89

ственную откровенность нрава, которая поражаетъ въ его
сочиненіяхъ.

Послѣднее мое свиданіе съ нимъ было печально. Я навѣ-
стилъ его, много лѣтъ спустя — въ Москвѣ, не задолго пе-
редъ его смертью. Онъ уже не выходилъ изъ своего кабине-
та и жаловался на постоянную боль и ломоту во всѣхъ чле-
нахъ. Онъ не похудѣлъ, но мертвенная блѣдность покры-
вала его все еще полныя щеки, придавая имъ тѣмъ болѣе
унылый видъ. Взмахи бровей и таращеніе глазъ остались
тѣже; невольный комизмъ этихъ движеній только усугуб-
лялъ чувство жалости, которую возбуждала вся фигура
бѣднаго сочинителя, явно клонившаяся къ разрушенію. Я
заговрилъ съ нимъ объ его литературной дѣятельности, о
томъ что въ Петербургскихъ кружкахъ снова стали цѣнить
его заслуги, отдавать ему справедливость; упомянулъ о
значеніи „Юрія Милославскаго“, какъ народной книги...
Лице Михаила Николаевича оживилось. „Ну спасибо, спа-
сибо, сказалъ онъ мнѣ: — а я уже думалъ, что я забытъ,
что нынѣшняя молодежь въ грязь меня втоптала и брев-
номъ меня накрыла“. (Со мной Михаилъ Николаевичъ не
говорилъ по французски — а въ русскомъ разговорѣ онъ
любилъ употреблять выраженія энергическія). „Спасибо",
повторилъ онъ, не безъ волненія и съ чувствомъ пожавъ
мнѣ руку, точно я былъ причиною того, что его не забыли.
Помнится, довольно горькія мысли о такъ называемой ли-
тературной извѣстности пришли мнѣ въ голову тогда. Внут-
ренно я почти упрекнулъ Загоскина въ малодушіи. Чему,
думалъ я, радуется человѣкъ? — Но отчего же было ему и
не радоваться? — Онъ услыхалъ отъ меня, что не совсемъ
умеръ... а вѣдь горше смерти для человѣка нѣтъ ничего.
Иная литературная извѣстность можетъ, пожалуй, дожить
до того, что и этой ничтожной радости не узнаетъ. За пе-
ріодомъ легкомысленныхъ восхваленій послѣдуетъ периодъ
столь же мало осмысленной брани, а тамъ—безмолновое заб-
веніе... Да и кто изъ насъ имѣетъ право не быть забытымъ—

IV.
ПОЪЗДКА ВЪ АЛЬБАНО И ФРАСКАТИ.

(ВОСПОМИНАНИЕ ОБЪ А. А. ИВАНОВЪ.)

Въ одинъ изъ прекраснѣйшихъ октябрскихъ дней 1857 года, старая наемная карета тихо катилась, дребезжа стеклами, по шоссе, ведущему отъ Рима въ Альбано.

На козлахъ возвышался веттуринъ съ угрюмымъ лицомъ и громадными бакенбардами, по всѣмъ признакамъ отъявленный трусъ и сластолюбецъ; а въ самой каретѣ сидѣло трое русскихъ „форестіера“: покойный живописецъ Ивановъ, В. П. Боткинъ *) и я. Впрочемъ, названіе форестіера могло примѣняться только къ Боткину и ко мнѣ. Ивановъ— или, какъ его величали отъ трактира Falcone до Cafe—Greco— il Signor Alessandro—и по одеждѣ, и по привычкамъ, давно сталъ кореннымъ римляниномъ.

День стоялъ удивительный—и уже точно не доступный ни перу, ни кисти: извѣстно, что ни одинъ пейзажистъ, послѣ Клодъ-Лорреня, не могъ справиться съ римской природой; писатели оказались также несостоятельными—(стоить лишь вспомнить „Римъ“ Гоголя и др.). А потому скажу только, что воздухъ былъ прозраченъ и мягокъ, солнце сіяло лучезарно, но не жгло, вѣтерокъ залеталъ въ раскрытыя

*) И онъ уже теперь не существуетъ.

92

окна кареты и ласкалъ наши, уже не молодыя, физіономіи—
и мы ёхали, окруженные какимъ-то праздничнымъ, осеннимъ
блескомъ—и съ праздничнымъ, тоже, пожалуй, осеннимъ
чувствомъ на душѣ.

Мы наканунѣ, вмѣстѣ съ Ивановымъ, ходили въ Вати-
канъ; онъ былъ въ ударѣ, не дичился и не ёжился, гово-
рилъ охотно и много.— Онъ говорилъ намъ о различныхъ
школахъ итальянской живописи, которую изучилъ подробно
и добросовѣстно; всѣ его сужденія были дѣльны и проник-
нуты уваженіемъ къ „старымъ мастерамъ“. Передъ Рафаэ-
лемъ онъ благоговѣлѣ. Извѣстно, что на Иванова нѣкогда
имѣлъ сильное вліяніе Овербекъ: онъ уяснилъ ему Рафаэля;
но когда Овербекъ пошелъ дальше, къ Перуджино и его пред-
шественникамъ, Ивановъ остановился; русскій здравый
смыслъ удержалъ его на порогѣ того искусственнаго, аске-
тическаго, символическаго міра, въ которомъ потонулъ гер-
манскій художникъ; за то идеалистъ Ивановъ остался на
всегда въ глазахъ Овербека грубымъ реалистомъ. Ивановъ
глубоко сожалѣлъ о современномъ направленіи нашихъ ху-
дожниковъ—(одинъ изъ нихъ при мнѣ величалъ Рафаэля без-
дарнымъ), и разсказывалъ намъ кое-что о Брюлловѣ и о Го-
голѣ, котораго называлъ постоянно: Николаемъ Васильи-
чемъ. Изъ его почтительныхъ, но осторожныхъ отзывовъ о
нашемъ великомъ писателѣ, можно было заключить, что онъ
особенно хорошо изучилъ его. Гоголь нисколько не понималъ
Иванова, хотя превозносилъ его „Явленіе Христа“; вѣдь
тотъ же Гоголь приходилъ въ восторгъ отъ „Послѣдняго для
Помпеи“; а любить эти двѣ картины, въ одно и тоже время,
значитъ:—не понимать живописи. Ивановъ съ особеннымъ
сочувствіемъ упоминалъ о страшномъ впечатлѣніи, произве-
денномъ на Гоголя всеобщимъ осужденіемъ его „Переписки“;
объ этомъ, да еще о 1848 годѣ, Ивановъ говорилъ не иначе,
какъ съ содроганіемъ. Можетъ быть, ему въ голову прихо-
дило, что „вотъ и мою картину, пожалуй, также разбра-
нять“; а въ началахъ, которыя чуть было не восторже-
ствовали въ 1848 году, онъ почему-то видѣлъ конецъ и раз-
зореніе всякаго художества.

93

Рѣчь зашла и объ его картинѣ. Мы ее тогда не видали, и
и онъ собирался отпереть свою студію дня на три, чтó онъ
исполнилъ нѣсколько недѣль спустя. Онъ утверждалъ, что
она еще далеко не кончена и сообщилъ намъ любопытныя
подробности о своей поѣздкѣ въ Германію къ одному из-
вѣстному ученому, *) воззрѣніе котораго совпадало съ тѣмъ,
что онъ, Ивановъ, хотѣлъ выразить въ своей картинѣ. Онъ
намѣревался пригласить этого ученаго въ Римъ для того,
чтобъ тотъ рѣшилъ, точно ли соотвѣтствуетъ картина вы-
шесказанному воззрѣнію.

По словамъ Иванова, Штрауссъ, вѣроятно, принялъ его
за сумасшедшаго, тѣмъ болѣе, что разговоръ происходилъ
со стороны Штраусса на латинскомъ, а со стороны Ивано-
ва на итальянскомъ языкѣ, такъ какъ Ивановъ не понималъ
по нѣмецки; должно при томъ замѣтить, что Ивановъ плохо
понималъ по латыни, а Штрауссъ—по итальянски. Живо
помню я наивное, почти трогательное удивленіе Иванова,
когда мы съ Боткинымъ начали объяснять ему, что если бы
даже Штрауссъ согласился приѣхать въ Римъ, или, точнѣе,
если бы ему позволили туда приѣхать, все-таки бы онъ не
могъ рѣшить, достигъ ли Ивановъ своей цѣли и передалъ
ли его образъ мыслей, потому что для этого еще нужно бы-
ло особенное пониманіе живописи, которымъ Штрауссъ ед-
ва ли обладалъ. Онъ могъ не узнать воплощеніе своего соб-
ственнаго возрѣнія или, на оборотъ, увидѣть это воплоще-
ніе тамъ, гдѣ его не было.

— Такъ-съ, такъ-съ, повторялъ Ивановъ, добродушно
осклабляясь, пришепетывая и мигая. — «Это очень инте-
ресно-съ (любимое его словцо). Этого мнѣ въ голову не
приходило-съ».

Долгое разобленіе съ людьми, уединенное житье съ са-
мимъ собою, съ одной и той же, постоянной, неизмѣнной
мыслью, наложило на Иванова особую печать; въ немѣ бы-
ло что-то мистическое и дѣтское, мудрое и забавное, все въ
одно и тоже время, что-то чистое искреннее и скрытное, да-

*) Д. Штрауссу, автору жизни Иисуса Христа.

94

же хитрое. Съ перваго взгляда все существо его казалось проникнуто какою-то недовѣрчивостью, какой-то, то суро-вой, то заискивающей робостью; но когда онъ привыкалъ къ вамъ—а это происходило довольно скоро—его мяткая душа такъ и раскрывалась. Онъ внезапно хохоталъ отъ самой обыкновенной остроты, удивлялся до онѣмѣнія самымъ обще-принятымъ положеніямъ, пугался каждаго, немного рѣзкаго, слова; (помнится, однажды, онъ даже подпрыгнулъ, услышавъ отъ одного изъ насъ, что такая-то извѣстная русская писательница—глупа)—и вдругъ произносиłъ слова, исполненныя правды и зрѣлости, слова, свидѣтельствовавшія объ упорной работѣ ума замѣчательнаго. Къ сожалѣнію, воспитаніе получилъ онъ слишкомъ поверхностное, какъ большая часть нашихъ художниковъ.

У сидчивымъ трудомъ онъ старался восполнить этотъ не-
достатокъ. Древній міръ ему былъ хорошо знакомъ, онъ
изучилъ ассирійскія древности — (онъ были ему нужны для
его будущихъ картинъ), библію и въ особенности Евангеліе
онъ зналъ отъ слова до слова. Онъ охотнѣе слушалъ, чѣмъ
говорилъ и, несмотря на всё это, бесѣдовать съ нимъ было
истиннымъ наслажденіемъ: столько было въ немъ добро-
совѣстнаго и честнаго желанія истины. На наши вечеринки
онъ приходилъ всегда первый и, какъ только завязывался
споръ, съ напряженнымъ и терпѣливымъ вниманіемъ слѣ-
дилъ за развитіемъ мысли каждаго. Въ числѣ русскихъ, жив-
шихъ тогда въ Римѣ, находился одинъ добрый и не глупый
малый, но съ потемками въ головѣ и съ спутаннымъ язы-
комъ; Ивановъ позже всѣхъ насъ махнулъ на него рукой.
Литература и политика его не занимали: онъ интересовался
вопросами, касавшимися до искусства, до морали, до фило-
софіи. Однажды кто-то принесъ къ нему тетрадку удачныхъ
каррикатуръ: Ивановъ долго ихъ разсматривалъ—и, вдругъ
поднявъ голову, примолвилъ: „Христосъ никогда не смѣял-
ся“. Его вездѣ принимали съ радостью, одинъ видъ его лица
съ широкимъ, бѣлымъ лбомъ, усталыми добрыми глазами,
нѣжными, какъ у ребенка, щеками, заостреннымъ носомъ и
забавно сложеннымъ, но пріятнымъ ртомъ— вызывалъ не-

95

вольное сочувствіе и привѣтъ въ сердцѣ каждаго. Роста онъ
былъ небольшаго, приземистъ, плечистъ; вся его фигура,
отъ бородки клинушкомъ до пухлыхъ, короткопалыхъ ру-
чекъ и проворныхъ ножекъ съ толстыми икрами — дышала
Русью и ходилъ онъ русской походкой. Онъ не былъ само-
любивъ, но о своемъ трудѣ имѣлъ высокое понятіе: не да-
ромъ же онъ положилъ въ него всѣ свои силы и надежды.

Веттуринъ нашъ остановился у плохой остеріи, чтобъ
дать лошадямъ отдохнуть и самому выпить „фоліетту“. Мы
тоже вышли и спросили себѣ сыру съ хлѣбомъ. Сырь ока-
зался скверный, хлѣбъ недопеченый и кислый, но мы ѣли
нашъ скудный завтракъ съ тѣмъ веселымъ и свѣтлымъ
ощущеніемъ постоянно-присущей красоты, которое ка-
жется разлитымъ въ римскомъ воздухѣ во всякое время,
особенно въ золотые, осенніе дни. Черноглазая и смуглая
дѣвочка въ пестромъ рубищѣ и босая, дочь хозяина, спо-
койно и даже гордо поглядывала на насъ съ каменнаго по-
рога своего дома, а отецъ ея, видный мужчина лѣтъ сорока,
въ потертой бархатной курткѣ, накинутой на одно плечо,
величественно посмѣивался и сверкалъ бѣлками огромныхъ
черныхъ глазъ, сидя въ полусумракѣ остеріи за дряннымъ
столомъ и снисходительно выслушивая жалобы нашегоъ воз-
ницы на плохія времена, недостатокъ форестіеровъ и т. д..
Впрочемъ, Ивановъ, которымъ внезапно овладѣло тревож-
ное нетерпѣніе, не далъ ему слишкомъ распространяться.
Мы отправились дальше.

Разговоръ снова коснулся Ватикана.

— Надо будетъ завтра опять туда пойти, замѣтилъ Бот-
кинъ; а оттуда вы, по вчерашнему, приходите къ намъ
обѣдать. (Мы съ Боткинымъ каждый день обѣдали въ Hotel
d' Angleterre, за общимъ столомъ).

— Обѣдать? воскликнулъ Ивановъ, и вдругъ поблѣднѣлъ.

— Обѣдать! повторилъ онъ.

Нѣтъ-съ, покорно благодарю; я и вчера едва живъ остался.

Мы подумали, что онъ, шутки ради, намекаетъ на сдѣлан-
ное имъ наканунѣ излишество — (онъ вообще ѣлъ чрезвы-
чайно много и жадно) — и начали уговаривать его.

96

— Нѣтъ-съ, нѣтъ-съ, твердилъ онъ, все болѣе блѣднѣя и
теряясь. — Я не пойду; тамъ меня отравятъ.

— Какъ отравятъ?

— Да-съ, отравятъ, яду дадутъ. — Лицо Иванова приня-
ло странное выражение, глаза его блуждали....

Мы съ Боткинымъ переглянулись, ощущение невольнаго
ужаса шевельнулось въ насъ обоихъ.

— Что вы это, любезный Александръ Андреевичъ, какъ
это вамъ яду дадутъ за общимъ столомъ? Вѣдь надо цѣлое
блюдо отравить. Да и кому нужно васъ губить?

— Видно, есть такие люди-съ, которымъ моя жизнь нуж-
на-съ. А что на счетъ цѣлаго блюда... да онъ мнѣ на тарел-
ку подбросить.

— Кто-онъ?

— Да гарсонъ-съ, камеріере.

— Гарсонъ?

— Да-съ, подкупленный. Вы итальянцевъ еще не знаете; это ужасный народъ-съ и на это преловкіе-съ. Возьмётъ, да изъ за бортиша фрака — вотъ эдакимъ манеромъ щепотку бросить... и никто не замётить! Да, меня вездѣ отравливали, куда я не здилъ. Здѣсь только одинъ честный гарсонъ-съ и есть—въ Falcone, въ нижней комнатѣ... на того еще можно пока положиться.

Я хотѣлъ было возражать, но Боткинъ изподтишка толк-
нулъ меня колѣномъ.

— Ну, вотъ, что я вамъ предлагаю, Александръ Андреевичъ, началъ онъ:—вы приходите завтра къ намъ обѣдать, какъ ни въ чемъ не бывало, а мы всякій разъ, какъ наложимъ тарелки, помѣняемся съ вами...

На это Ивановъ согласился, и блѣдность съ лица его со-
шла, и губы перестали дрожать, и взоръ успокоился. Мы по-
томъ узнали, что онъ послѣ каждогоъ слишкомъ сытнаго
обѣда, бѣжалъ къ себѣ домой, принималъ рвотное, пилъ
молоко...

Бѣдный отшельникъ! Двадцатилѣтнее одиночество не обошлось ему даромъ.

Полчаса спустя, мы были уже въ Альбано. Ивановъ.

97

вдругъ оживился и бросился нанимать лошадей для поѣздки
въ Фраскати. Изъ разныхъ закоулковъ привели намъ трехъ,
дурно осѣдланныхъ и разбитыхъ клячѣ. Послѣ долгаго сло-
вопренія съ ихъ хозяевами, въ теченіе котораго я имѣлъ
случай подивиться желѣзной настойчивости Иванова, мы,
наконецъ, согласились въ цѣнѣ, взобрались на своихъ рос-
синантовъ и двинулись въ направленіи къ Фраскати. Доро-
га шла въ гору, по такъ называемой „галлерѣ“, вдоль цѣ-
лаго ряда великолѣпныхъ, вѣчно зеленыхъ дубовъ. Каждо-
му изъ этихъ дубовъ минуло нѣсколько столѣтій и уже
Клодъ—Лоррень и Пуссенъ могли любоваться ихъ класси-
ческими очертаніями, въ которыхъ мощь и красота сливают-
ся такъ, какъ ни въ одномъ другомъ, мнѣ извѣстномъ, дер-
вѣ. Эти дубы, да зончатыя пиніи, кипарисы и оливы уди-
вительно идутъ другъ къ другу, они составляютъ часть то-
го особенно созвучнаго аккорда, который преобладаетъ въ
природѣ римскихъ окрестностей. Внизу синѣло и едва ды-
милось круглое альбанское озеро, а вокругъ, по скатамъ
горъ, и по долинамъ, и вблизи, и вдали разстилались вол-
шебно-прозрачной пеленой божественныя краски... Но .я
обѣщался не вдаваться въ описанія. Поднимаясь все выше
и выше, проѣзжая чрезъ привѣтные, свѣтлые, именно свѣт-
лые, лѣса, по изумрудной, словно лѣтней, травѣ—мы доб-
рались, наконецъ, до маленькаго городка, называемаго Рос-
са di Papa, прилѣпленнаго, какъ птичье гнѣздо, къ верши-
нѣ скалы.

Мы слѣзли съ лошадей на небольшой площадкѣ противъ
церкви, построенной въ ломбардскомъ вкусѣ съ завитушка-
ми на фасадѣ и присѣли на минутку у колодца съ серебри-
стой водой, съ папскимъ гербомъ и латинской надписью на
полуразбитой колоннѣ. Отъ площадки во всѣ стороны рас-
ходились тѣсныя улицы, извилистыя и крутыя, какъ лѣст-
ницы. Оборванные мальчишки тотчасъ сбѣжались посмот-
рѣть на насъ и получить обычную дань нѣсколькихъ „па-
оловъ“; кой—гдѣ выглянули женскія, бѣльшей частью, ста-
рушечьи головы, раздались звуки ясно—гортанныхъ голод-
совъ; вдали, какъ видѣніе, показалась, посреди узкаго про-

ч. 1.

7

98

хода, стройная красавица въ альбанскомъ костюмѣ и, кар-
тинно постоявъ въ почти черной тѣни, падавшей отъ камен-
ныхъ стѣнъ, тихо повернулась и исчезла. Нагруженный
оселъ прошелъ мимо, скрыпая своими корзинами, осторожно
выступая и шлёпая подковками по крупнымъ камнямъ мо-
стовой; слѣдомъ за нимъ важно шагалъ, словно консулъ ка-
кой —нибудь, суровый мужчина въ синемъ, запачканномъ
плащѣ, закрывавшемъ нижнюю часть его лица, и въ дыря-
вой высокой шляпѣ, которую онъ, вѣроятно, ни передъ кѣмъ
не ломалъ. Ивановъ досталъ пзѣ кармана корку хлѣба, при-
корнулъ на край колодца и началъѣсть, держа поводы ло-
шади въ одной рукѣ и изрѣдка помакивая хлѣбъ въ холод-
ную воду. Всякій слѣдъ тревоги исчезъ съ его лица; оно сія-
ло удовольствіемъ мирныхъ художническихъ ощущеній; въ
эту минуту онъ не нуждался ни въ чемъ на свѣтѣ и самъ
онъ мнѣ показался достойнымъ предметомъ для художника,
на этой площадкѣ любимаго живописцами городка, передъ
этой темной церковью, изъ за которой сѣролиловыя горы
легко и высоко возносились въ лучезарную воздушную безд-
ну.—Бѣдный Ивановъ! Жить бы ему тамъ годы да годы... А
смерть уже караулила его.

Мы взобрались опять на лошадей и пустились дальше,
уже все подъ гору. Ивановъ разговорился; онъ разсказывалъ
намъ разные забавные римскіе анекдоты и самъ смѣялся
дѣтскимъ смѣхомъ. На встрѣчу намъ попался красивый ма-
лый лѣтъ 22-хъ, съ связанными назадъ руками, въ сопро-
вожденіи двухъ жандармовъ верхомъ.

— Что такое онъ сдѣлалъ? спросилъ одного изъ нихъ
Ивановъ.

— Пырнулъ ножомъ—„ha dato una coltellata“, равнодуш-
но отвѣчалъ жандармъ.

Я взглянулъ на молодаго малаго: онъ улыбнулся, при
чемъ обнажились его крупные, бѣлые зубы и дружелюбно
кивнулъ мнѣ головой.—Крестьянка тутъ же стоявшая за
низкой оградой, на которую взобралась ея коза, тоже улыб-
нулась, показала намъ такіе-же сверкающіе зубы, посмот-
рѣла сперва на него, потомъ на насъ и опять улыбнулась.

99

— Счастливый народецъ! замѣтилъ Ивановъ.

Мы довольно поздно прибыли въ Фраскати. Послѣдній
поѣздъ желѣзной дороги отходилъ черезъ три четверти ча-
са; мы только успѣли сбѣгать въ сосѣднюю виллу съ пре-
краснымъ садомъ: я забылъ ея названіе. Нѣсколько дней
передъ поѣздкой въ Альбано, мы съ Ивановымъ въ Тиволи
ходили по Villa d' Este, и не могли довольно налюбоваться
этой, едва ли не самой замѣчательной изъ монументаль-
ныхъ, громадныхъ, великолѣпныхъ виллъ, не изъ тѣхъ, ко-
торыя винушили Тютчеву его прелестное стихотвореніе *),
а изъ тѣхъ, при видѣ которыхъ являются вашему воображ-
женію и кардиналы, и принцы временъ Медичсовъ и Фар-
незе, возникаютъ поэмы Аріоста, и Декамеронъ, и картины
Павла Веронеза съ ихъ бархатомъ, шелкомъ и блескомъ, съ
жемчужными ожерельями на шеяхъ бѣлокурыхъ краса-
вицъ, разсѣянно внимающихъ звукамъ теорбовъ и флейтъ,
съ павлинами и карликами, съ мраморными статуями, олим-
пійскими богами и богинями на раззолоченныхъ потолкахъ,
съ гротами, козлоногими сатирами и фонтанами. Въ Фраска-
ти мы торопливо обѣжали всю виллу, взглянули на нее спи-
зу, спустились по каскаду террасъ ея искусственнаго сада.
Помнится, насъ тамъ особенно сильно поразило зрѣлище ве-
черней зари. Нестерпимо пышнымъ заревомъ, пылающимъ
потокомъ кроваваго золота, вливалась она въ огромный че-
тырехъ—угольникъ мраморнаго окна на концѣ высокаго
сквознаго корридора съ легкими, словно къ верху летѣвши-
ми, колоннами.

Нѣсколько времени потомъ мнѣ все казалась, какъ будто
на самомъ лицѣ моемъ и на лицахъ моихъ товарищей со-
хранился горячій отблескъ этого пожара.

Въ вагонѣ желѣзной дороги съ нами помѣстилось моло-
дая новобрачная чета и опять мелькнули передъ нами эти
смоляные, тяжелые волосы, эти блестящіе глаза и зубы—
всѣ эти черты, немного крупные вблизи, но съ неподражае-

*) «И распространясь съ тревогою житейской,
И кипарисной рощей заслонясь» и т. д.

7*

100

мымъ отпечаткомъ величія, простоты и какой-то дикой гра-
ціи...

— Надо будетъ показать вамъ Маріанину—(извѣстную
натурщицу), замѣтилъ вдругъ въ полголоса Ивановъ... Онъ
намъ потомъ показалъ ее.

Вѣчный городъ скоро принялъ насъ въ свои нѣдра. Мы
пошли пѣшкомъ по его уже потемнѣвшимъ улицамъ. Ивановъ
проводилъ насъ до Piazza di Spagna — и мы разошлись, унося
въ душѣ впечатлѣніе свѣтло проведенного дня.

Мѣсяцевъ восемь спустя, въ не то знойный, не то холод-
ный, кислый Іюльскій день встрѣтилъ я Иванова на площа-
ди Зимняго Дворца, въ Петербургѣ, среди безпрестанно на-
бѣгавшихъ столбовъ той липкой, сорной пыли, которая
составляетъ одну изъ принадлежностей нашей сѣверной
столицы. Онъ съ озабоченнымъ видомъ отвѣчалъ на мое
привѣтствіе; онъ только что вышелъ изъ Эрмитажа; морской
вѣтеръ крутилъ фалды его мундирнаго фрака; онъ щурился
и придерживалъ двумя пальцами свою шляпу. Картина его
уже была въ Петербургѣ и начинала возбуждать невыгод-
ные толки. Нѣсколько дней спустя, я уѣхалъ въ деревню,
а недѣли черезъ двѣ дошла до меня вѣсть объ его кончинѣ...
Вспомнился мнѣ тотъ почти суевѣрный ужасъ, съ кото-
рымъ онъ всегда отзывался о Петербургѣ и о предстоящей
поѣздкѣ туда...

Я не намѣренъ входить теперь въ подробный разборъ
достоинствъ и недостатковъ извѣстной картины Иванова;
другіе это сдѣлали и, вѣроятно, еще сдѣлаютъ гораздо луч-
ше меня. Мне хочется сказать только нѣсколько словъ
о томъ, какимъ мнѣ представляется талантъ Иванова, и какъ
я понимаю его значеніе. Покойный А. С. Хомяковъ помѣ-
стилъ въ „Русской Бесѣдѣ“ статью, написанную, какъ и все,
что выходило изъ подъ его пера — увлекательно, но съ ко-
торой я не могу согласиться. По его понятію, Ивановъ былъ
чистый и сильный художникъ, проникнутый религіознымъ
чувствомъ, прямо вышедшій изъ нѣдръ русской жизни. По-

101

явившись въ эпоху безвѣрія и всеобщаго упадка искусства, онъ, изъ глубины своего смиреннаго и вѣрующаго сердца, извлекъ новое воплощеніе христіанскаго догмата, и тѣмъ положилъ основаніе и собственно русской живописи, и возрожденію живописи вообще. Такое воззрѣніе кажется и утѣшительнымъ, и логически правильнымъ, но, къ сожалѣнію, оно мало согласно съ истиной. Что Ивановъ во всѣхъ стремленіяхъ своихъ остался русскимъ человѣкомъ—это неопоримо; но онъ былъ русскимъ человѣкомъ своего, т. е. нашего, переходнаго времени. Онъ, также какъ и всѣ мы, не вступилъ еще въ обѣтованную землю; онъ предвидѣлъ ее издали, онъ ее предчуствовалъ, но онъ умеръ, не достигнувъ ея рубежа. Онъ не принадлежалъ къ числу гармоническихъ и самобытныхъ творцовъ-художниковъ (ихъ еще нѣтъ у насъ на Руси); самый талантъ его, собственно живописный талантъ былъ въ немъ слабъ и шатокъ, въ чемъ убѣдится каждый, кто только захочетъ внимательно и безпристрастно взглянуть на его произведеніе, въ которомъ все есть: и трудолюбіе изумительное, и честное стремленіе къ идеалу, и обдуманность — словомъ, все, кромѣ того, что только одно и нужно, а именно: творческой мощи, свободнаго вдохновенія. И надъ Ивановымъ возымѣлъ свою силу роковой законъ разрозненности отдѣльныхъ частей, составляющихъ полное дарованіе, тотъ законъ, который до сихъ поръ еще тяготѣетъ надъ всѣмъ русскимъ искусствомъ. Имѣй онъ талантъ Брюллова, или имѣй Брюлловъ душу и сердце Иванова, какихъ чудесъ мы были бы свидѣтелями! Но вышло такъ, что одинъ изъ нихъ могъ выразить все, что хотѣлъ, да сказать ему было нечего, а другой могъ бы сказать многое—да языкъ его коснѣлъ. Одинъ писалъ трескучія картины съ эффектами, но безъ поэзіи и безъ содержанія; другой силился изобразить глубоко-захваченную, новую, живую мысль, а исполненіе выходило неровное, приблизительное, не живое. Одинъ, если можно такъ выразиться—правдиво представлялъ намъ ложь; другой — ложно, т. е. слабо и невѣрно представлялъ намъ правду. Говорятъ, Ивановъ тридцать разъ слишкомъ списалъ голову Аполлона

102

Бельведерскаго и открытую имъ въ Палермо голову Визан-
тійскаго Христа, и постепенно ихъ сближая, добился, нако-
нецъ, своего Юанна Крестителя... Не такъ творять истин-
ные художники! А между тѣмъ, если уже выбирать изъ
двухъ направленій—лучше, въ тысячу разъ лучше, пойти
за Ивановымъ, пока еще не явился настоящій вождь! Мысль
одарена особенной сплой; она сквозить и свѣтится даже при
недостаточномъ исполненіи, особенно когда человѣкъ без-
корыстно, до самопожертвованія служилъ ей, какъ Ивановъ.
Не было еще на свѣтѣ жертвы, принесенной совершенно
даромъ. Иные могутъ возразить, что Ивановъ напрасно
хватался за то, что было свыше силъ его; могутъ указать
на первые эскизы его картины, въ которыхъ содержаніе не
такъ глубоко, за то исполненіе естественнѣе и живѣе. Въ
возможности этого стремленія къ недосягаемому есть, ко-
нечно, что-то ненормальное, что-то даже трагическое; но
если это стремленіе происходитъ изъ источника чистаго, оно
все-таки, и не удавшись, не достигнувъ цѣли, мо-
жетъ принести пользу великую. Молодой человѣкъ, поднав-
шій подъ вліяніе Брюллова, уже тѣмъ самымъ, по всей вѣ-
роятности, потибъ какъ художникъ (сколько мы видѣли тому
примѣровъ!); напротивъ — молодой человѣкъ, понявшій и
полюбившій внутренній свѣтъ, сквозящій въ твореніяхъ
Иванова, можетъ развиться и пойти далеко, есLIь только
природа не отказала ему въ дарованіи. Ивановъ, этотъ тру-
женикъ и мученикъ упалъ на полдорогѣ, обезсиленный, не-
оцѣненный, но онъ шелъ къ истинѣ, и будущій его наслѣд-
никъ, тотъ „еще невѣдомый избранникъ“, пойдетъ по его
дорогѣ, по дорогѣ, впервые проложенной имъ.

Предвижу еще возраженіе. Могутъ сказать: да за чѣмъ
же изучать Иванова, неполнаго, неяснаго мастера, когда
есть великіе несомнѣнные, побѣдоносные образцы? За чѣмъ
намекъ, когда есть громкое слово? Но, во первыхъ, Ивановъ,
какъ самобытная русская натура, ближе и сильнѣе говоритъ
молодымъ русскимъ сердцамъ: онъ имъ и понятнѣе, и доро-
же; а во вторыхъ, въ томъ-то и состоитъ его великая за-
слуга, заслуга идеалиста, мыслителя, что онъ указываетъ

103

на образцы, приводить къ нимъ, будить, шевелить; самъ не удовлетворяетъ и не допускаетъ въ другихъ дешеваго удовлетворенія; что онъ заставляетъ своихъ учениковъ задавать себѣ высокія, трудныя задачи, а не удовольствоваться мастерскимъ исполненіемъ какихъ-нибудь раккурсовъ и прочихъ техническихъ фокусовъ, которымп такъ гордятся послѣдователи Брюллова. Съ этой точки зрѣнія самые недостатки Иванова полезнѣе многихъ дюженныхъ красотъ.

Эдѣсь не мѣсто входить въ разсматриваніе того, въ чемъ собственно состояла мысль Иванова; но я не могу окончить мою статейку, не изъявивъ желанія, чтобы оставленный имъ альбомъ рисунковъ изъ жизни Христа явился въ свѣтъ. Альбомъ этотъ находится теперь въ рукахъ его брата. Въ этихъ замѣчательныхъ рисункахъ яснѣе выступаетъ основная мысль, руководившая Иванова; въ нихъ его не стѣсняла кисть, которой онъ не владѣлъ, особенно подъ конецъ жизни, когда самые глаза, изнуренные напряженнымъ и непрестаннымъ трудомъ, начинали измѣнять ему. И въ картинѣ его, фигура Христа, какъ извѣстно, удалась ему больше всѣхъ другихъ; особенно значительна она на эскизѣ, принадлежащемъ В. П. Боткину... Фотографическіе снимки съ этого эскиза были бы истиннымъ подаркомъ для всѣхъ почиталей честнаго, добраго, несчастнаго русскаго художника, Александра Иванова.

1861.

V.

НАШИ ПОСЛАЛИ!

(эпизодъ изъ исторіи юньскихъ дней 1848 г., въ парижѣ).

.... Наступилъ четвертый изъ извѣстныхъ Іюньскихъ дней 1848 года, тѣхъ, дней, которые такими кровавыми чертами вписаны на скрижаляхъ француской исторіи...

Я жилъ тогда въ несуществующемъ нынѣ домѣ на углу улицы Мира и Итальянскаго бульвара. Съ самаго начала іюня, въ воздухѣ пахло порохомъ, каждый чувствовалъ, что рѣшительное столкновеніе неизбѣжно; а послѣ свиданія делегатовъ отъ только-что. распущенныхъ національныхъ мастерскихъ съ членомъ временнаго правительства, Мари, который въ обращенной къ нимъ рѣчи необдуманно произнесъ слово: „рабы“ (sclaves), принятое ими за упрекъ и обиду, послѣ этого свиданія уже весь вопросъ состоялъ въ томъ—не сколько дней, а сколько часовъ оставалось до того неизбѣжнаго, неотвратимаго столкновенія? „Est-ce pour aujourd'hui?“ (Сегодня, что-ли?)—вотъ какими словами при-&nbsp;&nbsp;&nbsp;вѣтствовали знакомые другъ друга каждое утро...

„Ça a commencé!“ (началось!) сказала мнѣ въ пятницу ут-комъ, 23 іюня, прачка, принесшая бѣлье. По ея словамъ, большая баррикада была воздвигнута поперегъ бульвара, недалеко отъ воротъ Сенъ-Дени. Я немедленно отправился туда.

105

Сначала ничего особеннаго не было замѣтно. Тѣ же толпы народа передъ открытыми кофейными и магазинами, то же движеніе каретъ и омнибусовъ; лица казались нѣсколько оживленнѣе, разговоры громче и—странное дѣло! —веселѣе... вотъ и все. Но чѣмъ дальше я подвигался, тѣмъ болѣе измѣнялась физіономія бульвара. Кареты попадались все рѣже, омнибусы совсѣмъ исчезли; магазины и даже кофейни запирались поспѣшно—или уже были заперты: народу на улицѣ стало гораздо меньше. Зато во всѣхъ домахъ окна были раскрыты сверху до низу; въ этихъ окнахъ, а также на порогахъ дверей тѣснилось множество лицъ, преимущественно женщинъ, дѣтей, служанокъ, нянекъ,—и все это множество болтало, смѣялось, не кричало, а перекликивалось, оглядывалось, махало руками—точно готовилось къ зрѣлищу; беззаботное, праздничное любопытство, казалось, охватило всю эту толпу. Разноцвѣтныя ленты, косынки-чепчики, бѣлыя, розовыя, голубыя платья путались и пестрѣли на яркомъ лѣтнемъ солнцѣ, вздымались и шуршѣли на легкомъ лѣтнемъ вѣтеркѣ—также, какъ и листья на всюду посаженныхъ тополяхъ—„деревьяхъ свободы“. „Неужели же тутъ, сейчасъ, черезъ пять, черезъ десять минутъ будутъ драться, проливать кровь?“ думалось мнѣ. „Невозможно! Это разыгрывается комедія... О трагедіи нечего думать... пока.“

Но вотъ впереди, криво пересѣкая бульваръ во всю его ширину, вырѣзалась неровная линія баррикады—вышиною аршина въ четыре. По самой ея серединѣ, окруженное другими, трехцвѣтными, расшитыми золотомъ знаменами, небольшое красное знамя шевелило—направо, налѣво—свой острый, зловѣщій язычекъ. Нѣсколько блузниковъ виднѣлись изъ-за гребня наваленныхъ сѣрыхъ камней. Я пододвинулся поближе. Передъ самой баррикадой было довольно пусто; человѣкъ пятьдесятъ—не болѣе—бродило взадъ и впередъ по мостовой. (Тогда еще не было макадама на бульварахъ). Блузники пересмѣивались съ подходившими зрителями; одинъ, подпоясанный бѣлой солдатской портупеей, протягивалъ имъ раскупоренную бутылку и до половины

106

налітый стаканъ, какъ бы приглашая ихъ подойти и выпить; другой, рядомъ съ нимъ, съ двухствольнымъ ружьемъ за плечами, протяжно кричалъ: „Да здравствуютъ національныя мастерскія! Да здравствуетъ республика, демократическая п соціальная!“ Подлѣ него стояла высокая, черноволо-сая женщина въ полосатомъ платьѣ, тоже подпоясанная портупеей съ заткнутымъ пистолетомъ; она одна не смѣялась и, какъ бы въ раздумьи, устремила прямо передъ со-бою свои большіе, темные глаза. Я перебрался черезъ улицу налѣво—п вмѣстѣ съ пятью, шестью такими же флане-рами, какъ я, пріютился къ самой стѣнкѣ дома, съ котораго начинала ломаться прямая линія бульвара и въ которомъ помѣщалась—да и теперь помѣщается—фабрика Жувеневскихъ перчатокъ. Жалузи оконъ въ этомъ домѣ были закры-ты. Мнѣ все-еще не вѣрилось, несмотря на ожиданія и пред-чувствія минуышпхъ дней, что дѣло приметъ оборотъ серь-езный...

Между тѣмъ все громче и ближе слышались барабаны. Уже съ утра, по всѣмъ улицамъ раздавался тотъ особенный троекратный бой—le rappel—тотъ бой, которымъ созывалась національная гвардія. И вотъ, медленно волнуясь и вытягиваясь, какъ длинный, черный червякъ, показалась съ лѣвой же стороны бульвара, шагахъ въ двухъ стахъ отъ баррикады, колонна гражданскаго войска; тонкими, лучистыми иглами сверкали надъ нею штыки, нѣсколько офицеровъ ѣхали верхомъ въ ея головѣ. Колонна достигла противоположной стороны бульвара п, занявъ его сплошь, повернулась фронтомъ къ баррикадѣ, и остановалась, безпрестанно наростая сзади и все болѣе и болѣе густѣя. Несмотря на прибытие такого значительнаго количества людей, кругомъ стало замѣтнымъ образомъ тише; голоса понизились, рѣже и короче раздавался смѣхъ; точно дымка легла на всѣ звуки. Между линіей національной гвардіи и баррикадой внес-запно оказалось большое пустое пространство, по которому, слегка крутясь, скользили два, три небольшіе вихря пы-ли—п, озираясь по сторонамъ, расхаживала на тонкихъ ножкахъ чернопѣгая собачонка. Вдругъ, неизвѣстно гдѣ,

107

спереди или сзади, сверху или снизу, рѣзко грянул корот-
кій, жесткій звукъ, онъ походилъ болѣе на стукъ тяжело-
упавшей желѣзной полосы, чѣмъ на выстрѣлѣ, и тотчасъ
вслѣдъ за этимъ звукомъ наступила странная, бездыханная
тишина. Все такъ и замерло въ ожиданіи, — казалось, самый
воздухъ насторожился... и вдругъ, надъ самой моей голод-
вой, что-то нестерпимо-сильно затрещало и рявкнуло — точ-
но мгновенно разорванный громадный холстъ... Это инсур-
генты дали залпъ сквозь жалузи оконъ изъ верхняго этажа
занятой ими Жувеневской фабрики. Мон сосѣдни фланеры и
я — мы немедленно устремились вдоль домовъ бульвара
(Помнится, я еще успѣлъ замѣтить на пустомъ простран-
ствѣ впереди человѣка на четверенькахъ, упавшее кэпи
съ краснымъ помпономъ, да вертѣвшуюся въ пыли чернопѣ-
гую собачонку) и, добѣжавъ до небольшого переулка, тот-
часъ повернули въ него. Къ намъ присоединилось десятка
два другихъ зрителей, изъ которыхъ у одного молодаго че-
лоѣка лѣтъ двадцати была прострѣлена плюсна. На буль-
варѣ, позади насъ, безпрерывно трещали выстрѣлы. Мы
перебрались въ другую улицу — если не ошибаюсь — въ Rue
de l'Echiquier. На одномъ ея концѣ виднѣлась низенькая бар-
рикада — и мальчишка лѣтъ двѣнадцати прыгалъ по ея греб-
ню, кривляясь и махая турецкой саблей; толстый націо-
нальный гвардеецъ, блѣдный какъ полотно, пробѣжалъ ми-
мо, спотыкаясь и охая на каждомъ шагу... изъ рукава его
мундира капала на землю алая кровь.

Трагедія началась — п въ серьезности ея уже нельзя было
сомнѣваться, хотя едва-ли кто нибудь даже въ ту минуту
подозрѣвалъ, какихъ она достигнетъ размѣровъ.

Мнѣ не приходилось драться ни по ту, ни по сю сторону
баррикадъ; я вернулся домой.

Цѣлый день прошолъ въ несказанной тревогѣ. Погода бы-
ла жаркая, душная... Я не сходилъ съ итальянскаго бульва-
ра, запруженнаго всякаго сорта людьми.—Распространя-
лись самые невѣроятные слухи; безпрестанно смѣняясь

108

другими, еще болѣе фантастическими. Къ ночи одно стало несомнѣннымъ: почти цѣлая половина Парижа находилась во власти инсургентовъ. Баррикады возникали повсюду—особенно по ту сторону Сены; войска занимали стратегическіе пункты: готовился бой не на животъ, а на смерть.—На слѣдующій день, съ ранняго утра, видъ бульвара—вообще внѣшній видъ Парижа, не занятаго инсургентами, измѣнился какъ по манію волшебнаго жезла. Вышелъ приказъ на-чальника парижской арміи, Кавеньяка, запрещающійся го рода движеніе, циркуляцію по улицамъ.—Національные гвардейцы, парижскіе и провинціальные, выстроенные по тротуарамъ, караулили дома въ которыхъ квартировали; регулярныя войска, повдижная національная гвардія (garde mobile) дрались; иностранцы, женщины, дѣти, больные сидѣли по домамъ, въ которыхъ всѣ окна должны были быть раскрыты настежь, для предупрежденія засады. Улицы мгновенно вымерли. Лишь изрѣдка прокатитъ почтовый омнибусъ или карета медика, безпрестанно останавливаемая часовыми, которымъ онъ показываетъ пропускной билетъ; или съ грубымъ грохотомъ и гуломъ проѣдетъ батарея, направляясь къ мѣсту битвы, пройдетъ отрядъ солдатъ, проскачетъ адъютантъ или ординарецъ. Наступило страшное, мучительное время; кто его не пережилъ, тотъ не можетъ составить себѣ о немъ точнаго понятія.—Французамъ, конечно, было жутко: они могли думать, что ихъ родина, что все общество разрушается и падаетъ во прахъ; но тоска иностранца, осужденнаго на невольное бездѣйствіе, была если не ужаснѣе, то уже навѣрно томительнѣе ихъ негодованія, ихъ отчаянія.—Жара знойная; выдти нельзя; въ раскрытыя окна безпрепятственно льется жгучая струя, солнце слѣпить; всякое занятіе, чтеніе, писаніе немыслимо... Пять разъ, десять разъ въ минуту раздаются пушечные выстрѣлы; иногда доносится ружейный трескъ, смутный гамъ битвы... По улицамъ хоть шаръ покати; раскаленные камни мостовой желтѣютъ, раскаленный воздухъ струится подъ лучами солнца; вдоль троттуаровъ тянутся смущенные лица, неподвижныя фигуры національныхъ гвардейцевъ—и

109

ни одного обычнаго, жизненнаго звука! Просторно вокругъ,
пусто—а чувствуешь себя стѣсненнымъ какъ въ могилѣ
или въ тюрьмѣ.—Съ двѣнадцати часовъ новыя зрѣлища: по-
являются носилки съ ранеными, съ убитыми... Вотъ проно-
сять человѣка съ сѣдыми волосами, съ лицомъ бѣлымъ какъ
подушка, на которой оно лежитъ; —это смертельно ранен-
ный депутатъ Шарбонпель... Головы безмолвно обнажают-
ся передъ нимъ—но онъ не видитъ этихъ знаковъ скорбна-
го уваженія: его глаза закрыты. Вотъ идетъ кучка плѣн-
ныхъ; ихъ ведутъ гардмобили, все молодые ребята, почти
мальчики; на нихъ сначала плохо надѣялись, но они дрались,
какъ львы... Нѣкоторые несутъ на штыкахъ окровавленные
кэпи своихъ убитыхъ товарищей—или цвѣты, брошенные
имъ женщинами изъ оконъ.—„Vive la république!“ кричатъ съ
обѣихъ сторонъ бульвара національные гвардейцы, какъ-то
дико и уныло протягивая послѣдній слогъ—„Vive la mobi-i-
ile!“ Плѣнные идутъ, не поднимая глазъ и прижимаясь другъ
къ другу, какъ овцы: нестройная толпа, мрачныя лица,
многіе въ лохмотьяхъ, безъ шапокъ; у иныхъ руки связаны.
А канонада не умолкаетъ. Тяжелое, однообразное буханіе
такъ и стоитъ въ вышинѣ; оно повисло надъ городомъ вмѣ-
стѣ съ чадомъ и гарью зноя... Подъ вечеръ изъ моей комна-
ты въ четвертомъ этажѣ слышится нѣчто новое: къ этому
буханію присоединяются другіе, рѣзкіе, гораздо болѣе близ-
кіе, непродолжительные и какъ-бы вѣрообразные залпы...
Это, сказываютъ, разстрѣливаютъ инсургентовъ по мэрі-
ямъ (mairies).

И такъ часы за часами, часы за часами... Невозможно
спать даже ночью. Попытаешься выдти на бульваръ, прой-
ти хоть до первой улицы, чтобы узнать что-нибудь, или
такъ—чтобы освѣжиться немного... Сейчасъ тебя останов-
ливаютъ, спрашиваютъ: кто ты, откуда, гдѣ живешь, зачѣмъ
не въ мундирѣ? И узнавъ, что ты иностранецъ, подозри-
тельно тебя оглядываютъ, повелительно отсылаютъ домой.
А разъ, такъ даже одинъ національный гвардеецъ изъ про-
винціи (они были самые рьяные) — непремѣнно хотѣлъ
арестовать меня—потому что на мнѣ была утренняя курт-

110

ка. „Вы ее надѣли для того, чтобы удобнѣе сойтись (pactiser) съ бунтовщиками!“ кричалъ онъ, какъ изступленный. — Кто васъ знаетъ, вы, можетъ быть, русскій агентъ — и у васъ въ карманахъ золото, предназначенное къ тому, чтобы давать пищу нашимъ междоусобицамъ (pour fomenter nos troubles)!" Я предложилъ ему осмотрѣть мои карманы... но это еще болѣе его разсердило. Русское золото, русскіе агенты всюду мерещились тогда, вмѣстѣ со многими другими небывальщиками и нелѣпостями, всѣмъ этимъ возбужденнымъ, сбитымъ съ толку, потеряннымъ головамъ...

Повторяю: страшное, томительное было время!

Въ такой, можно сказать, пыткѣ прошли три дня; наступилъ четвертый (26 июня). Новости съ мѣста сраженія доходили до насъ довольно быстро, передаваясь отъ одного лица къ другому вдоль тротуаровъ. Такъ, напр., мы уже знали, что Пантеонъ взятъ, что весь лѣвый берегъ Сены во власти войска, что генералъ Бреа разстрѣлянъ писурген-tами, что архіепископъ Аффръ на смерть раненъ, что держится еще одно предмѣстье Святаго Антонія. Помнится, мы читали прокламацію Кавеняка, взывавшаго въ послѣдній разъ къ чувству патріотизма, не исчезающему даже въ са-мыхъ ожесточенныхъ сердцахъ... Ординарецъ, гусарскій офицеръ, внезапно проскакалъ вдоль бульвара и, образовавъ пальцами правой руки кружокъ величиною съ яблоко, за-кричалъ: „вотъ какими пулями они въ насъ стрѣляютъ!...“

Въ томъ же домѣ, гдѣ яквартировалъ, и на той же лѣстницѣ жилъ извѣстный нѣмецкій поэтъ Г....ъ, съ которымъ я былъ знакомъ; я часто заходилъ къ нему, чтобъ хотя нѣ сколько отвести душу... уйти отъ самого себя, отъ ноющей тоски бездѣйствія и одиночества.

Вотъ, я сижу у него 26 июня утромъ, — онъ только-что позавтракалъ... Вдругъ входитъ гарсонъ съ перетревоженнымъ лицомъ.

— Что такое?

— Васъ, мсьё Г....ъ, какая-то блуза спрашиваетъ!

111

— Блуза? Какая блуза?

— Человѣкъ въ блузѣ, работникъ, старикъ, спрашиваетъ гражданина (le citoyen) Г....а? Прикажете его принять?

Г....ъ переглянулся со мною. — Примите, сказалъ онъ на-
конецъ.

Гарсонъ удалился, повторяя какъ-бы про себя: „человѣкъ... въ блузѣ!!" Онъ ужасался; а давно-ли, вскорѣ послѣ февральскихъ дней, блуза считалась самымъ моднымъ, привлечнымъ и безопаснымъ костюмомъ? Давно-ли я, на одномъ даровомъ представлении въ Théatre Français, предназначенномъ для народа, видѣлъ, своими глазами видѣлъ множество самыхъ изысканныхъ щеголей такъ-называемаго бомонда, облекшихся въ бѣлыя и синія блузы, изъ-подъ которыхъ странно выглядывали ихъ накрахмаленные воротнички и жабо? Но другія времена—другіе нравы; въ эпоху іюньской битвы блуза въ Парижѣ сдѣлалась знакомъ отверженія, пещатью Каина, вызывала чувство ужаса и злобы.

Гарсонъ возвратился—и съ нѣмотствующимъ содрогань-
емъ пропустилъ впередъ себя человѣка, шедшаго по его слѣ-
дамъ, дѣйствительно одѣтаго въ блузу, истрепанную, зама-
ранную блузу. Панталоны этого человѣка, башмаки его бы-
ли тоже запачканы и въ заплатахъ, шею обвертывала крас-
ная тряпка—а голову покрывала шапка... шапка черно-сѣ-
дыхъ, спутанныхъ, нависшихъ на самыя брови волосъ. Изъ-
подъ этой шапки выдѣлялся длинный носъ съ горбиной,
выглядывали маленькіе, старчески воспаленные и тусклые
глаза. Впалыя щеки, морщины по всему лицу, глубокія какъ
рубцы, широкій, скривленный ротъ, небритая борода, крас-
ныя, грязныя руки и та особая сутулѣна спинного хребта,
въ которой сказывается гнетъ продолжительной, сверхсиль-
ной работы... Не было сомнѣнья: передъ нами стоялъ одинъ
изъ тѣхъ многочисленныхъ тружениковъ, голодныхъ и тем-
ныхъ, которыми такъ изобилуютъ низменные слои цивили-
зованныхъ обществъ.

— Кто здѣсь гражданинъ Г....ъ? — спросилъ онъ сиплымъ
голосомъ.

112

— Я Г....ъ,— отвѣчалъ нѣмецкій поэтъ, не безъ нѣкото-
рато смущенья.

— Вы ждете вашего сына вмѣстѣ съ его бонной — изъ
Берлина?

— Да, дѣйствительно... Почему вы знаете? Онъ долженъ
былъ четвертаго дня выѣхать... но я полагалъ...

— Вашъ мальчикъ пріѣхалъ вчера; но такъ какъ станція
желѣзной дороги въ Сенъ-Дени въ рукахъ у нашихъ — (при
этомъ словѣ гарсонъ чуть не подпрыгнулъ отъ испуга) и
сюда его послать было невозможно, то его отвели къ одной
изъ нашихъ женщинъ — вотъ тутъ на бумажкѣ его адресъ
написанъ — а мнѣ наши сказали, чтобъ я пришолъ къ
вамъ — дабы вы не безпокоились. И бонна его съ нимъ; по-
мѣщеніе хорошее — кормить ихъ будутъ обоихъ. И опасно-
сти нѣтъ. Когда все покончится — вы его возьмете — вотъ по
этой бумажкѣ. Прощайте, гражданинъ.

Старикъ пошолъ-было къ двери...

— Постойте, постойте! возопилъ Г....ъ; не уходите!

Старикъ остановился—но не повернулся къ намъ лицомъ.

— Неужели же — продолжалъ Г....ъ — вы только для того
сюда пришли, чтобы успокоить меня, незнакомаго вамъ че-
ловѣка, насчетъ моего сына?

Старикъ поднялъ свою понурую голову. Да. Меня наши
послали.

— Только для этого?

— Да.

Г....ъ всплеснулъ руками. — Но помилуйте... я... я просто
не знаю, что сказать. Я удивляюсь, какимъ образомъ вы
могли дойти до сюда! Васъ навѣрное на каждомъ перекрест-
кѣ останавливали?

— Да.

— Спрашивали, куда вы идете, зачѣмъ?

— Да. Все на руки смотрѣли, есть-ли слѣды пороха. По-
пался одинъ офицеръ... тотъ грозился разстрѣлять меня.

Г....ъ онѣмѣлъ отъ удивленія; гарсонъ тоже вытаращилъ
глаза. „С'est trop fort!“ безсознательно шептали его поблѣд-
нѣвшія губы.

113

— Прощайте, гражданинъ, — отчетливо произнесъ ста-
рикъ, какъ-бы рѣшившись уйти. Г....ъ бросился и удер-
жалъ его.

— Постойте... подождите... позвольте поблагодарить васъ...
Онъ началъ шарить у себя въ карманахъ.

Старикъ отклонилъ его своей широкой, не разгибавшейся рукой: — Не безпокойтесь, гражданинъ; денегъ я не возьму.

— Такъ, по крайней мѣрѣ, позвольте предложить вамъ...
харь завтракъ... ну, стаканъ вина .. что-нибудь...

— Отъ этого я не откажусь, — промолвилъ старикъ послѣ небольшаго молчанія. — Я вотъ второй день почитай-что не йлъ.

Г....ъ тотчасъ услалъ гарсона за завтракомъ, а пока по-
просилъ своего гостя присѣсть. Тотъ тяжко опустился на
стулъ, положилъ обѣ ладони на колѣни и потупился...

Г....ъ принялся его распрашивать... но старикъ отвѣчалъ неохотно, угрюымъ тономъ: видно было, что онъ усталъ сильно—а впрочемъ, ни волненія никакого не ощущалъ, ни страха—и на все махнулъ рукой. Да и бесѣда съ „буржуа“ была ему не по вкусу. За завтракомъ онъ однако нѣсколько оживился. Сперва йлъ и пилъ съ жадностью, а потомъ немногу сталъ разговаривать.

— Мы, въ февралѣ, — такъ разсуждалъ онъ, — объщали
временному правительству, что будемъ ждать три мѣсяца;
вотъ они прошли, эти мѣсяцы, а нужда все та же; еще боль-
ше. Временное правительство обмануло насъ: объщало мно-
го—и ничего не сдержало. Ничего не сдѣлало для работни-
ковъ. Деньги мы всѣ свои проѣли, работы нѣтъ никакой,
дѣла стали. Вотъ тебя и республика! Ну, мы и рѣшились,
все равно пропадать!

— Но позвольте, замѣтилъ-было Г....ъ, какую вы могли
ожидать пользу отъ такого безумнаго возстанія...

— Все равно пропадать, повторилъ старикъ — Онъ тща-
тельно утеръ губы, сложилъ салфетку, поблагодарилъ и
приподнялся.

— Вы уходите? — воскликнулъ Г....ъ.

— Да. Мне надо къ нашимъ. Чего мне здѣсь оставаться!

ч. І.

3

114

— Да вѣдь васъ на возвратномъ пути навѣрное задер-
жатъ и быть можетъ, въ самомъ дѣлѣ разстрѣляютъ!

— Быть можетъ. Такъ чтожъ изъ этого? Пока живъ, надо
самому хлѣбъ для семьи доставать, а какъ его доставать-
то?! — А коли убьютъ, сиротъ наши люди не оставятъ безъ
призрѣнія. Прощайте, гражданинъ!

— Скажите мнѣ, ваше имя по крайней мѣрѣ! Я желаю
знать, какъ зовутъ того, кто такъ много для меня сдѣлалъ!

— Мое имя вамъ совсемъ не нужно знать. Правду ска-
зать, то, что я сдѣлалъ, я сдѣлалъ не для васъ; а наши при-
казали. Прощайте.

Такъ старикъ и ушолъ, сопровождаемый гарсономъ.

Въ тотъ же день возстаніе было окончательно подавлено.
Какъ только проѣздъ сталъ свободенъ, Г....ъ по оставлен-
ному адресу отыскалъ женшину, пріютившую его сынишку.
Ея мужъ и сынъ были захвачены въ плѣнѣ; другой сынъ
погибъ на баррикадѣ; племянника разстрѣляли. Она тоже
отказалась отъ денегъ; но, указавши на бѣгавшихъ по ком-
натѣ двухъ дѣвочекъ, дочерей ея убитаго сына, промолви-
ла: Если мнѣ когда-нибудь придется попросить что-нибудь
для этихъ, такъ пусть мальчикъ вашъ вспомнить о нихъ.

Участь старика, посѣтившаго Г....а, осталась неизвѣстной.
Нельзя было не подивиться его поступку, той безсознатель-
ной, почти величавой простотѣ, съ которой онъ совершилъ
его. Ему, очевидно, и въ голову не приходило, что онъ сдѣ-
лалъ нѣчто необыкновенное, собою пожертвовалъ. Но нель-
зя такъ же не дивиться и тѣмъ людямъ, которые его посла-
ли, которые въ самомъ пылу и развалѣ отчаянной битвы
могли вспомнить о душевной тревогѣ незнакомаго имъ „бур-
жуа“ и позаботились о томъ, чтобы его успокоить. Подоб-
ные имъ люди, правда, двадцать два года спустя, жгли Па-
рижъ и разстрѣливали заложниковъ; но кто хоть немного
знаетъ сердце человѣческое — не смутится этими противо-
рѣчіями.

VI.

ПО ПОВОДУ „ОТЦОВЪ И ДЪТЕЙ“.

— Я бралъ морскія ванны въ Вентнорѣ, маленькомъ го-
родкѣ на островѣ Уайтѣ — дѣло было въ августѣ мѣсяцѣ
1860-го года, — когда мнѣ пришла въ голову первая мысль
„Отцовъ и Дѣтей“, этой повѣсти, по милости которой, пре-
кратилось — и кажется, навсегда — благосклонное расположе-
неніе ко мнѣ русскаго молодаго поколѣнія. Не однажды слы-
шалъ я и читалъ въ критическихъ статьяхъ, что я, въ мо-
ихъ произведеніяхъ „отправляюсь отъ идей“, или „провожу
идею“; иные меня за это хвалили, другие напротивъ пори-
цали; съ своей стороны я долженъ сознаться, что никогда
не покушался „создавать образъ“, если не имѣлъ исходною
точкою не идею, а живое лице, къ которому постепенно при-
мѣшивались и прикладывались подходящіе элементы. Но
обладая большою долею свободной изобрѣтательности, я
всегда нуждался въ данной почвѣ, по которой я бы могъ
твердо ступать ногами. Точно тоже пропзошло и съ „Отца-
ми и Дѣтьми“; въ основаніе главной фигуры, Базарова, лег-
ла одна поразившая меня личность молодаго провинціаль-
наго врача. (Онъ умеръ не задолго до 1860-го года.) Въ
этомъ замѣчательномъ человѣкѣ соплотилось — на мон гла-
за — тò едва народившееся, еще бродившее начало, которое
потомъ получило названіе нигилизма. Впечатлѣніе, произ-

116

веденное на меня этой личностью, было очень сильно и въ тоже время не совѣтъ ясно; я, на первыхъ порахъ, самъ не могъ хорошоенько отдать себѣ въ немъ отчета—и напряженно прислушивался и приглядывался ко всему, чтò меня окружало, какъ бы желая повѣрить правдивость собственныхъ ощущеній. Меня смущалъ слѣдующій фактъ: ни въ одномъ произведеніи нашей литературы я даже намека не встрѣчалъ на тò, чтò мнѣ чудилось повсюду; поневолѣ возникало сомнѣніе: ужъ пе за призракомъ ли я гоняюсь? — Помнится, вмѣстѣ со мною на островѣ Уайтѣ жилъ одинъ Русскій, человѣе одаренный весьма тонкимъ вкусомъ и замѣчательной чуткостью на тò, чтò, покойный Аполлонъ Григорьевъ называлъ „вѣяньями“ эпохи. Я сообщилъ ему занимавшія меня мысли—и съ нѣмымъ изумленіемъ услышалъ слѣдующее замѣчаніе: „Да вѣдь ты кажется уже представилъ подобный типъ... въ Рудинѣ?“ Я промолчалъ; чтò было сказать? Рудинъ и Базаровъ — одинъ и тотъже типъ!

Эти слова такъ на меня подѣйствовали, что въ теченіи нѣсколькихъ недѣль я избѣгалъ всякихъ размышленій о за- тѣянной мною работѣ; однако, вернувшись въ Парижъ, я снова припаялся за нее — *фабула* посемногу сложилась въ моей головѣ: въ теченіи зимы я написалъ первые главы, но окончилъ повѣсть уже въ Россіи, въ деревнѣ, въ юлѣ мѣсяцѣ. Осенью я прочелъ ее нѣкоторымъ пріятелямъ, кое- что исправилъ, дополнилъ и въ мартѣ 1862-го года „Отцы и Дѣти“ явились въ „Русскомъ Вѣстнику“

Не стану распространяться о впечатлѣніи, произведен- номъ этой повѣстью; скажу только, что, когда я вернулся въ Петербургъ, въ самый день извѣстныхъ пожаровъ Ап- раксинскаго двора—слово: „нигилистъ“ уже было подхваче- нно тысячами голосовъ, и первое восклицаніе, вырвавшееся изъ устъ первого знакомаго, встрѣченнаго мною на Нев- скомъ, было: „Посмотрите, что ваши нигилисты дѣлаютъ! жгутъ Петербургъ!“ Я испыталъ тогда впечатлѣнія, хоти

117

разнородныя, но одинаково тягостныя. Я замѣчал холод-
ность, доходившую до негодованія, во многихъ мѣсяч-
кихъ и симпатическихъ людяхъ; я получалъ поздравленія,
чуть не лобязанія отъ людей противнаго мнѣ лагеря, отъ
враговъ. Меня это коньузило... огорчало; но совѣсть не
упрекала меня: я хорошо зпалъ, что я честно, и не только
безъ предубѣжденья, но даже съ сочувствіемъ отнесся къ
выведенному мною типу *); я слишкомъ уважалъ призваніе
художника, литератора, чтобы покривить душою въ такомъ
дѣлѣ. Слово: „уважать“ даже тутъ не совѣмъ у мнѣ ста; я
просто иначе не могъ и не умѣлъ работать; да и наконецъ
повода къ тому не предстояло. Мои критики называли мою
повѣсть „памфлетомъ“, упоминали о „раздраженномъ“, „уяз-
вленномъ“ самолюбіи; но съ какой стати сталъ бы я писать
памфлетъ — на Добролюбова, съ которымъ я почти не ви-
дался, но котораго высоко цѣнилъ какъ человѣка и какъ та-
лантливаго писателя? Какого бы я ни былъ скромнаго мнѣ-
нія о своемъ дарованіи — я все-таки считалъ и считаю сочи-
неніе памфлета, „пасквиля“, ниже его, недостойнымъ его.
Что же касается до „уязвленнаго“ самолюбія — тó замѣчу
только, что статья Добролюбова о послѣднемъ моемъ произ-
веденіи передъ „Отцами и Дѣтьми“ — о „Накапунп“ (а онъ
по праву считался выразителемъ общественнаго мнѣнія) —
что эта статья, явившаяся въ 1861-мъ году, исполнена са-
мыхъ горячихъ—говоря по совѣсти — самыхъ незаслужен-
ныхъ похвалъ. Но господамъ критикамъ нужно было пред-
ставить меня оскорбленнымъ памфлетистомъ: „leur siège était
fait“ — и еще въ нынѣшнемъ году я могъ прочесть въ При-
ложеніи № 1-й къ „Космосу“ (стр. 96) слѣдующія строки:
„Наконецъ всѣмъ извѣстно, что пьедесталъ, на которомъ
стоялъ г. Тургеневъ, былъ разрушенъ главнымъ образомъ
Добролюбовымъ“... а далѣе (на стр. 98,) говорится о моемъ

*) Позволю себѣ привести слѣдующую выписку изъ моего дневника. «30-го іюля, воскресеніе. Часа полтора тому назадъ я кончилъ наконецъ свой романъ.. Не знаю, каковъ будетъ успѣхъ — «Современникъ» въ- роятно обольетъ меня презрѣніемъ за Базарова — и не повѣритъ, что во все время писанія. я чувствовалъ къ нему ненольное влеченіе»..

118

»ожесточеній“, которое г-нъ критикъ впрочемъ понимаетъ—
и »пожалуй, даже извпняетъ“.

Господа критики вообще не совсѣмь вѣрно представляютъ
себѣ то, чтò происходитъ въ душѣ автора, тò, въ чемъ имен-
но состоятъ его радости и горести, его стремленія, удачи и
неудачи. Они, напримѣръ, и не подозрѣваютъ того наслаж-
денія, о которомъ упоминаетъ Гоголь и которое состоитъ
въ казненіи самого себя, своихъ недостатковъ въ изобража-
емыхъ вымышленныхъ лицахъ; они вполне убѣждены, что
авторъ непремѣнно только и дѣлаетъ что »проводить свои
идеп"; не хотятъ вѣрить, что точно и сильно воспропзвести
пистину, реальность жизни — есть высочайшее счастіе для
литератора, даже если эта истина не совпадаетъ съ его соб-
ственными симпатіями. Позволю себѣ привести небольшой
примѣръ. Я—коренной, неисправимый западникъ, и нисколь-
ко этого не скрывалъ и не скрываю; однако я, не смотря на
это, съ особеннымъ удовольствіемъ вывелъ въ лицѣ Пан-
шина (въ Дворянскомъ гнѣздѣ)—всѣ комическія и пошлыя
стороны западничества; я заставилъ славянофила Лаврец-
каго »разбить его на всѣхъ пунктахъ“. Почему я это сдѣ-
лалъ—я, считающій славянофильское ученіе ложнымъ и
безплоднымъ? Потому что въ данномъ случае—такимъ имен-
но образомъ, по моимъ понятіямъ, сложилась жизнь, а я
прежде всего хотѣлъ быть искреннимъ и правдивымъ. Ри-
суя фигуру Базарова, я исключилъ изъ круга его симпатій
все художественное, я придалъ ему рѣзкость и безцеремон-
ность тона—не изъ нелѣпаго желанія оскорбить молодое
поколѣніе (!!!) “), а просто вслѣдствіе наблюдений надъ мо-

*) Въ числѣ множества доказательствъ моей «злобы противъ юноше-
ства»—одинъ критикъ привелъ и тотъ фактъ, что я заставилъ Базарова
проиграть въ карты отцу Алексѣю. «Не знаетъ, молъ, чѣмъ бы только
уязвить и унизить его! И въ карты, молъ, не умѣетъ играть!» Нѣтъ ни-
какого сомнѣнія что если-бы я заставилъ Базарова выиграть—тотъ же
критикъ съ торжествомъ бы воскликнулъ: «Не явное ли дѣло?—Авторъ
хочетъ дать понять, что Базаровъ шулеръ!»

119

имъ знакомцемъ, докторомъ Д. и подобными ему лицами. „Эта жизнь такъ складывалась“, опять говорилъ мнѣ опытъ — можетъ быть ошибочный, но, повторяю, добросовѣстный; мнѣ нечего было мудрить — и я долженъ былъ именно такъ нарисовать его фигуру. Личныя мои наклонности тутъ ничего нѣ значать; но, вѣроятно, многіе изъ нашихъ читателей удивятся, если я скажу имъ, что, за исключениемъ воззрѣній Базарова на художества — я раздѣляю почти всѣ его убѣжденія. А меня увѣряютъ, что, я на сторонѣ „Отцовъ“... я, который въ фигурѣ Павла Кирсанова даже погрѣшилъ противъ художественной правды и пересолилъ, довелъ до каррикатуры его недостатки, сдѣлалъ его смѣшнымъ! *)

*) Иностранные никакъ не могутъ понять безтощадныхъ обвиненій, возводимыхъ на меня за Базарова. «Отцы и Дѣти» были переведены нѣ- сколько разъ на нѣмецкій языкъ; вотъ чтò пишетъ одинъ критикъ, раз- бирая послѣдній переводъ, появившійся въ Ригѣ (Vossische Zeitung, Don- nerstag, d. 10 Juni, Zweite Beilage, Seite 3). «Es bleibt für den unbefangenen... Leser schlechthin unbegreiflich, wie sich gerade die radicale Jugend Russlands über diesen geistigen Vertreter ihrer Richtung (Bazaroff), ihrer Ueberzeugungen und Bestrebungen, wie ihn T. zeichnete, in eine Wuth hinein erhitzen konnte, die sie den Dichter gleichsam in die Acht erklären und mit jeder Schmähung überhäufen liess. Man sollte denken, jeder moderne Radikale könne nur mit froher Genugthuung in einer so stolzen Gestalt, von solcher Wucht des Characters, solcher gründlichen Freiheit von allem Kleinlichen, Trivialen, Faulen, Schlaffen und Lügenhaften, sein und seiner Parteigenossen typisches Portrait dargestellt sehn». —

То есть:

«Для непредубѣженнаго... читателя остается совершенно непонятнымъ, какъ могла радикальнай Русская молодежь, по поводу подобнаго представителя ея убѣжденій и стремленій, какимъ нарисовалъ Базарова Тургеневъ—войти въ такую ярость, что подвергла сочинителя формальной опалѣ и осыпала его всяческой бранью? Можно было скорѣе предположить, что всякій новѣйшій радикалъ съ чувствомъ радостнаго удовлетворенія признаетъ свой собственный портретъ, своихъ едино- мышленниковъ въ такомъ гордомъ образѣ, одаренномъ такою силою характера, такой полной независимостью ото всего мелкаго, пошлаго, вилаго и ложнаго.

