтобы не купить у него элексира въ разныхъ баночкахъ противъ этихъ насѣкомыхъ, выбранивъ напередъ его хорошенько за то, что онъ исповѣдуетъ еврей- скую вѣру.

Впрочемъ, несмотря на нѣкоторыя несходства, какъ Иванъ Ивановичъ, такъ и Иванъ Никифоровичъ — прекрасные люди.

## Глава II.

Изъ которой можно узнать, чего захотѣлось Ивану Ивановичу, о чемъ происходилъ разговоръ между Иваномъ Ивановичемъ и Иваномъ Никифоровичемъ и чѣмъ онъ окончился.

Утромъ — это было въ юлѣ мѣсяцѣ — Иванъ Ивановичъ ле- жалъ подъ навѣсомъ. День былъ жарокъ, воздухъ сухъ и пере- ливался струями. Иванъ Ивановичъ успѣлъ уже побывать за го- родомъ у косарей и на хуторѣ, успѣлъ распросить встрѣтившихся мужиковъ и бабъ, откуда, куда и почему, уходился страхъ, и при- легъ отдохнуть. Лежа, онъ долго оглядывалъ коморы, дворъ, са- рай, курь, бѣгавшихъ по двору, и думалъ про себя: „Господи, Боже мой, какой я хозяинъ! чего у меня нѣтъ! Птицы, строеніе, амбары, всякая прихоть, водка перегонная, настоенная; въ саду груши, сливы; въ огородѣ макъ, капуста, горохъ.... чего-жъ еще нѣтъ у меня?... Хотѣлъ бы я знать, чего нѣтъ у меня?“

Задавши себѣ такой глубокомысленный вопросъ, Иванъ Ива- новичъ задумался; а между тѣмъ глаза его отыскали новые пред- меты, перешагнули черезъ заборъ во дворъ Ивана Никифоровича и занялись невольно любопытнымъ зрѣлищемъ. Тощая баба вы- носила по порядку залежалое платѣе и развѣшивала его на про- тянутой веревкой вывѣтривать. Скоро старый мундиръ, съ изпо- шенными обшлагами, протянулъ на воздухъ рукава и обнималъ парчевую кофту; за нимъ высунулся дворянский съ гербовыми пуговицами, съ отѣденнымъ воротникомъ; бѣлыя казимировыя

425

панталоны съ пятнами, которыя когда-то натягивались на ноги
Ивана Никифоровича и которыя можно теперь натянуть развѣ
на его пальцы; за ними скоро повисли другія въ видѣ буквы Л.
Потомъ синій козацкій бешметъ, который шилъ себѣ Иванъ Ни-
кифоровичъ назадъ тому лѣтъ двадцать, когда готовился-было
вступить въ милицію и отпустилъ было уже усы. Наконецъ, одно
къ одному, выставилась шпага, походившая на шпицъ, торчащій
въ воздухѣ. Потомъ завертѣлись фалды чего-то похожаго на каф-
танъ травяно-зеленаго цвѣта, съ мѣдными пуговицами, величи-
ною въ пятакъ. Изъ-за фалдъ выглянулъ жилетъ, обложенный
золотымъ позументомъ, съ большимъ вырѣзомъ напереди. Жилетъ
скоро закрыла старая юбка покойной бабушки, съ карманами,
въ которые можно было положить по арбузу. Все, мѣшаясь вмѣс-
тѣ, составляло для Ивана Ивановича очень занимательное зрѣ-
лище, между тѣмъ какъ лучи солнца, охватывая мѣстами синій,
или зеленый рукавъ, красный обшлагъ, или часть золотой парчи,
или играя на шпажномъ шпицѣ, дѣлали его чѣмъ-то необыкно-
веннымъ, похожимъ на тотъ вертепъ, который развозвать по ху-
торамъ кочующіе пройдохи: особливо когда толпа народа, тѣсно
сдвинувшись, глядитъ на царя Ирода въ золотой коронѣ, или
на Антона, ведущаго козу; за вертепомъ визжитъ скрипка; цы-
ганъ бренчитъ руками по губамъ своимъ вмѣсто барабана, а солнце
заходитъ, и свѣжій холодъ южной ночи незамѣтно прижимается
сильнѣе къ свѣжимъ плечамъ и грудямъ полныхъ хуторянокъ.

Скоро старуха вылѣзла изъ кладовой, кряхтя и таща на себѣ
старинное сѣдло съ оборванными стременами, съ истертыми ко-
жаными чехлами для пистолетовъ, съ чепракомъ, когда-то алаго
цвѣта, съ золотымъ шитьемъ и мѣдными бляхами.

„Вотъ глупая баба!" подумалъ Иванъ Ивановичъ: „она еще
вытащитъ и самого Ивана Никифоровича провѣтривать!"

И точно: Иванъ Ивановичъ не совсемъмъ ошибся въ своей до-
гадкѣ. Минутъ черезъ пять возвигнулись нанковыя шаровары
Ивана Никифоровича и заняли собою почти половину двора.
Послѣ этого она вынесла еще шапку и ружье.

„Что-жъ это значитъ?" подумалъ Иванъ Ивановичъ. „Я не
видѣлъ никогда ружья у Ивана Никифоровича. Что-жъ это онъ?

426

стрѣлять не стрѣляетъ, а ружье держить! На что-жъ оно ему?
А вещица славная! Я давно себѣ хотѣлъ достать такое; мнѣ
очень хочется имѣть это ружьецо; я люблю позабавиться ружье-
цомъ. — Эй, баба. баба! закричалъ Иванъ Ивановичъ, кивая
пальцемъ.

Старуха подошла къ забору.

— Что это у тебя, бабуся, такое?

— Видите сами — ружье.

— Какое ружье?

— Кто его знаетъ, какое! Если-бъ оно было мое, то я, можеть-быть, и знала бы, изъ чего оно сдѣлано; но оно панское.

Иванъ Ивановичъ всталъ и началъ разсматривать ружье со
всѣхъ сторонъ и позабылъ дать выговоръ старухѣ за то, что по-
вѣсила его вмѣстѣ съ шпагою провѣтривать.

— Оно, должно думать, желѣзное, продолжала старуха.

— Гтъ! желѣзное. Отчего-жъ оно желѣзное? говорилъ про
себя Иванъ Ивановичъ. — А давно ли оно у пана?

— Можетъ-быть, и давно.

— Хорошая вещица! продолжалъ Иванъ Ивановичъ. — Я
выпершу его. Что ему дѣлать съ нимъ? Пли промѣняюсь на что-
нибудь. Что, бабуся, дома панъ?

— Дома.

— Что онъ, лежитъ?

— Лежить.

— Ну, хорошо; я приду къ нему.

Иванъ Ивановичъ одѣлся, взялъ въ руки суковатую палку
отъ собакъ, потому что въ Миргородѣ гораздо болѣе ихъ попа-
дается на улицѣ, нежели людей, и пошелъ.

Дворъ Ивана Никифоровича хоть былъ возлѣ двора Ивана
Ивановича и можно было перелѣзть изъ одного въ другой черезъ
плетень, однакожъ Иванъ Ивановичъ пошелъ улицею. Съ этой
улицы нужно было перейти въ пересулокъ, который былъ такъ
узокъ, что если случалось встрѣтиться въ немъ двумъ повозкамъ
въ одну лошадь, то онѣ уже не могли разъѣхаться и оставались
въ такомъ положеніи до тѣхъ поръ, покамѣстъ, схвативши за
заднія колеса, не вытаскивали ихъ каждую въ противную сторону

427

на улицу; пѣшеходъ же убирался, какъ цвѣтами, репейниками, росшими съ обѣихъ сторонъ возлѣ забора. На этотъ переулокъ выходили съ одной стороны сарай Ивана Ивановича, съ другой амбаръ, ворота и голубятня Ивана Никифоровича. Иванъ Ивановичъ подошелъ къ воротамъ, загремѣлъ щеколдой. Извнутри поднялся собачій лай; но разношерстная стая скоро побѣжала, помахивая хвостами, назадъ, увидѣвши, что это было знакомое лицо. Иванъ Ивановичъ перешелъ дворъ, на которомъ пестрѣли индѣйскіе голуби, кормимые собственноручно Иваномъ Никифоровичемъ, корки арбузовъ и дынь, мѣстами зелень, мѣстами изломанное колесо, или обручъ отъ бочки, или валявшійся мальчишка въ запачканной рубашкѣ: картина, которую любятъ живописцы! Тѣнь отъ развѣшанныхъ платьевъ покрывала почти весь дворъ и сообщала ему нѣкоторую прохладу. Баба встрѣтила его поклономъ и, зазѣвавшись, стала на одномъ мѣстѣ. Передъ домомъ охорашивалось крылечко съ навѣсомъ на двухъ дубовыхъ столбахъ, — надежная защита отъ солнца, которое въ это время въ Малороссіі не любитъ шутить и обливаетъ пѣшехода съ ногъ до головы жаркимъ потомъ. Изъ этого можно было видѣть, какъ сильно было желаніе у Ивана Ивановича пріобрѣстъ необходимую вещь, когда онъ рѣшился выйдти въ такую пору, измѣнивъ даже своему всегдашнему обыкновенію прогуливаться только вечеромъ.

Комната, въ которую вступилъ Иванъ Ивановичъ, была совершенно темна, потому что ставни были закрыты и солнечный лучъ, проходя въ дыру, сдѣланную въ ставнѣ, принялъ радующий цвѣтъ и, ударяясь въ противустоявшую стѣну, рисовалъ на ней пестрый ландшафтъ изъ очеретяныхъ крышъ, деревъ и развѣшаннаго на дворѣ платья, все только въ обращенномъ видѣ. Отъ этого всей комнатѣ сообщался какой-то чудный полусвѣтъ.

— Помоги Богъ! сказалъ Иванъ Ивановичъ.

— А, здравствуйте, Иванъ Ивановичъ! отвѣчалъ голосъ изъ угла комнаты. Тогда только Иванъ Ивановичъ замѣтилъ Ивана Никифоровича, лежащаго на разостланномъ на полу коврѣ.

— Извините, что я передъ вами въ натурѣ. — Иванъ Никифоровичъ лежалъ безъ всего, даже безъ рубашки.

428

— Ничего. Почивали ли вы сегодня, Иванъ Никифоровичъ?

— Почивалъ. А вы почивали, Иванъ Ивановичъ?

— Почивалъ.

— Такъ вы теперь и встали?

— Я теперь всталъ?! Христосъ съ вами, Иванъ Никифоровичъ! какъ можно спать до сихъ поръ! Я только-что пріѣхалъ изъ хутора. Прекрасныя жита по дорогѣ, восхитительныя! и сѣно такое рослое, мягкое, злачное!

— Горпина! закричалъ Иванъ Никифоровичъ, — принеси Ивану Ивановичу водки, да пироговъ со сметаною.

— Хорошее время сегодня.

— Не хвалите, Иванъ Ивановичъ; чтобъ его чортъ взялъ, — некуда дѣваться отъ жара!

— Вотъ-таки нужно помянуть чорта! Эй, Иванъ Никифоровичъ, вы всCOMPНите мое слово, да уже будетъ поздно: достанется вамъ на томъ свѣтѣ за богопротивныя слова.

— Чѣмъ же я обидѣлъ васъ, Иванъ Ивановичъ? Я не тронулъ ни отца, ни матери вашей. Не знаю, чѣмъ я васъ обидѣлъ.

— Полно уже, полно, Иванъ Никифоровичъ!

— Ей Богу, я не обидѣлъ васъ, Иванъ Ивановичъ!

— Странно, что перепела до сихъ поръ нейдутъ подъ дудочку.

— Какъ вы себѣ хотите, думайте, чтоб вамъ угодно, только я васъ не обидѣлъ ничѣмъ.

— Не знаю, отъ чего они нейдутъ, говорилъ Иванъ Ивановичъ, какъ бы не слушая Ивана Никифоровича: — время ли не приспѣло еще... только время, кажется, такое, какое нужно.

— Вы говорите, что жита хорошія?

— Восхитительныя жита, восхитительныя!

За симъ послѣдовало молчаніе.

— Что это вы, Иванъ Никифоровичъ, платье развѣшиваете? наконецъ сказалъ Иванъ Ивановичъ.

— Да, прекрасное, почти новое платье загноила проклятая баба: теперь провѣтриваю; сукно тонкое, превосходное, только вывороти — и можно снова носить.

— Мнѣ тамъ понравилась одна вещица, Иванъ Никифоровичъ.

429

— Какая?

— Скажите пожалуйста, на что вамъ это ружье, чтò выставлено вывѣтривать вмѣстѣ съ платьемъ? Тутъ Иванъ Ивановичъ поднесъ табаку. — Смѣю ли просить объ одолженіи?

— Ничего, одолжайтесь; я понюхаю своего. — При этомъ Иванъ Никифоровичъ пощупалъ вокругъ себя и досталъ рожокъ. — Вотъ глупая баба! такъ она и ружье туда же повѣсила!... Хорошій табакъ Жидъ дѣлаетъ въ Сорочинцахъ. Я не знаю, чтò онъ кладетъ туда, а такое душистое! на канўперъ немного похоже. Вотъ возьмите, разжуйте немножко во рту: не правда ли, похоже на кануперъ? Возьмите, одолжайтесь!

— Скажите пожалуйста, Иванъ Никифоровичъ, я все насчетъ ружья: чтò вы будете съ нимъ дѣлать? вѣдь оно вамъ не нужно.

— Какъ не нужно? а случится стрѣлять?

— Господь съ вами, Иванъ Никифоровичъ? когда же вы будете стрѣлять? развѣ по второмъ пришествіи? Вы, сколько я знаю и другіе запомнятъ, ни одной еще качки не убили, да и ваша культура не такъ уже Господомъ Богомъ устроена, чтобы стрѣлять. Вы имѣете осанку и фигуру важную: какъ же вамъ таскаться по болотамъ, когда ваше платье, которое не во всякой рѣчи привлично назвать по имени, провѣтривается и теперь еще? что же тогда? Нѣтъ, вамъ нужно имѣть покой, отдохновеніе. (Иванъ Ивановичъ, какъ упомянуто выше, необыкновенно живописно говорилъ, когда нужно было убѣждать кого. Какъ онъ говорилъ! Боже, какъ онъ говорилъ!). Да, такъ, вамъ нужны приличные поступки. Послушайте, отдайте его мнѣ!

— Какъ можно! это ружье дорогое; такихъ ружьевъ теперь не сыщете нигдѣ. Я еще, какъ собирался въ милицію, купилъ его у Турчина; а теперь бы то такъ вдругъ и отдать его! Какъ можно! это вещь необходимая.

— На что же она необходимая?

