— 171 —

рактеромъ времени, и съ характеромъ самого автора, почему спра-
ведливо объ нихъ сказано, что, изображая факты Екатерининской
эпохи, они сами по себѣ составляютъ замѣчательный ея фактъ,
который занимаетъ почетное мѣсто не только въ исторіи русской
словесности, но и въ исторіи Россіи вообще.

Поэзія Державина, въ своемъ развитіи, представляетъ два на-
правленія: первое идетъ отъ начальныхъ опытовъ въ стихотвор-
ствѣ (1770) до оды «Успокоенное невѣріе (1779)», которая слу-
житъ переходомъ ко второму, вполѣ раскрывшемуся въ одѣ «Фе-
лица» (1782). О томъ и другомъ мы писѣмъ свидѣтельство самого
Державина: «Правила поэзіи почерпали я изъ сочиненій Тредья-
ковскаго, а въ выраженіи и слогѣ старался подражать Ломоносову,
но такъ какъ не писѣлъ его таланта, то это и не удавалось мнѣ.
Я хотѣлъ парить, но не могъ постоянно выдерживать, изящнымъ
подборомъ словъ, свойственныхъ одному Ломоносову великолѣшія
пышности рѣчи. Поэтому, стъ 1779 года, избралъ я совершенно
особый путь, русоводствуясь паставленіями Батте и совѣтами дру-
зей мопхъ, Львова, Канниста и Хемпцера, причемъ наспѣле
подражалъ Горацію». Совѣты такихъ людей, безъ сомнѣнія, могли
указать Державину невѣрность избраннаго писѣ пути, который
неминуемо велѣ къ насильственному паренію, ложной величавости:
Н. А. Львовъ въ поэзіи выше всего ставилъ простоту и естест-
венность, зналъ цѣну народнаго языка и сказочныхъ преданій;
Хемпцеръ, какъ въ жизни, такъ и въ стихотворствѣ, отмечался
простотою; Каннистъ, подобно другимъ писателямъ изъ малерос-
совъ, менѣе чѣмъ великорусскіе авторы, подчинялся искусствен-
нымъ приемамъ и болѣе слѣдовалъ влеченію къ природѣ и дѣй-
ствительной жизни. Гораціанскія оды не осталлись также безъ
влѣянія на перемѣну направленія: не зная латинскаго языка, Дер-
жавинъ знакомился съ ними по иѣмеренімъ переводамъ, и. ли по
русскимъ, которыя дѣлалъ для него Каннистъ. Мучшее изъ стихо-
твореній перваго періода — «Пѣсь Петру Великому» (1776), на-
писанная по поводу изготовленія ему памятника Фальковетомъ.
Она очень уважалась масонами за выраженные въ ней похвалы
качествамъ преобразователя: человѣколюбію, смиренію, христіан-
скому братству и равенству. На переходѣ отъ перваго періода къ
Фелицѣ явились стихотворенія, положившія основаніе громкой из-
вѣстности поэта: «На рождение въ сѣверѣ порфиророднаго отрока»
(Александра І), «На смерть кн. Мещерскаго» (обѣ 1779 г.), «Къ
первому сосѣду» (1780) и «Властителямъ и судьямъ» (1780).
Послѣднее, занимствованное изъ 81-го псалма, особенно выдается

— 172 —

еплою стиха, смѣлостью мысли и даже художественной мѣрой,
такъ рѣдко встрѣчавшейся у Державина.

Сущность втораго направленія опредѣлена самимъ поэтомъ въ
стихотвореніи «Памятникъ» (1796), заключающемъ его поэтиче-
скую дѣятельность въ царствованіе Екатерины. Здѣсь, подражая
одѣ Горація «Къ Мельпоменѣ», онъ объясняетъ свою славу и
право на безсмертіе тѣмъ, что первый дерзнулъ

..... въ забавномъ русскомъ слогѣ
О добродѣтеляхъ Фелицы возгласить,
Въ сердечной простотѣ бесѣдовать о Богѣ
И истину царямъ съ улыбкой говорить.

И такъ «забавный русскій слогъ», которымъ поэтъ возглашалъ о
дѣлахъ Екатерины, и «улыба», которою онъ сопровождалъ свои
правдивыя наставленія царямъ: вотъ харалтеристка его поэзіи. Она
подтверждается многими другими піесами Державина, равно какъ
и присоединенными къ нимъ поясненіями. «Видѣпіе Мурзы» гово-
воритъ тоже самое, только замѣняя улыбку шуткой, а истину
правдой:

И въ шуткахъ правду возвѣщу;

а въ примѣчаніяхъ къ «Памятникку» прямо указано, что «Держа-
винъ былъ первый изъ русскихъ писателей, сочинявшій лириче-
скія піесы въ забавномъ слогѣ». Это сочетаніе двухъ противопо-
ложныхъ тоновъ, возвышеннаго и забавнаго, и составляетъ
отличіе его лирики. Мѣстами оно пробивалось въ самыхъ первыхъ
его піесахъ, но со всемю ясностью обнаружено «Фелпцей» (1782),
въ которой достоинствамъ царевны противополагаются недостатки
и слабости самого пѣвца, принадлежавшія собственно приближен-
нымъ писератрицы: Потемкину, гр. Орлову, кн. Вяземскому и др.
Оригинальность его такъ пріятно поразила современниковъ, что
они тотчасъ же ее замѣтили и оцѣнили по достоинству. Вскорѣ
за появленіемъ «Фелпцы», напечатано было нѣсколько похваль-
ныхъ стихотвореній ея автору. «Письмо къ Ломоносову», Козодав-
чева, говоря о новомъ парнасскомъ пути, проложенномъ Держави-
нымъ, прибавляетъ, что

....-.кромѣ пышныхъ одѣ,
Во стихотворствѣ есть «иной хорошій родъ».

Признаки «пнаго стихотворнаго рода» указаны его противополож-
ностью «пышнымъ одамъ». «Оды», замѣчаетъ одна статья «Собе-
стьдника», въ первой книжкѣ котораго напечатана «Фелпца», «на-

— 173 —

полненныя именами баснословныхъ боговъ, наскучили и служатъ пищею мышамъ и крысамъ; «Фелпца» написана совсемъ ннымъ слогомъ, какъ прежде такого рода стихотворенія писались». Костровъ, въ «Письмѣ въ Державину», привѣтствовалъ поэта за обрѣтеніе имъ непротоптаннаго пути, за умѣнье безъ лиры и Пегаса воспѣть Фелицыны дѣла, за небывалое искусство въ одномъ тоже время «и важно пѣть и играть на гудкѣ». Онъ признается, что пашъ слухъ потти оглохъ отъ громкихъ тоновъ: пора остаться облака, чтобы, летя съ высоты, не сломать себѣ рукъ и ногъ; пора заводить болѣе сиромныя пѣсни, слѣдуя за Державиннымъ, «установителемъ новаго вкуса» въ стихахъ.

Какимъ бы именемъ ни означали особенность той стихіи, кото-
рою отличается лирика Державина: забавнымъ ли тономъ, про-
стотою ли слога, или шуткой,—фактъ остается неизмѣннымъ при
всѣхъ возможныхъ эпитетахъ. Онъ первый назвелъ хвалебныя
пѣснопѣнія съ минимо-олимпійской высоты, показавъ на дѣлѣ, что
простота и естественность, которыхъ они чуждались, такъ же при-
личны одѣ, какъ и всѣмъ прочимъ родамъ и видамъ поэзіи. «Разъ-
явъ анатомическимъ ножемъ слогъ Державина», говорить Гоголь,
«увидшь необыкновенное соединеніе самыхъ высокихъ словъ съ
самыми низкими и простыми, на что бы ни кто, кромѣ его, не
отважился. Кто бы посмѣлъ, кромѣ его, выразиться такъ, какъ
выразился онъ въ одномъ мѣстѣ о величественномъ мужѣ, въ ту
минуту, когда онъ все уже исполнилъ, что нужно на землѣ:

И смерть, какъ гостью, ожидаетъ,
Крутя, задумавшись, усы?

Кто, кромѣ Державина, осмѣлился бы соединить такое дѣло, ка-
ково ожиданіе смерти, съ такимъ ничтожнымъ дѣйствіемъ, каково
крученіе усовъ?» Въ сочетаніи двухъ тоновъ, величественнаго и
забавнаго, послѣдній нерѣдко восходить у Державина до строгаго
обличенія и грозной кары, что и породило особы, двухстахійныя
стихотворенія, которые могутъ быть названы «одами-сатирами»,
или «сатирами-одами», смотря потому, на сторонѣ какой стихіи
оказывается преимущество. Въ нихъ, съ картиною важныхъ отступ-
леній отъ нравственнаго идеала, представлена картина достонствъ,
въ большей или меньшей мѣрѣ идеальныхъ. Такъ «Вельможа»
(1794) изображаетъ черты истинной знатности, противополагая ее
ложному барству; такъ и въ «Фелицѣ» доблести киргизъ-кайсацкой
царевны ярче выступаютъ въ сравненіи съ недостатками окружа-
ющихъ ее особъ. Обличенія сатиры умѣряются образами государ-

— 174 —

ственнаго величія, мужественнаго патріотизма и нравственной стойкости. Передъ лицемъ человѣка, который есть ложь и клевета на человѣчество, возвышается «прямой герой», строгій къ самому себѣ, крѣпкій своему правдой, недвижимый ни страстями, ни несчастіями. Къ этимъ одамъ-сатпрамъ, составляющимъ характеристическій отдѣлъ Державинской лирики, относятся, сверхъ «Вельможи», стихотворенія: «На счастіе» (1789), «Мой пустуканъ» (1794) и пѣкоторыя другія.

Къ стихотвореніямъ втораго періода должны быть отнесены прежде всего тѣ, которая имѣютъ своимъ предметомъ прославленіе Екатерины II: «Фелица», «Благодарность Фелицѣ» (по полученіи подарка за первую оду), «Видѣніе Мурзы» (гдѣ отражаются обвиненія, въведенныя на автора за туже оду), «Изображеніе Фелицы». За тѣмъ слѣдуютъ: «Рѣшемыслу» (въ честь Потемкина), «Осень во время осады Очагова», «Памятникъ герою» (кн. Н. В. Репину), «Ко второму сосѣду», «Водопадѣ» (на смерть Потемкина), «Приглашеніе къ объѣду» и др.—Не слѣдуетъ, однакожъ, думать, что Державинъ, ступ на новый путь, совершенно простился съ торжественной лирикой: онъ шліи своимъ чередомъ, какъ доказываютъ оды «На взятіе Измаила», «На взятіе Варшавы», «На побѣды Суворова въ Италіи», «На переходъ Альпійских горъ». Слова императрицы: «Я по сіе время не знала, что труба ваша такъ же громка, какъ піира пріятна», сказанныя Державину во дворцѣ, по прочтеніи оды «На взятіе Измаила», даютъ знать, что она и современники ея отличали тѣ произведенія, въ которыхъ являлся забавный, или шутливый слогъ, отъ собственно похвальныхъ стихотвореній, настроенныхъ на высокій тонъ. Вѣ тѣхъ одахъ, которые славятъ подвиги Суворова, выказывается вліяніе Оссіановой поэзіи. Такъ картина полувочи на Эвпинскомъ понтѣ (на взятіе Измаила, 1791) снята съ картинъ, часто встрѣчающихся въ древне-шотлаискихъ пѣсняхъ, собранныхъ и изданныхъ Манферсономъ. Первыя двѣ строфы оды «На побѣды въ Италіи» (1799) изображаютъ пиршество скальдовъ и туманный ликъ героя, внимавшаго ихъ пѣснямъ. Вѣ одѣ «На переходъ Альпійскихъ горъ» (1799) прямо говорится объ Оссіанѣ, «пѣвѣ тумановъ и морей», котораго любилъ читать Суворовъ въ посвященномъ ему переводѣ Кострова (¹). Вѣроятно, тотъ же самый переводъ познакомилъ съ образами сѣверной поэзіи и Державина, хотя для знакомства могли служить и другіе, прежде изданные

¹) Оссіанъ, сынъ Фигаловъ, бардъ третьяго вѣка (1792).

— 175 —

источники, напримѣръ «Поэмы древнихъ бардовъ, въ переводѣ А. Дмитриева (1788). Прибавимъ, что «Разсужденіе Державина о лирической поэзіи» даетъ краткую характеристику пѣсенъ, приписанныхъ барду третьяго вѣка. Излагая ея свойства у разныхъ народовъ, авторъ говорить: «скальдъ шкотовъ (шотландцевъ) видить въ облагахъ летающія тѣни своихъ предковъ, мечи на ихъ бедрахъ изъ сѣвернаго сіянія, мрачную, безмолвную природу и громавыя бранц.»

Кромѣ «возглашенія о добродѣтеляхъ Фелицы» и «шутливаго высказыванія правды царямъ», «Памятникъ» ставитъ Державину въ заслугу его «бесѣды о Богѣ». Здѣсь разумѣется его религіозная поэзія, или духовныя стихотворенія. Объ одномъ изъ нихъ (Властителямъ и судьямъ) уже было сказано. Другое—«Богъ» (1784)—наполѣе возбудило похвалъ и всегда почиталось образовымъ. Этой одѣ и одѣ «Фелица» поэтъ одолжень упроченіемъ своей литературной славы: его нерѣдко величали пѣвцомъ Фелицы или пѣвцомъ Бога. Въ послѣднемъ пѣсни онъ изображаетъ вѣчность, безконечность, всемогущество и другія свойства Творца, входящія въ катехизическое определеніе Непостинимаго, противополагая имъ ничтожество человѣка—существа скоропреждающаго, ограниченваго, слабаго, которое лишь потому не есть ничтожество, что въ немъ отражается образъ и подобіе его Создателя. Величіе образовъ и сила поэтическаго взмаха справедливо отвель этому гимну почетнѣйшее мѣсто въ отдѣлѣ духовной лприки. Къ этому же отдѣлу принадлежать тѣ піесы, въ которыхъ выраженный религіозный скептицизмъ, навѣянный вліяніемъ французской лепературы XVIII в., но недолго владѣвшій умомъ поэта. Таковы: «Успокоенное невѣріе», «Истина», «Безсмертіе души», «Правосудіе», «На безбожниковъ», «Громъ», «Тлѣніе и Нетлѣніе». Въ первой піесѣ говорится, что человѣческая жизнь невыносима, если она такова, какъ представлять ее атесты. Поэтъ хочетъ внимать не имъ, а голосу Творца, повелѣвающаго надѣяться, вѣрить и быть счастливымъ. Доказательствамъ безсмертія и опроверженію противной тому мысли посвящено «Безсмертіе души» (нач. 1785, кон. 1796). «Живъ Богъ—жива душа моя!» увѣренно восклицаетъ поэтъ. Можетъ ли, спрашиваетъ онъ, умереть духъ—тонкій, мудрый, сильный, сущій въ едный мигъ и тамъ и здѣсь, неосязаемый, незримый, въ желаньѣ, намяти и умѣ содержимый непостижимо, живущій внутри и внѣ человѣка? Рядъ вопросовъ, наполняющихъ нѣсколько строфъ этого духовнаго стихотворенія, имѣть сходство съ рѣчью Братановскаго на погребеніе Бецкаго (1795). Можетъ статься, Державинъ и подражалъ проповѣднику, который

— 176 —

въ то время славился свопмъ краснорѣчiemъ. Подражательность еще болѣе замѣтна въ «Тлѣніи и Нетлѣніи» (1813), — піеєсѣ, служащей какъ бы дополненіемъ оды «На смерть Кутузова» (1813). Державинъ употребляетъ тотъ же оборотъ, которымъ пользовался упомянутый духовный ораторъ: онъ не можетъ помирить заслугъ героя съ мыслію о тлѣніи, какъ Братановскій изъ необходимости увѣнчать подвигъ добродѣтіи вывелъ необходимость нетлѣнія, или безсмертія. Державинъ сыплетъ укоры вольнодумцамъ, не признавшимъ надъ собою всевышней власти, думающимъ, что все творить слѣпой случай (На безбожинковъ 1804 и Громъ 1807): имъ противополагается мужъ вѣрующій, твердый надеждою на Бога и потому не боящійся грозныхъ временъ. При всемъ религіозномъ настроеніи, Державинъ какъ бы по неволѣ поддавался иногда скептицизму. Духъ сомнѣнія кроется въ нѣкоторыхъ стихахъ оды-элегіи «На смерть ки. Мещерскаго». Онъ слышенъ въ восклицаніи: «о горе намъ, рожденнымъ въ свѣтѣ!» Онъ знаетъ, гдѣ персть умершаго, и не знаетъ, гдѣ его душа. Онъ же застанѣвł Державина съ такимъ сожалѣніемъ смотрѣть на судьбу человѣка, по поводу смерти Кутузова:

> Вотъ генія блестящій вѣкъ!
> Гдѣ умь? гдѣ духъ? гдѣ блескъ и сила?
> И что такое человѣкъ,
> Когда вся цѣль его—могила,
> А сущность—горсть одна земли!

А съ другой стороны, религіозное настроеніе, подъ конецъ жизни Державина, переходитъ въ мистицизмъ. Его одряхлѣвшая поэзія занималась «дивами, непонятными мыслямъ», видѣла повсюду знаменательные символы, имена и числа, и толковала ихъ причѣнительно къ современнымъ событиямъ. Первая половина «Литературскаго гимна на прогнаніе Французовъ изъ отечества» (1812) заключаетъ въ себѣ «танственный глаголъ» о Наполеонѣ и Александрѣ. Что такое Наполеонъ? звѣрь апокаллиптическій, седьмій главый Люцифертъ, увѣнчанный десятью рогами: въ его имени содержится число звѣрино—666; семь главъ означаютъ семь колерей, имъ поставленныхъ, а десять роговъ—десять подвластныхъ ему народовъ. Агнецъ бѣлорунный представляетъ Александра Благословеннаго, вступившаго на престолъ въ мартѣ мѣсяцѣ, когда солнце находится въ знакѣ овна. Слова пророка Даніила: «воздстанетъ Михапль, князь великій», отпесены къ Кутузову. Стихотвореніе «Христосъ» (1814), испещренное ссылками на разныя мѣста Св. Писанія и почему-то высоко-цѣнившееся польскимъ

— 177 —

поэтомъ Мицкевичемъ, можетъ быть названо теологическимъ трак-
татомъ въ стихахъ, а не свободнымъ automъ творчества.

Тѣ стихотворенія Державпна, въ которыхъ преобладаетъ мораль-
ный элементъ, дидактизмъ, получили названіе нравственно-фило-
софическихъ одъ и считались лучшими его одами, какъ наполѣе
свойственными его таланту и потому самыми характеристичными.
Изъ одного примѣчанія къ одѣ: «На умѣренность» (1792), видно,
что лирикъ нашъ вообще любилъ. соединять поэзію съ нравоуче-
ниемъ. «Эпистола И. И. Шувалову» (1777) прямо говоритъ о
пользѣ наставленій въ стихотворствѣ:

Согласіе стиховъ безъ истины—Ицрція,
Божественный языкъ на похвалу людямъ,
Безъ наставленія имъ, есть вредный олиміамъ.

Въ Запискахъ своихъ Державинъ замѣчаетъ, что духъ его всегда
былъ склоненъ къ морали. Дѣйствительно, мораль видна въ са-
мыхъ первыхъ его стихотвореніяхъ (Всемилѣ, 1770, и Нинѣ,
1770). Поэзія, вышній даръ боговъ (скажано въ «Видѣніп Мурзы»)
должна быть обращена «не къ тѣлѣнной похвалѣ человѣковъ, а въ
поученью ихъ путей». «Разсуждение о лирической поэзіи» разві-
ваетъ мыслѣ полнѣе: «поэзія есть языкъ боговъ, голосъ истины,
лирикъ—герольдѣ неба, органъ истины. Велпчіе, блескѣ п слава
сего міра проходить; но правда пребываетъ и пребудетъ во-вѣки.
Посему-то, думаю я, болѣе, а не по чему другому, дошли до наст
оды Пивдара и Горація, что и въ первомъ блещутъ искры бого-
почтенія и наставленія царямъ, а во второмъ, при сладости жизни,
правила любомудрія»: въ разсужденіи чего нравоученіе, кратко,
кстати и хорошо сказание, не только не портить высокихъ лири-
ческихъ мыслей, но даже ихъ и украшаетъ». Эти правила застав-
ляютъ Державина скать счастія въ себѣ самомъ, а не въ поло-
вратномъ свѣтѣ, цѣнить болѣе всего миръ совѣсти и тинину доб-
рой жизни: «Блаженъ, кто доволенъ

Въ семѣ свѣтѣ жребіемъ своимъ,
Обленѣ, здравъ, покоенъ, воленъ
И счастливѣ лишь собою самимъ;
Кто сердце чисто, совѣсть праву
И твердый нравъ хранить въ сой вѣкъ,
И всю свою въ томъ ставить славу,
Что онъ лишь добрый человѣкъ.

Дѣла и страсти прошлыхъ вѣковъ, изображаемыя исторіею, дѣла
и страсти настоящаго времени, извѣданняя поэтомъ въ жизни
ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

12

— 178 —

придворной и столичной, дают ему сильнѣе чувствовать блаженство того, кто, «почивъ въ тихомъ заливѣ совѣсти,

Ума на якорѣ глубокомъ
Сталъ въ челнѣ и спокойнымъ окомъ
На суету мірскую зрить».

«Жизнь Званска!» (1807), изображая идеалъ счастія, всегда носившійся въ душѣ поэта, проницнута элегическимъ чувствомъ, свойственнымъ опытному мужу, который, окончивъ службу и оканчивая поэтическое поприще, удалился въ уединеніе:

«Все суета суеть!» и, воздыхая, мню;
Но, бросивъ взоръ на блескъ свѣтила полудневна:
«О, коль прекрасенъ міръ! Чтожъ духъ мой бременю?
Творцемъ содержится вселенна...

Да будетъ на землѣ и въ небесахъ Его
Единаго во всемъ вседѣствующа вола!
Онъ видитъ глубину всю сердца моего,
И строится моя Имъ дола...

Онъ корни помысловъ, Онъ зрать полетъ всѣхъ мечтъ
И поглумляется безумству человѣковъ:
Тѣхъ освѣщаетъ мракъ, тѣхъ поимрачаетъ свѣтъ,
И днешнихъ, и грядущихъ вѣковъ».

Къ дидактическимъ піесамъ, кромѣ того, относятся посланія къ
Капнисту и Храповицкому, Похвала сельской жизни и др.

Приятности жизни и правила любомудрія, которыми, по словамъ
Державина, блещутъ Гораціевы оды, были любимыми темами и
нашего поэта, почему нравственно-философическая его стихотворе-
нія назывались также «гораціанскими». Даже сочетаніе двухъ то-
новъ, важнаго и шутливаго, Мерзлаковъ почиталъ свойствомъ
займствованнымъ Державинымъ у примскаго сатирика. Державинъ
часто подражалъ ему или переводилъ изъ него (Памятникъ, Кап-
нисту, Похвала сельской жизни, Лебедь, Ппрѣ, Весна и многія
другія піесы). Въ посланія «Рѣшемыслу» (1783) онъ называетъ
свою муру «подругою Флакка». «Средь музъ съ Гораціемъ пою»,
говорить онъ въ одѣ: «На умѣренность» (1792). Таже ода про-
славляетъ завидное состояние человѣка, выбравшаго златую сре-
диву, не восхищаемаго мечтаніемъ благъ и не ужасаемаго тмою
бѣдъ. Средняя стезя—самый надежный путь, средственная доля—
самый счастливый удѣль. Устроить жизнь къ покойю, не гоняясь
за преходящимъ или ложнымъ счастіемъ, вкушать только тѣ удо-
вольствія, которая не ведутъ за собою раскаянья: вотъ постоян-

-- 179 --

ние совѣтъ его гораціанской философіи. Эта философія вовсе не пасмурна: она любить веселье и даже не прочь отъ эпипурензма. «Часы веселья—кратки, а минута скуки—дѣлый вѣкъ» (Стейнбоку, 1806): что же изъ этого слѣдуетъ? надобно умножить число веселыхъ часовъ и уменьшить число скучныхъ мппутъ; надобно, если есть возможность, безпрерывно веселиться. Въ посланіи «Къ первому сосѣду» (1780), поэтъ приглашаетъ его пить, ѣсть и веселиться,

Доколь текутъ часы златые
И не приспѣли скорби злыя....
На свѣтѣ жить намъ время срочно.

«Живи и жить давай другимъ»: такъ начинается ода на рожденіе царцы Гремиславы, т. е. Екатерины (1796). Она посвящена Л. А. Нарышкину, прѣстному остроумцу и весельчаку. Державинъ видить въ немъ истинно-счастливаго человѣка:

Что нужды мнѣ, кто, все зефиромъ
Съ цвѣтка лишь на цвѣтокъ лета,
Доволенъ былъ собою, міромъ,
Шутилъ, рѣзвился, какъ дитя?
Но если онъ съ столь легкимъ нравомъ
Всегда былъ добрый человѣкъ,
Всегда жилъ весело, пріятно
И не гонялся за мечтой;
Жалѣлъ о тѣхъ, кто жилъ развратно,
Плясалъ и самъ подъ тонъ чужой:
Хвалю тебя,—ты въ смыслѣ здравомъ
Пресчастливо провелъ свой вѣкъ.

По отношению къ эпипурейскому взгляду на жизнь замѣчательно стихотвореніе: «Аристиппова баня» (1811). Здѣсь изложено моральное ученіе Сонратова ученика, Аристиппа, котораго главное правило состояло въ томъ, что человѣкъ долженъ владѣть удовольствіями, но что удовольствія не должны владѣть имъ. Кто, услаждая чувства, услаждаетъ съ ними и духъ, тотъ истинно мудръ и счастливъ. Пользованіе благами природы законно; беззаконенъ только излишкъ пользованія:

Жизнь му.раго—жизнь наслажденья
Всѣмъ тѣмъ, природа что даетъ.
Не спать въ свой вѣкъ,—и съ попеченья
Не чахнуть, коль богатства нѣтъ;
Знать малымъ пробавляться скромно;
Жить съ беззаконными законно;

*

["— 180 —", "Чтить доблесть, не любить порокъ;\nСо всѣми и всегда ужиться;\nНо только съ добрыми дружиться:\nВотъ въ чемъ былъ Аристиповъ толкъ!", "Изъ той же мысли, что «человѣкъ родится для жизни и что веселье—его стихія», вытекло сочувствіе Державина къ Анакреону, пѣвцу земныхъ радостей. Другимъ источникомъ служила «влюб-чвость» поэта, почему большая часть стихотвореній этого рода—эротическія. Названіе «Анакреонтическія пѣсни», вышедшія отдѣльной книжкой (1804)—не совсѣмъ точное, такъ какъ между ними есть подражанія Соломону (Пѣснь пѣсней), Сафо, Платону, Діонисію Сиракузскому, Горацію, Петраркѣ. Все, что выходило изъ героическаго, правственно-философическаго или сатирническаго това, что выражало безпечное воззрѣніе на міръ и похвалу удовольствіямъ, или что по формѣ своей было небольшою, легкою пісесою, то Державинъ относилъ къ «солотымъ пѣснямъ Леля» (такъ называлъ онъ подражанія Анакреону). Въ числѣ пхъ помѣщена и ода «На рождение въ сѣверѣ порфиророднаго отрока». Ясно, что, громѣ «приличности содержанія», которымъ служить особое понятіе о жизни, авторъ принималъ въ расчетѣ и виѣшнія отлічія стихотвореній, особенно «легкій слогъ». Не зная греческаго языка, онъ пользовался нѣмецкими переложеніями Анакреона, а также и русскимъ его переводомъ Н. Львова (1794). Со времени изданія этого перевода, начинаются собственно анакреонтическія пѣсни Державина. Число пхъ увеличивается въ 1797 г., когда на престолѣ уже не было Фелицы, когда «Задунайскій кончилъ свой вѣкъ, а Суворовъ скрылся тьмою (т. е. жилъ въ деревѣ), какъ неславный человѣкъ». Переладимъ же струны, говоритъ поэтъ; откажемся пѣть героевъ и пачiemъ пѣть любовь (Къ лірѣ, 1797). Къ затишью героическихъ дѣлъ присоединились непріятности по службѣ. Если міръ не жалуется тѣхъ, кто идетъ прямою стезей, то нѣтъ надобности предаваться суетѣ и нести время должностей (Къ самому себѣ, 1798):", "Музамъ, женщинамъ любезень\nМожетъ нылкій богъ Эротъ.\nСтану нынѣ съ нимъ волшьться,\nСлалко есть, и пить, и спать:\nЛучше, лучше мнѣ хѣниться,\nЧѣмъ злѣдѣвъ нажинать.", "И вотъ Державинъ цѣетъ по слѣдамъ «тіписскаго пѣвца»::antenach: an:o: hox: h: h: h: h: h: h: h: h

— 181 —

его будетъ Званка (Тишина, 1801). Чѣмъ же «тінскій пѣвецъ»
равился нашему поэту? Тѣмъ, что онъ чинамъ и богатству пред-
почиталъ свободу, покой и любовь. «Вѣнецъ безсмертія» (1802),
пріобрѣтенный Анакреономъ, увѣнчаетъ и его подражателя: онъ
соплетется русскими красавицами, которыя будутъ слушать пѣсни
любви у комелька, въ морозъ. На другой годъ по выходѣ изъ
службы (1803) Державинъ издалъ анакреонтическія стихотворенія.
Въ предисловіи къ нимъ, между прочимъ, сказано: «Въ Аопнахъ
запрещалось упражняться въ издѣвочныхъ сочиненіяхъ только
ареонагитамъ; но какъ я уже свободенъ отъ должности, то и осмѣ-
лился предать ихъ тисненію». Здѣсь же объяснены и другія по-
бужденія, заставившія русскаго стихотворца подражать Анакреону,
независимо отъ сочувствія къ тому взгляду на жизнь, выраженіемъ
котораго служили пѣсни греческаго поэта. «По любви къ отече-
ственному слову», говоритъ Державинъ, «желалъ я показать его
изобилѣе, гибкость, легкость и вообще способность къ выраженію
самыхъ нѣжнѣйшихъ чувствованій, каковыя въ другихъ языкахъ
едва ли находятся. Доказательствомъ его изобилія и мягкости слу-
жатъ нѣсколько пѣсенъ, въ которыхъ буквы *p* совсемъмъ не употреблено» (Анакреонъ въ собраніи, Желаніе и др.). Но не смотря
на достоинства нѣкоторыхъ отѣльныхъ «пѣсенъ Леля», онъ
не могли выдти удовлетворительными, по отсутствію художествен-
ной граціи, которая необходима для стихотвореній этого рода и до
которой талантъ Державина, при всей своей силѣ, никогда не
могъ возвыситься.

