95

помнилъ все, что съ нимъ было, всѣ свои похожденія, безумные поступки, и эти воспоминанія остались для него навсегда мучительными. Иногда ночью, проснувшись на нѣсколько минутъ, онъ вспоминалъ что либо изъ времени своего безумія, и не было у него мыслей тяжелѣе. Онъ мучился совѣстью; по его словамъ, самыя тяжелыя угрызенія (а я, зная близко жизнь этого чистаго человѣка, думаю, что и единственныя) для его совѣсти—это было сожалѣніе о вещахъ, совершенныхъ въ безуміи. Сознаніе невиновности, невмѣняемости не облегчало его души—какъ это видно изъ приведенного мною письма его. Онъ различно понималъ, что былъ боленъ, былъ безуменъ, что ни одинъ человѣкъ въ мірѣ его не осудитъ—да, насколько мнѣ извѣстно, онъ и не причинилъ никому вреда своими безумными дѣйствіями; но онъ не успокаивался и мучился.

Я помню, между прочимъ, слѣдующій эпизодъ изъ его болѣз-
ненныхъ поступковъ, который онъ разсказывалъ мнѣ, какъ обращикъ
той замѣчательной раздвоенности сознанія, которая часто бывала
у него во время болѣзни. Это было еще въ первое его помѣша-
тельство, когда ему было 17 лѣтъ; и тогда также онъ былъ
помѣщенъ въ лечебницу д-ра Фрея. Онъ вышелъ гулять однажды
въ садъ, или на дворъ, не помню, и, увидѣвши стоящій стулъ,
опрокидываетъ его и начинаетъ толкать передъ собой. При этомъ
стулъ въ его мозгу немедленно превращается въ плугъ, и онъ
пашетъ; черезъ минуту онъ вспоминаетъ, какъ онъ читалъ однажды
про китайскаго императора, въ извѣстный день въ году совершаю-
щаго собственnorучно священный обрядъ паханія земли—и вотъ
онъ китайскій императоръ за плугомъ. Онъ съ полнымъ убѣжденіемъ
чувствуетъ себя китайскимъ императоромъ и видитъ въ стулѣ плугъ,
ни на минуту не переставая въ то же время сознавать, что онъ—
Гаршинъ, а стулъ—стулъ.

Повидимому, все содержаніе «Краснаго цвѣтка» — кромѣ конца,
конечно, — носить въ высокой степени автобіографическій характеръ
и есть художественная исповѣдь самого Всеволода Михайловича¹).

¹) Извѣ его писемъ изъ Ефимовки, приведу еще одинъ маленькій, постическій отры-
вокъ, въ добавленіе къ тѣмѣ, которые помѣщены въ «Матеріалахъ для біографіи».

28 ноября 1881 г. (Дядя его уѣхалъ съ дочерью на время въ Петербургъ, и В. М.

96

III.

Въ 1883 году онъ женился и получилъ мѣсто въ Петербургѣ, и съ этого времени въ его жизни до самаго конца ея почти не было внѣшнихъ перемѣнъ. Онъ жилъ въ Петербургѣ почти безвыѣздно, и съ 1884 по 1888 годъ я вновь видался съ нимъ постоянно.

Служба и обычная петербургская сутолока отнимали у него много времени и работалъ онъ мало. Его собственная непосвѣдливость, любовь къ обществу и наклонность къ безпорядочному блужданію часто уводили его изъ дому, а его необыкновенная мягкость, добродушіе и деликатность не умѣли оградить его отъ всякихъ нарушеній покоя, причиняемыхъ многочисленными, подъ часъ докучными, подъ часъ даже назойливыми, посѣтителями, втягивавшими его въ то или другое дѣло, въ тѣ или другія хлопоты. Все это поглощало у него массу времени, и болѣе или менѣе регулярно работать могъ онъ только по утрамъ, до ухода на службу. Онъ и любилъ пользоваться этими утренними часами.

Ему часто приходилось слышать замѣчанія и сожалѣнія, и въ печати, и въ частныхъ разговорахъ, что онъ мало пишетъ, и эти замѣчанія огорчали его. Въ дурныя минуты онъ часто съ сокрушеніемъ говорилъ, что видно литературная карьера его подходить къ концу, и онъ никогда не напишетъ ничего значительнаго; его знакомые говорили обыкновенно, что служба и разсѣянная жизнь мѣшаютъ ему работать. Хотя это было до извѣстной степени и справедливо, но я всетаки думаю, что главная причина его незначительной продуктивности была другая, болѣе глубокая, внутренняя причина. Литературная работа слишкомъ утомляла его, слишкомъ напрягала его нервы, чтобы онъ могъ постоянно или часто

остался почти безъ общества). «А всетаки, какъ ни крѣппись, а надо признаться, жутко бываетъ иногда здѣсь. Особенно ночью, когда всѣ лягутъ спать (я не сплю б. ч. часовъ до двухъ): вѣтеръ воетъ (вѣтры здѣсь такіе, какихъ я никогда не испыталъ), лиманъ реветъ и мертвечина и пустота кругомъ страшная. Если читаешь что-нибудь, часто слова уходятъ изъ глазъ и начинаютъ проходить передъ тобою цѣлыя вереницы былыхъ сценъ, знакомыя лица. Боже мой, какъ все это далеко теперь и во времени, и въ пространствѣ! Какъ то чуднѣ видѣть себя одинокимъ и молчащимъ, того самаго, который всегда отличался неистовой любовью къ людской толкотнѣ».

97

заниматься ею. Онъ не могъ писать спокойно и не волнуясь; его
маленькіе разсказы требовали отъ него сильнаго напряженія всѣхъ
душевныхъ силъ и созданія его воображенія глубоко его волновали.
Писалъ онъ свои разсказы недолго, обыкновенно даже очень быс-
тро, исписывая мелкимъ почеркомъ маленькіе, безпорядочные клоч-
ки бумаги; но когда онъ садился писать, обыкновенно весь раз-
сказъ былъ уже готовъ у него въ головѣ.

Онъ обдумывалъ его на улицѣ, во время своихъ продолжи-
тельныхъ прогулокъ, или дома, работая за переплетнымъ станкомъ;
онъ говорилъ мнѣ какъ-то, что главное удовольствіе, доставляемое
ему переплетаніемъ книгъ, состоитъ въ томъ, что за этимъ заня-
тіемъ такъ хорошо думать.

Переплетнымъ мастерствомъ онъ занимался съ большою лю-
бовью и посвящалъ ему обыкновенно почти каждый день предъ-
обѣденные и послѣобѣденные часы. Онъ былъ, вообще, большой лю-
битель всякихъ физическихъ упражненій и особенно разныхъ
ручныхъ работъ; постоянный житель города, онъ имѣлъ мало слу-
чаевъ удовлетворять своимъ наклонностямъ, но былъ очень спосо-
бенъ на всякую физическую и механическую работу. Его нервность,
его живая, подвижная натура не давала покоя его рукамъ, вѣчно
ищущимъ дѣятельности, и когда въ нихъ попадали какія нибудь
вещи, инструменты, мелкіе приборы, клочекъ бумаги или веревка—
они подвергались цѣлому ряду фантастическихъ превращеній. Дѣти
любятъ разобрать каждую игрушку и узнать ея устройство; эта
дѣтская черта была въ характерѣ Всеволода Михайловича.

Когда я, возвращаясь домой, находилъ въ своей комнатѣ ка-
койнибудь особенно странный безпорядокъ — книги, разложенные
узоромъ, или на столѣ огромное сооруженіе, на верхушкѣ котораго
качалась на кончикѣ пера записка, я зналъ уже, что это заходилъ
безъ меня Всев. Михайловичъ.

Давно когда-то, въ Харьковѣ, за его умѣнье дѣлать иску-
ственныя гирлянды и украшенія изъ цвѣтовъ и листьевъ, кто-то
шутя дразнилъ его сходствомъ съ гоголевскимъ губернаторомъ,
умѣвшимъ даже «вышивать по тюлю». Это сравненіе его очень
забавляло, и онъ любилъ самъ подсмѣиваться надъ своими «тюле-
выми» упражненіями.

7

98

Эти «тюлевыя» способности, способность ко всякому механическому мастерству, весьма неожиданно сослужили ему однажды службу и при другихъ условіяхъ можетъ быть дѣйствительно развили бы изъ него хорошаго инженера или механика. Ему пришлось быть какъ-то вечеромъ у одного стараго знакомаго своего, инженера; разговоръ зашелъ у нихъ о преміи, которая была въ это время назначена за устройство особаго приспособленія къ вагонамъ для перевозки хлѣба. Путившись въ обсужденіе требуемыхъ условій и придумывая по очереди то или другое приспособленіе, они мало по малу договорились до такихъ подробностей, что у нихъ вышелъ цѣльный проэктъ вагона и они рѣшили представить его на премію. Проэктъ былъ тутъ же написанъ и составилъ кажется всего одинъ листъ бумаги. Сестра его товарищавинженера переписала его, и они рѣшили, если получатъ премію, раздѣлить ее на три части, по числу сотрудниковъ. Все это было сдѣлано въ одинъ вечеръ. И что же? премія въ самомъ дѣлѣ досталась ихъ проэкту, и В. М. получилъ третью часть, что то около 700 рублей. Надсонъ, жившій тогда заграницей, въ шуточномъ письмѣ къ В. М. поздравлялъ его съ успѣхомъ на инженерскомъ поприщѣ и предсказывалъ ему великую желѣзнодорожную будущность.

Вообще, Гаршинъ былъ человѣкъ въ высшей степени разносторонній, и интересовался всѣмъ, чѣмъ только интересуются люди. Начитанность его была обширна и разнообразна, а превосходная память помогала ему сохранять въ головѣ обширный запасъ свѣдѣній. Онъ былъ очень образованный человѣкъ, хотя, какъ это часто бываетъ, самъ былъ невысокаго мнѣнія и о своихъ познаніяхъ, и о своихъ способностяхъ. Десятки разъ онъ съ сокрушеннымъ видомъ говорилъ мнѣ, какъ ослабѣла его память въ сравненіи съ тѣмъ, какова она была у него въ 17—20 лѣтъ. Все, что читалъ онъ тогда, всѣ пріобрѣтенныя въ тотъ періодъ свѣдѣнія, всегда остались въ его головѣ; а въ послѣдніе годы чтеніе стоило ему, по его словамъ, большаго труда; можетъ быть это было и такъ, м. б. память его съ возрастомъ относительно и ослабѣла; но всетаки была далеко не ординарной силы. Объ чемъ бы вы ни заговорили съ нимъ, онъ всегда удивлялъ своими неожиданными, казалось бы совершенно ему излишними и мало интересными для

99

него, свѣдѣніями. Его ясный, аналитический ум помогал ему изъ
каждой книги, слегка даже имъ просмотрѣнной, извлечь все цѣн-
ное и значительное и откинуть все ненужное или второсте-
пенное.

На первомъ планѣ, конечно, стояла для него русская литера-
тура, и онъ зналъ ее очень хорошо. У него былъ тонкій вкусъ и
отличное критическое пониманіе. Сужденія его были мѣтки и ори-
гинальны, и отзывы его были всегда вполне искренни и само-
стоятельны; все, что онъ говорилъ, было всегда его собственное,
продуманное; онъ былъ въ высшей степени самостоятеленъ и не-
езависимъ въ своихъ мнѣніяхъ. Если онъ и грѣшилъ иногда при-
страстіемъ, то развѣ къ произведеніямъ своихъ пріятелей или людей,
къ которымъ онъ лично былъ расположенъ. Разговоры съ нимъ объ
литературѣ составляли для меня всегда большое удовольствіе; не
разъ говорилъ я ему, отчего онъ ограничивается беллетристикой,
отчего не пишетъ критическихъ этюдовъ. Въ прежніе годы я по-
получалъ отъ него отвѣтъ, что онъ не хочетъ «мѣшать два эти
ремесла» и не хочетъ писать что-либо, кромѣ повѣстей, боясь,
что одна работа другой помѣшаетъ; онъ измѣнилъ этому рѣшенію
только для двухъ-трехъ статей о художественныхъ выставкахъ.
Какъ-то прошлою осенью у насъ возобновился этотъ разговоръ; мы
говорили объ романахъ М. Серао, печатавшихся въ переводѣ въ
«Сѣверномъ Вѣстникѣ». В. М. очень нравился талантъ итальянской
писательницы, и онъ сдѣлалъ нѣсколько такихъ мѣтичныхъ и ори-
гинальныхъ замѣчаній о типѣ журналиста въ ея романѣ, что я
опять невольно замѣтилъ ему, какъ бы хорошо онъ сдѣлалъ, еслибы
отъ времени до времени писалъ этюды по выдающимся явленіямъ
литературы, русской или иностранной, все равно. Онъ ничего не
не отвѣтилъ мнѣ, но черезъ нѣсколько времени, когда мы вмѣстѣ
вышли на улицу, онъ грустно сказалъ мнѣ, что его огорчили мои
слова. Я удивился—почему. «Мнѣ кажется, ты потому совѣтуешь
мнѣ писать статьи, что втайне думаешь—я никогда больше не буду
въ состояніи писать разсказы».... Я долженъ былъ успокои-
вать его, говорить, что не смущаюсь его болѣзнью, не сомнѣваюсь
въ его литературной будущности.

За современнымъ движеніемъ литературы онъ слѣдилъ внима-

7*

100

超级好, 和 всякое проявленіе новаго таланта его сердечно радовало. Покойнаго Надсона онъ близко зналъ и любилъ и считалъ его очень талантливымъ. Въ послѣдніе годы жизни поэта, когда онъ, умирая отъ чахотки, жилъ то заграницей, то въ Кіевѣ, то въ Крыму, Всев. Михайловичъ постоянно переписывался съ нимъ и радъ былъ хоть какой-нибудь бездѣлицей доставить ему мимолетное удовольствіе. Онъ писалъ ему остроумныя, полныя юмора письма; однажды онъ сочинилъ даже цѣлое посланіе на церковно-славянскомъ языкѣ, тщательно выводя славянскія буквы — тоже одно изъ его «тюлевыхъ» умѣній. Изъ-за Надсона онъ разошелся и прекратилъ отношенія съ г. Минскимъ, послѣ рецензіи послѣдняго на стихотворенія Надсона.

Съ величайшею симпатіей встрѣтилъ онъ появліеніе разсказовъ г-на Короленко и позднѣе г-на Чехова; въ его сердцѣ не было никогда ни тѣни зависти къ чужому успѣху.

Онъ любилъ изучать старую русскую литературу, и нѣкоторыя старинныя произведенія были его любимыми книгами, которыя онъ зналъ почти наизустъ. Къ числу таковыхъ принадлежало, напр., житіе протопопа Аввакума. Онъ зналъ также много наизустъ изъ старыхъ поэтовъ, изъ Ломоносова и Державина, любилъ цитиро-вать Державина и указывать на его поэтическія достоинства. Пушкина и Лермонтова онъ перечитывалъ изъ года въ годъ. Онъ говорилъ мнѣ какъ то, что Пушкина надо каждый годъ перечиты-вать, потому что съ каждымъ годомъ жизни открываешь въ немъ все новыя черты. Я засталъ его какъ-то за «Евг. Онѣгинымъ»; онъ сказалъ мнѣ, что сейчасъ плакалъ, читая, плакалъ не потому, что былъ тронутъ какими нибудь мѣстами самой поэмы, а плакалъ отъ умиленія и восторга при мысли, что у насъ былъ такой поэтъ. «Вотъ стихи, которыя я тысячу разъ читалъ, и всякій разъ замѣчаю новыя подробности». Онъ сталъ читать мнѣ отъѣздъ Лари-ныхъ изъ деревни и указалъ на стихъ «Ведутъ на дворъ осьмнад-цать клячъ», какъ на перлъ добродушнаго юмора, ускользавшій до сихъ поръ отъ его вниманія.

Но настоящимъ властителемъ его думъ былъ Левъ Толстой. Его произведенія были для него настольною книгой, несравненнымъ образцомъ художественнаго творчества. Человѣческая жизнь, изобраз-

101

женная въ романахъ Толстого, была для него какъ бы еще болѣе
реальной, еще болѣе дѣйствительной, чѣмъ настоящая жизнь. Съ
субъективнымъ отношеніемъ Толстого, съ его оцѣнкой жизни и
жизненныхъ явленій (въ его романахъ) онъ не всегда соглашался
но художественный матеріалъ, но поэзія его—были для него пред-
метомъ безусловнаго поклоненія. Говоря о какомъ нибудь обществен-
номъ явленіи или о душевной жизни человѣка, онъ ссылался на
примѣры изъ романовъ Толстого, какъ на нѣчто реальное,
какъ на неоспоримые аргументы. Онъ перечитывалъ его десятки
разъ и помнилъ всякую подробность. О герояхъ и объ разныхъ собы-
тіяхъ изъ романовъ Толстого онъ часто въ разговорѣ упоминалъ
такимъ тономъ, какъ будто это былъ не вымыселъ, а дѣйствитель-
ные люди, истинныя происшествія.

Говоря о Толстомъ, нельзя обойти молчаніемъ его сочиненій
послѣдняго времени, посвященныхъ вопросамъ морали. Вс. М. вни-
мательно читалъ ихъ, интересовался всѣмъ, что выходило изъ подъ
пера Льва Толстого, но не соглашался съ его выводами. Самая
сущность ученія Л. Н. Толстого казалась ему ошибочной, какъ
ученія, стремящагося построить жизнь на разсудочной почвѣ; между
тѣмъ, жизнь управляется, по мнѣнію В. М., главнымъ образомъ
страстями людей, и пороки и несчастія человѣческой жизни не отъ
того происходятъ, что люди не понимаютъ умомъ, что хорошо и
что дурно. Ученіе о «непротивленіи злу» было ему несимпатично;
онъ не одобрялъ Толстого за его презрѣніе къ историческому раз-
витію нравственности, къ «историческому взгляду» на жизнь. Онъ
любилъ ссылаться при этомъ на русскую исторію, на нашествіе
татаръ, напр., и примѣнять къ такимъ явленіямъ теорію непротив-
ленія злу, въ видѣ deductio ad absurdum.

Это не мѣшало ему, конечно, сочувствовать цѣлямъ и дѣятель-
ности «Посредника». Онъ былъ друженъ съ П. Г. Чертковымъ и
относился къ нему съ большою симпатіею и уваженіемъ.

«Власть тьмы» онъ встрѣтилъ съ величайшимъ энтузіазмомъ.
Кажется, одинъ только разъ въ жизни Гаршину пришлось выступить въ качествѣ оратора, и это было именно по поводу «Власти тьмы». Въ одномъ небольшомъ обществѣ была прочитана авторомъ рецензія на «Власть тьмы», возмутившая В. М., и онъ возражалъ

102

на нее цѣлою рѣчью, произнесенною экспромтомъ. Рѣчь эта была
опроверженіе рецензіи и подробный разборъ «Власти тьмы», и гово-
рилъ онъ превосходно. Казалось, онъ вложилъ всю душу въ защиту
своего любимаго писателя; въ сильномъ волненіи, онъ говорилъ
быстро и страстно, сыпля цитатами; но не смотря на страстное
чувство, на негодующій, восторженный, взволнованный тонъ его
рѣчи, тонъ, невольно забиравшій за сердце и подымавшій нервы,
онъ съ строгой логической послѣдовательностью приводилъ одинъ
аргументъ за другимъ, и рѣчь его вышла стройною, законченною,
логически цѣльною. Автора рецензіи и многихъ изъ слушателей
онъ, впрочемъ, не убѣдилъ; но никто уже не возражалъ ему. Онъ
защищалъ пьесу Толстого противъ обвиненія въ безнравственности;
по его мнѣнію, «Власть тьмы» была настоящая, истинная траге-
дія, какъ ее понимали греки: по Аристотелю, трагедія должна вы-
зывать въ зрителѣ «ужасъ и состраданіе»; «Власть тьмы» именно и
вызываетъ ужасъ и состраданіе').

Съ европейскими литературами Гаршинъ не былъ знакомъ съ
такою же подробностью; ему мѣшало плохое знаніе языковъ, такъ
какъ только на франгузскомъ языкѣ онъ могъ читать свободно. Съ
дѣтства не выучившись языкамъ практически, онъ потомъ никогда
уже не могъ этого сдѣлать, хотя часто огорчался своимъ незна-
ніемъ. Не разъ принимался онъ за систематическое чтеніе по нѣ-
мецки или по англійски, за грамматику и упражненія, но скоро
утомлялся и бросалъ. Онъ вовсе не былъ лѣнивъ. но не могъ быть
усидчивымъ; онъ никогда не могъ заниматься тѣмъ, что требовало
много терпѣнія и выучки (кромѣ чисто ручного труда, какъ я упо-

¹) Ему не пришлось лично познакомиться съ великимъ художникомъ—если не счи-
тать, конечно, его посѣщенія Ясной Поляны въ периодъ болѣзни. Въ 1884 или 1885 году,
бывая на короткое время въ Москвѣ, онъ вновь посѣтилъ его, былъ радушно принять
графиней, но самого Л. Н. Толстого въ это время въ Москвѣ не было. Мнѣ извѣстно—
и я думаю, не будетъ нескромностью съ моей стороны упомянуть объ этомъ—что Л. Н.
Толстой относился къ нему очень хорошо; онъ говорилъ, что Гаршинъ—одно изъ самыхъ
симпатичныхъ явленій въ русской литературѣ за послѣднія двадцать лѣтъ. Когда Гар-
шинъ явился къ нему въ Ясную Поляну, весной 1879 г., Л. Н. не имѣлъ объ немъ ни-
какого понятія, какъ о писателѣ. Но лѣтомъ, кажется, этого же года Тургеневъ обратилъ
его вниманіе на новый талантъ, появившійся въ русской литературѣ. Л. Н. Толстой
прочиталъ разскажы В. М. и вскомилъ тогда о той скромности, съ которой онъ въ раз-
говорѣ мимоходомъ упомянулъ, что онъ «пописываетъ».

103

миналъ выше). Однообразный и утомительный трудъ, частое повтореніе одного и того же были ему не по нервамъ.

Въ одномъ письмѣ изъ Ефимовки онъ пишетъ:

«Представьте себѣ нижеслѣдующій казусь: я только что порвалъ письмо къ вамъ, съ великимъ трудомъ написанное мною по англійски. Я уже довольно давно принялся снова долбить англійскія слова и пр.; вчера же мнѣ пришло въ голову поэксплоатировать васъ по этой части (я тогда тоже одно время учился англійскому языку). Поэтому я и настрочилъ посланіе въ первый разъ въ жизни на чужомъ языкѣ, но оно вышло до того возмутительно глупо, что я его порвалъ, а къ вамъ пишу ужъ по русски, какъ и всѣ святые угодники дѣлывали».

Позднѣе въ Петербургѣ онъ одно время опять возобновилъ свой англійскій языкъ и ъздилъ для занятій куда-то необыкновенно далеко, къ Александровскому селу, какъ бы подтверждая этимъ замѣчаніе одного изъ его друзей, говорившаго, что у Гаршина въ характерѣ «нѣкоторая любовь къ неудобствамъ». Онъ бралъ урокъ у молодого англичанина и сочинялъ для него фразы въ родѣ слѣдующей: the use of Kalinkin beer is more preferable, than the use of Neva water. Но и эти путешествія онъ скоро бросилъ. А между тѣмъ, англійскій языкъ особенно привлекалъ его; національный геній англійскаго народа былъ для него всегда предметомъ уваженія и глубокаго интереса. Когда онъ мечталъ о поѣздкѣ за границу, то на первомъ планѣ всегда стояли Англія и Лондонъ. Шелъ какъ-то разговоръ о великихъ людяхъ; ни одинъ народъ, по его мнѣнію, не могъ выставить двухъ такихъ именъ, какъ Ньютонъ и Дарвинъ: «и если я прибавлю къ нимъ еще третье великое имя— Шекспира, то должно сказать, что это дѣйствительно первый народъ на землѣ».

Тѣмъ не менѣе, классиковъ европейскихъ, равно какъ кой-что изъ классической литературы древности (въ переводахъ, разумѣется), онъ зналъ хорошо. Два европейскихъ писателя пользовались его особенною любовью — это Диккенсъ и Андресенъ. Слогу Диккенсовскихъ героевъ онъ любилъ подражать въ шутку въ своихъ письмахъ. Вліяніе Андерсеновскихъ сказокъ отразилось на его собственной литературной дѣятельности. Онъ сказалъ мнѣ какъ-то,

104

что ему хотелось бы издать когда-нибудь всё свои сказки отдельной книжечкой съ общимъ посвященіемъ «великому учителю своему Гансу Христіану Андерсену».

Кстати о сказках — я припоминаю анекдотъ, разсказанный имъ мнѣ о происхожденіи его сказки про жабу и розу. Это было на вечерѣ у Я. П. Полонскаго; игралъ А. Г. Рубинштейнъ, а прямо противъ Рубинштейна усѣлся и пристально смотрѣлъ на него весьма несимпатичный Гаршину (нынѣ уже умершій), непріятнаго вида, чиновный старикъ. Гаршинъ смотрѣлъ на нихъ обоихъ, и какъ антитеза къ Рубинштейну и къ его противному слушателю у него мелькнула мысль о жабѣ и розѣ; подъ звуки музыки Рубинштейна у него складывалась въ головѣ незатѣливая фабула и трогательныя слова его маленькой сказки.

Онъ очень любилъ живопись и, насколько я знаю, и въ этой области искусства обладалъ хорошимъ вкусомъ и пониманіемъ: всякая художественная выставка привлекала надолго его вниманіе. Съ молоду, еще въ студенческіе годы, онъ много вращался въ средѣ молодыхъ художниковъ, и съ нѣ которыми изъ нихъ — напр., съ М. Е. Малышевымъ — остался друженъ на всю жизнь. Позднѣе его знакомства въ художественномъ мірѣ еще болѣе расширились, особенно среди членовъ товарищества передвижныхъ выставокъ; онъ былъ въ дружескихъ отношеніяхъ съ И. Е. Рѣ пинымъ и Н. А. Ярошенко. Члены товарищества приглашали его на свои обычные обѣды передъ началомъ выставки, гдѣ въ качествѣ званаго гостя, кромѣ Гаршина, бывалъ еще Д. И. Менделѣевъ.

Ко всей области естественныхъ наукъ у него былъ всегда живой интересъ, и къ наукѣ онъ относился съ глубокимъ уваженіемъ. Онъ припомнилъ какъ-то слова Менделѣева (въ Основахъ Химіи) о томъ, «какъ привольно, свободно и радостно живется въ научной области», и замѣтилъ, какъ хороши эти слова въ устахъ автора и какъ рѣ дки люди, для которыхъ понятенъ ихъ смыслъ: «онъ думаетъ, всѣмъ тамъ такъ же хорошо, какъ ему».

Выросшій въ то время, когда у насъ естественныя науки были въ особенной модѣ и литература наводнялась популярными по б. ч. переводными книгами по естествознанію, онъ въ молодости и проглотилъ множество такихъ книгъ; да и позднѣе онъ также про-

105

читывалъ все, что попадало ему подъ руку изъ этой области. Онъ занимался, когда-то, въ гимназіи еще и въ Горномъ Институтѣ, много ботаникой, гербаризировалъ, порядочно зналъ русскую флору и любилъ собирать растенія; впрочемъ, въ этой наклонности играло роль, я думаю, и эстетическое удовольствіе—онъ любилъ цвѣты и растенія—какъ и вообще природу. О лѣтѣ, о стени, о животныхъ, дикихъ и домашнихъ, о ихъ нравахъ и привычкахъ—могъ онъ говорить цѣлые часы; въ его разсказахъ было много поэзіи, много юмору и отличной наблюдательности. Въ медленную и холодную петербургскую весну онъ вспоминалъ о югѣ: «съ какимъ удовольствіемъ,— говорилъ онъ мнѣ однажды,— надѣлъ бы я теперь высокіе сапоги и ходилъ бы по грязи у насъ въ Старобѣлѣскѣ».

Имя Дарвина было для него одно изъ величайшихъ именъ и къ нашимъ доморощеннымъ анти-дарвинистамъ онъ относился съ враждебной насмѣшкой. Его раздражала, конечно, не самая критика дарвиновскихъ теорій, не разборъ фактическихъ данныхъ, а тотъ тонъ, который позволяли себѣ по отношенію къ великому мыслителю наши газетные ученые. Они не понимаютъ того, говорилъ онъ, что если бы даже всѣ теоретические взгляды Дарвина были поколеблены, его заслуга отъ этого не уменшится. Онъ взглянулъ на міръ иными глазами, чѣмъ смотрѣли до него; онъ научилъ людей иначе думать. Его критики не замѣчаютъ того, что, когда они даже опровергаютъ его, они идутъ въ томъ же направленіи, которое имъ указано, смотрятъ на вещи такъ, какъ онъ научилъ смотрѣть.

Онъ взялъ какъ-то у А. Я. Герда томъ книги Дарвина о прирученныхъ животныхъ и прочиталъ весь подъ-рядъ. Когда А. Я. Гердъ выразилъ ему свое удивленіе, какъ онъ могъ одолѣть эту массу мелочей, мельчайшихъ фактовъ, не представляющихъ для него никакого интереса, В. М. отвѣтилъ, что именно эти страницы книги онъ читалъ съ особыннымъ любопытствомъ. Онъ читалъ и любовался, съ какимъ безконечнымъ вниманіемъ, терпѣніемъ и добросовѣстностью Д. нанизываетъ безконечный рядъ мельчайшихъ фактовъ, съ какимъ строгимъ и постояннымъ анализомъ добивается онъ ключа къ истинѣ; и какъ эти мелочи, въ которыхъ запутался бы всякій изслѣдователь, въ его рукахъ, путемъ напряженнаго

106

вниманія, тщательнаго изученія і сравненія, получают вдруг
смыслъ, слагаются въ одно стройное цѣлое.—Статья проф. Тими-
рязева о книгѣ Данилевскаго («Р. М.» за 1887 г.) была прочитана
Вс. М. съ живѣйшимъ удовольствіемъ.

Женатый на женщинѣ-врачѣ, онъ имѣлъ случай часто касаться разныхъ вопросовъ медицины и русскаго медицинскаго міра. Его интересъ къ медицинѣ, въ особенности къ ея общественному значенію, былъ въ значительной степени интересъ художника. Умный врачъ, по его мнѣнію, гораздо шире и яснѣе могъ понимать жизнь, чѣмъ человѣкъ съ другимъ образованіемъ. Онъ читалъ часто журналъ «Врачъ» профессора Манассеина, получаемый Надеждою Михайловной. Прошлой весной (1887) я засталъ его разъ послѣ того, какъ онъ только-что прочиталъ во «Врачѣ» одну замѣчательную статью проф. Тарновскаго. Онъ далъ мнѣ ее прочитать; статья поразила его, какъ замѣчательная картина нравовъ, какъ изображеніе такихъ странныхъ характеровъ и такихъ возмутивныхъ сторонъ общественной жизни, которые доступны только изученію врача,—и только врачъ же можетъ вполне оцѣнить и истолковать ихъ значеніе. «И какъ это превосходно, сильно и умно написано», говорилъ онъ.

При такой разносторонности интересовъ, В. М. Гаршинъ былъ
одаренъ сильнымъ умомъ, и умомъ въ высшей степени свободнымъ
и самостоятельнымъ. Никогда, не смотря на крайнюю мягкость
своего характера, не поддавался онъ вліянію чужихъ мнѣній, ни-
когда не боялся безпристрастно и искренно высказать свой взглядъ,
какъ бы онъ ни шелъ въ разрѣзъ съ мыслями и чувствами его
собесѣдника; и когда вы говорили съ нимъ, вы чувствовали не-
вольно, что этотъ человѣкъ дѣйствительно серьезно передумалъ
то, что говоритъ, и искренность его не подлежить никакому
сомнѣнію; часто онъ останавливался посреди своей быстрой обыкно-
венно рѣчи, и придумывая, приискивалъ слово,—какъ бы возможно
точно и добросовѣстно выразить всѣ оттѣнки, всѣ подробности
своей мысли.