120

Вся причина недоразумёній, вся, какъ говорится, „бѣда состояла въ томъ“, что воспроизведенный мною Базаровскій типъ не успѣлъ пройти чрезъ постепенные фазисы, черезъ которые обыкновенно проходить литературные типы. На его долю не пришлось—какъ на долю Онѣгина или Печорина—эпохи идеализаціи, сочувственнаго превознесенія. Въ самый моментъ появленія новаго человѣка — Базарова — авторъ отнесся къ нему критически... объективно. Это многохъ сопло съ толку—и кто знаетъ! въ этомъ была—быть можетъ—если не ошпбка, то несправедливость. Базаровскій типъ لمѣлъ покрайней мѣрѣ столько же права на идеализацію, какъ предшествовавшіе ему типы. Я сейчасъ сказалъ, что отношенія автора къ выведенному лицу сбили читателя съ толку: читателю всегда неловко, имъ легко означаетъ недоумѣніе, даже досада, если авторъ обращается съ изображаемымъ характеромъ, какъ съ живымъ существомъ, то есть: видить и выставляетъ его худыя и хорошія стороны, а главное, если онъ не показываетъ явной симпатіи или антипатіи къ собственному дѣтищу. Читатель готовъ разсердиться: ему приходится не слѣдить по начертанному уже пути, а самому протаривать дорожку. „Очень нужно трудиться!“ невольно раждается въ немъ мысль: — „книги существуютъ для развлеченія, не для ломанья головы; да и что стопло автору сказать, какъ мнѣ думать о такомъ-то лицѣ—какъ онъ самъ о немъ думаетъ!“ — А если отношенія автора къ этому лицу свойства еще болѣе неопредѣленнаго; если авторъ самъ не знаетъ, любитъ ли онъ или нѣтъ выставленный характеръ (какъ это случилось со мною въ отношеніи къ Базарову, ибо то „невольное влечение“, о которомъ я упоминаю въ моемъ Дневникѣ — не любовь)—тогда уже совсемъ плохо! Читатель готовъ навязать автору небывалыя симпатіи или небывалыя антипатіи, чтобы только выйти изъ непріятной „неопредѣленности“

„Ни отцы, ни дѣти“—сказала мнѣ одна остроумная дама, по прочтеніи моей книги: „вотъ настоящее заглавіе вашей

121

повѣсти — и вы сами нигилистъ". Подобное мнѣніе высказaлось еще съ бoльшей силой по появлENіи „Дыма". Не берусь возражать; быть можетъ, эта дама и правду сказала. Въ дѣлѣ сочинительства, всякій (сужу по себѣ) дѣлаетъ не то, чтo хочетъ, а то, чтo можетъ — и на сколько удастся. Поглаю, что произведенія беллетристики должно судить en gros — и, строго требуя добросовѣстности отъ автора, на остальные стороны его дѣятельности смотрѣть — не скажу равнодушно, но спокойно. А въ отсутствіи добросовѣстности — при всемъ желаніи угодить моимъ критикамъ — я признать себя виноватымъ не могу.

У меня по поводу „Отцовъ и Дѣтей", составилась довольно любопытная коллекція писемъ и прочихъ документовъ. Сопоставленіе ихъ не лишено нѣкотораго интереса. Въ то время, какъ одни обвиняютъ меня въ оскорбленіи молодаго поколѣнія, въ отсталости, въ мракобѣсіи, извѣщаютъ меня, что съ „хохотомъ презрѣнія сжигаютъ мон фотографическія карточки", — другіе, напротивъ, съ негодованіемъ упрекаютъ меня въ низкопоклонствѣ передъ самымъ этимъ молодымъ поколѣніемъ. „Вы ползаете у ногъ Базарова!" восклицаетъ одинъ корреспондентъ: — „вы только притворяетесь, что осуждаете его; въ сущности, вы заискиваете передъ нимъ и ждете, какъ милости, однойъ его небрежной улыбки!" — Помнится, одинъ критикъ, въ сильныхъ и краснорѣчивыхъ выраженіяхъ, прямо ко мнѣ обращенныхъ, представилъ меня вмѣстѣ съ г-мъ Катковымъ въ видѣ двухъ заговорщиковъ, въ т:шинѣ уединеннаго кабинета замышляющихъ свой гнусный ковъ, свою клевету на молодыя русскія силы... Картина вышла эффектная! На дѣлѣ вотъ какъ происходилъ этотъ „заговоръ". Когда г. Катковъ получилъ отъ меня рукопись „Отцовъ и Дѣтей", о содержаніи которой онъ не имѣлѣ да-же приблизительнаго понятія — онъ почувствовалъ недо-умѣніе *). Типъ Базарова показался ему „чуть не апофе-

*) Надѣюсь, что г-нъ Катковъ не посвѣтуетъ на меня за приведеніе нѣкоторыхъ мѣстъ изъ написаннаго ко мнѣ въ то время письма его:—

122

озой „Современника“, и я бы не удивился, если бъ онъ отказался отъ помъщенія моей повѣсти въ своемъ журналѣ. „Et voilà comme on écrit l'histoire!“ можно бы тутъ воскликнуть... но позволительно ли величать такимъ громкимъ именемъ такія маленькія вещи?

Съ другой стороны я понимаю причины гнѣва, возбужденнаго моей книгой въ извѣстной партіи. Онъ не лишены основанія, и я принимаю — безъ ложнаго смиренія — часть падающихъ на меня упрековъ. Выпущеннымъ мною словомъ: „нигилистъ“ воспользовались тогда многіе, которые ждали только случая, предлога, чтобы остановить движение овладѣвшее русскимъ обществомъ. Не въ видѣ укоризны, не съ цѣлью оскорбленія было употреблено мною это слово; но какъ точное и умѣстное выраженіе проявившагося—историческаго—факта; оно было превращено въ орудіе доноса, безповоротнаго осужденія — почти въ клеймо позора. Нѣсколько печальныхъ событий, совершившихся въ ту эпоху, дали еще болѣе пищи нараждавшимся подозрѣніямъ — и какъ бы подтверждая распространенные опасенія, оправдали старанія и хлопоты нашихъ „спасителей отечества“... ибо и у насъ на Руси проявились тогда „спасители отечества“. Общественное мнѣніе, столь неопредѣленное еще у насъ, хлынуло обратной волной... Но на мое имя

«Если и не въ апофеозу возведенъ Базаровъ», писалъ онъ, «то нельзя не сознаться, что онъ какъ-то случайно попалъ на очень высокій пьедесталъ. Онъ дѣйствительно подавляетъ все окружающее. Все передъ нимъ или ветошь или слабо и зелено. Такого ли впечатлѣнія нужно было желать? Въ повѣсти чувствуется, что авторъ хотѣлъ характеризировать начало мало ему сочувственное, но какъ будто колебался въ выборѣ тона и безсознательно покорился ему. Чувствуется что-то несвободное въ отношеніяхъ автора къ герою повѣсти, какая-то неловкость и принужденность. Авторъ передъ нимъ какъ будто теряется, и не любитъ, а еще пуще боится, его!» Далѣе г-нъ Катковъ сожалѣетъ о томъ, что я не заставилъ Одинцову обращаться иронически съ Базаровымъ, и т. д.—все въ томъ же тонѣ! Явно, что одинъ изъ «заговорщиковъ» не вполне былъ доволенъ работою другаго.

123

легла тѣнь. Я себя не обманываю; я знаю, эта тѣнь съ моего имени не сойдетъ. Но могли же другие люди — люди, передъ которыми я слишкомъ глубоко чувствую свою незначительность, могли же они промолвить великія слова: „Peris sent nos noms, pourvu que la chose publique soit sauvée!“ *) Въ подражаніе имъ и я могу себя утѣшить мыслью о принесенной пользѣ. Эта мысль перевѣшиваетъ непріятность незаслуженныхъ нареканій. Да и въ самомъ дѣлѣ — что за важность? Кто черезъ двадцать, тридцать лѣтъ будетъ помнить обо всѣхъ этихъ бурахъ въ стаканѣ воды — и о моземъ имени — съ тѣнью или безъ тѣни?

Но довольно говорить обо мнѣ — и пора прекратить эти отрывочныя воспоминанья, которые, боюсь, мало удовлетворятъ читателей. Мнѣ хочется только, передъ прощаніемъ, сказать нѣсколько словъ моихъ молодымъ современникамъ — моимъ собратьямъ, вступающимъ на скользое поприще литературы. Я уже объявилъ однажды и готовъ повторить, что не ослѣпляюсь на счетъ моего положенія. Мое двадцатипяти лѣтнее „служеніе Музамъ“ окончилось среди постепеннаго охлажденія публики — и я не предвижу причины, почему бы она снова согрѣлась. Наступили новыя времена, нужны новые люди; литературные ветераны подобны военнымъ — почти всегда инвалиды — и благо тѣмъ, которые во время умѣютъ сами подать въ отставку! Не наставническимъ тономъ, на который я впрочемъ не имѣю никакого права — намѣренъ я произнести мои прощальныя слова, а тономъ стараго друга, котораго выслушиваютъ съ полу-снисходительнымъ, полу-нетерпѣливымъ вниманіемъ, если только онъ не вдается въ излишнее разглагольствование. Я постараюсь его избѣгнуть.

*) Т. е. — пускай погибнутъ наши имена, лишь бы общее дѣло было спасено!

124

Итакъ, мои молодые собратья, къ вамъ идетъ рѣчь моя.

Greift nur hinein in's volle Menschenleben!

сказалъ бы я вамъ со словъ нашего общаго учителя, Гете—

Ein jeder lebt's — nicht vielen ist's bekannt
Und wo ihr's packt — da ist's interessant! *)

Силу этого „схватыванія“, этого „уловленія“ жизни даетъ только талантъ, а талантъ дать себѣ нельзя; — но и одного таланта недостаточно. Нужно постоянное общеніе съ среждою, которую берешься воспрозводить; нужна правдивость, правдивость неумолимая въ отношеніи къ собственнымъ ощущеніямъ; нужна свобода, полная свобода воззрѣній и понятій — п наконецъ, нужна образованность, нужно знаніе! — „А! понимаемъ видимъ, куда вы гнете!“ воскликнутъ здѣсь, пожалуй, многіе: — „Потугинскія идеи — ци-ви-ли-запія, prenez mon ours!“ — Подобныя восклицанія не удивятъ меня; но и не заставятъ отступиться ни отъ одной юты. Ученіе — не только свѣтъ, по народной пословицѣ, — оно также и свобода. Ничто такъ не освобождаетъ человѣка, какъ знаніе — и нигдѣ такъ свобода не нужна, какъ въ дѣлѣ художества, поэзіи; не даромъ даже на казенномъ языкѣ художества зовутся „вольнымп“, свободными. Можетъ ли человѣкъ „схватывать“, „уловлять“ то, что его окружаетъ, если онъ связанъ внутри себя? Пушкинъ это глубоко чувствовалъ; недаромъ въ своемъ безсмертномъ сонетѣ, въ этомъ сонетѣ, который каждый начинающий писатель долженъ вытвердить напзусть и помнить какъ заповѣдь — онъ сказалъ:

дorогою свободной
Иди, куда влечетъ тебя свободный умъ...

*) Т. е. Запускайте руку (лучше я не умью перевестя) внутрь, въ глубину человѣческой жизни! всякій живетъ ею, не многимъ она зна-кома — и тамъ гдѣ вы ее схватите, тамъ будетъ интересно!

125

Отсутствіемъ подобной свободы объясняется между про-
чимъ и то, почему ни одинъ изъ Славянофиловъ, не смотря
на ихъ несомнѣнныя дарованья *), не создалъ никогда ни-
чего живаго; ни одинъ изъ нихъ не съумѣлъ снять съ себя—
хоть на мгновенье — своихъ окрашенныхъ очковъ. Но са-
мый печальный примѣръ отсутствія истинной свободы,
проистекающаго изъ отсутствія истиннаго знанія предста-
вляетъ намъ послѣднее произведеніе графа Л. Н. Толстаго
(„Война и Миръ“), которое въ то же время, по силѣ творче-
скаго, поэтническаго дара, стоитъ едва ли не во главѣ всего,
что явилось въ нашей липтературѣ съ 1840 года. Нѣтъ! безъ
образованія, безъ свободы въ обширнѣйшемъ смыслѣ — въ
отношеніи къ самому себѣ, къ своимъ предвзятымъ идеямъ
и системамъ, даже къ своему народу, къ своей исторіи,—не
мыслимъ истинный художникъ; безъ этого воздуха дышать
нельзя.

Что же касается до окончательнаго результата, до окон-
чательной оцѣнки такъ называемой литературной карь-
еры—то и тутъ приходится вспомнить слова Гете:

Sind's Rosen—nun sie werden blüh'n. **)

Непризнанныхъ геніевъ нѣтъ — такъ же какъ нѣтъ за-
слугъ переживающихъ свою урочную чреду. „Всякій рано
или поздно попадаетъ на свою полочку“, говаривалъ покой-
ный Бѣлинскій. Уже и на томъ спасибо, коли въ свое время
и въ свой часъ ты принесъ посильную лепту. Лишь одни
избранники въ состояніи передать потомству не только со-
держаніе, но и форму своихъ мыслей и воззрѣній, свою лич-

*) Славянофиловъ конечно нельзя упрекнуть въ невѣжествѣ, въ недо-
статкѣ образованности; но для произведенія художественнаго резуль-
тата нужно — говоря новѣшимъ языкомъ — совокупное дѣйствіе мно-
гихъ факторовъ. Факторъ недостающій славянофиламъ—свобода; другие
нуждаются въ образованности, третьи—въ талантѣ и т. д.

**) Коли это розы—цвѣсти онъ будутъ.

126

igkeit, до которой масс, вообще говоря, н е тъ никакого д е -
ла. Обыкновенные индивидуумы осуждены на исчезновеніе
въ ц е ломъ, на поглощеніе его потокомъ; но они увеличили
его силу, расширили и углубили его круговоротъ — чего же
больше?

Кладу перо... Еще одинъ послѣдній совѣтъ молодымъ ли-
тераторамъ и одна, послѣдняя просьба. Друзья мои, не
оправдывайтесь никогда, какую бы ни взводили на васъ кле-
вету; не старайтесь разъяснить недоразумѣнія, не желай-
те — ни сами сказать, ни услышать „послѣднее слово“. —
Дѣлайте свое дѣло —а то все перемелется. Во всякомъ слу-
чаѣ пропустите сперва порядочный срокъ времени — и взгля-
ните тогда на всѣ прошедшія дрязги съ исторической точки
зрѣнія, какъ я попытался это сдѣлать теперь. Пусть слѣ-
дующій примѣръ послужитъ вамъ въ назиданіе: — въ тече-
ніи моей литературной карьеры я только однажды попро-
бовалъ „возстановить факты“. А именно: когда редакція
„Современника“ стала въ объявленіяхъ своихъ увѣрять под-
писчиковъ что она отказала мнѣ по негодности моихъ убѣж-
деній (между тѣмъ какъ отказалъ ей я — не смотря на ея
просьбы — на чтò у меня существуютъ письменныя дока-
зательства), я не выдержалъ характера, я заявилъ публич-
но въ чемъ было дѣло — и конечно потерпѣлъ полное фіаско.
Молодежь еще болѣе вознегодовала на меня... „Какъ смѣлъ
я поднимать руку на ея идола! чтò за нужда, что я былъ
правъ! Я долженъ былъ молчать!“ — Этотъ урокъ пошелъ
мнѣ въ прокъ; желаю чтобъ и вы воспользовались имъ.

А просьба моя состоитъ въ слѣдующемъ: берегите нашъ
языкъ, нашъ прекрасный русскій языкъ, этотъ кладъ, это
достояніе переданное намъ нашими предшественниками, бъ
челѣ которыхъ блистаетъ опять таки Пушкинъ! — Обращай-
тесь почтительно съ этимъ могущественнымъ орудіемъ; въ
рукахъ умѣлыхъ оно въ состояніи совершать чудеса! — Да-

127

же тѣмъ, которымъ не повкусу „философскія отвлеченности“
и „поэтическія нѣжности“, людямъ практическимъ, въ гла-
захъ которыхъ языкъ не что иное какъ средство къ выра-
женію мысли, какъ простой рычагъ — даже имъ скажу я:
уважайте, покрайней мѣрѣ, законы механики, извлекайте
изъ каждой вещи всю возможную пользу! — А то, право,
пробѣгая иныя вялыя, смутныя, безсильно-пространныя
разглагольствованія въ журналахъ, читатель невольно дол-
женъ думать, что именно **рычаг**-то вы замѣняете первобыт-
ными подпорками — что вы возвращаетесь къ младенчеству
самой механики...

Но довольно, а то я самъ впаду въ многорѣчивость.

1868—1869

Баденъ-Баденъ.

ХОРЬ И КАЛИНЫЧЪ.

Кому случалось изъ Болховскаго уѣзда перебираться въ
Жиздринскій, того, вѣроятно, поражала рѣзкая разница
между породой людей въ Орловской губерніи и Калужской
породой. Орловскій мужикъ невеликъ ростомъ, сутуловатъ,
угрюмъ, глядитъ изъ подлобья, живетъ въ дрянныхъ осино-
выхъ избенкахъ, ходитъ на барщину, торговлей не зани-
мается, ѣстъ плохо, носить лапти; Калужскій оброчный
мужикъ обитаетъ въ просторныхъ сосновыхъ избахъ, вы-
сокъ ростомъ, глядитъ смѣло и весело, лицомъ чистъ и бѣлъ,
торгуетъ масломъ и дегтемъ и по праздникамъ ходитъ въ
сапогахъ. Орловская деревня (мы говоримъ о восточной
части Орловской губерніи) обыкновенно расположена среди
разпаханныхъ полей, близъ оврага, кое-какъ превращен-
наго въ грязный прудъ. Кромѣ немногихъ ракитъ, всегда
готовыхъ къ услугамъ, да двухъ-трехъ тощихъ березъ,
деревца на версту кругомъ не увидишь; изба лѣпится къ
избѣ, крыши закиданы гнилой соломой.... Калужская дерев-
ня, напротивъ, большею частью окружена лѣсомъ; избы
стоять вольнѣй и прямѣй, крыты тесомъ; ворота плотно за-
нираются, плетень на задворкѣ не разметанъ и не вывалил-
ся наружу, не зоветъ въ гости всякую прохожую свинью....
И для охотника въ Калужской губерніи лучше. Въ Орлов-

9*

132

ской губерніи послѣдніе лѣса и площадя *) исчезнутъ лѣтъ черезъ пять, а болотъ и въ поминѣ нѣтъ; въ Калужской, напротивъ, засѣки тянутся на сотни, болота на десятки верстъ, и не перевелась еще благородная птица—тетеревъ, водится добродушный дупель, и хлопотунья куропатка своимъ порывистымъ взлетомъ веселитъ и пугаетъ стрѣлкѣ и собаку.

Въ качествѣ охотника посѣщая Жиздринскій уѣздъ, сошелся я въ полѣ и познакомился съ однимъ Калужскимъ мелкимъ помѣщикомъ, Полутыкинымъ, страстнымъ охотникомъ и, слѣдовательно, отличнымъ человѣкомъ. Водились за нимъ, правда, пѣкоторыя слабости: онъ, напримѣръ, сватался за всѣхъ богатыхъ невѣстъ въ губерніи и, получивъ отказъ отъ руки и отъ дому, съ сокрушеннымъ сердцемъ довѣрялъ свое горе всѣмъ друзьямъ и знакомымъ, а родителямъ невѣстъ продолжалъ посылать въ подарокъ кислые персики и другія сырыя произведенія своего сада; любилъ повторять одинъ и тотъ же анегдотъ, который, не смотря на уваженіе г-на Полутыкина къ его достоинствамъ, рѣшительно никогда никого не смѣшилъ; хвалилъ сочиненія Акима Нахимова и повѣсть: Пинку; заикался; называлъ свою собаку Астрономомъ; вмѣсто однако говорилъ одначе, и завелъ у себя въ домѣ французскую кухню, тайна которой, по понятіямъ его повара, состояла въ полномъ измѣненіи естественнаго вкуса каждаго кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохомъ; за то ни одна морковка не попадала въ супъ, не принявъ вида ромба или трапеціи. Но, за исключеніемъ этихъ немногихъ и незначительныхъ недостатковъ, г-нъ Полутыкинъ былъ, какъ уже сказано, отличный человѣкъ.

Въ первый же день моего знакомства съ г. Полутыкинымъ, онъ пригласилъ меня на ночь къ себѣ.

*) Площадями называются въ Орловской губерніи большія сплошныя массы кустовъ. Орловское нарѣчіе отличается вообще множествомъ своебытныхъ, иногда весьма мѣткихъ, иногда довольно безобразныхъ, словъ и оборотовъ.

133

— До меня керстъ пять будетъ, прибавилъ онъ: — пѣшкомъ идти далеко; зайдемте сперва къ Хорю. (Читатель позволитъ мнѣ не передавать его заиканья).

— А кто такой Хорь?

— А мой мужикъ... Онъ отсюда близехонько.

Мы отправились къ нему. Посреди лѣса, на расчищенной и разработанной полянѣ, возвышалась одинокая усадьба Хоря. Она состояла изъ нѣсколькихъ сосновыхъ срубовъ, соединенныхъ заборами; передъ главной избой тянулся навѣсъ, подпертый тоненькими столбиками. Мы вошли. Насъ встрѣтилъ молодой парень, лѣтъ двадцати, высокій и краивый.

— А Ёедя! дома Хорь? спросилъ его г-нъ Полутыкинъ.

— Нѣтъ. Хорь въ городъ уѣхалъ, отвѣчалъ парень, улыбаясь и показывая рядъ бѣлыхъ, какъ снѣгъ, зубовъ. — Телѣжку заложить прикажете?

— Да, братъ, телѣжку. Да принеси намъ квасу.

Мы вошли въ избу. Ни одна судзальская картина не залѣпляла чистыхъ бревенчатыхъ стѣнъ; въ углу передъ тяжелымъ образомъ въ серебряномъ окладѣ теплилась лампадка; липовый столъ недавно былъ выскобленъ и вымытъ; между бревнами и по косякамъ оконъ не скиталось рѣзвыхъ прусаковъ, не скрывалось задумчивыхъ таракановъ. Молодой парень скоро появился съ большой бѣлой кружкой, наполненной хорошимъ квасомъ съ огромнымъ ломтемъ пшеничнаго хлѣба и съ дюжиной соленыхъ огурцовъ въ деревянной мискѣ. Онъ поставилъ всѣ эти припасы на столъ, прислонился къ двери и началъ съ улыбкой на насъ поглядывать. Не успѣли мы доѣсть нашей закуски, какъ уже телѣга застучала передъ крыльцомъ. Мы вышли. Мальчикъ лѣтъ пятнадцати, кудрявый и краснощекій, сидѣлъ кучеромъ и съ трудомъ удерживалъ сытаго пѣгаго жеребца. Кругомъ телѣги стояло человѣкъ шесть молодыхъ великановъ, очень похожихъ другъ на друга и на Ёедю. — „Все дѣти Хоря!“ замѣтилъ Полутыкинъ. — „Все Хорьки“, подхватилъ Ёедя, который вышелъ вслѣдъ за нами на крыльцо; „да еще не всѣ: Потапъ въ лѣсу, а Сидоръ уѣхалъ со старымъ Хо-

134

ремъ въ городъ.... Сморти-же, Вася“, продолжалъ онъ, обра-
щаясь къ кучеру: — „духомъ сомчи: барина везешь. Только
на толчкахъ-то, смотри, потише: и телѣгу-то попортишь, да
и барское черево обезпокоишь!“ — Остальные Хорьки усмѣх-
нулись отъ выходки Өеди. — „Подсадить Астронома!“ тор-
жественно воскликнулъ г-нъ Полутыкинъ. Өедя, не безъ
удовольствія, поднялъ на воздухъ принужденно улыбав-
шуюся собаку и положилъ ее на дно телѣги. Вася далъ воз-
жи лошади. Мы покатили. — „А вотъ это моя контора“, ска-
залъ мнѣ вдругъ г-нъ Полутыкинъ, указывая на небольшой
низенькій домикъ: — „хотите зайдти?“ — „Извольте.“ — „Она
теперь упразднена“, замѣтилъ онъ, слѣзая: — „а все по-
смотрѣть стоитъ.“ — Контора состояла изъ двухъ пустыхъ
комнатъ. Сторожъ, кривой старикъ, прибѣжалъ съ задворья.
— „Здравствуй, Миняичъ“, проговорилъ г-нъ Полутыкинъ:
„а гдѣ же вода?“ — Кривой старикъ исчезъ и тотчасъ вер-
нулся съ бутылкой воды и двумя стаканами. „Отвѣдайте",
сказалъ мнѣ Полутыкинъ: — „это у меня хорошая, ключе-
вая вода.“ Мы выпили по стакану, при чемъ старикъ намъ
кланялся въ поясъ. — „Ну, теперь, кажется, мы можемъ
ѣхать“, замѣтилъ мой новый пріятель. „Въ этой конторѣ я
продалъ купцу Аллилуеву четыре десятины лѣсу за выгод-
ную цѣну.“ — Мы сѣли въ телѣгу и черезъ полчаса уже
възжали на дворъ господскаго дома.

— Скажите, пожалуйста, спросилъ я Полутыкина за ужи-
номъ: — отчего у васъ Хорь живетъ отдѣльно отъ прочихъ
вашихъ мужиковъ?

— А вотъ отчего: онъ у меня мужикъ умный. Лѣтъ двад-
цать пять тому назадъ, изба у него сгорѣла; вотъ и при-
шелъ онъ къ моему покойному батюшкѣ и говоритъ: дескать,
позвольте мнѣ, Николай Кузьмичѣ, поселиться у васъ въ
лѣсу на болотѣ. Я вамъ стану оброкъ платить хорошій. —
Да зачѣмъ тебя селиться на болотѣ? — Да ужь такъ; толь-
ко вы, батюшка, Николай Кузьмичѣ, ни въ какую работу
употреблять меня ужь не извольте, а оброкъ положите, ка-
кой сами знаете. — Пятьдесятъ рублевъ въ годъ! — Изволь-
те. — Да безъ недоимокъ у меня, смотри. — Извѣстно, безъ

135

недоимокъ.... Вотъ онъ и поселился на болотѣ. Съ тѣхъ поръ
Хоремъ его и прозвали.

— Ну и разбогатѣлъ? спросилъ я.

— Разбогатѣлѣ. Теперь онъ мнѣ сто цѣлковыхъ оброка
платить, да еще я, пожалуй, накину. Я ужъ ему не разъ
говорилъ: откупись, Хорь, эй, откупись!... А, онъ, бестія,
меня увѣряетъ, что нечѣмъ; денегъ, дескать, нѣту.... Да,
какъ-бы не такъ!...

На другой день мы тотчасъ послѣ чаю опять отправились
на охоту. Проѣзжая черезъ деревню, г-нъ Полутыкинъ ве-
лѣлѣ кучеру остановиться у низенькой избы и звучно вос-
кликнулъ: „Калинычъ!“ — „Сейчасъ, батюшка, сейчасъ",
раздался голосъ со двора: — „лапоть подвязываю.“ — Мы
поѣхали шагомъ; за деревней догналъ насъ человѣкъ лѣтъ
сорока, высокаго роста, худой, съ небольшой загнутой на-
задъ головкой. Это былъ Калинычъ. Его добродушное смуг-
лое лицо, кое-гдѣ отмѣченное рябинами, мнѣ понравилось
съ перваго взгляда. Калинычъ (какъ узналъ я послѣ) каждый
день ходилъ съ бариномъ на охоту, носилъ его сумку, иног-
да и ружье, замѣчалъ, гдѣ садится птица, доставалъ воды,
набиралъ земляники, устроивалъ шалаши, бѣгалъ за дрож-
ками; безъ него г-нъ Полутыкинъ шагу ступить не могъ.
Калинычъ былъ человѣкъ самаго веселаго, самаго кроткаго
нрава, безпрестанно попѣвалъ въ полголоса, беззаботно
поглядывалъ во всѣ стороны, говорилъ немного въ носъ,
улыбаясь прищуривалъ свои свѣтло-голубые глаза и часто
брался рукою за свою жидкую, клиновидную бороду. Ходилъ
онъ не скоро, но большими шагами, слегка подпираясь длин-
ной и тонкой палкой. Въ теченье дня онъ не разъ заговари-
валъ со мною, услуживалъ мнѣ безъ работѣпства, но за
бариномъ наблюдалъ, какъ за ребенкомъ. Когда невыноси-
мый полуденный зной заставилъ насъ искать убѣжища, онъ
свелъ насъ на свою пасѣку, въ самую глушь лѣса. Кали-
нычъ отворилъ намъ избушку, увѣшанную пучками сухихъ
душистыхъ травъ, уложилъ насъ на свѣжемъ сѣнѣ, а самъ
надѣлѣ на голову родъ мѣшка съ сѣткой, взялъ ножъ, гор-
шокъ и головешку и отправился на пасѣку вырѣзать намъ

136

сотъ. Мы запили прозрачный, теплый медъ ключевой водой и заснули подъ однообразное жужжанье пчелъ и болтливый лепетъ листьевъ. — Легкій порывъ вѣтерка разбудилъ меня... Я открылъ глаза и увидѣлъ Калиныча: онъ сидѣлъ на порогѣ полураскрытой двери и ножомъ вырѣзывалъ ложку. Я долго любовался его лицомъ, кроткимъ и яснымъ, какъ вечернее небо. Г-нъ Полутыкинъ тоже проснулся. Мы не тотчасъ встали. Пріятно послѣ долгой ходьбы и глубокаго сна лежать неподвижно на сѣнѣ: тѣло нѣжится и томится, легкимъ жаромъ пышетъ лицо, сладкая лѣнь смыкаетъ глаза. Наконецъ мы встали и опять пошли бродить до вечера. За ужиномъ я заговорилъ опять о Хорѣ да о Калинычѣ. „Калинычъ — добрый мужикъ“, сказалъ мнѣ г. Полутыкинъ: — „усердный и услужливый мужикъ; хозяйство въ исправности одначе содержать не можетъ: я его все оттягиваю. Каждый день со мной на охоту ходить... Какое ужь тутъ хозяйство, — посудите сами.“ — Я съ нимъ согласился, и мы легли спать.

На другой день г-нъ Полутыкинъ принужденъ былъ отправиться въ городъ по дѣлу съ сосѣдомъ Пичуковымъ. Сосѣдъ Пичуковъ запахалъ у него землю и на запаханной землѣ высѣкъ его же бабу. На охоту поѣхалъ я одинъ и передъ вечеромъ завернулъ къ Хорю. На порогѣ избы встрѣтилъ меня старикъ лысый, низкаго роста, плечистый и плотный — самъ Хорь. Я съ любопытствомъ посмотрѣлъ на этого Хоря. Складъ его лица напоминалъ Сократа: такой же высокій, шишковатый лобъ, такіе же маленькіе глазки, такой же курносый носъ. Мы вошли вмѣстѣ въ избу. Тотъ же Еделя принесъ мнѣ молока съ чернымъ хлѣбомъ. Хорь присѣлъ на скамью и, преспокойно поглаживая свою курчавую бороду, вступилъ со мною въ разговоръ. Онъ, казалось, чувствовалъ свое достоинство, говорилъ и двигался медленно, изрѣдка посмѣивался изъ-подъ длинныхъ своихъ усовъ.

Мы съ нимъ толковали о посѣвѣ, объ урожаѣ, о крестьянскомъ бытѣ... Онъ со мной все какъ-будто соглашался; только потомъ мнѣ становилось совѣстно, и я чувствовалъ, что говорю не то... Такъ оно какъ-то странно выходило.

137

Хорь выражался иногда мудрено, должно быть изъ осторож-
ности... Вотъ вамъ обращикъ нашего разговора:

— Послушай-ка, Хорь, говорилъ я ему: — отчего ты не откупишься отъ своего барина?

— А для чего мнѣ откупаться? Теперь я своего барина знаю и оброкъ свой знаю... баринъ у насъ хорошій.

— Все же лучше на свободѣ, замѣтилъ я.

Хорь посмотрѣлъ на меня сбоку.

— Вѣстимо, проговорилъ онъ.

— Ну, такъ отчего же ты не откупаешься?

Хорь покрутилъ головой.

— Чѣмъ, батюшка, откупиться прикажешь?

— Ну, полно, старина....

— Попалъ Хорь въ больные люди, продолжалъ онъ въ полголоса, какъ будто про себя: — кто безъ бороды живетъ, тотъ Хорю и набольшій.

— А ты самъ бороду сбрѣй.

— Что борода! борода — трава: скосить можно.

— Ну, такъ что-жъ?

— А, знать, Хорь прямо въ купцы попадетъ; купцамъ-то жизнь хорошая, да и тѣ въ бородахъ.

— А чтоб, вѣдь ты тоже торговлей занимаешься? спросилъ я его.

— Торгуемъ по маленьку маслишкомъ, да дегтишкомъ.... Что же, телѣжку, батюшка, прикажешь заложить?

„Крѣпокъ ты на языкъ и человѣкъ себѣ-на-умѣ“, подумалъ я. — Нѣтъ, сказалъ я вслухъ: — телѣжки мнѣ не надо; я завтра около твоей усадьбы похожу и, если позволишь, останусь ночевать у тебя въ сѣнномъ сараѣ.

— Милости просимъ. Да покойно ли тебѣ будетъ въ сарѣ? Я прикажу бабамъ послать тебѣ простыню и положить подушку. — Эй, бабы! вскричалъ онъ, поднимаясь съ мѣстَا: — сюда, бабы!... А ты, Оедя, поди съ ними. Бабы, вѣдь, народъ глупый.

Четверть часа спустя, Оедя съ фонаремъ проводилъ меня въ сарай. Я бросился на душистое сѣно, собака свернулась у ногъ моихъ; Оедя пожелалъ мнѣ доброй ночи, дверь за-

138

скрипѣла и захлопнулась. Я довольно долго не могъ заснуть. Корова подошла къ двери, шумно дохнула раза два; собака съ достоинствомъ на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая; лошадь гдѣ-то въ близости стала жевать сѣно и фыркать.... я наконецъ задремалъ.

На зарѣ Өедя разбудилъ меня. Этотъ веселый, бойкій парень очень мнѣ нравился; да и, сколько я могъ замѣтить, у стараго Хоря онъ тоже былъ любимцемъ. Они оба весьма любезно другъ надъ другомъ подтрунивали. Старикъ вышелъ ко мнѣ на встрѣчу. Отъ того ли, что я провелъ ночь подъ его кровомъ, по другой ли какой причинѣ, только Хорь гораздо ласковѣе вчерашняго обошелся со мной.

— Самоваръ тебя готовъ, сказалъ онъ мнѣ сѣ улыбкой: — пойдемъ чай пить.

Мы усѣлись около стола. Здоровая баба, одна изъ его не-вѣстокъ, принесла горшокъ съ молокомъ. Всѣ его сыновья поочередно входили въ избу. — „Что у тебя за рослый на-родъ!“ замѣтилъ я старику.

— Да, промолвилъ онъ, откусывая крошечный кусокъ са-хару: — на меня, да на мою старуху жаловаться, кажись, имъ нечего.

— И всѣ съ тобой живутъ?

— Всѣ. Сами хотятъ, такъ и живутъ.

— И всѣ женаты?

— Вонъ одинъ, пострѣлъ, не женится, отвѣчалъ онъ, указывая на Өедю, который по прежнему прислонился къ двери. — Васька, тотъ еще молодъ, тому погодить можно.

— А что мнѣ жениться? возразилъ Өедя: — мнѣ и такъ хо-рошо. На что мнѣ жена? Лаяться съ ней, что-ли?

— Ну, ужъ ты.... ужъ я тебя знаю! кольца серебряныя носишь.... Тебѣ бы все съ дворовыми дѣвками нюхаться.... „Полноте, безстыдники!“ продолжалъ старикъ, передразни-вая горничныхъ. — Ужъ я тебя знаю, бѣлоручка ты эдакой!

— А въ бабѣ-то что хорошаго?

— Баба — работница, важно замѣтилъ Хорь. — Баба му-жику слуга.

— Да на что мнѣ работница?

139

— То-то чужими руками жаръ загребать любишь. Знаемъ мы вашего брата.

— Ну, жени меня, коли такъ. А? что! Что-жъ ты молчишь?

— Ну, полно, полно, балагуръ. Вишь, барина мы съ тобой безпокоимъ. Женю, не бось... А ты, батюшка, не гнѣвись: дитятко, видишь, малое, разуму не успѣло набраться.

Өедя покачалъ головой...

— Дома Хорь? раздался за дверью знакомый голосъ, — и Калинычъ вошелъ въ избу съ пучкомъ полевой земляники въ рукахъ, которую нарвалъ онъ для своего друга, Хоря. Старикъ радушно его привѣтствовалъ. Я съ изумленіемъ поглядѣлъ на Калиныча: признаюсь, я не ожидалъ такихъ „нѣжностей“ отъ мужика.

Я въ этотъ день пошелъ на охоту часами четырьмя позднѣе обыкновеннаго и слѣдующіе три дня провелъ у Хоря. Меня занимали новые мои знакомцы. Не знаю, чѣмъ я заслужилъ ихъ довѣріе, но они непринужденно разговаривали со мной. Я съ удовольствіемъ слушалъ ихъ и наблюдалъ за ними. Оба пріятеля нисколько не походили другъ на друга. Хорь былъ человѣкъ положительный, практическій, административная голова, раціоналистъ; Калинычъ, напротивъ, принадлежалъ къ числу идеалистовъ, романтиковъ, людей восторженныхъ и мечтательныхъ. Хорь понималъ действительность, то-есть: обстроился, накопилъ деньжонку, ладилъ съ бариномъ и съ прочими властями; Калинычъ ходилъ въ лаптяхъ и перебивался кое-какъ. Хорь расплодилъ большое семейство, покорное и единодушное; у Калиныча была когда-то жена, которой онъ боялся, а дѣтей и не бывало вовсе. Хорь насквозь видѣлъ г-на Полутыкина; Калинычъ благоговѣлъ передъ своимъ господиномъ. Хорь любилъ Калиныча и оказывалъ ему покровительство; Калинычъ любилъ и уважалъ Хоря. Хорь говорилъ мало, посмѣивался и разумѣлъ про себя; Калинычъ объяснялся съ жаромъ, хотя и не пѣлъ соловьемъ, какъ бойкій фабричный человекъ.... Но Калинычъ былъ одаренъ преимуществами, которые признавалъ самъ Хорь, напримѣръ: онъ заговаривалъ кровь, испугъ, бѣшенство, выгонялъ червей; пчелы ему дались,

140

рука у него была легкая. Хорь при мнѣ попросилъ его вве-
сти въ конюшню новокупленную лошадь, и Калинычъ съ
добросовѣстною важностью исполнилъ просьбу стараго
скептика. Калинычъ стоялъ ближе къ природѣ; Хорь же—къ
людямъ, къ обществу; Калинычъ не любилъ разсуждать и
всему вѣрилъ слѣпо; Хорь возвышался даже до иронической
точки зрѣнія на жизнь. Онъ много видѣлъ, много зналъ, и
отъ него я многому научился. Напримѣръ: изъ его разска-
зовъ узналъ я, что каждое лѣто, передъ покосомъ, появляет-
ся въ деревняхъ небольшая телѣжка особеннаго вида. Въ
этой телѣжкѣ сидитъ человѣкъ въ кафтанѣ и продаетъ ко-
сы. На наличныя деньги онъ беретъ рубль двадцать пять
копѣкъ—полтора рубля ассигнаціями; въ долгъ—три руб-
ля и цѣлковый. Всѣ мужики, разумѣется, берутъ у него въ
долгъ. Черезъ двѣ-три недѣли онъ появляется снова и тре-
буетъ денегъ. У мужика овесъ только-что скошенъ, стало
быть, заплатить есть чѣмъ; онъ идетъ съ купцомъ въ ка-
бакъ, и тамъ уже расплачивается. Иные помѣщики вздума-
ли было покупать сами косы на наличныя деньги и разда-
вать въ долгъ мужикамъ по той же цѣнѣ; но мужики оказа-
лись недовольными и даже впали въ уныніе; ихъ лишали
удовольствія щелкать по косѣ, прислушиваться, перевер-
тывать ее въ рукахъ и разъ двадцать спросить у плутова-
таго мѣщанина-продавца: „а что, малый, коса-то не больно
того?“ — Тѣ же самыя продѣлки происходятъ и при покуп-
кѣ серповъ, съ тою только разницей, что тутъ бабы вмѣ-
шиваются въ дѣло и доводятъ иногда самого продавца до
необходимости, для ихъ же пользы, поколотить ихъ. Но бо-
лѣе всего страдаютъ бабы вотъ при какомъ случаѣ. Постав-
щики матеріяла на бумажныя фабрики поручаютъ закупку
тряпья особеннаго рода людямъ, которые въ иныхъ уѣздахъ
называются „орлами“. Такой орелъ получаетъ отъ купца
рублей двѣсти ассигнаціями и отправляется на добычу.
Но, въ противность благородной птицѣ, отъ которой онъ
получилъ свое имя, онъ не нападаетъ открыто и смѣло: на-
противъ, „орелъ“ прибѣгаетъ къ хитрости и лукавству. Онъ
оставляетъ свою телѣжку гдѣ-нибудь въ кустахъ около де-

141

ревни, а самъ отправляется по задворьямъ да по задамъ,
словно прохожій какой-нибудь, или просто праздношатаю-
щійся. Бабы чутьемъ угадываютъ его приближение и кра-
дутся къ нему на встрѣчу. Въ торопяхъ совершается тор-
говая сдѣлка. За нѣсколько мѣдныхъ грошей баба отдаетъ
„орлу“ не только всякую ненужную тряпичку, но часто да-
же мужнину рубаху и собственную понелку. Въ послѣднее
время бабы нашли выгоднымъ красть у самихъ себя и сбы-
вать такимъ образомъ пеньку, въ особенности „замашки“,—
важное распространеніе и усовершенствованіе промышлен-
ности „орловъ!“ Но за то мужики, въ свою очередь, наво-
стрились, и при малѣйшемъ подозрѣніи, при одномъ отда-
ленномъ слухѣ о появлініи „орла“, быстро и живо присту-
паютъ къ исправительнымъ и предохранительнымъ мѣрамъ.
И, въ самомъ дѣлѣ, не обидно ли? Пеньку продавать ихъ
дѣло, — и они ее точно продаютъ — не въ городѣ, — въ городѣ
надо самимъ тащиться, — а приѣзжимъ торгашамъ, которые,
за неимѣніемъ безмѣна, считаютъ пудъ въ сорокъ горстей—
а вы знаете, чтіо за горсть и чтіо за ладонь у русскаго чело-
вѣка, особенно, когда онъ „усердствуетъ!“ — Такихъ разска-
зовъ я, человѣкъ неопытный и въ деревѣ не „живалый“
(какъ у насъ въ Орлѣ говорится), наслушался вдоволь. Но
Хорь не все разсказывалъ, онъ самъ меня разспрашивалъ о
многомъ. Узналъ онъ, что я бывалъ за границей, и любо-
пытство его разгорѣлось... Калинычъ отъ него не отста-
валъ; но Калиныча болѣе трогали описанія природы горъ,
водопадовъ, необыкновенныхъ зданій, большихъ городовъ;
Хоря занимали вопросы административные и государствен-
ные. Онъ перебиралъ все по порядку: — „Чтіо, у нихъ это
тамъ есть также, какъ у насъ, аль иначе?... Ну, говори, ба-
тюшка, — какъ-же?...“ — „А! ахъ, Господи, твоя воля!“ вос-
клицалъ Калинычъ во время моего разсказа; Хорь молчалъ,
хмурилъ густыя брови и лишь изрѣдка замѣчалъ, что „дес-
кать это у насъ не шло-бы, а вотъ это хорошо — это поря-
докъ.“ — Всѣхъ его разспросовъ я передать вамъ не могу, да
и незачѣмъ; но изъ нашихъ разговоровъ я вынесъ одно
убѣжденье, котораго, вѣроятно, никакъ не ожидаютъ чита-

142

тели, — убѣжденье, что Петръ Великій былъ по преимуще-
ству русскій человѣкъ, русскій, именно въ своихъ преобра-
зованіяхъ. Русскій человѣкъ такъ увѣренъ въ своей силѣ
и крѣпости, что онъ не прочь и поломать себя: онъ мало
занимается своимъ прошедшимъ и смѣло глядить впередъ.
Чтò хорошо — тò ему и нравится, чтò разумно — того ему
и подавай, а откуда оно идетъ—ему все равно. Его здравый
смыслъ охотно подтрунитъ надъ сухопарымъ нѣмецкимъ
разсудкомъ: но нѣмцы, по словамъ Хоря, любопытный на-
родецъ, и поучиться у нихъ онъ готовъ. Благодаря исклю-
чительности своего положенья, своей фактической незави-
симости, Хорь говорилъ со мной о многомъ, чего изъ дру-
таго рычагомъ не выворотишь, какъ выражаются мужики,
жерновомъ не вымелешь. Онъ дѣйствительно понималъ свое
положенье. Толкуя съ Хоремъ, я въ первый разъ услышалъ
простую, умную рѣчь русскаго мужика. Его познанья бы-
ли довольно, по-своему, обширны, но читать онъ не умѣлъ;
Калинычъ — умѣлъ. „Этому шалопаю грамота далась“, за-
мѣтилъ Хорь: — „у него и пчелы отродясь не мерли.“ — „А
дѣтей ты своихъ выучилъ грамотѣ?“ — Хорь помолчалъ. —
„Оедя знаетъ.“ — „А другіе?“ — „Другіе не знаютъ.“ — „А
чтò?“ — Старикъ не отвѣчалъ и перемѣнилъ разговоръ. Впро-
чемъ, какъ онъ уменъ ни былъ, водились и за нимъ многіе
предразсудки и предубѣжденія. Бабъ онъ, напримѣръ, пре-
зиралъ отъ глубины души, а въ веселый часъ тѣшился и
издѣвался надъ ними. Жена его, старая и сварливая, цѣлый
день не сходила съ печи и безпрестанно ворчала и брани-
лась; сыновья не обращали на нее вниманія, но невѣстокъ
она содержала въ страхѣ Божіемъ. Не даромъ въ русской
пѣсенкѣ свекровь поетъ: „какой ты мнѣ сынъ, какой семья-
нинъ! не бьешь ты жены, не бьешь молодой....“ Я разъ бы-
ло вз düşалъ заступиться за невѣстокъ, попытался возбу-
дить состраданіе Хоря; но онъ спокойно возразилъ мнѣ,
что „охота-де вамъ такими.... пустяками заниматься, — пус-
кай бабы ссорятся.... Ихъ чтò разнимать — то хуже, да и
рукъ марать не стоитъ.“ Иногда злая старуха слѣзала съ
печи, вызывала изъ сѣней дворовую собаку, приготовивая:

143

„сюды, сюды, собачка!“ и била ее по худой спинѣ кочергой, или становилась подъ навѣсъ и „лялась“, какъ выражался Хорь, со всѣми проходящими. Мужа своего она, однакоже, боялась и, по его приказанію, убиралась къ себѣ на печь. Но особенно любопытно было послушать споръ Калиныча съ Хоремъ, когда дѣло доходило до г-на Полутыкина. — „Ужь ты, Хорь, у меня его не трогай“, говорилъ Калинычъ. — „А что-жъ онъ тебя сапоговъ не сошьетъ?“ возражалъ тотъ. — „Эка, сапоги!... на что мнѣ сапоги? Я мужикъ....“ — „Да вотъ и я мужикъ, а вишь....“ При этомъ словарѣ Хорь подымалъ свою ногу и показывалъ Калинычу сапогъ, скроенный, вѣроятно изъ мамонтовой кожи. — „Эхъ, да ты развѣ нашъ братъ!“ отвѣчалъ Калинычъ. — „Ну, хоть-бы на лапти далъ: вѣдь, ты съ нимъ на охоту ходишь; чай, чтò день, то лапти.“ — „Онъ мнѣ даетъ на лапти.“ — „Да, въ прошломъ году гривенникъ пожаловалъ.“ — Калинычъ съ досадой отворачивался, а Хорь заливался смѣхомъ, при чемъ его маленькіе глазки исчезали совершенно.

Калинычъ пѣлъ довольно пріятно и поигрывалъ на бала-
лайкѣ. Хорь слушалъ, слушалъ его, загибалъ вдругъ голо-
ву на бокъ и начиналъ подтягивать жалобнымъ голосомъ.
Особенно любилъ онъ пѣсню: „доля ты моя, доля!“ Өедя не
упускалъ случая подтрунить надъ отцомъ. „Чего, старикъ,
разжалобился?“ Но Хорь подпиралъ щеку рукой, закрывалъ
глаза и продолжалъ жаловаться на свою долю.... За то, въ
другое время, не было человѣка дѣятельнѣе его: вѣчно надъ
чѣмъ-нибудь копается — телѣгу чинить, заборъ подпи-
раетъ, сбрую пересматриваетъ. Особенной чистоты онъ,
однако, не придерживался и на мои замѣчанія отвѣчалъ мнѣ
однажды, что „надо-де избѣ жильемъ пахнуть.“

— Посмотри-ка, возразилъ я ему: — какъ у Калиныча на
пасѣкѣ чисто.

— Пчелы бы жить не стали, батюшка, сказалъ онъ со
вздохомъ.

— А чтò, спросилъ онъ меня въ другой разъ: — у тебя
своя вотчина есть? — „Есть.“ — „Далеко отсюда?“ — „Верстъ
сто.“ — „Чтò же ты, батюшка, живешь въ своей вотчи-

144

нѣ?“ — „Живу.“ — „А больше, чай, ружьемъ пробавляешься?“ — Признаться, да.“ — „И хорошо, батюшка, дѣлаешь; стрѣляй себѣ на здоровье тетеревовъ, да старосту мѣняй почаще.“

На четвертый день, вечеромъ, г. Полутыкинъ прислалъ за мной. Жаль мнѣ было разставаться съ старикомъ. Вмѣстѣ съ Калинычемъ сѣлъ я въ телѣгу. „Ну, прощай, Хорь, будь здоровъ, сказалъ я... Прощай, Θедя.“—„Прощай, батюшка, прощай, не забывай насъ.“ Мы поѣхали; заря только-что разгоралась. — „Славная погода завтра будетъ“, замѣтилъ я, глядя на свѣтлое небо. — „Нѣтъ, дождь пойдетъ“, возразилъ мнѣ Калинычъ: — „утки вонъ плещутся, да и трава больно сильно пахнетъ.“ — Мы въѣхали въ кусты. Калинычъ запѣлъ въ полголоса, подпрыгивая на облучкѣ, и все глядѣлъ, да глядѣлъ на зорю...

На другой день я покинулъ гостепріимный кровъ г. Полутыкина.

ЕРМОЛАЙ И МЕЛЬНИЧИХА.

.... Вечеромъ мы съ охотникомъ Ермолаемъ отправились
на „тягу“.... Но, можетъ-быть, не всѣ мои читатели знаютъ,
что такое тяга. Слушайте-же, господа.

За четверть часа до захожденія солнца, весной, вы вхо-
дите въ рощу, съ ружьемъ, безъ собаки. Вы отыскиваете
себѣ мѣсто гдѣ-нибудь подлѣ опушки, оглядываетесь, осмат-
риваете пистонъ, перемигиваетесь съ товарищемъ. Четверть
часа прошло. Солнце сѣло, но въ лѣсу еще свѣтло; воздухъ
чистъ и прозраченъ; птицы болтливо лепечутъ; молодая
трава блеститъ веселымъ блескомъ изумруда.... вы ждете.
Внутренность лѣса постепенно темнѣетъ; алый свѣтъ вечер-
ней зари медленно скользитъ по корнямъ и стволамъ деревь-
евъ, поднимается все выше, и выше, переходитъ отъ нижнихъ,
почти еще голыхъ вѣтокъ, къ неподвижнымъ, засыпающимъ
верхушкамъ.... Вотъ и самыя верхушки потускнѣли; румя-
ное небо синѣетъ. Лѣсной запахъ усиливается, слегка по-
вѣяло теплой сыростью; влетѣвшій вѣтеръ около васъ за-
мираетъ. Птицы засыпаютъ—не всѣ вдругъ—по породамъ:
вотъ затихли зяблики, черезъ нѣсколько мгновеній малинов-
ки, за ними овсянки. Въ лѣсу все темнѣй да темнѣй. Деревья
сливаются въ большія, чернѣющія массы; на синемъ небѣ
робко выступаютъ первыя звѣздочки. Всѣ птицы спятъ.
Горихвостки, малѣнькіе дятли одни еще сонливо посвисты-

ч. 1.

10

146

ваютъ.... Вотъ и они умолкли. Еще разъ прозвенълъ надъ
вами звонкій голосъ пѣночки; гдѣ-то печально прокричала
иволга, соловей щелкнулъ въ первый разъ. Сердце ваше то-
мится ожиданьемъ, и вдругъ—но одни охотники поймутъ
меня—вдругъ въ глубокой тишинѣ раздается особаго рода
карканье и шипѣнье, слышится мѣрный взмахъ проворныхъ
крылъ,—и вальдшнепъ, красиво наклонивъ свой длинный
носъ, плавно вылетаетъ изъ-за темной березы на встрѣчу
вашему выстрѣлу.

Вотъ чтò значить „стоять на тягѣ.“

И такъ, мы съ Ермолаемъ отправились на тягу; но, изви-
ните, господа: я долженъ васъ сперва познакомить съ Ермо-
лаемъ.

Вообразите себѣ человѣка лѣтъ сорока пяти, высокаго,
худаго, съ длиннымъ и тонкимъ носомъ, узкимъ лбомъ, сѣ-
рыми глазками, взъерошенными волосами и широкими, на-
смѣшливыми губами. Этотъ человѣкъ ходилъ и зиму и лѣто
въ желтоватомъ нанковомъ кафтанѣ нѣмецкаго покроя, но
подпоясывался кушакомъ; носилъ синія шаровары и шапку
со смушками, подаренную ему, въ веселый часъ, раззорив-
шимся помѣщикомъ. Къ кушаку привязывались два мѣшка,
одинъ спереди, искусно перекрученный на двѣ половины,
для пороху и для дроби,—другой сзади—для дичи; хлопки-
же Ермолай доставалъ изъ собственной, повидимому не-
истощимой шапки. Онъ-бы легко мотъ на деньги, выручен-
ныя имъ за проданную дичь, купить себѣ патронташъ и
суму, но ни разу даже не подумалъ о подобной покупкѣ, и
продолжалъ заряжать свое ружье по-прежнему, возбуждая
изумленіе зрителей искусствомъ, съ какимъ онъ избѣгалъ
опасности просыпать или смѣшать дробь и порохъ. Ружье
у него было одноствольное, съ кремнемъ, одаренное при-
томъ скверной привычкой жестоко „отдавать“, отчего у Ер-
молая правая щека всегда была пухлѣе лѣвой. Какъ онъ
попадалъ изъ этого ружья,—и хитрому человѣку не приду-
мать, но попадалъ. Была у него и лягавая собака, по проз-
ванью Валетка, преудивительное созданье. Ермолай нико-
гда ея не кормилъ. „Стану я пса кормить, разсуждалъ

147

онъ:—притомъ песъ—животное умное, самъ найдетъ себѣ
пропитанье. " И, дѣйствительно: хотя Валетка поражалъ да-
же равнодушнаго прохожаго своей чрезмѣрной худобой, но
жилъ, и долго жилъ; даже, не смотря на свое бѣдственное
положенье, ни разу не пропадалъ и не изъявлялъ желанья
покинуть своего хозяина. Разъ какъ-то въ юные годы онъ
отлучился на два дня, увлеченный любовью; но эта дурь
скоро съ него соскочила. Замѣчательнѣйшимъ свойствомъ
Валетки было его непостижимое равнодушіе ко всему на
свѣтѣ... Еслибъ рѣчь шла не о собакѣ, я бы употребилъ
слово: разочарованность. Онъ обыкновенно сидѣлъ подвер-
нувши подъ себя свой куцый хвостъ, хмурился, вздрагивалъ
по временамъ и никогда не улыбался. (Извѣстно, что соба-
ки имѣютъ способность улыбаться, и даже очень мило улы-
баться.) Онъ былъ крайне безобразенъ, и ни одинъ празд-
ный дворовый человекъ не упускалъ случая ядовито на-
смѣяться надъ его наружностью; но всѣ эти насмѣшки и
даже удары Валетка переносилъ съ удивительнымъ хладно-
кровіемъ. Особенное удовольствіе доставлялъ онъ поварамъ,
которые тотчасъ отрывались отъ дѣла и съ крикомъ и
бранью пускались за нимъ въ погоню, когда онъ, по слабо-
сти, свойственной не однѣмъ собакамъ, просовывалъ свое
голодное рыло въ полурастворенную дверь соблазнительно
теплой и благовонной кухни. На охотѣ онъ отличался не-
утомимостью, и чутье пмѣлъ порядочное; но если случайно
догонялъ подраненнаго зайца, то ужъ и съѣдалъ его съ на-
слажденьемъ всего, до послѣдней косточки, гдѣ-нибудь въ
прохладной тѣни, подъ зеленымъ кустомъ, въ почтитель-
номъ отдаленіи отъ Ермолая, ругавшагося на всѣхъ из-
вѣстныхъ и неизвѣстныхъ діалектахъ.

Ермолай принадлежалъ одному изъ моихъ сосѣдей, помѣ-
щику стариннаго покроя. Помѣщики стариннаго покроя не
любятъ „куликовъ“ и придерживаются домашней живности.
Развѣ только въ необыкновенныхъ случаяхъ, какъ-то: во
дни рожденій, имянинъ и выборовъ, повара старинныхъ по-
мѣщиковъ приступаютъ къ изготовлению долгоносыхъ птицъ
и, войдя въ азартъ, свойственный русскому человеку, ког-

10*

148

да онъ самъ хорошоенько не знаетъ, чтò дѣлаетъ, придумы-
ваютъ къ нимъ такія мудреныя приправы, что гости боль-
шей частью съ любопытствомъ и вниманіемъ разсматрива-
ютъ поданныя яства, но отвѣдать ихъ никакъ не рѣшают-
ся. Ермолаю было приказано доставлять на господскую
кухню разъ въ мѣсяцъ пары двѣ тетеревей и куропатокъ,
а, впрочемъ, позволялось ему жить, гдѣ хочетъ и чѣмъ хо-
четъ. Отъ него отказались, какъ отъ человѣка ни на какую
работу не годнаго—„лядащаго“, какъ говорится у насъ въ
Орлѣ. Пороху и дроби, разумѣется, ему не выдавали, слѣ-
дуя точно тѣмъ же правиламъ, въ силу которыхъ и онъ не
кормилъ своей собаки. Ермолай былъ человѣкъ престран-
наго рода: беззаботенъ, какъ птица, довольно говорливъ,
разсѣянъ и неловокъ съ виду; сильно любилъ выпить, не
уживался на мѣстѣ, на ходу шмыгалъ ногами и перевали-
вался съ боку на бокъ,— и, шмыгая и переваливаясь, уле-
петывалъ верстъ шестьдесятъ въ сутки. Онъ подвергался
самымъ разнообразнымъ приключеніемъ: ночевалъ въ бо-
лотахъ, на деревяхъ, на крышахъ, подъ мостами, сиживалъ
не разъ взаперти на чердакахъ, въ погребахъ и сараяхъ,
лишался ружья, собаки, самыхъ необходимыхъ одѣяній, бы-
валъ битъ сильно и долго,— и все-таки, черезъ нѣсколько
времени, возращался домой, одѣтый, съ ружьемъ и съ со-
бакой. Нельзя было назвать его человѣкомъ веселымъ, хо-
тя онъ почти всегда находился въ довольно изрядномъ ра-
сположеніи духа; онъ вообще смотрѣлъ чудакомъ. Ермолай
любилъ покалякать съ хорошимъ человѣкомъ, особенно за
чаркой, но и то не долго: встанетъ, бывало, и пойдетъ.—„Да
куда ты, чортъ, идешь? Ночь на дворѣ.“—А въ Чаплино.—
„Да на чтò тѣбѣ тащиться въ Чаплино, за десять верстъ?“—
А тамъ у Софрона-мужичка переночевать. — „Да ночуй
здѣсь.“—Нѣтъ ужъ; нельзя. И пойдетъ Ермолай съ своимъ
Валеткой въ темную ночь, черезъ кусты да водомойни; а
мужичокъ Софронъ его, пожалуй, къ себѣ на дворъне пуститъ,
да еще, чего добраго, шею ему намнетъ: не безпокой-де чест-
ныхъ людей. За то никто не могъ сравниться съ Ермолаемъ
въ искусствѣ ловить весной, въ полую воду, рыбу, доста-

149

вать руками раковъ, отыскивать по чутью дичь, подмани-
вать перепеловъ, вынашивать ястребовъ, добывать со-
ловьевъ съ „лѣшевой дудкой“, съ „кукушкинымъ переле-
томъ“ *).... Одного онъ не умѣлъ: дрессировать собакъ; тер-
пѣнья не доставало. Была у него и жена. Онъ ходилъ къ
ней разъ въ недѣлю. Жила она въ дрянной полуразвалив-
шейся избенкѣ, перебивалась кой-какъ и кой-чѣмъ, никогда
не знала наканунѣ: будетъ-ли сыта завтра, и вообще тер-
пѣла участь горькую. Ермолай, этотъ беззаботный и доб-
родушный человѣкъ, обходился съ ней жестоко и грубо,
принималъ у себя дома грозный и суровый видъ,— и бѣдная
его жена не знала, чѣмъ угодить ему, трепетала отъ его
взгляда, на послѣднюю копѣйку покупала ему вина и подо-
бострастно покрывала его своимъ тулупомъ, когда онъ, ве-
личественно развалясь на печи, засыпалъ богатырскимъ
сномъ. Мнѣ самому не разъ случалось подмѣчать въ немъ
невольныя проявленія какой-то угрюмой свирѣпости: мнѣ
не нравилось выражение его лица, когда онъ прикусывалъ
подстрѣленную птицу. Но Ермолай никогда больше дня не
оставался дома; а на чужой сторонѣ превращался опять въ
„Ермолку“, какъ его прозвали на стó верстъ кругомъ, и
какъ онъ самъ-себя называлъ подъ часъ. Послѣдній дворо-
вый человѣкъ чувствовалъ свое превосходство надъ этимъ
бродягой,— и, можетъ быть, потому именно и обращался съ
нимъ дружелюбно; а мужики сначала съ удовольствіемъ за-
гоняли и ловили его, какъ зайца въ полѣ, но потомъ отну-
скали съ Богомъ и, разъ узнавши чудака, уже не трогали
его, даже давали ему хлѣба и вступали съ нимъ въ разго-
воры.... Этого-то человѣка я взялъ къ себѣ въ охотники, и
съ нимъ-то я отправился на тягу въ большую березовую
рощу, на берегу Исты.

У многихъ русскихъ рѣкъ, на подобіе Волги, одинъ бе-
регъ горный, другой луговой; у Исты тоже. Эта небольшая
рѣчка вьется чрезвычайно прихотливо, ползетъ змѣй, ни

*) Охотникамъ до соловьевъ эти названья знакомы: ими обозначают-
ся лучшія «колѣна» въ соловьиномъ пѣньи.

150

на полъ-версты не течетъ прямо, и въ иномъ мѣстѣ, съ вы-
соты крутаго холма, видна верстъ на десять съ своими пло-
тинами, прудами, мельницами, огородами, окруженными ра-
китникомъ и густыми садами. Рыбы въ Истѣ бездна, особ-
ливо головей; (мужики достаютъ ихъ въ жаръ изъ-подъ ку-
стовъ руками). Маленькіе кулички-песочники со свистомъ
перелетываютъ вдоль каменистыхъ береговъ, испещрен-
ныхъ холодными и свѣтлыми ключами; дикія утки выплы-
ваютъ на середину прудовъ и осторожно озираются; цапли
торчатъ въ тѣни, въ заливахъ, подъ обрывами... Мы сто-
яли на тягѣ около часу, убили двѣ пары вальдшнеповъ и,
желая до восхода солнца опять попытать нашего счастія
(на тягу можно также ходить по утру), рѣшились перено-
чевать въ ближайшей мельницѣ. Мы вышли изъ рощи, спу-
стились съ холма. Рѣка катила темносинія волны; воздухъ
густѣлъ, отягченный ночной влагой. Мы постучались въ
ворота. Собаки залились на дворѣ. „Кто тутъ?“ раздался
сиплый и заспанный голосъ.—„Охотники: пусти переноче-
вать.“ Отвѣта не было.—„Мы заплатимъ.“—Пойду скажу
хозяину... Цыцъ, проклятыя!... экъ на васъ погибели
нѣтъ!“—Мы слышали, какъ работникъ вошелъ въ избу; онъ
скоро вернулся къ воротамъ. „Нѣтъ“, говоритъ, „хозяинъ не
велитъ пускать.“—Отчего не велитъ?—„Да боится; вы охот-
ники: чего добраго, мельницу зажжете; вишь, у васъ снаря-
ды какіе.“—Да чтò за вздоръ!—„У насъ и такъ въ запрош-
ломъ году мельница сгорѣла: прасолы переночевали, да,
знать, какъ-нибудь и подожгли.“—Да какъ-же, братъ, не
ночевать же намъ на дворѣ!—„Какъ знаете“... Онъ ушелъ,
стуча сапогами.

Ермолай посулилъ ему разныхъ непріятностей. „Пойдем
те въ деревню“, произнесъ онъ, наконецъ, со вздохомъ. Но до
деревни было версты двѣ... „Ночуемъ здѣсь“, сказалъ я:—
„на дворѣ ночь теплая; мельникъ за деньги намъ вышлетъ
соломы.“—Ермолай безпрекословно согласился. Мы опять
стали стучаться.—„Да чтò вамъ надобно?“ раздался снова
голосъ работника:—„сказано, нельзя.“—Мы растолковали
ему, чего мы хотѣли. Онъ пошелъ посовѣтоваться съ хо-

151

зяиномъ и вмѣстѣ съ нимъ вернулся. Калитка заскрипѣла.
Появился мельникъ, человѣкъ высокаго роста, съ жирнымъ
лицомъ, бычачьимъ затылкомъ, круглымъ и большимъ жи-
вотомъ. Онъ согласился на мое предложеніе. Во ста шагахъ
отъ мельницы находился маленькій, со всѣхъ сторонъ от-
крытый, навѣсъ. Намъ принесли туда соломы, сѣна; работ-
никъ на травѣ подлѣ рѣки наставилъ самоваръ, и, присвѣвъ
на корточки, началъ усердно дуть въ трубу.... Уголья, вспы-
хивая, ярко освѣщали его молодое лицо. Мельникъ побѣ-
жалъ будить жену, предложилъ мнѣ самъ, наконецъ, пере-
ночевать въ избѣ; но я предпочелъ остаться на открытомъ
воздухѣ. Мельничиха принесла намъ молока, яицъ, картофе-
лю, хлѣба. Скоро закипѣлъ самоваръ, и мы принялись пить
чай. Съ рѣки поднимались пары, вётру не было; кругомъ кри-
чали коростели; около мельничныхъ колесъ раздавались сла-
бые звуки: то капли падали съ лопатъ, сочилась вода сквозь
засовы плотины. Мы разложили небольшой огонекъ. Пока
Ермолай жарилъ въ золѣ картофель, я успѣлъ задремать....
Легкій, сдержанный шопотъ разбудилъ меня. Я поднялъ го-
лову: передъ огнемъ, на опрокинутой кадкѣ, сидѣла мель-
ничиха и разговаривала съ моимъ охотникомъ. Я уже преж-
де, по ея платью, тѣлодвиженіямъ и выговору, узналъ въ
ней дворовую женщину—не бабу и не мѣщанку; но только
теперь я разсмотрѣлъ хорошоенько ея черты. Ей было на
видѣ лѣтъ тридцать; худое и блядное лицо еще хранило
слѣды красоты замѣчательной; особенно понравились мнѣ
глаза, большіе и грустные. Она оперла локти на колѣни,
положила лицо на руки. Ермолай сидѣлъ ко мнѣ спиною и
подкладывалъ щепки въ огонь.

— Въ Желтухиной опять падежъ, говорила мельничи-
ха: — у отца Ивана обѣ коровы свалились.... Господи по-
милуй!

— А что ваши свиньи? спросилъ, помолчавъ, Ермолай.

— Живутъ.

— Хоть бы поросеночка мнѣ подарили.

Мельничиха помолчала, потомъ вздохнула.

— Съ кѣмъ вы это? спросила она.

152

— Съ бариномъ — съ Костомаровскимъ.

Ермолай бросилъ нѣсколько еловыхъ вѣтокъ на огонь;
вѣтки тотчасъ дружно затрещали, густой бѣлый дымъ по-
валилъ ему прямо въ лицо.

— Чего твой мужъ насъ въ избу не пустилъ?

— Боится.

— Вишь, толстый брюхачъ.... Голубушка, Арина Тимо-
февна, вынеси мнѣ стаканчикъ винца!

Мельничиха встала и исчезла во мракѣ. Ермолай запѣлъ
въ полголоса:

Какъ къ любезной я ходилъ, —
Всѣ сапожки обносиłъ....