Однимъ изъ главныхъ достоинствъ Державинской лирии служить
ея стремленіе къ народности, которая выражается въ взглядѣ
на предметы, и въ выборѣ коренныхъ русскихъ оборотовъ и ре-
ченій. Не только шуточныя стихотворенія, но и «прямыя» оды
представляютъ образцы національнаго элемента, допуская простымъ
разгопорнымъ словамъ и пословицамъ стоять подлѣ возвышенныхъ
словъ и книжныхъ фразъ, на что піитика налагала строгое veto.
Примѣровъ тому очень много. «Царь-Дѣвица» по содержанію и
выраженію близко подходитъ къ памятникамъ народной поэзіи.
Въ сатирѣ «На счастіе» также чисто-русскій складъ: счастіе «ма-
шетъ волшебною ширинкой», «въ издѣвку» обращаетъ свой взоръ
на человѣка, «катаетъ кубаремъ» весь міръ. Цѣлыя строфы на-
полнены образами, употребительными въ простолюдьѣ, напр.:

Стамбулу бороду ерошишь,
На Таврѣ дѣдешь чехардой,
Задать Стокгольму перцу хочешь,
Берлину фабришь ты усы,

— 182 —

А Темзу въ фижмы наряжаешь,
Хохолъ Варшавѣ раздуваешь,
Коптишь голландцамъ колбасы.

Ни въ сказкахъ складно разсказать,
Ни написать перомъ красиво...

... Вельможи,
И такъ и сякъ нахмуря рожи,
Тузятъ инова иногда...

И громъ за тридевять земель
Несетъ на лунно государство ...

Бывало, подъ чужимъ нарядомъ,
Съ красоткой чернобровой рядомъ...

Безъ латъ я горе-богатырь...

Болре понадули пузы ...

Слети ко мнѣ, мое драгое,
Серебряное, золотое...

Народный элементъ встрѣчается во многихъ другихъ писцахъ:
«Крезовъ Эротъ», «Бой», «Къ Эвтерпѣ», «Кружка», «Хоръ сельскихъ дѣвушекъ», «Истуканъ», «Вельможа», и пр. Въ примѣчаніи къ «Волхву Злогору» сказано, что это стихотвореніе взято изъ новгородской миеологіи. Первая строфа «Зимы» есть подражаніе русской пѣсни, по сglаду стиховъ и отдѣльнымъ выраженіямъ. «Прологъ на рожденіе въ съверѣ порфиророднаго отрога» (1797) почерпнутъ «изъ древняго варяго-русскаго баснословія; въ театральномъ представленіи «Добрыня» (соч. 1804, нап. 1808) поэтъ воспользовался многими старинными сказочными преданіями. Въ то время, какъ стихотворцы обыкли изображать знаменитыхъ соотечественниковъ по образу древнихъ божествъ и героевъ, Державинъ, для прославленія подвиговъ Суворова, обратился къ народнымъ билинамъ. Русскій потководецъ является у него въ видѣ сказочного богатыря, надѣлѣнаго сверхъестественною силой: тьма отъ его чела, съ посвиста пыль, впереди его—молніи бѣгутъ отъ взоровъ, позади—дубы ложатся градою. Съ точки зрѣнія народнаго эпоса, нѣтъ гиперболы въ извѣстныхъ стихахъ:

Ступить на горы—горы трещатъ;
Яжетъ на воды—воды кипать;
Граду коснется—градъ упадаетъ;
Башни рукой за облакъ бросаетъ.

— 183 —

По отношению къ народности замѣчательно посланіе «Атаману и войску донскому» (1807), гдѣ, между прочимъ, видно и вліяніе Слова о полку Игоревомъ. Обращаясь къ Платову, поэтъ изображаетъ быстроту и ловкость казаковъ:

Въ травѣ идешь—съ травою ровень;
Въ лѣсу—и ровень ясъ съ главой;
На конь вскокнешь—къ лѣу тихъ, не нравень,
Но вихремъ мчится подъ тобой;
По камню лѣ черну змѣемъ чернымъ
Ползешь ты въ ночь—и слѣду нѣтъ;
По влагѣ лѣ бѣлой гусемъ бѣлымъ
Плывешь ты въ день—лишь струика слѣдъ:
Орломъ ли въ мглѣ парируя сгущенной—
Стрѣлу сѣчешь ей въ слѣдъ пущенной,
И, брося петли округъ шеи,
Фазановъ удишь какъ ершеи.

Чтожъ сталъ?—Борза лѣ коня не стало?
Возьми коверъ свой самолетъ.
Руженаго лѣ снаряду мало?
Махни ширинкой—лѣсъ падетъ, и пр.

И въ анакреонтическія пѣсни Державинъ вводилъ славянскія божества, вмѣсто греческихъ и римскихъ, для показанія, что можемъ и своею мпеологіею украшать нашу поэзію: Лель (богъ любви), Эпиместерла (весна), Энчы (май), Лада (богиня красоты), Усладъ (богъ роскоши) являются у него то какъ дѣйствительныя существа, то какъ риторическія прикрасы.

По всѣмъ стихотвореніямъ Державина проходитъ одна мысль, которая сообщаетъ имъ особую ценность, независимо отъ ихъ историческаго значенія. Эта мысль—достопнство человѣка, какъ человѣка, въ его отрѣшеніи отъ всѣхъ нилъхъ, временныхъ и мѣстныхъ, достоинствъ. Державинъ опредѣляетъ истинную цену как-даго лица не тѣми званіями, въ которыхъ оно находилось по волѣ судьбы, а единственно тѣмъ, сохранило ли оно на всякомъ мѣстѣ и во всякое время священное званіе человѣка, неподвластное никакимъ превратностямъ судьбы. Суета суетъ! часто восклицаетъ стихотворецъ: вся наша жизнь—пустое мечтаніе; главное дѣло—быть человѣкомъ, а все прочее тѣнѣ и прахъ. Восклицаніе естественное въ устахъ того, кто и вчужѣ видѣлъ и на себѣ испыталъ непрочность земныхъ благъ вообще, общественныхъ положеній въ частности. Передъ его глазами непрерывно вертѣлось колесо фортуны, представляя тщету величія и славы. Придворная жизнь, блескъ и пышность вельможъ, побѣдныя торжества и роскошные

— 184 —

ширы. ВСЁ треволненія политическія и общественныя устремляли
его мысль оть шума и грома къ тиншій, отъ превратности люд-
ской гъ тому, чтō въ людяхъ должно оставаться несокрушимъ
и неприкосновеннымъ. Съ особенною силою возникаетъ эта мысль
при какихъ-нибудь разительныхъ ударахъ судьбы: при опалѣ слу-
чайнаго лица, при разгромѣ обширныхъ замысловъ, при смерти
велиможи, который сарданапаловски паслаждался жизнію, но и
кончилъ ее гибельно, какъ Сарданапалъ. Тогда-то Державинъ
щетъ притона и спасенія «въ заливѣ совѣсти», которая должна
сказать ему, не потемпился ли въ немъ человѣкъ. Уваженіемъ къ
сану человѣка проникнуты всѣ его оды. Привѣтствуя появленіе
въ свѣтъ «порпороднаго отрога», онъ даетъ ему совѣтъ «быть
на тронѣ человѣкомъ»; изображая Фелицу, заставляетъ ее сказать
о себѣ: «дѣ человѣкъ». Чувство человѣчности, сознаніе достопнства
человѣка—преобладающій мотивъ поэзіи Державина.

Въ чемъ же заключается это главное достопнство? Гимнъ «истинѣ»
(1778) доказываетъ бытіе Бога міромъ физическімъ и духовнымъ
существомъ нашимъ. Богъ въ истишѣ, говоритъ Державинѣ; истина
же является и внутри и внѣ человѣка: внутри какъ совѣсть, внѣ
какъ правда. Отъ истины раждается добродѣтель; безъ правды
рушатся царства. Слѣдов. истина, или правда (которыя иногда
различаются поэтомъ, а иногда сливаются въ одномъ понятіи), и
ея плодъ—добродѣтель—составляютъ главное достопнство человѣка,
который есть образъ и подобіе Бога. Потому-то слова генія: «будь
на тронѣ человѣкъ!» произнесенъ имъ въ то время, какъ онъ
зараждалъ въ царственномъ отрокѣ «добродѣтель». Потому-то и
главная обязанность каждогоъ человѣка—стина, правда. Поэтъ въ
особенности долженъ быть глашатаемъ правды (Капнисту, 1797),
ея поборникомъ и другомъ, твердімъ щитомъ и сподвижникомъ.
Державинъ такъ и понималъ свое призваніе. Какъ поэтъ, онъ съ
улыбкой говорилъ царямъ истину, въ шуткахъ возвѣщалъ правду,
превозноспилъ добродѣтель Фелицы. Такимъ образомъ справедливо
сужденіе профессора Шевырева что въ поэзіи Державина выра-
жается «идея правды». Гимномъ правдѣ (или правосудію), безъ
которой рушатся царства, служить «Введеніе Соломона въ суди-
лище» (1798), сочиненное по случаю введенія императоромъ Пав-
ломъ великаго князя Александра въ присутствіе сената. И всѣ
другія стихотворенія Державина проникнуты этою идеей; онъ по-
стоянно учитъ одному и тому же: что лишь истина даетъ вѣнцы;
что лишь праведника (человѣка, шедшаго стезею правды) святъ
кумиръ; что великіе міра тогда величи, когда любятъ правду, и
на столько величи, на сколько любятъ правду. Въ «Водопадѣ»

— 185 —

(1791) и «Памятникъ герою» (1791) начертанъ идеалъ правдиваго, чествнаго мужа, рачителя общей пользы, котораго обелискъ крѣпокъ добродѣтелью, котораго солровища—спокойный духъ и чистая совѣсть, для котораго долгъ—царь, а правда—богъ. Поэтъ и самъ стремится достичнуть идеальнаго совершенства (Мой исту-канъ, 1794):

Хочу я человѣкомъ быть,
Котораго страстей отрава
Безсильна сердце развратить;
Кого ни мзда не ослѣпляеть,
Ни санъ, ни жесть, ни блескъ порфиръ;
Кого лишь правда научаетъ,
Любя себя, любить весь міръ
Любовью мулрой, просвѣщенной,
Но добродѣтли священной.

Сила лирическаго таланта Державина не подлежить сомнѣнію. Онъ одаренъ былъ могучей фантазіей, и потому въ его производеніяхъ русское стихотворство впервые стало поэзіей. Хотя онъ и ставилъ административную свою дѣятельность на первомъ планѣ, говоря, что пишетъ только въ свободное отъ служебныхъ занятій время, но въ сущности выходило на оборотъ: истиннымъ его призваніемъ и настоящей службой было именно писание стиховъ. Такъ онъ и самъ смотрѣлъ на себя, такъ понимали его и другіе. Онъ самъ высказалъ, чѣмъ воздвигъ себѣ «памятникъ», въ чемъ его право на безсмертіе; стихотвореніе: «На смерть графини Румянцевой», сочиненное подъ впечатлѣніемъ непріятностей съ тамбовскимъ намѣстникомъ гр. Гудовицемъ, оканчивается слѣдующими строками:

Меня ничто вредить не можетъ:
Я злобу твердостью сотру:
Враговъ моихъ червь кости сгложетъ,
А я поэтъ — и не умру.

Природный зовъ заставлялъ его посвящать свое время любимому занятію и въ тѣсномъ казарменномъ помѣщеніи, и въ походной жизни, и въ канцелярскомъ быту; не познѣвать поэзіи, не смотря на преслѣдованія его начальника гн. Вяземскаго, на брань и на-смѣшки чиновнаго люда. Слова Екатерины: «пусть пишетъ стихи», сказанныя Храповицкому о Державинѣ, послѣ того какъ она осталась пмѣ недовольна на аудіенціи, даютъ знать, что она цѣнила его болѣе, какъ автора Фелицы и другихъ произведеній, чѣмъ какъ администратора. Даже нѣготорые изъ близкихъ къ нему

— 186 —

людей отказывались о немъ, какъ о выходящемъ изъ ряду стихотворѣ,
но плохомъ губернаторѣ.

Но самородный талантъ Державина не достигъ той степени
поэтническаго творчества, на которой оно производить художествен-
ныя творения. Причинъ тому надобно испать прежде всего въ са-
момъ поэтѣ—въ его темпераментѣ, въ качествѣ его духовныхъ
способностей и въ образовательномъ ценсѣ, а потомъ уже въ дѣй-
ствіи среды, въ которой онъ вращался, и въ общемъ состояніи
современной ему эпохи. По собственному сознанію, онъ былъ «го-
рячъ», и потому легко поддавался страстнымъ порывамъ своего
пылтаго нрава какъ въ жизни, такъ и въ поэзіи. Съ этой стороны
онъ не похожъ на Пушкина, который въ свѣтской жизни нерѣдко
выступалъ изъ предловѣ благоразумія, но въ моменты вдохновен-
ія становился совершенна онымъ человѣкомъ, такъ что его со-
зданія отличаются художественной мѣрой. Державинъ, напротивъ,
оставался въренъ самому себе на всѣхъ путяхъ своей дѣятель-
ности. «Мудрость заflочается въ среднемъ крайностей», писалъ
онъ въ одномъ письмѣ къ Дмитrievu; но самъ онъ не приобрѣлъ
такой мудрости даже въ поздніе годы: онъ часто впадалъ въ край-
ности, чѣмъ и объясняется главный недостатокъ его поэзіи — ги-
перболизмъ. Мы видѣли, что вѣкоторыя гиперболические пред-
ставленія могутъ быть оправданы подражаніемъ народному эпосу,
но большинство другихъ ничѣмъ пнымъ не обPRSніется, кромѣ
природной наклонности поэта къ преувеличеніямъ; примѣровъ
тому не мало, особенно въ одѣ на взятые Варшавы, начиная съ
самыхъ первыхъ строкъ.

Пошелъ—и гдѣ тристаты злобы?

Къ чему коснулся—все разivilъ;

Поля и грады стали гробы;

Шагнулъ—и царство покорилъ.

Духовныя способности Державина не находились въ равновѣсіи.
Его умъ былъ ниже воображенія, чему и слѣдуетъ главнѣйшимъ
образомъ приспать отсутствіе художественной мѣри. Стихотворе-
нія его большею частію говорить больше того, сколько было бы
нужно сказать для выраженія мысли и потому страдаютъ длинно-
той. Иногда піеса двоится по действенности сюжета: такъ въ
«Водопадѣ» (на смерть Потемкина) прославляются и Потемкинъ
и Румянцевъ. Иногда поэтические образы приводятся въ излише-
ствѣ, недостаточно обдуманные, п подъ часъ не изящные, за не-
имѣніемъ у автора в изощреннаго эстетическаго вкуса. Не
только въ поэтическихъ представленіяхъ, но и въ отдельныхъ

— 187 —

стихахъ и выраженіяхъ замѣчается нерѣдко отсутствіе художе-
стенной обработки, могущей литься лишь при дружномъ союзѣ
воображенія съ разумомъ. Самыя лучшія произведения Державина
не чужды указанныхъ недостатковъ. Въ одѣ «На смерть гн. Ме-
щерскаго» нельзя похвалить такихъ стиховъ, какъ

Зіяетъ время славу смерть...

Глотаетъ царства аз-на смерть...,

потому что зіяніе (раскрытіе рта, зѣва)—непригодное средство для
стичанія чего небудь, особенно славы, а глотаніе царствъ—не-
пріятная гипербола. Другіе стихи той же піесы:

И звѣзды ею (смертью) сокрушатся,

И солнцы ею потушатся,

И всѣмъ мірамъ она грозить,

показываютъ, что поэтъ считалъ звѣзды, солнцы и міры трясли
личными предметами, тогда какъ они суть одно и тоже, — по-
грѣшность, пропущенная, вѣроятно, отъ незнакомства съ госмо-
графіей. Піеса: «Потопленіе» начинается противорѣчіемъ:

Изъ-за облакъ мѣсяцъ красный
Всталъ и смотрится въ рпки,
Сквозь туманъ и мракъ ужасный
Путникъ блетъ въ челнокѣ.

Красный мѣсяцъ, отражающійся въ водѣ, трудно согласить съ ужас-
нымъ мракомъ. Странно представить себѣ и «Спбрь, наклонившу-
юся надъ столами», и океаны, трясущіеся челами, и другія по-
добныя изображенія въ Описаліи Потемкинскаго правдина:

Богатая Сибирь, наклоншись надъ столами,
Разсыпала по нимъ и злато и сребро;
Восточный, западный — сѣдые океаны —
Трясяся челами, держали рѣдкихъ рыбъ, и т. д.

Къ неточнымъ выраженіямъ, совмѣщающимъ несовмѣстимое, и
потому мѣщающимъ ясности пониманія или созерцанія, принадле-
жатъ и слѣдующіе стихи:

Да дѣлъ твоихъ въ потомствѣ звуки,
Какъ въ небѣ звѣзды, возблестятъ....

Или:

Шепнешь въ-слухъ страннику, въ дали какъ тихій громъ.

Короче: въ каждомъ произведеніи Державина видѣшь превосходныя

— 188 —

частности, чувствуешь несомнѣнное дарованіе поэта и силу его лирическаго взмаха, но вмѣстѣ съ тѣмъ видишь, какъ искреннее, могутъ настроеніе духа ниспадаетъ потомъ въ искусственный, риторический паосѣсъ, или замѣняется дидактическимъ элементомъ. В变得更 послѣдняго въ поэзію Державина объясняется его любовью къ гораціанскимъ одамъ и кромѣ того взглядомъ на лирику въ частности п на поэзію вообще. Позьзія, по его ученію, какъ вышній дартъ боговѣ, должна быть обращена къ поученью людей; лирикъ есть герольдъ неба, органъ истины. При таюмъ взглядѣ подъ пистиной разумѣлась, конечно, не художественная правда въ выраженіп чувства, а правила любобудрія, правоученіе, которое онъ считалъ наилучшею приправою стихотворства. Короче, цѣльно-выработанное, художественное представленіе идей рѣдко встрѣтишь въ прописеніяхъ Державина; къ наилѣбе отдѣланнымъ или улавлишься относятся: «Властителямъ п судіямъ», «На кончину графа Орлова», «Памятникъ», «Богъ». Да и нельзя было требовать совершенства формы въ то время, когда еще не различались не только поэтническое отъ художественно-поэтническаго, но и поэзія отъ простаго стихотворства. Батте, съ своимъ принципомъ искусства, какъ механческаго подражанія природѣ, скорѣе могъ вредить непосредственному таланту, чѣмъ приносить ему пользу. Сверхъ того, образованіе нашегоъ лирика было поверхностное. Въ гимназіи, по его собственнымъ словамъ, онъ отличался живостью и воображеніемъ, а не точностью и усидчивостью. Единственно пригодное знаніе, вынесенное имъ изъ школы, состояло въ знакомствѣ съ нѣмецкимъ языкомъ. Хотя Державинъ и старался въ послѣдствіи вознаградить недостатокъ своего ученія, но эти старанія ограничивались чтеніемъ книгъ, безъ разбора, такъ что, безъ нарушения истины, можно сказать, что онъ навсегда остался самоучкой.

Кромѣ литературнаго недостатка, въ прописеніяхъ Державина есть нравственный изъянъ, какъ результатъ невѣрнаго понятія о нравственности; причины же невѣрности заключались прежде всего въ скудости образованія, потомъ во вліяніп среды, окружавшей поэта, которая не находила ничего упразнительнаго въ поступкахъ, осуждаемыхъ точной, хотя п строгой истиной, и вообще въ шаткомъ и легкомысленномъ взглядѣ людей его времени на должное и недолжное. Въ послѣдней строфѣ оды «Рѣшемыслу», т. е. Потемкину (1783), обращаясь къ Музѣ, Державинъ говорить:

> Конечно, ты своимъ перомъ
> Хвалить досточнства лицъ знаешь;

— 190 —

Позвини, мой другъ, коль лестно
Я кого глѣб воспѣвалъ:
Днес скрывать мнѣ тѣхъ безчестно,
Разъ кого я похвалялъ.
За слова—меня пусть гложетъ,
За дѣла—сатирикъ чтитъ.

Но «слова поэта суть уже его дѣла», справедливо возразилъ Пуш-
кинъ. Это возраженіе послужило Гоголю предметомъ для статьи
«о томъ, что такое слово» (¹). Здѣсь сказано слѣдующее: «Дер-
жавинъ слишкомъ повредилъ себѣ тѣмъ, что не сжегъ цѣлой
половины свопхъ одъ... Очасно шутить писателю со словомъ.
Слово гнило да не исходить изъ устъ его». Конечно такъ, хотя—
замѣтимъ мимоходомъ—самъ Гоголь позволялъ себѣ шутить съ
словомъ, по крайней мѣрѣ въ свопхъ письмахъ. Но Державинъ
добросовѣстно признавалъ свою вину и объяснялъ ее силою общаго
положенія: бываютъ времена, въ которыя, говорить онъ, «со всею
честностью и правотою души, и при всемъ желаніи слѣдовать
законамъ, не всегда можно устоять въ правдѣ». Его автохарак-
теристика: «горячъ и въ правдѣ чортъ», конечно, не согласуется
съ истиннымъ благоразуміемъ, которое требуетъ, любя правду и
служа ей искренно, все таки оставаться человѣкомъ, а не быть
чортомъ; но за то выходками своего горячаго темперамента онъ вре-
дилъ собственно себѣ только, а не другимъ: онъ наживалъ себѣ
непріятелей и не пользовался расположеніемъ тѣхъ, отъ кого за-
висѣла его прочная карьера. Вопросъ лишь въ томъ, дѣйстви-
тельно ли было правдой то, что Державинъ считалъ правдой.
Отвѣтъ, конечно, будетъ отрицательный, не дающий впрочемъ
права бросать въ правдолюба камнемъ, такъ какъ ошпбка псте-
кала изъ убѣжденія, хотя и невѣрнаго. За убѣжденія не преслѣ-
дуютъ. А что эти убѣжденія были искренни, ручательствомъ служить
правъ Державина: онъ не умѣлъ маскироваться и лукавить; по
отзыву С. Р. Воронцова, онъ «нисколько не прикрываً лицемѣ-
ріемъ того, что онъ дѣлаетъ, и всѣми своими дѣйствіями выстав-
лялъ на показъ свой неуживчивый и обѣшенный харалтеръ». И
прочитавъ «Записки» нашего лирика, несомнѣенно выносишь изъ
чихъ то впечатлѣніе, что, при всѣхъ его несовершенствахъ, онъ
все же былъ лучше тѣхъ лицъ, которые въ его воспоминаніяхъ
являются передъ читателемъ. По крайней мѣрѣ онъ не былъ спо-
собенъ на ухпцренія и козни, къ чему многіе и многіе припѣгали

¹) Выбранная мѣста изъ переписки съ друъями.

— 191 —

какъ къ средству для достижения своихъ личныхъ, корыстныхъ цѣлей, далѣ которыхъ ничего не хотѣли знать.

Общее значение поэзіи Державина давно определено безпристрастно и върно Бѣлянскимъ: «Поэзія Державина (говорить онъ по поводу изданія его сочиненій въ 1843 г.) въ лучшихъ ея проявленияхъ есть прекрасный памятникъ царствования Екатерины. Нечего жалѣть, что онъ не былъ поэтомъ-художникомъ; лучше подивиться тѣмъ свѣтозарнымъ проблемамъ поэзіи и художественности, которыми такъ часто и такъ ярко вспыхиваетъ поэзія этого могучаго таланта... Мы видимъ въ немъ блестящую зарю нашей поэзіи» (¹). Вторая опѣнка сдѣлана академикомъ Гротомъ, біографомъ Державина и издателемъ его произведеній, послѣ всесторонняго и безпристрастнаго разсмотрѣнія его жизни и дѣятельности: «Когда еще не была выработана у насъ простая и легкая разговорная рѣчь, Державинъ заговорилъ новымъ по звучности и складу русскимъ стихомъ; онъ пробуждалъ въ читательѣ возвышенныя чувства и ставилъ передъ нами идеалы въ живыхъ примѣрахъ отечественныхъ героевъ и сановниковъ, напоминалъ въ яркихъ образахъ святая пестины, вѣчные законы добра и чести» (²).

Родъ Державина (Гавриила Романовича, 1743—1816) происходить отъ мурзы Багрима, выхавшаго, въ княженіе Василия Темнаго (XV в.), изъ Орды служить на Руси и крещенаго самимъ княземъ. Сынъ одногоъ изъ потомковъ Багрима, Держава, началъ службу въ Казани. Отецъ нашегоъ поэта служилъ въ разныхъ гарнизонныхъ полкахъ и имѣлъ чинъ полковника. Онъ принадлежалъ къ небогатымъ дворянамъ и жилъ съ женою то въ Казани, то въ деревнѣ, въ 40 верстахъ отъ города Въ этой-то деревнѣ и росился нашъ поэтъ, а по другому преладанію—въ Казани, которую онъ называетъ «колыбелью своихъ первоначальныхъ дней» (въ стихотвореніи «Арфа»).

Выучась чтѣнію у матери и дьячка, семи лѣтъ быль представлѣнъ въ Оренбургскую губернскую канцеларію на «смотрѣ», которому, по указу, подвергались дворянскія дѣти этого возраста, и по просьбѣ отца былъ отданъ ему для обучения до 12 лѣтъ, когда слѣдовало являться на второй «смотрѣ» или экзаменъ недос Rosamъ. Въ 1752 г. отецъ Державина переселился въ Оренбургъ, куда въ то время ссылали каторжныхъ вмѣсто Сибирь, чтобы имѣть достаточное число рабочихъ для городскихъ построекъ. Въ числѣ ссыльныхъ находился нѣмецъ Розе, заведшій школу, куда и отдалі Державина. Здѣсь, черезъ два или три года, онъ выучился читать, писать и говорить по нѣмецкі. Знаніе нѣмецкаго языка, которые тогда считался такою же принадлежностью образованнаго дворянина, какъ позиție французскій, дало возможность

1) Сочиненія Бѣлянскаго, т. VII.

2) Жизнь Державина (т. VIII-й академическаго издапія его сочиненій].

— 192 —

Державину читать въ подлинникѣ Галлера, Гагедорна, Козегартена, Клейста и другихъ писателей классического периода нѣмецкой литературы. Ни французскимъ, ни латинскимъ языкомъ онъ не владѣлъ, такъ что древніе авторы были ему извѣстны только по нѣмецкимъ или русскимъ переводамъ. Но смерти отца, мать его, принужденный вести тажбу съ составными помѣщиками, захватившими у нея родовую собственность, при тогдашнемъ безпорядочномъ межеваніи земель, испытала много хлопотъ и униженія отъ судей. Нечальныя впечатленія этого времени не только запали въ душу ея сына, который, по его словамъ, съ тѣхъ поръ не могъ равнодушно смотрѣть ни на какую справедливость, особенно на притѣсненіе вдовъ и сиротъ, но и нерѣдко выражались въ его произведеніяхъ, наприм. въ Вельможѣ:

А тамъ — вдова стопѣ въ сѣныхъ
И горѣя слезы проливаетъ,
Съ груднымъ младенцемъ на рукахъ
Покрова твоего желасть.

Арицометику и Геометрию, нужныя для экзамена на второмъ смотру, преподавалъ ему ученикъ гарнизонной школы, но какъ учитель (въ родѣ Цыфиркпна) самъ плохо зналъ «цыфирь», то и ученикъ его на всю жизнь остался пюлѣмъ математикомъ.

Въ 1739 г., по учрежденіи двухъ казанскихъ гимназій (за дворянъ и для разночинцевъ), Державинъ поступилъ въ первую изъ нихъ, и въ трехѣтнее пребываніе въ ней выказалъ особенную охоту къ рисованию, музыкѣ и поэзіи. Гимназистовъ, которыхъ чертежи и рисунки представлены были куратору Московскаго університета, И. И. Шувалову, онъ записалъ въ гвардію, и въ 1732 г. Державинъ долженъ былъ явиться въ преображенскій полькъ. Древнѣдцать летъ военной службы составляютъ безотрадный періодъ въ его жизни. Началъ онъ ее солдатомъ, а не съ офицерскаго чина, какъ другие или по крайней мѣрѣ съ унтеръ-офицера: причина тому — немнѣніе протекторства. НомESTILI его въ казармы съ радозыми; онъ ходилъ на ученье, стоялъ на караулахъ, отправлялъ на ряду съ солдатами разные черныя работы. При постоянныхъ ротныхъ и баталионныхъ ученіяхъ, при неудобномъ казарменнаго помѣщенія, ему нельзя было и думать о серьезномъ самообразованіи: только по началѣ читалъ онъ кон-какія книгъ. Да по писывалъ стихи. Люди и обстоятельства, среди которыхъ, во время отпусковъ на ровину, пришлось ему жить въ Москвѣ, вовлекли было его въ глубокое нравственное униженіе, но онъ рѣшился наконецъ вырваться изъ этой среды и тѣмъ спасъ себя. На это указываетъ писецъ «Раскальніе»:

. . . Я въ роскошахъ забавъ
Испортилъ ужъ мой непорочный нравъ,
Испортилъ, развратилъ, въ тьму снарядствъ ногрузился—
Повѣса: зотѣ, буанъ, картеликъ очутился.