Ко всѣмъ явленіямъ жизни онъ относился критически, и его
наклонность къ анализу и строгая честность еще въ юношествѣ
дѣлали для него невозможнымъ увіе многими иллюзіями, не

107

смотря на его жажду общеполезнаго дѣла, на болѣзненное ощущение злыхъ сторонъ жизни, на порывы самопожертвованія. По вопросамъ общественной жизни онъ не принадлежалъ, строго говоря, ни къ одному изъ нашихъ направленій; свободный отъ увлеченій, онъ безпристрастно и терпимо относился къ чужимъ теоретическимъ взглядамъ, которыхъ самъ нисколько не раздѣлялъ. Но это вовсе не былъ индифферентизмъ къ вопросамъ политики и общественной жизни; его независимость и безпристрастіе не мѣшали ему къ нѣкоторымъ направленіямъ русской жизни и къ нѣкоторымъ литературнымъ лагерямъ относиться безусловно враждебно.

Какъ на характерную черту его строгаго отношенія къ русской дѣйствительности, я могу указать на то живое чувство одобренія, которое возбудила въ немъ первая статья Вл. Соловьева «Россія и Европа» въ «Вѣстникѣ Европы» за 1888 г. Не смотря на свое болѣзненное состояніе, онъ прочиталъ ее съ величайшимъ интересомъ и сочувствіемъ. По его словамъ, въ статьѣ много увлеченій и несправедливо-рѣзкихъ отзывовъ, но всѣ крайности и неточности ея отнюдь не нарушаютъ вѣрности ея основной мысли, ея главнаго содержанія. «Я бы, по настоящему времени, велѣлъ эту статью прочитать каждому юношѣ въ Россіи», говорилъ онъ мнѣ.

Я съ трудомъ рѣшаюсь говорить здѣсь о характерѣ Всеволода Михайловича; я знаю, что не съумѣю достаточно ясно разсказать про глубокое благородство его души, про его доброту и сердечность, не съумѣю передать тотъ оттѣнокъ трогательной грусти и поэзіи, которыми вѣяло отъ всей его личности. Его чрезвычайная нѣжность и мягкость, благородное изящество всего его душевнаго облика дѣлали его обаятельнымъ человѣкомъ. Я зналъ его двѣнадцать лѣтъ; я любилъ его ясный умъ, любилъ его занимательный, оживленный разговоръ, цѣнилъ его изящный, всѣми признанный, литературный талантъ. Но для меня, какъ вѣроятно и для всѣхъ, кто его лично зналъ, его умъ и его талантъ какъ то блѣднѣли и отходили на второй планъ передъ необыкновенною прелостью его личнаго характера. Въ этомъ отношеніи онъ былъ дѣйствительно человѣкъ необыкновенный въ полномъ смыслѣ этого слова. Я часто думалъ, что если можно представить себѣ такое состояніе міра, когда въ человѣчествѣ наступила бы полная гармонія, то это было

108

бы тогда, если бы у всѣхъ людей былъ такой характеръ, какъ у Всеволода Михайловича. И что же? единственный человѣкъ, коморый казался мнѣ намекомъ на возможность осуществленія такой мысли, былъ самъ глубоко-несчастный, душевно-больной человѣкъ.

Онъ не былъ способенъ ни на какое дурное движеніе душевное. Основная черта его была—необыкновенное уваженіе къ правамъ и чувствамъ другихъ людей, необыкновенное признаніе человѣческаго достоинства во всякомъ человѣкѣ, не разсудочное, не вытекающее изъ выработанныхъ убѣжденій, а безсознательное, инстинктивно свойственное его натурѣ. Чувство человѣческаго равенства было ему присуще въ высшей степени; всегда, со всѣми людьми безъ исключенія, держался онъ одинаково. Говорилъ ли онъ съ знаменитымъ, заслуженно пользовющимся блестящимъ успѣхомъ, человѣкомъ, или съ робкимъ новичкомъ, впервые пробующимъ свои силы; съ человѣкомъ, стоящимъ на высшихъ общественныхъ ступеняхъ, или несчастнымъ бѣднякомъ, не имѣющимъ куска хлѣба—въ его манерахъ, въ его тонѣ, въ его непринужденной, благожелательной вѣзливости я не замѣчалъ никогда ни малѣйшей разницы. Онъ уважалъ право всякаго человѣка имѣть свои интересы, а съ кѣмъ бы онъ ни говорилъ, умѣлъ всегда войдти въ кругъ желаній и понятій своего собесѣдника, понять и оцѣнить значеніе тѣхъ интересовъ, которые его занимаютъ.

Добръ и мягокъ онъ былъ подчасъ до забавнаго, до того, что его друзей брала на него досада. Но доброта его не вытекала, какъ это бываетъ иногда, изъ близорукой довѣрчивости къ людямъ и изъ непониманія ихъ. Нисколько. Правда, случалось и ему увекаться на короткое время людьми, которые затѣмъ быстро повергали его въ полное разочарованіе и вынуждали его подшучивать надъ самимъ собой и своимъ увлеченіемъ. Но это случалось рѣдко, и отношенія эти бывали обыкновенно мимолетны. Онъ легко и ясно видѣлъ слабости и недостатки людей, глупыхъ и дурныхъ людей понималъ отлично, рѣдко вдавался въ обманъ и вовсе не относился къ нимъ въ сущности дружелюбно; но когда онъ встрѣчался съ человѣкомъ, котораго онъ въ глубинѣ души не любилъ и не уважалъ, онъ не могъ, въ силу самой натуры своей, относиться къ нему иначе, какъ благодушно и ласково, какъ будто въ его гла-

109

захъ ни одинъ человѣкъ, какъ бы онъ не былъ дуренъ, не заслуживалъ дурнаго, враждебнаго, холоднаго къ себѣ отношенія. Онъ, вѣроятно, и не думалъ этого вовсе, но безсознательно, всѣмъ поведеніемъ своимъ, выражалъ это. Онъ часто вызывалъ противъ себя нареканія за такой, какъ казалось, индифферентизмъ. Это не былъ индифферентизмъ, это была неспособность проявленія чувствъ злобы и вражды противъ кого бы то ни было.

Насмѣшливость совершенно не была въ его характерѣ. Онъ любилъ трунить и добродушно подсмѣиваться надъ своими друзьями, охотно и самъ въ свою очередь подвергался шуткамъ. Но я въ жизни не слыхалъ, чтобы онъ сказалъ кому либо въ лицо насмѣшку или самую незначительную колкость; если онъ хотѣлъ выразить свое неодобреніе, то всегда говорилъ серьезно и открыто, и всегда съ огорченіемъ.

Когда онъ узнавалъ о какомъ-нибудь зломъ дѣлѣ, дурномъ поступкѣ, мнѣ кажется, въ немъ сильнѣе пробуждалось чувство участія къ пострадавшему, чѣмъ негодованія противъ обидчика. А всетаки иногда онъ бывалъ вспыльчивъ, и если на его глазахъ случалась какая-нибудь гадкая, злая обида, онъ могъ выходить изъ себя и безъ малѣйшаго колебанія и раздумья становился на защиту обижаемаго, не стѣсняясь въ выраженіяхъ вражды.—Теорія непротивленія злу и казалась ему особенно несимпатичною своею холодною разсудочностью.

Мнѣ хочется здѣсь прибавить еще одно замѣчаніе по поводу одного довольно распространенаго, но по моему ошибочнаго взгляда на личность Всеволода Михайловича. На его произведеніяхъ лежитъ отпечатокъ какой-то неопредѣленной печали, содержаніе ихъ всегда мрачное и тонъ разсказа сквозитъ сдержанной грустью. Общій характеръ его поэзіи опредѣляютъ обыкновенно какъ мрачный и унылый, и это, вообще говоря, справедливо. Кромѣ того Всеволодъ Михайловичъ, какъ всѣмъ извѣстно, былъ меланхоликъ, много мѣсяцевъ своей недолгой жизни проведшій въ состояніи самой мрачной тоски. И тѣмъ не менѣе, въ здоровое время, даже въ то самое время, когда онъ писалъ свои мрачные разсказы, онъ не только не былъ пессимистомъ, но вовсе не былъ скорбнымъ, разочарованнымъ, разстроеннымъ человѣкомъ, какимъ онъ часто

110

представлялся своимъ читателямъ. Не смотря на свою затаенную грусть, онъ былъ человѣкъ въ высшей степени жизнерадостный (какъ это ни покажется парадоксально). У него была огромная способность понимать и чувствовать счастье жизни. Его разносторонняя, впечатлительная, богато одаренная натура была крайне чутка ко всему доброму и хорошему въ мірѣ; всѣ источники радости и наслажденія въ человѣческой жизни были ему доступны и понятны. Страстный цѣнитель искусствъ, онъ всей душой любилъ поэзію, живопись и музыку, никогда не уставалъ имъ наслаждаться. Знатокъ и любитель природы, онъ чрезвычайно чутко относился ко всѣмъ ея красотамъ, ко всѣмъ ея проявленіямъ; онъ любилъ небо и звѣзды, море и степь, звѣрей и растенія; книгаприрода была для него великолѣпная книга, каждая страница которой доставляла ему наслажденіе. Онъ любилъ людей, былъ общительнаго характера, и человѣческое общество ему, доброму, скромному и въ высшей степени терпимому человѣку, всегда было пріятно, всегда доставляло удовольствіе. Онъ любилъ всякія физическія упражненія, всякій ручной трудъ и съ увлеченіемъ и радостью предавался имъ. Словомъ, всѣ источники радости и удовольствія, какіе только существуютъ для людей, всѣ были ему доступны. Для него міръ былъ полонъ прекраснаго; онъ не думалъ, что «жизнь міра есть грѣхъ и зло»; онъ тѣмъ болѣе ненавидѣлъ зло, что оно было на его взглядъ чудовищнымъ контрастомъ съ той радостью и красотой, которую онъ видѣлъ въ мірѣ.

Если я прибавлю къ этому, что онъ былъ здоровъ, крѣпокъ и ловокъ физически; что онъ былъ вполне счастливъ въ своей сemeйной жизни, нѣжно любилъ жену и имѣлъ въ ней лучшаго и преданнаго друга; что у него было много дружескихъ отношеній, что онъ пользовался всеобщимъ уваженіемъ и симпатіей, почти не зная враговъ—казалось бы, сколько условій для хорошей, счастливой жизни!

А между тѣмъ, чувство затаенного страданія никогда не погасало въ немъ. Было ли это неизгладимое воспоминаніе о перенесенныхъ несчастіяхъ, или смутное, безсознательное предчувствіе чего-то ужаснаго и мрачнаго въ будущемъ, Богъ вѣсть! Ко всякой радости, ко всякому наслажденію примѣшивалась у него какая-то

111

тайная горечь. Приходило время, и въ теченіе нѣсколькихъ дней В. М. изъ бодраго и веселаго человѣка превращался въ страдальца, недоступнаго самому ощущенію удовольствія, способнаго только къ болѣзненнымъ впечатлѣніямъ.

IV.

Послѣ двухлѣтняго періода здоровья, съ 1884 года его душевная болѣзнь вступила въ новый фазисъ, довольно странный и очень мучительный. Каждую весну, въ апрѣлѣ—маѣ, онъ заболѣвалъ менанхоліей. Заболѣваніе обыкновенно происходило въ теченіе нѣсколькихъ дней. Онъ начиналъ немножко скучать, чувствовать упадокъ силъ и духа, и черезъ нѣсколько дней онъ дѣлался такимъ же мрачнымъ, разстроеннымъ, неспособнымъ ни на какой трудъ, какимъ онъ былъ осенью 1879 года. Упадокъ силъ, страшная, безпричинная тоска, не покидающая его ни на минуту, безсонница—вотъ общія черты его болѣзни.

Это началось съ 84-го года. Уже въ февралѣ мѣсяцѣ онъ началъ скучать. Лѣтомъ я получилъ отъ него письмо, въ которомъ онъ писалъ мнѣ:

...«Не писать къ вамъ у меня были свои причины; я думаю вы, хорошо зная меня, уже догадываетесь, какія. Я страшно хандрю всѣ эти полгода, самой скверной, безпричинной хандрой и ужасно боюсь, какъ бы не заболѣть. Мнѣ не такъ страшно умереть, какъ заболѣть. А не будь около меня Надежды Михайловны, немпѣнно заболѣлъ бы... Теперь у меня нѣтъ острой, мучительной тоски, но апатія и лѣнь чудовищныя. И нѣтъ никакихъ силъ сбросить ихъ съ себя. Очень плохи мои дѣла, В. А.».

Когда я въ августѣ мѣсяцѣ пріѣхалъ въ Петербургъ, я засталъ его уже здоровымъ. Въ слѣдующіе годы тоска его становилась сильнѣе и все болѣе и болѣе захватывала осенніе мѣсяцы. Промучивши его цѣлое лѣто, это меланхолическое состояніе проходило въ августѣ—сентябрѣ, проходило такъ же быстро и внезапно, какъ появлялось. Иной разъ было даже удивительно. Три дня тому назадъ видѣлъ Гаршина въ самомъ несчастномъ видѣ; смо-

112

тришь — онъ идетъ бодрый, спокойный, а еще черезъ два дня ве-
селъ и подвиженъ, какъ будто съ нимъ ничего не было.

У него былъ одинъ странный симптомъ въ его болѣзни. Со
времени наступленія тоски онъ немогъ курить; какъ только бо-
лѣзнь начинала его покидать, у него вдругъ снова появлялся аппе-
титъ и вкусъ къ куренію. Онъ зналъ это, и въ концѣ лѣта съ
какимъ-то суевѣрнымъ чувствомъ ждалъ, когда онъ будетъ опять
въ состояніи курить. Это ожиданіе раздѣляли и его окружающіе.
Бывало, невольно слѣдишь, скоро ли увидишь В. М. съ папиросой.
Иногда онъ самъ, въ минуты кажущагося облегченія, когда видѣлъ
кого-нибудь курящаго, бралъ папиросу и для опыта закуривалъ.
Если табакъ былъ все еще ему противенъ, онъ съ печальнымъ ви-
домъ бросалъ ее; какъ только куренье дѣлалось ему доступнымъ,—
онъ зналъ, что черезъ нѣсколько дней будетъ здоровъ.

Въ эти тяжкіе, ежегодно повторявшіеся періоды, жена его
была ему неоцѣненнымъ другомъ, помощникомъ, нянькой. Съ без-
конечнымъ терпѣніемъ ухаживала она за нимъ, успокоивала, бе-
регла его, отстраняя отъ малѣйшихъ трудовъ, хлопотъ и волненій,
день и ночь возилась около него, чтобы хоть чѣмъ-нибудь раз-
влечь, облегчить и успокоить. Онъ былъ тяжелъ въ это время;
его мрачный страдающій видъ производилъ невольно угнетающее
впечатлѣніе. Его слезы и жалобы разстраивали. Иногда онъ ста-
новился раздражительнымъ. Безпомощный и изнеможенный, онъ не
могъ исполнять самыхъ пустыхъ житейскихъ мелочей; пойдти куда-
нибудь по самому пустому дѣлу былъ для него невыносимый трудъ.
Служба его, обыкновенно мало его утомлявшая, даже развлекавшая
его, превращалась для него въ каторгу. И надобно отдать спра-
ведливость учрежденію, въ которомъ онъ служилъ. И главный за-
вѣдующій имъ, и всѣ сослуживцы относились къ Гаршину съ пол-
нымъ участіемъ, съ самымъ искреннимъ вниманіемъ. Во время его
заболѣванія ему доставляли всевозможныя облегченія, обыкновенно
освобождали даже совсѣмъ отъ его обязанностей, до его выздо-
ровленія. И онъ высоко цѣнилъ дружелюбное участі и хорошее
расположеніе своихъ сослуживцевъ и чувствовалъ къ нимъ самую
теплую благодарность.

Его благодарность и нѣжность къ женѣ не имѣли предѣловъ.

113

Когда онъ былъ боленъ, она была для него все; безъ ея любви,
безъ ея мужественнаго характера, онъ погибъ бы, можетъ быть,
еще гораздо раньше. Онъ чувствовалъ это и платилъ ей всей при-
вязанностью своего сердца.

Однажды осенью, въ началѣ сентября, года два—три тому на-
задъ, я встрѣтился съ нимъ разъ у однихъ общихъ знакомыхъ,
когда онъ зашелъ ненадолго, хотя былъ еще боленъ. Какъ-то слу-
чилось, что мы остались одни въ комнатѣ; онъ не могъ удержаться
и зарыдалъ; слезы градомъ текли по его лицу, и онъ говорилъ
мнѣ: «если-бы ты зналъ, какое это ужасное страданіе! не будь
Нади, я бы не медля ни минуты покончилъ съ собою». А дней
черезъ десять онъ былъ опять здоровъ и, казалось, забылъ и ду-
мать о своей болѣзни.

Такъ онъ прожилъ, съ чередующимися состояніями здоровья
и меланхоліи, до 1887 года.

VI.

Зимой 1886 — 1887 года онъ сталъ готовиться къ работѣ,
мысль о которой давно его занимала—онъ мечталъ написать ро-
манъ изъ эпохи Петра Великаго. Онъ сталъ изучать литературу
объ этомъ времени, и читалъ все, что зналъ, что могъ достать или
купить по исторіи Петра и XVII—XVIII вѣковъ. Чтеніе это все
больше и больше увлекало его; но изъ самого романа, кажется,
не было у него написано ни строчки. Былъ, кажется, набросанъ
планъ; мало по малу выяснялись для него фабула и содержаніе
романа; кажется, центральною частью должна была быть судьба
царевича Алексѣя Петровича. (Онъ любилъ картину Ге и говорилъ,
что по его мнѣнію Ге удалось вѣрно схватить и передать типъ
царевича).

Какъ-то разъ въ маѣ мѣсяцѣ (1887) я встрѣтился съ нимъ
случайно на улицѣ и, пользуясь тѣмъ, что до обѣда оставалось еще
часа три, а погода стояла прекрасная, хоть и пасмурная, мы по-
шли гулять и совершили одну изъ тѣхъ длинныхъ, безцѣльныхъ
и безпорядочныхъ прогулокъ, которые онъ такъ любилъ: ёздили по

8

114

какимъ-то конкамъ, переплывали Неву, и когда пошелъ небольшой дождь, то В. М. заявилъ, что «сія плювія» не должна помѣшать нашему удовольствію. Въ концѣ концовъ мы очутились въ паркѣ на Петербургской сторонѣ, куда В. М. привлекло, по его словамъ, непреодолимое желаніе увидѣть бегемота — т. е. пойдти въ Зоологическій садъ смотрѣть звѣрей. И мы вѣроятно застряли бы тамъ надолго, если бы не спохватились наконецъ, что уже поздно, и что жена будетъ его ждать къ обѣду и безпокоиться, какъ она всегда безпокоилась смутной тревогой, когда онъ долго не возвращался. Поэтому къ бегемоту мы не попали, но были около дومика Петра Великаго, и В. М. принялся съ жаромъ говорить о Петрѣ — въ этомъ году это была одна изъ любимыхъ темъ его разговора. «Я представляю себѣ, какъ Великій Человѣкъ шелъ по этому самому мѣсту, гдѣ мы теперь идемъ», сказалъ онъ и признался, что часто представляетъ себѣ въ воображеніи мощную фигуру Петра то въ одномъ, то въ другомъ мѣстѣ Петербурга. Онъ любилъ Петербургъ, и для него, какъ для Пушкина, Петербургъ оставался неразрывно связаннымъ съ образомъ его основателя.

Зналъ онъ городъ превосходно, до мельчайшихъ закоулковъ и былъ живымъ путеводителемъ по Петербургу; онъ помнилъ всякія историческія событія и анекдоты, связанные съ различными мѣстами и постройками города. Не разъ объяснялъ и разсказывалъ онъ мнѣ подробности разныхъ происшествій на самомъ мѣстѣ дѣйствія.

Это была моя послѣдняя прогулка съ нимъ. Черезъ нѣсколько дней я уѣхалъ и оставилъ его совершенно здоровымъ и веселымъ. Это имѣло большое значеніе, такъ-какъ была уже половина мая, и въ предыдущіе годы онъ въ это время заболѣвалъ; теперь же онъ чувствовалъ себя пока прекрасно; можетъ быть, это нужно было приписать поѣздкѣ въ Крымъ, которую онъ совершилъ на пасхальныхъ каникулахъ—но только обычный его недугъ не наступалъ, и можно было надѣяться, что пощадитъ его на это лѣто. Онъ безконечно радовался своему здоровью и ждалъ только, чтобы счастливо миновалъ іюнь мѣсяцъ, собираясь воспользоваться представившейся ему въ этомъ году возможностью покинуть Петербургъ на лѣтніе мѣсяцы и думая уѣхать или на югъ Россіи, или за границу, въ

115

Англію—свою старинную мечту. Я об'єдалъ у него наканунѣ моего
отъѣзда и давно не видалъ его такимъ милымъ, радостнымъ и
счастливымъ; жизнь такъ и била въ немъ ключемъ. Уйдя отъ
него и выйдя на дворъ дома, гдѣ онъ жилъ, я увидѣлъ, что онъ
высунулся изъ открытаго окна 4-го этажа и еще разъ прощался
со мной; я крикнулъ ему, что забылъ у него свои папиросы — и
вмѣсто того, чтобы выслать мнѣ ихъ съ прислугой, онъ сейчасъ
же, вѣрный своему обыкновенію, сдѣлалъ себѣ изъ этого забаву—
сталъ осторожно спускать мнѣ папиросницу изъ окна на длинной
ниткѣ. Но нитка хватила только на два этажа, папиросница упала
къ моимъ ногамъ, а В. М. смѣялся, какъ ребенокъ. Я не слыхалъ
уже больше этого дѣтски наивнаго, веселаго смѣха.

Его отличное расположеніе духа вселяло и во мнѣ надежду,
что на этотъ разъ, можетъ быть, онъ останется здоровымъ и на
лѣто. И дѣйствительно, его болѣзнь долго не приходила. Въ концѣ
іюня я получилъ отъ него слѣдующее письмо:

«15 іюня 1887 г. Милый другъ, прошу тебя простить за не-
этикетную бумагу и вѣрить, что она совершенно не соотвѣтствуетъ
моему къ тебѣ уваженію. Я все ждалъ увѣдомленія о твоемъ точ-
номъ адресѣ, но изъ сегодняшнаго свиданія съ В. вынесъ твердую
увѣренность, что тебѣ слѣдуетъ писать до востребованія.

Искали, искали мы дачи и не нашли. Поѣздки за дачей въ
Лѣсной полутора и двух-часовыя такъ напугали меня, что я от-
казался отъ мысли йздить каждый день въ городъ. Къ тому же
въ началѣ юля я ужъ навѣрно уѣду въ Англію или на югъ, или
не знаю куда; слѣдовательно, переселяться пришлось бы только на
мѣсяцъ. Поэтому мы кончили переселеніемъ (horribile dictu!) въ
таможню ¹), въ чемъ я, къ своему удовольствію, не раскаиваюсь.
Живемъ мы втроемъ съ Н. Предпринимаемъ морскія путешествія
неограниченнаго числа и продолжительности. Ходимъ подъ пару-
сами, пальто и даже зонтиками и ватерпруфами. Надняхъ придетъ
новая двухмачтовая лодка, приобрѣтаемая нами въ полное распоря-
женіе. Ызда на пароходѣ (¾ часа) не утомительна и допускаетъ
чтеніе, такъ что времени пропащаго не Богъ знаетъ сколько (онъ

¹) Къ роднымъ его жены.

8*

116

говорить про свои поѣздки на службу). Занимаюсь я преимуще-
ственно Петровщиной; прочелъ много, но сколько осталось еще!
Думаю сѣздить въ Царское къ Пыпину: я прочелъ недавно его
статью о Петрѣ (о мнѣніяхъ о немъ) въ «В. Е.» и очень захотѣлось
поговорить съ нимъ. Кромѣ того, почти кончилъ разсказъ, кото-
рый врядъ ли увидитъ свѣтъ. Не знаю, порвать его или отложить.
Очень деликатный для меня вопросъ. Дѣло въ томъ, что въ раз-
сказѣ фигурируетъ фантастический элементъ и, можешь себѣ пред-
ставить, наука. А такъ какъ дѣйствующія лица могутъ говорить
о наукѣ, не превышая уровня пониманія автора, то выходитъ дѣло
очень плохо. Такъ какъ я писалъ для себя, то для меня оно, мо-
жетъ быть, и интересно: почему же и мнѣ не говорить и не ду-
мать о наукѣ («и кошка имѣетъ право смотрѣть на короля»), но
что сказали бы Скабичевскій и бирюлевскія барышни ¹), еслибы
я вз düşалъ философствовать печатно! Горька моя судьба!»

Это письмо еще болѣе подтвердило мои надежды на благопо-
лучный исходъ лѣта для Всеволода Михайловича, — но надежды
эти не оправдались. Болѣзнь, казалось, дала ему только отсрочку,
чтобы съ тѣмъ большею силою овладѣть имъ. Въ послѣднихъ чи-
слахъ юня онъ началъ скучать, и съ юля мѣсяца былъ уже въ
полной меланхоліи, на этотъ разъ оказавшейся роковой.

Въ сентябрѣ я пріѣхалъ и поѣхалъ къ нему, къ Нарвской
заставѣ, гдѣ онъ жилъ у родныхъ своей жены. Я засталъ его въ
обычномъ, больномъ, лѣтнемъ состояніи духа; онъ тосковалъ и
имѣлъ очень дурной видъ. Но, какъ обыкновенно, въ теченіе раз-
говора онъ постепенно оживлялся и за обѣдомъ разговаривалъ до-
вольно много и съ нѣкоторымъ интересомъ о разныхъ предметахъ.
Но когда послѣ обѣда ушла его жена, и мы остались съ нимъ
одни, онъ вдругъ опять измѣнился въ лицѣ и сталъ съ ужасомъ
и съ горькими слезами говорить мнѣ о себѣ. Онъ говорилъ, что
погибаетъ; что онъ не можетъ служить, не способенъ ни къ какой
работѣ, что впереди ему предстоитъ нищета и сумасшествіе. «Я
полный банкротъ, во всякомъ смыслѣ, и въ матеріальномъ, и въ
нравственномъ,— говорилъ онъ.— Вѣдь я схожу съ ума, понимаешь

¹) Въ Тургеневской повѣсти «Затишье».

117

ты это, я чувствую, я чувствую, что я схожу съ ума», твердилъ, онъ, глядя на меня безумными глазами, съ искаженнымъ отъ ужаса и отчаянія лицемъ. Ужасъ его невольно сообщался и мнѣ; но я зналъ, что всякія утѣшенія здѣсь безполезны, и сталъ упрекать его, говоря, что онъ мучитъ себя боязнью и ложными предчувствіями, что теперешняя тоска его ничѣмъ не отличается отъ прежнихъ его меланхолическихъ періодовъ и также пройдетъ быстро и безслѣдно съ наступленіемъ осени и первыхъ холодовъ. Мало по малу онъ успокоился, ободрился, заговорилъ объ осени, о предстоящей зимѣ и между прочимъ передалъ мнѣ содержаніе разсказа, о которомъ писалъ мнѣ лѣтомъ.

Это была странная исторія, съ яркимъ фантастическимъ характеромъ, съ медіумическими явленіями и пространными діалогами научнаго и философскаго характера. Общій смыслъ ея былъ— защита ересей въ наукѣ, протестъ противъ научной нетерпимости, противъ исключительной ортодоксальности людей ученаго міра. Дѣйствующія лица повѣсти были ученые, старые и молодые, профессора университета и ученики ихъ, начинающіе, но гордые знаніемъ и враждебные ко всему, что «не научно», химики и физики. Между прочимъ тамъ появлялись съ своими теоретическими взглядами и дѣйствительныя лица, не названныя, конечно, но описанныя съ полнымъ сохраненіемъ всѣхъ ихъ индивидуальныхъ чертъ, и между ними профессора Менделѣевъ и Манассеинъ. Оба они были всегда предметомъ глубокаго уваженія В. М. и лично знакомый съ пр. Манассеинымъ, онъ отзывался объ немъ съ симпатіей, но, не будучи нисколько ни спиритомъ, ни гомеопатомъ, не одобрялъ ихъ отношенія къ этимъ «ересямъ». Въ повѣсти аргументація его основывалась главнымъ образомъ на исторіи науки, на томъ, сколько разъ уже ученія и теоріи, казавшіяся и всѣми признаваемыя за нелѣпость, за грубыя заблужденія, за суевѣріе— оказывались основанными наѣполнѣ реальныхъ фактахъ и открывали для научнаго изслѣдованія такія области, такія явленія, самое существованіе которыхъ ничѣмъ не подозрѣвалось.

Главными дѣйствующими лицами разсказа были два молодыхъ пріятеля, одинъ начинающій ученый, молодой самодовольный педантъ, другой—тоже натуралистъ по образованію, но не занимающійся

118

спеціально наукой, замкнутый въ себѣ, странный, болѣзненный чудакъ, можетъ быть тоже съ легкимъ «психозомъ», и съ сильною наклонностью къ отвлеченному мышленію. Онъ вѣчно сидитъ одинъ въ своей комнатѣ и думаетъ, и додумался до медіумическихъ явленій. По просьбѣ своего ученаго друга, пораженнаго новыми и таинственными явленіями, онъ показалъ то, до чего онъ додумался, избранному обществу ученыхъ скептиковъ — и поплатился, заранѣе это зная, за обнаруженіе своей «творческой силы» всей своей душевной дѣятельностью: послѣ сеанса онъ впалъ въ неизлечимое слабоуміе. При этомъ въ повѣсти былъ описанъ петербургскій университетъ, зданіе физическаго кабинета, старинное зданіе, которое всегда интересовало Всеволода Михайловича.

Онъ передалъ мнѣ весь разсказъ послѣдовательно и подробно, во многихъ мѣстахъ вѣроятно прямо подлинными словами, какъ было написано, и все, что онъ разсказывалъ, было очень умно и очень интересно; не смотря на отвлеченныея разсужденія, самый интересъ разсказа и фабулы все болѣе и болѣе возросталъ, а фантастическій элементъ, полный странной, нѣсколько болѣзненной поэтичности, придавалъ всему разсказу особенный оригинальный оттѣнокъ. Вообще, это была вещь въ высшей степени оригинальная. Онъ написалъ ее въ іюнѣ, кажется, всего въ нѣсколько дней, а когда заболѣлъ, то сжегъ рукопись, и теперь, разсказывая мнѣ, глубоко сожалѣлъ объ этомъ, и говорилъ, что не сможетъ ужъ вновь написать позднѣе, «когда поправится».

Но ему уже не суждено было поправиться. Пришла осень, пришли холода, ему не становилось лучше. Тоска не покидала его. Въ октябрѣ онъ долженъ былъ возобновить свои служебныя занятія, но не могъ и вышелъ въ отставку. Жизнь его совершенно вышла изъ колеи. Онъ плакалъ, жаловался на свои страданія и приходилъ все въ большее и большее отчаяніе. По ночамъ его мучила безсонница и засыпалъ онъ часто не раньше 5 часовъ утра; проснувшись, онъ не имѣлъ силы встать съ постели и лежалъ иногда до 3, до 4 часовъ дня. Никакого занятія онъ не могъ переносить; его переплетный станокъ всю зиму пролежалъ безъ употребленія.

Общество людей нѣсколько развлекало его, но не на долго.

