Оливье Моганъ.

127

не хотелъ ему върить; но онъ продолжалъ обвинять себя,
утверждая что онъ не полагалъ, не думалъ что несчастіе
можетъ случиться въ такомъ близкомъ будущемъ и потому,
какъ говорилъ и помощникъ, не потребовалъ немедленнаго
исполненія сдѣланнаго распоряженія. Во время всѣхъ этихъ
переговоровъ г. Лебонъ получилъ лисьмо изъ Форне. Г. Ма-
рескель въ такихъ случаяхъ шутить не любилъ, а всякихъ
катастрофъ боялся пуще всего на свѣтѣ, такъ какъ изъ-за
нихъ всегда приходилось имѣть дѣло съ полицией и кромѣ
того платить крупные штрафы. Онъ лисалъ чтобъ его ло-
дробно увѣдомили обо всемъ случившемся, а къ винов-
ному отнеслись бы безъ малѣйшаго снисхожденія. Г. Лебонъ
отвѣтилъ ему что отчасти въ случившемся несчастіи вино-
ватьъ Оливье, но что онъ имѣетъ полное право на всякое
снисхожденіе, такъ какъ вполне искулилъ свою оплошность
прекраснымъ поведеніемъ во время раскопокъ.

Г. Марескель на всякую оплошность, на малѣйшую раз-
сѣянность смотрѣлъ какъ на смертный грѣхъ и не допускалъ
и мысли объ искупленію какой бы то ни было вины. Подъ
первымъ влечетѣніемъ гнѣва онъ лослалъ г. Лебону слѣ-
дующую телеграмму: „Выгнать болвана со службы немедлен-
но и прислать его ко мнѣ тотчасъ же для вразумленія.“

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XI.

— А вотъ и вы, господинъ искусникъ! Сдѣлайте одолженіе
садитесь, весьма счастливъ васъ видѣть! Я съ нетерпѣніемъ
жаждалъ поздравить васъ съ вашими подвигами... Въ самомъ
дѣлѣ я восхищаюсь твоимъ слокойствіемъ! Готовъ биться
объ закладъ что ты совершенно доволенъ собою, гордъ сво-
имъ подвигомъ и вполне счастливъ имѣя на плечахъ такую
благородную, мудрую голову, которую я цѣню столько же
какъ разбитую гремушку. Странный у тебя способъ прино-
сить пользу людямъ у которыхъ находишься на службѣ!
Твои услуги дѣйствительно блестящи! Да, разумѣется, ты
можешь гордиться и самимъ собою, и своимъ обваломъ! Онъ
твое собственное созданіе, его нельзя у тебя осларивать,

128

Приложек къ Русскому Вѣстнику.

ты его скрѣлилъ своею подписью. Обвалъ, это также сво-
его рода луть къ слагѣ; ты имѣлъ случай съ восторгомъ
прочесть свое имя въ газетахъ. Г. Лебонъ истощилъ все
свое многословное краснорѣчіе доказывая мнѣ что нѣ-
сколько ударовъ киркой наудачу въ дѣлѣ спасенія по-
тигающихъ совершенно искупаютъ твой чудовищный про-
махъ, что ты теперь сталъ великимъ человѣкомъ и что
я обязанъ тебѣ по почтѣ послать лавровый вѣнокъ. Между
нами будь сказано, твой Лебонъ ужасный простофиля, и я
доставилъ себѣ удовольствіе ему это высказать. Если ты
жаждешь лавровъ, то спѣши ихъ искать гдѣ-либо въ иномъ
мѣстѣ, я же могу предложить тебѣ только терни моего
сада. Сучъ взглянулъ на дѣло сквозь пальцы и, по моему
мнѣнію, ужь слишкомъ снисходительно отнесся къ нему.
А, мы родились филантропомъ! Мы отличаемся въ спасеніи
погибающихъ! Превосходно. Но вѣдь двое людей задохлось,
и не ты ковечно заплатишь за нихъ. Что же дѣлать? Г. инже-
неръ разсѣянъ, съ нимъ случаются помраченія, онъ слушаетъ
только однимъ ухомъ то чтò ему говорятъ и затѣмъ ловто-
ряется слышанное какъ разъ наоборотъ. Онъ не умѣетъ по-
вѣрвать, заикается, мямлить, скупъ на слова, они у него
по золотому каждое! Желаеть ли чтобъ я вполне откро-
венно съ тобою высказался? Будь я на твоемъ мѣстѣ, я
постарался бы и самъ погибнуть въ обвалѣ. Но такъ какъ
ты дорожишь своею жизнью, то тебѣ остается только одно:
откажись отъ своего дѣла, отъ своей спеціальности, и по-
ѣзжай въ Парижъ проѣдать свои доходы, или же скройся въ
какую-нибудь трущобу чтобы жить тамъ сложа руки, ничего
не дѣлая. Этимъ ты истинную услугу окажешь человѣчеству,
такъ какъ ты повидимому обладаетъ несчастнымъ даромъ
разрушенія: при одномъ твоемъ приближеніи обваливаются и
разсыпаются минныя галлерей. Это даръ удивительный и, ка-
жется, единственный которымъ ты обладаешь, но старайся
не изощрять его. Великій витязь, ты столько же создавъ
пяненеромъ сколько я чтобы чистить твои сапоги! Оливье
Моганъ, вѣрь мнѣ что сынъ твоей матери всегда останется
разгильдяемъ и осломъ.

Вотъ въ какихъ выраженіяхъ, съ пылающимъ отъ гнѣва
лицомъ, порывисто и широко шагая по кабинету обратился
г. Марескель къ Оливье, какъ только тотъ вошелъ въ ком-
нату. Съ лоникшего головой, но безстрастно смотрѣлъ на

Оливье Моганъ.

129

него Оливье и сосредоточенно слушалъ его. Чѣмъ оскор-
бительнѣе становились упреки, тѣмъ болѣе онъ упивался
ими; г. Марескель какъ бы солью посыпалъ его затягивав-
шіяся раны; она оживляла, терзала и щемила ихъ, а стра-
даніе это извлекало его изъ продолжительнаго оцѣленнія
въ котором онъ находился, и было для него истиннымъ
наслажденіемъ. Съ минуты на минуту взглядъ его все болѣе
оживлялся, при каждомъ оскорбленіи кровь съ новою
силой бросалась ему въ голову, блѣдное лицо его покрыва-
лось яркими красными лятнами. При видѣ драгоцѣннаго пред-
мета своей ненависти онъ чувствовалъ что оживаетъ и го-
ворилъ своему судьѣ: „Продолжайте, удовѣйте пріемъ, осы-
пайте меня оскорбленіями и упреками, сдѣлайте милость,
дайте блаженство моей лытки“.

Г. Марескель былъ слишкомъ горячаго нрава чтобы всегда
владѣть своимъ разсудкомъ; когда страсти овладѣвали имъ,
желаніе или гнѣвъ, онъ не отказывалъ имъ ни въ чемъ; объ
втомъ кое-что знали и его подчиненные которыхъ онъ обры-
валъ, и молоденькія работницы которымъ онъ бросалъ свой
платокъ. Но по удовлетворенію своихъ страстей онъ весьма
скоро успокоивался, становился самимъ собою, возвращался
къ своей обычной насмѣшливости; въ сущности онъ прези-
ралъ свои слабости и вслышки, и то чтò онъ называлъ по-
литикой дѣлъ, въ концѣ концовъ всегда брало верхъ, торже-
ствовало надъ его бурными капризами. Теперь, когда онъ уже
сорвалъ свое сердце, ему вдругъ показалось что Оливье: слишкомъ ничтоженъ, что онъ гремѣлъ надъ былинкой, и онъ ра-
зомъ утихъ. Онъ забралъ себѣ въ голову что надо восполь-
зоваться случаемъ чтобъ избавиться и отъ этого глупца, и
отъ обязанности заботиться о немъ. Но въ виду соблюденія
приличій ему хотелось чтобъ его кредиторъ самъ объявилъ
ему что ихъ счеты кончены и порвалъ бы подписанныя имъ
обязательства. Видя что Оливье съ покорностью принимаетъ
всѣ его рѣзкіе выговоры и не моргнувъ глазомъ позволяетъ
обращаться съ собою какъ съ дуракомъ, онъ пересталъ ша-
гать по комнатѣ, сѣлъ верхомъ на уголъ стола и посмотрѣлъ
на молодаго человѣка съ выраженіемъ снисходительнаго со-
страданія. Тѣмъ не менѣе онъ не отрекся отъ своихъ словъ,
не смягчилъ и не измѣнилъ въ нихъ ничего; онъ всегда пред-
оставлялъ жертву, которую онъ погладилъ свою когтистою
лалой, самой зализывать свои раны.

9

130

Приложение к Русскому Вѣстнику.

— Ты можешь loхвалиться тѣмъ, началъ онъ нѣсколько смягчая голосъ,—что совершилъ ужаснѣйшую глупость, и досаднѣе всего то что тебяѣ придется жестоко поллатиться за нее. Ты на славу сумѣлъ испортить себѣ будущность. Во всемъ, въ каждой вещи, въ каждомъ дѣлѣ, все lo отъ начала. Молодому медику который на первомъ опыте глупо уморилъ своего больнаго, не остается ничего какъ залереть свою квартиру и бѣжать въ Америку. Я не имѣю желанія лосылать тебя въ такую даль, но по совѣсти говоря, чтo мнѣ дѣлать съ тобою? Боюсь что ты совѣмъ логибшій человѣкъ!

Наконецъ и Оливье разжалъ губы.

— Погибшій? Вы очень жестоки!

— Будущность наша, мой милый, lo отъ мнѣнія какое о насъ имѣютъ люди и отъ довѣрія которое мы имъ ввUSHаемъ, а довѣріе—растеніе весьма нѣжное; разъ увянувъ оно не зацвѣтаетъ вновь... Знаешь ли ты какія у меня были намѣренія относительно тебя? Я мечталъ о томъ что современемъ ты сдѣлаешься начальникомъ нашихъ чугуннолавильныхъ заводовъ или главнымъ инженеромъ нашихъ каменноугольныхъ колей. На какое же дѣло могу я тебя теперь употребить? Твоя история получила огласку, надѣлала шуму; всякое твое приказаніе леретолковывалось бы рабочими, они стали бы торговаться съ тобою, не слушались бы тебя. Они говорили бы: „Вотъ обвальныхъ дѣлъ мастеръ! Спасайся кто можетъ!“

— Дайте мнѣ какое хотите занятіе. Я постараюсь снова заслужить ваше довѣріе, вы знаете какъ я дорожу имъ.

— Боже мой! Разумѣется, намѣренія у тебя благія, но одни намѣренія сущая бездѣлица! Единственное мѣсто которое я могу предложить тебя недостойно инженера съ такимъ дипломомъ какъ твой; ты расхохотался бы мнѣ въ глаза еслибъ я вздумалъ предлагать тебя это мѣсто.

— Предложите, я заранѣе принимаю.

— Напрасно, всегда слѣдуетъ оставить за собою право отказа. Ты и не воображаешь о чемъ идетъ рѣчь. Мое зрѣніе годъ отъ году слабѣеть, оно дѣлается сlichtкомъ далеко- зоркимъ, лисьмо меня очень утомляетъ. Я ищу молодаго человѣка съ хорошимъ почеркомъ, который бы подъ мою диктовку писалъ мнѣ лисьма, отчеты, записки и т. д. Что

Оливье Моганъ.

131

касается почерка, то онъ у тебя превосходный, твои лисьма служатъ этому доказательствомъ, этого достоинства никто у тебя отнять не можетъ. Но едва ли Центральная Школа проститъ мнѣ предложеніе такой ничтожной должности одно- му изъ ея самыхъ блестящихъ воспитанниковъ.

— Не насмѣхайтесь надо мной. Я не былъ блестящимъ и никогда блистать не буду; но въ то же время я прошу васъ вѣрить что одна ошибка еще ничего не доказываетъ и что я всѣми силами буду стараться не быть разсѣяннымъ и за- бывчивымъ. Настанетъ день когда вы мнѣ снова возвратите все ваше ко мнѣ довѣріе и найдете мнѣ какое-нибудь другое мѣсто, болѣе соотвѣтствующее моимъ наклонностямъ... А до тѣхъ поръ я радъ быть вашимъ секретаремъ, слу- жить вамъ моимъ хорошимъ почеркомъ, благо онъ вамъ нравится.

Г. Марескель. слишкомъ легко вѣрилъ въ глупость ближ- няго, а это всегда ведетъ къ ошибкамъ. Смиреніе Оливье его обезоружило, внушило ему даже какое-то полуглѣжное чувство, нѣжнаго онъ никогда не ислытывалъ. „Какъ это трогательно!" подумалъ онъ, „право я начинаю думать что онъ меня обожаетъ."

— Я долженъ предупредить тебя, мой милый мальчикъ, что предлагаемыя мною тѣбѣ обязанности столько же безпо- койны сколько и скромны. Всѣ находятъ меня слишкомъ вслѣдчивымъ, слишкомъ рѣзкимъ. Когда диктую, то ловто- рять не люблю, а требую чтобы меня лонимали съ полуслова.

— Я постараюсь понимать васъ съ полуслова.

— Но вѣдь не цѣлый же день я буду диктовать; у моего секретаря будутъ и свободные часы, онъ долженъ употреблять ихъ на то чтобы лрисматривать за моими благотворитель- ными заведеніями; такія у насъ есть, господинъ спаситель! Въ свободныя минуты и въ границахъ нашихъ скромныхъ средствъ мы занимаемся филантропіей. У насъ есть касса для всломоженія (туда поступаютъ также и штрафныя деньги) больнымъ, раненымъ и увѣчнымъ рабочимъ. Ты дол- женъ былъ замѣтить еще въ Люксембургѣ, если только у тебя глаза не были завязаны, что рабочіе народъ ллохой, самые честные между ними, и тѣ всѣ лѣнивцы и лгуны. Случается что нѣкоторые сказываются больными, получаютъ отпускъ и затѣмъ идутъ работать въ собственномъ садикѣ. Они

9*

132

Приложение к Расскому Вѣстнику.

отсутствуютъ десять, пятнадцать дней и все время про-
должаютъ брать тридцать процентовъ своего жалованья. Мой
секретарь долженъ будетъ присматривать за этими мнимо
больными и стараться накрывать, ловить ихъ прежде чѣмъ
услужливые сосѣди успѣютъ предупредить ихъ о его приб-
лижении.

— Я постараюсь быть ловкимъ уже ради того чтобы до-
казать вамъ что сынъ моей матери...

— А, ты не могъ переварить этой лилюли, она засѣла у тебя на сердцѣ, смѣясь прервалъ его г. Марескель.—Но чтò же дѣлать? Я не жалѣю словъ и не боюсь грубыхъ прилагательныхъ. Отъ тебя зависить доказать всю несостоятельность моего предсказанія и заставить меня измѣнить мое о тѣбѣ мнѣніе. Если я буду доволенъ твоимъ почеркомъ и усердіемъ, то помогу тѣбѣ снова стать на ноги съ искреннею надеждой что ты болѣе уже не надѣлаешь такихъ глупостей. Остерегайся своей склонности ко рвамъ, можетъ случиться, поладешь въ яму, да въ ней и останешься.

— О, вы увидите! Довѣрьтесь только мнѣ... Урокъ я лоaу-
чилъ строгій и онъ послужитъ мнѣ въ пользу.

— Это еще не все. Если ты будешь моимъ личнымъ се-
кретаремъ, я ужъ ни разу не поручу тѣбѣ передавать кому-
либо мои приказанія: наученный горькимъ олытомъ, я буду
бояться чтобы ты половину не перезабылъ дорогой. А
впрочемъ, видишь ли ты это? прибавилъ онъ, указывая на
телефонъ.—Благодаря этому маленькому алларату я могу
разговаривать съ моими смотрителями, лично могу отдавать
имъ приказанія и провѣрять точно ли они ихъ поняли. Чу-
десная вещь телефонъ: сбереженіе времени, точность и устра-
неніе посредничества. Впрочемъ, иногда все-таки нельзя вы-
ваетъ обойтись безъ посредника. Въ прежкія времена Форне
былъ мѣстомъ блаженства для директора, и я жилъ весьма
слокойно. Съ тѣхъ же поръ какъ учреждены эти проклятые
синдикаты, все сдѣалось труднѣе. Рабочій толкуетъ, разсужда-
етъ и требуетъ невозможнаго. Но ужъ конечно не на таков-
скаго напали, не я буду имъ поддаваться. Да вотъ и на
дняхъ, для примѣра, я прогналъ не давая ни минуты отсрочки,
пятнадцать человѣкъ синдикальныхъ, пятнадцать болтуновъ,
которые разглагольствовали по кабакамъ, возмущая рабочихъ
противъ моихъ новыхъ постановленій. Но я и на этомъ не
постановлють, только я буду бить не иначе какъ навѣрняка.

Оливье Моганъ.

133

Мой секретарь долженъ ло временамъ съ безпечнымъ ви-
домъ бродить ло столовымъ рабочихъ во время ихъ завтра-
ка, прислушиваться къ ихъ говору, и если ему случится
услыхать что-либо стоящее вниманія, то передать это мнѣ,
я буду ему весьма признателенъ за эти маленькие доносы.
Ты можетъ-быть скажешь мнѣ что я хочу сдѣлать изъ тебя
агента тайной полиціи, что это должность непріятная, гад-
кая... А развѣ можно чѣмъ-либо управлять безъ полиціи?
Надѣюсь что философія твоя выше всякихъ предразсудковъ.

Это было все равно что наплевать въ блюдо чтобъ отвратить человѣка отъѣды, и Оливье чуть было не высказалъ повару чтоб онъ думаетъ о его стрялнѣ. Но онъ разсудилъ что полицейскій который не любить своей службы всегда можетъ устроиться такъ чтобы ничего не видѣть и не слышать. „Буду глухъ и слѣлѣ“, подумалъ онъ,—„а если мои доносы покажутся лусты и незначительны, то свалю все на свою приропную неспособность“. Онъ отвѣчалъ:

— Боюсь что у меня мало способности къ такого рода дѣлу, постараюсь замѣнить неспособность усердіемъ; я буду исполнять все что вы мнѣ прикажете.

Г. Марескель надѣлся на отказъ, но ошибся въ разчетѣ, однако отнесся къ этому добродушно. Онъ хотѣлъ было отдѣлаться отъ своей собачонки, но Азоръ выказалъ столько привязанности что онъ отказался отъ своего злаго умысла. „Вотъ такъ характеръ!“ говорилъ онъ себѣ, „такихъ теперь почти не встрѣчается“. Въ эту минуту онъ даже почти ласково глядѣлъ на Оливье. Дѣти любятъ ва-ренье, а деспоты униженье своихъ подданныхъ.

— Какъ это мило съ твоей стороны, шутливо прогово-
рилъ онъ,—ты всемъ готовъ жертвовать чтобы быть пріят-
нымъ мнѣ! Итакъ это дѣло конченное, завтра же ты всту-
лишь въ свою должность. Г. Лебонъ нѣ когда писалъ мнѣ
что у тебя была какая-то несчастная страсть къ рабочимъ,
что ты глуло позволялъ имъ водить себя за носъ, что они
обѣдали и обирали тебя. Я даже было оласался чтобъ изъ
тебя не вышелъ соціалистъ и теперь наरочно ислытывалъ
тебя; вижу что слѣдуетъ измѣнить о тѣмѣ мнѣніе, что при
случаѣ ты умѣешь мирить свои правила со своими выго-
дами. Нечего и говорить что я избавлю тебя отъ обязан-
ности шпіонить въ столовыхъ. Ты слишкомъ бы неловко
взялся за это дѣло, а я для свей полиціи разчитываю на

134

Приложение к Руасскому Вестнику.

болѣе способных для того дѣла людей. Я не приходлю къ числу тѣх кошек у которых звонокъ на шеѣ: мыши никогда не слышать моего приближения.

— Я вамъ глубоко признателенъ, но ложалуста не забудьте своего обѣщанія. Въ случаѣ если вы будете довольны мною...

— Это уже рѣшено, и я ненавижу повторенія. А теперь ступай въ нашъ сиротскій пріютъ и слроси тамъ начальницу. Это очень хорошенькая женщина, и тебѣ будетъ пріятно познакомиться съ нею. Она всегда сочувственно относится къ людямъ безтолковымъ; узнавъ о приключеніи съ тобою, она заступилась за тебя и употребила всю силу своего красно-рѣччія чтобы смягчить меня. Въ первомъ припадкѣ гнѣва я было поклялся навсегда порвать съ тобою всякия отношенія, но меня очень легко разжалобить, и она такъ хорошо говорила что я обѣщалъ ей найти тебѣ какое-нибудь занятіе. Своимъ помилованіемъ ты обязанъ ея пылкимъ рѣччамъ и прекраснымъ глазамъ. Ступай же и поблагодари ее за то чтò она для тебя сдѣлала. Да кстати скажи ей что я просматривалъ ея счеты за прошлый мѣсяцъ и очень ими недоволенъ; она просто разоряетъ меня, тратитъ безо всякаго удержу. Пріютъ ея безспорно вещь хорошая; я смотрю на него какъ на школу которая даетъ намъ нѣсколько хорошихъ рабочихъ. Но я желая чтобъ она вела дѣло поэкономнѣе. Въ благотворительности роскоши не нужно; нуждающимся въ помощи слѣдуетъ давать только самое необходимое. Если она не постарается сократить своихъ расходовъ, я прогоню и ее, и всѣхъ ея ребятъ. Я готовъ быть филантропомъ, но вовсе не желая быть дуракомъ.

Достаточно довольный и собою и своею участью, Оливье разспросилъ о томъ какъ пройти въ пріютъ. Онъ вышелъ съ завода, пробрался въ ларкъ и затѣмъ вошелъ въ садъ отдѣленный отъ парка кирличкою стѣной. Во глубинѣ этого сада виднѣлось длинное одновременное зданіе. Въ одномъ изъ его флигелей помѣщалась богадѣльня, а въ другомъ была устроенъ пріютъ, гдѣ кормили, одѣвали и воспитывали сыновей и дочерей рабочихъ умершихъ на службѣ Товарищества или вдахвыхъ у которыхъ осталось много дѣтей на рукахъ. Между обоими зданіями помѣщалась маленькая ветхая часовня съ рѣзною колокольней.

Начальницы дома не было, какъ это часто съ нею случалось. Она любила движение, и нельзя было лорицать ее за это;

Оливье Могань.

135

ея поѣздки никогда не бывали безполезными. Она взяла на себя все хозяйство пріюта, предоставивъ духовное развитіе дѣтей двумъ монахинямъ, сестрѣ Клот ильдѣ и сестрѣ Агатѣ, которые впрочемъ также находились подъ ея началомъ. Что же касается лично ея занятій, то она всегда сама дѣлала всѣ нужныя для пріюта закупки, сама толковала съ поставщиками провизіи и пр.; она имѣла склонность и обладала особенною способностью къ торговымъ дѣламъ. Ее видали каждое утро, а иногда и вечеромъ, какъ онаѣ здила въ городъ въ маленькой одноколкѣ, запряженной красиво убраннымъ осликомъ, которымъ она сама правила твердою и вѣрною рукой. Ея тряская одноколка давнымъ - давно разбила бы кости болѣе хрупкія, но она была крѣпкаго сложенія.

Въ ея отсутствіе обѣ сестры устроили Оливье торжественный пріемъ. Монахини очень любятъ лосѣтителей, которые составляютъ въ ихъ жизни событіе; расположеніе ихъ заслужить нетрудно, стойтъ только со вниманіемъ отнестись къ ихъ маленькимъ дѣлишкамъ, къ ихъ розказнямъ, а розказней у нихъ всегда цѣлый запасъ; о достоинствѣ своего лосѣтителя монахини обыкновенно судятъ по степени вниманія съ которымъ онъ слушаетъ ихъ болтовню. Сестра Клотильда предложила Оливье показать ему весь пріютъ. Она начала со школы, тѣдѣ въ данное время сестра Агата занималась диктовкой и эта трудная работа заставляла хмуриться не одинъ дѣтскій лобикъ. Ужаснѣйшая вещь праволистаніе, тиранъ неумолимый, требующій безусловнаго повиновенія. Ребенокъ часто протестуетъ, говоря: „Къ чему это?“ Но ему объясняютъ что нѣкоторыя повидимому безполезныя вещи имѣютъ громадное значеніе въ мірѣ, что есть два разряда людей, люди знающіе правила праволистанія и люди не знающіе этихъ правилъ и что это жестокое неравенство пережило всѣ другія неравенства, которые были уничтожены 1789 годомъ.

Оливье провелъ нѣсколько минутъ въ классѣ мальчиковъ. Онъ просмотрѣлъ тетрадки, погладилъ по головкѣ лухлаго мальчугана, который прилежно писалъ и раздувая свои красныя щеки выказывалъ этимъ все свое стараніе. Затѣмъ онъ засыпалъ вопросами другаго мальчугана, который возмутилъ его своимъ самоувереннымъ видомъ. Ласковою улыбкой онъ ободрилъ маленькое тщедушное созданьице, которое повидимому смотрѣло на жизнь какъ на кѣчто странное, трудное и озадачивающее въ конецъ. Затѣмъ Оливье

136

посвѣтилъ дортуары: съ длиянымъ рядомъ дѣтскихъ кроватокъ, кухню, прачешную и мастерскую. Здѣсь уже взрослыя дѣвушки, угрюмыя и безлокойныя, низко наклонившись надъ работой рубили салфетки, казалось заняты были только одною иголкой, а на самомъ дѣлѣ зорко слѣдили за всемъъ чтò дѣлается вокругъ. По уходѣ Оливье, на котором онъ ни разу не взглянули, онъ съ точностью могли опредѣлить не только цвѣтъ его глазъ, но даже и то что несмотря на его молодость въ его каштановыхъ волосахъ сквозятъ серебристыя нити. Обходъ свой Оливье заключилъ домовой церквой, въ которой осматривать было рѣшительно нечего. Директоръ завода съ презрѣніемъ относился кө всему безполезному, а церковь онъ относилъ именно къ разряду веущей вполнѣ безполезныхъ, и она, какъ стыдящійся своихъ лохмотьевъ бѣднякъ, смиренно ожидала чтобы какая-нибудь набожная душа сжалилась надъ ея скудостью и прикрыла бы ея наготу. Сестра Клотильда находила весьма неслраведливымъ то что сироты ни въ чемъ не терпятъ недостатка, а Божія обитель всего лишена. Въ ущербъ матеріальному она желала бы обогатить духовное. Но матеріальное не поддавалось. Начальница отвѣтила: „Господь такъ милостивъ что разрѣшаетъ заботиться о себѣ прежде чѣмъ о Немъ“.

Оливье нисколько не соскучился осмотромъ пріюта и снисходительно выслушалъ всѣ докучливые разказы сестры Клотильды. Пріютъ представлялъ рѣзкую противоложность съ сосѣднимъ ему заводомъ. Выбѣрала стѣны, чистыя стекла школы, еловые люлитры, воротнички мальчиковъ, пелеринки и фартучки дѣвочекъ, простыни, занавѣски, все здѣсь сіяло чистотой, и одному Богу было известно какихъ стоило усилій чтобы предохранять все это отъ колоти и дыма плавильныхъ печей! Было истиннымъ наслажденіемъ глядѣть на этотъ чистенькій, бѣленькій угодокъ рядомъ со всемъ чернымъ міромѣ. Къ этой противоложности присоединялась еще и другая. Въ черномъ мірѣ день и ночь работали огромныя машины, безстрастныя въ своемъ движении, глухія ко всякимъ жалобамъ, онъ изрыгали огонь и дымъ, а зіяющіе глаза ихъ смотрѣли на все ничего не видя, машины шумѣли, стучали и наводили страхъ. Въ пріютѣ же тишина нарушалась только дѣтскимъ лепетомъ и протяжнымъ голосомъ монахинь; здѣсь все дышало миромъ и слокойствіемъ, все здѣсь дѣлалось только тихое и

Оливье Могакъ.

137

хорошее, чего никогда не могутъ дѣлать машины; лотому что во все здѣсь влагалась любовь, нѣжность и нѣсколько калель того божественнаго елея который умягчаетъ сердца. Восхищенный всѣмъ чтò онъ видѣлъ въ этой мирной обители любви и милосердія, Оливье подумалъ что женщинь пригодны на многое и что машины съ сердцемъ гораздо лучше машинъ безсердечныхъ. Их'женеръ этотъ вовсе не былъ фанатикомъ своего дѣла, лессимистъ этотъ поклявшійся ни во чтò не вѣрить все еще вѣрилъ во многое и далеко не былъ истиннымъ лессимистомъ.

Начальница все не возвращалась и онъ сбирался уже ухудить не исполнивъ возложеннаго на него порученія какъ вдругъ услыхалъ крикъ осла жаловавшагося на то что его не отпираютъ. Минуту спустя молодая женщина въ черномъ шелковомъ платьѣ быстро прошла черезъ садъ. „Вотъ она!" воскликнула сестра Клотильда. Оливье обернулся, и овладѣвшее имъ волненіе было до того сильно что онъ любѣднѣлъ. Этотъ аскетъ ненависти узналъ ту которую онъ старался позабыть, жгучее воспоминаніе о которой упорно, какъ роза цвѣло въ краливѣ и терніяхъ его сада. Онъ говорилъ себѣ: „Не моя вина, я ее не искалъ. Это судьба“.

Увидѣвъ его Беатриса вскрикнула, но не отъ удивленія, а отъ радости. Она послѣшно двинулась къ нему, но затѣмъ остановилась отъ него въ двухъ шагахъ, снимая перчатки. развязывая ленты шляпы и не спуская съ него своего пристального взгляда. Онъ казался ей другимъ Оливье и въ то же время это былъ тотъ же, прежній Оливье. Бывшее снимъ приключеніе рисовало его ей въ совершенно новомъ свѣтѣ; она нашла что онъ измѣнился и даже какъ будто выросъ. Прежде онъ возбуждалъ въ ней чувство симпатіи и еще болѣе состраданія, теперь же она восхищалась имъ.

Глядя на него она два раза прошелтала:

— Такъ вотъ онъ, этотъ странный человѣкъ!

Затѣмъ обратившись къ сестрѣ Клотильды она сказала ей:

— Любезная сестра, не смущайтесь. Это мой двоюродный братъ, а въ нашей семьѣ всѣ родственники очень дружны между собою.

Она взяла Оливье за кончики пальцевъ, увлекла его въ амбразуру окна, пристально лосмотрѣла ему въ глаза и полюшолотомъ проговорила:

— Есть тайна которую я хочу выяснить. На дняхъ я обдала въ замкѣ; г. Марескель далъ мнѣ прочесть письмо

138

г. Лебона... Это прекрасно, вы настоящий человекъ, Оливье, въ полномъ смыслѣ слова. Одно только мнѣ кажется сомнительнымъ. Что произошло между вами и помощникомъ директора? Г. Лебонъ пишетъ что безъ вашего горячаго заступничества онъ бы прогналъ его какъ наглаго лгуна. Вы не разсѣяны, Оливье, вы не вѣтрены. Мне сдается что вы взяли на себя вину чтобы спасти истиннаго виновника катастрофы.

Оливье сталъ отрицать это, защищался, но вяло. Онъ чувствовалъ что она восхищается имъ, ему не хотелось поте-рять и калли ея восхищенія, онъ смалодушствовалъ до того что пробормоталъ:

— Думайте чтò хотите, но пожалуста будемте говорить о чемъ-нибудь другомъ...

— Что за странный юноша! возразила она.—Вы лоступили сумасбродно... Но все равно, сама я принадлежу къ семье гдѣ всегда действуютъ строго разчитанно, но я вовсе не прочь отъ кузена слособнаго быть сумасбродно великодушнымъ. Оливье, ваше сумасбродство мнѣ такъ нравится что, рискуя скомпрометтировать себя, я приглашаю васъ остаться со мной обѣдать.

И обращаясь къ сестрѣ Клотильдѣ:

— Любезная сестра, мой кузенъ будетъ со мной обѣдать, васъ я также приглашаю; ваше присутствіе освятитъ нашу маленькую тралезу. Подите пожалуста въ кухню и лосмострите чтобы лозаботились о нашемъ маленькомъ пиршествѣ; я желаю чтобъ этотъ молодой человекъ остался мною доволень.

По мощеному дворику, подъ тѣнью лихты, она провела Оливье въ маленькій павильонъ, служившій жилищемъ начальницы. Это не былъ дворецъ, его двѣ маленькія комнатки были до того тѣсны что въ нихъ едва можно было повернуться, мебель соответствовала комнатамъ, ее можно было принять за игрутечную. Оливье впрочемъ сумѣлъ усѣсться на студѣ.

— Я уже не надѣялась свидѣться съ вами, говорила между тѣмъ Веатриса,—но правду говоритъ лословица „гора съ го-рой не сходится...“

У нея было многое передать, разказать, объяснить ему. Предсказакія докторовъ сбылись. Однажды во Флоренціи съ г. Курлизомъ сдѣлался такой приладокъ бѣшенства что притлось залереть его въ лѣчебницу, а жень врачи запретили съ нимъ видѣться. Онъ получилъ къ ней какое-то

Оливье Могакъ.

139

отвращеніе, ненависть, увѣрилъ себя что сначала разру-
тивъ его счастіе она телерь уже посягаетъ и на самую его
жизнь. Неблагодарность сумашедшаго ее чрезвычайно опе-
чалила. Она говорила себѣ: „чтò бы такое мнѣ придумать
чтобы занять себя и разсѣять?“ Г. Марескель уже давно же-
лалъ отказать начальницѣ своего пріюта которая стоила
ему очень дорого, а къ дѣлу относилась весьма небреж-
но. Онъ предложилъ это мѣсто свояченицѣ, и она съ ра-
достью приняла его. Г. Марескель много выигралъ отъ этой
перемѣны; новая начальница не получала ни копѣйки жа-
лованья и кромѣ того имѣла привычку дѣлать хорошо все
за чтò ни бралась.