— Какъ на что? А когда нападутъ на домъ разбойники?... Еще бы не необходимая! Слава тебе Господи! теперь я спокоенъ и не боюсь никого; а отчего? — оттого, что я знаю, что у меня стоитъ въ коморѣ ружье.

430

— Хорошее ружье! Да у него, Иванъ Никифоровичъ, замокъ испорченъ.

— Что-жъ, что испорченъ? Можно починить; нужно только смазать коноплянымъ масломъ, чтобъ не ржавѣлъ.

— Изъ вашихъ словъ, Иванъ Никифоровичъ, я никакъ не вижу дружественнаго ко мнѣ расположенія. Вы ничего не хотите сдѣлать для меня въ знакъ пріязни.

— Какъ же это вы говорите, Иванъ Ивановичъ, что я вамъ не оказываю никакой пріязни? Какъ вамъ не совѣстно? Ваши во-лы пасутся на моей стени, и я ни разу не занималъ ихъ. Когда ёдете въ Полтаву, всегда просите у меня повозки, и что-жъ? развѣ я отказалъ когда? Ребятишки ваши перелѣзаютъ чрезъ пле-тень въ мой дворъ и играютъ съ моими собаками — я ничего не говорю: пусть себѣ играютъ, лишь бы ничего не трогали, пусть себѣ играютъ!

— Когда не хотите подарить, такъ, пожалуй, помѣняемся.

— Что-жъ вы дадите мнѣ за него? — При этомъ Иванъ Ники-форовичъ облокотился на руку и поглядѣлъ на Ивана Ивановича.

— Я вамъ дамъ за него бурую свинью, ту самую, чтò я откор-милъ въ сажу. Славная свинья! Увидите, если на слѣдующій годъ она не наведетъ вамъ поросять.

— Я не знаю, какъ вы, Иванъ Ивановичъ, можете это гово-рить. На чтò мнѣ свинья ваша? развѣ чорту поминки дѣлать?

— Опять! Безъ чорта таки нельзя обойтиться! Грѣхъ вамъ, ей Богу грѣхъ, Иванъ Никифоровичъ!

— Какъ же вы, въ самомъ дѣлѣ, Иванъ Ивановичъ, даете за ружье чортъ знаетъ что такое — свинью!

— Отчего же она чортъ знаетъ что такое, Иванъ Никифоро-вичъ?

— Какъ же? вы бы сами посудили хорошенько: это-таки ружье, вещь извѣстная; а то чортъ знаетъ что такое — свинья! Если-бы не вы говорили, я бы могъ это принять въ обидную для се-бя сторону.

— Что-жъ нехорошаго замѣтили вы въ свиньѣ?

— За кого же въ самомъ дѣлѣ вы принимаете меня? чтобъ я свинью...

431

— Садитесь, садитесь! не буду уже... Пусть вамъ остается
ваше ружье, пускай себѣ сгніетъ и перережавѣетъ, стоя въ углу
въ коморѣ; не хочу больше говорить о немъ.

Послѣ этого послѣдовало молчаніе.

— Говорятъ, началъ Иванъ Ивановичъ, — что три короля
объявили войну царю нашему.

— Да, говорилъ мнѣ Петръ Федоровичъ. Что-жъ это за вой-
на? и отчего она?

— Навѣрное не можно сказать, Иванъ Никифоровичъ, за что
она. Я полагаю, что короли хотятъ, чтобы мы всѣ приняли ту-
рецкую вѣру.

— Вишь, дурни, чего захотѣли! произнесъ Иванъ Никифо-
ровичъ, приподнявши голову.

— Вотъ видите, а царь нашъ и объявилъ за то войну. „Нѣтъ,
говоритъ, примите вы сами вѣру Христову!“

— Что-жъ? вѣдь наши побьютъ ихъ, Иванъ Ивановичъ?

— Побьютъ. Такъ не хотите, Иванъ Никифоровичъ, мѣнять
ружѣца?

— Мнѣ странно, Иванъ Ивановичъ, вы, кажется, человѣкъ
извѣстный ученостью, а говорите, какъ недоросль. Что бы я за
дуракъ такой....

— Садитесь, садитесь. Богъ съ нимъ! пусть оно себѣ окolѣетъ;
не буду больше говорить!

Въ это время принесли закуску.

Иванъ Ивановичъ выпилъ рюмку и закусилъ пирогомъ съ
сметаною. — Слушайте, Иванъ Никифоровичъ: я вамъ дамъ,
кромѣ свиньи, еще два мѣшка овса; вѣдь овса вы не сѣяли. Этотъ
годъ, все равно, вамъ нужно будетъ покупать овесь.

— Ей Богу, Иванъ Ивановичъ, съ вами говорить нужно, го-
роху наѣвшись. (Это еще ничего: Иванъ Никифоровичъ и не
такія фразы отпускаетъ). Гдѣ видно, чтобы кто ружье промѣнялъ
на два мѣшка овса? Небойсь, бекеши своей не поставите!

— Но вы позабыли, Иванъ Никифоровичъ, что я и свинью
еще даю вамъ.

— Какъ! два мѣшка овса и свинью за ружье?

— Да что-жъ, развѣ мало?

432

— За ружье?

— Конечно за ружье.

— Два мѣшка за ружье?

— Два мѣшка не пустыхъ, а съ овсомъ; а свинью позабыли?

— Поцѣлуйтесь съ своею свиньею, а коли не хотите, такъ съ чортомъ!

— О, васъ зацѣпи только! Увидите: нашпигуютъ вамъ на томъ свѣтѣ языкъ горячими иголками за такія богомерзкія слова. Послѣ разговора съ вами нужно и лицо, и руки умыть, и самому окуриться.

— Позвольте, Иванъ Ивановичъ: ружье — вещь благородная, самая любопытная забава, притомъ и украшеніе въ комнатѣ пріятное....

— Вы, Иванъ Никифоровичъ, разносились такъ съ своимъ ружьемъ, какъ дурень съ писанною торбою, сказалъ Иванъ Ивановичъ съ досадою, потому что дѣйствительно начиналъ уже сердиться.

— А вы, Иванъ Ивановичъ, настоящій гусакъ.

Если бы Иванъ Никифоровичъ не сказалъ этого слова, то они бы поспорили между собою и разошлись, какъ всегда, пріятелями; но теперь произошло совсемъ другое. Иванъ Ивановичъ весь вспыхнулъ.

— Что вы такое сказали, Иванъ Никифоровичъ? спросилъ онъ, возвысивъ голосъ.

— Я сказалъ, что вы похожи на гусака, Иванъ Ивановичъ!

Какъ же вы смѣли, сударь, позабывъ и приличіе, и уваженіе къ чину и фамиліи человѣка, обезчестить такпмъ поноснымъ именемъ?

— Что-жъ тутъ поноснаго? Да чего вы въ самомъ дѣлѣ такъ размахались руками, Иванъ Ивановичъ?

— Я повторяю, какъ вы осмѣлились, въ противность всѣхъ приличій, назвать меня гусакомъ?

— Начхать я вамъ на голову, Иванъ Ивановичъ! Что вы такъ раскудахтались?

Иванъ Ивановичъ не могъ болѣе владѣть собою: губы его дрожали; ротъ измѣнилъ обыкновенное положеніе ижылѣе п сѣдѣлался похожимъ на О; глазами онъ такъ мигалъ, что сѣдѣлалось

433

страшно. Это было у Ивана Ивановича чрезвычайно рѣдко; нужно было для этого его сильно разсердить. — Такъ я-жъ вамъ объявляю, произнесъ Иванъ Ивановичъ, — что я знать васъ не хочу!

— Большая бѣда! ей Богу не заплачу отъ этого! отвѣчалъ Иванъ Никифоровичъ. Лгалъ, лгалъ, ей Богу, лгалъ! ему очень было досадно это.

— Нога моя не будетъ у васъ въ домѣ!

— Эге, ге! сказалъ Иванъ Никифоровичъ, съ досады не зная самъ, чтò дѣлать, и, противъ обыкновенія, вставъ на ноги. — Эй, баба, хлопче! — При семъ показалась изъ-за дверей та самая тощая баба и небольшого роста мальчикъ, запутанный въ длинный и широкій сюртукъ. — Возьмите Ивана Ивановича за руки, да выведите его за двери!

— Какъ! дворянина? закричалъ съ чувствомъ достоинства и негодованія Иванъ Ивановичъ. — Осмѣльтесь только! подступите! я васъ уничтожу съ глупымъ вашимъ паномъ! воронъ не найдетъ мѣста вашего! (Иванъ Ивановичъ говорилъ необыкновенно сильно, когда душа его бывала потрясена).

Вся группа представляла сильную картину: Иванъ Никифоровичъ, стоявшій посреди комнаты въ полной красотѣ своей, безъ всякого украшенія; баба, разинувшая ротъ и выразившая на лицѣ самую безсмысленную, исполненную страха мину; Иванъ Ивановичъ, съ поднятою вверхъ рукою, какъ изображались римскіе трибуны. Это была необыкновенная минута, спектакль великолѣпный! и между тѣмъ только одинъ былъ зрителемъ: это былъ мальчикъ въ неизмѣримомъ сюртукѣ, который стоялъ довольно покойно и чистилъ пальцемъ свой носъ.

Наконецъ Иванъ Ивановичъ взялъ шапку свою. — Очень хорошо поступаете вы, Иванъ Никифоровичъ! прекрасно! Я это припомню!

— Ступайте, Иванъ Ивановичъ, ступайте! да глядите, не падайтесь мнѣ: а не то — я вамъ, Иванъ Ивановичъ, всю морду побью!

— Вотъ вамъ за это, Иванъ Никифоровичъ! отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, выставивъ ему кукишъ и хлопнувъ за собою дверью, которая съ визгомъ захрипѣла и отворилась снова.

Соч. Гоголя, Т. І.

28

434

Иванъ Никифоровичъ показался въ дверяхъ и что-то хотѣлъ присовокупить, но Иванъ Ивановичъ уже не оглядывался и ле- тѣлъ со двора.

Глава III.

Чтò произошло послѣ тсоры Ивана Ивановича съ Иваномъ Ни-кифоровичемъ.

Итакъ, два почтенные мужа, честь и украшеніе Миргорода, поссорились между собою! и за что? за вздоръ, за гусака! не за-хотѣли видѣть другъ друга, прервали всѣ связи, между тѣмъ какъ прежде были извѣстны за самыхъ неразлучныхъ друзей. Каждый день, бывало, Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ посылаютъ другъ къ другу узнать о здоровьи, и часто перего-вариваются другъ съ другомъ съ своихъ балконовъ, и говорятъ другъ другу такія пріятныя рѣчи, что сердцу любо слушать бы-ло. По воскреснымъ днямъ, бывало, Иванъ Ивановичъ въ шта-метовой бекешѣ, Иванъ Никифоровичъ въ нанковомъ желто-коричневомъ козакинѣ, отправляются почти объ руку другъ съ другомъ въ церковь, и если Иванъ Ивановичъ, который имѣлѣ глаза чрезвычайно зоркіе, первый замѣчалъ лужу, и.ли какую-нибудь нечистоту посреди улицы, чтò бываетъ иногда въ Мирго-родѣ, то всегда говорилъ Ивану Никифоровичу: „Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здѣсь нехорошо.“ Иванъ Никифоро-вичъ, съ своей стороны, показывалъ тоже самые трогательные знаки дружбы, и гдѣ бы ни стоялъ, всегда протянетъ къ Ивану Ивановичу руку съ рожкомъ, примолвивши: „одолжайтесь!“ А какое прекрасное хозяйство у обоихъ!.... И эти два друга.... Когда я услышалъ объ этомъ, то меня какъ громомъ поразило! Я долго не хотѣлъ вѣрить. Боже праведный! Иванъ Ивановичъ поссорился съ Иваномъ Никифоровичемъ! Такіе достойные люди! Что-жъ теперь прочно на этомъ свѣтѣ?

Когда Иванъ Ивановичъ пришелъ къ сѣобѣ домой, то долго былъ въ сильномъ волненіи. Онъ, бывало, прежде всего зайдетъ въ конюшню посмотрѣть, ёстъ ли кобылка сѣно (у Ивана Ива-

435

новича кобылка саврасая, съ лысиной на лбу; хорошая очень лошадка), потомъ покормить индѣкъ и поросять изъ своихъ рукъ и тогда уже идетъ въ покон, гдѣ или дѣлаетъ деревянную посуду (онъ очень искусно, не хуже токаря, умѣетъ выдѣлывать разныя вещи изъ дерева), или читаетъ книжку, печатанную у Любія, Гарія и Попова (названія ея Иванъ Ивановичъ не помнить, потому что дѣвка уже очень давно оторвала верхнюю часть заглавнаго листка, забавляя дитя), или же отдыхаетъ подъ навѣсомъ. Теперь же онъ не взялся ни за одно изъ всегдашнихъ своихъ занятій. Вмѣсто того, встрѣтивши Гапку, началъ брать, зачѣмъ она шатается безъ дѣла, между тѣмъ какъ она тащила крупу въ кухню, кинулъ палкой въ пѣтуха, который пришелъ къ крыльцу за обыкновенной подачей, и когда подобѣжалъ къ нему запачканный мальчишка въ изюданной рубашонкѣ и закричалъ: „Тятя, тятя! дай пряника!“ то онъ ему такъ страшно притрозилъ и затопалъ ногами, что испутанный мальчишка забѣжалъ Богъ знаетъ куда.

Наконецъ, однако, онъ одумался и началъ заниматься всегдашними дѣлами. Поздно сталъ онъ обѣдать и уже ввечеру почти легъ отдыхать подъ навѣсомъ. Хорошій борщъ съ голубями, который сварила Гапка, выгналъ совершенно утреннее происшествіе. Иванъ Ивановичъ опять началъ съ удовольствіемъ разсматривать свое хозяйство, наконецъ остановилъ глаза на собыднемъ дворѣ и сказалъ самъ себѣ: „сегодня я не былъ у Ивана Никифоровича; пойду къ нему.“ Сказавши это, Иванъ Ивановичъ взялъ палку и шапку и отправился на улицу; но едва только вышелъ за ворота, какъ вспомнилъ ссору, плюнулъ и возвратился назадъ. Почти такое же движеніе случилось на дворѣ Ивана Никифоровича. Иванъ Ивановичъ видѣлъ, какъ баба уже поставила ногу на плетень съ намѣреніемъ перелѣзть на его дворъ, какъ вдругъ поспышался голосъ Ивана Никифоровича: „назадъ, назадъ! не нужно!“ Однако! Ивану Ивановичу сдѣлалось очень скучно. Весьма могло быть, что сіи достойные люди на другой же бы день помирились, если бы особенное происшествіе въ домѣ Ивана Ивановича не уничтожило всякую надежду и не подPI.O.O. масла въ готовый погаснуть огонь вражды.