119

Иногда, когда къ нему собиралось вечеромъ нѣсколько друзей и
завязывался живой разговоръ о всякихъ вещахъ — о литературѣ,
о политикѣ, о природѣ, онъ, сначала вялый, молчаливый и грустный,
постепенно оживлялся, голосъ его становился громче и сильнѣе, онъ
стряхивалъ съ себя тоску свою и дѣлался на нѣкоторое время тѣмъ
же умнымъ и живымъ собесѣдникомъ, какимъ онъ былъ обыкно-
венно. Но какъ только онъ оставался одинъ, минутное, искусственное
оживленіе исчезало мгновенно и душой его опять овладѣвалъ мракъ
отчаянія.

Я жилъ близко отъ него и онъ довольно часто заходилъ ко
мнѣ на короткое время. Взойдетъ унылый и тоскливый въ своей
шубѣ и теплой шапкѣ, нехотя раздѣнется и бродитъ вяло по ком-
натѣ, заглядывая, по своей всегдашней привычкѣ, во всѣ книги
и трогая всѣ вещи, которыея попадались ему на глаза. Предложите
ему чаю, онъ откажется; но если нальешь ему стаканъ и усадишь
его за столъ, онъ станетъ пить и разговаривать, и, постепенно
оживляясь, мало по малу принимался болтать, даже шутить и
смѣяться. Уходя, онъ сразу дѣлался мрачнымъ: онъ зналъ, что
за дверями его ждетъ и караулить злая тоска.

Друзья его совѣтовали ему уѣхать; но онъ ни за что не хо-
тѣлъ, боялся даже уѣхать зимой изъ Петербурга. Онъ боялся без-
людья и зимней дурной погоды гдѣ-нибудь на югѣ, куда бы онъ
могъ поѣхать. Н. А. и М. П. Ярошенко предлагали емуѣхать въ
Кисловодскъ и жить тамъ у нихъ на дачѣ.

Такъ проходилъ мѣсяцъ мартъ (1888 г.) и ему вдругъ стало
лучше. Однажды, въ первыхъ числахъ марта, утромъ, въ неурочное
время, часовъ въ 8, онъ вдругъ явился ко мнѣ. Видъ у него былъ
веселый, глаза его блестѣли. Онъ сказалъ, что не спалъ всю ночь
и рано утромъ вышелъ изъ дому погулять и зашелъ ко мнѣ, думая,
что я уже всталъ. Онъ показался мнѣ въ крайне возбужденномъ
состояніи; я съ безпокойствомъ смотрѣлъ на него и непріятно звυ-
чали для меня слова его: «простите сумасшедшаго, который васъ
потребожилъ». Онъ сѣлъ и обратился ко мнѣ съ нѣкоторою торже-
стvenностью: «я пришелъ сообщить тебе замѣчательную новость».
Я подумалъ, что это что-нибудь новое въ его отношеніяхъ къ своимъ
роднымъ. «Нѣтъ,— сказалъ онъ,—это вовсе ни меня, ни нашихъ не

120

касается. Новость вотъ какая: въ Россіи появился новый перво-
классный писатель». Онъ говорилъ про «Степь», разсказъ г-на Чехо-
ва, только что появившійся въ «Сѣв. Вѣстникѣ».

Онъ познакомился съ разсказами г-на Чехова съ тѣхъ поръ,
какъ они стали появляться въ «Новомъ Времени», и высоко оцѣнилъ
его талантъ. «Степь» онъ прочиталъ наканунѣ, и она произвела
на него чрезвычайное впечатлѣніе. На него, любителя и поклонника
русскаго юга, пахнуло широкимъ дыханіемъ лѣтней степной при-
роды и онъ пришелъ въ болѣзненный восторгъ; случайно ли со-
впало временное оживленіе его духа съ прочтеніемъ этой повѣсти,
или же дѣйствительно вынесенное сильное впечатлѣніе дало толчокъ
его душевному состоянію, но онъ относился къ ней съ суевѣрнымъ
чувствомъ благодарности. Чеховъ какъ будто воскресилъ его: «у
меня точно нарывъ прорвался,— говорилъ онъ, «и я чувствую себя
хорошо, какъ давно не чувствовалъ».

О разсказахъ г-на Чехова мнѣ не разъ приходилось уже го-
ворить съ нимъ, и я зналъ его высокое о нихъ мнѣніе. Но его
восторгъ, его пламенные глаза меня смущали и безпокоили.

Онъ пригласилъ меня придти къ нему вечеромъ прочитать
«Степь» вслухъ. Но послѣ обѣда я получилъ отъ него записку,
которая меня нѣсколько успокоила.

«Дорогой В. А., — писалъ онъ, — прости меня и не приходи се-
годня съ Ю. И., зане я, слава Богу, спать хочу смертельно. Дамы
мои уѣхали неожиданно въ театръ, а я намѣренъ часовъ четырнад-
цать проспать и вознаградить себя за прошлую ночь».

Я узналъ позднѣе, что въ то же утро, уйдя отъ меня, онъ еще
долго бродилъ по городу. Зашелъ въ Владимирскую церковь, гдѣ
шла обѣдня, и пробылъ тамъ нѣсколько времени; потомъ былъ въ
какомъ-то трактирчикѣ и пилъ тамъ чай, обращая на себя вни-
маніе дворниковъ и извощиковъ, смущенныхъявленіемъ не-
обычнаго гостя. Все это, въ связи съ безсонной ночью и стран-
нымъ визитомъ ко мнѣ, были плохіе симптомы.

На другой день я былъ у него вечеромъ. Состояніе возбуж-
денія, въ которомъ я его видѣлъ наканунѣ, прошло, но онъ дѣй-
ствительно чувствовалъ себя много лучше. Я выразилъ ему мою
радость, что вижу его въ хорошемъ настроеніи и свѣжимъ, но

121

онъ поморщился въ отвѣтъ и сказалъ, что въ глубинѣ души ему еще не хорошо. Но всетаки тоска повидимому почти в圓ѣ его оставила; онъ хорошо спалъ, былъ оживленъ, бодръ тѣломъ, могъ курить—всегдашній симптомъ его выздоровленія. У него было нѣсколько человѣкъ его друзей, и онъ читалъ намъ вслухъ «Степь»; это чтеніе доставляло ему большое наслажденіе. Въ образѣ отца Христофора онъ узнавалъ тѣхъ южно-русскихъ поповъ, о которыхъ онъ писалъ мнѣ когда-то изъ Ефимовки; онъ говаривалъ часто, что вообще не можетъ даже представить себѣ священника, коморый не говорилъ бы: «нэ врэдно» и «нэ безполэзно» (какъ онъ привыкъ слышать на югѣ). Въ такомъ тонѣ читалъ онъ, съ боль-шимъ юморомъ и добродушіемъ, и отца Христофора,—и разсмѣялся веселымъ, почти совсемъ здоровымъ смѣхомъ, словамъ добрѣйшаго старика въ его поученіи мальчику-гимназисту: «и сочинителемъ тоже быть хорошо».

Это было, какъ я уже сказалъ, въ первыхъ числахъ марта. Почувствовавъ себя лучше, В. М. рѣшился уѣхать и сталъ собираться въ дорогу; онъ хотѣлъ воспользоваться приглашеніемъ друзей своихъ, г-дъ Ярошенко, и поѣхать въ Кисловодскъ. Тамъ онъ собирался всецѣло посвятить себя отдыху и подъему своихъ физическихъ силъ, строилъ планы прогулокъ и экскурсій, хотѣлъ возобновить свои юношескія ботаническія занятія и собирать гербарій.

Во вторникъ, 15 марта, возвращаясь откуда-то изъ гостей, онъ, довольно поздно вечеромъ, зашелъ ко мнѣ вмѣстѣ съ Надеждой Михайловной. Онъ имѣлъ видъ нѣсколько утомленный и болѣе скучный, чѣмъ въ предыдущіе дни, и съ неудовольствіемъ говорилъ о сборахъ къ путешествію, которые его утомляли. Между прочимъ, онъ хотѣлъ до отвѣзда написать духовное завѣщаніе; зная его отношенія съ родными, я одобрилъ его намѣреніе и старался въ то-же время, чтобы онъ не придавалъ этому значенія какихъ-либо мрачныхъ опасеній, а смотрѣлъ какъ на обезпеченіе противъ какой-либо несчастной случайности.

Онъ просилъ меня дать ему на лѣто инструменты для занятія ботаникой, — лупу, пинцетъ и т. п. Между вещами, которые я предложилъ ему на выборъ, находилась и бритва для анатомическихъ препаратовъ. Онъ хотѣлъ взять и ее; но я сказалъ ему, что

122

бритва эта не моя, хотя, впрочемъ, владѣлецъ ея навѣрное не бу-
детъ ничего имѣть, если онъ увезетъ ее съ собой. Но онъ отказался
и рѣзко, съ какимъ то страннымъ неудовольствіем, отодвинулъ
ее рукой. Я не обратилъ на это особеннаго вниманія, видя, что
онъ вообще разстроенъ и раздраженъ, но поздѣе припомнилъ его
сердитый жестъ.

Это было мое послѣднее свиданье съ нимъ. На другой день
я зашелъ къ нему, но не засталъ его дома, и узналъ отъ сестры
его жены, что ему опять стало гораздо хуже, и онъ опять мра-
ченъ. Болѣзнь, послѣ короткаго перерыва, пошла впередъ быстрыми
и рѣшительными шагами; онъ сталъ бояться за себя, поѣхалъ съ
женой къ д-ру Фрею и совѣтовался съ нимъ. Докторъ еще надѣялся
на улучшеніе и уговаривалъ его немедленно уѣхать. У него стали,
какъ кажется, проскальзывать безумныя идеи—такъ какъ въ по-
слѣдніе дни у него вырывались замѣчанія и слова, непонятныя
для слушателей; онъ чувствовалъ вѣроятно приближеніе безумія,
не выдержалъ страшнаго ожиданія и, наканунѣ назначеннаго отъ-
ѣзда, когда все уже было готово и вещи уложены, послѣ мучи-
тельной, безсонной ночи, въ припадкѣ безумной тоски, онъ вышелъ
изъ своей квартиры, спустился нѣсколько внизъ и бросился съ
лѣстницы.

Онъ не убился до смерти; его подняли разбитаго, съ перелом-
ленной ногой и перенесли въ квартиру. Тѣ нѣсколько часовъ, ко-
торые онъ еще пробылъ въ сознаніи, онъ глубоко страдалъ нрав-
ственно, онъ не переставалъ упрекать себя за свой поступокъ; въ
близости конца онъ, кажется, былъ вполнѣ увѣренъ. «Неужели?
неужели?» — сказалъ онъ, глядя на свои изувѣченные ноги; была
ли это радость, что прекратятся его страданія, или ужасъ при
мысли, что для него все кончено? — Это осталось непонятнымъ. Док-
тору, который успокаивалъ его, что черезъ мѣсяцъ онъ встанетъ,
онъ отвѣтилъ усмѣшкой. Когда А. Я. Гердъ пріѣхалъ къ нему,
онъ засталъ В. М. лежащимъ на кровати и цѣлующимъ руки жены.
На вопросъ, больно ли ему, страдаетъ ли онъ—онъ отвѣтилъ А. Я.
Герду: — «что значитъ эта боль въ сравненіи съ тѣмъ, что здѣсь!» — и
указалъ на сердце. Когда физическое страданіе усиливалось, В. М.
говорилъ: «такъ мнѣ и нужно, такъ мнѣ и нужно».

123

Я увидѣлъ его уже въ больницѣ, въ безсознательномъ состояніи. Около него сидѣли жена его и В. М. Латкинъ. Онъ казался спящимъ, крѣпкимъ и спокойнымъ сномъ здороваго, но очень утомленнаго человѣка. Дыханіе его было сильное и громкое. Онъ не шевелилъ ни рукой, ни ногой, и жена его отъ времени до времени перемѣняла положеніе его головы и тѣла, чтобы не отекали члены. Къ головѣ его прикладывали ледъ. Красивый, южный типъ его смутлаго лица, его густые, черные волосы какъ-то особенно рѣзко выдѣлялись на бѣлой подушкѣ, бѣломъ одѣялѣ и бѣломъ платкѣ, прикрывавшемъ голову. Выраженіе лица было спокойно и не обнаруживало страданія.

Онъ не выходилъ изъ этого состоянія глубокаго сна до самой смерти.

Жена его была при немъ безотлучно, и я навѣщалъ ее каждый день; доктора объявили, что нѣтъ никакой надежды.

Въ четвергъ, 24 марта, подходя къ больницѣ, я увидѣлъ идущаго мнѣ на встрѣчу сѣдого старика; это былъ А. Н. Плещеевъ, пріѣхавшій навѣстить В. М. и выходившій изъ больницы. Я подошелъ къ нему; на мой нѣмой вопросъ онъ отвѣчалъ мнѣ однимъ словомъ: «умеръ»—и заплакалъ.

В. Фаусекъ.

О ВСЕВОЛОДѣ ГАРШИНѣ.

Всеволода Михайловича Гаршина я помню съ 1865 г., когда я поступилъ во второй классъ бывшей С.-Петербургской 7 гимназіи, нынѣ 1-го реальнаго училища. Гаршинъ только что перешелъ изъ перваго класса во второй и тутъ мы съ нимъ познакомились и сошлись. Онъ былъ мальчикъ необыкновенно скромный, но веселый, уживчивый и чудесный товарищъ и хотя я и не отличался всѣми этими качествами, но мы съ нимъ подружились и до самой трагической кончины Гаршина жили душа въ душу. Разъ только нашла тучка на нашу дружбу, да и то кругомъ былъ виноватъ я и Всеволодъ Михайловичъ разсердился больше по принципу. Я былъ пансіонеромъ, а Всеволодъ Михайловичъ приходящимъ; насъ, пансіонеровъ, кормили не важно и для здороваго, сильнаго шалуна даже очень мало, почему я частенько бывалъ впроголодь. Гаршинъ же, приходя въ училище ежедневно, приносилъ съ собою завтракъ,—и вотъ разъ, въ особенно плохую минуту, я напалъ на него, отнялъ завтракъ и съѣлъ. Это грубое насиліе страшно возмутило Всеволода Михайловича и мнѣ стоило большихъ усилий, признавъ всю неблаговидность моего поступка, примириться съ нимъ. Это—наша единственная ссора за всѣ 23 года дружбы.

125

Частенько, вспоминая годы дѣтства и дойдя до этого эпизода, Гаршинъ не могъ не прибавить: «а все же, сознайся, это было подло!»

Изъ всѣхъ знавшихъ покойнаго Гаршина врядъ ли найдется кто, могущій сказать дурное объ этомъ глубоко честномъ, миломъ и хорошемъ человѣкѣ.

Всѣ воспоминанія о немъ—панегирикъ ему и панегирикъ этотъ слышалъ я и въ Болгаріи отъ солдатиковъ-сослуживцевъ покойнаго, и въ Петербургѣ отъ его друзей и знакомыхъ, а знакомыхъ у него было чрезвычайно много. Его симпатичность, мягкій, уживчивый и общительный характеръ невольно съ перваго раза располагали къ нему всякаго, а образованіе дѣлало бесѣду съ нимъ интересною и увлекательною.

Читалъ онъ необычайно много и обладалъ замѣчательною памятью. Кончивъ гимназію и поступивъ въ Горный Институтъ, В. М. сблизился съ кружкомъ молодыхъ художниковъ и сталъ непремѣннымъ членомъ ихъ сборищъ. На этихъ собраніяхъ, «Пятницахъ», читались впервые нѣкоторыя изъ произведеній его, обсуждались и комментировались, и такъ какъ тѣсная дружба царила между членами кружка, то и мнѣнія, иногда, правда, нелѣпыя, бывали всегда искренни. Споры объ искусствѣ не умолкали и В. М. горячо, горячѣе многихъ художниковъ, ратовалъ за искусство, какъ служение высшимъ идеаламъ добра и правды, и этому искусству оставался вѣренъ всю свою жизнь. Дружбу и симпатію къ нѣкоторымъ членамъ этого кружка онъ сохранилъ до самой своей смерти и воспоминаніе о «Пятницахъ» всегда было однимъ изъ лучшихъ его юношескихъ воспоминаній.

Съ этихъ «Пятницъ» началась и укрѣпилась его близость съ художниками, продолжавшаяся всю его недолгую жизнь. Симпатіи къ Гаршину въ мірѣ художниковъ очень велики, чему лучшимъ доказательствомъ служить та готовность, съ которойю русскіе художники откликнулись на призывъ поработать для изданія, посвященаго его памяти.

Когда въ 1877 г. была объявлена война Турціи, Гаршинъ съ однимъ изъ своихъ друзей, В. Н. Афанасьевымъ, бросили Горный Институтъ, гдѣ они были студентами, и отправились въ дѣйствующую

126

армію. Пріхавъ въ Кишиневъ, они зачислились въ Болховской полкъ
и на другой же день выступили въ походъ.

Въ августѣ мѣсяцѣ и мнѣ удалось попасть въ Болгарію и,
прибывъ въ гор. Бѣлу, я узналъ, что Гаршинъ раненъ и находится
тутъ же въ походномъ лазаретѣ. Наша встрѣча въ Бѣлѣ была
совершенной неожиданностью для насъ обоихъ и поэтому, несмотря
на печальную госпитальную обстановку, очень насъ порадовала.
Рана Гаршина была не опасна: пулей пробило ему мякоть ноги
выше колѣна на вылетъ, кость осталась цѣла. Я нашелъ его на
койкѣ бодрымъ и веселымъ. Тѣ нѣсколько часовъ, которые мы
провели вмѣстѣ, были для насъ обоихъ манной небесной. Я привезъ
цѣлый коробъ новостей о Петербургѣ, откуда я выхалъ только
мѣсяцъ назадъ (къ Петербургу же Гаршинъ чувствовалъ всегда
особую любовь, да и не мудренно—лучшіе годы юности прошли
здѣсь, его воспитаніе, юношескіе восторги, лучшихъ друзей—все
это далъ ему Петербургъ, въ Петербургѣ онъ чувствовалъ себя въ
своей сферѣ), а Гаршинъ посвятилъ меня въ тайны военно-поход-
ной и боевой жизни, съ которой уже ознакомился на опытѣ. Тутъ
же въ госпиталѣ услышалъ я отъ него эпизодъ, послужившій те-
мой для его разсказа «Четыре дня». Послѣ сраженія при Езерджи:
наши, подобравъ раненыхъ, отступили, ушли и турки, и только
черезъ четыре дня нашъ батальонъ, въ котором служилъ В. М.,
пришелъ похоронить убитыхъ. Въ кустахъ найденъ былъ между
убитыми и еле живой солдатъ, если не ошибаюсь, 2 стрѣлковой
роты Болховского полка, съ перебитыми гранатою ногами. Фактъ
этотъ такъ поразилъ В. М., что онъ, прия на бивуакъ, немедленно
же принялся за свои «Четыре дня». Такъ какъ всѣ детали были
еще свѣжи въ его памяти, то разсказъ,—а разсказывалъ онъ очень
хорошо,—вышелъ необыкновенно сильнымъ и произвелъ на меня
громадное впечатлѣніе. Однако Гаршинъ, по свойственной ему
скромности, сильно побаивался, что разсказа его не примутъ въ
«Отечественныя Записки». Пробывъ въ Бѣлѣ нѣсколько часовъ, я
распрощался съ Гаршинымъ, такъ какъ долженъ былъ слѣдовать
съ партіею дальше, а когда черезъ недѣлю мнѣ опять случилось
быть въ Бѣлѣ—Всеволода Михайловича уже не было въ госпиталѣ,
онъ уѣхалъ лечиться въ Россію, въ Харьковъ.

127

Прошелъ почти годъ и я, вернувшись изъ похода, встрѣтился съ Всеволодомъ Михайловичемъ уже въ Петербургѣ въ ореолѣ его славы, героемъ дня, но не нашелъ въ немъ ни малѣйшей перемѣны. Успѣхъ не отуманилъ его и хотя, на время, впрочемъ, и придалъ ему крылья, но сердце его осталось такимъ же честнымъ, простымъ и открытымъ для друзей и недруговъ.

Помню я, какъ искренне жалѣли солдатики нашей 5 роты, что не
отдали своего ротнаго креста Гаршину, надѣясь, что онъ получитъ
имянной Георгій, къ которому былъ представленъ за личную храб-
рость и котораго почему-то всетаки не получилъ, не смотря на
двукратное представленіе и на самые лестные отзывы ближайшаго
начальства.

Живой по натурѣ, непосѣда, въ высшей степени общительный,
простой и ласковый, Гаршинъ очень полюбился солдатамъ, привык-
шимъ видѣть въ вольноопредѣляющемся кандидата на офицера, а
не своего товарища. Онъ близко сошелся съ ними, училъ ихъ
грамотѣ, писалъ письма, читалъ газеты и по цѣлымъ часамъ
бесѣдовалъ съ ними; бесѣды эти долго еще спустя, когда Гаршинъ
раненый уже уѣхалъ въ Россію, вспоминались солдатиками.

«Все-то онъ зналъ, все-то разсказать могъ, и сколько онъ намъ исторій разныхъ поразсказалъ на походѣ! Изморимся, языкъ высунемъ, еле ноги волочемъ,—разсказывали мнѣ,—а ему и горюшка мало, снеетъ промежъ насъ, съ тѣмъ покалякаетъ, съ другимъ. На привалъ придемъ—только бы ткнуться куда, а онъ соберетъ котелки да за водой. Чудной такой, живой! Славный баринъ, душа!» Не смотря на свою кажущуюся физическую слабость, Гаршинъ выносилъ тягости похода несравненно легче большинства.

Когда онъ былъ здоровъ—не было собесѣдника пріятѣе его.
Развитой и остроумный, онъ былъ, что называется, «душа обще-
ства», но нервность его натуры сказывалась во всемъ: не было
стола, этажерки, на которыхъ бы онъ не перетрогалъ всѣхъ вещей;
зачастую случалось, что, отыскивая «душу» предмета, онъ его ло-
маль окончательно. Придя домой, съ увѣренностью можно было
сказать,—заходилъ Всеволодъ Михайловичъ или нѣтъ. Но эта ка-
жущаяся неряшливость не мѣшала Гаршину на дѣлѣ быть чрез-
вычайно чистоплотнымъ и нравственно, и физически. Убѣжденіямъ

128

своимъ и долгу Всеволодъ Михайловичъ не измѣнялъ никогда.
Не смотря на самые заманчивыя, лестныя и выгодныя предложенія,
онъ наотрѣзъ отказался работать въ журналѣ «Новы», не сходясь
съ нимъ во взглядахъ. Въ ужасную минуту онъ не побоялся про-
браться къ одному очень и очень высокопоставленному лицу и
высказать ему свой взглядъ на дѣло весьма щекотливаго свой-
ства. Это вліятельное лицо, къ счастью, оказалось очень честнымъ
и умнымъ человѣкомъ и Всеволодъ Михайловичъ ничѣмъ не по-
платился за свою отважность. Рано утромъ прия послѣ этого раз-
говора въ мою комнату страшно взволнованный, онъ, разсказывая
мнѣ о своемъ посѣщеніи, осыпалъ горячими похвалами своего со-
бесѣдника и восторженно ждалъ отъ него великихъ дѣлъ. Лицо это
до сихъ поръ вѣроятно помнить молодого энтузіаста, всю ночь про-
ведшаго въ его квартирѣ.

Тяжкій недугъ, которымъ по временамъ страдалъ Гаршинъ,
послѣ его женитьбы замѣтно смягчился, характеръ заболѣванія уже
не имѣлъ той острой формы, какъ прежде, но за послѣдніе годы
почти каждую весну, мѣсяца на два, хандра и апатія ко всему
овладѣвали имъ; осенью же и зимою онъ опять былъ совершенно
нормаленъ, полнѣлъ, молодѣлъ и чувствовалъ себя отлично. Лѣто
1885 г. я жилъ на дачѣ въ Муринѣ и Гаршинъ приѣхалъ ко мнѣ
погостить. Состояніе духа его было особенно угнетенное, онъ вы-
сказывалъ полное невѣріе въ свои силы, въ свой талантъ и даже
въ свое призваніе, жаловался, что талантъ, «если только онъ былъ»,
онъ не развивалъ, а зарылъ, что онъ ничего не знаетъ, что дол-
женъ всему учиться съ азбуки, что онъ въ тягость всемъ людямъ
и напрасно только коптитъ небо, но о самоубійствѣ ни разу не
проронилъ ни слова. Временами онъ какъ будто дѣлался бодрѣе и
мы опять видѣли милаго, умнаго и веселаго Гаршина. Начало лѣта
1887 г. (май и июнь) онъ былъ здоровъ и бодръ и, приѣхавъ ко
мнѣ на дачу, онъ, разсказывая мнѣ объ одномъ чрезвычайно не-
пріятномъ семейномъ дѣлѣ, радовался, что оно, не смотря на
всю свою серьезность, не вызывало прежнихъ припадковъ
хандры, тогда какъ раньше малѣйшаго пустого повода было до-
статочно, чтобы вызвать полный упадокъ духа. «Обыкновенный
срокъ моего заболѣванія уже прошелъ и, несмотря на это ужас-

129

ное, отвратительное письмо и на прочія гадости, я здоровъ. Слава Богу, значить на этотъ годъ я останусь цѣлъ. Ты не повѣришь, Мишуной (такъ часто называлъ меня Всеволодъ Михайловичъ), какъ я радъ этому» —говорилъ Гаршинъ.

Этимъ надеждамъ, къ несчастью, не суждено было оправдаться
и въ іюлѣ онъ заболѣлъ, а въ апрѣлѣ его не стало.

Особенную нѣжность и заботливость проявлялъ Всеволодъ Ми-
хайловичъ къ своей женѣ. Не было супруговъ нѣжнѣе ихъ, такъ
что у насъ ребятишки даже посмѣивались надъ этою взаимною
нѣжностью. Не разъ онъ говаривалъ мнѣ, что не хочетъ еще уми-
рать, что онъ хотѣлъ бы, чтобы его Надя была сначала обезпе-
чена, и когда его книжки стали давать доходъ, онъ искренне ра-
довался, что на случай его смерти у жены его кое-что останется,
да и въ дѣлѣ изданія своихъ сочиненій онъ увѣренъ былъ только
въ женѣ, онъ зналъ, что она, зная его взгляды и любя его, не
захочетъ его именемъ эксплоатировать публику, что всегда страшно
его возмущало.

Къ несчастью, эти надежды покойнаго не оправдались: онъ не успѣлъ написать законнаго духовнаго завѣщанія и формально передать женѣ право изданія своихъ сочиненій.

Смерть Гаршина—потеря и большая потеря для русской ли-
тературы, но мы, близко знавшіе его друзья, потеряли въ немъ,
кромѣ честнаго, талантливаго писателя, еще и чудеснѣйшаго че-
ловѣка и вѣрнаго друга.

М. Малышевъ.

15 июля 1888 г.

9

131

его жизни эти глаза мѣняли свое выраженіе: они дѣлались бѣга-
ющими, горящими и какими то пронзительно-острыми... Тогда друзья
его печально поникали головами. Они знали, что ихъ другъ пересталъ
жить въ мірѣ дѣйствительности, наполнявшей его сердце тоской,
и живетъ въ яркомъ, ликующемъ мірѣ призраковъ, гдѣ нѣтъ ни
времени, ни пространства. Это были періоды безумія.

II.

Что же заставляло его страдать? У жизни мало такихъ лю-
бимцевъ, какимъ былъ онъ, человѣкъ со скорбными очами. Любовь
горячая и нѣжная, дружба, никогда ему не измѣнявшая, слава,
быстро его увѣнчавшая, общее уваженіе, почти почетъ окружали
его. Ни нужда, ни физическое страданіе, ни тяжелыя утраты—
все, что составляетъ обыкновенно людское горе — никогда не кос-
нулись его. Отчего-же мрачная складочка на челѣ его никогда не
разглаживалась? — Однажды, разсказывая про такого-же страдаю-
щаго человѣка, который не умѣлъ пользоваться радостями бытія,
онъ объяснялъ такъ его муки: «въ его сердцѣ лежалъ тяжелый,
холодный камень, давившій это бѣдное сердце и заставлявшій его
стонать отъ боли. Камень давилъ его сердце и онъ хотѣлъ уме-
реть» ¹).

ШШ.

Когда запала эта тоска ему въ душу?

Его друзья всегда помнили его такимъ. Когда онъ былъ ма-
ленькимъ, худенькимъ мальчикомъ, большіе, темные глаза смотрѣли
уже не подѣтски вдумчиво и грустно. Дѣтство дало ему мало
радостныхъ впечатлѣній. Первое событие, которое отчетливо вырѣ-
зывалось изъ хаоса раннихъ воспоминаній, была тяжелая разлука
съ матерью, которую только одну еще и умѣло любить дѣтское

¹) Изъ ненапечатаннаго произведенія В. М. Гаршина.

9*

132

сердечко. Быть можетъ въ ту минуту, когда увозили отчаянно плакавшаго ребенка отъ дорогого существа, быть можетъ тогда и запала въ дѣтскую душу первая искорка скорби.

IV.

А можетъ быть ему передалъ свою тихую, подавленную грусть его отецъ, «одинокій, изломанный жизнью человѣкъ». «Жизнь скоро и легко исковеркала его, сломавъ въ немъ все доброе, чѣмъ онъ запасся въ юности; но она не внесла ничего и особенно дурного» ¹). Онъ прожилъ съ отцомъ съ четырехъ до восьми лѣтъ, и эти годы оставили въ его душѣ что-то тихое и кротко-печальное. Смутно, какъ сквозь сонъ, припоминалась ему глухая малороссійская деревушка, затерянная въ необъятной степени; маленькій домикъ, отапливавшійся соломой, тѣсная комнатка, долгіе зимніе вечера при тускломъ свѣтѣ сальной свѣчи и среди этой убогой обстановки «немудрящій человѣкъ», доживавшій свой вѣкъ «безсильный съ безсильной любовью, которую почти всю онъ перенесъ на своего милаго мальчика» ²). Разсказы отца и безконтрольное чтеніе развили пылкое воображеніе ребенка и могучіе, яркіе образы населяли тотъ призрачный міръ, куда онъ привыкъ уходить отъ действительной жизни, а передъ ней слабый и несчастный человѣкъ училь сына только склоняться и терпѣть.

И вдумчивому ребенку вмѣстѣ со взглядами отца невольно передавалась и его постоянная грусть, и тихій тонъ голоса, и ласковая печальная улыбка, и скорбное выраженіе глазъ.....

V.

А можетъ и сама природа Украйны, среди которой прошло его раннее дѣтство, наложила на него отпечатокъ тихой грусти. Первой картиной природы, на которую сознательно взглянулъ

¹) «Ночь» В. Гаршина. Стр. 185.

²) Id.

133

ребенокъ, была степь,— «родная степь» называлъ онъ ее потомъ. На всю жизнь привязался онъ къ ней. Хотя онъ и чувствовалъ себя потеряннымъ и ничтожнымъ предъ лицомъ необозримой, однообразной степи, онъ всетаки любилъ ее. Даже въ самые послѣдніе дни своей жизни, корень которой уже подточила кручина, одно дыханіе степени со страницъ мертвой книги оживило его и подняло угасавшія силы.

Степь отразилась и въ его ранныхъ стихотворныхъ попыткахъ, и въ позднѣйшихъ произведеніяхъ. Онъ любилъ ее днемъ, полную ликующей жизни, когда «солнце такъ тепло сіяетъ съ неба», любилъ за то, что:

«Тамъ миріады травъ цвѣтутъ, кивая
«На встрѣчу мнѣ головками своими;
«Тамъ воздухъ полонъ звуковъ неумолчныхъ;
«Тамъ жаворонокъ вьется надъ землею,
«Гремя высоко пѣснь любви и солнцу,
«Потерянный въ воздушной синевѣ;

«Тамъ сердце бурное спокойно бьется
«И все прошедшее молчитъ, смирясь
«Предъ силой обаятельной природы» ¹).

Любилъ онъ ее и ночью, окутанную серебристо-сѣрымъ сумракомъ, любилъ слушать тихіе и чистые звуки степной ночи, любилъ смотрѣть по долгу въ ея глубокое и темное, «горящее звѣздами небо».