— Въ Форне много хорошаго, сказала она. Оливье,—мнѣ
здѣсь нравится. Я дѣлаю понемножку добро и мнѣ даже стыд-
но до чего мнѣ пріятно дѣлать добро; гдѣ есть удовольствіе,
тамъ уже нѣтъ добродѣтели. Чтобы быть счастливою мнѣ
необходимо кого-нибудь или что-нибудь, чѣмъ бы я мо-
гла управлять. У меня это просто манія. А затѣмъ я люб-
лю дѣтей, особенно дѣтей простонародья. Вы знаете я съ
дѣтства имѣла страсть къ животнымъ, а людей я люблю тѣхъ
которые похожи на животныхъ, которые какъ ослы, быки,
ломади, прямо смотрятъ въ глаза и простодушны какъ они.

— Мнѣ весьма непріятно испортить ваше хорошее на-
строеніе, но я обязалъ исполнить возложенное на меня по-
рученіе. Г. Марескель приказалъ мнѣ передать вамъ что вы
тратите слишкомъ много и что если вы не сократите сво-
ихъ расходовъ, то онъ будетъ принужденъ прогнать и васъ,
и всѣхъ вашихъ ребятъ.

— Гадкій скряга! воскликнула она.—Не принимайте такого
разстроенного вида, милая сестра, обратилась она вслѣдъ за-
тѣмъ къ сестрѣ Клотильдѣ, которая накрывала на столъ.—
Расходовъ своихъ мы не сократимъ; чего намъ не захо-
тять дать мы дополнимъ изъ собственныхъ средствъ; увѣ-
ряю васъ, они у меня вовсе недурны... А васъ лршу ле-
редать вашему хозяину что я смѣюсь надъ его угрозами и
что во всемъ мірѣ ему не удастся найти женщины, бѣло-
курой ли, брюнетки ли, которая бы сумѣла вести счеты
какъ я.

Послушница принесла супъ, и всѣ сѣди за столъ. Онъ
былъ до того узокъ что сидѣвшій противъ своей кузины
Оливье рѣшительно не зналъ куда ему дѣть свои колѣи

140

Приложение к Русскому Вестнику.

и ноги; куда бы онъ ихъ не ставилъ онъ всюду встрѣчалъ ноги и колѣни Беатрисы, эти встрѣчи производили въ немъ какую-то дрожь, и кровь бросалась ему въ голову. Но удовольствіе взяло верхъ надъ смущеніемъ, и онъ весьма скоро освоился со своимъ положеніемъ; начальница же пріюта, вся логленная негодованіемъ противъ г. Марескеля, ничего не замѣчала.

— Зять мой—великій человѣкъ, согласна, говорила она,—но я еще болѣе вѣрила бы въ его геніальность еслибъ онъ былъ менѣе суровъ. Въ немъ нѣтъ той степени человѣколюбія, той степени благосклонности къ меньшей братіи, которая необходима для цѣлости жизни. По моему онъ на ложномъ лути. На него ролщутъ и въ коляхъ, откуда изъ-за политическихъ убѣжденій онъ прогналъ хорошихъ рабочихъ, и на заводѣ, гдѣ онъ на десять процентовъ сократилъ всѣмъ жалованье, ссылаясь на бельгійскую конкурренцю, отъ которой значительно уменьшилъ доходъ съ завода. Можетъ-быть онъ и правъ, но есть разные способы действовать, а его способы не изъ лучшихъ. Онъ наноситъ удары безо всякаго предупрежденія, его строгія мѣры всегда бываютъ безо всякой подготовки. Я позволила себѣ кратко намекнуть ему что еслибъ онъ былъ помягче, то его бы болѣе любили, и онъ былъ бы отъ этого въ несомнѣнной выгодѣ. Онъ отвѣтилъ мнѣ насмѣшкой, объявилъ мнѣ что я глула, что у него пра-вило ни предъ чѣмъ не останавливаться, ни предъ стѣной, ни предъ опасностью, и затѣмъ, схвативъ меня за плечи, ловернулъ меня на каблукахъ. Руки у него настоящіе когти, у меня еще и до сихъ поръ отъ нихъ остались на плачахъ знаки. Я всегда думала что истинная мудрость заключается въ умѣньѣ жертвовать частью собственныхъ убѣжденій и интересовъ, чтобы тѣмъ самымъ сохранить въ нихъ все самое дорогое. Но онъ не признаетъ никакихъ жертвъ и думаетъ что ни въ комъ не нуждается. Боже мой, какое заблужденіе! Когда наступаютъ дни обѣдствія, нуждаешься рѣшительно во всѣхъ и только тогда понимаешь цѣну истинной дружбы. Г. Марескель поставилъ себя въ необходимость ислытывать одинъ удачи. Благодаря его счастливому положенію ему прощаютъ многое, но если когда-нибудь его лостигнетъ несчастіе, то люди теперь благоговѣющіе предъ нимъ первые бросятъ въ него камень и первые скажутъ что онъ самодуръ и нестерлимый деспотъ.

Оливье Могакъ.

41

Рѣчь эта приводила Оливье въ восхищеніе. Сидѣть за
маленькимъ столикомъ противъ хорошенькой женщины,
обожаемой и предрекающей всякия бѣдствія человѣку ко-
тораго всѣми силами души негавидить,—это истинное бла-
женство и чѣмъ столъ ўже, тѣмъ оно сладостнѣе. Сестра
Клотильда вышла до окончанія обѣда чтобъ укладывать дѣ-
тей и заставить ихъ при себѣ прочитать вечерня молитвы.
Оливье чудилось что ея мѣсто еще занято кѣмъ-то, что ихъ
трое въ этой маленькой комнатѣ, куда въ открытое окно
проникала вечерняя прохлада и доносился пріятный запахъ
акціи въ цвѣту. Невидимый гость проникъ сюда, Оливье
чувствовалъ что онъ тутъ, боялся шевельнуться, перевести
дыханіе, вотъ-вотъ гость этотъ отлетить отъ нихъ. Оливье
сознавалъ что гость этотъ счастіе, зналъ его непостоянство,
зналъ что разъ скрывшись, онъ возвращается несколько.

Беатриса наконецъ замѣтила что Оливье забылъ все на
свѣтѣ, весь отдался какому-то созерцанію, и затѣмъ ей не
трудно было убѣдиться что онъ именно отъ нея не можетъ
оторвать своего взора. Она встала и тѣмъ разрушила его
очарованіе.

— Кузень, проговорила она,—у начальницъ очень много
занятій. Уходите пожалуста, но я вамъ не запрещаю снова
навѣстить меня. Настоятельницу этой обители можно еже-
дневно видѣть отъ двѣнадцати до двухъ часовъ полюдни.

Онъ глѣбоко вздохнулъ, взялъ свою шляпу и сказалъ:

— Я еще и не поблагодарилъ васъ. Г. Марескель говорилъ
мнѣ что вы ходатайствовали за меня и что если онъ оста-
валъ меня при себѣ, то единственно изъ угожденія вамъ.

— А хорошо ли онъ все это устроилъ? спросила она.—Онъ
торжественно обѣщалъ мнѣ дать вамъ мѣсто по крайней
мѣрѣ не ниже того котораго вы лишились. Если онъ сдер-
жалъ свое слово, то я считаю его въ числѣ моихъ друзей.

Узнавъ что г. Марескель бывшему инженеру пока предло-
жилъ должность лисца, она пришла въ негодованіе.

— Какъ его чудная душа видна во всѣхъ его бѣдствіяхъ!...
Оливье простите мнѣ мою плохую услугу. Я была съ нимъ не
достаточно любезна, вотъ онъ и вз düşалъ отомстить мнѣ,
наказать меня.

— Что это значить? какое же вы совершили преступленіе?

— Я не была податаива, а это преступление котораго онъ
никогда не прощаетъ.

142

— Нѣтъ, серіозно?..

— Въ сущности вы человѣкъ вѣрный, на васъ можно положиться и все сказать вамъ. Третьяго дня сестра уѣхала въ Парижъ. Ея владыка и повелитель не любитъ объѣдать одинъ и разчитывалъ что я приду усладить его въ одиночествѣ. Я же наотрѣзъ отказалась отъ его приглашенія такъ какъ имѣла на то достаточныя причины.

— Вы боитесь его когтей, отъ которыхъ у васъ и до сихъ поръ на ллечахъ знаки.

— Я болѣе боюсь когда онъ ихъ прячетъ.

— Ужъ не осмѣлился ли онъ ухаживать за вами? затрелевать отъ гнѣва воскликнулъ Оливье.

— О, отвѣтила она,—онъ приволокнулся за мной чуть-чуть, такъ мало что даже Жоркина ничего не замѣтила. Но я все-таки сторонюсь отъ этого Орбасана, его высокомѣрія и его капризовъ.

— Такъ онъ поклялся отнимать у меня все чтò бы я ни полюбилъ! судорожно сжимая кулаки подумалъ Оливье.

Она замѣтила его движение, угадала его чувство, и это не могло не понравиться.

— Услокойтесь, я сумѣю защитить себя, сказала она.

Потомъ съ улыбкой, которая говорила очень многое, она прибавила:

— Оливье, вы настоящій блюститель нравственности. Похвально изъ одного чувства милосердія такъ заботиться о добродѣтели своей кузины.

Налрасно пошутила она, это придало ему храбрости, онъ сдѣлалъ то чего не осмѣлился сдѣлать въ Сла: онъ порывисто схватилъ ея руки и локрылъ ихъ горячими лощѣлухами. Отчасти разсерженная, отчасти смущенная, она тотчасъ же вырвала ихъ у него.

— Кузенъ, проговорила она,—вы забываете гдѣ вы. Впрочемъ, нельзя слишкомъ строго относиться къ такому сумасброду какъ вы.

Онъ отступая выбрался за дверь; она затворила ее за нимъ говоря:

— Вы оласкѣе г. Марескеля, и я предупреждаю васъ что если вы снова будете у меня, то я полрошу сестру Клотильду не оставлять насъ однихъ.

Угроза эта однако не имѣла на него особенного дѣйствія. Онъ былъ столько же восхищенъ сколько и гордъ своимъ

Оливье Морань.

143

подвигомъ; счастіе не знаетъ угрызеній. Проходя садомъ, онъ взглянулъ на небо, тамъ загорались первыя звѣздочки; онъ взялъ ихъ во свидѣтели того что онъ клеветалъ на жизнь, и изъ глубины своего вѣчнаго безстрастія онъ благословили его любовь и его ненависть.

## XII.

Г. Марескель подвергнулъ своего секретаря ислытанію, заранѣе рѣшивъ тотчасъ же прогнать его если не найдетъ въ немъ всѣхъ качествъ соответствующихъ его скромной должности. Не желая покидать Форне, Оливье до такой стелени старался угождать г. Марескелю что даже тронулъ его. Онъ упоминалъ теперь объ обвалѣ не чаще одного раза въ три дня, а это значило уже весьма много и указывало на нѣкоторое расположеніе съ его стороны къ ласынку.

Малый этотъ, разсуждалъ самъ съ собою г. Марескель, очень ограниченный, но все же не дуракъ. Онъ изъ числа тѣхъ пралорщиковъ которымъ никогда не дослужиться до капитана, но у него есть склонность къ порядку, привычка къ дисциплинѣ и весьма возможно что онъ окажется еще на что-нибудь годнымъ.

А пока онъ диктовалъ ему лисьма, заставлялъ его вести свою приходорасходную книгу, составлять отчетъ и т. д., бывшій инженеръ замѣнялъ ему очки и въ то же время былъ предметомъ на который онъ при случаѣ изливалъ свою желѣ.

Оливье вовсе не жалѣлъ о Люксембургѣ, здѣсь онъ велъ жизнь весьма дѣятельную и почти пріятную. Не видѣвъ долгое время г. Марескеля, онъ теперь вдоволь наслаждался его обществомъ. Цѣлые часы проводилъ онъ съ кимъ съ глазуна-глазъ, съ истинно ангельскою кротостью переносилъ всѣ его язвительныя шутки и юдкія насмѣшки насчетъ медлительности своего соображенія и лисьма и только въ умѣ залисывалъ на текущій счетъ всѣ получаемыя имъ оскорбungenія; когда же г. Марескель поворачивался къ нему слиной, Оливье глядѣлъ на него съ усмѣшкой которая говорила: „Теперь у меня надъ тобой есть преимущество, она тебѣ нравится, ты волочишься за нею, но ты не въ состояніи

144

отнять ее у меня какъ нѣкогда отнялъ ея сестру“. Въ сво-
бодные часы онъ собиралъ разныя подробности и свѣ-
дѣнія которыя ему были нужны, изучалъ заводъ, вникалъ въ
закулисную сторону его жизни. Г. Марескель поселилъ его
въ домѣ гдѣ жили холостые инженеры. Всѣ они обѣдали за
общимъ столомъ и вечера обыкновенно проводили всѣ вмѣ-
стѣ; каждый вечеръ по окончаніи работъ они сообща выпи-
вали нѣсколько бутылокъ бургонскаго, языки развязыва-
лись, всѣ свободно разсуждали рѣшительно обо всемъ и обо
всѣхъ, не исключая и самого г. директора, разказывались
всевозможныя исторіи, обсуждалось то чтò сказалъ такой-то
или сдѣлалъ такъ-то; разумѣется не обходилось также дѣло
безъ сплетень и злословія. Оливье слушалъ эти разговоры,
предлагалъ вопросы, проникался всѣмъ слышаннымъ и изо
всего выводилъ свои заключенія.

Но не всегда слушалъ онъ эти разговоры съ одинаковымъ
вниманіемъ; порой на него находила какая-то разсѣянность,
онъ забывалъ предлагать вопросы и выводить заключенія.
Мысль его, какъ лтичка возвращающаяся въ свое родное
ткѣздытко, летѣла къ домику гдѣ мирно спали сироты охра-
няemyя молодою женщиной, судьба и характеръ которой
сложились одинаково странно. Она и замужемъ и нѣтъ, вдова
и мужъ ея еще живъ, а молодость свою она лосвятила се-
ріозному, но крайне однообразному дѣлу, и занятіе этимъ
дѣломъ замѣняло ей всякия удовольствія и развлеченія.

„Не можетъ быть чтобы сироты вполне удовлетворяли ее,
думалъ Оливье, а веселость ея навѣрное палуская. У нея
есть сердце: чтò она съ нимъ сдѣлаетъ?“

Иногда онъ убѣждалъ себя въ томъ что это сердце принад-
лежитъ ему, что она сама отдала ему свое сердце и теперь
палрасно старается взять обратно, что послѣ долгой и без-
плодной борьбы она кончить тѣмъ что признаетъ себя по-
бѣжденною. Безъ ея вѣдома онъ цѣяые вечера проводилъ
въ бесѣдахъ съ нею; чрезъ дворъ, паркъ и стѣну отдѣляв-
шіе ихъ другъ отъ друга, онъ съ большою самоотвержен-
ностью говорилъ ей очень смѣлыя вещи которыхъ даже
шелотомъ не посмѣлъ бы сказать ей въ дѣйствительности.
Онъ говорилъ ей о лицемѣріи великихъ и сильныхъ міра се-
го которые доставляютъ себѣ всѣ блага жизни, ищутъ сча-
стія въ разнuzданности страстей, а меньшей братіи пропо-
вѣдываютъ сдержанность, жертвы, строгость правовъ.

Оливье Моганъ.

145

— Мы оба имѣем право мстить жизни, кричалъ онъ ей
чрезъ раздѣляющее ихъ пространство.—Вознаградимъ другъ
друга за всѣ наши страданія. Нашъ единственный долгъ лю-
бить другъ друга.

Но она не слышала его, между ними лежалъ большой чер-
ный дворъ, обширный ларкъ, поднималась высокая стѣна и
густая зелень кустовъ. Оливье зналъ это. Вслѣдъ за самыми
безумными надеждами на счастье, заставлявшими со страш-
кою силой биться его сердце, имъ овладѣвали мучительныя
сомнѣнія, порой полное отчаяніе. Каждое утро онъ говорилъ
себѣ:

— Я непремѣкно долженѣ ее видѣть.

Но ему казалось что она отъ него очень, очень дале-
ко, гдѣ-то на краю свѣта. Длинный луть къ ней, испол-
ненный всякихъ трудныхъ препятствій, лугалъ его; онъ бо-
ялся какой-нибудь непріятной встрѣчи и вопроса куда онъ
идетъ. Несмотря на смѣлость своего ума, этотъ эманцилиро-
ваный юноша, свысока смотрѣвшій на общество, его обы-
чаи и нравственность, все еще обладалъ тою долей честно-
сти которая дѣлала его вполнѣ неспособнымъ къ ремеслу
завоевателя. Случалось что онъ углублялся въ ларкъ съ
цѣлью пройти въ пріютъ, но у него до такой стелени начи-
няло биться сердце, онъ чувствовалъ такое волненіе что рѣ-
шимость идти далѣе разомъ покидала его. Два раза, впро-
чемъ, у него достало духа добраться до цѣли, но утѣшенія
отъ этого было мало. Въ первый разъ начальница была за-
нята и просила извинить ее, во второй разъ она его при-
няла, но къ несчастію сестра Клотильда все время сидѣла
тутъ же, и Беатриса не выказала ни малѣшаго желанія хо-
тя бы на время удалить ее. Онъ вздумалъ поддѣлаться къ
этой несносной надзирательницѣ. Въ оставшихся ему послѣ
матери вещахъ онъ разыскалъ прекрасное Раслятіе слоно-
вой кости; произведеніе это приписывалось Донателло. Онъ
рѣшилъ предложить Раслятіе своей кузинѣ для украшенія
престола убогой часовни въ которой не на чтò было смот-
рѣть. Беатрисѣ было совѣстно лишать его такого чуднаго
произведенія искусства доставшагося ему послѣ матери, но
сестра Клотильда съ сіюющими отъ умиленія глазами такъ
умоляла ее принять Раслятіе что Беатриса наконецъ со-
гласилась поставить его какъ бы на храненіе въ часовѣ.

10

146

Съ этого дня сестра Клотильда стала очень благосклонно относиться къ Оливье, ласково, чуть не съ умиленіемъ глядѣла на него, однако всегда была налицо при его свиданіяхъ съ кузиной, а онъ не смѣлъ ей сказать: „любезная сестра, вы здѣсь совершенно лишняя“.

Прелестная изпѣнница, о существованіи коей Оливье едва помнилъ и встрѣчи съ которой онъ нисколько не боялся, уже около шести недѣль была въ отсутствіи. Она уѣзжала довольно часто и никогда не спѣшила своимъ возвращеніемъ домой. Убѣдившись въ томъ что его тесть chemical вѣтвѣкъ не глульный, г. Марескель ввѣрилъ ему управленіе своимъ агентствомъ въ Парижѣ. Жоржина подолгу гостила у своихъ родителей. Ея владыка и повелитель безъ особенника сожалѣнія отпускалъ ее веселиться. Онъ уже не былъ влюбленъ въ жену, лкбовь въ его сердѣ замѣнилась тщеславіемъ, гордостью обладателя. Онъ гордился своимъ женою, любилъ выставлять ее на показъ, ему хотѣлось и было пріятно чтобы всѣ знали что эта очаровательная блондинка его собственность. Какъ только онъ могъ выбрать себѣ нѣ-сколько свободныхъ дней, онъ ѣхалъ самъ вмѣстѣ съ ней, въ Парижъ, ѣздалъ съ нею всюду гдѣ только люди бывали и веселились, счастливый тѣмъ что шелъ подъ руку съ та-кою красавицей предъ которой невольно останавливались всѣ прохожіе.

Онъ былъ довольно хорошій мужъ и прекрасный плательщикъ; онъ умѣлъ цѣнить всякую оказанную ему услугу. Онъ былъ признателенъ желѣ за удовлетвореніе его самолюбія, но въ его глазахъ у нея была еще и другая, несравненно большая заслуга: день въ день чрезъ девять мѣсяцевъ послѣ ихъ бракосочетанія она подарила его сыномъ, котораго онъ такъ пламенно желалъ имѣть. Этотъ сильный и здоровый мальчуганъ былъ вылитый отецъ, который на него просто готовъ былъ молиться. Его пухлыя щечки казалось надувались заносчивостью не менее чѣмъ молокомъ; онъ родился не только съ цѣлою шалкой рыжихъ волосъ на головѣ, но даже, какъ Лудовикъ XIV, съ двумя зубами во рту; казалось онъ только и ждалъ того чтобы у него прорѣзались остальные зубы, дабы затѣмъ твердо и крѣпко вцѣпиться ими во все что только можетъ дать жизнь. Его первымъ залѣмѣ дѣломъ было то что онъ совсемъ загналъ въ тѣнь

Оливье Могань.

145

бѣдную Мелію. Благодаря печальному обороту судьбы, храніцесса, такъ высокомѣрно относившаяся къ Оливье, теперь сама неожиданно попала въ разрядъ замарашекъ. Такъ какъ въ числѣ ея добродѣтелей не было покорности судьбѣ, то характеръ ея обострялся съ каждымъ днемъ, и дѣло кончилось тѣмъ что для того чтобъ избавиться отъ такой несносной дѣвчонки, ее отвезли въ Лилль и отдали тамъ въ пансіонъ подъ управленіемъ монахинь; имъ поручили испоренить въ бѣдной Меліи всѣ тѣ лороки которые нѣкогда такъ старались укоренять въ ней. Послѣ грустнаго отѣзда изгнанницы, Шарло благоденствовалъ; онъ замѣтно жирѣлъ и наслаждался своимъ торжествомъ. Онъ смутно сознавалъ что его назначение и обязанность заключаются въ стремленіи занимать какъ можно болѣе мѣста въ мірѣ: онъ къ этому готовился заранѣе, его скороспѣлая полнота едва умѣщалась въ кроваткѣ, и по всѣмъ вѣроятіямъ онъ уже догадывался о томъ что заводъ принадлежитъ ему. Сламая здоровая, крѣпкая и толстая кормилица была выбрана для удовлетворенія его ненасытной жадности; мать обращалась съ нимъ благосклонно-равнодушно, а отецъ готовъ былъ къ всякой низости чтобы заслужить его расположеніе.

Г. Марескель не имѣлъ ничего противъ того чтобы время отъ времени жена его пользовалась полною свободой; онъ не боялся съ ея стороны какихъ - либо злоупотребленій свободой. Онъ зналъ что отчасти она любила тревожить и мучить своего повелителя, но отчасти и боялась его. Онъ зналъ также что ей наслажденіе возбуждать страсти, обманывать надежды, но что тщеславіе у нея стоитъ выше всего, что она гораздо болѣе любить доставлять своимъ поклонникамъ страданія чѣмъ баженство. Эта блестящая литерка охотно предлагала себя, но какъ только кто проTEMGAMT ruку поймать ее, она быстро вслархивала, садилась на высокое дерево и оттуда насмѣшливо дразнила гонявшихся за нею охотниковъ. Основательно или неосновательно, но г. Марескель былъ твердо убѣжденъ что самое кокетство Жоржины всегда спасетъ ее отъ падежія. Онъ не только разрѣшалъ ей поѣздки въ Парижъ, но даже часто и самъ ей предлагалъ подольше пожить тамъ. Егъ отлучками онъ до нѣкоторой степени пользовался; въ ся отсутствіи безо всякаго стѣненія онъ предавался мелкимъ

10*

148

страшишкамъ въ видѣ отдыха отъ занятій. Такъ какъ нѣтъ ничего тайнаго чтò не сдѣлалось бы явнымъ, то и Жор-жина узнала о всѣхъ loхожденияхъ своего сулруга. По совѣту матери, она не сдѣлала ему сцены, не стала упрекать его, а съ христіанскимъ смиреніемъ покорилась судь-ба. Въ сущности нѣтъ ничего опаснаго въ мимолетныхъ связяхъ; работница съ фабрики не соперница. Вотъ еслибы въ своемъ саду она встрѣтила свѣтскую женщину, дѣло бы не обошлось безъ шума. Но чтò бы ни говорилъ Лаванси, у г. Марескеля была своя нравственность, онъ самъ возлагалъ на себя извѣстныя обязанности. Онъ не забывалъ чѣмъ онъ былъ обязанъ гжѣ Марескель и далъ самому себѣ слово не причинять ей крупныхъ огорченій; онъ никогда не ухаживалъ за свѣтскими женщинами. Кромѣ того, на такія ухаживанья у него и времени не было; онъ могъ позволять себѣ только мимолетныя наслажденія. Правда, онъ было попытался приволокнуться за своюю свояченицей, но при первой же попытѣ пoтерпѣлъ пораженіе и сдѣлалъ видъ что отложилъ о ней всякое полеченіе. Какъ всѣ султаны, онъ не допускалъ и мысли о возможности невѣрности со стороны своей жены; что же касается всѣхъ остальныхъ женщинъ, онъ держался того мнѣнія что добродѣтель каждой изъ нихъ, будь она блондинка или брюнетка, зависить отъ случайныхъ обстоятельствъ. О свояченицѣ своей онъ думалъ частенько и рѣшилъ терпѣливо выжидать благопріятнаго случая, не показывая вида что ищетъ и ждетъ его.

Въ одно прекрасное утро Оливье узналъ о возвращеніи отсутствовавшей красавицы подъ супружескій кровъ. Нѣкоторое время онъ колебался, раздумывая, слѣдуетъ ли идти къ ней съ визитомъ. Г. Марескель разрѣшилъ всѣ его сом-мнѣнія. На другой же день по пріѣздѣ жены, не вспоминая ни слова о прошломъ, онъ увелъ молодаго человѣка объдать въ замокъ. При встрѣчѣ съ Жоржиной, красивой полрежнему и однойً наряднѣе обыкновеннаго, Оливье не ощутилъ въ себѣ ни воленія, ни злобы, ни даже люболытства. Онъ расклад-ывался съ нею, подалъ ей руку, спросилъ ее благололучно ли она совершила свое путешествіе, и совершенно безтрепетно взглянулъ ей въ глаза. Онъ чувствовалъ себя до того дале-кимъ отъ нея что ему нечего было слѣдить за собою, нечего было опасаться какой-либо неловкости съ своей стороны.

Оливье Моганъ.

149

Весь обѣдъ онъ только тѣмъ и занимался что производилъ сравненія. Онъ храбро рѣшилъ что гка Курлизъ несравненно прекраснѣе своей сестры; это была крупная ересь, но всѣ влюбленные еретики, божество открывается имъ только въ ихъ собственномъ маленькомъ храмѣ. Г. Марескель, надъявшийся въ тихомолку посмѣяться надъ его смущеніемъ, отпустилъ телерь нѣсколько остротъ на его счетъ съ цѣлью смутить его. Оливье нисколько не смутился, отвѣчалъ весело, почти остроумно. Когда находшься въ присутствіи красивой женщины которую нѣкогда любилъ, но уже болѣе не любишь и которая незамѣтно наблюдаетъ за тобою, то разумѣется стараешься не казаться дуракомъ. Его свободное, спокойное обращеніе нѣсколько озадачило Жоржину, и къ концу обѣда она стала задумчива. У нея на умѣ было что-то чего она не высказала. Г. Марескель и не замѣтилъ задумчивости жены; ему мало было дѣла до того что по ея лицу иногда проносились легкія облачка. Какъ хорошій мужъ и какъ честный человекъ, онъ сдержалъ свое слово, доставилъ ей то лышное счастіе которое обещалъ, но въ подробности этого счастія онъ не входилъ, разумѣя его лишь съ одной денежной стороны.

Кофе стали лить въ саду. Минуту спустя съ завода пришли за г. Марескелемъ по спѣшному, неотлагательному дѣлу. Видя что Оливье собирается идти вмѣстѣ съ нимъ, онъ обратился къ нему съ угрюымъ видомъ какъ бы упрекая его за то что онъ не доставилъ ему ожидаемаго развлечения.

— Ну, рекрутъ, ты достоенъ получить знакъ отличія на самомъ полѣ битвы, ты телъ въ огонь какъ старый служака. Поболтай еще минутку со своимъ кузиной, ей это будетъ очень полезно для лищеваренія.

Какъ только онъ удалился, Жоржина бросила свой нѣсколько величаво сдержанный видъ, въ глазахъ у нея появилась нѣжная томность, заранѣе говорившая о ея намѣреніяхъ.

— Кузенъ, сказала она, — надѣюсь что мы часто будемъ видѣться съ вами, пожалуста почаще приходите къ намъ.

— Не знаю, право; вѣдь вы знаете какъ я мало располагаю своимъ временемъ.

Она поднялась съ мѣста и сдѣлала ему знакъ послѣдовать ея примѣру. Затѣмъ она взяла его подъ руку и увлекла его вдоль аллеи. Она была съ непокрытою головой и раскрыла свой зонтикъ чтобы защититья отъ лучей заходящей.

150

соляцца, красноватый отблескъ его игралъ у нея въ волосахъ и искрился въ брилліантахъ ея серегъ, украшавшихъ ея прелестныя, розовыя, прозрачныя ушки.

Вдругъ она остановилась, глубоко вздохнула и не глядя на Оливье, какъ бы говоря сама съ собою, прошептала:

— Мнѣ никогда не слѣдовало бы гулять въ этомъ саду; я не могу ступить здѣсь безъ того чтобы совѣсть ке терзала меня. Въ этой самой аллеѣ, противъ цвѣтника съ розами, рѣшилась моя судьба. Именно здѣсь г. Марескель вырвалъ у меня обѣщаніе отказаться отъ васъ, Оливье, и отдаться ему. Именно здѣсь я стала лживою, жестокою, коварною, измѣнивъ самымъ дорогимъ своимъ воспоминаніямъ, нарушила свой обѣтъ, пожертвовала человѣкомъ который выказалъ мнѣ такую искреннюю привязанность.

Потомъ, поднявъ на своего кузена взглядъ провинившейся собычи, она проговорила:

— Оливье, у васъ доброе, великодушное сердце. Поклянْтесь что вы простили меня.

— О, не сомнѣвайтесь въ этомъ! Я досадовалъ на васъ недѣли двѣ-три, а къ концу мѣсяца уже совершенно утѣшился.

— Вы говорите это совсемѣмъ не убѣдительно, возразила она, владая все въ болѣе и болѣе сентиментальный тонъ.—Ахъ, еслибы вы знали какъ мнѣ необходимо убѣдиться въ этомъ, какъ бы я была счастлива еслибы знала что въ сердѣ своемъ вы сохранили хоть каплю расположенія, дружбы къ вашей маленькой Жоркинѣ!. И право же вы не должны сердиться на меня. Еслибы вы только знали какъ ко мнѣ вѣт приставали, какъ неотступно преслѣдовали меня родители, какъ уговаривали, какъ молили!. Ихъ участь зависѣла отъ моего повиновенія, отъ покорности ихъ волѣ. Я долго протививалась, не уступала; еслибы вы были въ то время здѣсь, я была бы теперь вашею женой.

Онъ указалъ ей на одну изъ шпалеръ и проговорилъ:

— А садовникъ-то вашъ не особенно рачителенъ. Вотъ этотъ персикъ отвязался отъ подпоры.

— Кузенъ, если я и виновна предъ вами, продолжала она нѣсколько петерпѣливо,—то вѣрьте мнѣ, уже давно искушила свою вину. Жизнь школа тяжелая, я во многомъ теперь различалась. Что значать богатство, роскошь? Въ жизни значеніе пьетъ только любовь, она одна только и необходима.

Оливье Моганъ.

151

для счастія. А мнѣ именно и не достаетъ любви. Г. Марескель обращается со мной безукоризненно, но онъ не понимаетъ меня. Нѣтъ, я вовсе не нашла въ немъ той нѣжности, той тонкости чувствъ, которые дѣлаютъ сладостною жизнь вдвоемъ. Чего ему не достаетъ, то есть въ васъ, Оливье; чего онъ не способенъ чувствовать, то чувствуете вы. Нѣкогда вы отдали мнѣ свое сердце, я не сумѣла въ то время оказать это сокровище.

— Не жалѣйте объ этомъ. Взамѣнъ его вы получили вотъ эти дивныя алмазныя серьги, которыхъ я никогда, сколько бы ни желалъ этого, не былъ бы въ состояніи дать вамъ. Вы помните, всё эти лустяки стояли у насъ въ спискѣ вещей безъ которыхъ легко и обходиться.

Въ его голосѣ ей почудился оттѣнокъ горечи, и она снова стала надѣяться на успѣхъ. Въ эту минуту они проходили мимо пруда гдѣ плавали два лебедя. Она на минуту наклонилась надъ зеркальною поверхностью чтобъ окинуть себя взглядомъ; она увидѣла въ водѣ свое отраженіе, красивый изгибъ своей шеи, свои изящныя плечи, свое платье изъ индѣйской кисец, дѣлавшее честь и ловкой модисткѣ, и еще болѣе восхитительной женщинѣ надѣвшей его. Она рѣшила что красота ея неотразима и, немного помолчавъ, опустилась на каменную скамью.

— Оливье, сядьте ложалуста со мною и выслушайте меня. Несомнѣнно что г. Марескель великий дѣлецъ, но за то ужасный Донъ-Жуанъ, и одинъ Богъ вѣдаетъ до какой степи она не разборчивъ въ этомъ отношеніи. Если бы вы только знали какихъ онъ мнѣ даетъ соперницѣ! Прогуляйтесь-ка въ праздничный день по Форне, и вы увидите прелестныхъ. угольщицъ въ шелку и бархатѣ, въ шляпкахъ съ перьями. Ихъ легко узнать по походкѣ, въ шахтахъ онъ привыкли ходить согнувшись и потому всегда немного сутуловаты. Нѣкоторые изъ этихъ дѣвицъ такъ разодѣты что ихъ можно принять за принцессъ крови. Можете быть увѣрены что полѣнитель этого округа почтилъ ихъ своимъ милостивымъ вищаміемъ... Вы вѣроятно уже слыхали объ этомъ.

— Я никогда не занимаюсь тѣмъ чтò меня не касается, и развлеченія г. Марескеля несколько меня не интересуютъ.

Она обладала удивительною способностью подражать разнымъ голосамъ и интогадіямъ. И вдругъ теперь, подражая

152

Приложеніе къ Русскому Вѣстнику.

трагическому тону одной актрисы, которою восхищалась на дняхъ, она воскликнула:

— Оливье, месть сладостна сердцу женщины!

Каменная скамейка стояла подъ вишневымъ деревомъ; на него сѣлъ черный дроздъ. Довольный жизнью и вишнями, онъ принялся весело распѣвать.