При назначеніи Бибикова для усмиренія пугачевскаго бунта (1773), Державинъ явился къ нему и просилъ взять его въ «секретную ком-

— 193 —

миссію» для слѣдственныхъ дѣлъ о сообщникахъ Пугачева. Бибиковъ
поручилъ ему вести журналъ всей дѣловой переписки по бунту, съ
описаніемъ и мѣръ, принимаемыхъ къ его прекращенію. Когда импе-
ратрица, слѣдуя казанскому дворянству, положившему образовать кон-
ный корпусъ, повелѣла взять по рекруту съ каждыхъ двухъ сотъ душъ
по своимъ удѣльнымъ имѣніямъ и назвала себя «казанской помѣщи-
цей», Державинъ, отъ лица дворянства, сочинилъ благодарственную
рѣчь—«первый опытъ малыхъ своихъ способностей», по его выраже-
нію. Исполняя разныя порученія начальства, онъ провелъ весну и не-
большую часть лѣта 1774 и 1775 г. г. въ заволжскихъ колоніяхъ, около
Саратова: здѣсь-то частію сочинены, а частію переведены имъ изъ
сочиненій Фридриха Нѣсколько одѣ при горѣ Читалага (возвышен-
номъ холмѣ, противъ колоніи Шафгаузенъ), почему онѣ и названы
Читалагайскими» (1774). За службу во все время пугачевщины
награжденъ чиномъ колледскаго совѣтника и тремя стами душъ
въ Бѣлоруссіи (1777). Затѣмъ семь лѣтъ (1777—1784) служилъ подъ
начальствомъ генералъ-прокурора кн. Вяземскаго, и въ домѣ его
познакомился со многими лицами, которые въ послѣдствіи занимали
важныя административныя мѣста. Собѣственно же дружескій кружокъ
его состоялъ изъ А. Н. Львова, Кашиста и Хемницера, къ коимъ
позднѣе присоединились И. Дмитриевъ и Карамзинъ. Съ 1778 сдѣлался
онъ постояннымъ сотрудникомъ С.П.бургскаго Вѣстника, издававшах-
гося «обществомъ любителей наукъ»; здѣсь повѣвились: «Пѣсни Петру
Великому», «На смерть кн. Мещерскаго», «На рожденіе въ сѣверѣ
порфироднаго отрока», «Къ первому сосѣду», «Властителямъ и судь-
ямъ...» Нѣкоторыя изъ помѣщенныхъ піесъ были потомъ перепеча-
таны въ «Собесѣдникъ любителей россійскаго слова», основанномъ
кн. Дашковой въ 1782 г., и кромѣ того вошли зъ него новыя оды:
«Фелица», «Благодарность Фелинѣ», «Видѣніе Мурзы», «Рѣшеныслу»,
«Богъ». Награды, полученные авторомъ отъ императрицы (за Фелицу),
помимо его начальника, были непріятны послѣднему, который къ тому
же нисколько не уважалъ литераторовъ, считая ихъ людьми, совер-
шенно негодными для дѣлъ. Отсюда обоюдное недовольство, и Дер-
жавинъ, вышедъ въ отставку, того же года (1784) былъ назначенъ
исправящимъ должность олонецкаго губернатора. Но здѣсь онъ не
прослужилъ и года, потому что не поладилъ съ намѣстникомъ Тутол-
минымъ. Непріятности его служебнаго положенія выражены въ стихо-
твореніи: «Уповающему на свою силу». Обозрѣвая губерню, видѣлъ рѣку
Суну и водопадъ Кивачу, описаніемъ которого начинается «Водопадъ».
По возвращеніи въ Петербургъ получилъ мѣсто тамбовскаго губер-
натора (1785), на которомъ оставался съ 1786-го по конецъ 1788-го.
Тамбовъ многимъ одолженъ заботливости Державина объ успѣхахъ
образованія и общежитія: онъ открылъ свой домъ для обучения мѣст-
ныхъ жителей, особенно дворянъ, и пригласилъ учителей, устроилъ
у себя любительскіе театры, а потомъ городскій театръ, открылъ учи-
лица какъ въ самомъ Тамбовѣ, такъ и въ нѣкоторыхъ уѣздныхъ го-
родахъ, и завелъ типографію. Но и на новомъ мѣстѣ возникли у него
непріятности съ намѣстникомъ, гр. Гудовичемъ, кончившіяся тѣмъ
что его повелѣно было отдать подъ судъ. Изъ стихотвореній его ко
времени тамбовскаго губернаторства относятся: «На смерть гр. Румян-

ИСТ. РУС. СЛ. Т. І, ОТК. 2.

13

— 194 —

цевой», и «Осень во время осады Очакова» Отрѣшенный отъ должности, Державинъ приѣхалъ въ Москву (1789) для суда надъ нимъ сената. Здѣсь онъ написалъ: «Побѣдителю» (Потемкину), «Величество Божіе», «На счастіе». Послѣдняя ода исполнена намековъ на тогдашнія политическія событія, на черты современной общественной жизни и на нѣкоторыхъ представителей высшей администраціи, кромѣ того сдержить въ себѣ игривое изображеніе дѣятельности Екатерины и автобіографическія данные. По приѣздѣ въ Петербургъ того же года, благодаря предстательству Потемкина, Безбородки и Воронцова, былъ милостиво принятъ государыней, которой, по ея словамъ, было «трудно обвинить автора «Фелицы». Но на аудіенціи она спросила его: «не имѣете ли вы въ правѣ чего-нибудь строптиваго, что ни съ кѣмъ не уживаесь? отчего разошлись съ Въземскимъ? отчего не полалили съ Тутоминымъ? какая причина ссоры съ Гудовичемъ?» А потомъ дала о немъ Храповицкому такой отзывъ: «въ третьемъ мѣстѣ не могъ ужиться; надобно искать причины въ себѣ самомъ; пусть пишешь стихи». Судъ кончился благопріятно: подсудимый былъ оправданъ и велѣно было выдать ему неполученное жалованье и впредь производить до получения неваго мѣста, котораго, впрочемъ, прішлось ему ждать два года съ половиной. Въ это неслужебное время явились: «Изображеніе Филицы», «На взятіе Изманла», «Описаніе торжества въ домѣ Потемкина», «Водопадъ». Съ 1791 г. въ теченіи почти двухъ лѣт состоялъ при императрицѣ для принятія прошеній, но не умѣлъ угодить ей какъ по неспособности быть уклончивымъ, выражать свои мысли осторожно и прилично, такъ и по своей неловкости и горячности. Привося къ ней цѣлыя кипы бумагъ, онъ обременялъ ее чтеніемъ оныхъ, принимать безъ разбора прошенія о деньгахъ, «лѣзъ къ ней со всемкимъ вздоромъ», какъ она выразилась Храповицкому. Въ 1793 г. назначенъ сенаторомъ. Важнѣйшія стихотворенія, написанныя съ этого времени до воцаренія Павла, суть слѣдующія: «Ласточка» (памяти первой жены), «Мой истуканъ», «Вельможа» (передѣланная изъ оды «На знатность»—одной изъ «Читалагайскихъ одъ»), «На взятіе Варшавы», «Притглашеніе къ обѣду», «На рожденіе царицы Гремиславы» (Л. А. Нарышкину), «На кончину гр. Орлова» (Федора), «Аонейискому витязю» (А. Орлову), «Памятникъ». При Навѣ назначено былъ правителемъ канцеляріи совѣта императора, но вскорѣ «за необузданность языка», какъ сказано въ «Записках Болотова», опять отосланъ въ сенатъ; затѣмъ (1800) получилъ званіе президента коммерцъ-коллегіи и въ томъ же году втораго министра при государственномъ казначействѣ и наконецъ государственнаго казначея. Въ 1802 назначенъ министромъ юстиціи, но не расположилъ къ себѣ императора Александра своимъ противодействіемъ новымъ, либеральнымъ идеямъ. Въ вопросѣ о крѣпостномъ правѣ онъ былъ самымъ крайнимъ консерваторомъ и намѣреніе освободить крестьянъ отъ рабства называлъ предразсудкомъ. Въ 1803 г. вовсе уволенъ отъ службы, и на этотъ случаи написалъ стихотвореніе «Свобода» (1803). Сошедши съ поприща 42-хъ лѣтней службы, онъ въ остальные годы своей жизни сохранилъ вражебное отношеніе къ эпохѣ Александра I и самъ находился какъ бы въ опалѣ. Притомъ же онъ чувствовалъ приближеніе зимы своей. Не было уже друзей его:

— 195 —

Львовъ, Хемницеръ въ гробѣ скръти;

За Днѣпромъ Капвистъ живетъ;

Вельяминовъ, лиръ любитель (¹),

Богатырь, пѣвецъ въ кругу,

Беззаботный свѣта житель,

Согнутъ скорбями въ дугу.

Со времени отставки, поселился въ имѣніи своемъ Званкѣ (Новг. губ.), а зиму проводилъ въ Петербургѣ. Сельскія занятія его описаны въ стихотвореніи «Жизнь званская» (1807). Впрочемъ Державинъ не оставлялъ своихъ любимыхъ занятій. «Привыкши къ безпрестаннымъ трудамъ», говорилъ онъ, «л не могъ быть безъ упражненій, и для того занимался литературою, написалъ нѣсколько лирическихъ сочиненій, которыхъ вышло 4 части (1808) и еще наберется, можетъ быть, одна, сочинилъ трагедіи: «Иродъ и Маріамна», «Евпраксія», «Темный», комическую оперу «Дурочка умнѣе умныхъ», нѣсколько прозаическихъ статей, эпиграммъ и «Разсужденіе о лирической поэзіи». Послѣлнее напечатано въ изданиі: «Чтеніе въ Бесѣдѣ любителей русскаго слова»—литературномъ обществѣ, основанномъ Шишковымъ вмѣстѣ съ Державинымъ, который подчянился вліянію славянофила и такимъ образомъ слѣвался орудіемъ въ борьбѣ противъ Карамзинской школы (²).

§ 25. Съ именами Ломоносова и Сумарокова критика постоянно соединяла имя Хераскова (Михаила Матвѣевича, 1733 — 1807), образуя какъ бы особый поэтическій тріумвратъ на томъ основаніи, что каждый изъ нихъ служитъ представителемъ особаго рода поэзіи. Какъ Ломоносовъ былъ первый нашъ лирикъ, а Сумароковъ—установитель нашегоъ театра, такъ отъ Хераскова ведетъ свое начало нашъ искусственный эпосъ: онъ первый далъ намъ героическую поэму—«Россііду», которая хотя и не ввела пѣвца въ объщанный ему «храмъ безсмертія», однакожъ долгое время удерживала за нимъ славу «русскаго Гомера», доказывая тѣмъ, по словамъ одного изъ критиковъ Россііды, что въ литературѣ «пмена» бываютъ болѣе долговѣчны, чѣмъ «творенія», ибо первая находятся въ устахъ ученыхъ, а послѣднія ни у кого не находятся въ рукахъ.

Будучи эптическимъ твореніемъ, которое должно отражать въ себѣ внутренній характеръ и внешній образъ цѣлой эпохі, геро-ческая поэма предполагаетъ какъ въ творчѣ своемъ, такъ и въ своихъ слушателяхъ или читателяхъ,если не вѣру въ дѣйствительное существованіе этой эпехи, то по крайней мѣрѣ не со-

1) Тамбовскій помѣщикъ, писавшій также стихи.

²) Я. Грота: «Жизнь Державина (въ VIII т. академическаго издания его сочиненій).

*

— 196 —

всѣмъ порванное согласіе съ ея воззрѣніями, правами, вообще
духовнымъ настроеніемъ. Поэтническое воспроизведеніе эпохи не-
возможно, если она ничѣмъ уже не напоминаетъ о себѣ ни мысли,
ни чувству настоящаго времени. Хотя Иліада и Одиссея явились
черезъ нѣсколько вѣковъ по разрушеніи Трои, но въ этотъ долгій
промежутокъ греческая жизнь не представляла существенныхъ
измѣненій, которымъ она подверглась послѣ персидскихъ войнѣ;
поэзія воспѣвала гнѣвѣ Ахилла и долгія странствованія Улисса
въ то время, когда то и другое еще было предметомъ народныхъ
бесѣдъ по всей Греціи. Энеіда изображаетъ міръ, не похожій на
вѣкъ Августа; но интересъ происхожденія того, чтобѣ сдѣлалось
столь обширнымъ и могущественнымъ, живая преданія, обращав-
шіяся въ народѣ, могли уничтожить это несходство и связать
темную старину съ настоящимъ. Божественная Комедія проник-
нута духомъ того времени, въ которое она явилась; по отношенію
къ понятіямъ и вѣрованіямъ, она есть картина ближайшаго и
непосредственнаго быта Италіи. Освобожденный Іерусалимъ отдѣ-
ляется большимъ пространствомъ времени отъ того движенія, ко-
торымъ было вызвано событие, воспѣтое Тассомъ; но сущность
поэмы—религіозный духъ среднихъ вѣковъ, увѣренность въ вели-
чіи и важности крестовыхъ походовъ,—не утратила своего зна-
ченія и въ XVI вѣкѣ, по крайней мѣрѣ въ Италіи, какъ средо-
точніи католицизма. Сверхчувственный міръ, изображенный Миль-
тономъ, вопросъ о происхожденіи зла, раскрываемый его поэмой,
обращали на себя особое внимание англичанъ въ средній XVII в.,
и потому предметъ Потеряннаго Рая былъ предметомъ интереса
дѣйствительнаго и современнаго, а не вымышленнаго въ поте-
рявшаго всякое значеніе. Подобныхъ отношеній къ предмету Рос-
сіяды не существовало ни въ душѣ автора, ни въ душѣ его чи-
тателей. Покореніе Казані Грознымъ было «дѣломъ давно минув-
шихъ дней», которое учашійся узнавалъ пзъ отечественной исто-
ріи, но съ которымъ и прощался на школьной скамьѣ. Тотъ народъ,
что сложилъ пѣсню «про взятье казанскаго царства», не имѣлъ
и понятія о Россіядѣ. Если поэма могла представлять какой-либо
интересъ, то не общій, а частный, для извѣстнаго круга публики,
не по внутренней связи XVI-го столѣтія съ XVIII-мъ, а по вѣш-
нему сопоставленію событія, въ ней воспѣваемаго, съ современ-
ностью, по особому на него взгляду автора и подобныхъ ему
лицъ. Вмѣсто поэтическаго замысла выступили здѣсь пискуствен-
ныя примѣненія и тенденціи, объясняемыя исторіею тогдашней
эпохи, именно восточнымъ вопросомъ, о которомъ говорили и пп-
сали открыто какъ въ Россіи, тѣлѣ и за границей, и рѣшеніе

— 197 —

котораго предполагалось въ изгнаніи турокъ изъ Европы и воз-
становленія греческой имперіи. Херасковъ принадлежалъ къ кате-
горіи многихъ образованныхъ людей своего времени, питавшихъ
сочувствіе къ Греціи. Еще за восемь лѣтъ до Россіяды, въ опи-
сательномъ стихотвореніи: «Чесменскій бой (1771)», исчислилъ
онъ причины нашей войны съ турками: бѣдственное положеніе
одновѣрныхъ намъ грековъ, разрушеніе церквей, притѣсненія
христіанъ мусульманами, тьму невѣжества, покрывшую мѣста,
гдѣ нѣкогда сіяло просвѣщеніе. Но, сказалъ онъ въ заключеніи,

... близокъ, можетъ быть, приходъ златыхъ вѣковъ,
И греки изъ своихъ исторгнутся оковъ.

Эта мысль сохранена и въ Россиадѣ. Какъ христіанъ, какъ
патріотъ, какъ ревнитель наукъ, Херасковъ въ поклонникахъ Ма-
гомета видѣлъ враговъ истинной вѣри, своего отечества и про-
свѣщенія. Основнымъ его взглядомъ опредѣлились и выборъ эпи-
ческаго сюжета, и самое названіе поэмы, превышающее размѣръ
содержанія. Взліе Казани получило въ глазахъ его особенную
важность: оно было торжествомъ креста надъ луною и вмѣстѣ
торжествомъ Россіи надъ кровными врагами. Въ «историческомъ
предисловіи» къ Россиадѣ читаемъ: «Воспѣвая разрушеніе казан-
скаго царства, со властію державцевъ ордынскихъ, я имѣлъ въ
виду успокоеніе, славу и благоденствіе «всего россійскаго госу-
дарства», знаменитые подвиги «всего россійскаго воинства», воз-
вращенное благоденствіе не одной особѣ, но «цѣлому государ-
ству»... Горе тому россіянину, который не почувствуетъ, сколько
сладкую твішу и сколько великую славу приобрѣло наше отечество
отъ разрушенія казанскаго царства!» Отъ Юанна IV Херасковъ
ведетъ начало кругой перемѣнъ въ Россіи—перехода ея изъ сла-
бости въ крѣпость, изъ уничтоженія въ силу, изъ порабощенія въ
господство; грозный царь стоптъ въ срединѣ между бѣдственнымъ
ея состояніемъ, около трехъ вѣковъ продолжавшимся, и новою,
славною ея жизнію. Не одинъ Херасковъ придавалъ тагую важ-
ность нашей борьбѣ съ татарами. Въ предисловіи къ Морскому
уставу (1720), Петръ I освобожденіе Россіи отъ татаръ уподоб-
ляетъ «второму крещенію»: «Иванъ Васильевичъ Владимиріово
вредное дѣло (раздѣленіе Русп. на удѣлы) исправилъ и расточен-
ную махину пани въ гору собралъ и, яко новымъ крещеніемъ,
силою воинскою христіанство отъ варваровъ (татаръ) свободилъ
и утвердилъ, и оныхъ отъ ближняго сосѣдства отогналъ». Сооб-
разно изложенному взгляду, поэма начинается такимъ двусташіемъ:

— 198 —

Пою отъ варваровъ Россию свободенну,
Попранну власть татаръ и гордость низложенну.

Критика уличала Хераскова въ незнаніи исторіи, такъ кацъ Рос-
сія освободилась отъ татаръ до Юанна Грознаго; но дѣло не въ
исторической точности, а въ томъ, что, для Хераскова, взятіе
Казани было сильнымъ пораженіемъ магометанства, враждебнаго
христіанамъ, цивлизаціи и Россіи. Притомъ же давноминувшій
фактъ озарился новымъ блескомъ отъ успешныхъ дѣйствій Ека-
терины въ восточномъ вопросѣ, отъ ея побѣдъ надъ турками,
подвигавшихъ впередъ замышленное возстановленіе Греціи. Та-
кимъ образомъ событие XVI в. приняло въ умѣ автора огромные
размѣры, какъ по отношенію къ его религіознымъ, патріотиче-
скимъ и просвѣщеннымъ стремленіямъ, такъ и по отношенію къ
полятикѣ Екатеринина вѣка.

«Предсловіе къ Россіядѣ» и «Взглядъ на эпическія поэмы», ей
предпосланный, показываютъ, что Херасковъ слѣдовалъ ложно-клас-
сической пітикѣ, отъ которой не отступалъ до конца. Давая на-
ставленія стихотворцу, въ піесѣ «Поэтъ (1805),» онъ совѣтуетъ
ему читать Гораціево «Посланіе къ Пизонамъ» и «Эпистолу о
стихотворствѣ», Сумарокова, а главное—имѣть «всегда на памяти
и часто на устахъ» науку о стихотворствѣ Буало. Ложно-класси-
ческая теорія эпоса требовала отъ него тѣхъ же принадлежностей,
какія находила въ Иліадѣ, Одиссеѣ, Энеидѣ: она требовала важ-
наго события, героическихъ характеровъ, обширнаго плана, вмѣ-
щающего въ себѣ значительное количество предметовъ, разнооб-
разія эпизодовъ, которыми украшается главное дѣйствіе, чудеснаго
въ языческомъ или христіанскомъ смыслѣ. Всѣ эти условія выпол-
нены Херасковымъ по-возможности. Предметъ Россіяды (покореніе
Казани), событие само по себѣ важное, еще болѣе возвеличено
взглядомъ на него автора. Дѣйствующія лица: самъ Юаннъ, его
сподвижники и противники, отличены необыкновенными качест-
вами и подвигами. Чудесное есть—и языческое, и христіанское:
пророческіе сны, явленіе тѣней, небесны знаменія, чародѣйство
и т. и. Нерѣдко вводятся олицетворенія естественныхъ и нрав-
ственныхъ предметовъ: зимы, корыстолюбія, стыда и пр. Объемъ
поэмы обширенъ: она состоитъ изъ 12 пѣсенъ, какъ и Энеида,
которую Херасковъ назвалъ «несравненною», чего не удостои-
лись ни Иліада, ни Одиссея. Соблюдены также и второстепен-
ныя принадлежности: возвѣщеніе избраннаго сюжета, начатое
обычнымъ словомъ «пою»; два возвданія: къ духу стихотвор-
ства и къ вѣчности; наконецъ экспозиція, дающая знать читателю
отношеніе Казани къ Россіи до начала войны.

— 199 —

Вѣрно-поэтическаго воспроизведенія нѣтъ и не могло быть въ
Россіядѣ, какъ такой поэмѣ, которая спита изъ подражаній Иліадѣ,
Энеидѣ, Освобожденному Іерусалиму и Генріадѣ, и потому вышла
смѣсью разнородныхъ элементовъ, не относящихся ни къ опредѣ-
ленной національности, ни къ опредѣленной исторіи. Отсюда всѣ
недостатки ея дѣйствія, характеристикъ и чудеснаго. Недостатки
дѣйствія: нѣтъ главнаго узла, счастливое разрѣшеніе котораго
совершалось бы ходомъ события; нѣтъ серьезныхъ препятствій, въ
борьбѣ съ которыми главное лице могло бы показать свою силу:
зной, голодъ, чары, духи тьми и другія противодѣйствующія силы
не наносять дѣятелю вреда и уничтожаются какъ бы сами собою.
Недостатокъ въ представленіи характеровъ: Іоаннъ, русскіе князья
и защитники Казани являются то въ видѣ греческихъ или троян-
скихъ героевъ, то въ видѣ крестоносцевъ. Въ Іоаннѣ видишь
черты и Энея и Годфреда, въ Курбскомъ—Ринальда, въ Сум-
бекѣ—Дидоны и Армиды вмѣстѣ. Курбскій говоритъ даже о хра-
неніи рыцарскаго чина; татарскій впитázь Гидромаръ наблюдаетъ
рыцарскій уставъ; Троекуровъ, словно одинъ изъ военновъ Иліады,
снимаетъ доспѣхи съ убитаго врага; Эдигеръ, слѣдуя іудейскому
обычаю, раздираетъ свою одежду и посыпаетъ пепломъ главу.
Недостатокъ въ чудесномъ: оно состоитъ или въ холодномъ олице-
твореніи понятій, которое служить только риторической прикрасой,
или въ противосмысленномъ сочетаніи древняго съ новымъ, язы-
ческаго съ христіанскимъ. Какъ у Виргилія Анхизъ, въ елисей-
скихъ поляхъ, показываетъ Энею его потомковъ; какъ у Вольтера
св. Людовикъ открываетъ въ сновидѣніи Генриху IV рядъ коро-
лей, имѣющихъ за нимъ послѣдовать: такъ и Херасковъ застав-
ляетъ пустынника Вассіана вести Грознаго на гору, въ храмъ
добродѣтели, и въ книгѣ судебъ чатать ему будущую судьбу Рос-
сіи. Обвороженный казанскій лѣсъ есть конія съ такого же лѣса,
описаннаго Тассомъ: чтò въ Освобожденномъ Іерусалимѣ Псменѣ,
то въ Россіядѣ Нигринъ. Божества, духи, существа аллегоричес-
кія являются большею частію въ сновидѣніяхъ и дѣйствуютъ въ
пользу той или другой стороны по безотчетному замышленію стихо-
творца, а вовсе не на основаніи какой-либо опредѣленной системы
вѣрованій. Внѣшнее выраженіе Россіяды почти вездѣ искуственно.
Отсутствіемъ простаго, естественнаго разсказа авторъ думалъ
сообщить поэмѣ эпическое величіе, и сообщилъ ей монотонную
высокопарность и надусть. Большая часть описаній сухи и одно-
образны. Нѣкоторые изъ нихъ (напр. описанія казанскаго лѣса,
зноя, Батцевой могилы, зимы, которую Нигринъ приводить изъ

— 200 —

Кавказской горы) удачны по языку. Въ послѣднемъ описаніи замѣ-
чателенъ стихъ, изображающій владычество и суровость стужи:

Тамъ зримы кажутся вѣщаемы слова.

Вообще стихъ Хераскова для своего времени можетъ назваться
хорошимъ. Если въ немъ нѣтъ энергіи и полета, то есть плав-
ность и достаточная обработка.

За четыре года до Россіяды, явилась романтическая поэма или
повѣсть «Душенька» (1775). Авторъ ея, Богдановичъ (Ипполитъ
Өедоровичъ 1743—1803), подражалъ Лафонтенову разсказу: «Лю-
бовь Психен и Купидона» (русскій переводъ 1769 г.); Лафонтентъ
же подражалъ латинскому писателю Апулею, жившему во II в. по
Р. Х. и нанисавшему романъ: «Превращеніе, или Золотой оселъ»
(русскій переводъ, Кострова, 1780—1781).

Основная идея миова, знаменующаго стремленіе души (Психен)
къ высочайшему благу—любви (Купидону), первоначально возник-
ла на востокѣ, откуда вошла въ греческія мистеріи. Платониче-
скій философъ Апулей разсказалъ этотъ миовъ, измѣнивъ его нѣ-
сколько по духу своего времени, въ означенномъ сатирическомъ
романѣ, который умно и оригинально изображаетъ недостатки со-
временного общества: повсемѣстное суевѣріе, наклонность къ чу-
десамъ и магіи, обманы жрецовъ, дуруную полицію въ римской
имперіи. Въ основѣ всѣхъ превращеній «Золотаго осла» лежить
идея души, погрязшей въ чувственности, матеріи, и потомъ, по-
священіемъ въ таинства, очищенной и преображенной. Исторія
Психен скрываетъ, подъ покрываломъ вымысла, то ученіе, которое
представлялось въ символическихъ обрядахъ таинствъ. Она есть
образъ души, которая изъ горнила страданій выходить свѣтлою,
привчастною высшаго блаженства. Кромѣ того, въ ней являются
мистеріи собственно-эротическія: душа женщины (Психея), утра-
твъ свою невинность, долженствовала, какъ невольница любви
(Венеры), пройти рядъ суровыхъ испытаній, чтобы стать достой-
ною невѣстой небеснаго жениха Эрота (Купидона). Такимъ обра-
зомъ въ Апулеевомъ разсказѣ аллегорически представлены и
очищеніе души вообще, и очищеніе души женской въ особен-
ности.

Лафонтенъ отнесся къ своему оригиналу свободно: онъ заим-
ствовалъ у Апулея матерію и ходъ басни, но измѣнилъ обсто-
ятельства сообразно вкусу времени и своему собственному. Совре-
менный же вкусъ, по словамъ Лафонтена, стремился къ шуткамъ
и любезничанью» (se portait au galant et à la plaisanterie). Един-

— 201 —

ственностью его цѣлью было направиться читателямъ; а для этого слѣ-
довало, отъ начала до конца, шутить и любезничать. На миооло-
гію смотрѣлъ онъ, какъ на сплетеніе басенъ, «способныхъ только
забавлять дѣтей». Мнѣе, это своего рода поэтническое созданіе,
воплощающее религіозную идею въ пзвѣстную форму, не возбуж-
даетъ его сочувствія. Лафонтенъ смѣется надъ идеей, потому что
въ миологическомъ чудесномъ видить дѣтскую забаву; а форма
не плѣняетъ его на столько, чтобы онъ могъ питать къ ней арти-
стическое уваженіе. Отсюда понятно значеніе Лафонтеновой повѣ-
сти. Существенный недостатокъ ея—легкомысленный взглядъ на
миологію, искаженіе классической красоты. Достоинствъ же на-
добно искать внѣ художественнаго воспропизденія миева, т. е. въ
предметахъ второстепенныхъ и постороннихъ. Сюда относятся:
остроуміе, угождавшее тогдашнему венусу публики, и поэтническое,
хотя и не въ греческомъ духѣ, изображеніе нѣкоторыхъ частей
вымысла, каковы, напримѣръ, плаваніе Венеры, портреты Купи-
дона и Психеи. Иногда, увлекаясь красотами подлинника, Лафон-
тенъ какъ бы забывалъ свою задачу—смѣшить и забавлять чита-
телей, и рисовалъ граціозныя картинны, на которая нельзя смотрѣть
безъ удовольствія.