Какъ много радости давала ему неугомонная жизнь, которая наполняла эту степь! Онъ наблюдалъ зоркими, внимательными глазами и суетливую жизнь муравья, и радостную работу пчелки, и капризное перепархиванье пестрой бабочки съ цвѣтка на цвѣтокъ, и сосредоточенное стараніе навознаго жука около своего шара, и хищныя затѣи паука. Задумчивымъ взглядомъ слѣдилъ онъ за быстрой ящерицей, мелькающей между высокими стебельками степныхъ травъ, за медленными движеніями улитки, за хлопотливыми поисками пугливаго ежа.

¹) Юношеское стихотвореніе В. Гаршина.

134

Онъ зналъ голоса степныхъ птицъ: мѣрный, торопливый крикъ дергача, звонкій голосъ перепела... но больше всего любилъ онъ радостное пѣніе жаворонка, «эту пѣсню воскресенія, блаженства и свободы», какъ называлъ онъ ее потомъ.

Дѣтская любовь ко всему живущему, какъ бы ничтожно и мало оно ни было, сохранилась въ немъ на всю жизнь. Отнять жизнь у самаго ничтожнаго существа не только сознательно, но даже нечаянно, было бы для него серьезнымъ огорченіемъ. — Одинажды, уже въ послѣднее лѣто своей жизни, раннимъ утромъ проходилъ онъ по дорожкѣ сада къ берегу моря, чтобы вздохнуть его свѣжимъ, бодрящимъ воздухомъ послѣ мучительной, безсонной ночи. Онъ шелъ слабой, шатающейся походкой измученнаго человѣка, съ поникшей на грудь головой. Усталые, воспаленные отъ безсонницы глаза, но какъ всегда наблюдательные и зоркіе, замѣтили на песчаной дорожкѣ пятно, точно отъ просыпаннаго мелко истолченнаго угля. Пятно оказалось живымъ, движущимся, и больной человѣкъ увидалъ миріады почти микроскопическихъ черненькихъ насѣко-мыхъ, прыгающихъ другъ около друга и подвигающихся куда-то цѣлымъ поселеніемъ. И тамъ, гдѣ здоровый небрежно раздавилъ бы подъ ногами много крошечныхъ созданій, тамъ этотъ задавленный тоскою человѣкъ, забывая свое горе, заботливо окру-жилъ живое пятно со стороны дороги цѣлымъ барьеромъ изъ щепокъ и вѣточекъ ели, чтобы предохранить его отъ безжалостныхъ ногъ проходящихъ... Да, онъ страстно любилъ и бережно хранилъ жизнь во всѣхъ, и только своя жизнь казалась ему непосильнымъ, тяжкимъ бременемъ, которое такъ хотѣлось сбросить...

VI.

Съ десяти лѣтъ нить тихаго дѣтства обрывается, и шумная, бодрая товарищеская семья окружаетъ его въ столицѣ.

Судьба рано оторвала его отъ семьи, лишила его тѣхъ тихихъ радостей, которые такъ важны въ жизни каждогоъ ребенка, но за-то въ постороннихъ людяхъ, съ которыми ему приходилось стал-киваться, она дала ему много искренняго участія, а въ школь-

135

ныхъ товарищахъ—вѣрныхъ друзей, неизмѣнная привязанность ком-
торыхъ проводила его отъ школьной скамьи до могилы...

Одинокая жизнь съ отцомъ не сдѣлала его ни робкимъ, ни
застѣнчивымъ. Онъ шелъ на встрѣчу новымъ товарищамъ съ от-
крытой душой и довѣрчиво протянутыми руками и не ошибался.
Онъ принималъ участіе въ ихъ шумныхъ играхъ и веселыхъ
затѣяхъ и даже иногда смѣялся своимъ тихимъ смѣхомъ, и только
большіе черные глаза оставались печальными среди самой живой
радости. Сѣмячко грусти, Богъ знаетъ когда попавшее ему въ
душу, росло и развивалось вмѣстѣ съ нимъ. И все, что ни давала
ему жизнь, отражалось особенно и односторонне въ его душѣ.
Радости, выпадавшія на его долю, вспыхивали на минуту яркимъ
свѣтомъ и такъ же быстро погасали, но всѣ печальныя впечат-
лѣнія ложились на его душу тяжелыми, неизгладимыми чертами. А
жизнь въ большомъ, людномъ городѣ давала ихъ много, слишкомъ
много. Онъ не негодовалъ, не возмущался, въ его кроткой душѣ
не было струнъ для гнѣвныхъ звуковъ: онъ только страдалъ и
жалѣлъ.

«Но жаль мнѣ и тебя, несчастный городъ,
«Ты, мѣсто вѣчной слякоти, тумановъ,
«Людей больныхъ и тѣломъ, и душой,
«Хандры и скуки, судорожной жизни
«И лихорадки ѣдкихъ наслажденій,
«Погони безпощадной за наживой,
«Разврата всѣхъ видовъ и степеней,
«Самоубійствъ, къ которымъ всѣ привыкли,
«И смерти, здѣсь поставившей свой тронъ»¹).

Годы самой ранней юности были отравлены. Разъ попавъ въ
когти тоскѣ, онъ уже не могъ вырваться изъ нихъ. Она все
больше сжимала сердце и мутила умъ. И тогда, спасаясь отъ
ужаса дѣйствительности, съ которымъ сладить не было силы, его
мысл ушла въ тотъ широкій, безграничный міръ фантазіи,
который съ дѣтства былъ знакомъ ему. Яркіе образы, одинъ
безумнѣе другого, закружились передъ нимъ, увлекательъ его за
собой. Онъ весь преобразился: слабая, неровная походка сдѣлалась

¹) Изъ юношескихъ стихотвореній В. Гаршина.

136

стремительной и твердой, вяло опущенныя руки пріобрѣли небы-
валую силу, печально склоненная голова гордо выпрямилась, съ
чела исчезла складка печали и темные глаза загорѣлись безудерж-
ной радостью и какимъ-то дикимъ торжествомъ..... Наступило
безуміе.

VII.

Но онъ снова воскресъ. Какъ фениксъ изъ пепла, такъ его
сильная и богатая натура возрождалась отъ безумія къ жизни.
Словно все мрачное и горькое выгорѣло въ его душѣ, словно этими
минутами существованія въ мірѣ безъ времени и пространства онъ
освободился отъ своей скорби и возвратился въ обыденную жизнь,
сохраняя въ душѣ частичку той радости, которая составляла основ-
ной характеръ его безумія.

Это проявлялось въ его постоянной нервной подвижности. Онъ
словно куда-то спѣшилъ, словно торопился взять что можно у мо-
лодости. Всѣ способности его выросли и обострились: память по-
ражала своей силой; умъ схватывалъ на лету всѣ мимолетныя впе-
чатлѣнія, перерабатывая ихъ въ своеобразные, но яркіе образы; са-
мыя тонкія искорки чувства жадно принимались душой, раскры-
той всѣмъ впечатлѣніямъ бытія. Онъ весь словно горѣлъ вновь
возродившейся жизнью, торопился чувствовать, мыслить, учиться,
пока не проснулся скорбный голосъ. А тоска какъ будто заснула на
время, и камень пересталъ давить его сердце.

Это были лучшіе годы въ жизни человѣка со скорбными
очами... Шумная студенческая семья встрѣтила его. Тутъ были и
планы о будущей дѣятельности, планы, полные самонадѣянности
и молодого задору, и благородныя мечты о свободѣ, и самоотвер-
женное принесеніе себя въ жертву идеѣ; тутъ были и споры до
утренней зари, и страстная жажда знанія, и груды прочитан-
ныхъ книгъ. Ему приходилось особенно много толковать и спо-
рить, потому что онъ на многое смотрѣлъ своеобразно. Въ его
умѣ было одно свойство, которое потомъ измучило его, давая не-
прерывную пищу его тоскѣ: это было свойство безпощаднаго ана-
лиза, все раскапывавшаго, добиравшагося до самой сути.

137

Тамъ, гдѣ другія, ослѣщленныя молодыя очи видѣли блескъ
и красоту,—онъ видѣлъ только жалкій нарядъ, изъ котораго вы-
глядывалъ тощій и страшный скелетъ. Тамъ, гдѣ другіе видѣли
подвигъ самоотверженія, онъ видѣлъ жалкій фарсъ громаднаго са-
молюбія; въ чемъ товарищи видѣли путь спасенія и выходъ изъ
рабства и мрака, въ томъ онъ видѣлъ или безполезную жертву, или
жестокій кровавый поступокъ....

Это свойство слишкомъ быстро стало подкапываться подъ минут-
ную радость въ его жизни; оно безпощадно подкашивало всѣ упованья
и надежды молодости.... И онъ не боялся высказывать свой мрач-
ный взглядъ на вещи. На него негодовали, спорили, упрекали,
но онъ твердо стоялъ на своемъ. Въ этомъ, повидимому столь сла-
бомъ человѣкѣ, была поразительная смѣлость мнѣнія, не уступав-
шая ни передъ какимъ давленіемъ, ни передъ какимъ авторитетомъ.

Но сердиться на него не могли. Его сердце было такъ кротко
и незлобиво, въ немъ было такъ много снисходительности и жен-
ственной мягкости, что его только жалѣли и берегли. Да и сама
молодежь понимала, что онъ охотно разстался бы съ этимъ роко-
вымъ даромъ, если бы это было въ его власти.

Особенно грозно стоялъ передъ нимъ вопросъ о томъ, что дѣ-
лать, какъ работать, чтобы принести свою лепту въ общую со-
кровищницу?

Его товарищи проще смотрѣли на жизнь и имъ легче было
разрѣшить этотъ вопросъ. Одни изъ нихъ собирались служить
людямъ, работая для науки, другіе—для искусства; третьи хотѣли
передавать пріобрѣтенныя ими знанія тѣмъ, кто нуждался въ этомъ,
дѣлаясь учителями, профессорами; четвертые шли прямо въ жизнь,
прилагая къ ней свои свѣдѣнія: они дѣлались докторами, инже-
нерами... А онъ? Чѣмъ онъ могъ быть?

Онъ страстно любилъ искусство и глубоко его понималъ, но
у него не было таланта ни къ живописи, ни къ музыкѣ, ни къ
ваянью.

Міръ чистой науки, не смотря на его почтительное благо-
говѣніе передъ нею, былъ ему недоступенъ: въ немъ не было ни
терпѣнія, ни усидчивости, ни выдержки, и, главное, не было
способности уйти отъ жизни, встать выше ея. Онъ въ ней му-

138

чился и тосковалъ, но она вполне захватывала его, и никакой
другой міръ не замѣнилъ бы ему бѣднаго человѣческаго міра. Онъ
весь жилъ въ страданіяхъ и радостяхъ этихъ людей, которыхъ
онъ привыкъ и жалѣть и любить.

На всякій другой, практическій трудъ не было въ немъ ни
выносливости, ни необходимой односторонности. Иногда въ душѣ
его подымался тихій голосъ, шептавшій ему о его призваніи, но скром-
ный и строгій къ себѣ, онъ не рѣшался ему вѣрить и чувствовалъ
себя среди другихъ больнымъ и лишнимъ, ни на что негоднымъ
человѣкомъ.

Богъ знаетъ, до чего дошло бы опять это тревожное состояніе,
еслибы общее народное бѣдствіе не разразилось надъ всѣми: была
объявлена война.

VIII.

Это было спасеньемъ для него. Всѣ мучительные вопросы
оборвались разомъ. Въ душѣ жило только одно сознаніе: необхо-
димость взвалить и на свои плечи часть общей тяготы, взять и
на себя крупицу общаго горя. Вырваться было ему не легко; масса
личныхъ отношеній, сердечныхъ связей удерживали его; но въ
этомъ странномъ человѣкѣ была одна способность: желать чего
нибудь страстно и сильно, и если такое желаніе загоралось въ
его душѣ, никакія препятствія, никакія убѣжденія не могли его
удержать.

Вскорѣ онъ шагалъ по утомительной, то пыльной, то непро-
ходимо грязной дорогѣ, въ сѣрой шинели, съ навьюченнымъ на спи-
ну неудобнымъ ранцемъ и съ тяжелымъ ружьемъ на плечѣ. Близ-
кіе къ нему люди боялись за него: боялись и физическихъ лише-
ній, и тяжелыхъ нравственныхъ потрясеній, которые могла ему
дать война, и угнетающихъ душу кровавыхъ сценъ. Но тамъ, гдѣ
болѣе здоровые и сильные люди не выдерживали, тихій, вѣчно
тоскующій человѣкъ, не выносившій даже вида чужихъ страданій
или горя, оставался спокоенъ и твердъ. Мало того, онъ сознавался
потомъ, что никогда не было въ немъ такого полнаго спокойствія
душевнаго, такого мира съ самимъ собою и кроткаго отношенія къ

139

жизни, какъ въ то время, когда онъ шелъ подъ пули убивать лю-
дей. Правда, мысль о томъ, что ему придется убивать, какъ-то
уходила отъ него. «Я представлялъ себѣ только, какъ я буду подстав-
лять свою грудь подъ пули. И я пошелъ и подставилъ» ¹), — писалъ
онъ позже. Даже во время боя «мысль о томъ, что нуждѣлать,
не выразилась бы словами: нужно убить, а скорѣе: нужно уме-
реть». Быть можетъ физическіе труды такъ утомили его, что ре-
флексъ и анализъ уснули въ безпокойномъ умѣ, а вмѣстѣ съ ними
уснула и скорѣь. А можетъ, это спокойствіе давало ему сознаніе,
что ему не приходится ни обдумывать своихъ поступковъ, ни от-
вѣчать за нихъ, что ему не приходится жить «за свой собствен-
ный страхъ и счетъ». Онъ чувствовалъ себя только одной изъ еди-
ницъ этихъ «страшныхъ и твердыхъ въ своемъ стремленіи рядовъ
людей, которые шли на смерть спокойные и свободные отъ отвѣт-
ственности» ²). Знакомство съ солдатомъ было для него одной изъ
самыхъ важныхъ сторонъ похода. Онъ много слышалъ и толковалъ
о народѣ, какъ и всѣ его окружающіе, но зналъ онъ его мало.
Онъ зналъ только, «что это великій и несчастный народъ, народъ,
среди котораго онъ родился и выросъ». Какъ и всѣ, онъ хотѣлъ
помочь ему и жалѣлъ его, но любовь его была головная, теорети-
ческая, вычитанная изъ книжки, поднятая разговорами. И онъ ни-
когда не обманывалъ себя въ этомъ отношеніи. Теперь, среди тру-
довъ тяжелаго похода онъ впервые узналъ «людей своей бѣдной
страны, бѣдно одѣтыхъ, грубыхъ солдатъ, совсемъ похожихъ съ
виду на мужиковъ; только ружье да сумка съ патронами показы-
вали, что этотъ мужикъ собрался воевать» ³). И тогда-то теорети-
ческая любовь къ «несчастному» замѣнилась какимъ то неволь-
нымъ уваженіемъ къ нему и уже дѣйствительной, сердечной жа-
лостью къ его невѣжеству и грубости. Сближеніе между суровыми
солдатами и мягкимъ, кроткимъ человѣкомъ произошло какъ-то
само собой. Онъ не напрашивался на это сближеніе, а только стой-
ко дѣлилъ съ солдатами всѣ труды и тягости похода, не прини-

¹) «Четыре дня» В. Гаршина.

2) «Изъ записокъ рядового Иванова».

³) «Изъ записокъ рядового Иванова».

140

мая никакихъ облегченій, которыя ему, какъ добровольцу и ин-
теллигенту, готово было сдѣлать начальство. Онъ терпѣливо ждалъ,
когда солдаты перестанутъ его звать «бариномъ» и увидятъ въ
немъ товарища и такого-же солдата, какъ и они. И онъ добился
своего. Грубые и суровые люди перешли скоро на «ты» и стали
относиться къ нему какъ-то бережно и сдержанно-ласково. Его
тихая и добрая, но въ рѣшительныя минуты твердая и смѣлая
личность покорила и ихъ своему обаянію. Храбрость, увлекательную за
собой дрогнувшихъ было солдатъ, онъ доказалъ въ первомъ же бою,
гдѣ и былъ раненъ. Походъ для него кончился.

Да дальше онъ не имѣлъ и смысла. Онъ далъ ему все, что
было нужно: спасъ его на время отъ безумія, близко познакомилъ
съ народомъ въ лицѣ солдата и сдернулъ всѣ героическія блестя-
щія лохмотья со страшнаго призрака войны.

IX.

Онъ вернулся на родину новымъ человѣкомъ. Тысячи мыслей,
впечатлѣній кипѣли въ его умѣ, пока онъ выздоровливалъ отъ
раны, и требовали выхода, обнаруженья. И тогда онъ рѣшилъ вступать на тотъ путь, на который и раньше толкалъ его робкій внутренній голосъ. И прежде, до войны, онъ исписывалъ груды бумаги и это доставляло ему много хорошихъ минутъ, какъ сознавался онъ въ одномъ изъ писемъ того времени: «Мои литературные замыслы очень широки, и я часто сомнѣваюсь въ томъ, смогу ли я исполнить поставленную задачу. То, что написано, по моему удачно; само собой разумѣется, что я не могу не быть пристрастнымъ, несмотря на самое строгое и недоверчивое отношеніе къ своимъ силамъ. Но если я буду имѣть успѣхъ? Дѣло въ томъ (это я чувствую), что только на этомъ поприщѣ я буду работать изо всѣхъ силъ, стало быть успѣхъ—вопросъ о моихъ способностяхъ и вопросъ, импьюній для меня значеніе вопроса жизни и смерти. Вернуться уже я не могу. Какъ въчному жиду голосъ кикой-то все говорить: иди, иди, такъ мнѣ что-то суетъ перо въ руки и говорить: пиши, пиши».

141

И онъ сталъ писать. Его разсказы читались и глубоко трогали, потому что въ нихъ была правда, глубокая, выстраданная правда. Онъ писалъ только о томъ, что самъ мучительно продумалъ, что самъ тяжело пережилъ.—Лѣтомъ, которое было послѣднимъ для него, однажды поднялся живой споръ о положеніи писателя въ обществѣ и о платѣ за его трудъ, которую нѣкоторые находили слишкомъ большой сравнительно съ трудомъ. Онъ горячо доказывалъ другое: «Никакой трудъ не можетъ быть такъ тяжелъ, какъ трудъ писателя,—говорилъ онъ, нервно и быстро двигаясь по комнатѣ,— писатель страдаетъ за всѣхъ, о комъ пишетъ». Онъ дѣйствительно страдалъ за всю неправду жизни, имъ описываемую; онъ принялъ въ себя все, чѣмъ болѣло его несчастное поколѣніе. Въ его разсказахъ вездѣ виденъ бѣдный интеллигентный человѣкъ, измученный рефлексомъ и анализомъ, истомленный то недостаткомъ любви къ жизни и къ людямъ, то избыткомъ безсильной жалости и состраданія къ нимъ. Да, для него писательство было вопросомъ жизни и смерти; каждый новый разсказъ уносилъ съ собой часть его жизненной силы, и долго писать такимъ образомъ было нельзя....

## X.

Еслибы еще онъ могъ совершенно оградиться отъ житейскихъ дрязгъ. Но и въ его жизни были тѣ же мелкія неудачи и горести, что и въ жизни всякаго другого. Хотя люди любили и щадили его, но они оставались людьми со всѣми своими недостатками и слабостями, а то, что проходитъ надъ здоровымъ человѣкомъ не задѣвая, на его больную и скорбную душу ложилось тяжело и заставляло страдать. Причины его горестей и радостей никогда не соотвѣтствовали ни глубинѣ ихъ, ни силѣ.

А кромѣ мелкихъ личныхъ неудачъ, сама жизнь въ то время была очень тяжела.... Люди съ огрубѣлыми нервами, холодные и равнодушные, и тѣ страдали отъ мучительной неизвѣстности и отъ чувства страха, который испытываетъ человѣкъ, живущій на колеблющейся почвѣ и по глухимъ ударамъ и минутнымъ

142

вспышкамъ пламени догадывающійся о страшной работѣ подзем-
ныхъ силъ.

Его больное и чуткое сердце находило въ этомъ невыносимомъ
положеніи неизсякаемый источникъ для новыхъ мученій. Онъ,
кроткій и прощающій, съ ужасомъ и тоской смотрѣлъ на страш-
ную борьбу. Наконецъ онъ не выдержалъ безмолнвнаго ожиданія и
рѣшился на безумную попытку. Онъ хотѣлъ остановить словами
любви руки бойцовъ, наносящія удары, напомнить о кротости въ
самый разгаръ озлобленія....

Конечно, никто не разслышалъ гласа, вопіющаго въ пустынѣ. Но
эта попытка истощила его силы. Чаша страданій переполнилась;
нервы не выдержали непосильнаго напряженія, и снова граница
между дѣйствительностью и грезой пропала: онъ снова ушелъ въ
міръ безъ времени и пространства. Вторично наступило безуміе.

XI.

На этотъ разъ оно не было сплошнымъ. Вслѣдъ за минутами
полнаго сумасшествія наступали минуты просвѣтленія. И эти мо-
менты сознанія своего положенія были ужаснѣе всего. Обыкновенно
они наступали ночью, когда въ больницѣ царили сонъ и тишина.
Но это бывало не часто и послѣ нихъ онъ засыпалъ тяжелымъ,
глубокимъ сномъ, чтобы на утро проснуться опять совершенно без-
умнымъ. Безуміе его походило на сильную нервную горячку: не-
прерывное движеніе, обостренность всѣхъ способностей и чувствъ,
постоянныя мечты о какомъ-то всеобщемъ счастьи и неестественно
возбужденная фантазія, заставлявшая его жить въ странномъ мірѣ,
населенномъ образами людей, давно умершихъ или вынесенныхъ
изъ книгъ и картинъ. А способъ леченія былъ такой суровый,
что одно воспоминаніе о немъ впослѣдствіи приводило его въ не-
годованіе и трепетъ. Но спасти его удалось опять. Только бурное
безуміе замѣнилось теперь тихой меланхоліей, никогда больше не
покидавшей его. И самое ужасное было то, что никогда память объ
этомъ сумасшествіи не умирала въ немъ. Онъ помнилъ всѣ свои
безумные елова и поступки и муку, которую вынесъ за нихъ.

143

XII.

А между тѣмъ жизнь не скупо давала ему много хорошихъ
мгновеній и въ тѣ пять, шесть лѣтъ, которыя еще ему оставалось
прожить. Его встрѣтили опять всеобщая пріязнь, и уваженіе, и
неизмѣнная дружба. Талантъ его не ослабѣлъ, и словно выросъ,
становясь все правдивѣе и проще. Наконецъ его встрѣтила жен-
ская любовь и ласка, которую всегда искало его больное сердце.
Судьба послала ему женщину неизмѣнно любящую и твердую, му-
жественно поддерживавшую его въ минуты тоски и страданія. Но
ничто не могло прогнозать мрачнаго духа скорби. Передъ нимъ вѣчно
стоялъ страшный призракъ грядущаго безумія, за нимъ тяжелыя,
неизгладимыя воспоминанія. Правда, на общемъ мрачномъ фонѣ
вспыхивали минуты радости и счастія. Но онѣ имѣли въ себѣ что-
то лихорадочное и нервно торопливое, словно онъ спѣшилъ жить
и радоваться, пока мрачный призракъ не схватилъ его. Да и эти
минуты были не долги и повторялись все рѣже. Послѣ нихъ онъ
 еще сильнѣе отдавался тоскѣ, словно растративъ послѣднія силы.
Но страданія не озлобляли его. Онъ очищался ими отъ всѣхъ
недостатковъ и дѣлался все кротче и добрѣе. Къ людямъ онъ сталъ
относиться еще бережнѣе и нѣжнѣе, какъ будто всѣ они были
такіе же слабые и больные, какъ онъ, и боялся ихъ чѣмъ нибудь
огорчить.

Только неизмѣнная общая любовь, всегда окружавшая его,
помогала ему нести тяжелый крестъ, и эту-то любовь ко всѣмъ
проповѣдывалъ онъ въ своихъ послѣднихъ произведеніяхъ.

Но и любовь не спасла его. Мракъ становился все гуще,
силы слабѣли, плечи ломились подъ тяжестью непосильнаго кре-
ста.... Онъ терялъ вѣру и въ свой талантъ, и въ жизнь. «Онъ
думалъ о вѣчномъ страданіи, вѣчномъ рабствѣ, вѣчной тьмѣ.... И
это былъ его камень. Камень давилъ его сердце и сердце не
выдержало, и онъ умеръ»...¹).

¹) Изъ ненанечатаннаго произведенія Гаршина.

144

XIII.

Ужасны были послѣдніе дни его сознательной жизни. Онъ
метался въ безсильной тоскѣ и молилъ о помощи жену, друзей,
всѣхъ, указывая на какую-то призрачную боль то въ головѣ, то
въ сердцѣ и не умѣя ее ни назвать, ни опредѣлить. Друзья
надѣялись еще спасти его, перенеся въ другую обстановку среди
картинъ дикой и величественной природы. Но онъ не вѣрилъ; въ
его душѣ не осталось ни одной искорки надежды. Онъ начиналъ
принимать дѣйствительные звуки и образы за кажущіеся и чув-
ствовалъ невыразимый ужасъ передъ грядущимъ призракомъ без-
умія. Одна ничтожная черта отдѣляла его отъ этого... Но за эту
черту онъ не переступилъ.... Измученный безсонной ночью, тоской
и страхомъ, онъ вышелъ на лѣстницу раннимъ утромъ и маши-
нально началъ спускаться, словно надѣясь уйти отъ самого себя.
Но скоро опомнился и обезсиленный прислонился къ высокимъ
периламъ. «Куда онъ уйдетъ? Гдѣ спасенье?» Подъ нимъ, какъ
мрачная бездна, какъ безмолнная могила, чернѣлъ пролетъ темной
лѣстницы.... Одно движеніе.... И темная лѣстница огласилась зву-
комъ тяжело упавшаго человѣческаго тѣла и тихимъ жалобнымъ
стономъ.

XIV.

Но смерть не взяла его сразу. Онъ пережилъ еще нѣсколько
часовъ невыразимой муки за совершенный поступокъ.

Когда его друзья и доктора хлопотали около поврежденныхъ
членовъ, онъ съ тоской повторялъ, не замѣчая физической боли и
указывая рукой на сердце: «Ахъ, что эта боль сравнительно съ
тѣмъ, что тутъ». Но затѣмъ наступило благодѣтельное забытье.
Онъ очнулся еще разъ, когда его перевозили въ больницу. Это
была его послѣдняя поѣздка по шумному, большому городу.
Сколько разъ шелъ онъ по этимъ люднымъ улицамъ, окрыленный
какой нибудь минутной радостью, или робко пробирался своей
нервной, пошатывающейся походкой больного человѣка, задавлен-
наго тоской. Теперь эти улицы были такъ оживленны и людны и

145

такими же будутъ онъ, когда его не станетъ. Надъ нимъ разсти-
лалась бездна ночного неба и оттуда свѣтились звѣзды своимъ
холоднымъ, мигающимъ свѣтомъ. Онъ такъ любилъ эти далекія
звѣзды. Ребенкомъ любовался онъ ими, стоя съ отцомъ на низкомъ
крылечкѣ деревяннаго домика; онъ казались тогда такими яркими,
крупными, такъ ласково свѣтились съ глубокаго темнаго неба надъ
мирно уснувшей степью. Ими любовался онъ лежа у входа въ поход-
ную палатку, утомленный длинными переходами, но спокойный и
почти счастливый. Онъ же взглядывали къ нему черезъ высокую
рѣшотку окна въ маленькой комнаткѣ дома сумасшедшихъ; и даже
въ тѣ горькія минуты своей жизни онъ отдыхалъ, любуясь ими.
И теперь онъ прощались съ нимъ, дрожа и сіяя равнодушнымъ
и кроткимъ свѣтомъ, словно говорили измученному сердцу о
другомъ, невѣдомомъ мірѣ.

XV.

Его перенесли и положили въ чистую комнату. Больной обвелъ
ее усталымъ взглядомъ. Онъ зналъ, что недолго останется въ ней,
онъ зналъ, что это послѣдняя станція на трудномъ, тернистомъ пути,
за которой слѣдуетъ вѣчный покой и ничѣмъ ненарушимый отдыхъ...
Его грудь поднялась радостнымъ успокоительнымъ вздохомъ. «Слава
Богу!» — прошептали блѣдныя губы и, придерживая здоровой боль-
ную руку, онъ осѣнилъ свою наболѣвшую грудь широкимъ зна-
меніемъ креста. Потомъ усталая голова опустилась на подушки и
темныя, скорбныя очи закрылись...

Онъ пересталъ страдать.

XVI.

Черезъ нѣсколько дней бѣлый гробъ, засыпанный цвѣтами,
покрытый вѣнками,—послѣдними дарами любви и уваженія, опу-
стили руки его друзей въ сырую, темную могилу. Въ этомъ гро-
бу изъ рамки живыхъ цвѣтовъ выглядывало прекрасное блѣдное
лицо. Отпечатокъ какой-то духовной красоты и невыразимаго спо-

10

СМЕРТЬ В. М. ГАРШИНА.

I.

ъ безконечной вереницѣ всякихъ степеней и качествъ
тѣхъ психическихъ страданій, которыми изнурено почти
все современное культурное общество, есть одинъ родъ
такого психическаго недуда, особенности котораго, мнѣ
кажется, весьма примѣтны въ жизни В. М., главное, въ
его удивительной смерти. Этотъ родъ недуга, именуе-
мый «параличомъ воли», выясненъ въ одномъ изъ на-
учныхъ писемъ г. Эльпе ¹), въ его возникновеніи и
послѣдствіяхъ, слѣдующимъ образомъ: «Всякое психическое состоя-
ніе, чѣмъ бы оно ни порождалось, стремится перейдти въ дви-
женіе, во внѣшнее действіе, характеризующееся разнообразными
измѣненіями во всѣхъ такъ называемыхъ физіологическихъ отправ-
леніяхъ нашего организма». «Эти отправленія суть внѣшніе по-
казатели внутренняго психическаго состоянія. Физіологическія
внѣшнія отправленія понижаются или повышаются въ своей интен-
сивности сообразно съ интенсивностью психическаго настроенія,
стремящагося перейдти во внѣшнее действіе. Но представьте себѣ,

¹) «Нов. Ер.,» 88 г., № 4294.

10*

148

что вслѣдствіе какихъ бы то ни было причинъ (о нихъ рѣчь бу-
детъ ниже), это стремленіе (отразить психическое состояніе во
внѣшнемъ движеніи, поступкѣ) сокращается до нуля, тогда ста-
новится невозможной и зависящая отъ психическаго стремленія,
внѣшняя дѣятельность, напримѣръ дѣятельность мышечной систе-
мы. При этомъ какъ «мышечная система, такъ и въ органы
движенія могутъ пребывать въ совершенно нормальномъ состояніи,
въ такомъ же нормальномъ состояніи могутъ находиться и ум-
ственныя способности, но за отсутствіемъ стремленія выразить
потребности психическаго настроенія въ дѣйствіи, — дѣйствія этого
не будетъ». Параличъ воли есть поэтому прекращеніе, смерть
самого желанія выразить въ дѣйствіи то, что наполняетъ душу,
причемъ однако же «могутъ сохраняться всѣ умственныя способно-
сти въ совершенно нормальномъ состояніи».

Человѣкъ, захваченный этимъ недугомъ, можетъ переживать
удивительно мучительныя минуты...

«Онъ желаетъ и внутренно стремится, какъ никогда прежде,
исянить то, что считаетъ возможнымъ, что считаетъ своей обяз-
анностью, но его умственная сила неизмѣримо превосходитъ не
только способность дѣйствовать, но даже пытаться дѣйствовать...
онъ понимаетъ, онъ видитъ свой долгъ,— но не можетъ его вы-
янить»...