— Любите ли вы пѣніе дрозда, кузина? спросилъ Оливье.— Я такъ очень люблю. Это пѣніе веселаго молодца, гуляки, который ничѣмъ не печалится, ни о чемъ не заботится и сlichtкомъ презираетъ всякия обиды чтобы местить за нихъ. Въ его пѣснѣ много философіи.

Она поклялась выиграть партію, восторжествовать кадъ равнодушіемъ которое считала притворнымъ, чтò необ- ходимо должно было рано или лоздно выясниться. Она окончательно разчувствовалась, взяла руку Оливье, и такъ какъ трагизмъ не произвелъ на него желаемаго дѣйствія, то теперь она обратилась къ другому слособу и какимъ-то не- бесно-нѣжнымъ голосомъ проговорила:

— Неужели же, злой мальчикъ, вы рѣшительно все поза- были? Увидѣвъ васъ я невольно вломнила о множествѣ мелочей, о которыхъ считала своимъ долгомъ не думать. Увы! Вы уже забыли тѣ сладкіе часы которые мы нѣ когда проводили вдвоемъ! Вы забыли и наши длинные разговоры, и наши клятвы, и мою слабость къ вамъ, и четверостіе кото- рое вы мнѣ написали въ альбомъ и которое я не могу вспо- мнить безъ волненія. Эти четыре строчки на вѣки запечат- лились въ моей памяти, я часто повторяю ихъ самой себѣ. Чего бы я не дала теперь чтобы вы скова какъ въ тѣ бла- женныя времена сказали мнѣ:

Que je suis pénétré! Que je la trouve belle,
Que son air de douceur et noble et naturelle
A bien renouvelé cet instinct enchanteur,
Ce sentiment si pur, le premier de mon coeur...

И прибѣгнувъ къ своему самому главному средству, она вдругъ вытянула голову впередъ и взглянула Оливье прямо въ глаза однимъ изъ тѣхъ убійственно-чарующихъ взгля- довъ, противъ которыхъ не могло устоять еще ни одно серд- це. Кто можетъ устоять противъ блеска молны? Если не всегда смертельно, то всегда глубоко поражала она въ самое сердце этимъ взглядомъ. По Оливье же этотъ чарующій

Оливье Моганъ.

153

взглядъ только скользнулъ, нимало не тронувъ его камен-
наго сердца. Онъ спокойно, очень спокойно высвободилъ
свою руку, всталъ и сказалъ ей:

— Вы напоминаете мнѣ эти стихи и безъ сомнѣнія за-
служиваете чтобы вамъ кто-нибудь сказалъ ихъ. Но чтò прика-
жете дѣлать? Я очень измѣнился, получилъ отвращеніе ко
всякаго рода чувствительности, всецѣло отдался мелочамъ
жизни, личнымъ интересамъ, а такъ какъ они зависятъ отъ
человѣка ревниво охраняющего свою собственность, то на-
дѣюсь вы не станете удивляться тому что я буду держаться
стъ васъ въ отдаленіи.

Онъ говорилъ такъ увѣренно, видъ его былъ такъ споко-
еньъ и серіозень что она не могла не признать себя побѣж-
денною. Она заверѣла своимъ зонтикомъ, расхохоталась
рѣзкимъ смѣхомъ и воскликнула:

— Вотъ чтò называется ловко подшутить!

Но потомъ она поправилась.

— Нѣтъ, не особенно ловко, потому что не удалось! Вы
правы, любезный кузенъ, вы очень измѣнились. Гдѣ ваша
простота, чистосердечіе? Вы теперь ужасный человекъ, васъ
не поймаешь.

Онъ послѣшелъ раскланяться съ нею и удалился. Она
осталась со своею неудачей одна у пруда, слыша но не слу-
шая пѣніе чернаго дрозда, который насмѣхался надъ кѣмъ-
то или надъ чѣмъ-то. Она была страшно разсержена. Она не
допускала и мысли о томъ что жертвы ея въ состояніи
ускользнуть отъ предназначенныхъ имъ мученій. Она ошиб-
лась въ разчетѣ, ей какъ бы бросили вызовъ, какъ бы под-
шутили надъ нею. У нея были виды на Оливье. Она ожидала
что онъ вернется изъ Люксембурга съ еще незажившею ра-
ной, а она станетъ забавляться царалая ее своими розовы-
ми ноготками. Ей придется три мѣсяца прожить въ Фор-
не. Она разчитывала что этотъ херувимчикъ поможетъ ей
развлечься и позабавиться немножко въ этотъ долгій и скуч-
ный промежутокъ времени. Ей доставило бы большое удо-
вольствіе если бы время отъ времени онъ садился у ея ногъ
и ворковалъ ей о своей любви. Она надѣялась что день ото
дня онъ все болѣе и болѣе будетъ воспламеняться, собиралась
сильно мучить его, держать его все время между надеждой
и отчаяніемъ, между обещаніями и отказами, сдѣлать его
несчастнымъ, но не доводить его однако до полнаго отчаянія,

154

держать его при себѣ до тѣхъ поръ лока ей не представится
другой болѣе занимательный случай для той же игры. И
вдругъ у кошки отняли мышку! Неужели она не была въ правѣ
сердиться?

Она стала обдумывать этотъ непріятный случай. Даже
въ гнѣвѣ она бывала хитра и проницательна. Она начала
съ того правила что всякимъ сердцемъ вполгѣ или наполо-
вину свободнымъ овладѣть всегда можно. Оливье же, несмо-
трая на всѣ ея ухищренія, остался твердъ, слѣдовательно онъ
кого-нибудь любить. Она стала доискиваться кого именно, и
вдругъ ее озарила догадка. Ей было известно что въ дѣтствѣ
гка Курлизъ была влюблена въ своего хромоногаго двою-
роднаго брата. Ей также было известно что они встрѣти-
лись въ Сла; она вспомнила съ какою убѣдительностью эта
самая гка Курлизъ ходатайствовала за несчастнаго инжене-
ра, о которомъ сначала г. Марескель и слышать даже не хотѣлъ.
„Если онъ теперь здѣсь, разсуждала она, то только благодаря
ея стараніямъ, благодаря ея пылкому краснорѣчію. Меня
считаютъ кокеткой, но у нея кокетства не меньше моего, толь-
ко она лучше скрываетъ свою игру. По всѣмъ вѣроятіямъ, во
время ихъ свиданія въ Сла она наговорила ему такъ много
дурнаго обо мнѣ, такъ нѣжно и ласково притрогивалась къ
его сердечной ранѣ, состраданіе придавало такое трогатель-
ное выраженіе ея чернымъ глазамъ, что, осѣненный свыше,
онъ нашелъ ихъ прекраснѣе моихъ глазъ. Да и въ самомъ
дѣлѣ, когда я вчера по пріѣздѣ зашла къ ней въ прiютъ и
слросила ее часто ли она видается съ нимъ, она покраснѣла,
а это съ нею рѣдко случается. Ужъ и въ самомъ дѣлѣ нѣтъ
ли чего между ними?”

Гка Марескель не особенно любила свою сестру; она не
могла простить ей что та вышла первая замужъ и про-
тивъ всякаго ожиданія сдѣлалась хорошенькою женщиной,
такъ что даже не совсемъ стушевывается рядомъ съ нею.
Такого рода преступленія никогда не прощаются. Она вер-
кулась въ займокъ твердо рѣшившись выяснить свое подо-
зрѣніе; она говорила себѣ:

— Тутъ что-нибудь да есть; никто не въ силахъ разумѣ-
рить меня, навѣрное тутъ что-нибудь да есть.

Оливье Могань.

155

XIII.

Недѣлю спустя г. Марескель говорил своему секретарю:

— Вчера вечеромъ послѣ обѣда, гжа Курlyзъ и моя жена составили маленькій заговоръ. Эти двѣ нелѣпыя женщины рѣшили что стыдно жить въ двухъ шагахъ отъ каменноугольныхъ копей и не знать чтò въ нихъ дѣлается, и что сегодня же онѣ непремѣнно спустятся въ самую глубокую изъ нашихъ шахтѣ. Разумѣется это одно пустое тщеславіе, чтобы послѣ говорить что онѣ спускались и расхаживали на глубинѣ слишкомъ шести сотъ метровъ подъ землей. Онѣ между прочимъ рѣшили что ты будешь солровождать ихъ въ этомъ путешествіи. Страннаго проводника имъ вз düşалось выбрать! Напрясно говорилъ я имъ что Иисусу Навину надобны были трубные звуки чтобы разрушить стѣны Іерихонскія, а тѣбѣ стойті только появиться, и всѣ стѣны сами собою повалятся... Ну да чтò же съ ними дѣлать? Да хранить ихъ Господу! Ступай скорѣе, предложи имъ свои услуги; онѣ очень на тебя разчитываютъ.

Оливье всегда дѣлалъ все чтò ему говорили; онъ послѣ шилъ исполнить приказаніе, но чуялъ какую-то опасность. Что такое задумала гжа Марескель выразивъ желаніе слустииться въ шахту, когда знала что возвращаются оттуда густо покрытые угольною лылью, что десяти умываній и ваннѣ едва достаточно для того чтобы наполовину отмыть ее, что въ продолженіе двухъ-трехъ дней уголь не отмывается отъ глазъ, что вычищая внутренность вѣкъ, съ нихъ чуть ли не приходится сдирать кожицу? Какимъ образомъ esta влюбленная въ самое себя горностайка рѣшается подвергнуть свою бѣлоснѣжную кожу столь жестокому испытанію? У нея навѣрное есть какой-нибудь тайный умыселъ; онъ рѣшилъ быть крайне осторожнымъ и старательно слѣдить за собою.

Подойдя къ шахтѣ Сентѣ - Люси онъ нашелъ тамъ обѣихъ кузинъ ожидавшихъ его съ большимъ нетерпѣніемъ. Онѣ были уже совсемъ готовы къ подземному путешествію. Обѣ были въ толстыхъ башмакахъ, грубыхъ синихъ блузахъ и панталонахъ схваченныхъ у лодыжекъ, въ красныхъ галстукахъ, кожаныхъ поясахъ, стягивавшихъ ихъ стройный стакъ, въ какихъ-то головныхъ уборахъ, надѣтыхъ на самый

156

любъ и совершенно скрывавшихъ ихъ волосы, а поверхъ этихъ уборовъ еще въ толстыхъ кожаныхъ шалкахъ, которыя должны были предохранять ихъ ото всякихъ ушибовъ; въ рукахъ у нихъ были лампочки. Это были очаровательные углеколы, какихъ еще не видывала шахта.

Жоржина пошла на встрѣчу своему кузену и сказала ему:

— Извините меня, какой трудъ я на васъ взваливаю! Но я сдѣлала все чтобъ онъ по возможности былъ вамъ пріятень.

И она указала на Беатрису. Онъ ей ничего не отвѣтилъ, а одну за другою усадилъ общихъ сестеръ въ подъемную корзинку, указалъ имъ какъ слѣдуетъ съежиться, пригнувъ колѣни къ головѣ, попросилъ ихъ не шевелиться и не дотрогиваться руками до стѣнъ; затѣмъ ихъ начали спускать въ шахту.

Посвященіе шахтъ, это прогулка очень loхожая на при-  
каюченіе. Нельзя не лосовѣтовать такого путешествія тури-  
стамъ, которые не особенно любя опасныя приключенія все-  
таки любятъ ощущать близость опасности, такъ сказать оса-  
зать ее, дабы потомъ самодовольно говорить: „случись то-то,  
я былъ бы пролащій человѣкъ“. Однако ничего не можетъ  
случиться, самъ хозяинъ ручается за безопасность лути.  
Приходится стремительно спускаться въ нелроницаемую тьму,  
при свѣтѣ лампѣ видно какъ предъ взоромъ путниковъ съ  
быстротой доводящею до головокруженія проносятся раз-  
ныя отмѣтки по стѣнамъ. Такое путешествіе въ корзинкѣ  
нельзя даже назвать спускомъ, это какое-то быстрое ладеніе,  
стремительный полетъ, отъ которого невольно замираетъ  
сердце. Участь путешественниковъ зависить отъ прочности  
канатовъ. Если канаты эти свиты изъ проволоки, то могутъ  
служить мѣсяцевъ десять, если же они свиты изъ волоконъ  
алов, чтō несравненно дороже, то служатъ около двухъ лѣтъ.  
Ежедневно осматриваютъ не повреждена ли толчкомъ нижняя  
часть канатовъ, при толчкѣ канаты легко могутъ полортиться  
или даже лопнуть снизу; а разъ въ недѣлю обязательно осмат-  
риваютъ канаты снизу и до верху. Но вѣдь бываютъ же  
небрежные осмотрщики... Изучали ли вы теорію вѣроятно-  
стей? Это самое успокоительное изъ человѣческихъ знаний.  
Не бойтесь ничего и сидите смирно.

— Вполняли вы увѣрены въ прочности каната? спросила
гжа Марескель, тремя лальчиками дотрогиваясь до руки
своего кузена; она уже начигала расказываться въ своей
смѣлости.

Оливье Могакъ.

157

— Вполнялъ коротко отвѣтилъ онъ и не прибавилъ болѣе
них слова для успокоенія тѣи Марескель.

Но вотъ спустились, вышли изъ корзины, ничего не раз-
берешь чтò вокругъ: вы хотѣли убѣдиться въ томъ что
можно жить и подъ землей, обходясь безъ солнечнаго
свѣта; вы отдались мраку, онъ охватилъ васъ и держитъ
крѣпко. Подземный міръ—міръ весьма сложный; безъ карты
здѣсь непремѣнно заплутаешься, но по счастью у васъ есть
проводникъ. Вслѣдъ за нимъ вы идете извилистымъ корри-
доромъ, который мѣстами суживается, мѣстами расширяется.
Благодаря низкимъ перекладинамъ свода вамъ приходится
идти согнувшись, ноги ваши скользять по сланцовой почвѣ,
поладаютъ въ выбоины. Вдали виднѣются огоньки, нѣкото-
рые изъ нихъ неловдивѣны, другие наоборотъ въ постоян-
номъ движеніи, приближаются, удаляются, исчезаютъ. То
васъ пронизываетъ страшная сырость, на васъ падаютъ
сверху капли воды, то васъ обдаетъ нестерпимымъ жаромъ,
воздухъ становится сухъ и удушливъ; минуту спустя ка-
кая-то свистящая машина лышетъ на васъ холодомъ, и вы
уже готовы сожалѣть о только что ислытанкой вами духо-
тѣ. Къ разнообразію ощущеній тѣла присоединяется еще и
разнообразіе звуковъ лоражающихъ вашъ слухъ. Вотъ вы
слышите грустное журчанье невидимаго ручейка, а вотъ
рѣзкіе удары кирки объ утесъ, а вотъ тихій трескъ разла-
мывающагося угля; далѣе вы слышите пронзительные свист-
ки машинъ, крики и возгласы людей, рѣжанье лошадей,
скрипъ лустыхъ и нагруженныхъ телѣжекъ. Попадающіеся
вамъ на встрѣчу люди имѣютъ какой-то странный видъ, и
подъ толстымъ слоемъ черной лыли локрывающей ихъ
лица всѣ они удивительно плохоі другъ на друга. Глаза
и зубы у нихъ блестятъ и сверкаютъ какъ у негровъ. Вамъ
и въ голову не можетъ придти до какой степени разнооб-
разны ихъ занятія и обязанности; вы только и видите что
они двигаются, суетятся съ какими-то странными и даже
дикими ухватками.

Будьте терпѣливы, скоро вы лоймете все чтò здѣсь дѣ-
лается, лоймете смыслъ того чтò съ перваго взгляда вамъ
показалось безсмысленною возней. Вы узнаете что подзем-
ный городъ лостроенъ по извѣстному научному плану, что
у него есть свое правительство, свои законы, что раз-
умъ человѣческій дѣйствуетъ и въ этой бездѣ, что всему

158

Приложение к Руасскому Вѣстнику.

онъ отводитъ здѣсь свое мѣсто, все подчиняетъ правиламъ порядка, который человѣку необходимъ столько же какъ и хлѣбъ насущный. Вы узнаете что всѣ перекрещивающіяся между собою улицы имѣютъ свои особенныя названія; несмотря на множество ловоротовъ, всѣмъ извѣстно куда и зачѣмъ онъ проведены. Вотъ галлереи чрезъ которыя въ шахты проникаетъ свѣжій воздухъ, эти ведутъ къ разраба- тываемымъ теперь копямъ, а тѣ ужъ къ разработаннымъ, а вотъ эти корридоры служатъ для перевозки груза. Въ черномъ городѣ есть и свои лереулки, и свои площади, и даже свои ламятники. Вотъ въ этой глубокой разсѣлинѣ утеса день и ночь горятъ двѣ лампадки предъ образомъ. Это часовенка, украшенная гирляндами стеклышекъ, серебряными шарами, разными стклянками и гилсовыми статуетками. Надпись надъ нею гласитъ: „Жертвуйте св. Варварѣ и св. Леонарду отъ чис- таго сердца“. Святые локровители углеколовъ сопровожда- ютъ ихъ и въ шахты, дабы тѣ не вообразили себѣ что уда- лаясь отъ неба они могутъ прервать съ нимъ всякія сноше- нія; они и сами могутъ забыть небо если будутъ думать что небо забыло ихъ. Подайте св. Варварѣ, подайте св. Леонар- ду! Они милостивые святые, они не одни воспользуются ва- шимъ даяніемъ, а подѣлятся имъ со своими друзьями.

Гжа Курлизъ положила въ ихъ чашечку новенькихъ луи- доръ, а гжа Марескель, увидя это, положила два луидоръ: она любила выставлять на видъ разницу положенія и со- стоянія.

— Какъ это странно, обратилась къ своему кузену Беат- риса,—сестра Клотильда думаетъ что углеколы ни во чтѣ не вѣруютъ.

— Углеколы, отвѣтилъ онъ,—всегда во что-нибудь вѣруютъ. Если они не вѣруютъ въ Бога, такъ вѣруютъ во святыхъ, если не въ святыхъ, такъ въ діавола, въ какихъ-нибудь фе- тишей, въ своихъ забликовъ которымъ они выкалываютъ глаза для того чтобы тѣ лучше и ровнѣе лѣли.

Гжа Курлизъ любила понимать все чтѣ ей приходи- лось видѣть, была очень любознательна. Кузену ея не лег- ко было удовлетворять всѣмъ ея вопросамъ, но молчали- вый со всѣми Оливье съ нею былъ очень разговорчивъ, то- ворить съ нею казалось ему такъ же естественно какъ и мол- чать съ другими. Онъ объяснилъ ей что углеколы дѣлятся ва- нѣ сколько разрядовъ и что у каждогоъ изъ нихъ есть своя

Одывье Моганъ.

152

слеціальность, свое дѣло: одни ломают уголь, другие на-
гружают имъ телѣжки, третьи возятъ эти телѣжки, чет-
вертые роютъ корридоры и т. д. Она желала все видѣть,
все осмотрѣть. Она проползла на четвереньках чтобы по-
глядѣть какъ одинъ углекопъ, лежа на слинѣ въ узкой тран-
шеѣ, прикрѣпивъ надъ собою фонарь, выламывалъ уголь съ
боковыхъ стѣнокъ; коротенькій костылекъ служилъ ему
вмѣсто изголовья. Она ото всего сердца пожалѣла его и вы-
сказала ему это. Онъ же повидимому и не слыхалъ ея словъ,
отъ разговоровъ онъ отвыкъ и былъ вполняѣ доволенъ своею
судьбой; этотъ плотный малый въ своей норѣ чувствовалъ
себя также хорошо какъ улитка въ раковинѣ. Беатриса
точно также пожалѣла и бѣлую лошадь тащившую цѣлую
вереницу телѣжекъ съ углемъ. Она очень удивилась узнавъ
что лошадь эта уже цѣлые шесть лѣтъ работаетъ въ шахтѣ,
и затѣмъ лорадовалась что та имѣетъ бодрый видъ и въ хо-
рошемъ тѣлѣ. Беатрисѣ между прочимъ сказали что если
эта лошадь когда-нибудь возвратится на поверхность земли,
то сначала немножко удивится, а затѣмъ опять заживетъ
какъ ни въ чемъ не бывало. Вдругъ во глубинѣ одного изъ
корридоровъ раздалось лѣніе свѣжаго молодаго голоса. Беат-
риса не вѣрила своимъ ушамъ: возможно ли чтобы въ шах-
тахъ лѣли? Но человѣкъ не похожъ на лтицу, онъ поетъ
всюду. Даже у полюсовъ, въ странѣ вѣчныхъ льдовъ, есть
снѣговые шалами гдѣ въ лечальной и смрадной духотѣ
женщины, сидя на корточкахъ, мурлычатъ старинныя лѣс-
ни, въ которыхъ говорится о китахъ, о моржахъ и любви.
Двѣ волшебницы, называемыя привычкой и надеждой, тво-
рятъ чудеса. Онѣ для людей все дѣлаютъ выносимымъ. Одна
закаляетъ наме тѣло и пріучаетъ насъ къ тягости нашего
бремени; другая развлекаетъ насъ въ лечали, разказываетъ
намъ сказки, дѣлаетъ фокусы и забавляетъ насъ своими гре-
мушками.

Углекопъ иногда поетъ, никогда не смѣется и говоритъ
очень мало; нравъ у него стеленный, сосредоточенный, онъ
веселится только въ минуты самозабвенія. Хотя онъ и не-
знакомъ съ теоріей вѣроятностей, но умѣетъ разчитать
всякую случайность, всегда заранѣе предвидитъ опасность,
ибо съ нимъ всякое несчастіе можетъ случиться гораздо
легче чѣмъ съ какимъ-нибудь любознательнымъ или лю-
бопытнымъ человѣкомъ который на нѣсколько часовъ

160

спустился въ шахту съ тѣмъ чтобъ уже никогда болѣе
въ нее не возвращаться. Трудъ углекопа—трудъ тяжелый,
постоянная борьба съ невидимымъ хитрымъ врагомъ, кото-
рый вѣчно строить ему всякія козни. Если бы не было бди-
дительнаго надзора за безопасностью углекопа, онъ непре-
мѣнно бы задохся или утонулъ бы въ шахтѣ. Ему стараются
давать чистаго воздуха, но воздуха въ шахтѣ всегда слишкомъ
мало; его стараются оградить отъ воды, но ея всегда въ
шахтѣ слишкомъ много. Разсѣянности, невнимательности,
одной какой-нибудь ошибки со стороны смотрителя, вполнѣ
достаточно для того чтобы произошло крулное несчастіе.
А если углекопъ и избѣжить случайныхъ несчастій, то во
всякомъ случаѣ ему нѣтъ возможности избѣжать вліянія
жара, холода, сырости, духоты и проистекающихъ отсюда
болѣзней, анеміи, бронхита, истощенія силъ физическихъ и
духовныхъ. Одинъ углекопъ говорилъ: „шахта поѣдомъ
насъ естъ“. Жертвы ея легко узнать по ихъ худобѣ, земля-
ному цвѣту лица, сгорбленной спинѣ, неровной походкѣ че-
ловѣка привыкшаго ощулью ходить въ темнотѣ. Ихъ также
всегда можно узнать по постоянно ощущаемой ими жаждѣ,
которую они ничѣмъ не въ силахъ утолить. Всякое излише-
ство вредно отzывается на ихъ разстроеннымъ здоровьем, а
кабакъ окончательно его подрываетъ. Въ шахтахъ лю-
ди рѣдко доживаютъ до старости, а старѣютъ они здѣсь все-
да преждевременно. Въ одной древней руколиси говорится
будто ангелъ открылъ людямъ тайну какъ жечь каменный
уголь. Одинъ же изъ толкователей этой руколиси полагаетъ
that мысль автора поняли неправильно; онъ навѣрное де хо-
тѣлъ сказать не ангелъ, а Англичанинъ. Мы держимся того же
мнѣнія, ибо какъ ни прекрасно это изобрѣтеніе, трудно по-
вѣрить чтобъ ангелы стали имъ заниматься.

— Не жалѣйте о нихъ, сказалъ гѣ Курлизъ любезный и
вѣжливый начальникъ шахты Сень-Люси, который, узнавъ
что двѣ изящныя красивыя дамы слустились въ его под-
земное царство, послѣшелъ принять ихъ съ подобающею
честью. — Нѣтъ, не жалѣйте о нихъ, они вовсе не такъ
несчастны какъ вы полагаете. Большинство ихъ любять
свое ремесло, гордятся имъ; они и для дѣтей своихъ дру-
гаго ремесла не желаютъ. Здѣсь оно преемственное, отцы
ихъ были углеколами, сами они углеколы и дѣти ихъ бу-
дутъ также углеколами. Къ крестьянину, къ землепашцу

Однъе Моганъ.

161

Они липаютъ во глубинѣ душа то же презрѣніе какое ли-
теть мордкъ къ человѣку живущему на твердой землѣ,
а къ своей шахтѣ, къ своему труду у нихъ та же горя-
чая привязанность какая бываетъ у матроса къ его кораб-
лю... Та вотъ, напримѣръ, Тимоей Сервуа, онъ спустился
въ шахту еще юношей, а теперь ему уже далеко за пять-
сотъ лѣтъ. Онъ очень хорошо сохранился, у него до сихъ
поръ прекрасное зрѣніе, твердая рука и крѣпкія ноги.
Спросите-ка его, есть ли въ мірѣ положеніе лучше положе-
нія углекопа, а впрочемъ нѣтъ, лучше не спрашивайте, онъ
не всегда бываетъ реположенъ къ разговорамъ.

Углекопъ названный былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, очень
высокій, худой какъ спичка, со впалыми щеками, носъ у него
былъ длинаный и острый какъ лезвее ножа, поперекъ лба шла
глубокая борозда, будто шрамъ, на самомъ же двѣе ее врѣзала
ему жизнь. На Тимоѣф Сервуа были полотняные штаны и
лиловая фланелевая рубаха безъ луговицъ, грудь у него
была волосатая худая; можно было пересчитать у него всѣ
ребра. Въ данную минуту онъ не работалъ, а закусывалъ;
въ лѣвой рукѣ у него была тыквенная бутылка, а въ пра-
вой большой ломоть ситнаго хлѣба обернутый мѣшкомъ,
въ котором онъ его вытаскивалъ по мѣрѣ того какъѣ лѣтъ;
это была предосторожность чтобы не замарать хлѣба углемъ.
Онъ поочередно то закидывалъ голову чтобы хлебнуть изъ
бутылки, то наклонялся чтобы откусить хлѣба, доставша-
гося ему такимъ тяжелымъ трудомъ. Этотъ величій фило-
софъ находилъ его однако вкуснымъ и отнюдь не чувство-
валъ его горечи.

Гка Курлизъ по дошла къ нему, онъ даже не побезпокоил-
ся поклониться ей, а она участливо смотрѣла на него. Ему
до этого не было никакого двѣла, онъ никогда ни на кого не
смотрѣлъ. Онъ имѣлъ видъ стараго домашняго животнаго
съ тахимъ, но высокомѣрнымъ нравомъ, стараго коня, кото-
рый столько видѣлъ на своемъ вѣку что теперь на него
уже ничто не действуетъ, ни ласки, ни суровость. Беатриса
спросила его: женатъ ли онъ, есть ли у него семья, въ кото-
ромъ часу онъ спускается въ шахту, въ которомъ часу воз
вращается оттуда домой. Онъ отвѣчалъ съ кивками го-
ловы, пожиманіемъ плечѣ, какими-то глухими односложными
словами. Онъ не любилъ чтобы его разспрашивали, входи-
ли въ его двѣла, идтишьли его молчаніе и покой, чтобы къ

11

162

его работѣ прибавляли трудъ говорить. Наконецъ, не добившись ни одного лутнаго отвѣта, она хотѣла было уже уйти, какъ вдругъ онъ самъ сдѣлалъ ей вопросъ.

— Не вы ли начальница сиротскаго пріюта?

— Да, я гѣа Курлизз.

Онъ щелкнулъ языкомъ какъ бы въ одобреніе своей прокицательности и прибавилъ:

— Имени вашего не знаю, но очень хорошо знаю въш одноколку и вашего осла.

Сказавъ это, онъ снова взялся за кирку и принялся разbotать.

Послѣ напрасныхъ стараній заинтересовать своими объясненіями гѣа Марескель, начальникъ шахты обратился къ болѣе списходительной Беатрисѣ.

— Вы должны быть очень польщены тѣмъ что старикъ Сервуа сказалъ вамъ нѣ сколько словъ; это особенная милость съ его стороны. Вы пользуетесь доброю славой даже въ адѣ.

Онъ принесъ ей планъ всѣхъ колей и раскрылъ его предъ нею. Онъ показалъ ей въ какомъ порядкѣ идутъ засѣменноугольные пласты въ сланцѣ, какъ эти пласты мѣстами расположены неравномѣрно, какъ они мѣстами обрываются. мѣстами идутъ волнистою линіей и т. д. Оливье чувствовалъ усталость, отошелъ къ сторонкѣ и сѣлѣ отдохнуть на опрокинутую тачку; гѣа Марескель подошла къ нему и, не справляясь о томъ не стѣснить ли его, помѣстилась рядомъ съ нимъ. Она вовсе не была довольна своимъ прегулкой. Ей не было ни малѣйшаго дѣла до углекоповѣ и до шахтъ, до плановъ и пластовъ; она спустилась въ шахту только ради маленькаго изслѣдованія которое ее занимало, она разчитывала что въ темнотѣ влюбленные становятся смѣлѣе, свободнѣе, что во мракѣ они скорѣе выдаютъ себя неосторожнымъ словомъ или дѣйствіемъ. Она все время не спускала глазъ съ сестры и кузена, и не замѣтила ничего чего бы подтвердило ея подозрѣкіе.

— Оливье, чтò вы дѣлаете тутъ въ одиночествѣ, на тачкѣ, которая вовсе не удобна для сидѣния? сказала она, садясь рядомъ съ нимъ.—Вы какъ будто чѣмъ-то недовольны?

— Чѣмъ же мнѣ быть недовольный?

— Вы ревнуете.

Оливье Моганъ.

163

— Кого и къ кому? скажите пожалуста!

— Вы ревнуете Беатрису къ этому краснорѣчивому инже-
керу, который подъ предлогомъ лосвященія ея въ вели-
кія тайны добыванія каменнаго угля, слишкомъ близко-
стоитъ къ ней. Этотъ милый ребенокъ всюду одерживаетъ
любѣды. Въ дѣтствѣ ее всѣ любили за ея доброе сердце,
теперь ее любятъ за ея прелестные глазки. Кто бы могъ
угадать что она сдѣлается такою красивою, такою очаро-
вательною женщиной? Сознайтесь, Оливье, что вы находи-
те ее красивѣе меня, что вы безъ памяти влюблены въ нее...
Ахъ, не краснѣйте, не смущайтесь, въ этомъ нѣтъ ничего
дурнаго! Зачѣмъ скрывать это чувство? Она сама призна-
лась мнѣ что вы влюблены въ нее, что вы за нею страшно
ухаживаете... Меня удивляетъ какъ это вы только и влю-
ляетесь что въ своихъ кузинѣ, то въ блондинку, то въ
брюнетку. А вѣдь на свѣтѣ много всякихъ блондинокъ и
брюнетокъ, но вы проходите мимо ихъ и не замѣчаете.
Въ сущности, это понятно. Волервыхъ, кузины ваши
очаровательны, а вовторыхъ, онъ сами помогаютъ вамъ,
онъ идутъ сами къ вамъ на встрѣчу и сами дѣлаютъ двѣ
трети лути. Я убѣждена что въ Спа Беатриса кинулась къ
вамъ на шею и воскликнула: „Несчастный юноша, покину-
тый безсердечною женщиной! Я воздамъ тебя за всѣ твои
горести, отдамъ тебя все свое сердце!“ Вы не хотите до-
вѣриться мнѣ? Напрасно, я очень скромна и благоразум-
на и всѣмъ сердцемъ сочувствую вашей любви. И право,
это истинное благодѣяніе утѣшать эту бѣдную женщину,
которая вышла замужъ, но не замужемъ. Правда, у нея
есть сироты, но развѣ милосердіе можетъ наполнить пусто-
ту сердца и жизни? Да и мужъ въ сумашедшемъ домѣ ни-
сколько стѣснять ее не можетъ. Въ самомъ дѣлѣ, все скла-
дывается въ вашу пользу, все вамъ благопріятствуетъ... Да
чтo же вы молчите, Оливье? отвѣтьте мнѣ что-нибудь.

— Вамъ когда-нибудь случалось слышать вой рѣтра въ
трубѣ?

— Случалось.

— А развѣ вы отвѣчали ему?

— Какъ онъ вѣжливъ! воскликнула она.—Оливье, вы на-
чинаете портиться, вы стеновитесь дерзки, я вас больше
не люблю. Нѣтъ, вы стараетесь казаться хуже чѣмъ вы не

11*

154

Приложение к Гуескому Вѣстнику.

самомъ дѣлѣ. Я готова биться объ закладѣ что во губинѣ
дули вы очень любите меня.

— Ни капли, съ увѣренностью отвѣтилъ онъ.

Въ эту минуту, избавившись наконецъ отъ любезной пред-
упредительности завѣдующаго копью, Беатриса подошла къ
нимъ.

— Поди, поди скорѣе сюда! обратилась къ ней сестрица.—
Не оставляй меня пожалуста наединъ съ этимъ смѣлымъ
молодымъ человѣкомъ, онъ обращается ко мнѣ съ такими
пылкими рѣчами которыхъ я не должна, не желаю слушать!
Я думала что онъ совсѣмъ излѣчился отъ своей несчастной
страсти ко мнѣ, а онъ болѣе чѣмъ когда-либо влюбленъ въ
меня. Можешь ли ты повѣрить этому?