Значеніемъ Лафонтеновой повѣсти опредѣляется и значеніе «Ду-
шеньки», въ которой, сверхъ того, есть нѣкоторыя особыя отли-
чія. Богдановичъ взялъ у Лафонтена и понятіе о миологіи, и
невѣрное представленіе античныхъ сюжетовъ: какъ у французскаго
басноиссца Психея вышла француженкой, такъ у нашего автора
она обратилась въ русскую дѣвицу. У Лафонтена также занимство-
ваны и цѣль—угождать направленію современного вкуса, который
«стремился къ любезностямъ и шуткѣ», и весь составъ сказки,
отъ появлінія на сцену Психен до ея брака съ Амуромъ. Но Ла-
фонтенъ, замѣтили мы, красоту древняго искусства замѣнялъ въ
иныхъ мѣстахъ изображеніями въ духѣ искусства псевдо-классче-
скаго, у которыхъ есть своя, условная, красота; угодничество со-
временному вкусу не доводило его до пренебреженія изящнымъ
вообще; въ остроумномъ разскащикѣ нерѣдко сказывался поэтъ.
Напротивъ, Богдановичъ совершенно поддался шуткѣ, такъ что
его «Душенька», если прилагать къ ней строгія требованія худо-
жественной критики, вышла какъ бы комической пародіей миева,
въ которомъ нѣтъ ничего комическаго, Психеей, «вывороченной
на знанку», тогда какъ Апулеевъ разсказъ о судьѣ царской до-
чери, прослышью за красоту свою второю Венерой, трогателенъ
и граціозенъ. Если же разсматривать «Душеньку» только по от-
ношенію къ непосредственному образцу ея, т. е. къ Лафонтеновой

— 202 —

повѣсти, то и съ этой стороны критика окажется для нея невы-
годною, по двумъ причинамъ: во-первыхъ, задавшись желаніемъ
смѣшить читателей, Богдановичъ умышленно искажалъ каждый
изящный образъ прибавкой какихъ-нибудь незящныхъ подробно-
стей; во вторыхъ, не умѣя передать подлинникъ сжатою и точ-
ною стихотворною рѣчью, онъ распространялъ его совершенно
линшними чертами, отъ чего поэма вышла по объему больше Ла-
фонтенова разсказа, если исключить изъ послѣдняго всѣ вставки,
не принадлежащія собственно къ исторіи Купидона и Психен.
Для потверженія этихъ словъ, достаточно сливить описаніе мор-
скаго плаванія Венеры у обоихъ стихотворцевъ. Богдановичъ не
ограничился однимъ жемчугомъ, посвященнымъ Венерѣ: онъ за-
ставилъ Тритона «тащить» всѣ морскія сокровища; другому далъ
онъ должность фореітора, который «бранится со вѣрѣчными» и
велитъ имъ сворачивать съ дороги; третій «давить» дерзостныхъ
чудовищъ; четвертый трубитъ въ коральный рогъ; пятый несетъ
на-мѣсто зеркала «отломокъ горъ хрустальныхъ» (у Апулея—про-
сто зеркало, у Лафонтена—un miroir fait de cristal de roche). Чтобы
защитить Венеру отъ солнечныхъ лучей, нашъ авторъ велѣлъ
одному изъ тритоновъ «пускать къ-верху водные ключи», а сире-
намъ «махать опахаломъ» (у Апулея—тритонъ умѣрлетъ жаркіе
лучи шелковой сѣткой; у Лафонтена—просто защищаетъ богиню
отъ зноя). Удобленіе зефпровъ «пшеничному сѣмени»; выраже-
нія: «пышать» въ трудахъ, «свиститъ» любовь на ухо, «дуетъ въ
очи и уста», нарушаютъ изящество какъ постановкою неграціоз-
ныхъ образовъ, такъ и низведеніемъ серьезняго міра миоологіи
до шутки и смѣхотворства. Наконецъ шумъ, возня и многочислен-
ность Венериной свиты отвѣчаютъ ли тому очарованію, которое
долженствовала разливать вокругъ себя воплощенная прелесть, за-
ставившая самого Иракла промѣнять палипу на веретено? Мы го-
ворили о распространеніяхъ, которая дозволялъ себѣ Богдановичъ,
въ ущербъ поэзіи. Условія стихотворной рѣчи (метръ и риōма)
принудили его жертвовать точною мѣрою изображеній. У Лафон-
тена храмы Венеры «поросли травой»; у Богдановича—«травой и
лѣсомъ». Къ «утесамъ, гидрамъ и драконамъ» подлинника, нахо-
дившимся въ пустынной горѣ, жилищѣ дракона, русское подра-
жаніе прибавило «бугры, пески, рвы, пещеры, глубины, львовъ,
мегеръ, церберовъ и дромадеровъ». Въ подлинникѣ «музыка, услаж-
давшая Психею, была восхитительна, какъ будто бы управляли ею
Орфей и Амфіонъ»; въ переложеніи, явилось еще третье лице—
Аполлонъ. У Лафонтена: «сновидѣніе представило ей супруга въ

— 203 —

образѣ юноши, пятнадцати или шестнадцати лѣтъ, боговиднаго, прекраснаго, гакъ Амуръ»; у Богдановича:

Явилъ супруга ей со всемю красотою,
Со стройствомъ, нѣжностью, дородствомъ, бѣлизною.
Съ румянцемъ, краше багреца:
Явилъ подобіе младаго Аполлона
Иль можно такъ сказать, прекрасна Купидона
Въ восьмнадцать лѣтъ, иль такъ почти,
Что былъ онъ близко двадцати.
И былъ во всей красѣ и славѣ.

Не смотря на свои недостатки, Душенька имѣла чрезвычайный, вполне заслуженный успѣхъ. Поятія о миоологіи и поэтическомъ творчествѣ стояли при Богдановичѣ на такой степени, что невѣрности поэмы относительно этихъ двухъ предметовъ не только не считались противорѣчіемъ дѣйствительности или возможности, но даже вмѣнялись въ большую заслугу. Для читателей Екатеринина вѣка переложеніе чужаго на родные обычаніи и нравы было именно тѣмъ, чего они особенно желали и что пмѣ нравилось по прему-ществу. Безъ принаровки къ новому не нашли бы они удовольствія въ старомъ. Молодость общества, подобно молодости отдѣльнаго человѣка, выказывается тѣмъ, что оно во всемъ хочетъ видѣть себя и обо всемъ судить по себѣ. Душенька въ русскомъ сара-фанѣ казалась несравненно милѣе гречанки Психеи. А забавный разсказъ и шутливый тонъ, конечно, цѣнились выше преданій и миоовъ, въ которыхъ философія XVIII в. видѣла только плоды суевѣрія или выдумки жрецовъ. Кромѣ того, въ Душеньку есть положительныя достоинства, которая сводатся къ одному—осво-божденію поэтическаго разсказа отъ условныхъ, стѣснительныхъ формъ и правилъ, наложенныхъ на стихотворство обычаемъ и те-оріей. Поэма Богдановича есть первое капитальное произведеніе въ такъ называемой легкой поэзіи, противоположной тому роду, который явился съ одной стороны въ эпическихъ повѣствованіяхъ, а съ другой въ торжественной лирикѣ. «На нашемъ языке нѣтъ подобнаго рода стихотвореній», говоритъ издатель Душеньки, Ржевскій, въ предисловіи къ своему изданію (1783). И поэмы и оды строились на искуственно-возвышенный тонъ. Богдановичъ осмѣиваетъ риемотворческую напыщенность, говоря, что на Пар-насѣ

... отъ сѣвера бываетъ часто стужа.
И у Кастальскихъ водъ
Нерѣдко замерзалъ народъ.

— 204 —

Царевна чувствовала ужасную скуку, читал тяжеловѣсные стихи; по ея приказу, амури должны были снова перевести «исравнымъ слогомъ» неудобопонятные переводы «извѣстнѣйшихъ творцовъ». Напротивъ, Душенька сложева «въ простотѣ и вольности». Легкій разсказъ, свободный тонъ пріятно поражали читателей, запуганныхъ надутымъ слогомъ эпиковъ и одописцевъ. Шутливому тону отвѣчало самое стихосложеніе. Вмѣсто александрійскаго стиха, усвоеннаго поэмой в драмой, и четырехстопнаго ямба, ставшаго обычнымъ размѣромъ одъ, Богдановичъ употребилъ вольный стихъ, разнообразный по количеству стопъ и сочетанію ритмъ, «не безпокоя себя формой строкъ и не строя мѣрныхъ пѣсней». Этотъ разномѣрный стихъ отличался, по тогдашнему времени, рѣдкою чистотою, пріятностью, игривостью. Къ лучшимъ мѣстамъ поэмы, въ этомъ отношеніи, принадлежатъ: комическое изображеніе Сатурна, лирическое обращеніе къ Душенькѣ («Во всѣхъ ты, Душенька, наридахъ хороша»), рѣчь ея Змѣю-Горынчу, состоятельѣ въ адѣ, и пр. Успѣху повѣсти сильно содѣйствовали вольная картины, которые пріятно ласкали фантазію и чувство читателей, совершенно приходясь по вкусу времени, направленному «къ забавѣ и любезностямъ». Отзывъ Ржевскаго въ упомянутомъ предисловіи объяснитъ успѣхъ Душеньки именно этими качествами: «непринужденная вольность стиля, чистота стиховъ, удачный выборъ приличныхъ словъ по роду сей поэмы, а паче изобилѣ поэтическихъ воображеній (разумѣется, по тогдашнимъ понятіямъ о поэзіи), мнѣ понравились».

Херасковъ, предки котораго произошли отъ рода валацкихъ бояръ Хереско, родился въ Переяславѣ (пог. губ.), воспитывался въ корпусѣ, по выходѣ изъ котораго (1751) сначала поступилъ въ армію, а потомъ (1755) перешелъ въ гражданскую службу—ассесоромъ при конференціи Московскаго университета и завѣдывалъ университетской типографіеі. Около него стали групироваться воспитанники университета, имѣвшіе охоту къ словеснымъ наукамъ: Богдановичъ, Фонъ-Визины (двое братьевъ), Карпны, Домашневъ, Будгаковъ, Н. Потемкинъ... Сюда же примыкали Нарышкины, Ржевскій и другіе нѣсколько старшіе ихъ молодые люди. Всѣ они сотрудничали въ издававшихся Херасковымъ журналахъ: «Полезное увеселеніе» (1760—1761) и Свободные часы (1763). Въ томъ же 1763 г. былъ назначенъ директоромъ университета, а съ 1778 по 1801 занималъ должность куратора. Во время кураторства основалъ благородный пансіонъ при университетѣ (1779) и педагогическую семинаріо (для приготовленія учителей, 1779), сдалъ Новикову въ аренду на десять лѣтъ университетскую типографію, книжную лавку и изданіе Московскихъ вѣдомостей, открылъ «собравіе университетскихъ питомцевъ» (1781). Херасковъ пользовался большимъ уваженіемъ современниковъ не только за свое авторство, но и за прав-

-- 205 --

ственныя качества. Благородство характера, искренняя любовь к про-
свѣщенію, доброе покровительство даровитымъ молодымъ людамъ,
прелѣаннымъ наукѣ и литературѣ, заслужили ему справедливую благо-
дарность Тогдашніе московскіе литераторы рѣдко что выпускали въ
печать, не прочитавъ ему предварительно своего сочиненія. Онъ по-
лучилъ даже прозвище «старосты россійской литературы» (1).

Богдановичъ род. въ Малороссіи. Въ 1734 г. привезли его въ Москву и
опредѣлили въ юстицъ-коллегію юнкеромъ. Первыя его стихотворенія,
написанныя на 15-мъ году отъ роду, обратили на него вниманіе Мелис-
сіно, директора москвъ. университета, и Хераскова. По совѣту послѣд-
няго, онъ записался въ университетъ вольнымъ слушателемъ. Съ этого
времени онъ пользовался особымъ покровительствомъ творца «Россі-
яды», который помѣстилъ его въ своемъ домѣ, давалъ направлѣніе
первымъ его литературнымъ трудамъ и опредѣлилъ надзирателемъ
надъ университетскими классами. Кн. Е. Р. Дашкова, знавшая Богда-
новича по стихотвореніямъ, которые печатались въ «Полезномъ Увер-
селеніи», «Свободныхъ часахъ» и «Невинномъ упражненіи» (1763), до-
ставила ему мѣсто переводчика въ иностранной коллегіи (1763). Чрезъ
нѣсколько лѣтъ онъ былъ опредѣленъ секретаремъ посольства при сак-
сонскомъ дворѣ и отправился съ министромъ, кн. Бѣлосельскимъ, въ
Дрезденъ. Заменитая картинная галерея этого города, безъ сомнѣнія,
не осталась безъ вліянія на нѣкоторыя сцены и картины Душеньки.
По возвращеніи въ отечество (1768), Богдановичъ, не оставляя службы,
посвятилъ себя литературѣ. Вышедъ въ отставку (1793), уѣхалъ къ
роднымъ въ харьковскую губ. и ум. въ Курскѣ (2).

§ 26. Переходимъ къ обзору поэтическихъ произведений по ро-
дамъ ихъ, начиная съ лрипки. Лрическалъ поэзія со времени Ло-
моносова быстро возрастала въ количественномъ отношеніи, не
представляя важныхъ перемѣнъ въ своемъ характерѣ до появлѣ-
нія Державины. Между разными ея видами первенствовала ода,
особенно похвальная. Восьмнадцатый вѣки былъ цвѣтущимъ пері-
одомъ ея европейскаго развитія; но когда въ западной Европѣ
она стала уступать господство другимъ формамъ лрипки, у насъ
она еще не выходила изъ моды. Безъ одъ не появлялся ни одинъ
журналъ того времени. Роспись отдѣльнымъ ихъ позданіямъ зани-
маетъ большое мѣсто въ каталогахъ. Кромѣ того, ихъ много на-
печатано въ собраніяхъ сочиненій нашихъ авторовъ. Какое бы ни
было спеціальное дарованіе русскаго стихотворца, но оно непре-
мѣно чинило набѣги на область торжественной лрипки. Безъ одъ
оставался въ его сочиненіяхъ замѣтный пробѣлъ, который онъ

1) Черты частной жизни Хераскова (Москвит. 1850, № 4); Краткая біографія и списокъ его сочиненій, М. Лонгинова (Рус. Архивъ 1873); Разсказы о немъ, Ю. Бартенева (ib. 1879, кн. 3).

2) О Богдановичѣ и его сочиненіяхъ, Карамзина (въ 10 № Вѣст. Евр. 1803 г.); Автобіографія, напечатанная г-мъ Генилди въ 4 № Отеч. Зап. 1853).

— 206 —

старался наполнить, какъ бы охраняя славу своего имени. Онъ былъ къ тому побуждаемъ не однимъ желаніемъ заявить универ- сальность своей дѣятельности, но и почетнымъ значеніемъ однѣ, которою, по словамъ Буало, поэтъ поддерживаетъ общеніе съ богами.

Въ литературѣ подражательной, гдѣ трудный процессъ органи- ческаго зарожденія и развитія весьма часто замѣняется простымъ накопленіемъ фактовъ, исторія того или другаго рода словесныхъ произведеній представляетъ особя лвленія. Что легко перенесено извѣнѣ, не встрѣчая противодѣйствій внутри, то легко и распостраня- няется, но, распостраняясь, поддается скорому оскудѣнію, или даже искаженію. Первая прививка запимствованнаго отдѣляется небольшимъ периодомъ времени отъ ея крайностей; едва явятся удачные опыты подражаній, какъ уже надобно бояться ихъ вырожденія въ каррика- туру; по слѣдамъ утвержденій и пристрастія идетъ сатира, которая смѣется надъ тѣмъ, чему недавно работали. Такъ случилось и съ нашею ложно-классической одой. Въ то самое время, какъ явля- лись оды Ломоносова, Сумароковъ писалъ уже на нихъ пародіи, подъ именемъ «вздорныхъ» одѣ. Начиная съ этихъ пародій и до сатиры И. Дмитриева «Чужой толкъ» (1795), пиндарическая ли- рика служила постоянною цѣлью насмѣшекъ, которая были направ- лены на три предмета: на самый характеръ лирики, искусственной и однообразной, на бездарность пѣснопѣвцевъ и на злоупотребле- ніе поэтическаго вида, которое обращало каждый случай, важный и неважный, въ поводъ къ стихотворному славленію. Понятно, какъ должны были смотрѣть на оду сатирические журналы (1769— 74 г.). Простому ихъ вкусу не могъ нравиться «громкій и высокій бредъ, въ которомъ стихотворъ лѣзъ на облака». Этими словами опредѣляетъ лироманію «Нарнассій Щепетильникъ», поставшій главною своею цѣлью осмѣивать бездарныхъ пѣвцовъ. Стихотво- реніе: «Мысли» (въ «Вечерахъ»), даетъ проніческие совѣти не- призваннымъ послѣдователямъ Ломоносова, пдающимъ вопроси при- родѣ: одописцы должны стараться о наборѣ стиховъ, которыхъ не понималъ бы никто, которые «гремѣли бы безъ разума». О за- машкѣ рпемачей становить вселенную вверхъ дномъ въ минуты ихъ восторга, взятаго на прокатъ, говоритъ «Посланіе Княжнина къ кн. Дашковой». Его стихотвореніе, вѣроятно, переводное: «Отъ дяди стихотворца Риемоскрина», есть одна изъ лучшихъ сатиръ, напоминающая «Посланіе Попа къ доктору Арбутноту» (пере- водъ И. Дмитриева) и достойная стать рядомъ съ «Чужимъ тол- комъ»:

— 207 —

Хоть скучный Риемоскрипъ, возы навьюча строфь,
Его терпѣнію (і) сто тысячъ одъ подносить,
Онъ плодородіе его—хвалой навозить;
И, сердцемъ лань платя препакостнымъ стихамъ,
Хотя исподтишка въ кулакъ зѣваетъ самъ,
Но восхищается онъ явно каждой строчкой,
И всѣмъ любуется—и запятой, и точкой.
«Куда», онъ говорить, «какъ это все умно»!
Инымъ покажется запутано, темно;
Но то и хорошо: одни лишь низки слоги
Понятны всякому; а кто, равно какъ боги,
Высоко говоря, на крыліяхъ парить,
Тотъ долженъ не понять и самъ, что говорить.
То честь ли, коль творца такъ мало почитаютъ,
Что безъ разбора всѣ его стихи читаютъ,
Что приступъ вслкому свободный, легкій къ нимъ,
Что чернь безчеститъ ихъ понятіемъ своимъ?......

Крыловъ (баснописецъ) къ безумісію одѣ присоединяетъ ихъ дерзкую живость. Онъ выставляетъ безнравственный поступокъ стихотворца, который, на перекоръ истинѣ, отводить непремѣнныя квартиры добродѣтелямъ тамъ, куда онъ заглянуть боятся, и ставить престолъ разуму въ такой головѣ, къ которой свищетъ сквозной вѣтеръ (повѣсть Каибъ, 1792). «Чужой толкъ» можно назвать панихидою громкой и пухлой одѣ. Не всѣ, конечно, оды подвергались осмѣянію, а только тѣ, въ которыхъ былъ презрѣны «и умъ простой, и чистый симслѣ», и которые спокойно лежали на книжныхъ полкахъ, «не оскверняемые дерзкою рукою читателей» Осуждал плодовитую бездарность, сатирки дѣлали оговорку въ избѣжаніе превратныхъ суждѣній. При одномъ стихѣ «Чужаго толка», авторъ замѣчаетъ, что этотъ стихъ не можетъ относиться къ произведеніямъ Петрова, Хераскова, Державина. Приговоръ надъ одописцами, или одохватами, какъ ихъ тогда назвали, не исключалъ похвалы, иногда заслуженной, а иногда и превышавшей заслуги, тѣмъ стихотворцамъ, которые продолжали дѣло Ломоносова. На пространствѣ между нимъ и тою перелѣною, которая произведена въ нашей лирической Державинымъ, стоять Петровъ и Костровъ.

Если въ сочиненіяхъ Петрова обращать вниманіе только на его торжественныя оды, то къ нему справедливо прилагается толкъ старпка, въ указанной сатирѣ Дмитриева. Онъ страдаютъ напищенностью и холодностью. Риторство заступаетъ въ нихъ мѣсто

1) Терпѣнію человѣка, хвалящаго всѣхъ все, въ томъ числѣ и оды.

— 208 —

поэтическаго одушевленія. «Опытъ историческаго словаря (1772), Новикова, пмѣлъ право отозваться пеблагопріятно о Петровѣ, даже послѣ того, какъ онъ написалъ прославленную оду «На по-бѣду россійскаго флота надъ турецкимъ, при Чесмѣ» (1770). «Въ сочиненіяхъ своихъ», говорить Словарь, «Петровъ напрягается идти по слѣдамъ россійскаго лирика (Ломоносова); и хотя нѣкоторые и называютъ уже его вторымъ Ломоносовымъ, но для сего сравненія надлежитъ ожидать важнаго какого-нибудь сочиненія и послѣ того заключительно сказать, будетъ ли онъ второй Ломоносовъ, или останется только Петровымъ и будетъ имѣть честь слыть подражателемъ Ломоносова». Не оды, которые недостатокъ лиризма старались замѣнить искусственнымъ напряженіемъ и оби- ліемъ славянскихъ словъ, а посланія выказываютъ талантъ Петрова. Въ посланіяхъ онъ развязнѣе пыталъ свой образъ мыслей и его словъ менѣе черствъ и тяжелъ. Одни изъ нихъ дидактическаго рода, другія относятся къ сатирамь. На содержаніи первыхъ за- мѣтно вліяніе англійской литературы. Петровъ, воспитанникъ московской духовной академіи, былъ отправленъ (1770) Екатери- ною II въ Англію для образованія, гдѣ и прожилъ нѣсколько лѣтъ. Здѣсь онъ познакомился съ сочиненіями англійскихъ поэтовъ и ученыхъ. Особенно нравился ему Адиссонъ, какъ авторъ трагедіи «Катонъ». Въ посланіи къ Силову, сотоварищу по заграничной жизни, Петровъ, желая, чтобы «лучъ британскихъ умовъ озарилъ роскую грудь», упоминаетъ и о Катонѣ, монологи котораго, бу- дучи выраженніемъ стоицизма, заучивались наизусть любителей нравственной философіи:

Межъ сладкихъ твоего глаголовъ Адиссона,
Межъ истинъ грознаго добротою Катона,
Дай мѣсто симъ строкамъ....

Есть современное свидѣтельство о вліяніи англійской науки и сло- весности на Петрова. Изъ него мы узнаемъ, что «разговоръ Пе- трова былъ свободенъ безъ разборчивости; что лѣтъ двѣнадцать назадъ толковалъ онъ катихизпѣ, а нынѣ, кажется, способнѣе толковать Лукреція; что по его образу мыслить и чувствовать за- мѣтно, что онъ жилъ въ Англіи». А онъ жилъ тамъ въ то время, когда Локкова философія уже возникла полное дѣйствіе на умы, когда депозъ совершилъ групъ своего развитія и шотландская школа философовъ утвердила систему новой нравственной филосо- фіи. Хотя тоже свидѣтельство думаетъ, что Петровъ приносилъ чувствительность въ жертву разуму, т. е. что преобладающій эле- ментъ его лирики — рефлексія; однакожъ его посланія къ Потем-

— 209 —

кину отличаются отъ посланій другихъ стихотворцевъ къ мецена-
тамъ всеренной привязанностью и дружескимъ тономъ: въ нихъ
нѣтъ ни-пства, ни холодной торжественности. Петровъ на-
зываетъ его «своимъ другомъ», хвалитъ въ немъ доступнаго вель-
можу, любителя литературы и поэзіи, находившаго удовольствіе
бесѣдовать съ нимъ о важныхъ предметахъ:

Ты пренья велъ со мной о промыслѣ и рокѣ,
О смерти, бытіи и цѣломъ міра токѣ.

Незвѣстно, когда и по какому случаю Петровъ сблизился съ По-
темкинымъ. Вѣроятно, это было вскорѣ по выходѣ послѣдняго
изъ московскаго университета. Потемкину онъ былъ обязанъ мѣ-
стомъ кабинетнаго переводчика и чтеца Государыни (1769), почему
въ письмѣ къ ней изъ Лондона (1774) говорить: «я имѣлъ честь
нѣкогда слыть карманнымъ вашегоъ величества стихотворцемъ».
Сатирическій талантъ Петрова виденъ въ посланіи его «Къ....,
изъ Лондона», составляющемъ какъ бы отвѣтъ на отзывъ «Исто-
рическаго словаря». Здѣсь остроумно осмѣяны метроманія и вос-
хваленіе стихотворцевъ пріятелями или невѣждами-патронами.
Нѣкоторыя мѣста направлены противъ Новикова, какъ издателя
Словаря, противъ Сумарокова, не терпѣвшаго чужихъ успѣховъ
въ литературѣ и, вѣроятно, доставившаго въ Словарь мнѣніе о
Петровѣ, и противъ Аблеснова, также писавшаго критики на
современные произведения поэзіи. Другая сатира Петрова: «При-
ключеніе Густава III, короля шведскаго» (1788), любопытная, какъ
выраженіе тогдашнихъ чувствъ по поводу войны съ шведами, не
представляетъ ни поэтическаго, ни стихотворнаго достоинства:
слогъ ея неуклюжъ, остроуміе натянуто.

Въ первыхъ лирическихъ стихотвореніяхъ (до 1780 г.), Костровъ
слѣдовалъ Ломоносову, подражая главнымъ отличіямъ его торже-
ственныхъ одъ. Съ появленія «Фелицы», Костровъ отступлѣ отъ
напряженно-риторическаго тона лирики и началъ думать о болѣе
простомъ и естественномъ выраженіи своихъ чувствъ. Измѣнилась
самая внешность его піесъ: четырехъ-стопный ямбъ, укрѣпленный
Ломоносовымъ за одой, уступлѣ мѣсто другимъ стихотворнымъ
метрамъ. Въ послѣдствіи, Костровъ даже написалъ сатиру на
громкія, парищія оды, хотя и продолжалъ сочинять пхъ на раз-
ные случаи отъ имен московскаго университета, будучи его при-
вилегрованнымъ, офиціяльнымъ поэтомъ. Нѣкоторыя особенно-
сти его стихотвореній, сравнительно съ однородными стихотворе-
ніями Ломоносова, Сумарокова и Петрова, объясняются вліяніемъ
переводовъ, которыми онъ занимался. Апулеевъ романъ и шěсни
ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

14

— 210 —

Оссіана сообщили имъ элементъ нѣжности; среди ихъ громког-
торжественныхъ тоновъ слышны порою идиллическіе или эроти-
ческіе мотивы; наряду съ величественными образами Юпитера,
Нептуна, Марса, Минервы являются образы другихъ языческихъ
божествъ: Венеры, Зефировъ, Амура, Грацій, Нимфъ, Нерендъ
и т. п. Такъ «Эпистола къ Суворову, на взятіе Изманла», подлѣ
грознаго бога войны ставить Зефировъ и Венеру; такъ и въ
«Письмѣ къ Державину», Нимфы внимаютъ стихамъ «Фелицы»:
онѣ вышли изъ Невы, «имѣя волосы, украшенные кораллами, и
нѣжно колебаясь поверхъ зыбей». Подражаніе Апулеевой Психеѣ
или Душенькѣ Богдановича наиболѣе замѣтно въ эклогѣ «Три
граціи» (въ день рождения в. к. Александры Навловны), въ идил-
ліи «Каллидоръ» (въ именины И. И. Шувалова) и въ эротиче-
скихъ піесахъ. Въ похвалахъ отъ земли, произпосимыхъ Евфро-
синой, читатель узнаетъ описаніе Душенькина сада, а похвала
отъ лица моря, произнесенная другой граціей (Таліей), есть не
что иное, какъ измѣненное описаніе морской поѣздки Венеры. Го-
раздо слабѣе подражаніе Оссіану; оно сказывается въ двухъ-трехъ
мѣстахъ, не болѣе: въ уподобленіи россіянъ высокому холму, ко-
торое принадлежитъ къ частымъ мотивамъ Оссіанова эпоса, и въ
обращеніи къ солнцу (Ода на открытіе губерніи въ Москвѣ, 1782),
заимствованномъ изъ пѣсни барда Уллина по возвращеніи Фин-
гала съ брани.

Непосредственное влияние англійской науки видно также на Ми-
халѣ Муравьевѣ (1757—1807), литераторѣ, получившемъ основ-
ательное и многостороннее образованіе. Знаніе древнихъ и но-
выхъ языковъ (греч., лат., франц., нѣм., англ. и итал.) доста-
вило ему возможность читать въ подлинникахъ классическія про-
изведенія ученныхъ и поэтовъ, переводить Горація и Виргилія и
подражать имъ. По назначенію императрицы Екатерины II, онъ
преподавалъ ея внукамъ, великимъ князьямъ Александру и Кон-
стантину, русскую словесность, русскую исторію и нравственную
философію. Содержаніе его уроковъ по этпмъ предметамъ кратко
изложено въ небольшихъ статьяхъ, изданныхъ подъ заглавіемъ:
«Опыты исторіи, письменъ и нравоученія» (1796). Въ руководство
къ послѣдней наукѣ, Муравьевъ принялъ труды шотландскихъ
философовъ: Адама Смита, Гютчесона, Фергюсона, Рида, Лорда
и Кемса. Наболѣе ссылается онъ на «Теорію нравственныхъ чув-
ствованій», Смита, который выводитъ все ихъ многоразличіе изъ
одного начала—симпатіи, соединяющей насъ съ обществомъ и че-
ловѣчествомъ. За тѣмъ онъ пользовался изслѣдованіями Гютче-
сона «О происхожденіи идей красоты и добродѣтели», доказавшими

— 211 —

существованіе врожденного нравственного чувства, которому также свойственно различать добродѣтель, какъ глазу свѣтъ и краски. «Есть красота физическая, поражающая чувства наши въ творенияхъ природы и искусствъ; есть и красота нравственная, ощущительная одному разумѣнію нашему, въ нравахъ, въ поступкахъ людей, въ ихъ чувствованіяхъ и словахъ... Не могутъ намъ нравиться недостатки тѣлесные, дурное обращеніе, глупость отвертительная; равно порокъ внушаетъ ненависть». Лордъ Шефт-сбюри сообщилъ Муравьеву раздѣленіе страстей на «корыстолюбивыя», имѣющія въ виду частное благо, и доброжелательныя которыми мы «переносимся въ состояніе другихъ и присвояемъ себѣ счастіе ближняго», равно какъ и оправданіе первыхъ, если только онѣ «не побуждаютъ пріобрѣтать частнаго блага посредствомъ общаго». У того же писателя заимствовано оптимистическое воззрѣніе на міръ: «самое зло, которое приключается намъ частно, ежели оно обращается во благо цѣлой, нами необлемлемой системы существованія, не заслуживаетъ именованія зла и не прекословить благости Вышняго Существа». Понятія о добродѣтели, какъ высочайшемъ благѣ, о согласіи страстей съ разумомъ, о повсемѣстности счастія, разлитаго по всей природѣ, перешли въ сочиненія Муравьева изъ «Опыта о человѣкѣ».

Эти основы, или «черты», нравоученія отразились на чисто-литературныхъ трудахъ Муравьева. Чему училъ онъ въ своихъ урокахъ, то самое встрѣчается въ его стихахъ и прозѣ. Слѣдуя Смиту, онъ самою благородною независимостію называетъ «независимость отъ вѣшнихъ случаевъ и отъ внутреннихъ колебаній и страстей»; слѣдуя Пону, полагаетъ верховное счастіе въ добродѣтели, а главное достоинство добродѣтельнаго человѣка во вла-дычествѣ надъ самимъ собою. Нравственное одобреніе, т. е. одобреніе совѣсти, ставить онъ выше всѣхъ возможныхъ наградъ, и потому требуетъ, чтобы отъ вниманія человѣка ни на одну минуту не укрывался его «внутренній человѣкъ, сей полубогъ, живущій въ груди его», чтобы «очами сего величественнаго обитателя онъ взиралъ на все, до него касающеся». Нѣкоторше уроки Муравьева, освобождаясь отъ догматизма, принимали тонъ гораціанскаго посланія или гораціанской оды. Таговы статьи: «о блаженствѣ» и «о владычествѣ надъ самимъ собою».