«Больной сознаетъ необходимость дѣятельности. Разсудокъ го-
воритъ ему, что это нужно сдѣлать», физическое состояніе орга-
низма несколько тому не препятствуетъ, мышечная система здоро-
ва, органы движенія также, стоитъ только попытаться, но этого-
то побужденія, стремленія и нѣтъ.

«Знаю, что это нужно,— говорилъ Эспиролю одинъ изъ его па-
ціентовъ, страдавшій параличомъ воли,— и не могу! Ваши совѣты
разумны и я желалъ бы послѣдовать имъ, но заставьте меня хо-
тѣть это сдѣлать, такъ хотѣть, чтобы я не могъ этого не сдѣ-
лать. Я вижу, что у меня не хватаетъ только воли желать, такъ
какъ разсудокъ мой сохраненъ и я знаю, что я долженъ дѣлать».

...«Нѣкоторые изъ нерѣшительныхъ характеровъ, хоть и очень
немногіе, бываютъ таковыми именно вслѣдствіе богатства идей:
сравненія мотивовъ, разсужденіе, взвѣшиваніе послѣдствій обра-

149

зуютъ чрезвычайно сложную мозговую работу, въ которой стремленія къ дѣйствію задерживаются другъ другомъ»...

...«Нѣтъ такого ощущенія, чувствованія, такого наконецъ впечатлѣнія, которое бы не стремилось перейдти въ дѣйствіе, которое бы не отражалось на мышечной системѣ. Но если вслѣдствіе какой-нибудь причины соотношеніе это нарушено, тогда мышечная система, при самомъ нормальномъ, здоровомъ состояніи, мало того, что можетъ оказаться непригодной для самыхъ насущныхъ своихъ назначеній,—но можетъ породить рядъ действій въ высшей степени нецѣлесообразныхъ и прямо противуположныхъ тѣмъ, которыя желательны и необходимы».

Вотъ въ какомъ обликѣ рисуется намъ человѣкъ, отягченный недугомъ паралича воли, и если мы на минуту припомнимъ кое-какія подробности ближайшихъ къ смерти Гаршина минутъ, то не можемъ не увидѣть, что въ обстоятельствахъ этой смерти есть всѣ признаки этого недуга. Какъ бы ни было неотразимо для Гаршина медленное упорное развитіе его пессимистическихъ идей,—сильныя впечатлѣнія его личной жизни были для него настолько благопріятны, что самое логическое развитіе въ немъ пессимистической мысли о суетѣ суетъ вообще не могло бы лично его убѣдить въ томъ, что онъ-то и долженъ отдать себя на жертву логически развившихся идей. Каждая написанная имъ строчка имѣла внимательнаго и любящаго читателя; общество, въ которомъ онъ жилъ, было общество, почти все состоявшее изъ людей, которые его понимали, общество лучшее и кромѣ того любящее его. Все это,— если мы вспомнимъ кое-что изъ характеристики описываемаго психическаго состоянія,—не только не звало его къ смерти, не доказывало ему, что все суета суетъ,—но напротивъ звало жить, объзывало дѣйствовать, переполняло его мысли обиліемъ идей и онъ,— какъ больной Эспироля,—зналъ, что нужно дѣлать, что дѣла много, но не могъ ощутить желанія, хотѣнія, утратилъ способность стремленія отражать въ какомъ нибудь дѣйствіи обиліе мыслей; мыслей была тьма, и сознаніе обязанностей огромное, но все это было какъ бы закупорено въ закупоренномъ сосудѣ; онъ не только не могъ логически додуматься и дойдти во имя пессимистическихъ идей до мысли о смерти,—но напротивъ зналъ, что ему надобно

150

откупорить самого себя, какъ больной жаждалъ поставить себя въ
положеніе, которое бы разбило эти крѣпкія стѣнки бутылки. Въ
убѣжденіи выйдти изъ такого положенія онъ собрался ѣхать на
Кавказъ, и наканунѣ его смерти за нѣсколько часовъ до нея въ
его квартирѣ было уже все уложено, завязано, упаковано. Онъ чув-
ствовалъ, что его, какъ того же больного Эспироля, надо заставить
хотѣть, надо взять, посадить въ вагонъ и увезти. Вотъ его же-
ланія, необходимыя ему, желательныя ему всѣмъ обиліемъ мыс-
лей, но недугъ заставляетъ его поступить прямо противуположно
этимъ истиннымъ его желаніямъ. Онъ знаетъ, что ему надо
жить, но нѣтъ въ немъ тѣни хотѣть жить; съ обиліемъ мыслей,
съ обиліемъ доводовъ, убѣждающихъ его въ этой необходимости
жить и исполнять свои обязанности, онъ падаетъ съ лѣстницы,
какъ камень, не зная, что съ нимъ творится, и думая навѣрно о
томъ, что надо жить, ѣхать на Кавказъ, что все готово. Это—какъ
бы одна голова, живущая полною мыслей и желаній, намѣреній,
но лишенная всего остальнаго аппарата человѣческаго организма, по-
коряющаяся внѣшнему толчку, двигающаяся сообразно его силѣ и
катящаяся туда, куда влечетъ ее этотъ толчокъ, тогда какъ мыс-
ли, наполняющія голову, не имѣютъ съ этимъ толчкомъ ни малѣй-
шей связи.

Я знаю, что сравненіе, сдѣланное мною, грубо и непріятно,—
но въ такомъ грубомъ видѣ я думаю легче удержать въ памяти
общее представленіе объ этомъ недугѣ, а это необходимо въ виду
того, что ниже мы попытаемся выяснить признаки именно этого
недуга въ жизни и въ литературной дѣятельности В. М. Теперь обра-
тимся къ выясненію вопроса о томъ,—какія именно причины могутъ
довести нормальнаго, физически здороваго человѣка до такого невѣ-
роятнаго психическаго состоянія?

Причинъ, перечисленныхъ г. Эльпе въ его научномъ обозрѣніи,
указано великое множество—отъ неумѣреннаго употребленія опія
до чуткости къ страху и т. д. Но мы здѣсь ихъ перечислять не
будемъ, а остановимся только на одной, имѣющей для насъ самое
существенное значеніе.

«Когда ребенокъ,—говорить г. Эльпе,—не знаетъ съ дѣтства себѣ
другой клички кромѣ злого, гадкаго, когда отовсюду онъ слы-

151

шитъ себѣ предсказанія: «изъ него выйдетъ разбойникъ», «быть ему въ каторгѣ» и т. д., то нерѣдко онъ и дѣйствительно становится таковымъ: достаточно ничтожнаго повода, чтобы внушенная идея проложила себѣ путь въ жизни. Точно также бываетъ и тогда, когда ребенку внушается недовѣріе къ своимъ силамъ, способностямъ, когда это внушеніе поддерживается въ немъ всѣмъ ходомъ его воспитанія; въ душѣ ребенка зарождается сомнѣніе въ своихъ силахъ; ему кажется, что онъ дѣйствительно «не можетъ» и не способенъ, и затѣмъ является сознаніе безсилія, переходящее въ слабость дѣйствія». Указавъ, такимъ образомъ, значеніе внѣшнихъ вліяній на отдѣльную личность, г. Эльпе говоритъ и о значеніи такихъ же внѣшнихъ вліяній и въ психическомъ настроеніи общества и слѣдовательно каждаго живущаго въ этомъ обществѣ человѣка. «Когда обществу, устами его авторитетнѣйшихъ представителей внушается, на разные варіанты, но всегда настойчиво, мысль о его слабости, безпомощности; когда печатнымъ словомъ и иными способами съ особенными усердіемъ бракуется всякое начинаніе своего, родного; съ особеннымъ удовольствіемъ подчеркивается и размазывается та или другая неудача; поднимается на смѣхъ малѣйшая попытка къ самостоятельности; когда атмосфера въ которой живетъ и дышетъ общество насыщается недовѣремъ къ своимъ силамъ; когда только и слышится: куда намъ, гдѣ намъ; тогда это внушаемое недовѣріе исподоволь переходитъ въ действительное безсиліе и постепенно понижаетъ энергію общественной жизни—дѣятельности, приучаетъ общество къ мысли, что оно дѣйствительно безпомощно, что оно не можетъ жить безъ помочей». Оставляя въ сторонѣ особенность и качества тѣхъ внушеній, которые отмѣчаетъ г. Эльпе, и взявъ изъ вышеприведенного отрывка только то, что объясняетъ фактъ нравственного общественного безсилія, — мы увидимъ, что вообще тонъ общественной жизни, вліянія преобладающія въ немъ, однообразіе и главное настойчивость этихъ вліяній, разнообразіе средствъ, которыми они проводятся въ общество, и непрестанное однообразіе въ сущности этихъ вліяній,— все это можетъ развить въ человѣкѣ, живущемъ среди этихъ вліяній, точно такие же симптомы психического недуга, точно также парализовать волю,

152

привести это разстройство къ тѣмъ самымъ послѣдствіямъ, къ которымъ приводятъ и другія перечисляемыя г. Эльпе причины недуга: опіумъ, страхъ и т. д. Всѣ эти выводы г. Эльпе дѣлаетъ ссылаясь на авторитетныя европейской наукѣ имена,— и мы, простые смертные, не можемъ сдѣлать ничего иного, какъ принять ихъ за выводы достовѣрные и для насъ поучительные. Попробуемъ же теперь, пересмотрѣвъ факты жизни и литературной дѣятельности В. М.—отмѣтить и въ томъ, и въ другомъ значеніе внѣшнихъ общественныхъ настроеній и вѣяній, которымъ онъ, какъ человѣкъ извѣстнаго времени, родившійся и жившій въ извѣстные годы, невольно долженъ былъ, какъ и всѣ его сверстники, подчиняться и покоряться. Не значатъ-ли что-нибудь эти вѣянія и внѣшнія вліянія извѣстнаго времени, въ развитіи въ немъ того недуга, который довелъ его до возможности поступать совершенно противуположно желательному?

## II.

Вопросъ о наслѣдственности въ психическомъ разстройствѣ Гаршина не подлежить никакому сомнѣнію, и разстройство это играетъ какъ въ жизни, такъ и въ смерти В. М. весьма существенную роль. Спрашивается: какого же качества должно быть это нервное разстройство, если человѣкъ, подвергавшійся ему періодически, періодически же былъ совершенно нормаленъ и могъ быть даже вполне здравомыслящимъ человѣкомъ, — да еще замѣчательнымъ писателемъ? Гдѣ и въ чемъ тотъ поворотный пунктъ въ сознательной жизни В. М., на котором здравомыслящій художникъ превращается въ нездравомышленнаго помѣшаннаго? Къ сожалѣнію, для уясненія этого вопроса у насъ нѣтъ подъ рукою надлежащаго матеріала и мы должны довольствоваться только небольшой замѣткой врача-психіатра д-ра Сиккорскаго, появившейся въ 1884 году въ редактируемомъ профессоромъ г. Мержеевскимъ журналѣ «Вѣстникъ клинической и судебной психіатрии и невропатологіи». Впрочемъ, замѣтка эта, хотя и составляетъ единственный матеріалъ, при помощи котораго мы можемъ добраться до уясненія себѣ качества нервнаго

153

разстройства В. М., но и ея намъ будетъ совершенно достаточно
въ виду нашихъ соображеній, такъ какъ она прямо становить
дѣло на надлежащую почву.

Въ этой замѣткѣ д-ръ Сиккорскій, в компетентный врачъ-
психіатръ, обращаетъ вниманіе врачей-товарищей на октябрьскую
(1883 г.) книжку «Отеч. Записокъ» и на разсказъ В. М. «Красный
цвѣтокъ», въ которомъ онъ нашелъ «чуждое аффектаціи и субъек-
тизма, правдивое описаніе маніакального состоянія, сдѣланное въ
художественной формѣ». «Изображеніе общаго маніакальнаго воз-
бужденія со смутными экспансивными идеями, которые еще не
приняли опредѣленной конкретной формы и представляются боль-
ному въ видѣ неясныхъ силуэтовъ», г. Сиккорскій называлъ клас-
сическимъ. «Въ особенности рельефно представлено совмѣстное суще-
ствованіе двухъ сознаній,—нормальнаго и патологическаго». Нерѣдко
можно встрѣтить отпечатокъ клинической правды въ «изображеніи
свѣтлыхъ промежутковъ и перехода отъ нихъ къ болѣзненному при-
ступу». «Общее, чувственно-двигательное возбужденіе маніака нари-
совано мѣткими чертами». «Ассоціаціи болѣзненныхъ идей подмѣчены
авторомъ и прослѣжены съ поразительною тонкостью. Эта сторона
разсказа съ психіатрической точки зрѣнія имѣетъ высокія достоин-
ства». «Но всего нагляднѣе раскрыта удивительная механика ассоціа-
тивныхъ репродукцій, при переходѣ больного изъ періода маніакаль-
наго возбужденія въ періодѣ, выражающійся фиксированными идеями
бреда». Вообще д-ръ Сиккорскій считаетъ разсказъ «Красный цвѣ-
токъ» замѣчательнымъ психологическимъ этюдомъ, прибавляя, что
вообще описанія, сдѣланныя талантливыми людьми, имѣвшими не-
счастье перенести душевную болѣзнь, имѣютъ для науки особен-
ную цѣнность. Точно также и разсказъ Гаршина: онъ «представ-
ляетъ собою не просто сырой матеріалъ, годный для исторіи
болѣзни. Это скорѣе картина больезненнаго самочувствія, освѣ-
щенная тонкимъ проницательнымъ анализомъ художественнаго
таланта».

Этотъ коротенькій пересказъ статьи г. Сиккорскаго конечно
не исчерпываетъ ея содержанія во всей полнотѣ, но и по этимъ
незначительнымъ чертамъ, указаннымъ врачемъ-психіатромъ, мы
уже можемъ до нѣкоторой степени судить о качествѣ психической

154

болѣзни Гаршина. Онъ, какъ оказывается, будучи психически
боленъ, можетъ удержать въ памяти всѣ мельчайшія подробности
переходныхъ ступеней недуга, т. е. до точности помнить весь
ходъ собственной своей болѣзни, наблюдаетъ самъ себя, какъ
самый лучшій врачъ-психіатръ. Уже одно это качество психическаго
разстройства г. Сиккорскій цѣнитъ чрезвычайно и указываетъ какъ
на рѣдкій случай, на профессора Лорда, который впервые смогъ сдѣ-
лать опыты подобнаго самонаблюденія, «что пріобрѣло ему безсмерт-
ную извѣстность».

Но вѣдь Гаршинъ въ своемъ «Красномъ цвѣткѣ» съумѣлъ
упомнить и удержать въ своемъ вниманіи переходные моменты
не только болѣзненнаго состоянія.

Читая такую вещь, какъ «Красный цвѣтокъ», мы чромѣ тон-
кихъ наблюденій надъ симптомами психической болѣзни, видимъ,
что источникъ страданія больного человѣка таится въ условіяхъ
окружающей его жизни и что оттуда, изъ жизни, страданіе вошло
въ его душу. Видимъ, что жизнь оскорбила въ немъ чувство спра-
ведливости, огорчила его, что мысль о жизненной неправдѣ
есть главный корень душевнаго страданія и что нервное разстрой-
ство, физическая боль, физическое страданіе только осложняютъ
напряженную работу совершенно опредѣленной мысли, внушенной
впечатлѣніями живой жизни. Огорченная жизнью мысль бьется,
какъ бьется перелетная птица съ вѣтромъ, съ туманомъ,—бьется
съ симптомами физической болѣзни, но она, эта мысль, какъ птица
знающая цѣль своего полета,—не искажается этими встрѣчными
на пути ея полета препятствіями, а старается пробиться сквозь
нихъ—устремляясь къ извѣстной цѣли, въ данномъ случаѣ къ по-
хищенію цвѣтка, къ истребленію его какъ источника всякаго зла.
Одно уже то обстоятельство, что психически больной сосредоточи-
ваетъ свое вниманіе не просто на цвѣткѣ, а именно на красномъ,
и что именно этотъ цвѣтъ обнаруживаетъ неразрывную связь просто
физическаго страданія съ страданіемъ нравственнымъ, возбужден-
нымъ жизнью, впечатлѣніями пережитаго, окрашенными въ этотъ
именно красный, кровавый цвѣтъ,—ужъ одно это доказываетъ, что
живыя впечатлѣпія дѣйствительной жизни, извѣстнаго тона, свой-
ства, смысла и качества,—имѣютъ въ психическомъ разстройствѣ

155

такого человѣка, какъ Гаршинъ, первенствующее передъ физи-
ческимъ разстройствомъ значеніе. Какъ на примѣръ того, что Гар-
шинъ не всегда повиновался тѣмъ пессимистическимъ идеямъ, ко-
торыя проповѣдывалъ, и не всегда смотрѣлъ на окружающую жизнь
какъ на прахъ и тѣнъ, укажу на слѣдующій поступокъ В. М.,
сдѣланный имъ весною 1880 г.

Нѣсколько писателей собрались гдѣ-то въ Дмитровскомъ пе-
реулкѣ, въ только что нанятой квартирѣ, не имѣвшей еще мебели,
пустой и холодной, чтобы переговорить о возобновленіи стараго
«Русскаго Богатства». Въ числѣ прочихъ былъ и В. М. Его ненор-
мальное, возбужденное состояніе сразу обратило на себя всеобщее
вниманіе. Никто не видалъ Гаршина въ такомъ видѣ, въ какомъ
онъ явился въ этотъ разъ. Охрипшій, съ глазами, налитыми кровью
и постоянно затопляемыми слезами, онъ разсказывалъ какую-то
ужасную исторію, но не договаривалъ, прерывалъ, плакалъ и бѣгалъ
въ кухню подъ кранъ пить воду и мочить голову. На его бѣду,
въ ту самую минуту, когда онъ только что съ жадностью нагло-
тался холодной воды, въ кухню вошелъ матросъ съ мѣшкомъ на
плечѣ и предложилъ купить рижскаго бальзама. Гаршинъ немедленно
купилъ бутылку, откупорилъ ее, налилъ цѣлый стаканъ, опусто-
шилъ его какъ воду, самъ очевидно не понимая, что такое съ нимъ
творится, и видимо не зная, какъ развязаться съ ужаснѣйшимъ
душевнымъ разстройствомъ. Все это происходило въ теченіи не болѣе
пяти минутъ и только тогда, когда кто-то изъ знавшихъ Гаршина
ближе меня, увезъ его домой, я могъ спросить: что такое съ нимъ
случилось?

А съ Гаршинымъ было слѣдующее: наканунѣ того дня, когда
я видѣлъ его въ новорождавшейся редакціи, онъ ночью въ три
часа, также для храбрости, выпилъ вина (вообще онъ совершенно
не пилъ вина), почти ворвался къ одному высокопоставленному лицу
въ Петербургѣ, добился, что лицо это разбудили, и сталъ умолять
его на колѣняхъ, въ слезахъ, отъ глубины души, съ воплями
раздирашвагося на части сердца о снисхожденіи къ какому-то лицу,
подлежавшему строгому наказанію. Говорятъ, что высокое лицо
сказало ему нѣсколько успокоительныхъ словъ, и онъ ушелъ. Но
онъ не спалъ всю ночь, быть можетъ весь предшествовавшій день;

156

онъ охрипъ именно отъ напряженной мольбы, отъ крика о мило-
сердіи, и зная самъ, что, по тысячи причинъ, просьба его дѣло
невыполнимое—сталъ уже хворать, болѣть, пилъ стаканами рижскій
бальзамъ, плакалъ, потомъ скрылся изъ Петербурга, оказался гдѣ-то
въ чьемъ-то имѣніи, въ Тульской губ., верхомъ на лошади, въ
одномъ сюртукѣ, потомъ пѣшкомъ, по грязи доплелся до Ясной
Поляны, потомъ еще куда-то ушелъ, словомъ поступалъ «какъ сума-
сшедшій», пока не дошелъ до состоянія, въ которомъ больного кла-
дутъ въ больницу.

Такимъ образомъ «какъ сумасшедшимъ» Гаршинъ сдѣлался и
въ этотъ разъ не потому только, что онъ въ этомъ отношеніи уже
испорченъ наслѣдственностью, что онъ только былъ боленъ, но
потому, что его наслѣдственную бользнь питали впечатлѣнія дѣй-
ствительной жизни...

ШШ.

Теперь мы спросимъ: какія же именно и какого качества впе-
чатлѣнія давала жизнь уму и совѣсти В. М.? Въ чемъ заклю-
чается сущность этихъ впечатлѣній и ихъ качество?

Два маленькихъ томика разсказовъ Гаршина весьма точно от-
вѣтятъ намъ на эти вопросы, такъ какъ въ его маленькихъ раз-
сказахъ и сказкахъ, иногда въ нѣсколько страничекъ, положи-
тельно исчерпано все содержаніе нашей жизни, въ условиях ко-
торой пришлось жить и Гаршину, и всемъ его читателмъ.
Говоря—«все содержаніе жизни нашей», я не употребляю здѣсь
какой-нибудь пышной и необдуманной фразы, — нѣтъ, именно все,
что давала наиболее важнаго его уму и сердцу наша жизнь
(наша—не значитъ только русская, — а жизнь людей нашего вре-
мени вообще), все до послѣдней черты пережито, перечувствовано
имъ самымъ жгучимъ чувствомъ и именно потому-то и могло быть
высказано только въ двухъ, да еще такихъ маленькихъ, книжкахъ.

Прирастіе къ изложенію своихъ мыслей въ сказочной формѣ
есть прямой признакъ необыкновенной чувствительности къ жиз-
неннымъ впечатлѣніямъ. Написать о какомъ-либо явленіи жизни
«обстоятельно», подробно и много,— было не по нервамъ Гаршина:

157

ему нужно было какъ можно скорѣе освобождать себя отъ угне-
тающаго впечатлѣнія переживаемыхъ фактовъ; они ясны ему до
поразительности, и вотъ на помощь ему пришла сказка и алле-
горія. Сказать: «Оселъ», «Соловей», «Роза», «Навозный жукъ» при-
мѣнительно къ дѣйствующимъ лицамъ въ окружающей насъ
жизни, — значитъ сразу опредѣлить ихъ типическія особенности,
«расписывать» которые подробно не позволяетъ чрезмѣрная чут-
кость нервовъ. Облегченіе же себя отъ жгучести ощущаемыхъ жиз-
ненныхъ фактовъ было необходимо Гаршину еще и потому, что
единичный жизненный фактъ, поразившій его, никогда не могъ быть
выдѣленъ его сознаніемъ изъ общаго строя жизни, ибо именно только
такіе факты жизни, которые только связаны въ ея общимъ строемъ,
и потрясали его нервы и завладѣвали всей его духовной дѣятельно-
стью. Въ виду этого, каждый маленькій разсказикъ или сказка Гар-
шина всегда исчерпываютъ или по крайней мѣрѣ стремятся исчерпать
всю массу явленій, соприкасающихся съ фактомъ жизни, давшимъ
толчокъ для работы его мысли. Вотъ крошечная сказка: «То, чего не
было». Въ ней всего пять—шесть страницъ, но попробуйте сосчи-
тать по пальцамъ, какихъ сторонъ жизни хотѣлъ коснуться въ ней
Гаршинъ: все, что составляетъ для всего общества насущнѣйшую
заботу переживаемаго имъ времени, — все стремится Гаршинъ за-
тронуть, поставить на свое мѣсто, указать связь между всею цѣпью
явленій текущей дѣйствительности. Вотъ почему въ двухъ малень-
кихъ томикахъ могло быть передано Гаршинымъ,— иногда строч-
кой, иногда однимъ, какъ въ сказкѣ, словечкомъ, названіемъ —
положительно все, что имъ пережито, передумано и перечувство-
вано, до конца, до полной невозможности развить свою чувстви-
тельность еще въ какую-нибудь сторону и въ какомъ бы то ни
было направленіи.

Однако что же именно пережито и перечувствовано имъ? Для
этого достаточно будетъ припомнить одни только названія его раз-
сказовъ. «Четыре дня» — ужасная драма непостижимаго совѣстью
и умомъ: убійство другъ друга людьми, не имѣющими къ этому
ни тѣни надобности; фактъ огромной важности, тяготѣющій надъ
всѣмъ человѣчествомъ и обязывающій не выдѣлять его изъ общаго
строя неправдъ. Думая о связи этого непонятнаго явленія жизни,

158

есть отъ чего прийти въ отчаяніе и есть отъ чего помутиться
умомъ. А вотъ вамъ простой кочегаръ, котораго также общія усло-
вія жизни терзаютъ и молотомъ, и огнемъ, и горемъ, и бѣдно-
стью,— и опять весь строй жизни долженъ быть притянутъ къ
отвѣту за это терзаемое несправедливостью человѣческое существо.
Точно также весь строй жизни овладѣваетъ мыслью Гаршина,
когда онъ пишетъ о женщинѣ легкаго поведенія, которая пришла
къ необходимости броситься въ Неву, и тогда, когда онъ пишетъ
о человѣкѣ, который всю ночь борется съ необходимостью пустить
себѣ пулю въ лобъ и желаніемъ жить на свѣтѣ. И такъ все въ
томъ же родѣ. Все это вокругъ насъ, все это обыкновенно, со
всѣмъ этимъ мы, большинство, сжились, а еще большее большинство
даже и не думало, что можно обо всемъ этомъ безпокоиться. Но
соберите всѣ эти обыкновеннѣйшіе «сюжеты»: война, самоубійство,
каторжный трудъ невѣдомому богу, невольный развратъ, невольное
убійство ближняго,— и вы увидите, что вся совокупность этихъ
обыденныхъ явленій есть именно существеннѣйшія язвы совре-
меннаго строя жизни, что за ними не видно хорошаго, что вре-
мени, возможности даже нѣтъ выдѣлить это хорошее изъ неотра-
зимо дѣйствующихъ фактовъ зла. Нельзя не мучить себя созна-
ніемъ, что все это страшный грѣхъ человѣка противъ человѣка,
и что этотъ ужасный грѣхъ—наша жизнь, что мы привыкли жить
среди него, что мы не можемъ не жить именно такъ, чтобы
нашей страдающей отъ собственныхъ неправдъ душѣ не прино-
сились эти безчисленныя жертвы.

IV.

Я только указалъ на четыре небольшихъ разсказа, но и они,
какъ видите, охватываютъ явленія окружающей насъ жизни на
огромнѣйшее пространство. Обыденный фактъ требуетъ отъ впе-
чатлительнаго ума писателя огромной работы, анализа всего строя
общества и неминуемо долженъ истерзать впечатлительнаго чело-
вѣка. Въ двухъ маленькихъ книжкахъ Гаршинъ пережилъ все
окружающее насъ зло, пережилъ до послѣдней мелочи, и, принявъ

159

въ соображеніе размѣры этого пережитаго и чрезмѣрную впечатли-
тельность нервовъ Гаршина, читатель не можетъ не видѣть, что
жить и переживать то-же самое, и писать на тѣ же темы, т. е.,
какъ говорится, «разрабатывать» тѣ же самые ужасы жизни, ко-
торые ужъ пережиты до тла—было рѣшительно не по натурѣ, не
по нервамъ Гаршина. Если бы какой-нибудь «прискорбный слу-
чай» удалилъ его изъ привычной обстановки жизни куда-нибудь
въ глушь, поставилъ бы его въ условія совершенно иного строя
жизни, отодвинулъ бы отъ нашего вѣка на два—три столѣтія,—
несомнѣнно обновленіе мыслей новымъ матеріаломъ жизни ожи-
вило бы духовную дѣятельность Гаршина. Но помимо того, что
Гаршинъ выросъ въ Петербургѣ, т. е. въ самомъ источникѣ влія-
ній, которымъ должно подчиняться общество,—онъ долженъ былъ
всю свою жизнь испытывать ту неумолимую настойчивость въ
неразрѣшимости всѣхъ тѣхъ жгучихъ вопросовъ, которые онъ уже
пережилъ. Жизнь не только не сулила хотя бы малѣйшаго дви-
женія отъ глубоко сознаннаго зла къ чему-нибудь... да, хоть къ
чему-нибудь лучшему, но, напротивъ, какъ бы окаменѣла въ не-
подвижности, ожесточилась на малѣйшія попытки не только хо-
рошо думать, но и хорошо дѣлать. Изо дня въ день, изъ мѣсяца
въ мѣсяцъ, изъ года въ годъ и цѣлые годы, и цѣлые десятки
лѣтъ, каждое мгновеніе, остановившаяся въ своемъ теченіи жизнь
била по тѣмъ же самымъ ранамъ и язвамъ, какія давно уже на-
ложила та-же жизнь на мысль и сердце. Одинъ и тотъ-же еже-
дневный «слухъ» — и всегда мрачный и тревожный; одинъ и тотъ-
же ударъ по одному и тому же больному мѣсту, и непремѣнно
при томъ по больному, и непремѣнно по такому мѣсту, которому
надобно «зажить», поправиться, отдохнуть отъ страданія; ударъ
по сердцу, которое просить добраго ощущенія, ударъ по мысли,
жаждущей права жить, ударъ по совѣсти, которая хочетъ ощу-
щать себя. Десятками лѣтъ идетъ какое-то безпрерывное, непре-
станное, неумолимо-настойчивое отталкиваніе человѣка отъ малѣй-
шей попытки «поступить» — вотъ что дала Гаршину жизнь послѣ
того, какъ онъ уже жгуче перестрадалъ ея горе. Немудренно послѣ
этого понять, что загипнотизированный окаменѣвшей на десятки
лѣтъ действительностью, подавленный неподвижностью грозныхъ

162

Будто однако въ самомъ дѣлѣ цвѣты облетѣли и огни договорѣли?
«Отжившимъ и не жившимъ» не трудно признать этотъ печаль-
ный фактъ, даже примириться съ нимъ, даже пожалуй, при извѣ-
стныхъ обстоятельствахъ, не безъ нѣкотораго злораднаго торжества
къ нему относиться, или по крайней мѣрѣ подыскивать безъапел-
ляціонныя объясненія. Въ другомъ письмѣ, позднѣйшемъ (1874 г.),
Тургеневъ писалъ одной дамѣ: «Для предстоящей общественной
дѣятельности не нужно ни особенныхъ талантовъ, ни даже особен-
наго ума, ничего крупнаго, выдающагося, слишкомъ индивидуаль-
наго: нужно трудолюбіе, терпѣніе... Теперь смѣшно толковать о
герояхъ или художникахъ труда. Блестящихъ натуръ въ литера-
турѣ вѣроятно не проявится». Когда Тургеневъ писалъ эти пес-
симистическія строки, онъ несомнѣнно уже «отживалъ» и самъ
понималъ это, но понималъ также и тутъ-же прибавлялъ, что
«примириться съ этимъ фактомъ, съ этой сѣренькой средой, съ
этой скромною рѣшительностью многіе не могутъ съ разу». Еще бы!
Если и въ маленькихъ житейскихъ дѣлишкахъ надо семь разъ
примѣрить прежде, чѣмъ одинъ разъ отрѣзать, такъ какъ-же воз-
можно въ такомъ огромномъ дѣлѣ отрѣзать «съ разу!» Конечно,
подумаешь, да и подумаешь прежде, чѣмъ признать обязательность
такого сѣренькаго мрака впереди. И пусть-бы еще въ другихъ
областяхъ дѣятельности, а какъ-же въ беллетристикѣ, въ поэзіи-то
безъ «цвѣтовъ и огней»? Вѣдь это значитъ, что ея совсѣмъ не
будетъ или уже теперь нѣтъ. Конечно, если фактъ будетъ безпо-
воротно доказанъ, то придется его признать, хотя-бы съ болью въ
сердцѣ. Но надо помнить, что подлежащій доказательству фактъ
не только обиденъ, но и чрезвычайно сложенъ и обширенъ, такъ
что справиться съ нимъ при помощи однихъ голословныхъ утвер-
жденій или прорицаній довольно мудрено.