28*

436

Къ Ивану Никифоровичу ввечеру въ тотъ же день пріѣхала Агафія Өедосѣевна. Агафія Өедосѣевна не была ни родственницей, ни своячиницей, ни даже кумой Ивану Никифоровичу. Казалось бы, ей совершенно не за чѣмъ было къ нему ъздить, и онъ самъ былъ не слишкомъ ей радъ, однакоъ она ъздила и проживала у него по цѣлымъ недѣлямъ, а иногда и болѣе. Тогда она отбирала ключи и весь домъ брала на свои руки. Это было очень непріятно Ивану Никифоровичу, однако онъ, къ удивленію, слушалъ ее, какъ ребенокъ, и хотя иногда и пытался спорить, однако Агафія Өедосѣевна всегда брала верхъ.

Я, признаюсь, не понимаю, для чего это такъ устроено, что женщины хватаютъ насъ за носъ такъ же ловко, какъ будто за ручку чайника; или руки ихъ такъ созданы, или носы наши ни на что болѣе не годятся. И несмотря на то, что носъ Ивана Никифоровича былъ нѣсколько похожъ на сливу, она все-таки схватила его за этотъ носъ и водила за собою, какъ собачку. Онъ даже невольно измѣнялъ при ней обыкновенный свой образъ жизни: не такъ долго лежалъ на солнцѣ, если же и лежалъ, то не въ натурѣ, а всегда надѣвалъ рубашку и шаровары, хотя Агафія Өедосѣевна совершенно этого не требовала: она была не-охотница до перемоній, и когда Иванъ Никифоровичъ страдалъ лихорадкою, она сама, своими руками, вытирала его съ ногъ до головы скипидаромъ и уксусомъ. Агафія Өедосѣевна носила на головѣ чепецъ, три бородавки на носу и кофейный. Капотъ съ желтенькими цвѣтами. Весь станъ ея похожъ былъ на кадушку. И оттого отыскать ея талію было такъ же трудно, какъ увидѣть безъ зеркала свой носъ. Ножки ея были коротенькія, сформированныя на образецъ двухъ подушекъ. Она сплетничала и ѣла вареные бураки по утрамъ, и绝лично хорошо ругалась; и, при всѣхъ этихъ разнообразныхъ занятіяхъ, лицо ея ни на минуту не измѣняло своего выраженія, чтіо обыкновенно могутъ показывать однѣ только женщины.

Когда только она пріѣхала, все пошло на выворотъ: „Ты, Иванъ Никифоровичъ, не мирись съ нимъ и не проси прощенія! онъ тебя погубить хочетъ; это таковскій человѣкъ! Ты его еще не знаешь.“ Шушукала, шушукала проклятая баба и сдѣлала

437

то, что Иванъ Никифоровичъ и слышать не хотѣлъ объ Иванѣ
Ивановичѣ.

Все приняло другой видъ. Если сосѣдняя собака забѣгала
когда на дворъ, то ее колотили чѣмъ ни попало; ребятишки,
перелѣзавшіе черезъ заборъ, возвращались съ воплемъ, съ под-
нятыми вверхъ рубашонками и съ знаками розогъ назади; даже
самая баба, когда Иванъ Ивановичъ хотѣлъ было ее спросить
о чемъ-то, сдѣлала такую непристойность, что Иванъ Ивано-
вичъ, какъ человѣкъ чрезвычайно деликатный, плюнулъ и про-
молвиłѣ только: „Экая скверная баба! хуже своего пана!“

Наконецъ, къ довершенію всѣхъ оскорбленій, ненавистный
сосѣдъ выстроилъ прямо противъ него, гдѣ обыкновенно былъ
церелазъ чрезъ плетень, гусиный хлѣвъ, какъ будто съ особен-
нымъ намѣреніемъ усугубить оскорбленіе. Этотъ отвратитель-
ный для Ивана Ивановича хлѣвъ выстроенъ былъ съ дьяволь-
скою скоростью — въ одинъ день.

Это возбудило въ Иванѣ Ивановичѣ злость и желаніе ото-
мстить. Онъ не показалъ, однакожъ, никакого вида огорченія,
несмотря на то, что хлѣвъ даже захватилъ часть его земли; но
сердце у него такъ билось, что ему было чрезвычайно трудно
сохранять это наружное спокойствіе.

Такъ провелъ онъ день. Настала ночь.... О, еслибъ я былъ
живописецъ, я бы чудно изобразилъ всю прелесть ночи! Я бы
изобразилъ, какъ спить весь Миргородъ; какъ неподвижно гля-
дятъ на него безчисленныя звѣзды; какъ видимая тишина огла-
шается близкимъ и далекимъ лаемъ собакъ; какъ мимо ихъ не-
сется влюбленный пономарь и перелѣзаетъ чрезъ плетень съ
рыцарскимъ безстрашіемъ; какъ бѣлыя стѣны домовъ, охвачен-
ныя луннымъ свѣтомъ, становятся болѣе, осѣняющія ихъ деревья
темнѣе, тѣнь отъ деревьевъ ложится чернѣе, цвѣты и умолкнув-
шая трава душистѣе, и сверчки, неугомонные рыцари ночи,
дружно изо всѣхъ угловъ заводятъ свои трескучія пѣсни. Я бы
изобразилъ, какъ въ одномъ изъ этихъ низенькихъ, глиняныхъ
домиковъ, разметавшейся на одинокой постелѣ чернобровой го-
рожанкѣ, съ дрожащими молодыми грудями, снится гусарскій
усъ и шпоры, а свѣтъ луны смѣется на ея щекахъ. Я бы изо-

438

образилъ. какъ по обѣлой дорогѣ мелькаетъ черная тѣнь летучей мыши, которая садится на обѣлыя трубы домовъ... Но врядъ ли бы я могъ изобразить Ивана Ивановича, вышедшаго въ эту ночь съ пилою въ рубѣ: столько на лицѣ у него было написано разныхъ чувствъ! Тихо, тихо подкрался онъ и подлѣзъ подъ гусиный хлѣвъ. Собаки Ивана Никифоровича еще ничего не знали о ссорѣ мелкду ними, и потому позволили ему. какъ старому цріятелю, подойти къ хлѣву, который весь держался на четырехъ дубовыхъ столбахъ; подлѣзши къ ближнему столбу, приставилъ онъ къ нему пилу и началъ пилить. Шумъ, производимый пилою, заставлялъ его поминутно оглядываться; но мысль объ обидѣ возвращала бодрость. Первый столбъ былъ подпиленъ; Иванъ Ивановичъ принялся за другой. Глаза его горѣли и ничего не видѣли отъ страха. Вдругъ Иванъ Ивановичъ вскрикнулъ и обомилѣль: ему показался мертвецъ; но скоро онъ пришелъ въ себя, увидѣвши, что это былъ гусь, просунувший къ нему свою шею. Иванъ Ивановичъ плюнулъ отъ негодованія и началъ продолжать работу. И второй столбъ подпиленъ; зданіе пошатнулось. Сердце у Ивана Ивановича начало такъ страшно биться, когда онъ принялся за третій, что онъ нѣсколько разъ прекращалъ работу. Уже болѣе половины столба было подпилено, какъ вдругъ широкое зданіе сильно покачнулось... Иванъ Ивановичъ едва успѣлъ отскочить, какъ оно рухнуло съ трескомъ. Схвативши пилу, въ страшномъ испугѣ прибѣжалъ онъ домой и бросился на кровать, не имѣя даже духу поглядѣть въ окно на слѣдствія своего страшнаго дѣла. Ему казалось, что весь дворъ Ивана Никифоровича собрался: старая баба. Иванъ Никифоровичъ, мальчикъ въ безконечномъ сюртукѣ, всѣ съ дрекольями, предводительствувемые Агафьей Федосѣевной, шли разорять и ломать его домъ.

Весь слѣдующій день провелъ Иванъ Ивановичъ какъ въ лихорадкѣ. Ему все чудилось, что ненавистный сокѣдъ, въ отмщеніе за это, по крайней мѣрѣ подожжетъ домъ его; и потому онъ далъ повелѣніе Гапкѣ поминутно осматривать вездѣ, не подложено ли гдѣ-нибудь сухой соломы. Наконецъ чтобы предупредить Ивана Никифоровича, онъ рѣшился забѣжать зай-

439

цемъ впередъ и подать на него прошеніе въ миргородскій повѣтовый судъ. Въ чемъ оно состояло, объ этомъ можно узнать изъ слѣдующей главы.

## Глава IV.

### О томъ, что произошло въ присутствіи Миргородскаго повѣтоваго суда.

Чудный городъ Миргородъ! какихъ въ немъ нѣтъ строеній, и подъ соломенною, и подъ очеретяною, даже подъ деревянною крышкою. Направо улица, налѣво улица; вездѣ прекрасный плетень; по немъ вьется хмель, на немъ висятъ горшки, изъ-за него подсолнечникъ выказываетъ свою солнцеобразную голову, краснѣетъ макъ, мелькаютъ толстыя тыквы... роскошь! Плетень всегда убранъ предметами, которые дѣлаютъ его еще болѣе живописнымъ: иш напяленною плахтою, или сорочкою, или шароварами. Въ Миргородѣ нѣтъ ни воровства, ни мошенничества, и потому каждый вѣшаетъ на плетень, что ему вздумается. Если будете подходить къ площади, то, вѣрно, на время остановитесь положаться видомъ: на ней находится лужа. удивительная лужа! единственная, какую только вамъ удавалось когда-нибудь видѣть. Она занимаетъ почти всю площадь. Прекрасная лужа! Дома и домики, которые издали можно принять за копны сѣна, обступивши вокругъ, дивятся красотѣ ея.

Но я тѣхъ мыслей, что нѣтъ лучше дома, какъ повѣтовый судъ. Дубовый ли онъ, или березовый, мнѣ нѣтъ дѣла, но въ немъ, милостивые государди, восемь окошечъ! восемь окошекъ въ рядъ, прямо на площадь и на то водное пространство, о котором я уже говорилъ и которое городничій называетъ озеромъ! Одинъ только онъ окрашенъ цвѣтомъ гранита; всё прочіе дома въ Миргородѣ просто выбѣлены. Крыша на немъ вся деревянная, и была бы даже выкрашена красною краскою, если бы приготовленное для того масло канцелярскіе, приправивши лукомъ, не сѣли, что было, какъ нарочно, во время поста, и крыша осталась не крашенною. На площадь выступаетъ крыльцо, на кото-

440

ромъ часто бѣгаютъ куры, оттого что на крыльцѣ всегда почти разсыпаны крупы; или что-нибудь съѣстное, что, впрочемъ, дѣ- лается не нарочно, но единственно отъ неосторожности просите- лей. Домъ раздѣленъ на двѣ половины: въ одной присутствіе, въ другой арестантская. Въ той половинѣ гдѣ присутствіе, находятся двѣ комнаты чистыя, выбѣленныя: одна передняя, для просителей, въ другой столѣ украшенный чернильными пятнами; на столѣ зерцало; четыре дубовые стула, съ высокими спинками; возлѣ стѣнѣ сундуки, кованные желѣзомъ, въ которыхъ сохра- нялись кипы повѣтовой ябеды. На одномъ изъ этихъ сундуковъ стоялъ тогда сапогъ, вычищенный ваксою.

Присутствіе началось еще съ утра. Судья, довольно полный человѣкъ, хотя нѣсколько тонѣе Ивана Никифоровича, съ доб- рою миною, въ ъзамасленномъ халатѣ, съ трубкою и чашкою чая, разговаривалъ съ подсудкомъ. У судьи губы находились подъ самымъ носомъ, и отъ того носъ его могъ нюхать верхнюю губу, сколько душѣ угодно было. Эта губа служила ему вмѣсто таба- керки, потому что табакъ, адресуемый въ носъ, почти всегда сѣялся на нее. Итакъ, судья разговаривалъ съ подсудкомъ. Бо- сая дѣвка держала въ сторонѣ подносъ съ чашками. Въ концѣ стола секретарь читалъ рѣшеніе дѣла, но такимъ однообразнымъ и заунывнымъ тономъ, что самъ подсудимый заснулъ бы, слушая. Судья, безъ сомнѣнія, это бы сдѣлалъ прежде всѣхъ, если бы не вошелъ между тѣмъ въ занимательный разговоръ.

— Я нарочно старался узнать, говорилъ судья, прихлебывая чай уже изъ простывшей чашки, — какимъ образомъ это дѣлается, что они поютъ хорошо. У меня былъ славный дроздъ, года два тому назадъ. Что-жъ? вдругъ испортился совсемѣмъ, началъ пѣть Богъ знаетъ что; чѣмъ далѣе, хуже, хуже, хуже: сталъ картавить, хри- пѣть, — хоть выбрось! А вѣдь самый вздоръ! это вотъ отъ чего дѣлается: подъ горлышкомъ дѣлается бобонъ, меньше горошинки. Этотъ бобончикъ нужно только проколоть иголкою. Меня научилъ этому Захаръ Прокофьевичъ, и именно, если хотите, я вамъ раз- скажу, какимъ это было образомъ. Пріѣзжаю я къ нему....

— Прикажете, Демьянъ Демьяновичъ, читать другое? пре- рвалъ секретарь, уже нѣсколько минутъ окончившій чтеніе.

441

— А вы уже прочитали? Представьте, какъ скоро! Я и не услышалъ ничего! Да гдѣ-жъ оно? дайте его сюда, я подпишу. Что тамъ еще у васъ?

— Дѣло козака Бокитька о краденой коровѣ.

— Хорошо, читайте! Да, такъ, пріѣзжаю я къ нему... Я могу даже разсказать вамъ подробно, какъ онъ угостилъ меня. Къ вод-кѣ былъ поданъ балыкъ, единственный! Да, не нашего балыка, которымъ (при этомъ судья сдѣлалъ языкомъ и улыбнулся, при чемъ носъ его понюхалъ свою всегдашнюю табакерку), которымъ угощаетъ наша бакалейная миргородская лавка. Селедки я не йлъ, потому что, какъ вы сами знаете, у меня отъ нея дѣлается изжога подъ ложечкою; но икры отвѣдалъ,— прекрасная икра! нечего сказать, отличная! потомъ выпилъ я водки персиковой, настоящной на золототысячникѣ. Была и шафранная; но шаф-ранной, какъ вы сами знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хорошо: напередъ, какъ говорятъ, раззадорить аппетитъ, а потомъ уже завершить... А! слыхомъ-слыхать, видомъ-видать... вскричалъ вдругъ судья, увидѣвъ входящаго Ивана Ивановича.