«Сочиненія Муравьева, говоритъ Карамвинъ, «изображаютъ прекрасную, нѣжную душу его, исполненную любви къ общему благу. Каковъ онъ былъ въ мысляхъ и чувствованіяхъ, таковъ и въ дѣлахъ. Страсть къ ученію равнялась въ немъ съ страстію къ добродѣтели». Не всѣ знали и знаютъ его частную жизнь, но всѣмъ

*

— 212 —

образованнымъ Русскимъ должны быть извѣстны его общественные, гражданскія заслуги. Императоръ Александръ I, по вступленіи на престолъ, приблизилъ къ себѣ своего бывшаго наставника. Состоя (1801) при особѣ государя у принятія прошеній, подаваемыхъ на высочайшее имя, Муравьевъ имѣлъ возможность выказывать по- стоянно одушевлявшую его любовь къ ближнимъ. Исторія народ- наго просвѣщенія съ благодарностью отмѣчаетъ его дѣятельность, какъ товарища министра (1803), а въ исторіи московскаго уни- верситета онъ навсегда останется памятнымъ, какъ его попечи- тель, управленіе котораго дало новую жизнь этому учебному учре- жденію. Ходатайству Муравьева Карамзинъ былъ обязанъ званіемъ исторіографа, которое позволило ему заняться «дѣломъ, славнымъ для самого автора и не безславнымъ для Росси». Гдѣ предстояла надобность трудиться для успѣховъ искусствъ и наукъ, драгоцѣн- ныхъ его сердцу, тамъ онъ почиталъ трудъ свопмъ долгомъ, на- градой и счастіемъ. Онъ былъ, употребляя его выраженіе, «всегда и вездѣ готовъ на пользу общую».

Костровъ (Ермилъ Ивановичъ, † 1796), сынъ государственного кре- стьянина вятской губ., учился сначала въ вятской семинаріи, потомъ въ московской духовной академіи, наконецъ въ московскомъ универ- ситетѣ, гдѣ получилъ степень баккалавра. Кромѣ стихотвореній на замѣчательныя событія, извѣстень какъ переводчикъ восьми съ поло- винною пѣсенъ Иліалы (александрійскими стихами), Апулеева романа: «Превращеніе, или золотой оселъ», и гальскихъ стихотвореній: «Ос- сіанъ, сынъ Фингаловъ, бардъ III вѣка» (Моя статья о сочиненіяхъ Кост- рова и Аблесимова, въ Отеч. Зап. 1831, № 9; «Костровъ», въ Филоло- гическихъ Запискахъ 1876 г.).

Петровъ (Васплий Петровичъ) обучался въ московской духовной академіи, гдѣ, по окончаніи курса, былъ преподавателемъ. Рекомендація Нотемкина, товарища его по ученію, доставила ему въ 1769 г., мѣсто кабинетнаго переводчика и чтеца государыни. Нотомъ былъ отправ- ленъ въ Англию для образованія. Но возвращеніп въ Петербургъ, опре- дѣленъ придворнымъ библиотекаремъ. Вышелъ въ отставку 1780 г. Сочиненія его изданы въ 1811 г.—Сатрическое его стихотвореніе: «Приключеніе Густава III, короля шведскаго, 1788 г. юоля 6», нап. въ Рус. Старинѣ 1878 г., т. 23.

М. Н. Муравьевъ род. въ Вологѣ, воспитывался въ московъ. универ- ситетѣ, гдѣ слушалъ лекціи философіи у Барсова и Шадена; признатель- ность имъ выражена въ «Носланіи къ И. Н. Тургеневу, товаришу его по ученію и другу. Но окончаніи курса, служилъ въ гвардіи. Въ 1783 г. поступилъ въ число воспитателей при в. к. Александрѣ Павловичѣ и Константинѣ Павловичѣ. Въ 1800 г. назначенъ сенаторомъ, а въ 1801 со- стоялъ при императорѣ Александрѣ I у принятія прошеній, подаваемыхъ на высочайшее имя. Въ 1803 г. назначенъ товарищемъ министра народ- наго просвѣщенія и попечителемъ московскаго университета, въ како-

— 213 —

вомъ званіи и находился до самой смерти. Изданія его сочиненіи, въ 2 ч. (1819, 1847, 1856).

Капнистъ (Василій Васильевичъ (1737—1824) род. въ имѣнія отца своего—деревнѣ Обуховкѣ (полтав. губ. миргородскаго уѣзда), которую изобразилъ въ особомъ стихотвореніи, подражая Горапію (кн. II, ода 18). Начальное воспитаніе получилъ дома, при чемъ хорошо ознакомился съ франц. языкомъ. Затѣмъ отвезенъ въ Петербургъ и помѣщенъ въ школу измайловскаго полка. Въ послѣдствіи перешелъ въ статскую службу (въ почтовомъ департаментѣ подъ начальствомъ Безбородки), но скоро вышелъ въ отставку и поселился въ деревнѣ. Капнистъ былъ знакомъ съ древними языками и любилъ особенно Горапія. Замѣчательно его мнѣніе о способѣ переводить Гомера на рус. языкъ. Лирическія его стихотворенія (изданіе 1806) содержать въ себѣ оды духовныя, торжественныя, нравоучительныя, элегическія, гораціанскія и анакреонтическія. Но онъ болѣе извѣстенъ какъ авторъ комедіи Ябеда, чѣмъ какъ лирикъ. Собраніе его сочиненій издано Смирдинымъ (1849).

§ 27. Репертуаръ нашего театра, до семидесятыхъ годовъ, держался преимущественно на трагедіяхъ Сумарокова, комедіяхъ Мольера и другихъ піесахъ того же направленія, частію переводныхъ, частію принаровленныхъ къ русскимъ нравамъ. Подрывъ довѣрія къ ложно-классической системѣ, въ теоріи или на црастикѣ, былъ бы сочтенъ за явный признакъ безвкусія. Петербургская сцена въ особенности хранила вѣрность преданіямъ французской Мельпомены. Сумароковъ, и до переѣзда своего въ Mosкву, и послѣ переѣзда, ревниво отстаивалъ неприкосновенность геронческой трагедіи, взирая на себя, какъ на присяжнаго ея цѣнителя и стража. Онъ могъ величаться этимъ дѣломъ, общимъ для него и для Вольтера, которому, подъ конецъ жизни, пришлось также обличать упадокъ драматической поэзіи во Франціи. Слова нашего сатирика: «ужели Москва повѣритъ болѣе подъячему, нежели г. Вольтеру и мнѣ?» имѣли значеніе, при всей ихъ комичности: они показывали однородность литературныхъ явленій въ двухъ разныхъ странахъ. Но это однообразіе театральнаго репертуара начинаетъ, со второй половины прошлаго вѣка, оживляться притокомъ свѣжихъ элементовъ. Трагедіи и комедіи французскаго покроя, владѣвшія до того времени исключительнымъ вниманіемъ публики, встрѣчаютъ протовѣсіе въ драмахъ инаго содержанія и иной формы. Новыя піесы переводятся и сочиняются большею частію въ Москвѣ; московская сцена охотно оказываетъ имъ радушный приемъ, къ крайнему неудовольствію тѣхъ любителей театра, для которыхъ Расинъ и Мольеръ были единственными образцами. Восполняя односторонность прежняго направленія, давая большій просторъ сценическому искусству, новыя піесы содѣйствовали успѣ-

— 214 —

хамъ нашего театра и кромѣ того представляютъ извѣстный интересъ въ псторіи нашихъ эстетическихъ понятій.

Прежнее направленіе драмы поддерживалось столько же переводами, сколько подражаніями и оригинальными сочиненіями. Въ теченіе семидесятыхъ и восьмидесятыхъ годовъ перешли въ нашу литературу почти всѣ главнѣйшія піесы Корнеля, Расина, Вольтера, Мольера. Нѣкоторыя изъ нихъ были переводимы два и три раза; многія достигали втораго изданія. Княжину (1742—1791) приписываютъ переложеніе бѣлыми стихами трагедій Корнеля: Сидѣ, Смерть Помпея и Цинна. Въ исторіи нашей драмы онъ слѣдуетъ непосредственно за Сумароковымъ, какъ его преемникъ. Въ трагедіяхъ своихъ: Дидона (1769), Владимірѣ и Ярополкѣ (1772), Рославѣ (1784), Титово милосердіе (1785), Софонисба (1786), Владисанѣ (1786) и Вадамѣ (1789), онъ слѣдовалъ трагической системѣ французовъ. Ни въ содержаніи, ни въ формѣ ихъ нѣтъ того, чтō исторія поэтическихъ родовъ считаетъ существеннымъ успѣхомъ или по крайней мѣрѣ замѣчательнымъ видоизмѣненіемъ. Княжиннѣ уступалъ своему предшественнику въ трагическимъ дарованіи, необходимомъ для самобытной дѣятельности какого бы то ни было размѣра. Пушкинѣ былъ правъ, назвавъ его «перемчивымъ». За исключеніемъ Рослава и Вадима, въ каждой піесѣ его очевидно подраженіе, которое иногда малымъ чѣмъ отличалось отъ перевода и доходило «до неправеднаго присвоенія чужой собственности»: такъ образцами «Дидоны, служили «Оставленная Дидона», Метастазія, и «Дидона», Лефрана-Помпиньяна; въ «Ярополкѣ и Владимірѣ» скопирована Расина «Андромаха»; «Софонисба» заимствована у Триссино и Вольтера, изъ піесъ того же названія; «Владисанъ» повторяетъ Вольтерову «Меропу». О «Титовомъ милосердіи» говорить нечего: оно почти цѣлкомъ принадлежитъ Метастазію. Трагедіи Княжнина отличаются отъ трагедій Сумарокова несущественными, внѣшними свойствами, которыхъ, однакожъ, не слѣдуетъ называть действительными преимуществами. Первое изъ этихъ отличій относится къ выраженію: Княжиннѣ превосходитъ Сумарокова чистотою языка и болѣе складнымъ строеніемъ стиха, но за то въ его діалогѣ нѣтъ движенія, которое замѣтно у Сумарокова. Шумные монологи Княжнина поражаютъ читателя съ перваго раза, но не оставляютъ за собою внутренняго отголоска: это не драматизмъ, а реторика. Новостью у Княжнина былъ также сюжетъ Рослава, «гдѣ не обыкновенная страсть любви, которая на россійскихъ театрахъ только одна была представляема, но страсть великихъ душъ, любовь къ отечеству, изображена»; но эта новость касается перемѣнъ въ выборѣ трагической страсти, а

— 215 —

не эстетическаго выполненія. По выполненію, Рославъ вышелъ
такимъ же сверхъестественнымъ чудомъ героизма, какъ Димитрій
Самозванецъ сверхъестественнымъ чудомъ зла. Важнѣйшимъ отличіемъ трагедій Княжнина служитъ, какъ намъ кажется, внушенное ему Корнемемъ стремленіе изображать качества «великихъ душъ». Долгу, которымъ заявляется граждапское величіе, отдаетъ онъ преимущество надъ любовью, въ которой женская натура выказываетъ свое торжество. Рославъ говорить:

Тиранка слабыхъ душъ, любовь—раба героя.
Коль счастья съ должностью не можно согласить,
Тогда порочень тотъ, кто хочетъ счастливъ быть.

Сципіонъ, олпцетвореніе суроваго Рима, безжалостно объявляетъ
Массиниссѣ (въ траг. Софонисба):

Священной должности я твердый исполнитель,
Для сей я должности и твой теперь мучитель.

Свадель, вельможа Ярополка, облеченъ «жестокостью благонравія». Онъ положилъ влечь братьевъ-соперниковъ «отъ стыда къ славѣ», т. е. «отъ страсти къ должности». Онъ не измѣнитъ своимъ правиламъ, хотя бы отъ того рушился міръ. Человѣческая личность важна для него на столько, на сколько она способна къ героизму. Задумавъ исцѣлить Владиміра отъ злой страсти, онъ радостно восклицаетъ:

Исчезнетъ человѣкъ—останется герой!

Но величественное выражается въ трагедіяхъ. Княжнина не столько
дѣлами, сколько словами, и въ этихъ словахъ больше пышности
и грома, чѣмъ истинной, душевной силы. Мерзляковъ, въ разборѣ
Рослава, справедливо замѣтилъ, что этотъ герой, какъ молотомъі
поражаетъ датскаго короля Христіерна громкими изреченіями,
запимствованными у Корнеля, Расина и Вольтера (въ III явленіи
3-го дѣйствія).

По отношению къ эпохѣ, трагедіи Княжнина стоятъ на ряду съ лучшими произведеніями современной имъ литературы. Въ нихъ разсѣянны здравыя понятія о человѣколюбіи, гражданскомъ долгѣ, истинной чести, высокомъ патріотизмѣ, составлявшія, такъ сказать, нравственный катихизисъ каждаго, кто причислялъ себя къ русскимъ европейцамъ XVIII в. Разговоры дѣйствующихъ лицъ выражаютъ благородный образъ мыслей автора, его безупречное служеніе музамъ:

— 216 —

Однѣ заслуги чта, моя не подла муза;
Бѣжа порочнаго со лестію союза,
Въ терпѣніи своемъ несчастна, но тверда,
Не приносила жертвъ фортунѣ никогда.

Княжнинъ, говоря его словами, измѣрялъ заслуги «не по восторгу,
а по уму», и оттого похвалы имъ «полнены у него правди,
а не мечты», Эту правдивую, умную похвалу видимъ въ «Тпто-
вомъ милосердіи», гдѣ римскій императоръ нерѣдко заступаетъ
мѣсто русской царцы. Современные зрители тагѣ и пониманъ
его дѣла п рѣчи. Они имѣли право ссылаться на кротія мѣры
«Наказа» противъ преступленій, когда слушали монологи о про-
щеніи порочному человѣку, сознавшему свои пороки, или о пре-
зрѣніи къ клеветникамъ, которые желали ложными слухами возста-
вить Римъ противъ его владыки, пли о томъ, что «нерѣдко въ
строгости законы суть неправы». На дары, собранные отъ под-
властныхъ народовъ, римляне хотѣли воздвигнуть Титу храмъ;
сенатъ предложилъ ему имя отца отечества. Титъ не приялъ
священного тптла, довольный тѣмъ, что заслужилъ его, а дары
велѣлъ раздать пострадавшимъ отъ изверженій Везувія. Прекрас-
ный стихъ его:

Да будетъ храмъ мой—Римъ, алтарь—сердца гражданъ,

могъ быть примѣняемъ къ сходственнымъ событиямъ въ царство-
ваніи Екатерины: она также отклонила отъ себя титулы «вели-
кой, премудрой и матери отечества», поднесенные ей общимъ со-
браніемъ депутатовъ (1767), замѣтивъ, въ отвѣтной рѣчи, что
почитаетъ за долгъ свой любить врученныхъ ей Богомъ поддан-
ныхъ и что быть отъ нпхъ любимою есть ея желаніе; она же
опредѣлила (1780) внести въ приказъ общественнаго призрѣнія,
на полезныя дѣла, тѣ деньги, которая собрало дворянство петер-
бургской губерніи, желавшее устроить торжественную ей встрѣчу
по возвращеніи ея изъ поѣздки въ Бѣлоруссію.

Какъ человѣкъ образованный, искренно любившій словесность,
какъ серетарь Бецкаго по управленію воспитательными учрежде-
ніями, Княжнинъ былъ вполне и открыто преданъ гуманнымъ
идеямъ своего времени: поэтому въ его сочиненіяхъ нерѣдко
встрѣчаемъ то самое, что намъ уже знакомо пзъ другихъ авто-
ровъ. Такъ «Рѣчь, произнесенная имъ въ академіи художествъ
при первомъ выпускѣ ея пптомцевъ (1779)», говоритъ о важности
новаго воспитанія, которымъ «упадшее человѣчество возводится
на степень человѣчества», о вредѣ разума безъ благонравія, этого
«украшенія народовъ», о намѣреніи создать въ Россіи среднее

— 217 —

сословіе,— невиданную у насъ дотолѣ степень гражданства». «Посланіе къ пітомцамъ свободныхъ художествъ (1783)», признавая необходимость просвѣщенія для художника, который «безъ наукъ равенъ ремесленницу», въ тоже время положительно утверждаетъ, что «исправленные нравы важіе наукъ», что «прежде всякихъ талантовъ намъ нуженъ человѣкъ». Въ эпоху литературной дѣлительности Княжнина, настроеніе умовъ или, выражаясь языкомъ тогдашняго времени, «умоположеніе» писателей было одинаковое. Каждый изъ нихъ старался, въ той или другой формѣ, заявить свои начала и тенденціи. Трагедія служила однимъ изъ лучшихъ къ тому средствъ: ея сюжетъ сильнѣе дѣйствовали на воображеніе; ея стихи прочнѣе удерживались памятью. Вольтеръ давно уже показалъ, какъ можно сцену обратить въ трибуну и заставить трагическое чувство служить не искусству, а цѣлямъ, ему постороннимъ и отъ него не зависящимъ. Примѣръ его нашелъ подражателей въ Сумароковѣ, Княжнина и другихъ, менѣе талантливыхъ авторахъ. Въ числѣ послѣднихъ долженъ быть упомянутъ Николевъ (1758—1815). Москва видѣла въ немъ опаснаго соперника Княжнину. Особенный шумъ прозвела его трагедія «Сорена (1785)», благодаря сильнымъ стихамъ (des vers à retenir), написаннымъ въ духѣ Вольтерова «Брута».

Въ комедіяхъ Княжнина много остроумія и соли; они принаровлены къ русской жизни, хотя и не могутъ назваться оригинальными; нѣкоторые ихъ лица знакомятъ насъ съ современными нравами. По этимъ качествамъ, двѣ главныя его комедіи: «Хвастунъ (1786)» и «Чудаги (соч. 1790, нап. 1793)», долго держались на сценѣ и дали поводъ къ подражаніямъ, изъ которыхъ упомянемъ о «Новыхъ чудакахъ (1798)», ки. Алексѣя Голицына.

Сюжетъ «Хвастуна» занимствованъ изъ комедіи де-Бройе: «L'important de cour». Идея комедіи—тщеславіе, стараніе «казаться, а не быть», стремленіе завѣрить другихъ въ своей знатности, въ величіи общественнаго положенія, въ сплѣ вліянія на дѣла и людей. Средство, для того употребляемое—ложь, хвастовство, отъ чего піеса и получила названіе: Верхолетъ (хвастунъ) хвалится своимъ значеніемъ при дворѣ, множествомъ должностей, имъ занимаемыхъ, властью раздавать какія-угодно мѣста, даже сенаторскія, перепиской съ королями. Цѣль хвастовства—жениться на дочери богатой и глупой госпожи Чвакинной, легко идущей на преманку тщеславія, какъ видно по ея фамиліи. Затѣямъ Хвастуна полагаетъ конецъ полиція: благочинный унічтожаетъ его мнимое графство, открываетъ всѣмъ глаза и сажаетъ обманщика въ сми-

— 218 —

рительный домъ. Служанка Марина заключаемъ піесу нравствен-
нымъ урокомъ:

Чтобъ глупо не упасть и чтобъ не осрамиться,
Такъ лучше не въ свои намъ сани не садиться.

Въ комедіи есть пѣкоторыя вѣрныя черты современныхъ нравовъ.
Запуганная Верхолетомъ, Чванкина боится признать Честона Чес-
тономъ, хотя и знаетъ его какъ самое-себя:

Такъ чтожъ, что ты Честонъ? хоть знаю, да не вѣрю.

Ея увѣренность, что «тотъ вѣчно не вздыхаетъ и постоянно ве-
селъ, ято не глядѣлъ въ книги»; ея совѣты дочери, что «долженъ
завсегда чинъ чина почитать», и потому въ сердцѣ молодой дѣ-
вушки,

Чтобъ не подвергнуться законовъ строгихъ штрафу,
Такъ долженъ уетупить дворянчикъ мѣсто графу;

досада Простодума на Честона, который не вѣритъ знатности
Простодума и котораго за то называетъ «сущимъ атеистомъ», при-
надлежатъ къ комническимъ сценамъ и выходкамъ и не осталось
безъ подражанія. Для чего Простодуму (дядѣ Верхолета) хочется
селаторскихъ креселъ? Что побуждаетъ его занять ту должность,

Въ которой, дѣйствуя, онъ только что вредить;
Не дѣйствуя, смѣшонъ, за то, что пнемъ сидить?

Конечно, не жажда полезной дѣятельности, а мелкое желаніе за-
дать страху сосѣдямъ-помѣщикамъ, удивить ихъ своимъ вельмо-
жествомъ:

Когда у насъ о томъ услышатъ въ деревняхъ,
Всплеснувъ руками, всѣ дворяне скажутъ: ахъ!
Которые себѣ въ богатствѣ мѣръ не ставятъ,
Которые меня своею спесью давятъ,
Увида пыхи тамъ вельможески мои,
Опустятъ крыльышки, какъ мокры воробьи...
Я также ихъ пожму во время сенаторства
И покажу мои имъ разныя проворства.
Покрѣоче буду ихъ держать въ моихъ рукахъ
И, какъ на собственныхъ, на ихъ косить лугахъ.

Такъ точно въ комедіи «Ревизоръ» городничему хочется «влѣзть въ генералы», чтобы имѣть удовольствіе объдать вмѣстѣ съ губерна- торомъ и безъ задержки получать почтовыхъ лошадей.

— 219 —

Покровительство Верхолета обходится дядём не дешево: послѣд-
ній предлагает ему три тысячи рублей, которые скопилъ

Не хлѣбомъ, не скотомъ, не выводомъ телятокъ,
Но кстати въ рекруты торгуючи людьми.

Любонытны прошенія, поданныя Верхолету (дѣйствіе II, явленіе 4):
въ одномъ представленѣ сочинитель похвальныхъ одѣ, начертап-
ный и Крыловымъ въ новѣстп «Канбъ», и Клушкинымъ въ «Пор-
третахъ», подъ именемъ Одохвата (Зритель, 1792); въ другомъ
является Мерсье де ла Ривьеръ, приглашенный Екатериною въ
Россію (1775) для совѣтовъ по законодательству, но по своимъ
проэктамъ, самолюбію и тщеславію оказавшійся смѣшнымъ, почему
и былъ выведенъ въ пьесѣ: «Управляловъ», написанной графомъ
Кобенцелемъ, австрійскимъ посланникомъ при нашемъ дворѣ. На
подобныхъ искателей фортуны указываетъ также статья Зрителя:
«Передняя знатнаго барина».

Вторая комедія Княжнина имѣетъ много общаго съ «Страннымъ
человѣкомъ (L'homme singulier)», Детуша, но отличается отъ фран-
цузской піесы тѣмъ, что выставляетъ не одного чудака, а цѣлую
галерею чудаковъ, почему и заключена такими стихами:

...Всякій, много ли иль мало, но чудакъ,
И глупость, предстоя при каждаго рожденьѣ,
Намъ всѣмъ дурачиться даетъ благословенье.

«Чудаки» собственно не комедія, т. е. не органическое развитіе
единаго компическаго дѣйствія, а собраніе характеровъ или пор-
третовъ, съ которыми зритель знакомится въ отѣльныхъ сценахъ,
не представляющихъ внутренней необходимости и связи. Пер-
вый между ними — Лентягинъ, сынъ кузнеца, недавно вышедшій
въ дворянство, владѣецъ «несмѣтнаго богатства». Онъ приѣхалъ
изъ провинціи въ столицу для прiисканіи достойнаго жениха своей
дочери Улинькѣ. Подражая Детушу, Княжнинъ сдѣлалъ Лентягинą
философомъ, ведущимъ жизнь по-своему, совершенно иначе, чѣмъ
всѣ другіе. Какъ у Детуша «Странный человѣкъ» называетъ сво-
его слугу «monsieur», обнимаетъ его и сажаетъ съ собой рядомъ,
одѣвается по старомодному, уѣзжаетъ въ деревню на зиму, когда
всѣ сѣзжаются въ городъ, и остается въ городѣ въ то время,
когда всѣ живутъ на дачахъ, не провожаетъ никогда своихъ го-
стей, находя вѣжливость пустымъ обычаемъ, среди столицы ве-
детъ отшельніческую жизнь и не хочетъ посылать за нотаріу-
сомъ для подписанія контракта, безъ котораго не можетъ обой-
тись дѣло: такъ и у Княжнина Лентягинъ смѣется надъ всѣми

— 220 —

общественными условіями и обычаями, не хочетъ писать ряд-
ной, говорить слугѣ своему (Пролазу) «вы» вмѣсто «ты», на-
зываетъ его другомъ и наконецъ простираетъ свою любовь гъ
нему до того, что хочетъ не только передать ему все свое имѣ-
ніе, но даже и выдать за него свою единственную дочь—хотя не
прошло еще и одного дня, какъ Пролазъ нанялся къ нему въ
услуженіе. Ясно, что странности Лентягина изъ рукъ вонъ и ста-
новятся дикими, чудовищными каррикатурами. Онѣ не могутъ
быть оправданы никакими побужденіями — ни умственными, ни
правственными. Его «философствованіе по своему» есть просто
самодурство. Лентягина, тревожимая бѣсомъ тщеславія — другой
экземпляръ Чванкиной, только поумнѣе: у ней, по словамъ ея
мужа, «лихорадка спеси и знатности». Вѣтромахъ, одинъ изъ пре-
тендентовъ на руку Улиньки—хвастунъ и петпметръ, помѣшанный
на чвапствѣ своею знатною породой и на галломаніи. Другой иска-
тель Улинькиной рукъ, Пріятъ, представляетъ пасторальный сен-
тиментализмъ. Онъ принадлежитъ къ числу тѣхъ юношей, которые,
начитавшись идиллій и романовъ, мечтали устроить себя по образу
аркадскихъ пастушковъ. Вотъ его портретъ:

Во фракѣ мердоа и въ розовомъ платочкѣ,
По вечерамъ одинъ задумчивъ и смущень.
Такъ томень и унылъ, какъ будто селадонь,
По рощамъ и лугамъ съ овечками гуллеть,
Иль подъ окномъ моимъ по холодку пылаеть.

Разговоръ Пріята—«чепуха славшихъ словъ»; его желаніе—«вздыхать у ногъ своей возлюбленной

На мягенькихъ лугахъ между цвѣтовъ у рѣчки,
Пасутся издали невинны гдѣ овечки».

Имя «Семенъ» кажется ему жесткимъ, почему онъ и не рѣшается
принять его даже на время, даже для собственной пользы:

Не лучшель Филимонъ, иль Тирсисъ, или Арсамъ,
Или хотя Аркасъ?

Буколическая чувствительность вычитывалась нашими юношами и
дѣвицами изъ эклогъ и романовъ, которыхъ, доявленія «Чуда-
ковъ», уже достаточно было въ нашей литературѣ.—Оригинальная
комическая опера: «Несчастіе отъ кареты (1779)», имѣла большой
успѣхъ, какъ по сюжету, такъ по веселости и комизму. Княжнинъ
представилъ въ ней роскошь и мотовство знатныхъ бояръ, ихъ
прирастіе къ парижскимъ модамъ и французскому языку въ лицѣ

— 221 —

господина Фирюлина и его супруги. Фирюлину понадзбилась къ празднику новая карета, вывезенная изъ Паршиа, и по этому слушаю онъ пишетъ прикащику: «О ты, котораго глупымъ и варварскимъ именемъ Клементія донынѣ безчестилл! изъ особливой моей къ тебѣ милости за то, что ты большую часть крестьянъ одѣлъ по французски, жалую тебя Клеманомъ.... Ти мнѣ писалъ, что хлѣбъ не родился: это дѣло не мое, и я не виноватъ, что и земля у васъ хуже французской. Я тебѣ приказываю и прошу, не погуби меня; найди, гдѣ хочешь, денегъ. Теперь уже ты Клеманъ и восишь, по моей сеньерской милости, платъе французскаго бальи. И такъ должно быть тебѣ умнѣе и проворнѣе. Мало ли есть способовъ достать денегъ! Напримѣръ, нѣтъ ли у васъ на продажу годныхъ людей въ рекруты? Нахватай ихъ и продай». Исполняя господскую волю, прикащику схватилъ самаго рослаго парня, Лукьяна, влюбленнаго въ Анюту. «Самъ виноватъ!» говоритъ бѣднягѣ барскій шутъ: «ты выросъ такъ, что можно на тебя купить около трети кареты; не выростать было такъ дорого». Но, посмѣясь надъ ростомъ Лукьяна, шутъ спасаетъ его отъ бѣды. Онъ выучилъ и его и Анюту двумѣ-тремъ французскимъ словамъ. Фирюлины, пріѣхавъ въ деревню, восхитились такою рѣдкостью. «Parbleu!» говоритъ Фирюлинъ: «Я этому бъ не повѣрилъ, чтобы и русскіе люди могли такъ нѣжно любить. Я вѣн себя отъ удивленія! Да не во Франціи я? Что онъ чувствуетъ любовь, тому не такъ дивилось,—но онъ говоритъ по французски!» Такимъ образомъ, по замѣчанію шута, «два французскія слова вытащили жалость, оставленную во Франціи». Лукьяна не только не продаютъ въ рекруты, но женятъ на Анютѣ и берутъ въ камердинеры. А карета? «Разрѣ вы изволили отдумать карету покупать?» спрашиваетъ прикащикъ своего барина. «Нѣтъ», отвѣчаетъ баринъ, «но у меня еще много людей и безъ него».