— Я вѣрю тому чтò говорилъ мнѣ сейчасъ весьма уче-
ный и очень любезный инженеръ, перебила ее Беатриса.—
Я вѣрю, душа моя, тому что рудничный газъ есть водоро-
дистый углеродъ или углеродистый водородъ, что онъ соеди-
няясь съ воздухомъ легко воспламеняется, даетъ взрывъ.
А одинъ изъ десятниковъ говорилъ мнѣ что въ сланцѣ
встрѣчаются совсѣмъ гладкія, точно зеркальныя мѣста, въ
которыхъ углеколы иногда видятъ сіяющую фуражку; это
одинъ изъ ихъ товарищей, погибшій въ шахтѣ: онъ прихо-
дитъ предупреждать ихъ что въ недалекомъ будущемъ го-
товится взрывъ. Но главнымъ образомъ я вѣрю тому что
просто умираю съ голода и что завтрахъ мой уже давно
ждетъ меня.

— Такъ пойдемте отсюда! вскакивая сказалъ Оливье.

Онъ сталъ во главѣ шествія, и всѣ тронулись въ путъ.
Беатриса шла слѣдомъ за нимъ, а гка Марескель за Беатри-
сой; но проходя мимо стойла бѣлой лошади Беатриса оста-
ковилась на минуту посмотрѣть свѣжъ ли ея кормъ, а гка
Марескель заняла ея мѣсто. Оливье этого не замѣтилъ и не
повсрачивая головы вдругъ сказалъ:

— Берегитесь, Беатриса, тутъ лужа.

Ему отвѣтилъ нѣжный тихій голосъ съ легкимъ притем-
летываньемъ:

— Оливье, Коржины нѣтъ, мы одни.

Онъ быстро повернулся, какъ человѣкъ которого вдругъ
зоветъ къ себѣ частіе.

— Тите, тите, пожалуста не цѣлуйте меня! росехоча-
ласк Коржинъ своимъ залысомъ.

Оливье Могань

165

— Что съ вами? что случилось? догоная ихъ спросила
Беатриса.

— Ничего, успокоилась! отвѣтила ей гка Марескель.—Ку-
зень смѣется надо мной потому что мнѣ почудилась свѣтя-
щаяся фуражка.

Шествіе снова тронулось въ луть, всѣ молчали. Двадцать
минутъ спустя, они поднялись изъ шахты и снова очути-
лись на свѣжемъ воздухѣ, при ясномъ свѣтѣ солнца. Слу-
чается въ жизни что двѣ сестры или двѣ подруги живуть
всегда вмѣстѣ, а между тѣмъ судьба ихъ весьма различна;
одной на долю выпадаетъ только все хорошее, а другой все
дурное. Если онѣ, напримѣръ, путешествуютъ по горамъ, то
одна сохраняетъ всю нѣжность своей кожи, а другая зато-
раетъ и кожа у нея грубѣетъ. Если имъ случится остано-
виться въ плохонькой гостиницѣ, гдѣ только одна порядоч-
ная постель, то навѣрное эта постель достанется все той же
счастливицѣ, причемъ ее даже нельзя упрекнуть въ томъ что
она сама выбрала себѣ ложе, а другой сестрѣ придется слать
какъ попало. Если опрокинется вкапажъ, то одна изъ нихъ
встаетъ здрава и невредима, а другая непремѣнно сло-
маетъ себѣ руку или ногу. Если будетъ элидемія, то одна
изъ нихъ не заразится, а другая навѣрное заболѣетъ и да-
же чуть не смертельно. Надо полагать что одна владѣетъ
тайной самосохраненія, или же сама судьба лотворствуетъ
ея самообожанію, а другая часто забываетъ себя и не
заботится ни о какихъ мѣрахъ предосторожности. Эгоизмъ
очень изобрѣтателенъ и дѣятеленъ. Обходя шахту гка Кур-
лизъ желала все видѣть и знать, даже какъ лежа ломаютъ
уголь. Гка же Марескель, вполнѣ способная заниматься
разомъ двумя вещами, съ одной стороны зорко слѣдила за
сестрой и кузеномъ, а съ другой стороны всецѣло была
логлощена заботой какъ бы поменьше ислачкаться, она ни
разу не притронулась перчаткой къ своему лицу, а потому
и вышла изъ шахты только съ легкимъ угольнымъ обво-
домъ вокругъ глазъ, была бѣла почти также какъ и обык-
новенно, имѣла вполнѣ приличный видъ, между тѣмъ какъ
сестра ея была чернѣе суданской негритянки. Доволь-
ная своимъ двойнымъ торжествомъ, гка Марескель вынула
изъ кармана маденькое зеркальце и попросила сестру взгля-
нуть на себя. Та до того испугалась своего образа что громко

126 Приложение к Русскому Вѣтнику.

всекикула и, повернувшись спиной къ своему кузену, со
всѣхъ ногъ бросилась бѣжать чтобы скорѣе вымыться. Кор-
жина была учтивѣе ея. Она поблагодарила Оливье за его
любезность, за ученья объясненія которыя онъ давалъ имъ,
и извѣчилась за причиненное ему безпокойство.

— Кузень, прибавила она, — какъ бы мушţина ни остерег-
лась, все-таки кончить тѣмъ что попадетъ на удоčку.

XIV.

За нѣсколько дней до того какъ муравейникъ собирается
прекочевывать на новое мѣсто, внимательный наблюдатель
можетъ замѣтить въ немъ непривычное волненіе. Всѣ му-
равьи охвачены какимъ-то безпокойствомъ, ползутъ въ
разныя стороны, возвращаются и снова куда-то пол-
зутъ. Видъ у нихъ озабоченный, а между тѣмъ они не
исполняютъ обычныхъ обязанностей, а безцѣльно, безсмы-
сленно бродятъ, ползутъ, колошатся. Это лихорадоч-
ное ожидание важнаго событія которое заставить ихъ
не мало потрудиться; они; ползаются въ кучку, какъ будто
о чемъ-то совѣтуются, сообщая другъ другу новости, разсуж-
дая на какомъ-то таинственномъ языкѣ, котораго даже
азбуки не могъ еще разобрать ни одинъ филологъ. Чрезъ
кѣкоторое время все готово, они сознаютъ что созрѣли для
своего великаго предпріятія. Наконецъ поданъ условленный
знакъ, все населеніе муравейника, забравъ все свое имуще-
ство, пускается въ луть. Сильные, умные, знающій дорогу
идутъ во главѣ шествія, а слабые, нерѣшительные, слѣдую-
щіе только примѣру другихъ, позволяютъ дерзкимъ и отваж-
нымъ увлечь себя и также плетутся вслѣдъ за другими.
Муравейникъ тронулся, назадъ онъ уже не вернется.

По наружности въ Форне все было попрежнему. Заводъ
былъ въ ходу, савшался свистъ, гулъ, грохотъ его машинъ.
Плавильныя лечи изрыгали дымъ и огонь; пламя каменнаго
угля, какъ медвѣдца которая обализываетъ своихъ медвѣ-
жать. бродило своими неутомимыми огненными языками по
красной расплавленной массѣ металла. Огромная воздухо-
увная машина съ шумомъ галя воздухъ въ печи, тѣлѣки
полнялись нагруженныя и спускались пустыя, рабочіе пѣли,
казалось, все шло здѣсь по страному. А между тѣмъ Форне

Оливье Могань.

167

не былъ въ своемъ обычномъ настроении, въ умахъ начина-
лось броженіе. Многія лица казались задумчивыми, озабочен-
ными; рабочіе вопросительно поглядывали другъ на друга,
каждый желалъ по глазамъ угадать чтò думалъ его товарищъ.
Въ столовыхъ царствовала тишина, всё знали что за ними
слѣдятъ, и вмѣсто обычныхъ разговоровъ по временамъ
занѣсь раздавалось только сдержанное шушканье. По вече-
рамъ, между рядами домовъ гдѣ жили рабочіе, собирались
хучки людей и о чемъ-то шелтались между собою. Повиди-
мому ничего не было и въ то же время что-то было.

Чрез свою усердную тайную полицію г. Марескель зналъ
обо всемъ чтò происходить на заводѣ, но не придавалъ это-
му никакого значенія. Онъ любилъ самъ нападать, защи-
щаться именно нападеніемъ на врага, презирать всякия угро-
зы, и потому началъ съ того что протналъ съ завода нѣ-
сколько рабочихъ на которыхъ ему указали какъ на глав-
ныхъ зачинщиковъ, какъ на воротилъ, которые стараются
поджигать своихъ товарищей. На слѣдующій день онъ при-
нялъ уполномоченныхъ пришедшихъ просить за провинив-
шихся, а также хлопотать объ измѣненіи новыхъ правилъ
для углекоповъ. Съ нимъ говорили очень учтиво, и на учити-
вость онъ отвѣчалъ учтивостью. Засунувъ руки въ карма-
ны брюкъ и съ усмѣшкой на губахъ, онъ объясилъ имъ что
никогда не измѣняетъ разъ сказанныго, никогда не измѣняетъ
ни одного своего слова, ни одного своего рѣшенія, что его
новыя правила могутъ не гравиться только лѣнтяямъ и что
недовольные его распоряженіями могутъ взять разчетъ и
искать себѣ другихъ мѣстъ. Разчета никто не взялъ. Мура-
вейникъ волновался все болѣе и болѣе, но перекочевывать
не рѣшался.

Однажды вечеромъ, когда г. Марескель вмѣстѣ съ женой
обѣдалъ у одного изъ сосѣднихъ заводчиковъ, къ Оливье
авился служитель изъ гостиницы и передалъ ему что въ
мѣстечко Туленъ вчера вечеромъ пріѣхалъ его школьный
товарищъ и просить его побывать въ гостиницѣ Зо-
лотаго Льва, гдѣ онъ и остановился. Отъ Форне до Ту-
лена не болѣе получаса ходьбы. Оливье воспользовался
себоднымъ временемъ чтобы сходить къ этому тайн-
ственному товарищу. Какъ только онъ сказалъ свое имя,
его тотчасъ же ввели въ комнату въ нижнемъ этажѣ, и сна-
чала ему показалось что въ ней никого кѣтѣ. Но плесканье

168

водой въ ванне указывало что въ комнатѣ находится кто-то.
За ширмами очень толстый молодой человѣкъ бралъ ванну,
въ которую по его приказанію было влето нѣсколько пу-
зырьковъ уксуса. Цѣлый день онъ пробѣгалъ по нестерпи-
мой жарѣ, пекся подъ солнцемъ, толкуя то съ тѣмъ, то съ
другимъ, объяснялъ, доказывалъ и принужденъ былъ своими
пухлыми, нѣжными руками, которымъ лозавидовалъ бы вся-
кій прелатъ, жать грубыя, жесткія и зачастую грязныя руки.
Чтобъ отдохнуть, успокоиться послѣ испытанной имъ уста-
лости, ванна вовсе не была лишнею.

— Кто тамъ? громкимъ и зычнымъ голосомъ спросимъ онъ.

Оливье затрепеталъ. Онъ узналъ этотъ голосъ, столь
же лріятный его сердцу, сколько призывной звукъ трубы
лріятень сердцу новобранца, который томится въ казармѣ и
жаждетъ бранной славы и подвиговъ.

Разговоръ начался черезъ ширмы.

— Сядь, устройся какъ-нибудь если только найдешь стулъ
въ этой каморкѣ, говорилъ Лаванси. — Старый товарищъ,
очень любезно что ты пришелъ! По первому призывному
знаку ты уже здѣсь. Узнаю твой чудесный характеръ.

— А имѣлъ бы право на тебя сердиться, отвѣчалъ Оливье. —
Ты пренебрегаешь мной, ты забываешь меня! Я написалъ тебя
лять лисемъ; нѣтъ отвѣта, ни словечка.

— Что же дѣлать? Такова жизнь. Можно не видѣться, не
перелисываться и однако помнить другъ друга. Приходит-
ся тянуть свою лямку, тащить свой обозъ, но это вовсе
не мѣшаетъ любить своего маленькаго Оливье, думать о немъ
также часто какъ Амариллида думала... для о комъ-бisher
думала Амариллида? чортъ ее знаетъ, не помню!. Вотъ что,
сынъ мой, пора и тебя приносить людямъ пользу. Если ты
силишь, то встань, осторожно проберись между стѣной и
ширмами, только пожалуста не урони ихъ, на нихъ стойтъ
только дунуть и онѣ полетятъ кувыркомъ, и затѣмъ подай
мнѣ простыню. Всевидущій современемъ вознаградить тебя
за это.

Минуту спустя Оливье уже былъ предъ ванной, въ кото-
рой во весь свой ростъ стоялъ Лаванси. Онъ могъ любо-
ваться его полнотой, его пухлымъ мягкимъ тѣломъ. Оливье
заботливо ухаживалъ за Лаванси, а тотъ принималъ всѣ его
услуги какъ человѣкъ привыкшій къ тому чтобы другіе
ему служили.

Оливье Моган

169

— Вотъ онъ, этотъ честный, этотъ добрый, достойный Оливье! Вотъ онъ! Право, я очень радъ тебя видѣть, я скучалъ по тебѣ. Что бы ни говорили, а только старая дружба не ржавѣетъ, всякая другая не въ счетъ... Постой-ка, прежде-чѣмъ подать мнѣ рубашку, вотъ этою щеткой разотри мнѣ хороненько грудь, спину и руки. Для правильнаго кровообра-щенія ничего нѣтъ лучше этого. Не бойся содрать мнѣ кожу, три изо всѣхъ силъ.... Хорошо ли ты мнѣ вытеръ горло? Оберни-ка его вотъ этою фланелью. Это мѣсто куда идутъ хороніе куски и откуда выходятъ хоронія рѣчи и силь-ныя словца. Въ нашемъ же ремеслѣ это орудіе, поневолѣ стараешься беречь его... Кстати, зналѣшь ли, я нахожу что ты нѣсколько измѣнился? Какъ свѣтѣ-то устроень! Я все толстѣю, а ты все худѣешь. Но это къ тебѣ идетъ; если я былъ хороненькою женщиной, то непремѣнно сказалъ бы: „вотъ интересный молодой человѣкъ!“ Навѣрное твоя невѣрная пластушка теперь жалѣеть о случившемся; на-дѣюсь ты уже завладѣлъ своимъ доброймъ?... Нѣтъ? Не мо-жетъ быть! Неужели? Такъ ты уже другой отдалъ свое сердце? Этотъ Форне настоящійі Магометовъ рай. Я утромъ видѣлъ одноколку запряженную красиво убраннымъ на-ряднымъ осликомъ, а въ одноколѣ прелестная брюнетка, пикантная, пухленькая, мяконькая, настоящій лакомый ку-сочекъ который невольно возбуждаетъ въ человѣкѣ аплетить. Я справился, и мнѣ сказали.... Что съ тобою? Ты покрасилъ какъ маковъ цвѣтѣ. Развѣ?... Не стѣсняйся, мое милое дитя, у кого есть кузины, слѣдуетъ пользоваться ими. По-здравляю тебя, ты славно выбираешь себѣ утѣшенія, а у этой женщины весьма утѣшительный видъ. Ну и чтò же, ты до-воленъ ею?.... Я кажется начинаю быть нескромнымъ? Ты-сячу разъ прошу прощенья! Я вѣдь думалъ что у тебя нѣтъ тайнъ отъ твоего маленькаго Лаванси.... А затѣмъ, мой ми-лый, спасибо тебѣ, я самъ сдѣлаю все остальное. Пока я буду кончать свой туалетъ, будь такъ любезенъ, сойди внизъ въ кухню и попроси здѣшняго мерзкаго поваришку поза-ботиться о моемъ обѣдѣ. А ты ужъ пообѣдалъ? Весьма жаль, а то я раздѣлилъ бы съ тобою мою трапезу.

Благодаря стараніямъ и заботамъ Оливье обѣдъ былъ ли-данъ какъ разъ къ тому времени какъ Лаванси, въ красномъ матросскомъ кителѣ, бѣлый розовый и весь сіяющій выходилъ изъ-за ширмъ, какъ солнце изъ-за облака. Ему не составило

170

особенного труда садить несколько магов по комнатѣ, сесть за столъ и развернуть свою салфетку: Оливье принялъ на себя обязанность прислуживать ему и подалъ ему сулѣ, который тотъ быстро поглотилъ совсем мѣ горячимъ, хотя и объявилъ что сулѣ этотъ невозможно скверень. Заморивъ червяка, онъ принялся точно и обстоятельно доправивать Оливье обо всемъ чті дѣлается, говорится, происходитъ и можетъ произойти въ Форне. Отвѣтовъ его онъ не дослуживалъ до конца, онъ все понималъ очень скоро и не любилъ чтобъ ему объясняли то чті онъ уже понялъ. Онъ отры стукалъ по столу рукой своего ножа и говорилъ: "довольно, далѣ!" Нѣсколько разъ онъ перебивалъ рѣчь Оливье чтобы пожаловаться на гостиницу Залотаго Льва и на то какъ тутъ плохо кормять. Съ видомъ глубокаго отчаянья онъ ронялъ вилку на столъ и грустно воскликалъ: "Господи Боже мой, чті за гнусная харчевня!" Потомъ съ великодушнымъ усилиемъ надъ самимъ собою онъ снова принимался за дѣлу, говоря: "вернемся же къ дѣлу". И онъ глоталъ кусокъ за кускомъ, предлагалъ вопросъ за вопросомъ. Дѣло въ томъ что у него былъ желудокъ страуса; но будучи въ то же время обкорой и лакомкой, онъ если и переваривалъ изумительныя кушанья подаваемыя въ гостиницѣ Золотаго Льва, то съ отвращеніемъ, съ негодованіемъ.

Кончивъ кофе и узнавъ все чті ему было нужно, онъ всталъ, швырнулъ салфетку на стулѣ, закурилъ сигару и, поглаживая рукой остатки своихъ волосъ, принялся большими шагами ходить по комнатѣ.

Онъ внесало преобразился. Это былъ Лаванси великихъ дней и событий, Лаванси прорицатель и трагикъ. Вдругъ онъ лодошелъ къ Оливье и протянулъ ему руку:

— Взгляни внимательно на мою ладонь: чті ты на ней вдаришь?

Оливье замялся, не зная чті отвѣтить.

— Развѣ ты не видишь на ней своего мщенія? Я его пресвѣтъ; подѣлуй меня.

Однако онъ понималъ что послѣ такого утомительнаго дня онъ не будетъ въ состояніи долго держаться на высотѣ. Онъ бросилъ высокій слоѣ, открылъ клапанъ своего шара и снова спустился на землю, снова сталъ добродушнымъ, мысльмѣ Лаванси. Будь Оливье податливѣе, Лаванси теперь во-все и прочь бѣлъ бы кутнуть и повеселиться. Утробогадатель

Оливье Могань.

171

всегда радъ встрѣчѣ съ собратомъ, можно лосмѣяться;
они говорятъ другъ другу: „Боже, какъ люди-то глупы!“ По
несчастью, Оливье вовсе не принадлежалъ къ этому брат-
ству, онъ не понималъ ихъ языка, принималъ все за серіоз-
ное, ко всему относился серіозно. Лаванси сѣлъ противъ него
и хлопнулъ его по ляшкѣ.

— Старый другъ, ты малый сообразительный, ты уже
навѣрное угадалъ что я пріѣхалъ сюда вовсе не затѣмъ
чтобы жевать подошвы и глотать мерзѣйшее вино. Я при-
былъ сюда какъ алостолъ или какъ миссіонеръ, какъ
тебѣ больше нравится, и смѣю надѣяться что ты нахо-
дишь мою физіономію подходящею къ этому дѣлу. Какъ ни
хитеръ твой Марескель, онъ слишкомъ заторопился и по-
тому дѣлаетъ глупости, неосторожности, за которая, кля-
нусь тебя, дорого поплатится. Ему мало того что онъ
сбавилъ жалованья на заводѣ и ввелъ новыя правила, кромѣ
всего этого онъ придирается къ рабочимъ, притѣсняетъ ихъ,
запрещаетъ имъ сходиться и сообща обсуждать свои дѣла,
придерживающихся синдиката считаетъ за поджигателей, за
зачинщиковъ и уже болѣе ста человѣкъ ни за чтò ни про чтò
разчиталъ. Рѣшено устроить забастовку, но ловидимому это
дѣло не легкое. Въ здѣшнемъ народѣ много бельгійскаго,
кровь у него густая, нравъ слокойный, страсти не скоро
вспыхиваютъ. Недѣлю здѣсь размышляютъ, обдумываютъ,
на девятый день рѣшаются, а на десятый сова принимают-
ся думать и размышлять; когда же начинаешь размышлять по
поводу своего раздраженія, обыкновенно дѣло кочнается
тѣмъ что раздраженіе минуетъ; хочешь вослоьзоваться имъ,
ищешь его, а его уже нѣтъ. Размышленіе, дитя мое, убива-
етъ волю; это тебя говорить Лаванси. Словомъ, синдикатъ
рѣтилъ разбудить этихъ соней, разжечь ихъ, воодушевить
ихъ. Нуженъ былъ только ораторъ. Въ Форне и его окре-
стностяхъ, какъ видно, это звѣрь рѣдкостный. Обратился
в Парижъ, я предложилъ свои услуги, и вотъ я здѣсь.

Оль снова всталъ и высоко поднявъ голову и скреставъ
буки на груди, снова принялся шагать по комнатѣ.

— Да, вотъ я и здѣсь, повторилъ онъ.—Я не строю себѣ
накакихъ иллюзій, мой милый другъ, дѣло за которое я взялся
не какая-нибудь пустая дѣтская игра. Но какую бы обн-
занность на меня ни возлагали, я никогда не ищу случай
отъ нея отдѣлаться, и когда народъ нуждается во мнѣ, я не

172

Приложение к Руискому Вѣстнику.

имѣю привычки торговаться съ нимъ... Милый мой наролъ! Тебѣ стóитъ сказать только слово, и Аристидъ Лаванси весь къ твоимъ услугамъ; располагай имъ; онъ знаетъ какова его обязанность въ отношении къ тебѣ, и никакія трудности не въ постояніи уменьшить его рвенія и усердія. Хочешь его жизни? Возьми ее, она принадлежитъ тебѣ... Да кромѣ того, я уже давно всюю душой ненавижу всѣхъ этихъ денежныхъ и торговыхъ тузовъ. Я вовсе не прочь дать имъ урокъ, унизить ихъ высокомѣріе, дать добрую оплеуху самому дерзкому изъ нихъ нахалу. Я очень хорошо знаю что онъ будетъ защищаться; съ такимъ врагомъ шутить нельзя, трудно будетъ усмирить этого вепря и загнать его въ берлогу. Онъ будетъ обороняться отъ собакъ. Это не какой-нибудь полосенокъ, не двугодовалый кабанъ, а настоящій вепрь-люстрынникъ, щетина у него колючая, лобъ здоровенный, клыки острые. Но не безпокойся, милашка, мы сумѣемъ съ нимъ справиться, мы снесемъ ему башку съ плечѣ долой. Я себя знаю, въ огнѣ я самъ горю, никто больше меня не въ состояніи наслаждаться лыломъ такой борьбы. Да, чортъ возьми! Для меня это дѣло важное, отъ него зависиться моя будущность. Я хочу чтобы говорили: „Помните ли страшнаго звѣря, который на всѣхъ наводилъ ужасъ? Охот- ныкъ Лаванси положилъ его съ одного выстрѣла.“ Горе тому кто проиграетъ свое первое сраженіе! Что касается меня, то свое сраженіе я намѣренъ выиграть и затѣмъ побѣдите- лемъ вступить въ Парижъ. Держитесь крѣпче, г. Марескель! Мы васъ не пожалѣемъ, всѣ средства будутъ для насъ годны:

A moi, comte, deux mots!... Connais-tu bien don Diègue? *

Онъ горячился и успокоивался съ одинаковою легкостью. Продекламировавъ строчку изъ Корнеля и обведя вокругъ сѣbra побѣдоноснымъ взглядомъ Родрига, онъ сказалъ сѣбѣ: „Баста! дурачиться! Къ дѣлу!“ и разомъ успокоился.

Съ минуту онъ подумалъ, потомъ взялъ стулъ, перевернулъ его, сѣлъ на него верхомъ и снова обратился съ рѣчью къ Оливье:

— Сынъ мой, началъ онъ, —если ты умѣлъ читать между строкъ въ моей газетѣ (которая, къ слову сказать, расходится

— Эй, графъ, на пару словъ!... Ты полно знаешь ли донъ-Дего? (Сидз Корнеля).

Оливье Моганъ.

173

въ количествѣ почти сорока тысячи экземпляровъ), то ты
долженъ знать что я не кроволійца, не людойѣ. Я не со-
чувствую крутымъ мѣрамъ для улучшенія судебъ рода чело-
вѣческаго, я разчитываю на краснорѣчіе болѣе чѣмъ на ди-
намитъ и кровопусканіе. Я сейчасъ говорилъ: „мы снесемъ
ему башку съ плечѣ долой“, но это у меня только извѣст-
ный способъ выраженія. Я вовсе не до такой степени нена-
вижу богачей чтобы рубить имъ головы. Если объ они добро-
вольно отдали мнѣ свои головы, то я не зналъ бы чтò съ
ними дѣлать, съ меня довольно собственной. Отъ души же-
лалъ бы чтобы твой Марескель былъ благоразуменъ и сво-
временно рѣшился сдѣлать намъ нѣкоторыя уступки, чтобъ
онъ обратился къ москѣ му посредничеству дабы избавиться
отъ заключенія договора съ самими рабочими. Прежде чѣмъ
начинать военные дѣйствія я бы желалъ ловидаться и пере-
говорить съ нимъ. Я берусь доказать ему что худой маръ
лучше доброй ссоры. А пока передай ему что ты видѣлся
со мною и что все можетъ уладиться мирнымъ путемъ если
только онъ отнесется къ дѣлу какъ слѣдуетъ. Назначаю тебя
своимъ посломъ, своимъ герольдомъ; отъ моего имени ты
предложишь ему войну или миръ.

— Въ отвѣтѣ его нечего и сомнѣваться, сказалъ Оливье,
которому удалось наконецъ также вставить слово.—Ты мо-
жешь заранѣе быть увѣренъ что онъ изберетъ войну.

— Въ такомъ случаѣ горе ему! воскликнулъ Лаванси. — Мы
такъ славно поведемъ нашу осаду что не позже какъ чрезъ
мѣсяцъ принудимъ его къ сдачѣ. Сынъ мой, я разчитываю и
на тебя; намъ будетъ важно знать чтò происходитъ во враж-
дебномъ лагерѣ.

И протянувъ Оливье руку, онъ прибавилъ съ преувеличенно
торжественною важностью:

— Оливье Моганъ, ты мнѣ нѣ когда сказалъ что готовъ
отдаться діаволу лишь бы отомстить. А Лаванси діаволъ
добрый; но кто отдается ему, того онъ уже не выпускаетъ
изъ своихъ когтей.

Нѣ сколько часовъ поздняе Оливье исполнилъ возложенное
на него порученіе. Онъ договорилъ до конца все чтò дол-
жень былъ передать, не смущаясь олимпійскимъ нахмури-
ваньемъ бровей г. Марескеля, который глядѣлъ на него свысо-
ка, какъ только можетъ глядѣть орелъ на коноплянку осмѣ-
ливающуюся давать совѣты и болтать ему всякия глупости.

174

Когда коноплянка окончала свою рѣчь, орелъ съ усмѣшкой сказалъ ей:

— Право, мой милый, ты безподобенъ, я въ восторгѣ отъ тебя! Твое чистосердечіе удивляетъ и чаруетъ меня. Произнося свою маленькую рѣчь ты повидимому относился къ ней вполнѣ серіозно, ты льстилъ себя надеждой что тебя удастся напугать меня или заставить расчувствоваться. О, я убѣжденъ въ томъ что ты желашь мнѣ только добра, что ты принимаешь участіе въ моемъ благополучіи, и отъ души благодарю тебя за твои прекрасныя намѣренія. И еще разъ вторю, твое чистосердечіе радуетъ меня. Ты истинный кузень своей кузины гки Курлизъ, хотя, признаюсь, въ ея лѣвучей, немножко картавой болтовнѣ много увлекательнаго. Еслибы мнѣ ея слушаться, то я долженъ бы былъ снять предъ моими рабочими шляпу и сказать имъ: „Чтò вамъ нужно, друзья мои? Не стѣсняйтесь, чего бы вы ни попростили, я все готовъ исполнить. Ваше завѣтное желаніе получать какъ можно больше, работая какъ можно меньше. Ну чтò же такое? Я буду вамъ щесро платить, а вы ничего не дѣлайте. Я стану тѣть вашъ черный хлѣбъ, а вы кушайте мои куличи. Считаете ли вы меня достойнымъ чистить вамъ салоги? Такъ давайте скорѣе саложныя щетки!“ Вотъ какъ, по мнѣнію этой трещотки, слѣдуетъ вести дѣла. Но я за это на нее не сержусь; не имѣть ни капли здраваго смысла, это женское дѣло, а притомъ у нея такие чудные глаза что невольно приходится прощать ей многое. Но меня удивляетъ что ты, не будучи хорошенькою женщиной...

— Вы не поняли меня, прервалъ его Оливье. — На меня было возложено порученіе, и я исполнилъ его какъ сумѣлъ. Не думайте пожалуста чтобъ у меня было притязаніе давать вамъ совѣты. Это дерзкая вольность на которую я никогда бы не рѣшился.

— Ну, слава Богу!.. Тѣмъ не менѣе ты самое удивительное въ мірѣ существо по наивности иначе ты не взялъ бы на себя обязанность говорить со мною отъ имени Лаванси. Что мнѣ за дѣло до того что можетъ дѣлать и говорить мелкій интриганимка, проныра, который щетъ случая и воображаетъ себѣ что можетъ вести со мной переговоры какъ равный съ равнымъ, какъ держава съ державой? Неужели ты не видишь что это лаясъ, который хочетъ построить себѣ здѣсь подмостки чтобъ удивлять зѣвакъ своими кривляньямъ

Оливье Могань.

175

и прыжками? Мало же знает онъ людей если воображаетъ что я буду служить ему трамполиномъ! Пусть его исполняетъ свои угрозы, пусть начинаетъ свои военные действия, пусть надсаживается и хлопочетъ! Я не сдѣлаю ему честнѣ даже взглянуть на него... Постой, садись къ этому столу и лиши отъ моего имени этому грозному воякѣ, этому гороховому пугалу, что какъ я ни преклоняюсь предъ его геніальностью, тѣмъ не менѣе я лишаю себя удовольствія видаѣтъ его и что если онъ осмѣлится явиться ко мнѣ то вылетитъ отсюда изъ окошка.

XV.

Человѣкъ никогда не знаетъ чего ему хочется: ему часто бываетъ трудно даже вникнуть въ свои желанія. Оливье безусловно вѣрилъ въ даровитость, въ ловкость паяса, гороховаго пугала, о которомъ г. Марескель выражался съ такимъ пренебреженіемъ; Оливье всѣмъ серцемъ вѣрилъ въ Лаванси, и въ его счастливую звѣзду. Онъ также зналъ изъ вѣрныхъ источниковъ что если въ Форне произойдетъ забастовка, то завистливые враги г. Марескеля, которыхъ въ правленіи Товарищества у него было много, воспользуются его несчастіемъ какъ орудіемъ своей ненависти противъ него, и даже весьма возможно что они придерутся къ этому случаю чтобы сбросить съ себя тяжелое иго которое со дня на день стонилось имъ все ненавистіе. Слѣдовательно, можно надѣяться что въ недалекомъ будущемъ сами обстоятельства придутъ на помощь его ненависти и мщенію, а между тѣмъ грядущее событие доставляло ему больше тревоги чѣмъ радости. Онъ былъ смущенъ, озабоченъ, измученъ. Какія бы онъ ни дѣлалъ надъ собою усилия чтобы заглушить въ себѣ всѣ добрыя чувства, совѣсть тѣмъ не менѣе говорила въ немъ, даже по ночамъ будила его и неотступно приводила ему свои доводы. Онъ былъ съ нею въ разладѣ, ему не удавалось одерживать надъ нею верхъ. Лаванси сказалъ ему:

— Я разчитываю на тебя, намъ будетъ важно знать чтоПроисходитъ во враждебномъ намъ лагерѣ.

Какого же рода службы потребуютъ отъ него? Напрасно въ лылу гнѣва поклялся онъ ли предъ чѣмъ не останавливаться для того чтобы отометить; всякий неблаговидный

175

Приложекіе къ Русскому Вѣстнику.

поступокъ, всякое двусмысленное положеніе были ему отвратительны. Размышляя, онъ не могъ не сознавать что предназначенная ему роль очень походила на роль предателя. Онъ не чувствовалъ себя способнымъ на предательство. Каждое наше действіе имѣетъ извѣстный обликъ; чѣмъ болѣе всматривался Оливье въ предстоящее ему действіе, тѣмъ оно казалось ему безобразнѣе и отвратительнѣе; ему страстно хотѣлось бѣжать куда-нибудь, найти себѣ какое-нибудь прибѣжище отъ искушенія, отъ преслѣдованій этого добраго или злаго демона, который во чтò бы то ни стало хотѣлъ взять его душу.

Онъ до того былъ измученъ что захотѣлъ объясниться съ Лаванси. Онъ воспользовался рѣдко выпадающимъ ему на долю свободнымъ временемъ и тайно отправился въ Туленъ. Онъ не засталъ Лаванси, подождалъ часа два и ушелъ домой не видавъ его. Дорога изъ Тулена тяется сначала вдоль стѣнъ и дворовъ завода и лотому покрыта густымъ слоемъ черной пыли; далѣе она идетъ вдоль узкой долины по берегу ручья осѣненнаго тѣнистыми ивами и вѣчно трелещущими осинами. Это зеленѣющій, тихій уголокъ, куда не доходить ни дымъ печей, ни стукъ мачинъ. Наканунѣ шелъ дождь зелень, трава, кусты, деревья, все сіяло свѣжестью. Ручеекъ съ тихимъ курчаньемъ катилъ свои прозрачныя воды и искрился на солнышѣ. Съ противоложной стороны къ долинѣ круто спускался лугъ засѣянный медункой, и его волнистая поверхность напоминала слящую на солнышкѣ копку. Мотки стаями весело рѣяли въ тепломъ, ясомъ вечернемъ воздухѣ. По гребню старой обвалившейся стѣны красовался дикій макъ; своими яркими цвѣтами онъ какъ будто молодилъ старую стѣну, какъ будто указывалъ на торжество радости и счастія надо всѣмъ грустнымъ и печальнымъ.