Арина вернулась съ небольшимъ графинчикомъ и стаканомъ. Ермолай привсталъ, перекрестился и выпилъ духомъ.
„Люблю!“ прибавилъ онъ.

Мельничиха опять присѣла на кадку.

— А чтò, Арина Тимоф'евна, чай, все хвораешь?

— Хвораю.

— Что тѣ такъ?

— Кашель по ночамъ мучитъ.

— Баринъ-то, кажется, заснулъ, промолвилъ Ермолай послѣ небольшаго молчанія.—Ты къ лекарю не ходи, Арина: хуже будетъ.

— Я и то не хожу.

— А ко мнѣ зайди погостить.

Арина потупила голову.

— Я свою-то, жену-то, прогоню на тотъ случай, продолжалъ Ермолай.... Право-ся.

— Вы бы лучше барина разбудили, Ермолай Петровичъ: видите, картофель испекся.

— А пусть дрыхнетъ, равнодушно замѣтилъ мой вѣрный слуга: набѣгался, такъ и спитъ.

Я заворочался на сѣнѣ. Ермолай всталъ и подошелъ ко мнѣ.—„Картофель готовъ-съ, извольте кушать.“

Я вышелъ изъ-подъ навѣса; мельничиха поднялась съ кадки и хотѣла уйдти. Я заговорилъ съ нею.

153

— Давно вы эту мельницу сняли?

— Второй годъ пошелъ съ Тронцына дня.

— А твой мужъ откуда?

Арина не разслушала моего вопроса.

— Откѣлева твой мужъ? повторилъ Ермолай, возвыся
голосъ.

— Изъ Бѣлева. Онъ Бѣлевскій мѣщанинъ.

— А ты тоже изъ Бѣлева?

— Нѣтъ, я господская.... была господская.

— Чья?

— Звѣркова господина. Теперь я вольная.

— Какого Звѣркова?

— Александра Силыча.

— Не была ли ты у его жены горничной?

— А вы почему знаете? — Была.

Я съ удвоеннымъ любопытствомъ и участьемъ посмотрѣлъ на Арину.

— Я твоего барина знаю, продолжалъ я.

— Знаете? отвѣчала она въ полголоса — и потупилась.

Надобно сказать читателю, почему я съ такимъ участьемъ посмотрѣлъ на Арину. Во время моего пребыванія въ Петербургѣ я случайнымъ образомъ познакомился съ г. Звѣрковымъ. Онъ занималъ довольно важное мѣсто, слылъ человѣкомъ знающимъ и дѣльнымъ. У него была жена, пухлая, чувствительная, слезливая и злая — дюжинное и тяжелое созданье; былъ и сынокъ, настоящій барченокъ, избавленный и глупый. Наружность самого г. Звѣркова мало располагала въ его пользу: изъ широкаго, почти четвероугольнаго лица лукаво выглядывали мышиные глазки, торчалъ носъ большой и острый, съ открытыми ноздрями; стриженные, сѣдые волосы поднимались щетиной надъ морщинистымъ лбомъ, тонкія губы безпрестанно шевелились и приторно улыбались. Г. Звѣрковъ стоялъ обыкновенно растопыривъ ножки и заложивъ толстыя ручки въ карманы. Разъ какъ-то пришлось мнѣ хать съ нимъ вдвоемъ въ каретѣ за-городъ. Мы разговорились. Какъ человѣкъ опыт-

154

ный, дѣльный, г. Звѣрковъ началъ наставлять меня на „путь истины“.

— Позвольте мнѣ вамъ замѣтить, пропищалъ онъ, наконецъ: — вы всѣ, молодые люди, судите и толкуетъ обо всѣхъ вещахъ на-обумъ; вы мало знаете собственное свое отечество; Россія вамъ, господа, незнакома, — вотъ что!... Вы все только нѣмецкія книги читаете. Вотъ, напримѣръ, вы мнѣ говорите теперь и тò и тò на счетъ того, ну, то-есть, на счетъ дворовыхъ людей.... Хорошо, я не спорю, все это хорошо; но вы ихъ не знаете, не знаете, чтò это за народъ. (Г. Звѣрковъ громко высморкался и понюхалъ табаку). Позвольте мнѣ вамъ разсказать, напримѣръ, одинъ маленькій анекдотецъ: васъ это можетъ заинтересовать. (Г. Звѣрковъ откашлянулся). Вы, вѣдь, знаете, чтò у меня за жена: кажется женщину добрѣе ея найти трудно, согласитесь са-ми. Горничнымъ ея дѣвушкамъ не житьё,— просто рай вочію совершается.... Но моя жена положила себѣ за правило: за-мужнихъ горничныхъ не держать. Оно и точно не годится: пойдутъ дѣти, то, сё,— ну тдѣ-жъ тутъ горничной присмо-трѣть за барыней, какъ слѣдуетъ, наблюдать за ея привыч-ками: ей ужъ не до того, у ней ужъ не то на умѣ. Надо по человѣчеству судить. Вотъ-съ, проѣзжаемъ мы разъ черезъ нашу деревню, лѣтъ тому будетъ — какъ-бы вамъ сказать, не солгать — лѣтъ пятнадцать. Смотримъ, у старосты дѣ-вочка, дочь, прехорошенькая; такое даже, знаете, подобо-страстное что-то въ манерахъ. Жена моя и говоритъ мнѣ: Коко,— то-есть, вы понимаете, она меня такъ называетъ,— возьмемъ эту дѣвочку въ Петербургъ; она мнѣ нравится, Коко.... Я говорю: возьмемъ, съ удовольствіемъ. Староста, разумѣется, намъ въ ноги; онъ такого счастья, вы пони-маете, и ожидать не могъ.... Ну, дѣвочка, конечно, попла-кала сдуру. Оно дѣйствительно жутко сначала: родитель-скій домъ.... вообще.... удивительнаго тутъ ничего нѣтъ. Однако, она скоро къ намъ привылка; сперва ее отдали въ дѣвчью; учили ее конечно. Что-жъ вы думаете?... Дѣвочка оказываетъ удивительные успѣхи; жена моя просто къ ней пристращивается, жалуетъ ее наконецъ, помимо другихъ,

155

въ горничныя къ своей особѣ.... замѣчайте!... И надобно было отдать ей справедливость: не было еще такой горничной у моей жены, рѣшительно не было; услужлива, скромна, послушна—просто, все чтò требуется. За то ужь и жена ее даже, признаться, слишкомъ баловала; одѣвала отлично, кормила съ господскаго стола, чаемъ поила.... ну, чтò только можно себѣ представить! Вотъ эдакъ она лѣтъ десять у моей жены служила. Вдругъ, въ одно прекрасное утро, вообразите себѣ, входитъ Арина—ее Ариной звали—безъ доклада ко мнѣ въ кабинетъ, — и бухъ мнѣ въ ноги.... Я этого, скажу вамъ откровенно, терпѣть не могу. Человѣкъ никогда не долженъ забывать свое достоинство, не правда ли? — Чего тебѣ? — „Батюшка, Александръ Силычъ, милости прошу.“ — Какой? — „Позвольте выйдти замужъ.“ — Я, признаюсь вамъ, изумился.—Да ты знаешь, дура, что у барыни другой горничной нѣту? — „Я буду служить барынѣ по-прежнему.“ — Вздоръ! вздоръ! барыня замужнихъ горничныхъ не держитъ. — „Маланья на мое мѣсто поступить можетъ.“ — Прошу не разсуждать! — „Воля ваша....“ Я, признаюсь, такъ и обомлѣлъ. Доложу вамъ, я такой человѣкъ: ни, что меня такъ не оскорбляетъ, смѣю сказать, такъ сильно не оскорбляетъ, какъ неблагодарность.... Вѣдь вамъ говорить нечего — вы знаете, что у меня за жена: ангелъ во плоти, доброта неизъяснимая.... Кажется, злодѣй—и тотъ бы ее пожалѣлъ. Я прогналъ Арину. Думаю, авось опомнится; не хочется, знаете-ли, вѣрить злу, черной неблагодарности въ человѣкѣ. Что-жъ вы думаете? Черезъ полгода опять она изволить жаловать ко мнѣ съ тою же самою просьбой. Тутъ я, признаюсь, ее съ сердцемъ прогналъ и погрозилъ ей, и сказать женѣ объщался. Я былъ возмущенъ.... Но представьте себѣ мое изумленіе: нѣсколько вре-мени спустя, приходить ко мнѣ жена, въ слезахъ, взволнованна такъ, что я даже испугался.—Что такое случилось?— „Арина“.... Вы понимаете.... я стыжусь выговорить.—Быть не можетъ?... кто же? — „Петрушка лакей.“ Меня взорвало. Я такой человѣкъ.... полумѣръ не люблю!... Петрушка.... не виноватъ. Наказать его можно, но онъ, по-моему, не вино-

156

вать. Арина.... ну, что-жъ, ну, ну, что-жъ тутъ еще гово-
рить? Я, разумѣется, тотчасъ-же приказалъ ее остричь,
одѣть въ затрапезъ и сослать въ деревню. Жена моя лиши-
лась отличной горничной, но дѣлать было нечего: безпоря-
докъ въ домѣ терпѣть, однакоже, нельзя. Больной членъ
лучше отсѣчь разомъ.... Ну, ну, теперь посудите сами, —
ну, вѣдь, вы знаете мою жену, вѣдь, это, это, это.... нако-
нецъ, ангелъ!... Вѣдь она привязалась къ Аринѣ,— и Арина
это знала, и не постыдилась.... А? нѣтъ, скажите.... а? Да
чтò тутъ толковать! Во всякомъ случаѣ, дѣлать было не-
чего. Меня же, собственно меня, надолго огорчла, обидѣла
неблагодарность этой дѣвушки. Чтò ни говорите.... сердца,
чувства—въ этихъ людяхъ не пщите! Какъ волка ни корми,
онъ все въ лѣсъ смотритъ.... Впередъ наука! Но я желалъ
только доказать вамъ....

И г. Звѣрковъ, не докончивъ рѣчи, отворотилъ голову и
завернулся плотнѣе въ свой плащъ, мужественно подавляя
невольное волненіе.

Читатель теперь, вѣроятно, понимаетъ, почему я съ уча-
стіемъ посмотрѣлъ на Арину.

— Давно ты за-мужемъ за мельникомъ? спросилъ я ее
наконецъ.

— Два года.

— Что-жъ, развѣ тебя баринъ позволилъ?

— Меня откупили.

— Кто?

— Савелій Алексѣевичъ.

— Кто такой?

— Мужъ мой. (Ермолай улыбнулся про себя). А развѣ
вамъ баринъ говорилъ обо мнѣ? прибавила Арина послѣ не-
большаго молчанья.

Я не зналъ, чтò отвѣчать на ея вопросъ. „Арина!“ закри-
чалъ издали мельникъ. Она встала и ушла.

— Хорошій человѣкъ ея мужъ? спросилъ я Ермолая.

— Ништо.

— А дѣти у нихъ есть?

— Былъ одинъ, да померъ.

157

— Что-жъ, она понравилась мельнику, что-ли?... Много
ли онъ за нее далъ выкупу?

— А не знаю. Она грамотѣ разумѣетъ; въ ихъ дѣлѣ
оно.... того.... хорошо бываетъ. Стало быть, понравилась.

— А ты съ ней давно знакомъ?

— Давно. Я къ ея господамъ прежде хаживалъ. Ихъ
усадьба отсѣлева не далече.

— И Петрушку лакея знаешь?

— Петра Васильевича? Какъ-же, зналъ.

— Гдѣ онъ теперь?

— А въ солдаты поступилъ.

Мы помолчали.

— Что она, кажется, не здорова? спросилъ я, наконецъ,
Ермолая.

— Какое здоровье!... А завтра, чай, тяга хороша будетъ.
Вамъ теперь соснуть не худо.

Стадо дикихъ утокъ со свистомъ промчалось надъ нами,
и мы слышали, какъ оно спустилось на рѣку недалеко отъ
насъ. Уже совсемъ стемнѣло и начинало холодать; въ рощѣ
звучно щелкалъ соловей. Мы зарылись въ сѣно и заснули.

МАЛИНОВАЯ ВОДА.

Въ началѣ августа жары часто стоять нестерпимые. Въ это время, отъ двѣнадцати до трехъ часовъ, самый рѣшительный и сосредоточенный человекъ не въ состояніи охотиться, и самая преданная собака начинаетъ „чистить охотнику шпоры“, т. е., идетъ за нимъ шагомъ, болѣзненно прищуривъ глаза и преувеличенно высунувъ языкъ; а въ отвѣтъ на укоризны своего господина униженно виляетъ хвостомъ и выражаетъ смущеніе на лицѣ, но впередъ не подвигается. Именно въ такой день случилось мнѣ быть на охотѣ. Долго противился я искушенію прилечь гдѣ-нибудь въ тѣни, хоть на мгновеніе; долго моя неутомимая собака продолжала рыскать по кустамъ, хотя сама видимо ничего не ожидала путнаго отъ своей лихорадочной дѣятельности. Удушливый зной принудилъ меня, наконецъ, подумать о сбереженіи послѣднихъ нашихъ силъ и способностей. Кoeкакъ дотащился я до рѣчки Исты, уже знакомой моимъ снисходительнымъ читателямъ, спустился съ кручи и пошелъ по желтому и сырому песку въ направленіи ключа, извѣстнаго во всемъ околодкѣ подъ названіемъ „Малиновой воды“. Ключъ этотъ бьетъ изъ разсѣлины берега, превратившейся мало-по-малу въ небольшой, но глубокій оврагъ, и въ двадцати шагахъ оттуда съ веселымъ и болтливымъ шумомъ впадаетъ въ рѣку. Дубовые кусты разрослись по

159

скатамъ оврага; около родника зеленѣетъ короткая, бар-
хатная травка; солнечные лучи почти никогда не касаются
его холодной, серебристой влаги. Я добрался до ключа; на
травѣ лежала черпалка изъ бересты, оставленная прохо-
жимъ мужикомъ на пользу общую. Я напился, прилегъ въ
тѣнь и взглянулъ кругомъ. У залива, образованнаго впаде-
ніемъ источника въ рѣку, и оттого вѣчно покрытаго мелкой
рябью, сидѣли ко мнѣ спиной два старика. Одинъ, довольно
плотный и высокаго роста, въ темнозеленомъ опрятномъ
кафтанѣ и пуховомъ картузѣ, удилъ рыбу; другой — ху-
денькій и маленькій, въ мухояровомъ заплатанномъ сюр-
тучкѣ и безъ шапки, держалъ на колѣняхъ горшокъ съ чер-
вями и изрѣдка проводилъ рукой по сѣдой своей головкѣ,
какъ бы желая предохранить ее отъ солнца. Я вглядѣлся
въ него попристальнѣе и узналъ въ немъ Шумихинскаго
Степушку. Прошу позволенія читателя представить ему
этого человѣка.

Въ нѣсколькихъ верстахъ отъ моей деревни находится
большое село Шумихино, съ каменной церковью, воздеигну-
той во имя преподобныхъ Козьмы и Даміана. Напротивъ
этой церкви нѣкогда красовались обширныя господскія хо-
ромы, окруженныя разными пристройками, службами, ма-
стерскими, конюшнями, грунтовыми и каретными сараями,
банями и временными кухнями, флигелями для гостей и для
управляющихъ, цвѣточными оранжереями, качелями для
народа, и другими, болѣе или менѣе полезными зданіями. Въ
этихъ хоромахъ жили богатые помѣщики, и все у нихъ шло
своимъ порядкомъ,— какъ вдругъ, въ одно прекрасное утро,
вся эта благодать сгорѣла до-тла. Господа перебрались въ
другое гнѣздо; усадьба запустѣла. Обширное пепелище
превратилось въ огородъ, кой-гдѣ загроможденный грудами
кирпичей, остатками прежнихъ фундаментовъ. Изъ уцѣлѣв-
шихъ бревенъ на скорую руку сколотили избенку, покрыли
ее барочнымъ тесомъ, купленнымъ лѣтъ за десять для по-
строенія павильона на готическій манеръ, и поселили въ
ней садовника Митрофана съ женой Аксиньей и семью дѣть-
ми. Митрофану приказали поставлять на господскій столъ,

160

за полтораста верстъ, зелень и овощи; Аксиньѣ поручили
надзоръ за тирольской коровой, купленной въ Москвѣ за
большія деньги, но, къ сожалѣнію, лишенной всякой способ-
ности воспропизденія, и потому со времени пріобрѣтенія
не дававшей молока; ей же на руки отдали хохлатаго дым-
чатаго селезня, единственную „господскую“ птицу; дѣтямъ,
по причинѣ малолѣства, не опредѣлили никакихъ должно-
стей, что, впрочемъ, нисколько не помѣшало имъ совершен-
но облѣниться. У этого садовника мнѣ случилось раза два
переночевать; мимоходомъ забиралъ я у него огурцы, ко-
торые, Богъ вѣдаетъ почему, даже лѣтомъ отличались вели-
чиной, дряннымъ водянистымъ вкусомъ и толстой желтой
кожей. У него-то увидалъ я впервые Стѣпушку. Кромѣ
Митрофана съ его семьей да стараго глухаго кититора Гера-
сима, проживавшаго Христа-ради въ коморочкѣ у кривой сол-
датки, ни одного дворового человѣка не осталось въ Шуми-
хинѣ, потому что Стѣпушку, съ которымъ я намѣренъ по-
знакомить читателя, нельзя было считать ни за человѣка
вообще, ни за дворового въ особенности.

Всякій человекъкъ имѣетъ хоть какое-бы то ни было положеніе въ обществѣ, хоть какія-нибудь да связи; всякому дворовому выдается если не жаловалье, то, по крайней мѣрѣ, такъ называемое „отвѣсное“: Стѣпушка не получалъ рѣшительно никакихъ пособій, не состоялъ въ родствѣ ни съ кѣмъ, никто не зналъ о его существованіи. У этого человѣка даже прошедшаго не было; о немъ не говорили; онъ и по ревизіи едва-ли числился. Ходили темные слухи, что состоялъ онъ когда-то у кого-то въ камеринерахъ; но кто онъ, откуда онъ, чей сынъ, какъ попалъ въ число Шумихинскихъ подданныхъ, какимъ образомъ добылъ мухояровый, съ незапамятныхъ временъ носимый имъ кафтанъ, гдѣ живетъ, чѣмъ живетъ, — объ этомъ рѣшительно никто не имѣлъ ни малѣйшаго понятія, да, и правду сказать, никого не занимали эти вопросы. Дѣбушка Трофимычъ, который зналъ родословную всѣхъ дворовыхъ въ восходящей линіи до четвертаго колѣна, и тотъ разъ только сказалъ, что, дескать, помнится, Степану приходится родственницей турчанка, кото-

161

рую покойный баринъ, бригадиръ Алексѣй Романычъ, изъ
похода въ обозъ изволилъ привести. Даже, бывало, въ празд-
ничные дни, дни всеобщаго жалованья и угощенія хлѣбомъ-
солью, гречишными пирогами и зеленымъ виномъ, по ста-
ринному русскому обычаю, — даже и въ эти дни Стёпушка
не являлся къ выставленнымъ столамъ и бочкамъ, не кла-
нялся, не подходилъ къ барской рукѣ, не выпивалъ духомъ
стакана подъ господскимъ взглядомъ и за господское здо-
ровье, стакана, наполненнаго жирною рукою прикащика;—
развѣ какая добрая душа, проходя мимо, удѣлитъ бѣднягѣ
недоѣденный кусокъ ппрога. Въ Свѣтлое Воскресенье съ
нимъ христосовались, но онъ не подворачивалъ замаслен-
наго рукава, не доставалъ изъ задняго кармана своего крас-
наго яичка, не подносилъ его, задыхаясь и моргая, моло-
дымъ господамъ или даже самой барынѣ. Проживалъ онъ лѣ-
томъ въ клети, позади курятника, а зимой въ предбанникѣ;
въ сильные морозы ночевалъ на сѣновалѣ. Его привыкли
видѣть, иногда даже давали ему пинка, но никто съ нимъ не
заговаривалъ и онъ самъ, кажется, отъ роду рта не рази-
нулъ. Послѣ пожара, этотъ заброшенный человѣкъ пріютил-
ся или, какъ говорятъ Орловцы, „притулился“ у садовника
Митрофана. Садовникъ не тронулъ его, не сказалъ ему: живи
у меня, да и не прогналъ его. Стёпушка и не жилъ у садов-
ника: онъ обиталъ, виталъ на огородѣ. Ходилъ онъ и двигал-
ся безо всякаго шуму; чихалъ и кашлялъ въ руку, не безъ
страха; вѣчно хлопоталъ и возился втихомолку, словно му-
равей: и все для ѣды, для одной ѣды. И точно, не заботься
онъ съ утра до вечера о своемъ пропитаніи, — умеръ бы
мой Стёпушка съ голоду. Плохое дѣло не знать по-утру,
чѣмъ къ вечеру сытъ будешь! То подъ заборомъ Стёпушка
сидитъ и рѣдьку гложетъ, или морковь сосетъ, или грязный
кочанъ капусты подъ себя крошитъ; то ведро съ водой куда-
то тащитъ и кряхтитъ; то подъ горшечкомъ огонекъ раскла-
дываетъ и какіе-то черные кусочки изъ-за пазухи въ гор-
шокъ бросаетъ; то у себя въ чуланчикѣ деревяшкой посту-
киваетъ, гвоздикъ приколачиваетъ, полочку для хлѣбца
устроиваетъ. И все это онъ дѣлаетъ молча, словно изъ-за

ч. 1.

11

162

угла: глядь, ужь и спрятался. А то вдругъ отлучится дня
на два; его отсутствія, разумѣется, никто не замѣчаетъ...
Смотришь, ужь онъ опять тутъ, опять гдѣ-нибудь около за-
бора подъ таганчикъ щепочки украдкой подкладываетъ.
Лицо у него маленькое, глазки желтенькіе, волосы вплоть
до бровей, носикъ остренькій, уши пребольшія, прозрачныя,
какъ у летучей мыши, борода словно двѣ недѣли тому на-
задъ выбрита, и никогда ни меньше не бываетъ, ни больше.
Вотъ этого-то Стёпушку я встрѣтилъ на берегу Исты въ
обществѣ другаго старика.

Я подошелъ къ нимъ, поздоровался и присѣлъ съ ними ря-
домъ. Въ товарищѣ Стёпушки я узналъ тоже знакомаго: это
былъ very much the chief man in the graphica Петра Ильича***,
Михайло Савельевъ, по прозвищу Туманъ. Онъ проживалъ
у Болховскаго чахоточнаго мѣщанина, содержателя постоя-
лаго двора, гдѣ я довольно часто останавливался. Проѣзжаю-
щіе по большой Орловской дорогѣ молодые чиновники и дру-
гіе незанятые люди (купцамъ, погруженнымъ въ свои поло-
сатыя перины, не до того) до сихъ поръ еще могутъ замѣ-
тить въ недальнемъ разстояніи отъ большаго села Троицка-
го огромный деревянный домъ въ два этажа, совершенно
заброшенный, съ провалившейся крышей и наглухо заби-
тыми окнами, выдвинутый на самую дорогу. Въ полдень, въ
ясную, солнечную погоду, ничего нельзя вообразить те-
чальнѣе этой развалины. Эдѣсь нѣкогда жилъ графъ Петръ
Ильичъ, известный хлѣбосолъ, богатый вельможа стараго
вѣку. Бывало, вся губернія сѣзжалась у него, плясала и
веселилась наславу, при оглушительномъ громѣ доморощен-
ной музыки, трескотнѣ бураковъ и римскихъ свѣчей; и, вѣ-
роятно, не одна старушка, проѣзжая теперь мимо запу-
стѣлыхъ боярскихъ палатъ, вздохнетъ и вспомянетъ минув-
шія времена и минувшую молодость. Долго пировалъ графъ,
долго расхаживалъ, привѣтливо улыбаясь, въ толпѣ подобо-
страстныхъ гостей; но имѣнья его, къ несчастію, не хвати-
ло на цѣлую жизнь. Раззорившись кругомъ, отправился онъ
въ Петербургъ искать себѣ мѣста и умеръ въ номерѣ го-
стинницы, не дождавшись никакого рѣшенія. Туманъ слу-

163

жилъ у него дворецкимъ и еще при жизни графа получилъ
отпускную. Это былъ человекъ лѣтъ семидесяти, съ лицомъ
правильнымъ и пріятнымъ. Улыбался онъ почти постоянно,
какъ улыбаются теперь одни люди Екатерининскаго време-
ни: добродушно и величаво; разговаривая, медленно выдвин-
галъ и сжималъ губы, ласково щурилъ глаза и произносилъ
слова нѣсколько въ носъ. Сморкался и нюхалъ табакъ онъ,
тоже не торопясь, словно дѣло дѣлалъ.

— Ну чтò, Михайло Савельичъ, началъ я: — наловилъ
рыбы?

— А вотъ извольте въ плетушку заглянуть: двухъ окунь-
ковъ залучилъ да головликовъ штукъ пять.... Покажь,
Стёпка.

Стёпушка протянулъ ко мнѣ плетушку.

— Какъ ты поживаешь, Степанъ? спросилъ я его.

— И.... и.... и.... ни.... ничего-о, батюшка, помаленьку,
отвѣчалъ Степанъ, запинаясь, словно пуды языкомъ воро-
чалъ.

— А Митрофанъ здоровъ?

— Здоровъ, ка....какъ же, батюшка.

Бѣднякъ отвернулся.

— Да плохо что-то клюетъ, заговорилъ Туманъ: — жарко
больно; рыба-то вся подъ кусты забилась, спитъ.... Надѣнь-
ко червяка Стёпа. (Стёпушка досталъ червяка, положилъ на
ладонь, хлопнулъ по немъ раза два, надѣлъ на крючокъ, по-
плевалъ и подалъ Туману.) Спасибо, Стёпа.... А вы, батюш-
ка, продолжалъ онъ, обращаясь ко мнѣ: — охотиться изво-
лите?

— Какъ видишь.

— Такъ-съ.... А чтò это у васъ пёсикъ аглицкій, али фур-
лянский какой?

Старикъ любилъ при случаѣ показать себя: дескать, и мы
живали въ свѣтѣ!

— Не знаю, какой онъ породы, а хорошъ.

— Такъ-съ.... А съ собаками изволите Ёздить?

— Своры двѣ у меня есть.

Туманъ улыбнулся и покачалъ головой.

11*

164

— Оно точно; иной до собакъ охотникъ, а пному ихъ да-
ромъ не нужно. Я такъ думаю, по простому моему разуму:
собакъ больше для важности, такъ сказать, держать слѣ-
дуетъ.... И чтобы все ужь и было въ порядкѣ: и лошади
чтобъ были въ порядкѣ, и псари, какъ слѣдуетъ, въ поряд-
кѣ, и все. Покойный графъ — царство ему небесное! — охот-
никомъ отродясь, признаться, не бывалъ, а собакъ держалъ
и раза два въ годъ выѣзжать изволилъ. Соберутся псари на
дворѣ въ красныхъ кафтанахъ съ галунами и въ трубу про-
трубятъ; ихъ сіятельство выдти изволять, и коня ихъ сія-
тельству подведутъ; ихъ сіятельство сядутъ, а главный лов-
чій имъ ножки въ стремена вдѣнетъ, шапку съ головы сни-
метъ и поводья въ шапкѣ подастъ. Ихъ сіятельство арапель-
никомъ этакъ изволять щелкнуть, а псарн загогочутъ да и
двинутся со двора долой. Стремянный-то за графомъ поѣ-
детъ, а самъ на шолковой своркѣ двухъ любимыхъ барскихъ
собачекъ держитъ и этакъ наблюдаетъ, знаете.... И сидитъ-
то онъ, стремянный-то, высоко, на казацкомъ сѣдлѣ, крас-
нощокій такой, глазищами такъ и водитъ.... Ну, и гости,
разумѣется, при этомъ случаѣ бываютъ. И забава, и почетъ
соблюденъ.... Ахъ, сорвался, азіятецъ! прибавилъ онъ
вдругъ, дернувъ удочкой.

— А чтò, говорятъ, графъ таки пожилъ на своемъ вѣку?
спросилъ я.

Старикъ поплевалъ на червяка и закинулъ удочку.

— Вельможественный былъ человѣкъ, извѣстно-съ. Къ
нему, бывало, первыя, можно сказать, особы изъ Петербурга
забѣзжали. Въ голубыхъ лентахъ, бывало, за столомъ сидятъ
и кушаютъ. Ну, да ужь и угощать былъ мастеръ. Призо-
ветъ, бывало, меня: „Туманъ“, говоритъ, „мнѣ къ завтреш-
нему числу живыхъ стерлядей требуется: прикажи достать,
слышишь?“ — „Слушаю, ваше сіятельство.“ — Кафтаны
шитые, парики, трости, духи, ладеколонъ перваго сорта,
табакерки, картины этакія большущія, изъ самаго Парижа
выписывалъ. Задастъ банкетъ, — Господи, владыко живота
мосго! фейвирки пойдутъ, катанья! Даже изъ пушекъ палять.
Музыкантовъ однихъ сорокъ человѣкъ на лицо состояло.

165

Кампельмейстера изъ нѣмцевъ держалъ, да зазнался больно нѣмецъ; съ господами за однимъ столомъ кушать захотѣлъ; такъ и велѣли ихъ сіятельство прогнать его съ Богомъ: у меня и такъ, говоритъ, музыканты свое дѣло понимаютъ. Извѣстно: господская власть. Плясать пустятся — до заря пляшутъ, и все больше лакосезъ-матрадура.... Э.... э.... э.... попался, братъ! (Старикъ вытащилъ изъ воды небольшаго окуня.) На-ко, Стёпа. — Баринъ былъ, какъ слѣдуетъ, баринъ, продолжалъ старикъ, закинувъ опять удочку: — и душа была тоже добрая. Побьетъ, бывало, тебя; смотришь, ужъ и позабылъ. Одно: матресокъ держалъ. Охъ, ужъ эти матрески, прости Господи! Онъ-то его и раззорили. И, вѣдь, все больше изъ низкаго сословія выбиралъ. Кажись, чего бы имъ еще? Такъ нѣтъ, — подавай имъ чтò ни на есть самаго дорогаго въ цѣлой Европіи.... И то сказать: почему не пожить въ свое удовольствіе, — дѣло господское.... да раззоряться-то не слѣдъ. Особенно одна: Акулиной ее называли; теперь она покойница — царство ей небесное! Дѣвка была простая, Ситовскаго десятскаго дочь, да такая злющая! По щекамъ, бывало, графа бьетъ. Околдовала его совсемъ. Племяннику моему лобъ забрила: на новое платье щеколатъ ей обронилъ.... и не одному ему забрила лобъ. Да.... А все-таки хорошее было времячко! прибавилъ старикъ съ глубокимъ вздохомъ, потупился и умолкъ.

— А баринъ-то, я вижу, у васъ былъ строгъ? началъ я, послѣ небольшаго молчанія.

— Тогда это было во вкусѣ, батюшка, возразилъ старикъ качнувъ головой.

— Теперь ужъ этого не дѣлается, замѣтилъ я, не спуская съ него глазъ.

Онъ посмотрѣлъ на меня съ боку.

— Теперь, вѣстимо лучше, пробормоталъ онъ — и далеко закинулъ удочку.

Мы сидѣли въ тѣни; но и въ тѣни было душно. Тяжелый, знойный воздухъ словно замеръ; горячее лицо съ тоской искало вѣтра, да вѣтра-то не было. Солнце такъ и било съ синяго, потемнѣвшаго неба; прямо передъ нами, на другомъ

166

берегу желтѣло овсяное поле, кой-гдѣ проросшее полынью,
и хоть-бы одинъ колосъ пошевельнулся. Не много пониже,
крестьянская лошадь стояла въ рѣкѣ по колѣни и лѣниво
обмахивалась мокрымъ хвостомъ; изрѣдка подъ нависшимъ
кустомъ всплывала большая рыба, пускала пузыри и тихо
погружалась на дно, оставивъ за собою легкую зыбь. Куз-
нечники трещали въ порыжѣлой травѣ; перепела кричали
какъ-бы нехотя; ястреба плавно носились надъ полями и
часто останавливались на мѣстѣ, быстро махая крылами и
распустивъ хвостъ вѣеромъ. Мы сидѣли неподвижно, по-
давленные жаромъ. Вдругъ позади насъ, въ оврагѣ раздал-
ся шумъ: кто-то спускался къ источнику. Я оглянулся и
увидалъ мужика лѣтъ пятидесятى, запыленнаго, въ рубаш-
кѣ, въ лаптяхъ, съ плетеной котомкой и армякомъ за пле-
чами. Онъ подошелъ къ ключу, съ жадностію напился и при-
поднялся.

— Э, Власъ? вскрикнулъ Туманъ, вглядѣвшись въ него: —
здорово, братъ! Откуда Богъ принесъ?

— Здорово, Михайла Савельичъ, проговорилъ мужикъ,
подходя къ намъ; — издалеча.

— Гдѣ пропадалъ? спросилъ его Туманъ.

— А въ Москву сходилъ къ барину.

— Зачѣмъ?

— Просить его ходилъ.

— О чемъ просить?

— Да чтобъ оброку сбавилъ, аль на барщину посадилъ,
переселилъ, что-ли.... Сынъ у меня умеръ,—такъ мнѣ одно-
му теперь не справиться.

— Умеръ твой сынъ?

— Умеръ. Покойникъ, прибавилъ мужикъ, помолчавъ: —
у меня въ Москвѣ въ извощикахъ жилъ; за меня, признать-
ся, и оброкъ взносилъ.

— Да развѣ вы теперь на оброкѣ?

— На оброкѣ.

— Что-жь твой баринъ?

— Что-баринъ? Прогналъ меня. Говоритъ, какъ смѣешь
прямо ко мнѣ идти: на то есть прикащикъ; ты, говоритъ,

167

сперва прикащику обязанъ донести... да и куда я тебя переселю? Ты, говоритъ, сперва недоимку за себя взнеси. Осерчалъ вовсе.

— Ну чтò-жь, ты и пошелъ назадъ?

— И пошелъ. Хотѣлъ-было справиться, не оставилъ-ли покойникъ какого по себѣ добра, да толку не добился. Я хозяину-то его говорю: я, молъ, Филипповъ отецъ; а онъ мнѣ говоритъ: а я почему знаю? Да и сынъ твой ничего, говоритъ, не оставилъ; еще у меня въ долгу. Ну, я и пошелъ.

Мужикъ разсказывалъ намъ все это съ усмѣшкой, словно о другомъ рѣчь шла; но на маленькіе и съеженные его глазки навертывалась слезинка, губы его подергивало.

— Что-жь ты теперь домой идешь?

— А то куда? Извѣстно, домой. Жена, чай, теперь съ голоду въ кулахъ свиститъ.

— Да ты бы... того...: заговорилъ внезапно Стёпушка,— смѣшался, замолчалъ, и принялся копаться въ горшкѣ.

— А къ прикащику пойдешь? продолжалъ Туманъ, не безъ удивлёнія взглянувъ на Стёпу.

— Зачѣмъ я къ нему пойду?... За мной и такъ недоимка. Сынъ-то у меня передъ смертію съ годъ хворалъ, такъ и за себя оброку не взнесъ... Да мнѣ съ полугоря: взять-то съ меня нечего... Ужь братъ, какъ ты тамъ ни хитри,— шалишь; безотвѣтная моя голова! (Мужикъ разсмѣялся). Ужь онъ тамъ какъ ни мудри, Кинтильянъ-то Семенычъ, — а ужь...

Власъ опять засмѣялся.

— Что-жь? — это плохо, братъ Власъ, съ разстановкой произнесъ Туманъ.

— А чѣмъ плохо? Нѣ... (У Власа голосъ прервался). Эка жара стоитъ, продолжалъ онъ, утирая лицо рукавомъ.

— Кто вашъ баринъ? спросилъ я.

— Графъ ***, Валеріанъ Петровичъ.

— Сынъ Петра Ильича?

— Петра Ильича сынъ, отвѣчалъ Туманъ. Петръ Ильичъ, покойникъ, Власову-то деревню ему при жизни удѣлилъ.

— Что, онъ здоровъ?

168

— Здоровъ, слава Богу, возразилъ Власъ. Красный та-
кой сталъ, лицо словно обложилось.

— Вотъ, батюшка, продолжалъ Туманъ, обращаясь ко мнѣ: — добро бы подъ Москвой, а то здѣсь на оброкъ посапидилъ.

— А почему съ тягла?

— Девяносто пять рублевъ съ тягла, пробормоталъ Власъ.

— Ну, вотъ, видите: а земли самая малость, только и есть, что господскій лѣсъ.

— Да и тотъ, говорятъ, продали, замѣтилъ мужикъ.

— Ну, вотъ, видите..., Стёпа, дай-ка червяка..., А, Стёпа? чтò ты, заснулъ, что-ли?

Стёпушка встрепенулся. Мужикъ подсѣлъ къ намъ. Мы опять приумолкли. На другомъ берегу кто-то затянулъ пѣсню, да такую унылую... Пригорюнился мой бѣдный Власъ....

Черезъ полъ-часа мы разошлись.

УЗДНЫЙ ЛЕКАРЬ.

Однажды осенью, на возвратномъ пути съ отъѣзжаго поля,
я простудился и занемогъ. Къ счастью, лихорадка застигла
меня въ уѣздномъ городѣ, въ гостинницѣ; я послалъ за док-
торомъ. Черезъ полчаса, явился уѣздный лекарь, человѣкъ
небольшаго роста, худенькій и черноволосый. Онъ пропи-
салъ мнѣ обычное потогонное, велѣлъ приставить горчиш-
никъ, весьма ловко запустилъ къ себѣ подъ обшлагъ пяти-
рублевую бумажку,—при чемъ однако сухо кашлянулъ и
глянулъ въ сторону,—и уже совсемъ было собрался отправ-
иться во свояси, да какъ-то разговорился и остался. Жаръ
меня томилъ; я предвидѣлъ безсонную ночь и радъ былъ по-
болтатъ съ добрымъ человѣкомъ. Подали чай. Пустился
мой докторъ въ разговоры. Малый онъ былъ неглупый, вы-
ражался бойко и довольно забавно. Странныя дѣла случа-
ются на свѣтѣ: съ инымъ человѣкомъ и долго живешь вмѣ-
стѣ и въ дружественныхъ отношеніяхъ находишься, а ни
разу не заговоришь съ нимъ откровенно, отъ души; съ дру-
гимъ-же едва познакомиться успѣешь—глядь: либо ты ему,
либо онъ тебя, словно на исповѣди, всю подноготную и про-
болталъ. Не знаю, чѣмъ я заслужилъ довѣренность моего
новаго пріятеля, — только онъ, ни съ того, ни съ сего, какъ
говорится, „взялъ“ да и разсказалъ мнѣ довольно замѣча-

170

тельный случай; а я вотъ и довожу теперь его разсказъ до
свѣдѣнія благосклоннаго читателя. Я постараюсь выражать-
ся словами лекаря.

— Вы не изволите знать, началъ онъ разслабленнымъ и
дрожащимъ голосомъ (таково дѣйствіе безпримѣснаго бере-
зовскаго табаку): — вы не изволите знать здѣшняго судью,
Мылова, Павла Лукича?... Не знаете... ліу, все равно. (Онъ
откашлялся и протеръ глаза.) Вотъ, изволите видѣть, дѣло
было этакъ, какъ-бы вамъ сказать не солгать, въ великій
постъ, въ самую ростопель. Сижу я у него, у нашего судьи,
и играю въ преферансъ. Судья у насъ хорошій человѣкъ и
въ преферансъ играть охотникъ. Вдругъ (мой лекарь часто
употреблялъ слово: вдругъ), говорятъ мнѣ: человѣкъ васъ
спрашиваетъ. Я говорю: чтο ему надобно? Говорятъ, запи-
ску принесъ, — должно быть отъ больнаго. Подай, говорю,
записку. Такъ и есть; отъ больнаго.... Ну, хорошо, — это,
понимаете, нашъ хлѣбъ.... Да вотъ въ чемъ дѣло: пишетъ
ко мнѣ помѣщица, вдова; говоритъ, дескать, дочь умираетъ,
пріѣзжайте, ради самаго Господа Бога нашего, и лошади,
дескать, за вами присланы. Ну, это еще все ничего.... Да
живетъ-то она въ двадцати верстахъ отъ города, а ночь на
дворѣ, и дороги такія, что фа! Да и сама бѣднѣющая, боль-
ше двухъ цѣлковыхъ ожидать тоже нельзя, и то еще сумни-
тельно, а развѣ холстомъ придется попользоваться да кру-
пицами какими-нибудь. Однако долгъ, вы понимаете, преж-
де всего: — человѣкъ умираетъ. Передаю вдругъ карты не-
премѣнному члену Калліопину и отправляюсь домой. Гля-
жу: стоитъ телѣжченка передъ крыльцомъ; лошади кресть-
янскія, — пузатыя, препузатыя, шерсть на нихъ — войлоко
настоящее, и кучеръ, ради уваженья, безъ шапки сидитъ.
Ну, думаю, видно, братъ, господа-то твои не на золотѣ
ѣдятъ.... Вы изволите смѣяться, а я вамъ скажу: нашъ братъ,
бѣдный человѣкъ, все въ соображенье принимай.... Коли ку-
черъ сидитъ княземъ, да шапки не ломаетъ, да еще посмѣ-
ивается изъ-подъ бороды, да кнутикомъ шевелить — смѣло
бей на двѣ депозитки! А тутъ вижу дѣло-то не тѣмъ пах-
нетъ. Однако, думаю, дѣлать нечего; долгъ прежде всего.

171

Захватываю самонужнѣйшія лекарства и отправляюсь. Повѣрите ли, едва дотащился. Дорога адская: ручьи, снѣгъ, грязь, водомоины, а тамъ вдругъ плотину прорвало—бѣда! Однако пріѣзжаю. Домикъ маленькій, соломой крытъ. Въ окнахъ свѣтъ; знать ждутъ. Навстрѣчу мнѣ старушка, початенная такая, въ чепцѣ; спасите, говорить, умираетъ. Я говорю: не извольте безпокоиться.... Гдѣ больная? — Вотъ сюда пожалуйте. — Смотрю: комнатка чистенькая, въ углу лампада, на постелѣ дѣвица лѣтъ двадцати, въ безпамятствѣ. Каромъ отъ нея такъ и пышетъ, дышетъ тяжело: — горячка. Тутъ же другія двѣ дѣвицы, сестры, — перепуганы, въ слезахъ. — Вотъ, говорятъ, вчера была совершенно здорова и кушала съ аппетитомъ; по утру сегодня жаловалась на голову, а къ вечеру вдругъ вотъ въ какомъ положеніи... Я опять таки говорю: не извольте безпокоиться, — докторская, знаете, обязанность, — и приступилъ. Кровь ей пустилъ, горчишники поставить велѣлъ, микстуру прописалъ. Между тѣмъ я гляжу на нее, гляжу, знаете: — ну, ей Богу, не видалъ еще такого лица.... красавица, однимъ словомъ! Жалость меня такъ и разбираетъ. Черты такія пріятныя, глаза.... Вотъ, слава Богу, успокоилась; потъ выступилъ, словно опомнилась; кругомъ поглядѣла, улыбнулась, рукой по лицу провела.... Сестры къ ней нагнулись, спрашиваютъ: что съ тобою? — Ничего, говоритъ, да и отворотилась.... Гляжу — заснула. Ну, говорю, теперь слѣдуетъ больную въ покоѣ оставить. Вотъ мы всѣ на цыпочкахъ и вышли вонъ; горничная одна осталась на всякій случай. А въ гостиной ужъ самоваръ на столѣ, и ямайскій тутъ же стоитъ: въ нашемъ дѣлѣ безъ этого нельзя. Подали мнѣ чай, просять остаться ночевать.... я согласился: куда теперьѣ хать! Старушка все охаетъ. Чего вы? говорю, будетъ жива, не извольте безпокоится, а лучше отдохните-ка сами: второй часъ. — Да вы меня прикажете разбудить, коли что случится? — Прикажу, прикажу. " — Старушка отправилась, и дѣвицы также пошли къ себѣ въ комнату; мнѣ постель въ гостиной послали. Вотъ я легъ, — только не могу заснуть, — что за чудеса! Ужъ на что, кажется, намучился. Все моя больная у меня съ ума

172

нейдетъ. Наконецъ, не вытерпѣлъ, вдругъ всталъ; думаю:
пойду посмотрю, чтò дѣлаетъ паціентъ? А спальня то ея
съ гостиной рядомъ. Ну, всталъ, растворилъ тихонько
дверь, — а сердце такъ и бьется. Гляжу: горничная спитъ,
ротъ раскрыла и храпитъ даже, бестія! а больная лицомъ
ко мнѣ лежитъ, и руки разметала, бѣдняжка! Я подошелъ...
Какъ она вдругъ раскроетъ глаза и уставится на меня!...
„Кто это? кто это?“ — Я сконфузился. — Не пугайтесь, гово-
рю, сударыня: я докторъ, пришелъ посмотреть, какъ вы се-
бя чувствуете. — „Вы докторъ?“ — Докторъ, докторъ.... Ма-
тушка ваша за мною въ городъ посылали; мы вамъ кровь
пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этакъ
черезъ два мы васъ, дастъ Богъ, на ноги поставимъ. — „Ахъ,
да, да, докторъ, не дайте мнѣ умереть.... пожалуйста, пожа-
луйста.“ — Что вы это, Богъ съ вами! — А у ней опять жаръ,
думаю я про себя; пощупалъ пульсъ: точно, жаръ. Она по-
смотрѣла на меня, — да какъ возьметъ меня вдругъ за ру-
ку. — „Я вамъ скажу, почему мнѣ не хочется умереть, я
вамъ скажу, я вамъ скажу.... теперь мы одни; только вы,
пожалуйста, никому.... послушайте“.... Я нагнулся; придви-
нула она губы къ самому моему уху, волосами щеку мою
трогаетъ, — признаюсь, у меня самаго кругомъ пошла го-
лова, — и начала шептать.... Ничего не понимаю.... Ахъ, да
это она бредитъ.... Шептала, шептала, да такъ проворно и
словно не по русски, кончила, вздрогнула, уронила голову
на подушку и пальцемъ мнѣ прогрозилась. — „Смотрите же
докторъ, никому“.... Кое-какъ я ее успокоилъ, далъ ей на-
питься, разбудилъ горничную и вышелъ.

Тутъ лекарь опять съ ожесточеньемъ понюхалъ табаку
и на мгновеніе оцѣпенья.

— Однако, продолжалъ онъ,—на другой день больной, въ
противность моимъ ожиданіямъ, не полегчало. Я подумалъ,
подумалъ и вдругъ рѣшился остаться, хотя меня другіе
паціенты ожидали... А вы знаете, этимъ неглижировать нель-
зя: практика отъ этого страдаетъ. Но, во-первыхъ, больная
дѣйствительно находилась въ отчаяніи; а во-вторыхъ, надо
правду сказать, я самъ чувствовалъ сильное къ ней распо-

173

ложеніе. Притомъ же и все семейство мнѣ нравилось. Люди они были хоть и неимущіе, но образованные, можно сказать, на рѣдкость... Отецъ-то у нихъ былъ человекъкъ ученый, сочинитель; умеръ конечно въ бѣдности, но воспитаніе дѣтямъ успѣлъ сообщить отличное; книгъ тоже много осталъ. Потому-ли, что хлопоталъ-то я усердно около больной, по другимъ-ли какимъ-либо причинамъ, только меня, смѣю сказать, полюбили въ домѣ, какъ роднаго... Между тѣмъ распутица сдѣлалась страшная: всѣ сообщенія, такъ сказать, прескритились совершенно; даже лекарство съ трудомъ изъ города доставлялось... Больная не поправлялась... День за день, день за день... Новотъ-съ... тутъ-съ... (Лекарь помолчалъ.) Право, не знаю, какъ-бы вамъ изложить-съ... (Онъ снова понюхалъ табаку, крякнулъ п хлебнулъ глотокъ чаю.) Скажу вамъ безъ обиняковъ, больная моя... какъ-бы это того... ну, полюбила, что-ли, меня... или нѣтъ, не то, чтобы полюбила... а, впрочемъ... право, какъ это, того-съ... (Лекарь потупился и покраснѣлъ.)

Нѣтъ, продолжалъ онъ съ живостью:—какое полюбила! Надо себѣ, наконецъ, цѣну знать. Дѣвица она была образованная, умная, начитанная, а я даже латынь-то свою позабылъ, можно сказать, совершенно. На счетъ фигуры (лекарь съ улыбкой взглянулъ на себя) также, кажется, нечѣмъ хвастаться. Но дуракомъ Господь Богъ тоже меня не уродилъ: я бѣлое чернымъ не назову; я кое-что тоже смѣкаю. Я, напримѣръ, очень хорошо понялъ, что Александра Андреевна—ее Александрой Андреевной звали—не любовь ко мнѣ почувствовала, а дружеское, такъ сказать, расположеніе, уваженіе, что-ли. Хотя она сама, можетъ быть, въ этомъ отношеніи ошибалась, да вѣдь положеніе ея было какое, вы сами разсудите... Впрочемъ, прибавилъ лекарь, который всѣ эти отрывистыя рѣчи произнесъ, не переводя духа и съ явнымъ замѣшательствомъ:—я, кажется, немного зарапортовался... Этакъ вы ничего не поймете... а вотъ, позвольте, я вамъ все по порядку разскажу.

Онъ допилъ стаканъ чаю и заговорилъ голосомъ болѣе спокойнымъ.

174

— Такъ такъ-то-съ. Моей больной все хуже становилось,
хуже, хуже. Вы не медикъ, милостивый государь; вы понять
не можете, чтò происходитъ въ душѣ нашего брата, особен-
но на первыхъ порахъ, когда онъ начинаетъ догадываться,
что болѣзнь-то его одолѣваетъ. Куда дѣнется самоувѣрен-
ность! Оробѣешь вдругъ такъ, что и сказать нельзя. Такъ
тебѣ и кажется, что и позабылъ-то ты все, что зналъ, и что
больной-то тебя не довѣряетъ, и что другіе уже начинаютъ
замѣчать, что ты потерялся и неохотно симптомы тебя со-
общаютъ, изъ подлобья глядятъ, шепчутся... э, скверно!
Вѣдь есть же лекарство, думаешь, противъ этой болѣзни,
стоитъ только найдти. Вотъ не оно-ли? Попробуешь—нѣтъ,
не оно! Не даешь времени лекарству, какъ слѣдуетъ, подѣй-
ствовать... то за то хватишься, то за то. Возьмешь, быва-
ло, рецептурную книгу... вѣдь тутъ оно, думаешь, тутъ!
Право слово, иногда на-обумъ раскроешь: авось, думаешь,
судьба... А человѣкъ межь тѣмъ умираетъ; а другой-бы
его лекарь спасъ. Консиліумъ, говоришь, нуженъ; я на себя
отвѣтственности не беру. А ужъ какимъ дуракомъ въ та-
кихъ случаяхъ глядишь! Ну, со временемъ обтерпишься,
ничего. Умеръ человѣкъ,—не твоя вина: ты по правиламъ
поступалъ. А то вотъ чтò еще мучительно бываетъ: впdiшь
довѣріе къ тебе слѣпое, а самъ чувствүешь, что не въ со-
стояніи помочь. Вотъ именно такое довѣріе все семейство
Александры Андреевны ко мнѣ возымѣло:—и думать поза-
были, что у нихъ дочь въ опасности. Я ихъ тоже, съ своей
стороны, увѣряю, что ничего, дескать; а у самого душа въ
пятки уходитъ. Къ довершенію несчастія; такая подошла
распутица, что за лекарствомъ по цѣлымъ днямъ, бывало,
кучеръ ѳздитъ. А я изъ комнаты больной не выхожу, отор-
ваться не могу, разные, знаете, смѣшные анекдотцы раз-
сказываю, въ карты съ ней играю. Ночи просиживаю. Ста-
рушка меня со слезами благодарить; а я про себя думаю:
не стою я твоей благодарности. Признаюсь вамъ откровен-
но—теперь не для чего скрываться—влюбился я въ мою
больную. И Александра Андреевна ко мнѣ привязалась:
никого, бывало, къ себѣ въ комнату, кромѣ меня, не пуска-

175

етъ. Начнетъ со мной разговаривать,—распрашиваетъ ме-
ня, гдѣ я учился, какъ живу, кто мои родные, къ кому я
ѣзжу? И чувствую я, что не слѣдъ ей разговаривать; а
запретить ей, рѣшительно этакъ, знаете, запретить не мо-
гу. Схвачу, бывало, себя за голову: — чтò ты дѣлаешь,
разбойникъ?... А то возьметъ меня за руку и держитъ, гля-
дитъ на меня, долго, долго глядитъ, отвернется, вздохнетъ
и скажетъ: какой вы добрый! Руки у ней такія горячія, гла-
за большіе, томные.—Да, говорить, вы добрый, вы хоро-
шій человѣкъ, вы не то, чтò наши сосѣди.... нѣтъ вы не та-
кой.... Какъ это я до сихъ поръ васъ не знала! — Александра
Андреевна, успокойтесь, говорю.... я, повѣрьте, чувствую,
я не знаю чѣмъ заслужилъ.... только вы успокойтесь, ради
Бога, успокойтесь.... все хорошо будетъ, вы будете здоро-
вы.—А между тѣмъ, долженъ я вамъ сказать, прибавилъ ле-
карь, нагнувшись впередъ и поднявъ кверху брови: —что съ
сосѣдями они мало водились оттого, что мелкіе имъ не-подъ-
стать приходились, а съ богатыми гордость запрещала
знаться. Я вамъ говорю: чрезвычайно образованное было
семейство; —такъ мнѣ, знаете, и лестно было. Изъ однѣхъ
моихъ рукъ лекарство принимала.... приподнимется, бѣд-
няжка, съ моею помощью, приметъ, и взглянетъ на меня...
сердце у меня такъ и покатится. А между тѣмъ ей все ху-
же становилось, все хуже: умретъ, думаю, непремѣнно
умретъ. Повѣрите- ли, хоть самому въ гробъ ложиться: а
тутъ мать, сестры наблюдаютъ, въ глаза мнѣ смотрятъ....
и довѣріе проходитъ. „Что? Какъ?“ — Ничего-съ, ничего-съ! —
а какое ничего-съ, умь мѣшается. Вотъ-съ, сижу я однажды
ночью, одинъ опять, возвѣ больной. Дѣвка тутъ тоже си-
дитъ и храпитъ во всю ивановскую.... Ну, съ несчастной
дѣвки взыскать нельзя: затормошилась и она. Александра-
то Андреевна весьма не хорошо себя весь вечеръ чувство-
вала; жаръ ее замучилъ. До самой полуночи все металась;
наконецъ, словно заснула; по крайней мѣрѣ не шевелится,
лежитъ. Лампада въ углу передъ образомъ горитъ. Я сижу,
знаете, потупился, дремлю тоже. Вдругъ, словно меня кто
подъ бокъ толкнулъ, обернулся я.... Господи, Боже мой!

176

Александра Андреевна во всём глаза на меня глядитъ... гу-
бы раскрыты, щеки такъ и горятъ.—Чтó съ вами?—„Док-
торъ, вѣдь я умру?“—Помилуй Богъ!—„Нѣтъ, докторъ,
нѣтъ, пожалуйста, не говорите мнѣ, что я буду жива.... не
говорите... еслибъ вы знали.... послушайте, ради Бога, не
скрывайте отъ меня моего положенья!“—а сама такъ скоро
дышетъ. — „Если я буду знать навѣрное, что я умереть
должна... я вамъ тогда все скажу, все!“—Александра Андре-
евна, помилуйте!—„Послушайте, вѣдь я не спала нисколь-
ко, я давно на васъ гляжу.... ради Бога.... я вамъ вѣрю, вы
человѣкъ добрый, вы честный человѣкъ, заклинаю васъ
всѣмъ, что есть святаго на свѣтѣ — скажите мнѣ правду!
Еслибъ вы знали, какъ это для меня важно.... Докторъ, ра-
ди Бога скажите, я въ опасности?“—Чтó я вамъ скажу,
Александра Андреевна, помилуйте!—„Ради Бога, умоляю
васъ!“—Не могу скрыть отъ васъ, Александра Андреевна—
вы точно въ опасности, но Богъ милостивъ.... —„Я умру,
я умру“.... И она словно обрадовалась, лицо такое веселое
стало; я испугался. „Да не бойтесь, не бойтесь, меня смерть
нисколько не страшаетъ.“ Она вдругъ приподнялась и опер-
лась на локоть.—„Теперь.... ну, теперь я могу вамъ ска-
зать, что я благодарна вамъ отъ всей души, что вы добрый,
хорошій человѣкъ, что я васъ люблю“.... Я гляжу на нее,
какъ шальной; жутко мнѣ, знаете.... —„Слышите-ли, я люб-
лю васъ“.... —Александра Андреевна, чѣмъ же я заслу-
жилъ?—„Нѣтъ, нѣтъ, вы меня не понимаете.... ты меня не
понимаешь“.... И вдругъ, она протянула руки, схватила
меня за голову и поцаловала.... Повѣрите ли, я чуть-чуть
не закричалъ.... бросился на колѣни и голову въ подушки
спряталъ. Она молчитъ; пальцы ея у меня на волосахъ
дрожатъ; слышу: плачетъ. Я началъ ее утѣшать, увѣрять...
я ужъ, право, не знаю, чтó я такое ей говорилъ.—„Дѣвку,
говорю разбудите, Александра Андреевна.... благодарю
васъ.... вѣрьте.... успокойтесь.—„Да полно же, полно“, твер-
дила она. „Богъ съ ними со всѣми; ну проснутся, ну при-
дутъ—все равно: вѣдь умру же я.... Да и ты чего робѣешь,
чего бошься? подними голову.... Или вы, можетъ быть, ме-

177

ня не любите, можетъ быть, я обманулась... въ такомъ слу-
чаѣ, извините меня."—Александра Андреевна, что вы гово-
рите?... я люблю васъ, Александра Андреевна.—Она взгля-
нула мнѣ прямо въ глаза, раскрыла руки—„Такъ обними
же меня.“... Скажу вамъ откровенно: я не понимаю, какъ я
въ ту ночь съ ума не сошелъ. Чувствую я, что больная
моя себя губитъ; вижу, что не совсемъ она въ памяти; по-
нимаю также и то, что не почитай она себя при смерти,—
не подумала бы она обо мнѣ; а то, вѣдь, какъ хотите, жут-
ко умирать въ двадцать пять лѣтъ, никого не любивши: вѣдь
вотъ чтò ее мучило, вотъ отъ чего она, съ отчаянья, хоть,
за меня ухватилась,— понимаете теперь? Но не выпускаетъ
она меня изъ своихъ рукъ.—Пощадите меня, Александра
Андреевна, да и себя пощадите, говорю.—„Къ чему“, гово-
ритъ, „чего жалѣть? Вѣдь должна же я умереть“.... Это она
безпрестанно повторяла. „Вотъ если-бы я знала, что я въ
живыхъ останусь и опять въ порядочныя барышни попаду,
мнѣ-бы стыдно было, точно стыдно.... а то чтò?“—Да кто
вамъ сказалъ, что вы умрете?—„Э, нѣтъ, полно, ты меня не
обманешь, ты лгать не умѣешь, посмотри на себя.“ — Вы
будете живы, Александра Андреевна, я васъ вылечу; мы
испросимъ у вашей матушки благословеніе... мы соединим-
ся узами, мы будемъ счастливы.—„Нѣтъ, нѣтъ, я съ васъ
слово взяла, я должна умереть.... ты мнѣ обѣщалъ.... ты
мнѣ сказалъ“.... Горько было мнѣ, по многимъ причинамъ
горько. И посудите, вотъ какія иногда приключаются вещи-
цы: кажется ничего, а больно. Вздумалось ей спросить ме-
ня, какъ мое имя, то-есть не фамилія, а имя. Надо-же не-
счастье такое, что меня Трифономъ зовутъ. Да-съ, да-съ;
Трифономъ, Трифономъ Иванычемъ. Въ домѣ-то меня всѣ
докторомъ звали. Я, дѣлать нечего, говорю: Трифонъ, суда-
рыня. Она прищурилась, покачала головой и прошептала
что-то по-французскі, —охъ, да не доброе что-то, и засмѣ-
ялась потомъ, не хорошо тоже. Вотъ, этакъ-то я почти всю
ночь провелъ съ ней. Поутру вышелъ, словно угорѣлый:
вошелъ къ ней опять въ комнату уже днемъ, послѣ чаю.
Боже мой, Боже мой! Узнать ее нельзя: краше въ гробъ кла-

ч. 1.

12

178

дутъ. Честью вамъ клянусь, не понимаю теперь, не понимаю рѣшительно, какъ я эту пытку выдержалъ. Три дня, три ночи еще проскрыпѣла моя больная... и какія ночи! Что она мнѣ говорила!... А въ послѣднюю-то ночь, возите вы себѣ,—сижу я подлѣ нея и ужь объ одномъ Бога прошу: прибери, дескать, ее поскорѣй, да и меня тутъ же... Вдругъ старушка мать—шасть въ комнату... Ужь я ей наканунѣ сказалъ, матери-то, что мало, дескать, надежды, плохо, и священника не худо-бы. Больная, какъ увидѣла мать, и говорить:—ну вотъ, хорошо, что пришла... посмотріка на насъ, мы другъ друга любимъ, мы другъ другу слово дали.—„Что это она, докторъ, что она?“ Я помертвѣлъ.—Бредитъ-съ, говорю, жаръ... А она-то:—„Полно, полно, ты мнѣ сейчасъ совсѣмъ другое говорилъ, и кольцо отъ меня принялъ... что притворяешься? Мать моя добрая, она проститъ, она пойметъ, а я умираю—мнѣ не къ чему лгать; дай мнѣ руку“.... Я вскочилъ и вонъ выбѣжалъ. Старушка, разумѣется, догадалась.

— Не стану я васъ однако долѣе томить, да и мнѣ самому, признаться, тяжело все это припоминать. Моя больная на другой же день скончалась. Царство ей небесное! (прибавилъ лекарь скороговоркой и со вздохомъ). Передъ смертью попросила она своихъ выдти и меня наединъ съ ней остаться.—„Простите меня“, говоритъ, „я, можетъ быть, виновата передъ вами... болѣзнь... но, повѣрьте, я никого не любила болѣе васъ.... не забывайте-же меня.... берегите мое кольцо“....

Лекарь отвернулся; я взялъ его за руку.

— Эхъ! сказалъ онъ, давайте-ка о чемъ-нибудь другомъ говорить, или не хотите-ли въ преферансикъ по маленькой? Нашему брату, знаете-ли, не слѣдъ такимъ возвышеннымъ чувствованіямъ предаваться. Нашъ братъ думай объ одномъ: какъ бы дѣти не пищали, да жена не бранилась. Вѣдь я съ тѣхъ поръ въ законный, какъ говорится, бракъ вступить успѣлъ.... Какъ-же.... Купеческую дочь взялъ: семь тысячъ приданаго. Зовутъ ее Акулшной; Трифону-то подъ.

179

стать. Баба, долженъ я вамъ сказать, злая, да благо спитъ
цѣлый день.... А что-жь преферансь?

Мы сѣли въ преферансъ по копѣйкѣ. Трифонъ Иванычъ
выигралъ у меня два рубля съ полтиной и ушелъ поздно,
весьма довольный своей побѣдой.

12*

МОЙ СОСБДЪ РАДИЛОВЪ.

...Осенью вальдшнепы часто держатся въ старинныхъ липовыхъ садахъ. Такихъ садовъ у насъ въ Орловской губерніи довольно много. Прадѣды наши, при выборѣ мѣста для жительства, непремѣнно отбивали десятины двѣ хорошей земли подъ фруктовый садъ съ липовыми аллеями. Лѣтъ черезъ пятьдесятъ, много семьдесятъ, эти усадьбы, „двокянскія гнѣзда“, понемногу исчезали съ лица земли, дома сгнивали или продавались на свозъ, каменные службы превращались въ груды развалинъ, яблони вымирали и шли на дрова, заборы и плетни истреблялись. Однѣ липы по прежнему росли себѣ на славу, и теперь, окруженныя разпаханными полями, гласятъ нашему вѣтренному племени о „прежде почившихъ отцахъ и братіяхъ.“ Прекрасное дерево—такая старая липа.... Ее щадить даже безжалостный топоръ русскаго мужика. Листъ на ней мелкій, могутіе сучья широко раскинулись во всѣ стороны, вѣчная тѣнь подъ нимп.

Однажды, скитаясь съ Ермолаемъ по полямъ за куропатками, завидѣлъ я въ сторонѣ заброшенный садъ и отправился туда. Только-что я вошелъ въ опушку, вальдшнепъ со стукомъ поднялся изъ куста;—я выстрѣлѣлъ, и въ то же мгновенье, въ нѣсколькихъ шатахъ отъ меня, раздался крикъ: испуганное лицо молодой дѣвушки выглянуло изъ-

181

за деревьевъ и тотчасъ скрылось. Ермолай подбѣжалъ ко мнѣ. "Что вы здѣсь стрѣляете: здѣсь живетъ помѣщикъ".

Не успѣлъ я ему отвѣтить, не успѣла собака моя съ благородной важностью донести до меня убитую птицу, какъ послышались проворные шаги, и человѣкъ высокаго росту, съ усами, вышелъ изъ чащи и съ недовольнымъ видомъ остановился передо мной. Я извинился, какъ могъ, назвалъ себя и предложилъ ему птицу, застрѣленную въ его владѣніяхъ.

— Извольте, сказалъ онъ мнѣ съ улыбкой—я прийму вашу дичь, но только съ условіемъ: вы у насъ останитесь объдать.

Признаться, я не очень обрадовался его предложенью, но отказаться было невозможно.

— Я здѣшній помѣщикъ и вашъ сосѣдъ, Радиловъ, можетъ, слыхали, продолжалъ мой новый знакомый: — сегодня воскресенье, и объдъ у меня, должно быть, будетъ порядочный, а то-бы я васъ не пригласилъ.

Я отвѣчалъ, чтō отвѣчаютъ въ такихъ случаяхъ, и отправился вслѣдъ за нимъ. Недавно-расчищенная дорожка скоро вывела насъ изъ липовой рощи; мы вошли въ огородъ. Между старыми яблонями и разросшимися кустами крыжовника пестрѣли круглые, блѣдно-зеленые кочаны капусты, хмель винтами обвивалъ высокія тычинки; тѣсно торчали на грядахъ бурые прутья, перепутанные засоѣдшимъ горохомъ; большія плоскія тыквы словно валялись на землѣ; огурцы желтѣли изъ подъ запыленныхъ, угловатыхъ листьевъ; вдоль плетня качалась высокая крапива; въ двухъ или трехъ мѣстахъ кучами росли: татарская жимолость, бузина, шиповникъ, — остатки прежнихъ „клумбъ.“ Воздѣ небольшой сажалки, наполненной красноватой и слизистой водой, виднѣлся колодезь, окруженный лужицами. Утки хлопотливо плескались и ковыляли въ этихъ лужицахъ; собака, дрожа всѣмъ тѣломъ и жмурясь, грызла кость на полянѣ; пѣгая корова тутъ-же лѣниво щипала траву, изрѣдка закидывая хвостъ на худую спину. Дорожка повернула въ сторону; изъ-за толстыхъ ракитъ и березъ глянулъ на насъ

182

старенькій, сѣрый домикъ съ тесовой крышей и кривымъ
крылечкомъ. Радиловъ остановился.

— Впрочемъ, сказалъ онъ, добродушно и прямо посмотрѣвъ мнѣ въ лицо: — я теперь раздумалъ; можетъ быть, вамъ вовсе не хочется заходить ко мнѣ: въ такомъ случаѣ....

Я не далъ ему договорить и увѣрилъ его, что мнѣ, на-
противъ, очень пріятно будетъ у него отобѣдать.

— Ну, какъ знаете.

Мы вошли въ домъ. Молодой малый, въ длинномъ кафтанѣ
изъ синяго толстаго сукна, втрѣтилъ насъ на крыльцовъ. Ра-
диловъ тотчасъ приказалъ ему поднести водки Ермолаю; мой
охотникъ почтительно поклонился спинѣ великодушна-
го дателя. Изъ передней, заклеенной разными пестрыми
картинами, завѣшенной кlettками, вошли мы въ небольшую
комнатку—кабинетъ Радилова. Я снялъ свои охотничьи до-
спѣхи, поставилъ ружье въ уголъ; малый въ длиннополомъ
сюртукъ хлопотливо обчистилъ меня.

— Ну, теперь пойдемте въ гостиную, ласково прогово-
рилъ Радиловъ: — я васъ познакомлю съ моей матушкой.

Я пошелъ за нимъ. Въ гостиной, на середнемъ диванѣ,
сидѣла старушка небольшаго росту, въ коричневомъ платьѣ
и бѣломъ чепцѣ, съ добренькимъ и худенькимъ липцомъ, роб-
кимъ и печальнымъ взглядомъ.

— Вотъ, матушка, рекомендую: сосѣдъ нашъ***

Старушка привстала и поклонилась мнѣ, не выпуская изъ
сухощавыхъ рукъ толстаго гаруснаго ридикюля въ видѣ
мѣшка.

— Давно вы пожаловали въ нашу сторону? спросила она
слабымъ и тихимъ голосомъ, помаргивая глазами.

— Нѣтъ-съ, недавно.

— Долго намѣрены здѣсь остаться?

— Думаю, до зимы.

Старушка замолчала.

— А вотъ это, подхватилъ Радиловъ, указывая мнѣ на
человѣка высокаго и худаго, котораго я при входѣ въ го-
стиную не замѣтилъ: — это Өедоръ Михѣнчъ.... Ну-ка, Өедя,
покажи свое искусство гостю. Что ты забился въ уголъ-то?