Переходимъ къ новымъ явленіямъ театральнаго репертуара. Между ними первое мѣсто занимаетъ такъ называемая мѣщанская трагедія». Этотъ видъ драми, почти одновременно возникшій въ Англіи и Франціи, былъ естественнымъ слѣдствіемъ перемѣнъ, произведенной въ гражданскомъ быту этихъ странъ упадкомъ феодализма и возвышеніемъ средняго сословія. Ни романтическія повѣсти, ни греческій котурнъ не плѣняли уже болѣе того общества, основами котораго сѣдалось развитіе личности, благосостояніе всѣхъ и каждогоъ, нравственное достопись частной жизни, и для которого страданія и радости окружающей среды, маловажные, но тѣмъ не менѣе законные случаи повседневности представляли больше интереса, чѣмъ приключенія грековъ и римлянъ. Непо-

— 222 —

средственнымъ выраженнымъ этого прозаическаго, но честнаго образа мыслей и поступковъ, этого мѣщанства, добившагося своихъ правъ и отличнаго по своему характеру и жизни отъ феодаловъ, этой степени домашняго быта, смѣнившей распущенную великосвѣтскихъ нравовъ, служили съ одной стороны изданія Стиля и Аддисона, а съ другой тѣсно съ ними связанные семейные рояманы. Тоже самое моральное направленіе стало предметомъ и трагедіи, которая, будучи занята новымъ сословіемъ, а не дворомъ и арпистократизмомъ, получила названіе мѣщанской. Она поставила себѣ цѣлью содѣйствовать нравственному облагороженію зрителей и съ перваго же раза объѣвила открытую вражду законамъ и условиямъ ложно-классицизма. Лилло, авторъ первой мѣщанской трагедіи: «Георгъ Барнвель или лондонскій купецъ (1731)», десятью годами опередившей Ричардсонову «Намелу (1740)» и имѣвшей чрезвычайный успехъ, писалъ прозой не потому только, что этотъ видъ рѣчи свойственнѣе сюжету его піесъ, но и потому, что французскіе трагики пренебрегали прозой; онъ часто мѣнялъ время и мѣсто дѣйствія не потому только, что того требовало дѣйствіе, но и вопреки правилу о знаменитыхъ трехъ едипствахъ. За Лилло слѣдовали Муръ, авторъ «Игрока (1753)», и Кумберландъ, авторъ трехъ піесъ: «Братья», «Американецъ» и «Жидъ». Хотя всѣ эти трогательныя піесы лишены глубокой художественной иден; хотя сожалѣніе, ими производимое, не одно и тоже съ чувствомъ трактическаго состраданія; хотя недостатокъ идеальнаго представленія есть такая же ихъ односторонность, какъ недостатокъ истины есть односторонность французской драмы: но тѣмъ не менѣе онѣ принадлежатъ къ замѣчательнымъ фактамъ въ развитіи драмы, какъ одинъ изъ его моментовъ. Выбравъ своимъ предметомъ среднее сословіе, бывшее до того времени добычею сатирическаго глумленія, мѣщанская трагедія отвела ему въ поэзіи такое же почтенное мѣсто, какимъ оно начало пользоваться въ обществѣ; сообщивъ своимъ представленіямъ нравоучительный характеръ, она противодѣйствовала скандалу тѣхъ піесъ, которыя при послѣднихъ Стюартахъ служили зеркаломъ вольныхъ нравовъ; пренебрегши въ своей постройкѣ правилами и преданіями лжеклассицизма, обратила театръ къ народности, забытой литераторами.

Одинаковыя причины произвели и одинаковыя слѣдствія на театрѣ французскомъ, который не могъ уже отвѣчать новымъ потребностямъ. Прежде рѣзкимъ различіемъ родовъ и лицъ, трагическихъ, или комическихъ, выборомъ сюжетовъ, составомъ дѣйствія, онъ въ точности изображалъ то отборное, изящное общество, гдѣ аристократія задавала тонъ и направляла вкусъ. Но когда

— 223 —

дворянство начало грубъть и падать, а среднее сословіе созпавать свою силу и возвышаться; когда общественные классы сблизились по образованію: тогда и въ драмѣ, какъ такомъ родѣ поэзіи, который по премуществу выражаетъ общество, должны были произойти перемѣны. Геропческая трагедія держалась еще авторитетомъ Вольтера. Онъ и послѣ него Дюси старались сдѣлать въ ней нѣкотория преобразованія, не сомнѣваясь однакожъ въ ея превосходствѣ и долговѣчности. Но рядомъ съ этими попытками Вольтера возникаетъ драма инаго содержанія и иной формы. Но содержанію, она выводитъ на сцену мѣщанство; по формѣ, распираетъ узкія рамки классицизма и стремится къ естественности изображеній, къ живописи подробностей. Мариво, Детушъ и Лашоссе положили основаніе этому новому роду драмы, подъ именемъ «слезной комедіи» или семейной трагедіи, такъ какъ она изображала частную жизнь съ ясно выступающею моральною тенденцией—трогать и улучшать. Внутренняя связь между «слезной комедіей» и «мѣщанской трагедіей» объясняется какъ однородностью общественныхъ яльеній въ Англіи и Франціи, такъ частію и подражаніемъ. Многія произведенія англійской словесности были передены на французскій языкъ; французскіе литераторы (Прево и Детушъ) посѣтили Англію; по примѣру Аддисонова Зрителя, Мариво издавалъ «Французскій Зритель». Теорія новаго вида драматической поэзіи изложена Дидро. Между двумя, строго разграниченными родами, трагедіей и комедіей, онъ вводить средній, соответствующій особенному настроенію духа, среднему между радостью и скорбію. Сюда онъ относить трогательную, или слезную, комедію и мѣщанскую трагедію. Теорію свою Дидро подкрепилъ двумя пісейми: «Побочный сынъ (1757)» и «Отецъ семейства (1758)». За нимъ слѣдовали Седенъ, Бомарше и Себастіанъ Мерсье. Бомарше написалъ «Евгенію (1767)» и «Мать преступницу». Въ предпословіи къ первой пісѣ изложена пмъ теорія серьезной драмы, занимающей средину между геропческой трагедіей и шутливой комедіей. Здѣсь въ первый разъ слезная комедія названа «драмой»: названіе это и сохранилось въ пітическомъ словарѣ для означенія третьяго рода драматической поэзіи. Лесингъ, усвоивъ взгляды Дидро, возвелъ мѣщанскую трагедію на высоту художественного созданія: его «Минна фонъ Барнгельмъ (1767)» и «Эмплія Галотти (1772)» имѣть идеальную, обществовѣческую подкладку. Въ послѣдствіи Ифландъ, Шрёдеръ и Коцебу обогатили нѣмецкій репертуаръ множествомъ трогательныхъ пісей, не отличающихся ни глубиною содержанія, ни поэтическимъ достоинствомъ.

— 224 —

Время появления мѣщанскихъ драмъ въ нашей литературѣ совпадаетъ также со временемъ периодическихъ изданій 1769—74 г. Еще до этой эпохи были переведены: «Лондонскій купецъ, или приключенія Георга Барневеля» (1764), Детушева «Притворная Агнеса» (1764), Дидро «Чадолюбивый отецъ», т. е. «Père de famille» (1765), и «Побочный сынъ». Переводъ «Евгеніи», Бомарше, напечатанъ въ 1770 г. Французская передѣлка піесы Мура: «Игрокъ», подъ заглавіемъ «Беверлей, взятымъ отъ имени главнаго лица, явилась у насъ въ переводѣ актера Дмитревскаго (1773). За послѣднее тридцатилѣтіе прошлаго вѣка въ литературу нашу перешли и другія драмы вышеуказанныхъ писателей: Мариво—«Игра любви и случая» (1769) и «Вторично вравшаяся любовь» (1773); Седена—«Deserteur», въ двухъ переводахъ («Бѣглецъ», 1781, и «Бѣгливъ солдатъ», 1793); Мерсье—«Женневаль, или французскій Барневель» (1778), «Ложный другъ» (1779), «Бѣглецъ» (1784), «Уксусникъ» (1785), «Судья» (1788), «Зоа» (1789) и «Наталія» (1794); Лессинга—Сара Сампсонъ и «Эмилія Галотти», въ двухъ нереводахъ (1784 и 1788), изъ которыхъ второй принадлежитъ Карамзину. За переводами слѣдовали по-дражанія и оригинальныя піесы въ томъ же родѣ. «Адская почта» отозвалась съ похвалою о театральныхъ сочиненіяхъ Н. (можетъ быть Семена Нарышкина, автора комедіи «Истинное дружество»), написанныхъ во вкусѣ Дидро. Комедія Веревкина «Такъ и должно» (1773), расчетывала больше на трогательный эффектъ, чѣмъ на комическій, какъ объяснилъ самъ авторъ въ ея посвященіи. Между сочиненіями Хераскова есть двѣ слезныя драмы: «Другъ несчастныхъ» (1774) и «Гонимые» (1775). Къ 1776 г, относятся мѣщанская трагедія: «Человѣколюбіе, или картина бѣдности». Сюжетъ другой мѣщанской трагедіи, подъ названіемъ «Бѣдство, произведенное страстію» (1781), запимствованъ изъ повѣсти Арно: «Адельсонъ и Сальвини». Въ драмѣ «Друзья соперники» (1782), по словамъ «Драматическаго Словаря», «добродѣтель, благодарность, дружба и любовь представлены блестящими, а лицемѣрство и злоба гнусными.»

При нѣкоторомъ сходствѣ въ исторіи мѣщанской драмы на нашей сценѣ съ ея исторіей въ Англіи и Франціи, нельзя объяснять его тѣми самыми обстоятельствами, какія имѣли мѣсто на западѣ. Тамъ она была действительнымъ выраженнымъ перемѣнъ, происшедшей въ положеніи общественныхъ классовѣ; у насъ такой перемѣны не существовало. Дворянство, какъ и прежде, стояло у насъ во главѣ образованности; о созданіи «третьяго чипа» начали только думать, какъ намъ извѣстно изъ разсужденій Екатерины и

— 225 —

Бецкаго и иѣкоторыхъ принятыхъ къ тому мѣръ. Объясняя успѣхъ «Живописца» тѣмъ, что онъ пришелся на вкусъ нашихъ «мѣщанъ», Новиковъ разумѣлъ подъ этимъ словомъ не среднее сословіе (въ смыслѣ tiers-état), а среднюю и низшую степени грамотныхъ людей. Появленіе мѣщанскихъ, или гражданскихъ, трагедій въ нашей литературѣ и благосклонный приемъ ихъ публикою имѣли однакожъ свои основанія, между которыми подражательность замнама, конечно, важное мѣсто. Успѣхъ какихъ-либо піесъ во Франціи служилъ уже достаточнымъ поводомъ и для нашегоъ къ нимъ вниманія. Черезъ три года послѣ того, какъ «Евгенія» была представлена на парижской сценѣ, она переводится и разыгрывается въ Москвѣ. Однообразіе въ содержаніи и формѣ классической трагедіи также заставило зрителей желать смѣны ел другимъ видомъ драмы, болѣе простымъ и естественнымъ. Елагинъ справедливо писалъ Сумарокову, что, давая однѣ его трагедіи, онъ боится наскучить публикѣ. Само собою разумѣется, что и гуманныя начала XVIII в. не осталлись безъ замѣтнаго вліянія на успѣхъ нашей мѣщанской драмы, которая имѣетъ своимъ предметомъ жизнь и нравы большинства, а не подвиги немногихъ героевъ. Русская публика чувствовала то самое, что говорилъ Лессингъ въ предисловіи къ одной изъ своихъ піесъ: «несчастія близкихъ къ намъ людей сильнѣе дѣйствуютъ на душу; имена полубоговъ и царей сообщаютъ піесъ блескъ и величіе, но не производятъ такого трогательнаго впечатлѣнія». Переводчикъ «Побочнаго сына» (1788) обратился къ читателю съ такими словами: «Неужели несчастія однихъ токмо знатныхъ людей, героевъ, завоевателей имперій, или разорителей многихъ народовъ, заслуживаютъ общую чувствительность, а участь прочихъ добрыхъ людей нашегоъ вниманія недостойна и низкихъ впечатлѣній въ насъ произвести не можетъ? Предразсужденіе управляетъ нравами. Но не должно ли, чтобы разумъ когда нибудь хотя слегка просвѣщалъ онше?» Замѣчательно, что мѣщанскія драмы пользовались особеннымъ успѣхомъ въ Москвѣ, где больше того сорта людей, которыхъ Новиковъ назвалъ мѣщанами; онѣ, по словамъ Сумарокова, «вползли уже въ этотъ городъ, не смѣя появиться въ Петербургѣ.»

Какъ во Франціи Вольтеръ поддерживалъ классическую трагедію, такъ у насъ Сумароковъ принялъ полѣ свою защиту «Мольеровъ и Расиновъ вкусъ». Въ предисловіи къ «Димитрію Самозванцу», онъ честитъ слезныя комедіи «пакостнымъ родомъ», а сочувствіе къ нимъ москвичей «скареднымъ вкусомъ, не принадлежащимъ вѣку величиці Екатеринны». Раздраженный успѣхомъ новыхъ піесъ, онъ, въ письмѣ къ Вольтеру, изпилъ свою жалобу на упадокъ русской пист. рус. сл. т. І, отд. 2.

15

— 226 —

Мельпомены и Таліи. Отвѣтъ Вольтера (1769 г.) повторяетъ
прежнее его мнѣніе о мѣщанской драмѣ, какъ о незаконномъ вы-
родкѣ поэзіи: «ces pièces batardes ne sont ni tragédies, ni comédies;
quand on n'a point de chevaux, on est trop heureux de se faire
traîner par des mulets». Получивъ такое сильное подкрѣпленіе,
Сумароковъ, въ томъ же предисловіи, напалъ и на переводчика
Евгеніи, и на посѣтителей театра за рукоплесканіе актерамъ.
Онъ говоритъ: «cie рукоплесканіе переводчикъ оныя драмы, какой-
то подъячій, до небесъ возносить, соплетая зрителямъ похвалу и
утверждая вкусъ ихъ. Подъячій сталъ судіею Парнаса и утверди-
телемъ вкуса московской публики! Конечно, скоро преставленіе
свѣта будетъ. Но не ужели Москва болѣе повѣритъ подъячему,
нежели г. Вольтеру и мнѣ? и не ужели вкусъ жителей москов-
скихъ сходнѣе со вкусомъ сего подъячаго?.. А ежели ни г. Воль-
теру, ни мнѣ никто въ этомъ повѣрить не хочетъ, такъ я по-
хвалю и такой вкусъ, когда щи съ сахаромъ кушать будутъ, чай
пити съ солью, кофе съ чеснокомъ, и съ молебномъ совокупать
панихиду. Между Таліи и Мельпоменъ различіе таково, каково
между дня и ночи, между жара и стужи, и какая между разум-
ными зрителями драмы и между безумными. Не по количеству
голосовъ, но по качеству утверждается достоинство вещи; а каче-
ство имѣетъ основаніе на истинѣ:

Достойной похвалы невѣжи не умалять;
А то не похвала, когда невѣжи хвалятьъ.

Не смотря на угрозы именемъ Вольтера и насмѣшки, Москва продолжала восхищаться мѣщанскими драмами. Антагонизмъ между стольчными театрами, изъ которыхъ на одномъ еще господствовала классическая драма, а на другой «вползли новыя скаредныя піесы», отразился въ журналахъ. Такъ, напримѣръ, московская публика любила представленія Эмиліи Галотти. Разборъ ея, написанный, вѣроятно, самимъ переводчикомъ (Карамзнымъ) и помѣшенный въ первомъ году издававшагося имъ Московскаго журнала (1791), показываетъ въ приткѣ живое чувство истины, здравыя эстетическія попятія. Не таковы были понятія «С.п.бургскаго Меркурия». Къ переводу Вольтерова «разсужденія объ англійской трагедіи», въ томъ мнѣстѣ, гдѣ піесы Шекспира названы чудообразными пгрищами, Клушнѣ дѣлаетъ слѣдующую замѣту: «что же бы сказалъ г. Вольтеръ о многихъ нѣмецкихъ драматическихъ твореніяхъ, спхъ безобразныхъ выродкахъ литературы, въ которыхъ нѣтъ никакихъ правилъ, даже самаго важнѣйшаго—единства дѣйствія? Чтобы сказалъ онъ о спхъ удивительныхъ піесахъ,

— 227 —

котория суть ни трагедіи, ни комедіи, гдѣ смѣшанъ плачъ съ
смѣхомъ безъ всякой нужды; гдѣ эпизоды затмеваютъ самое дѣй-
ствіе; гдѣ разговоры пустые и слабые, дѣйствующія лица карри-
катурныя; гдѣ все обезображиваетъ вкусъ и правила? О піесахъ,
каковы суть: Разбойники (Шиллера, пер. 1793), Сара Сампсонъ,
Эмилия Галотти, Ненависть къ людямъ и раскаяніе (Коцебу, пер.
1792), и пр. и пр.? Ежели не болѣе, то, конечно, тоже, что го-
воритъ Горацій въ посланіи къ Пизонамъ. И есть люди, которые
предпочитаютъ нѣмецкія драмы французскимъ! Отъ чего же? Отъ
того только, что, читая послѣдняи, не понимаютъ, какимъ обра-
зомъ играть ихъ. Что думать о спхъ знатокахъ? Или что они не
знаютъ правилъ театральныхъ, какъ и того, чтобъ значитъ самая
драма, или слѣпое имѣютъ пристрастіе къ нѣмцамъ».

Постепенное освобожденіе русскаго театра отъ стѣснительныхъ
правилъ лжеклассицизма могло совершаться не однѣми слезными
комедіями, которые, за исключеніемъ піесъ Лессинга, страдаютъ
скудостью поэтическаго достоинства. Были и другія средства для
того, чтобы обнаружить односторонность французскаго вліянія.
Наилучшее между ними состояло въ знакомствѣ нашей литературн
съ первоклассными драматургами Англіи и Германіи. Выше былъ
упомянутъ переводъ «Разбойниковъ» Шиллера, но за нѣсколько
лѣтъ до этого мы уже имѣли переводы изъ Гете и Шекспира,
котораго называла Шалеспеаромъ, Шекспиромъ и даже Чекспе-
ромъ. Переводъ драмы Гете «Клавиго» нап. въ 1780 г.; одна
трагедія Шекспира: «Жизнь и смерть Ричарда III, короля англій-
скаго» переведена была въ Нижнемъ-Новгородѣ 1783 (нап. 1787),
а другая: «Юлій Цесарь», въ Москвѣ, Карамзинымъ, 1786 (нап.
1787). Кромѣ «Евгеніи», въ 1787 представлена была другая, знаме-
нитая піеса Бомарше: «Фигарова женитьба». Самая попытка укло-
ниться отъ господствующаго вкуса и находить драматическія кра-
соты въ «чудообразныхъ пгрищахъ» того трагпка, котораго Воль-
теръ называлъ «дикаремъ», требовала извѣстнаго мужества. Тѣмъ
болѣе чести лптераторамъ, которые рѣшились пылить противъ об-
щаго теченія, переводя Шекспира, или подражая ему, или разъ-
ясняя художественное значеніе его піесы. Труды ихъ пмѣли свою
долю вліянія и на успѣхъ нашей сцены, и на очищеніе нашихъ
эстетическихъ понятій отъ исключительно-французской теоріи. Мы
уже знаемъ, что Шекспиръ былъ извѣстенъ Сумарокову въ псевдо-
классическихъ передѣлкахъ; что одинъ монологъ Самозванца есть
подражаніе монологу Ричарда III; что комедія Екатеринны: «Вотъ
каково имѣть корзину и бѣлье!» займствована изъ Шекспировыхъ
«Виндзорскихъ кумушекъ»; что «Историческое представленіе изъ

*

— 228 —

жизни Рюрика» и «Начальное управленіе Олега» написаны ею, въ подражаніе Шекспиру,» безъ сохраненія обыкновенныхъ правилъ».
Въ сужденіяхъ своихъ о достоинствахъ и недостаткахъ англійскаго трагика журналы наши раздѣлились на два противные лагеря. Большинство критиковъ вторило Вольтерову о немъ приговору, изложенному Карамзинымъ въ предисловіи къ переводу Юлія Цесаря, а именно: что Шекспиръ писалъ безъ правилъ; что творенія его суть и трагедіи и комедіи вмѣстѣ, или траги-коми-лирико-пастушьи фарсы безъ плана, безъ связи въ сценахъ, безъ единствъ, непрятная смѣсь высокаго и низкаго, трогательнаго и смѣшнаго, истинной и ложной остроты, забавнаго и безсмысленнаго; что они исполнены такихъ мыслей, которые достойны мудреца, и притомъ такого вздора, который только шута достоинъ; что въ нихъ рядомъ съ картинами, которые принесли бы честь самому Гомеру, являются и каррикатуры, которыхъ устыдился бы и самъ Скарронъ. Адская Почта хотя и признаетъ въ Шекспирѣ «высокомысліе, остроуміе и ученость», но въ то же время находитъ, что онъ былъ «упрямъ и не хорошаго вкуса»: «въ его трагедіяхъ», говоритъ она, «характеры людей безъ разбору описаны и перемѣшаны; въ его Юліи Кесарѣ шутки, римскимъ грубымъ художникамъ приличныя, введены въ важнѣйшую сцену Брута и Кассія». Гораздо непочтительнѣе обошелся съ Шекспиромъ «Зритель (1792)». По поводу споровъ, завязанныхъ статью «о театру и о свойствѣ россійскихъ душъ», авторъ этой статьи, Плавильщиковъ, возражая своему антагонисту, говорить: «А для героевъ вы хотите, чтобъ родился у насъ Чекспиръ?... Вотъ изряднаго нашли вы опредѣлителя вкуса! и видно вы, его начитавшись, заключаете вкусъ въ тѣсные предѣлы рынковъ и кабаковъ». Когда съ такими взглядами на драму и величако ея представителя мы сравнимъ предисловіе Карамзина къ переводу Юлія Цесаря и нѣкоторныя мѣста его путевыхъ писемъ, подъ 1790 г., то ясно увидимъ, на сколько онъ, двадцатилѣтній юноша, стоялъ выше современныхъ ему цѣнителей плящнаго по уму, образованію и эстетическому вкусу. Мнѣніе его о сущности трагедіи, основанное на знакомствѣ съ литературами нѣмецкой и англійской, не поколебалось ни отъ авторитета Вольтера, ни отъ общаго стремленія къ французскому классицизму. Восторженное сочувствіе его къ первому трагику выражено также въ стихотвореніи «Поэзія» (1787):

Шекспиръ, натуры другъ! кто лучше твоего
Позналъ сердца людей? Чья кисть съ такимъ искусствомъ
Живописала ихъ? Ёо глубинѣ души
Нашелъ ты ключъ къ великимъ тайнамъ рока,

— 229 —

И свѣтомъ своего безсмертнаго ума,
Какъ солнцемъ, озарилъ пути ночные жизни.

Стремленіе къ самобытности было третьимъ новымъ явленіемъ
въ исторіи нашей драмы Екатеринина вѣка. Хотя оно больше
высказывалось теоретически, чѣмъ осуществлялось на дѣлѣ, одна-
кожъ самое недовольство театромъ, который держался переводами
и подражаніями, служило добрымъ знакомъ, обнаруживая созна-
ніе льтературной односторонности и заявляя требованія болѣе раз-
витаго вкуса. Честь первого мнѣнія о необходимости народнаго
элемента въ драмѣ принадлежитъ Владиміру Лукину. Предисловія
къ его сочпненіямъ и переводамъ (2 ч., 1765) содержать въ себѣ
критику современной комедіи, какъ такой, которая цѣликомъ пере-
носить чуждые нравы на русскую сцену. Не допуская подражанія
иностраннымъ піесамъ, онъ допускаетъ ихъ передѣлку на слѣду-
ющемъ основаніи: «Подражать и передѣлывать—великая разница.
Подражать значитъ брать или характеръ, или пѣкоторую часть
содержанія, или пѣчто весьма малое и отдѣленное пѣ такъ пѣ-
сколько занимствовать; а передѣлывать значитъ пѣчто включить
или исключить, а прочее, т. е. главное, оставить и склонять на
наши нравы». Ясно, что критикъ подъ передѣлкой понимаетъ
склоненіе нерусской піесы на русскіе нравы, т. е. внесеніе въ нее
національнаго элемента. Въ передѣлѣ онъ видитъ успѣхъ коме-
діи, которой, по тогдашнимъ понятіямъ, вмѣнялось въ обязан-
ность имѣть моральную цѣль; а этого она могла достигнуть не
наче, какъ представляя знакомые зрителямъ характеры, имена,
костюмы, рѣчь. «Мнѣ всегда несвойственно казалось», говорить
Лукинъ, «слышать чужестранныя реченія въ такихъ сочпненіяхъ,
которыя должныъютъ изображеніемъ нашихъ нравовъ исправ-
лять не только общіе всего свѣта, но болѣе участные нашегоъ на-
рода пороки; и неоднократно слыхалъ я отъ пѣкоторыхъ зрителей,
что не только ихъ разсудку, но и слуху противно бываетъ, ежели
лица, хотя по пѣскольку на наші нравы походящія, называются
въ представленіи Клитандромъ, Дорантомъ, Цитадиною и Клади-
ною и говорятъ рѣчи, не наше поведеніе знаменующія. Негодо-
ваніе сихъ зрителей давно почиталъ я правильнымъ... Многіе
зрители отъ комедіи въ чужихъ нравахъ не получаютъ никакого
поправленія: они мыслять, что не ихъ, а чужестранцевъ осмѣи-
ваютъ; да и то имъ примѣтно, что осмѣнваемые образцы не
только несвойственно нашимъ нравамъ изъясняются, но и одѣти
въ незнакомыя имъ одежды... Всякій невычищенный, т. е. на
нравы того народа, предъ коимъ онъ представляется, несклонен-
ный въ драмѣ образецъ покажется на театрѣ не что пное, какъ

— 230 —

смѣсью, иногда русской, иногда французской, а иногда обоихъ сихъ
народовъ харалтеры вдругъ въ себѣ имѣющей». Средствомъ для
избѣжанія этого недостатка Лукинъ почитаетъ передѣлку, при которой
«надлежитъ не столько красоту и силу чужестраннаго писателя пока-
зывать, сколько исправлять пороки». Отъ общаго взгляда онъ пе-
реходитъ къ частнымъ примѣрамъ, «не наше поведеніе знамену-
ющимъ», отыскивая ихъ въ русскихъ драмахъ. Онъ удивляется
рѣшимости комика ввести въ свою піесу нотаріуса или подъячаго,
для заключенія брачнаго контракта, вовсе намъ непозвѣстнаго:
«нотаріусъ у насъ только вексели протестуетъ, а подъячій только
по должности своей дѣла въ томъ приказѣ исправляетъ, откуда
даютъ ему жалованье». Требуя отъ русской комедіи чего-нибудь
«русскаго», Лукинъ разумѣлъ подъ этимъ словомъ «народное» не
только въ обширномъ его смыслѣ, обнимающемъ всѣ классы на-
рода, но и въ тѣсномъ, относящемся къ одному только его
классу—простонародію. Въ слѣдствіе этого онъ перевелъ заглавіе
французской піесы: «Le bijoutier» словомъ «щепетильникъ», и въ
предисловіи объяснилъ тому причину: «не взпрая на то, что под-
вергнуся хулѣ несмѣтному числу минныхъ въ нашемъ языкомѣ зна-
токовъ, взялъ я къ тому старинное слово «щепетильникъ», по-
тому что всѣ наши купцы, торгующіе перстиями, серьгами, коль-
цами, запонками и прочимъ мелочнымъ товаромъ, называются
«щепетильниками». По той же причинѣ, въ «Щепетильникѣ» вы-
ведены лишнія противъ оригинальной піесы лица—простые работ-
ники изъ Галича (костромской губ.), говорящіе своимъ мѣстнымъ
нарѣчіемъ. Чтоже касается до собственныхъ сочиненій Лукина, ко-
торыми слѣдовало бы подкрѣплять теорію, то они служатъ новымъ
доказательствомъ давнишней истины, что критика гораздо легче
творчества. Для творчества нуженъ талантъ, а его-то и не имѣлъ
критикъ современной комедіи. Піесы его, заимствованныя изъ
Реньяра, Кампстрона и Буасси, хотя и переложены на руссіе
нравы, но выказываютъ очень мало пистиннаго комизма и народ-
ности. Лучшая его комедія: «Мотъ, любовью писавленный», за-
кляючала бы въ себѣ, по справедливому отзыву кн. Вяземскаго,
довольно занимательности и движенія, если бы все происходило
въ дѣйствіи, а не въ разсказахъ, и еслибъ она была искуснѣе
построена. Впрочемъ, и имѣя талантъ, Лукинъ едва ли бы про-
извелъ что-либо замѣчательное. Тотъ способъ, которымъ онъ ду-
малъ устремить нашу комедію къ самобытности и народности, не
предлагалъ ручательствъ въ успешѣ. Передѣлка или подражаніе,
какъ тонко ни разграничивай эти дѣйствія, не приведутъ ни къ
чему положительному, какъ въ поэтическомъ достоинствѣ драми,

— 231 —

такъ и въ національномъ ел значеніи. Намъ извѣстно, что зна-
читъ «склонять» чужіе нравы на отечественные: въ результатѣ
«склоненія» выходить дѣйствительная смѣсь, которую и Русскій
и не-Русскій откажутся принять на свой счетъ. Такимъ образомъ
за Лукинымъ остается только заслуга критика: онъ первый воо-
ружился противъ ложнаго направленія современной комедіи и
первый заявилъ необходимость народнаго элемента въ русской
драмѣ.