Оливье часто проходилъ этимъ цвѣтущимъ уголкомъ, этимъ оазисомъ черной страны, и ни разу ему не пришло въ голову остановиться отдохнуть здѣсь. Но бываютъ дни когда вещи, предметы, камни шлютъ намъ нѣмое приглашеніе: это сочувствующіе нашей жизни свидѣтели, они говорятъ съ нами, вылытываютъ у насъ тайны наши, и мы всегда отвѣчаемъ имъ на всѣ ихъ вопросы. Оливье опустился на крутомъ берегу на траву и прислонился слияной къ старой развѣсистой ивѣ; онъ снялъ шляпу, положилъ ее подлѣ себя и сталъ смотрѣть на ручеекъ, который слышно нашептывалъ

Оливье Моганъ.

177

ему что-то. Но скоро онъ отвелъ свой взоръ отъ ручья;
поднявъ голову, онъ глядѣлъ въ пространство; ему казалось
что вдали, на самомъ краю свѣта, въ какомъ-то забытомъ
уголкѣ, въ бѣломъ свѣтленькомъ домикѣ, онъ видитъ муж-
чину и женщину которые вполнѣ счастливы, потому что съ
каждымъ днемъ они все болѣе и болѣе любятъ другъ друга,
имѣютъ одну плоть и одну душу. Въ чемъ же заключается
ихъ счастіе? Въ прогулкахъ по глухимъ уединеннымъ дорож-
камъ, по троллинкамъ между двухъ заборовъ, гдѣ никто не
можетъ ихъ видѣть, въ транзелѣ съ глазу на глазъ, въ не-
большомъ количествѣ труда и въ очень большомъ количе-
ствѣ лраздности и нѣги, въ улыбкахъ, въ долгихъ разго-
ворахъ и долгомъ молчаніи, во время котораго они въ
упоеніи глядятъ другъ на друга, въ привычкахъ старыхъ, но
вѣчно юныхъ, въ наслажденіяхъ давно знакомыхъ, во вѣч-
но новыхъ, въ повтореніяхъ того чтò никогда не можетъ
надость. Это скромное счастье похоже на источникъ ко-
торый, сочлась по каплѣ, производить впечатлѣніе что въ
немъ немногоъ воды, но онъ постоянно течетъ, никакая
засуха не въ силахъ изсушить его, бочагъ въ который
онъ изливается всегда полонъ до самыхъ краевъ, оби-
ліе воды въ немъ никогда не изсякаетъ. Чета вѣта живетъ
сокрыто и уединенно; она пренебрегаетъ всѣми радостями
свѣта, не думаетъ о его злословіи, о его глупыхъ, ядовитыхъ
рѣчахъ, о его дурныхъ мысляхъ, о его мудрости которая
есть не чтò иное какъ безуміе, тщеславная лустота, ъдкій
дымъ вызывающій на глаза слезы. Этотъ бѣлый домикъ—
обитель невинности, тишины и мира. Бѣдный людъ знаетъ
луть къ нему, тамъ ему оказываютъ радушный пріемъ; но
для людей несносныхъ дверь домика залерта, ибо они при-
носять съ собою только безпокойство, тревогу и скуку, ихъ
опасное любопытство какъ волкъ вокругъ овчарни бродить
вокругъ счастія. Между обитателями домика можетъ возни-
кать размолнка только о томъ кто изъ нихъ болѣе любить,
кто болѣе любимъ; дни идутъ здѣсь за днями въ такомъ бла-
женствѣ что никакія слова не въ силахъ передать всей его
чудной нѣги.

Звонъ бубенчиковъ и скрипъ плохо смазанныхъ колесъ
вывели его изъ задумчивости. Онъ всталъ, отряхнулся, на-
дѣлъ шляпу, подумалъ съ минуту и наконецъ принялъ рѣ-
шеніе. Оно было такъ важно для него что разомъ и

12

178

очаровывало, и отуманивало, и лугало его. Онъ взвѣши-
валъ его послѣдствія, опасенія этихъ послѣдствій, колебался
и снова дѣлался нерѣшительнымъ. Но наконецъ онъ лере-
сталъ колебаться, бросился со всѣхъ ногъ, и минутъ чрезъ
пятнадцать, задыхаясь отъ быстроты ходьбы и волненія,
уже стоялъ у пріюта и слрашивалъ нельзя ли ему видѣть
гжу Курлизъ. Узнавъ его голосъ, сестра Клотильда вышла
на минуту къ нему изъ класса и сказала что начальницу
телерь видѣть нельзя: тотчасъ послѣ завтрака она де за-
перлась у себя въ комнатѣ чтобы привести въ порядокъ
свои счеты и отчеты, которые завтра же должна подать г. Ма-
рескелю.

— Составить мѣсячную вѣдомость не лустяшное дѣло,
прибавила она.—Вы сами знаете какъ къ намъ придираются,
какія намъ дѣлаютъ непріятности. Ужасный человекъ, вы
знаете его, всегда все порицаетъ; онъ жалуется что мы его
разоряемъ, жжемъ слишкомъ много газа,ѣдимъ слишкомъ
много мяса. Ему надо чтобы мы лосадили нашихъ малютокъ
на хлѣбъ и воду.

Оливье нагло солгалъ; онъ сказалъ что пришелъ сюда по
очень спѣшному порученію отъ г. Марескеля къ гжѣ Курлизѣ.

— Въ такомъ случаѣ я доложу ей. Идите въ лавильонъ
и дожидайтесь тамъ; ключъ въ двери.

Оливье не стоило ни малѣшаго труда пробраться въ
лавильонъ. Сердце его забилось со страшною силой при
видѣ комнатки служившей гжѣ Курлизъ и гостиною, и сто-
ловою. Онъ обѣдалъ здѣсь одинъ разъ, всего только разъ;
его сочли опаснымъ, присутствіе его здѣсь неприличнымъ
и болѣе уже не приглашали его. Ему пришлось ждать здѣсь
минутъ двадцать, но онъ несколько ни соскучился: онъ
осматривалъ самую комнату и всѣ въ ней предметы, во-
все не загромождавшіе этого тѣснаго и узкаго помѣще-
нія. Это, разумѣется, зависить отъ умѣнья распредѣлить все
какъ слѣдуетъ; надобно только знать какъ взяться за дѣло,
и на маленькомъ пространствѣ помѣстится много вещей,
какъ и въ маленькой жизни много событий. Каминъ
и полки съ лосудой были убраны цвѣтами, которые рас-
пространяли въ комнатѣ нѣжный ароматъ и придавали ей ве-
селый видъ. На подоконникахъ открытаго окна стояли двѣ
клѣтки: одну братски дѣлили между собой щегленокъ и
снигирь, а въ другой жилъ желтоносый скворецъ; онъ то и

Оливье Моганъ.

179

дѣло бросался къ рѣшеткѣ своей клѣтки, гоняясь за мухами, которыхъ ему не удавалось однако поймать. Скворецъ этотъ былъ ученый: онъ умѣлъ и свистать и говорить.

Но всего болѣе тронула Оливье соломенная съ широкими полями шляпа, висѣвшая на оконной задвижкѣ. Беатриса надѣвала ее иногда, отправляясь работать въ своемъ маленькомъ садикѣ чтобъ отдохнуть отъ своихъ счетовъ, покулокъ и споровъ съ поставщиками. Онъ подошелъ къ этой крестьянской шляпѣ и съ любовью сталъ ее разсматривать; осторожно притронулся онъ къ выцвѣтшимъ отъ солнца широкимъ ся лентамъ и потомъ нѣсколько разъ провелъ ею по своимъ лылающимъ щекамъ; ему чудилось что отъ этого прикосновения что-то сладостное вливается ему въ сердце. Затѣмъ, обнявъ однимъ взглядомъ всю эту чистенькую миленькую мебель, всю обстановку комнаты, онъ какъ бы по мановенію волшебнаго жезла разомъ перенесъ все это въ бѣлый домикъ, который начиналъ приходить въ нетерпѣніе отъ того что они долго не приходятъ. Рѣзныя дубовыя полки, продолговато-круглый столъ съ витыми ножками, плетеные стулья, вышитое кресло, цвѣты, клѣтки, скворца, онъ ничего не забѣлъ тамъ; какъ и здѣсь, у окна была задвижка и на нее вѣшалась соломенная шляпа по возвращеніи съ длинной пристятой прогулки по уединенной троликкѣ.

Едва успѣлъ онъ окончить въ своемъ воображеніи перестъдъ и установить всѣ предметы по мѣстамъ какъ въ комнату вошла гка Курлизтъ.

— Что случилось, Оливье? обратилась она къ нему.— Какую непріятную вѣсть принесли вы? Какой выговоръ или какое нелѣпое приказаніе поручилъ Форнейскій султанъ своему великому визирю передать мнѣ?

— Простите меня, Беатриса, тотчасъ же отвѣтилъ онъ ей,— я соагалъ. У меня нѣтъ никакого порученія къ вамъ, я пришелъ сюда чтобы говорить съ вами о себѣ и о васъ.

Она встревожилась и съ живостью обратилась къ нему:

— Какъ это дурно, кузень! воскликнула она. Я считала васъ неслособнымъ ко лжи. Съ вашегоъ позволенія, мы говоримъ какъ-нибудь въ другой разъ; сестра Клотильда вѣдь уже сказала вамъ какъ я сегодня занята. Итакъ до свиданія! До скораго свиданія, не такъ ли?

Она хотѣла было уйти, но онъ всталъ предъ дверью.

12*

180

Приложение к Руисскому Вѣеткику.

— Умоляю васъ, выслушайте меня. Мяѣ необходимо ле-
реговорить съ вами.

Видъ у него былъ до того озабоченный, въ голосѣ слы-
шалось такое волненіе что Беатриса не рѣшилась отказать
въ его просьбѣ. Она стояла, онъ принудилъ ее сѣсть.
Но едва успѣла она сѣсть, какъ онъ вдругъ замолчалъ, не
находя словъ, не зная чтò ему говорить, съ чего начать.
Понемногу онъ успокоился, собрался съ мыслями, и слова
вдругъ хлынули у него изъ устъ такимъ неудержимымъ по-
токомъ что онъ невольно задыхался и путался. Въ его рѣ-
чахъ все было такъ смутно, такъ неясно, что она рѣ-
шительно ничего не понимала изъ того чтò онъ говорилъ
ей о своемъ снѣ на берегу ручья, о бѣломъ домикѣ, о двухъ
существахъ имѣвшихъ одну платье и одну душу, и бѣжавшихъ
на край свѣта чтобы тамъ скрыть свое счастіе ото всякаго
посторонняго взгляда... Наконецъ она поняла и сдѣлала дви-
женіе котораго по счастію онъ не замѣтилъ. Онъ поставилъ
локти себѣ на колѣни, руками держался за голову и говорилъ
съ закрытыми глазами какъ бы страшась своихъ собствен-
ныхъ рѣчей и производимаго ими впечатлѣнія на его слу-
мательницу.

Но по мѣрѣ того какъ онъ говорилъ, онъ становился все
отважнѣе, все храбрѣе. Въ началѣ затаенную мысль онъ
сталъ выражать безо всякихъ обинаковъ, прямо и ясно. То
чтò онъ предлагалъ было не только благоразумно, но и весь-
ма легко осуществимо! У Беатрисы столько поводовъ поско-
рѣе и навсегда уѣхать изъ Форне, этого лечального мѣста,
тдѣ ея самоложертвованіе вовсе не цѣнится, тдѣ у нея столь-
ко непріятностей, тдѣ она находится въ зависимости отъ
негоднаго человѣка который готовъ уморить сиротъ съ го-
лоду чтобы наказать ихъ начальницу за то что она не под-
дается его мерзкимъ ухаживаньямъ! Пусть она уѣдетъ пер-
вая; они могутъ въ послѣдствіи съѣхаться тдѣ-нибудь въ Ита-
лии, Испаніи, словомъ, тдѣ она пожелаетъ, и съ этого дня
они уже болѣе не разстанутся. Что за счастье! чтò за бла-
женство! При одной мысли объ этомъ лицо его сіяло отъ
радости.

Вдругъ онъ открылъ глаза и вскрикнулъ:

— Жить вмѣстѣ, одинъ для другаго; идти рука объ руку,
смотрѣть другъ другу въ глаза!.. Ахъ, Беатриса, если бы вы
только знали какъ я васъ люблю! Но вы этого не знаете и

Оливье Моганъ.

181

никогда не можете знать. Когда я вижу васъ, мнѣ кажется
я всему міру, всему человѣству, даже людямъ мнѣ нена-
вистнымъ желаю счастія. Да, когда вы будете моею, моею
безраздѣльно, я забуду всю свою злобу, всѣ свои мрачныя,
дурныя мысли; я буду говорить что въ мірѣ все прекрасно,
я буду счастливъ счастіемъ другихъ и въ то же время буду
относиться къ нему съ пренебреженіемъ, сравнивая это сча-
стіе съ моимъ личнымъ счастіемъ. Боже мой! Я знаю, отлич-
но знаю что я самый обыкновенный, самый заурядный чело-
вѣкъ. Отъ меня нечего ждать и требовать геніальности; я уже
давнымъ давно отказался отъ мысли сдѣлаться однимъ изъ
тѣхъ людей о которыхъ говорятъ, которыми восторгаются.
Но если во мнѣ нѣтъ геніальности, за то у меня есть сердце,
Беатриса. Когда вы будете моею, вы сами увидите насколько я
слособенъ жертвовать собой, ловиноваться, отдать всю жизнь
и ничего не оставить себѣ... Ахъ, Беатриса, Беатриса, какъ
мы будемъ счастливы! И развѣ несправедливо чтобъ и я
наконецъ получилъ свою долю счастія? До сихъ поръ у дру-
гихъ было все, мнѣ же не оставляли ничего. Съ тѣхъ поръ
какъ я помню себя, мнѣ приходилось испытывать только
лечали, измѣны, разочарованія. Мать моя меня не лю-
била; она занималась мною раза два въ годъ и затѣмъ спѣ-
шила позабыть о самомъ моемъ существованіи. Она не бы-
ла въ этомъ виновата, она была уже такъ создана, и я все
ей простиłъ. Но есть вещи которыхъ я не прощаю. Со мной
лоступали дурно, несправедливо, меня словно какое-нибудь
назкомое, какъ муравья, топтали ногами. Я можетъ-быть кон-
чу тѣмъ что сдѣлаюсь злымъ и совершу какой-нибудь дур-
ной лостулокъ. Бываютъ очень кроткія собаки которыя
отъ дурнаго съ ними обращенія кончаютъ тѣмъ что бѣ-
сятся. Но вы здѣсь, въ васъ не только счастіе, но и не-
измѣримая доброта которая ничѣмъ не возмущается, ко-
торая находитъ извиненіе даже всѣмъ гадостямъ и людей, и
жизни. Когда мы поселимся съ вами тамъ, я буду васъ до
того любить что самъ начну походить на васъ... Бѣжимте
же, вы согласны! Уѣдемъ завтра же отсюда. Мы такъ хорошо
сумѣемъ скрыться что никто не будетъ знать гдѣ мы,
кромѣ людей бѣдныхъ, несчастныхъ которыхъ мы будемъ
удиваять щедростью и ради которыхъ даже будемъ готовы
на безумные лостулки. Мы имъ будемъ говорить: „Пейте,
ѣшьте, берите все что есть въ домѣ!“ Ахъ, Боже мой, да

182

лусть они у насъ берутъ все! Пока мы вмѣстѣ, намъ ничего не будетъ нужно.

Онъ твердилъ: „Беатриса, какъ мы будемъ счастливы!“

Она была сильно взволнована и страшно смущена.

Онъ говорилъ съ такимъ жаромъ, съ такимъ огнемъ, съ такимъ страстнымъ и чистосердечнымъ убѣждениемъ что на мгновенье даже убѣдилъ и ее. Ей вдругъ почудилось что гдѣ-то вдали она видитъ бѣлую точку, бѣлый домикъ его сновидѣнья, гдѣ обитаетъ безконечное счастье. Но присущій ей здравый смыслъ разомъ пробудилъ ее отъ этого сна, и она не знала чтò сказать этому больному, этому мечтателю котораго надо было излѣчить, иллюзіи котораго надо было разрушить, воткнуть ему пожѣ въ самое сердце. Ея первымъ движениемъ было выглянуть въ окно чтобъ убѣдиться что никто не подслушиваетъ. Она затворила окно и снова сѣла возлѣ своего кузена. Когда она проходила мимо его, онъ порывисто схватилъ ея руку, она не вырвала ея и съ озабоченнымъ лицомъ и влажнымъ взоромъ проговорила:

— Умоляю васъ, Оливье, успокойтесь! Я такъ мало ожидала...

Вдругъ, потому ли что она устулила влеченію сердца, потому ли что она упрекала себя за жестокость и заранѣе желала загладить ее, но она вдругъ наклонилась къ нему и коснулась губами его волосъ, но такъ легко что онъ едва могъ почувствовать этотъ легкій лицѣлуй; тѣмъ не менѣе онъ вскрикнулъ отъ радости. Она тотчасъ же раскаялась въ своемъ неблагоразуміи.

— Оливье, высвобождая свою руку снова сказала она,— то чтò вы мнѣ предлагаете, невозможно.

— Невозможно? Почему жь? Когда другъ друга любишь, все возможно!

— Когда другъ друга любишь, сказала она,— то предаетъся мечтамъ и сновидѣніямъ, но жизнь мечтать не любить и будить насъ. Мы будемъ съ вами иногда говорить о томъ домикѣ куда вы хотѣли увезти меня... Увы! боюсь что намъ никогда не придется въ немъ жить.

Онъ же упорно продолжалъ надѣяться; онъ разсуждалъ, доказывалъ. Она качала головой и кротко, но рѣшительно говорила:

— Невозможно, невозможно!

Онъ разгорячился и разсердился.

Олиье Моганъ.

183

— Невозможно! воскликнулъ онъ. — Я очень бы желалъ знать почему это невозможно, я ищу препятствій и не вижу ихъ. Можетъ-быть вы станете мнѣ говорить объ исполненіи своего долга? Но въ отношеніи кого же у васъ есть долгъ? Ужъ не въ отношеніи ли г. Марескеля который васъ склапутитруетъ и страстно желаетъ? Или можетъ-быть вы считаете себя обязанною навѣки сохранить вѣрность этому злому сумамешедшему который жегился на васъ разчитывая на ваше состояние, или вѣрнѣе на ваше воображаемое имъ состояніе, и который васъ возненавидѣлъ съ той минуты какъ узналъ что его корыстолюбивыя надежды рухнули? Ужъ не станете ли вы увѣрять меня въ томъ что вы не усердно ходили за нимъ, что вы ему чѣмъ-то обязаны, что совѣсть ваша велитъ вамъ жертвовать всю жизнью, всѣмъ сердцемъ чело- вѣку лосаженному въ сумашедшій домъ, котораго вамъ даже запрещено видѣть, который только и мечтаетъ о томъ какъ бы васъ задушить и котораго вы имѣете полное право считать умершимъ? Но я очень хорошо вижу въ чемъ дѣло: вы боитесь свѣта и его строгаго приговора. Что за священное судилище этотъ свѣтъ! Какой нелодкулый и почтенный судья! Свѣтъ—это г. Марескель, ваша сестрица, поклоненіе золотому тельцу, ложь, лицемѣріе! По мнѣнію свѣта, добродѣтель заключается въ томъ чтобы кубокъ снаружи былъ чистъ и свѣтелъ, а внутренность его можетъ быть исполнена всякой мерзости. Свѣтъ—вы помните катихизисъ— это повалленный гробъ, внутри котораго только смрадъ и разложеніе. И вы хотите чтобъ этотъ самый свѣтъ предписывалъ вамъ долгъ вашъ? Вы хотите чтобъ онъ былъ ва- шимъ судьей?.. Да если вы боитесь свѣта, то я спрячу васъ такъ что онъ не сможетъ васъ отыскать.

— Вотъ именно этого-то я и ожидала, отвѣтила ему Бе- атриса,—вы всегда къ этому возвращаетесь. Въ свою очередь высаушайте меня, Оливье! Вы думаете что знаете меня; нѣтъ, вы меня очень мало знаете. У меня нѣтъ великаго ума, я не вольнодумка. Я вижу жизнь въ ея истинномъ свѣ- тѣ; это своего рода игра съ очень стѣснительными прави- лами, часто имъ очень трудно слѣдовать, но я желаю играть не иначе какъ по правиламъ. Какъ и вы, я не заблуждаюсь насчетъ свѣта, я вовсе не вѣрю въ его добродѣтели; но чѣмъ я худшаго мнѣнія о свѣтѣ, тѣмъ мнѣ стыднѣе бу- детъ краснѣть предъ нимъ. Какъ ни будь уединенна узкая

184

тролинка по которой бы мы каждый вечер гуляли, мы все же можем на ней съ кѣмъ-нибудь встрѣтиться; на самыхъ уединенныхъ дорожкахъ встрѣчаются прохожие. Во-образите себѣ что одинъ изъ такихъ прохожихъ, зная кто мы, поклонился бы мнѣ едва притрогиваясь къ полямъ своей шляпы, съ улыбкой которая означаетъ: „Вы славные люди, но вѣдь вы не вѣнчаны...“ Оливье, такая улыбка была бы для меня убійственная, и какъ бы сильно я васъ ни любила, я чувствовала бы себя несчастною еслибы всѣ не уважали моего счастія. Вѣрьте мнѣ, я чувствовала бы себя счастливою въ вашемъ бѣломъ домикѣ день, два, а послѣ... Что же дѣлать? Я всегда думала о томъ чтò послѣ! Наконецъ мнѣ необходимо самоуваженіе, я не могу безъ него обойтись и ничто не въ силахъ мнѣ замѣнить его. Вы не разъ ловили мнѣ: „мы такъ хорошо спрячемся что насъ никто не найдетъ“. Оливье, мнѣ очень больно огорчать васъ, но я не хочу счастія которое надобно скрывать.

Этотъ кроткій юноша чуть не измѣнилъ своему характеру, онъ чуть не совершилъ какого-нибудь рѣзкаго, злаго лостулка. Съ искажившимися лицомъ и крѣлко сжатыми губами, мрачнымъ вызывающимъ взоромъ глядѣлъ онъ на женщину которая говорила ему что любитъ его, но отказывалась слѣдовать за нимъ. Онъ желалъ бы локорить ее своей волѣ, доказать ей что онъ ея властелинъ, послѣ всѣхъ своихъ неудачъ онъ хоть разъ желалъ бы лоставить на своемъ. Но она смотрѣла на него такимъ чистымъ и спокойнымъ взоромъ что онъ скоро почувствовалъ себя обезоруженнымъ, гнѣвъ его замѣнился смущеніемъ. Она была изъ тѣхъ женщинъ чья спокойная довѣрчивость способна приводить друзей въ отчаяніе.

— Не будемъ болѣе разсуждать, сказалъ онъ.—Скажите мнѣ просто что вы не хотите.

— Нѣтъ, не нехочу, а не могу, отвѣтила она съ грустною улыбкой.

— И вы смѣете думать что любите меня?

— Да, я люблю васъ, и съ вашей стороны будетъ несправедливо сомнѣваться въ моей любви.

— Нѣтъ, вы не любовь чувствуете ко мнѣ, а немножко состраданія какъ къ больному животному, раздавленной когlesомъ ящерицѣ или собакѣ которую переѣхала карета.

Оливье Могакъ.

185

— Оливье, клянусь вамъ; узнай я сю минуту что я свободна, я тотчасъ протянула бы вамъ руку и сказала бы: „возьмите ее, я вамъ ее отдаю, она ваша на всю жизнь“.

— Ахъ, вы знаете что умалишенные живутъ долго... Умоляю васъ, подумайте день, два...

— Это будетъ совершенно напрасно. То чтò я говорю терль, скажу и завтра, и чрезъ мѣсяцъ, и чрезъ годъ.

— Хорошо же! крикнулъ онъ толнувъ ногой. — Я стану злымъ. Значитъ, судьба.

Она хотѣла потребовать у него объясненія, но не успѣла. Все время молчавшій скворецъ вдругъ закричалъ своимъ хриллымъ голосомъ: „Барыня, берегись!“ Въ ту же минуту дверь отворилась, и въ комнату вошла гжа Марескель. Поглядѣвъ внимательно на сестру и на кузена, она весьма скоро убѣдилась въ томъ что Беатриса очень взволнована, а Оливье страшно раздосадованъ.

— Вотъ какъ! Мы уже ссоримся? съ самою язвительною усмѣшкой проговорила она.

Она направилась въ противоположный конецъ комнаты положить на столъ свою шляпу которую держала въ рукахъ; когда же она снова обернулась, Оливье уже не было въ комнатѣ.

Беатриса очень долго сидѣла этою ночью. Ее занимали не счеты; тотчасъ послѣ объѣда она сѣла писать лисьмо. Начала одно, показалось слишкомъ нѣжно; начала другое, нашла его слишкомъ жесткимъ. Она кончила тѣмъ что сожгла оба лисьма, рѣшивъ что въ известныхъ случаяхъ писать невозможно. Она хотѣла снова повидаться съ Оливье и объяснить, доказать ему всю безразсудность его желаній. Но въ то же время она вовсе не желала чтобъ онъ сдѣлался слишкомъ благоразумнымъ; она желала чтобъ онъ продолжалъ ее сильно и даже безумно любить, но чтобы безуміе его слушалось разумныхъ доводовъ. Но какъ это устроить? Какъ взяться за дѣло чтобы безумецъ велъ себя мудрецомъ? Она была олтимистка по своей природѣ и вѣрила что „перемეлется мука будетъ“.

186

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

XVI.

Глубоко раздосадованный и оскорбленный дерзостью съ
которою были приняты его угрозы и его мирныя предложе-
нія, Аристидъ Лаванси рѣшился примѣрно наказать такую
надменность, сбить такую спѣсь и доказать г. Марескелю
что хвастунъ, полишинель, пугало къ которому относятся
съ такимъ пренебреженіемъ—врагъ оласный и что шутить
съ нимъ нельзя. Слишкомъ скелтичный и слишкомъ умный
человѣкъ для того чтобы кого-либо или что-либо ненавидѣть,
онъ смотрѣлъ на жизнь какъ на борьбу, какъ на столкновеніе
противоположныхъ интересовъ, которые поочередно берутъ
верхъ другъ надъ другомъ, и одинаково признавалъ какъ пра-
во самозащиты такъ и право нападенія, находя вполне
естественнымъ чтобы счастливцы сего міра охраняли свое
благополучіе съ револьверомъ въ рукахъ. Но если у него
было чувство снисходительности которое дается превосход-
ствомъ ума, то въ то же время этотъ честолюбивый худож-
никъ обладалъ и безконечною жаждой успѣха и всѣми стра-
стями самолюбія, вполне замѣнявшими ему чувство ненави-
сти. Представился случай прославить свое имя, показать
міру чтò такое Лаванси, и онъ съ жадностью, какъ волкъ
на ягненка, бросился на этотъ случай. Кусокъ казался ему
лакомымъ, горе тому кто вз düşалъ бы отнять у него. Онъ
умѣлъ больно кусаться, хотя и безъ злости.

На другой же день послѣ разгнѣвавшаго его отказа, Ла-
ванси началъ свои военныя дѣйствія, и его общирная артил-
лерія разомъ наполнила весь Тулень трескомъ, гуломъ и
дымомъ. Въ трактирѣ Золотаго Льва была большая зала,
обыкновенно сдаваемая подъ свадебные лиры и балы. На
устроенномъ для оркестра возвышенія былъ поставленъ бюсть
Республики окруженный всевозможными рудоколными ору-
діями, не были забыты и фонарь съ кожаною шапкой. Раза
три, четыре въ недѣлю, легкимъ побѣдоноснымъ шагомъ Ла-
ванси всходилъ на это возвышеніе и въ продолженіе двухъ
часовъ къ ряду толковалъ о народныхъ правахъ, о святомъ

Оливье Могань.

187

братствѣ, гремѣлъ противъ привилегій, противъ эксплуатаціи пролетаріата собственниками и калиталистами; съ полнымъ сердечнымъ спокойствіемъ вдувалъ онъ въ сердца ярость и общенство которыхъ самъ не чувствовалъ. Затѣмъ онъ ле- реходилъ лично къ г. Марескелю, бичевалъ его на всѣ лады, кротилъ его на мельчайшія части какъ мясо для начинки лирога. Каждый вечеръ собиралось множество народа, сбѣга- лись издалека чтобы послушать удивительнаго артиста. Въ этой мѣстности развлеченій было мало, и жители старались по возможности пользоваться всемкимъ зрѣлищемъ каксе случалось. Мушины съ трубками въ зубахъ сидѣли по скамь- юмъ и удивленно таращили глаза. Женщины стоя толпились у дверей, кѣоторыя приносили съ собою вязанье или при- водили ребятинѣкъ выговаривая имъ чтобъ они вели себя пристойно. Ораторъ разглагольствовалъ, жестикулировалъ. Рабочіе изъ „синдикальныхъ“, которыхъ можно было узнать по фуражкамъ съ галуномъ и двумя золотыми буквами, ру- коплескали до крайности. Но ихъ восторгъ остальному соб- рищу не сообщался, слушатели были сдержанны, они выжи- дали, и Лаванси минутами говорилъ про себя:

— Чортъ возьми! Неужто я такъ-таки ничего и не до- бьюсь?

Онъ не скоро ладалъ духомъ. Онъ придавалъ своей рѣчи еще большую пылкость, сгущалъ краски, усиливалъ мета- форы, вводилъ въ рѣчь вымышленныя лица и предметы, за- ставлялъ ихъ говорить и дѣствовать, раздувалъ свои га- ллерболы до послѣдней стелени. Слушатели внимали ему бла- гоговѣйно, но оставались холодны и безстрастны, развѣ кто скажетъ:

— Боже! какъ хорошо говорить!

Даже странно было видѣть такого страшнаго, пламеннаго оратора предъ такими спокойными невозмутимыми слуша- телями.

Забастовка—предпріятіе съ весьма сомнительнымъ исходомъ: она угрожаетъ столькимъ интересамъ, ставить въ тяжелое положеніе столькихъ людей что рабочіе способные размыш- лять о своихъ поступкахъ не скоро рѣшаются подвергнуть себя проистекающимъ отсюда случайностямъ. Чрезъ нѣ- сколько дней лослѣ начала здѣшней своей дѣятельности Ари- стидъ Лаванси лисалъ издателю своей газеты письмо въ ко- торомъ подъ псевдонимомъ восхвалялъ самого себя, курилъ

188

себѣ өиміамъ, трубными звуками возвѣщалъ о чудесахъ про-
изведенныхъ его краснорѣчіемъ, о своемъ удивленіи по слу-
чаю необычайной быстроты своихъ побѣдъ. Въ припискѣ же,
не назначавшейся для печати, этотъ умнѣйшій человѣкъ
прибавлялъ: „Дѣти мои, дѣло идетъ еще плохо. Пока на моей
сторонѣ только соціалисты, политиканы и кабатчики.“

Въ Форне еще не много было соціалистовъ, но они всюду
есть. Такъ много толкуется о самодержавіи народа что ра-
бочему вполнѣ естественно помнить о томъ что на содержа-
ніе верховныхъ владыкъ назначаются особыя суммы въ смѣ-
тѣ государственныхъ расходовъ, что они въ правѣ хорошо
одѣваться, имѣть хорошее ломѣщеніе, отличную лицу, до-
ставлять себѣ на счетъ націи всякія удовольствія и удобства
жизни. Что за король который не забавляется? Что это за
верховный правитель который отказываетъ себѣ во всемъ
когда всѣ придворные то и дѣло твердятъ ему что онъ всему
владыка? Если въ Форне и было мало соціалистовъ, за то
въ немъ было множество лѣнтяевъ. Они очень любятъ стачки,
потому что стачки уполномочиваютъ ихъ ничего не дѣлать
и убѣждать себя въ томъ что ихъ праздность есть добродѣ-
тель, исполненіе гражданскаго дѣла.

Политиканамъ стачки представляли случай выказать свои
ораторскія способности, лотолковать, перелить какъ можно
больше изъ лустаго въ порожнее. Эти проницательные умы,
эти чудные краснобаи, эти завзятые враги буржуазіи, на са-
момъ дѣлѣ были тѣ же буржуа, только презирающіе всякое
ремесло, кромѣ краснобайства и разсужденія и желающіе чтобъ
ихъ толки и рѣчи о политикѣ были зачтены имъ въ работу.
Пока длится забастовка они изображаютъ изъ себя особъ,
увеличиваютъ важность своего значенія, и такъ какъ въ нихъ
нуждаются, то всѣ заботятся о нихъ, не допускаютъ ихъ
терпѣть лишеній; плохое время для всѣхъ бываетъ самымъ
выгоднымъ для нихъ.

Что же касается кабатчиковъ, то они твердо знаютъ
что чѣмъ меньше люди работаютъ, тѣмъ больше они льютъ,
что праздность всегда чувствуетъ жажду. Въ гостиницѣ Зо-
лотаго Льва лили страшно много; каждый вечеръ здѣсь опо-
раживалось безконечное множество кружекъ и бутылокъ.
За то содержатель Золотаго Льва смотрѣлъ на Аристида
Лаванси какъ на человѣка драгоцѣннаго, какъ на лучшую
приманку для посвѣтителей своего кабачка. Онъ окружалъ его

Одивье Моганъ.

189

всевозможными заботами и полеченіями, говорилъ о немъ не
иначе какъ съ умиленіемъ, считалъ его за человѣка несрав-
неннаго; стоило Лаванси кашлянуть чтобъ онъ весь такъ и
затрепеталъ отъ безлокойства; трактирщикъ собственно-
ручно всегда готовилъ ему всякіе удивительные налитки,
которыми трибунъ промачивалъ себѣ горло для очистки
голоса. Хозяинъ даже поднесъ ему коробочку съ леден-
цами и не поставилъ ее въ счетъ. „Этотъ скотъ обо-
жаетъ меня“, писалъ Лаванси въ одной изъ своихъ прили-
сокъ, не предназначенныхъ для налечатанія. „Я всегда ду-
малъ что только у собакъ есть сердце; слѣдуетъ прибавить
что содержатель Золотаго Льва относится къ числу лсовъ
которые любить умѣютъ.“

Хорошіе рабочіе, настоящіе рабочіе, которые не были ни
утопистами, ни говорунами, ни политиканами, ислытывали
къ великому человѣку совсѣмъ иныя чувства чѣмъ содержа-
тель Золотаго Льва.