183

Өедоръ Михѣичъ тотчасъ поднялся со стула, досталъ съ
скна дрянненькую скрыпку, взялъ смычокъ—не за конецъ,
какъ слѣдуетъ, а за середину, прислонилъ скрыпку къ гру-
ди, закрылъ глаза и пустился въ плясь, напѣвая пѣсенку и
пиликая по струнамъ. Ему на видъ было лѣтъ семьдесятъ;
длинный нанковый сюртукъ печально болтался на сухихъ
и костлявыхъ его членахъ. Онъ плясалъ; то съ удальствомъ
потряхивалъ, то, словно замирая, поводилъ маленькой лы-
сой головкой, вытягивалъ жилистую шею, топоталъ ногами
на мѣстѣ, иногда, съ замѣтнымъ трудомъ, сгибалъ колѣни.
Его беззубый ротъ издавалъ дряхлый голосъ. Радиловъ,
должно быть, догадался по выраженію моего лица, что мнѣ
„искусство“ Өеди не доставляло большаго удовольствія.

— Ну, хорошо, старина, полно, проговорилъ онъ: — мо-
жешь пойдти наградить себя.

Өедоръ Михѣичъ тотчасъ положилъ скрыпку на окно, по-
клонился сперва мнѣ, какъ гостю, потомъ старушкѣ, потомъ
Радилову и вышелъ вонъ.

— Тоже былъ помѣщикъ, продолжалъ мой новый прія-
тель: — и богатый, да раззорился — вотъ проживаетъ теперь
у меня.... А въ свое время считался первымъ по губерніи
хватомъ; двухъ женъ отъ мужей увезъ, пѣсельниковъ дер-
жалъ, самъ пѣвалъ и плясалъ мастерски.... Но не прикаже-
те-ли водки? вѣдь ужъ обѣдъ на столѣ.

Молодая дѣвушка, та самая, которую я мелькомъ видѣлъ
въ саду, вошла въ комнату.

— А вотъ и Оля! замѣтилъ Радиловъ, слегка отвернувъ
голову: — прошу любить и жаловать.... Ну, пойдемте обѣ-
дать.

Мы отправились въ столовую, сѣли. Пока мы шли изъ го-
стиной и садились, Өедоръ Михѣичъ, у котораго отъ „на-
грады“ тлазки засіяли и носъ слегка покраснѣлъ, пѣлъ:
„Громъ побѣды раздавайся!“ Ему поставили особый при-
боръ въ углу на маленькомъ столикѣ безъ салфетки. Бѣд-
ный старикъ не могъ похвалиться опрятностью, и потому
его постоянно держали въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ обще-
ства. Онъ перекрестился, вздохнулъ и началъ ѣсть, какъ

184

акула. Объдъ былъ действительно недуренъ и, въ качествѣ воскреснаго, не обошелся безъ трепещущаго желе и испанскихъ вѣтровъ (пирожнаге). За столомъ Радиловъ, который лѣтъ десять служилъ въ армейскомъ пѣхотномъ полку и въ Турцію ходилъ, пустился въ разсказы; я слушалъ его со вниманіемъ и украдкой наблюдалъ за Ольгой. Она не очень была хороша собой; но рѣшительное и спокойное выраженіе ея лица, ея широкій, обълый лобъ, густые волосы и, въ особенности, каріе глаза, небольшіе, но умные, ясные и живые, поразили-бы и всякаго другаго на моемъ мѣстѣ. Она какъ-будто слѣдила за каждымъ словомъ Радилова; не участіе,— страстное вниманіе изображалось на ея лицѣ. Радиловъ, по лѣтамъ, могъ бы быть ея отцомъ; онъ говорилъ ей: ты, но я тотчасъ догадался, что она не была его дочерью. Въ теченіи разговора онъ упомянулъ о своей покойной женѣ— „ея сестра“, прибавилъ онъ, указавъ на Ольгу. Она быстро покраснѣла и опустила глаза. Радиловъ помолчалъ и перемѣнилъ разговоръ. Старушка во весь объдъ не произнесла слова, сама почти начего не ѣла и меня не подчивала. Ея черты дышали какимъ-то боязливымъ и безнадежнымъ ожиданьемъ, той старческой грустью, отъ которой такъ мучительно сжимается сердце зрителя. Къ концу объда Өедоръ Михѣичъ началъ было „славить“ хозяевъ и гостя, но Радиловъ взглянулъ на меня и попросилъ его замолчать; старикъ провелъ рукой по губамъ, заморгалъ глазами, поклонился и присѣлъ опять, но уже на самый край стула. Послѣ объда мы съ Радиловымъ отправились въ его кабинетъ.

Въ людяхъ, которыхъ сильно и постоянно занимаетъ одна мысль или одна страсть, замѣтно что-то общее, какое-то внѣшнее сходство въ обращеньи, какъ-бы ни были, впрочемъ, различны ихъ качества, способности, положеніе въ свѣтѣ и воспитаніе. Чѣмъ болѣе я наблюдалъ за Радиловымъ, тѣмъ болѣе мнѣ казалось, что онъ принадлежалъ къ числу такихъ людей. Онъ говорилъ о хозяйствѣ, объ урожаѣ, покосѣ, о войнѣ, уѣздныхъ сплетняхъ и близкихъ выборахъ, говорилъ безъ принужденья, даже съ участьемъ, но вдругъ вздыхалъ и опускался въ кресла, какъ человѣкъ, утомлен-

185

ный тяжкой работой, проводилъ рукой по лицу. Вся душа
его, добрая и теплая, казалось, была проникнута насквозь,
пресыщена однимъ чувствомъ. Меня поражало уже то, что
я не могъ въ немъ открыть страсти ни къ ёдѣ, ни къ вину,
ни къ охотѣ, ни къ курсимъ соловьямъ, ни къ голубямъ,
страдающимъ падучей болѣзнью, ни къ русской литерату-
рѣ, ни къ иноходцамъ, ни къ венгеркамъ, ни къ карточной
и билліардной пгрѣ, ни къ танцовальнымъ вечерамъ, ни къ
поѣздкамъ въ губернскіе и столичные города, ни къ бумаж-
нымъ фабрикамъ и свеклосахарнымъ заводамъ, ни къ рас-
крашеннымъ бесѣдкамъ, ни къ чаю, ни къ доведеннымъ до
разврата пристяжнымъ, ни даже къ толстымъ кучерамъ,
подпоясаннымъ подъ самыми мышками, къ тѣмъ великолѣп-
нымъ кучерамъ, у которыхъ, Богъ знаетъ почему, отъ каж-
даго движенія шеи глаза косятся и лѣзутъ вонъ.... „Что-жь
это за помѣщикъ, наконецъ!“ думалъ я. А между тѣмъ онъ
вовсе не прикидывался человѣкомъ мрачнымъ и своею судь-
бою недовольнымъ; напротивъ, отъ него такъ и вѣяло не-
разборчивымъ благоволеньемъ, радушьемъ и почти обидной
готовностью сближенья съ каждымъ встрѣчнымъ и попереч-
нымъ. Правда, вы въ то же самое время чувствовали, что
подружиться, дѣйствительно сблизиться онъ ни съ кѣмъ не
могъ, и не могъ не оттого, что вообще не нуждался въ дру-
тихъ людяхъ, а оттого, что вся жизнь его ушла на время
внутрь. Вглядываясь въ Радилова, я никакъ не могъ себѣ
представить его счастливымъ ни теперь, ни когда-нибудь.
Красавцемъ онъ тоже не былъ; но въ его взорѣ, въ улыбкѣ,
во всемъ его существѣ тайлось что-то чрезвычайно привле-
кательное,—именно тайлось. Такъ, кажется, и хотѣлось бы
узнать его получше, полюбить его. Конечно, въ немъ иног-
да высказывался помѣщикъ и степнякъ; но человѣкъ онъ
все-таки былъ славный.

Мы начали было толковать съ нимъ о новомъ уѣздномъ
предводителѣ, какъ вдругъ у двери раздался голосъ Ольги:
„Чай готовъ.“ Мы пошли въ гостиную. Өедоръ Михѣнчъ
по прежнему сидѣлъ въ своемъ уголку, между окошкомъ и
дверью, скромно подобравъ ноги. Мать Радилова вязала чу-

186

локъ. Сквозь открытыя окна изъ саду вѣяло осенней свѣ-
жестью и запахомъ яблоковъ. Ольга хлопотливо разливала
чай. Я съ бѣльшимъ вниманіемъ смотрѣлъ на нее теперь,
чѣмъ за объдомъ. Она говорила очень мало, какъ вообще
всѣ уѣздныя дѣвицы, но въ ней, по крайней мѣрѣ, я не за-
мѣчалъ желанья сказать что-нибудь хорошее, вмѣстѣ съ
мучительнымъ чувствомъ пустоты и безсилія; она не взды-
хала, словно отъ избытка неизъяснимыхъ ощущеній, не за-
катывала глаза подъ лобъ, не улыбалась мечтательно и не-
опредѣленно. Она глядѣла спокойно и равнодушно, какъ
человѣкъ, который отдыхаетъ отъ большаго счастья или
отъ большой тревоги. Ея походка, ея движенья были рѣши-
тельны и свободны. Она мнѣ очень нравилась.

Мы съ Радиловымъ опять разговорились. Я уже не пом-
ню, какимъ путемъ мы дошли до извѣстнаго замѣчанья:
какъ часто самыя ничтожныя вещи производятъ бѣльшое
впечатлѣніе на людей, чѣмъ самыя важныя.

— Да, промолвѣлъ Радиловъ: — это я испыталъ на себѣ.
Я, вы знаете, былъ женатъ. Не долго... три года; моя жена
умерла отъ родовъ. Я думалъ, что не переживу ея; я былъ
огорченъ страшно, убитъ, но плакать не могъ — ходилъ
словно шальной. Ее, какъ слѣдуетъ, одѣли, положили на
столъ — вотъ въ этой комнатѣ. Пришелъ священникъ; дьяч-
ки пришли, стали пѣть, молиться, курить ладономъ; я клалъ
земные поклоны и хоть бы слезинку выронилъ. Сердце у
меня словно окаменѣло в голова тоже, — и весь я отяже-
лѣлъ. Такъ прошелъ первый день. Върите- ли? ночью я за-
снулъ даже. На другое утро вошелъ я къ женѣ, — дѣло было
лѣтомъ, солнце освѣщало ее съ ногъ до головы, да такъ
ярко. — Вдругъ я увидѣлъ.... (Здѣсь Радиловъ невольно
вздрогнулъ). Что вы думаете? Глазъ у нея не совѣмъ былъ
закрытъ, и по этому глазу ходила муха.... Я повалился,
какъ снопъ и, какъ опомнился, сталъ плакатъ, плакать, ——
унять себя не могъ....

Радиловъ замолчалъ. Я посмотрѣлъ на него, потомъ на
Ольгу... Въ вѣкъ мнѣ не забыть выраженія ея лица. Ста-
рушка положила чулокъ на колѣни, достала изъ ридикюля

187

платокъ и украдкой утерла слезу. Өедоръ Михѣичъ вдругъ
поднялся, схватилъ свою скрипку и хриплымъ и дикимъ
голосомъ затянулъ пѣсенку. Онъ желалъ, вѣроятно, разве-
селить насъ; но мы всѣ вздрогнули отъ его перваго звука,
и Радиловъ попросилъ его успокоиться.

— Впрочемъ, продолжалъ онъ: — что было, то было;
прошлаго не воротишь, да и наконецъ... все къ лучшему
въ здѣшнемъ мірѣ, какъ сказалъ, кажется, Волтеръ, приба-
вилъ онъ поспѣшно.

— Да, возразилъ я: — конечно. Притомъ, всякое несчастье
можно перенести, и нѣтъ такого сквернаго положенія, изъ
котораго нельзя было бы выйдти.

— Вы думаете? замѣтилъ Радиловъ. — Что-жь можетъ
быть, вы правы. Я, помнится, въ Турціи лежалъ въ госпи-
талѣ, полумертвый: у меня была гнилая горячка. Ну, по-
мѣщеніемъ мы похвалиться не могли, — разумѣется, дѣло
военное, — и то еще слава Богу! Вдругъ къ намъ еще при-
водятъ больныхъ, — куда ихъ положить? Лекарь туда, сю-
да, — нѣтъ мѣста. Вотъ подошелъ онъ ко мнѣ, спрашиваетъ
фельдшера: „живъ?“ Тотъ отвѣчаетъ: „утромъ былъ живъ“.  
Лекарь нагнулся, слышитъ: дышу. Не вытерпѣлъ пріятель.
„Вѣдь, экая натура-то дура“, говоритъ: „вѣдь, вотъ умретъ
человѣкъ, вѣдь непремѣнно умретъ, а все скрипить, тянетъ,
только мѣсто занимаетъ, да другимъ мѣшаетъ“. Ну, поду-
малъ я про себя, плохо тебя, Михайло Михайлычъ.... А вотъ
выздоровѣлъ и живъ до сихъ поръ, какъ изволите видѣть.
Стало быть, вы правы.

— Во всякомъ случаѣ я правъ, отвѣчалъ я: — еслибъ вы
даже и умерли, вы все-таки вышли бы изъ вашего скверна-
го положенія.

— Разумѣется, разумѣется, прибавилъ онъ, сильно уда-
ривъ рукою по столу.... Стоитъ только рѣшиться.... Что-
толку въ скверномъ положеніи?... Къ чему медлить, тя-
нуть....

Ольга быстро встала и вышла въ садъ.

— Ну-ка, Өедя, плясовую! воскликнулъ Радиловъ.

Өедя вскочилъ, пошелъ по комнатѣ той щеголеватой,

188

особенной поступью, какою выступаетъ извѣстная „коза“
около ручнаго медвѣдя, и запѣлъ: „Какъ у нашихъ у во-
ротъ....“

У подъѣзда раздался стукъ бѣговыхъ дрожекъ, и черезъ
нѣсколько мгновеній вошелъ въ комнату старикъ высокаго
росту, довольно плотный, однодворецъ Овсяниковъ.... Но
Овсяниковъ такое замѣчательное и оригинальное лицо, что
мы, съ позволенія читателя, поговоримъ о немъ въ другомъ
отрывкѣ. А теперь я отъ себя прибавлю только тò, что на
другой же день мы съ Ермолаемъ чѣмъ-свѣтъ отправились
на охоту, а съ охоты домой, — что черезъ недѣлю я опять
зашелъ къ Радилову, но не засталъ ни его, ни Ольги дома,
а черезъ двѣ недѣли узналъ, что онъ внезапно исчезъ, бро-
силъ мать, уѣхалъ куда-то съ своей золовкой. Вся губернія
взволновалась и заговорила объ этомъ происшествіи, и я
только тогда окончательно понялъ выраженіе Ольгина лица
во время разсказа Радилова. Не однимъ состраданіемъ ды-
шало оно тогда: оно пыало также ревностью.

Передъ моимъ отъѣздомъ изъ деревни я посѣтилъ ста-
рушку Радилову. Я нашелъ ее въ гостиной; она играла съ
Өедоромъ Михѣчемъ въ дурачки.

— Имѣете вы извѣстіе отъ вашего сына? спросилъ я ее
наконецъ.

Старушка заплакала. Я уже болѣе не разспрашивалъ ее
о Радиловѣ.

ОДНОДВОРЕЦЪ ОВСЯНИКОВЪ.

Представьте себе, любезные читатели, человѣка полнаго,
высокаго, лѣтъ семидесяти, съ лицомъ, напоминающимъ нѣ-
сколько лицо Крылова, съ яснымъ и умнымъ взоромъ подъ
нависшей бровью, съ важной осанкой, мѣрной рѣчью, медли-
тельной походкой: вотъ вамъ Овсяниковъ. Носилъ онъ про-
сторный синій сюртукъ съ длинными рукавами, застегну-
тый до верху, шелковый лиловый платокъ на шеѣ, ярко вы-
чищенные сапоги съ кистями, и вообще съ виду походилъ
на зажиточнаго купца. Руки у него были прекрасныя,-
кія и бѣлыя: онъ часто въ теченьи разговора брался за пу-
говицы своего сюртука. Овсяниковъ своею важностью и не-
подвижностью, смышленностью и лѣнью, своимъ пряmodу-
шіемъ и упорствомъ напоминалъ мнѣ русскихъ бояръ до-
петровскихъ временъ.... Ферязь бы къ нему пристала. Это
былъ одинъ изъ послѣднихъ людей стараго вѣка. Всѣ сосѣ-
ди его чрезвычайно уважали и почитали за честь знаться
съ нимъ. Его братья, однодворцы, только-что не молились
на него, шапки передъ нимъ издали ломали, гордились имъ. Го-
воря вообще, у насъ до сихъ поръ однодворца трудно отли-
чить отъ мужика: хозяйство у него едва-ли не хуже мужицка-
го, телята не выходятъ изъ гречихи, лошади чуть живы, уп-
ряжь веревочная. Овсяниковъ былъ исключеніемъ изъ общаго

190

правила, хоть и не слылъ за богача. Жилъ онъ одинъ съ
своей женой въ уютномъ, опрятномъ домикѣ, прислугу дер-
жалъ небольшую, одѣвалъ людей своихъ по-русски и назы-
валъ работниками. Они же у него и землю пахали. Онъ и
себя не выдавалъ за дворянина, не прикидывался помѣщи-
комъ, никогда, какъ говорится, „не забывался“, не по пер-
вому приглашенію садился и при входѣ нового гостя непре-
мѣнно поднимался съ мѣста, но съ такимъ достоинствомъ,
съ такой величавой привѣтливостью, что гость невольно
ему кланялся пониже. Овсяниковъ придерживался старин-
ныхъ обычаевъ не изъ суевѣрія (душа въ немъ была доволь-
но свободная), а по привычкѣ. Онъ, напримѣръ, не любилъ
рессорныхъ экипажей, потому что не находилъ ихъ покой-
ными, и разѣѣжалъ либо въ бѣговыхъ дрожкахъ, либо въ
небольшой краспвой телѣжкѣ съ кожаной подушкой, и самъ
правилъ своимъ добрымъ гнѣдымъ рысакомъ. (Онъ держалъ
однѣхъ гнѣдыхъ лошадей). Кучеръ, молодой красношекій
парень, остриженный въ скобку, въ синеватомъ армякѣ и
низкой бараньей шапкѣ, подпоясанный ремнемъ, почтитель-
но сидѣлъ съ нимъ рядомъ. Овсяниковъ всегда спалъ послѣ
обѣда, ходилъ въ баню по субботамъ, читалъ однѣ духов-
ныя книги (при чемъ съ важностью надѣвалъ на носъ кру-
тыя серебряныя очки), вставалъ и ложился рано. Бороду,
однако же, онъ брилъ и волосы носилъ по-нѣмецки. Гостей
онъ принималъ весьма ласково и радушно, но не кланялся
имъ въ поясъ, не суетился, не подчивалъ ихъ всемѣмъ су-
шеньемъ и соленьемъ. „Жева!“ говорилъ онъ медленно, не
вставая съ мѣста и слегка повернувъ къ ней голову: —
„принеси господамъ чего-нибудь полакомиться.“ Онъ по-
читалъ за грѣхъ продавать хлѣбъ—Божій даръ, и въ 40-мъ
году, во время общаго голода и страшной дороговизны, роз-
далъ окрестнымъ помѣщикамъ и мужикамъ весь свой за-
пасъ; они ему на слѣдующій годъ съ благодарностію
взнесли свой долгъ натурой. Къ Овсяникову часто при-
ѣгали сосѣди съ просьбой разсудить, помирить ихъ и
почти всегда покорялись его приговору, слушались его
совѣта. Многіе, по его милости, окончательно размеже-

191

вались... Но послѣ двухъ или трехъ ошибокъ съ помѣщيزами, онъ объявилъ, что отказывается отъ всякаго посредничества между особами женскаго пола. Терпѣть онъ не могъ поспѣшности, тревожной торопливости, бабьей болтовни и „суеты.“ Разъ какъ-то у него домъ загорѣлся. Работникъ въ попыхахъ вбѣжалъ къ нему съ крикомъ: „пожаръ! пожаръ!“ — „Ну, чего-же ты кричишь?“ спокойно сказалъ Овсяниковъ: — „подай мнѣ шапку и костыль“. ... Онъ самъ любилъ выѣзжать лошадей. Однажды рьяный битюкъ *) помчалъ его подъ гору къ оврагу. „Ну, полно, полно, жеребенокъ малолѣтній, — убьешься“, добродушно замѣчалъ ему Овсяниковъ и, черезъ мгновенье, полетѣлъ въ оврагъ вмѣстѣ съ бѣговыми дрожками, мальчикомъ, сидѣвшимъ сзади, и лошадью. Къ счастью на днѣ оврага грудами лежалъ песокъ. Никто не ушибся, одинъ битюкъ вывихнулъ себѣ ногу.— „Ну, вотъ, видишь“, продолжалъ спокойнымъ голосомъ Овсяниковъ, поднимаясь съ земли: — я тѣбѣ говорилъ.“ И жену онъ сыскалъ по себѣ. Татьяна Ильинична Овсяникова была женщина высокаго росту, важная и молчаливая, вѣчно повязанная коричневымъ шелковымъ платкомъ. Отъ нея вѣяло холодомъ, хотя не только никто не жаловался на ея строгость, но, напротивъ, многіе бѣдняки называли ее матушкой и благодѣтельницей. Правильныя черты лица, большіе темные глаза, тонкія губы и теперь еще свидѣтельствовали о нѣкогда-знаменитой ея красотѣ. Дѣтей у Овсяникова не было.

Я съ нимъ познакомился, какъ уже известно читателю, у Радилова и дня черезъ два поѣхалъ къ нему. Я засталъ его дома. Онъ сидѣлъ въ большихъ кожаныхъ креслахъ и читалъ Четьи-Минеи. Сѣрая кошка мурлыкала у него на плечѣ. Онъ меня принялъ, по своему обыкновенью, ласково и величаво. Мы пустились въ разговоръ.

— А скажите-ка, Лука Петровичъ, правду, сказалъ я

*) Битюками или съ битюка называются особенной породы лошади, которые развелись въ Воронежской губерніи, около известнаго «Хрѣноваго» (бывшаго коннаго завода гр. Орловой).

192

между прочимъ: — вѣдь прежде, въ ваше-то время, лучше было?

— Иное точно лучше было, скажу вамъ, возразилъ Овся-никовъ: — спокойнѣе мы жили; довольства больше было, точ-но.... А все-таки теперь лучше; а вашимъ дѣткамъ еще луч-ше будетъ, Богъ дастъ.

— А я такъ ожидалъ, Лука Петровичъ, что вы мнѣ старое время хвалить станете.

— Нѣтъ, стараго времени мнѣ особенно хвалить не изъ чего. Вотъ хоть бы, примѣромъ сказать, вы помѣщикъ теперь, такой-же помѣщикъ какъ вашъ покойный дѣдушка, а ужъ власти вамъ такой не будетъ! да и вы сами не такой человѣкъ. Насъ и теперь другіе господа притѣсняютъ; но безъ этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — авось, мукá будетъ. Нѣтъ, ужъ я теперь не увижу, чего въ мою-дости насмотрѣлся.

— А чего бы, напримѣръ?

— А хоть бы, напримѣръ, опять таки скажу про вашего дѣдушку. Властный былъ человѣкъ! обждалъ нашего брата. Вѣдь вотъ вы, можетъ, знаете, — да какъ вамъ своей земли не знать, — клинъ-то, чтō идетъ отъ Чаплыгина къ Малин-нину?... Онъ у васъ подъ овсомъ теперь.... Ну, вѣдь онъ нашъ, — весь, какъ есть, нашъ. Вашъ дѣдушка у насъ его отнять; выѣхалъ верхомъ, показалъ рукой, говоритъ: мое владѣнье,—и завладѣлъ. Отецъ-то мой, покойникъ (царство ему небесное!), человѣкъ былъ справедливый, горячій былъ тоже человѣкъ, не вытерпѣлъ, — да и кому охота свое доб-рое терять? — и въ судъ просьбу подалъ. Да одинъ подалъ, другіе-то не пошли, — побоялись. Вотъ вашему дѣдущкѣ и донесли, что Петръ Овсяниковъ, молѣ, на васъ жалуется: землю, виша, отнять изволили.... Дѣдушка вашъ къ намъ тот-часъ и прислалъ своего ловчаго Бауша съ командой.... Вотъ и взяли моего отца, и въ вашу вотчину повели. Я тогда былъ мальчишка маленькій, боскомъ за нимъ побѣжалъ. Чтожъ?... Привели его къ вашему дѣму да подъ окнами и высѣкли. А вашъ-то дѣдушка стоитъ на балконѣ да посматриваетъ; а бабушка подъ окномъ сидить и тоже глядить. Отецъ мой

293

Вдругъ крики: „Купря! Купря! Купрю не ошибешь!“ раздались на улицѣ и на крыльцѣ, и немного спустя вошелъ въ контору человѣкъ низенькаго роста, чахоточный на видъ, съ необыкновенно-длиннымъ носомъ, большими неподвижными глазами и весьма горделивой осанкой. Одѣтъ онъ былъ въ старенькій, изорванный сюртукъ цвѣта аделаида или, какъ у насъ говорится: оделлоида, съ плисовымъ воротникомъ и крошечными пуговками. Онъ несъ связку дровъ за плечами. Около него толпилось человѣкъ пять дворовыхъ людей и всѣ кричали: „Купря! Купрю не ошибешь! Въ источники Купрю произвели, въ источники!“ Но человѣкъ въ сюртукѣ съ плисовымъ воротникомъ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на буйство своихъ товарищей и нисколько не измѣнялся въ лицѣ. Мѣрными шагами дошелъ онъ до печки, сбросилъ свою ношу, приподнялся, досталъ изъ задняго кармана табакерку, вытаращилъ глаза и началъ набивать себѣ въ носъ тертый донникъ, смѣшанный съ золой.

При входѣ шумливой ватаги толстякъ нахмурилъ было брови и поднялся съ мѣста; но, увидавъ въ чемъ дѣло, улыбнулся и только велѣлъ не кричать: въ сосѣдней, дескать, комнатѣ охотникъ спитъ.—Какой охотникъ? спросили человѣка два въ одинъ голосъ:

— Помѣщикъ.

— А!

— Пускай шумятъ, заговорилъ, растопыря руки, человѣкъ съ плисовымъ воротникомъ:—мнѣ что за дѣло! лишь бы меня не трогали. Въ источники меня произвели....

— Въ источники! въ источники! радостно подхватила толпа.

— Барыня приказала, продолжалъ онъ, пожавъ плечами:—а вы погодите... васъ еще въ свинопасы произведутъ. А чтобъ я портной, и хорошій портной, у первыхъ мастеровъ въ Москвѣ обучался и на енараловъ шилъ.... этого у меня никто не отниметъ. А вы чего храбритесь?... чего? вы дармоѣды, тунеядцы, больше ничего. Меня отпусти—я съ голоду не умру, я не пропаду; дай мнѣ пашпортъ—я оброкъ

294

хорошій взнесу и господъ удоблетворю. А вы что? Пропадете, пропадете, словно мухи, вотъ и все!

— Вотъ и совралъ, перебилъ его парень рябой и бѣлобрысый, съ краснымъ галстухомъ и разорванными локтями; — ты и по пашпорту ходилъ, да отъ тебя копейки оброку господа не видали, и себѣ гроша не заработалъ: насилие ноги домой приволокъ, да съ тѣхъ поръ все въ одномъ кафтанишкѣ живешь.

— А чтò будешь дѣлать, Константинъ Наркизычъ? возразилъ Купріянъ: — любился человѣкъ — п пропалъ, и погибъ человѣкъ. Ты сперва съ мое поживи, Константинъ Наркизычъ, а тогда уже и осуждай меня.

— И въ кого нашелъ любится? въ урода сущаго!

— Нѣтъ, этого ты не говори, Константинъ Наркизычъ.

— Да кого ты увѣряешь? Вѣдь я ее видѣлъ; въ прошломъ году, въ Москвѣ, своими глазами видѣлъ.

— Въ прошломъ году она дѣйствительно попортилась маленько, замѣтилъ Купріянъ.

— Нѣтъ, господа, чтó, заговорилъ презрительнымъ и небрежнымъ голосомъ человѣкъ высокаго роста, худощавый, съ лицомъ усѣяннымъ прыщами, завитый и намасленный, должно быть каммердинеръ: — вотъ пускай намъ Купріянъ Аθанасьичъ свою пѣсенку споетъ. Нут-ка, начните, Купріянъ Аθанасьичъ!

— Да, да! подхватили другие.—Ай, да Александра! подкузьмила Купрю; нѣча сказать.... Пой Купря!... Молодца Александра! (Дворовые люди часто, для большей нѣжности, говоря о мужчинѣ, употребляютъ женскія окончанія)—Пой!

— Здѣсь не мѣсто пѣть, съ твердостію возразилъ Купріянъ — здѣсь господская контора.

— Да тебѣ-то чтò за дѣло? чай въ конторщики самъ мѣтишь! съ грубымъ смѣхомъ отвѣчалъ Константинъ.—Должно быть!

— Все въ господской власти состоитъ, замѣтилъ бѣднякъ.

— Вишь, вишь, куда мѣтитъ, вишь, каковъ? у! у! а!

И всѣ расхохотались, иные запрыгали. Громче всѣхъ заливался одинъ мальчишка лѣтъ пятнадцати, вѣроятно, сынъ

295

аристократа между дворней; онъ носилъ жилетъ съ бронзо-
выми пуговицами, галстухъ лиловаго цвѣта, и брюшко уже
успѣлъ отростить.

— А послушай-ка, признайся, Купря, самодовольно за-
говорилъ Николай Еремѣчѣ, видимо распотѣшенный и раз-
нѣженный: — вѣдь, плохо въ истопникахъ-то? Пустое, чай,
дѣло вовсе?

— Да чтò, Николай Еремѣчѣ, заговорилъ Купріянъ: —
вотъ вы теперь главнымъ у насъ конторщикомъ, точно;
спору въ томъ, точно, нѣту; а вѣдь и вы подъ опалой нахо-
дились, и въ мужицкой избѣ тоже пожили.

— Ты смотри, у меня однако не забывайся, съ запальчи-
востью перебилъ его толстякъ: — съ тобой, дуракомъ, шу-
тятъ; тебѣ-бы, дураку, чувствовать слѣдовало и благода-
рить, что съ тобой, дуракомъ, занимаются.

— Къ слову пришлось, Николай Еремѣчѣ, низвините...

— То-то-же къ слову.

Дверь растворилась и вбѣжалъ казачокъ.

— Николай Еремѣчѣ, барыня васъ къ себѣ требуетъ.

— Кто у барыни? спросилъ онъ казачка.

— Аксинья Никитишна и купецъ изъ Венева.

— Сею минутою явлюся. А вы, братцы, продолжалъ онъ
убѣдительнымъ голосомъ: — ступайте-ка лучше отсюда вонъ
съ новопожалованнымъ истопникомъ-то: неравно нѣмецъ
забѣжить, какъ разъ нажалуется.

Толстякъ поправилъ у себя на головѣ волосы, кашлянулъ
въ руку, почти совершенно закрытую рукавомъ сюртука,
застегнулся и отправился къ барынѣ, широко разставляя на
ходу ноги. Погодя не много и вся ватага поплелась за нимъ
вмѣстѣ съ Купрей. Остался одинъ мой старый знакомый,
джурный. Онъ принялся-было чинить перья, да сидя и за-
снулъ. Нѣсколько мухъ тотчасъ воспользовались счастли-
вымъ случаемъ и облѣпили ему ротъ. Комаръ сѣлъ ему на
лобъ, правильно разставилъ свои ножки и медленно погру-
зилъ въ его мягкое тѣло все свое жало. Прежняя рыжая го-
лова съ бакенбардами снова показалась изъ-за двери, погля-

296

дѣла, поглядѣла и вошла въ контору вмѣстѣ съ своимъ доз-
вольно некрасивымъ туловищемъ.

— Оедюшка! а, Оедюшка! вѣчно спишь! проговорила
голова.

Дежурный открылъ глаза и всталъ со стула.

— Николай Еремѣчъ къ барынѣ пошелъ?

— Къ барынѣ пошелъ, Василій Николаичъ.

— А! а! подумалъ я: — вотъ онъ — главный кассиръ.

Главный кассиръ началъ ходить по комнатѣ. Впрочемъ,
онъ болѣе крался, чѣмъ ходилъ, и таки вообще смахивалъ
на кошку. На плечахъ его болтался старый, черный фракъ,
съ очень узкими фалдами; одну руку онъ держалъ на груди,
а другой безпрестанно брался за свой высокій и тѣсный
галстухъ изъ конскаго волоса и съ напряженіемъ вертѣлъ
головой. Сапоги носилъ онъ козловые безъ скрипу и высту-
палъ очень мягко.

— Сегодня Ягушкинъ помѣщикъ васъ спрашивалъ, при-
бавилъ дежурный.

— Гмъ, спрашивалъ? Что-жь онъ такое говорилъ?

— Говорилъ, что, дескать, къ Тютюреву вечеромъ за-
ѣдетъ и васъ будетъ ждать. Нужно, дескать, мнѣ съ Василь-
емъ Николаичемъ объ одномъ дѣлѣ переговорить, а о какомъ
дѣлѣ — не сказывалъ: ужъ Василій Николаичъ, говоритъ,
знаетъ.

— Гмъ! возразилъ главный кассиръ и подошелъ къ окну.

— Что, Николай Еремѣевъ въ конторѣ? раздался въ сѣ-
няхъ громкій голосъ, и человѣкъ высокаго роста, видимо
разсерженный, съ лицомъ неправильнымъ, но выразитель-
нымъ и смѣлымъ, довольно опрятно одѣтый, шагнулъ че-
резъ порогъ.

— Нѣтъ его здѣсь? спросилъ онъ, быстро глянувъ кру-
гомъ.

— Николай Еремѣчъ у барыни, отвѣчалъ кассиръ. —
Что вамъ надобно, скажите мнѣ, Павелъ Андреевичъ: вы мнѣ
можете сказать.... Вы чего хотите?

— Чего я хочу? Вы хотите знать, чего я хочу? (Кассиръ
болѣзненно кивнулъ головой.) — Проучить я его хочу, брю-

297

хача негоднаго, наушника подлаго.... Я ему дамъ наушничать!

Павелъ бросился на стулъ.

— Что вы, что вы, Павелъ Андреичъ? Успокойтесь.... Какъ вамъ не стыдно? Вы не забудьте, про кого вы говорите, Павелъ Андреичъ! залепеталъ кассиръ.

— Про кого? А мнѣ что за дѣло, что его въ главные конторщики пожаловали! Вотъ, нечего сказать, нашли кого пожаловать! Вотъ ужъ точно, можно сказать, пустили козла въ огородъ!

— Полноте, полноте, Павелъ Андреичъ, полноте! бросьте это.... что за пустяки такіе?

— Ну, Лиса Патрикѣвна, пошла хвостомъ вилять!... Я его дождусь, съ сердцемъ проговорилъ Павелъ и ударилъ рукой по столу. — А, да вотъ онъ и жалуетъ, прибавилъ онъ, взглянувъ въ окошко: — легокъ на поминѣ. Милости просимъ! (Онъ всталъ).

Николай Еремьевъ вошелъ въ контору. Лицо его сіяло удовольствіемъ, но при видѣ Павла онъ нѣ сколько смутился.

— Здравствуйте, Николай Еремѣчч, значительно проговорилъ Павелъ, медленно подвигаясь къ нему на-встрѣчу: — здравствуйте.

Главный конторщикъ не отвѣчалъ ничего. Въ дверяхъ показалось лицо купца.

— Что-жь вы мнѣ не изволите отвѣчать? продолжалъ Павелъ.—Впрочемъ, нѣ тъ.... нѣ тъ, прибавилъ онъ: — этакъ не дѣло; крикомъ да бранью ничего не возмешь. Нѣ тъ, вы мнѣ лучше добромъ скажите. Николай Еремѣчч, за что вы меня преслѣдуете? за что вы меня погубить хотите? Ну, говорите же, говорите.

— Здѣсь не мѣсто съ вами объясняться, не безъ волненія возразилъ главный конторщикъ: — да и не время. Только я, признаюсь, одному удивляюсь: съ чего вы взяли, что я васъ погубить желаю, или преслѣдую? Да и какъ, наконецъ, могу я васъ преслѣдовать? Вы не у меня въ конторѣ состоите.

— Еще-бы, отвѣчалъ Павелъ: — этого-бы только недо-

298

ставало. Но зачѣмъ-же вы притворяетесь, Николай Ере-
мѣчѣ?... Вѣдь вы меня понимаете.

— Нѣтъ, не понимаю.

— Нѣтъ, понимаете.

— Нѣтъ, ей-Богу, не понимаю.

— Еще божитесь! Да ужь коли на то пошло, скажите: ну,
не боитесь вы Бога? Ну за чтò вы бѣдной дѣвѣкъ жить не
даете? Что вамъ надобно отъ нея?

— Вы о комъ говорите, Павелъ Андреichъ? съ притвор-
нымъ изумленіемъ спросилъ толстякъ.

— Эка! не знаетъ, небось! я объ Татьянѣ говорю. Побой-
тесь Бога, — за чтò местите? Стыдитесь: вы человѣкъ жена-
тый, дѣти у васъ съ меня уже ростомъ, а я не что другое....
я жениться хочу: я по чести поступаю.

— Чѣмъ-же я тутъ виноватъ, Павелъ Андреичъ? Барыня
вамъ жениться не позволяетъ; ея господская воля! Я-то
тутъ что?

— Вы чтò? а вы съ этой старой вѣдьмой, съ ключницей,
не стакнулись небось? Небось не наушничаете, а? Скажите,
не взводите на беззащитную дѣвку всякую небылицу?
Небось не по вашей милости ее изъ прачекъ въ судомойки
произвели? И бьютъ-то ее, и въ затрапезѣ держатъ не по
вашей милости?... Стыдитесь, стыдитесь, старый вы чело-
вѣкъ! Вѣдь васъ параличъ, того и гляди, разобьетъ.... Богу
отвѣчать прийдется.

— Ругайтесь, Павелъ Андреичъ, ругайтесь.... Долго-ли
вамъ прийдется ругаться-то!

Павелъ вспыхнулъ.

— Что? грозить мнѣ вздумалъ съ сердцемъ заговорилъ
онъ. — Ты думаешь, я тебя боюсь? Нѣтъ, братъ, не на того
наткнулся! чего мнѣ бояться?... Я вездѣ себѣ хлѣбъ сыщу.
Вотъ ты другое дѣло. Тебѣ только здѣсь и жить, да науш-
ничать, да воровать....

— Вѣдь вотъ какъ зазнался, перебилъ его конторщикъ,
который тоже начиналъ терять терпѣніе: — фершелъ, просто
фершелъ, лекаришка пустой; а послушай-ка его, — фу ты
какая важная особа!

299

— Да, фершелъ, а безъ этого фершала ваша милость теперь бы на кладбищѣ гнила... И дернула-же меня нелегкая его вылечить, прибавилъ онъ сквозь зубы.

— Ты меня вылечилъ?... Нѣтъ, ты меня отравить хотѣлъ; ты меня сабуромъ опоилъ, — подхватилъ конторщикъ.

— Что-жъ, коли на тебя, кромѣ сабура, ничего дѣйствовать не могло?

— Сабуръ врачебной управой запрещенъ, продолжалъ Николай: — я еще на тебя пожалуюсь... Ты уморить меня хотѣлъ — вотъ, что! Да Господь не попустилъ.

— Полно вамъ, полно, господа, началъ было кассиръ....

— Отстань! крикнулъ конторщикъ. — Онъ меня отравить хотѣлъ! Понимаешь ты эфто?

— Очень нужно мнѣ... Слушай, Николай Еремѣевъ, заговорилъ Павелъ съ отчаяніемъ: — въ послѣдній разъ тебя прошу... вынудилъ ты меня—не въ терпежъ мнѣ становится. Оставь насъ въ покоѣ, понимаешь? а то, ей-Богу, не сдобровать кому-нибудь изъ насъ, я тебя говорю.

Толстякъ расходился.

— Я тебя не боюсь, закричалъ онъ: — слышишь-ли ты, молокососы! Я и съ отцомъ твоимъ справился, я и ему рога сломилъ, — тебя примѣръ, смотри!

— Не напоминай мнѣ про отца, Николай Еремѣевъ, не напоминай!

— Вона! ты что мнѣ за уставщикъ?

— Говорятъ тебя, не напоминай!

— А тебя говорятъ, не забывайся... Какъ ты тамъ барынѣ по твоему ни нуженъ, а коли изъ насъ двухъ ей прийдется выбирать, — не удержишься ты, голубчикъ! Бунтовать никому не позволяется, смотри! (Павелъ дрожалъ отъ бѣшенства). А дѣвкѣ Татьянѣ по дѣломъ... Погоди, не то ей еще будетъ!

Павелъ кинулся впередъ съ поднятыми руками и конторщикъ тяжко покатился на полъ.

— Въ кандалы его, въ кандалы, застоналъ Николай Еремѣевъ....

БИРЮКЪ.

Я ъхалъ съ охоты вечеромъ одинъ, на бѣговыхъ дрож-
кахъ. До дому еще было верстъ восемь; моя добрая рысис-
тая кобыла бодро бѣжала по пыльной дорогѣ, изрѣдка по-
храпывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привя-
занная, ни на шагъ не отставала отъ заднихъ колесъ. Гроза
подвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно под-
нималась изъ-за лѣса: надо мною и мнѣ на встрѣчу неслись
длинныя, сѣрыя облака; ракиты тревожно шевелились и лепе-
тали. Душный жаръ внезапно смѣнился влажнымъ холо-
домъ; тѣни быстро густѣли. Я ударилъ возжей по лошади,
спустился въ оврагъ, перебрался черезъ сухой ручей, весь
заросшій лозниками, поднялся въ гору и въ-ѣхалъ въ лѣсъ.
Дорога вилась передо мною между густыми кустами орѣш-
ника, уже залитыми мракомъ; я подвигался впередъ съ тру-
домъ. Дрожки прыгали по твердымъ корнямъ столѣтнихъ
дубовъ и липъ, безпрестанно пересѣкавшимъ глубокія про-
дольныя рытвины — слѣды телѣжныхъ колесъ; лошадь моя
начала спотыкаться. Сильный вѣтеръ внезапно загудѣлъ
въ вышинѣ, деревья забушевали, крупыныя капли дождя рѣз-
ко застучали, зашлепали по листьямъ, сверкнула молнія и
гроза разразилась. Дождь полилъ ручьями. Я поѣхалъ ша-
гомъ и скоро принужденъ былъ остановиться: лошадь моя

302

вязла, я не видѣлъ ни зги. Кое-какъ пріютился я къ широкому кусту. Сгорбившись и закутавши лицо, ожидалъ я терпѣливо конца ненастья, какъ вдругъ, при блескѣ молніи, на дорогѣ почудилась мнѣ высокая фигура. Я сталъ пристально глядѣть въ ту сторону, — таже фигура словно выросла изъ земли подлѣ моихъ дрожекъ.

— Кто это? спросилъ звучный голосъ.

— А ты кто самъ?

— Я здѣшній лѣсникъ.

Я назвалъ себя.

— А, знаю! вы домой йдете?

— Домой. Да видишь, какая гроза...

— Да, гроза, отвѣчалъ голосъ.

Бѣлая молнія озарила лѣсника съ головы до ногъ; тресучій и короткій ударъ грома раздался тотчасъ вслѣдъ за нею. Дождикъ хлынулъ съ удвоенной силой.

— Не скоро пройдетъ, продолжалъ лѣсникъ.

— Что дѣлать!

— Я васъ, пожалуй, въ свою избу проведу, отрывисто проговорилъ онъ.

— Сдѣлай одолженіе.

— Извольте сидѣть.

Онъ подошелъ къ головѣ лошади, взялъ ее за узду и сдернулъ съ мѣста. Мы тронулись. Я держался за подушку дрожекъ, которыя колыхались, „какъ въ морѣ челнокъ“, и кликалъ собаку. Бѣдная моя кобыла тяжко шлепала ногами по грязи, скользила, спотыкалась; лѣсникъ покачивался передъ оглоблями направо и налѣво, словно привидѣнье. Мы хвали довольно долго; наконецъ мой проводникъ остановился. — „Вотъ мы и дома, баринъ“, промолвилъ онъ спокойнымъ голосомъ. — Калитка заскрыпѣла, нѣсколько щенковъ дружно залаяло. Я поднялъ голову и, при свѣтѣ молніи, увидалъ небольшую избушку посреди обширнаго двора, обнесенного плетнемъ. Изъ одного окошечка тускло свѣтилъ огонекъ. Лѣсникъ довелъ лошадь до крыльца и застучалъ въ дверь. — „Сичасъ, сичасъ!“ раздался тоненькій голосокъ, послышался топотъ босыхъ ногъ, засовъ заскрыпѣлъ, и дѣвочка лѣтѣ

303

двѣнадцати, въ рубашонкѣ, подпоясанная покромкой, съ
фонаремъ въ рукѣ, показалась на дорогѣ.

— Посвѣти барину, сказалъ онъ ей: — а я ваши дрожки
подъ навѣсъ поставлю.

Дѣвочка глянула на меня и пошла въ избу. Я отправился
вслѣдъ за ней.

Изба лѣсника состояла изъ одной комнаты, закоптѣлой,
низкой и пустой, безъ палатей и перегородокъ. Изорванный
тулупъ висѣлъ на стѣнѣ. На лавкѣ лежало одноствольное
ружье, въ углу валялась груда тряпокъ; два большихъ гор-
шка стояли возлѣ печки. Лучина горѣла на столѣ, печаль-
но вспыхивая и погасая. На самой серединѣ избы висѣла
ляулька, привязанная къ концу длиннаго шеста. Дѣвочка
погасила фонарь, присѣла на крошечную скамейку и начала
правой рукой качать люльку, лѣвой поправлять лучину.
Я посмотрѣлъ кругомъ, — сердце во мнѣ заныло: не весело
войдти ночью въ мужицкую избу. Ребенокъ въ люлькѣ
дышалъ тяжело и скоро.

— Ты развѣ одна здѣсь? спросилъ я дѣвочку.

— Одна, произнесла она едва внятно.

— Ты лѣсникова дочь?

— Лѣсникова, прошептала она.

Дверь заскрыпѣла, и лѣсникъ шагнулъ, нагнувъ голову,
черезъ порогъ. Онъ поднялъ фонарь съ полу, подошелъ къ
столу и зажегъ свѣтильню.

— Чай, не привыкли къ лучинѣ? проговорилъ онъ и трях-
нулъ кудрями.

Я посмотрѣлъ на него. Рѣдко мнѣ случалось видѣть та-
кого молодца. Онъ былъ высокаго роста, плечистъ и сло-
женъ на славу. Изъ-подъ мокрой замашной рубашки выпук-
ло выставлялись его могучія мышцы. Черная курчавая
борода закрывала до половины его суровое и мужественное
лицо; изъ-подъ сросшихся широкихъ бровей смѣло глядѣли
небольшіе каріе глаза. Онъ слегка уперся руками въ бока и
остановился передо мною.

Я поблагодарилъ его и спросилъ его имя.

304

— Меня зовутъ Өомой, отвѣчалъ онъ: — а по прозвищу Бирюкъ *).

— А, ты Бирюкъ?

Я съ удвоеннымъ любопытствомъ посмотрѣлъ на него. Отъ моего Ермолая и отъ другихъ я часто слышалъ разсказы о лѣсникѣ Бирюкѣ, котораго всѣ окрестные мужики боялись, какъ огня. По ихъ словамъ, не бывало еще на свѣтѣ такого мастера своего дѣла: „Вязанки хворосту не дастъ утащить; въ какую-бы ни было пору, хоть въ самую полночь, нагрянетъ, какъ снѣгъ на голову, и ты не думай противляться, — силенъ, дескать, и ловокъ какъ бѣсъ.... И ничѣмъ его взять нельзя: ни виномъ, ни деньами; ни на какую приманку не идетъ. Ужь не разъ добрые люди его сжить со свѣту собирались, да нѣтъ — не дается.“

Вотъ какъ отзывались сосѣдніе мужики о Бирюкѣ.

— Такъ ты Бирюкъ, повторилъ я: — я, братъ, слыхалъ про тебя. Говорятъ, ты никому спуску не даешь.

— Должность свою справляю, отвѣчалъ онъ, угрюмо: — даромъ господскій хлѣбъ ѣсть не приходится.

— Онъ досталъ изъ-за пояса топоръ, присѣлъ на полъ и началъ колоть лучину.

— Аль у тебя хозяйки нѣтъ? спросилъ я его.

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ и сильно махнулъ топоромъ.

— Умерла, знать?

— Нѣтъ.... да.... умерла, прибавилъ онъ и отвернулся.

Я замолчалъ; онъ поднялъ глаза и посмотрѣлъ на меня.

— Съ прохожимъ мѣщаниномъ сбѣжала, произнесъ онъ стѣжестокой улыбкой. Дѣвочка потупилась; ребенокъ проснулся и закричалъ; дѣвочка подошла къ людкѣ. — Нá, дай ему, проговорилъ Бирюкъ, сунувъ ей въ руку запачканный рожокъ.—Вотъ и его бросила, продолжалъ онъ въ полголоса, указывая на ребенка. Онъ подошелъ къ двери, остановился и обернулся.

*) Бирюкомъ называется въ Орловской губерніи человѣкъ одинокій и угрюмый.

305

— Вы, чай баринъ, началъ онъ: — нашего хлѣба ѣсть не
станете, а у меня окромя хлѣба....

— Я не голоденъ.

— Ну, какъ знаете. Самоваръ-бы я вамъ поставилъ, да
чаю у меня нѣту.... Пойду, посмотрю, чтò ваша лошадь.

Онъ вышелъ и хлопнулъ дверью. Я въ другой разъ осмо-
трѣлся. Изба показалась мнѣ еще печальнѣе прежняго.
Горькій запахъ остывшаго дыма непріятно стѣснялъ мнѣ
дыханіе. Дѣвочка не трогалась съ мѣста и не поднимала
глазъ; изрѣдка поталкивала она люльку, робко наводила на
плечо спускавшуюся рубашку; ея голыя ноги висѣли, не
шевелясь.

— Какъ тебя зовутъ? спросилъ я.

— Улитой, проговорила она, еще болѣе понуривъ свое
печальное личико.

Лѣсникъ вошелъ и сѣлъ на лавку.

— Гроза проходитъ, замѣтилъ онъ, послѣ небольшаго
молчанья: — коли прикажете, я васъ изъ лѣсу провожу.

Я всталъ. Бирикъ взялъ ружье и осмотрѣлъ полку.

— Это зачѣмъ? спросилъ я.

— А въ лѣсу шалять.... У Кобыльяго Верху *) дерево
рубятъ, прибавилъ онъ въ отвѣтъ на мой вопрошающій
взоръ.

— Будто отсюда слышно?

— Со двора слышно.

Мы вышли вмѣстѣ. Дождикъ пересталъ. Въ отдаленіи еще
тояпились тяжелыя громады тучъ, изрѣдка вспыхивали
длинныя молніи; но надъ нашими головами уже виднѣлось
кое-гдѣ темносинее небо, звѣздочки мерцали сквозь жидкія,
быстро летѣвшія облака. Очерки деревьевъ, обрызганныхъ
дождемъ и взволнованныхъ вѣтромъ, начинали выступать
изъ мрака. Мы стали прислушиваться. Лѣсникъ снялъ шап-
ку и потупился. — „Во.... вотъ, проговорилъ онъ вдругъ и
протянулъ руку: вишь какую ночку выбралъ.“ — Я ничего
не слышалъ, кромѣ шума листьевъ. Бирикъ вывелъ лошадь

*) «Верхомъ» называется въ Орловской губерніи оврагъ.

ч. 1.

20

306

изъ-подъ навѣса. „А эдакъ я, пожалу, прибавилъ онъ
вслухъ: — и прозвѣваю его.“ — „Я съ тобой пойду... хо-
чешь?“—„Ладно, отвѣчалъ онъ и попятилъ лошадь назадъ:—
мы его духомъ поймаемъ, а тамъ я васъ провожу. Пой-
демте.“

Мы пошли: Бирюкъ впереди, я за нимъ. Богъ его знаетъ,
какъ онъ узнавалъ дорогу, но онъ останавливался только
изрѣдка, и то для того, чтобы прислушиваться къ стуку то-
пора. — „Вишь, бормоталъ онъ сквозь зубы: слышите? слы-
шите?“—„Да гдѣ?“—Бирюкъ пожималъ плечами. Мы спусти-
лись въ оврагъ, вѣтеръ затихъ на мгновенье—мѣрные уда-
ры ясно достигли до моего слуха. Бирюкъ глянулъ на меня
и качнулъ головой. Мы пошли далѣе по мокрому папорот-
нику и крапивѣ. Глухой и продолжительный гулъ раздался...

— Повалилъ... пробормоталъ Бирюкъ.

Между тѣмъ небо продолжало расчищаться; въ лѣсу чуть-
чуть свѣтлѣло. Мы выбрались наконецъ изъ оврага.—„По-
дождите здѣсь“, шепнулъ мнѣ лѣсникъ, нагнулся и, поднявъ
ружье къ верху, исчезъ между кустами. Я сталъ прислуши-
ваться съ напряженіемъ. Сквозь постоянный шумъ вѣтра
чудились мнѣ невдалекѣ слабые звуки: топоръ осторожно
стучалъ по сучьямъ, колеса скрыпѣли, лошадь фыркала....
„Куда? стой!“ загремѣлъ вдругъ желѣзный голосъ Бирюка.—
Другой голосъ закричалъ жалобно, по заячьи.... Началась
борьба. „Вре-ешь, вре-ешь, твердилъ, задыхаясь, Бирюкъ:—
не уйдешь“.... Я бросился въ направленіи шума и прибѣ-
жалъ, спотыкаясь на каждомъ шагу, на мѣсто битвы. У сруб-
леннаго дерева, на землѣ копошился лѣсникъ; онъ держалъ
подъ собою вора и закручивалъ ему кушакомъ руки на спи-
ну. Я подошелъ. Бирюкъ поднялся и поставилъ его на ноги.
Я увидалъ мужика мокраго, въ лохмотьяхъ, съ длинной рас-
трепанной бородой. Дрянная лошаденка, до половины за-
крытая угловатой рогожкой, стояла тутъ-же вмѣстѣ съ те-
лѣжнымъ ходомъ. Лѣсникъ не говорилъ ни слова; мужикъ
тоже молчалъ и только головой потряхивалъ.

— Отпусти его, шепнулъ я на ухо Бирюку: — я заплачу
за дерево.

307

Бірюкъ молча взялъ лошадь за холку лѣвой рукой: правой онъ держалъ вора за поясъ. „Ну, поварачивайся, ворона!“ промолвилъ онъ сурово. — „Топорикъ-то вонъ возьмите“, пробормоталъ мужикъ. — „Зачѣмъ ему пропадать?“ сказалъ лѣсникъ и поднялъ топоръ. Мы отправились. Я шелъ позади.... Дождикъ началъ опять накрапывать и скоро подилъ ручьями. Съ трудомъ добрались мы до избы. Бирюкъ бросилъ пойманную лошаденку посреди двора, ввелъ мужика въ комнату, ослабилъ узелъ кушака и посадилъ его въ уголъ. Дѣзочка, которая заснула было возлѣ печки, вскочила и съ молчалывымъ испутомъ стала глядѣть на насъ. Я сѣлъ на лавку.

— Экъ его, какой полилъ, замѣтилъ лѣсникъ: — переждать прийдется. Не хотите-ли прилечь?

— Спасибо.

— Я-бы его, для вашей милости, въ чуланчикъ заперъ, продолжалъ онъ, указывая на мужика: — да, вишь, засовъ....

— Оставь его тутъ, не трогай, перебилъ я Бирюка.

Мужикъ глянулъ на меня изъ подлобья. Я внутреннодалъ себѣ слово, во чтò бы то ни стало, освободить бѣдняка. Онъ сидѣлъ неподвижно на лавкѣ. При свѣтѣ фонаря я могъ разглядѣть его испитое, морщинистое лицо, нависшія желтыя брови, безпокойные глаза, худые члены.... Дѣвочка улеглась на полу у самыхъ его ногъ и опять заснула. Бирюкъ сидѣлъ возлѣ стола, опершись головою на руки. Кузнечикъ кричалъ въ углу.... дождикъ стучалъ по крышѣ и скользилъ по окнамъ; мы всѣ молчали.

— Өома Кузьмичъ, заговорилъ вдругъ мужикъ голосомъ глухимъ и разбитымъ: —а Өома Кузьмичъ.

— Чего тебѣ?

Бирюкъ не отвѣчалъ.

— Отпусти.

— Отпусти.... съ голодухи.... отпусти.

— Знаю я васъ, угрюмо возразилъ лѣсникъ: — ваша вся слобода такая—воръ на ворѣ.

— Отпусти, твердилъ мужикъ: — прикащикъ.... раззорены, во-какъ.... отпусти!

20*

308

— Раззорены!.... Воровать никому не слѣдъ.

— Отпусти, Өома Кузьмичъ.... не погуби. Вашъ-то, самъ знаешь, заѣстъ, во-какъ.

Бирюкъ отвернулся. Мужика подергивало, словно лихо-
радка его колотила. Онъ встряхивалъ головой и дышалъ не
равно.

— Отпусти, повторялъ онъ съ унылымъ отчаяньемъ: —
отпусти, ей-Богу, отпусти! я заплачу, во-какъ, ей-Богу. Ей-
Богу, съ голодухи... дѣтки пищатъ, самъ знаешь. Круто,
во-какъ, приходится.

— А ты все-таки воровать не ходи.

— Лошаденку, продолжалъ мужикъ: — лошаденку-то, хоть
ее-то.... одинъ животъ и есть.... отпусти!

— Говорятъ, нельзя. Я тоже человѣкъ подневольный: съ меня взыщутъ. Васъ баловать тоже не приходится.

— Отпусти! Нужда, Өома Кузьмичъ, нужда, какъ есть того.... отпусти!

— Знаю я васъ!

— Да отпусти!

— Э, да чтò съ тобой толковать; сиди смирно, а то у ме-
ня, знаешь? Не видишь, чтò-ли, барина?

Бѣднякъ потупился.... Бирюкъ зѣвнулъ и положилъ голо-
ву на столъ. Дождикъ все не переставалъ. Я ждалъ, чтò
будетъ.

Мужикъ внезапно выпрямился. Глаза у него загорѣлись
и на лицѣ выступила краска. „Ну, нà, ъшь, нà, подавись,
нà“, началъ онъ, прищуривъ глаза и опустивъ углы губъ: —
„нà, душегубецъ окаянный: пей христіанскую кровь, пей“....

Лъсникъ обернулся.

— Тебѣ говорю, тебѣ, азіатъ, кровопійца, тебѣ!

— Пьянъ ты, чтò-ли, что ругаться вздумалъ? заговорилъ съ изумленіемъ лъсникъ.—Съ ума сошелъ, что-ли?

— Пьянъ!... не на твои-ли деньги, душегубецъ окаянный, звѣрь, звѣрь, звѣрь!

— Ахъ, ты.... да я тебя!...

— А мнѣ чтò? Все едино—пропадать; куда я безъ лоша-
ди пойду? Пришиби — одинъ конецъ; что съ голоду, что

309

такъ—все едино. Пропадай все: жена, дѣти,— околѣвай все....
А до тебя, погоди, доберемся!

Бирюкъ приподнялся.

— Бей, бей, подхватилъ мужикъ свирѣпымъ голосомъ: —
бей, нà, нà, бей.... (Дѣвочка торопливо вскочила съ полу и
уставилась на него.) Бей! бей!

— Молчать! загремѣлъ лѣсникъ и шагнулъ два раза.

— Полно, полно, Θома, закричалъ я:—оставь его.... Богъ
съ нимъ.

— Не стану я молчать, продолжалъ несчастный. — Все
едино—околѣвать-то. Душегубецъ ты, звѣрь, погибели на
тебя нѣту.... Да постой, не долго тебѣ чваниться! затянутъ
тебѣ глотку, постой!

Бирюкъ схватилъ его за плечо.... Я бросился на помощь
мужику....

— Не троньте, баринъ! крикнулъ на меня лѣсникъ.

Я-бы не побоялся его угрозы и уже протянулъ было ру-
ку; но, къ крайнему моему изумленію, онъ однимъ поворо-
томъ сдернулъ съ локтей мужика кушакъ, схватилъ его за
шиворотъ, нахлобучилъ ему шапку на глаза, растворилъ
дверь и вытолкнулъ его вонъ.

— Убирайся къ чорту съ своей лошадью! закричалъ онъ
ему вслѣдъ:—да смотри, въ другой разъ у меня....

Онъ вернулся въ избу и сталъ копаться въ углу.

— Ну, Бирюкъ, промолвилъ я наконецъ: — удивилъ ты меня: ты я вижу, славный малый.

— Э, полноте, баринъ, перебилъ онъ меня съ досадой: —
не извольте только сказывать. Да ужь я лучше васъ прово-
жу, прибавилъ онъ: — знать дождика-то вамъ не переждать....

На дворѣ застучали колеса мужицкой телѣги.

— Вишь, поплелся! пробормоталъ онъ:—да я его!...

Черезъ полчаса онъ простился со мной на опушкѣ лѣса.

ДВА ПОМЪЩИКА.

Я уже имѣлъ честь представить вамъ, благосклонные чи-
татели, нѣкоторыхъ моихъ господъ сосѣдей; позвольте-же
мнѣ теперь, кстати (для нашего обрата писателя все кстати),
познакомить васъ еще съ двумя помѣщиками, у которыхъ я
часто охотился, съ людьми весьма почтенными, благонамѣ-
ренными и пользующимися всеобщимъ уваженіемъ нѣсколь-
кихъ уѣздовъ.

Сперва опишу вамъ отставнаго генералъ-майора Вяче-
слава Илларіоновича Хвалынскаго. Представте себѣ чело-
вѣка высокаго и когда-то стройнаго, теперь-же нѣсколько
обрюзглаго, но вовсе не дряхлаго, даже не устарѣлаго, че-
ловѣка въ зрѣломъ возрастѣ; въ самой, какъ говорится, по-
рѣ. Правда, нѣкогда правильныя и теперь еще пріятныя
черты лица его немного измѣнились, щеки повисли, частыя
морщины лучеобразно расположились около глазъ, нныхъ
зубовъ уже нѣтъ, какъ сказалъ Саади, по увѣренію Пуш-
кина; русые волосы, по крайней мѣрѣ, всѣ тѣ, которые оста-
лись въ цѣлости, превратились въ лиловые, благодаря со-
ставу, купленному на Роменской конной ярмаркѣ у жида,
выдававшаго себя за армянина; но Вячеславъ Илларіоно-
вичъ выступаетъ бойко, смѣется звонко, позвякиваетъ шпо-

311

рами, крутитъ усы, наконецъ называетъ себя старымъ ка-
валеристомъ, между тѣмъ какъ извѣстно, что настоящіе ста-
рики сами никогда себя не называютъ стариками. Носить
онъ обыкновенно сюртукъ застегнутый до верху, высокій
галстухъ съ накрахмаленными воротничками и панталоны
сѣрыя съ искрой, военнаго покроя; шляпу же надѣваетъ
прямо на лобъ, оставляя весь затылокъ наружи. Человѣкъ
онъ очень добрый, но съ понятіями и привычками довольно
странными. Напримѣръ: онъ никакъ не можетъ обращаться
съ дворянами необгатыми или нечиновными, какъ съ равны-
ми себѣ людьми. Разговаривая съ ними, онъ обыкновенно
глядитъ на нихъ съ боку, сильно опираясь щекою въ твер-
дый и бѣлый воротникъ, или вдругъ возьметъ да озарить
ихъ яснымъ и неподвижнымъ взоромъ, помолчитъ и двинетъ
всею кожей подъ волосами на головѣ; даже слова иначе про-
износить и не говорить, напримѣръ: „благодарю, Павелъ
Васильичъ“, или: „пожалуйте сюда, Михайло Иванычъ“, а:
„боллдарю, Паллъ Асиличъ“, или: „па-ажалте сюда, Михалъ
Ванычъ“. Съ людьми же, стоящими на низшихъ ступеняхъ
общества, онъ обходится еще страннѣе: вовсе на нихъ не
глядитъ и прежде чѣмъ объяснить имъ свое желаніе, или от-
дастъ приказъ, нѣсколько разъ сряду, съ озабоченнымъ и
мечтательнымъ видомъ, повторить: „какъ тебя зовутъ?...
какъ тебя зовутъ?“, ударяя необыкновенно рѣзко на пер-
вомъ словѣ „какъ“, а остальныя произнося очень быстро,
что придаетъ всей поговоркѣ довольно близкое сходство съ
крикомъ самца-перепела. Хлопотунъ онъ и жила страшный,
а хозяинъ плохой: взялъ къ себѣ въ управители отставнаго
вахмистра, малоросса, необыкновенно глупаго человѣка.
Впрочемъ, въ дѣлѣ хозяйничества, никто у насъ еще не пе-
рещеголялъ одного петербургскаго важнаго чиновника, ко-
торый, усмотрѣвъ изъ донесеній своего прикащика, что ови-
ны у него въ имѣнны часто подвергаются пожарамъ, отче-
го много хлѣба пропадаетъ,—отдалъ строжайшій приказъ:
впередъ до тѣхъ поръ не сажать сноповъ въ овинъ, пока
огонь совершенно не погаснетъ. Тотъ же самый сановникъ
вздумалъ было засѣять всѣ свои поля макомъ, вслѣдствіе

312

весьма, по видимому, простаго разсчета: макъ, дескать, дороже ржи, слѣдовательно сѣять макъ выгоднѣе. Онъ же приказалъ своимъ крѣпостнымъ бабамъ носить кокошники по высланному изъ Петербурга образцу; и дѣйствительно, до сихъ поръ въ имѣніяхъ его бабы носять кокошники... только сверху кичекъ... Но возвратимся къ Вячеславу Илларіоновичу. Вячеславъ Илларіоновичъ ужасный охотникъ до прекраснаго пола и, какъ только увидитъ у себя въ уѣздномъ городѣ на бульварѣ хорошенкую особу, немедленно пустится за нею вслѣдъ, но тотчасъ же и захромаетъ, — вотъ что замѣчательное обстоятельство. Въ карты играть онъ любитъ, но только съ людьми званія низшаго; они-то ему: „Ваше Превосходительство“, а онъ-то ихъ пушитъ и распекаетъ, сколько душѣ его угодно. Когда-ж ему случится играть съ губернаторомъ, или съ какимъ нибудь чиновнымъ лицомъ, — удивительная происходитъ въ немъ перемѣна: и улыбается-то онъ, п головой киваетъ, и въ глаза-то имъ глядитъ—медомъ такъ отъ него и несетъ... Даже проигрываетъ и не жалуется. Читаетъ Вячеславъ Илларіонычъ мало, и при чтеніи безпрестанно поводитъ усами и бровями, словно волну снизу вверхъ по лицу пускаетъ. Особенно замѣчательно это волнообразное движение на лицѣ Вячеслава Илларіоныча, когда ему случается (при гостяхъ, разумѣется), пробѣгать столбцы „Journal des Débats“. На выборахъ играетъ онъ роль довольно значительную: но отъ почетнаго званія предводителя, по скупости, отказывается. „Господа, говорить онъ обыкновенно приступающимъ къ нему дворянамъ, и говоритъ голосомъ, исполненнымъ покропительства и самостоятельности: — много благодаренъ за честь; но я рѣшился посвятить свой досугъ уединенію.“ И сказавши эти слова, поведетъ головой нѣсколько разъ направо и налѣво, а потомъ съ достойствомъ наляжетъ подбородкомъ и щеками на галстухъ. Состоялъ онъ въ молодые годы адъютантомъ у какого-то значительного лица, котораго иначе и не называетъ какъ по имени и по отчеству; говорятъ, будто-бы онъ принималъ на себя не однѣ адъютантскія обязанности,—да не всякому слуху можно вѣрить.

313

Впрочемъ, и самъ Хвалынскій о своемъ служебномъ попри-
щѣ не любить говорить, что вообще довольно странно; на
войнѣ онъ тоже, кажется, не бывалъ. Живетъ генералъ
Хвалынскій въ небольшомъ домикѣ, одинъ; супружескаго
счастья онъ въ своей жизни не испыталъ и потому до сихъ
поръ еще считается женихомъ, и даже выгоднымъ женихомъ.
За то ключница у него, женщина лѣтъ тридцати пяти, черно-
глазая, чернобровая, полная, свѣжая и съ усами, по будниш-
нимъ днамъ ходить въ накрахмаленныхъ платьяхъ, а по вос-
кресеньямъ и кисейные рукава надѣваетъ. Хорошъ бываетъ
Вячеславъ Илларіонычъ на большихъ званыхъ обѣдахъ, да-
ваемыхъ помѣщиками въ честь губернаторовъ и другихъ вла-
стей: тутъ онъ, можно сказать, совершенно въ своей тарелкѣ.
Сидитъ онъ обыкновенно въ такихъ случаяхъ, если не по пра-
вую руку губернатора, то и не въ далекомъ отъ него раз-
стояніи; въ началѣ обѣда болѣе придерживается чувства
собственнаго достоинства и, закинувшься назадъ, но не обо-
рачивая головы, сбоку пускаетъ взоръ внизъ по круглымъ
затылкамъ и стоячимъ воротникамъ гостей; за то къ концу
стола развеселяется, начинаетъ улыбаться во всѣ стороны
(въ направленіи губернатора онъ съ начала обѣда улыбал-
ся), а иногда даже предлагаетъ тостъ въ честь прекраснаго
пола, украшенія нашей планеты, по его словамъ. Также не
дуренъ генералъ Хвалынскій на всѣхъ торжественныхъ и
публичныхъ актахъ, экзаменахъ, собраньяхъ и выставкахъ;
подъ благословеніе тоже подходить мастеръ. На разъѣздахъ,
переправахъ и въ другихъ тому подобныхъ мѣстахъ, люди
Вячеслава Илларіоныча не шумятъ и не кричатъ; напро-
тивъ, раздвигая народъ или вызывая карету, говорятъ прі-
ятнымъ горловымъ баритономъ: „позвольте, позвольте, дай-
те генералу Хвалынскому пройдти“, или: „генерала Хвалын-
скаго экипажъ“... Экипажъ, правда, у Хвалынскаго формы до-
вольно старинной; на лакеяхъ ливрея довольно потертая (о
томъ, что она сѣрая съ красными выпушками, кажется едва-
ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послу-
жили на своемъ вѣку, но на щегольство Вячеславъ Илларі-
онычъ притязаній не имѣтъ и не считаетъ даже званію

314

своему приличнымъ пускать пыль въ глаза. Особеннымъ
даромъ слова Хвалынскій не владѣетъ, или, можетъ быть,
не имѣетъ случая высказать свое краснорѣчіе, потому что
не только спора, но вообще возраженья не терпитъ и вся-
кихъ длинныхъ разговоровъ, особенно съ молодыми людьми,
тщательно избѣгаетъ. Оно дѣйствительно вѣрнѣе; а то съ
нынѣшнимъ народомъ бѣда: какъ разъ изъ повиновенія вый-
детъ и уваженіе потеряетъ. Передъ лицами высшими Хва-
лынскій большей частью безмолствуетъ: а къ лицамъ нис-
шимъ, которыхъ, по видимому, презираетъ, но съ которыми
только и знается, держитъ рѣчи отрывистыя и рѣзкія, без-
престанно употребляя выраженья, подобныя слѣдующимъ:
»это, однако, вы пус-тя-ки говорите", или: "я наконецъ вы-
нужденнымъ нахожусь, милосвый сдарь мой, вамъ поста-
вить на видъ", или: „наконецъ, вы должны однако-же знать,
сь кѣмъ имѣете дѣло" и пр. Особенно боятся его почтмей-
стеры, непремѣнные засѣдатели и станціонные смотрители.
Дома онъ у себя никого не принимаетъ и живетъ, какъ слы-
шно, скрягой. Совсѣмъ тѣмъ онъ прекрасный помѣщикъ.
„Старый служака, человѣкъ безкорыстный, съ правилами,
vieux grognard", говорятъ про него сосѣди. Одинъ прокуроръ
губернскій позволяетъ себѣ улыбаться, когда при немъ упо-
минаютъ объ отличныхъ и солидныхъ качествахъ Хвалын-
скаго, — да чего не дѣлатъ зависть!...