Несомнѣнно то, что съ выдумкой стало слабо. Слово «выдумка»
имѣтъ здѣсь, конечно, чисто условное, почти техническое значеніе.
Выдумка въ данномъ случаѣ не значитъ ложь, — объ отсутствіи лжи
Тургеневъ не сѣтовалъ-бы. Подъ выдумкою онъ разумѣетъ со-
зданіе фабулы, внѣшнихъ событий, и дѣйствительно именно по этой
части слаба нынѣшняя беллетристика. Но, спрашивается, развѣ
выдумка такое ужъ трудное дѣло? Бываютъ писатели, совершенно

163

исключительные спеціалисты по этой части, за которыми не угоняется никакой талантъ, никакой геній. Таковъ былъ, напримѣръ, Дюма-отецъ. У него «вымыселъ», «выдумка» достигали колоссальныхъ размѣровъ. Но, за вычетомъ подобныхъ исключительныхъ способностей, выдумка есть вещь довольно общедоступная. Мы и въ теперешней нашей беллетристикѣ имѣемъ писателей далеко не крупной художественной силы, которые однако очень горазды на выдумку. Недавно было заявлено въ газетахъ о предстоящемъ выходѣ въ свѣтъ двепнадцати томовъ сочиненій покойнаго Болеслава Маркевича. Этотъ человѣкъ съ успѣхомъ выдумывалъ до самой той роковой минуты, когда легъ въ могилу. Г. Авсѣнко соперничалъ съ нимъ въ дѣлѣ выдумки до тѣхъ поръ, пока не улегся въ «С.-Пертербургскія Вѣдомости». Г. Боборыкинъ и посейчасъ выдумываетъ сверхъ всякой мѣры. Значитъ, выдумка не такое уже хитрое дѣло; значитъ, если цѣлый рядъ писателей, между которыми есть таланты, далеко превосходящіе гг. Маркевича, Авсѣнку, Боборыкина, уклоняется отъ выдумки, то надо думать, что эти люди дѣйствительно уклоняются, а не то, что «ничего выдумать не могутъ». Или, если ужъ непремѣнно нужно это выраженіе, такъ не въ томъ смыслѣ, что у нихъ не хватаетъ «силы», — потому что никакой особенной силы тутъ и не требуется, — а надо понимать дѣло такъ, что нѣчто, въ нихъ самихъ или внѣ ихъ лежащее, отодвигаетъ отъ нихъ выдумку, заставляетъ ихъ не хотѣть выдумывать. Это опять-же самъ Тургеневъ какъ будто отчасти понималъ, потому что заявивъ, что «они ничего выдумать не могутъ», онъ, прибавляетъ: «и пожалуй даже радуются тому». Безсилію своему никто не радуется.

Беллетристы наши мнѣ ни сватья, ни братья; самъ я тоже не беллетристъ, и никакое личное чувство мною въ данномъ служаѣ не руководитъ. Я просто въ качествѣ читателя говорю. Правда, у насъ, читателей, есть свои любимцы между писателями, но вѣдь мы ихъ любимъ не тою личною любовью, которая сама себѣ дозвѣетъ и не даетъ и не можетъ давать никому отчета. Онъ любить ее, она любить его и никому, ниже имъ самимъ, неизвѣстно за что. Тутъ даже самый вопросъ «за что» не имѣетъ смысла, потому что сатана можетъ полюбиться пуще ясна сокола. Но писателя,

11*

164

общественнаго дѣятеля вообще любятъ иначе, и именно непремѣнно
за что-нибудь. Безотчетное личное чувство играетъ тутъ ничтожную
роль, если только играетъ какую-нибудь.

Одинъ изъ нашихъ любимцевъ, г. Гаршинъ, собралъ недавно
все, имъ написанное, и издалъ въ двухъ маленькихъ «книжкахъ
разсказовъ». Воспользуемся этимъ случаемъ и постараемся дать себѣ
отчетъ, за что мы его полюбили.

До какой степени г. Гаршинъ бываетъ иногда слабъ по части
выдумки, видно изъ слѣдующаго мелкаго, но характернаго обстоя-
тельства. Герой первого его разсказа «Четыре дня» носитъ фами-
лію Ивановъ. Герой разсказа «Изъ воспоминаній рядового» тоже
Ивановъ. Въ разсказѣ «Деньщикъ и офицеръ» деньщика зовутъ Ни-
китой Ивановымъ. Герой «Происшествія» называется Иванъ Ивано-
вичъ Никитинъ. Довольно-таки неизобрѣтателенъ г. Гаршинъ на
имена! Точно та пренебрегающая кулинарной «выдумкой» хозяйка,
которая заказываетъ обѣдъ на цѣлую недѣлю заразъ: чтобы всю,
молѣ, недѣлю были щи и котлеты. Именно щи и котлеты: Ники-
та Ивановъ да Иванъ Никитинъ. Правда, попадаются у г. Гаршина
и другія имена. Есть еще, напримѣръ, Стебельковъ, но фамилія
эта повторяется въ двухъ разсказахъ («Деньщикъ и офицеръ»,
«Изъ воспоминаній рядового Иванова»). Имя «Василій Петровичъ»
(довольно тоже, кажется, нехитрое имя) фигурируетъ тоже въ
двухъ разсказахъ,— «Трусъ» и «Встрѣча». «Надежда Николаевна»
тоже является два раза,— въ «Происшествіи» и въ большомъ раз-
сказѣ, для которого авторъ и заглавія не могъ придумать иного,
какъ «Надежда Николаевна». Очень, очень неизобрѣтательно. То-ли
дѣло г. Боборыкинъ, напримѣръ, который въ оцену даже какую-
нибудь свою повѣсть можетъ вдвинуть цѣлые святцы отъ Аввакума
до Өомы и отъ Агапіи до Өомаиды. Г. Гаршинъ не заглядываетъ
должно быть въ святцы.

Но «что имя? звукъ пустой!» Посмотримъ на содержаніе произ-
веденій г. Гаршина. Впрочемъ, отмѣтимъ сначала еще одну внѣш-
нюю черту его писаній, а именно нѣкоторый художественный пріемъ,
не то чтобы ему одному свойственный, но я не помню, чтобы кто-
нибудь другой прибѣгалъ къ нему такъ часто. И любопытно, что
въ пріемѣ этомъ г. Гаршинъ все утверждается, какъ-бы постепенно,

165

но рѣшительно приходя къ убѣжденію въ его правильности и
цѣлесообразности и достигаетъ въ немъ все большей опредѣленности
и силы.

Разсказъ «Происшествіе» написанъ въ формѣ двухъ чередующихъся дневниковъ или записокъ нѣкоей Надежды Николаевны и влюбленнаго въ нее Ивана Ивановича. Надежда Николаевна записываетъ въ дневникъ разныя свои мысли и впечатлѣнія и главнымъ образомъ обстоятельства встрѣчъ съ Иваномъ Ивановичемъ, а тотъ въ свою очередь ведетъ дневникъ своихъ отношеній къ Надеждѣ Николаевнѣ. Выходитъ нѣчто въ родѣ діалога, съ тою разницей, что собесѣдники не непосредственно обмѣниваются мыслями и наблюденіями, а записываютъ все, ими пережитое, въ тетрадки. Но въ «Происшествіи» этотъ пріемъ далеко не выдержанъ во всей своей чистотѣ, авторъ постоянно вынужденъ дополнять собственнымъ разсказомъ показанія дѣйствующихъ лицъ. Разсказъ «Художники», появившійся позже, написанъ въ той-же quasi-діалогической формѣ двухъ дневниковъ Рябинина и Дѣдова, но отъ себя авторъ прибавляетъ уже гораздо меньше. Наконецъ въ «Надеждѣ Николаевнѣ» авторъ самолично нигдѣ не показывается и весь разсказъ (можетъ быть слишкомъ большой и сложный для того, чтобы называться разсказомъ) ведется исключительно при помощи параллельныхъ, чередующихъся дневниковъ Лопатина и Безсонова. Пріемъ этотъ, самъ по себѣ вовсе неудобный, искусственный и довольно скучный, г. Гаршину удается, и если «Надежда Николаевна» не можетъ быть названа удачнымъ произведеніемъ, такъ отнюдь не цотому, что написана въ формѣ двухъ чередующихъся дневниковъ. Но почему г. Гаршину такъ полюбился этотъ неудобный пріемъ? Я думаю, что дѣло здѣсь опять таки въ томъ же уклоненіи отъ выдумки. Правда, «Надежда Николаевна», въ которой упомянутый пріемъ проведенъ всего послѣдовательнѣе и опредѣленнѣе, вмѣстѣ съ тѣмъ есть наиболѣе «выдуманное» изъ произведеній г. Гаршина, но выдумки потребовалось бы еще больше, если бы не эта форма параллельныхъ дневниковъ. Представьте себѣ, что вы хотите разсказать, ну, хоть «Происшествіе» г. Гаршиня, то есть то происшествіе, которое составляетъ фабулу этого разсказа,— столкновеніе падшей женщины и маленькаго чиновника,

166

оканчивающееся самоубийствомъ послѣдняго. Вы хотите передать
происшествіе во всѣхъ его существенныхъ подробностяхъ, обнять
фактъ со всѣхъ сторонъ или по крайней мѣрѣ съ тѣхъ двухъ сто-
ронъ, представителями которыхъ являются герой и героиня. И по-
нятно, что, распредѣляя изложеніе по дневникамъ или запискамъ
этихъ двухъ сторонъ, вы облегчаете себѣ по крайней мѣрѣ изло-
женіе выдумки, избѣгаете всей той доли вымысла или выдумки,
которыя потребовалась бы, еслибы вы объективировали взаимныя
отношенія героя и героини, еслибы вы ихъ непосредственно не-
редъ глазами заставили сталкиваться. Пусть вы вложили нѣкото-
рую выдумку въ эти дневники, но это всетаки только дневники,
полусырой матеріалъ, и нужна бы еще высшая выдумка для окон-
чательной художественной обработки этого матеріала, но вы для
этого можетъ быть слишкомъ робки, можетъ быть просто не лю-
бите выдумки. Для сравненія возьмите опять хоть г. Боборыкина.
Можетъ быть и ему случалось прибѣгать къ дневникамъ (я не
помню), но въ огромномъ большинствѣ случаевъ онъ поступаетъ съ
дѣйствующими лицами, какъ хорошій маркеръ съ бильярдными
шарами: отвернетъ рукавъ, помѣлить руку, поерзаетъ кіемъ и
бацъ! —шаръ шаромъ желтаго въ среднюю лузу! Онъ именно такъ-
же у себя въ области выдумки, какъ маркеръ на бильярдѣ. Сце-
нарій, завязка, интрига, развязка до такой степени всегда къ его
услугамъ, что ему нѣтъ никакой надобности прибѣгать къ околь-
нымъ путямъ и къ робкому предъявленію полусырого матеріала.
Хорошо ли онъ его претворить въ высшую форму творческой вы-
думки, это другой вопросъ, но претворить навѣрное и желтаго въ
среднюю сдѣлаетъ...

Но не за это же мы полюбили г. Гаршина, что онъ подчуєть
насъ полусырьемъ и въ изобрѣтательности своей съ трудомъ под-
нимается выше Никиты Иванова и Ивана Никитина; не за то же,
что онъ хуже гг. Боборыкина, Авсѣенки, Маркевича. Конечно, не
за это, а должно быть за то, что онъ лучше этихъ господъ. Надо
замѣтить, что г. Гаршинъ не всегда обходится безъ «выдумки»,
то есть безъ изобрѣтенія болѣе или менѣе сложной фабулы, болѣе
или менѣе сложной сѣти событій, въ которыхъ приходится прини-
мать участіе его дѣйствующимъ лицамъ. Напротивъ, онъ въ этомъ

167

направленіи обнаружилъ недюжинную силу воображенія, но дос-
тойно вниманія, что лучшія его вещи тѣ, въ которыхъ выдумки со-
всѣмъ нѣтъ или почти нѣтъ.

Мы полюбили г. Гаршина съ разу, за первый же его раз-
сказъ «Четыре дня», напечатанный въ «Отечественныхъ Запи-
скахъ», въ 1877 году. Помните, съ какимъ огромнымъ интересомъ
прочли мы этотъ маленькій разсказъ, въ которомъ раненый чело-
вѣкъ лежитъ въ полѣ четыре дня, пока его не нашли санитары,
и въ которомъ съ раненымъ за всѣ четыре дня буквально ничего
не случается; онъ даже никого не видалъ за все это время, кромѣ
трупа турка, имъ же убитаго. И несмотря на эту скудость и даже
просто отсутствіе фабулы, авторъ съумѣлъ привлечь къ себѣ всѣ сим-
патіи читателей. Наоборотъ, въ послѣднемъ произведеніи г. Гарши-
на, въ «Надеждѣ Николаевичъ», фабула чрезвычайно сложна: тутъ
и неожиданныя встрѣчи, и возрожденіе падшей женщины, и образъ
Шарлотты Корде, и два убійства и проч. А между тѣмъ мы съ
нѣкоторымъ, не совсѣмъ пріятнымъ недоумѣніемъ остановились пе-
редъ этой повѣстью, не смотря на то, что въ ней есть прекрасно
написанныя фигуры второстепенныхъ дѣйствующихъ лицъ (ху-
дожникъ Гельфрейхъ, рисующій только кошекъ, но достигшій въ
этомъ родѣ совершенства, капитанъ Грумъ-Скребицкій, выдающій
себя за «бойца Мѣхова и Опатова»). Нельзя назвать удачными и
другія вторженія г. Гаршина въ область выдумки, несмотря на ихъ
оригинальность. Таковы его сказки, кромѣ «Краснаго цвѣтка», о
которомъ рѣчь будетъ особо. Однимъ словомъ, уже никакъ не за
выдумку полюбился намъ г. Гаршинъ.

Было уже отмѣчено вліяніе гр. Л. Н. Толстого на всю ны-
нѣшнюю военную беллетристику. Не избѣгъ, да и не могъ избѣ-
гнуть этого вліянія и г. Гаршинъ. Въ его трехъ-четырехъ военныхъ
разсказахъ можно найдти прямыя, непосредственныя отраженія
отдѣльныхъ сценъ и фигуръ изъ «Войны и мира» и севастополь-
скихъ и кавказскихъ разсказовъ. Такова, напримѣръ, въ «Воспо-
минаніяхъ рядового» сцена прохожденія войскъ передъ государемъ,
весьма близкая къ подобной же сценѣ въ «Войнѣ и мирѣ». Такова
также фигура звѣрски-жестокаго офицера Венцеля, неожиданно
заливающагося слезами, какъ-будто вовсе къ нему неидущими; фи-

168

гура, несомнѣнно навѣянная образомъ наглаго и жестокаго Доло-
хова, тоже совсемъ неожиданно плачущаго. Подобныя невольныя
подражанія неизбѣжны, когда передъ глазами стоитъ такой обра-
зецъ, какъ Толстой, и можно навѣрное сказать, что они будутъ
встрѣчаться у всякаго нравописателя военнаго быта. Тѣ или другія
сцены, тѣ или другія фигуры Толстого невольно, такъ сказать,
всасываются творческимъ аппаратомъ всякаго, кого коснулся духъ
простоты и правдивости, установленный для военной беллетристики
камертономъ автора «Войны и мира». Но это нисколько не мѣ-
шаетъ индивидуальности г. Гаршина. Онъ вноситъ нѣчто свое въ
свои военные разсказы и это свое намъ можетъ быть особенно
дорого.

Ш.

Вещи познаются сравненіемъ.

Недавно вышла книга А. В. Верещагина «Дома и на войнѣ»,
большую часть которой занимаютъ военные воспоминанія. Г. Ве-
рещагинъ простъ и правдивъ на рѣдкость. Онъ не пытается скрыть
ни одного своего ощущенія, ни одной мысли, ни одного поступка,
хотя бы они завѣдомо не заслуживали Монтіоновской преміи за
добродѣтель. Случится-ли ему струсить или прихвастнуть, мель-
кнетъ-ли у него мелочно-честолюбивая мысль о «крестишкѣ иль
мѣстечкѣ», случится-ли ему просто на просто взять въ мирномъ
турецко-болгарскомъ селеніи лучшихъ лошадей и потомъ которую
подарить, которую продать—все это онъ разсказываетъ съ вели-
чайшею, почти наивною простотою и правдивостью. Но этимъ не
ограничивается цѣнность его военныхъ воспоминаній. Онъ не-
обыкновенный живописецъ и, читая его книгу, поневолѣ часто
вспоминаешь его знаменитаго брата. Краски у г. Верещагина
чрезвычайнаго яркія, кисть широкая, смѣлая. Это по истинѣ
«блестящій» писатель. И тѣмъ не менѣе, если я сейчасъ сдѣ-
лаю кое-какія параллельныя выписки изъ гг. Верещагина и
Гаршина, такъ единственно затѣмъ, чтобы лучше оттѣнить,
путемъ контраста, то именно, чѣмъ намъ, читателямъ, г. Гар-
шинъ любъ.

169

Г. Верещагинъ отправляется на войну. Онъ разсказываетъ объ
этомъ такъ:

«Въ ту минуту я какъ-то не сознавалъ того страшно-тяжелаго
чувства, которое причинялъ отцу своимъ отъѣздомъ, хотя желаніе
мое участвовать въ военныхъ дѣйствіяхъ было совершенно есте-
ственно. Въ то время я и не могъ очень грустить: новый синій
бешметъ, черная черкеска съ серебряными гозырями, кинжалъ,
шашка, надѣтые на мнѣ и такъ сильно обращавшіе на себя вни-
маніе публики, кромѣ того, рисовавшіяся въ воображеніи моемъ
военныя отличія, все это сильно развлекало меня и уменьшало го-
речь разлуки. Прижался я въ уголъ вагона и собралъ всѣ силы,
чтобы не расплакаться. Слезъ я стыдился въ эту минуту больше
всего. «Какъ! — казакъ, съ виду такой воинственный, въ такой
страшной шапкѣ, и вдругъ расплачется? Что подумаютъ обо мнѣ
сосѣди? Всѣ они такъ удивленно на меня смотрятъ и съ любопыт-
ствомъ разглядываютъ мою форму!» Невольно отвернулся я къ
окошку и задумался. Но вотъ первый свистокъ, подъѣзжаемъ къ
станціи, выхожу,— и грусть начинаетъ понемногу разсѣяваться.
Жандармъ на платформѣ вытягивается передо мгой, барыни и ба-
рышни съ интересомъ смотрятъ на меня, все это легонько щеко-
титъ мое самолюбіе, на сердцѣ становится легче».

Не мѣшаетъ замѣтить, что, отправляясь на войну, г. Верещагинъ не былъ зеленымъ юношей, только что соскочившимъ со школьной скамейки и радующимся мундиру, какъ красивой штукѣ, во-первыхъ, и какъ символу новой, самостоятельной жизни, во-вторыхъ. Нѣтъ онъ уже служилъ передъ тѣмъ, былъ въ отставкѣ и уже отставнымъ поручикомъ вновь поступилъ на службу.

На ту же самую войну отправляется одинъ изъ героевъ г. Гар-
шина.

«Вотъ наконецъ и прощанье. Завтра утромъ, чуть свѣтъ, наша
партія отправляется по желѣзной дорогѣ. Мнѣ позволили провести
послѣднюю ночь дома и я сижу въ своей комнатѣ одинъ въ по-
слѣдній разъ. Въ послѣдній разъ! Знаетъ ли кто-нибудь, не испы-
тавшій такого послѣдняго раза, всю горечь этихъ двухъ словъ?
Въ послѣдній разъ разошлась семья, въ послѣдній разъ я пришелъ
въ эту маленькую комнату и сѣлъ къ столу, освѣщенному знакомой

170

низенькой лампой, заваленному книгами и бумагой. Цѣлый мѣ-
сяцъ я не прикасался къ нимъ. Въ послѣдній разъ я беру въ руки
и разсматриваю начатую работу. Она оборвалась и лежитъ мертвая,
недоношенная, безсмысленная. Вмѣсто того, чтобы кончить ее, ты
идешь, съ тысячами тебѣ подобныхъ, на край свѣта, потому что
исторіи понадобились твои физическія силы. Объ умственныхъ
забудь: онѣ никому не нужны. Что до того, что многіе годы ты
воспитывалъ ихъ, готовился куда-то примѣнить ихъ? Огромному,
невѣдомому тебѣ организму, котораго ты составляешь ничтожную
честь, захотѣлось отрѣзать тебя и бросить. И что можешь сдѣлать
противъ такого желанія ты,

...ты палецъ отъ ноги?!

Разсказъ, изъ котораго я выписываю эти строки, называется
«Трусъ». Но это названіе ироническое; человѣкъ, такъ не охотно
идущій на войну, оказывается вовсе не трусомъ и умираетъ на
полѣ битвы въ числѣ прочихъ храбрецовъ.

Разъ человѣкъ волей или неволей попалъ на войну, ему при-
ходится не только щеголять синимъ бешметомъ и не только уми-
рать. Приходится и другихъ убивать. Случилось это и съ г. Ве-
рещагинымъ, и вотъ какъ онъ разсказываетъ о своемъ первомъ
убійствѣ:

«Увидавъ турка, въ первое мгновеніе я какъ будто оцѣпенѣлъ
отъ неожиданности и до того забылся, что какъ сумасшедшій на-
чалъ кричать: «здѣсь, здѣсь, вотъ онъ гдѣ!» Въ то же время за-
махиваюсь на него плетью, вмѣсто шашки. Затѣмъ, когда уже
опомнился, вынулъ шашку и нанесъ ударъ по плечу. А такъ какъ
рубить человѣка мнѣ пришлось въ первый разъ въ жизни, къ
тому же вѣтви дерева не давали размахнуться, то и ударъ мой
вышелъ слабый, неумѣлый, и едва-едва прорубилъ на непріятелѣ
толстую синюю куртку. Турокъ продолжалъ тяжело дышать и цѣ-
лить изъ пистолета, который вѣроятно уже былъ разряженъ.
Странное чувство испытывалъ я, когда наносилъ ударъ. Совѣсть
шептала мнѣ: «брось, оставь, не руби, возьми лучше въ плѣнѣ,
срамъ рубить лежачаго». Но другое чувство, болѣе черствое, ста-
ралось заглушить первое. Пока я рубилъ турка, слышу позади

171

себя крики: «ваше благородіе, пожалуйте впередъ, мы съ нимъ
ужъ тутъ раздѣляемся!». Смотрю, подскакиваютъ донцы. Я пре-
доставилъ имъ распорядиться съ туркомъ, а самъ поскакалъ
дальше».

Принималъ г. Верещагинъ участіе и въ текинской экспедиціи
Скобелева. Передъ самымъ штурмомъ Геокъ-Тепэ онъ получилъ
временно самостоятельное назначеніе — начальника небольшого
укрѣпленія, «калы». Вдругъ показались текинцы, всего-то впро-
чемъ пять человѣкъ. Поднялась тревога. Дальше пусть разсказы-
ваетъ самъ г. Верещагинъ: «Когда я прибѣжалъ на свое мѣсто,
то уже текинцы скакали въ разныя стороны; тотъ же, что былъ
на сѣррой лошади, карьеромъ несся мимо калы, пригнувшись къ
сѣдлу. Я высовываюсь изъ-за стѣны, цѣлю ему въ спину, стрѣ-
ляю, — текинецъ свертывается на бокъ, но затѣмъ понемногу опять
взбирается на сѣдло и, испуганно озираясь въ нашу сторону, про-
должаетъ скакать въ такомъ положеніи, пока не скрылся за дальні-
ными деревьями сада. Лицо этого текинца какъ сейчасъ у меня
передъ глазами: бронзового цвѣта, съ черной бородой и блестящими
черными глазами. Очень хорошо помню, что когда увидѣлъ я при-
ближающихся текинцевъ, въ особенности когда они подъѣхали къ
ручью и стали поить лошадей, сердце мое такъ сильно запрыгало,
такъ застучало отъ радости, что я невольно схватился за бокъ,
боясь, что оно выскочитъ; когда же они у насъ ускакали изъ подъ
носу, то мною овладѣла такая тоска, апатія, что я пошелъ къ
себѣ въ шалашикъ, устроенный подъ фургономъ, легъ и съ горя
заснулъ». Между тѣмъ Скобелевъ возвращался изъ рекогносцировки,
на время которой г. Верещагинъ назначенъ былъ защитникомъ
укрѣпленьца, и дорогой говорилъ: «Ну, ежели у Верещагина есть
убитые или раненные, то его надо немедленно представить къ геор-
гіевскому кресту». «Когда я услышалъ это, — разсказываетъ г. Ве-
решагинъ, — мнѣ еще болѣе стало досадно за тѣхъ пятерыхъ текин-
цевъ, которые ускакали у насъ изъ-подъ носу»...

Еще одна выписка изъ г. Верещагина, послѣдняя, pour la bonne
bouche. Встрѣчается г. Верещагину фельдфебель охотничьей ко-
манды и разсказываетъ, что онъ сейчасъ застрѣлилъ текинца.
«При этихъ словахъ, фельдфебель, очень довольный, улыбается,

172

лѣзетъ къ себѣ въ правый карманъ шинели и вытаскиваетъ от-
рубленное ухо текинца (курсивъ мой: у г. Верещагина это напе-
чатано тѣмъ же шрифтомъ, какъ и все прочее). Оно было еще
совсѣмъ мягкое, но уже блѣдное, холодное. Я никакъ не ожидалъ
такого нагляднаго доказательства: взялъ въ руки ухо, осмотрѣлъ
его, возвратилъ назадъ, похвалилъ фельдфебеля (опять же мой
курсивъ) и объщалъ при первой встрѣчѣ съ генераломъ доложить
о немъ. Фельдфебель, радостный, пошелъ къ себѣ въ землянку»...

По приведеннымъ выпискамъ вы не должны судить о той
яркости красокъ и искусной живописи г. Верещагина, о которой я
gоворилъ выше. На этотъ счетъ повѣрьте мнѣ на слово или сами
посмотрите. Я выбиралъ цитаты съ другою цѣлью, за тѣмъ именно,
чтобы показать ту наивно грубую точность, съ которою г. Вере-
щагинъ разсказываетъ вещи по истинѣ ужасныя и возмутительныя.
Конечно, назвался груздемъ, такъ и полѣзай въ кузовъ, пошелъ
на войну, такъ и дерись и убивай. Но рубить непріятельскія уши,
это ужъ кажется роскошь; это, сколько я понимаю, даже съ спе-
ціально военной точки зрѣнія есть дѣйствіе постыдное и ненужно
жестокое, такъ что фельдфебеля рѣшительно не за что было хва-
лить. Внутренній смыслъ этого возмутительнаго дѣянія очевидно
совершенно исчезаетъ для г. Верещагина; зато обратите вниманіе
на холодную точность, съ которой онъ описываетъ внѣшнюю сто-
рону этого эпизода: солдатъ вынулъ ухо изъ праваго кармана... ухо
было еще мягкое, но уже блѣдное и холодное... я взялъ его въ
руки, осмотрѣлъ, отдалъ назадъ...

Полюбуйтесь еще немножко на это страшное, мягкое, но хо-
лодное и блѣдное текинское ухо, вынутое изъ праваго кармана, а
потомъ постарайтесь отодвинуть его отъ своего воображенія на-
столько, чтобы оно не заслоняло того турка, котораго г. Верещагинъ
рубилъ подъ деревомъ. Въ изображеніи этого эпизода г. Вереща-
гинъ тоже не вдается въ анализъ внутренней, духовной стороны
дѣла, только отмѣчаетъ борьбу совѣсти съ другимъ «болѣе черст-
вымъ голосомъ», но за то какая опять удивительная точность
внѣшняго описанія: такъ какъ я рубилъ человѣка въ первый разъ
въ жизни... притомъ-же вѣтви мѣшали... ударъ пришелся по
плечу...

173

Одинъ изъ героевъ г. Гаршина («Четыре дня») тоже убилъ турка. Это не блестящій братъ своего еще болѣе блестящаго брата, имѣющій золотую саблю за храбрость и состоящій въ короткихъ отношеніяхъ со Скобелевымъ. Это просто какой-то Ивановъ, «баринъ Ивановъ», какъ его называютъ солдаты. Но, подобно г. Вешещагину, и онъ вдругъ увидалъ турка.

«Онъ былъ огромный, толстый турокъ, но я бѣжалъ прямо на него, хотя я слабъ и худъ. Что-то хлопнуло, что-то, какъ мнѣ показалось, огромное, пролетѣло мимо; въ ушахъ зазвенѣло. «Это онъ въ меня выстрѣлилъ», подумалъ я. А онъ съ воплемъ ужаса прижался спиною къ густому кусту боярышника. Можно было обойти кустъ, но отъ страха онъ не помнилъ ничего и лѣзъ на колючія вѣтви. Однимъ ударомъ я вышибъ у него ружье, другимъ воткнулъ куда-то свой штыкъ. Что-то не то зарычало, не то застонало. Потомъ я побѣжалъ дальше»... Но недалеко побѣжалъ Ивановъ. Онъ сейчасъ-же и упалъ, онъ былъ раненъ, а передъ нимъ лежалъ убитый имъ турокъ. «За что я его убилъ?—размышляетъ раненый. Онъ лежитъ здѣсь, мертвый, окровавленный. Зачѣмъ судьба пригнала его сюда? Кто онъ? Быть можетъ, и у него, какъ у меня, есть старая мать. Долго она будетъ по вечерамъ сидѣть у дверей своей убогой мазанки, да поглядывать на далекій сѣверъ: не идетъ-ли ея ненаглядный сынъ, ея работникъ и кормилецъ. А я? И я также... Я-бы даже помѣнялся съ нимъ: онъ не слышитъ ничего, не чувствуетъ ни боли отъ раны, ни смертельной тоски, ни жажды. Штыкъ вошелъ ему прямо въ сердце... Вотъ на мундирѣ большая черная дыра: вокругъ нея кровь. Это сдѣлалъ я (курсивъ г. Гаршина), я не хотѣлъ этого. Я не хотѣлъ зла никому, когда шелъ драться. Мысль о томъ, что и мнѣ придется убивать людей, какъ-то уходила отъ меня. Я представлялъ себѣ только, какъ я буду подставлять свою грудь подъ пули. И я пошелъ и подставилъ».

ШШ.

Довольно слагаемыхъ, надо подводить итоги. Вы впрочемъ, я думаю, и сами уже ихъ подвели. Я обнаружилъ-бы слишкомъ дурное

174

объ васъ мнѣніе, да и самъ унизился-бы въ собственныхъ глазахъ,
если-бы долго распространялся о разницѣ между г. Верещагинымъ и
Гаршинымъ. При томъ-же, если г. Гаршинъ (пусть ужъ онъ, удоб-
ства ради, самолично отвѣчаетъ за всѣхъ своихъ «Ивановыхъ»)
не жалѣетъ, что у него «нѣтъ убитыхъ и раненыхъ», потому что
иначе онъ получилъ-бы георгіевскій крестъ; если онъ не ощупы-
ваетъ текинскаго уха, — такъ это еще не Богъ знаетъ какая за-
слуга и не Богъ знаетъ какое право на нашу симпатію. Г. Вере-
щагинъ хорошо оттѣняетъ г. Гаршина, но, получивъ отъ него что
намъ требуется, мы можемъ оставить его въ покоѣ и остаться на-
единѣ съ г. Гаршинымъ.