Онъ внушалъ имъ нѣкотораго рода удивленіе, подобное
тому какое ислытываютъ люди при видѣ огненнаго метеора
или черныхъ каменьевъ которые сплошь раскаленные и съ за-
лахомъ сѣры ладаютъ съ неба. По мнѣнію однихъ, это камни
извергаемые вудканами луны; по мнѣнію другихъ, это куски
блуждающихъ планетъ, внезапно притягиваемые землей. Хо-
ротіе рабочіе не умѣли сказать откуда свалился Лаванси:
съ луны или съ чего иного. Но какъ явленіе необычайное,
онъ очень интересовалъ ихъ. Восторгъ ихъ однако умѣрял-
ся чувствомъ сомнѣнія и недовѣрія. Хотя весьма немогіе
были вполнѣ довольны своею судьбой и большинство таило
въ себѣ чувство непріязни къ необходительному суровому
человѣку который управлялъ ими, тѣмъ не менѣе всѣ
они были склонны терпѣливо нести свой жребій и сомнѣва-
лись въ волшебномъ дѣйствіи предлагаемаго имъ средства,
не рѣшались очертя голову броситься въ темное неизвѣстное.
Дѣльные рабочіе чувствуютъ мало расположенія къ заба-
стовкамъ, которыея неравномѣрно распредѣляютъ страданія
между лѣнvinыми и трудолюбивыми, между знающими свое
ремесло и тѣми которые даже не стараются изучать его,
между людьми съ отважнымъ духомъ и людьми съ шаткою
волей. Во всѣхъ человѣческихъ обществахъ, даже и въ ко-
пяхъ, есть аристократія, основанная на способностяхъ и от-
вагѣ, считающая вполнѣ естественнымъ что всякому должно

190

воздаваться по его дѣламъ; такой аристократіи противно
смѣшивать свои интересы съ интересами людей низкихъ и
безумныхъ. Уравниватели только поналрасну теряютъ свое
время; всякая неровность сглаженная ими сверху выростаетъ
снизу. Сама природа заботится объ этомъ; она обладаетъ ду-
хомъ творчества и трудится для блага своихъ избранныхъ.
Она любить чтобы человѣкъ чувствовалъ уваженіе къ себѣ,
обладалъ самосознаніемъ, всякая гордость дорога ея аристо-
кратическому сердцу.

Политиканы прибѣгали ко всевозможнымъ средствамъ
чтобъ увлечь за собой упорныхъ, коихъ было много и
которые удерживали нерѣшительныхъ. Упорныхъ уговари-
вали, старались оказать на нихъ давленіе, олутать ихъ, за-
лугать; часто, впрочемъ, имъ говорили и глупости, укоряли
ихъ въ безсердечіи, въ трусости. На всѣ пристулы они отвѣ-
чали тихимъ и молчаливымъ упорствомъ приводившимъ по-
литикановъ въ полное отчаяніе; нѣтъ въ мірѣ ничего до-
соднѣе кроткаго, тихаго упорства. Нѣкоторые изъ нихъ
отвѣчали: "Я войду въ стачку только въ томъ случаѣ
если въ ней будутъ участвовать всѣ безъ исключенія". Имъ
напрасно доказывали что такое разсужденіе нелѣпо, что
они представляютъ часть цѣлаго, что они должны принять
участіе для того чтобъ и всѣ взялись за дѣло. Такія воз-
раженія ихъ вовсе не трогали. На самомъ дѣлѣ у нихъ
было свое убѣжденіе и вовсе не нелѣпое. Г. Марескель не
сжигалъ всего своего угля; часть излишка его онъ продавалъ,
а часть приберегалъ на всякий случай. Такимъ образомъ
многіе полагали что у него есть значительные запасы угля,
и что даже въ случаѣ остановки работъ въ коляхъ, работа
на чугунно-плавильномъ заводѣ не будетъ прекращена; что
г. Марескель въ состояніи держаться довольно долго, тянуть
время, истощить рабочихъ и принудить ихъ сложить предъ
нимъ оружіе. Стачка можетъ достигнуть чего бы то ни было
лишь въ томъ случаѣ если повліяетъ на заводъ, слѣдователь-
но необходимо чтобы въ ней приняли участіе металлургисты,
а они, несмотря на временную убавку жалованья, повидимо-
му вовсе не склонны къ возмущенію. Личныя вліянія всегда
имѣютъ крупную долю участія во всякомъ событии. Завод-
скіе рабочіе съ вѣсомъ находили стачку несвоевременною,
и главный изъ нихъ, лудлинговщикъ, имѣвшій большое вліяніе
на прочихъ рабочихъ, наотрѣзъ отказался участвовать въ

Ольве Моганъ.

191

стачкѣ. Пудлинговщика этого звали Сатуринъ Сервуа, онъ
былъ сынъ того угрюмаго рудокола отъ котораго съ та-
кимъ трудомъ гжѣ Курлизъ удалось добиться нѣсколькихъ
словъ въ шахтѣ Сень-Люси.

Отецъ и сынъ мало походили другъ на друга. Одинъ, про-
водившій ежедневно восемь часовъ въ темномъ корридорѣ,
гдѣ онъ не могъ выпрямиться во весь свой длинный ростъ
безъ того чтобы не стукнуться головой о брусъ или выступъ
скалы, былъ нрава сосредоточеннаго, стеленнаго, и хотя рѣд-
ко бывалъ одинъ, но всегда былъ одинокъ. Никто не пом-
нилъ чтобъ онъ когда усмѣхнулся; въ немъ было нѣчто
державшее всѣхъ на нѣкоторомъ разстояніи отъ него. Въ его
худобѣ, впалыхъ щекахъ, сгорбленной слинѣ, невѣрной ло-
ходкѣ, темнокрасномъ морщинистомъ лицѣ, похожемъ на
старый пергаменѣ, на которомъ жизнь начертала никому
нелонятныя изреченія, въ мигающихъ глазкахъ, которыхъ
ничѣмъ нельзя было обмануть и которые метали искры,
наводившія страхъ и трепетъ на всѣхъ вообще, а на дура-
ковъ въ особенности, во всемъ его существѣ выражалось нѣ-
что внутившее къ нему уваженіе съ примѣсью какой-то
неловкости и тревоги. Онъ не доставлялъ себѣ никакихъ раз-
влеченій, жертвовалъ всѣмъ своей предусмотрительности,
былъ очень точенъ во всѣхъ своихъ платежахъ и ежегодно
откладывалъ весьма значительное количество денегъ въ кассу
вспоможенія для престарѣлыхъ. Его обвиняли въ ску-
лости. Дѣло въ томъ что онъ рѣдко помогалъ кому и ни-
когда никому не давалъ взаймы. Его не особенно любили,
но очень уважали. Съ его живымъ и проницательнымъ
взглядомъ соединялось еще и величіе молчанія, и люди про-
стоватые считали его за колдуна. Когда къ нему обраща-
лись за совѣтомъ, онъ отвѣчалъ односложными словами
или глухимъ ворчаніемъ; отвѣты такого оракула объяснять
было нелегко. Но разъ навсегда было рѣшено что онъ всегда
правъ. Указывали на многихъ лопавшихъ въ бѣду отъ того
что не послушались ворчанья Тимофея Сервуа.

Тимофеей, самъ того не лодозрѣвая, былъ великимъ фило-
софомъ. Какъ ни трудно было его ремесло, онъ любилъ свои
коли, привычка къ работѣ сдѣлалась его второю природой,
разстаться со своимъ дѣломъ было бы для него все равно
что умереть. Непріятности, выговоры, случайныя несчастія
въ коляхъ имѣли на него мало вліянія; онъ очень скоро

192

умѣлъ мириться со всемкими обстоятельствами; какъ надеж-
нымъ кровомъ укрывался онъ своюю мудростью и безстраст-
но смотрѣлъ на вадившіяся сверху бѣды. Не всегда однако
былъ онъ такимъ слокойнымъ человѣкомъ. Онъ родился го-
рячимъ, пылкимъ, и двадцати лѣтъ отъ роду, чуть въ серд-
цахъ не убилъ своего товарища. Урокъ этотъ послужилъ
ему въ пользу, онъ научился владѣть собою; казалось под-
земная работа и мракъ подземелья успокоили и усыпили
всѣ его страсти. Разумѣется, не въ философскихъ книгахъ
научился онъ философіи и презрѣнію всякихъ случайностей;
онъ даже и читать не умѣлъ. Холоднымъ пренебрежитель-
нымъ равнодушіемъ онъ всецѣло былъ обязанъ самому себѣ
и своему здравому смыслу; онъ пріобрѣлъ его благодаря уси-
ліямъ собственнаго разума. Онъ подчинялся необходимости,
втому желѣзному закону, который руководитъ людьми и ко-
торому мы всѣ подвластны. Жизнь для него была дворомъ
смирительнаго дома. Нѣкогда старался онъ глядѣть черезъ
стѣны этого двора, но то чтò онъ видѣлъ за ними имѣло для
него мало привлекательнаго. У него было бы трудно выбрать
изъ головы убѣжденіе что бѣдняки должны довольствоваться
свою участью, что не стóитъ хлопотать о перемѣнѣ ея, что
счастливые міра сего всѣ снѣдаемы скукой и горемъ, что
счастье ихъ большею частью не чтò иное какъ несчастье, но
прикрашенное и разубранное.

Въ жизни углекопа есть свои прелести, свои наслажденія.
Выйдя изъ махты на свѣтъ Божій и войдя въ свое жилище,
Тимоѣей ощущалъ истинное счастье когда ложился въ ванну
сдѣланную какъ разъ ему по росту. Ванну эту ему готовила
жена, маленькая, сморженная старушонка, его вѣрная и пре-
данная раба, вымуштрованная имъ до того что ему даже не
приходилось отдавать ей приказаній, довольно было одного
его взгляда чтобъ она угадывала всѣ его желанія. Онъ ощу-
щалъ также истинное счастье сидя на порогѣ своей хижины
съ трубкой въ зубахъ и слушая лѣніе своего зяблика. Онъ
выкололъ ему глаза и вовсе не раскаивался въ своей жесто-
кости. Рокъ велѣлъ Тимоѣю Сервуа ежедневно спускаться
въ свою махту и тотъ же рокъ требовалъ ослѣпленія зяб-
лика для того чтобы тотъ научился лучше лѣть. Долгими, лѣт-
ными вечерами, хотя углеколы и относятся съ презрѣніемъ
къ человѣку работающему при солнечномъ свѣтѣ, Тимоѣй
колалъ и поливалъ свой маленькій садикъ, насвистывая

Одивье Могань.

193

старый припѣвъ какой-то пѣсенки, слова которой онъ давно уже позабылъ, и то чтò онъ дѣлалъ сегодня, то же самое дѣлалъ онъ и завтра, не завидуя никому, не жалѣя никого, свободный ото всякихъ страховъ и желаній, смотрѣлъ какъ вертится земля, самъ вертѣлся съ нею, не задаваясь вопросами куда и зачѣмъ наша планета стремится. Его способъ насвистыванья пѣсенки ясно доказывалъ это.

Суда по его нраву, нечего было и спрашивать его о томъ, любить ли онъ стачки. Къ г. Марескелю онъ литалъ весьма незначительную долю уваженія и никогда не произносилъ его имени которое ему не правилось. Но краснобаевъ, „синдикальныхъ“, которыхъ онъ звелъ „слюнявыми“, съя также не долюбивалъ. Онъ подозрѣвалъ ихъ въ томъ что подъ видомъ старанія для всего общества, они обдѣлываютъ свои собственныя дѣлами, хотятъ въ мутной водѣ рыбу ловить. Онъ остерегался длинныхъ рѣчей, пышныхъ фразъ, громкихъ обещаній, которые никогда не сдерживаются, большихъ благополучій которые никогда не осуществляются. На нихъ указываютъ пальцемъ какъ будто они опрометью стреляются къ людямъ, кричать: „вотъ они!“, и никто ихъ не видить. Если онъ разъ о комъ сказалъ „это хвастуны!“ уже ни чѣмъ нельзя было заставить его измѣнить это мнѣніе. Простолюдинъ, если онъ честенъ и прямодуменъ, всегда вываетъ столько же строгъ въ своихъ сужденіяхъ сколько упрямъ въ своихъ предубѣденіяхъ: въ его добродѣтели таются много презрѣнія.

Не имѣя личнаго честолюбія, мудрецъ этотъ былъ страшно честолюбивъ за своего Сатурнина и заставилъ его выучиться многому, до чего самому Тимофею Сервуа было мало дѣл. Вопреки обычаю чтобы сынъ углекопа былъ углекопомъ, Сатурнинъ почувствовалъ склонность къ металлургіи. Этотъ красивый, статный, щеголеватый малый съ природно вьющимися волосами сдѣлался лучшимъ лудлинговщикомъ всего завода Форне. Дѣло же это требуетъ силы. вѣрности глаза и руки, особенной сноровки, ремесло это разжигаетъ кровь, чугункоплавильныя лечи не производятъ философовъ. Если никто не вымѣшивалъ металлы при сплавѣ лучше Сатурнина, за то ни у кого не было и болѣе задорнаго нрава, болѣе рѣзкаго и живаго характера. Сатурнинъ былъ вспыльчивъ и вмѣстѣ съ тѣмъ очень сиденъ, и потому всякий избѣгалъ свои съ этимъ пѣтухомъ, всегда готовымъ расхорохориться и

13

194

вступить в драку. Онъ сознавалъ свою красоту и кичился ею. онъ сознавалъ себя искуснымъ въ своемъ ремеслѣ и гордился своимъ искусствомъ; онъ сознавалъ себя гораздо образован-ъе многихъ лудлинговщиковъ и смѣло разрѣшалъ самые тем-ные вопросы метафизики и соціологіи. Ему удалось прочесть кое-какія книги, онъ нахватался верховъ, кое-какихъ свѣ-дѣній, но не знаний. Онъ судилъ о жизни, объ обществѣ, обо всемъ мірѣ, по нѣсколькимъ отвлеченіямъ и аксіомамъ, не подозрѣвая того что аксіомы ничего не объясняютъ, что от-влеченія не чтò иное какъ отрывки истины, и что истина не любить чтобъ ее кромсали на куски. Но его полузнаніе под-держиваемое большою самоуверенностью дѣствовало на его товарищей внушительно, и они считали его за генія. Далеко не такъ внушительно дѣствовала она на инженеровъ, кото-рымъ приходилось имѣть съ нимъ дѣло; но такъ какъ онъ оказывался очень полезнымъ и нужнымъ человѣкомъ, то его щадили; чтобы притронуться къ нему надѣвались перчатки, чтобы заговорить съ нимъ старались придать голосу мягкость, и тщеславному малому на заводѣ Форне жилось хорошо.

Есть рабочіе-мыслители идеологи; есть и такие чтò находятъ всякую теорію сѣренькою и предпочитаютъ свой досугъ упо-треблять на гулянье по зеленымъ, жизненными пажитямъ, гдѣ трава высокая, сочная и мягкая.

Сатурнинъ Сервуа не былъ серіознымъ идеологомъ; онъ философствовалъ лишь для зрителей, чтобы рисоваться предъ ними. Съ самой ранней юности у него была страсть къ удовольствіямъ; онъ любилъ роскошныя шумыня развлеченія, любилъ пускать пыль въ глаза ротозѣямъ; онъ не пони-малъ удовольствія безъ шума и треска. Легко было ему и совсемъ свертѣться, да по чдастью отецъ былъ налицо. Безупречностью собственнаго поведенія, своею величавою скромностью и тонкостью ума этотъ непросвѣщенный, отло-жившій полеченіе о всякой мірской суетѣ человѣкъ имѣлъ большое вліяніе на жаднаго до всякихъ наслажденій и испол-неннаго всякихъ тщеславныхъ стремленій сына. Отецъ ни-когда ни о чемъ его не разспрашивалъ; его мигающіе глазки, привыкшіе все различать и во мракѣ, безо всякихъ во-просовъ видѣли всѣ тайники сердечные. Сатурнинъ боялся лаконической сухости отцовскихъ выговоровъ; это была един-ственная власть предъ которою онъ склонялъ свою буйную голову. Когда этотъ все еще бодрый старикъ, выпрямлясь

Оливье Моганъ.

195

предъ нимъ во весь свой ростъ, глядѣлъ на него съ высоты
своихъ лятидесяти лѣтъ прожитыхъ безъ единаго лятнышка,
то Сатурнинъ находилъ его величественнымъ и благоговѣйно
склонялся предъ нимъ. Страхъ былъ началомъ его мудрости,
онъ сталъ дѣльнымъ и добросовѣстнымъ рабочимъ, однимъ
изъ тѣхъ которымъ хозяинъ слускаетъ многое благодаря
тому что нуждается въ нихъ и знаетъ что ихъ не легко за-
мѣнить другими.

Если по привычкѣ онъ и приносилъ въ жертву родитель-
ской власти свои вкусы и склонности и слушался ловодьевъ
грызя удила, то по временамъ вознаграждалъ себя за это без-
шабашными кутежами, попойками и гульбой. Разъ или два
въ годъ онъ вдругъ исчезалъ неизвѣстно куда. На заводѣ
говорили: „онъ опять въ бѣгахъ, и разумѣется не одинъ“.
Онъ уѣзжалъ въ Лилль, Брюссель, Парижъ, гдѣ въ шляпѣ на
бекрень, съ цвѣткомъ въ летличкѣ и тросточкой въ рукахъ,
съ какою-нибудь случайно феей, праздновалъ свое освобож-
дение, предавался всевозможнымъ развлеченіямъ и наслажде-
ніямъ.

Наконецъ, удовлетворившись гульбой и истративъ всѣ свои
деньги, онъ съ виновнымъ видомъ возвращался домой. Съ
недѣлю онъ избѣгалъ взглядовъ своего старика и съ не-
дѣлю старикъ не говорилъ съ нимъ ни слова, затѣмъ жизнь
входила въ обычную колею; каждый изъ нихъ чувствовалъ
что достаточно было бы одного рѣзкаго слова, одного взрыва,
одной сцеры чтобы между ними произошелъ полный разрывъ:
отецъ не желалъ ссориться съ единственнымъ честолюбіемъ
своей жизни, сынъ—съ единственнымъ человѣкомъ который
внушалъ ему уваженіе.

Но вотъ уже мѣсяцевъ шесть Сатурнинъ велъ себя смир-
но и не предпринималъ никакихъ поѣздокъ. У этого мѣст-
наго Аполлона до сихъ поръ были только мимолетныя при-
хоти, минутныя связи, а теперь ловидимому имъ овладѣло
болѣе глубокое и прочное чувство.

Въ полумилѣ отъ Форне былъ большой стеклянный заводъ,
и на этотъ-то стеклянный заводъ недавно изъ Юме, деревни
славившейся своими красавицами, пріѣхала очень хорошень-
кая полировщица, Колетта Вюалень.

Она росла и разцвѣтала подъ надзоромъ своей матери, но
та что-то плохо смотрѣла за ней. Сатурнинъ встрѣтилъ пре-
лестную Бельгійку на вечеринкѣ: она плѣнила его сердце

13*

196

свѣжестью своего лица, но еще болѣе своимъ чарующимъ взглядомъ, прелестью своей улыбки, своими золотистыми не-послушными кудрями, которые причудливо спускались ей на лобъ и даже на самые глаза. Она была самая увлекательная вѣтреница, какую только можно себѣ вообразить, и молодые люди скоро поняли другъ друга и столковались менѣду собой. Ей было всего девятнадцать лѣтъ, но она уже прошла школу жизни, и въ нѣсколько дней научилась властововать надъ своимъ лудлинговщикомъ и по мѣрѣ возможности обирать его. Она по долгу водила его, мучила, терзала, хотя и не измѣняла ему.

Въ бѣшеной ревности онъ дѣлалъ ей сцены, грубости, а послѣ примиренія старался загладить рѣзкія выходки менѣростью, глубоко счастливый когда могъ доставить ей все что только ей вздумается пожелать.

Старикъ тоже узналъ объ этой связи, и часто, работая въ своей шахтѣ, задавалъ себѣ вопросъ, какъ могъ онъ произвести на свѣтѣ сына который такъ неаѣло тратить свои деньги. Колетту онъ посылалъ ко всѣмъ чертямъ, опасаясь чтобъ она не оказалась для его сына болѣе оласною чѣмъ его прежнія путешествія и продѣлки всякаго рода. Онъ попробовалъ было заговорить по этому поводу съ сыномъ, но слова его были приняты дурно, и онъ не сталъ настаивать; предъ стѣной онъ всегда останавливался и не пытался прошибить ее лбомъ. За то, со своей стороны, желая вознаградить отца за свой отказъ слѣдовать въ данномъ случае его совѣту, Сатурникъ объявилъ старавшимся убѣдить его „синдикальнымъ“ что если старикъ не приметъ участія въ стачкѣ, то и онъ въ ней участвовать не станетъ. Онъ жертвовалъ ему своими убѣжденіями охотнѣе чѣмъ Колеттой.

Однакоже добились таки что отецъ и сына оба отпра-вились въ Туленъ посмотрѣть диковиннаго звѣря, послу-шать великаго виртуоза. Послѣ своей рѣчи Лаванси отвелъ Сатурнина въ сторону и очень обласкалъ его, но взялся за дѣло неловко. Онъ хлопалъ его по ллечу и называлъ его своимъ дорогимъ, своимъ милымъ другомъ. Сатурникъ вовсе не былъ другомъ всѣхъ и каждаго, а такое безцеремонное обращеніе ему, привыкшему къ почтительности со стороны всѣхъ окружающихъ, показалось просто дерзостью. На воз-кратномъ пути въ Форне онъ сказалъ отцу:

Оливье Моганъ.

197

— Что ты думаешь объ этом? Парижанинъ?

— Шутъ гороховый и больше ничего! пожимая своими
остроконечными плечами отвѣтилъ Тимофей.

На слѣдующій день при встрѣчѣ съ политиканами, желав-
шими убѣдить его, Сатурнинъ наотрѣзъ отвергъ всѣ ихъ
предложения и разбилъ всѣ ихъ доводы. Доводами высшей
соціологіи онъ доказалъ имъ что стачки никогда не приво-
дятъ къ желаннымъ результатамъ. Объ истинной же причи-
нѣ, мѣшавшей ему принять участіе въ стачкѣ, онъ умолчалъ.
Причина эта заключалась въ томъ что Колетта любить день-
ти, и есда у него денегъ не будетъ, то она суммѣтъ добыть
ихъ и въ другомъ мѣстѣ.

XVII.

Хотя благодаря своему сангвиническому темпераменту и
веселому характеру Аристидъ Лаванси и легко поддавался
всякимъ иллюзіямъ, однако онъ начиналъ приходить въ
учыніе. Чрезъ двѣ недѣли послѣ его пріѣзда въ Туленъ,
у него явилось оласеніе что онъ ничего лутнаго здѣсь не
добьется. Къ неудачѣ присоединялось еще и утомленіе. Ему
прискучивало каждый вечеръ даромъ разставлять свои сѣти;
онъ начиналъ злиться на рыбу которая не клевала. Не
меньше ему надоѣдали и его вѣчные толки съ политика-
нами, которые съ удивительною назойливостью сто разъ
объясняли ему то чтò онъ зналъ не хуже ихъ; онъ не-
навидѣлъ нелѣные разговоры, переливанье изъ лустаго въ
порожнее. „Друзья мои“, говорилъ онъ имъ, „вы толчете воду.
Совершенно безполезно намъ убѣждать другъ друга когда
мы совершенно согласны въ своихъ убѣжденіяхъ. Надобно
проповѣдывать тѣмъ кто еще не проникнуты истиной.“
Но людей нелроникнутыхъ истиной невозможно было заста-
вить проникнуться, а тѣ чтò не вступали въ дѣло лока всѣ
въ него не вступать говорили: „Видите, никто не хочетъ
вступать въ это дѣло.“ Общее же мнѣніе было что забас-
товка не состоялась.

Такъ же думалъ и тотъ кого называли желѣзнымъ чело-
вѣкомъ. Компанія Форнейскаго завода съ нѣкотораго вре-
мені вела лереговоры о пріобрѣтеніи рудниковъ на сѣверъ
Исланіи. Прежде чѣмъ окончательно рѣшить дѣло г. Маре-
скель, полагаясь на свой здравый смыслъ несравненно болѣе

198

Чтмъ на знаніе инженеровъ, пожелалъ лично убѣдиться въ
вѣрности ихъ донесеній, пожелалъ самъ осмотрѣть то чтò
намѣревалось пріобрѣсти товарищество.

Открытіе военныхъ дѣйствій со стороны Лаванси прину-
дило его повременить своимъ отѣздомъ, но вскорѣ успоко-
ившись касательно положенія дѣлъ на заводѣ, онъ пустил-
ся въ луть, разчитывая пробыть въ отсутствіи не болѣе не-
дѣли. Недѣля прошла, и онъ уже назначилъ свой пріѣздъ на
послѣзавтра, какъ вдругъ какой-то рабочій съ таинственнымъ
видомъ передалъ Оливье залиску слѣдующаго содержанія: „Не
можешь ли ты сообщить мнѣ чтò съ тобою? Тебя нигдѣ не ви-
яно, ты точно умеръ. Если когда-либо ты и достигнешь чего-
нибудь, то не своими стараніями. Пока ты локошься на лав-
рахъ, я волнуюсь, рвусь на части, тоскую, хрилну. Дни свои
провожу съ людьми которые считаютъ за необходимое поучать
меня тому чтò я отлично и безъ нихъ знаю и никто не помо-
гаетъ мнѣ найти то чего я ищу. Если мои братья откажут-
ся побезпокоиться для того чтобы придти ко мнѣ на помощь,
то я брошу начатое мною дѣло, умою руки и отнынѣ по-
свящу своимъ личнымъ интересамъ „остатки ладающаго го-
лоса и гаснущаго пыла“. Это означаетъ что намъ слѣдуетъ
потолковать. Не зову тебя къ себѣ въ Туленъ, это могутъ
замѣтить, а компрометтировать тебя я не желаю. Завтра, въ
воскресенье, я поѣду въ Вейронъ, гдѣ издается маленькая
газетка могущая оказать намъ нѣкотораго рода услуги. Но
издатель, несмотря на свои благія намѣренія, глупъ и поетъ
фальшиво; мнѣ надобно дать ему урокъ первоначальныхъ
правилъ лѣнія. Знаю что твой Марескель въ отсутствіи.
Воспользуйся же своимъ свободнымъ временемъ и пріѣзжай
въ Вейронъ; мы тамъ вмѣстѣ пообѣдаемъ въ гостиницѣ Па-
рижъ. Разчитываю на тебя, постарайся доказать мнѣ что
ты можешь быть на что-нибудь годень.“

Хотя приглашеніе это и не отличалось любезностью,
однако Оливье немедленно рѣшилъ принять его. На слѣ-
дующій день, прочтя газеты и выбравъ изъ нихъ всю суть,
онъ умѣстилъ ее на четырехъ страницахъ лисьма, которое и
отправилъ къ г. Марескелю въ Парижъ, гдѣ тотъ долженъ
былъ остановиться на нѣсколько часовъ, затѣмъ самъ отпра-
вился въ Туленъ и оттуда по желѣзной дорогѣ въ Вейронъ.

Въ продолженіе всего лути онъ предавался самымъ груст-
кымъ, самымъ горькимъ размышеніямъ. Стоялъ еще

Оливье Моганъ.

199

августъ мѣсяцъ, но уже чувствовалось приближеніе осени.
Солнце не свѣтило уже такъ ярко, дулъ сѣверный вѣтеръ,
лини становились короче, ночи холоднѣе. Серебристая дымка
скрывала отъ взора даль. Миновавъ Туленъ, выѣзжаешь изъ
черной страны. Блѣдноголубое небо, казалось, сообщало свою
томность и всей землѣ, скирды хлѣба, снопы, плуга, все въ
полѣ было какъ бы погружено въ дремоту. На каждой стан-
ціи въ лоѣздъ прибавлялись все новые пассажиры, рабочіе и
крестьяне, которые спѣшили въ Вейронъ на праздникъ. У
всѣхъ лица были веселыя, всѣ были довольны тѣмъ что по-
слѣ цѣлой недѣли труда дождались воскреснаго отдыха, а
впереди ихъ ожидали еще и праздничныя развлечения. Что же
касается Оливье, то никогда не чувствовалъ онъ такъ силь-
но тяжелаго бремени жизни; душа его была какъ бы налита
священцомъ; она давила и тяготила его.

По привычкѣ онъ сѣлъ въ отдѣленіе для курящихъ, вы-
нулъ сигару, но забылъ закурить ее. Онъ молча разсматри-
валъ трехъ незнакомцевъ которыхъ случай далъ ему въ до-
рожные слутники. Вовсе не зная ихъ, онъ тѣмъ не менѣе
во глубинѣ своего сердца завадѣвалъ ихъ судьбѣ. Ему надо-
ѣлъ Оливье Моганъ. Онъ мечталъ о томъ какъ бы хорошо
не быть собою, быть кѣмъ-нибудь другимъ, все равно кѣмъ
бы то ни было, какова ни будь мѣна, во всякомъ случаѣ
онъ будетъ отъ нея въ выигрышѣ. Про себя онъ обращал-
ся къ одному изъ трехъ незнакомцевъ и говорилъ ему:
„Ты, мнѣ кажется, очень любишь себя, очень доволеньі со-
бою. Готовъ биться объ зақладъ, и по всѣмъ даннымъ дол-
женъ выиграть, ты просто глупъ, но глупость твоя тебѣ
кравится, ты воображаешь себя великимъ человѣкомъ. Это
сейчасъ же можно угадать по твоему лихорадочно-радостно-
му взгляду, по твоимъ лухлымъ губамъ и румянымъ ще-
камъ. Я же изучилъ себя, знаю себѣ точную цѣну, давно
снялъ съ себя точную мѣрку. Никакія горделивыя заблуж-
денія, никакія тщеславныя иллюзіи не въ силахъ утѣшить
меня". Другому онъ говорилъ: „Ты мнѣ кажешься грубымъ,
неотесаннымъ, матеріальнымъ человѣкомъ. Ты ѣшь исправ-
но, льешь исправно и по всей вѣроятности не разборчивъ
въ своихъ любовныхъ loхожденіяхъ. Твое уснувшее вообра-
женіе никогда уже не пробудится. Ты не имѣть спо-
собности солоставлять отвлеченияя понятія и не со-
жалѣешь о радостяхъ доставляемыхъ метафизическими

200

размышленіями; можно ли сожалѣть о томъ чего не знаешь? Я желалъ бы походить на тебя и какъ ты довольствоваться одними грубыми наслажденіями. Они мнѣ доступны столько же сколько и тебя, достаточно богатѣ чтобы доставлять ихъ себѣ. Наслажденіе котораго я жажду гораздо возвышеннѣе; а мнѣ въ немъ отказываютъ. Недавно я его искалъ въ одномъ мѣстѣ, гдѣ навѣрное нашелъ бы его; но мнѣ отвѣтили съ гнѣвнымъ видомъ: „Нѣтъ здѣсь для васъ ничего“. Третьему своему слутнику, маленькому, живому человѣчу, который, напѣвая, читалъ газету, онъ говорилъ: „Немного нужно для твоего развлеченія. Счастливы сердца легкомысленныя, безстрастныя, которые легко забавляются и легко все забываютъ! У меня же сердце тяжелое, которому все тяжело и которое въ свою очередь тяжело всѣмъ. Ничто не въ силахъ отвечь его отъ его мукъ и терзаній; оно само бередитъ свои раны, считаетъ свои обиды и неудачи; стыды какъ угрызеніе совѣсти терзаетъ его; оно стремится къ воображаемому отмщенію, которое ему не дается, и отъ одного несчастія переходить къ другому.“

Вскорѣ Оливье пересталъ заниматься своими соседями. Углубившись въ воспоминанія, онъ еще разъ съ начала и до конца разказалъ себѣ всю свою повѣсть и съ гнѣвнымъ видомъ лосмотрѣлъ на свою хромую ногу; ему показалось что жизнь его создана народобѣ его ноги, что она хромаетъ такъ же какъ и эта несчастная нога. Онъ спросилъ себя зачѣмъ онъ йдетъ въ Вейронъ и отвѣтилъ что йдетъ туда изъ весьма непріятнаго долга. Съ тѣхъ лоръ какъ новая любовь овладѣла имъ, онъ почти съ отвращеніемъ смотрѣлъ на свою ненависть, у него исчезъ весь лылъ и жажда мести, ему хотелось избѣжать своей судьбы. Но холодная, жестокая Беатриса, не умѣвшая любить, не захотѣла придти къ нему на помощь, и судьба его, заграждая путь желавшему бѣжать узнику, снова завладѣла имъ и заставила его возвратиться въ свою тюрьму. Прощайте сладкія мечты, которые украшаютъ жизнь, заставляютъ трелетать и радостно биться сердце! Надобно возвращаться къ мрачнымъ мыслямъ, къ чернымъ замысламъ, къ мучительнымъ забошамъ, къ терзаніямъ совѣсти, къ сомнительнымъ дѣствіямъ, которые loходятъ на измѣну и лачкаютъ сердце и руки. Но чья же въ этомъ вина? Онъ доказывалъ, умолялъ.

Оливье Моган.

201

Беатриса ничего не хотела знать. Без сомнения, она не угадала того что он умолял ее спасти его от самого себя. Истинная же любовь угадывает все. С той минуты как он узнал что она его не любит, он все себя может позволить, а слабовательно может и хать в Вейрон что-бы сдержать свой объetь, отдать свою душу диаволу, который в конц концов оказывался довольно добрым малым. Так как он против сильных стоит за святое дѣло меньшей братии, которую ящи сильные презирают как прахъ земной.