— Богъ въ помощь! желаю здравствовать! произнесъ Иванъ Ивановичъ, поклонившись на всѣ стороны съ свойственною ему одному пріятностію. Боже мой, какъ онъ умѣлъ обворожить всѣхъ своимъ обращеніемъ! Тонкости такой я нигдѣ не видывалъ. Онъ зналъ очень хорошо самъ свое достоинство и потому на всеобщее почтеніе смотрѣлъ, какъ на должное. Судья самъ подалъ стулъ Ивану Ивановичу, носъ его потянулъ съ верхней губы весь та-бакъ, чтō всегда было у него знакомъ большаго удовольствія.

— Чѣмъ прикажете подчивать васъ, Иванъ Ивановичъ? спросилъ онъ; — не прикажете ли чашку чая?

— Нѣтъ, весьма благодарю, отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, поклонился и сѣлъ.

— Сдѣлайте милость, одну чашечку! повторилъ судья.

— Нѣтъ, благодарю; весьма доволенъ гостепріимствомъ! от-вѣчалъ Ивановичъ, поклонился и сѣлъ.

— Одну чашку! повторилъ судья.

— Нѣтъ, не безпокойтесь, Демьянъ Демьяновичъ! При этомъ Иванъ Ивановичъ поклонился и сѣлъ.

442

— Чашечку!

— Ужъ такъ и быть, развѣ чашечку! произнесъ Иванъ Ивановичъ и протянулъ руку къ подносу.

Господи Боже! какая бездна тонкости бываетъ у человѣка!
Нельзя разсказать, какое пріятное впечатлѣніе производятъ такие поступки!

— Не прикажете ли еще чашечку?

— Покорно благодарствую, отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, ставя на подносъ опрокинутую чашку, и кланяясь.

— Сдѣлайте одолженіе, Иванъ Ивановичъ!

— Не могу; весьма благодаренъ. — При этомъ Иванъ Ивановичъ поклонился и сѣлъ.

— Иванъ Ивановичъ! сдѣлайте дружбу, одну чашечку!

— Нѣтъ, весьма обязанъ за угощеніе. — Сказавши это, Иванъ Ивановичъ поклонился и сѣлъ.

— Только чашечку! одну чашечку!

Иванъ Ивановичъ протянулъ руку къ подносу и взялъ чашку.

Фу, ты пропасть! какъ можетъ, какъ найдется человѣкъ поддержать свое достоинство!

— Я, Демьянъ Демьяновичъ, говорилъ Иванъ Ивановичъ, допивая послѣдній глотокъ, — я къ вамъ имѣю необходимое дѣло; я подаю позвовъ. — При этомъ Иванъ Ивановичъ поставилъ чашку и вынулъ изъ кармана исписанный гербовый листъ бумаги. — Позвовъ на врага моего, на заклятаго врага.

— На кого же это?

— На Ивана Никифоровича Довгочхуна.

При этихъ словахъ судья чуть не упалъ со ступла. — Что вы говорите! произнесъ онъ, всплеснувъ руками: — Иванъ Ивановичъ! вы ли это?

— Видите сами, что я.

— Господь съ вами и всѣ святые! Какъ! вы! Иванъ Ивановичъ стали непріятелемъ Иванъ Никифоровичу! Ваши ли это уста говорятъ! повторите еще! Да не спрятался ли у васъ кто-нибудь сзади и говоритъ вмѣсто васъ?...

— Что жъ тутъ невѣрятнаго? Я не могу смотрѣть на него: онъ нанесъ мнѣ смертельную обиду, оскорбилѣ честь мою.

443

— Пресвятал Троица! какъ же мнѣ теперь увѣрить матушку!
А она, старушка, каждый день, какъ только мы поссоримся съ
сестрою, говоритъ: — Вы, дѣтки, живете между собою, какъ со-
баки. Хоть бы взяли примѣръ съ Ивана Ивановича и Ивана Ни-
кифоровича: вотъ ужъ друзья, такъ друзья! то-то пріятели! то-то
достойные люди! — Вотъ тебя и пріятели! Разскажите, за чтò же
это? какъ?

— Это дѣло деликатное, Демьянъ Демьяновичъ; на словахъ
его нельзя разсказать: прикажите лучше прочитать просьбу.
Вотъ возьмите съ этой стороны, здѣсь приличнѣе.

— Прочитайте, Тарасъ Тихоновичъ, сказалъ судья, оборо-
тившись къ секретарю.

Тарасъ Тихоновичъ взялъ просьбу и, высморкавшись такимъ
образомъ, какъ сморкаются всѣ секретари по повѣтовымъ судамъ,
съ помощью двухъ пальцевъ, началъ читать:

„Отъ дворянина миргородскаго повѣта и помѣщика, Ивана,
Иванова сына, Перерèпенка, прошеніе; а о чемъ, тому слѣдуютъ
пункты:

„1) Извѣстный всему свѣту своими богопротивными, въ омер-
зеніе приводящими и всякую мѣру превышающими законопреступ-
ными поступками, дворянинъ Иванъ, Никифоровъ сынъ, Довгоч-
хунъ, сего 1810 года, июля 7 дня, учинилъ мнѣ смертельную
обиду, какъ персонально до чести относящуюся, такъ равномѣрно
въ уничтоженіе и конфузію чина моего и фамилия. Оный дворя-
нинъ и самъ, притомъ, гнуснаго вида, характеръ имѣтъ бран-
чивый и преисполнень разнаго рода богохуленіями и бранными
словами...“

Тутъ чтецъ немного остановился, чтобы снова высморкаться,
а судья съ благоговѣніемъ сложилъ руки и только говорилъ про
себя: „Чтò за бойкое перò! Господи Боже! какъ пишетъ этотъ
человѣкъ!“

Иванъ Ивановичъ просилъ читать далѣе, и Тарасъ Тихоно-
евичъ продолжалъ:

„Оный дворянинъ, Иванъ, Никифоровъ сынъ, Довгочхунъ,
когда я пришелъ къ нему съ дружескими предложеніями, назвалъ
меня публично обиднымъ и поноснымъ для чести моей именемъ,

444

а именно гусакъ, тогда какъ извѣстно всему миргородскому повѣту, что симъ гнуснымъ животнымъ я никогда отнюдь не имеловался и впредь именоваться не намѣренъ. Доказательствомъ же дворянскаго моего происхожденія есть то, что въ метрической книге, находящейся въ церкви Трехъ Святителей, записанъ какъ день моего рожденія, такъ равномѣрно и полученное мною крещеніе. Гусакъ же, какъ извѣстно всемъ, кто сколько-нибудь свѣдущъ въ наукахъ, не можетъ быть записанъ въ метрической книге, ибо гусакъ есть не человѣкъ, а птица, что уже всякому, даже не бывавшему въ семинаріи, достовѣрно извѣстно. Но оный злочаественный дворянинъ, будучи обо всемъ этомъ свѣдущѣ, не для чего иного, какъ чтобы нанесть смертельную для моего чина и званія обиду, обругалъ меня онымъ гнуснымъ словомъ.

2) Сей же самый неблагопристойный и неприличный дворянинъ посягнулъ, притомъ, на мою родовую, полученную мною послѣ родителя моего, состоявшаго въ духовномъ званіи,- ной памяти Ивана, Онисіева сына, Перерѣпенка, собственность, тѣмъ, что, въ противность всякимъ законамъ, перенесъ совершен- но насупротивъ моего крыльца гусиный хлѣвъ, что дѣлалось не съ инымъ какимъ намѣреніемъ, какъ чтобы усугубить нанесенную мнѣ обиду, ибо оный хлѣвъ стоялъ до сего въ изрядномъ мѣстѣ и довольно еще былъ крѣпокъ. Но омерзительное намѣреніе вы- шеупомянутаго дворянина состояло единственно въ томъ, чтобы учинить меня свидѣテлемъ непристойныхъ пассажей: ибо извѣстно, что всякій человѣкъ не пойдетъ въ хлѣвъ, тѣмъ паче въ гу- синый, для приличнаго дѣла. При такомъ противозаконномъ дѣйствіи, двѣ переднія сожи захватили собственную мою землю, доставшуюся мнѣ еще при жизни отъ родителя моего,goran- ной памяти Ивана, Онисіева сына, Перерѣпенка, начинавшуюся отъ амбара и прямою линіей до самого того мѣста, гдѣ бабы моютъ горшки.

3) Вышеизображеный дворянинъ, котораго уже самое имя и фамилія внушаютъ всякое омерзеніе, питаетъ въ душѣ злостное намѣреніе поджечь меня въ собственномъ домѣ. Несомнѣнные че- му признаки изъ низкѣлѣдующаго явствуютъ: во 1-хъ, оный злочаественный дворянинъ началъ выходить часто изъ своихъ

445

покоевъ, чего прежде никогда, по причинѣ своей лѣности и гнус-
ной тучности тѣла, не предпринималъ; во 2-хъ, въ людской его,
примыкающей о самый заборъ, ограждающій мою собственную,
полученную мною отъ покойнаго родителя моего, блаженной па-
мяти Ивана, Онисіева сына, Перерѣпенка, землю, ежедневно и
въ необычной продолжительности горить свѣтъ, чтò уже явное
есть къ тому доказательство; ибо до сего, по скаредной его ску-
пости, всегда. не только сальная свѣча, но даже каганецъ былъ
потушаемъ.

„И потому прошу онаго дворянина, Ивана, Никифорова сы-
на, Довгочхуна, яко повиннаго въ закигательствѣ, въ оскорб-
леніи моего чина, имени и фамиліи и въ хищническомъ присвоен-
ніи собственности, а паче всего въ подломъ и предосудительномъ
присовокупленіи къ фамиліи моей названія гусака, ко взысканію
штрафа, удовлетворенія проторей и убытковъ, присудить, и са-
мого, яко нарушителя, въ кандалы забить, и, заковавши, въ го-
родскую тюрьму препроводить, и по сему моему прошенію рѣше-
ніе немедленно и неукоснительно учинить.

„Писалъ и сочинялъ дворянинъ, миргородскій помѣщикъ,
Иванъ, Ивановъ сынъ, Перерѣпенко.“

По прочтеніи просьбы, судья приблизился къ Ивану Ивано-
вичу, взялъ его за пуговицу и началъ говорить ему такимъ об-
разомъ: — Что это вы дѣлаете, Иванъ Ивановичъ? Бога бой-
тесь! бросьте просьбу, пусть она пропадетъ! сатана приснись ей!
Возьмитесь лучше съ Иваномъ Никифоровичемъ за руки, да по-
цѣлуйтесь; да купите сантуринскаго, или никопольскаго, или
хотъ, просто, сдѣлайте пуншику, да позвовите меня; разопьемъ
вмѣстѣ и позабудемъ все!

— Нѣтъ, Демьянъ Демьяновичъ! не такое дѣло, сказалъ
Иванъ Ивановичъ съ важностію, которая такъ всегда шла къ
нему, — не такое дѣло, чтобы можно было рѣшить полюбовною
сдѣлкою! Прощайте! Прощайте и вы, господа! продолжалъ онъ
съ тою же важностію, оборотившись ко всемъ. — Надѣюсь, что
моя просьба возымѣетъ надлежащее дѣйствіе. — И ушелъ, оста-
вивъ въ изумленіи все присутствіе.

Судья сидѣлъ, не говоря ни слова; секретарь нюхалъ табакъ:

446

канцелярскіе опрокинули разбитый черепокъ бутылки, употребляемый вмѣсто чернильницы, и самъ судья, въ разсѣянности, разводилъ пальцемъ по столу чернильную лужу.

— Что вы скажете на это, Дорофей Трофимовичъ? сказалъ судья, послѣ нѣкотораго молчанія, обратившись къ подсудку.

— Ничего не скажу, отвѣчалъ подсудокъ.

— Экія дѣла дѣлаются! продолжалъ судья. Не успѣлъ онъ этого сказать, какъ дверь затрещала и передняя половина Ивана Никифоровича высадилась въ присутствіе; а остальная оставалась въ передней. Появленіе Ивана Никифоровича, и еще въ судъ, такъ показалось необыкновеннымъ, что судья вскрикнулъ, секретарь прервалъ свое чтеніе, одинъ канцеляристъ, въ фризовомъ подобіи полуфрака, взялъ въ губы перо, другой проглотилъ муху; даже отправлявшій должность фельдъегеря и сторожа инвалидъ, который до того стоялъ у дверей, почесывая въ своей грязной рубашкѣ, съ нашивкою на плечѣ, даже этотъ инвалидъ разинулъ ротъ и наступилъ кому-то на ногу.

— Какими судьбами? чтò и какъ? Какъ здоровье ваше, Иванъ Никифоровичъ?

Но Иванъ Никифоровичъ былъ ни живъ, ни мертвъ, потому что завязнулъ въ дверяхъ и не могъ сдѣлать ни шагу впередъ или назадъ. Напрасно судья кричалъ въ переднюю, чтобы кто-нибудь изъ находившихся тамъ выперъ сзади Ивана Никифоровича въ присутственную залу. Въ передней находилась одна только старуха-просительница, которая, несмотря на всѣ усилия своихъ костлявыхъ рукъ, ничего не могла сдѣлать. Тогда одинъ изъ канцелярскихъ, съ толстыми губами, съ широкими плечами, съ толстымъ носомъ, глазами, глядѣвшими искоса и пьяно, съ разодранными локтями, приблизился къ передней половинѣ Ивана Никифоровича, сложилъ ему обѣ руки на крестъ, какъ ребенку, и мигнулъ старому инвалиду, который уперся своимъ колѣномъ въ брюхо Ивана Никифоровича, и несмотря на жалобные стоны, онъ былъ вытиснутъ въ переднюю. Тогда отодвинули задвижки и отворили вторую половину дверей, при чемъ канцелярскій и его помощникъ, инвалидъ, отъ дружескихъ усилий, дыханіемъ устъ своихъ распространili такой сильный запахъ, что

447

комната присутствія превратилась-было на время въ питейный домъ.

— Не зашибли ли васъ, Иванъ Никифоровичъ? Я скажу мать-шкѣ, она пришлетъ вамъ настойки, которою только потрите поясницу и спину, и все пройдетъ.

Но Иванъ Никифоровичъ повалился на ступъ и, кромѣ продолжительныхъ оховъ, ничего не могъ сказать. Наконецъ сла-ымъ, едва слышнымъ отъ усталости голосомъ произнесъ онъ:

— Не угодно ли? и, вынувшись изъ кармана рожокъ, прибавилъ: возьмите, одолжайтесь!

— Весьма радъ, что васъ вижу, отвѣчалъ судья, — но все не могу представить себѣ, что заставило васъ предпринять трудъ и одолжить насъ такою пріятною нечаянностью.