Можетъ показаться, что г. Гаршинъ, то есть сумма разныхъ
Ивановыхъ, есть просто слезливый человѣкъ, который не видитъ
ничего дальше своего маленькаго, спокойнаго семейнаго уголка,
гдѣ старушка мать сидитъ и маленькая лампа на маленькомъ
столикѣ горитъ, и неспособенъ подняться на высоту обществен-
ныхъ, пожалуй міровыхъ событий, какова война. Это, конечно, не
такъ. Одинъ изъ Ивановыхъ не хочетъ идти на войну, вслѣдствіе
чего неосновательно заподозрѣвается, да и самъ себя заподозрѣ-
ваетъ въ трусости. Но другой Ивановъ («Четыре дня») идетъ на
войну по собственной охотѣ, у него связывается съ этой войной
«идея», и тѣмъ не менѣе, убивъ турка, онъ съ испуганнымъ не-
доумѣніемъ спрашиваетъ себя: «за что я его убилъ?» Третій Ива-
новъ («Изъ воспоминаній рядового») разсказываетъ о походѣ:
«Насъ влекла невидимая тайная сила: нѣтъ силы большей въ че-
ловѣческой жизни. Каждый отдѣльно ушелъ-бы домой, но вся
масса шла, повинуясь не дисциплинѣ, не сознанію правоты дѣла,
не чувству ненависти къ неизвѣстному врагу, не страху наказанія,
а тому невидимому и безсознательному, что долго еще будетъ во-
дить человѣчество на кровавую бойню, самую крупную причину
всевозможныхъ людскихъ бѣдъ и страданій». Но тотъ-же Ивановъ
свидѣтельствуетъ: «Никогда не было во мнѣ такого полнаго ду-
шевнаго спокойствія, мира съ самимъ собой и кроткаго отноше-
нія къ жизни, какъ тогда, когда я испытывалъ эти невзгоды
(невзгоды похода) и шелъ подъ пули убивать людей. Дико и
странно можетъ показаться все это, но я пишу одну правду».

175

Изо всего этого слѣдуютъ, мнѣ кажется, такіе выводы. Война
дѣло всегда страшное, но пока неизбѣжное. Какъ всякое страш-
ное, но неизбѣжное дѣло, оно чревато противорѣчіями. Люди могутъ
съ чистою совѣстью идти на войну во имя идеи, разбуженной
войной или возбудившей войну. Но если они не деревянные люди
или пока они не одеревѣнѣли отъ практики и зрѣлища убійства,
они всетаки не могутъ видѣть убитаго человѣка безъ упрека
совѣсти. Однако въ огромномъ большинствѣ случаевъ люди идутъ
подъ пули убивать людей просто потому, что они «пальцы отъ
ноги», части нѣкотораго огромнаго цѣлаго, которому захотѣлось
«отрѣзать ихъ и бросить». Тогда страшный вопросъ: «за что я
его убилъ?» становится еще страшнѣе, потому что вѣдь и этотъ
убитый «непріятель», котораго я въ глаза никогда не видалъ и
которому до меня никакого дѣла нѣтъ, есть тоже «палецъ отъ
ноги», его также вышвырнуло огромное цѣлое и съ непреодоли-
мою силою втянуло въ общій потокъ.

Мы сейчасъ увидимъ какое большое значеніе для характери-
стики писаній г. Гаршина имѣетъ цитируемое однимъ изъ Ивановыхъ
шекспировское выраженіе «ты—палецъ отъ ноги». Я прошу васъ
запомить его.

Всѣ военные разсказы г. Гаршина кончаются печально: увѣчья
емъ или смертью, не украшенною ни георгіевскими крестами, ни
золотымъ оружіемъ, ни даже просто какимъ-нибудь очень большимъ
подвигомъ. Въ этомъ еще нѣтъ ничего удивительнаго. Не всѣмъ-
же подвиги совершать, не всѣмъ георгіевскіе кресты получать, а
что касается увѣчья, печали воздыханія, равно какъ и переселенія
въ ту страну, идѣ-же ничего этого нѣтъ, то à la guerre comme
à la guerre и опять-же, коли назвался груздемъ, такъ полѣзай въ
кузовъ. Но и всѣ другія произведенія г. Гаршина оканчиваются
болѣе или менѣе глубоко скорбно: если не смертью, то по край-
ней мѣрѣ воздыханіемъ. Правда, нынѣшняя беллетристика и во-
обще не склонна къ украшенію финала розами и лазурью. Благо-
получное соединеніе двухъ любящихъ сердецъ, достиженіе долго
преслѣдаемой цѣли, торжество добродѣтели и казнь порока, лавры
славному и позоръ безславному,—все это довольно рѣдкіе мотивы
въ теперешней русской беллетристикѣ и (это стоитъ отмѣтить)

176

мы встрѣчаемся съ ними почти исключительно въ переводныхъ романахъ и повѣстяхъ. И не то чтобы непремѣнно какой-нибудь злобный духъ, летающій надъ нашей грѣшною землей, диктовалъ нашимъ писателямъ печальные финалы. Если-бы понадобилось разительное опроверженіе такого предположенія, то оно можетъ быть почерпнуто въ произведеніяхъ того-же г. Гаршина. Это писатель необыкновенно мягкій, беззлобный, преисполненный добрыхъ чувствъ и только съ печальнымъ раздумьемъ, а отнюдь не съ бурнымъ негодованіемъ останавливаящійся передъ зломъ. Мало того, по мягкости своей онъ стремится и, благодаря его таланту, ему удается призывать иногда симпатію читателей къ несчастіямъ и горестямъ такого рода, которые едва-ли заслуживаютъ столько теплаго участія. Таковъ его разсказъ «Медвѣди». Фабула разсказа очень проста, ея даже можно сказать нѣтъ. Вышло извѣстное распоряженіе, которымъ воспрещалось водить такъ называемыхъ «ученыхъ» медвѣдей, которые показываютъ, какъ старыя бабы ходятъ, какъ мальчишки горохъ воруютъ и проч. Черезъ пять лѣтъ послѣ изданія этого закона поводыри медвѣдей, преимущественно цыгане, должны были явиться въ опредѣленные сборные пункты вмѣстѣ со своими звѣрями и собственноручно перебить ихъ. Этотъ-то день разстрѣлянія медвѣдей и занимаетъ г. Гаршина. По его мнѣнію, сквозящему во всемъ разсказѣ, цыгане, лишившіеся вмѣстѣ съ своими медвѣдями хорошаго привычнаго заработка, должны обратиться, для возмѣщенія этой прорѣхи въ бюджетѣ, къ конокрадству. Можно сомнѣваться, чтобы это было соображеніе вполне основательное, но мнѣніе мнѣніемъ, а дѣло въ томъ, что г. Гаршинъ пустилъ уже слишкомъ поэтическое и слишкомъ жалостное освѣщеніе на цыганъ, на медвѣдей и на весь этотъ промыселъ. Разсказъ такъ хорошъ въ художественномъ отношеніи и такъ много вложено въ него авторомъ добрыхъ чувствъ, что увлекательный читатель можетъ пожалуй забыть, что ученые медвѣди представляли грубѣйшую и жестокую забаву и что въ сей юдоли плача есть вещи, несравненно болѣе достойныя слезъ, чѣмъ разстрѣляніе медвѣдей.

Мнѣ вообще иногда кажется, что г. Гаршинъ не стальнымъ перомъ пишетъ, а какимъ-то другимъ, мягкимъ, нѣжнымъ, ласкаю-

177

щимъ,—сталь слишкомъ грубый и твердый матеріалъ. Но тѣмъ
интереснѣе, что такое мягкое, нѣжное, ласкающее перо каждый раз-
сказъ неизмѣнно заканчиваетъ горемъ, скорбью, смертью или цѣлою
философскою перспективою безнадежности. Послѣднее особенно лю-
бопытно и вѣско. Если съ Иваномъ Никитинымъ или Никитой
Ивановымъ случилось даже величайшее изъ несчастій, такъ вѣдь
это можетъ быть именно только случилось, въ томъ смыслѣ, что
это нѣчто единичное, обставленное такими и такими-то частными
условіями. Другое дѣло философская перспектива безнадежности.
Г. Гаршинъ, мягкій и беззлобный, почему-то не находитъ ничего
такого, на чемъ можно было бы отдохнуть душой. Давайте, пере-
смотримъ эти не то что мрачные,—къ писаніямъ г. Гаршина это
слово не идетъ,—а безнадежно печальные, безъисходно грустные
разсказы. Военные оставимъ въ сторонѣ, мы ихъ уже видѣли.

«Происшествіе», —разсказъ о томъ, какъ влюбился и само-
убился Иванъ Ивановичъ. Влюбился онъ въ Надежду Николаевну,
уличную женщину, когда-то знавшую лучшія времена, учившуюся,
державшую экзамены, помнящую Пушкина и Лермонтова и проч.
Несчастье толкнуло ее на грязную дорогу и она завязла въ грязи.
Иванъ Ивановичъ предлагаетъ ей свою любовь, свой домъ, свою
жизнь, но она боится наложить на себя эти правильныя узы, ей
кажется, что Иванъ Ивановичъ, не смотря на всю свою любовь,
не забудетъ ея страшнаго прошлаго, и что ей нѣтъ возврата. Иванъ
Ивановичъ, послѣ нѣкоторыхъ, слишкомъ однако слабыхъ попытокъ
разубѣдить ее, какъ будто соглашается съ нею, потому что застрѣ-
ливается.

Этотъ же самый мотивъ, только въ гораздо болѣе сложной и
запутанной фабулѣ, повторяется въ «Надеждѣ Николаевнѣ». Эта
Надежда Николаевна, какъ и первая, что фигурируетъ въ «Проис-
шествіи», есть кокотка. Ей тоже встрѣчается свѣжая, искренняя
любовь, ее одолѣваютъ тѣ же сомнѣнія и колебанія, но она уже
склоняется къ полному возрожденію, когда пуля ревниваго бывшаго
любовника и какое-то особенное оружіе того, кто зоветъ ее къ новой
жизни, обрываютъ весь этотъ романъ двумя смертями.

«Встрѣча». Старые товарищи Василій Петровичъ и Николай
Константиновичъ, давно упустившіе другъ друга изъ виду, неожи-

12

178

данно встрѣчаются. Василій Петровичъ когда-то мечталъ «о про-
фессурѣ, о публицистикѣ, о громкомъ имени», но на все это его
не хватило, и онъ мирится съ ролью учителя гимназіи. Мирится,
но относится къ предстоящему ему новому амплуа, какъ безуко-
ризенно честный человѣкъ: онъ будетъ образцовымъ учителемъ,
будетъ сѣять сѣмена добра и правды, въ надеждѣ, что когда-нибудь
подъ старость увидитъ въ своихъ ученикахъ воплощеніе собствен-
ныхъ юношескихъ мечтаній. Но тутъ онъ встрѣчается съ старымъ
товарищемъ Николаемъ Константиновичем. Это совсѣмъ другого
полета птица. Онъ строитъ какой-то молѣ и около этой постройки
такъ искусно грѣетъ руки, что при пустомъ жалованьи живетъ
въ роскоши, даже мало вѣроятной (у него въ квартире есть аква-
ріумъ, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ соперничающій съ берлинскимъ).
Онъ несколько не скрываетъ своей гадости. Напротивъ, открываетъ
всѣ свои карты и съ наглостью человѣка, теоретически убѣжден-
наго въ правомѣрности свинства, старается и Василія Петровича
обратить въ свою вѣру. Нельзя сказать, чтобы его аргументація
отличалась непреодолимой силой, но Василій Петровичъ парируетъ
его доводы еще слабѣе. Такъ, что въ концѣ концовъ, хотя и
обнаруживается свинство Николая Константиновича, но въ сознаніи
читателя въ то же время твердо запечатлѣвается его безстыдное и
безотрадное пророчество: «Три четверти изъ твоихъ воспитанниковъ
выйдутъ такими же, какъ я, а одна четверть такими, какъ ты,
то есть благонамѣренной размазней».

«Художники». Художникъ Дѣдовъ есть представитель чистаго искусства. Онъ любить искусство ради него самого и думаетъ, что вводить въ него жгучіе житейскіе мотивы, нарушающіе спокойствіе духа, значитъ волочить искусство по грязи. Онъ думаетъ (странная мысль!), что какъ въ музыкѣ не позволительны диссопансы, рѣжущіе ухо, непріятные звуки, такъ и въ живописи, въ искусствѣ вообще, нѣтъ мѣста непріятнымъ сюжетамъ. Но онъ даровитъ и идетъ благополучно къ дверямъ, ведущимъ въ храмъ славы, заказовъ и олимпійскаго душевнаго равновѣсія. Художникъ Рябининъ не таковъ. Онъ, новидимому, даровитѣе Дѣдова, но онъ не сотворилъ себѣ кумира изъ чистаго искусства, его занимаютъ и другія вещи. Натолкнувшись почти случайно на одну сцену

179

изъ быта заводскихъ рабочихъ или вѣрнѣе даже на одну фигуру
только, онъ сталъ ее писать и такъ много пережилъ во время этой
работы, такъ вошелъ въ положеніе своего сюжета, что пересталъ
заниматься живописью, когда кончилъ картину. Его куда-то въ
другія мѣста, на другую работу потянуло съ непреодолимою си-
лою. На первый разъ онъ поступилъ въ учительскую семинарію.
Что съ нимъ дальше было, неизвѣстно, но авторъ удостовѣряетъ,
что Рябининъ «не преуспѣлъ»...

Какъ видите, цѣлый рядъ несчастій и цѣлыхъ перспективъ
безнадежности: добрыя намѣренія остаются намѣреніями и то,
чему авторъ по всѣмъ видимостямъ симпатизируетъ, остается за
флагомъ:

Нѣтъ великаго Патрокла,
Живъ презрительный Терситъ.

«Великаго» впрочемъ г. Гаршинъ не касается, онъ беретъ лю-
дей средняго, а иногда даже малаго роста,—Ивановъ Ивановичей
и Василевъ Петровичей, и тѣмѣ еще разъ любопытнѣе его пес-
симистическое настроеніе. «Великому» бываетъ довольно часто
тѣсно въ жизни и жизнь кладетъ его на Прокустово ложе и ру-
битъ ему ноги въ мѣру длины этого ложа. «Великое» hat man
von je gekreuzigt und verbannt, хотя, конечно, великому случается
и побѣждать. Но средняго роста хорошіе люди,— отчего бы имъ-
то, съ ихъ сравнительно малымъ размахомъ и малыми требова-
ніями, не жить, ну хоть не въ полное свое удовольствіе, но съ
вѣрою и надеждою? Г. Гаршинъ не допускаетъ этого или, по край-
ней мѣрѣ, не интересуется случаями благополучнаго устройства
судьбы хорошихъ людей и ихъ побѣды надъ зломъ. Даже подни-
маясь въ сферы сказочнаго творчества, онъ не можетъ или не хо-
четъ дать своей фантазіи волю работать въ эту лазурно-розовую
сторону. Въ сказкѣ «Attalea princeps» гордой и прекрасной пальмѣ
удается ея честолюбивая и вольнолюбивая мечта пробить своей
собственной вершиной крышу оранжереи, но за то она замерзла и
ее срубили и выкинули. Въ сказкѣ «То, чего не было» (един-
ственный опытъ, такъ сказать, ироническаго творчества г. Гаршина)
собесѣдники гибнутъ подъ сапожищемъ кучера Антона. Въ «Сказкѣ
о жабѣ и розѣ» роза спасается отъ злобной и безобразной жабы,

12*

180

но спасается тѣмъ, что ее срѣзываютъ для утѣшенія умирающаго
мальчика, и когда мальчикъ умеръ, то ее поцѣловала молодая дѣ-
вушка, сестра мальчика; «маленькая слезинка упала съ ея щеки
на цвѣтокъ, и это было самымъ лучшимъ происшествіемъ въ
жизни розы»...

Но вѣдь это ужасно! Лучшимъ происшествіемъ въ жизни розы
оказывается всетаки то, что ее срѣзали, хотя бы руками прекрас-
ной дѣвушки для бѣднаго умирающаго мальчика! Да вѣдь жила
же роза сама для себя, за свой собственный счетъ, вѣдь цвѣла
же она, вѣдь пѣлъ-же ей, какъ гласитъ маловѣрятное старинное
поэтическое преданіе, свои пѣсни соловей? И замѣьте, что въ
сказках г. Гаршинъ покушается уже на «великое»: роза прекрасна,
она «царица цвѣтовъ»; Attalea princeps была сильна и величава
И всетаки скорбь, смерть, конецъ...

Еще ярче этотъ пессимизмъ въ сказкѣ «Красный цвѣтокъ». По
формѣ это, собственно говоря, не сказка, а вполне реальный и
даже поражающій свое реальною правдивостью разсказъ,—разсказъ
объ томъ, какъ одинъ душевно-больной рвалъ цвѣты мака; онъ
думалъ, что въ этомъ «красномъ цвѣткѣ» сконцентрировалось все
зло, какое только есть въ мірѣ, что его непремѣнно надо сорвать
и уничтожить, но при этомъ самому насытиться его ядовитымъ
дыханіемъ и тоже умереть: «онъ погибнетъ, умеретъ, но умеретъ
какъ честный боецъ и какъ первый боецъ человѣчества, потому
что до сихъ поръ никто не осмѣливался бороться разомъ со всѣмъ
зломъ міра». Онъ сорвалъ цвѣтокъ и умеръ. «Когда его клали на
носилки, попробовали разжать руку и вынуть красный цвѣтокъ,
но рука закоченѣла и онъ унесъ свой трофей въ могилу».

Съ этимъ удивительнымъ разсказомъ вышло не совсѣмъ обыкно-
венное въ нашей литературѣ происшествіе: на него обратили вни-
маніе спеціалисты науки. Въ «Вѣстникѣ клинической и судебной
психіатріи и невропатологіи» профессора Мержеевскаго, г. Сиккор-
скій напечаталъ замѣтку, въ которой призналъ «Красный цвѣтокъ»
образцовымъ произведеніемъ въ смыслѣ необыкновенной точности
и вѣрности изображенія развитія душевной болѣзни. Мы, чита-
тели, были, конечно, обрадованы и даже какъ будто польщены
такимъ отзывомъ спеціалиста объ одномъ изъ нашихъ любимцевъ,

181

тѣмъ болѣе, что и до него, то есть до отзыва г. Сиккорскаго, чувствовали глубокую правдивость разсказа. Но мы не спеціалисты, для насъ «Красный цвѣтокъ» не только психіатрическій этюдъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ всетаки беллетристика и именно сказка, то есть нѣчто такое, въ чемъ надо искать аллегоріи, подкладки чего-то большого, общежитейскаго, не вмѣщающагося въ рамки той или другой спеціальной науки. Ну, и каковъ же житейскій субстратъ «Краснаго цвѣтка?» Здѣсь опять г. Гаршинъ покусился на «великое». Правда, онъ вставилъ его въ рамку безумной мечты, но на это была его добрая воля и мы опять отброшены къ своей исходной точкѣ: отчего такъ печально, такъ безнадежно и безотрадно заканчиваются произведенія г. Гаршина?

Вы понимаете истинный смыслъ и объемъ этого вопроса. Мы не вправѣ требовать отъ художника насилия надъ своей природой. Пусть онъ выбираетъ для поэтическаго воспроизведенія тѣ полосы жизни, которые его больше занимаютъ, потому ли, что онѣ въ его глазахъ значительнѣе другихъ, или потому, что онѣ какъ-нибудь родственны самому характеру его творчества. Но если мы заинтересовались самимъ художникомъ, а тѣмъ паче, если мы его полюбили, какъ полюбили г. Гаршина, то съ нашей стороны весьма естественно желаніе добраться до той характерной, лично ему при надлежащей черты его творчества, которая сосредоточиваетъ его художественное вниманіе на такой-то именно полосѣ жизни, а не на другой какой-нибудь. И вотъ, я думаю, мы теперь подошли очень близко къ разрѣшенію этого вопроса относительно г. Гаршина. Намъ остается перечитать только одинъ еще его разсказъ— «Ночь».

IV.

Это очень недолгая история,—всего одна «ночь», гораздо даже, значитъ, меньше, чѣмъ «четыре дня», но это ночь самоубійства. Какой-то Алексѣй Петровичъ, рѣшившись покончить съ жизнью, полною лжи и притворства, цѣлую ночь терзаетъ себя мучительнымъ раскашываніемъ своей души, ища и подчеркивая въ ней ложь даже въ страшный канунъ самоубійства. Вдругъ раздаются звуки

182

колокола, звонятъ къ заутрени. Ассоціація идей навела на воспоминаніе объ одной сценѣ изъ дѣтства. И—«Колоколъ сдѣлалъ свое дѣло: онъ напомнилъ запутавшемуся человѣку, что есть еще что-то, кромѣ своего собственнаго узкаго мірка, который его измучилъ и довелъ до самоубійства. Неудержимой волной нахлынули на него воспоминанія, отрывочныя, безсвязныя, и всѣ какъ будто совершенно новыя для него. Въ эту ночь онъ многое уже передумалъ и многое вспомнилъ, и соображалъ, что вспомнилъ всю свою жизнь, что ясно видѣлъ самого себя. Теперь онъ почувствовалъ, что въ немъ есть другая сторона». Ему «захотѣлось той чистой и простой любви, которую знаютъ только дѣти, да развѣ очень ужъ чистыя, нетронутыя натуры изъ взрослыхъ... Господи! хоть бы какого нибудь настоящаго, неподдѣльнаго чувства, неумирающаго внутри моего я! Вѣдь есть же міръ!...» Надо «вырвать изъ сердца этого сквернаго божка, уродца съ огромнымъ брюхомъ; это отвратительное я, которое какъ глистъ сосетъ душу и требуетъ себѣ все новой пищи. Да откуда же я ее возьму? Ты уже все сѣлѣ. Всѣ силы, все время были посвящены на служеніе тебѣ. То я кормилъ тебя, то поклонялся тебѣ; хоть ненавидѣлъ тебя, а все-таки поклонялся, принося тебѣ въ жертву все хорошее, что мнѣ было дано». «Онъ почувствовалъ теперь, что не все еще пожрано идоломъ, которому онъ столько лѣтъ поклонялся, что осталась еще любовь и даже самоотверженіе, что стоитъ жить для того, чтобы излить этотъ остатокъ. Куда, на какое дѣло—онъ не зналъ, да въ ту минуту ему и не нужно было знать, куда снести свою повинную голову. Онъ вспомнилъ горе и страданіе, какое довелось ему видѣть въ жизни, настоящее, житейское горе, передъ которымъ всѣ его мученія въ одиночку ничего не значили, и понялъ, что ему нужно идти туда, въ это горе, взять на свою долю часть его, и только тогда въ душѣ его настанетъ миръ».

Но недологъ былъ этотъ переворотъ въ Алексѣ Петровичѣ: еще одинъ психическій толчекъ и онъ всетаки покончилъ съ собой...

Проповѣдь любви къ ближнему и презрѣнія къ узкому эгоизму есть проповѣдь очень старая по времени и хотя не старѣющая по результатамъ, то есть по слабости результатовъ, но всетаки очень элементарная. Не ради нея сдѣлалъ я выписку изъ «Ночи», а

183

ради нѣкотораго оттѣнка ея, несовсѣмъ зауряднаго. Алексѣй Пет-
ровичъ сознаетъ не только свой грѣхъ, мелочность и дрянность
своей жизни, ея грѣховную мерзость. Этого было бы слишкомъ
мало, ибо это азбучно. Онъ сознаетъ свое несчастье; онъ сознаетъ,
что его «узкій міръ» его измучилъ, что, говоря вульгарнымъ язы-
комъ, выгоднѣе мучиться общимъ горемъ, чѣмъ «въ одиночку?»
Это уже нѣсколько оригинальнѣе, чѣмъ простая мораль любви
къ ближнему. Но героямъ г. Гаршина доступна и еще высшая
оригинальность. Что это такое значитъ въ «одиночку?» Развѣ
у каждаго изъ насъ нѣтъ или не можетъ быть близкихъ лю-
дей, чьи интересы близки нашимъ, нѣтъ семьи, товарищей по
профессіи, соотечественниковъ и проч.? Все это есть вѣроятно и
у Алексѣя Петровича, и однако онъ находитъ, что онъ никого
настояще, неподдѣльно не любитъ, что тѣ узы, которыя его свя-
зываютъ съ людьми, ничего не стоять, они ложь, фальшь, онъ
одинокъ. Художникъ Рябининъ тоже говоритъ о себѣ, что онъ «хо-
дить одинокій среди толпы», что и искусство не налагаетъ ника-
кихъ такихъ узъ, которыя онъ призналъ бы правильными. Узы
искусства, повидимому, долженствующія связывать художника со
всѣмъ міромъ, оставляютъ его одинокимъ, мало того «одинокимъ
въ толпѣ», и ложатся на него только тяжкимъ, ненавистнымъ
бременемъ. Онъ говоритъ: «Какъ локомотиву съ открытою паро-
проводною трубой предстоитъ одно изъ двухъ: катиться по рель-
самъ, пока не истощится паръ, или, соскочивъ съ нихъ, превра-
титься изъ стройнаго желѣзнодорожнаго чудовища въ груду облом-
ковъ, такъ и мнѣ... Я на рельсахъ; они плотно обхватываютъ мои
колеса, и если я сойду съ нихъ, что тогда? Я долженъ во чтобы
то ни стало докатиться до станціи, несмотря на то, что она, эта
станція, представляется мнѣ какой-то черной дырой, въ которой
ничего не разберешь».

Такой взглядъ на художественную дѣятельность уже и самъ по
себѣ можетъ показаться страннымъ, а тѣмъ болѣе, когда выска-
зывается художникомъ или даже двумя художниками: самимъ Ря-
бининымъ и его поэтическимъ отцомъ, г. Гаршинымъ. Мы такъ
привыкли смотрѣть на работу художника, какъ на дѣятельность
свободную по преимуществу. А между тѣмъ въ словахъ Рябинина

184

заключается глубокій смыслъ. Антитеза Рябинина, художникъ Дѣдовъ, не чувствуетъ себя одинокимъ въ толпѣ и совершенно удовлетворенъ своею дѣятельностью. Онъ, какъ говорится, приспособился; онъ рисуетъ ходкій товаръ, такія именно картины, которые въ спросѣ; онъ — машина для изготовленія живописныхъ произведеній. Онъ какъ будто служить «чистому искусству» и можетъ быть и самъ этому искренно вѣритъ, на томъ основаніи, что ему нравятся красивыя сочетанія линій и красокъ; но на самомъ-то дѣлѣ онъ служить какому-то огромному цѣлому, въ составъ котораго входить люди, дѣлающіе ему выраженные или невыраженные заказы. Употребляя метафору Рябинина, можно сказать, что Дѣдовъ дѣйственно локомотивъ съ открытой паропроводной трубой и катится по рельсамъ и докатится по этому не имъ сдѣланному, прямолинейному, узкому, желѣзному пути до станціи, то есть до храма славы и вящихъ заказовъ. Рябинину эта самая станція представляется «какой-то черной дырой, въ которой ничего не разберешь». Для него жизнь шире и выше искусства. Онъ не одни красивыя комбинаціи красокъ и линій любить и потому натурально не можетъ сообразоваться въ своей дѣятельности съ заказами; ему не все равно какъ, на какую тему комбинировать линіи и краски; для него оскорбительна и ужасна мысль оказаться во власти того подавляющего своей громадностью и сложностью цѣлаго, которое осыпаетъ или осыплетъ его товарища Дѣдова славой и деньгами, лишь бы онъ служилъ ему. Рябининъ готовъ служить, то есть работать, но не этой сложной громадѣ, въ которой «глухарь» (сюжетъ послѣдней картины Рябинина) долженъ надрываться и разбивать себѣ грудь, чтобы надѣлать чудовищныхъ котловъ, а котлы эти создадутъ средства, на которые, между прочимъ, будутъ покупаться картины на «невинные сюжеты»: «полдни», «закаты», «дѣвочка съ кошкой» и проч. Рябининъ съ ужасомъ отступаетъ передъ этимъ сложнымъ клубкомъ отношеній и интересовъ, разъ запутавшись въ который, онъ долженъ оказаться безвольнымъ исполнителемъ заказовъ. Та спеціальная форма общенія съ людьми, въ которой Дѣдовъ чувствуетъ себя, какъ рыба въ водѣ, претитъ Рябинину, онъ «одинокъ въ толпѣ». Онъ перестаетъ писать. И вотъ «облетѣли цвѣты, догорѣли огни», поскольку это зависитъ отъ Рябинина...

185

Не кажется-ли вамъ, что въ маленькій разсказъ «Художники» вложено отраженіе мыслей и чувствъ не только самого г. Гаршина, но и другихъ нашихъ молодыхъ беллетристовъ? Вѣдь и у Рябинина пропала охота къ «выдумкѣ», а вотъ Дѣдовъ, такъ тотъ, подобно гг. Авсѣенкѣ, Боборыкину, Маркевичу, фабрикуетъ, фабрикуетъ и опять фабрикуетъ, «что прикажете». И если такова дѣйствительно причина ослабленія выдумки, то не кажется ли вамъ, что надо говорить: «зацвѣтутъ цвѣты, загорятся огни?»

Мысль объ «одинокомъ въ толпѣ», о безвольномъ орудіи нѣкотораго огромнаго сложнаго цѣлаго, постоянно преслѣдуетъ г. Гаршина и несомнѣнно составляетъ источникъ всего его пессимизма. Несчастія и скорби его героевъ зависятъ отъ того, что всѣ они ищутъ ближняго, жаждутъ любви, ищутъ такой формы обценія съ людьми, къ которой они могли бы прилѣпиться всей душой безъ остатка, всей душой, а не одной только какой-нибудь стороной души въ родѣ художественнаго творчества; всей душой и, значитъ, не въ качествѣ спеціальнаго орудія или инструмента, а въ качествѣ человѣка, съ сохраненіемъ всего человѣческаго достоинства. Всѣ они не находятъ этихъ узъ и оказываются въ положеніи «пальцевъ отъ ноги». Я просилъ васъ запомнить эту метафору шекспировскаго Мененія Агриппы, влагаемую г. Гаршинымъ въ уста «Труса». Оно очень характерно. Вы помните, что «Трусь» вовсе не трусъ. Онъ не опасности или смерти боится, его гнететъ мысль, что онъ «палецъ отъ ноги», что нѣчто, внѣ его лежащее, намѣтило ему цѣль, дало ему сосѣда справа, сосѣда слѣва, и вдвинуло въ огромный, чуждый ему потокъ.

Для выраженія своей основной мысли г. Гаршинъ прибѣгаетъ еще къ одной, очень характерной тоже метафорѣ. Героиня «Происшествія», Надежда Николаевна, публичная женщина, знававшая когда-то лучшіе дни, вспоминаетъ въ своемъ дневникѣ одного изъ «гостей». Это былъ болтливый юноша, который прочиталъ ей произусть страницу изъ какой-то философской книжки; тамъ говорилось, что она и ей подобныя несчастныя созданія суть «клапаны общественныхъ страстей». Надежда Николаевна, въ качествѣ уличной женщины, конечно, всякіе виды видала, но «клапанами» она оскорбилась: «слова гадкія, — говорить она, — и философъ

186

должно быть скверный, а хуже всего былъ этотъ мальчишка, по-
вторявшій эти «клапаны». Но она тутъ-же должна признаться
сама себѣ, что гадкія слова фактически справедливы, что сквер-
ный философъ и сквернѣйшій мальчишка совершенно правы, —
она, «общественное животное», какъ назвалъ человѣка еще Ари-
стотель, есть только «клапанъ общественныхъ страстей», орудіе,
инструментъ. Иванъ Ивановичъ предлагаетъ ей выйдти изъ этого
положенія, но она уже такъ плотно обхвачена, что не видитъ
выхода. Та-же исторія, только въ болѣе сложномъ видѣ, повто-
ряется съ другой «Надеждой Николаевной».