А впрочемъ, перейдемъ теперь къ другому помѣщику.

Мардарій Аполлонычъ Стегуновъ ни въ чемъ не похо-
дилъ на Хвалынскаго; онъ едва-ли гдѣ нибудь служилъ и
никогда красавцемъ не почитался. Мардарій Аполлонычъ
старичокъ низенькій, пухленькій, лысый, съ двойнымъ под-
бородкомъ, мягкими ручками и порядочнымъ брюшкомъ. Онъ
большой хлѣбосолъ и балагуръ; живетъ, какъ говорится, въ
свое удовольствіе; зиму и лѣто ходить въ полосатомъ шла-
фрокѣ на ватѣ. Въ одномъ онъ только сошелся съ генера-
ломъ Хвалынскимъ; онъ тоже холостякъ. У него пятьсотъ
душъ. Мардарій Аполлонычъ занимается своимъ имѣниемъ
довольно поверхностно; купилъ, чтобы не отстать отъ вѣ-
ка, лѣтъ десять тому назадъ, у Бутенопа въ Москвѣ моло-

315

тильную машину, заперъ ее въ сарай, да и успокоился. Раз-
вѣ въ хорошій лѣтній день велитъ заложить бѣговыя дрожки
и съѣздить въ поле на хлѣба посмотрѣть, да васильковъ
нарвать. Живетъ Мардарій Аполлонычъ совершенно на
старый ладъ. И домъ у него старинной постройки: въ пе-
редней, какъ слѣдуетъ, пахнетъ квасомъ, сальными свѣчами
и кожей; тутъ же направо буфетъ съ трубками и утираль-
никами; въ столовой фамильные портреты, мухи, большой
горшокъ срани и кислыя фортоньяны; въ гостиной три ди-
вана, три стола, два зеркала и синплые часы, съ почернѣвшей
эмалью и бронзовыми, рѣзными стрѣлками; въ кабинетѣ
столъ съ бумагами, ширмы синеватаго цвѣта съ наклеен-
ными картинками, вырѣзанными изъ разныхъ сочиненій
прошедшаго столѣтія, шкапы съ вонючими книгами, паука-
ми и черной пылью, пухлое кресло, итальянское окно, да
наглухо заколоченная дверь въ садъ.... Словомъ, все, какъ
водится. Людей у Мардарья Аполлоныча множество и всѣ
одѣты по старинному: въ длинные синіе кафтаны съ высо-
кими воротниками, панталоны мутнаго колорита и коротень-
кіе, желтоватые жилетцы. Гостямъ они говорятъ: „батюш-
ка“ Хозяйствомъ у него завѣдываетъ бурмистръ изъ му-
жиковъ, съ бородой во весь тулупъ; домомъ—старуха, по-
вязанная коричневымъ платкомъ, сморженная и скупая. На
конюшнѣ у Мардарія Аполлоныча стоитъ тридцать разно-
калиберныхъ лошадей; выѣзжаетъ онъ въ дома-дѣланной ко-
ляскѣ въ полтораста пудъ. Гостей принимаетъ онъ очень
радушно и угощаетъ на славу, то есть: благодаря одуряю-
щимъ свойствамъ русской кухни, лишаетъ ихъ вплоть до
самаго вечера всякой возможности заняться чѣмъ-нибудь,
кромѣ преферанса. Самъ-же никогда ничѣмъ не занимается
и даже „Сонникъ“ пересталъ читать. Но такихъ помѣщи-
ковъ у насъ на Руси еще довольно много; спрашивается: съ
какой стати я заговорилъ о немъ и зачѣмъ?... А вотъ, поз-
вольте вмѣсто отвѣта разсказать вамъ одно изъ моихъ по-
сѣщеній у Мардарія Аполлоныча.

Пріѣхалъ я къ нему лѣтомъ, часовъ въ семь вечера. У
него только что отошла всенощная, и священникъ, молодой

316

человѣкъ, по видимому, весьма робкій и недавно вышедшій изъ семинаріи, сидѣлъ въ гостиной возлѣ двери, на самомъ краюшкѣ стула. Мардарій Аполлонычъ, по обыкновенію, чрезвычайно ласково меня принялъ: онъ непритворно радовался каждому гостю, да и человѣкъ онъ былъ вообще предобрый. Священникъ всталъ и взялся за шляпу.

— Погоди, погоди, батюшка, заговорилъ Мардарій Аполлонычъ, не выпуская моей руки: — не уходи.... Я велѣлъ тебя водки принести.

— Я не пью-съ, съ замѣшательствомъ пробормоталъ священникъ и покраснѣлъ до ушей.

— Что за пустяки! отвѣчалъ Мардарій Аполлонычъ: — Мишка! Юшка! водки батюшкѣ!

Юшка, высокій и худощавый старикъ лѣтъ осьмидесяти, вошелъ съ рюмкой водки на темномъ крашеномъ подносѣ, испещренномъ пятнами тѣлеснаго цвѣта.

Священникъ началъ отказываться.

— Пей, батюшка, не ломайся, нехорошо, замѣтилъ помѣщикъ съ укоризной.

Бѣдный молодой человѣкъ повиновался.

— Ну, теперь, батюшка, можешь идти.

Священникъ началъ кланяться.

— Ну, хорошо, хорошо, ступай.... Прекрасный человѣкъ, продолжалъ Мардарій Аполлонычъ, глядя ему вслѣдъ: — очень я имъ доволенъ; одно — молодъ еще. Но вы-то какъ, мой батюшка?... Что вы, какъ вы? Пойдемте-ка на балконъ— вишь, вечеръ какой славный.

Мы вышли на балконъ, сѣли и начали разговаривать. Мардарій Аполлонычъ взглянулъ внизъ и вдругъ пришелъ въ ужасное волненье.

— Чьи это куры? чьи это куры? закричалъ онъ: — чьи это куры по саду ходятъ?... Юшка! Юшка! поди узнай сейчасъ, чьи это куры по саду ходятъ?... Чьи это куры? Сколько разъ я запрещалъ, сколько разъ говорилъ!

Юшка побѣжалъ.

— Что за безпорядки! твердилъ Мардарій Аполлонычъ: — это ужасъ!

317

Несчастныя куры, какъ теперь помню, двѣ крапчатыя и
одна бѣлая съ хохломъ, преспокойно продолжали ходить
подъ яблонями, изрѣдка выражая свои чувства продолжи-
тельнымъ крехтаньемъ, какъ вдругъ Юшка, безъ шапки, съ
палкой въ рукѣ, и трое другихъ совершеннолѣтнихъ дворо-
выхъ, всѣ вмѣстѣ дружно ринулись на нихъ. Пошла потѣха.
Курицы кричали, хлопали крыльями, прыгали, оглушитель-
но кудахтали; дворовые люди бѣгали, спотыкались, падали;
баринъ съ балкона кричалъ, какъ изступленный: „лови, лови!
лови, лови, лови, лови, лови!... Чьи это куры, чьи это
куры?“ — Наконецъ, одному дворовому человѣку удалось
поймать хохлатую курицу, придавить ее грудью къ землѣ,
и въ тоже самое время черезъ плетень сада, съ улицы, пере-
скочила дѣвочка лѣтъ одиннадцати, вся растрепанная и съ
хворостиной въ рукѣ.

— А, вотъ чьи куры! съ торжествомъ воскликнулъ помѣ-
щикъ: — Ермила кучера куры! вонъ онъ свою Наталку за-
гнать ихъ выслалъ.... Небось Параши не выслалъ, присово-
купилъ помѣщикъ въ полголоса, и значительно ухмыльнул-
ся.—Эй, Юшка! брось курицъ-то: поймай-ка мнѣ Наталку.

Но прежде чѣмъ запыхавшійся Юшка успѣлъ добѣжать
до перепутанной дѣвчонки, — откуда ни возьмись ключница,
схватила ее за руку и нѣсколько разъ шлепнула бѣдняжку
по спинѣ....

— Вотъ тэкъ, э вотъ тэкъ, подхватилъ помѣщикъ: — те,
те, те! те, те, те!... А куръ-то отбери, Авдотья, прибавилъ
онъ громкимъ голосомъ, и съ свѣтлымъ лицомъ обратился
ко мнѣ: — какова, батюшка, травля была,ʻась? Вспотѣлъ да-
же, посмотрите.

И Мардарій Аполлонычъ расхохотался.

Мы остались на балконѣ. Вечеръ былъ, дѣйствительно,
необыкновенно хорошъ.

Намъ подали чай.

— Скажите-ка, началъ я: — Мардарій Аполлонычъ, ваши
это дворы выселены, вонъ тамъ на дорогѣ, за оврагомъ?

— Мои... а что?

— Какъ-же это вы, Мардарій Аполлонычъ? Вѣдь это

318

грѣшно. Избенки отведены мужикамъ скверныя, тѣсныя; деревца кругомъ не увидишь; сажелки даже нѣту; колодезь одинъ, да и тотъ никуда не годится. Неужели вы другаго мѣста найдти не могли?... И, говорятъ, вы у нихъ даже старые коноплянники отняли?

— А чтò будешь дѣлать съ размежеваньемъ? отвѣчалъ мнѣ Мардарій Аполлонычъ. У меня это размежеваніе вотъ гдѣ спидить. (Онъ указалъ на свой затылокъ.) И никакой пользы я отъ этого размежеванія не предвижу. А что я коноплянники у нихъ отнялъ и сажелки. чтобли, тамъ у нихъ не выкопалъ, — ужъ про это, батюшка, я самъ знаю. Я черезѣвѣкъ простой, — по старому поступаю. По моему: коли баринъ — такъ баронъ, а коли мужикъ — такъ мужикъ.... Вотъ чтоб.

На такой ясный и убѣдительный доводъ отвѣчать, разумѣется, было нечего.

— Да притомъ, продолжалъ онъ: — и мужики-то плохіе, опальные. Особенно тамъ двѣ семьи; еще батюшка покойный, дай Богъ ему царство небесное, ихъ не жаловалъ, больно не жаловалъ. А у меня, скажу вамъ, такая примѣта: коли отецъ воръ, то и сынъ воръ; ужъ тамъ какъ хотите.... О, кровь, кровь великое дѣло!

Между тѣмъ вогДухъ затихъ совершенно. Лишь изрѣдка вѣтеръ набѣгалъ струями и, въ послѣдній разъ замирая около дома, донесъ до нашего слуха звукъ мѣрныхъ и частыхъ ударовъ, раздававшихся въ направленіи конюшни. Мардарій Аполлонычъ только что донесъ къ губамъ наличное блюдечко и уже разширилъ было ноздри, безъ чего, какъ извѣстно, ни одинъ коренной русакъ не втягиваетъ въ себя чая, — но остановился, прислушался, кивнулъ головой, хлебнулъ и, ставя блюдечко на столъ, произнесъ съ добрѣйшей улыбкой и какъ-бы невольно вторя ударамъ: „Чюки-чюкп-чюкъ! Чюки-чюкъ! Чюки-чюкъ!“

— Это чтоб такое? спросилъ я съ изумленіемъ.

— А тамъ, по моему приказу, шалунишку наказываютъ...
Васю буфетчика изволите знать?

— Какого Васю?

319

— Да вотъ, чтò намедни за объдомъ намъ служилъ. Еще съ такими большими бакенбардами ходить.

Самое лютое негодование не устояло-бы противъ яснаго и кроткаго взора Мардарія Аполлоныча.

— Что вы, молодой человѣкъ, что вы? заговорилъ онъ, качая головой. Что я злодѣй, что ли, что вы на меня такъ уставились? Любяй, да наказуетъ: вы сами знаете.

Черезъ четверть часа я простился съ Мардаріемъ Аполлонычемъ. Проѣзжая черезъ деревню, увидѣлъ я буфетчика Васю. Онъ шелъ по улицѣ и грызъ орѣхи. Я велѣлъ кучеру остановить лошадей и подозвалъ его.

— Что, братъ, тебя сегодня наказали? спросилъ я его.

— А вы почему знаете? отвѣчалъ Вася.

— Мнѣ твой баринъ сказывалъ.

— Самъ баринъ?

— За что-жь онъ тебя велѣлъ наказать?

— А по дѣломъ, батюшка, по дѣломъ. У насъ по пустякамъ не наказываютъ; такого заведенья у насъ нѣту — ни, ни. У насъ баринъ не такой; у насъ баринъ.... такого барина въ цѣлой губерніи не сыщешь.

— Пошелъ! сказалъ я кучеру. Вотъ она, старая-то Русь! думалъ я на возвратномъ пути.

ЛЕБЕДЯНЬ.

Одна изъ главныхъ выгодъ охоты, любезные мои читате-
ли, состоитъ въ томъ, что она заставляетъ васъ безпрестан-
но переѣзжать съ мѣста на мѣсто, чтò для человѣка не-
занятаго весьма пріятно. Правда, иногда (особенно въ дожд-
ливое время) не слишкомъ весело скитаться по проселоч-
нымъ дорогамъ, брать „цѣликомъ“, останавливать всякаго
встрѣчнаго мужика вопросомъ: „эй, любезный! какъ бы намъ
проѣхать въ Мордовку?“ а въ Мордовкѣ выпытывать у ту-
поумной бабы (работники-то всѣ въ полѣ): далеко-ли до
постоялыхъ двориковъ на большой дорогѣ, и какъ до нихъ
добраться,—и, проѣхавъ верстъ десять, вмѣсто постоянныхъ
двориковъ очутиться въ помѣщичьемъ, сильно раззорен-
номъ сельцѣ Худобубновѣ, къ крайнему изумленію цѣлаго
стада свиней, погруженныхъ по уши въ темнобурую грязь
на самой серединѣ улицы и нисколько не ожидавшихъ, что
ихъ обезпокоять. Не весело также переправляться черезъ
животрепещіе мостки, спускаться въ овраги, переби-
раться въ бродъ черезъ болотистые ручьи; не весело ѣхать,
цѣлыя сутки ѣхать по зеленоватому морю большихъ до-
рогъ, или, чего Боже сохрани, загрязнуть на нѣсколько
часовъ передъ пестрымъ верстовымъ столбомъ съ цыфрами:
22 на одной сторонѣ и 23 на другой; не весело по недѣлямъ

321

питаться яицами, молокомъ и хваленымъ ржанымъ хлѣ-
бомъ... Но всѣ эти неудобства и неудачи выкупаются дру-
гаго рода выгодами и удовольствіями. Впрочемъ, присту-
пимъ къ самому разсказу.

Вследствіе всего вышесказаннаго, мнѣ не для чего толко-
вать читателю, какимъ образомъ, лѣтъ пять тому назадъ, я
попалъ въ Лебедянь въ самый развалъ ярмарки. Нашъ
братъ охотникъ можетъ въ одно прекрасное утро выѣхать
изъ своего болѣе или менѣе родоваго помѣстья съ намѣрень-
емъ вернуться на другой же день вечеромъ, и по немногу,
по немногу, не переставая стрѣлять по бекасамъ, достиг-
нуть наконецъ благословенныхъ береговъ Печоры; при-
томъ, всякій охотникъ до ружья и до собаки — страстный
почитатель благороднѣйшаго животнаго въ мірѣ: лошади.
И такъ, я прибылъ въ Лебедянь, остановился въ гостинницѣ,
переодѣлся и отправился на ярмарку. (Половой, длинный и
сухопарый малый лѣтъ двадцати, со сладкимъ носовымъ
теноромъ, уже успѣлъ мнѣ сообщить, что ихъ сіятельство,
князь Н., ремонтеръ ***го полка, остановился у нихъ въ
трактирѣ, что много другихъ господъ наѣхало, что по вече-
рамъ цыгане поютъ и пана Твардовскаго даютъ на театрѣ,
что кони, дескать, въ цѣнѣ, — а впрочемъ, хорошіе приве-
дены кони).

На ярмарочной площади безконечными рядами тянулись
телѣги, а за телѣгами лошади всѣхъ возможныхъ родовъ:
рысистыя, заводскія, битюки, возовыя, ямскія и простыя
крестьянскія. Иныя, сытыя и гладкія, подобранныя по ма-
стямъ, покрытыя разноцвѣтными попонами, коротко при-
вязанныя къ высокимъ кряквамъ, боязливо косились назадъ
на слишкомъ знакомые имъ кнуты своихъ владѣльцевъ-ба-
рышниковъ; помѣщичьи кони, высланные степными дворя-
нами за сто за двѣсти верстъ, подъ надзоромъ какого ни-
будь дряхлагло кучера и двухъ или трехъ крѣпкоголовыхъ
конюховъ, махали своими длинными шеями, топали ногами,
грызли со скуки надолбы, саврасыя вятки плотно прижима-
лись другъ къ дружке; въ величавой неподвижности, словно
львы, стояли широкогадые рысаки съ волнистыми хвостами

ч. 1.

21

322

и косматыми лапами, сѣрые въ яблокахъ, вороные, гнѣдые. Знатоки почтительно останавливались передъ ними. Въ улицахъ, образованныхъ телѣгами, толпились люди всякаго званія, возраста и вида: барышники, въ синихъ кафтанахъ и высокихъ шапкахъ, лукаво высматривали и выжидали купщиковъ; лупоглазые, кудрявые цыганы метались взадъ и впередъ, какъ угорѣлые, глядѣли лошадямъ въ зубы, подымали имъ ноги и хвосты, кричали, бранились, служили посредниками, метали жребій или увивались около какого нибудь ремонтера въ фуражкѣ и военной шинели съ бобромъ. Дюжій козакъ торчалъ верхомъ на тощемъ меринѣ съ оленьей шеей и продавалъ его „совсимъ“, т. е., съ сѣдломъ и уздечкой. Мужики, въ изорванныхъ подъ мышками тулупахъ, отчаянно продирались сквозь толпу, навалились десятками на телѣгу, запряженную лошадью, которую слѣдовало „спробовать“, или, гдѣ-нибудь въ сторонѣ, при помощи увертливаго цыгана, торговались до изнеможенія, сто разъ сряду хлопали другъ друга по рукамъ, настаивая каждый на своей цѣнѣ, между тѣмъ какъ предметъ ихъ спора, дряная лошаденка, покрытая покоробленной рогожей, только что глазами помаргивала, какъ будто дѣло шло не о ней.... И въ самомъ дѣлѣ, не все ли ей равно, кто ее бить будетъ! Широколобые помѣщики съ крашеными усами и выраженіемъ достоинства на лицѣ, въ конфедераткахъ и камлотовыхъ чуйкахъ, надѣтыхъ на одинъ рукавъ, снисходительно заговаривали съ пузатыми купцами въ пуховыхъ шляпахъ и зеленыхъ перчаткахъ. Офицеры различныхъ полковъ толкались тутъ же; необыкновенно длинный кирасиръ, нѣмецкаго происхожденія, хладнокровно спрашивалъ у хромаго барышника: „ сколько онъ желаетъ получить за сію рыжую лошадь?“ Бѣлокурый гусарчикъ, лѣтъ девятнадцати, подбиралъ пристяжную къ поджарому иноходцу; ямщикъ, въ низкой шляпѣ, обвитой павлиньимъ перомъ, въ буромъ армянѣ и съ кожаными рукавицами, засунутыми за узкій зелененькій кушакъ, искалъ коренника. Кучерà заплетали лошадямъ своимъ хвосты, мочили гривы и давали почтительные совѣты господамъ. Окончившіе сдѣлку спѣшили въ трактиръ

323

или въ кабакъ, смотря по состоянію... И все это возилось,
кричало, коюшилось, ссорилось и мирилось, бранилось и
смѣялось въ грязи по колѣни. Мнѣ хотелось купить тройку
сносныхъ лошадей для своей брычки: мои начинали отка-
зываться. Я нашел двухъ, а третью не успѣлъ подобрать.
Послѣ объда, котораго описывать я не берусь (уже Эней
зналъ, какъ непріятно припоминать минувшее горе), отпра-
вился я въ такъ называемую кофейную, куда каждый вечеръ
собирались ремонтеры, заводчики и другие пріѣзжие. Въ би-
ліардной комнатѣ, затопленной свинцовыми волнами табач-
наго дыма, находилось человѣкъ двадцать. Тутъ были раз-
вязные молодые помѣщики въ венгеркахъ и сѣдыхъ панта-
лонахъ, съ длинными висками и намасленными усиками,
благородно и смѣло взиравшіе кругомъ; другие дворяне въ
казакинахъ, съ необыкновенно короткими шеями и заплыв-
шими глазками, тутъ же мучительно сопѣли; купчики сидѣ-
ли въ сторонѣ, какъ говорится, "на чуку"; офицеры свобод-
но разговаривали другъ съ другомъ. На биліардѣ игралъ
князь Н., молодой человѣкъ лѣтъ двадцати двухъ, съ весе-
лымъ и нѣсколько презрительнымъ лицомъ, въ сюртукѣ на
распашку, красной шелковой рубахъ и широкихъ бархат-
ныхъ шароварахъ; игралъ онъ съ отставнымъ поручикомъ
Викторомъ Хлопаковымъ.

Отставной поручикъ Викторъ Хлопаковъ, маленькій,
смугленькій и худенькій человѣкъ лѣтъ тридцати, съ чер-
ными волосиками, карими глазами и тупымъ вздернутымъ
носомъ, прилежно посѣщаетъ выборы и ярмарки. Онъ под-
прыгиваетъ на ходу, ухорски разводитъ округленными ру-
ками, шапку носитъ на бекрень и заворачиваетъ рукава сво-
его военного сюртука, подбитаго сизымъ каленкоромъ. Го-
сподинъ Хлопаковъ обладаетъ умѣнемъ поддѣлываться къ
богатымъ петербургскимъ шалунамъ, куритъ, пьетъ, и въ
карты играетъ съ ними, говоритъ имъ „ты“. За что они его
жалуютъ, понять довольно мудрено. Онъ не уменъ, онъ
даже не смѣшонъ: въ шуты онъ тоже не годится. Правда, съ
нимъ обращаются дружески-небрежно, какъ съ добрымъ, но
пустымъ малымъ; якшаются съ нимъ въ теченіи двухъ-

21*

324

трехъ недѣль, а потомъ вдругъ и не кланяются съ нимъ, и онъ самъ ужъ не кланяется. Особенность поручика Хлопакова состоитъ въ томъ, что онъ въ продолженіе года, иногда двухъ, употребляетъ постоянно одно и тоже выраженіе, кстати и не кстати, выраженіе несколько не забавное, но которое, Богъ знаетъ почему, всѣхъ смѣшитъ. Лѣтъ восемь тому назадъ, онъ на каждомъ шагу говорилъ: „мое вамъ почитаніе, покорнѣйше благодарствую“, и тогдашніе его покровители всякій разъ помирали со смѣху и заставляли его повторять „мое почитаніе“; потомъ онъ сталъ употреблять довольно сложное выраженіе; „нѣтъ, ужъ это вы того, кескеся, — это вышло выходить“, и съ тѣмъ же блистательнымъ успѣхомъ; года два спустя придумалъ новую прибautку: „не ву горяче па, человѣкъ Божій, обшитъ бараньей кожей“ и т. д. И чтò же! эти, какъ видите, вовсе не затѣйливыя словечки его кормятъ, поять и одѣваютъ. (Имѣнье онъ свое давнымъ давно промоталъ и живетъ единственно на счетѣ пріятелей). Замѣьте, что рѣшительно никакихъ другихъ любезностей за нимъ не водится; правда, онъ выкуриваетъ сто трубокъ Жукова въ день, а, играя на биліардѣ, поднимаетъ правую ногу выше головы и, прицѣливаясь, неистово ёрзаетъ кіемъ по рукѣ, — ну, да вѣдь до такихъ достоинствъ не всякій охотникъ. Пьетъ онъ тоже хорошо.... да на Руси этимъ отличиться мудрено.... Словомъ успѣхъ его — совершенная для меня загадка.... Одно развѣ: остороженъ онъ, сору изъ избы не выносить, ни о комъ дурнаго словечка не скажетъ....

„Ну, подумалъ я при видѣ Хлопакова: — какая-то его нынѣшняя поговорка?“

Князь сдѣлалъ бѣлаго.

— Тридцать и никого, возопилъ чахоточный маркеръ съ темнымъ лицемъ и свинцомъ подъ глазами.

Князь съ трескомъ положилъ желтаго въ крайнюю лузу.

— Экъ! одобрительно крякнулъ всѣмъ животомъ толстень- кій купецъ, сидѣвшій въ уголѣ за шаткимъ столикомъ на одной ножкѣ, крякнулъ и оробѣлъ. Но къ счастью никто его не замѣтилъ. Онъ отдохнулъ и погладилъ бородку.

325

— Тридцать шесть и очень мало! закричалъ маркеръ въ носъ.

— Что, каково, братъ? спросилъ князь Хлопакова.

— Что-жь? извѣстно, рррракаліооонъ, какъ есть рррракаліооонъ.

Князь прыснулъ со смѣху.

— Какъ, какъ? повтори!

— Рррракаліооонъ! самодовольно повторилъ отставной поручикъ.

„Вотъ оно, слово-то!“ подумалъ я.

Князь положилъ краснаго въ лузу.

— Эхъ! не такъ, князь, не такъ, залепеталъ вдругъ бѣлокурый офицеръ съ покраснѣвшими глазками, крошечнымъ носикомъ и младенчески заспаннымъ лицемъ. — Не такъ играете... надо было... не такъ!

— Какъ-же? спросилъ его князь черезъ плечо.

— Надо было... того... триплетомъ.

— Въ самомъ дѣлѣ? пробормоталъ князь сквозь зубы.

— А чтò, князь, сегодня вечеромъ къ цыганамъ? поспѣшно подхватилъ сконфуженный молодой человѣкъ. — Стешка пѣть будетъ... Ильюшка...

Князь не отвѣчалъ ему.

— Рррракаліооонъ, братецъ, проговорилъ Хлопаковъ, лукаво прищуривъ лѣвый глазъ.

И князь расхохотался.

— Тридцать девять и никого, провозгласилъ маркеръ.

— Никого... посмотри-ка, какъ я вотъ этого желтаго...

Хлопаковъ заёрзалъ кіемъ по рукѣ, прицѣлился и скиксовалъ.

— Э, рракаліоонъ, закричалъ онъ съ досадой.

Князь опять разсмѣялся.

— Какъ, какъ, какъ?

Но Хлопаковъ своего слова повторить не захотѣлъ: надо-жь пококетничать.

— Стиксъ изволили дать, замѣтилъ маркеръ. — Позвольте помѣлить... Сорокъ и очень мало!

— Да, господа, заговорилъ князь, обращаясь ко всему со-

326

бранію и не глядя, впрочемъ, ни на кого въ особенности:—
вы знаете, сегодня въ театрѣ Вержембицкую вызывать.

— Какъ-же, какъ-же, непремѣнно, воскликнуло на пере-
рывъ нѣ сколько господъ, удивительно польщенныхъ возмож-
ностью отвѣчать на княжескую рѣ чь: — Вержембицкую....

— Вержембицкая отличная актриса, гораздо лучше Соп-
няковой, пропищалъ изъ угла плюгавенькій человѣкъ съ
усиками и въ очкахъ. Несчастный! онъ втайне сильно взды-
халъ по Сопняковой, а князь не удостоилъ его даже взгля-
домъ.

— Че-о-экъ, э, трубку! произнесъ въ галстухъ какой-то
тосподинъ высокаго роста, съ правильнымъ лпцомъ и благо-
роднѣйшей осанкой,—по всѣмъ признакамъ шулеръ.

Человѣкъ побѣжалъ за трубкой и, вернувшись, доложилъ
его сіятельству, что, дескать, ямщикъ Баклага ихъ спраши-
ваютъ-съ.

— А! ну, вели ему подождать, да водки ему поднеси.

— Слушаю-съ.

Баклатой, какъ мнѣ потомъ сказали, прозвывался молодой,
красивый и чрезвычайно избалованный ямщикъ; князь его
любилъ, дарилъ ему лошадей, гонялся съ нимъ, проводилъ
съ нимъ цѣлыми ночи... Этого самого князя, бывшаго ша-
луна и мота, вы бы теперь не узнали... Какъ онъ разду-
шонъ, затянутъ, гордъ! Какъ занятъ службой,—а, главное,
какъ разсудителенъ!

Однако табачный дымъ начиналъ выѣдать мнѣ глаза. Въ
послѣдній разъ выслушавъ восклицаніе Хлопакова и хохотъ
князя, я отправился въ свой номеръ, гдѣ на волосяномъ, уз-
комъ и продавленномъ диванѣ, съ высокой выгнутой спин-
кой, мой человѣкъ уже послалъ мнѣ постель.

На другой день пошелъ я смотрѣть лошадей по дворамъ и
началъ съ извѣстнаго барышника Ситникова. Черезъ ка-
литку вошелъ я на дворъ, посыпанный песочкомъ. Передъ
настежь раскрытою дверью конюшни стоялъ самъ хозяинъ,
человѣкъ уже не молодой, высокій и толстый, въ заячьемъ
тулупчикѣ, съ поднятымъ и подвернутымъ воротникомъ.
Увидавъ меня, онъ медленно двинулся ко мнѣ на встрѣчу,

327

держалъ обѣими руками шапку надъ головой и на распѣвъ произнесъ:

— А наше вамъ почтеніе. Чай, лошадокъ угодно посмотрѣть?

— Да, пришелъ лошадокъ посмотреть.

— А какихъ именно, смѣю спросить?

— Покажите, что у васъ есть.

— Съ нашимъ удовольствіемъ.

Мы вошли въ конюшню. Нѣсколько обѣлыхъ шавокъ поднялось съ сѣна п подобѣжало къ намъ, виляя хвостами; длиннобородый старый козелъ съ неудовольствіемъ отошелъ въ сторону; три конюха, въ крѣпкихъ, но засаленныхъ тулупахъ, молча намъ поклонились. Направо и нальво, въ искусственно возвышенныхъ стойлахъ, стояло около тридцати лошадей, выхоленныхъ и вычищенныхъ на славу. По перекладинамъ перелетывали и ворковали голуби.

— Вамъ, то-есть, для чего требуется лошадка; для зѣзды или для завода? спросилъ меня Ситниковъ.

— И для зѣзды, и для завода.

— Понимаемъ-съ, понимаемъ-съ, понимаемъ-съ, съ разстановкою произнесъ барышникъ. — Петя, покажи господину Горностая.

Мы вышли на дворъ.

— Да не прикажете ли лавочку изъ избы вынести?... Не требуется?... Какъ угодно.

Копыта загремѣли по доскамъ, щелкнулъ кнутъ, и Петя, малый лѣтъ сорока, рябой и смуглый, выскочилъ изъ конюшни вмѣстѣ съ сѣрымъ, довольно статнымъ жеребцомъ, далъ ему подняться на дыбы, пробѣжалъ съ нимъ раза два кругомъ двора и ловко осадилъ его на показномъ мѣстѣ. Горностай вытянулся, со свистомъ фыркнулъ, закинулъ хвостъ, повелъ мордой и покосился на насъ.

„Ученая птица!“ подумалъ я.

— Дай волю, дай волю, проговорилъ Ситниковъ и уставился на меня.

— Какъ по вашему будетъ-съ? спросилъ онъ наконецъ.

— Лошадь не дурна, — переднія ноги не совсемъ мѣ надежны.

— Ноги отличныя, съ убѣжденіемъ возразилъ Ситни-

328

ковъ! — а задъ-то... извольте посмотрѣть... печь печью, хоть
выспись.

— Бабки длинны.

— Что за длинны — помилосердуйте! Пробѣги-ка, Петя,
пробѣги, да рысью, рысью, рысью... не давай скакать.

Петя опять пробѣжалъ по двору съ Горностаемъ. Мы всѣ
помолчали.

— Ну, поставь его на мѣсто, проговорилъ Ситниковъ: —
да Сокола намъ подай.

Соколъ, вороной, кагъ жукъ, жеребецъ голландской поро-
ды со свыслымъ задомъ и поджарый, оказался немного по-
лучше Горностая. Онъ принадлежалъ къ числу лошадей, о
которыхъ говорятъ охотники, что „онъ сѣкутъ и рубятъ пвъ
полонъ берутъ“, т. е. на ходу вывертываютъ ивыкидываютъ
передними ногами направо и налѣво, а впередъ мало подви-
гаются. Купцы среднихъ лѣтъ подлюбливаютъ такихъ ло-
шадей: побѣжка ихъ напоминаетъ ухорскую походку бойка-
го половаго; онѣ хороши въ одиночку, для гулянья послѣ
обѣда: выступая фертомъ и скрутивъ шею, усердно везутъ
онѣ аляповатыя дрожки, нагруженныя наѣвшимся до онѣ-
мѣнья кучеромъ, придавеннымъ купцомъ, страдающимъ из-
жогой, и рыхлой купчихой въ голубомъ шелковомъ салопѣ
и лиловомъ платочкѣ на головѣ. Я отказался и отъ Сокола.
Ситниковъ показалъ мнѣ еще нѣсколько лошадей... Одна,
наконецъ, сѣрый въ яблокахъ жеребецъ воейковской породы,
мнѣ понравилась. Я не могъ удержаться и съ удовольстві-
емъ потрепалъ ее по холкѣ. Ситниковъ тотчасъ прикинулся
равнодушнымъ.

— А чтò онъ ѣдетъ хорошо? спросилъ я. (О рысакѣ него-
ворятъ: бѣжить.)

— Ёдетъ, спокойно отвѣтилъ барышникъ.

— Нельзя-ли посмотрѣть?...

— Отчего-же, можно-съ. Эй, Кузя, Догоняя бъ дрожки за-
ложить.

Кузя, нафѣдникъ, мастеръ своего дѣла, проѣхалъ раза три
мимо насъ по улицѣ. Хорошо бѣжить лошадь, не сбивается,

329

задомъ не подбрасываетъ, ногу выноситъ свободно, хвостъ
отдѣляетъ и „держитъ“, рѣдкомахъ.

— А чтò вы за него просите?

Ситниковъ заломилъ цѣну небывалую. Мы начали торго-
ваться тутъ-же на улицѣ, какъ вдругъ изъ-за угла съ гро-
момъ вылетѣла мастерски-подобранная ямская тройка и лихо
остановилась передъ воротами Ситникова дома. На охотниц-
кой, щегольской телѣжкѣ сидѣлъ князь Н.; возлѣ него тор-
чалъ Хлопаковъ. Баклага правилъ лошадьми.... и какъ пра-
вилъ! сквозь сережку-бы проѣхалъ, разбойникъ! Гнѣдыя
пристяжныя, маленькія, живыя, черноглазыя, черновогія,
такъ и горятъ, такъ и поджимаются; свисни только — про-
пали! Караковая коренная стоитъ себѣ, закинувъ шею, слов-
но лебедь, грудь впередъ, ноги какъ стрѣлы, знай головой
помахиваетъ, да гордо щурится.... Хорошо! Хоть-бы кому
въ свѣтлый праздникъ прокатиться!

— Ваше сіятельство! милости просимъ! закричалъ Ситни-
ковъ.

Князь соскочилъ съ телѣги. Хлопаковъ медленно слѣзъ
съ другой стороны.

— Здравствуй, братъ.... Есть лошади?

— Какъ не быть для вашего сіятельства! Пожалуйте,
войдите.... Петя, Павлина подай! да Похвальнаго чтобъ го-
товили. А съ вами, батюшка, продолжалъ онъ, обращаясь
ко мнѣ: — мы въ другое время покончимъ.... Өомка, лавку
его сіятельству.

Изъ особенной, мною сперва не замѣченной, конюшни вы-
вели Павлина. Могучій, темно-гнѣдой конь такъ и взвился
всѣми ногами на воздухъ. Ситниковъ даже голову отвернулъ
и зажмурился.

— У, рракаліонъ! провозгласилъ Хлопаковъ.—Жэмса!

Князь засмѣялся.

Павлина остановили не безъ труда; онъ таки повозилъ ко-
нюха по двору; наконецъ его прижали къ стѣнѣ. Онъ хра-
пѣлъ, вздрагивалъ и поджимался, а Ситниковъ еще дразнилъ
его, замахиваясь на него кнутомъ.

330

— Куда глядишь? вотъ я-те! у! говорилъ барышнижъ съ ласковой угрозой, самъ невольно любуясь свопмъ конемъ.

— Сколько? спросилъ князь.

— Для вашего сіятельства пять тысячъ.

— Три.

— Нельзя-съ, ваше сіятельство, помилуйте...

— Говорить, три, рракаліонъ, подхватилъ Хлопаковъ.

Я не дождался конца сѣлки и ушелъ. У крайняго угла улицы замѣтилъ я на воротахъ сѣроватаго домика приклеен- ный большой листъ бумаги. На верху былъ нарисованъ пе- ромъ конь съ хвостомъ въ видѣ трубы и нескончаемой шеей, а подъ копытами коня стояли слѣдующія слова, написанныя стариннымъ почеркомъ:

„Здѣсь продаются разныхъ мастей лошади, приведенныя „на Лебедянскую ярмарку съ извѣстнаго степнаго завода „Анастасея Иваныча Чернобая, Тамбовскаго помѣщика. „Лошади сіи отличныхъ статей; выѣзжены въ совершенствѣ „и кроткаго нрава. Господа покупатели благоволятъ спро- „сить самаго Анастасея Иваныча: буде-же Анастасей Ива- „нычъ въ отсутствіи, то спросить кучера Назара Кубыш- „кина. Господа покупатели, милости просимъ почтить ста- „рпчка!“

Я остановился. Дай, думаю, посмотрю лошадей извѣст- наго степнаго заводчика г-на Чернобая.

Я хотѣлъ было войдти въ калитку, но, противъ обыкновен- нія, нашелъ ее запертой. Я постучался.

— Кто тамъ?... Покупатель? пропищалъ женскій голосъ.

— Покупатель.

— Сейчасъ, батюшка, сейчасъ.

Калитка растворилась. Я увидалъ бабу лѣтъ пятидесятъ, простоволосую, въ сапогахъ и въ тулупѣ на распашку.

— Извольте, кормилецъ, войдти, а я сейчасъ пойду Ана- стасею Иванычу доложу... Назаръ, а Назаръ!

— Чего? прошамшилъ изъ конюшни голосъ семидесяти- лѣтняго старца.

— Лошадокъ приготовь; покупатель пришелъ.

Старуха побѣжала въ домъ.

331

— Покупатель, покупатель, проворчалъ ей въ отвѣтъ Назаръ. Я имъ еще не всѣмъ хвосты подмылъ.

„О, Аркадія!“ подумалъ я.

— Здравствуй, батюшка, милости просимъ, медленно раздался за моей спиной сочный и пріятный голосъ. Я оглянулся: передо мною, въ синей долгополой шинели, стоялъ старикъ средняго роста, съ бѣлыми волосами, любезной улыбкой и прекрасными голубыми глазами.

— Лошадокъ тебѣ? Изволь, батюшка, изволь.... Да не хочешь-ли ко мнѣ сперва чайку зайдти напиться?

Я отказался и поблагодарилъ.

— Ну, какъ тебѣ угодно. Ты меня, батюшка, извини: вѣдь я по старинѣ. (Г-нъ Чернобай говорилъ, не спѣша, и на ò). — У меня все по простотѣ, знаешь.... Назаръ, а Назаръ, прибавилъ онъ протяжно и не возвышая голоса.

Назаръ, сморщенный старичишка, съ ястребинымъ носикомъ и клиновидной бородкой, показался на порогѣ конюшни.

— Какихъ тебѣ, батюшка, лошадей требуется? продолжалъ г-нъ Чернобай.

— Не слишкомъ дорогихъ, ззжалыхъ, въ кибитку.

— Изволь.... и такія есть, изволь.... Назаръ, Назаръ, покажи барину сѣренькаго меренка, знаешь, что съ краю-то стоитъ, да гнѣдую съ лысиной, а не то — другую гнѣдую, чтò отъ Красотки, знаешь?

Назаръ вернулся въ конюшню.

— Да ты на недоудкахъ такъ ихъ и выведи, закричалъ ему вслѣдъ г-нъ Чернобай. — У меня, батюшка, продолжалъ онъ, ясно и кротко глядя мнѣ въ лицо: — не то, что у барышниковъ,—чтобъ имъ пусто было! У нихъ тамъ имбири разные пойдутъ, соль, барда *), Богъ съ ними совсемъ!... А у меня, изволишь видѣть, все на ладони, безъ хитростей.

Вывели лошадей. Не понравились онѣ мнѣ.

— Ну, поставь ихъ съ Богомъ на мѣсто, проговорилъ Анастасей Иванычъ. — Другихъ намъ покажи.

*) Отъ барды и соли лошадь скоро тучнѣетъ.

332

Показали другихъ. Я наконецъ выбралъ одну, подешевле.
Начали мы торговаться. Г-нъ Чернобай не горячился, гово-
рилъ такъ разсудительно, съ такой важностью, что я немогъ
не „почтить старичка“: далъ задатокъ.

— Ну, теперь, промолвилъ Анастасей Иванычъ: — поз-
воль мнѣ, по старому обычаю, тебѣ лошадку изъ полы въ
полу передать.... Будешь за нее меня благодарить.... вѣдь
свѣженькая! словно орѣшекъ.... нетронутая.... степнячо-окъ!
Во всякую упряжь ходитъ.

Онъ перекрстился, положилъ полу своей шинели себѣ на
руку, взялъ недоуздокъ и передалъ мнѣ лошадь.

— Владѣй съ Богомъ теперь.... А чайку все не хочешь?

— Нѣтъ, покорно васъ благодарю: мнѣ домой пора.

— Какъ угодно.... А мой кучерокъ теперь за тобой ло-
шадку поведетъ?

— Да, теперь, если позволите.

— Изволь, голубчикъ, изволь.... Василій а Василій, сту-
пай съ бариномъ; лошадку сведи и деньги получи. Ну, про-
щай, батюшка, съ Богомъ.

— Прощайте, Анастасей Иванычъ.

Привели мнѣ лошадь на домъ. На другой же день она ока-
залась запаленной и хромой. Вздумалъ я было ее заложить:
пятится моя лошадь назадъ, а ударишь ее кнутомъ—зарта-
чится, побрыкаетъ, да и ляжетъ. Я тотчасъ отправился къ
г-ну Чернобаю. Спрашиваю:

— Дома?

— Дома.

— Чтò-жь это вы, говорю; — вѣдь вы мнѣ запаленную
лошадь продали.

— Запаленную?... Сохрани Богъ!

— Да она еще и хромая притомъ и съ норовомъ.

— Хромая? Нě знаю, видно твой кучерокъ ее какъ нибудь
попортилъ.... а я, какъ передъ Богомъ....

— Вы, по настоящему, Анастасей Иванычъ, ее назадъ
взять должны.

— Нѣтъ, батюшка, не прогнѣвайся: ужъ коли со двора до-
лой,—кончено. Прежде-бы изволилъ смотрѣть.

333

Я понялъ въ чемъ дѣло, покорился своей участи, разсмѣ-
ялся и ушелъ. Къ-счастью, я за урокъ не слишкомъ дорого
заплатилъ.

Дня черезъ два я уѣхалъ, а черезъ недѣлю опять завер-
нулъ въ Лебедянь на возвратномъ пути. Въ кофейной я на-
шелъ почти тѣ-же лица и опять засталъ князя Н. за билі-
ардомъ. Но въ судьбѣ господина Хлопакова уже успѣла
произойти обычная перемѣна. Бѣлокурый офицерикъ смѣ-
нилъ его въ милостяхъ князя. Бѣдный отставной поручикъ
попытался еще разъ при мнѣ пустить въ ходъ свое сло-
вечко,—авось, дескать, понравится по прежнему,—но князь
не только не улыбнулся, даже нахмурился и пожалъ пле-
чомъ. Господинъ Хлопаковъ потупился, съѣжился, пробрал-
ся въ уголокъ и началъ въ тихомолку набивать себѣ тру-
бочку....

ТАТЬЯНА БОРИСОВНА И ЕЯ ПЛЕМЯННИКЪ.

Дайте мнѣ руку, любезный читатель, и поѣдемте вмѣстѣ со мной. Погода прекрасная; кротко синѣетъ майское небо; гладкіе молодые листья ракитъ блестятъ, словно вымытые; широкая, ровная дорога вся покрыта той мелкой травой съ красноватымъ стебелькомъ, которую такъ охотно щиплютъ овцы; направо и налѣво, по длиннымъ скатамъ пологихъ холмовъ, тихо зыблется зеленая рожь; жидкими пятнами сENNзятъ по ней тѣни небольшихъ тучекъ. Въ отдаленьи темнѣютъ лѣса, сверкаютъ пруды, желтѣютъ деревни; жаворонки сотнями поднимаются, поютъ, падаютъ стремглавъ, вытянувъ шейки торчатъ на глыбочкахъ; грачи на дорогѣ останавливаются, глядятъ на васъ, приникаютъ къ землѣ, даютъ вамъ проѣхать и тяжко отлетаютъ въ сторону; на горѣ за оврагомъ мужикъ пашетъ; пѣгой жеребенокъ, съ куцымъ хвостикомъ и взъерошенной гривкой, бѣжитъ на небѣрныхъ ножкахъ вслѣдъ за матерью: слышится его тонкое ржанье. Мы въѣзжаемъ въ березовую рощу; крѣпкій, свѣжій запахъ пріятно стѣсняетъ дыханіе. Вотъ околица. Кучерѣ слѣзаетъ, лошади фыркаютъ, пристяжныя оглядываются, коренная помахиваетъ хвостомъ и прислоняетъ голову

335

къ дугѣ.... со скрыпомъ отворяется воротище. Кучеръ садится.... Трогай! передъ нами деревня. Миновавъ дворовъ пять, мы сворачиваемъ вправо, спускаемся въ лощинку, въ-ѣзжаемъ на плотину. За небольшимъ прудомъ, изъ-за круглыхъ вершинъ яблонь и сиреней виднѣется тесовая крыша, нѣкогда красная, съ двумя трубами, кучеръ беретъ вдоль забора на лѣво и при визгливомъ и сипломъ лаѣ трехъ престарѣлыхъ шавокъ, въ-ѣзжаетъ въ настежь раскрытыя ворота, лихо мчится кругомъ по широкому двору мимо конюшни и сарая, молодецки кланяется старухѣ ключницѣ, шагнувшей бокомъ черезъ высокой порогъ въ раскрытую дверь кладовой, и останавливается наконецъ передъ крылечкомъ темнаго домика съ свѣтлыми окнами.... Мы у Татьяны Борисовны. Да вотъ и она сама отворяетъ форточку и киваетъ намъ головой.... Здравствуйте, матушка!

Татьна Борисовна женщина лѣтъ пятидесятى, съ больши-
ми сѣрыми глазами на выкатѣ, нѣсколько тупумъ носомъ,
румяными щеками и двойнымъ подбородкомъ. Лицо ее ды-
шетъ привѣтомъ и лаской. Она когда-то была замужемъ, но
скоро овдовѣла. Татьяна Борисовна весьма замѣчательная
женщина. Живетъ она безвыѣздно въ своемъ маленькомъ по-
мѣстьи, съ сосѣдями мало знается, принимаетъ и любитъ од-
нихъ молодыхъ людей. Родилась она отъ весьма бѣдныхъ
номѣщиковъ и не получила никакого воспитанія, т. е. не го-
воритъ по-французски; въ Москвѣ даже никогда не быва-
ла,—и, не смотря на всѣ эти недостатки, такъ просто и хо-
рошо себя держитъ, такъ свободно чувствуетъ и мыслитъ,
такъ мало заражена обыкновенными недугами мелкопомѣст-
ной барыни, что, по истинѣ, невозможно ей не удивляться....
И въ самомъ дѣлѣ: женщина круглый годъ живетъ въ дере-
внѣ, въ глуши—и не сплетничаетъ, не пищитъ, не прис-
даетъ, не волнуется, не давится, не дрожитъ отъ любопыт-
ства.... чудеса! Ходитъ она обыкновенно въ сѣромъ тафтя-
номъ платьѣ и бѣломъ чепцѣ съ висячими лиловыми лента-
ми; любить покушать, но безъ излишества; варенье, су-
шенье и соленье предоставляетъ ключницѣ. Чѣмъ же она
занимается цѣлый день? спрòсите вы.... Читаетъ? — Нѣтъ,

336

не читаетъ; да и правду сказать, книги не для нея печатаются... Если нѣтъ у ней гостя, сидитъ-себѣ моя Татьяна Борисовна подъ окномъ и чулокъ вяжетъ—зинной; лѣтомъ въ садъ ходитъ, цвѣты сажаетъ и поливаетъ, съ котятами пграетъ по цѣлымъ часамъ, голубей кормитъ... Хозяйствомъ она мало занимается. Но если заѣдетъ къ ней гость, молодой какой-нибудь сосѣдъ, котораго она жалуетъ—Татьяна Борисовна вся оживится; усадитъ его, напоитъ чаемъ, слушаетъ его разсказы, смѣется, изрѣдка его по щекѣ постреплетъ, но сама говоритъ мало; въ бѣдѣ, въ горѣ утѣшитъ, добрый совѣтъ подастъ. Сколько людей повѣрили ей свои домашнія, задушевныя тайны, плакали у ней на рукахъ! Бывало, сядетъ она противъ гостя, обопрется тихонько на локоть и съ такимъ участіемъ смотритъ ему въ глаза, такъ дружелюбно улыбается, что гостю невольно въ голову прийдетъ мысль: „какая-же славная женщина, Татьяна Борисовна! Дай-ка я тебя разскажу, что у меня на сердцѣ“.
Въ ея небольшихъ, уютныхъ комнаткахъ хорошо, тепло человѣку; у ней всегда въ домѣ прекрасная погода, если можно такъ выразиться. Удивительная женщина Татьяна Борисовна, а никто ей не удивляется: ея здравый смыслъ, твердость и свобода, горячее участіе въ чужихъ бѣдахъ и радостяхъ, словомъ, всѣ ея достоинства точно родились съ ней, никакихъ трудовъ и хлопотъ ей не стоили... Ее иначе п вообразить невозможно; стало быть и не за что ее благодарить. Особенно любитъ она глядѣть на игры и шалости молодежи; сложитъ руки подъ грудью, закинетъ голову, прищуритъ глаза и сидитъ, улыбаясь, да вдругъ вздохнетъ и скажетъ: ахъ, вы, дѣтки мои, дѣтки!... Такъ, бывало, и хочется подойти къ ней, взять ее за руку и сказать: послушайте, Татьяна Борисовна, вы себѣ цѣны не знаете, вѣдь, вы при всей вашей простотѣ и неучености необыкновенное существо! Одно имя ея звучитъ чѣмъ-то знакомымъ, привѣтнымъ, охотно произносится, возбуждаетъ дружелюбную улыбку. Сколько разъ мнѣ напримѣръ, случалось спросить у встрѣчнаго мужика: какъ, братецъ, проѣхать, положимъ, въ Грачевку?—„А вы, батюшка, ступайте сперва на Язо-

337

вое, а оттолѣ на Татьяну Борисовну, а отъ Татьяны Борисовны всякъ вамъ укажетъ. " И при имени Татьяны Борисовны мужикъ какъ-то особенно головой тряхнетъ. Прислугу она держитъ небольшую, по состоянью. Домомъ, прачешной, кладовой и кухней завѣдываетъ у нея клюшница Агаъя, бывшая ея няня, добрѣйшее, слезливое и беззубое существо; двѣ здоровыя дѣвки, съ крѣпкими сизыми шеками, въ родѣ антоновскихъ яблокъ, состоять подъ ея начальствомъ. Должность камердинера, дворецкаго и буфетчика занимаетъ семидесятилѣтній слуга Поликарпъ, чудакъ необыкновенный, человѣкъ начитанный, отставной скрипачъ и поклонникъ Віотти, личный врагъ Наполеона или, какъ онъ говоритъ, Бонапартишки, и страстный охотникъ до соловьевъ. Онъ ихъ всегда держитъ пять или шесть у себя въ комнатѣ; ранней весной по цѣлымъ днямъ сидитъ возвѣ клѣтокъ, выжидая перваго „рокотанья“, и, дождавшись, закроетъ лицо руками и застонетъ: „охъ жалко, жалко!“ — и въ три-ручья зарыдаетъ. Къ Поликарпу на подмогу приставленъ его же внукъ, Вася, мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, кудрявый и быстроглазый; Поликарпъ любитъ его безъ памяти и ворчитъ на него съ утра до вечера. Онъ же занимается и его воспитаніемъ. — „Вася“, говоритъ, „скажи: Бонапартишка разбойникъ“. — А чтò дашь, тятя? — „Чтò дамъ?... ничего я тебя не дамъ.... Вѣдь ты кто? Русскій ты?“ — Я амчанинъ, тятя: въ Амченскъ *) родился. „О, глупая голова! да Амченскъ-то гдѣ?“ — А я почему знаю? — „Въ Россіи Амченскъ, глупый“. — Такъ чтò жь что въ Россіи? — „Какъ что? Бонапартишку-то его свѣтлѣйшество покойный князь Михайло Илларіоновичъ Голенищевъ-Кутузовъ Смоленскій, съ Божіею помощью, изъ Российскихъ предѣловъ выгнать изволилъ. По эвтому случаю и пѣсня сочинена: Бонапарту не до пляски, растерялъ свой подвязки.... Понимаешь, отечество освободилъ твое“. — А мнѣ чтò за дѣло? — „Ахъ, ты глупый мальчикъ, глупый! Вѣдь, если-бы свѣтлѣйшій князь Михайло

*) Въ простонародь городъ Мценскъ называется Амченскомъ, а жители Амчанами. Амчане ребята бойкіе; недаромъ у насъ недругу судятъ: «Амчанина на дворъ».

ч. 1.

22

338

Илларіоновичъ не выгналъ Бонапартишки, вѣдь, тебя бы теперь какой-нибудь мусье палкой по маковкѣ колотилъ. Подошелъ бы, этакъ, къ тебѣ, сказалъ бы: команъ ву порте ву?—да и стукъ, стукъ.“—А я бы его въ пузо кулакомъ. — „А онъ бы тебѣ: бонжуръ, бонжуръ, вене иси, — да за хо- холъ, за хохолъ“. — А я бы его по ногамъ, по ногамъ, по цы- булястымъ-то. — „Оно точно, ноги у нихъ цыбулястыя.... Ну, а как онъ-бы рукитебѣ сталъ вязать?“ — А я бы не дался: Михея кучера на помощь бы позвалъ. — „А чтò, Вася, вѣдь французу съ Михеемъ не сладить? — Гдѣ сладить! Михей-то во-какъ здоровья. — „Ну, и что-жъ бы вы его?“ — Мы бы его по спинѣ, да по спинѣ. — „А онъ бы пардонъ закричалъ: пар- донъ, пардонъ, севуплей!“ — „А мы бы ему: нѣтъ тебѣ се- вуплей, французъ ты этакой!... — „Молодецъ Вася!... Ну, такъ кричи-же: разбойникъ Бонапартишка!“ — А ты мнѣ сахару дай! — „Экой!“...

Съ помѣщицами Татьяна Борисовна мало водится; онъ неохотно къ ней йздятъ, и она не умѣетъ ихъ занимать, за- сыпаетъ подъ шумокъ ихъ рѣчей, вздрагиваетъ, силится раскрыть глаза и снова засыпаетъ. Татьяна Борисовна во- обще не любитъ женщинъ. У одного изъ ея пріятелей, хо- рошаго и смирнаго молодаго человѣка, была сестра, старая дѣвица лѣтъ тридцати росьми съ половиной, существо до- брѣйшее, но исковерканное, натянутое и восторженное. Братъ ей часто разсказывалъ о своей сосѣдкѣ. Въ одно пре- красное утро, моя старая дѣвица, не говоря худаго слова, велѣла осьдлать себѣ лошадь и отправилась къ Татьянѣ Борисовнѣ. Въ длинномъ своемъ платьѣ, со шляпой на го- ловѣ, зеленымъ вуалемъ и распущенными кудрями вошла она въ переднюю и, минуя оторопѣлаго Васю, принявшаго ее за русалку, вбѣжала въ гостпную. Татьяна Борисовна испугалась, хотѣла было приподняться, да ноги подкоси- лись. — „Татьяна Борисовна“, затоворила умоляющимъ го- лосомъ гостья — „извините мою смѣлость; я сестра вашего пріятеля Алексѣя Николаевича К\*\*, и столько наслыша- лась отъ него объ васъ, что рѣшилась познакомиться съ вами“. — „Много чести“, пробормотала изумленная хозяйка.

339

Гостья сбросила съ себя шляпу, тякнула кудрями, усѣ-
лась подлѣ Татьяны Борисовны, взяла ее за руку... —
„Итакъ, вотъ она“, начала она голосомъ задумчивымъ и
тронутымъ: — „вотъ это доброе, ясное, благородное, свитое
существо! Вотъ она, эта простая и вмѣстѣ съ тѣмъ глубо-
кая женщина! Какъ я рада, какъ я рада! Какъ мы будемъ
любить другъ друга! Я отдохну наконецъ... Я ее себѣ имен-
но такою воображала“, прибавила она шопотомъ, упираясь
глазами въ глаза Татьяны Борисовны.— „Не правда-ли, вы
не сердитесь на меня, добрая моя, хорошая моя?“— „Поми-
луйте, я очень рада... Не хотите ли вы чаю?“—Гостья сни-
сходительно улыбнулась.— „Wie wahr, wie unreflectirt“, про-
шептала она, словно про себя. „Позвольте обнять васъ, моя
милая!“

Старая дѣвица высидѣла у Татьяны Борисовны три часа,
не умолкая ни на мгновенье. Она старалась растолковать
новой своей знакомой собственное ея значенье. Тотчасъ
послѣ ухода нежданной гостьи, бѣдная помѣщица отправи-
лась въ баню, напилась липоваго чаю и легла въ постель.
Но на другой же день старая дѣвица вернулась, просидѣла
четыре часа и удалилась съ объщаньемъ посѣщать Татья-
ну Борисовну ежедневно. Она, изволите видѣть, вздумала
окончательно развить, довоспитать такую, какъ она выра-
жалась, богатую природу, и, вѣроятно, уходила бы ее на-
конецъ совершенно, если бы, во первыхъ, недѣли черезъ
двѣ не разочаровалась „вполнѣ“ на счетъ пріятельницы
своего брата: а во вторыхъ, если бы не влюбилась въ моло-
даго проѣзжаго студента, съ которымъ тотчасъ же вступи-
ла въ дѣятельную и жаркую переписку; въ посланіяхъ сво-
ихъ она, какъ водится, благословляла его на святую и пре-
красную жизнь, приносила „всю себя“ въ жертву, требовала
одного имени сестры, вдавалась въ описанія природы, упо-
минала о Гёте, Шиллерѣ, Беттинѣ и нѣмецкой философіи,—
и довела наконецъ бѣднаго юношу до мрачнаго отчаянія.
Но молодость взяла свое: въ одно прекрасное утро прос-
нулся онъ съ такой остервенѣлой ненавистью къ своей „се-
стрѣ и лучшему другу“, что едва, сгоряча, не прибилъ сво-

22*

340

его камердинера и долгое время чуть не кусался при малъйшемъ намекѣ на возвышенную и безкорыстную любовь... Но съ тѣхъ поръ Татьяна Борисовна стала еще болѣе прежняго избѣгать сближенія съ своими сосѣдками.

Увы! ни что не прочно на землѣ. Все, что я вамъ разсказалъ о житьѣ быть моей доброй помѣщицы — дѣло прошедшее; тишина, господствовавшая въ ея домѣ, нарушена на вѣки. У ней теперь, вотъ ужъ болѣе года, живетъ племянникъ, художникъ изъ Петербурга. Вотъ какъ это случилось.

Лѣтъ восемь тому назадъ, проживалъ у Татьяны Борисовны мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, круглый сирота, сынъ ея покойнаго брата, Андрюша. У Андрюши были большіе свѣтлые, влажные глаза, маленькій ротикъ, правильный носъ и прекрасный возвышенный лобъ. Онъ говорилъ тихимъ и сладкимъ голосомъ, держалъ себя опрятно и чинно, ласкался и прислуживался къ гостямъ, съ сиротливой чувствительностью цаловалъ ручку у тетушки. Бывало не успѣете вы показаться, — глядь, ужъ онъ несетъ вамъ кресла. Шалостей за нимъ не водилось никакихъ: не стукнетъ, бывало; сидитъ себѣ въ уголку за книжечкой, и такъ скромно и смирно, даже къ спинкѣ стула не прислоняется. Гость войдетъ, — мой Андрюша приподнимается, прилично улыбнется и покраснѣетъ; гость выйдетъ, — онъ сядетъ опять, достанетъ изъ кармашика щеточку съ зеркальцемъ и волосики себѣ причешетъ. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ почувствовалъ онъ охоту къ рисованью. Попадался-ли ему клочекъ бумаги, онъ тотчасъ выпрашивалъ у Агафьи клюшницы ножницы, тщательно выкраивалъ изъ бумажки правильный четвероугольникъ, проводилъ кругомъ каемочку и принимался за работу: нарисуетъ глазъ съ огромнымъ зрачкомъ, или греческій носъ, или домъ съ трубой и дымомъ въ видѣ винта, собаку „en face“, похожую на скамью, деревцо съ двумя голубками и подпишетъ: „рисовалъ Андрей Вѣловзоровъ, такого-то числа, такого-то года, село Малыя Брыки“. Съ особеннымъ усердіемъ трудился онъ недѣли за двѣ до имянинъ Татьяны Борисовны: являлся первый съ поздравленіемъ и подносилъ

341

свитокъ, повязанный розовой ленточкой. Татьяна Борисовна цаловала племянника въ лобъ и распутывала узелокъ: свитокъ раскрывался и представлялъ любопытному взору зрителя круглый, бойко оттушованный храмъ съ колоннами и алтаремъ по серединѣ; на алтарѣ пылало сердце и лежалъ вѣнокъ, а вверху, на извилистой бандеролѣ, четкими буквами стояло: „Тетушкѣ и благодѣтельницѣ Татьянѣ Борисовнѣ Богдановой отъ почтительнаго и любящаго племянника, въ знакъ глубочайшей привязанности“. Татьяна Борисовна снова его цаловала и дарила ему цѣлковый. Большой однако привязанности она къ нему не чувствовала: подобострастіе Андрюши ей не совсемъ нравилось. Между тѣмъ Андрюша подросталъ; Татьяна Борисовна начинала безпокоиться о его будущности. Неожиданный случай вывелъ ее изъ затрудненія...

А именно: однажды, лѣтъ восемь тому назадъ заѣхалъ къ ней нѣкто г. Беневоленскій, Петръ Михайлычъ, коллежскій совѣтникъ и кавалеръ. Г. Беневоленскій нѣкогда состоялъ на службѣ въ ближайшемъ уѣздномъ городѣ и прилежно посѣщалъ Татьяну Борисовну; потомъ переѣхалъ въ Петербургъ, вступилъ въ министерство, достигъ довольно важного мѣста, и въ одну изъ частыхъ своихъ поѣздокъ по казенной надобности, вспомнилъ о своей старинной знакомой и завернулъ къ ней, съ намѣреніемъ отдохнуть дня два отъ заботъ служебныхъ „на лонѣ сельской тишины“. Татьяна Борисовна приняла его съ обыкновеннымъ своимъ радушіемъ, и г. Беневоленскій... Но прежде, чѣмъ мы приступимъ къ продолженію разсказа, позвольте, любезный читатель, познакомить васъ съ этимъ новымъ лицомъ.

Г. Беневоленскій былъ человѣкъ толстоватый, средняго росту, мягкій на видъ, съ коротенькими ножками и пухленькими ручками; носилъ онъ просторный и чрезвычайно опрятный фракъ, высокій и широкій галстухъ, бѣлое, какъ снѣгъ, бѣлье, золотую цѣпочку на шелковомъ жилетѣ, перстень съ камнемъ на указательномъ пальцѣ и бѣлокурый парикъ; говорилъ убѣдительно и кротко, выступалъ безъ шуму, пріятно улыбался, пріятно поводилъ глазами, пріятно по-

342

гружалъ подбородокъ въ галстухъ: вообще, пріятный былъ
человѣкъ. Сердцемъ его тоже Господь надѣлилъ добрѣй-
шимъ: плакалъ онъ и восторгался легко; сверхъ того, пы-
лалъ безкорыстной страстью къ искусству, и ужь подлинно
безкорыстной, потому что именно въ искусствѣ г. Бенево-
ленскій, коли правду сказать, рѣшительно ничего не смы-
слилъ. Даже удивительно, откуда, въ силу какихъ таинствен-
ныхъ и непонятныхъ законовъ, взялась у него эта страсть?
Кажется, человѣкъ онъ былъ положительный, даже дюжин-
ный.... впрочемъ, у насъ на Руси такихъ людей довольно
много.

Любовь къ художеству и художникамъ придаетъ этимъ
людямъ приторность неизъяснимую; знаться съ ними, съ ни-
ми разговаривать — мучительно: настояція дубны, вы-
мазанныя медомъ. Они, напримѣръ, никогда не называютъ
Рафаэля — Рафаэлемъ, Корреджіо — Корреджіемъ: „боже-
ственный Санціо, неподражаемый де Аллегрисъ“, говорятъ
они, и говорятъ непремѣнно на ò. Всякій доморощенный,
самолюбивый, перехитренный и посредственный талантъ
величаютъ геніемъ или, правильнѣе, хэніемъ: синее небо
Италіи, южный лимонъ, душистые пары береговъ Бренты
не сходятъ у нихъ съ языка. „Эхъ, Ваня, Ваня“, или: „эхъ,
Саша, Саша“, съ чувствомъ говорятъ они другъ другу, „на
югъ бы намъ, на югъ.... вѣдь мы съ тобою греки душою,
древніе греки!“ Наблюдать ихъ можно на выставкахъ, пе-
редъ иными произведеніями иныхъ россійскихъ жовопис-
цевъ. (Должно замѣтить, что по большой части всѣ эти го-
спода патріоты страшные). То отступать они шага на два
и закинутъ голову, то снова придвинутся къ картинѣ; глазки
ихъ покрываются маслянистою влагой.... „Фу, ты, Боже
мой“, говорятъ они наконецъ разбитымъ отъ волненія голо-
сомъ, „души-то, души-то что! эка, сердца-то, сердца! эка
души-то напустилъ: тьма души!... А задумано-то какъ! ма-
стерски задумано!“—А чтò у нихъ самихъ въ гостиныхъ за
картины! Что за художники ходятъ къ нимъ по вечерамъ,
пьютъ у нихъ чай, слушаютъ ихъ разговоры! Какіе они
имъ подносятъ перспективные виды собственныхъ комнатъ

343

съ щеткой на правомъ планѣ, грядкой сору на вылощенномъ полу, желтымъ самоваромъ на столѣ возлѣ окона и самимъ хозяиномъ въ халатѣ и ермолкѣ, съ яркимъ бликомъ свѣта на щекѣ! Что за длинноволосые питомцы музъ, съ лихорадочно-презрительной улыбкой, ихъ посѣщаютъ! Что за блѣдно-зеленыя барышни взвизгиваютъ у нихъ за фортепьянами! Ибо у насъ уже такъ на Руси заведено: одному искусству человѣкъ предаваться не можетъ — подавай ему всѣ. И потому нисколько не удивительно, что эти господа-любители также оказываютъ сильное покровительство русской литературѣ, особенно драматической... „Джакобы Саназары“ писаны для нихъ: тысячи разъ изображенная борьба непризнаннаго таланта съ людьми, съ цѣлымъ міромѣ потрясаетъ ихъ до дна души....