— Съ просьбою... могъ только произнесъ Иванъ Никифоровичъ.

— Съ просьбою? какою?

— Съ позовомъ... (тутъ одышка произвела долгую наузу) охъ... съ позовомъ на мошенника... Ивана Иванова Перерепенка.

— Господи! и вы туда же! такие рѣдкие друзья! позовъ на такого добродѣтельнаго человѣка!...

— Онъ — самъ сатана! произнесъ отрывисто Иванъ Ники-форовичъ.

Судья перекрестился.

— Возьмите просьбу, прочитайте.

— Нечего дѣлать, прочитайте, Тарасъ Тихоновичъ, сказалъ судья, обращаясь къ секретарю, съ видомъ неудовольствія, при чемъ носъ его невольно понюхалъ верхнюю губу, что обыкновенно онъ дѣлалъ прежде только отъ большаго удовольствія. Такое само-управство носа причинило судьѣ еще болѣе досады: онъ вы-нулъ платокъ и смелъ съ верхней губы весь табакъ, чтобы на-казать дерзость его.

Секретарь, сдѣлавши обыкновенный свой приступъ, который онъ всегда употреблялъ передъ началомъ чтенія, т. е. безъ по-мощи носового платка, началъ обыкновеннымъ своимъ голосомъ такимъ образомъ:

„Просить дворянинъ миргородскаго повѣта, Иванъ, Ни-

448

кифоровъ сынъ, Довгочхунъ, а о чемъ, тому слѣдуютъ пун-
кты:

„1) По ненавистной злобѣ своей и ялвному недоброжелатель-
ству, называющій себя дворяниномъ Иванъ, Ивановъ сынъ, Пе-
рерѣпенко, всякія пакости, убытки и иные ехиденскіе и въ ужасъ
приводящіе поступки мнѣ чинить, и вчерашняго дня по-полудни,
какъ разбойникъ и тать, съ топорами, пилами, долотами и иными
слесарными орудіями, забрался ночью въ мой дворъ и въ нахо-
дящійся въ ономъ мой же собственный хлѣвъ, собственноручно
и поноснымъ образомъ его изрубилъ, на что съ моей стороны я
не подавалъ никаковой причины къ столь противузаконному и
разбойническому поступку.

„2) Оный же дворянинъ Перерѣпенко имѣетъ посятательство
на самую жизнь мою, и до 7-го числа прошлаго мѣсяца, содержа
въ тайнѣ сіе намѣреніе, пришелъ ко мнѣ и началъ дружескимъ
и хитрымъ образомъ выпрашивать у меня ружье, находившееся въ
моей комнатѣ, и предлагалъ мнѣ за него, съ свойственною ему ску-
постью, многія негодныя вещи, какъ-то: свинью бурую и двѣ мѣрки
овса. Но, предугадывая тогда же преступное его намѣреніе, я вся-
чески старался отъ онаго уклонить его; но оный мошенникъ п
подлецъ, Иванъ, Ивановъ сынъ, Перерѣпенко, выбралілъ меня
мужицкимъ образомъ, и питаетъ ко мнѣ съ того времени вражду
непримиримую. Притомъ же оный, часто поминаемый, неистовый
дворянинъ и разбойникъ, Иванъ, Ивановъ сынъ. Перерѣпенко.
и происхожденія весьма поноснаго. Его сестра была извѣстная
всему свѣту потаскуха и ушла за егерскою ротовою, стоявшею, на-
задъ тому пять лѣтъ, въ Миргородѣ, а мужа своего записала
въ крестьяне. Отецъ и мать его тоже были пребеззаконные люди.
и оба были невообразимые пьяницы. Упоминаемый же дворянинъ
и разбойникъ Перерѣпенко, своими скотоподобными и порицанія
достойными поступками, превзошелъ всю свою родню и, подъ ви-
домъ благочестія, дѣлаетъ самыя соблазнительныя дѣла: постовѣ
не содержитъ, ибо наканунѣ Филипповки сей богоотступникъ ку-
пилъ барана и на другой день велѣлъ зарѣзать своей беззакон-
ной дѣвки, Гапкѣ, оговариваясь, аки бы ему нужно было подъ
тотъ часъ сало на каганцы и свѣчи.

449

„Посему прошу онаго дворянина, яко разбойника, святотатца, мошенника, уличеннаго уже въ воровствѣ и грабительствѣ, въ кандалы заковать и въ тюрьму или государственный острогъ препроводить, и тамъ уже, по усмотрѣнію, лиша чиновъ и дво- рянства, добре барбарами шмаровать и въ Сибирь на каторгу по надобности заточить, проторы, убытки велѣть ему заплатить и по сему моему прошенію рѣшеніе учинить.

„Къ сему прошенію руку приложилъ дворянинъ миргородскаго повѣта, Иванъ, Никифоровъ сынъ, Довгочхунъ.“

Какъ только секретарь кончилъ чтеніе, Иванъ Никифоровичъ взялся за шапку и поклонился, съ намъреніемъ уйти.

— Куда же вы, Иванъ Никифоровичъ? говорилъ ему вслѣдъ судья. — Посидите немножко! выпейте чаю! Орішко! что ты стоишь, глупая дѣвка, и перемитиваешься съ канцелярскими? ступай, принеси чаю!

Но Иванъ Никифоровичъ, съ испугу, что такъ далеко защель отъ дому и выдержалъ такой опасный карантинъ, успѣлъ уже пролѣзть въ дверь, проговоривъ: — Не безпокойтесь, я съ удовольствіемъ... и затворилъ ее за собою, оставивъ въ изумленіи все присутствіе.

Дѣлать было нечего. Обѣ просьбы были приняты, и дѣло го- товилось принять довольно важный интересъ, какъ одно неред- видѣнное обстоятельство сообщило ему еще большую заниматель- ность. Когда судья вышелъ изъ присутствія, въ сопровожденіи подсудка и секретаря, а канцелярскіе укладывали въ мѣшокъ на- несенныхъ просителями куръ, яицъ, краюхъ хлѣба, пироговъ, книшей и прочаго дрязга, въ это время бурая свинья вбѣжала въ комнату и схватила, къ удивленію присутствовавшихъ, не пи- рогъ, или хлѣбную корку, но прошеніе Ивана Никифоровича, которое лежало на концѣ стола, перевѣсившись листами внизъ. Схвативши бумагу, бурая хавронья убѣжала такъ скоро, что ни одинъ изъ приказныхъ чиновниковъ не могъ догнать ее, несмотря на кидаемыя линейки и чернильницы.

Это чрезвычайное происшествіе произвело страшную сумато- ху, потому что даже копія не была еще списана съ прошенія. Судья, т. е. его секретарь и подсудокъ, долго трактовали о та-

Соч. Гоголя, Т. І.

29

450

комъ неслыханномъ обстоятельствѣ; наконецъ рѣшено было на
томъ, чтобы написать объ этомъ отношеніе къ городничему, такъ
какъ слѣдствіе по этому дѣлу болѣе относилось къ градской по-
лиціи. Отношеніе, за № 389, послано было къ нему вѣ тотъ же
день, и по этому самому произошло довольно любопытное объясне-
ніе, о которомъ читатели могутъ узнать изъ слѣдующей главы.

## Глава V.

Въ которой излагается совѣщаніе двухъ почтенныхъ въ Мирго-
родѣ особъ.

Какъ только Иванъ Ивановичъ управился въ своемъ хозяй-
ствѣ и вышелъ, по обыкновенію, положать подъ навѣсомъ, то,
къ несказанному удивленію своему, увидѣлъ что-то краснѣвшееся
въ калиткѣ. Это былъ красный обшлагъ городничаго, который,
равномѣрно какъ и воротникъ его, получилъ политуру и по краямъ
превращался въ лакированную кожу. Иванъ Ивановичъ подумалъ
про-себя: „Не дурно, что пришелъ Петръ Федоровичъ погово-
рить“, но очень удивился, увидя, что городничій шелъ чрезвы-
чайно скоро и размахивалъ руками, чтò случалось съ нимъ, по
обыкновенію, весьма рѣдко. На мундирѣ городничаго посажено
было восемь пуговицъ; девятая, какъ оторвалась во время про-
цессіи при освященіи храма, назадъ тому два года, такъ до сихъ
поръ десятскіе не могутъ отыскать, хотя городничій при ежед-
невныхъ рапортахъ, которые отдаютъ ему квартальные надзира-
тели, спрашиваетъ: нашлась ли пуговица? Эти восемь пуговицъ
были посажены у него такимъ образомъ, какъ бабы садятъ бобы:
одна направо, другая налѣво. Лѣвая нога была у него прострѣ-
лена въ послѣдней кампаніи, и потому онъ, прихрамывая, заки-
дывалъ ею такъ далеко въ сторону, что разрушалъ этимъ почти
весь трудъ правой ноги. Чѣмъ быстрѣе дѣйствовалъ городничій
своюю пѣхотою, тѣмъ менѣе она подвигалась впередъ, и потому,
покамѣстъ дошелъ городничій къ навѣсу. Иванъ Ивановичъ,
имѣлъ довольно времени теряться въ догадкахъ, отчего город-
ничій такъ скоро размахивалъ руками. Тѣмъ болѣе это его зани-

451

мало, что дѣло казалось необыкновенной важности, ибо при го-
родничемъ была даже новая шпага.

— Здравствуйте, Петръ Өедоровичъ! вскричалъ Иванъ Ива-
новичъ, который, какъ уже сказано, былъ очень любошытенъ и
никакъ не могъ удержать своего нетерпѣнія при видѣ, какъ го-
родничій бралъ приступомъ крыльцо, но все еще не поднималъ
глазъ своихъ вверхъ и ссорился съ своею пѣхотою, которая ни-
какимъ образомъ не могла съ одного размаху взойти на ступеньку.

— Добраво дня желаю любезному другу и благодѣтелю Ива-
ну Ивановичу! отвѣчалъ городничій.

— Милости прошу садиться. Вы, я какъ вижу, устали, потому
что ваша раненая нога мѣшаетъ...

— Моя нога! вскрикнулъ городничій, бросивъ на Ивана Ива-
новича одинъ изъ тѣхъ взглядовъ, какіе бросаетъ великанъ на
питмея, ученый педанть на танцовальнаго учителя; при этомъ
онъ вытянулъ свою ногу и тоннулъ ею объ полъ. Эта храбрость,
однакожъ, ему дорого стоила, потому что весь корпусъ его покач-
нулся и носъ клюнулъ перила; но мудрый блюститель порядка,
чтобъ не подать никакого вида, тотчасъ оправился и полѣзъ въ
карманъ, какъ-будто бы съ тѣмъ, чтобы достать табакерку.
— Я вамъ доложу о себѣ, любезнѣйшій другъ и благодѣтель Иванъ
Ивановичъ, что я дѣлывалъ на вѣку своемъ не такіе походы. Да,
серьезно, дѣлывалъ. Напримѣръ, во время кампаніи 1807 года...
Ахъ, я вамъ разскажу, какимъ манеромъ я перелѣзъ черезъ за-
боръ къ одной хорошенькой нѣмкѣ. — При этомъ городничій за-
жмурилъ одинъ глазъ и сдѣлалъ бѣсовски-плутовскую улыбку.

— Гдѣ жъ вы бывали сегодня? спросилъ Иванъ Ивановичъ,
желая прервать городничаго и скорѣе навести его на причину
посѣщенія; ему бы очень хотѣлось спросить, чтò такое намѣренъ
объявить городничій; но тонкое познаніе свѣта представляло ему
всю неприличность такого вопроса, и Иванъ Ивановичъ долженъ
былъ скрѣпиться и ожидать разгадки, между тѣмъ какъ сердце
его билось съ необыкновенною силою.

— А позвольте, я вамъ разскажу, гдѣ былъ я, отвѣчалъ го-
родничій. — Во-первыхъ, доложу вамъ, что сегодня отличное
время...

29*

452

При послѣдних словах Иванъ Ивановичъ почти-что не умеръ.

— Но позвольте, продолжалъ городничій: — я пришелъ сего-
дня къ вамъ по одному важному дѣлу. — Тутъ лицо городничаго
и осанка приняли то же самое озабоченное положеніе, съ которымъ
бралъ онъ приступомъ крыльцо. Иванъ Ивановичъ ожилъ и трепе-
талъ, какъ въ лихорадкѣ, не замедливши, по обыкновенію своему,
сдѣлать вопросъ: — Какое же оно, важное? развѣ оно важное?

— Вотъ извольте видѣть: прежде всего осмѣлюсь доложить вамъ, любезный другъ и благодѣтель, Иванъ Ивановичъ, что вы... съ моей стороны я, извольте видѣть, я ничего, но виды правительства этого требуютъ... вы нарушили порядокъ благочинія!

— Что это вы говорите, Петръ Федоровичъ! я ничего не понимаю.

— Помилуйте, Иванъ Ивановичъ! какъ вы ничего не понимаете! Ваша собственная животина утащила очень важную казенную бумагу, и вы еще говорите послѣ этого, что ничего не понимаете!

— Какая животина?

— Съ позволенія сказать, ваша собственная бурая свинья.

— А я чѣмъ виноватъ? Зачѣмъ судейскій сторожъ отворяетъ двери?

— Но, Иванъ Ивановичъ, ваше собственное животное, стало быть, вы виноваты.

— Покорно благодарю васъ за то, что съ свиньею меня равняете!

— Вотъ уже я этого не говорилъ, Иванъ Ивановичъ! Ей Богу не говорилъ! Извольте разсудить по чистой совѣсти сами. Вамъ безъ всякого сомнѣнія, извѣстно, что, согласно съ видами начальства, запрещено въ городѣ, тѣмъ же паче въ главныхъ градскихъ улицахъ, прогуливаться нечистымъ животнымъ. Согласитесь сами, что это дѣло запрещенное.

— Богъ знаетъ, что это вы говорите. Большая важность, что свинья вышла на улицу!

— Позвольте вамъ доложить, позвольте, позвольте, Иванъ Ивановичъ, это совершенно невозможно. Что жъ дѣлать? На-

453

чальство хочетъ — мы должны повиноваться. Не спорю, забѣ-
гаютъ иногда на улицу и даже на площадь куры и гуси, замѣть-
те себѣ: куры и гуси; но свиней и козловъ я еще въ прошломъ
году далъ предписаніе не впускать на публичныя площади, ко-
торое предписаніе тогда же приказалъ прочитать изустно, въ
собрании, предъ цѣлымъ народомъ.

— Нѣтъ, Петръ Өедоровичъ, я здѣсь ничего не вижу, какъ только то, что вы всячески стараетесь обижать меня.