Хотя Лукинъ и не пользовался благосклонностію журналовъ
1769—74 г., однакожъ нѣкоторые изъ нихъ раздѣляли его взгляды
на отечественный театръ. Самая задача «Всякой всячины»—«го-
ворить Русскимъ о Русскихъ, а не представлять имъ умоначерта-
ній чужестранныхъ, коихъ они не знаютъ»—обязывала издателя
быть послѣдовательнымъ. «Я думаю», говоритъ онъ въ концѣ
своего изданія, «что не въ однѣхъ книгахъ должно держаться
сего правила, но и въ позорищахъ: ибо маркизъ на русскомъ ее-
атрѣ уши деретъ, а ко свадебному контракту тетушка моя и
смысла не привязываетъ. Она хочетъ видѣть то, что ее еже-
часно окружаетъ и чѣмъ она привыкла забавляться; незнакомые
же гости не столь забавны, какъ знакомые. Я нахожу вкусъ те-
тушкинъ со здравымъ разсудкомъ схожій, и для того съ нею
согласенъ». «Кошелекъ» также утверждалъ, что Детушевы и дру-
гія комедіи мало принесутъ намъ пользы, и что на театрѣ на-
родномъ должны быть разыгрываемы такія піесы, которые главною
своюе цѣлью имѣли бы народную забаву. По поводу вопроса о на-
родномъ театрѣ, въ Зрителѣ (1792) завязалась интересная поле-
мика между Плавильщиковымъ, сочинившимъ статью: «Нѣчто о
врожденномъ свойствѣ душъ россійскихъ», и нензыстнымъ авто-
торомъ «Письма къ издателямъ изъ Орла». Плавильщиковъ осуж-
даетъ распространенное въ обществѣ мнѣніе, будто у насъ, Рус-
скихъ, нѣтъ ничего собственнаго и будто мы не что иное, какъ
цереимчивыя обезьяны, живущія чужимъ умомъ. Выхваляя особен-
ныя качества соотечественниковъ, доказывая ихъ способность ко
всѣмъ родамъ дѣятельности, онъ преимущественно останавливается
на театрѣ: критикуетъ иностранный вкусъ на нашей сценѣ и по-
рицаетъ тѣхъ драматическихъ писателей, которые берутъ сюжеты
для своихъ піесъ не изъ родной исторіи, а изъ исторіи грековъ
и римлянъ, не изъ среды своего народа, а изъ жизни другихъ
націй. Мысль справедливая, но Плавильщиковъ не умѣлъ провести
ее надлежащимъ образомъ. Въ патріотическомъ усердіи своемъ
онъ зашелъ слишкомъ далеко, выдумывая «небывалыя достоинства»
у себя дома и не умѣя быть справедливымъ къ истинно-хорошему

— 232 —

вчужѣ. Онъ, говоря словами «Письма», содержащаго въ себѣ умную, хотя и одностороннюю критику пристрастныхъ и голословныхъ сужденій, «слѣпилъ свой панегирикъ изъ малыхъ мыслей и большихъ словъ». «Я согласенъ», замѣчаетъ авторъ «Письма», «что Козьма Мининъ и князь Пожарскій могутъ со временемъ украшать россійскую Мельпомену; но, не во гнѣвъ вамъ, мы также пріятно видѣть «тающую Дидону и бѣснуюцагося Ярба». Когда у насъ выбмаютъ басни, похожія на Гомерову Иліаду и Виргиліеву Энепду, тогда будьте увѣрены, что чрезъ 2000 лѣтъ на театрахъ цѣлаго свѣта станутъ читать наши поэмы и представлять нашихъ героевъ въ трагедіяхъ.... Желаніе видѣть своихъ предковъ, подающихъ примѣры мужества, великолѣшія и пр., есть общее самолюбіе всѣхъ народовъ, и оно имѣетъ свои похвальныя стороны. Но запрещать чужимъ героямъ нравиться на нашей сценѣ, когда мы еще не имѣемъ ни сочинителей трагическихъ, ни актеровъ,—такого самовластія нигдѣ не видано, комрѣ папской пиквизпіи. Изъ милосты позвольте намъ восхищаться сладкою нѣжностію Распна, мужественною высотою Корнеля и многоразличнымъ блескомъ Вольтера; и пока Козьма Мининъ не заставить насъ плакать, не запрещайте намъ ходить въ представленія Федры, Аеваліи, Иғпгеніи, Сида, Гораціевъ, Цинны, Магомета, Занры, Кесаря, а иногда и Титова милосердія.... Вы меня мучите вопросами: «для чего не создать въ Россіи на театрѣ вкуса, приличнаго нашему свойству?» Я у васъ спрашиваю: для чего бы не построить домъ безъ работниковъ и безъ припасовъ? Вы сами признаетесь, что мы съ вами плохіе работники и что господа «Зрители» печатаютъ насъ развѣ изъ одного снисхожденія или для наполненія липстовъ своихъ. Припасовъ много, но и тѣ не годятся для составленія, по желанію вашему, россійскаго вкуса. Зрѣлище есть картина большаго свѣта, сельской жизни или любопытныхъ приключеній древнихъ героевъ. Большой свѣтъ у насъ больше пноVTынныЙ, нежелп русскій; сельские жители наши коптятся въ дыму, п надобно быть страшнымъ охотникомъ до романовъ, чтобы недостатки природы дополнить силою воображенія и сплести шалашъ какому нибудь Ивану изъ миртъ и розовыхъ кустовъ. И такъ намъ остается только общество героевъ. Но между тѣмъ, пока не родится у насъ Шакеспиръ, который бы распилъ и опредѣлилъ границы россійскаго вкуса, вы сами разберите, въ какихъ тѣсныхъ предѣлахъ будетъ оный заключаться: на площадяхъ, на рынкахъ и въ кабакахъ». Справедливость требованій народнаго театра была подтверждена и публикой и драматическими писателями. Публика встрѣчала съ особеннымъ удовольствіемъ тѣ шіесы, которые въ

— 233 —

джёйствін, характерахъ или другихъ, менѣе важныхъ принадлеж-
ностяхъ представляли что-либо національное; писатели, принарав-
ливаясь къ ея вкусу, стали, подобно Лукину, перекладывать ино-
странныя драмы на отечественные нравы или брать сюжеты прямо
изъ отечественной жизни. Такъ были переложены комедіи: «Вы-
боръ по разуму (1773)» и «Виндзорскія кумушки (1786). Перевод-
чикъ польской передѣлки Детушева «Мота или расточителя (1778)»
«вмѣстилъ» въ свой переводъ русскія пословицы. Комическія оперы
служили переходомъ отъ подражаній или передѣлокъ къ собственно
русскимъ піесамъ. Въ 1772 г. явились на сценѣ: «Анюта», Ми-
хайлы Попова, и «Любовникъ-колдунъ» (нап. 1774); послѣдняя
возбудила сочувствіе публики голосами русскихъ иѣсенъ. Матин-
скій, крѣпостной человѣкъ гр. Ягужинскаго, путешествовавшій по
Италіи, сочинилъ двѣ ком. оперы: «Перерожденіе» (пред. 1777,
нап. 1779) и «Гостинный дворъ» (нап. 1792). Опасаясь, что пуб-
ликъ, привыкшей къ комедіямъ Мольера и Сумарокова, не понрав-
ятся «забавныя зрѣлища» другаго рода, въ которыхъ выводится
болѣе простая и близкая къ намъ жизнь, дирекція московскаго
театра рѣшилась дать «Перерожденіе» не прежде, какъ испросивъ
дозволенія у зрителей сочиненнымъ на этотъ случай разговоромъ
между «большою» (т. е. высокою, серьезною) комедіею и комиче-
скою оперою. Представленіе «Гостинаго двора», по словамъ «Дра-
матическаго словаря (1787)», доставило содержателю вольнаго те-
атра больше прибытка, чѣмъ какая-либо другая піеса. Эта опера
понравилась публикъ «спекталемъ подъяческой свадьбы въ древ-
нихъ россійскихъ нравахъ», характеромъ жениха-подъячаго и его
пѣснью:

Ахъ, что нынѣ за время!

Взятокъ брать не велять.

«Несчастіе отъ кареты», Княжнина, относится также къ попыт-
камъ оживить русскую драму содержаніемъ, взятымъ изъ русскаго
простонароднаго быта. Хотя писатели наши, мало знакомые съ
низшимъ сословіемъ, большею частію надѣляли его несвойствен-
нымъ ему образомъ мыслей, чувствъ и рѣчи, въ которомъ безъ
особеннаго труда узнавалъ себя образованный классъ; но одно уже
намѣреніе выдти изъ подъ началъ французскаго вкуса заслужи-
ваетъ похвалу. Чрезвычайный успѣхъ пмѣла ком. опера: «Мель-
никъ, колдунъ, обманщикъ и сватъ (1779)», сочиненная Аблеси-
мовымъ (1742 — 1783). Ее играли сряду 27 разъ, и театръ всегда
былъ полонъ. Успѣхъ объясняется тѣмъ, что въ содержаніи «Мель-
ника» дѣйствительно есть національный элементъ; его пѣсни и

— 234 —

куплеты, русскіе по складу и напѣвамъ, перешли даже на уліцу Мельникъ вызвалъ нѣсколько подражаний: «Розана и Любимъ (1781)», Николева, гдѣ зрителямъ особенно нравилась роль Семена Лѣсника; «Судьба деревенская (1772)», Прокудина-Горскаго, написанная въ сельскихъ правахъ; «Сбитеньщикъ (1783)», Княгинна, съ двумя аріями: «Все на свѣтѣ можно» и «Счастье строить все на свѣтѣ», быстыми въ большой модѣ; «Колдунъ, ворожея и сваха (1786)», Юкина. Въ 1793 г. Плавильщиковъ написалъ комедию: «Мельникъ и Сбитеньщикъ, соперники», въ которой принимает сторону «Мельника», находя въ піесѣ Аблесимова больше своего, роднаго, чѣмъ въ пьесѣ Княжнина, подражавшаго Мольеровой «Школѣ мужей». Другая его піеса «Бобыль (1792)» пользовалась большою извѣстностью, благодаря сюжету и положеніямъ, взятымъ изъ простонароднаго быта. Кн. Д. Горчаковъ написалъ двѣ ком. оперы: «Счастливалъ тоны (1786)» и «Баба-Яга (1788)», которые, вмѣстѣ съ третьей его піесой: «Калифъ на часъ (1786)», долго держались на сценѣ. Говоря о стремленіи нашего театра къ народности, нельзя пройти молчаніемъ піесы Екатеринны, «составленныя по русскимъ сказкамъ и пѣснямъ», или имѣвшія цѣлію изобразить крестьянскій бытъ. Таковы ком-&mdash;пъ-кія оперы: «Февей (1786)», «Новогородскій богатырь Боеславичъ (1786)», «Храбрый и смѣлый витязь Архидѣчъ (1786)», «Горе-богатырь Косометовичъ (1788)» и «Өедулъ съ дѣтьми (1790)». Въ послѣдней, пѣсня Дуняши: «Во селѣ, селѣ Покровскомъ», сдѣлалась общеизвѣстною. Кромѣ того, въ 3-мѣ дѣйствіи «Начальнаго управленія Олега» представлена старинная свадьба и введены народныя свадебныя пѣсни и обряды. Сочиненіемъ этихъ піесъ Екатерина обнаружила свою любовь и уваженіе къ родной старинѣ и къ простонародному «умоначертанію», равно какъ отступленіемъ отъ «обыкновенныхъ єеатральныхъ правилъ», въ подражаніе Шекспиру, она заявила липтературную терпимость, рѣдкую въ то время. Для представленія піесъ, которые приходились на вкусъ «мѣщанъ», былъ даже открытъ въ Петербургѣ особый, народный театръ (1765), существовавшій впрочемъ недолго. Простой народъ посѣщалъ его съ большою охотою платя 50 коп. за мѣсто. Актеры-охотники изъ подъячихъ, мастеровыхъ, наборщиковъ, фабричныхъ и т. п. давали здѣсь: «Генриха и Перниллу», ком. Гольберга, пер. Андрея Нартова (пред. 1760, нап. 1764); «Лекаря по нсволѣ», Мольера; «Скупаго», его же, пер. Ивана Кропотова (пред. 1757); «Новопрѣзжихъ», ком. Леграна, пер. Александра Волкова (пред. 1759); «Чадолюбіе», оригинальную комедію того же автора; «Привидѣніе съ барабаномъ или пророчествующій женатый», пер.

— 235 —

Андрея Нартова (пред. 1759, нап. 1764), и «Щепетильникъ», Лукина.

Нѣкоторые переводчины піесы выдавались за оргинальныя, на что нападалъ Чулковъ, въ своемъ журналѣ: «И то и се»; другія, заимствованныя изъ иностранной литературы, «склонялись» на русскіе нравы; третьи были дѣйствительно русскія сочненія. Изъ всего этого значительнаго количества драмъ немногія возвышаются надъ общимъ уровнемъ посредственности. Таковы комедіи Веревкина, Ефимьева, Клушкина, Кацниста и Судовщикова.

Въ комедіи Веревкина (1732–1795): «Такъ и должно», самъ авторъ цѣнѣлъ больше драматическій ея интересъ, чѣмъ комическій. Онъ хотѣлъ представить «отличныя дѣйствія добродѣтели, которыя, не только въ жизни встрѣчаемыя, но и въ книгахъ описанныя, приводятъ насъ въ восторгъ и нерѣдко извлекаютъ слезы». Поэтому дѣйствующія лица дѣлятся у него на двѣ категоріи: трогательныя и забавныя. Къ первымъ относятся двое Доблестиныхъ: дадя и племянникъ; ко вторымъ: Афросинья Сысоевна, уѣздная дворянка, страшно недовольная настоящимъ временемъ, въ которомъ видить только мотовъ, безбожниковъ и «фармазоновъ»; добровый дуракъ ея Фока; Урывай Алтынниковъ, съ принцисью подъячій; воевода Протазанъ Безсчетный, зѣвающій и засыпающій въ судѣ при чтеніи дѣлъ. Сцены, когда молодой Доблестинъ узнаетъ въ колодникѣ-нищемъ своего дядю и потомъ требуетъ его освобожденія изъ тюрьмы, въ которую онъ былъ посаженъ. по одному подозрѣнію, написаны во вкусѣ Дидро. По теоріи этого философа, любившаго въ своихъ драмахъ разсуждать о любви, добродѣтели, правахъ человѣчества и другихъ предметахъ, Веревкинъ также далъ мѣсто нѣсколькимъ декламаторскимъ тирадамъ. Лучшая часть піесы именно та, которую авторъ цѣнѣлъ меньше. Лица дворянки, воеводы и подъячаго доказываютъ несомнѣный комическій талантъ, наблюдательность и умѣнье находить меткую, свободную отъ книжныхъ формъ, живую рѣчь для каждого характера.

Комедія Ефимьева (1768–1804): «Преступникъ отъ игры, или братомъ проданная сестра» (1788), принадлежитъ также къ «слезнымъ», какъ видно по самому названію. Главное лице піесы—молодой офицеръ Безразсудовъ, предавшійся игрѣ. Проигравъ все имущество, онъ рѣшился продать свою сестру Прелесту, выдавъ ее за крѣпостную дѣвку. Но это преступленіе осталось безъ трахическихъ послѣдствій: покупщикъ нашелся въ Честонѣ, влюбленномъ въ Прелесту, на которой онъ женится, уничтоживъ купчую и заплативъ долги Безразсудова. Примѣръ игрока-преступника становится на видѣ всѣмъ игрокамъ, какъ нравоучительный выводъ ко-

— 236 —

медіи. Послѣдніе стихи показываютъ, что піеса легко могла бы кончиться неутѣшительной развязкой:

Плоха матерія преступниковъ закона!
Не всякій попадетъ на нашего Честона.

Все достоинство комедіи Ефимьева состоитъ въ немногихъ сценахъ, частію трогательныхъ, частію компческихъ, въ извѣстной долѣ остроумія и въ удачныхъ стихахъ.

Въ «Примѣчаніи» на комедію Клушина († 1804): «Смѣхъ и горе (1793)», Крыловъ, соредакторъ автора по изданію С. п. - бургскаго Меркурія, основательно высказалъ достоинства и недостатки его піесы, принятой публикою съ большимъ одобреніемъ. Къ достоинствамъ отнесены: изображеніе нѣкоторыхъ характеровъ (Вздоровой—пожилой кокетки, Вѣтрона-моднаго повѣсы), хорошіе стихи, остроумная и ђдкая сатира. Главный недостатокъ заключается въ томъ, что «сатира не соединена съ дѣствіемъ». Цѣль піесы — осмѣять порокъ двумя противоположными способами: смѣхомъ и плачемъ, почему и выведены Хохоталинъ и Плаксинъ. Но эти лица, имѣющие значеніе Демократа и Гераклита, являются передъ зрителями для того только, чтобы выставить различныя точки зрѣнія на одни и тѣже предметы; они говорятъ, а не дѣствуютъ; они сатирики, а не характеры; ихъ можно уволить изъ піесы, какъ лица эпизодическія, выходящія на сцену и сходящія со сцены безъ участія въ дѣствіи.

«Ябеда» (пред. 1796, нап. 1798), комедія Капниста (1757—1824), достойна стоять въ одномъ ряду съ «Недорослемъ». Она принадлежитъ къ числу тѣхъ комедій, которые, по важности своего содержанія, носятъ названіе «общественныхъ», обличающихъ господствующій недостатокъ цѣлаго общества или какого-либо его сословія въ извѣстную эпоху. Чѣмъ вреднѣе порокъ дѣствуетъ на нравы и чѣмъ общпрѣе его вліяніе, тѣмъ болѣе возвышается значеніе піесы, отдающей его на судъ и посмѣянье свѣта. У строительныхъ людей разные нравы, говоритъ Капнистъ въ посвященіи піесы императору Павлу: иному не страшна казнь, но онъ боптся злой славы; и потому, желая обезславить мздонимство и ябеду, онъ написалъ комедію, въ которой изображено то и другое. Что въ очеркахъ и отрывкахъ разсѣяно по сатирамъ Кантемира, по сочиненіямъ Сумарокова и журналамъ 1769—74 г. г., то въ Ябедѣ образуетъ цѣльную картину, нарисованную яркою кистью. Двоякій предметъ узнается какъ изъ посвященія, тѣмъ и изъ первой сцены перваго акта. Лице злагло ябедника Праволова, подкупность, плутовство и грабительство чиновниковъ метко описаны

— 237 —

повытчикомъ Добровымъ, единственно честнымъ человѣкомъ изъ
всѣхъ членовъ гражданской палаты, въ его разговорѣ съ полков-
никомъ Прямиковымъ. Нѣкоторыя характеристики сдѣлались ти-
пическими поговорками, наприм.:

..... Гражданскій предсѣдатель
Есть сущій истины Іуда и предатель.—
..... Прокуроръ,
Чтобы въ риовму мнѣ сказать—существеннѣйшій воръ.
Вотъ прямо въ точности всевидащее око:
Гдѣ плохо что лежить, тамъ зетить онъ далеко.—
А о секретарѣ, дуракъ, кто слово тратить:
Хоть голъ будь какъ ладонь, онъ что-нибудь да схватитъ.—

Соотвѣтственно двумъ предметамъ піецы, и нравственный выводъ
ея относится во-первыхъ къ ябедѣ, а потомъ къ лихоинству. «Что
ни говори, а дѣло плоховато»! восклицаетъ предсѣдатель Криво-
судовъ, попавшій въ уголовную вмѣстѣ съ прокуроромъ Хватайко,
секретаремъ Кохтинымъ и другими членами палаты. Это плохова-
тое дѣло произошло, по объясненію служанки, отъ того, что ея
«господинъ «жилъ ябедой и тѣмъ, что взято, то свято». Сюжетъ
«Ябеды», по обычаю французскихъ комедій, не обходится безъ
любви и свадьбы. Есть п непзбѣжная Софья, дочь Кривосудова,
въ которую влюбленъ Прямиковъ, но которую хотятъ выдать за
Праволова. Сцена пирушки у предсѣдателя, по случаю именинъ
его жены и сговора дочери, превосходно выставляетъ безцеремон-
ное обращеніе чиновниковъ съ законами: не стѣсняясь ни чѣмъ,
служители Өмиды цннически высказываютъ свой образъ мыслей и
дѣлъ. Особенно славилась пѣсня прокурора:

Бери, большой тутъ нѣть науки;
Бери, что только можно взять:
На чтожъ привѣшены намъ руки,
Какъ не на то, чтобъ брать?

Комедія оканчивается торжествомъ правды и наказаніемъ порока.
сенатъ, узнавъ продѣлки Праволова, предписалъ посадить его въ
турьму, а членовъ палаты предать суду; Прямиковъ является въ
минуту невзгоды, упавшей на отца Софья, и предлагаетъ ей свою
руку: предложеніе, конечно, принято съ радостью. Но какъ дѣй-
ствительность часто пдетъ на перекоръ моральнымъ тенденціямъ
компка, то и здѣсь довѣріе къ удовлетворительной, по видимому,
развязкѣ подрывается замѣчаніемъ служанки, которая говоритъ
Доброву:

Авось-либо и все намъ съ рукъ сойдетъ слегка;

— 238 —

Добровъ отвѣчаетъ:

Впрямь: моетъ, говорятъ, вѣдь руку-де рука;
А съ уголовною гражданская палата,
Ей, ей, частехонько живетъ за панибрата.
Не то, при торжествѣ у.ке какомъ ни есть,
Подъ милостивый васъ поддвинутъ манифестъ.

Успѣхъ «Ябеды» былъ чрезвычайный. Публика принимала ее съ шумными рукоплесканіями; но тѣ изъ зрителей, къ которымъ относились слова Доброва:

.... законы святы,
Но исполнители—лихіе супостаты,

были въ такой же степени ею недовольны. Язвительная сатира, живые, схваченные съ натуры характеры, сильные стихи долго удерживали эту гомедію на сценѣ и сохраняютъ за ней и теперь право называться однимъ изъ лучшихъ произведеній нашей драматической литературы.

Комедія Судовщикова: «Неслыханное диво, или честный секретарь», по своему предмету имѣтъ сходство съ «Ябедой». Она представляетъ лихоимство въ лицѣ предсѣдателя Кривосудова и честное, правдивое служеніе законамъ въ лицѣ секретаря Правдина. До появленія своего въ печати (1802), она долгое время ходила въ рукописп. Нѣкоторое вліяніе на нее «Ябеды» доказывается самыми именами лицъ: Кривосудовъ, Прямиковъ; квартальный Крючкострой, удачно начертанный, занимаетъ мѣсто Праволова, Правдинъ—Доброва, Мплена (дочь Кривосудова)—Софѣи. Стихи гладки и по мѣстамъ выполнены сатирическихъ выходокъ.

Княжинънъ (Яковъ Борисовичъ) род. въ Псковѣ. До 15-ти лѣтъ учился дома. Въ 1757 привезли его въ Петербургъ и отдали къ профессору Ак. Н., Модераху; здѣсь онъ узналъ франц., нѣм. и итал. языки. Окончивъ ученіе, началъ служить въ иностранной коллегіи, а потомъ въ канцеляріи о строеніи домовъ и садовъ. Затѣмъ перешелъ въ военную службу, къ фельдмаршалу К. Г. Разумовскому. Трагедія Дидона (1769) сдѣлала его извѣстнымъ публикѣ. Того же года поѣхалъ въ Москву, представилъ свою піесу Сумарокову и женился на его дочери Екатеринѣ, также писавшей стихи. Разстройство имѣнія и какія-то другія непріятныя обстоятельства «растерзали его чувствительную душу», по словамъ одной біографіи: онъ вышелъ въ отставку (1772), уединился въ семействѣ и предался исключительно литературѣ. Къ этому-то времени относятся его переводы, которыми онъ занимался по заказу стихотворцевъ и которые служили ему пособіемъ при разстроенныхъ дѣлахъ. Въ 1779 г. онъ снова вступилъ въ службу секретаремъ къ Бедкому и кромѣ того преподавалъ въ кадетскомъ корпусѣ русскую словесность (Краткое начертаніе жизни Княжнина, при 3-мъ изд. его сочиненій, 1817; Словарь свѣт. писателей, Евгенія; статьи В. Стоюнина:

— 239 —

«Я. Б. Княжнинъ», въ 5, 6 и 7 № Библ. для чтенія 1850; мои статьи о сочиненіяхъ Княжнина въ 4, 8 и 12 № От. Зап. 1850; Княжнинъ и трагедія его «Вадимъ», М. Лонгинова, въ 4 № Рус. Вѣст. 1860; Еще о Княжнинѣ и трагедіи его Вадимъ, В. Стоюнина, въ 10 № Рус. В. 1860; «Матеріалы для полнаго собранія сочиненій Княжнина», М. Лонгинова, въ 11 и 12 № Рус. Архива 1866).

Лукинъ (Владиміръ Игнатьевичъ) служилъ секретаремъ при И. П. Елагинѣ, кабинетъ-министрѣ Екатерины II. Въ біографіи Фонъ-Визина мы уже видѣли, что между нимъ и Лукинымъ были самыя непріятныя отношенія. Другіе писатели также не любили Лукина, почему онъ и комедіи его часто подвергались нападкамъ въ журналахъ, особенно въ «Трутнѣ» и «Всякой Всячинѣ, которую издавалъ Козицкій, пріятель Сумарокова. Причины такого нерасположенія надобно искать частію въ характерѣ Лукина, вѣроятно тяжеломъ и неуживчивомъ, частію и въ томъ, что онъ выражалъ свои мнѣнія прямо и рѣзко, не стѣняясь литературными авторитетами, къ числу которыхъ принадлежалъ Сумароковъ. Главная изъ его піесть—«Мотъ, любовію исправленный» (представлена 1765). Она написана въ назиданіе тѣмъ, кто въ молодости предается игрѣ, какъ это случилось съ самимъ авторомъ, и имѣла большей успѣхъ. Другія, подражательныя комедіи: «Пустомѣля» и «Щепетильникъ» (о Лукинѣ, статьи А. Пыпина въ 8 и 9 № От. Зап. 1853).

Аблесимовъ (Александръ Онисимовичъ) служилъ сначала въ лейб-компанской канцеляріи при (умароковѣ, сочиненія которого часто переписывалъ на бѣло, что и возбудило въ немъ склонность къ стихотворству. Нотомъ опредѣлился въ комиссію проэкта нового уложенія, а отсюда перешелъ въ военную службу, алъютантомъ къ генералу Сухотину, дослужился до капитанскаго чина и былъ экзекуторомъ при московской управѣ благочинія. Умеръ въ величайшей бѣдности, употребляя получаемое жалованье на воспитаніе единственной дочери. Сочиненія его: нѣсколько стихотвореній въ «Трудолюбивой Целѣ» (1759); Сказки въ стихахъ (1769); Стихотворенія и прозаическія статьи въ Трутнѣ (1769–70); «Подъяческая пирушка», ком. въ 5 д. (не нап.) Мельникъ, колдунъ, обманщикъ и сватъ (предст. 1779); «Походъ съ непремѣнныхъ квартиръ» (не нап. и не дошла до насъ, хотя часто была играна); Счастье по жеребью, оп. въ 1 д. (1780); «Странники», діалогъ на открытіе москов. петровскаго театра (1780); Разскащикъ забавныхъ басенъ, стихами и прозою (1781). Аблесимовъ, по отзыву современниковъ его, былъ одинъ изъ тѣхъ немногихъ русскихъ писателей, которые в понимали характеръ своего народа и сильно содѣйствовали его развѣченію. Въ другихъ комическихъ операхъ (Управителѣ, Несчастіи отъ кареты и т. п.) много займствованнаго; Аблесимовъ не могъ займствовать, потому что не зналъ ни одного языка, огромѣ роднаго.

Веревкинъ (Миханлъ Ивановичъ) воспитывались въ Сухопутномъ корпусѣ, откуда поступилъ въ военную службу (1742 г.). При открытии Московскаго университета (1756) опредѣленъ въ него ассессоромъ, а въ 1758 г. директоромъ казанской гимназіи. Полненіемъ своихъ недагогическихъ обязанностей онъ оправдалъ выборъ начальства: заботился объ успѣхахъ учащихся, прискивалъ годныхъ учителей и

— 240 —

хлопоталъ о пріобрѣтеніи учебныхъ пособій, старался вовбудить въ гимназистахъ любовь къ чтенію, заставлялъ ихъ выучивать наизусть сочиняемыя преподавателями на разныхъ языкахъ рѣчи, представлять трагедіи Сумарокова, танцовать и фехтовать. По доносу учителей на разные безпорядки, Шуваловъ (кураторъ москов. университета) отставилъ его отъ директорства (1761). Въ 1763 г. состоялъ при Кабинетѣ у перевода иностранныхъ книгъ на рус. языкъ, а во время пугачевскаго бунта — директоромъ походной канцеляриі гр. П. И. Панина. Послѣ того служилъ еще въ разныхъ мѣстахъ по гражданскому вѣдомству; вышелъ въ отставку 1781 г. Веревкинъ былъ уменъ и остеръ, считался очень образованнымъ человѣкомъ для своего времени и обращалъ на себя вниманіе, какъ литераторъ. Онъ отличался способностью блистать въ обществѣ разговоромъ. «Когда онъ приѣзжалъ въ Петербургъ (говорить кн. Вяземскіи), то, съ шести часовъ утра, приходая его наполнялась присланными съ приглашеніями на обѣдъ, вечеръ; хозяева сзывали гостей «на Веревкина». Отправляясь на вечеринку или обѣдъ «говорить», онъ спрашивалъ у товарищей своихъ: «какъ хотите — заставить ли мнѣ сегодня слушателей моихъ плакать, или смѣаться?» И съ общаго назначенія то морилъ со смѣху, то производилъ въ слезы». — Веревкинъ отличался замѣчательнымъ трудолюбіемъ. Онъ былъ однимъ изъ самыхъ плодовитыхъ переводчиковъ и сочинителей. Главнѣйшій переводъ его: Исторія о странствіяхъ вообще, сокращенная Лагарпомъ изъ Исторіи Прево, 22 ч. (1782—87). Онъ имѣлъ даже намѣреніе перевести всю французскую Энциклопедію (Дидро). Кромѣ «Такъ и должно», онъ написалъ еще комедіи: Именники (1774) и Точь въ точь (1783) («М. И. Веревкинъ», Рус. Бесѣда 1860, № 1).