На другой же день послѣ пріѣзда г. Беневоленскаго, Татьяна Борисовна, за чаемъ, велѣла племяннику показать гостю свои рисунки. „А онъ у васъ рисуетъ?“ не безъ удивленія произнесъ г. Беневоленскій и съ участіемъ обратился къ Андрюшѣ. „Какъ же, рисуетъ“, сказала Татьяна Борисовна. „Такой охотникъ! и, вѣдь, одинъ, безъ учителя.“—„Ахъ, покажите, покажите“, подхватилъ г. Беневоленскій. Андрюша, краснѣя и улыбаясь, поднесъ гостю свою тетрадку. Г. Беневоленскій началъ, съ видомъ знатока, ее перелистывать. „Хорошо, молодой человѣкъ“, промолвилъ онъ наконецъ: „хорошо, очень хорошо“. И онъ погладилъ Андрюшу по головѣ. Андрюша на лету поцаловалъ его руку. „Скажите, какой талантъ! Поздравляю васъ, Татьяна Борисовна, поздравляю.“ — „Да чтò, Петръ Михайлычъ, здѣсь учителя не могу ему сыскать. Изъ города — дорогъ; у сосѣдей у Артамоновыхъ есть живописецъ и, говорятъ, отличный, да барыня ему запрещаетъ чужимъ людямъ уроки давать. Говорить, вкусъ себѣ испортить.“—„Гмть“, произнесъ, г. Беневоленскій, задумался и погладѣлъ изъ подлобья на Андрюшу. „Ну, мы объ этомъ потолкуемъ“, прибавилъ онъ вдругъ и потеръ себѣ руки. Въ тотъ же день онъ попросилъ у Татьяны Борисовны позволенія поговорить съ ней на единѣ. Они заперлись. Черезъ полчаса кликнули Андрюшу. Андрюша

344

вошелъ. Г. Беневоленскій стоялъ у окна съ легкой краской
на лицѣ и сіяющими глазами. Татьяна Борисовна сидѣла въ
углу и утирала слезы. „Ну, Андрюша“, заговорила она
наконецъ: — „благодари Петра Михайлыча: онъ беретъ тебя
на свое попеченіе, увозитъ тебя въ Петербургъ.“ Андрюша
такъ и замеръ на мѣстѣ. „Вы мнѣ скажите откровенно“, на-
чалъ г. Беневоленскій голосомъ, исполненнымъ достоинства
и снисходительности: — „желаете-ли вы быть художникомъ
молодой человѣкъ, чувствуете-ли вы священное призваніе
къ искусству?“ — „Я желая быть художникомъ, Петръ Ми-
хайлычѣ“, трепетно подтвердилъ Андрюша. — „Въ такомъ
случаѣ я очень радъ. Вамъ, конечно“, продолжалъ г. Бене-
воленскій: — „тяжко будетъ разстаться съ вашей почтенной
тетушкой; вы должны чувствовать къ ней живѣйшую благо-
дарность.“ — „Я обожаю мою тетушку“, прервалъ его Ан-
дрюша и заморгалъ глазами. „Конечно, конечно, это весьма
понятно и дѣластъ вамъ много чести; но за-то, вообразите,
какую радость со временемъ.... ваши успѣхи.... „Обними
меня, Андрюша“, пробормотала добрая помѣщица. Андрю-
ша бросился ей на шею. „Ну, а теперь поблагодари своего
благодѣтеля“. Андрюша обнялъ животъ г. Беневоленскаго,
поднялся на цыпочки и досталъ-таки его руку, которую
благодѣтель, правда, принималъ, но не слишкомъ спѣшилъ
принять.... Надо-жь потѣшить, удовлетворить ребенка, ну
и себя немножко побаловать. Дня черезъ два г. Беневолен-
скій уѣхалъ и увезъ своего новаго питомца.

Въ теченіи первыхъ трехъ лѣтъ разлуки Андрюша писалъ
довольно часто, прилагалъ иногда къ письмамъ рисунки. Г.
Беневоленскій изрѣдка прибавлялъ также нѣсколько словъ
отъ себя, большей частью одобрительныхъ; потомъ письма
рѣже стали, рѣже, наконецъ совсемъ прекратились. Цѣлый
годъ безмолвствовалъ племянникъ; Татьяна Борисовна на-
чинала уже безпокоиться, какъ вдругъ получила записочку
слѣдующаго содержанія:

345

„Любезная тетушка!

„Четвертаго дня, Петра Михаиловича, моего покровителя, не стало. Жестокій ударъ паралича лишилъ меня сей послѣдней опоры. Конечно, мнѣ уже теперь двадцатый годъ пошелъ; въ теченіи семи лѣтъ я сдѣлалъ значительные успѣхи; я сильно надѣюсь на свой талантъ и могу посредствомъ его жить; я не унываю, но все-таки, если можете, пришлите мнѣ, на первый случай, 250 рублей ассигнаціями. Цалую ваши ручки и остаюсь п т. д.“

Татьяна Борисовна отправила къ племяннику 250 рублей. Черезъ два мѣсяца онъ потребовалъ еще; она собрала послѣднее и выслала еще. Не прошло шести недѣль послѣ вторичной присылки, онъ попросилъ въ третій разъ, будто на краски для портрета, заказаннаго ему княгиней Тертерешневой. Татьяна Борисовна отказала. Въ такомъ случаѣ, написалъ онъ ей, я намѣренъ пріѣхать къ вамъ въ деревню для поправленія моего здоровья. И дѣйствительно, въ маѣ мѣсяцѣ того-же года, Андрюша вернулся въ Малыя Брыки.

Татьяна Борисовна сначала его не узнала. По письму его она ждала человѣка болѣзненнаго и худаго, а увидѣла малаго плечистаго, толстаго, съ лицомъ широкимъ и краснымъ, съ курчавыми и жирными волосами. Тоненькій к блѣдненькій Андрюша превратился въ дюжаго Андрея Иванова Бѣловзорова. Не одна наружность въ немъ измѣнилась. Щепетильную застѣнчивость, осторожность и опрятность прежнихъ лѣтъ замѣнило небрежное молодечество, неряшество нестерпимое; онъ на ходу качался вправо и влѣьо, бросался въ кресла, обрушался на столъ, разваливался, зѣвалъ во все горло; съ теткой, съ людьми обращался дерзко. Я, дескать, художникъ, вольный казакъ! Знай нашихъ! Бывало, по цѣлымъ днямъ кисти въ руки не беретъ; найдетъ на него такъ называемое вдохновенье — ломается, словно съ похмѣлья, тяжело, неловко, шумно; грубой краской разгорятся щеки, тлаза посоловѣютъ; пустится толковать о своемъ талантѣ, о своихъ успѣхахъ, о томъ, какъ онъ развивается, идетъ впередъ.... На дѣлѣ же оказалось, что способностей его чуть-чуть хватало на сносные портретики. Невѣжда

346

онъ былъ круглый, ничего не читалъ, да и на что художнику читать? Природа, свобода, поэзія — вотъ его стихіи. Знай потряхивай кудрями да заливайся соловьемъ, да затягивайся Жуковымъ въ засосъ! Хороша русская удаль, да немногимъ она къ лицу; а бездарные Полежаевы второй руки невыносимы. Зажпался нашъ Андрей Иванычъ у тетушки: даровой хлѣбъ видно по вкусу пришелся. На гостей нагонялъ онъ тоску смертельную. Сядетъ, бывало, за фортопьяны (у Татьяны Борисовны и фортопьяны водились) и начнетъ однимъ пальцемъ отыскивать „Тройку удалую“; аккорды беретъ, стучитъ по клавишамъ; по цѣлымъ часамъ мучительно завываетъ романсы Варламова: „У-единенная сонна“, или: „Нѣтъ, докторъ, нѣтъ, не приходи“, а у самаго глаза заплыли жиромъ и щеки лоснятся, какъ барабанъ.... А то вдругъ грянетъ: „Уймитесь, волненія страсти“.... Татьяна Борисовна такъ и вздрогнетъ.

— Удивительное дѣло, замѣтила она мнѣ однажды: — ка- кія нынче все пѣсни сочиняютъ, отчаянныя какія-то; въ мое время иначе сочиняли: и печальныя пѣсни были, а все пріят- но было слушать.... На-примѣръ:

Прійди, прійди ко мнѣ на лугъ,
Гдѣ жду тебя напрасно;
Прійди, прійди ко мнѣ на лугъ,
Гдѣ слезы лью всечасно....
Увы, прійдешь ко мнѣ на лугъ,
Но будетъ поздно, милый другъ!

Татьяна Борисовна лукаво улыбнулась.

— „Я стра-ажду, я стра-ажду“, завылъ въ сосѣдней комнатѣ племянникъ.

— Полно тебѣ, Андрюша.

— „Душа изнываетъ въ разлу-укѣ“, продолжалъ неугомонный пѣвецъ.

Татьяна Борисовна покачала головой.

— Охъ, ужь эти мнѣ художникъ!...

Съ того времени прошелъ годъ. Бѣловзоровъ до сихъ поръ живетъ у тетушки и все собирается въ Петербургъ. Онъ къ

347

деревень сталъ поперегъ себя толще. Тетка — кто бы могъ это подумать — въ немъ души не чаетъ, а окрестныя дѣвицы въ него влюбляются....

Много прежнихъ знакомыхъ перестало ѣздить къ Татьяниѣ Борисовниѣ.

СМЕРТЬ.

У меня есть сосѣдъ, молодой хозяинъ и молодой охотникъ.
Въ одно прекрасное юльское утро заѣхалъ я къ нему вер-
хомъ съ предложеніемъ отправиться вмѣстѣ на тетеревовъ.
Онъ согласился. „Только“, говоритъ, „поѣдемте по моимъ ме-
лочамъ, къ Зушѣ; я кстати посмотрю Чаплыгино; вы зна-
ете, мой дубовый лѣсъ? у меня его рубятъ.“—„Поѣдемте.“
Онъ велѣлъ осѣдлать лошадь, надѣлъ зеленый сюртучекъ
съ бронзовыми пуговицами, изображавшими кабаньи голо-
вы, вышитый тарусомъ ягташъ, серебряную флягу, наки-
нулъ на плечо новенькое французское ружье, не безъ удо-
вольствія повертѣлся передъ зеркаломъ и кликнулъ свою со-
баку Эсперансъ, подаренную ему кузиной, старой дѣвицей
съ отличнымъ сердцемъ, но безъ волосъ. Мы отправились.
Мой сосѣдъ взялъ съ собою десятскаго Архипа, толстаго и
приземистаго мужика съ четвероугольнымъ лицемъ и допо-
топно-развитыми скулами, да недавно нанятаго управителя
изъ остъ-зейскихъ губерній, юношу лѣтъ девятнадцати, ху-
даго, бѣлокураго, подслѣповатаго, со свислыми плечами и
длинной шеей, г. Готлиба фонъ-деръ-Кока. Мой сосѣдъ самъ
недавно вступилъ во владѣніе имѣніемъ. Оно досталось ему
въ наслѣдство отъ тетки, статской совѣтницы Кардонъ-Ка-
таевой, необыкновенно-толстой женщины, которая, даже ле-
жа въ постели, продолжительно и жалобно кряхтѣла. Мы
въѣхали въ „мелоча.“ — „Вы меня здѣсь подождите на по-

349

лянкѣ“, промолвилъ Ардаліонъ Михайлычъ (мой сосѣдъ), обратившись къ своимъ спутникамъ. Нѣмецъ поклонился, слѣзъ съ лошади, досталъ изъ кармана книжку, кажется ро-манъ Іоганны Шопенгауеръ, и присѣлъ подъ кустикъ; Ар-хипъ остался на солнцѣ и въ теченіи часа не шевельнулся. Мы покружили по кустамъ и не нашли ни одного выводка. Ардаліонъ Михайлычъ объявилъ, что онъ намѣренъ отправиться въ лѣсъ. Мнѣ самому въ тотъ день что-то не вѣрилось въ успѣхъ охоты: я тоже поплелся вслѣдъ за нимъ. Мы вернулись на полянку. Нѣмецъ замѣтилъ страницу, всталъ, положилъ книгу въ карманъ и сѣлъ не безъ труда, на свою куцую, бракованную кобылу, которая визжала и подбрыки-вала отъ малѣйшаго прикосновенія; Архипъ встрепенулся, задергалъ разомъ обоими поводьями, заболталъ ногами и сдвинулъ наконецъ съ мѣста свою ошеломленную и придавленную лошаденку. Мы поѣхали.

Лѣсъ Ардаліона Михайлыча съ дѣтства былъ мнѣ зна-комъ. Вмѣстѣ съ моимъ французскимъ гувернеромъ m-r Dé-siré Fleury, добрѣйшимъ человѣкомъ (который, впрочемъ, чуть было навсегда не испортилъ моего здоровья, заставляя меня по вечерамъ пить лекарство Леруа), часто хаживалъ я въ Чаплыгино. Весь этотъ лѣсъ состоялъ изъ какихъ-нибудь двухъ или трехъ сотъ огромныхъ дубовъ и ясеней. Ихъ статные, могучіе стволы великолѣпно чернѣли на золоти-сто-прозрачной зелени орѣшниковъ и рябинъ; поднимаясь выше, стройно рисовались на ясной лазури и тамъ уже ра-скидывали шатромъ свои широкіе, узловатые сучья; ястрѣ-ба, кобчики, пустельги со свистомъ носились подъ непод-вижными верхушками, пестрые дятлы крѣпко стучали по толстой корѣ; звучный напѣвъ чернаго дрозда внезапно раздавался въ густой листвѣ вслѣдъ за переливчатымъ кри-комъ иволги; внизу, въ кустахъ, чирикали п пѣли малинов-ки, чижи и пѣночки; зяблики проворно бѣгали по дорожкамъ; бѣлякъ прокрѣдывался вдоль опушки, осторожно „костыляя“; краснобурая бѣлка рѣзво прыгала отъ дерева къ дереву и вдругъ садилась, поднявши хвостъ надъ головой. Въ травѣ, около высокихъ муравейниковъ, подъ легкой тѣнью вырѣз-

350

ныхъ, красивыхъ листьевъ папоротника, цвѣли фіалки и лан-
дыши, росли сыроѣшки, волвянки, грузди, дубовики, красные
мухоморы; на лужайкахъ, между широкими кустами, алѣла
земляника.... А чтò въ лѣсу за тѣнь была! Въ самый жаръ,
въ полдень—ночь настоящая: тишина, запахъ, свѣжесть....
Весело проводилъ я время въ Чаплыгинѣ, и отъ того, при-
знаюсь, не безъ грустнаго чувства въѣхалъ я теперь въ
слишкомъ знакомый мнѣ лѣсъ. Губительная, безсѣжная зи-
ма 40-го года не пощадила старыхъ моихъ друзей—дубовъ
и ясеней; засохшіе, обнаженные, кой-гдѣ покрытые чахо-
точной зеленью, печально высились они надъ молодой ро-
щей; которая „смѣнила ихъ, не замѣнивъ.“ *) Иные, еще об-
росшіе листьями внизу, словно съ упрекомъ и отчаяніемъ
поднимали кверху свои безжизненныя, обломанныя вѣтви; у
другихъ изъ листвы, еще довольно густой, хотя не обиль-
ной, не избыточной по прежнему, торчали толстые, сухіе,
мертвые сучья; съ иныхъ уже кора долой спадала: иные на-
конецъ вовсе повалились и гнили, словно трупы, на землѣ.
Кто-бы могъ это предвидѣть—тѣни, въ Чаплыгинѣ, тѣни
нитдѣ нельзя было найдти! Что, думалъ я, глядя на умираю-
щія деревья: чай стыдно и горько вамъ?... Вспомнился мнѣ
Кольцовъ:

Гдѣ-жь дѣвалася
Рѣчь высокая
Сила гордая,
Доблесть царская?
Гдѣ-жь теперь твоя
Мочь зеленая?...

— Какъ-же это, Ардаліонъ Михайлычъ, началъ я:—от-
чего-жь эти деревья на другой-же годъ не срубили? Вѣдь, за
нихъ теперь противъ прежняго десятой доли не дадутъ.

*) Въ 40-мъ году, при жесточайшихъ морозахъ, до самаго конца де-
кабря не выпало снѣгу; зеленя всѣ вымерзли, и много прекрасныхъ
дубовыхъ лѣсовъ погубила эта безжалостная зима. Замѣнить ихъ
трудно: производительная сила земли видимо скудѣетъ; на «заказан-
ныхъ» (съ образами обойденныхъ) пустыряхъ, вмѣсто прежнихъ бла-
городныхъ деревьевъ, сами-собою выростаютъ березы да осины; а ина-
че разводить рощи у насъ не умѣютъ.

351

Онъ только плечами пожалъ.

— Спросили-бы тетушку; — а купцы приходили, деньги приносили, приставали.

— Mein Gott! Mein Gott! восклицалъ на каждомъ шагу фонъ-деръ-Кокъ? — Што са шалость! што са шалость!

— Какая шалость? съ улыбкой замѣтилъ мой сосѣдъ.

— То истъ, какъ шалко, я скасать хотѣллѣ. (Извѣстно, что всѣ нѣмцы, одолѣвшіе наконецъ нашу букву „люди“, удивительно на нее напираютъ.)

Особенно возбуждали его сожалѣніе лежавшіе на землѣ дубы, — и дѣйствительно: иной-бы мельникъ дорого за нихъ заплатилъ. За то десятскій Архипъ сохранялъ спокойствіе невозмутимое и не горевалъ нисколько; напротивъ, онъ даже не безъ удовольствія черезъ нихъ перескакивалъ и кнутикомъ по нимъ постегивалъ.

Мы пробирались на мѣсто порубки, какъ вдругъ, въ слѣдъ за шумомъ упавшаго дерева, раздался крикъ и говоръ, и черезъ нѣсколько мгновеній намъ на-встрѣчу изъ чащи выскочилъ молодой мужикъ, блѣдный и растрепанный.

Чтò такое? куда ты бѣжишь? спросилъ его Ардаліонъ Михайлычъ.

Онъ тотчасъ остановился.

— Ахъ, батюшка, Ардаліонъ Михайлычъ, бѣда!

— Что такое?

— Максима, батюшка, деревомъ пришибло.

— Какимъ это образомъ?... Подрядчика Максима?

— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а онъ стоитъ да смотритъ.... Стоялъ, стоялъ да и пойди за водой къ колодцу: слышь, пить захотѣлось. Какъ вдругъ ясень застрещитъ, да прямо на него. Мы кричимъ ему: бѣги, бѣги, бѣги.... Ему-бы въ сторону броситься, а онъ возьми да прямо и побѣги.... заробѣлъ знать. Ясень-то его поверхними сучьями и накрылъ. И отчего такъ скоро повалился,—Господь его знаетъ.... Развѣ сердцевина гнила была.

— Ну, и убило Максима?

— Убило, батюшка.

— До смерти?

352

— Нѣтъ, батюшка, еще живъ, — да что: ноги и руки ему перешибло. Я вотъ за Селиверстычемъ бѣжалъ, за лекаремъ.

Ардаліонъ Михайлычъ приказалъ десятскому скакать въ деревню за Селиверстычемъ, а самъ крупной рысью поѣхалъ впередъ на ссѣчки.... Я за нимъ.

Мы нашли бѣднаго Максима на землѣ. Человѣкъ десять мужковъ стояло около него. Мы слѣзли съ лошадей. Онъ почти не стоналъ, изрѣдка раскрывалъ и расширялъ глаза, словно съ удивленіемъ глядѣлъ кругомъ и покусывалъ посинѣвшія губы.... Подбородокъ у него дрожалъ, волосы прилипли ко лбу, грудь поднималась неровно: онъ умиралъ. Легкая тѣнь молодой липы тихо скользила по его лицу.

Мы нагнулись къ нему. Онъ узналъ Ардаліона Михайлыча.

— Батюшка, заговорилъ онъ едва внятно:—за попомъ.... послать.... прикажите.... Господь.... меня наказалъ.... ноги, руки, все перебито.... сегодня.... воскресенье.... а я.... а я.... вотъ.... ребятъ-то не распустилъ.

Онъ молчалъ. Дыханье ему спирало.

— Да деньги мои.... женѣ.... женѣ дайте.... за вычетомъ.... вотъ Онисимъ знаетъ.... кому я.... что долженъ....

— Мы за лекаремъ послали, Максимъ, заговорилъ мой собѣдъ:—можетъ быть ты еще и не умрешь.

Онъ раскрылъ было глаза и съ успѣемъ поднялъ брови и вѣки.

— Нѣтъ, умру. Вотъ.... вотъ подступаетъ, вотъ она. вотъ.... Простите мнѣ, ребята, коли въ чемъ....

— Богъ тебя проститъ, Максимъ Андреччѣ, глухо заговорили мужчи въ одинъ голосъ пшапки сняли:—прости ты насть.

Онъ вдругъ отчаянно потрясъ головой, тоскливо выпястилъ грудь и опустился опять.

— Нельзя же ему однако тутъ умирать, воскликнулъ Ардаліонъ Михайлычъ: — ребята, давайте-ка вонъ съ телѣги рогожку, снесемъ его въ большинцу.

Человѣка два бросились къ телѣгѣ.

353

— Я у Ефима... Сычовскаго... залепеталъ умирающій: —
лошадь вчера купилъ... задатокъ далъ... такъ лошадь-то
моя... жеń ее... тоже...

Стали его класть на рогожу... онъ затрепеталъ весь,
какъ застрѣленная птица, и выпрямился...

— Умеръ, пробормотали мужики.

Мы молча сѣли на лошадей и отъѣхали.

Смерть бѣднаго Максима заставила меня призадуматься.
Удивительно умираетъ русскій мужикъ! Состоянье его пе-
редъ кончиной нельзя назвать ни равнодушіемъ, ни тупо-
стью; онъ умираетъ словно обрядъ совершаетъ: холодно и
просто.

Нѣсколько лѣтъ тому назадъ у другаго моего сосѣда въ
деревнѣ мужикъ въ овинѣ обгорѣлъ. (Онъ такъ-бы и остал-
ся въ овинѣ, да заѣзжій мѣщанинъ его полуживаго выта-
щилъ: окунулся въ кадку съ водой, да съ разбѣга и вышибъ
дверь подъ пылавшимъ навѣсомъ). Я зашелъ къ нему въ
избу. Темно въ избѣ, душно, дымно. Спрашиваю, гдѣ боль-
ной?—„А вонъ, батюшка, на лежанкѣ“, отвѣчаетъ мнѣ на-
распѣвъ подгорюнившаяся баба. Подхожу—лежитъ мужикъ,
тулупомъ покрылся, дышетъ тяжко. „Чтó, какъ ты себя
чувствуешь?“ Завозился больной на печи, подняться хочетъ,
а весь въ ранахъ, при смерти. „Лежи, лежи, жежи... Ну, что?
какъ?“ — „Вѣстимо, плохо“, говоритъ. — „Больно тебя?“ —
Молчитъ. — „Не нужно-либо?“ — Молчитъ. — „Не прислать-
ли тебя чаю, чтò-ли?“ — „Не надо“. — Я отошелъ отъ него,
присѣлъ на лавку. Снжу четверть часа, сижу полчаса, —
гробовое молчаніе въ избѣ. Въ углу, за столомъ подъ обра-
зами, прячется дѣвочка лѣтъ пяти, хлѣбъ ёстъ. Мать из-
рѣдка грозится на нее. Въ сѣняхъ ходятъ, стучатъ, разго-
вариваютъ: братники жена капусту рубитъ. — „А, Аксинья!“
проговорилъ наконецъ больной. — „Чего?“ — „Квасу дай“. —
Подала ему Аксинья квасу. Опять молчанье. Спрашиваю
шопотомъ: причастили его? — „Причастили“. — Ну, стало
быть, и все въ порядкѣ: ждетъ смерти, да и только. Я не
вытерпѣлъ и вышелъ...

А то, помнится, завернулъ я однажды въ больницу села
ч. 1.

23

354

Красногорья, къ знакомому мнѣ фельдшеру Капитонў, стра-
стному охотнику.

Больница эта состояла изъ бывшаго господскаго флиге-
ля; устроила ее сама помѣщица, то-есть, велѣла прибить
надъ дверью голубую доску съ надписью бѣлыми буквами:
„Красногорская больница“, и сама вручила Капитону кра-
сивый альбомъ для записыванія именъ больныхъ. На пер-
вомъ листкѣ этого альбома одинъ изъ лизоблюдовъ и при-
служниковъ благодѣтельной помѣщицы начерталъ слѣдую-
щія стишки:

„Dans ces beaux lieux, où règne l'allégresse,
„Ce temple fut ouvert par la Beauté;
„De vos seigneurs admirez la tendresse,
„Bons habitants de Krasnogoriè!“

а другой господинъ внизу приписалъ:

„Et moi aussi j'aimc la nature!“

„Jean Kobyliatnikoff“

Фельдшеръ купилъ на свои деньги шесть кроватей и пу-
стился, благословясь, лечить народъ Божій. Кромѣ его, при
больницѣ состояло два человѣка: подверженный сумасше-
ствію рѣщикъ Павелъ и сухорукая баба Меликитриса, за-
нимавшая должность кухарки. Они оба приготовляли лекар-
ства, сушли и настапвали травы; они-же укрощали горячеч-
ныхъ больныхъ. Сумасшедшій рѣщикъ былъ на видъ угрюмъ
и скупъ на слова; по ночамъ пѣлъ пѣсню „о прекрасной
Венерѣ“, и къ каждому проѣзжему подходилъ съ просьбой
позволить ему жениться на какой-то дѣвѣ Маланьѣ, давно
уже умершей. Сухорукая баба била его и заставляла сте-
речь индюшекъ. Вотъ, сижу я однажды у фельдшера Капи-
тона. Начали мы было разговаривать о послѣдней нашей
охотѣ, какъ вдругъ на дворъ въѣхала телѣга, запряженная
необыкновенно-толстой сивой лошадью, какія только бы-
ваютъ у мельниковъ. Въ телѣгѣ сидѣлъ плотный мужикъ

355

въ новомъ армякѣ, съ разноцвѣтной бородой.—„А, Василій Дмитричъ“, закричалъ изъ окна Капитонъ: „милости про-симъ...Лыбовшинскій мельникъ“, шепнулъ онъ мнѣ. Мужикъ, покряхтывая, слѣзь съ телѣги, вошелъ въ фельдшерову ко-мнату, поискалъ глазами образа и перекрестился.—„Ну, чтò, Василій Дмитричъ, чтò новенькаго?... Да вы должно быть не здоровы: лицо у васъ нехорошо“. — „Да, Капитонъ Тимо-веевичъ, не ладно чтò-то.“ — „Что съ вами?“ — „Да вотъ что, Капитонъ Тимофеевичъ? недавно купилъ я въ городѣ жернова; ну, привезъ ихъ домой, да какъ сталъ ихъ съ телѣги-то вы-кладывать, понатужился знать, чтò-ли, въ черевѣ-то у меня такъ йокнуло, словно оборвалось чтò... да вотъ съ тѣхъ поръ все и не здоровится. Сегодня даже больно неладно.“ — „Гмъ“, промолвилъ Капитонъ и понюхалъ табаку: „значить, грыжа. А давно съ вами это приключилось?“—„Да десятый денекъ пошелъ.“—„Десятый?“(Фельдшеръ потянулъ въ себя сквозь зубы воздухъ и головой покачалъ.) „Позволь-ка себя пощупать.“ — „Ну, Василій, Дмитричъ“, проговорилъ онъ наконецъ: „жаль мнѣ тебя сердечнаго, а вѣть дѣло-то твое неладно; ты боленъ не на шутку; оставайся-ка здѣсь у меня; я съ своей стороны все стараніе приложу, а впрочемъ ни за что не ручаюсь.“—„Будто такъ худо?“ пробормоталъ изум-ленный мельникъ.“—„Да, Василій Дмитричъ, худо; пришли-бы вы ко мнѣ деньками двумя пораньше,— и ничего-бы, какъ рукой-бы снялъ; а теперь у васъ воспаленіе, вонъ что; того и гляди, антоновъ-огонь сдѣлается.“—„Да быть не можетъ, Капитонъ Тимофеевичъ.“—„Ужъ я вамъ говорю.“—„Да какъ-же это!“(Фельдшеръ плечами пожалъ.) — „И умирать мнѣ изъ-за этакой дряни?“—„Этого я не говорю... а только оставайтесь здѣсь.“ Мужикъ подумалъ, подумалъ, посмотрѣлъ на полъ, потомъ на насъ взглянулъ, почесалъ въ затылѣ, да за шапку. „Куда-же вы, Василій Дмитричъ?“—„Куда? вѣ-стимо куда, — домой, коли такъ плохо. Распорядиться слѣ-дуетъ, коли такъ.“ — „Да вы себѣ бѣды надѣлаете, Василій Дмитричъ, помилуйте; я и такъ удивляюсь, какъ вы до-ѣха-ли? останьтесь.“—„Нѣтъ, братъ, Капитонъ Тимофеевичъ, ужъ умирать, такъ дома умирать; а то что-жь я здѣсь умру,— у

23*

356

меня дома и Господь знаетъ что приключится. " — „Еще не-
извѣстно, Василій Дмитричъ, какъ дѣло-то пойдетъ... Ко-
нечно, опасно, очень опасно, спору нѣтъ... да отъ того-то
и слѣдуетъ вамъ остаться. " (Мужикъ головой покачалъ.)—
„Нѣтъ, Капитонъ Тимофеевичъ, не останусь... а лекарствецо
развѣ пропишите. " — „Лекарство одно не поможетъ. " — „Не
останусь, говорятъ. " — „Ну, какъ хочешь... чуръ потомъ
не пенять! "

Фельдшеръ вырвалъ странцку изъ альбома и, прописавъ
рецентъ, посовѣтовалъ что еще дѣлать. Мужикъ взялъ бу-
мажку, далъ Капитону полтинникъ, вышелъ изъ комнаты и
сѣлъ на телѣгу. — „Ну, прощайте, Капитонъ Тимофеевичъ, не
поминайте лихомъ, да спротокъ не забывайте, коли чтѣ...
— „Эй, останься Василій! " — Мужикъ только головой трях-
нулъ, ударилъ возжей по лошади и сѣхалъ со двора. Я вы-
шелъ на улицу и поглядѣлъ ему въ слѣдъ. Дорога была
грязная и ухабистая; мельникъ ёхалъ осторожно, не торо-
пясь, ловко правилъ лошадью и со встрѣчными раскланивал-
ся... На четвертый день онъ умеръ.

Вообще, удивительно умираютъ русскіе люди. Много по-
койниковъ приходитъ мнѣ теперь на память. Вспоминаю я
тебя, старинный мой пріятель, недоучившійся студентъ Аве-
ниръ Сорокоумовъ, прекрасный, благороднѣйшій человѣкъ!
Вижу снова твое чахоточное зеленоватое лицо, твои жидкіе
русые волосики, твою кроткую улыбку, твой восторженный
взглядъ, твои длинные члены; слышу твой слабый, ласковый
голосъ. Жилъ ты у великороссійскаго помѣщика Гура. Кру-
пяникова, училъ его дѣтей Фофу и Зёзю русской грамотѣ,
географіи и исторіи, терпѣливо сносилъ тяжелыя шутки са-
маго Гура, грубыя любезности дворецкаго, пошлые шалости
злыхъ мальчишекъ; не безъ горькой улыбки, но и безъ ро-
пота исполнялъ прихотливыя требованія скучающей барыни;
за то, бывало, какъ ты отдыхалъ, какъ ты бложенствовалъ
вечеромъ, послѣ ужина, когда, отдѣлавшись наконецъ отъ
всѣхъ обязанностей и занятій, ты садился передъ окномъ,
задумчиво закуривалъ трубку, пли съ жадностью перелисты-
валъ изуродованный и засаленный номеръ толстаго журнала,

357

занесенный изъ города землемѣромъ, такимъ-же бездомнымъ
горемыкою, какъ ты! Какъ нравились тебѣ тогда всякіе
стихи и всякія повѣсти, какъ легко навертывались слезы на
твои глаза, съ какимъ удовольствіемъ ты смѣялся, какою
искреннею любовью къ людямъ, какимъ благороднымъ со-
чувствіемъ ко всему доброму и прекрасному проникалась
твоя младенчески чистая душа! Должно сказать правду: не
отличался ты излишнимъ остроуміемъ: природа не одарила
тебя ни памятью, ни прилежаніемъ; въ университетѣ счи-
тался ты однимъ изъ самыхъ плохихъ студентовъ; на лек-
ціяхъ ты спалъ, на экзаменахъ—молчалъ торжественно; но
у кого сіяли радостью глаза, у кого захватывало дыханіе
отъ успѣха, отъ удачи товарища?—У Авенира.... Кто слѣпо
вѣровалъ въ высокое призваніе друзей своихъ, кто превоз-
носилъ ихъ съ гордостью, защищалъ ихъ съ ожесточеніемъ?
Кто не зналъ ни зависти, ни самолюбія, кто безкорыстно
жертвовалъ собою, кто охотно подчинялся людямъ не стоив-
шимъ подметокъ его?... Все ты, все ты, нашъ добрый Аве-
ниръ! Помню: съ сокрушеннымъ сердцемъ раставался ты
съ товарищами, уѣзжая на „кондицію“; злыя предчувствія
тебя мучили.... И точно: въ деревнѣ плохо тебѣ пришлось;
въ деревнѣ тебѣ некого было благоговѣйно выслушивать,
некому удивляться, некого любить.... И степняки, и образо-
ванные помѣщики обходились съ тобою какъ съ учителемъ:
одни—грубо, другіе—небрежно. Притомъ-же ты и фигурой
не бралъ; робѣлъ, краснѣлъ, потѣлъ, заикался.... Даже здо-
ровья твоего не поправилъ сельскій воздухъ: истаялъ ты
какъ свѣчка, бѣднякъ! Правда: комнатка твоя выходила въ
садъ; черемухи, яблони, липы сыпали тебѣ на столъ, на
чернильницу, на книги свои легкіе цвѣтки; на стѣнѣ висѣла
голубая шелковая подушечка для часовъ, подаренная тебѣ
въ прощальный часъ добренькой, чувствительной нѣмочкой,
гувернанткой съ бѣлокурыми кудрями и синими глазками;
иногда заѣзжалъ къ тебѣ старый другъ изъ Москвы и при-
водилъ тебя въ восторгъ чужими или даже своими стихами;
но одиночество, но невыносимое рабство учительскаго зва-
нія, невозможность освобожденія, но безконечныя осени и
зимы, но болѣзнь неотступная.... Бѣдный, бѣдный Авениръ!

358

Я посѣтилъ Сорокоумова не за долго до его смерти. Онъ уже почти ходить не могъ. Помѣщикъ Гуръ Крупяниковъ не выгонялъ его изъ дому, но жалованье пересталъ ему выдавать и другаго учителя нанялъ Зёбѣ... Фошу отдали въ кадетскій корпусъ. Авениръ сидѣлъ возлѣ окна въ старыхъ вольтеровскихъ креслахъ. Погода была чудная. Свѣтлое осеннее небо весело синѣло надъ темно-бурою грядой обнаженныхъ липъ; кой-гдѣ шевелились и лепетали на нихъ послѣдніе, ярко-золотые листья. Прохваченная морозомъ земля постѣла и оттаявала на солнцѣ; его косые, румяные лучи били всколзь по бѣлѣной травѣ; въ воздухѣ чудился легкій трескъ; ясно и внятно звучали въ саду голоса работниковъ. На Авенирѣ былъ ветхій бухарскій халатъ; зеленый шейный платокъ бросалъ мертвенный оттѣнокъ на его страшноисхудавшее лицо. Онъ весьма мнѣ обрадовался, протянулъ руку, заговорилъ и закашлялся. Я далъ ему успокоиться, подсѣлъ къ нему... На колѣняхъ у Авенира лежала тетрадка стихотвореній Кольцова, тщательно переписанныхъ; онъ съ улыбкой постучалъ по ней рукой. „Вотъ поэтъ“, пролепеталъ онъ, съ усилиемъ сдерживая кашель, и пустился было декларировать едва слышнымъ голосомъ:

„Аль у сокола
Крылья связаны?
Аль пути ему
Всѣ заказаны?“

Я остановилъ его: лекарь запретилъ ему разговаривать. Я зналъ, чѣмъ ему угодить. Сорокоумовъ никогда, какъ говорится, не „слѣдилъ“ за наукой, но любопытствовалъ знать, что, дескать, до чего дошли теперь великіе умы? Вывало, поймаетъ товарища гдѣ-нибудь въ углу и начнетъ его распрашивать: слушаетъ, удивляется, вѣритъ ему на слово, и ужъ такъ потомъ за нимъ и повторяетъ. Особенно мѣменская философія его сильно занимала. — Я началъ толковать ему о Гегелѣ (дѣла давно минувшихъ дней, какъ видите). Авениръ качалъ утвердительно головой, поднималъ бровь, улыбался, шепталъ: „понимаю, понимаю!... а! хорошо, хо-

359

рошо!"... Дѣтская любознательность умирающаго, безпріют-
наго и заброшенаго бѣдняка, признаюсь, до слезъ меня тро-
гала. Должно замѣтить, что Авениръ въ противность всѣмъ
чахоточнымъ, нисколько не обманывалъ себя насчетъ своей
болѣзни... и чтò-жь? —онъ не вздыхалъ, не сокрушался, даже
ни разу не намекнулъ на свое положеніе....

Собравшись съ силами, заговорилъ онъ о Москвѣ, о това-
рищахъ, о Пушкинѣ, о театрѣ, о русской литературѣ; вспо-
миналъ паши пирушки, жаркія пренія нашего кружка, съ
сожалѣніемъ произнесъ имена двухъ-трехъ умершихъ прія-
телей....

— Помнишь Дашу? прибавилъ онъ наконецъ: — вотъ золо-
тая была душа; вотъ было сердце! и какъ она меня любила!...
Чтò съ ней теперь? — Чай, изсохла, изчахла, бѣдняжка?

Я не посмѣлъ разочаровать больнаго,— и въ самомъ дѣлѣ,
зачѣмъ ему было знать, что Даша его теперь поперегъ себя
толще, водится съ купцами—братьями Кондачковыми, бѣ-
лится и румянится, пищить и бранится?

Однако, подумалъ я, глядя на его изнеможенное лицо,
нельзя-ли его вытащить отсюда? Можетъ быть еще есть воз-
можность его вылечить.... Но Авениръ не далъ мнѣ докон-
чить мое предложеніе.

— Нѣтъ, братъ, спасибо; промолвилъ онъ: — все равно,
гдѣ умереть. Я вѣдь до зимы не доживу.... Къ чему пона-
прасну людей безпокоить? Я къ здѣшнему дому привыкъ.
Правда, господа-то здѣшніе....

— Злые, чтò-ли? подхватилъ я.

— Нѣтъ, не злые: деревяшки какія-то. А впрочемъ, я не
могу на нихъ пожаловаться. Сосѣди есть: у помѣщика Ка-
саткина дочь, образованная, любезная, добрѣйшая дѣвица....
негордая....

Сорокоумовъ опять раскашлялся.

— Все-бы ничего, продолжалъ онъ, отдохнувши: — кабы
трубочку выкурить позволили.... А ужъ я такъ не умру, вы-
курю трубочку! прибавилъ онъ, лукаво подмигнувъ гла-
зомъ.—Слава Богу, пожилъ довольно; съ хорошими людьми
знался....

360

— Да ты-бы хоть къ роднымъ написалъ, перебилъ я его.

— Что къ роднымъ писать? Помочь — они мнѣ не помогутъ; умру — узнаютъ. Да чтò объ этомъ говорить.... Разскажи-ка мнѣ лучше, что ты за границей видѣлъ.

Я началъ разсказывать. Онъ такъ и впился въ меня. Къ вечеру я уѣхалъ, а дней черезъ десять получилъ слѣдующее письмо отъ г. Крупяникова:

„Симъ честь имѣю извѣстить васъ, милостивый государь мой, что пріятель вашъ, у меня въ домѣ проживавшій студентъ, г. Авениръ Сорокоумовъ, четвертаго дня въ двачаса по полудни скончался, и сегодня на мой счётъ въ приходской моей церкви похороненъ. Просилъ онъ меня переслать къ вамъ приложенные при семъ книги и тетради. Денегъ у него оказалось 22 рубля съ полтиной, которые, измѣстѣ съ прочими его вещами, доставятся по принадлежности родственникамъ. Скончался вашъ другъ въ совершенной памяти и можно сказать съ таковою-же безчувственностію, не изъявляя никакихъ знаковъ сожалѣнія, даже когда мы цѣлымъ семействомъ съ нимъ прощались. Супруга моя, Клеопатра Александровна, вамъ кланяется. Смерть вашего пріятеля не могла не подѣйствовать на ея нервы; чтò-же до меня касается, то я, слава Богу, здоровъ и честь имѣю пребыть

Вашимъ покорнѣйшимъ слугою
Г. Крупяниковъ“.

Много другихъ еще примѣровъ въ голову приходитъ, — да всего не перескажешь. Ограничуся однимъ.

Старушка помѣщица при мнѣ умирала. Священникъ сталъ читать надъ ней отходную, да вдругъ замѣтилъ, что больная-то дѣйствительно отходитъ и поскорѣе подалъей крестъ. Помѣщица съ неудовольствіемъ отодвинулась. „Куда спѣшишь, батюшка“, проговорила она коснѣющимъ языкомъ: „успѣешь“. ... Она приложилась, засунула было руку подъ подушку и испустила послѣдній вздохъ. Подъ подушкой лежалъ цѣлковый: она хотѣла заплатить священнику за свою собственную отходную....

Да, удивительно умираютъ русскіе люди!

## II Б В Ц Ы.

Небольшое сельцо Колотовка, принадлежавшее нѣкогда помѣщицѣ, за лихой и бойкій нравъ прозванной въ околот-кѣ Стрыганихой (настоящее имя ея осталось неизвѣст-нымъ), а нынѣ состоящее за какимъ-то петербургскимъ нѣмцемъ, лежитъ на скатѣ голаго холма, съ верху до низу разсѣченнаго страшнымъ оврагомъ, который, зіяя какъ бездна, вьется, разрытый и размытый, по самой серединѣ улицы, и пуще рѣки,—черезъ рѣку можно по крайней мѣрѣ навести мостъ,—раздѣляетъ обѣ стороны бѣдной деревуш-ки. Нѣсколько тощихъ ракитъ боязливо спускаются по пес-чанымъ его бокамъ; на самомъ днѣ, сухомъ и желтомъ, какъ мѣдь, лежатъ огромныя плиты глинистаго камня. Невеселый видъ, нечего сказать, — а между тѣмъ всѣмъ окрестнымъ жителямъ хорошо извѣстна дорога въ Колотовку: они зѣздятъ туда охотно и часто.

У самой головы оврага, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ той точки, гдѣ онъ начинается узкой трещиной, стоитъ неболь-шая четвероугольная избушка, стоитъ одна, отдѣльно отъ другихъ. Она крыта соломой, съ трубой; одно окно, словно зоркій глазъ, обращено къ оврагу и въ зимніе вечера, освѣ-

352

щенное изнутри, далеко виднѣется въ тускомъ туманѣ мо-
роза и не одномуему мужичку мерцаетъ путеводной
звѣздою. Надъ дверью избушки прибита голубая дощечка:
эта избушка — кабакъ, прозванный „Притыннымъ“ *). Въ
этомъ кабакѣ вино продается, вѣроятно, недешевле поло-
женной цѣны, но посѣщается онъ гораздо прилежнѣе, чѣмъ
всѣ окрестныя заведенія такого же рода. Причиной этому
цаловальникъ Николай Иванычъ.

Николай Иванычъ — нѣкогда стройный, кудрявый и ру-
мяный парень, теперь-же необычайно толстый, уже по-
сѣдѣвшій мужчина съ заплывшимъ лицомъ, хвѣтро-добро-
душными глазками и жирнымъ лбомъ, перетянутымъ мор-
щинами, словно нитками, — уже болѣе двадцати лѣтъ прожи-
ваетъ въ Колотовкѣ. Николай Иванычъ человекъ растороп-
ный и смѣтливый, какъ большая часть цаловальниковъ. Не
отличаясь ни особенной любезностью, ни говорливостью,
онъ обладаетъ даромъ привлекать и удерживать у себя го-
стей, которымъ какъ-то весело сидѣть передъ его стойкой,
подъ спокойнымъ и привѣтливымъ, хотя зоркимъ взглядомъ
флегматическаго хозяина. У него много здраваго смысла;
ему хорошо знакомъ и помѣщичій бытъ, и крестьянскій, и
мѣщанскій; въ трудныхъ случаяхъ онъ могъ-бы подать не-
глупый совѣтъ, но, какъ человекъ осторожный и эгоистъ,
предпочитаетъ оставаться въ сторонѣ, и развѣ только отда-
ленными, словно безъ всякаго намѣренія произнесенными
намеками наводить своихъ посѣтителей — и тò любимыхъ
имъ посѣтителей — на путь истины. Онъ знаетъ толкъ во
всемъ, что важно или занимательно для русскаго человекъа:
въ лошадяхъ и въ скотинѣ, въ лѣсѣ, въ кпринчахъ, въ по-
судѣ, въ красномъ товарѣ и въ кожевенномъ, въ пѣсняхъ и
въ пляскахъ. Когда у него нѣтъ посѣщенія, онъ обыкновен-
но сидитъ, какъ мѣшокъ, на землѣ передъ дверью своей избы,
подвернувъ подъ себя свои тонкія ножки, и перекидывается
ласковыми словцами со всѣми прохожими. Много видалъ онъ
на своемъ вѣку, пережилъ не одинъ десятокъ мелкихъ дво-

*) Притыннымъ называется всякоё мѣсто, къда охотно сходятся. Всякое пріютное мѣсто.

363

рянъ, заѣзжавшихъ къ нему за „очищеннымъ“, знаетъ все,
что дѣлается на сто верстъ кругомъ, и никогда не пробал-
тывается, не показываетъ даже виду, что ему и то извѣстно,
чего не подозрѣваетъ самый проницательный становой.
Знай-себѣ помалчиваетъ, да посмѣивается, да стаканчиками
пошевеливаетъ. Его сосѣди уважаюгъ: штатскій генералъ
Щерепетенко, первый по чину владѣлецъ въ уѣздѣ, всякій
разъ снисходительно ему кланяется, когда проѣзжаетъ мимо
его домика. Николай Иванычъ человѣкъ со вліяніемъ: онъ
извѣстнаго конокрада заставилъ возвратить лошадь, ко-
торую тотъ свелъ со двора у одного изъ его знакомыхъ,
образумилъ мужиковъ сосѣдней деревни, не хотѣвшихъ прин-
ять новаго управляющаго и т. д. Впрочемъ, не должно ду-
мать, чтобы онъ это дѣлалъ изъ любви къ справедливости,
изъ усердія къ ближнимъ — нѣтъ! онъ просто старается
предупредить все то, что можетъ какъ-нибудь нарушить его
спокойствіе. Николай Иванычъ женатъ, и дѣти у него есть.
Жена его, бойкая, востроносяця и быстроглазая мѣщанка, въ
послѣднее время тоже нѣсколько отяжелѣла тѣломъ, подоб-
но своему мужу. Онъ во всемъ на нее полагается, и деньги
у ней подъ ключемъ. Пьяницы крикуны ея боятся; она ихъ
не любить: выгоды отъ нихъ мало, а шуму много; молча-
ливые, угрюмые ей скорѣе по сердцу. Дѣти Николая Ива-
ныча еще малы; первыя всѣ перемерли, но оставшіяся по-
шли въ родителей: весело глядѣть на умныя личики этихъ
здоровыхъ ребятъ.

Былъ невыносимо жаркій іюльскій день когда я, медленно
передвигая ноги, вмѣстѣ съ моей собакой поднимался вдоль
Колотовскаго оврага въ направленіи Притыннаго Кабачка.
Солнце разторалась на небѣ, какъ-бы свирѣпѣя; парило п
пекло неотступно; воздухъ былъ весь пропитанъ душ-
ной пылью. Покрытые лоскомъ грачи и вороны, разинувъ
носы, жалобно глядѣли на проходящихъ, словно прося ихъ
участья; одни воробьи не горевали и, распуша перушки,
еще яростнѣе прежняго чирикали и дрались по заборамъ,
дружно взлетали съ пыльной дороги, сѣрыми тучами поси-
лись надъ зелеными коноплянниками. Жажда меня мучила.

364

Воды не было близко: въ Колотовкѣ, какъ и во многихъ другихъ степныхъ деревняхъ, мужики, за неимѣньемъ ключей и колодцовъ, пьютъ какую-то жидкую грязцу изъ руда.... Но кто-же назоветъ это отватительное пойло водою? Я хотѣлъ спросить у Николая Иваныча стаканъ пива или квасу.

Признаться скавать, ни въ какое время года Колотовка не представляетъ отраднаго зрѣлища; но особенно грустное чувство возбуждаетъ она, когда юльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляетъ и бурыя, полуразметанныя крыши домовъ, и этотъ глубокій оврагъ, и вызженный запыленный выгонъ, по которому безнадежно скитаются худыя, длинноногія курицы, и сѣрый осиновый срубъ съ дырами вмѣсто оконъ, остатокъ прежняго барскаго дома, кругомъ заросшій крапивой, бурьяномъ и полынью, и покрытый гусинымъ пухомъ, черный, словно раскаленный прудъ, съ каймой изъ полу-высохшей грязи и сбитой на бокъ плотиной, возлѣ которой, на мелко истоптанной, пепеловидной землѣ, овцы, едва дыша и чихая отъ жара, печально тѣснятся другъ къ дружкѣ и съ унылымъ терпѣньемъ наклоняютъ головы какъ можно ниже, какъ будто выжидая, когда-жь пройдетъ наконецъ этотъ невыносимый зной. Усталыми шагами приближался я къ жилищу Николая Иваныча, возбуждая, какъ водится, въ ребятишкахъ изумленіе, доходившее до напряженно-безсмысленнаго созерцанія, въ собакахъ негодованіе, выражавшееся лаемъ, до того хрипнымъ и злобнымъ, что, казалось, у нихъ отрывалась вся внутренность, и онѣ сами потомъ кашляли и задыхались,— какъ вдругъ на порогѣ кабачка показался мужчина высокаго роста, безъ шапки, во фризовой шинели, низко подпоясанной голубымъ кушачкомъ. На видъ онъ казался дворовымъ; густые сѣдые волосы въ безпорядкѣ вздымались надъ сухимъ и сморщеннымъ его лицомъ. Онъ звалъ кого-то, торопливо дѣйствуя руками, которые очевидно размахивались гораздо далѣе, чѣмъ онъ самъ желалъ. Замѣтно было, что онъ уже успѣлъ выпить.

— Иди, иди-же! залепеталъ онъ, съ усиліемъ поднимая

365

густыя брови: —иди, Моргачъ, иди! экой ты, братецъ, пол-
зешь, право слово. Это не хорошо, братецъ. Тутъ ждутъ
тебя, а ты вотъ ползешь.... Иди.

— Ну, иду, иду, раздался дребезжащій голосъ, и изъ-за
избы на-право показался человѣкъ низенькій, толстый и
хромой. На немъ была довольно опрятная, суконная чуйка,
вдѣтая на одинъ рукавъ; высокая, остроконечная шапка, пря-
мо надвинутая на брови, придавала его круглому, пухлому
лицу выраженіе лукавое и насмѣшливое. Его маленькіе,
желтые глазки такъ и бѣгали, съ тонкихъ губъ не сходила
сдержанная напряженная улыбка, а носъ, острый и длин-
ный, нахально выдвигался впередъ какъ руль. — Иду, любез-
ный, продолжалъ онъ, ковыляя въ направленіи питейнаго за-
веденья: — зачѣмъ ты меня зовешь?... Кто меня ждетъ?

— Зачѣмъ я тебя зову? сказалъ съ укоризной человѣкъ
во фризовой шинели. — Экой ты, Моргачъ чуднōй, братецъ:
тебя зовутъ въ кабакъ, а ты еще спрашиваешь, зачѣмъ? А
ждутъ тебя все люди добрые: Турокъ-Яшка, да Дикій Ба-
ринъ, да рядчикъ съ Жиздры. Яшка-то съ рядчикомъ объ за-
кладъ побились: осьмуху пива поставили—кто кого одолѣ-
етъ, лучше споетъ, то-есть.... понимаешь?

— Яшка пѣть будетъ? съ живостью проговориль человѣкъ,
прозванный Моргачемъ. — И ты не врешь, Обалдуй?

— Я не вру, съ достоинствомъ отвѣчалъ Обалдуй: — а ты
брешешь. Стало быть будетъ пѣть, коли объ закладъ по-
бился, божья коровка ты этакая, плутъ ты этакой, Моргачъ!

— Ну, пойдемъ, простота, возразилъ Моргачъ.

— Ну, поцалуй-же меня, по крайней мѣрѣ, душа ты моя,
залепеталъ Обалдуй, широко раскрывъ объятія.

— Вишь Езопъ изнѣженный, презрительно отвѣтилъ Мор-
гачъ, отталкивая его локтемъ, и оба, нагнувшись, вошли въ
низенькую дверь.

Слышанный мною разговоръ сильно возбудилъ мое любо-
пытство. Уже не разъ доходили до меня слухи объ Яшкѣ-
Туркѣ, какъ объ лучшемъ пѣвѣ въ околоткѣ, и вдругъ мнѣ
представился случай услышать его въ состязаніи съ дру-
гимъ мастеромъ. Я удвоилъ шаги и вошелъ въ заведеніе.

366

Въроятно не многіе изъ моихъ читателей имѣли случай
заглядывать въ деревенскіе кабаки; но нашъ братъ, охот-
никъ, куда не заходить! Устройство ихъ чрезвычайно про-
сто. Они состоять обыкновенно изъ темныхъ сѣней и бѣлой
избы, раздѣленной на двое перегородкой, за которую никто
изъ посѣтителей не имѣетъ права заходить. Въ этой пере-
городкѣ, надъ широкимъ дубовымъ столомъ, продѣлано боль-
шое, продольное отверстіе. На этомъ столѣ или стойкѣ про-
дается вино. Запечатанные штофы разной величины ряд-
комъ стоять на полкахъ, прямо противъ отверстія. Въ пе-
редней части избы, предоставленной посѣтителямъ, нахо-
дятся лавки, двѣ, три пустыя бочки, угловой столъ. Дере-
венскіе кабаки большей частью довольно темны, и почти ни-
когда не увидите вы на ихъ бревенчатыхъ стѣнахъ какихъ-
нибудь ярко раскрашенныхъ лубочныхъ картинъ, безъ ко-
торыхъ рѣдкая изба обходится.

Когда я вошелъ въ Притынный Кабачокъ, въ немъ уже
собралось довольно многочисленное общество.

За стойкой, какъ водится, почти во всю ширину отверстія,
стоялъ Николай Иванычъ, въ пестрой ситцевой рубахѣ, и,
съ лѣнливой усмѣшкой на пухлыхъ щекахъ, наливалъ своей
полной и бѣлой рукой два стакана вина вошедшимъ цріяте-
ламъ, Моргачу и Обалдую; а за нимъ въ углу, возлѣ окна,
виднѣлась его востроглазая жена. По серединѣ комнаты сто-
ялъ Яшка-Турокъ, худой и стройный человѣкъ лѣтъ двад-
цати трехъ, одѣтый въ долгополый нанковый кафтанъ го-
лубаго цвѣта. Онъ смотрѣлъ удалымъ фабричнымъ малымъ
и, казалось, не могъ похвастаться отличнымъ здоровьемъ.
Его впалыя щеки, большіе, безпокойные сѣрые глаза, пря-
мой носъ съ тонкими, подвижными ноздрями, бѣлый покатый
лобъ съ закинутыми назатъ свѣтло-русыми кудрями, круш-
ныя, но красивыя, выразительныя губы—все его лицо изо-
бличало человѣка впечатлѣROWNаго и страшнаго. Онъ былъ
въ большомъ волненьи: мигалъ глазами, неровно дышалъ,
руки его дрожали какъ въ лихорадкѣ, — да у него и точно
была лихорадка, та тревожная, внезапная лихорадка, кото-
рая такъ знакома всѣмъ людямъ, говорящимъ или поющимъ

367

передъ собраніемъ. Подлѣ него стоялъ мужчина лѣтъ соро-
ка, широкоплечій, широкоскулый, съ низкимъ лбомъ, узкими
татарскими глазами, короткимъ и плоскимъ носомъ, четве-
роугольнымъ подбородкомъ и черными, блестящими волоса-
ми, жосткими какъ щетина. Выраженіе его смуглаго съ свин-
цовымъ отливомъ лица, особенно его блѣдныхъ губъ, мож-
но было бы назвать почти свирѣпымъ, еслибъ оно не было
такъ спокойно-задумчиво. Онъ почти не шевелился и только
медленно поглядывалъ кругомъ, какъ быкъ изъ подъ яр-
ма. Одѣтъ онъ былъ въ какой-то поношенный сюртукъ съ
мѣдными, гладкими пуговицами; старый черный шелковый
платокъ окутывалъ его огромную шею. Звали его Дикимъ
Бариномъ. Прямо противъ него, на лавкѣ подъ образами,
сидѣлъ соперникъ Яшки—рядчикъ изъ Жиздры: это былъ не-
высокаго роста, плотный мужчина лѣтъ тридцати, рябой и
курчавый, съ тупымъ вздернутымъ носомъ, живыми карими
глазками и жидкой бородой. Онъ бойко поглядывалъ кругомъ,
подсунувъ подъ себя руки, безпечно болталъ и постукивалъ
ногами, обутыми въ щегольскіе саноги съ оторочкой. На
немъ былъ новый, тонкій армякъ изъ сѣраго сукна съ пли-
совымъ воротникомъ, отъ котораго рѣзко отдѣлялся край
алой рубахи, плотно застегнутой вокругъ горла. Въ про-
тивоположномъ углу, направо отъ двери, сидѣлъ за столомъ
какой-то мужчокъ въ узкой, изношенной свитѣ, съ огром-
ной дырой на плечѣ. Солнечный свѣтъ струился жидкимъ
желтоватымъ потокомъ сквозь запыленныя стекла двухъ
небольших окошекъ и, казалось, не могъ побѣдить обычной
темноты комнаты: всѣ предметы были освѣщены скупо,
словно пятнами. За то въ ней было почти прохладно, и чув-
ство духоты и зноя, словно бремя, свалилось у меня съ плечѣ,
какъ только я переступилъ порогъ.

Мой приходъ—я это могъ замѣтить—сначала нѣсколько
смутилъ гостей Николая Иваныча; но, увидѣвъ, что онъ по-
клонился мнѣ, какъ знакомому человѣку, они успокоились
уже болѣе не обращали на меня вниманія. Я спросилъ себѣ
пива и сѣлъ въ уголокъ, возлѣ мужичка въ изорванной свитѣ.

— Ну, что-жь! возопилъ вдругъ Обалдуй, выпивъ духомъ

368

стаканъ вина и сопровождая свое восклицаніе тѣми стран-
ными размахиваніями рукъ, безъ которыхъ онъ, по видимо-
му, не произносплѣ пи одного слова.—Чего еще ждать? На-
чинать такъ начинать. А? Яша?...

— Начинать, начинать, одобрительно подхватилъ Николай Иванычъ.

— Начнемъ, покалуй, хладнокровно и съ самоувѣренной улыбкой промолвилъ рядчикъ; — я готовъ.

— И я готовъ, съ волненіемъ произнесъ Яковъ.

— Ну, начинайте, ребятки, начинайте, пропищалъ Моргачъ.

Но, несмотря на единодушно изъявленное желаніе, никто не начиналъ; рядчикъ даже не приподнялся съ лавки,—всѣ словно ждали чего-то.

— Начинай! угрюмо и рѣзко проговорилъ Дикій Баринъ.

Яковъ вздрогнулъ. Рядчикъ всталъ, осунулъ кушакъ и откашлялся.

— А кому начать? спросилъ онъ слегка измѣнившимся го-
лосомъ у Дикаго Барина, который все продолжалъ стоять
неподвижно по серединѣ комнаты, широко разставивъ тол-
стыя ноги и почти по локоть засунувъ могучія руки въ кар-
маны шароваръ.

— Тебѣ, тебѣ, рядчикъ, залепеталъ Обалдуй; — тебѣ, братецъ.

Дикій Баринъ посмотрѣлъ на него изподлобья. Обалдуй
слабо пискнулъ, замялся, глянулъ куда-то въ потолокъ, по-
велъ плечами и умолкъ.

— Жеребій кинуть, съ разстановкой произнесъ Дикій
Баринъ: — да осьмуху на стойку.

Николай Иванычъ нагнулся, досталъ, кряхтя, съ полу
осьмуху и поставилъ ее на столъ.

Дикій Баринъ глянулъ на Якова и промолвилъ: „ну!“

Яковъ зарылся у себя въ карманахъ, досталъ грошъ пина-
мѣтилъ его зубомъ. Рядчикъ вынулъ изъ-подъ полы кафта-
на новый кожаный кошелекъ, не торопясь распуталъ шну-
рокъ и, насыпавъ множество мелочи на руку, выбралъ но-
венькій грошъ. Обалдуй подставилъ свой затасканный кар-

369

тузъ съ обломаннымъ и отставшимъ козырькомъ; Яковъ кинулъ въ него свой грошъ, рядчикъ—свой.

— Тебѣ выбирать, проговорилъ Дикій Баринъ, обратившись къ Моргачу.

Моргачъ самодовольно усмѣхнулся, взялъ картузъ въ объ руки и началъ его встряхивать.

Мгновенно воцарилась глубокая тишина: гроши слабо звякали, ударяясь другъ о друга. Я внимательно поглядѣлъ кругомъ: всѣ лица выражали напряженное ожиданіе; самъ Дикій Баринъ прищурился; мой сосѣдъ, мужичекъ въ изорванной свиткѣ, и тотъ даже съ любопытствомъ вытянулъ шею. Моргачъ запустилъ руку въ картузъ и досталъ рядчиковъ грошъ: всѣ вздохнули. Яковъ покраснѣлъ, а рядчикъ провелъ рукой по волосамъ.

— Вѣдь я-же говорилъ, что тебѣ, воскликнулъ Обалдуй:— я вѣдь говорилъ.

— Ну, ну, не „цыркай“ *)! презрительно замѣтилъ Дикій Баринъ. — Начинай, продолжалъ онъ, качнувъ головой на рядчика.

— Какую же мнѣ пѣсню пѣть? спросилъ рядчикъ, приходя въ волненье.

— Какую хочешь, отвѣчалъ Моргачъ.—Какую вздумается, ту и пой.

— Конечно, какую хочешь, прибавилъ Николай Иванычъ, медленно складывая руки на груди.—Въ этомъ тебѣ указу вѣту. Пой какую хочешь; да только пой хорошо; а мы ужь потомъ рѣшимъ по совѣсти.

— Разумѣется, по совѣсти, подхватилъ Обалдуй и полизалъ край пустаго стакана.

— Дайте, братцы, откашляться маленько, заговорилъ рядчикъ, перебирая пальцами вдоль воротника кафтана.

— Ну, ну, не прохлаждайся — начинай! рѣшилъ Дикій Баринъ и потупился.

Рядчикъ подумалъ немного, встряхнулъ головой и выступилъ впередъ. Яковъ впался въ него глазами....

*) Цыркаютъ ястреба, когда они чего-нибудь испугаются.

ч. 1.

24

370

Но прежде чёмъ я приступлю къ описанію самаго состя-
занія, считаю не лишнимъ сказать нѣсколько словъ о каж-
домъ изъ дѣйствующихъ лицъ моего разсказа. Жизнь нѣ-
которыхъ изъ нихъ была уже мнѣ извѣстна, когда я встрѣ-
тился съ ними въ Притынномъ Кабачкѣ; о другихъ я собралъ
свѣдѣнія въ послѣдствіи.

Начнемъ съ Обалдуя. Настоящее имя этого человѣка было
Евграфъ Ивановъ; но никто во всемъ околоткѣ не звалъ его
наче, какъ Обалдуемъ, и онъ самъ величалъ себя тѣмъ же
позвищемъ: такъ хорошо оно къ нему пристало. И дѣйстви-
тельно, оно какъ нельзя лучше шло къ его незначительнымъ,
вѣчно встревоженнымъ чертамъ. Это былъ загулявшій, холо-
стой дворовый человѣкъ, отъ котораго собственные господа
давнымъ давно отступились и который, не имѣя никакой дол-
жности, не получая ни гроша жалованья, находилъ однако
средство каждый день покутить на чужой счетъ. У него
было множество знакомыхъ, которые поили его виномъ и ча-
емъ, сами не зная зачѣмъ, потому что онъ не только не былъ
въ обществѣ забавенъ, но даже, напротивъ, надоѣдалъ всѣмъ
своей безсмысленной болтовней, несносной навязчивостью,
лихорадочными тѣлодвиженіями и безпрестаннымъ неесте-
ственнымъ хохотомъ. Онъ не умѣлъ ни пѣть, ни плясать:
отроду не сказалъ не только умнаго, даже пустаго слова;
все „лотошилъ“ да вралъ что ни попало — прямой Обалдуй!
И между тѣмъ ни одной попойки на сорокъ верстъ кругомъ
не обходилось безъ того, чтобы его долговязая фигура не
вертѣлась тутъ же между гостями, — такъ ужъ къ нему при-
выкли и переносили его присутствіе, какъ неизбѣжное зло.
Правда, обходились съ нимъ презрительно, но укрощать его
нелѣпые порывы умѣлъ одинъ Дикій Варинъ.

Моргачъ нисколько не походилъ на Обалдуя. Къ нему
тоже шло названье Моргача, хотя онъ глазами не моргалъ
болѣе другихъ людей; извѣстное дѣло: русскій народъ на
позвища мастеръ. Не смотря на мое старанье кывѣдать
пообстоятельнѣе прошедшее этого человѣка, въ жизни его
остались для меня — и, вѣроятно, для многихъ другихъ —
темныя пятна, мѣста, какъ выражаются книжники, покры-

371

тыя глубокимъ мракомъ неизвѣстности. Я узналъ только,
что онъ нѣ когда былъ кучеромъ у старой бездѣтной бары-
ни, бѣжалъ со ввѣренной ему тройкой лошадей, пропадалъ
цѣлый годъ и, должно быть, убѣдившись на дѣлѣ въ невы-
годахъ и бѣдствіяхъ бродячей жизни, вернулся самъ, но уже
хромой, бросился въ ноги своей госпожѣ п, въ течень нѣ-
сколькихъ лѣтъ, примѣрнымъ поведеньемъ загладивъ свое
преступление, по немногу вошелъ къ ней въ милость, заслу-
жилъ наконецъ ея полную довѣренность, попалъ въ прика-
щики, а по смерти барыни, неизвѣстно какимъ образомъ, ока-
зался отпущеннымъ на волю, приписался въ мѣщане, началъ
снимать у сосѣдей бакши, разбогатѣлъ и живетъ теперь при-
пѣваючи. Это человѣкъ опытный, себѣ на умѣ, не злой и не
добрый, а болѣе расчетливый; это тертый калачъ, который
знаетъ людей и умѣетъ ими пользоваться. Онъ осторожень
и въ тоже время предпріимчивъ, какъ лисица; болтливъ, какъ
старая женщина, и никогда не проговаривается, а всякаго
другаго заставитъ высказаться; впрочемъ, не прикидываетъ
ся простачкомъ, какъ это дѣлаютъ иные хитрецы того же
десятка, да ему и трудно было бы притворяться: я никогда не
видывалъ болѣе проницательныхъ и умныхъ глазъ, какъ его
крошечныя, лукавыя „глядѣлки“*). Они никогда не смотрятъ
просто — все высматриваютъ да подсматриваютъ. Моргачъ
иногда по цѣлымъ недѣлямъ обдумываетъ какое нибудь, по
видимому, простое предпріятіе, а то вдругъ рѣшится на от-
чаянно смѣлое дѣло; кажется тутъ ему и голову сломить....
смотришь—все удалось, все какъ по маслу пошло. Онъ сча-
стливъ и вѣритъ въ свое счастье, вѣритъ примѣтамъ. Онъ
вообще очень суевѣренъ. Его не любятъ, потому что ему
самому ни до кого дѣла нѣтъ, но уважаютъ. Все его семей-
ство состоптъ изъ одного сынишки, въ которомъ онъ души
не чаетъ, и который, воспитанный такимъ отцомъ, вѣроят-
но, пойдетъ далеко. „А Моргачонокъ въ отца вышелъ“, уже
и теперь говорятъ о немъ въ полъ-голоса старики, сидя на

*) Орловцы называютъ глаза глядѣлками, такъ-же какъ ротъ ѣда-
домъ.

24*

372

завалинкахъ, и толкуя межъ собой въ лѣтніе вечера; и всѣ понимаютъ, что это значитъ, и уже не прибавляютъ ни слова.

Объ Яковѣ-Туркѣ и рядчикѣ нечего долго распространяться. Яковъ, прозванный Туркомъ, потому что дѣйствительно происходилъ отъ плѣнной Турчанки, былъ по душѣ—художникъ во всѣхъ смыслахъ этого слова, а по званію—черпальщикъ на бумажной фабрикѣ у купца; что же касается до рядчика, судьба котораго, признаюсь, мнѣ осталась неизвѣстной, то онъ показался мнѣ изворотливымъ и бойкимъ городскимъ мѣщаниномъ. Но о Дикомъ Баринѣ стоитъ поговорить нѣсколько по подробнѣе.

Первое впечатлѣніе, которое производилъ на васъ видъ этого человѣка, было чувство какой-то грубой, тяжелой, но неотразимой силы. Сложенъ онъ былъ неуклюже, „сбитнемъ“, какъ говорятъ у насъ, но отъ него такъ и несло несокрушимъ здоровьемъ, и — странное дѣло — его медвѣжеватая фигура не была лишена какой-то своеобразной графіи, происходившей, можетъ быть, отъ совершенно спокойной увѣренности въ собственномъ могуществѣ. Трудно было рѣшить съ перваго разу, къ какому сословію принадлежалъ этотъ Геркулесъ; онъ не походилъ ни на двороваго, ни на мѣщанина, ни на обѣднявшаго подъячаго въ отставкѣ, ни на мелкомѣстнаго раззорившагося дворянина — псаря и драчуна: онъ былъ ужь точно самъ по себѣ. Никто не зналъ, откуда онъ свалился къ намъ въ уѣздѣ; поговаривали, что происходилъ онъ отъ однодворцевъ и состоялъ будто гдѣ-то прежде на службѣ, но ничего положительнаго объ этомъ не знали; да и отъ кого было и узнавать, — не отъ него же самаго: не было человѣка болѣе молчаливаго и угрюмаго. Также никто не могъ положительно сказать, чѣмъ онъ живетъ; онъ никакимъ ремесломъ не занимался, ни къ кому не ſздилъ, не знался почти ни съ кѣмъ, а деньги у него водились; правда, не большія, но водились. Велъ онъ себя не то что скромно, — въ немъ вообще не было ничего скромнаго, но тихо; онъ жилъ, словно никого вокругъ себя не замѣчалъ и рѣшительно ни въ комъ не нуждался. Дикій Баринъ (такъ его прозвали; настоящее-же его имя было Перевлѣсовъ) пользовал-

373

ся огромнымъ вліяніемъ во всемъ округѣ; ему повиновались тотчасъ и съ охотой, хотя онъ не только не имѣлъ никакого права приказывать кому бы то ни было, но даже самъ не изъявлялъ малѣйшаго притязанія на послушаніе людей, съ которыми случайно сталкивался. Онъ говорилъ—ему покорялись; сила всегда свое возьметъ. Онъ почти не пилъ вина, не знался съ женщинами в страстно любилъ пѣніе. Въ этомъ человѣкѣ было много загадочнаго; казалось, какія-то громадныя силы угрюмо покопились въ немъ, какъ бы зная, что разъ поднявшись, что сорвавшись разъ на волю, онъ должны разрушить и себя и все до чего ни коснутся; и я жестоко ошибаюсь, если въ жизни этого человѣка не случилось уже подобнаго взрыва, если онъ, наученный опытомъ и едва спасшись отъ гибели, неумолимо не держитъ теперь самаго себя въ ежовыхъ рукавицахъ. Особенно поражала меня въ немъ смѣсь какой-то врожденной, природной свирѣпости и такого-же врожденнаго благородства, смѣсь, которой я не встрѣчалъ ни въ комъ-другомъ.