— Вотъ этого-то не можете сказать, любезнѣйшій другъ и бла-
годѣтель, чтобы я старался обижать. Всомните сами: я не ска-
залъ вамъ ни одного слова прошлый годъ, когда вы выстроили
крышу цѣлымъ аршиномъ выше установленной мѣры. Напротивъ,
я показалъ видъ, какъ-будто совершенно этого не замѣтилъ. Вѣрь-
те, любезнѣйшій другъ, что и теперь бы я совершенно, такъ ска-
зать... но мой долгъ, словомъ, обязанность, требуетъ смотрѣть за
чистотою. Посудите сами, когда вдругъ на главной улицѣ...
— Ужъ хороши ваши главныя улицы! Туда всякая баба идетъ
выбросить что ей не нужно.

— Позвольте вамъ доложить, Иванъ Ивановичъ, что вы сами обижаете меня! Правда, это случается иногда, но по большей части только подъ заборомъ, сараями, или коморами; но чтобъ на главной улицѣ, на площадь втесалась супоросная свинья, это такое дѣло...

в opposite

— Что-жъ такое, Петръ Өедоровичъ! вѣдь свинья — твореніе Божіе!
— Согласенъ. Это всему свѣту известно, что вы человѣкъ ученый, знаете науки и прочіе разные предметы. Конечно, я наукамъ не обучался никакимъ; скорописному письму я началъ учиться на тридцатомъ году своей жизни. Вѣдь я, какъ вамъ известно, изъ рядовыхъ.

— Гм! сказалъ Иванъ Ивановичъ.

— Да, продолжалъ городничій, — въ 1801 году я нахо-
дился въ 42 егерскомъ полку, въ 4 ротѣ поручикомъ. Ротный
командиръ у насъ былъ, если изволите знать, капитанъ Еремеевъ.
При этомъ городничій запустилъ свои пальцы въ табакерку, кото-
рую Иванъ Ивановичъ держалъ открытою и переминалъ табакъ.

454

Иванъ Ивановичъ отвѣчалъ: — Гм.

— Но мой долгъ, продолжалъ городничій, есть повиноваться требованіямъ правительства. Знаете ли вы, Иванъ Ивановичъ. что похитившій въ судѣ казенную бумагу подвергается,arraав-нѣ со всякимъ другимъ преступленіемъ, уголовному суду?

— Такъ знаю, что, если хотите, и васъ научу. Такъ гово-
рится о людяхъ; напримѣръ, если-бы вы украли бумагу; но
свинья — животное, творение Божіе.

— Все такъ, но законъ говорить: „Виновный въ похищеніи“... прошу васъ прислушаться внимательнѣе: виновный! Здѣсь не означается ни рода, ни пола, ни званія; стало-быть, и животное можетъ быть виновно. Воля ваша, а животное, прежде произнесенія приговора къ наказанію, должно быть представлено въ полицію, какъ нарушитель порядка.

— Нѣтъ, Петръ Өедоровичъ, возразилъ хладнокровно Иванъ
Ивановичъ, — этого-то не будетъ.

— Какъ вы хотите, только я долженъ слѣдовать предписа-
ніямъ начальства.

— Что-жъ вы стращаете меня? Вѣрно, хотите прислать за нею безрукаго солдата? Я прикажу дворовой бабѣ его кочергой выпроводить; ему послѣднюю руку переломятъ.

— Я не смѣю съ вами спорить. Въ такомъ случаѣ, если вы не хотите представить ее въ полицію, то пользуйтесь ею. какъ вамъ угодно: заколите, когда желаете, ее къ Рождеству и надѣлайте изъ неля окороковъ, или такъ съѣшьте. Только я бы васъ попросилъ, если будете дѣлать колбасы, пришлите мнѣ парочку тѣхъ, которыя у васъ такъ искусно дѣлаетъ Гашка изъ свиной крови и сала. Моя Аграфена Трифоновна очень ихъ любить.

— Колбасъ, извольте, пришлю парочку.

— Очень вами буду благодаренъ, любезный другъ и благо-
дѣтель. Теперь позвольте вамъ сказать еще одно слово. Я имѣю
порученіе отъ судьи, такъ равно и ото всѣхъ нашихъ знакомыхъ.
такъ сказать, примирить васъ съ пріятелемъ вашимъ. Пваномъ
Никифоровичемъ.

— Какъ! съ невѣжею! чтобы я примирился съ этимъ грубія-

455

номъ? Никогда! Не будетъ этого, не будетъ! — Иванъ Ивановичъ былъ въ чрезвычайно рѣшительномъ состояніи.

— Какъ вы себѣ хотите, отвѣчалъ городничій, угощая объ ноздри табакомъ, — я вамъ не смѣю совѣтовать; однакоъ позвольте доложить: вотъ вы теперь въ ссорѣ, а какъ помиритесь...

Но Иванъ Ивановичъ началъ говорить о ловлѣ перепеловъ, что обыкновенно случалось, когда онъ хотѣлъ замять рѣчь.

Итакъ, городничій, не получивъ никакого успѣха, долженъ былъ отправиться во-свояси.

## Глава VI,

изъ которой читатель легко можетъ узнать все то, что въ ней содержится.

Сколько ни старались въ судѣ скрыть дѣло, но на другой же день весь Миргородъ узналъ, что свинья Ивана Ивановича утащила просьбу Ивана Никифоровича. Самъ городничій первый, позабывшись, проговорился. Когда Ивану Никифоровичу сказали объ этомъ, онъ ничего не сказалъ; спросилъ только: „Не бурая ли?“

Но Агафія Ўедосѣвна, которая была при этомъ, начала онять приступать къ Ивану Никифоровичу: „Что ты, Иванъ Никифоровичъ? надъ тобой будутъ смѣяться, какъ надъ дуракомъ, если ты попустишь! Какой ты послѣ этого будешь дворянинъ? Ты будешь хуже бабы, что продаетъ сластёны, которые ты такъ любишь.“ И уговорила, неугомонная! Нашла гдѣ-то человѣка среднихъ лѣтъ, черномазаго, съ пятнами по всему лицу, въ темноси немъ съ заплатами на локтяхъ сюртукѣ, совершенную приказную чернильницу. Сапоги онъ смазывалъ дегтемъ, носилъ по три пера за ухомъ и привязанный къ пуговицѣ на шнурочкѣ стеклянный пузырекъ, вмѣсто чернильницы; съѣдалъ за однимъ разомъ делать пироговъ, а десятый клалъ въ карманъ, и въ одинъ гербовый листъ столько уписывалъ всякой ябеды, что никакой чтець не могъ за однимъ разомъ прочесть, не перемежая этого кашлемъ

456

и чиханьемъ. Это небольшое подобіе человѣка копалось. корпѣ-
ло, писало и наконецъ состряпало такую бумагу:

„Въ Миргородскій повѣтовый судъ, отъ дворянина Ивана,
Никифорова сына, Довгочхуна.

„Вследствіе онаго прошенія моего, что отъ меня, дворянина
Ивана, Никифорова сына, Довгочхуна, къ тому имѣло быть,
совокупно съ дворяниномъ Иваномъ, Ивановымъ сыномъ, Пере-
рѣпенкомъ, чему и самъ повѣтовый миргородскій судъ потвор-
ство свое изъявиłь. И самое оное нахальное самоуправство бурой
свиньи, будучи въ тайнѣ содержимо и уже отъ стороннихъ людей
до слуха дошедшись. Понеже оное допущеніе и потворство, яко
злоумышленное, суду не укоснительно подлежить; ибо оная
свинья есть животное глупое, и тѣмъ паче способное къ хищенію
бумаги. Изъ чего очевидно явствуетъ, что часто поминаемая
свинья не иначе, какъ была подпущена къ тому самимъ против-
никомъ, называющимъ себя дворяниномъ, Иваномъ, Ивановымъ
сыномъ, Перерѣпенкомъ, уже уличеннымъ въ разбоѣ, посятатель-
ствѣ на жизнь и святотатствѣ. Но оный Миргородскій судъ, съ
свойственнымъ ему лицепріятіемъ, тайное своей особы соглашеніе
изъявиłь; безъ каковаго соглашенія оная свинья никомъ бы
образомъ не могла быть допущенною къ утащенію бумаги, ибо
Миргородскій повѣтовый судъ въ прислугѣ весьма снабженъ: для
сего довольно уже назвать одного соідата, во всякое время въ
приемной пребывающаго, который хотя имѣть одинъ кривой
глазъ и нѣсколько поврежденную руку, но, чтобы выгнать
свинью и ударить ее дубиною, имѣть весьма соразмѣрныя спо-
собности. Изъ чего достовѣрно видно потворство онаго Мирго-
родскаго суда и безспорно раздѣленіе жидовскаго отъ того ба-
рыша, по взаимности совмѣщаясь. Оный же вышеупомянутый
разбойникъ и дворянинъ, Иванъ, Ивановъ сынъ, Перерѣпенко,
въ приточеніи ошельмовавшись состоялся. Почему и довожу оному
повѣтовому суду я, дворянинъ Иванъ, Никифоровъ сынъ, Дов-
гочхунъ, въ надлежащее всевѣдѣніе, если съ оной бурой свиньи,
или согласившагося съ нею дворянина Перерѣпенка, означенная
просьба взыщена не будетъ и по ней рѣшеніе по справедливости
и въ мою пользу не возымѣетъ, то я, дворянинъ Иванъ, Ники-

457

Форовъ сынъ, Довгочхунъ, о таковомъ онаго суда противозаконномъ потворствѣ подать жалобу въ палату имѣю, съ надлежащимъ по формѣ перенесеніемъ дѣла.

„Дворянинъ миргородскаго повѣта, Иванъ, Никифоровъ сынъ, Довгочхунъ.“

Эта просьба произвела свое дѣйствіе. Судья былъ человѣкъ, какъ обыкновенно бываютъ всѣ добрые люди, трусливаго десятка. Онъ обратился къ секретарю. Но секретарь пустилъ сквозь губы густой лм... и показалъ на лицѣ своемъ ту равнодушную и дьявольски-двусмысленную мину, которую принимаетъ одинъ только сатана, когда видитъ у ногъ своихъ прибѣгающую къ нему жертву. Одно средство оставалось: примирить двухъ пріятелей. Но какъ приступить къ этому, когда всѣ покушенія были до того безуспѣшны? Однакоже еще рѣшились попытаться; но Иванъ Ивановичъ напрямикъ объявиłъ, что не хочетъ, и даже весьма разсердился. Иванъ Никифоровичъ, вмѣсто отвѣта, обратился спиною назадъ и хоть бы слово сказалъ. Тогда процессъ пошелъ съ необыкновенною быстротою, которою обыкновенно такъ славятся судилища. Бумагу помѣтили, записали, выставили нумеръ, вшили, росписались, все въ одинъ и тотъ же день, и положили дѣло въ шкапъ, гдѣ оно лежало, лежало, лежало, годъ, другой, третій. Множество невѣстъ успѣло выйти за-мужъ; въ Миргородѣ пробили новую улицу; у судьи выпалъ одинъ коренной зубъ и два боковыхъ; у Ивана Ивановича бѣгало по двору больше ребятишекъ, нежели прежде (откуда они взялись, Богъ одинъ знаетъ); Иванъ Никифоровичъ, въ упрекъ Ивану Ивановичу, выстроилъ новый гусиный хлѣвъ, хотя немного подальше прежняго, и совершенно застроился отъ Ивана Ивановича, такъ что сіи достойные люди никогда почти не видали въ лицо другъ друга: и дѣло все лежало, въ самомъ лучшемъ порядке, въ шкапу, который сдѣлался мраморнымъ отъ чернильныхъ пятенъ.

Между тѣмъ произошелъ чрезвычайно важный случай для всего Миргорода. Городничій давалъ ассамблею. Гдѣ возьму я кистей и красокъ, чтобъ изобразить разнообразіе сѣзда и великолѣпное пиршество? Возьмите часы, откройте ихъ и посмотрите, что тамъ дѣлается! Не правда ли, чепуха страшная? Представьте

458

же теперь себѣ, что почти столько же, если не больше, колесь стояло среди двора городничаго. Какихъ бричекъ и повозокъ тамъ не было? Одна — задъ широкій, а передъ узенькій; другая — задъ узенькій, а передъ широкій. Одна была и бричка, и повозка вмѣстѣ; другая ни бричка, ни повозка; иная была похожа на огромную копну сѣна или на толстую купчиху; другая — на растрепаннаго Жида или на скелетъ, еще не совсемъ освободившійся отъ кожи; иная была въ профилѣ совершенная трубка съ чубукомъ, другая же была ни на что не похожа, представляя какое-то странное существо, совершенно безобразное и чрезвычайно фантастическое. Изъ среды этого хаоса колесъ и козелъ возвышалось подобіе кареты съ комнатнымъ окномъ, перекрещеннымъ толстымъ переплетомъ. Кучера, въ сѣрыхъ чекменяхъ, свиткахъ и сѣрякахъ, въ бараньихъ шапкахъ и разнокалиберныхъ фуражкахъ, съ трубками въ рукахъ, проводили по двору распряженныхъ лошадей. Что за ассамблею далъ городничій! Позвольте, я перечту всѣхъ, которые были тамъ: Тарасъ Тарасовичъ, Евпѣлъ Акинѣовичъ, Евтихій Евтихіевичъ, Иванъ Ивановичъ — не тотъ Иванъ Ивановичъ, а другой, — Савва Гавриловичъ, нашъ Иванъ Ивановичъ, Елевферій Елевферіевичъ, Макаръ Назарьевичъ, Өома Григорьевичъ... Не могу далѣе, не въ силахъ, рука устаетъ писать. А сколько было дамъ — смутныхъ и бѣлолицыхъ, длинныхъ и коротенькихъ, толстыхъ, какъ Иванъ Никифововичъ, и такихъ тонкихъ, что, казалось, каждую можно было упрятать въ шпажныя ножны городничаго. Сколько чепцовъ! сколько платьевъ! красныхъ, желтыхъ, кофейныхъ, зеленыхъ, синихъ, новыхъ, перелицованныхъ, перекроенныхъ, — платковъ, лентъ, ридикюлей! Прощайте, бѣдные глаза! вы никуда не будете годиться послѣ этого спектакля. А какой длинный столъ былъ вытянутъ! А какъ разговорилось все, какой шумъ подняли! Куда противъ этого мельница со всеми своими жерновами, колесами, шестерней, ступами! Не могу вамъ сказать надърно, о чемъ они говорили, но должно думать, что о многихъ пріятныхъ и полезныхъ вещахъ, какъ-то: о погодѣ, о собакахъ, о пшеницѣ, о чепчикахъ, о жеребцахъ. Наконецъ, Иванъ Ивановичъ, не тотъ Иванъ Ивановичъ, а другой, у котораго одинъ

459

глазъ кривъ, сказалъ: — мнѣ очень странно, что правый глазъ мой (кривой Иванъ Ивановичъ всегда говорилъ о себѣ иронически) не видитъ Ивана Никифоровича, г-на Довгочхуна.