Оливье только что помѣстился въ омнибусъ, который со-
станціи возилъ пассажировъ въ Вейронъ, какъ въ карету
вошелъ красивый статный малый; лицо его было ему
знакомо, но онъ узналъ его съ трудомъ. Оливье ли-
когда не видывалъ Сатурнина Сервуа икаче какъ предъ
плавильною печью вымѣшивающимъ массу, въ полотняныхъ
штанахъ, съ голою грудью, съ растреланными волосами. На
сидѣвшемъ же въ омнибусѣ была щегольская шлала, ллотно
облегающій талію черный сюртукъ, красный галетукъ се
развѣвающимися концами, клѣтчатые совершенно новые
панталоны и лаковые ботинки: усы у него были закру-
чены кверху кончиками и тщательно напомажены, а въ
руках онъ вертѣлъ свою праздничную тросточку. Съ нимъ
была очень хорошенькая дѣвушка въ платьѣ цвѣта мальвы,
на головѣ у нея была шлапа съ лерьями, на груди красо-
вался букетикъ розъ, на лѣвой рукѣ золотой браслетъ, въ
ушахъ серьги съ гранатными подвѣсками.

Въ омнибусѣ оказались еще два свободныя мѣста, и во-
предшая парочка поспѣшила занять ихъ; затѣмъ, и онъ и она
приняли серіозный, благонравный, скромный и вполне благо-
пристойный видъ. Онъ какъ будто говорилъ: „Я баринъ“, а
она: „Я барыня“. Оба ловидимому старательно изучили какъ
имъ слѣдуетъ держать себя, но производили впечатлѣніе
какъ будто они играютъ на сценѣ. Носикъ кверху, губѣ
сердечкомъ, какъ будто даже немного дуясь, Колетта, со-
средоточенная и серіозная, была на верху блаженства, но
дѣлала видъ что относится ко всему нѣсколько пренебре-
жительно. Она безмоловъ сидѣла вытянувшись въ струнку и
только разъ ловернула свою головку чтобы бросить серді-
тый взглядъ на толстяка, который сталъ ногой на оборку ея
платья. Съ ней приключилось маленькое несчастіе: у одной

202

Приложеніе кі Русскому Вѣстнику.

изъ ея лерчатокъ отскочила пуговка, и потому она держала
руку ллатмя на колѣняхъ чтобы никто не замѣтилъ этого
маленькаго, крайне досаднаго ей изъяна въ ея туалетѣ.

У Сатурнина было также что-то на душѣ; нахмуривъ брови,
онъ нетерпѣливо крутилъ свои усы. При выѣздѣ изъ Форне
его лервою заботой всегда было не встрѣчать никого кто бы
могъ считать себя выше его по своему положенію. Онъ за-
мѣтилъ Оливье во глубинѣ омнибуса, и Оливье повидимому
также узналъ его. Сатурнину было страшно досадно что
Оливье попался ему въ дорогѣ, и онъ нетерпѣливо ожидалъ
возможности избавиться отъ такого непріятнаго сосѣдства.

По счастію омнибусъ скоро остановился. Оливье вышелъ
лирвый; минуту слустя его обогналъ пудлинговщикъ подъ
руку со своюю красавицей и даже снизошелъ до того что
кончиками пальцевъ притронулся къ полямъ своей шляпы.
Недолго однако довелось Оливье ихъ видѣть, они прибавили
магу и послѣшли къ своимъ удовольствіямъ. На улицахъ
маленькаго городка было большое оживленіе, все окрестное
населеніе сбѣжалось сюда. Гремѣли трубы, развѣвались флаги
направляясь къ мѣсту гдѣ должны были происходить со-
стязанія; всѣ разступались, давая дорогу шествію, во главѣ
котораго съ гордою осанкой шла толпа мальчитекъ, какъ бы
указывая ему луть. Въ окнахъ виднѣлись лица любопытныхъ
обывателей, на балконахъ кофейныхъ также толлились эри-
тели; всюду лиши, кричали, пѣли.

Оливье лозавтракалъ въ какомъ-то кабачкѣ; ему очень
скоро надоѣлъ весь этотъ шумъ и гамъ. Онъ отвернулся отъ
веселаго празднества и направился въ противоположную сто-
рону; вышелъ за городъ и сѣлъ тамъ на скамеечкѣ подъ
ллатанами на берегу рѣчики.

Веселые припѣвы лорой доносились до него, оскор-
бляя его слухъ; его сердила въ другихъ легкомысленная ве-
селость, къ которой самъ онъ вовсе не былъ способень.
Ему хотѣлось бы чтобъ у всѣхъ жителей Вейрона были на-
значены дѣловыя свиданія, на которые обыкновенно идутъ
противъ своего желанія, только потому что иначе нельзя;
ему хотѣлось бы чтобъ и имъ всѣмъ судьба навязала ка-
кую-либо непріятную обязанность, печальный долгъ, чтобъ
ихъ сердца также дѣлились между злополучною ненавистью и
нечэлѣчимою любовью, чтобы всѣ они имѣли достаточную

Одивье Моганъ.

203

причину негодовать и жаловаться на любимую женщину за то что она не отвечает имъ взаимностью, не иметь къ нимъ той любви какой они отъ нея требуютъ. Но жители Вейрона теперь только и думали что о весельѣ; сегодня былъ одинъ изъ тѣхъ дней когда кажется что несчастныхъ на землѣ нѣтъ, что у человѣчества только и есть одно занятие, одна забота—какъ бы побольше разнообразить свои удовольствія, что несчастная земля не что иное какъ мѣсто для всякихъ кутежей и веселья. Оливье хотѣлось бы заставить смолкнуть музыку, подавить веселье толпы, которая своимъ шумомъ преслѣдовала его даже въ уединеніи; ему хотѣлось сорвать съ жизни личину, которою она прикрывала свое безобразіе. Развѣ не знаютъ люди что въ действительности она безобразна, и что въ тѣ дни когда она искренняя она поетъ одни мрачные налѣвы?

Въ шесть часовъ онъ направился въ гостиницу Парижъсъ. Лаванси ожидалъ его въ отдѣльной комнатѣ, которую онъ взялъ просто съ бою. Первое привѣтствіе его было довольно холодно.

— А, вотъ и ты! сказалъ трибунъ.—Какое счастіе, честное слово!

Шагая по узенькой комнаткѣ, какъ медвѣдь въ клѣткѣ, онъ началъ бранную колкую рѣчь противъ бездѣятельности, вялости, флегматичности Сѣверанъ, людей толстокожихъ и сонныхъ, безчувственныхъ къ красотамъ краснорѣчія и прелестамъ риторики. „Боже!“ говорилъ онъ, „какъ могъ Ты создать такихъ олуховъ!“

Но изъ уваженія къ читателю мы по необходимости смягчаемъ его выраженія. Затѣмъ онъ объявилъ что дѣло которымъ уже три недѣли какъ онъ занимается ему надоѣло и опротивѣло. Онъ готовъ былъ для блага народнаго пожертвовать всѣмъ, даже своею кровью; но какъ освободить робовъ которые ничего не хотятъ дѣлать для своего освобожденія, какъ облегчить время скотамъ которые даже не умѣютъ огрызнуться когда ихъ бьютъ. Онъ говорилъ что хочетъ все бросить, предоставить все собственному своему теченію, хочетъ работать только для блага частнаго, для блага маленькаго Лаванси, который разумѣется изо всѣхъ бѣдняковъ, которыхъ онъ только знаетъ, самый интересный и самый достойный человѣкъ; для того чтобъ ему жилось хорошо, потрулиться по крайней мѣрѣ стопить.

204

Среди этих сътованій онъ билъ себя по дбу, колотилъ въ грудь, ударялъ по бедрамъ, и всѣ свои громы и молнии приберегъ на заявленіе что у него болѣзнь гортани, что у него телерѣ сохранились лишь жалкіе остатки его нѣкогда могу-чаго голоса.

Затѣмъ онъ принялся за Оливье, не лощадилъ и его. Онъ сердился на него за то что по возложенному на него пору-ченію онъ не сумѣлъ достигнуть ничего лутнаго, укорялъ его за эту неудачу и приписывалъ ее неисправимой его не-ловкости.

— Какой намъ изъ тебя толкъ? спросилъ онъ Оливье. — Пра-во, ты чудакъ большой руки. Ради тебя трудатся, тебѣ го-товать наслажденія. И чтò же? Хоть бы крошечку самъ ло-тревожился, хоть бы пальцемъ шевельнулъ чтобы толкнуть колесо! Ничуть не бывало, смирнехонько сидитъ въ своемъ уголѣ млаѣя у ногъ своей Сидализы. Да проснись же, опо-мнись, романтичнѣйшій и многокузиннѣйшій изо всѣхъ ин-женеровъ въ мірѣ! Влюбленный Брутъ не Брутъ..

Оливье нѣсколько сухо отвѣчалъ что его положеніе до-вольно щекотливо, онъ невольно долженъ быть очень осмо-трителенъ; что прежде чѣмъ давать совѣты, онъ ждетъ чтобъ его спросили; по его мнѣнію, пріѣхавъ въ Вейронъ онъ уже тѣмъ самымъ доказалъ достаточное рвеніе къ дѣлу и желаетъ чтобъ ему за это были признательны. Лаванси до крайности былъ удивленъ открытіемъ что у этого безобидна-го созданія, котораго онъ считалъ за настоящаго ягненка, есть свое жало которое по временамъ онъ также какъ и дру-гіе лускаетъ въ ходъ. Съ этого мгновенія трибунъ умѣрилъ свой голосъ и лостеленно началъ переходить въ болѣе мягк-кій тонъ. Во время всего обѣда, который подали очень скоро, онъ былъ вѣжливъ и даже минутами любезенъ, но не былъ въ своемъ обычномъ хорошемъ расположеніи духа. Чтобы быть действительно любезнымъ, ему необходимо было чувствовать себя счастливымъ; когда ему противорѣчили или чѣмъ-либо огорчали его, онъ терялъ часть своей оживленно-сти и становился кислымъ.

— Разберемъ же еще разъ все это дѣло. говорилъ онъ Оливье. — Пунктъ первый: мы не достигнемъ ничего если металлургисты не примутъ участія въ нашей игрѣ. Пунктъ второй: лучшій способы заставить ихъ принять въ ней уча-стіе это расположить въ нашу пользу лудлиаговщика, по

Одивье Моганъ.

205

имени Сатурнина Сервуа. Онъ всему коноводъ, стóитъ ему
подать знакъ, и все стадо ринется за нимъ.

— Очень возможно, отвѣтилъ Оливье.

— Судя по тому чтò мнѣ извѣстно, это гораздо болѣе чѣмъ
возможно, это вполнѣ вѣроятно и даже вѣрно. Но сладить
съ этимъ скотомъ не особенно легко, онъ упрямъ какъ оселъ.
Разъ какъ-то вечеромъ я очень за нимъ ухаживалъ, ласкалъ
его, и все-таки не добился отъ него ни одного слова. Надобно
перемѣнить образъ дѣйствій; купимъ его.

— Его купить нельзя.

— Ты такъ думаешь? Кто-то сказалъ что нѣтъ никого въ
мірѣ, ни одного мущины, ни одной женщины, которыхъ бы
нельзя было купить.

— Если у тебя такое прекрасное мнѣніе о человѣчествѣ,
то зачѣмъ же ты отдалъ себя ему на служеніе?

— Что дѣлать? Это не въ моей власти, я все равно что
водолазъ, у меня страсть спасать людей. Есть же люди у
которыхъ склонность къ игрѣ на флейтѣ, а у меня склон-
ность къ самопожертвованію, не говоря уже о томъ что я
обожаю его, это подлое человѣчество. Презрѣніе не искаю,
чаетъ любви: изо всѣхъ моихъ любовницъ я всего болѣе
любилъ ту которая всѣхъ болѣе засауживала презрѣнія.
Ну, не сердись, ты видишь что я хлопочу для тебя же. И
такъ ты говоришь что этотъ Сатурнинъ обладаетъ строгою
нравственностью древняго Римлянина?

— Римлянинъ или нѣтъ, онъ вовсе не строгой нравствен-
ности, но онъ тщеславень. Да и во всякомъ случаѣ зараба-
тываетъ онъ много; а ему доставало бы только на удоволь-
ствія, до остальнаго же ему дѣла мало. У меня есть данные
полагать что онъ сейчасъ при деньгахъ.

— Знаешь ли, мой милый, что у тебя странная манера за-
щищать своихъ друзей?

— Пудлинговщикъ этотъ вовсе не другъ мнѣ и я вовсе не
защищаю его. Я желаю только избавить тебя отъ лишнихъ
хлопотъ.

— Благодарю за такое прекрасное чувство. Но такъ какъ
мое средство кажется тебѣ нелѣлымъ, то сдѣлай милость
укажи мнѣ иное.

— Я подумаю, я желалъ бы отыскать средство которое не
было бы слишкомъ дурнымъ.

— Да чтò съ тобой? Дурныхъ средствъ нѣтъ когда рабо-
таетъ для благой цѣли!

206

— Такъ ты немножко іезуитъ? насмѣшливо локачивая го-
ловой сказалъ Оливье.

— Нечего привязываться къ словамъ. Іезуиты люди умные,
постараемся набраться такого же ума.

Бесѣда велась въ томъ же духѣ до самаго конца обѣда.
Они были согласны, но они мало нравились другъ другу;
скрипкамъ ихъ было трудно настроиться въ одномъ тонѣ.
Лаванси говорилъ себѣ: „Инженеръ этотъ всегда оста-
нется сентиментальнымъ, весьма лосредственнымъ юношей
и никогда не будетъ ничѣмъ инымъ.“ Оливье же со своей
стороны находилъ что новый Лаванси слишкомъ напоминаетъ
прежняго Лаванси, что сквозь его новую оболочку весьма
часто проглядываетъ его прежняя цыганская природа, что у
этого жирнаго алостола часто вырываются слова и выраже-
нія совершенно недостойныя устъ которыхъ коснулся все-
очищающийі огонь священного угля.

Трибунъ взглянулъ на свои часы и испустилъ стонъ. Въ
редакціи газеты *Вейронскій* Независимый его ожидаютъ для
чествования луншемъ. Онъ позвонилъ, спросилъ счетъ, за-
платилъ и схвативъ Оливье за оба локтя, съ силой пожалъ
ихъ.

— Прости меня, мой сынъ, проговорилъ онъ,—за то что немножко растолкалъ тебя; такова моя метода будить спнящихъ. Будь проницателенъ, изобрѣтателенъ, старайся быть геніальнымъ. Занимайся нашимъ дѣломъ и не занимайся ничѣмъ инымъ. Бери примѣръ со своего стараго товарища; вотъ уже цѣлыя три недѣли какъ я живу истиннымъ аскетомъ, лишенъ всѣхъ прелестей сѣдобныхъ, всѣхъ удовольствій умственныхъ и всѣхъ утѣшеній сердечныхъ.

Окончивъ эту краткую рѣчь, онъ отправился въ редакцію
лить луншъ который локазался ему достойнымъ великаго
человѣка. Слѣдуетъ однако отдать этому утонченному эпи-
курейцу справедливость въ томъ что самому лучшему луншу
онъ предпочиталъ утѣшенія сердечныя, а ихъ въ редакціи
*Независимаго* конечно не нашлось.

Оливье снова отправился на станцію желѣзной дороги, ку-
да послѣлъ всего за три минуты до отхода поѣзда, съ ко-
торымъ ему надо былоѣхать въ Туленъ. Онъ разыскалъ
свободное отдѣленіе и едва успѣлъ усѣться какъ сюда же
послѣшно вторглись Сатурнинъ Сервуа и Колетта Вуаленъ.
Конецъ праздника вовсе не бываетъ похожъ на его начало.

Оливье Могакъ

207

День они провели весело. Затѣмъ, оглядѣвшись немножко, сказали: „Была не была! Повеселимся, удивимъ зѣвакъ!“ Они отличались на балѣ, устроенномъ на открытомъ воздушѣ, хореграфическими прыжками и пируэтами. которые за-конъ допускаетъ, но не одобряетъ, затѣмъ съѣли изысканный объѣдъ и обильно запили его мороженымъ шампанскимъ. У Колетты глаза блестѣли, щеки горѣли, золотистые волосы растрепались, придавая ей еще болѣе увлекательности. Женское тщеславіе творитъ чудеса. Какъ только она замѣтила что въ вагонѣ сидитъ какой-то господинъ, то какъ бы ло волшебству тотчасъ же овладѣла собою, и настоящей барыней разсѣлась на диванчикѣ, прислонилась къ стеганой ло душкѣ и граціозно оправила вокругъ себя свои юлки. У Сатурнина же шумѣло въ головѣ, онъ никакъ не могъ собрать-ся съ мыслями. Онъ бросилъ на Оливье вызывающій взглядъ, взглядъ человѣка который ищетъ ссоры. Ему даже было необходимо завязать съ квѣмъ-нибудь ссору, чтобы достойно закончить день веселья и полойки. Ссора даже входила въ программу его дѣйствій въ такихъ случаяхъ, ссора бывалъ необходимымъ букетомъ всѣхъ его фейерверковъ. Этотъ пудлинговщикъ во хмѣлю буянилъ.

Онъ взялъ билеты втораго класса; но вдругъ Колеттѣ пришла фантазія ѣхать въ первомъ. Это было для нея со-вершенно новое удовольствіе, и онъ не былъ способенъ от-казать ей въ такой бездѣlistѣ. Предъ самымъ отходомъ поѣзда, дверцы вагона отворились, и кондукторъ, лросунувъ въ нее голову, проговорилъ:

— У господина и у его дамы билеты перваго класса?

— Мы доплатимъ чтò слѣдуетъ, надменно отвѣтилъ ему Сатурнинъ. — Если мнѣ хочется ѣхать въ первомъ класѣсѣ, то желалъ бы я лосмотрѣть кто лосмѣетъ помѣшать мнѣ исполнять мое желаніе.

Кондукторъ исчезъ, поѣздъ тронулся, и тотчасъ же вслѣдъ затѣмъ Сатурнинъ, которому была необходима ссора, напра-вился прямо къ Оливье, сѣлъ какъ разъ противъ него и едва поклонившись ему, проговорилъ:

— Вы не находитe неловкимъ что я ѣду въ первомъ классѣ? Я лично не вижу въ этомъ ничего неловкаго. Но если это не нравится вамъ, то такъ и скажите! Я всегда держался того мнѣнія что одинъ человѣкъ стоитъ другаго.

208

Прилагаемые к Русскому Вестнику.

— Я того же мнѣнія, слокойно отвѣтилъ Оливье.

— Въ такомъ случае можетъ-быть обажете пожавъ мнѣ
буку?

Оливье тотчасъ же исполнилъ его желаніе, но ему стоило
большаго труда освободить свою руку, которую пудлингов-
щикъ трясъ немилосердно и вовсе не торолился выпустить
изъ своихъ лапъ. У людей буйныхъ во хмѣлю страсть къ
позтореніямъ.

— Я говорю что одинъ человѣкъ стоптъ другаго, про-
должалъ Сатурнинъ.—Не знаю, того ли же мнѣнія держитесь
вы, но таково мое мнѣніе. О, я отлично васъ знаю, вы
секретарь г. Марескеля! Вы инженеръ, вы учились въ Поли-
технической школѣ.

— Въ Центральной школѣ, замѣтилъ Оливье.

— Извините меня, не желалъ васъ обидѣть. Если вы счи-
таете себя обиженнымъ, то я готовъ дать вамъ удовлетво-
реніе.

— Вы ничуть меня не обидѣли, отвѣтилъ терпѣливый
Оливье, рѣшивъ не связываться съ Сатурниномъ Сервуа.

— Такъ дайте же мнѣ руку... Но я подумалъ что такъ
какъ вы инженеръ, то можетъ-быть вамъ непріятноѣхать
въ одномъ вагонѣ съ простымъ рабочимъ.

При этихъ злополучныхъ словахъ, низвергнувшихъ ее съ
выси на землю, Колетта сдѣлала нетерпѣливое движение и
проговорила: —Да сиди же смирно, Сатурнинъ!

— Не мнѣтай мнѣ говорить, сказалъ онъ, возвышая го-
лось.—Я не привыкъ скрывать мои убѣжденія; если они не
кравятся господину инженеру, онъ можетъ сказать это, я
всегда сумью постоять за себя.

Къ счастію Оливье, на время вниманіе Сатурнина было
отвлечено отъ него. Въ вагонъ вошелъ контролеръ съ тре-
бованіемъ добавочныхъ денегъ.

— Вамъ будутъ затлачены ваши добавочные. Сколько
вамъ нужно? Десять франковъ? Пятьдесятъ франковъ? Не
стѣсняйтесь, у насъ недостатка въ деньгахъ нѣтъ.

— Я желаю получить лишь то что мнѣ слѣдуетъ, угрюмо
замѣтилъ контролеръ.

— Такъ по крайности будьте хоть вѣжливы, возразилъ
подозрительный пудлинговщикъ.—А то развѣ за вѣжливость
латится отдаѣльно? Ваша голько-быть не особенно горога,
она не лесваго разрѣда.

Оливье Моганъ.

209

Онъ лопарилъ у себя въ карманъ и вытащилъ оттуда цѣ-
лую горсть серебряныхъ и мѣдныхъ монетъ, между которыми
блестѣло и нѣсколько золотыхъ.

Затѣмъ онъ протянулъ руку контролеру.

— Берите, я не стану васъ провѣрять.

Какъ только контролеръ взялъ по счету и, ворча себѣ подъ
носъ, удалился, Сатурнинъ хотѣлъ было положить свои день-
ги обратно въ карманъ, но движеніе его было до такой сте-
лени неловко что половина всей горсти разсыпалась по полу.

— Не трогай, сказалъ онъ Колеттѣ.—Оставимъ это мил-
люнерамъ которые сядутъ сюда послѣ насъ.

Но Колетта думала иначе. Роли помѣнялись; несмотря на
то что этотъ король запретилъ ей подбирать разсыпанныя
деньги, она опустилась на колѣни и не заботась о томъ что
сомнетъ ллатье, тщательно подобрала чтò было на полу и все
положила себѣ въ карманъ.

А Сатурнинъ между тѣмъ вернулся къ своей первой мысли
и съ удивительною настойчивостью снова началъ приставать
къ Оливье.

— Я говорю что одинъ человѣкъ стóитъ другаго. Не же-
лая оскорбить господина инженера, смѣю спросить. какое
вино пилъ онъ за обѣдомъ?

— Обыкновенное, недорогое бордо.

— Очень жалѣю господина инженера! А мы вотъ, моя да-
ма и я, такъ пили шампанское, по десяти франковъ за бутылку.

— Въ такомъ случаѣ вы гораздо выше меня.

— Нѣтъ высшихъ и низшихъ, авторитетнымъ тономъ про-
говорилъ Сатурнинъ.—Всѣ равны, вотъ мое мнѣніе... А вотъ
чтo, я лучше лопроту господина инженера хорошенько раз-
смотрѣть вотъ эту прелестную дѣвицу. Можетъ ли кто изъ
вatinъz знакомыхъ loхвастаться связью съ болѣе красивою
женщиной?

— Никто не можетъ, отвѣчалъ Оливье, котораго ничто не
могло возмутить.

— И замѣьте что эта юная дѣвица обожаетъ меня, что я
могу дѣлать съ нею все чтo хочу, могу заставить ее пройти
сквозь игольное ушко.

— Да не говори же глупостей! воскликнула Колетта, пре-
зрительно пожимая ллечами.

— Потише! Каково, ничего не понимаетъ, а тоже лускает-
ся въ разсуждения!.. Послушайте, господинъ инженеръ, если

14

210

вы думаете что я хочу обмануть васъ, что есть женщины красивѣе ея, потрудитесь взглянуть на ея портретъ.

— Совершенно безполезно, отвѣчалъ Оливье,—когда ори-
гиналъ у меня предъ глазами.

Колетта встала и подопила къ лампѣ, свѣтѣ которой теперь прямо падалъ на ея привлекательное личико. Она устремила на Оливье до такой степени вызывающій взглядъ что скромный юкоча потулилъ свои взоры.

— Говорю вамъ, раздражительно продолжалъ Сатурнинъ,— что она снималась недѣлю тому назадъ, а сегодня я захочилъ въ фотографію за ея карточками, и въ доказательство вотъ онъ, цѣлая дюжина. Господинъ инженеръ доставить мнѣ большое удовольствіе, взглянувъ вотъ на эту карточку. Нельзя ли узнать какъ онъ ее находить?

— Мнѣ очень нравится.

— А если нравится, такъ и возьмите себѣ.

— Вы слишкомъ добры, я не хочу васъ лишать ея.

— Нѣтъ, нѣтъ, возьмите себѣ. Надѣюсь, г. инженеръ не желаетъ меня обидѣть? Я люблю дарить, таковъ ужъ мой нравъ. Но ее самое я не уступлю никому, она моя; бѣда тому кто осмѣлится коснуться хотя бы единаго ея волоска!... Притомъ, если вы охотникъ до красивыхъ женщинъ, то въ Форне въ нихъ недостатка нѣтъ. Напримѣръ, жена директора; правда, она жеманница. Затѣмъ ея сестрица, гка Курлизъ, ну, вто ханка... Говорю вамъ что ханка... Ужъ не думаете ли вы что деньги которыя ей даютъ идутъ на сиротъ? Все идетъ Богу, въ часовню, гдѣ золота столько что хоть бочонки имъ грузи.

— Да чтò вы! Эта несчастная часовенька просто въ ни-
щенскомъ видѣ, въ ней только и есть что голыя стѣны.

— Я говорю чтò знаю, чтò самъ видѣлъ. Ужъ не желаете ли вы уличить меня во лжи?

— Господи! Какъ ты глупъ когда нальешься! все болѣе и болѣе раздражаясь воскликнула Колетта.

— Что такое она говоритъ?... Оставь меня въ локоѣ, вотъ я научу тебя какъ говорить!

Частію подъ глазніемъ испуга, частію изъ кокетства она подобѣжала къ Оливье и сѣла возлѣ него говоря:

— Защитите меня!

— Желалъ бы я посмотрѣть какъ это онъ защитить тебя!
громовымъ голосомъ загремѣлъ Сатурнинъ.—Я никому не

Одивье Моганъ.

211

Позволяю, г. инженеръ, совать носъ въ мои дѣла. Но можетъ-быть вы желаете действовать на томъ основаніи что этадама мнѣ не законная супруга? Когда я женюсь, то обхожусь безо всякихъ нотаріусовъ и половъ. Можетъ-быть вы любите половъ? Я ихъ духу слышать не могу. У меня на это десятки причинъ. Волервыхъ, потому что они попы...

Онъ только что хотѣлъ перейти къ остальнымъ причинамъ какъ поѣздъ остановился, и они пріѣхали.

Предъ выходомъ изъ вагона Колетта хотѣла было протянуть Оливье кончики пальцевъ, но замѣтивъ что у ея перчатки отскочила и вторая пуговка, она побоялась чтобъ эта разстегнутая перчатка не повредила ей во мнѣніи молодаго человека, котораго она заставила предъ собою потулить взоръ. Она удовольствовалась тѣмъ что удостоила его легкаго граціознаго поклока однимъ подбородкомъ, словно каная-нибудь эрцъ-герцогиня, которая милостиво ободряется юношу, ослѣпленнаго ея красотой и величіемъ. Поклонъ ея сопровождался обворожительною улыбкой, которая обозначала: "Я стòю очень дорого; говорю это не для тебя, ты слишкомъ застанѣчивъ; но можетъ-быть между твоими друзьями и знакомыми есть какой-нибудь знатокъ, лакомка; у тебя есть моя карточка, можешь ее показать кому вздумается".

Нѣсколько минутъ слустя она выходила со станціи подъ руку со своимъ лудлинговщикомъ, которому она помогаласидти прямо. Не добившись ссоры съ Оливье, онъ теперь искалъ ссоры со своюю возлюбленною. Она отвѣчала ему колкостями, оба разгорячившись перешли къ брани и разстались. Когда шедшій вслѣдъ за ними Оливье потерялъ ихъ изъ виду, они шли уже врозь на значительномъ другъ отъ друга разстояніи. Оливье вернулся въ Форне сильно задумавшись. Въ гостиницѣ Парижъ онъ оставилъ половину своихъ иллюзій, за то въ вагонѣ перваго класса онъ пріѣбрѣлъ фотографическую карточку. То чтò онъ видѣлъ и слышалъ заставило его задуматься; онъ говорилъ себѣ:

— Это было бы почти вѣрное средство, но очень гадкое.

14*

212

XVIII

Оливье провелъ тревожную ночь. Онъ только что сталъ засыпать какъ вдругъ ужаснѣйшій кошмаръ пробудилъ его въ холодномъ поту. Ему чудилось что онъ въ Валь-Флэри; онъ гуляетъ по берегу Сены съ Беатрисой, она смотритъ на него такимъ любящимъ и милымъ взоромъ что все его сердце перелопряется радостью и счастіемъ. Прислонясь слиной къ ивѣ, на нихъ смотрить Аристидъ Лаванси и насмѣшливо ука- зываетъ пальцемъ на кого-то лозади ихъ. Прежде чѣмъ Оливье успѣлъ обернуться, ему кто-то даетъ подножку, и онъ стремглавъ летитъ внизъ и нелремѣнно долженъ свалиться въ рѣку, но ему удается упѣпиться руками за кусты. Въ то время какъ онъ съ трудомъ поднимается съ земли, онъ слы- шитъ раздирающій душу крикъ и видитъ какъ предъ нимъ мелькаетъ блѣдное лицо Беатрисы; она съ мольбой прости- раетъ къ нему руки, а Сатурнинъ Сервуа съ искаженнымъ лицомъ и сверкающимъ взглядомъ сжимаетъ ее всю треле- щущую въ своихъ объятіяхъ и мчится съ нею куда-то.

Сонъ этотъ до такой степени взволналъ Оливье что онъ заснулъ только на разсвѣтѣ, а два часа спустя былъ уже на ногахъ, весь поглощенный одною и тою же мыслью.

— Мне необходимо видѣть ее, говорить съ нею, размыш- лялъ онъ.—Когда я ей все выскажу, во всемъ исповѣдуюсь, можетъ-быть она и согласится наконецъ исполнить моежеланіе.

Въ пріютѣ идти онъ не рѣшался; онъ боялся что его тамъ не примутъ, что для него навѣки залерты өти двери. Но онъ зналъ что та кому онъ желалъ во всемъ исповѣдаться каждый день рано утромъ өздить въ Туленъ, на мѣстѣ осмат- риваетъ предназначенные въ пріютъ съѣстные припасы, тор- гуется съ поставщиками и затѣмъ уже возвращается домой. Онъ рѣшилъ лойти къ ручейку журчанье котораго навѣяло на него такія чудныя видѣнья и тамъ ожидать когда она будетъ өхать мимо. Онъ ждалъ болѣе часа, то сидя на травѣ, то стоя на лыльной дорогѣ, то ходя взадъ и впередъ по бе- регу ручейка. Онъ только даромъ терялъ время; онъ ни видалъ маленькой одноколки, которую глаза его искали съ тою жадностью съ какою человѣкъ потерпѣвшиі круше- ніе ищетъ на горизонѣ спасительнымъ ларуса.

Оливье Моганъ.

213

Пока онъ жаднымъ взоромъ смотрѣлъ на дорогу, красивая
амазонка на чудномъ, ворономъ конѣ, въ солровожденіи грума.
ѣхала по противоположному берегу ручья. Сегодня она была
въ пасмурномъ настроеніи. За нею давно и долго ухаживалъ
молодой человѣкъ высшаго круга, владѣецъ одного изъ со-
сѣднихъ замковъ. Они часто видались то въ Форне, то въ
Парижѣ и вели между собою тайную лерелиску. Недавно
этотъ лылкій молодой человѣкъ пригрозилъ ей тѣмъ что
застрѣлится если она не уступить его мольбамъ. О сует-
ность всякихъ угрозъ и обещаній! Она сейчасъ узнала изъ
вѣрнаго источника что молодой человѣкъ избралъ менѣе тра-
гическій выходъ и собирается просто-на-просто жениться:
это ей было большимъ разочарованіемъ, она горько досадо-
вала на него. Она рѣдко бывала добра, даже въ свои хоро-
шіе дни; но когда ее раздражали, когда оскорбляли ея само-
любіе, она становилась просто злою. Слѣдуя зеленымъ берег-
омъ, она замѣтила Оливье, съ любопытствомъ посмотрѣлъ
на него, легко угадала что онъ кого-то ждетъ и затѣмъ еще
легче догадалась кого именно.

Она пустила свою лошадь въ галопъ не переставая думать
о двухъ измѣнившихъ ей молодыхъ людяхъ, а въ сердцѣ
у нея закилала злоба на обѣхъ женщинъ отнявшихъ у
нея жертвы. Одна изъ нихъ находилась внѣ ея власти, и
вскорѣ вся ея злоба сосредоточилась на другой, которая была
ей сестрой, а когда сестру не любишь, то ее легко и возне-
павидѣть; изо всѣхъ солерницъ сестра бываетъ самою нена-
вистною, и карать ее становится даже какою-то потреб-
ностью. Кромѣ того, она не вѣрила въ возможность глубокой
любви. Для нея любовь была только болѣе или менѣе страст-
нымъ кокетствомъ, однимъ изъ самыхъ пріятныхъ препро-
вожденій времени, заранѣе разчитанною игрой, которая тѣмъ
интересѣе что на ставку въ ней идетъ собственная лич-
ность, а отъ расплаты можно всегда какъ-нибудь отвер-
тѣться, отдѣлаться какими-нибудь шутками. Она напрягала
всѣ силы своего ума изыскивая способъ отвратить Оливье
отъ гжи Курлизъ, и вдругъ рѣшила что случай представляетъ
ей отличное средство достигнуть желаемаго.

Вскорѣ послѣ полудня въ секретарскую явился лакей и
доложилъ Оливье что гжа Марескель просить его къ се-
бѣ, желая сообщить ему содержаніе полученнаго ею пись-
ма. Оливье очень охотно увернулся бы отъ этого

214

непріятнаго постіщенія. Онъ не видалъ Коржины съ того самаго дня какъ она застала его въ пріютѣ во время его турнаго объясненія съ Беатрисой. Болѣе чѣмъ когда-либо онъ страшился остаться съ нею съ глаза на глазъ; но подумавъ что можетъ-быть она получила лисьмо отъ г. Марескеля, который долженъ былъ пріѣхать вечеромъ и, по всей вѣровятности, давалъ ей какое-нибудь порученіе къ своему секретарю. Ему было очень тяжело повиноваться, тѣмѣ не менѣе онъ повиновался и явился въ замокъ.