Итакъ, рядчикъ выступилъ впередъ, закрылъ до половины глаза и запѣлъ высочайшимъ фальцетомъ. Голосъ у него былъ довольно пріятный и сладкій, хотя нѣсколько сиплый; онъ игралъ и вилялъ этимъ голосомъ, какъ юлою, безпрестанно заливался и переливался сверху внизъ и безпрестанно возвращался къ верхнимъ нотамъ, которые выдерживалъ и вытягивалъ съ особеннымъ стараньемъ, умолкалъ, и потомъ вдругъ подхватывалъ прежній напѣвъ съ какой-то залихватской, заносистой удалью. Его переходы были иногда довольно смѣлы, иногда довольно забавны: знатоку они-бы много доставили удовольствія; нѣмецъ пришелъ-бы отъ нихъ въ негодованіе. Это былъ русскій tenore di grazia, ténor léger. Пѣлъ онъ веселую, плясовую пѣсню, слова которой, сколько я могъ уловить сквозь безконечныя украшенія, прибавленныя согласныя и восклицанія, были слѣдующія:

Распашу я молода-молоденька

Землицы маленько:

Я посѣю молода-молоденька

Цвѣтика аленька.

374

Онъ пѣлъ; всѣ слушали его съ большимъ вниманьемъ. Онъ видимо чувствовалъ, что имѣетъ дѣло съ людьми свѣдущими, и потому, какъ говорится, просто лѣзъ пзъ кожи. Дѣйствительно, въ нашихъ краяхъ знаютъ толкъ въ пѣніи, и не даромъ село Сергіевское, на большой Орловской дорогѣ, славится во всей Россіи своимъ особенно пріятнымъ и согласнымъ напѣвомъ. Долго рядчикъ пѣлъ, не возбуждал слишкомъ сильнаго сочувствія въ своихъ слушателяхъ; ему недоставало поддержки, хора; наконецъ при одномъ особен- но удачномъ переходѣ, заставившемъ улыбнуться самоговѣ Дикаго Барина, Обалдуй не выдержалъ и вскрикнулъ отъ удовольствія. Всѣ встрепенуллись. Обалдуй съ Моргачемъ начали въ полголоса подхватывать, подтягивать, покрикивать: „Лихо!... Забирай, шельмецъ!... Забирай, вытягивай, аспидъ! Вытягивай еще! Накалывай еще, собака ты эдакая, пёсъ!... Погуби Иродъ твою душу!“ п пр. Николай Иванычъ изъ-за стойки одобрительно закачалъ головой направо п налѣво. Обалдуй наконецъ затопалъ, засѣменилъ ногами и задергалъ плечикомъ,—а у Якова глаза такъ и разгорѣлись какъ уголья, и онъ весь дрожалъ, какъ листъ, и безпорядоч- но улыбался. Одинъ Дпкій Баринъ не измѣнился въ лицѣ и попрежнему не двигался съ мѣста; но взглядъ его, устрем- ленный на рядчика, нѣсколько смягчился, хотя выраженіе губъ оставалось презрительнымъ. Ободренный знаками все- общаго удовольствія, рядчикъ совсемъ завихрился, и ужь такія началъ отдѣлывать завитушки, такъ защелкалъ п за- барабанилъ языкомъ, такъ неистово заигралъ горломъ, что, когда, наконецъ, утомленный, блѣдный и облитый горячимъ потомъ, онъ пустилъ, перекинувшись назадъ совсемъ тѣломъ, послѣдній замирающій возгласъ, — общій, слитный крикъ отвѣтилъ ему неистовымъ взрывомъ. Обалдуй бросился ему на шею и началъ душить его своими длинными, костлявыми руками; на жирномъ лицѣ Нпколая Иваныча выступила краска, и онъ словно помолодѣлъ; Яковъ, какъ сумасшед- шій, закричалъ: „молодецъ, молодецъ!“ — даже мой сосѣдъ, мужикъ въ изорванной свитѣ не вытерпѣлъ и, ударивъ кула- комъ по столу, воскликнулъ: „А-га! хорошо, чортъ поберп— хорошо!“ и съ рѣшительностью плюнулъ въ сторону.

375

— Ну, братъ, потѣшилъ! кричалъ Обалдуй, не выпуская изнеможенного рядчика изъ своихъ объятій,—потѣшилъ, не- чего сказать! Выигралъ, братъ, выигралъ! Поздравляю— осьмуха твоя! Яшкѣ до тебя далеко.... Ужъ я тебя говорю: далеко.... А ты мнѣ вѣрь! (И онъ снова прижалъ рядчика къ своей груди).

— Да пусти-же его; пусти, неотвязная... съ досадой заговорилъ Моргачъ: — дай ему присѣсть на лавку-то; вишь, онъ усталъ.... Экой ты фофанъ, братецъ, право, фофанъ! Что присталъ, словно банный листъ?

— Ну чтò-жь, пусть садится, а я за его здоровье выпью, сказалъ Обалдуй, и подошелъ къ стойкѣ. — На твой счетъ, братъ, прибавилъ онъ, обращаясь къ рядчику.

Тотъ кивнулъ головой, сѣлъ на лавку, досталъ изъ шапки полотенце и началъ утирать лицо: а Обалдуй съ торопливой жадностью выпиплъ стаканъ и, по привычкѣ горькихъ пьяницъ, крякая, принялъ грустно-озабоченный видъ.

— Хорошо поешь, братъ, хорошо, ласково замѣтилъ Николай Иванычъ.—А теперь за тобой очередь, Яша: смотри, не сробей. Посмотримъ кто кого, посмотримъ.... А хорошо поетъ рядчикъ, ей Богу, хорошо.

— Очинна хорошо, замѣтила Николай Иванычева жена и съ улыбкой поглядѣла на Якова.

— Хорошо-га! повторилъ въ полголоса мой сосѣдъ.

— А, заворотень-полѣха! *) завоицилъ вдругъ Обалдуй и, подойдя къ мужичку съ дырой на плечѣ, уставилъ на него пальцемъ, запрыгалъ и залился дребежящимъ хохотомъ.— Полѣха! полѣха! Га, бадѣ паняй **), заворотень! Зачѣмъ пожаловалъ заворотень? кричалъ онъ сквозь смѣхъ.

Бѣдный мужикъ смутился и уже собрался было встать да

*) Полѣхами называются обитатели южнаго Подѣсья, длинной лѣсной полосы, начинающейся на границѣ Болховскаго и Жиздринскаго уѣздовъ. Они отличаются многими особенностями въ образѣ жизни, нравахъ и языкѣ. Заворотнями же ихъ зовутъ за подозрительный и тугой нравъ.

**) Полѣхи прибавляютъ почти къ каждому слову восклицанія; «га!» и «бадѣ». — «Паняй» вмѣсто погоняй.

376

уйдти поскорѣй, какъ вдругъ раздался мѣдный голосъ Ди-
каго Барина:

— Да чтò-жь это за несносное животное такое? произнесъ онъ, скрыпнувъ зубами.

— Я ничего, забормоталъ Обалдуй: — я ничего... я такъ...

— Ну, хорошо, молчать-же! возразилъ Дикій Баринъ. — Яковъ, начинай!

Яковъ взялся рукой за горло.

— Что, братъ, того... что-то... Гмъ... Не знаю, право,
что-то того...

— Ну, полно, не робъй. Стыдись!... чего вертишься?...
Пой, какъ Богъ тебя велитъ.

И Дикій Баринъ потупился, выжидая.

Яковъ помолчалъ, взглянулъ кругомъ и закрылся рукой. Всѣ такъ и впились въ него глазами, особенно рядчикъ, у котораго на лицѣ, сквозь обычную самоувѣренность и торжество успѣха, проступило невольное, легкое безпокойство. Онъ прислонился къ стѣнѣ и опять положилъ подъ себя объ руки, но уже не болталъ ногами. Когда-же, наконецъ, Яковъ открылъ свое лицо—оно было блѣдно, какъ у мертваго; глаза едва мерцали сквозь опущенныя рѣсницы. Онъ глубоко вздохнулъ и запѣлъ... Первый звукъ его голоса былъ слабъ и неровенъ и, казалось, не выходилъ изъ его груди, но прискасся откуда то издалека, словно залетѣлъ случайно въ комнату. Странно подѣйствовалъ этотъ трепещущій, звенищій звукъ на всѣхъ нась; мы взглянули другъ на друга, а жена Николая Иваныча такъ и выпрямилась. За этимъ первымъ звукомъ послѣдовалъ другой, болѣе твердый и протяжный, но все еще видимо дрожащій какъ струна, когда, внезапно прозвенѣвъ подъ сильнымъ пальцемъ, она колеблется послѣднимъ, быстро замирающимъ колебаньемъ, за вторымъ — третій, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась заунывная пѣсня. „Не одна во полѣ дороженька пролегала“ пѣлъ онъ, и всѣмъ намъ сладко станovichлось и жутко. Я, признаюсь, рѣдко слыхивалъ подобный голосъ: онъ былъ слетка разбитъ и звенѣлъ какъ надтреснутый; онъ даже сначала отзывался чѣмъ-то болѣзнен-

377

нымъ; но въ немъ была и неподдѣльная глубокая страсть, и
молодость, и сила, и сладость, и какая то увлекательно без-
печная, грустная скорбь. Русская, правдивая, горячая ду-
ша звучала и дышала въ немъ, и такъ и хватала васъ за
сердце, хватала прямо за его русскія струны. Пѣснь росла,
разливалась. Яковомъ видимо овладѣвало упоеніе: онъ уже
не робѣлъ, онъ отдавался весь своему счастью; голосъ его
не трепеталъ болѣе — онъ дрожалъ, но той едва замѣтной
внутренней дрожью страсти, которая стрѣлой вонзается въ
душу слушателя, и безпрестанно крѣпчалъ, твердѣлъ и
расширялся. Помнится, я видѣлъ однажды, вечеромъ, въ
время отлива, на плоскомъ песчаномъ берегу моря, грозно
и тяжко шумѣвшаго вдали, большую бѣлую чайку: она си-
дѣла неподвижно, подставивъ шелковистую грудь алому
сіянью зари, и только изрѣдка медленно расширяла свои
длинныя крылья на-встрѣчу знакомому морю, на-встрѣчу
низкому, багровому солнцу: я вспомнилъ о ней, слушая
Якова. Онъ пѣлъ, совершенно позабывъ и своего соперника,
и всѣхъ насъ, но видимо поднимаемый, какъ бодрый словецъ
волнами, нашимъ молчаливымъ, страстнымъ участьемъ.
Онъ пѣлъ, и отъ каждого звука его голоса вѣяло чѣмъ-то
роднымъ и необозримо широкимъ, словно знакомая степь
раскрывалась передъ вами, уходя въ безконечную даль. У
меня, я чувствовалъ, закипали на сердѣ и поднимались къ
глазамъ слезы; глухія, сдержанныя рыданья внезапно по-
разили меня.... я оглянулся — жена цаловальника плакала,
припавъ грудью къ окну. Яковъ бросилъ на нее быстрый
взглядъ и залился еще звонче, еще слаще прежняго, Николай
Иванычъ потупился, Моргачъ отвернулся; Обалдуй, весь
разнѣженный, стоялъ, глупо разинувъ ротъ; сѣрый мужи-
чокъ тихонько всхлипывалъ въ уголку, съ горькимъ шопо-
томъ покачивая головой; и по желѣзному лицу Дикаго Бари-
на, изъ-подъ совершенно надвинувшихся бровей, медленно
прокатилась тяжелая слеза; рядчикъ поднесъ сжатый кулакъ
ко лбу и не шевелился.... Не знаю, чѣмъ-бы разрѣшилось
всеобщее томленье, еслибъ Яковъ вдругъ не кончилъ на
высокомъ, необыкновенно тонкомъ звукѣ — словно голосъ

378

у него оборвался. Никто не крикнулъ, даже не шевельнул-ся; всѣ какъ будто ждали, не будетъ-ли онъ еще пѣть; но онъ раскрылъ глаза, словно удивленный нашимъ молчачьемъ, вопрошающимъ взоромъ обвелъ всѣхъ кругомъ п увидалъ, что побѣда была его....

— Яша, проговорилъ Дикій Баринъ, положилъ ему руку на плечо; и — смолкъ.

Мы всѣ стояли, какъ оцѣпенѣлые. Рядчикъ тихо всталъ и подошелъ къ Якову. — „Ты... твоя... ты выигралъ“ произнесъ онъ наконецъ съ трудомъ и бросился вонъ изъ комнаты.

Его быстрое рѣшительное движение какъ будто нарушило очарованье: всѣ вдругъ заговорили шумно, радостно. Обалдуй подпрыгнулъ кверху, залепеталъ, замахалъ руками, какъ мельница крыльями; Моргачъ, ковыляя, подошелъ къ Якову и сталъ съ нимъ цаловаться; Николай Иванычъ приподнялся и торжественно объявилъ, что прибавляетъ отъ себя еще осьмуху пива; Дикій Баринъ посмѣивался какимъ-то добрымъ смѣхомъ, котораго я никакъ не ожидалъ встрѣтить на его лицѣ; сѣрый мужичокъ то и дѣло твердилъ въ своемъ уголку, утирая объими рукавами глаза, щеки, носъ и бороду: „а хорошо, ей Богу, хорошо, ну вотъ будь я собачій сынъ, хорошо!“ а жена Николая Иваныча, вся раскраescьвшаяся, быстро встала и удалилась. Яковъ наслаждался своей побѣдой, какъ дитя; все его лицо преобразилось; особенно его глаза такъ и засіяли счастьемъ. Его потащили къ стойкѣ; онъ подозвалъ къ ней расплакавшагося сѣраго мужичка, послалъ цаловальникова сынишку за рядчикомъ, котораго однако тотъ не сыскалъ, и начался пиръ. — „Ты еще намъ споешь, ты до вечера намъ пѣть будешь“, твердилъ Обалдуй, высоко поднимая руки.

Я еще разъ взглянулъ на Якова и вышелъ. Я не хотѣлъ остаться — я боялся испортить свое впечатлѣніе. Но зной былъ нестерпимъ попрежнему. Онъ какъ будто висѣлъ надъ самой землей густымъ тяжелымъ слоемъ: на темносинемъ небѣ казалось, крутились какіе-то мелкіе, свѣтлые огоньки сквозь тончайшую, почти черную пыль. Все молчало; было

379

что-то безнадежное, придавленное въ этомъ глубокомъ мол-
чаніп обезсиленной природы. Я добрался до сѣновала и легъ
на только-что-скошенную, но уже почти высохшую траву.
Долго я не могъ задремать; долго звучалъ у меня въ ушахъ
неотразимый голосъ Якова.... наконецъ, жара и усталость
взяли однакожь свое, и я заснулъ мертвымъ сномъ. Когда я
проснулся,—все уже потемнѣло; вокругъ разбросанная тра-
ва сильно пахла и чуть-чуть отсырѣла; сквозь тонкія жер-
ди полураскрытой крыши слабо мигали блѣдныя звѣздочки.
Я вышелъ. Заря уже давно погасла и едва бѣлѣлъ на небо-
склонѣ ея послѣдній слѣдъ; но въ недавно раскаленномъ воз-
духѣ сквозь ночную свѣжесть чувствовалась еще теплота, и
грудь все еще жаждала холоднаго дуновенья. Вѣтра не было,
не было и тучъ; небо стояло кругомъ все чистое и прозрач-
но темное, тихо мерцая безчисленными, но чуть видными
звѣздами. По деревнѣ мелькали огоньки; изъ недалекаго,
ярко освѣщенаго кабака несяся нестройный, смутный гамъ,
среди котораго, мнѣ казалося, я узнавалъ голосъ Якова.
Ярый смѣхъ, по временамъ, поднимался оттуда взрывомъ.
Я подошелъ къ окошку и приложился лицомъ къ стеклу. Я
увидѣлъ невеселую, хотя пеструю и живую картину: все
было пьяно—все, начиная съ Якова. Съ обнаженной грудью
сидѣлъ онъ на лавкѣ и, напѣвая осиплымъ голосомъ какую-
то плясовую, уличную пѣсню, лѣниво перебиралъ и щипалъ
струны гитары. Мокрые волосы кручьями висѣли надъ его
страшно-поблѣднѣвшимъ лицомъ. По серединѣ кабака, Обал-
дуй, совершенно „развинченный“ и безъ кафтана, выплясы-
валъ въ перепрыжку передъ мужикомъ въ сѣроватомъ ар-
мякѣ; мужичокъ, въ свою очередь, съ трудомъ топоталъ и
шаркалъ ослабѣвшими ногами и, безсмысленно улыбаясь
сквозь взъерошенную бороду, изрѣдка помахивалъ одной
рукой, какъ-бы желая сказать: „куда ни шло!“ Ничего не
могло быть смѣшнѣй его лица; какъ онъ ни вздергивалъ
кверху свои брови, отяжелѣвшія вѣки не хотѣли подняться,
а такъ и лежали на едва замѣтныхъ, посоловѣлыхъ, но слад-
чайшихъ глазкахъ. Онъ находился въ томъ миломъ состоя-
ніи окончательно подгулявшаго человѣка, когда всякий про-
хожій, взглянувъ ему въ лицо, непремѣнно скажетъ: „хорошъ

380

братъ, хорошъ!" Моргачъ, весь красный, какъ ракъ, и ши-
роко раздувъ ноздри, язвительно посмѣивался изъ угла;
одинъ Николай Иванычъ, какъ и слѣдуетъ истинному цало-
вальнику, сохранялъ свое непмѣнное хладнокровіе. Въ ком-
нату набралось много новыхъ лицъ; но Дикаго Барина я въ
ней не видалъ.

Я отвернулся, и быстрыми шагами сталъ спускаться съ
холма, на которомъ лежитъ Колотовка. У подошвы этого
холма растилается широкая равнина; затопленная мглисты-
ми волнами вечерняго тумана, она казалась еще необят-
нѣй и какъ будто сливалась съ потемнѣвшимъ небомъ. Я
сходилъ большими шагами по дорогѣ вдоль оврага, какъ
вдругъ гдѣ-то далеко въ равнинѣ раздался звонкій голосъ
мальчика. — „Антропка! Антропка-а-а!...“ кричалъ онъ съ
упорнымъ и слезливымъ отчаяніемъ, долго, долго вытягивая
послѣдній слогъ.

Онъ умолкалъ на нѣсколько мгновеній и снова принимал-
ся кричать. Голосъ его звонко разносился въ неподвижномъ,
чутко-дремлющемъ воздухѣ. Тридцать разъ, покрайней мѣ-
рѣ, прокричалъ онъ имя Антропки, какъ вдругъ, съ противо-
положнаго конца поляны, словно съ другаго свѣта, принес-
ся едва слышный отвѣтъ:

— Чего-о-о-о-о?

Голосъ мальчика тотчасъ съ радостнымъ озлобленіемъ за-
кричалъ:

— Иди сюда, чортъ, лѣші-і-і-ій!

— Зачѣ-ѣ-ѣ-ѣмъ? отвѣтилъ тотъ, спустя долгое время.

— А за тѣмъ, что тебя тятя высѣчь хочи-и-и-тъ,—поспѣ-
шно прокричалъ первый голосъ.

Второй голосъ болѣе не откликнулся, и мальчикъ снова
принялся взвывать къ Антропкѣ. Возгласы его, болѣе и болѣе
рѣдкіе и слабые, долетали еще до моего слуха, когда уже
стало совсѣмъ темно, и я обгибалъ край лѣса, окружающего
мою деревеньку и лежащаго въ четырехъ верстахъ отъ Ко-
лотовки....

„Антропка-а-а!" все еще чудилось въ воздухѣ, наполнен-
номъ тѣнями ночи.

ПЕТРЪ ПЕТРОВИЧЪ КАРАТАЕВЪ.

Лѣтъ пять тому назадъ, осенью, на дорогѣ изъ Москвы въ
Тулу, пришлось мнѣ просидѣть почти цѣлый день въ почти-
вомъ домѣ, за недостаткомъ лошадей. Я возвращался съ охо-
ты и имѣлъ неосторожность отправить свою тройку впередъ.
Смотритель, человѣкъ уже старый, угрюмый, съ волосамп,
нависшими надъ самымъ носомъ, съ маленькими заспанные
ми глазами, на всѣ мои жалобы и просьбы отвѣчалъ отрыви-
стымъ ворчаньемъ, въ сердцахъ хлопалъ дверью, какъ-буд-
то самъ проклиналъ свою должность, и, выходя на крыльцо,
бранилъ ямщиковъ, которые медленно брели по грязи съ пу-
довыми дугами на рукахъ, или сидѣли на лавкѣ, позѣвывая
и почесываясь, и не обращали особеннаго вниманія на гнѣв-
ныя восклицанія своего начальника. Я раза три уже прини-
мался пить чай, нѣсколько разъ напрасно пытался заснуть,
прочелъ всѣ надписи на окнахъ и на стѣнахъ: скука меня
томила страшная. Съ холоднымъ и безнадежнымъ отчаяні-
ніемъ глядѣлъ я на приподнятыя оглобли своего тарантаса,
какъ вдругъ зазвенѣлъ колокольчикъ, и небольшая телѣга,
запряженная тройкой измученныхъ лошадей, остановилась
передъ крыльцомъ. Пріѣзжій соскочилъ съ телѣги и съ кри-

382

комъ: „живѣе лошадей!“ вошелъ въ комнату. Пока онъ, съ обычнымъ, страннымъ изумленіемъ, выслушивалъ отвѣтъ смотрителя, что лошадей-де нѣту, я успѣлъ, со всѣмъ жаднымъ любопытствомъ скучающаго человѣка, окинуть взоромъ съ ногъ до головы моего новаго товарища. На видъ ему было лѣтъ подъ тридцать. Оспа оставила неизгладимые слѣды на его лицѣ, сухомъ и желтоватомъ, съ непріятнымъ мѣднымъ отблескомъ; изсиня-черные, длинные волосы лежали сзади кольцами на воротникѣ, спереди закручивались въ ухорскіе виски; небольшіе опухшіе глазки глядѣли, — и только; на верхней губѣ торчало нѣсколько волосковъ. Одѣтъ онъ былъ забубеннымъ помѣщикомъ, посѣтителемъ конныхъ ярмарокъ, въ пестрый, довольно засаленный архалукъ, полнявшій шелковый гастухъ лиловаго цвѣта, жилетъ съ мѣдными пуговками и сѣрые панталоны съ огромными раструбами, изъподъ которыхъ едва выглядывали кончики нечищенныхъ сапогъ. Отъ него сильно несло табакомъ и водкой; на красныхъ и толстыхъ его пальцахъ, почти закрытыхъ рукавами архалука, виднѣлись серебрянныя и тульскія кольца. Такія фигуры встрѣчаются на Руси не дюжинами, а сотнями; знакомство съ ними, надобно правду сказать, не доставляетъ никакого удовольствія; но, не смотря на предубѣжденіе, съ которымъ я глядѣлъ на пріѣзжаго, я не могъ не замѣтить безпечно добраго и страстнаго выраженья его лица.

— Вотъ и они ждутъ здѣсь болѣе часу-съ, промолвилъ смотритель, указывая на меня.

Болѣе часу! — Злодѣй смѣялся надо мной.

— Да имъ, можетъ быть, не такъ нужно, отвѣчалъ пріѣзжій.

— Ужъ этого-съ мы не можемъ знать-съ, угрюмо сказалъ смотритель.

— Такъ неужели нельзя никакъ? Нѣтъ лошадей рѣшительно?

— Нельзя-съ. Ни одной лошади не имѣется.

— Ну, такъ велите-же мнѣ самоваръ поставить. Подождемъ, дѣлать нечего.

383

Пріъзжій сълъ на лавку, бросилъ картузъ на столъ и про-
велъ рукой по волосамъ.

— А вы ужь пили чай? спросилъ онъ меня.

— Пилъ.

— А еще разъ для компаніи не угодно?

Я согласился. Толстый рыжій самоваръ въ четвертый разъ появился на столѣ. Я досталъ бутылку рому. Я не ошибся, принявъ моего собесѣдника за мелкопомѣстнаго дворанина. Звали его Петромъ Петровичемъ Каратаевымъ.

Мы разговорились. Не прошло и получаса съ его пріѣзда,
какъ ужь онъ съ самой добродушной откровенностью раз-
сказывалъ мнѣ свою жизнь.

— Теперь я ђду въ Москву, говорилъ онъ мнѣ, допивая
четвертый стаканъ: — въ деревнѣ мнѣ ужь теперь нечего
дѣлать.

— Отчего-же нечего?

— Да такъ-таки нечего. Хозяйство поразстроилось, му-
жиковъ пораззорилъ, признаться; подошли годы плохіе: не-
урожан, разныя, знаете, несчастія.... Да впрочемъ, приба-
вилъ онъ, уныло глянувъ въ сторону: — какой я хозяинъ!

— Почему-же?

— Да нѣтъ, перебилъ онъ меня: — такіе-ли бываютъ хо-
зяева! Вотъ видите-ли, продолжалъ онъ, скрутивъ голову на
бокъ и прилежно насасывая трубку: — вы, такъ, глядя на
меня, можете подумать, что я и того.... а вѣдь я, долженъ
вамъ признаться, воспитанье получилъ средственное; до-
статковъ не было. Вы меня извините, я человѣкъ откровен-
ный, да и наконецъ....

Онъ не договорилъ своей рѣчи и махнулъ рукой. Я на-
чалъ увѣрять его, что онъ ошибается, что я очень радъ на-
шей встрѣчѣ и проч., а потомъ замѣтилъ, что для управле-
нія имѣньемъ кажется, не нужно, слишкомъ сильнаго обра-
гованія.

— Согласенъ, отвѣчалъ онъ: — я съ вами согласенъ. Да
все-же нужно такое, особенное расположеніе. Иной Богъ зна-
етъ что дѣлаетъ, и ничего! а я.... Позвольте узнать, вы сами
пзъ Питера, или изъ Москвы?

384

— Я изъ Петербурга.

Онъ пустилъ ноздрями долгую струю дыма.

— А я въ Москву ъду служить.

— Куда-же вы намърены опредѣлиться?

— А не знаю; какъ тамъ прійдется. Признаться вамъ, бо-
юсь я службы: какъ разъ подъ отвѣтственность попадешь.
Якилъ все въ деревнѣ; привыкъ знаете... да ужь дѣлать не-
чего... нужда! Охъ, ужь эта мнѣ нужда!

— За то вы будете жить въ столицѣ.

— Въ столицѣ... ну, я не знаю, что тамъ въ столицѣ хо-
рошаго. Посмотримъ, можетъ быть, оно и хорошо... А ужь
лучше деревни, кажется, и быть ничего не можетъ.

— Да развѣ вамъ уже невозможно болѣе жить въ де-
ревнѣ?

Онъ вздохнулъ.

— Невозможно. Она ужь теперь, почитай, что и не моя.

— А чтò?

— Да тамъ добрый человекъ — сосѣдъ завелся... вексель...

Бѣдный Петръ Петровичъ провелъ рукой по лицу, поду-
малъ и тряхнулъ головою.

— Ну, да ужь чтò!... Да признаться, прибавилъ онъ послѣ
небольшаго молчанья: — мнѣ не на кого пенять, самъ вино-
ватьъ. Любилъ покуражиться!... Люблю, чортъ возьми, поку-
ражиться!

— Вы весело жили въ деревнѣ? спросилъ я его.

— У меня сударь, отвѣчалъ онъ съ разстановкой и глядя
мнѣ прямо въ глаза: —— было двѣ надцать смычковъ гончихъ,
такихъ гончихъ, какихъ, скажу вамъ, немного. (Онъ это по-
слѣ днее слово произнесъ на распѣвѣ). Русака какъ разъ за-
мотаютъ, а ужь на краснаго звѣря — змѣи, просто аспиды.
И борзыми похвастаться я могъ. Теперь-же дѣло прошлое,
лгать не-для-чего. Охотился я и съ ружьемъ. Была у меня
собака Контеска; стойка необыкновенная, верхнимъ чуть-
емъ все брала. Бывало подойду къ болоту, скажу: шаршѣ!
какъ искать не станетъ, такъ хоть съ дюжиной собакъ прой-
ди, — шалишь, ничего не найдешь! а какъ станетъ, — просто
рада умереть на мѣстѣ!... И въ комнатѣ такая вѣжливая.

385

Дашь ей хлѣбъ изъ лѣвой руки да скажешь: Жидъ ѣлъ, —
вѣдь не возметъ, а дашь изъ правой, да скажешь: барышня
кушала, — тотчасъ возметъ и сѣвѣстъ. Былъ у меня и ще-
нокъ отъ нея, отличный щенокъ, и въ Москву везти хотѣлъ,
да пріятель выпросилъ вмѣстѣ съ ружьемъ; говорить: въ
Москвѣ тебя, братъ, будетъ не до того; тамъ ужь пойдетъ
совсѣмъ, братъ, другое. Я и отдалъ ему щенка, да ужь и
ружье; ужь оно все тамъ, знаете, осталось.

— Да вы и въ Москвѣ могли-бы охотиться.

— Нѣтъ ужь, къ чему? не съумѣлъ удержаться, такъ и
терпи теперь. А вотъ лучше позвольте узнать, чтò жизнь
въ Москвѣ — дорога.

— Нѣтъ, не слишкомъ.

— Не слишкомъ?... А скажите, пожалуйста, вѣдь цыгане
въ Москвѣ живутъ?

— Какіе цыгане?

— А вотъ, чтò по ярмаркамъ ѣздятъ?

— Да, въ Москвѣ...

— Ну, это хорошо. Люблю цыганъ, чортъ возьми, люблю...

И глаза Петра Петровича сверкнули удалой веселостью.
Но вдругъ онъ завертелся на лавкѣ, потомъ задумался, по-
тупилъ голову и протянулъ ко мнѣ пустой стаканъ.

— Дайте-ка мнѣ вашего рому, проговорилъ онъ.

— Да чай весь вышелъ.

— Ничего, такъ безъ чая.... Эхъ!

Каратаевъ положилъ голову на руки и оперся руками на
столъ. Я молча глядѣлъ на него и ожидалъ уже тѣхъ чув-
ствительныхъ восклицаній, пожалуй даже тѣхъ слезъ, на ко-
торыя такъ щедръ подгулявшій человѣкъ, но когда онъ под-
нялъ голову, меня, признаюсь, поразило глубоко-грустное
выраженіе его лица.

— Что съ вами?

— Ничего-съ... старину вспомнилъ. Такой анекдотъ-съ...
Разсказалъ-бы вамъ, да мнѣ совѣстно васъ безпокоить....

— Помилуйте!

— Да, продолжалъ онъ со вздохомъ: — бываютъ случаи....

ч. 1.

25

386

хотя, на-примѣръ, и со мной. Вотъ, если хотите, я вамъ раз-
скажу. Впрочемъ, не знаю....

— Разсказывайте, любезный Петръ Петровичъ.

— Пожалуй, хоша оно того.... Вотъ, видите-ли, началъ
онъ: —но я, право, не знаю....

— Ну, полноте, любезный Петръ Петровичъ.

— Ну, пожалуй. Такъ вотъ что со мной, такъ сказать слу-
чилось. Жилъ я-съ въ деревнѣ... Вдругъ, приглянись мнѣ
дѣвушка, ахъ, да какая же дѣвушка была.... красавица, ум-
ница, а ужь добрая какая! Звали ее Матреной-съ. А дѣвка
она была простая, т. е., вы понимаете, крѣпостная, просто
холопка-съ. Да не моя дѣвка, а чужая; вотъ въ чемъ бѣда.
Ну, вотъ я ее полюбилъ,— такой, право, анекдотъ-съ,—ну,
и она. Вотъ и стала Матрена меня просить: выкупи ее, де-
скать, отъ госпожи; да и я самъ уже объ эфтомъ подумы-
валъ.... А госпожа-то у ней была богатая, старушенція
страшная; жила отъ меня верстахъ въ пятнадцати. Ну, вотъ,
въ одинъ, какъ говорится, прекрасный день, я и велѣлъ за-
ложить себѣ дрожки тройкой,— въ корню ходилъ у меня ино-
ходецъ, азіятецъ необыкновенный, за то и назывался Лам-
пурдосъ,— одѣлся получше и поѣхалъ къ Матрениной ба-
рынѣ. Пріѣзжаю: домъ большой, съ флигелями, съ садомъ....
У повертка Матрена меня ждала, хотѣла было заговорить
со мной, да только руку поцаловала и отошла въ сторону.
Вотъ, вхожу я въ переднюю, спрашиваю: дома?... А мнѣ вы-
сокой такой лакей говорить: какъ объ васъ доложить при-
кажете? Я говорю: доложи, братецъ, дескать, помѣщикъ Ка-
ратаевъ пріѣхалъ о дѣлѣ переговорить. Лакей ушелъ; я жду
себѣ и думаю: что-то будетъ? чай, заломитъ, бестія, цѣну
страшную, даромъ, что богата. Рублей пятьсотъ, пожалуй,
запроситъ. Вотъ, наконецъ, вернулся лакей, говоритъ: по-
жалуйте. Я вхожу за нимъ въ гостиную. Сидитъ на кре-
слахъ маленькая, желтенькая старушенка и глазами морга-
стъ.— „Чтò вамъ угодно?“ — Я сперва, знаете- ли, почелъ за
нужное объявить, что, дескать, радъ знакомству.— „Вы оши-
бастесь, я не здѣшняя хозяйка, а ея родственница.... Чтоò
вамъ угодно?“ — Я замѣтилъ ей тутъ-же, что мнѣ съ хозяй-

387

кой-то и нужно переговорить.—„Марья Ильинична не при-
нимаетъ сегодня: она не здорова.... Что вамъ угодно?“ Дѣ-
лать нечего, подумалъ я про себя, объясню ей мое обстоя-
тельство. Старуха меня выслушала.—„Матрена? какая Мат-
рена?—Матрена Өедорова, Куликова дочь.—„Өедора Ку-
лика дочь.... да какъ вы ее знаете?“ — Случайнымъ мане-
ромъ.—„А извѣстно ей ваше намѣреніе?“—Извѣстно.—Ста-
руха замолчала. — „Да я ее негодную“!... — Я, признаюсь,
удивился.—За чтò-же, помилуйте!... Я за нее готовъ внести
сумму, только извольте назначить.—Старая хрычовка такъ
и запѣла.—„Вотъ вздумали чѣмъ удивить: нужны намъ очень
ваши деньги!... а вотъ я ее ужо, вотъ я ее.... Дурь-то я изъ
нея выбью“. —Раскашлялась старуха со злости.—Не хоро-
шо ей у насъ чтò-ли?... Ахъ она чертовка, прости, Господи,
мое согрѣшенье!“ Я, признаюсь, вспыхнулъ. — За чтò-же
вы грозите бѣдной дѣвѣкъ? чѣмъ она, то-есть, виновата? —
Старуха перекрестилась.—„Ахъ, ты мой Господи, да развѣ
я“...—Да вѣдь она не ваша!—„Ну, ужь про это Марья Ильи-
нична знаетъ; не ваше, батюшка, дѣло; а вотъ я ужо Мат-
решкѣ-то покажу, чья она холопка.“—Я, признаюсь, чуть
не бросился на проклятую старуху, да вспомнилъ о Мат-
ренѣ, и руки опустились. Заробѣлъ такъ, что пересказать
невозможно: началъ упрашивать старуху: возьмите, де-
скать, что хотите.—„Да на что она вамъ?“ — Понравилась,
матушка; войдите въ мое положенье.... Позвольте поцаловать
у васъ ручку.—И таки поцаловалъ у шельмы руку!—„Ну“,
прошамшила вѣдьма: — „я скажу Марьѣ Ильиничнѣ; какъ
она прикажетъ; а вы заѣзжайте дня черезъ два.“ — Я уѣ-
халъ домой въ большомъ безпокойствѣ. Начиналъ я догады-
ваться, что дѣло неладно повелъ, напрасно далъ свое распо-
ложенье замѣтить, да хватился-то я поздно. Дня черезъ два
отправился я къ барынѣ. Привели меня въ кабинетъ. Цвѣ-
товъ пропасть, убранство отличное, сама сидитъ въ такихъ
мудреныхъ креслахъ и голову назадъ завалила на подушку;
и родственница прежняя тутъ сидитъ, да еще какая то ба-
рышня бѣлобрыская, въ зеленомъ платьѣ, криворотая, ком-
паньонка, должно быть. Старуха загнусила: „прошу садить-

25*

388

ся. " Я сълъ. Стала меня распрашивать о томъ, сколько мнѣ лѣтъ, да гдѣ я служилъ, да что намѣренъ дѣлать, и такъ все свысока, важно. Я отвѣчалъ подробно. Старуха взяла со стола платокъ, помахала, помахала на себя... „Мнѣ“, говоритъ, „докладывала Катерина Карповна объ вашемъ намѣреніи; докладывала“, говоритъ, „но я себѣ“, говоритъ, „положила за правило: людей въ услуженіе не отпускать. Оно и неприлично, да и негодится въ порядочномъ домѣ: это не порядокъ. Я уже распорядилась“, говоритъ, „вамъ уже богѣе безпокоится“, говоритъ „нечего“. — Какое безпокойство, помилуйте... А можетъ, вамъ Матрена Өедорова нужна? — „Нѣтъ“, говоритъ, „не нужна“. — Такъ отчего-же вы мнѣ ее уступить не хотите? — „Отъ-того что мнѣ не угодно: не угодно, да и все тутъ. Я ужѣ“, говоритъ, „распорядилась: она въ степную деревню посылается.“ Меня какъ громомъ хлопнуло. Старуха сказала слова два по французскі зеленой барышнѣ: та вышла: „Я“, говоритъ, „женщина правилъ строгихъ, да и здоровье мое слабое: безпокойства переносить не могу. Вы еще молодой человѣкъ; а я ужѣ старая женщина и въ правѣ вамъ давать событі. Не лучше-ли вамъ пристроиться, жениться, поискать хорошей партіи; богатыя невѣсты рѣдки, но дѣвицу бѣдную, за то хорошей нравственности найти можно.“ Я, знаете, гляжу на старуху и ничего не понимаю, что она тамъ такое мелетъ; слышу, что толкуетъ о женитьбѣ, а у меня степная деревня все въ ушахъ звенить. Жениться!... какой чортъ....

Тутъ разскащикъ внезапно остановился и поглядѣлъ на меня.

— Вѣдь, вы не женаты?

— Нѣтъ.

— Ну, конечно, дѣло извѣстное. Я не вытерпѣлъ: — Да помилуйте, матушка, чтò вы за ахинею порете? Какая тутъ женитьба? я просто желаю узнать отъ васъ, уступаете вы вашу дѣвку Матрену, или нѣтъ? — Старуха заохала. — „Ахъ, онъ меня безпокоилъ! ахъ, велите ему уйдти! ахъ“!... Родственница къ ней подскочила и раскричалась на меня. А старуха все стонетъ: „Чѣмъ это я заслужила?... Стало

389

быть, я ужь въ своемъ домъ не госпожа? ахъ, ахъ!" Я схва-
тилъ шляпу и, какъ сумасшедшій, выбѣжалъ вонъ.

— Можетъ быть, продолжалъ разскащикъ: — вы осудите меня за то, что я такъ сильно привязался къ дѣвушкѣ изъ низкаго сословія: я и не намѣренъ себя, то-есть, оправдывать... такъ ужь оно пришлось!... Вѣрите-ли, ни днемъ, ни ночью покоя мнѣ не было.... Мучусь! за что, думалъ я, понутѣлъ несчастную дѣвку! Какъ только, бывало, вспомню, что она въ зипунѣ гусей гоняетъ, да въ черномъ тѣлѣ, по барскому приказу, содержится, да староста, мужикъ въ дехтарныхъ сапогахъ, ее ругательски ругаетъ — холодный потъ такъ съ меня и закапаетъ. Ну, не вытерпѣлъ, провѣдалъ въ какую деревню ее сослали, сѣлѣ верхомъ и поѣхалъ туда. На другой день подъ вечеръ только пріѣхалъ. Видно отъ меня такого пассажа не ожидали и никакого на мой счетъ приказанія не дали. Я прямо къ старостѣ, будто сосѣдъ; вхожу на дворъ, гляжу: Матрена сидитъ на крылечкѣ и рукой подперлась. Она было вскрикнула, да я ей погрозилъ и показалъ на задворье, въ поле. Вошелъ въ избу; со старостой покаякалъ, навралъ ему чортову тьму, улучилъ минутку и вышелъ къ Матренѣ. Она, бѣдняжка, такъ у меня на шеѣ и повисла. Поблѣднѣла, похудѣла, моя голубушка. Я, знаете-ли, говорю ей: ничего, Матрена; ничего, не плачь, —а у самаго слезы такъ и бѣгутъ и бѣгутъ.... Ну, одна-кожь, наконецъ, мнѣ стыдно стало; говорю ей: — Матрена, слезами горю не пособить, а вотъ что: надобно дѣйствовать, какъ говорится, рѣшительно; надобно тебя бѣжать со мной; вотъ какъ надобно дѣйствовать.—Матрена такъ и обмерла.... „Какъ можно! да я пропаду, да они меня заѣдятъ совсѣмъ!“ — Глупая ты, кто тебя сыщетъ? — „Сыщутъ, непремѣнно сыщутъ. Спасибо вамъ, Петръ Петровичь; вѣкъ не-забуду вашей ласки, но ужь вы меня теперь предоставьте; ужь, видно, такова моя судьба.—„Эхъ, Матрена, Матрена, а я тебя считалъ за дѣвку съ карахтеромъ.—И точно, карахтеру у нейбыло много.... душа была, золотая душа! —Чтò-жь тебя здѣсь оставаться! все равно; хуже не будетъ. Ну вотъ сказывай: старостиныхъ кулаковъ отвѣдывала, а?—Матре-

390

на такъ и вспыхнула, и губы у ней задрожали. „Да пзъ-за меня семьё моей житья не будетъ“. — Ну ее, твою семью... Сошлютъ ее что-ли? — „Сошлютъ; брата-то навѣрное сошлютъ.“ — А отца? — „Ну, отца не сошлютъ; онъ у насъ одинъ хорошій портной и есть.“ — Ну вотъ, видишь; а брать твой отъ этого не пропадетъ. — Повѣрите-ли, на силу уломалъ ее; вздумала еще толковать о томъ, что, дескать, вы за это отвѣчать будете... Да ужъ это, говорю я, не твое дѣло ... Однако, я таки ее увезъ... не въ этотъ разъ, а въ другой: ночью, на телѣгѣ приѣхалъ—и увезъ.

— Увезли?

— Увезъ... Ну вотъ, она и поселилась у меня. Домикъ у меня былъ небольшой, прислуги мало. Люди мои, безъ обвиняковъ скажу, меня уважали; не выдали бы ни за какія благополучія. Сталъ я поживать припѣваючи. Матренушка отдохнула, поправилась; вотъ я къ ней и привязался... Да и чтò за дѣвка была! Откуда что бралось? и пѣть-то она умѣла, и плясать, и на гитарѣ играть... Сосѣдямъ я ее не показывалъ, чего добраго, разболтаютъ! А былъ у меня пріятель, другъ закадычный, Горностаевъ Пантелей — вы не изволите знать? Тотъ въ ней, просто, души не чаялъ; какъ у барыни руки у ней цаловалъ, право. И скажу вамъ, Горностаевъ не мнѣ чета: человѣкъ онъ образованный, всего Пушкина прочелъ; станетъ, бывало, съ Матреной да сомной разговаривать, такъ мы и уши развѣсимъ. Писать ее выучилъ, такой чудакъ! А ужъ какъ я одѣвалъ ее, — просто, лучше губернаторши; сшилъ ей шубку изъ малиноваго бархата съ мѣховой опушкой... Ужъ какъ эта шубка на ней сидѣла! Шубку-то эту московская мадамъ шила по новому, манеру, съ перехватомъ. И ужъ какая чудная эта Матрена была! Бывало, задумается да и сидитъ по часамъ, на полъ глядитъ, бровью не шевельнетъ: и я тоже сижу, да на нее смотрю, да насмотрѣться не могу, словно никогда не видальъ... Она улыбнется, а у меня сердце такъ и дрогнетъ, словно кто пощекотитъ. А то, вдругъ примется смѣяться, шутить, плясать; обниметъ меня такъ жарко, такъ крѣпко, что голова кругомъ пойдетъ. Съ утра до вечера, бывало, только

391

и думаю: чёмъ бы мнѣ ее порадовать? И вѣрите ли, вѣдь
только для того ее дарилъ, чтобы посмотреть, какъ она, ду-
ша моя, обрадуется, вся покраснеть отъ радости, какъ
станетъ мой подарокъ примѣрять, какъ ко мнѣ въ обновкѣ
подойдетъ и поцалуетъ. Незвѣстно, какимъ образомъ отецъ
ея Куликъ пронюхалъ дѣло; пришелъ старикъ поглядѣть
на насъ, да какъ заплачетъ.... Такимъ то мы образомъ мѣ-
сяцовъ пять прожили; а я бы не прочь и весь вѣкъ съ ней
такъ прожить, да судьба моя такая окаянная!

Петръ Петровичъ остановился.

— Что ж такое сдѣлалось? спросилъ я его съ участьемъ.

Онъ махнулъ рукой.

— Все чорту пошло. Я-же ее и погубилъ. Матренуш-
ка у меня смерть любила кататься въ санкахъ, и сама,
бывало, править; надѣнетъ свою шубку, шптыя рука-
вицы торжковскія, да только покрикиваетъ. Катались-то мы
всегда вечеромъ, чтобы, знаете, кого-нибудь не встрѣтить.
Вотъ какъ-то разъ выбрался день такой, знаете славный;
морозно, ясно, вѣтра нѣту.... мы и поѣхали. Матрена взяла
возжи. Вотъ я и смотрю, куда это она йдетъ? Неужели въ
Кукуевку, въ деревню своей барыни? Точно, въ Кукуевку.
Я ей и говорю: сумасшедшая, куда ты йдешь? Она глянула
ко мнѣ черезъ плечо, да усмѣхнулась. Дай, дескать, поку-
ражиться. А! подумалъ я: —была не была!... Мимо господ-
скаго дома прокатиться вѣдь хорошо? вѣдь хорошо, скажите
сами? Вотъ мы и йдемъ. Иноходецъ мой такъ и плыветъ,
пристяжныя совершенно, скажу вамъ, завихрились, — вотъ
ужь и Кукуевскую церковь видно; глядь, ползетъ по дорогѣ
старый зеленый возокъ и лакей на запяткахъ торчитъ....
Барыня, барыня йдетъ! Я было струсилъ, а Матрена-то
какъ ударить возжами по лошадямъ, да какъ помчится пря-
мо на возокъ! Кучеръ, тотъ-то, вы понимаете, видить! ле-
тить на-встрѣчу—Алхимерэсъ какой-то, хотѣлъ, знаете,
посторониться, да круто взялъ, да въ сугробъ возокъ-то и
опрокинулъ. Стекло разбилось—барыня кричитъ: ай, ай, ай!
ай, ай, ай! компаньонка пищить: держи, держи! а мы, давай
Богъ ноги, мимо. Скачемъ мы, а я думаю: худо будетъ, на-

392

прасно я ей позволилъ ёхать къ Кукуевку. Что-жь вы думаете? вѣдь, узнала барыня Матрену и меня узнала, ста- рая, да жалобу на меня и подай: бѣглая, дескать, моя дѣв- ка у дворянина Каратаева проживаетъ; да тутъ же и благо- дарность, какъ слѣдуетъ, предъявила. Смотрю, ёдетъ ко мнѣ исправникъ; а исправникъ-то былъ мнѣ человѣкъ знакомый, Степанъ Сергѣччъ Кузовкинъ, хорошій человѣкъ, то-есть, въ сущности человѣкъ не хорошій. Вотъ, пріѣзжаетъ и го- воритъ: такъ и такъ, Петръ Петровичъ, — какъ же вы это такъ?.., Отвѣтственность сильная и законы на этотъ счетъ ясные. Я ему говорю: ну, объ этомъ мы, разумѣется, съ ва- ми побесѣдуемъ, а вотъ, не хотите ли перекусить съ дороги? Перекусить-то онъ согласился, но говоритъ: правосудіе тре- буетъ, Петръ Петровичъ, сами посудите. — Оно, конечно, правосудіе, говорю я: оно, конечно.... а вотъ, я слышалъ, у васъ лошадка есть вороненькая, такъ не хотите-ли помѣ- няться на моего Лампурдоса?... А дѣвки Матрены Өедоро- вой у меня не имѣется. — Ну, говоритъ онъ: Петръ Петро- вичъ, дѣвка-то у васъ, мы вѣдь не въ Швейцаріи живемъ.... а на Лампурдоса помѣняться лошадкой можно; можно, по- жалуй, его и такъ взять. Однако, на этотъ разъ я его кое- какъ спровадилъ. Но старая барыня завозилась пуще преж- няго; десяти тысячъ, говоритъ, не пожалѣю. Видите-ли, ей, глядя на меня, вдругъ въ голову пришло женить меня на своей зеленой компаньонкѣ,—это я послѣ узналъ: оттого то она такъ и разозлилась. Чего только эти барыни не при- думають!... Со скуки, должно быть. Плохо мнѣ пришлось; и денегъ-то я не жалѣлъ, и Матрену-то пряталъ, — нѣтъ за- тормошили меня, словно зайца на угонкахъ. Въ долги влѣзъ, здоровья лишился.... Вотъ лежу однажды ночью у себя на постелѣ и думаю: Господи Боже мой, за что терплю? Что-жь мнѣ дѣлать коли я ее разлюбить не могу?... Ну, не могу, да и только! — шасть ко мнѣ въ комнату Матрена. Я на это время пряталъ ее было у себя на хуторѣ, верстахъ въ двухъ отъ своего дома. Я испугался.—Что? аль и тамъ тебя отрыли?—„Нѣтъ, Петръ Петровичъ“, говоритъ она: „никто меня не безпокоитъ въ Бубновѣ; да долго ли это продолжит-

393

ся? Сердце мое“, говоритъ, „надрывается, Петръ Петровичъ; васъ мнѣ жаль, моего голубчика; вѣкъ не забуду ласки вашей, Петръ Петровичъ, а теперь пришла съ вами простить ся“. — Что ты, что ты, сумасшедшая?... Какъ проститься? какъ проститься? — „А такъ.... пойду да себя и выдамъ.“ — Да я тебя, сумасшедшую, на чердакъ запру.... Или ты погубить меня вздумала? уморить меня желаешь, что-ли? — Молчить себѣ дѣвка, да глядитъ на полъ.— Ну, да говори-же, говори! — „Не хочу вамъ больше безпокойства причинять, Петръ Петровичъ.“ — Ну, поди, толкуй съ ней.... — Да ты знаешь-ли, дура, ты знаешь-ли сума.... сумасшедшая....

И Петръ Петровичъ горько зарыдалъ.

— Вѣдь, что вы думаете? продолжалъ онъ, ударивъ кула-
комъ по столу и стараясь нахмурить бробы, межъ тѣмъ, какъ
слезы все еще бѣжали по его разгоряченнымъ щекамъ:
вѣдь, выдала себя дѣвка,— пошла да и выдала себя....

— Лошади готовы-съ! торжественно воскликнулъ смотри-
тель, входя въ комнату.

Мы оба встали.

— Что-же сдѣлалось съ Матреной? спросилъ я.

Каратаевъ махнулъ рукой.

Спустя годъ, послѣ моей встрѣчи съ Каратаевымъ, слу-
чилось мнѣ заѣхать въ Москву. Разъ какъ-то, передъ обѣ-
домъ, зашелъ я въ кофейную, находящуюся за Охотнымъ-
рядомъ—оригинальную московскую кофейную. Въ бильяр-
дной, сквозь волны дыма, мелькали раскраснѣвшіяся лица,
усы, хохлы, старомодныя венгерки и новѣйшія святославки.
Худые старички въ скромныхъ сюртукахъ читали русскія
газеты. Прислуга рѣзво мелькала съ подносами, мятко сту-
пая по зеленымъ коврикамъ. Купцы съ мучительнымъ на-
приженіемъ нили чай. Вдругъ изъ бильярдной вышелъ че-
ловѣкъ, нѣсколько растрепанный и не совсемъ твердый на
ногахъ. Онъ положилъ руки въ карманы, опустилъ голову
и безсмысленно посмотрѣлъ кругомъ.

— Ба, ба, ба! Петръ Петровичъ!... Какъ поживаете?

ЖИВЫЯ МОЩИ *).

Край родной долготерпѣнья—
Край ты русскаго народа!

Ө. Тютчевъ.

Французская поговорка гласитъ: „сухой рыбакъ и мокрый
охотникъ являютъ видъ печальный“. Не имѣвъ никогда при-
страстія къ рыбной ловлѣ, я не могу судить о томъ, чтò ис-
пытываетъ рыбакъ въ хорошую ясную погоду и на сколько,
въ ненастное время, удовольствіе, доставляемое ему обиль-
ной добычей, перевѣшиваетъ непріятность быть мокрымъ.
Но для охотника дождь — сущее бѣдствіе. Именно такому
бѣдствію подверглись мы съ Ермолаемъ въ одну изъ нашихъ
поѣздокъ за тетеревами въ Бѣлевскій уѣздъ. — Съ самой
утренней зари дождь не переставалъ. Ужъ чего-чего мы ни
дѣлали, чтобы отъ него избавиться! И резинковые плащики
чуть не на самую голову надѣвали, и подъ деревья стано-
вились, чтобы поменьше капало... Непромокаемые плащики,

*) Наброски двухъ отрывковъ изъ «Записокъ Охотника»: «Живыя Мощи» и «Стучитъ! были найдены авторомъ въ черновыхъ его бумагахъ въ 1874 году—и тогда-же дописаны, одинъ для «Складчины», другой для предстоящаго изданія.—Въ первое собраніе «Записокъ Охотника» они не были включены по той причинѣ, что не имѣли прямаго отношенія къ главной мысли, руководившей тогда авторомъ.

Прим. изд.

495

не говоря уже о томъ, что мѣшали стрѣлять, пропускали воду самымъ безстыднымъ образомъ; а подъ деревьями — точно, на первыхъ порахъ, какъ будто и не капало, но потомъ вдругъ накопившаяся въ листвѣ влага прорывалась, каждая вѣтка обдавала насъ какъ изъ дождевой трубы, холодная струйка забиралась подъ галстукъ и текла вдоль спиннаго хребта... А ужъ это послѣднее дѣло! какъ выражался Ермолай. Нѣтъ, Петръ Петровичъ, воскликнулъ онъ наконецъ. Эдакъ нельзя!... Нельзя сегодня охотиться. Собакамъ чучие заливаетъ, ружья осѣкаются... Тьфу! Задача!

— Что же дѣлать? спросилъ я.

— А вотъ что. — Поѣдемъ-те въ Алексѣевку. Вы можетъ не знаете — хуторокъ такой есть, — матушкѣ вашей при надлежитъ; отсюда верстъ-восемь. Переночуемъ тамъ, а завтра....

— Сюда вернемся?

— Нѣтъ, не сюда... Мнѣ за Алексѣевкой мѣста извѣстны... многимъ лучше здѣшнихъ для тетеревовъ!

Я не сталъ разспрашивать моего вѣрнаго спутника, за-
чѣмъ онъ не повезъ меня прямо въ тѣ мѣста, и въ тотъ же
день мы добрались до матушкина хуторка, существованія
котораго я, признаться сказать, и не подозрѣвалъ до тѣхъ
поръ. При этомъ хуторкѣ оказался флигелекъ, очень ветхій,
но нежилой и потому чистый; я провелъ въ немъ довольно
спокойную ночь.

На слѣдующій день я проснулся ранѣхонько. Солнце
только что встало; на небѣ не было ни одного облачка; все
кругомъ блестѣло сильнымъ двойнымъ блескомъ: блескомъ
молодыхъ утреннихъ лучей и вчерашняго ливня.—Пока мнѣ
закладывали таратайку, я пошелъ побродить по неболь-
шому, нѣкогда фруктовому, тецерь одичалому саду, со
всѣхъ сторонъ обступившему флигелекъ своей пахучей,
 сочной глушью. Ахъ, какъ было хорошо на вольномъ воз-
духѣ, подъ яснымъ небомъ, гдѣ трепетали жаворонки, от-
куда сыпался серебряный бисеръ ихъ звонкихъ голосовъ!
На крыльяхъ своихъ они навѣрно унесли капли росы, и пѣ-

496

сни ихъ казались орошенными росою. Я даже шапку снялъ съ головы и дышалъ радостно—всею трудью... На склонѣ неглубокаго оврага, возлѣ самаго плетня, виднѣлась пасѣка; узенькая тропинка вела къ ней, извиваясь змѣйкой между сплошными стѣнами бурьяна и крапивы, надъ которыми высились, Богъ вѣдаетъ откуда занесенные, остроконечные стебли темнозеленой конопли.

Я отправился по этой тропинкѣ; дошелъ до пасѣки. Рядомъ съ нею стоялъ цлетеный сарайчикъ, такъ называемый амшаникъ, куда ставятъ улья на зиму. Я заглянулъ въ полуоткрытую дверь: темно, тихо, сухо; пахнетъ мятой, мелиссой. Въ углу приспособлены подмостки и на нихъ, прикрытая одѣяломъ, какая-то маленькая фигура... Я пошелъ было прочь...

— Баринъ, а баринъ! Петръ Петровичъ! — послышался мнѣ голосъ, слабый, медленный и сиплый, какъ шелестъ болотной осоки.

Я остановился.

— Петръ Петровичъ! Подойдите, пожалуйста! повторилъ голосъ. Онъ доносился до меня изъ угла съ тѣхъ, замѣченныхъ мною, подмостковъ.

Я приблизился — и остолбенѣлъ отъ удивленія. Передо мною лежало живое человѣческое существо, но что это было такое?

Голова совершенно высохшая, одноцвѣтная, бронзовая,— ни дать ни взять—икона стариннаго письма; носъ узкій, какъ лезвее ножа; губъ почти не видать,—только зубы бѣлѣютъ и глаза, да изъ-подъ платка выбираются на лобъ жидкія пряди жолтыхъ волосъ. У подбородка, на складкѣ одѣяла, движутся, медленно перебирая пальцами какъ палочками, двѣ крошечныхъ руки то же бронзоваго цвѣта. Я вглядываясь попристальнѣе: лицо не только не безобразное, даже красивое,—но страшное, необычайное. И тѣмъ страшнѣе кажется мнѣ это лицо, что по немъ, по металлическимъ его щекамъ, я вижу—силится... силится и не можетъ расплыться улыбка.

— Вы меня не узнаёте, баринъ? — прошепталъ опять го-

497

лосъ; онъ словно испарялся изъ едва шевелившихся губъ.— Да и гдѣ узнать! — Я Лукерья... Помните, чтò хороводы у матушки у вашей въ Спасскомъ водила... помните, я еще запѣвалой была?

— Лукерья! воскликнулъ я.—Ты ли это? Возможно-ли?

— Я, да, баринъ,—я. Я—Лукерья.

Я не зналъ, что сказать, и какъ ошеломленный глядѣлъ на это темное, неподвижное лицо съ устремленными на меня свѣтлыми и мертвенными глазами. Возможно-ли? Эта мумія— Лукерья, первая красавица во всей нашей дворнѣ,—высокая, полная, бѣлая, румяная,—хочотунья, плясунья, пѣвунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали всѣ наши молодые парни, по которой я самъ втайнѣ вздыхалъ, я— шестнадцатилѣтній мальчикъ!

— Помилуй, Лукерья, проговорилъ я наконецъ,—что это съ тобой случилось?

— А бѣда такая стрялась! Да вы не побрезгуйте, баринъ, не погнушайтесь несчастіемъ моимъ,—сядьте вонъ на каду- шечку—поближе, а то вамъ меня не слышно будетъ.... вишь я какая голосистая стала!... Ну, ужъ и рада же я, что уви- дала васъ! Какъ это вы въ Алексѣевку попали?

Лукерья говорила очень тихо и слабо, но безъ остановки.

— Меня Ермолай-охотникъ сюда завезъ. Но разскажи же ты мнѣ...

— Про бѣду-то мою разсказать? — Извольте, баринъ. — Случилось это со мной уже давно, лѣтъ шесть или семь. Меня тогда только-что помолвили за Василья Полякова — помните, такой изъ себя статный былъ, кудрявый,—еще бу- фетчикомъ у матушки у вашей служилъ? Да васъ уже тогда въ деревнѣ не было; въ Москву уѣхали учиться. — Очень мы съ Василіемъ слюбились; изъ головы онъ у меня не вы- ходилъ; а дѣло было весною. Вотъ разъ ночью.... ужъ и до зари недалеко... а мнѣ не спится: соловей въ саду таково уди- вительно поетъ, сладко!... Не вытерпѣла я, встала и вышла на крыльцо его послушать. Заливается онъ, заливается.... и вдругъ мнѣ почутилось: зоветъ меня кто то Васинымъ го- лосомъ, тихо такъ: — Луша!.. Я глядь всторону, да знать

ч. 1.

32

498

съ просонья—оступилась, такъ прямо съ рундучка и поле-
тѣла внизъ—да о землю хлопъ! И, кажись, не сильно я рас-
шиблась, потому — скоро поднялась и къ себѣ въ комнату
вернулась. Только словно у меня чтò внутри—въ утробѣ—
порвалось... Дайте духъ перевести... съ минуточку... баринъ.

Лукерья умолкла, а я съ изумленіем глядѣлъ на нее.
Изумляло меня собственно то, что она разсказъ свой вела
почти весело, безъ оховъ и вздоховъ, нисколько не жалуясь
и не напрашиваясь на участіе.

— Съ самаго того случая, продолжала Лукерья, стала я
сохнуть, чахнуть; чернота на меня нашла; трудно мнѣ стало
ходить, а тамъ уже — полно и ногами владѣть; ни стоять, ни
сидѣть не могу; все бы лежала. И ни пить, ниѣсть не хочет-
ся; все хуже, да хуже. Матушка ваша по добротѣ своей и
лекарямъ меня показывала, и въ больницу посылала. Одна-
ко облегченья мнѣ никакого не вышло. И ни одинъ лекарь
даже сказать не могъ, что за болѣзнь у меня за такая. Че-
го они со мной только ни дѣлали: желѣзомъ раскаленнымъ
спину жгли, въ колотый ледъ сажали — и все ничего. Сов-
сѣмъ я окостенѣла подъ-конецъ.... Вотъ и порѣшили госпо-
да, что лечить меня больше нечего, а въ барскомъ домѣ
держать калѣкъ неспособно.... ну, и переслали меня сюда—
потому тутъ у меня родственники есть. Вотъ я и живу,
какъ видите.

Лукерья опять умолкла и опять усилилась улыбнуться.

— Это однакоже ужасно, твое положеніе! восклинулъ я....
и не зная, что прибавить, спросилъ: а что же Поляковъ Васи-
лій? — Очень глупъ былъ этотъ вопросъ.

Лукерья отвела глаза немного всторону.

— Что Поляковъ? — Потужилъ, потужилъ — да и женился
на другой, на дѣвушкѣ изъ Глиннаго. Знаете Глинное? Отъ
насъ недалече. Аграфеной ее звали. Очень онъ меня лю-
билъ, — да вѣдь человѣкъ молодой — не оставаться же ему
холостымъ. И какая ужъ я ему могла быть подруга? А жену
онъ нашелъ себѣ хорошую, добрую, — и дѣтки у нихъ есть.
Онъ тутъ у сосѣда въ прикащикахъ живетъ: матушка ваша

499

по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава Богу,
хорошо.

— И такъ, ты все лежишь да лежишь? спросилъ я опять.

— Вотъ такъ и лежу, баринъ, седьмой годокъ. Лѣтомъ-то
я здѣсь лежу, въ этой плетушкѣ, а какъ холодно станетъ—
меня въ предбанникъ перенесутъ. Тамъ лежу.

— Кто же за тобой ходить? Присматриваетъ кто?

— А добрые люди здѣсь есть тоже. Меня не оставляютъ.
Да и ходьбы за мной немного. Ёсть-то почитай что не ѳмъ
ничего, а вода—вонъ она въ кружкѣ-то: всегда стоитъ при-
пасенная, чистая, ключевая вода. До кружки-то я сама до-
тянуться могу: одна рука у меня еще дѣйствовать можетъ.
Ну, дѣвочка тутъ есть сиротка; нѣтъ, нѣтъ—да и навѣдает-
ся, спасибо ей. Сейчасъ тутъ была...... Вы ее не встрѣтили?
Хорошенькая такая, бѣленькая. Она цвѣты мнѣ посить;
большая я до нихъ охотница, до цвѣтовъ-то. Садовыхъ у
насъ нѣтъ,—были да перевелись. Но вѣдь и полевые цвѣты
хороши; пахнутъ еще лучше садовыхъ. Вотъ ѳоть бы лан-
дышъ... на что пріятнѣе!

— И не скучно, не жутко тебѣ, моя бѣдная Лукерья?

— А что будешь дѣлать? Лгать не хочу — сперва очень
томно было; а потомъ привыкла, обтерпѣлась — ничего;
инымъ еще хуже бываетъ.

— Это какимъ же образомъ?

— А у иного и пристанища нѣтъ! А иной — слѣпой или
глухой! А я, слава Богу, вижу прекрасно и все слышу, все.
Кротъ подъ землею роется—я и то слышу. И запахъ я вся-
кій чувствовать могу, самый какой ни на есть слабый! Гре-
чиха въ полѣ зацвѣтетъ или липа въ саду — мнѣ и сказы-
вать не надо: я первая сейчасъ слышу. Лишь бы вѣтеркомъ
оттуда потянуло. Нѣтъ, что Бога гнѣвить? — многимъ хуже
моего бываетъ. Хоть бы то взять: иной здоровый человѣкъ
очень легко согрѣшить можетъ; а отъ меня самъ грѣхъ ото-
шелъ. Намеднись отецъ Алексѣй, священникъ, сталъ меня
причащать, да и говоритъ: тебя, молѣ, исповѣдывать нечего:
развѣ ты въ твоемъ состояніи согрѣшить можешь? — Но я

32*

500

ему отвѣтила: а мысленный грѣхъ, батюшка? — Ну, гово-
ритъ, а самъ смѣется—это грѣхъ не великій.

— Да я, должно быть, и этимъ самымъ, мысленнымъ грѣ-
хомъ не больно грѣшна, продолжала Лукерья, — потому я
такъ себя приучила: не думать, а пуще того — не вспоми-
нать. Время скорѣй проходитъ.

Я, признаюсь, удивился.—Ты все одна да одна, Лукерья;
какъ же ты можешь помѣшать, чтобы мысли тебя въ голову
не шли? Или ты все спинь?

— Ой-нѣтъ, баринъ! Спать-то я не всегда могу. Хоть и
большихъ болей у меня нѣтъ, а ноетъ у меня тамъ, въ са-
момъ нутрѣ, и въ костяхъ тоже; не даетъ спать, какъ слѣду-
етъ. Нѣтъ.... а такъ лежу я себѣ, лежу полеживаю—и не ду-
маю; чую, что жива, дышу—и вся я тутъ. Смотрю, слушаю.
Пчелы на пасѣкѣ жужжатъ да гудятъ; голубь на крышу ся-
детъ и заворкуетъ; курочка-насѣдочка зайдетъ съ цыпля-
тами крошекъ поклевать; а то воробей залетитъ или бабоч-
ка—мнѣ очень пріятно. Въ позапрошломъ году такъ даже
ласточки вонъ тамъ въ углу гнѣздо себѣ свили и дѣтей вы-
вели. Ужъ какъ же оно было занятно! — Одна влетитъ, къ
гнѣздышку припадетъ, дѣтокъ накормить — и вонъ. Гля-
дишь—ужъ на смѣну ей другая. Иногда не влетитъ, только
мимо раскрытой двери пронесется, а дѣтки тотчасъ—ну пи-
щать, да клювы раззѣвать.... Я ихъ и на слѣдующій годъ
поджидала, да ихъ, говорятъ, одинъ здѣшній охотникъ изъ
ружья застрѣлилъ. И на что покорыстился? Вся-то она, ла-
сточка, не больше жука... Какіе вы, господа охотники, злые!

— Я ласточекъ не стрѣляю, поспѣшилъ я замѣтить.

— А то разъ, начала опять Лукерья, вотъ смѣху-то бы-
ло! Заяцъ забѣжалъ, право! Сабаки что-ли за нимъ гна-
лись,—только онъ прямо въ дверь какъ прикатитъ!.. Сѣлъ
близехонько — и долго таки сидѣлъ, — все носомъ водилъ и
усами дергалъ — настоящій офицеръ! И на меня смотрѣлъ.
Понялъ, значитъ, что я ему не страшна. Наконецъ, всталъ,
прыгъ-прыгъ къ двери, на порогѣ оглянулся — да и былъ
таковъ! Смѣшной такой! .

501.

Лукерья взглянула на меня... аль, молъ, не забавно? Я, въ угоду ей, посмѣялся. Она покусала пересохшія губы.

— Ну, зимою, конечно, мнѣ хуже: потому—темно; свѣчку зажечь жалко, да и къ чему? Я хоть грамотѣ знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книгъ здѣсь нѣтъ никакихъ, да хоть бы и были, какъ я буду держать ее, книгuto? Отецъ Алексѣй мнѣ, для разсѣянности, принесъ календарь; да видитъ, что пользы нѣтъ, взялъ да унесъ опять. Однако, хоть и темно, а все слушать есть что: сверчокъ застрещитъ, али мышь гдѣ скрестись станетъ.—Вотъ тутъ-то хорошо: не думать!