— Не хотѣлъ придти, сказалъ городничій.

— Какъ такъ?

— Вотъ уже, слава Богу, есть два года, какъ поссорились они между собою, т. е. Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ, и гдѣ одинъ, туда другой ни за что не пойдетъ.

— Что вы говорите! — При этомъ кривой Иванъ Ивановичъ поднялъ глаза вверхъ и сложилъ руки вмѣстѣ. — Что же теперь, если уже люди съ добрыми глазами не живутъ въ мирѣ, гдѣ же жить мнѣ въ ладу съ кривымъ моимъ окомъ! — На эти слова всѣ засмѣялись во весь ротъ. Всѣ очень любили кривого Ивана Ивановича за то, что онъ отпускалъ шутки совершенно во вкусѣ нынѣшнемъ. Самъ высокій, худощавый человекъ, въ байковомъ сюртукѣ, съ пластыремъ на носу, который до того сидѣлъ въ углу и ни разу не перемѣнилъ движенія на своемъ лицѣ, даже когда залетѣла къ нему въ носъ муха, — этотъ самый господинъ всталъ съ своего мѣста и подвинулся ближе къ толпѣ, обступившей кривого Ивана Ивановича. — Послушайте! сказалъ кривой Иванъ Ивановичъ, когда увидѣлъ, что его окружило порядочное общество, — послушайте: вмѣсто того, что вы теперь заглядываетесь на мое кривое око, давайте, вмѣсто этого, помиримъ двухъ нашихъ пріятелей! Теперь Иванъ Ивановичъ разговариваетъ съ бабами и дивчатами... пошлемъ потихоньку за Иваномъ Никифоровичемъ, да и столкнемъ ихъ вмѣстѣ.

Всѣ единодушно приняли предложение Ивана Ивановича и положили немедленно послать къ Ивану Никифоровичу на домъ просить его, во что бы то ни стало, пріѣхать къ городничему на обѣдъ. Но важный вопросъ, на кого возложить это важное поручение? повергнулъ всѣхъ въ недоумѣніе. Долго спорили, кто способнѣе и искуснѣе въ дипломатической части; наконецъ единодушно рѣшили возложить все это на Антона Прокофьевича Голопŭзя.

Но прежде нужно нѣсколъко познакомить читателя съ этимъ замѣчательнымъ лицомъ. Антонъ Прокофьевичъ былъ совер-

460

шенно добродѣтнѣный человекъ во всемъ значеніи этого слова.
Дастъ ли ему кто изъ почетныхъ людей въ Миргородѣ платокъ
на шею, или испондее, — онъ тогда благодарить; щелкнетъ ли
его кто слегка въ носъ, — онъ и тогда благодарить. Если у
него спрашивали: отчего это у васъ, Антонъ Прокофьевичъ,
сюртукъ коричневый, а рукава голубые, то онъ обыкновенно
всегда отвѣчалъ: „А у васъ и такого нѣтъ! Подождите, обносит-
ся, весь будетъ одинаковый.“ И точно, голубое сукно, отъ дѣй-
ствія солнца, начало обращаться въ коричневое, и теперь со-
вершенно подходитъ подъ цвѣтъ сюртука. Но вотъ что странно,
что Антонъ Прокофьевичъ имѣтъ обыкновеніе суконное платье
носить лѣтомъ, а нанковое — зимою. Антонъ Прокофьевичъ не
имѣтъ своего дома. У него былъ прежде на концѣ города, но
онъ его продалъ и на вырученныя деньги купилъ тройку гнѣ-
дыхъ лошадей и небольшую бричку, въ которой разѣзжалъ
гостить по помѣщикамъ. Но такъ какъ съ лошадьми было много
хлопотъ и притомъ нужны были деньги на овесъ, то Антонъ
Прокофьевичъ ихъ промѣнялъ на скрипку и дворовую дѣвку,
взявши придачи двадцати-пяти-рублевую бумажку. Потомъ
скрипку Антонъ Прокофьевичъ продалъ, а дѣвку промѣнялъ на
сафьянный кисетъ, и теперь у него кисетъ такой, какого ни у
кого нѣтъ. За это наслажденіе онъ уже не можетъ разѣзжать
по деревнямъ, а долженъ оставаться въ городѣ и ночевать въ
разныхъ домахъ, особенно тѣхъ дворянъ, которые находили
удовольствіе щелкать его по носу. Антонъ Прокофьевичъ любитъ
хорошо поѣсть, играетъ изрядно въ дураки и мельники. Пови-
новаться всегда было его стихіей, и потому онъ, взявши шапку
и палку, немедленно отправился въ путь.

Но идучи сталъ разсуждать, какимъ образомъ ему подвигнуть
Ивана Никифоровича придти на ассамблею. Нѣсколько крутой
нравъ сего, впрочемъ, достойнаго человѣка, дѣлалъ его предпрія-
тіе почти невозможнымъ. Да и какъ, въ самомъ дѣлѣ, ему рѣ-
шиться придти, когда встать съ постели уже ему стоило вели-
каго труда? Но положимъ, что онъ встанетъ; какъ ему придти
туда, гдѣ находится, — что, безъ сомнѣнія, онъ знаетъ — непри-
миримый врагъ его? Чѣмъ болѣе Антонъ Прокофьевичъ обдумы-

461

валъ, тѣмъ болѣе находилъ препятствій. День былъ душенъ: солнце жгло; потъ лился съ него градомъ. Антонъ Прокофьевичъ, несмотря на то, что его щелкали по носу, былъ довольно хитрый человѣкъ на многія дѣла (въ тѣнѣ только былъ онъ не такъ счастливъ). Онъ очень зналъ, когда нужно прикинуться дуракомъ, и иногда умѣлъ найти въ такихъ обстоятельствахъ и случаяхъ, гдѣ рѣдко и умный бываетъ въ состояніи извернуться.

Въ то время, когда изобрѣтательный умъ его выдумывалъ средство, какъ убѣдить Ивана Никифоровича, и когда уже онъ храбро шелъ на встрѣчу всего, одно неожиданное обстоятельство нѣсколько смутило его. Не тѣшаетъ, при этомъ, сообщить читателю, что у Антона Прокофьевича были, между прочимъ, одни панталоны такого страннаго свойства, что когда онъ надѣвалъ ихъ, то всегда собаки кусали его за икры. Какъ на бѣду, въ тотъ день онъ надѣлъ именно эти панталоны, и потому, едва только онъ предался размышленіямъ, какъ страшный лай со всѣхъ сторонъ поразилъ слухъ его. Антонъ Прокофьевичъ поднялъ такой крикъ (громче его никто не умѣлъ кричать), что не только знакомая баба и обитатель неизмѣримаго сюртука выбѣжали къ нему на встрѣчу, но даже мальчики со двора Ивана Ивановича посыпались къ нему, и хотя собаки только за одну ногу успѣли его укусить, однакожъ это очень уменьшило его бодрость, и онъ съ нѣкотораго рода робостью подступилъ къ крыльцу.

## Глава VII и послѣдняя.

— А, здравствуйте! На что вы собакъ дразните? сказалъ Иванъ Никифоровичъ, увидѣвши Антона Прокофьевича, потому что съ Антономъ Прокофьевичемъ никто иначе не говорилъ. какъ шутя.

— Чтоъ онѣ передохли всѣ! Кто ихъ дразнить? отвѣчалъ, Антонъ Прокофьевичъ.

— Вы врете.

— Ей Богу, нѣтъ! Просилъ васъ Петръ Өедоровичъ на обѣдъ.

— Гм!

462

— Ей Богу! такъ убѣдительно проси лѣ, что выразить не мож-
но. „Что это, говорить, Иванъ Никифоровичъ чуждается меня,
какъ непріятеля; никогда не зайдетъ поговорить, либо посидѣть.
" Иванъ Никифоровичъ погладилъ свой подбородокъ.

— „Если, говорить, Иванъ Никифоровичъ и теперь не при-
детъ, то я не знаю, чтò подумать: вѣрно, онъ имѣетъ на меня
какой умыселъ. Сдѣлайте милость, Антонъ Прокофьевичъ, уго-
ворите Ивана Никифоровича! " Что жъ, Иванъ Никифоровичъ?
пойдемъ! Тамъ собралась теперь отличная компанія!

Иванъ Никифоровичъ началъ разсматривать пѣтуха, который,
стоя на крыльцѣ, изо всей мочи дралъ горло.

— Если бы вы знали, Иванъ Никифоровичъ, продолжалъ
усердный депутатъ, — какой осетрины, какой свѣжей икры при-
слали Петру Өедоровичу!

При этомъ Иванъ Никифоровичъ поворотилѣ свою голову и
началъ внимательно прислушиваться.

Это ободрило депутата. — Пойдемте скорѣе: тамъ и Өома
Григорьевичъ. Что жъ вы? прибавилъ онъ, видя, что Иванъ Ни-
кифоровичъ лежалъ все въ одинаковомъ положеніи, — что жъ?
идемъ, или не идемъ?

— Не хочу.

Это не хочу поразило Антона Прокофьевича: онъ уже думалъ,
что убѣдительное представленіе его совершенно склонило этого,
впрочемъ, достойнаго человѣка; но вмѣсто того услышалъ рѣши-
тельное — не хочу!

— Отчего же не хотите вы? спросилъ онъ почти съ досадою,
которая показывалась у него чрезвычайно рѣдко, даже тогда,
когда клали ему на голову зажженную бумагу, чѣмъ особенно
любили себя тѣшить судья и городничій.

Иванъ Никифоровичъ понюхалъ табаку.

— Воля ваша, Иванъ Никифоровичъ, я не знаю, чтò васъ
удерживаетъ?

— Чего я пойду? проговорилъ наконецъ Иванъ Никифоро-
вечъ: — тамъ будетъ разбойникъ! — Такъ онъ называлъ обыкно-
венно Ивана Ивановича. Боже праведный! а давно ли...

— Ей Богу, не будетъ! вотъ какъ Богъ святъ, что не будетъ!

463

Чтобъ меня на самомъ этомъ мѣстѣ громомъ убило! отвѣчалъ Антонъ Прокофьевичъ, который готовъ былъ божиться десять разъ на одинъ часъ. — Пойдемте же, Иванъ Никифоровичъ!

— Да, вы врете, Антонъ Прокофьевичъ! онъ тамъ!

— Ей Богу, ей Богу, нѣтъ! Чтобы я не сошелъ съ этого мѣста, если онъ тамъ! Да и сами посудите, съ какой стати мнѣ лгать? Чтобы мнѣ руки и ноги отсохли!... Что, и теперь не вѣрите? Чтобы я околѣлъ тутъ же передъ вами! чтобы ни отцу, ни матьери моей, ни мнѣ не видать царствія небеснаго! Еще не вѣрите?

Иванъ Никифоровичъ этими увѣреніями совершенно успокоился и велѣлъ своему камердинеру, въ безграничномъ сюртукѣ, присесть шаровары и нанковый казакинъ.

Я полагаю, что описывать, какимъ образомъ Иванъ Никифоровичъ надѣвалъ шаровары, какъ ему намотали галстукъ и на-конецъ надѣли казакинъ, который подъ лѣвымъ рукавомъ лопнулъ, совершенно излишне. Довольно, что онъ во все это время сохранялъ приличное спокойствіе и не отвѣчалъ ни слова на пред-ложенія Антона Прокофевича — что-нибудь промѣнять на этолурецкій кисетъ.

Между тѣмъ собраніе съ нетерпѣніемъ ожидало рѣшительной минуты, когда явится Иванъ Никифоровичъ и исполнится на-конецъ всеобщее желаніе, чтобы сіи достойные люди примирились между собою. Многіе были почти увѣрены, что не придетъ Иванъ Никифоровичъ. Городничій даже бился объ закладъ съ кривымъ Иваномъ Ивановичемъ, что не придетъ; но разошелся только потому, что кривой Иванъ Ивановичъ требовалъ, чтобы тотъ поставилъ въ закладъ подстрѣленную свою ногу, а онъ кривое око, чѣмъ городничій очень обидѣлся, а компанія потихоньку смѣялась. Никто еще не садился за столъ, хотя давно уже былъ второй часъ: время, въ которое въ Миргородѣ, даже въ парадныхъ случаяхъ, давно уже обѣдаютъ.

Едва только Антонъ Прокофьевичъ появился въ дверяхъ, какъ въ то же мгновеніе былъ обступленъ всѣми. Антонъ Прокофьевичъ на всѣ вопросы закричалъ однимъ рѣшительнымъ словомъ: „Не будетъ!“ Едва только онъ это произнесъ, какъ уже градъ выговоровъ, браней, а можетъ-быть, и щелчковъ го-

464

товился посыпаться на его голову за неудачу посольства, какъ
вдругъ дверь отворилась и — вошелъ Иванъ Никифоровичъ.

Еслибы показался самъ сатана, или мертвецъ, то они бы не
произвели такого изумленія во всемъ обществѣ, въ какое поверг-
нулъ его неожиданный приходъ Ивана Никифоровича. А Антонъ
Прокофьевичъ только заливался, ухватившись за бока, отъ ра-
дости, что такъ подшутилъ надъ всею компаніей.

Какъ бы то ни было, только это было почти невѣроятно для
всѣхъ, чтобъ Иванъ Никифоровичъ въ такое короткое время
могъ одѣться, какъ прилично дворянину. Ивана Ивановича въ
это время не было: онъ зачѣмъ-то вышелъ. Очнувшись отъ изум-
ленія, вся публика приняла участіе въ здоровьѣ Ивана Ники-
форовича и изъявила удовольствіе, что онъ раздался въ толщи
ну. Иванъ Никифоровичъ цѣловался со всякимъ и говорилъ:
„Очень одолжень."

Между тѣмъ запахъ борща понесся чрезъ комнату и пощеко-
талъ пріятно ноздри проголодавшимся гостямъ. Всѣ повалили
въ столовую. Вереница дамъ говорливыхъ и молчаливыхъ, то-
щихъ и толстыхъ, потянулась впередъ, и длинный столъ заря-
обѣлъ всѣми цвѣтами. Не стану описывать кушаньевъ, какія
были за столомъ; ничего не упомяну ни о мнишкахъ въ смета-
нѣ, ни объ утрибѣ, которую подавали къ борщу, ни объ индѣй-
кѣ со сливами и изюмомъ, ни о томъ кушаньи, которое очень по-
ходило видомъ на сапоги, намоченные въ квасѣ, ни о томъ соусѣ.
который есть лебединая пѣснь стариннаго повара, о томъ соусѣ.
который подавался обхваченный весь виннымъ пламенемъ, чтō
очень забавляло и вмѣстѣ пугало дамъ. Не стану говорить объ
этихъ кушаньяхъ, потому что мнѣ гораздо болѣе нравится ѣсть
ихъ, нежели распространяться о нихъ въ разговорахъ.