Доставьте себѣ удовольствіе, перечтите всѣ разсказы Гаршина
и вездѣ или почти вездѣ вы найдете, можетъ быть не такъ ясно
подчеркнутое, но все одно и то-же: лучи все той-же скорби о
томъ спеціальномъ и высшемъ оскорбленіи, которое наносится че-
ловѣческому достоинству превращеніемъ человѣка въ тѣ или другіе
клапаны, въ «пальцы отъ ноги». Вотъ за эту-то память о чело-
вѣческомъ достоинствѣ и за эту оригинальную, лично Гаршину
принадлежащую скорбь мы его и полюбили. Мы хотѣли-бы только
видѣть его болѣе бодрымъ, хотѣли-бы устранить преслѣдующія
его безнадежныя перспективы. И наша, читательская, любовь чего-
нибудь да стоитъ въ этомъ отношеніи. Мы вѣдь не безотчетною
личною любовью любимъ: изъ нашей любви г. Гаршинъ долженъ
почерпнуть вѣру и надежду...

1886, февраль.

Я долженъ вернуться на минуту къ г. Гаршину. Онъ обра-
тилъ мое вниманіе на одну ошибку, въ которую я впалъ въ прош-
ломъ (декабрьскомъ) дневникѣ, говоря о ого разсказѣ «Ночь». Пе-
редавая содержаніе этого маленькаго разсказа, я писалъ, что герой,
рѣшившійся на самоубійство, но остановленный на нѣкоторое время
напоромъ жизнерадостныхъ чувствъ, въ концѣ концовъ, однако,
всетаки застрѣлился. В. М. Гаршинъ пояснилъ мнѣ, что я ошибся:
Алексѣй Петровичъ (герой «Ночи») не застрѣлился; онъ умеръ
отъ бурнаго прилива новаго чувства, физически выразившагося
разрывомъ сердца. Разница, конечно, большая. Я думаю, однако,

187

что не одинъ я ошибался на этотъ счетъ, и потому вдвойнѣ
спѣшу поправить свою ошибку. Но постараюсь также нѣсколько
оправдаться.

Алексей Петровичъ, измученный ложью, не только окружающею
его со всѣхъ сторонъ, но и въ его собственной душѣ, какъ онъ
думаетъ, свившею себѣ прочное пожизненное гнѣздо, рѣшаетъ по-
кончить съ собой и дѣлаетъ всѣ нужныя приготовленія: достаетъ
у пріятеля обманнымъ образомъ револьверъ, заряжаетъ его, взво-
дитъ курокъ. Передъ смертью онъ оглядывается назадъ, на свое
прошлое, и вспоминаетъ дѣтскіе годы, когда лжи въ его жизни
не было. Отчего же не было и чѣмъ положительнымъ выражалось
это отсутствіе лжи? Алексей Петровичъ добирается до отвѣта на
этотъ вопросъ: была настоящая, подлинная связь съ людьми, хоть
бы съ нищими. И потомъ опять отрицательные результаты: не было
«одиночества въ толпѣ», не сложился еще тотъ узкій личный
мірокъ, то всепожирающее и въ то же время сиротливое «Я», въ
которомъ онъ потомъ погрязъ. Но не можетъ ли онъ и теперь
расширить свое личное существованіе, связать себя съ общею
жизнью, установить прочныя и настоящія, не лживыя связи съ
людьми? Два голоса борятся въ душѣ Алексѣя Петровича. Одинъ
говоритъ, что это не нужно и невозможно, другой обнадеживаетъ
и зоветъ къ жизни. Алексей Петровичъ раздумываетъ:

«Нужно «отвергнуть себя», убить свое я, бросить на дорогу...

— Какая же польза тобѣ, безумный? шепталъ голосъ.

Но другой, когда-то робкій и неслышный, прогремѣлъ ему въ отвѣтъ:

— Молчи! Какая же польза будетъ ему, если онъ растерзаетъ себя?

Алексей Петровичъ вскочилъ на ноги и выпрямился во весь ростъ.

Этотъ доводъ привелъ его въ восторгъ. Такого восторга онъ никогда
еще не испыталъ ни отъ жизненнаго успѣха, ни отъ женской любви. Восторгъ
этотъ родился въ сердцѣ, вырвался изъ него, хлынулъ горячей, широкой
волной, разлился по всѣмъ членамъ, на мгновенье согрѣлъ и оживилъ за-
коченѣвшее несчастное существо. Тысячи колоколовъ торжественно зазво-
нили. Солнце ослѣпительно вспыхнуло, освѣтило весь міръ и исчезло . . .

Лампа, выгорѣвшая въ долгую ночь, свѣтила все тусклѣе и тусклѣе
и наконецъ совсѣмъ погасла. Но въ комнатѣ уже не было темно; начинался
день. Его спокойный сѣрый свѣтъ понемногу вливался въ комнату и скудно

188

освѣщалъ заряженное оружіе и письмо съ безумными проклятіями, лежавшее
на столѣ, а посреди комнаты—человѣческій трупъ съ мирнымъ и счастли-
вымъ выраженіемъ на блѣдномъ лицѣ».

Я сдѣлалъ полную и точную выписку конца «Ночи»: строка
точекъ имѣется и въ подлинникѣ, и въ ней-то я и прочелъ новый
психический толчокъ и затѣмъ трескъ и блескъ револьвера, мо-
ментъ выстрѣла. Правда, сѣрый свѣтъ утра освѣщаетъ «заряжен-
ное» оружіе, но этотъ единственный намекъ на то, что выстрѣла
не было, я, каюсь, просмотрѣлъ, какъ, смѣю думать, большинство
читателей г. Гаршина.

Смѣю думать также, что ошибка моя нисколько не колеблетъ
тѣхъ выводовъ, къ которымъ я пришелъ относительно писаній
г. Гаршина вообще.

Алексѣй Петровичъ могъ бы сказать о себѣ, какъ Фаустъ:
Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust. Два голоса явственно
полемизируютъ въ немъ. Одинъ, не только ласковый и любящій,
но и разумный, удостовѣряетъ, что не все потеряно, что возможна
новая жизнь, свѣтлая, широкая, не изъ подъ палки какой-нибудь,
а свободно сливающаяся съ жизнью другихъ людей. Это потому
голосъ, не только любящій, а и разумный, что удостовѣряетъ, что
и «пользы», выгоды нѣтъ жить такъ, какъ жилъ Алексѣй Петро-
вичъ до сихъ поръ. Другой голосъ, злой и глупый, утверждаетъ,
что все это вздоръ. Это злой голосъ, потому что, соблазняя чело-
вѣка, онъ обрекаетъ его на муки, которыхъ тотъ и безъ того
принялъ сверхъ всякой мѣры; но вмѣстѣ съ тѣмъ это и глупый
голосъ, потому что для Алексѣя Петровича все равно нѣтъ воз-
врата на ту дорогу себялюбиваго и сиротливаго существованія,
которую онъ пробѣжалъ всю, вплоть до ея естественнаго конца—
самоубійства. Побѣда злого и глупаго голоса только и могла вы-
разиться самоубійствомъ, и я прочиталъ эту побѣду въ строкѣ
точекъ г. Гаршина. Оказывается, что я ошибся, побѣдилъ голосъ
жизни и любви. Казалось бы, тѣмъ лучше. Но какою цѣною одержана
эта побѣда? Такъ сильно охваченъ Алексѣй Петровичъ порывомъ
жизнерадостнаго чувства, что не выдерживаетъ и умираетъ.
Значитъ, въ концѣ концовъ всетаки смерть, и съ извѣстной
точки зрѣнія такой финалъ еще безотраднѣе простого самоубійства.

189

Всѣ или почти всѣ произведенія г. Гаршина представляютъ
художественный комментарій къ великому въ своей простотѣ: «не
добро быть человѣку едину». Я бы не сказалъ, что это корень его
пессимизма, но это почва, изъ которой корень беретъ нужные ему
элементы. Не вообще страданіями занятъ нашъ авторъ; съ его
точки зрѣнія отчего бы и не пострадать, но на людяхъ и съ
людьми, а не въ одиночку. Однако и не буквально одинокихъ ста-
витъ передъ нами г. Гаршинъ. Напротивъ, его одинокіе окружены
толпой и всетаки они одиноки, потому что узы, связывающія
ихъ съ людьми, насильственны, лживы, и они сознаютъ
эту лживость и оттого мучатся. Они ищутъ выхода, то есть та-
кихъ формъ общенія съ людьми, которые не налагали бы на
нихъ ненавистнаго ярма, не дѣлали бы ихъ «пальцами отъ ноги»,
«клапанами», безвольными орудіями сложнаго цѣлаго, все большему
дифференцированію котораго такъ радуются разные Спенсеровы
дѣти. Въ этомъ процессѣ дифференцированія или, что то же, пре-
вращенія человѣка въ органъ, орудіе, многіе чувствуютъ себя пре-
красно. Ихъ не смущаетъ то униженное положеніе, въ которомъ
они находятся, ихъ не тревожить лживость отношеній къ «ближ-
нимъ», они не чувствуютъ своего уродства. Г. Гаршинъ предста-
вилъ нѣсколько экземпляровъ и этой породы «приспособившихся»
живущихъ въ полное свое удовольствіе, для своего «я», но это «я»
не человѣка, а «клапана». Таковъ Дѣдовъ въ «Художникахъ», таковъ
инженеръ Кудряшевъ во «Встрѣчѣ». Но положеніе другихъ героевъ
г. Гаршина совсѣмъ иное. Они понимаютъ, въ какую пропасть вле-
четъ или уже вовлекъ ихъ стихійный процессъ, но всѣ либо без-
помощно бьются въ той клѣткѣ, въ которую ихъ загнала судьба, и
въ концѣ концовъ погибаютъ, либо-же, какъ и Надежда Николаевна
(въ повѣсти, озаглавленной этимъ именемъ), и Алексъй Петровичъ,
герой «Ночи», видятъ исходъ, рвутся къ нему, стоять уже на
самомъ корнѣ новой жизни и счастья и всетаки погибаютъ, хотя
и отъ постороннихъ причинъ: одна подъ выстрѣломъ ревнивца,
другой отъ разрыва сердца. Мало того, значитъ, что люди изне-
могаютъ, стоя лицомъ къ лицу съ давящею ихъ силою; мало того,
что они, безсильно топорщась, всетаки втягиваются зубцами и
колесами огромной машины и въ ней перемалываются; нѣтъ, даже

190

въ тѣхъ случаяхъ, когда голосъ крови и разума заглушаетъ со-
бою голосъ глупый и злой, когда человѣческое достоинство го-
тово праздновать побѣду, постороннія дѣлу обстоятельства точно
заговоръ устраиваютъ и побѣдны всетаки нѣтъ.

Я надѣюсь, что г. Гаршинъ когда-нибудь разрушитъ эту коали-
цію стихійнаго процесса, выражаемаго глупыми и злыми голосами,
и постороннихъ дѣлу обстоятельствъ; что онъ предъявить намъ
наконецъ побѣду истинно человѣческаго достоинства, хотя бы въ
возможности, въ церспективѣ. Не потому мнѣ этого хочется, что
человѣческое достоинство часто торжествуетъ въ сей юдоли пла-
ча и беззаконія, вслѣдствіе чего торжество это должно найти себѣ
отраженіе и въ искусствѣ. Нѣтъ, вообще говоря, это торжество
пока слишкомъ рѣдкое, но пусть же эта рѣдкость блеснетъ въ твор-
ческой фантазіи г. Гаршина, хотя бы только какъ возможность, и раз-
гонитъ мрачныя тучи безнадежности, заволакивающія его горизонтъ.

Мы вправѣ ожидать отъ г. Гаршина многаго, потому что въ
томъ немногомъ, что онъ до сихъ поръ написалъ, онъ, какъ
говорятъ нѣмцы, хватаетъ быка за рога, сознательно выбираетъ
центромъ своихъ картинъ и образовъ дѣйствительный центръ
дѣйствительной жизни. Отъ преслѣдующей его скорби объ чело-
вѣкѣ, превращенномъ въ «палецъ отъ ноги» или въ «клапанъ»,
могутъ быть проведены радіусы рѣшительно во всѣ сферы жизни.
И если это необыкновенно выгодное и въ то же время смѣлое
положеніе, занятое г. Гаршинымъ, осталось до сихъ поръ не оцѣ-
неннымъ по достоинству, такъ на это есть двѣ причины. Вопер-
выхъ, слишкомъ тонкая, я бы сказалъ—кружевная работа г. Гар-
шина. Я своевременно читалъ все, что г. Гаршинъ печаталъ, а
принимаясь въ прошлый разъ писать объ немъ, все вновь пере-
читалъ съ особенною, спеціальною тщательностью, и однако впалъ
въ вышеприведенную ошибку, потому что просмотрѣлъ буквально
одно слово. Что же мудреннаго, если читатели, не обязанные чи-
тать съ такою спеціальною внимательностью, чувствуютъ себя
охваченными чѣмъ то необыкновенно симпатично-скорбнымъ, но не
могутъ разобраться въ произведеніяхъ г. Гаршина, какъ слѣдуетъ.

Другая причина нѣкоторой неясности положенія г. Гаршина въ
литературѣ заключается въ обширности руководящей имъ идеи.

191

Не въ томъ только дѣло, что онъ сознательно приложилъ ее къ
такимъ разнообразнымъ и, повидимому, трудно суммируемымъ
общественнымъ положеніямъ, каковы положенія солдата, худож-
ника, публичной женщины и проч. Нѣтъ, такъ неотступно пре-
слѣдующій его вопросъ—кто побѣдитъ: человѣческое достоинство
или стихійный процессъ, превращающій человѣка въ клапанъ —
это всѣмъ вопросамъ вопросъ. Всѣ наши маленькія житейскія
драмы, а пожалуй и водевили, всѣ крупнѣйшія историческія
событія укладываются въ рамки этого огромнаго и рокового во-
проса. Но именно потому, что этотъ вопросъ до такой степени
всеобъемлющъ, онъ, будучи заключенъ въ абстрактную формулу,
кажется чѣмъ-то холоднымъ и далекимъ: пролившіяся изъ-за него
въ теченіе вѣковъ и теперь льющіяся на сѣверѣ, югѣ, востокѣ
и западѣ слезы и кровь абстрагируются, совлекаются, и въ сферѣ
мысли остается только своего рода «красный цвѣтокъ», который,
помните, тоже впиталъ въ себя всю скорбь человѣчества. Но
«красный цвѣтокъ» — яркій бредъ безумца, а передъ нами крат-
кая, ясная, сухая формула. Воплощаясь въ жизни, наряжаясь
въ разнообразнѣйшія сложныя одежды, отражаясь въ близкихъ
намъ житейскихъ дѣлахъ и дѣлишкахъ, она бываетъ подчасъ
трудно узнаваема. И вотъ почему, между прочимъ, г. Гаршинъ
рѣдко причисляется къ беллетристикѣ съ рѣзко опредѣленной
тенденціей, къ «направленцамъ», какъ выразился недавно нѣкто,
не имѣющій царя въ головѣ. Съ другой стороны однако стара-
тельные классификаторы не относятъ г. Гаршина и къ предста-
вителямъ чистаго искусства, которые singen wie der Vogel singt,
кто соловьемъ, а кто сорокой, кого какимъ Богъ голосомъ надѣ-
лилъ. Еще бы!

Ник. Михайловскій.

ГАРШИНЪ КАКЪ НАРОДНЫЙ И ДЪТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ ¹).

Четыре дня на полѣ сраженія. В. М. Гаршина. Москва.
1886 г. 35 стр. Ц. 1¹/₂ к.

Отдавая лично должную справедливость художественному разсказу В. Гаршина и признавая даже, что онъ напоминаетъ своимъ реализмомъ сцены изъ «Войны и мира», мы тѣмъ не менѣе сильно сомнѣвались, что эта талантливо набросанная картинка, безъ всякой завязки и развязки, безъ всякихъ эффектовъ и происшествій, представитъ собою интересъ для неграмотнаго читателя. Насъ пугали именно эта ея простота и безъискусственность, которые такъ цѣнитъ развитой вкусъ; но мы ошиблись. Съ первыхъ страницъ разсказъ захватилъ вниманіе нашихъ деревенскихъ слушателей. При чтеніи присутствовалъ интеллигентный мальчикъ 9-ти лѣтъ. По прочтеніи 2-хъ страницъ, онъ наклонился и сказалъ тихо: «Я ничего не понимаю, кто это, гдѣ и кому говорить».

¹) Предлагаемыя вниманію читателя пять рецензій на отдѣльныя произведенія В. М. Гаршина перепечатываются нами, съ любезнаго разрѣшенія автора рецензій, Х. Д. Алчевской, изъ второго тома книги «Что читать народу». Считаемъ нужнымъ замѣтить, что приводимые въ рецензіяхъ разговоры слушателей и читателей произведеній Гаршина записаны въ малорусской деревнѣ, въ которой лѣтомъ устраивались систематическія чтенія для взрослыхъ крестьянъ (въ большинствѣ малограмотныхъ и безграмотныхъ), въ городской воскресной школѣ для взрослыхъ женщинъ и въ семейной школѣ для малодѣтныхъ. Ред.

13

194

Тогда одинъ изъ мужиковъ обязательно пояснилъ ему въ по-
ложительной формѣ, что это раненый солдатъ разсказываетъ въ
больницѣ доктору. Почему именно онъ рѣшилъ такъ, мы не знаемъ,
такъ какъ въ книгѣ этого нѣтъ, но мы не разъ замѣчали, какъ
простолюдинъ, создавъ себѣ какой-либо варіантъ во время чтенія,
всегда согласный съ правдой жизни, безусловно вѣритъ ему. Вѣ-
роятно ему кажется, что иначе это и быть не могло.

Чтеніе сопровождалось почти безпрерывными вставками и за-
мѣчаніями.—Він дума, що упав, а не вдарено. В чувствіе прий-
шов... самъ до сèбе гомоніть. Мислями назад іде. Сам себè до со-
баки рівнà, и т. д. (Ему кажется, что онъ упалъ, а не ранили.
Въ чувство пришелъ... самъ съ собой разговариваетъ. Вспоминаетъ
о прошломъ. Самъ себя съ собакой равняетъ... и т. д.).

На стран. 13-й одинъ изъ слушателей высказалъ сомнѣніе,
какъ это такъ могло случиться, чтобы солдата забыли въ полѣ.
Онъ слышалъ, что на войнѣ послѣ сраженія бываетъ обходъ и уби-
раютъ тѣла.

— Та мòже ще прийдуть (Да, можетъ быть, еще придутъ), —
возразилъ ему въ утěшеніе сосѣдъ. На стр. 14-й, гдѣ говорится:
«Я шелъ въ какомъ-то оръяненіи»... произошло недоразумѣніе: одинъ
изъ слушателей, весьма щедрый на замѣчанія, сказалъ даже съ
нѣкоторой долей сочувствія: —трòшки пьянèнький! (Немножко вы-
пивши!)

Раздумье по поводу войны и ея неизбѣжныхъ условій слуша-
тели поняли какъ нельзя лучше.—Злòби в нёго не булò. Сам не
зна як, він ёго вбйв,—говорили они. (Злобы у него не было. Самъ
не знаетъ, какъ онъ его убилъ).

Во время описанія разложенія трупа, всѣ принимали самое
живое участіе въ опасеніяхъ раненаго и ужасались. Одинъ изъ
мужиковъ даже плюнулъ въ сторону съ отвращеніемъ,—такъ живо
представился ему, вѣроятно, этотъ гніющій трупъ.

— Ох, якій дух пішов! Жарàж яка! Напьетця тай одлизе.
Ох, тай страшній! Щò з ёго вдèнь буде! А щè трèба в ёго воду
піти. Хоч би отповзти!!—Дèж там отповзти, колй він не мòже
дихати, обізмùчивьсь! (Охъ, какой запахъ пошелъ! Жара-жъ какая!
Напьется, да и отползетъ. Охъ, да и страшный же! А еще при-

195

ходится у него воду пить. Хоть бы отползти! — Гдѣ ужъ тамъ
отползти, когда онъ дышать не можетъ, измучился), — говорятъ во-
кругъ, а одна изъ бабъ замѣчаетъ съ соболѣзнованіемъ: — ђт як
терплять на войні за нас грішнихъ, а ми тутъ тільки язиком гріхă
набіраємось, лăємось, та свӑримось. (Вотъ какъ терпятъ на войнѣ
за насъ грѣшныхъ, а мы здѣсь только грѣха набираемся, бра-
нимся, да ссоримся).

На стр. 19-й одинъ изъ слушателей выразилъ сомнѣніе по
поводу того, можно ли долго прожить безъ ёды; тогда одна изъ
молодыхъ женщинъ, бывшая когда то въ школѣ, разсказала исто-
рію доктора Таннера, которую читалъ имъ тогда въ газетахъ учи-
тель. Всѣ съ интересомъ выслушали эту исторію.

Женщинъ занималъ также вопросъ, кто была Маша, сестра
или невѣста раненаго. Въ тщетныхъ ожиданіяхъ помощи слуша-
тели тоже принимали самое живое участіе.

— Вода витікӑ... Він чӳе, а ёго не чӳють (Вода вытекаетъ...
Онъ слышитъ, а его не слышатъ)—замѣчаютъ кругомъ съ соболѣза-
нованіемъ.

— Мабуть такъ дӳже кричӑв (Должно быть такъ громко кри-
чалъ), — добавляетъ кто то съ горькой ироніей. А при словахъ:
«Господи, еслибъ это наши!» одинъ изъ нихъ замѣтилъ: — так як
Костылин, — и тутъ начались воспоминанія о «Кавказскомъ плѣн-
никѣ» Толстого и сравненіе положенія того и другого героя, пока
кто-то не сказалъ, наконецъ: — та ну-бо, ційте! (Да, ну-те, пере-
станьте!).

При поданіи помощи раненому, лица присутствующихъ выра-
жали искреннюю радость. Въ операціи слушатели тоже принимали
самое живое участіе.—Він и не чув, бачить тільки ноги у крові.
То-ж то не боль! (Онъ и не чувствовалъ, видитъ только—ноги въ
крови. Это ли не боль! )—говорили они.

— Одӳжав? (Выздоровѣлъ?) — спросила съ участіемъ своего со-
сѣда одна изъ женщинъ по окончаніи чтенія.

— Щё-6 то не одӳжав, — отвѣчалъ онъ увѣренно: — колі пе-
тенбӳрський дөхтур коло ёго справлявсь! (Еще бы не выздоровѣлъ,
когда петербургскій докторъ его лечилъ!)

— Як-би він не одӳжав, хтө-б цю стөрію росказав? (Если бь

13*

196

онъ не выздоровѣлъ, кто-бы эту исторію передалъ?) — добавилъ другой.

— Ох, боюсь, щоб мені тўрка цю ніч не приснівсь (Охъ, боюсь, чтобы мнѣ турокъ въ эту ночь не приснился), — сказала боязливо одна изъ женщинъ, а другая начала хвастать, что она ничего на свѣтѣ не боится и готова хоть сейчасъ ночью на кладбище одна идти. (Надо замѣтить, что мы читали этотъ разсказъ въ субботу вечеромъ подъ воскресенье—въ «святый вечіръ», какъ называютъ они).

Этотъ художественный разсказъ представляетъ собою прекрасное чтеніе и для подростковъ, и для взрослыхъ, и мы охотно рекомендуемъ его въ народно-школьную библиотеку.

Изъ записокъ рядового Иванова о походѣ 1877 года. В. Гаршина. Спб. 1887 г. 64 стр. Цѣна 5 к.

Насколько намъ извѣстно, описанія походовъ, поля сраженія и войны плохо читаются городскимъ женскимъ населеніемъ; добныя темы онѣ считаютъ скучными и неинтересными. Но талантливый разсказъ рядового Иванова явился исключеніемъ изъ общаго правила: дѣвушки слушали его съ живымъ интересомъ и трепетно относились къ вопросу о предстоящей опасности героевъ, образы которыхъ такъ ярко и симпатично обрисованы талантливой рукой художника. Пониманіе характеристики всѣхъ дѣйствующихъ лицъ далось имъ какъ нельзя лучше, даже такой сложный и полный противорѣчій типъ, какъ Венцель, оказался истолкованнымъ какъ слѣдуетъ.—Душа у него двоилась,—произнесла выразительно одна изъ дѣвушекъ.

— Когда онъ солдатъ билъ, мнѣ такъ обидно было на него, что я подумала себѣ: хоть бы его убили! а послѣ, какъ командиръ объяснилъ, что онъ за человѣкъ, мнѣ жалко его стало, — добавила другая.

Картина надъ трупами (стр. 53) тронула слушательницъ до слезъ, и въ общемъ разсказъ произвелъ довольно сильное впечатлѣніе; но въ частностяхъ многое было непонятно, хотя предъ нами были дѣвушки, окончившія курсъ въ народной школѣ; такъ,

197

напримѣръ, никто изъ присутствующихъ не могъ объяснить намъ
слѣдующихъ строкъ:

«Насъ влекла невѣдомая, тайная сила: нѣтъ силы большей
въ человѣческой жизни. Каждый отдѣльно ушелъ бы домой, но
вся масса шла, повинуясь не дисциплинѣ, не сознанію правоты
дѣла, не чувству ненависти къ неизвѣстному врагу, не страху
наказанія, а тому невѣдомому и безсознательному, чтò долго еще
будетъ водить человѣчество на кровавую бойню, самую крупную
причину всевозможныхъ людскихъ бѣдъ и страданій».

Непонятнымъ оказался и слѣдующій разговоръ:

«— Зачѣмъ это «господинъ капитанъ?» Здѣсь, въ палаткѣ,
свой между своими. Здѣсь вы просто интеллигентный человѣкъ
между такими же» — тихо сказалъ онъ.

«— Интеллигентный, это вѣрно! — закричалъ Заикинъ: — сту-
дентъ! Люблю студентовъ, хоть они и бунтовщики» . (Стр. 11).

Слова «интеллигентный» никто никогда не слыхалъ. Что же касается фразы «люблю студентовъ, хоть они и бунтовщики», добродушная иронія которой недоступна пониманію народа, то мы совѣтовали бы отнестись къ ней осторожнѣе и непремѣнно вы- черкнуть ее въ слѣдующемъ изданіи ¹), дабы читатель-простолюдинъ не принялъ ее на вѣру, какъ несомнѣнный фактъ, подтвержден- ный книгой.

Не поняли также и слѣдующаго разговора:

«— Неужели вы дорожите мнѣніемъ этого мужичья?

«— Конечно дорожу, какъ мнѣніемъ всѣхъ, кого у меня нѣтъ причины не уважать.

«— Не имѣю причины вамъ не вѣрить. Да, впрочемъ, вѣдь теперь такая полоса нашла. И литература — и та возводить мужика въ какой-то перлѣ творенія.

«— Кто говоритъ о перлахъ творенія, Петръ Николаевичъ?
Признавали бы человѣка, и то ладно.

«— Ахъ, полноте, пожалуйста, съ жалкими словами! Кто его не признаетъ! Человѣкъ? — ну, пусть будетъ человѣкомъ; какой? — это другой вопросъ... Давайте, поговоримъ о другомъ» . (Стр. 16).

¹) Рѣчь идетъ о дешевомъ, народномъ изданіи. Ред.

198

Весьма курьезно объяснили слѣдующее мѣсто:

«— Когда я почти мальчиком поступил въ полкъ, я не думалъ того, что говорю вамъ теперь. Я старался дѣйствовать словомъ, я старался пріобрѣсти нравственное вліяніе. Но прошелъ годъ, и они вытянули изъ меня всѣ жилы. Все, что осталось отъ такъ называемыхъ хорошихъ книжекъ, столкнувшись съ дѣйствительностью, оказалось сантиментальнымъ вздоромъ. И теперь думаю, что единственный способ быть понятнымъ— вотъ!

«Онъ сдѣлалъ какой-то жестъ рукою. Было такъ темно, что я не понялъ его.

«— Что-жъ это, Петръ Николаевичъ?

«— Кулакъ! отрѣзалъ онъ.—Прощайте, однако, пора спать».
(Стр. 11).

— Это, значитъ, онъ прочелъ еще нѣсколько книжекъ и узналъ, что помочь можно только кулакомъ, — сказала молодая дѣвушка, напряженно вслушивавшаяся въ чтеніе. Остальныя молчали. И только одна изъ всѣхъ, наиболее смышленная, замѣтила вдумчиво:—онъ не съ такимъ мнѣніемъ поступалъ на службу.

Но, несмотря на всѣ эти мелкія недоразумѣнія, мы всетаки рекомендуемъ настоящій разсказъ въ народно-школьную библіотеку. Учителю онъ можетъ послужить темою для бесѣды о войнѣ и ея значеніи и кромѣ того при переспросѣ онъ можетъ потребовать отъ учениковъ опредѣленія характеровъ дѣйствующихъ лицъ.

Въ деревнѣ разсказъ этотъ былъ прослушанъ еще съ большимъ интересомъ и вниманіемъ, чѣмъ въ городѣ. Положеніе интеллигентнаго молодого человѣка, рядового Иванова, вызывало не меньше сочувствія и участія, чѣмъ и въ средѣ его сослуживцевъ-содатъ.

— Мы вже попривикàли, а вонò зніжене; слава Богу, й начальство жаліе! (Мы ужъ привыкли, а онъ изнѣженъ; слава Богу, и начальство жалѣетъ!)—говорили они искренно.

Приглашеніе, полученное Ивановымъ отъ капитана, перебраться къ нему и покинуть солдатскую квартиру, вызвало обсужденія. Слушатели остались очень довольны, что онъ не принялъ его. — Підъ тай стісняйся, а тут ніякого стісненія. Вони его по-

199

жаліютъ, а він шо-нёбудь роскаже, або почита. Той хохлів ¹) не
любить, а цей любопитствуе, дорожить (Поди да и стѣснейся, а
здѣсь никакого стѣсненія. Они его пожалѣютъ, а онъ что-нибудь
разскажетъ или почитаетъ. Тотъ хохловъ не любитъ, а этотъ до-
рожить, ему любопытно), говорили одни, вѣрно понимающіе отно-
шенія дѣствующихъ лицъ; но другіе думали объ этомъ иначе. —
Там кланяйся, а тут сам старший — и почистять, и полагодять
(Тамъ кланяйся, а здѣсь самъ старший, — и почистятъ, и почи-
нять), — резонировали они.

Жестокое обращеніе Венцеля съ подчиненными искренно воз-
мущало ихъ. Выслушивая характеристику о немъ солдатъ, они
говорили съ недоброжелательствомъ: — его вже добре знають, який
він, позаідав усіх чисто! (Всѣ отлично знаютъ, каковъ онъ, —
всѣхъ рѣшительно заѣлъ!)

Непріятность, случившаяся съ Венцелемъ, и присужденіе его къ
аресту доставили всѣмъ истинное удовольствіе. — Хоч трохи одпочіти
(Хотъ немного отдохнуть), — говорили они вздыхая; но его новые
жестокіе побои за куреніе табаку снова возмутили слушателей: —
покаявсь добре! Собака! (Хорошо покаялся! Собака!) — волновались
они. — А шо-б з іх було, як-би не бити? (А что-бъ изъ нихъ
вышло, еслибъ не бить?) — заступился одиночный голосъ за Венцеля.

— Під суд не оддáсть, а сам гірш засўдить; хіба-б на суді
за цигàрку так взйскували-б? (Подъ судъ не отдастъ, а самъ
хуже засудить; развѣ на судѣ такъ взыскивали бы за папиросу?) —
продолжали осуждать его, и только рыданія Венцеля надъ уби-
тыми солдатами примирили ихъ съ этимъ жестокимъ по виду че-
ловѣкомъ. — Він и сам не знав свогò карахтера. Він ім добрò
мйслив, тільки сердце булò стрòге, порядок любив (Онъ и самъ не
зналъ своего характера. Онъ имъ всѣмъ добра желалъ, только сердце
было строгое, порядокъ любилъ), — говорили о немъ, примирившись.

Описаніе проѣзда государя слушалось съ огромнымъ интересомъ и трепетомъ. Слезы его вызвали тоже слезы на глазахъ иныхъ изъ слушателей. — Жалостливий був, царство ему небесне! — говорили они съ чувствомъ.

¹) Подъ словомъ «хохлі» подразумѣвалось, очевидно, простонародье вообще.