— А то я молитвы читаю, продолжала, отдохнувъ немногo, Лукерья. Только немного я знаю ихъ, этихъ самыхъ молитвъ. Да и на что я стану Господу Богу наскучать? О чемъ я его просить могу? Онъ лучше меня знаетъ, чего мнѣ надобно. Послалъ онъ мнѣ крестъ—значитъ меня онъ любить. Такъ намъ вельѣно это понимать. Прочту Отче Нашъ, Богородицу, акаэистъ Всѣмъ Скорбящимъ,—да и опять полеживаю себѣ безо всякой думочки. И ничего!

Прошло минуты двѣ. Я не нарушалъ молчанья и не шевелился на узенькой кадушкѣ, служившей мнѣ сидѣньемъ. Жестокая, каменная неподвижность лежавшаго передо мною живаго, несчастнаго существа сообщилась и мнѣ: я тоже словно оцѣпѣлъ.

— Послушай, Лукерья, началъ я наконецъ. Послушай, какое я тебя предложеніе сдѣлаю. Хочешь, я распоряжусь: тебя въ больницу перевезутъ, въ хорошую городскую больницу? Кто знаетъ, быть можетъ, тебя еще вылечатъ? Во всякомъ случаѣ ты одна не будешь...

Лукерья чуть-чуть двинула бровями.—Охъ, нѣтъ, баринъ промолвила она озабоченнымъ шопотомъ, не переводите меня въ больницу, не трогайте меня. Я тамъ только больше муки приму.— Ужъ куда меня лечить!... Вотъ такъ-то разъ докторъ сюда приѣзжалъ; осматривать меня захотѣлъ. Я его прошу: не тревожьте вы меня, Христаради. Куда! переворачивать меня сталъ, руки, ноги разминалъ, разгиналъ; говоритъ: это я для учености дѣлаю; на то я служащій че-

502

ловѣкъ, ученый! И ты, говоришь, не моги мнѣ противиться, потому что мнѣ за мои труды орденъ на шею данъ, и я для васъ же, дураковъ, стараюсь. Потормошилъ, потормошилъ меня, назвалъ мнѣ мою болѣзнь — мудрено таково — да съ тѣмъ и уѣхалъ. А у меня нотомъ цѣлую недѣлю всѣ косточки ныли. Вы говорите: я одна бываю, всегда одна. Нѣтъ, не всегда. Ко мнѣ ходятъ. Я смирная — не мѣшаю. Дѣвушки крестьянскія зайдутъ, погуторятъ; странница забредетъ, станетъ про Іерусалимъ разсказывать, про Кіевъ, про святые города. Да мнѣ и не страшно одной быть. Даже лучше, ей, ей!... Баринъ, нетрогайте меня, не возите въ больницу... Спасибо вамъ, вы добрый, только не трогайте меня, голубчикъ.

— Ну, какъ хочешь, какъ хочешь, Лукерья. Я вѣдь для твоей же пользы полагалъ....

— Знаю, баринъ, что для моей пользы. Да, баринъ, милый, кто другому помочь можетъ? Кто ему въ душу войдетъ? Самъ себѣ человѣкъ помогай! Вы вотъ не повѣрите — а лежу я иногда такъ-то одна.... и словно никого въ цѣломъ свѣтѣ кромѣ меня нѣту. Только одна я—живая! И чудится мнѣ, будто чтò меня освѣнить.... Возьметъ меня размышленіе — даже удивительно!

— О чемъ же ты тогда размышляешь, Лукерья?

— Этого, баринъ, тоже никакъ нельзя сказать; не растолкуешь. Да и забывается оно потомъ. Придетъ словно какъ тучка, прольется, свѣжо такъ, хорошо станетъ, а что такое было — не поймешь! Только думается мнѣ: будь около меня люди — ничего бы этого не было и ничего бы я не чувствовала, окромя своего несчастья.

Лукерья вздохнула съ трудомъ. Грудь ей не повиновалась, также, какъ и остальные члены.

— Какъ погляжу я, баринъ, на васъ, начала она снова, очень вамъ меня жалко. А вы меня не слишкомъ жалѣйте, право! Я вамъ, напримѣръ, чтò скажу: я иногда и теперь.... Вы вѣдь помните, какая я была въ свое время веселая? Бойдѣвка!.... знаете что? Я и теперь пѣсни пою.

— Пѣсни?... Ты?

— Да, пѣсни, старыя пѣсни, хороводныя, подбюдныя,

503

святочныя, всякія! Много я ихъ вѣдь знала и не забыла.
Только вотъ плясовыхъ не пою. Въ теперешнемъ моемъ
званіи—оно не годится.

— Какъ же ты поешь ихъ... про себя?

— И про себя, и голосомъ. Громко-то не могу, а все—поп-
нять можно. Вотъ я вамъ сказывала — дѣвочка ко мнѣ хо-
дитъ. Сиротка, значитъ, понятливая. Такъ вотъ я ее выу-
чила; четыре пѣсни она уже у меня переняла. Аль не вѣри-
те? Постойте, я вамъ сейчасъ...

Лукерья собралась съ духомъ... Мысль, что это полумер-
твое существо готовится запѣть, возбудила во мнѣ неволь-
ный ужасъ. Но прежде, чѣмъ я могъ промолвить слово,—въ
ушахъ моихъ задрожалъ протяжный, едва слышный, но чи-
стый и вѣрный звукъ... за нимъ послѣдовалъ другой, третій.
„Во лузяхъ“ пѣла Лукерья. Она пѣла, не измѣнивъ выра-
женія своего окаменѣлаго лица, уставивъ даже глаза. Но
такъ трогательно звеньѣлъ этотъ бѣдный, усиленный, какъ
струйка дыма колебавшійся голосокъ, такъ хотѣлось ей всю
душу вылить... Уже не ужасъ чувствовалъ я: жалость не-
сказанная стиснула мнѣ сердце.

— Охъ, не могу, проговорила она вдругъ, — силушки не
хватаетъ... Очень ужъ я вамъ обрадовалась.

Она закрыла глаза.

Я положилъ руку на ея крошечные, холодные пальчики...
Она взглянула на меня—и ея темныя вѣки, опушенныя зо-
лотистыми рѣсницами, какъ у древнихъ статуй, закрылись
снова. Спустя мгновенье, онъ заблиستали въ полутьмѣ...
Слеза ихъ смочила.

Я не шевелился по прежнему.

— Экая я! проговорила вдругъ Лукерья съ неожиданной
силой, и раскрывъ широко глаза, постаралась смигнуть съ
нихъ слезу. — Не стыдно ли? Чего я? Давно этого со мной
не случалось... съ самаго того дня, какъ Поляковъ Вася у
меня былъ прошлой весной. Пока онъ со мной сидѣлъ да
разговаривалъ—ну, ничего; а какъ ушелъ онъ—поплакала
я таки въ одиночку! Откуда бралось!.. Да вѣдь у нашей се-
стры слезы некупленныя. — Баринъ, прибавила Лукерья,

504

най у васъ платочекъ есть.... Не побрезгуйте, утрите мнѣ
глаза.

Я поспѣшилъ исполнить ея желаніе — и платокъ ей осталُься. Она сперва отказывалась... на что, молъ, мнѣ такой подарокъ? Платокъ былъ очень простой, но чистый и бѣлый. Потомъ она схватила его съемки слабыми пальцами и уже не разжала ихъ болѣе. Привыкнувъ къ темнотѣ, въ которой мы оба находились, я могъ ясно различить ея черты, могъ даже замѣтить тонкій румянецъ, проступившій сквозь бронzu ея лица, могъ открыть въ этомъ лицѣ, такъ по крайней мѣрѣ мнѣ казалось,—слѣды его бывалой красоты.

— Вотъ вы, баринъ, спрашивали меня, заговорила опять Лукерья, — сплю-ли я? Сплю я точно рѣдко, но всякий разъсяны вижу; хорошіе сны! Никогда я больной себя не вижу: такая я всегда во свѣ здоровая да молодая.... Одно горе: проснусь я — потянуться хочу хорошенько — анъ я вся, какъ скованная. Разъ мнѣ какой чудный сонъ приснился! Хотите, разскажу вамъ? — Ну, слушайте. — Вижу я, будто стою я въ полѣ, а кругомъ рожь, такая высокая, спѣлая, какъ золотая!... И будто со мной собачка рыженькая, злющая-презлющая — все укусить меня хочетъ. И будто въ рукахъ у меня серпъ, и не простой серпъ, а самый какъ есть мѣсяцъ, вотъ когда онъ на серпъ похожъ бываетъ. И этимъ самымъ мѣсяцемъ должна я эту самую рожь сжать дò-чиста. Только очень меня отъ жары растомило, и мѣсяцъ меня слѣпитъ, и лѣнь на меня нашла; а кругомъ васильки растутъ, да такие крупные! И всѣ ко мнѣ головками повернулись. И думаю я: нарву я этихъ васильковъ; Вася придти обѣщался—такъ вотъ я себѣ вѣнокъ сперва совью; жать-то я еще успѣю. Начинаю я рвать васильки, а они у меня промежъ пальцевъ таютъ да таютъ, хоть ты чтò! И не могу я себѣ вѣнокъ свить. А между тѣмъ я слышу — кто-то ужъ идетъ ко мнѣ, близко таковò, и зоветъ: Луша! Луша!... Ай, думаю, бѣда — не успѣла! Все равно, надѣну я себѣ на голову этотъ мѣсяцъ замѣсто васильковъ. Надѣваю я мѣсяцъ, ровно какъ кокошникъ, и такъ сама сейчасъ вся засìяла, все поле кругомъ освѣтила. Глядь — по самымъ вер-

505

хушкамъ колосьевъ катитъ ко мнѣ скорехонько—только не Вася—а самъ Христосъ! И почему я узнала, что это Христосъ—сказать не могу,—такимъ его не пишутъ,—а только онъ! Безбородый, высокій, молодой, весь въ бѣломъ,—только поясъ золотой,—и ручку мнѣ протягиваетъ.—„Не бойся, говорить, невѣста моя разубранная, ступай за мною; ты у меня въ царствѣ небесномъ хороводы водить будешь и пѣсни играть райскія“. —И я къ его ручкѣ какъ прильну! — собачка моя сейчасъ меня за ноги.... Но тутъ мы взвились! Онъ впереди.... Крылья у него по всему небу развернулись, длинныя, какъ у чайки, — и я за нимъ! И собачка должна отстать отъ меня. Тутъ только я поняла, что эта собачка— болѣзнь моя и что въ царствѣ небесномъ ей уже мнѣста не будетъ.

Лукерья умолкла на минуту.

— А то еще видѣла я сонъ, начала она снова, а быть можетъ это было мнѣ видѣніе—я ужъ и не знаю. Почудилось мнѣ, будто я въ самой этой плетушкѣ лежу и приходятъ ко мнѣ мои покойные родители — батюшка да матушка — и кланяются мнѣ низко, а сами ничего не говорятъ. И спрашиваю я ихъ: зачѣмъ вы, батюшка и матушка, мнѣ кланяйтесь? А за тѣмъ, говорятъ, что такъ какъ ты на семъ свѣтѣ много мучишься, то не одну ты свою душеньку облегчила, но и съ насъ большую тягу сняла. И намъ на томъ свѣтѣ стало много способнѣе. Со своими грѣхами ты уже покончила; теперь наши грѣхи побѣждаешь. И сказавши это родители мнѣ опять поклонились — и не стало ихъ видно: однѣ стѣны видны. Очень я потомъ сомнѣвалась, что это такое со мною было. Даже батюшкѣ на духу разсказала. Только онъ такъ полагаетъ, что это было не видѣніе, потому что видѣнія бываютъ одному духовному чину.

— А то вотъ еще какой мнѣ былъ сонъ, продолжала Лукерья. — Вижу я, что сижу я эдакъ будто на большой дорогѣ подъ ракитой, палочку держу оструганную, котомка за плечами и голова платкомъ окутана — какъ есть странница! И идти мнѣ куда-то далеко-далеко на богомолье. И проходить мимо меня все странники; идутъ они тихо, слов-

506

но нехотя, все въ одну сторону; лица у всѣхъ унылыя и
другъ на дружку всѣ очень похожи. И вижу я: вьется, ме-
чется между ними одна женщина, цѣлой головой выше дру-
гихъ, и платье на ней особенное, словно не наше, не рус-
ское. И лицо тоже особенное, постное лицо, строгое. И буд-
то всѣ другіе отъ нея сторонятся; а она вдругъ верть — да
прямо ко мнѣ. Остановилась и смотритъ; а глаза у ней, какъ
у сокола, жолтые, большіе и свѣтлые-пресвѣтлые. И спра-
шиваю я ее: кто ты? — А она мнѣ говорить: „Я смерть твоя“.
Мнѣ чтобы испугаться, а я напротивъ — рада-радехонька,
крещусь! И говоритъ мнѣ та женщина, смерть моя: „Жаль
мнѣ тебя, Лукерья, — но взять я тебя съ собою не могу.—
Прощай!“ Господи! какъ мнѣ тутъ грустно стало!... „Возьми
меня“, говорю, „матушка, голубушка, возьми!“ — И смерть
моя обернулась ко мнѣ, стала мнѣ выговаривать.... Пони-
маю я, что назначаетъ она мнѣ мой часъ, да непонятно такъ,
неявственно.... Послѣ, молѣ, Петровокъ.... Съ этимъ я про-
снулась.... Такіе-то у меня бываютъ сны удивительные!

Лукерья подняла глаза кверху.... задумалась....

— Только вотъ бѣда моя: случается, цѣлая недѣля прой-
детъ, а я не засну ни разу. Въ прошломъ году барыня одна
проѣзжала, увидѣла меня да и дала мнѣ скляночку съ лекар-
ствомъ противъ безсонницы; по десяти капель приказала
принимать. Очень мнѣ помогало, и я спала; только теперь
давно та скляночка выпита.... Не знаете ли, что это было
за лекарство и какъ его получить?

Проѣзжавшая барыня очевидно дала Лукерьѣ опіума. Я
обѣщался доставить ей такую скляночку и опять-таки не
могъ не подивиться вслухъ ея терпѣнью.

— Эхъ, баринъ! — возразила она. Что вы это? Какое та-
кое терпѣніе? Вотъ Симеона Столпника терпѣніе было точ-
но великое: тридцать лѣтъ на столбу простоялъ! А другой
угодникъ себя въ землю зарыть велѣлъ по самую грудь, и
муравьи ему лицо ѣли.... А то вотъ еще мнѣ сказывалъ
одинъ начётчикъ: была нѣкая страна и ту страну Агаряне
завоевали, и всѣхъ жителевъ они мучили и убивали; и что
ни дѣлали жители, освободить себя никакъ не могли. И про-

507

явись тутъ между тѣми жителями святая дѣвственница; взяла онъ мечъ великій, латы на себя возложила двухпудовыя, пошла на Агарянъ и всѣхъ ихъ прогнала за море. А только прогнавши ихъ, говоритъ имъ: теперь вы меня сожгите, потому что такое было мое объщаніе, чтобы мнѣ огненною смертью за свой народъ помереть. — И Агаряне ее взяли и сожгли, а народъ съ той поры навсегда освободился! Вотъ это подвигъ! А я что!

Подивился я тутъ про себя, куда и въ какомъ видѣ зашла легенда. объ Юаннѣ д'Аркъ, и помолчавъ немного, спросилъ Лукерью: сколько ей лѣтъ?

— Двадцать восемь... али девять... Тридцати не будетъ. Да что ихъ считать, года-то! Я вамъ еще вотъ что доложу...

Лукерья вдругъ какъ-то глухо кашлянула, охнула....

— Ты много говоришь, замѣтилъ я ей,—это можетъ тебе повредить.

— Правда, прошептала она едва слышно, — разговоркѣ нашей конецъ; да куда ни шло! Теперь, какъ вы уѣдете, намолчусь я вволю. По крайности, душу отвела....

Я сталъ прощаться съ нею, повторилъ ей мое объщаніе прислать ей лекарство, попросилъ ее еще разъ хорошоенько подумать и сказать мнѣ — не нужно ли ей чего?

— Ничего мнѣ не нужно; всѣмъ довольна, слава Богу, съ величайшимъ усилиемъ, но умиленно произнесла она. — Дай Богъ всѣмъ здоровья! А вотъ вамъ бы, баринъ, матушку вашу уговорить — крестьяне здѣшніе бѣдные — хоть бы малость оброку съ нихъ она сбавила! Земли у нихъ недостаточно, угодій нѣтъ... Они бы за васъ Богу помолились... А мнѣ ничего не нужно, — всѣмъ довольна.

Я далъ Лукерѣ слово исполнить ея просьбу, и подходилъ уже къ дверямъ.... она подозвала меня опять.

— Помните, баринъ, сказала она — и чудное что-то мелькнуло въ ея глазахъ и на губахъ — какая у меня была коса? Помните — до самыхъ колѣнъ! Я долго не рѣшалась... Эдакіе волосы!... Но гдѣ же ихъ было расчесывать? Въ моемъ-то положеніи!... Такъ ужъ я ихъ и обрѣзала.... Да.... Ну, простите, баринъ! Больше не могу....

508

Въ тотъ же день, прежде чѣмъ отправиться на охоту,
былъ у меня разговоръ о Лукерьѣ съ хуторскимъ десят-
скимъ. Я узналъ отъ него, что ее въ деревнѣ прозвали
„Живыя Мощи“, что впрочемъ отъ нея никакого не видать
безпокойства; ни ропота отъ нея не слыхать, ни жалобъ.—
„Сама ничето не требуетъ, а напротивъ—за все благодарна;
тихоня, какъ есть тихоня, такъ сказать надо. Богомъ уби-
тая“—такъ заключилъ десятскій—„стало быть за грѣхи; но
мы въ это не входимъ. А чтобы, напримѣръ, осуждать ее—
нѣтъ, мы ее не осуждаемъ. Пущай ее!"

Нѣсколько недѣль спустя, я узналъ, что Лукерья сконча-
лась. Смерть пришла-таки за ней... и „послѣ Петровокъ“.
Разсказывали, что въ самый день кончины она все слыша-
ла колокольный звонъ, хотя отъ Алексѣевки до церкви счи-
таютъ пять верстъ слишкомъ и день былъ будничный. Впро-
чемъ Лукерья говорила, что звонъ шелъ не отъ церкви, а
„сверху“.—Вѣроятно она не посмѣла сказать: съ неба.

СТУЧИТЪ!

.... Что я вамъ доложу, промолвилъ Ермолай, входя
ко мнѣ въ избу—а я только что пообѣдалъ и прилёгъ на
походную кроватку, чтобъ отдохнуть немного послѣ до-
вольно удачной, но утомительной охоты на тетеревовъ—
дѣло было въ десятыхъ числахъ Юля и жары стояли
страшныя —.... что я вамъ доложу: у насъ вся дробь
вышла.

Я вскочилъ съ кроватки.

— Вышла дробь! Какъ же такъ! Вѣдь мы съ собой изъ
деревни почитай что фунтовъ тридцать взяли! — цѣлый
мѣшокъ!

— Оно точно; и мѣшокъ былъ большой: на двѣ недѣли
бы хватило. Да кто его знаетъ! Прорѣха чтоль, въ немъ
произошла; — а только, какъ есть, нѣту дроби... такъ, за-
рядовъ на десять осталось.

— Что же мы станемъ теперь дѣлать? Самыя лучшія
мѣста впереди—на завтрешній день намъ объщали шесть
выводковъ....

— А пошлите меня въ Тулу.—Тутъ недалече: всего со-
рокъ пять верстъ.—Духомъ слетаю и дроби привезу, коли
прикажите, цѣлый пудъ.

— Да когда же ты поѣдешь?

510

— А хоть сей часъ. Чего мѣшкать? Только вотъ что: надо будетъ лошадей нанять.

— Какъ лошадей нàнять! — А свои-то на что?

— На своихъ ѣхать нельзя.—Коренникъ захромалъ... страсть!

— Это съ какихъ поръ?

— А вотъ намеднись,—кучеръ его ковать водилъ. Ну и заковалъ. — Кузнецъ — должнò—попался неладный. — Теперь даже на ногу ступить не можетъ. — Передняя нога. Такъ и несетъ ее... какъ собака.

— Чтожъ? расковали его по крайней мѣрѣ?

— Нѣтъ не расковали; а непремѣнно расковать его слѣдуетъ.—Гвоздь-то ему, чай, въ самое мясо вòгнатъ.

Я велѣлъ позвать кучера. Оказалось, что Ермолай не солгалъ: коренникъ действительно не ступалъ на ногу.— Я немедленно распорядился, чтобы его расковали и поставили на сырую глину.

— Чтожъ? лошадей нанять въ Тулу прикажите? — прис-tалъ опять ко мнѣ Ермолай.

— Да развѣ можно въ этомъ захолустьѣ найти лошадей? воскликнулъ я съ невольной досадой...

Деревня, въ которой мы находились, была заглазная, глухая; всѣ ея обитатели казались голышами; мы съ тру-домъ отыскали одну — не тò что бѣлую — а мало-мальски просторную избу.

— Можно, отвѣтилъ Ермолай, съ обычной своей невоз-мутимостью.—Вы про здѣшнюю деревню сказали вѣрно; а только въ этомъ самомъ мѣстѣ проживалъ одинъ крестья-нинъ.—Умнѣющій! богатый! Девять лошадей имѣлъ. Самъ-то онъ померъ и старшій сынъ теперь всѣмъ орудастъ. Человѣкъ — изъ глупыхъ-глупый, ну однако отцовское добро протрясти еще не успѣлъ.—Мы у него лошадьми раз-добудемся.—Прикажите, я его приведу.— Братья у него, слышно, ребята шустрые... а все таки онъ имъ голова.

— Почему же это такъ?

— А потому-старшòй? — Значитъ младшìе—покоряйся! — Тутъ Ермолай сильно и непечатно отозвался о младшихъ

511

братьяхъ вообще. — Я его приведу. — Онъ простой. — Съ нимъ, — да не сговориться?

Пока Ермолай ходилъ за „простымъ“ человѣкомъ, мнѣ пришло въ голову: не лучше ли мнѣ самому съѣздить въ Тулу? Во первыхъ, я, наученный опытомъ, плохо надѣялся на Ермолая; я послалъ его однажды въ городъ за покупками, онъ обѣщался исполнить всѣ мои порученія въ теченіи одного дня — и пропадалъ цѣлую недѣлю, пропилъ всѣ деньги — и вернулся пѣшій—а поѣхалъ на бѣговыхъ дрожкахъ. Во вторыхъ—у меня былъ въ Тулѣ барышникъ знакомый; я могъ купить у него лошадь на мѣсто охровѣвшаго коренника.

— Рѣшеное дѣло! подумалъ я. — Съѣзжу самъ; а спать можно и въ дорогѣ — благо тарантасъ покойный.

— Привелъ! воскликнулъ четверть часа спустя, Ермолай, вваливаясь въ избу. — Вслѣдъ за нимъ вошелъ рослый мужикъ въ бѣлой рубахъ, синихъ портахъ и лаптяхъ, бѣлобрысый, подслѣповатый, съ рыжей бородкой клинушкомъ, длиннымъ пухлымъ носомъ и разинутымъ ртомъ. Онъ точно-смотрѣлъ „простецомъ“:

— Вотъ извольте, промолвилъ Ермолай, — лошади у него есть — и онъ согласенъ.

— То-ись, значитъ, я... заговорилъ мужикъ сиповатымъ голосомъ и съ запинкой, встряхивая свои жидкіе волосы и перебирая пальцами околышъ шапки, которую держалъ въ рукахъ. — Я, значитъ...

Мужикъ потупился и словно задумался. — Какъ меня зовутъ-то?

— Да; какъ твое имя?

— А имя мнѣ будетъ — Филоовей.

— Ну вотъ что, братецъ Филоовей; у тебя, я слышалъ есть лошади. — Приведи-ка сюда тройку, — мы ихъ заложимъ въ мой тарантасъ, — онъ у меня легкій — и свези ты меня

512

въ Тулу.—Теперь ночь лунная, свѣтлò и ѣхать прохлад-
но. Дорога у васъ тутъ какова?

— Дорога? Дорога-ничего. — Да большака верстъ двад-
цать будетъ—всего. — Одно есть мѣстечко.... неладное; а
то-ничего.

— Какое такое мѣстечко неладное?

— А рѣчку въ бродъ перерѣзжать надо-ть.

— Да развѣ вы сами въ Тулу поѣдете? освѣдомился
Ермолай.

— Да, самъ.

— Ну! промолвилъ мой вѣрный слуга и тряхнулъ го-
ловою.—Н-н-у! повторилъ онъ, сплюнулъ и вышелъ вонъ.

Поѣздка въ Тулу очевидно уже не представляла ему
ничего привлекательнаго; она стала для него пустымъ и
незанимательнымъ дѣломъ.

— Ты дорогу хорошо знаешь? обратился я къ Филоовею.

— Какъ намъ дороги не знать! — Только я, значитъ, во-
ля ваша, не могу... потому какъ же эдакъ вдругъ...

Оказалось, что Ермолай, нанимая Филоовея, заявилъ ему,
чтобы онъ не сомнѣвался, что ему, дураку, заплатятъ...
и только! Филоовей хотя и дуракъ—по словамъ Ермолая—
не удовлетворился однимъ этимъ заявленіемъ. Онъ запро-
силъ съ меня — пятьдесятъ рублей ассигнаціями, — цѣну
громадную; я предложилъ ему десять рублей, — цѣну низ-
кую.—Принялись мы торговаться; Филоовей сперва упор-
ствовалъ—потомъ сталъ сдаваться, но туто. Вошедшій на
минутку Ермолай началъ меня увѣрять, что „этотъ ду-
ракъ“—(вишь, полюбилось слово! замѣтилъ въ полголоса
Филоовей)—„этотъ дуракъ совсемъ мѣ счету деньгамъ не зна-
етъ“—и кстати, напомнилъ мнѣ, какъ лѣтъ двадцать тому
назадъ, постоянный дворъ, устроенный моей матушкой на
бойкомъ мѣстѣ, на перекресткѣ двухъ большихъ дорогъ,
пришелъ въ совершенный упадокъ отъ того, что старый
дворовый, котораго посадили туда хозяйничать, дѣйстви-
тельно не зналъ счета деньгамъ а цѣнилъ ихъ по коли-
честву,—т. е. отдавалъ наприм: серебряный четвертакъ

513

за шесть мѣдныхъ пятоковъ, при чемъ однако сильно ру-
гался.

— Эхъ ты, Филоөей, прямой Филоөей! — выкликнулъ на-
конецъ Ермолай — и уходя, въ сердцахъ хлопнулъ дверью.

Филоөей ничего ему не возразилъ, какъ бы сознавая, что называться Филоөеемъ,—точно—не совсемъ ловко и что за такое имя, даже упрекать можно человѣка, хотя собствен-
но виноватъ тутъ попъ, котораго при крещеніи не убла-
готворили, какъ слѣдуетъ.

Наконецъ мы однако сошлись съ нимъ на двадцати руб-
ляхъ. — Онъ отправился за лошадьми и чрезъ часъ при-
велъ ихъ цѣлыхъ пять на выборъ. Лошади оказались по-
рядочныя, хотя тривы и хвосты у нихъ были спутанные
и животы—большіе, растянутые какъ барабанъ.—Съ Фи-
лоөеемъ пришло двое его братьевъ, несколько на него не
похожихъ. Маленькіе, черноглазые, востроносые, они точ-
но—производили впечатлѣніе ребятъ „шустрыхъ“ — гово-
рили много и скоро—„лопотали“ какъ выразился Ермолай,—
но старшому покорялись.

Они выкатили тарантасъ изъ подъ навѣса, да часа пол-
тора возились съ нимъ и съ лошадьми; тó отпускали ве-
ревочныя постромки, то прикручивали ихъ туго-на-туго!
Обоимъ братьямъ непремѣнно хотѣлось запречь въ ко-
рень, „чалаго“, потому, „ěнъ съ горы спущать могітъ“; —
но Филоөей рѣшилъ: кудластаго! — Такъ кудластаго и за-
ложили въ корень.

Тарантасъ набили сѣномъ, подсунули подъ сидѣнье хо-
мутъ съ хромаго коренника,—въ случаѣ, еслибъ пришлось
пригонять его въ Тулѣ на новокупленную лошадь.... Фи-
лоөей, успѣвшій сбѣгать домой и возвратившійся оттуда
въ длинномъ, бѣломъ, отцовскомъ балахонѣ, высокомъ греч-
невикѣ и смазныхъ сапогахъ, взобрался торжественно на
козла.—Я сѣлѣ, посмотрѣвъ на часы: — четверть одинад-
цатаго.—Ермолай даже не простился со мною, онъ при-
нялся бить своего Валетку; Филоөей задергалъ возжами, зак-
ричалъ тонкимъ-тонкимъ голосомъ: „Эхъ вы махонькія!“—
братья его подскочили съ обѣхъ сторонъ, подстегнули

ч. 1.

33

514

подъ брюхо пристяжныхъ — и тарантасъ тронулся, свернулъ изъ воротъ на улицу,—кудластый хотѣлъ было махнуть къ себѣ на дворъ,—но Филоовей образумилъ его нѣсколькими ударами кнута — и вотъ мы уже выскочили изъ деревни и покатили по довольно ровной дорогѣ, между сплошными кустами густаго орѣшника.

Ночь была тихая, славная, самая удобная для ђзды.
Вѣтеръ то прошелеститъ въ кустахъ, закачаетъ вѣтки, то
совсѣмъ замретъ; на небѣ кой-гдѣ виднѣлись неподвижныя,
серебристыя облачкӑ; мѣсяцъ стоялъ высоко и ясно оза-
рялъ окрестность.—Я растянулся на сѣнѣ и уже вздрем-
нулъ было... да вспомнилъ о „неладномъ мѣстѣ“, и встре-
пенулся.

— А что, Филоовей? До брода далеко?

— До броду-то? Верстъ восемь будетъ.

Восемь верстъ, подумалось мнѣ.—Раньше часу не до-
ѣдемъ.—Соснуть пока можно.—Ты Филоовей, дорогу хоро-
шо знаешь? спросилъ я опять.

— Да какъ еп не знать-то, дорогу-то? Не въ первой
ѣдемъ....

Онъ еще что-то прибавилъ, но я уже не разслушалъ
его.... Я спалъ.

Разбудило меня не собственное намѣреніе проснуться
ровно черезъ часъ, какъ это часто случается,— а какое-
то странное, хоть и слабое, хлюпанье и бульканье подъ
самымъ моимъ ухомъ.—Я поднялъ голову....

Что за чудеса? — Лежу я въ тарантасѣ по прежнему, а
во кругъ тарантаса — п на полъ-аршина, — не болѣе, отъ
его края, — водная гладь, освѣщенная луною, дробится и
дрожитъ мелкой, чёткой рабью. Я — глядь впередъ: на коз-
лахъ, понуривъ голову, согнувъ спину, сидить какъ исту-
канъ Филоовей, — а еще по дальше — подъ журчащею во-
дою,—кривая линія дуги и лошадиныя головы и спины.—
И все такъ неподвижно, такъ безшумно, — словно въ за-
колдованномъ царствѣ, во снѣ, въ сказочномъ снѣ.... Что-

515

за притча? — Я — глядь назадъ изъ подъ балчука таранта-
са.... Да мы на самой серединѣ рѣки.... берегъ отъ насъ ша-
говъ за тридцать!

— Филоовей! воскликнулъ я.

— Чего? возразилъ онъ.

— Какъ, чего? — Помилуй! Гдѣ же это мы?

— Въ рѣкѣ.

— Я вижу, что въ рѣкѣ.—Да мы эдакъ сей часъ пото-
немъ. — Такъ-то ты въ бродъ переѣзжаешь? А? — Да ты
спишь, Филоовей! Отвѣчай же!

— Маленечко ошибся, промолвилъ мой возница; — въ сто-
рону, знать, взялъ грѣшнымъ дѣломъ, а теперь подождать
надоть.

— Какъ: ждать надоть! — Чего же мы будемъ ждать?

— А вотъ пущай кудластый оглядится. — Куда онъ во-
рохнется, туда, значитъ и ёхать надоть.

Я приподнялся на сѣнѣ.—Голова коренника не шевели-
лась надъ водою.—Только и можно было видѣть, при ясномъ
свѣтѣ мѣсяца, какъ одно его ухо чуть-чуть двигалось-тò
взадъ, тò впередъ.

— Да онъ тоже спитъ, твой кудластый!

— Нѣтъ, отвѣчалъ Филоовей — онъ теперь воду нюхаетъ.

И все опять замолкло, только по прежнему слабо хлю-
пала вода.—Я тоже оцѣпеньѣлъ.

Лунный свѣтъ, да ночь, да рѣка, да мы въ ней...

— Это что такое спитъ? спросилъ я Филоовей.

— Это? — Утята въ камышѣ.... а не то змѣи.

Вдругъ голова коренника заметалась, уши навострились,
онъ зафыркалъ, заворошился. — Но-но-но-ноо! внезапно за-
оралъ во все горло Филоовей, и приподнялся, и замахалъ кну-
томъ. Тарантась тотчасъ сдернуло съ мѣста, онъ рванулся
впередъ на перерѣзъ рѣчкой волнѣ — и пошолъ, дрыгая и
колыхаясь... Сперва мнѣ показалось, что мы погружаемся,
идемъ въ глубь, однако послѣ двухъ-трехъ толчковъ и ныр-
ковъ, водная гладь какъ будто вдругъ понизилась... Она
понижалась все больше и больше, тарантась выросталъ
изъ нея, — вотъ уже показались колеса и конскіе хвосты—

33*

516

и вотъ, вздымая сильные и крупные брызги, алмазными,— нѣтъ не алмазными—сапфирными снопами разлетавшіеся въ матовомъ блескѣ луны,— весело и дружно выхватили насъ лошади на песчаный берегъ и пошли по дорогѣ въ гору, щеголевато переступая глянцовитыми мокрыми ногами.

— Что? пришло мнѣ въ голову—скажетъ теперь Фило-
оей: а вѣдь я былъ правъ! — или что нибудь въ этомъ ро-
дѣ? Но онъ ничего не сказалъ. Потому и я не почелъ за
нужное упрекнуть его въ неосторожности и уложившись
спать на сѣнѣ, опять попытался заснуть.

Но я не могъ заснуть, не потому что не усталъ отъ
охоты — и не потому, что испытанная мною тревога ра-
зогнала мой сонъ, — а ужъ очень красивыми мѣстами намъ
приходилосьѣхать. То были раздольные, пространные,
поемные, травянистые луга, со множествомъ небольшихъ
лужаекъ, озёрецъ, ручейковъ, зӑводей, заросшихъ по кон-
цамъ ивнякомъ и лозами, прямо русскія, русскимъ людомъ
любимыя мѣста, подобные тѣмъ, куда-ѣзживали богатыри
нашихъ древнихъ былинъ стрѣлять бѣлыхъ лебедей и сѣ-
рыхъ утицъ. Желтоватой лентой вилась наѣзжанная до-
рога, лошади бѣжали легко — и я не могъ сомкнуть глаза, —
любовался! И все это такъ мягко и стройно плыло мимо,
подъ дружелюбной луной. — Филофея — и того проняло.

— Эти у насъ луга Святоегорьевскими прозываются,
обратился онъ ко мнѣ. — А за ними — такъ Великокняжескіе
пойдутъ; другихъ такихъ луговъ во всей Расѣи нѣту...
Ужъ на что красиво! — Коренникъ фыркнулъ и встряхнул-
ся... Господь съ тобою!.. промолвилъ Филоевой степенно и
въ полъ-голоса. — На что красиво! — повторилъ онъ и вздох-
нулъ а потомъ протяжно крякнулъ. — Вотъ скоро сѣноко-
сы начнутся, и чтò тутъ этого самаго сѣна нагребутъ —
бѣда! — А въ заводяхъ рыбы тоже много. — Лещи такіе! —
прибавилъ онъ на распѣвъ. — Одно слово: умирать не надо.

Онъ вдругъ поднялъ руку.

517

— Эва! — глянь-ка! надъ озеромъ-то, ..аль чапля стоитъ? неужли она и ночью рыбу ловить? Эхъ-ма! сукъ это—не чапля. Вотъ маху-то далъ! а все мѣсяцъ обманываетъ.

Такъ мы ъхали, ъхали,... Но вотъ ужъ и конецъ подошелъ лугамъ, показались лѣсочки, распаханныя поля;devewka vъ siononъ migнуla dvумy—tremy ogon'kami, — do bolyhoy дорогi oставалось всего верстъ пять.—Я заснулъ.

Снова я не самъ собой проснулся. На этотъ разъ меня
разбудилъ голосъ Филоовъ.

— Баринъ. . . . а баринъ!

Я приподнялся.—Тарантасъ стоялъ на ровномъ мѣстѣ
по самой срединѣ большой дороги; обернувшись съ козелъ
ко мнѣ лицомъ, широко разкрывъ глаза—(я даже удивил-
ся, я не воображалъ, что они у него такіе большіе)—Фи-
лоовѣ значительно и таинственно шепталъ:

— Стучитъ!... Стучитъ!

— Что ты говоришь?

— Я говорю: стучитъ! — Нагнитесь-ка и послухайте.
Слышите?

Я высунулъ голову изъ тарантаса, притаилъ дыханіе:—
и дѣйствительно услыхалъ гдѣ-то далеко—далеко за нами—
слабый прерывистый стукъ, какъ бы отъ катившихся ко-
лесь.

— Слышите? повторилъ Филоовѣ.

— Ну да, отвѣтилъ я. Ёдетъ какой-то экипажъ.

— А не слышите... чу! Вò.... бубенцы.... и свистъ тоже....
Слышите? Да шапку-то снимите.... слышнѣй будетъ.

Я шапки не снялъ, но приникъ ухомъ,— Ну да.... можетъ
быть.—Да чтожъ изъ этого?

Филоовѣ повернулся лицомъ къ лошадямъ. —

— Телѣга катить... на легкѣ, колеса кованныя промол-
вилъ онъ и подобралъ возжи.—Это баринъ, недобрые-люди
ѣдутъ; здѣсь вѣдь, подъ Тулой, шалять... много.

— Какой вздоръ! Почему ты полагаешь, это это непре-
мѣнно недобрые люди?

518

— Вѣрно говорю.—Съ бубенцами... да въ пустой телѣгѣ... Кому быть?

— А чтò—до Тулы еще далеко?

— Да верстъ еще пятнадцать будетъ и жилья тутъ ни-кого нѣту.

— Ну такъ ступай живѣе, нечего мѣшкать-то.

Филоөей взмахнулъ кнутомъ и тарантась опять показился.

Хотя я не далъ вѣры Филоөею, однако заснуть уже не могъ.—А чтò, если въ самомъ дѣлѣ?—Непріятное чувство шевельнулось воньѣ.—Я сѣлъ въ тарантасъ—до тѣхъ поръ я лежалъ,—и сталъ глядѣть по сторонамъ. Пока я спалъ, тонкій туманъ набѣжалъ,—не на землю, нà небо; онъ стоялъ высоко, мѣсяцъ въ немъ повись бѣловатымъ пятномъ, какъ бы въ дымѣ. Все потускнѣло и смѣшалось, хотя къ низу было виднѣе.—Кругомъ-плоскія, унылыя мѣста: поля, все поля, кое гдѣ кустики, овраги—и опять поля и больше все паръ, съ рѣдкой, сорной травою. Пусто... мертво! Хоть бы перепелъ гдѣ крикнулъ.

ѣхали мы съ полчаса.—Филоөей то и дѣло помахивалъ кнутомъ и чмокалъ губами, но ни онъ, ни я, мы не говорили ни слова.—Вотъ взобрались мы на пригорокъ.... Филоөей остановилъ тройку—и тотчасъ же промолвилъ:

— Стучитъ.... Стучй-итъ, баринъ!

Я опять высунулся изъ тарантаса; но я бы могъ осталось подъ навѣсомъ балчука, до того теперь явственно, хотя еще издалека, доносился до слуха моего стукъ телѣжныхъ колесъ, людской посвистъ, бряцанье бубенчиковъ и даже тотъ потъ конскихъ ногъ; даже пѣнье и смѣхъ почудились мнѣ. Вѣтеръ, правда тянулъ оттуда, но не было сомнѣнья въ томъ, что незнакомые проѣзжіе на цѣлую версту,—а можетъ и на двѣ стали къ намъ ближе.

Мы съ Филоөеемъ переглянулись, — онъ только шляпу сдвинулъ съ затылка на лобъ и тотчасъ-же, нагнувшись надъ возжами, принялся стегать лошадей. Онъ пустились

519

вскачъ, но долго скакать не могли п опять побѣжали
рысью.—Филоөей продолжалъ стегать ихъ. Надожъ было
уходить!

Я не могъ себѣ дать отчета, почему въ этотъ разъ, я,
сначала не раздѣлявшій подозрѣній Филоөея, вдругъ полу-
чилъ убѣжденіе, что слѣдомъ за нами ёхали точно не доб-
рые люди... Ничего новаго не услыхалъ я: тѣ же бубенцы,
тотъ же стукъ ненагруженной телѣги, то же посвистываніе,
тотъ же смутный гамъ... Но я теперь уже не сомнѣвался.—
Филоөей не могъ ошибиться!

И вотъ опять прошло минутъ двадцать... Въ теченіи по-
слѣднихъ изъ этихъ двадцати минутъ сквозь стукъ и гро-
хотъ собственнаго экипажа намъ уже слышался другой
стукъ и другой грохотъ....

— Остановись Филоөей, сказалъ я, все равно—одинъ ко-
нецъ!

Филоөей трусливо тпрукнулъ.—Лошади мгновенно стали,
какъ бы обрадовшись возможности отдохнуть.

Батюшки! бубенцы просто ревутъ за самой нашей спи-
ною, телѣга гремитъ съ дребезгомъ, люди свистятъ, кри-
чатъ и поютъ, лошади фыркаютъ и бьютъ копытами
землю....

Нагнали!

— Би-и-да, съ разстановкой, въ полголоса, промолвилъ
Филоөей—и не рѣшительно чмокнувъ, сталъ понукать ло-
шадей. Но въ это самое мгновенье чтò-то вдругъ словно
сорвалось, рявкнуло, ухнуло,—и большущая развалистая
телѣга, запряженная тройкой поджарыхъ коней, круто, вих-
ремъ обогнула насъ, заскакала впередъ и тотчасъ пошла
шагомъ, загораживая дорогу.

— Самая разбойничья повадка, прошепталъ Филоөей.

Признаться у меня на сердце захолонуло... Принялся я
глядѣть, съ напряженьемъ,—въ полумракѣ луннаго, парӑ-
ми застланнаго свѣта. Въ телѣгѣ передъ нами не то сидѣло,
не то лежало человѣкъ шесть въ рубахахъ, въ армякахъ на
распашку; у двоихъ на головахъ не было шапокъ; большія
ноги въ сапогахъ болтались, свѣсившись черезъ грядку,

520

руки поднимались, падали, зря... тѣла тряслись... Явное
дѣло: пьяный народъ. Иные горланили—такъ, чтò ни по-
пало; одинъ свисталъ очень пронзительно и чисто, другой
ругался; на облучкѣ сидѣлъ какой-то великанъ въ полу-
шубкѣ и правилъ.—ѣхали они шагомъ, какъ будто не обра-
щая на насъ вниманія.

Что было дѣлать? Мы поѣхали за ними тоже шагомъ....
по неволѣ.

Съ четверть версты двигались мы такимъ манеромъ.—
Ожиданіе мучительное... Спасаться, защищаться... гдѣ ужъ
тутъ! Ихъ шестеро: а у меня хоть бы палка! Повернуть
оглоблями назадъ? но вѣдь они тотчасъ догонятъ. Вспомнил-
ся мнѣ стихъ Жуковскаго (тамъ гдѣ онъ говоритъ объ убій-
ствѣ фельдмаршала Каменскаго).

„Топоръ разбойника презрѣнный!“....

А не тò—горло сдавать грязной веревкой.... да въ ка-
наву.... хрипи тамъ, да бейся, какъ заяцъ въ силкѣ....

Эхъ, скверно!

А они по прежнему ѣдутъ шагомъ и не обращаютъ на
насъ вниманія.

— Филоөей! шепнулъ я, — попробуй-ка, возьми право, сْтупай будто мимо.

Филоөей попробовалъ, — взялъ вправо.... но тѣ тотчасъ
тоже взяли вправо.... проѣхать стало невозможно.

Филоөей попытался еще: взялъ на лѣво.... Но и тутъ ему
не дали миновать телѣгу.—Даже засмѣялись. Значитъ, не
пропускаютъ.

— Какъ есть разбойники, шепнулъ мнѣ Филоөей черезъ
плечо.

— Да чего же они ждутъ? спросилъ я тоже шепотомъ.

— А вонъ тамъ впереди, — въ ложбинѣ, — надъ ручьемъ
мостикъ.... Они насъ тамъ! Они всегда эдакъ.... возлѣ мо-
стовъ. Наше дѣло, баринъ, чисто! прибавилъ онъ со вздо-
хомъ; врядъ ли живыхъ отпустятъ; потому имъ главное:
концы въ воду.—Одного мнѣ жаль, баринъ: пропала моя
троечка, — и братьямъ-то она не достанется.

521

Подивился бы я тутъ, кàкъ это Филоөей въ подобную ми-
нуту можетъ еще о своихъ лошадяхъ заботиться,—да, при-
знаюсь, мнѣ самому было не до него.... Неужто же убьютъ?
твердилъ я мысленно. За что? Вѣдь я имъ все отдамъ, что у
меня есть.

А мостикъ все приближался, все становился виднѣй да
виднѣй.

Вдругъ раздалось рѣзкое гиканье, тройка передъ нами
словно взвилась, понеслась и доскакавъ до мостика, разомъ
остановилась, какъ вкопанная, не много съ боку дороги.—
Сердце во мнѣ такъ и упало.

— Охъ братъ Филоөей, промолвилъ я,  земъ мы съ тобою
на смерть.—Прости меня, коли я тебя загубилъ.

— Какая твоя вина, баринъ! Своей судьбы не минуешь!
Ну кудластый, лошадушка моя вѣрная, обратился Филоөей
къ кореннику, ступай, братъ впередъ! Сослужи послѣднюю
службу! — Все едино.... Господи бо-слови!

И онъ пустилъ свою тройку рысцей.

Стали мы приближаться къ мостику,—къ той неподвиж-
ной, грозной телѣгѣ.... На ней какъ нарочно, все затихло.
Ни гугу! Такъ затихаетъ щука, ястребъ, всякій хищный
звѣрь, когда приближается добыча.—Вотъ поровнялись мы
съ телѣгой.... вдругъ великанъ въ полушубкѣ прыгъ съ нея
долой—и прямо къ намъ!

Ничего-то онъ не сказалъ Филоөею, но тотъ самъ тотчасъ
натянулъ возжи... Тарантасъ остановился.

Великанъ положилъ обѣ руки на дверцы—и наклонивъ
впередъ свою мохнатую голову и осклабясь, произнесъ ти-
химъ, ровнымъ голосомъ и фабричнымъ говоркòмъ,—слѣ-
дующее:

— Господинъ почтенный, ёдемъ мы съ честнаго пирка,
со свадебки; нашего молодца, значитъ, женили; какъ есть,
уложили; ребята у насъ все молодые, головы удалыя,—вы-
пито было много,—а опохмѣлиться нёчѣмъ; —то не будетъ
ли ваша такая милость, не пожалуете ли намъ—деньжонокъ
самую чуточку,—такъ, чтобы по косушкѣ на брата? — Вы-
пили бы мы за Ваше здоровье, помянули бы Ваше Степен-

522

сть; — а не будетъ вашей къ намъ милости—ну, просимъ не осерчать!

— Что это такое? подумалось мнѣ... Насмѣшка?... Глумленіе?

Великанъ продолжалъ стоять, понуривъ голову. Въ самый этотъ мигъ мѣсяцъ выбрался изъ тумана и освѣтилъ ему лицо. Оно ухмылялось, это лицо—и глазами и губами. А угрозы на немъ не видать... только словно все оно насторожилось... и зубы такіе обѣлые, да большіе...

— Я съ удовольствіемъ... возьмите... поспѣшно проговорилъ я,— и досталъ кошелекъ изъ кармана, вынулъ студа два цѣлковыхъ; — въ то время серебряныя деньги еще водились на Руси.— Вотъ, коли этого довольно.

— Много благодарны! гаркнулъ по солдатски великанъ— и толстые его пальцы мигомъ выхватили у меня,— не весь кошелекъ—а только тѣ два рубля.— Много благодарны! — Онъ встряхнулъ волосами, подбѣжалъ къ телѣгѣ.

— Ребята! крикнулъ онъ,— два цалковыхъ жалуетъ намъ Господинъ проѣзжій! Тѣ всѣ вдругъ какъ загогочутъ... Великанъ взвалился на облучокъ....

— Счастливо оставаться!

И только мы ихъ и видѣли! Лошади подхватили, телѣга загремѣла въ гору,— вотъ еще разъ мелькнула она на темной чертѣ, отдѣлявшей землю отъ неба, завалилась и пропала.

Вотъ ужъ и стука, и крика, и бубенцовъ не слыхать....

Стала тишина мертваля.

Мы съ Филофеемъ не вдругъ опомнились.

— Ахъ ты шутъ эдакой! промолвилъ онъ наконецъ—п снявъ шляпу, началъ креститься.—Право шутъ, прибавилъ онъ и обернулся ко мнѣ, весь радостный.—А хорошій долженъ быть человѣкъ—право.—Но-но-но, махонькія! поворачивайтесь! — Цѣлы будете! Всѣ цѣлы будемъ! — Вѣдь это онъ проѣхать не давалъ; онъ лошадьми-то правилъ. Экой шутъ парень! — Но-но-но-ноо! — съ Бо-гамъ!

523

Я молчалъ—но и у меня хорошо стало на душѣ. Цѣлы будемъ! повторилъ я про себя и разлегся на сѣнѣ.—Дешево отдѣлались!

Мнѣ даже нѣсколько совѣстно стало, за чѣмъ это я стихъ
Жуковскаго вспомнилъ?

Вдругъ пришла мнѣ въ голову мысль:

— Филоовей!

— Чего?

— Ты женатъ?

— Женатъ.

— И дѣти есть?

— Есть и дѣти.

— Какъ же ты объ нихъ не вспомнилъ? О лошадяхъ по-
жалѣлъ—а о женѣ, о дѣтяхъ?

— Да чего ихъ жалѣть-то? Вѣдь ворамъ въ руки они бы не попались.—А въ умѣ я ихъ все время держалъ,—и тенѣ перь держу.... вò-какъ.—Филоовей помолчалъ.—Можетъ.... изъ за нихъ Господь Богъ насъ съ тобой помиловалъ.

— Да коли то не были разбойники?

— А по чемъ знать?—Въ чужую душу развѣ влѣзешь?—
Чужая душа—извѣстно—потемки.—А съ Богомъ-то завсег-
да лучше.—Нѣ.... я свою семью завсегда.... Но-но-но, ма-
хонькія, съ Бо-гàмъ!

Уже почти разсвѣло, когда мы стали подъезжать къ Тулѣ.
Я лежалъ въ забытьи полусна....

— Баринъ, сказалъ мнѣ вдругъ Филоовей, посмотрите-ка;
вонъ они стоять у кабака.... ихняя телѣга-то.

Я поднялъ голову.... точно, они; и телѣга ихъ и лошади.
На порогѣ ппейнаго заведенія внезапно показался знако-
мый великанъ въ полушубкѣ. Господинъ! воскликнулъ онъ,
помахивая шапкой, ваши денежки пропиваемъ!—А чтò, ку-
черъ, прибавилъ онъ, качнувъ головой на Филоовей,—чай,
заробѣлъ этта-ась?

— Превеселый человѣкъ замѣтилъ Филоовей, отъѣхавши
саженей на двадцать отъ кабака.

Прибыли мы наконецъ въ Тулу; купилъ я дроби, да кста-
ти чаю да вина—и даже лошадь у барышника взялъ.—Въ

524

полдень мы отправились обратно. Проѣзжая тѣмъ мѣстомъ,
гдѣ въ первый разъ мы услыхали за собою стукъ телѣги,
Филоовей, который подвыпивъ въ Тулѣ, оказался весьма раз-
говорчивымъ человѣкомъ,— онъ мнѣ даже сказки разсказы-
валъ,— проѣзжая тѣмъ мѣстомъ, Филоовей вдругъ засмѣ-
ялся.

— А помнишь, баринъ, какъ я тебяѣ все говорилъ: сту-
читъ.... стучитъ—молѣ, стучитъ!

Онъ нѣсколько разъ повелъ рукою на отмашъ.... Очень
ужъ ему это слово казалось забавнымъ.

Въ тотъ же вечеръ мы вернулись въ его деревню.

Я сообщилъ бывшій съ нами случай Ермолаю. Будучи
трезвымъ, онъ не высказалъ никакого сочувствія,— и толь-
ко хмыкнулъ—одобрительно или укоризненно,— этого, я по-
лагаю, онъ самъ не вѣдалъ. Но дня два спустя, онъ съ удо-
вольствіемъ извѣстилъ меня, что въ ту самую ночь, когда
мы съ Филоовѣемъѣздили въ Тулу,— и на той же самой до-
рогѣ, какого-то купца ограбили и убили. Я сперва не по-
вѣрилъ этому извѣстію; но потомъ пришлось повѣрить;
справедливость его мнѣ подтвердилъ проскакавшій на слѣд-
ствіе становой.— Ужъ не съ этой ли „свадьбы“ возвраща-
лись наши удальцы и не этого ли „молодца“ они, по выра-
женію шутника великана, уложили? Я въ деревнѣ Филоовѣя
оставался еще дней пять.— Бывало, какъ только встрѣчу
его, всякій разъ говорю ему: а? стучитъ?

— Веселый человѣкъ, отвѣтить онъ мнѣ всякій разъ и
самъ засмѣется.

526

Знаете-ли вы, на-примѣръ, какое наслажденіе выѣхать весной до зари? Вы выходите на крыльцо.... На темно-сѣромъ небѣ кой-гдѣ мигаютъ звѣзды; влажный вѣтерокъ из-рѣдка набѣгаетъ легкой волной; слышится сдержанный, нежный шопотъ ночи; деревья слабо шумятъ, облитыя тѣнью. Вотъ кладутъ коверъ на телѣгу, ставятъ въ ноги ящикъ съ самоваромъ. Пристяжныя ёжатся, фыркаютъ и щеголевато переступаютъ ногами; пара только-что проснувшихся бѣлыхъ гусей молча и медленно перебирается черезъ дорогу. За плетнемъ, въ саду, мирно похрапываетъ сторожъ; каждый звукъ словно стоитъ въ застывшемъ воздухѣ, стоитъ и не проходитъ. Вотъ вы сѣли; лошади разомъ тронулись, громко застучала телѣга.... Вы ёдете—ёдете мимо церкви, съ горы на право, черезъ плотину.... Прудъ едва начинаетъ дымиться. Вамъ холодно немножко, вы закрываете лицо воротникомъ шинели; вамъ дремлется. Лошади звучно шеплаютъ ногами по лужамъ; кучеръ посвистываетъ. Но вотъ вы отъѣхали версты четыре.... край неба алѣетъ; въ березахъ просыпаются, неловко перелетываютъ галки; воробьи чирикаютъ около темныхъ скирдъ. Свѣтлѣетъ воздухъ, виднѣй дорога, яснѣетъ небо, бѣлѣютъ тучки, зеленѣютъ поля. Въ избахъ краснымъ огнемъ горятъ лучины, за воротами слышны заспанные голоса. А между тѣмъ заря разгарается; вотъ уже золотыя полосы протянулись по небу, въ оврагахъ клубятся пары; жаворонки звонко поютъ, передраз-свѣтный вѣтеръ подулъ, — и тихо всплываетъ багровое солнце. Свѣтъ такъ и хлынетъ потокомъ; сердце въ васъ встрепенется, какъ птица. Свѣжо, весело, любо! Далеко видно кругомъ. Вонъ за рощей деревня; вонъ подальше другая съ бѣлой церковью, вонъ березовый лѣсокъ на горѣ; за нимъ болото, куда вы ёдете.... Живѣе, кони, живѣе! Крупной рысью впередъ!... Версты три осталось, не больше. Солнце быстро поднимается; небо чисто.... Погода будетъ славная. Стадо потянулось изъ деревни къ вамъ навстрѣчу. Вы взобрались на гору.... Какой видъ! Рѣка вьется верстъ на десять, тускло синѣя сквозь туманъ; за ней водянистозеленые луга; за лугами пологіе холмы; вдали чибисы съ

527

крикомъ вьются надъ болотомъ; сквозь влажный блескъ,
разлитый въ воздухъ, ясно выступаетъ даль... не тò, чтò
лѣтомъ. Какъ вольно дышетъ грудь, какъ быстро движутся
члены, какъ крѣпнетъ весь человѣкъ, охваченный свѣжимъ
дыханьемъ весны!...

А лѣтнее, юльское утро! Кто, кромѣ охотника, испыталъ,
какъ отрадно бродить на зарѣ по кустамъ? Зеленой чертой
ложится слѣдъ вашихъ ногъ по росистой, побѣлѣвшей тра-
вѣ. Вы раздвинете мокрый кустъ,—васъ такъ и обдастъ на-
копившимся, теплымъ запахомъ ночи; воздухъ весь напоенъ
свѣжей горечью полыни, медомъ гречихи и „кашки;“ вдали
стѣной стоитъ дубовый лѣсъ и блеститъ и алѣетъ на
солнцѣ; еще свѣжо, но уже чувствуется близость жара. Го-
лова томно кружится отъ избытка благоуханій. Кустарнику
нѣтъ конца... Кой-гдѣ развѣ вдали желтѣетъ поспѣвающая
рожь, узкими полосками краснѣетъ гречиха. Вотъ заскри-
пѣла телѣга; шагомъ пробирается мужикъ, ставитъ заранѣе
лошадь въ тѣнь.... Вы поздоровались съ нимъ, отошли —
гвучный лязгъ косы раздается за вами. Солнце все выше и
выше. Быстро сохнетъ трава. Вотъ уже жарко стало. Про-
ходитъ часъ, другой.... Небо темнѣетъ по краямъ; колючимъ
зноемъ пышетъ неподвижный воздухъ. — „Гдѣ-бы, братъ,
тутъ напиться?“ спрашиваете вы у косаря. — „А вонъ въ
оврагѣ колодезь.“ Сквозь густые кусты орѣшника, перепу-
танные цѣпкой травой, спускаетесь вы на дно оврага. Точ-
но: подъ самымъ обрывомъ таится источникъ; дубовый кустъ
жадно раскинулъ надъ водою свои лапчатые сучья; большіе
серебристые пузыри, колыхаясь, поднимаются со дна, по-
крытаго мелкимъ, бархатнымъ мохомъ. Вы бросаетесь на
землю, вы напились, но вамъ лѣнь пошевельнутся. Вы въ
тѣни, вы дышете пахучей сыростью; вамъ хорошо, а про-
тивъ васъ кусты раскаляются и словно желтѣютъ на солн-
цѣ. Но что это? Вѣтеръ внезапно налетѣлъ и промчался;
воздухъ дрогнулъ кругомъ: ужъ не громъ-ли? Вы выходите
изъ оврага.... что за свинцовая полоса на небосклонѣ? Эной
ли густѣетъ? туча-ли надвигается?... Но вотъ слабо сверк-
нула молнія.... Э, да это гроза! Кругомъ еще ярко свѣтитъ

528

солнце: охотиться еще можно. Но туча ростетъ: передній
ея край вытягивается рукавомъ, наклоняется сводомъ. Тра-
ва, кусты, все вдругъ потемнѣло.... Скорѣй! вонъ, кажется,
виднѣется сѣнной сарай... скорѣе!... Вы добѣжали, вошли...
Каковъ дождикъ? каковы молніи? Кой-гдѣ сквозь соломен-
ную крышу закапала вода на душистое сѣно.... Но вотъ
солнце опять заиграло. Гроза прошла; вы выходите. Боже
мой, какъ весело сверкаетъ все кругомъ, какъ воздухъ свѣжъ
и жидокъ, какъ пахнетъ земляникой и грибами!....

Но вотъ наступаетъ вечеръ. Заря запылала пожаромъ и
обхватила полѣ-неба. Солнце садится. Воздухъ вблизи какъ-
то особенно прозраченъ, словно стеклянный: вдали ложится
мягкій паръ, теплый на-видъ; вмѣстѣ съ росой падаетъ
алый блескъ на поляны, еще недавно облитыя потоками жид-
каго золота; отъ деревьевъ, отъ кустовъ, отъ высокихъ сто-
говъ сѣна побѣжали длинныя тѣни.... Солнце сѣло; звѣзда
зажглась и дрожитъ въ огнистомъ морѣ заката.... Вотъ оно
блѣднѣетъ; синѣетъ небо; отдѣльныя тѣни исчезаютъ, воз-
духъ наливается мглою. Пора домой, въ деревню, въ избу,
гдѣ вы ночуете. Закинувъ ружье за плечи, быстро идете вы,
не смотря на усталость.... А между тѣмъ наступаетъ ночь;
за двадцать шаговъ уже не видно; собаки едва бѣлѣютъ во
мракѣ. Вонъ надъ черными кустами край неба смутно яснѣ-
етъ.... Что это? — пожаръ?... Нѣтъ, это восходитъ луна. А
вонъ внизу, на-право, уже мелькаютъ огоньки деревни....
Вотъ наконецъ и ваша изба. Сквозь окошко видите вы столъ,
покрытый бѣлой скатертью, горящую свѣчу, ужинъ....

А то велишь заложить бѣговыя дрожки и поѣдешь въ лѣсъ
на рябчиковъ. Весело пробираться по узкой дорожкѣ, между
двумя стѣнами высокой ржи. Колосья тихо бьютъ васъ по
лицу, васильки цѣпляются за ноги, перепела кричатъ кру-
гомъ, лошадь бѣжитъ лѣнивой рысью. Вотъ и лѣсъ. Тѣнь и
тишина. Статныя осины высоко лепечутъ надъ вами; длин-
ныя, висячія вѣтки березъ едва шевелятся; могучій дубъ
стоитъ, какъ боецъ, подлѣ красивой липы. Вы ѣдете по зе-
леной, испещренной тѣнями дорожкѣ; большія желтыя мухи
неподвижно висятъ въ золотистомъ воздухѣ и вдругъ отле-

529

таютъ; мошки вьются столбомъ, свѣтлѣя въ тѣни, темнѣя
на солнцѣ; птицы мирно поютъ. Золотой голосокъ малинов-
ки звучить невинной, болтливой радостью: онъ идетъ къ за-
паху ландышей. Далѣе, далѣе, глубже въ лѣсъ... Лѣсъ глох-
нетъ... Не изъяснимая тишина западаетъ въ душу; да и
кругомъ такъ дремотно и тихо. Но вотъ вѣтеръ набѣжалъ,
и зашумѣли верхушки, словно падающія волны. Сквозь
прошлогоднюю бурую листу кой-гдѣ ростутъ высокія тра-
вы; грибы стоять отдѣльно подъ своими шляпками. Вѣлякъ
вдругъ выскочить, собака съ звонкимъ лаемъ помчится
всѣдъ....

И какъ этотъ-же самый лѣсъ хорошъ поздней осенью,
когда прилетаютъ валдшепы! Они не держатся въ самой
глуши: ихъ надобно искать вдоль опушки. Вѣтра нѣтъ, и
нѣтъ ни солнца, ни сѣта, ни тѣни, ни движенья, ни шума;
въ мягккомъ воздухѣ разлитъ осенній запахъ, подобный
запаху вина; тонкій туманъ стоитъ вдали надъ желтыми
полями. Сквозь обнаженные, бурые сучья деревъ мирно
бѣлѣетъ неподвижное небо; кой-гдѣ на липахъ висятъ пос-
лѣдніе золотые листья. Сырая земля упруга подъ ногами;
высокія, сухія былинки не шевелятся; длинныя нити блес-
тятъ на поблѣднѣвшей травѣ. Спокойно дышать грудь, а
на душу находитъ странная тревога. Идешь вдоль опуш-
ки, глядишь за собакой, а между тѣмъ любимые образы,
любимыя лица, мертвыя и живыя, приходятъ на память,
давнымъ-давно заснувшія впечатлѣнія неожиданно просы-
паются; воображенье рѣетъ и носится, какъ птица, и все
такъ ясно движется и стоитъ передъ глазами. Сердце то
вдругъ задрожить и забьется, страстно бросится впередъ,
то безвозвратно потонетъ въ воспоминаніяхъ. Вся жизнь
развертывается легко и быстро, какъ свитокъ; всѣмъ сво-
имъ прошедшимъ, всѣми чуствами, сплами, всею своею ду-
шою владѣетъ человѣкъ. И ничего кругомъ ему не мѣша-
етъ—ни солнца нѣтъ, ни вѣтра, ни шуму....

А осенній, ясный, немножко холодный, утромъ морозный
день, когда береза, словно сказочное дерево, вся золотая,
красиво рисуется на блѣдно-голубомъ небѣ, когда низкое

ч. 1.

34

530

солнце ужь не грѣетъ, но блеститъ ярче лѣтняго, небольшая осиновая роща вся сверкаетъ насквозь, словно ей ве-
село и легко стоять голой, изморозь еще бѣлѣетъ на днѣ
долинъ, а свѣжій вѣтеръ тихонько шевелитъ и гонитъ упав-
шіе, покоробленные листья,—когда по рѣкѣ радостно мчатся
синія волны, мѣрно вздымая разсѣянныхъ гусей и утокъ;
вдали мельница стучитъ, полузакрытая вербами, и, пестрѣя
въ свѣтломъ воздухѣ, голуби быстро кружатся надъ ней....

Хороши также лѣтніе туманные дни, хотя охотники ихъ
и не любить. Въ такие дни нельзя стрѣлять: птица, вы-
порхнувъ у васъ изъ подъ ногъ, тотчасъ-же исчезаетъ въ
бѣловатой мглѣ неподвижнаго тумана. Но какъ тихо, какъ
невыразимо тихо все кругомъ! Все проснулось, и все мол-
читъ. Вы проходите мимо дерева—ООО не шелохнется: оно
нѣжится. Сквозь тонкій паръ, ровно разлитый въ воздухѣ,
чернѣется передъ вами длинная полоса. Вы принимаете ее
за близкій лѣсъ; вы подходите—лѣсъ превращается въ вы-
сокую грядку полыни на мелѣ. Надъ вами, кругомъ васъ—
всюду туманъ.... Но вотъ вѣтеръ слегка шевельнется—кло-
чокъ блѣдно голубаго неба смутно выступить сквозь рѣ-
дѣющій, словно задымившійся паръ, золотисто-жолтый лучъ
ворвется вдругъ, заструился длиннымъ потокомъ, ударить
по полямъ, упрется въ рощу,—и вотъ опять все заволок-
лось. Долго продолжается эта борьба; но какъ несказанно
великолѣпень и ясенъ становится день, когда свѣтъ нако-
нецъ восторжествуетъ и послѣднія волны согрѣтаго ту-
мана, то скатываются и растилаются скатертями, то взви-
ваются и исчезаютъ въ глубокой, нѣжносіяющей вышинѣ....

Но вотъ вы собрались въ отѣзжее поле, въ степь. Верстъ
десять пробирались вы по проселочнымъ дорогамъ—вотъ,
наконецъ, большая. Мимо безконечныхъ обозовъ, мимо пос-
тоялыхъ двориковъ съ шипящимъ самоваромъ подъ навѣ-
сомъ, раскрытыми настежь воротами и колодеземъ, отъ
одного села до другаго, черезъ необозримыя поля, вдоль
зеленыхъ коноплянниковъ, долго, долго ёдете вы. Сороки
перелетаютъ съ рапытъ на рапиту; бабы, съ длинными граб-
лями въ рукахъ, бредутъ въ поле; прохожій человекъ въ

531

поношенномъ нанковомъ кафтанѣ, съ котомкой за плечами,
плетется усталымъ шатомъ; грузная помѣщичья карета,
запряженная шестерикомъ рослыхъ и разбитыхъ лошадей,
плыветъ вамъ на вѣрѣчу. Иль окна торчитъ уголъ по-
душки, а на запяткахъ, на кулькѣ, придерживаясь за ве-
ревочку, сидить бООкомъ лакей въ шинели, забрызганный
до самыхъ бровей. Вотъ уѣздный городокъ съ деревян-
ными, кривыми домишками, безконечными заборами, купе-
ческими необитаемыми каменными строеніями, стариннымъ
мостомъ надъ глубокимъ оврагомъ.... Далѣе, далѣе!... Пош-
ли степныя мѣста. Глинешь съ горы—какой видъ! Круг-
лые, низкие холмы, распаханные и засѣянные до верху,
разбѣгаются широкими волнами; заросшіе кустами овраги
вьются между ними; продолговатыми островами разбросаны
небольшія рочи; отъ деревни до деревни бѣгутъ узкія до-
рожки; церкви бѣлѣютъ; между лозниками сверкаетъ рѣчка,
въ четырехъ мѣстахъ перехваченная плотинами; далеко въ
полѣ гуськомъ торчатъ драхвы; старенькій господскій домъ
съ своими службами, фруктовымъ садомъ и гумномъ прі-
ютился къ небольшому пруду. Но далѣе, далѣе йдете вы.
Холмы все мелче и мелче, дерева почти не видать. Вотъ
она, наконецъ—безгранчная, необозримая степь!

А въ зимній день ходить по высокимъ сугробамъ за зай-
цами, дышать морознымъ, острымъ воздухомъ, невольно
щуриться отъ ослѣпительнаго мелкаго сверканья мягкаго
снѣга, любоваться зеленымъ цвѣтомъ неба надъ красно-
ватымъ лѣсомъ!... А первые весенне дни, когда кругомъ
все блеститъ и обрушается, свозь тяжелый паръ талаго
снѣга уже пахнетъ согрѣтой землей, на проталинкахъ, подъ
косымъ лучемъ солнца, довѣрчиво поютъ жаворонки, и, съ
веселымъ шумомъ и росвомъ, изъ оврага въ оврагъ клу-
бятся потоки....

Однако, пора кончить. Кстати заговорилъ я о веснѣ: вес-
ной легко разставаться, весной и счастливыхъ тянетъ
вдаль.... Прощайте, читатель; желаю вамъ постояннаго бла-
гополучія.

КОНЕЦъ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.