Ивану Ивановичу очень понравилась рыба, приготовленная съ хрѣномъ. Онъ особенно занялся этимъ полезнымъ и питательнымъ упражненіемъ. Выбирая самыя тонкія рыбыи косгочки, онъ клалъ ихъ на тарелку и какъ-то нечаянно взглянулъ насупротивъ... Творецъ Небесный! какъ это было странно! Противъ него сидѣлъ Иванъ Никифоровичъ.

Въ одно и тоже время взглянулъ и Иванъ Никифоровичъ...

465

Нѣтъ.... не могу!... Дайте мнѣ другое перо! перо мое вало.
мертво, съ тонкимъ расщепомъ для этой картины! Лица ихъ
съ отразившимся изумленіемъ сдѣлались какъ-бы окаменѣлыми.
Каждый изъ нихъ увидѣлъ лицо давно знакомое, къ которому,
казалось бы, невольно готовъ подойти, какъ къ пріятелю нео-
жиданному, и поднесть рожокъ, съ словомъ: „Одолжайтесь,“ или:
„Смѣю ли просить объ одолженіи;“ вмѣстѣ съ этимъ то же самое
лицо было страшно, какъ нехорошее предзнаменованіе! Потъ ка-
тился градомъ у Ивана Ивановича и у Ивана Никифоровича.

Присутствующіе, всѣ, сколько ихъ ни было за столомъ, онѣ-
мѣли отъ вниманія и не отрывали глазъ отъ нѣкогда бывшихъ
друзей. Дамы, которые до того времени были заняты довольно
интереснымъ разговоромъ о томъ, какимъ образомъ дѣлаются
канЛУны, вдругъ прервали разговоръ. Все стихло. Это была
картина, достойная кисти великаго художника.

Наконецъ Иванъ Ивановичъ вынулъ носовой платокъ и на-
чалъ сморкаться, а Иванъ Никифоровичъ осмотрѣлся вокругъ
и остановилъ глаза на растворенной двери. Городничій тотчасть
замѣтилъ это движеніе и велѣлъ затворить дверь покрѣпче. Тог-
да каждый изъ друзей началъ кушать, и уже ни разу не взгля-
нули они другъ на друга.

Какъ только кончился объѣдь, оба прежніе пріятеля схвати-
лись съ мѣстъ и начали искать шапокъ, чтобъ улизнуть. Тогда
городничій мигнулъ, и Иванъ Ивановичъ — не тотъ Иванъ Ива-
новичъ, а другой, чтo съ кривымъ глазомъ — сталъ за спиною
Ивана Никифоровича, а городничій зашелъ за спину Ивана
Ивановича, и оба начали подталкивать ихъ сзади, чтобы спих-
нуть ихъ вмѣстѣ и не выпускать до тѣхъ поръ, пока не пода-
дутъ рукъ. Иванъ Ивановичъ, чтo съ кривымъ глазомъ, натол-
кнулъ Ивана Никифоровича, хотя и нѣсколько косо, однакожь
довольно еще удачно, въ то мѣсто, гдѣ стоялъ Иванъ Ивано-
вичъ; но городничій сдѣлалъ дирекцію слишкомъ въ сторону,
потому что онъ никакъ не могъ управиться съ своевольною пѣ-
хотою, не слушавшею на тотъ разъ никакой команды, и какъ на
зло закидывавшею чрезвычайно далеко и совершенно въ против-
ную сторону (что, можетъ, происходило оттого, что за столомъ

Соч. Тоголя, Т. І.

30

466

было чрезвычайно много разныхъ наливокъ), такъ что Иванъ
Ивановичъ упалъ на даму въ красномъ платьѣ, которая, изъ
любопытства, просунулась въ самую середину. Такое предзнаме-
нованіе не предвѣщало ничего добраго. Однакожъ судья, чтобы
поправить это дѣло, занялъ мѣсто городничаго и, потянувши
носомъ съ верхней губы весь табакъ, отпихнулъ Ивана Ивано-
вича въ другую сторону. Въ Миргородѣ это обыкновенный спо-
собъ примиренія; онъ нѣсколько похожъ на игру въ мячикъ.
Какъ только судья пихнулъ Ивана Ивановича, Иванъ Ивано-
вичъ, съ кривымъ глазомъ, уперся всею силою и пихнулъ Ивана
Никифоровича, съ котораго потъ валился, какъ дождевая вода
съ крыши. Несмотря на то, что оба пріятеля весьма упирались,
они все-таки были столкнуты, потому что обѣ дѣйствовавшія
стороны получили значительное подкрѣпленіе со стороны другихъ
гостей.

Тогда обступили ихъ со всѣхъ сторонъ тѣсно, и не выпуска-
ли до тѣхъ поръ, пока они не рѣшились подать другъ другу ру-
ки. — Богъ сѣ вами, Иванъ Никифоровичъ и Иванъ Ивановичъ!
скажите по совѣсти, за чтіо вы поссорились! не по пустякамъ ли?
Не совѣстно ли вамъ передъ людьми и передъ Богомъ!

— Я не знаю, сказалъ Иванъ Никифоровичъ, пыхтя отъ уста-
лости (замѣтно было, что онъ былъ весьма не прочь отъ прими-
ренія), — я не знаю, чтіо я такое сдѣлалъ Ивану Ивановичу; за-
чтіо же онъ порубилъ мой хлѣвъ и замышлялъ погубить меня?

— Не повиненъ ни въ какомъ зломъ умыслѣ! говорилъ Иванъ
Ивановичъ, не обращая глазъ на Ивана Никифоровича: — кля-
нусь и предъ Богомъ, и передъ вами, почтенное дворянство, я
ничего не сдѣлалъ моему врагу! За чтіо же онъ меня поносить и
наносить вредъ моему чину и званію?

— Какой же я вамъ, Иванъ Ивановичъ, нанесъ вредъ? ска-
залъ Иванъ Никифоровичъ. Еще одна минута объясненія — и
давнишняя вражда готова была погаснуть. Уже Иванъ Ники-
форовичъ полѣзъ въ карманъ, чтобы достать рожокъ и сказать:
„одолжайтесь."

— Развѣ это не вредъ, отвѣчалъ Иванъ Ивановичъ, не по-
дымая глазъ, — когда вы, милостивый государь, оскорбили мой

467

чинъ и фамилію такимъ словомъ, которое не прилично здѣсь сказать?

— Позвольте вамъ сказать подружески, Иванъ Ивановичъ (при этомъ Иванъ Никифоровичъ дотронулся пальцемъ до пуговицы Ивана Ивановича, чтò означало совершенное его расположеніе), вы обидѣлись чортъ знаетъ за чтò такое: за то, что я васъ назвалъ гусакомъ....

Иванъ Никифоровичъ спохватился, что едѣлалъ неосторожность, произнесши это слово; но уже было поздно: слово было произнесено. Все пошло къ чорту! Когда, при произнесеніи этого елова безъ свидѣтелей, Иванъ Ивановичъ вышелъ изъ себя и пришелъ въ такой гнѣвъ, въ какомъ не дай Богъ видѣть человѣка, — чтò-жъ теперь, посудите, любезные читатели, чтò теперь, когда это убійственное слово произнесено было въ собрании, въ котором находилось множество дамъ, передъ которыми Иванъ Ивановичъ любилъ быть особенно приличнымъ? Поступи Иванъ Никифоровичъ не такимъ образомъ, скажи онъ птица, а не гусакъ, еще бы можно было поправить. Но... все кончено!

Онъ бросилъ на Ивана Никифоровича взглядъ, и какой взглядъ! Еслибы этому взгляду придана была власть исполнительная, то онъ обратилъ бы въ прахъ Ивана Никифоровича. Гости поняли этотъ взглядъ и поспѣшили сами разлучить ихъ. И этотъ человѣкъ, образецъ кротости, который ни одну нищую не пропускалъ, чтобы не распросить ее, выбѣжалъ въ ужасномъ бѣшенствѣ. Такія сильныя бури производятъ страсти!

Цѣлый мѣсяцъ ничего не было слышно объ Иванѣ Ивановичѣ. Онъ заперся въ своемъ домѣ. Завѣтный сундукъ былъ отпертъ, изъ сундука были вынуты — чтò же? карбованцы, старые, дѣдовскіе карбованцы! И эти карбованцы перешли въ запачканыя руки чернильныхъ дѣльцовъ. Дѣло было перенесено въ палату. И когда получилъ Иванъ Ивановичъ радостное извѣстіе, что завтра рѣшится оно, тогда только взглянулъ на свѣтъ и рѣшился выдти изъ дома. Увы! съ того времени палата извѣщала ежедневно, что дѣло кончится завтра, въ продолженіи десяти лѣтъ.

30*

468

Назадъ тому лѣтъ пять я проѣзжалъ чрезъ городъ Миргородъ. Я ѣхалъ въ дурное время. Тогда стояла осень съ своею грустно-сырой погодою, грязью и туманомъ. Какал-то ненатуральная зелень — твореніе скучныхъ, безпрерывныхъ дождей, — покрывала жидкою сѣтью поля и нивы, къ которымъ она такъ пристала, какъ шалости старику, розы — старухѣ. На меня тогда сильное вліяніе производила погода: я скучалъ, когда она была скучна. Но, несмотря на то, когда я сталъ подъѣзжать къ Миргороду, то чувствовалъ, что у меня сердце бьется сильно. Во-же, сколько воспоминаній! я двѣнадцать лѣтъ не видалъ Миргорода. Здѣсь жили тогда въ трогательной дружбѣ два единственные друга. А сколько вымерло знаменитыхъ людей! Судья Демьянъ Демьяновичъ уже тогда былъ покойникомъ; Иванъ Ивановичъ, чтò съ кривымъ глазомъ, тоже приказалъ долго жить. Я въѣхалъ въ главную улицу. Вездѣ стояли шесты съ привязаннымъ вверху пукомъ соломы: производилась какая-то новая планировка. Нѣсколько избъ было снесено. Остатки заборовъ и плетней торчали уныло.

День былъ тогда праздничный: я приказалъ рогоженную кубитку свою остановить передъ церковью и вошелъ такъ тихо, что никто не обратился. Правда, и некому было: церковь была пуста; народа почти никого; видно было, что и самые богомольные побоялись грязи. Свѣчи, при пасмурномъ, лучше сказать больномъ днѣ, какъ-то были странно непріятны: темные притворы были печальны; продолговатыя окна, съ круглыми стеклами, обливались дождливыми слезами. Я отошелъ въ притворъ и оборотился къ одному почтенному старику съ посѣдѣвшими во ллосами: „Позвольте узнать, живъ ли Иванъ Никифоровичъ?“ Въ это время лампада вспыхнула живѣе передъ иконою, и свѣтъ прямо ударился въ лицо моего сосѣда. Какъ же я удивился, когда, разсматривая, увидѣлъ черты знакомыя! Это былъ самъ Иванъ Никифоровичъ! Но какъ измѣнился!

— Здоровы ли вы, Иванъ Никифоровичъ? Какъ же вы постарѣли!

— Да, постарѣлъ. Я сегодня изъ Полтавы, отвѣчалъ Иванъ Никифоровичъ.

469

— Что вы говорите! вы ёздили въ Полтаву въ такую дурную погоду?

— Что-жъ дѣлать? тяжба...

При этомъ я невольно вздохнулъ.

Иванъ Никифоровичъ замѣтилъ этотъ вздохъ и сказалъ: — Не безпокойтесь: я имѣю вѣрное извѣстіе, что дѣло рѣшится на слѣдующей недѣлѣ, и въ мою пользу.

Я пожалъ плечами и пошелъ узнать что-нибудь объ Иванѣ Ивановичѣ.

— Иванъ Ивановичъ здѣсь, сказалъ мнѣ кто-то: — онъ на клиросѣ.

Я увидѣлъ тогда тощую фигуру. Это ли Иванъ Ивановичъ? Лицо было покрыто морщинами, волосы были совершенно бѣлые; но бекеша была все та же. Послѣ первыхъ привѣтствій, Иванъ Ивановичъ, обратившись ко мнѣ съ веселою улыбкою, которая такъ всегда шла къ его воронкообразному лицу, сказалъ: — Увѣ-домить ли васъ о пріятной новости?

— О какой новости? спросилъ я.

— Завтра непремѣнно рѣшится мое дѣло; палата сказала навѣрное.

Я вздохнулъ еще глубже и поскорѣе поспѣшилъ проститься, потому что я ёхалъ по весьма важному дѣлу, и сѣлѣ въ кибитку.

Тощія лошади, извѣстныя въ Миргородѣ подъ именемъ курьерскихъ, потянулись, производя кончтами своими, погружавшимися въ сѣрую массу грязи, непріятный для слуха звукъ. Дождь лилѣ ливмя на Жида, сидѣвшаго на козлахъ и накрывшагося рогожкою. Сырость меня проняла насквозь. Печальная застава съ будкою, въ которой инвалидъ чинилѣ сѣрые доспѣхи свои, медленно пронеслась мимо. Опять то же поле, мѣстами изрытое, черное, мѣстами зеленѣющее, мокрыя галки и вороны, однообразный дождь, слезливое безъ просвѣту небо!... Скучно на этомъ свѣтѣ, господа!

КОНЕЦЪ МИРГОРОДА.

ПРЕДИСЛОВІЕ Н. В. ГОГОЛЯ

КЪ ИЗДАННО ЕГО СОЧИНЕНИЙ ВЪ 1842 ГОДУ.

Предпринимая изданіе сочиненій моихъ, выходил-
шихъ досель отдельно и разбросанныхъ частю въ
повременныхъ изданіяхъ, я пересмотрѣлъ ихъ вновь:
много незрѣлаго, много необдуманнаго, много дѣтски-
несовершеннаго! Что было можно исправить, тò
исправлено. чего нельзя, тò осталось неисправен-
нымъ, — такъ, какъ было. Всю первую часть слѣдо-
вало бы исключить вовсе; это первоначальные уче-
нические опыты, недостойные строгаго вниманія чи-
тателя. Но при нихъ чувствовались первыя сладкія
минуты молодаго вдохновенія, и мнѣ стало жалко
исключить ихъ, какъ жалко исторгнуть изъ памяти
первыя игры невозвратной юности. Снисходитель-
ный читатель можетъ пропустить весь первый томъ
и начать чтение со втораго.