Для его пріема гка Марескель выбрала самое простое изо всѣхъ своихъ платьевъ, одноцвѣтное, довольно темное и съ высокимъ воротомъ. Ея лебединая шея была стянута высокимъ, чернымъ бархатнымъ воротникомъ, который былъ до того узокъ что даже безпокоилъ ее, особенно когда она. ловорачивала голову. На ней не было ни лентъ, ни драгоцѣнныхъ украшеній, она сняла даже серьги, и самая приче- ска ея отличалась тою же простотой и скромностью какъ и весь остальной ея туалетъ. Она шила, сидя у окна. На ма- ленькомъ стоявшемъ возлѣ нея столикъ лежала цѣлая груд- кѣтчатыхъ платковъ, которые она, ловидимому, предназна- чала для пріюта своей сестры. Лицо ея носило печать того- серіознаго дѣла которымъ она была занята. Видъ у нея былъ стеленный, полный достоинства; грустное облачко, признакъ усиленнаго напряженія, омрачало ея прекрасное склоненное чело: ничто не было въ состояніи отвлечь ея вниманія отъ иголки, въ которую она съ большимъ трудомъ вдѣвала нитку, такъ какъ вообще не имѣла привычки къ работѣ. Это была уже не Коржина Вальтрё, а Лукреція, жена Коллатина, рим- ская матрона, которая прядетъ, занимается хозяйствомъ и никогда не подаетъ ловода къ толкамъ о себѣ, женщина глубоко проникнутая сознаніемъ долга, которая занимается своимъ ближнимъ лишь для того чтобы связать ему чулки или снабдать его подрубленными платками.

Когда кузенъ ея вошелъ въ комнату, она на секунду ото- рвалась отъ своей работы чтобы привѣтствовать его взгля- домъ и любезною улыбкой; затѣмъ, принавъ свою прежнюю позу и снова принимаясь за работу, обратилась къ нему и тихимъ и ласковымъ голосомъ сказала:

— Олиье, господинъ Марескель пріѣзжаетъ сегодня вечеромъ.

Оливье Могакъ.

215

— Я это знаю, сударыня; онъ предупредилъ меня о своемъ пріѣздѣ.

— Онъ прибавляетъ что прибудетъ сюда не ранѣе полуночи и проситъ васъ не дожидаться его.

— Это очень любезно съ его стороны, я весьма тронутъ его вниманіемъ, отвѣтилъ Оливье, съ трудомъ вѣря тому что господинъ Марескель вздумалъ позаботиться о покоѣ своихъ служащихъ вообще и своего секретаря въ частности.—Болѣе вы ничего не имѣете сообщить мнѣ, сударыня?

— Позвольте, видите ли, признаюсь, письмо было только предлогомъ... Оливье, пожалуста, прошу васъ, сядьте. Особа очень дорогая вашему сердцу лоручила мнѣ переговорить съ вами отъ ея имени, обратиться къ вамъ съ просьбой.

Онъ поблѣднѣлъ отъ удивленія и ужаса, онъ предчувствовалъ приближеніе какого-то страшнаго несчастія. Вѣроятно гка Курлизъ имѣла сообщить ему что-нибудь очень жестокое если не рѣшалась переговорить съ нимъ лично,—но чтō за лосредницу выбрала она! Она объявляла ему свои желанія, свои приказанія устами изъ которыхъ не могло исходить ничего кромѣ ужаснаго. Онъ сѣлъ и вытянулъ шею какъ человѣкъ приговоренный къ смерти, ожидающій роковаго удара топоромъ.

— Оливье, снова начала Коржина умиленнымъ голосомъ человѣка исполненнаго любви и милосердія и всецѣло отдавшагося служенію на благо своего ближняго,—я васъ видѣла сегодня утромъ на Туленской дорогѣ. Вы надѣались тамъ встрѣтить сестру. Развѣ вы не знали что она должна была неожиданно уѣхать къ мунку, который нелремянно желалъ ее видѣть? Г. Курлизу лучше, гораздо лучше. Директоръ лѣчебницы начинаетъ надѣяться на его полное выздоровленіе.

И она принялась распространяться о выздоровленіи т. Курлиза, терзала сердце Оливье и радовалась дѣствію которое производили ея слова на несчастнаго молодаго человѣка, не умѣвшаго скрыть ни своего волненія, ни своего страданія.

— Предъ отвѣздомъ, продолжала гка Марескель,—Беатриса просила меня переговорить съ вами кой о чемъ чтō ей самой было бы слишкомъ больно высказать вамъ. Она просила меня выяснить вамъ какого рода чувства она литаетъ къ вамъ, и увѣрить васъ....

216

— Гжа Курлизъ, перебилъ онъ,—избираетъ весьма стран-
ныхъ лосредниковъ.

— Вы мнѣ не вѣрите?

— Я вамъ вѣрю только на половину.

— Это очень дурно съ вашей стороны, нисколько не раз-
сердившись проговорила она.—Такъ какъ это необходимо,
такъ какъ вы сомнѣвались въ моихъ словахъ, я вамъ покажу
лисьменное доказательство. Вотъ оно, читайте!

Она подала Оливье маленькую залиску наскоро написан-
ную въ минуту самаго отѣзда, въ ней были только слѣду-
ющія нѣсколько словъ: „Я получила еще лисьмо и рѣшила
ѣхать. Не забудь что ты объщала мнѣ поговорить съ нимъ.
Я буду очень обязана тебѣ если по моемъ возвращеніи
найду это дѣло поконченнымъ согласно моему желанію“.

Оливье старался было услокоить себя и говорилъ: „Я на-
прасно лугаюсь; она всегда лжетъ“. Но прочтя записку онъ
не могъ уже болѣе сомнѣваться, онъ узналъ почеркъ.

— Милый кузенъ, продолжала Жоржина, серіозная подъ
цвѣтъ своему платью и попрежнему склонившись надъ
платкомъ, глядя рубчикъ который казался ей прямымъ
между тѣмъ какъ онъ шелъ и вкривь и вкось,—милый ку-
зенъ, надѣюсь васъ не слишкомъ лоразитъ возложенное на
меня непріятное лорученіе. Недавно, если не ошибаюсь, у
васъ вышла крупная размолнвка съ Беатрисой. Въ ту мину-
ту она не хотѣла объяснить мнѣ чтò произошло между
вами; послѣ она была со мною болѣе откровенна, но ни-
чего новаго не сказала мнѣ. Я сразу угадала что вы просили
у нея больше чѣмъ она могла дать вамъ. Любовь вашу къ
ней я вполнѣ лонимаю. Она очаровательное существо! У нея
такіе чудные глаза, въ ней столько доброты, столько солид-
ныхъ достоинствъ, пожалуй даже слишкомъ солидныхъ! Но
вы вовсе не подходите другъ къ другу: въ васъ много ро-
мантизма, а въ Беатрисѣ романтизма никогда не было. У
нея въ жизни все разчитано, ею всегда руководитъ только
здравый смыслъ, она идетъ всегда прямо, фонаремъ освѣ-
щаетъ себѣ луть и ясно видитъ канавы по объ стороны это-
го пути; за нее можно быть вполнѣ слокойнымъ, она не сва-
лится въ канаву. Воображеніе никогда не причиняло ей му-
ченій, она никогда не извѣдаетъ бури страстей; она рождена
для чувства мирнаго и слокойнаго; любовь для нея извѣстна-
го рода дружба съ весьма незначительною примѣсью чего-то

Оливье Моганъ.

217

есе, но, повторяю, съ весьма незначительною. Оливье, вы стиховъ не лишете, но у васъ сердце любеза, одно изъ тѣхъ сердецъ которыя любятъ, а ея сердце говорить, но никогда не любить...

— Словомъ, прервалъ ее Оливье, не въ силахъ долѣе выносить своей пытки,— какое же на васъ возложено поручение касательно меня?

— Она просила передать, кузенъ, что питаетъ къ вамъ наилучшія чувства, истинную дружбу сестры, но и только: что вы начинаете ее компрометтировать, и изъ уваженія къ лприличіямъ она не желаетъ болѣе видаться съ вами... Боже мой! она умоляла меня высказать вамъ все это какъ можно мягче, какъ можно осторожнѣе. Вы требуете отъ меня краткости, она же вѣроятно будетъ укорять меня въ томъ что я не сумѣла смягчить удара.

— Все равно, сухо и гордо проговорилъ онъ.—Вы можете передать гжѣ Курлизъ что приказанія ея будутъ точно исполнены и что компрометтирующій ее человѣкъ не станетъ искать случая видѣться съ нею.

Гжа Марескель уронила свою работу на полъ. Она сложила руки на груди, глаза ея наполнились слезами, голосъ дрогнулъ.

— Оливье, начала она,— боюсь что вы сердитесь на меня за то страданіе которое я невольно вамъ причиняю. Зачѣмъ суждено мнѣ вѣчно заставлять васъ страдать, то по моей винѣ, то по винѣ другихъ? Повѣрьте что въ данную минуту я страдаю не меня вашего... Но я вижу, вы не вѣрите мнѣ! и право же вы несправедливы. Воспоминанія васъ обманываютъ, вы все еще считаете меня прежнею Жоржиной... Кузенъ, я также какъ и вы знала Жоржину Вальтрѣ, большую кокетку, злую дѣвчонку, испорченное созданіе. Свѣтъ, его обманчивыя удовольствія и лыстивыя увѣренія испортили ее. Она цѣнила лишь блестящее, она искала считія въ жизни поставленной на широкую ногу, въ радостяхъ лустаго тщеславія; она не умѣла цѣнить истинной привязанности, измѣнила данному слову, измѣнила самой себѣ!... Оливье, люди мѣняются, я также очень измѣнилась. Клянусь вамъ, ея уже нѣтъ, этой гадкой Жоржины, а та что говорить съ вами не имѣть ничего общаго съ прежнею.

Она переводила взглядъ со своего темнаго домашняго платья на груду клѣтчатыхъ платковъ и обратно, какъ будто

218

и то и другое брала въ свидѣтели своего перерожденія, своей склонности къ полезнымъ занятіямъ, къ однообразнымъ привычкамъ, къ сосредоточенности въ мысляхъ и типѣмъ внутренней жизни, исполняющей простоты и спокойствія.

— Вполнѣ вѣрю, замѣтилъ онъ съ кротостью, которую она сочла за хорошій знакъ,—вполнѣ вѣрю тому что прежняя Коржина никогда не подшивала платковъ.

— Благодарю васъ, Оливье! взволнованно и умиленно воскликнула она.—Ахъ, благодарю васъ! вы наконецъ назвали меня просто по имени какъ въ былые дни, въ тѣ счастливые дни когда мы съ вами были такъ близки, воспоминаніе о нихъ вѣчно преслѣдуетъ меня какъ угрызеніе... Слушайте! я вамъ все скажу, во всемъ откроюсь. Съ тѣхъ поръ какъ мы снова свидѣлись, въ тѣ рѣдкія минуты когда мы бывали съ вами вмѣстѣ, я могла казаться вамъ сухою, насмѣшливою; но вы не умѣли читать въ моемъ сердцѣ... Я угадала что вы на Беатрису перенесли ту любовь которой я оказалась такъ недостойна, и я старалась подъ маской насмѣшливости скрыть жгучую ревность... Дорогой кузенъ, когда люди любятъ другъ друга какъ нѣкогда мы съ вами, въ душѣ у нихъ навсегда остаются отголоски этой любви. Думаешь что съ корнемъ вырвалъ растеніе, а оно снова растетъ; это неизбѣжный рокъ. Но телерешняя Коржина любитъ васъ совсемъ иначе чѣмъ прежняя. Гадкая дѣвчонка, которой уже нѣтъ болѣе, была страшно себялюбива, кокетство у нея примѣшвалось ко всемъ остальными чувствамъ; она думала что ее должны боготворить, она желала все получать ничего не давая сама. Ахъ! теперь я вполне излѣчилась отъ своего отвратительнаго себялюбія. Искреннее раскаяніе приводить къ искреннему самоложертвованію; теперь я уже ничего не прошу сама, готова дать все что только отъ меня потребуютъ. Когда сестра возложила на меня печальное порученіе которое я такъ плохо сумѣла исполнять, я дала себѣ слово предложить вамъ въ вашемъ горѣ всѣ утѣшенія какія только въ моей власти и современемъ можетъ-быть заставить васъ позабыть это горе.

Затѣмъ съ чарующею улыбкой, которая мало согласовалась со строгостью его наряда и должна была сильно удивить клѣтчатые платки, она прибавила:

Оливье Моганъ.

219

— Оливье, у меня, какъ и у васъ, есть свое горе, хотите будемъ утѣшать другъ друга? Умоляю, не огорчайте, не оскорбляйте меня отказомъ! Подойдите сюда, дайте мнѣ объ руки и скрѣпимъ нашъ договоръ!.. Подите сюда, прошу васъ; мнѣ нужно сказать вамъ кое-что чего нельзя говорить громко, чтo можно сказать только шелотомъ, почти на ухо.

Она все приготовила для сцены долженствовавшей затѣмъ послѣдовать. Тихонько, очень скромнымъ движеніемъ она немного отолкнула отъ себя красную бархатную подушку, на которой покопились ея ножки. Она поклялась себѣ что Оливье не уйдетъ отъ нея, пока не олустится предъ ней на колѣни на эту бархатную подумку, и бесѣдуя съ нимъ она въ то же время говорила самой себѣ: „быть ему тамъ! Подается!!" На мигъ она готова была торжествовать любѣду. Оливье всталъ и приблизился къ подушкѣ, но не преклонилъ колѣнъ, а поставилъ на нее кончикъ ноги, наклонился къ своей прелестной кузинѣ и проговорилъ:

— Госпожа Марескель, вы великая актриса, мнѣ право совѣстно что вы такъ безжалостно тратите свои сценическія дарованія ради такого ничтожества какъ я. Но клянусь вамъ, я предпочитаю свое горе всѣмъ утѣшеніямъ которыя вы можете мнѣ дать.

Секунду спустя онъ уже выходилъ изъ комнаты съ го-
речью въ сердцѣ.

— Поплатятся же они оба, и онъ и она! процѣдила сквозь зубы, покраснѣвъ отъ злости, до нельзя оскорбленная Жор-жина, когда Оливье затворялъ за собою дверь.

Г. Марескель, согласно возвѣщенію, прибылъ въ ту минуту какъ часы били двѣнадцать. Жена нетерпѣливо ждала его пріѣзда, не потому чтобы желала скорѣе его видѣть, но потому что ей необходимо было логоворить съ нимъ, и она не могла бы заснуть не облегчивъ своего сердца. Она не бро- силась ему на шею, но пошла къ нему на встрѣчу съ самою любезною послѣшностью. Онъ же, какъ послѣ короткой, такъ и послѣ долгой разлуки, всегда одинаково былъ радъ ее ви- дѣть; послѣ всякой разлуки онъ глядѣлъ на нее съ обновлен- нымъ чувствомъ восхищенія.

— Положительно, Жоржина, проговорилъ онъ оглядывая
ее взглядомъ властелина,—вы самая декоративная женщина
какую я только знаю.

— Даже декоративнѣе Испанокъ? спросила она.

220

— Ни одна Испанка не выдержитъ сравненія съ вами, моя дорогая, любезно отвѣчалъ онъ.—Я не допускаю и мысли чтобы васъ можно было съ кѣмъ-либо сравнивать.

И обнявъ ея станъ онъ поцѣловалъ ее въ лобъ, затѣмъ справился о своемъ наслѣдникѣ, о томъ прорѣзался ли на-конецъ его послѣдній молочный зубокъ. Онъ полросилъ про-вести его къ кроваткѣ гдѣ почивалъ богатый наслѣдникъ и нѣсколько минутъ въ какомъ-то упоеніи не слускалъ съ не-го глазъ, старательно удерживая дыханіе изъ боязни нару-шить его сонъ. Насладясь отеческимъ чувствомъ, онъ отвелъ жену обратно въ гостиную и полросилъ ее при-готовить ему своими бѣленькими ручками чашку чая. Пока она дѣлала чай, онъ замѣтилъ спавшаго на диванѣ Робъ-Роя. Это былъ огромный черный котъ, съ длинною мягкою шер-стью и съ желтыми точно червонцы глазами. Онъ взялъ его на руки и поцѣловалъ въ морду. Къ этому коту онъ былъ всегда одинаково внимателенъ и ласковъ, прощалъ ему и царапанье, и хищничество. Наслѣдникъ его и Робъ-Рой были единственными въ мірѣ существами которыхъ онъ лю-билъ такими каковы они были, ничего не желая измѣнять въ нихъ. Разумѣется онъ любилъ также и свою супругу, но тутъ ему приходилось предаваться трудному дѣлу называемому отвлеченіемъ, отдѣлять ея достоинства отъ недостатковъ, за-бывать ея характеръ и думать лишь о ея красотѣ; такимъ образомъ онъ пришелъ къ тому что сталъ смотрѣть на кее какъ на чудную статую которая можетъ не имѣть ни души, ни сердца. Даръ отвлеченія—вещь самая полезная для сча-стія, самая благопріятная для мира и спокойствія семейнаго.

— Что же, душа моя, ничего не случилось здѣсь особен-наго въ мое отсутствіе? спросилъ онъ.

— Ничего, рѣшительно ничего, отвѣчала она, кладя ему сахаръ въ чашку.—Заводъ, кажется, все еще на своемъ мѣстѣ.

— Вамъ это кажется, а я такъ въ этомъ увѣренъ. Ихъ знаменитая стачка оказалась просто ударомъ палки по водѣ. Фокусникъ нарочно выписаный изъ Парижа для того чтобы лустить это дѣло въ ходъ совершенно даромъ потратилъ всѣ лерлы своего краснорѣчія... Какъ подумаешь, кузень-то вашъ предлагалъ мнѣ, въ моихъ интересахъ войти въ лереговоры съ этимъ лаясомъ!.. Очень жаль, но кузень вашъ вѣкъ оста-нется осломъ... Ну далѣе: заводъ на своемъ мѣстѣ, но не случилось ли чего въ замѣ? Разкажите мнѣ лично о своихъ

Оливье Моганъ.

221

дѣлахъ и обстоятельствахъ. Сколько несчастныхъ которымъ вы вскружили своею красотой голову застрѣлилось у вашихъ ногъ?

— Ни одного. У нашихъ сѣверянъ нѣтъ героизма этого рода.

— Жаль, ибо такого рода возженія нелремѣнно должны вамъ нравиться. Итакъ вамъ нечего мнѣ разказать?

— Нечего... Ахъ, впрочемъ есть. Веатриса неожиданно была принуждена уѣхать вчера вечеромъ къ своему мужу.

— Г. Курлизу хуже?

— Повидимому; но по всей вѣроятности это только припадокъ въ родѣ прошлогодняго, онъ не умретъ отъ этого. Докторъ, написавшій сестрѣ, просилъ ее пріѣхать, но не безпокойтесь.

— И онъ конечно думалъ порадовать ее услокаивая! Изумительны эти доктора.

— Кстати, она просила меня логоворить съ вами объ одномъ дѣлѣ, которое она желала бы чтобы вы рѣшили до ея пріѣзда. Я не люблю лутаться въ дѣла которыя меня не касаются, но такъ какъ она просила меня... Гдѣ же это ея записка? А! вотъ она.

И она подала г. Марескелю ту же записку которую показывала Оливье, на этотъ разъ по настоящему назначенію.

— Какъ видите, она проситъ меня ходатайствовать предъ вами за нее, она желаетъ чтобы къ ея возвращенію все было уже рѣшено. Дѣло касается весьма нужныхъ и весьма сплѣшныхъ поправокъ въ ея пріютѣ. Кухонная печь тамъ никуда не годится, ее слѣдуетъ или капитально исправить, или даже совсемъ мѣ сдѣлать заново. Что же далѣе? Да, кромѣ того она лоручила мнѣ лередать вамъ смѣту предполагаемыхъ поправокъ которую сдѣлала сама.

— Мы въ свободное время просмотримъ эту смѣту. Но знаете ли вы что сестра ваша стратно докучлива? Право, можно подумать что на свѣтѣ только и есть что ея сироты... Скоро она разчитываетъ вернуться?

— При первой возможности. Вы можете быть увѣрены что какъ только она не будетъ нужна тамъ, то лоторолится вернуться сюда.

— Къ своимъ милымъ лтенчикамъ? Эта прелестная филалентролка съ червыми глазами по временамъ положительно раздражаетъ меня. Она не пропускаетъ ни одногоъ удобнаго

222

случая чтобы не проповѣдывать четырехъ главныхъ добро-
дѣтелей: благоразумія, справедливости... Ну забылъ осталь-
ныя! По моему же мнѣнію, главная добродѣтель—умѣрен-
ность въ человѣколюбіи, а ваша сестрица часто не знаетъ
мѣры въ этомъ отношеніи.

— Да, она очень любитъ своихъ сиротъ, сказала Жоржи-
па.—Но не одно только это влечетъ ее въ Форне.

— Что вы хотите сказать?

— Здѣсь есть нѣкто сильно ее интересующій.

— Кто же? рѣзко спросилъ онъ.

— Оселъ о которомъ вы только что говорили.

Г. Марескель покраснѣлъ до корня волосъ какъ отъ до-
сады такъ и отъ удивленія. Къ нему вполне была примѣ-
пима пословица о собакѣ на сѣнѣ. Чтобы скрыть отъ жены
свое смущеніе онъ наклонился къ Робъ-Рою и противъ обык-
новенія, такъ больно ущипнулъ его за ухо что, возмущенный
такимъ грубымъ обхожденіемъ, Робъ-Рой спрыгнулъ на полъ
и залегъ подъ кресло. Жоржина ничего не угадала. Какъ из-
вѣстно, она вступила со своимъ мужемъ въ безмолвный до-
говоръ закрывать глаза на всѣ его мелкія невѣрности, а онъ
со своей стороны далъ себѣ слово что у нея не будетъ
серіозной соперницы. Ей и въ голову не могло придти что-
онъ интересуется ся сестрой, надъ которой онъ вѣчно под-
смѣивался, дѣлая все палерекоръ ей. Жоржина считала себя
очень хитрою и тонкою, и дѣйствительно была таковою,
но тонкіе люди часто вовсе не видятъ и не замѣчаютъ очень
крупныхъ вещей.

— Съ чего это вы взяли, моя милая, что между вашею се-
строй и Оливье есть что-нибудь такое? поднимая голову,
воскликнулъ г. Марескель. — Этого не можетъ быть. Какъ
можете вы это думать?

— Я вовсе не думаю, а знаю навѣрное. Какъ и у васъ, у
меня есть своя полиція и притомъ очень надежная, такъ
какъ я сама составляю свою полицію. Боже мой, между ними
нѣтъ еще ничего особенно важнаго, но маленькіе грѣшки ве-
дутъ къ большимъ. Они потихоньку видаются въ пріютѣ,
уговариваются встрѣтиться на большой дорогѣ или гдѣ-ни-
будь на уединенной тролинкѣ. Молодой человѣкъ котораго
вы считаете осломъ гораздо опаснѣе, гораздо предпріимчи-
ве чѣмъ вы думаете. А у меня есть основаніе полагать что
Беатриса немножко сожалѣетъ о своемъ увеніи которое

Оливье Моганъ.

223

лювидимому завело ее далѣе чѣмъ она ожидала. Она такъ добра что какъ-нибудь изъ чувства христіанскаго милосердія согласится на все. Но бѣда въ томъ что не я только одна знаю объ ихъ исторіи, о ней ужь говорить, а это очень непріятно какъ разъ въ то время когда рабочіе возбуждены! противъ васъ и слѣдятъ за всѣмъ чтò у насъ дѣлается. Я боюсь злословія, они могутъ найти весьма предосудительнымъ что въ домѣ любви и милосердія назначаются любовными свиданія.

— Вы тысячу разъ правы, Жоржина, съ живостью отвѣчалъ г. Марескель.—Я вовсе не желаю чтобъ этотъ дуракъ и эта сумашедшая компрометтировали насъ своими неосторожными поступками и сумѣю положить конецъ всему этому.

— Что же вы сдѣлаете?

— Я или откажу моему предпріимчивому секретарю, или же дамъ ему мѣсто на разстояніи сотни миль отсюда.

— Не будьте жестки, пощадите бѣднаго малаго. Помнитесь, вы нѣ когда очень дурно поступили съ нимъ. Вамъ слѣдуетъ загладить свою вину.

— Скажите лучше что я оказалъ ему наиважнѣйшую услугу. Что бы сталъ онъ дѣлать съ такою мотовкой какъ вы?

— Боже! Какъ вы вѣжливы, какъ вы любезны!

— Вѣдь вы знаете что я обожаю мою мотовку! Но увѣрены ли вы въ томъ что сестра ваша не послѣдуетъ за этимъ хромоножкой? Я очень браню ее, но не могу не отдать ей справедливости въ томъ что она мнѣ полезна; у нея врожденная наклонность быть администраторомъ, и мнѣ будетъ трудно замѣнить ее кѣмъ-либо другимъ.

— О чемъ это вы безпокоитесь? Беатриса не изъ такихъ женщинъ которыя способны терять голову. Ея сердечко любить во всемъ порядокъ, методу, въ немъ все распредѣлено ло статьямъ и нумерамъ. Пріютъ занимаетъ въ ея сердцѣ первое мѣсто, а кузень второе, и если ей придется выбирать...

— Какъ бы не такъ, ея пріютъ! воскликнулъ г. Марескель, и вовсе не оласаясь противорѣчій самому себѣ, принялся изливать свою досаду на гку Курлизъ.—Неужели вы полагаете что она провела меня свою филантропіей? Она въ своемъ пріютѣ умерла бы со скуки еслибы не раздавала тамъ приказаній, не вела тамъ счетныхъ книгъ. Ея счастіе въ суетѣ, въ хлопотѣ, командованіи. Въ жилахъ Вальтрё течетъ хорошая кровь, но ей Богу вы странныя созданія и

224

вы, и ваша сестра. Вы объ другихъ въ грошъ не ставите; но какъ бы мало добра вы ни желали вашему ближнему, все же онъ вамъ необходимымъ, ей какъ лища для ея безплокойнаго ума, вамъ какъ забавная игрушка для глазъ, слуха, жизни и сердца.

— И вы смѣете говорить что обожаете меня! проговорила она съ кисло-сладкою улыбкой, какъ и подобало женщинѣ которая достигла желаемаго скорѣе и легче чѣмъ предполагала, но не желаетъ показывать вида что она довольна чтобъ избавить себя отъ обязанности благодарить.

Онъ взглянулъ на нее и благодаря своей способности къ отвеченію рѣшилъ что она восхитительна.

— Милая моя, отвѣтилъ онъ, поднимаясь съ мѣста,—я рѣшительно предпочитаю кокетокъ интриганкамъ.

Она хотѣла было позвонить горничную, но онъ отвелъ ея руку отъ сонетки.

— Нѣтъ, нѣтъ, не надо! проговорилъ онъ.—Уже два часа, лайте бѣдной дѣвушкѣ послать.

Потомъ онъ обнялъ ее обѣими руками.

— Позвольте мнѣ, милостивая государыня, проводить васъ въ ваши локои.

XIX.

Молодой человѣкъ участью котораго такъ самовольно распоряжались г. и гжа Марескель слалъ эту ночь такъ же плохо какъ и пропшую. Уже не сомнѣніе, а тревога лишила его сна; на сердцѣ у него лежало тяжелое горе которому нѣтъ облегченія, отъ него ничѣмъ нельзя избавиться, оно засѣло въ сердцѣ, терзаетъ и гложетъ его. Бѣдный малый потерялъ послѣднюю надежду, послѣднюю иллюзію, послѣднюю возможность спасенія и счастья. Та въ чьей любви онъ былъ увѣренъ, та на кого онъ разчитывалъ что она спасетъ его отъ него самого, эта женщина жестоко обманула его. Она даже не удостоила лично объяснить ему что болѣе не желаетъ его видѣть, а обратилась къ третьему лицу— и къ какому третьему лицу! „Ей недостаточно было огорчить меня“, думалъ онъ, „ей захотѣлось еще оскорбить меня. Она такая же Вальтрё, у нея какъ и у сестры глаза лживые. Она не только не умѣетъ любить, но даже неслободна чувствовать ни состраданія, ни уваженія къ тѣмѣ кто любить ее. Ей невѣдомы мягкость и нѣжность сердечная, она

Оливье Могань.

225

только и думаетъ что о своихъ выгодахъ. Я становился не-
удобенъ, оласенъ, она ислугалась ревности и гнѣва г. Марес-
келя и послѣшила пожертвовать мною. Э, чтò тутъ! Можетъ-
быть настанетъ день когда она принесетъ ему и другія жерт-
вы“, если ей это будетъ выгодно. Онъ бранилъ, проклиналъ
ее, клеветалъ на нее, безпокойно вертѣлся на своей подушкѣ,
но не спалъ; это облегчаетъ, но не излѣчиваетъ.

То онъ говорилъ себѣ: „Если я презираю ее также какъ
и сестру, то мѣжѣ легко будетъ разлюбить ее, изгнать ее изъ
своего сердца, забыть ее“. А минуту слустя онъ уже вызы-
валъ въ своемъ воображеніи ея образъ и помимо воли снова
терялъ голову отъ прелести ея улыбки и кричалъ ей: „Не-
ужели ты не видишь что я люблю тебя? Оправдывайся же!“
Ей было бы легко оправдаться, но ему было бы трудно по-
вѣрить ей. Онъ находилъ какое-то жгучее наслажденіе въ
своемъ заблужденіи, оно терзало его и оправдывало его лес-
симизмъ. Восторженные люди бываютъ какъ бы влюблены
въ свои несчастія.

Послѣ того чтò случилось и чтò спутало всѣ его мысли
относительно гжи Курлизъ, Оливье казалось что отнынѣ ни-
что уже не въ силахъ его удивить. Тѣмъ не менѣе однако
его весьма удивило мягкое, пріятное и любезное обращеніе
г. Марескеля, когда нѣсколько часовъ слустя онъ явился
къ нему въ кабинетъ со своими отчетами. Оливье ожидалъ
ѣдкихъ насмѣшекъ, незаслуженныхъ выговоровъ, острыхъ
словечекъ, грубыхъ шутокъ, словомъ, всего чего только можно
было ожидать отъ человѣка который убѣжденъ въ томъ что
всѣ люди или плауты или дураки, но въ глубинѣ души все-
таки отдаетъ предпочтеніе плутамъ, потому что въ концѣ
концовъ надобно только умѣть взяться и отъ плута всегда
скорѣе чѣмъ отъ дурака можно добиться какого-нибудь тол-
ку. Путешествіе въ Испанію совершенно преобразило г. Ма-
рескеля. Онъ ни на чтò не ворчалъ, ничего не бранилъ, не
жалилъ, не кусался, и въ глазахъ и въ рѣчахъ у него выра-
жалась необычайная мягкость: онъ былъ тихъ и кротокъ,
исполненъ того христіанскаго милосердія которое всегда тер-
пѣливо, ничѣмъ не раздражается, вѣритъ всему, выносить
все. Оливье готовился испить горькую чашу, а ему подно-
сили сладкій напитокъ.

Но чрезъ часъ онъ узналъ разгадку этого непояят-
наго поведенія. Г. Марескель откинулся на спинку своего

15

226

кресла, вытянулъ ноги впередъ и завертѣлъ большими паль-
цами.

— Мой милый мальчикъ, сказалъ онъ Оливье,—ты мнѣ
такъ полезень въ Форне что мнѣ будетъ очень тяжело раз-
статься съ тобою, но надо быть благоразумнымъ. Не слѣ-
дуетъ долѣе держать при себѣ лисцомъ такого способнаго
чиненера какъ ты потому только что у меня слабо зрѣніе.
Правда, по твоей винѣ въ Люксембургѣ случился обвалъ, но
вѣдь нельзя же ставить всякое лыко въ строку и, кромѣ
того, урокъ этотъ послужилъ тебя въ пользу. Ты знаешь
что мы пріобрѣли новыя коли на сѣверѣ Исланіи, ты тамъ
найдешь болѣе достойныя тебя занятія. Укладывайся и по-
ѣзжай завтра же.

Теперь г. Марескелю, въ свою очередь, пришлось удивить-
ся когда Оливье, положивъ оба локтя на столъ, также сталъ
вертѣть пальцами и развязно отвѣтилъ:

— Я очень тронутъ вашими добрыми намѣреніями насчетъ
меня, но предложенія вашего не принимаю и въ Исланію не
поѣду.

— Почему же, молодой человѣкъ?

— Я не хочу больше злоупотреблять вашею снисходитель-
ностью. Какъ только подумаю о всѣхъ вашихъ милостяхъ,
право, мнѣ становится совѣстно увеличивать свой долгъ;
боюсь что мнѣ никогда не удастся расплатиться съ вами.
Позвольте только, прежде чѣмъ мы разстанемся, предло-
жить вамъ вопросъ, одинъ только вопросъ. Правъ ли я полагая
что мысль отправить меня въ Испанію пришла вамъ въ голову
лишь по возвращеніи сюда, вслѣдствіе разговора съ тжею
Марескель?

— А еслибъ и такъ? съ глухимъ приливомъ злобы спро-
силъ г. Марескель.

— Я радъ что не ошибся. Вы мнѣ каждый день твердите
что я глупъ; какъ видите, и у меня иногда бываютъ минуты
просвѣтлѣнія.

Г. Марескель въ какомъ-то остолбѣяніи глядѣлъ на это
гмиранка который вдругъ поднялъ голову, на этого ти-
хоню который вдругъ ощетинился, на эту гордость которую
онъ повидимому совсемъ задавилъ безчисленными насмѣш-
ками и которая теперь осмѣлилась вступить съ нимъ въ
бой. Еслибъ онъ паступилъ на какую-нибудь божью коровку
и затѣмъ увидѣлъ бы ее здравою и невредимою, готовою