§ 28. Кромѣ героическаго эпоса, мы имѣли пародіи на него или эпосъ комческій, который можетъ быть двоякаго рода: или маловажный предметъ воспѣвается тономъ какого-либо важнаго эпическаго прописьdenія; или послѣднее представляется въ противоположномъ, т. е. смѣшномъ видѣ, «выворачивается на знанку». Образцы того и другаго представляютъ «Энепда», вывороченная на знанку Осповымъ и Котельницкимъ (1791—1808); «перелпованная» на малорусскій языкъ Котляревскимъ (1789); «Похщеніе Прозерпины», Котельницкаго (1795); поэмы Майкова: «Игрокъ ломбера» (1763) и «Елисей, или раздраженный Вакхъ» (1769). Эпосъ-пародія, или такъ называемая проп-комческая поэма (проническая по тону и внѣшней формѣ, комческая по содержанію), тогда только становится достойнымъ памятникомъ поэзіи, когда движется въ средѣ глубокой сатри или свободнаго юмора; иначе она служитъ простою забавой, какъ смѣхотворная повѣсть, которая своею дѣлью не выкупаетъ посягательства на красоту художественнаго созданія. Но и въ послѣднемъ случаѣ комческій эпосъ можетъ имѣть зна-

— 241 —

ченіе, если онъ осмѣиваетъ господство ложнаго литературнаго вкуса, или даетъ таланту, надъ которымъ тяготѣетъ враждебное ему вліяніе, способъ вырваться на просторъ и заявить свою ори-
гинальность, или, наконецъ, героевъ и события чуждаго міра за-
мѣщаетъ дѣлами и лицами, хотя и мелкаго разбора, но домаш-
ними, интересными для насъ, какъ наша собственность. Сочине-
нія Майкова (1728—1778) доказываютъ, какъ много вынгрываетъ
дарованіе, отрѣшаясь отъ предвзятой теоріи и сознавая свойствен-
ную ему дѣятельность. Въ одѣ «на вкусъ», онъ восхваляетъ Су-
марокова, какъ высшій образецъ его, и хочетъ летѣть за нимъ
во-слѣдѣ; а между тѣмъ своею извѣстностью одолженъ стихотво-
реніямъ, которыя написаны вовсе не въ Сумароковскомъ вкусѣ.
Не зная ни одного иностраннаго языка, онъ переложилъ «съ рос-
сійской прозы въ стихи» Вольтерову Меропу п., вѣроятно, подоб-
нымъ же образомъ «перевель» стихами «Овидіевы превращенія»
и «Военную науку» Фридриха II; сочинилъ, въ ложно классиче-
скомъ вкусѣ, трагедіи: «Агріопу» и «Фемисту и Іеронима»; пи-
салъ оды, басни и другія стихотворенія. Но изъ всего, имъ напи-
саннаго, исторія словесности отличаетъ только его коммуністія по-
эми, въ которыхъ онъ обнаружилъ талантъ, остроуміе, искреннюю
веселость, наблюдательность. По своей оргинальности онѣ стоять
въ сторонѣ отъ обычной манеры современныхъ пѣснопѣдцевъ,
умѣвшихъ «хитро ломать естество», какъ выразился Майковъ.
«Игрокъ Ломбера» есть шутливый разсказъ сновидѣнія, предста-
вившаго всѣ перипетіи карточной игры; чудесное состоитъ въ
олицетвореніи старшихъ картъ.— Герой другой поэмы: «Ели-
сей или Раздраженный Вакхъ» — ямщикъ изъ Зимогорья.
Вакхъ, въ гнѣвѣ на откупщиковъ за дороговизнѣ вина,
выбираетъ его орудіемъ своего мщенія. Мститель вводится
Силеномъ въ домъ одного откупщика, оскорбляетъ честь его
жены, опустошаетъ погребъ и потомъ начинаетъ разорять дру-
гихъ откупщиковъ; но такая дерзость прогнѣвляетъ Зевса, ко-
торый собираетъ совѣтъ боговъ и по суду его Елисей отдается
въ солдаты. Въ поэмѣ выступаетъ на сцену русское простонародье;
всѣ ея дѣйствія пародпруютъ дѣйствія серьезнаго эпоса: валдайцы
и зимогорцы, подобно грекамъ и троянамъ, образуютъ два воин-
ства; кулачные бои и драки первыхъ соотвѣтствуютъ битвамъ
вторыхъ; они дерутся за сѣнокосъ, какъ будто за Трою или за
тѣло Шатрокла; гнѣвъ Елисея есть своего рода Ахилловъ гнѣвъ;
похождения его въ Калинкиномъ домѣ, связь съ тамошней началь-
ницей и тайный выходъ оттуда напоминаетъ пребываніе Энея у
Дидопы; какъ Эней повѣствуетъ кареагенской царицѣ свою про-

ист. рус. сл. т. І, отд. 2.

16

-- 242 --

шедшую судьбу, такъ Елисей разсказываетъ начальникъ прядиль-
наго дома о борьбѣ зимогорцевъ съ валдайцами. И во всемъ со-
ставѣ поэмы видно соблюденіе ложно-глассическихъ правилъ п
пріемовъ: она начинается словомъ «пою» и обращеніемъ къ лпрѣ
и Спаррону (образцу Майкова, автору «Эненды, вывороченной на
изнанку»). Современникамъ нравилась такая вѣрность ложно-клас-
сическимъ требованіямъ отъ комнческаго эпоса; они хвалили
«Елисея», какъ первую правильную у насъ шутливую поэму. Но,
разумѣется, не въ этомъ главное достоинство забавной пародіи:
она, какъ проявленіе своеобразнаго талаита, есть протестъ
противъ односторонней торжественности искусственной поэзіи.
Если уже переложеніе чужаго на родные обычан и правы привле-
кало сочувствіе читателей, то Майковъ пошелъ дальше: онъ по-
черпалъ матеріалъ для своихъ прописеній непосредственно изъ
русской жизни, почему и былъ любимымъ въ свое время писате-
лемъ; его читали люди не одного высшаго общества, но и «сред-
няго рода», что и служитъ лучшимъ доказательствомъ его дѣй-
ствительной поцурарности, какою немногіе пользовались въ XVIII
вѣкѣ (¹).

Изъ разныхъ видовъ повѣстей и романовъ явились у насъ прежде
всего философско-политическіе, имѣвшіе цѣлю служить руковод-
ствомъ въ наукѣ правленія. Прототипомъ ихъ былъ «Телемахъ»,
Фенелона, котораго первое изданіе вышло у насъ въ 1747, хотя
ему предшествовали рукописные переводы. Тредьяковскій перело-
жилъ его генсаметрами, подъ названіемъ «Тилемахиды» (1766);
но еще прежде того (1751) олъ познакомилъ насъ съ «Аргени-
дой» (²), Юанна Барглая, политическимъ романомъ, содержащимъ
въ себѣ аллегорическое изображеніе состоянія Франціи и другихъ
западныхъ государствъ въ эпоху лиги. Успѣхъ «Телемака» выз-
валъ множество подражаній Фенелону, изъ коихъ укажемъ слѣдую-
щія: «Жизнь Сиена, царя египетскаго», аббата Террасона, пере-
водъ фонъ-Визина (1762—68), «Велисарій» Мармонеля и «Нума
Помпилій», Флоріана, также переведенные на русскій языкъ (пер-
вый былъ переводимъ нѣсколько разъ, и въ томъ числѣ «разными
знатными особами на Волгѣ», сопровождавшими Екатерину II во
время ея путешествія въ Казань, нап. 1768 г.; второй—1788).

1) «О жизни и сочиненіяхъ В. И. Майкова», Л. Майкова (Сочиненія и переводы В. И. Майкова, въ изданіи Глазунова: Русскіе писатели XVIII и XIX ст., подъ Редакціей П. Ефремова).

²) Имя вымышленной сицилійской царцы, подъ которой, какъ полагали, разумѣлась Франція или династія Валуа.

— 243 —

Подражателемъ романовъ этого рода явился Херасковъ. Ему при-
припадлежать: Нума, или процвѣтающій Римъ (1768), Кадмъ и
Гармонія (1786), Полидоръ, сынъ Кадма и Гармоніи (1794), Царь,
или спасенный Новгородъ (1800). При всей своей безцвѣтности и
длиннотѣ, они не чужды указаній на тѣ предметы, которые, въ
періодъ двухъ царствованій (Екатерины и Павла), интересовали
вниманіе образованнаго класса. Текущія события не только слу-
жили поводомъ къ ихъ появлію, но и отразились въ нихъ из-
вѣстнымъ образомъ и въ низвѣстной степени.

«Нума, или процвѣтающій Римъ», изображаетъ, въ лицѣ рим-
скаго царя, Екатерину II, правленіе которой составляетъ второй
періодъ въ псторіи новой, или цетровской, цивилізаціи, какъ
сказано въ эпилогѣ къ этому эпическому повѣствованію. Всѣ
дѣйствія Нумы гасательно воспитанія, законодательства и дру-
гихъ предметовъ внутренняго устройства вытекаютъ изъ на-
чалъ истины, добродѣтели и правосудія, бывшихъ лозунгомъ
XVIII вѣка; почему Херасковъ и заключаетъ свое сочине-
ніе такими словами: «Можно теперь сказать съ божественнымъ
Платономъ: счастливы тѣ народы, у которыхъ философъ государ-
даремъ бываетъ, или государь философомъ сдѣлается». Какъ
«Нума» относится къ началу царствованія Екатерины II, такъ
«Полидоръ» (1794) касается событий, занимавшихъ правителей
и общество въ послѣдніе годы ея жизни. Хотя повѣствова-
ніе о сынѣ Кадма и Гармоніи есть по преимуществу нравоучи-
тельное, доказывающее возможность изъ каждогоъ добра и зла из-
влекать пользу, однакожъ въ немъ высказываются не одни нрав-
ственныя, но и политически мѣнія автора. Многія мѣста пред-
ставляютъ государственный переворотъ, совершившійся во Фран-
ціи. Представленіе особенно ясно въ третьей главѣ, описывающей
посѣщеніе Полидоромъ какого-то острова Терзита на Атлантиче-
скомъ океанѣ. Въ жителяхъ этого острова (соименника «презри-
тельному Терзиту» Иліады) является народъ, зараженный вольно-
думствомъ, жаждою свободы и равенства, разрушившій всѣ преж-
нія основы общества. Полидоръ рѣшается возстановить и дѣйстви-
тельно возстановляетъ порядокъ у терзитянъ, доказывая право
своего вмѣшательства тѣмъ, что «народы, сами собою управляю-
щіе, больше пекутся о частномъ своемъ благѣ, а цари, пра-
вящіе государствами, обязаны пещись о благѣ всего свѣта».
«Царь, или спасенный Новгородъ», изображаетъ двѣ картины:
въ одной представлены «ужасъ безначалія, бѣшенство минимой сво-
боды и безумное албаніе равенства»; въ другой—счастіе госу-
дарствъ и народовъ. По цѣли и направленію эта стихотворная

*

— 244 —

тєсно связана сь «Полидоромъ». Оба сочиненія написаны
подъ вліяніемъ идей и намѣреній, которыми руководствовалась
тогдашняя политика европейскихъ державъ. Какъ Полидоръ усми-
ряетъ терзитянъ, а Рюрикъ новгородцевъ, такъ цари должны воз-
становить порядокъ въ взволнованной Франціи. Этотъ долгъ, по
убѣжденію Хераскова, въ особенности лежалъ на императорѣ
Павлѣ, которому повѣсть посвящена и въ котором она видить
укротителя революціи, возстановителя престоловъ, какъ бы новаго
Полидора, давшаго государственное устройство терзитянамъ:

Когда я Рюрика и Гостомысла пѣлъ,
Тебя въ душѣ моей и въ мысляхъ я имѣлъ:
Ты также, какъ они, престоломъ облагаешь,
Чертогъ народнаго блаженства созидаешь...
Но паче ихъ сердца, Монархъ, увеселяешь,
Что громомъ зло разишь, престолы возставляешь.

Изъ романовъ моральнаго направленія пользовались большою
извѣстностью произведенія аббата Прево (Prevost d'Exiles): «При-
ключенія маркиза Г.... или жизнь благороднаго человѣка, оста-
вившаго свѣтъ», переводъ И. Елагина и В. Лукина (1756—1765);
«Философъ Английской или житіе Клевеланда побочнаго сына Кром-
велева, самимъ имъ писанное» (1760—1767); «Настоятель Киле-
ринской» (1765—1781). Они пришлися по вкусу нашихъ перевод-
чиковъ, которые отъ вымышленныхъ повѣствованій требовали не
забавы только, но и пользы. Беллетристика должна была, по тог-
дашнему взгляду, и научать и поучать, сообщая нужныя знанія,
внушая правила доброй нравственности. Кромѣ моральнаго урока,
выводимаго изъ судьбы геропнь и героевъ, читатель выслушивалъ
назидательныя размышленія и правила, которая почитались самой
здоровой приправою книгъ: такъ «Настоятель Килеринской» (Doyen
de Killerine) названъ «нравоучительною повѣстью, снабженной всѣмъ
тѣмъ, что можетъ учинить чтеніе ея полезнымъ и пріятнымъ». А
какъ торжество добрѣтели и наказаніе порока всего лучше мо-
гутъ выказаться въ превратностяхъ человѣческой жизни, то содер-
жаніемъ романа общкновенно служили разнообразныя приключенія
или похожденія. Выборъ такого сюжета представлялъ удобство и
потому еще, что, заставляя героя странствовать въ разныхъ краяхъ,
романистъ достигалъ и второй своей цѣли—удовлетворялъ любо-
знательности читателя описаніемъ государствъ и народовъ. Форма
изложенія — всегда почти разсказъ самого лица, отъ чего тагіе
романы могутъ быть приспешны къ мемуарамъ: «Приключенія
маркиза Г....» въ подлинникѣ называются: «Memoires de Marquis***

— 245 —

ou aventures d'un homme de qualité qui s'est retiré du monde»;
«Настоятель Килеринской» сочиненъ также «пзъ записокъ одной
знатной прландской фамиліи». Означенные романы Прево заслу-
жили похвалу современныхъ французскихъ критиковъ: одни хва-
лили его за разнообразіе вымышленныхъ похожденій и картинъ,
за пламенное изображеніе страстей; другіе за то, что онъ испол-
нилъ прямую обязанность романиста, ибо «въ романахъ, какъ и
въ драмахъ, порокъ долженъ быть всегда наказанъ, а добродѣтель
всегда награждена». У насъ они читались; также съ большимъ
удовольствіемъ. «Приключенія маркиза Г***» имѣли три пизданія;
дѣствующее лице обратилось въ маркиза «Глаголя», по прежнему
обычаю называть буквы славянскими ихъ именами. Какъ этотъ
романъ, такъ и «Житіе Клевеланда» обращались даже въ низшемъ
кругу грамотныхъ людей: въ комедіи Крылова «Урокъ дочкамъ»
слуга Семенъ присвопваетъ пмя маркиза Глаголя, по совѣту гор-
ничной Даши, видно читавшей романъ, а въ комедіи «О время»
Ханжахина обзываетъ свою горничную басурманкой за то, что она
иногда читаетъ Клевеланда. Переводчикши наши смотрѣли на эти
романы, какъ на поучительное чтеніе и ожидали отъ нихъ пользы
для нравственного чувства. Предисловіе къ Клевеланду объясняетъ
ее такимъ образомъ: въ романахъ «изображаются нравы человѣ-
ческіе, добродѣтели ихъ и немощи; показываются отъ разныхъ
пороковъ разныя бѣдствія въ примѣрахъ, то причиняющихъ ужасъ,
то соболѣзнованіе и слезы извлекающихъ; п между цѣпью нап-
строжайшимъ порядкомъ совокупленныхъ приключеній наставленія
къ добродѣтели полагаются». И читатели сознавали доброе вліяніе
романческаго чтенія. По крайней мѣрѣ, такъ думали Карамзинъ
и Дмитриевъ. Первый говорить: «герои и герони, не смотря на
многочисленныя искушенія рока, остаются добродѣтельными, всѣ
злодѣи описываются самыми черными красками; первые наконецъ
торжествуютъ, послѣдніе, какъ прахъ, исчезаютъ». Второй съпо
хвалою отзывается о маркизѣ Глаголѣ и Клевеландѣ: «они возвы-
шали мою душу, были антидотомъ противу всего низкаго и по-
рочнаго».

Разсказы о приключеніяхъ явились у насъ изъ подражанія гос-
подствовавшей въ иностранныхъ романахъ модѣ водить читателя,
какъ говорится, за тридевять земель въ тридесятое царство. Къ
такимъ разсказамъ принадлежатъ сочиненія Өедора Эмина (1735—
1770), издателя «Адской почты». Его собственная жизнь была сво-
его рода романомъ. Родомъ полякъ, Эмина долго странствовалъ
по свѣту. Въ Турціи, по какому-то несчастному съ нимъ прилю-
ченію, онъ былъ вынужденъ принять магометацьство и поступить

— 246 —

въ янычары. Успѣвъ тайно отоплѣть изъ Константинополя въ Лон-
донъ, явился къ русскому посланнику кн. Голицыну и перешел
въ православіе. По прибытіи въ Петербургъ (1761) былъ учите-
лемъ въ сухопутномъ кадетскомъ корпусѣ и переводчикомъ сначала
въ Коллегіи иностранныхъ дѣлъ, а потомъ въ Кабинетѣ. «Спадши
съ болесницы фортуны и охромѣвши въ счастіи», Эминъ «началъ
подпраиться перомъ своимъ», т. е. сочинять и переводить. Не
смотря на разнорѣчивость его показаній о себѣ самомъ, несо-
минѣнно то, что онъ былъ человекъ съ дарованіями и начитанный,
зналъ нѣсколько языковъ, легко и скоро выучился русскому, ви-
дѣлъ на своемъ вѣку многое, и романы его читались охотно,
равно какъ сатирическій журналъ «Адская почта» и назидательная
книга «Путь ко спасенію». Лучшій романъ Эмина—«Непостоянная
фортуна или похожденіе Мирамонда», пимѣвшій три изданія (пер-
вое 1763) и посвященный графу Г. Г. Орлову, котораго авторъ
называетъ своимъ «спасителемъ, благоволивымъ отогнать отъ
очей его непросыпчивый мракъ противнаго магометанскаго закона
и озарить ихъ божественнымъ свѣтомъ евангельскія истины». Ро-
манъ исполнялъ хитросплетенныхъ злоключеній, приличныхъ «свѣ-
тозрителю», какимъ былъ самъ Эминъ, девять лѣтъ проведшій въ
странствованіяхъ. Главное лице романа—Мирамондѣ, сынъ мини-
стра турецкаго султана, отправленный отцемъ въ чужія государ-
ства для изученія политики, подъ надзоромъ ментора Азыза п въ
товарпществѣ съ Феридатомъ, подъ изменѣ котораго авторъ
представилъ себя самого: «сія кипжица истиныя Мирамондовы
приключенія п мое несчастное похожденіе въ себѣ заключаетъ».
Цѣль сочиненія двоякая, согласно тому, что сказано о романахъ
этого рода: во первыхъ—«описанныя здѣсь страны, по которымъ
чрезъ нѣсколько лѣтъ носилъ меня рокъ, къ совершенству дости-
гающихъ (читателей) любопытство удовольствовать могутъ»; во
вторыхъ—«сплетенныя приключенія, здѣсь изображенныя, того къ
добродѣтли привѣтствуютъ (привлекаютъ), кто съ точнымъ раз-
сужденіемъ околичности оныхъ разбирать станетъ».—«То правда»,
говорить въ другомъ мѣстѣ авторъ, «что многія здѣсь сыщутся
мыслями моими сплетенныя приключенія; однако ни одно изъ нихъ
безъ намѣренія не написано, и каждое изображаетъ въ себѣ нѣчто
или удовольствіе тѣбѣ (читателю) приносящее, или совѣсти твоей
полезное». Обращеніе къ читателю, въ концѣ романа, выказываетъ
искреннее элегическое чувство, заставляющее вѣрить предположе-
нію, что въ судьбѣ Феридата Эминъ описалъ приключенія своей
жизни:

— 217 —

Если Феридатовы злосчастія какого-либо соболѣзнованія достойны, то онъ (сочинитель) тебя униженно просить, чтобы ты разсуждать изволилъ съ сожалѣніемъ о его горестныхъ злоключенілъ. Знай то, что онъ и нынѣ въ мысляхъ своихъ часто бываетъ несчастенъ, сте- наетъ и возлыхаетъ, воспоминая о минувшемъ, трепещетъ и ужасается, размышляя о неизвѣстности предбу續шаго. Философія злосчастному и многими язвами сердце зараженное имѣющему не въ пользу бываетъ, потому что чѣмъ наше сердце съ младолѣтства наноено, то не скоро изъ онаго истребить возможно. Прочу и увѣщаваю тебя, имѣй сожалѣ ніе о бѣдныхъ, ибо предвидѣть того не можешь, что завтра съ тобой статьися можетъ; мы всѣ неремѣнамъ подвержены, постоянности ни въ чемъ нѣтъ, и если сегодня нашъ ближніи утопаетъ въ бѣдствіи, то завтра и мы оному подлежать можемъ. Ни достоинство, ни богат- ство—никого отъ злосчастія искупить не можетъ; и хотя я всякому желаю совершеннаго благополучія, однако самъ разсуди, благосклон- ный читатель, могутъ ли человѣческія желанія перемѣнить опредѣ- ленія Всевышней власти. И такъ самъ собою старайся заслужить себѣ благополучіе, а о томъ не позабыть, что коль трудно сухоша- бому быть толстымъ, толь легко толстому похудѣть.

И независимо отъ сходства своего положенія съ положеніемъ дѣй- ствующаго лица въ романѣ, Эминъ любилъ не забывать себя и при случаѣ являться передъ читателемъ съ какою-нибудь выход- кой, иногда элегической, а иногда юмористической. Такъ, напри- мѣръ, сказавъ, что Мирамондъ началъ умствовать послѣ утраты своего благополучія, онъ прибавляетъ: «и я, хотя межъ умныхъ себя поставить не могу, однако какъ бѣдность меня прижала, при- нялся къ сему моему сочиненію, началъ разсуждать философче- ски, въ разныхъ переводахъ и чтеніи разныхъ книгъ на разныхъ языкахъ упражняться и быть доволенъ малымъ, когда большаго нѣтъ».

Изъ романовъ, относящихся къ одному роду съ сочиненіями Эмина, заслуживаетъ вниманія «Несчастный Никаноръ, или при- ключеніе жизни россійскаго дворянина Н***» (¹), хотя и справед- лива замѣтка Карамзина, что онъ, по литературному достоинству, принадлежитъ къ самимъ посредственнымъ. У «Никанора» былъ свой, и не малый, кругъ читателей, находившихъ повѣсть автора чувствительною и занимательною, и ея дѣйствіе большею частію совершается въ предѣлахъ отечества, а не въ Азіи и Африкѣ. Кромѣ того, приключенія злосчастнаго россійскаго дворянина не сплошной вымыселъ: это ясно по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, дѣйствительно бывшимъ, и по нѣкоторымъ лицамъ, дѣйствительно

¹) Первое издание въ одной части (1775), второе въ 2 ч. (1787), третья часть—1789 г.

— 248 —

существовавшимъ, даже историческимъ. Здѣсь говорится о гене-
раль-фельдцейхмейстерѣ князѣ Рѣпнинѣ (Васильѣ Аннкитичѣ,
умершемъ 1748 г.), объ Ильѣ Александровичѣ Бибиковѣ (отцѣ
Александра Ильича, извѣстнаго по дѣйствіямъ противъ Пугачева)
и Иванѣ Ивановичѣ Свѣчинѣ, изъ которыхъ Бибиковѣ былъ полко-
вымъ командромъ Никанора, а Свѣчинъ его двоюроднымъ братомъ,
о смоленскомъ губернаторѣ Аршеневскомъ, о московскомъ докторѣ
Кондоиди, о посѣщенінѣ Москвы дворомъ и пр. Трудно допустить, чтобы
авторъ рѣшился съ такою точностью обозначать имена и фамилии
лицъ, безъ всякаго ихъ отношенія къ судьбѣ своего героя. Эта
судьба сплетена изъ разныхъ несчастій. Единственный сынъ бо-
гатаго помѣщика, владѣвшаго четырьмя стами душъ въ одной изъ
низовыхъ губерній, Никаноръ, на восьмомъ году возраста, посту-
пилъ въ инженерный корпусъ, откуда выпущенъ кондукторомъ.
Вскорѣ по выпускѣ онъ былъ командированъ изъ Петербурга въ
Цесарію (точнѣе во Франконію), по случаю нашегоъ вмѣшательства
въ вопросъ объ австрійскомъ наслѣдствѣ, на основаніи оборони-
тельнаго договора съ Англіею, копмѣ Императрица Елисавета по-
ложила оказать помощь Маріи Терезіи въ ея войнѣ съ францу-
зами. Слѣдовательно, дѣйствіе романа отгрывается въ 1747 г. Съ
прибытія Никанора въ Ригу, началлись его злоключенія, о кото-
рыхъ онъ въ послѣдствіи разсказываетъ по вечерамъ какой-то
княгинѣ. Вся жизнь его проходила въ любви. Одна страсть смѣ-
нялась другою, но не изъ прихоти или вѣтренності, а по какой-
то горемычной долѣ, словно на роду ему написанной. Онъ не
пмѣлъ и тѣни сходства съ Донъ-Жуаномъ или Фоблазомъ; напро-
тивъ, онъ былъ человѣкъ мирнаго врава, тихаго обхожденія, ис-
кательный, довѣрчовый, готовый на послуги и угожденія. До какой
степени простиралась его безотѣтность, можно судить по словамъ
жены его: «минѣ кажется (закричала на него она однажды), если
кто съ тебя не только рубашку сниметъ, по и кожу сдереть, ты
и тогда огорченъ не будешь». Обращеніе его съ прекраснымъ по-
ломъ отличалось особеннымъ нѣжносердечіемъ. Даже на старости
лѣтъ онъ всѣми силами старался служить дамамъ со всемкимъ
усердіемъ и почитаніемъ: «игралъ съ ними въ маленькую игру,
для препровожденія времени, въ кадриль и въ ломберѣ; упо-
треблялъ всяюя пристойныя шутки; пѣлъ и сочинялъ пѣсни и
всякіе увеселительные стихи; смотрѣлъ имъ на руки, будто-бы
ученъ онъ былъ хиромантіи и въ издѣвкахъ обнадеживалъ каж-
дую изъ нихъ особливымъ благополучіемъ; сказывалъ имъ сказки
и исторіи; на святкахъ производилъ съ ними всякія игры и га-
данія; въ маскарадахъ одѣвался въ женское платье; словомъ ска-

— 249 —

зать, все то дѣлалъ, что въ угодность имъ служило». Кромѣ пѣ-
сенъ и увеселительныхъ стишковъ, Никаноръ сочпнялъ оды и
подносилъ ихъ Екатеринъ II: одна изъ нихъ, написанна в вскорѣ
по вступленіи Императрицы на престолъ, помѣщена въ самомъ
романѣ. За то «благородныя женщины и дѣвицы города», въ ко-
торомъ Никаноръ пріютился, «такъ его принимали, какъ будто
бы своего ближняго, но притомъ недостаточнаго родственника; и
всякая старалась чѣмъ нибудь по бѣдности его наградить; и
столько много они его любили, что всегда желали имѣть его при
себѣ въ своей компаніи». У Никанора и не лежало сердце къ
мужской компаніи; въ теченіи цѣлаго романа онъ постоянно обра-
щается въ кругу прекраснаго пола, хотя отъ него-то и сдѣлался
«несчастнымъ». Несчастія свои приписываетъ онъ не самому себѣ, а
«горестному сложенію смертныхъ». Виновенъ ли я состою тѣмъ,
восклицаетъ онъ однажды, «что бложено въ меня слабое, необорот-
ительное сердце?» И вотъ слабосердечіе завлекаетъ Никанора изъ
одной напасти въ другую. Ради любви—единственнаго своего вре-
мепровожденія—онъ даже рѣшался на безнравственные поступки,
въ которыхъ потомъ раскаявался: обманулъ отца ложнымъ пас-
портомъ, будто бы выданнымъ ему отъ полковаго командира; хо-
тѣлъ увезти съ собой въ армію чужую крѣпостную дѣвку; вмѣсто
того, чтобы отправиться къ мѣсту своего назначенія, пробирался
за границу. Послѣ нѣсколькихъ романскихъ похожденій—любви
къ двумъ, находившимся у него въ услуженіи дѣвушкамъ, кото-
рымъ онъ предлагалъ свою руку, но которыя отказали ему не по-
тому, чтобъ сами не чувствовали къ нему привязанности, а по-
тому, что считали себя недостойными такой чести,—Никаноръ на-
конецъ женился и имѣлъ двухъ дѣтей, вымышленныя имена ко-
торыхъ (Огорчена и Правосудъ) портятъ достовѣрную обстановку
повѣсти. Но жена бросила его, какъ только онъ лишился имѣнія
«обманомъ своей тетки», а дочь, служившая ему отрадой, умерла.
И остался онъ одинъ одинешенекъ, безъ семейства и имѣнія, до-
живать свой вѣкъ, въ отдаленномъ отъ столицы городѣ, у ка-
кого-то добраго человѣка, разсказывая знакомымъ свои приключе-
нія и выводя изъ нихъ такую мораль: «теперь-то я нахожу себя
благополучнымъ, когда далече отъ благополучія моего я самъ от-
далился; теперь считаю я себя богатымъ, когда всего моего имѣ-
нія безъ остатку лишился; теперь я признаю себя счастливымъ,
когда всѣ мои злоключенія п печали удары свои на мнѣ уже со-
вершилъ; теперь могу назвать остатки дней моихъ, препровож-
даемые въ здѣшнемъ городѣ, златымъ я вѣкомъ, когда ни о чемъ

— 250 —

уже больше попеченія не пілью; теперь ничто меня не безпокошь
и ничто не трогаеть». Чтобы дать понятіе о языке и характері
разсказа, приводимъ изъ него небольшой отрывокъ:

И я взялъ смѣлость подойти къ Елеонорѣ (такъ имя той дворянской
дочери); она, съ великою ласкою поцѣловавъ меня въ високъ, подала
мнѣ свою руку: я, принявъ ее, посѣдовалъ предъилущимъ. И какъ
вошли мы въ садъ, тогда капитанъ-поручикъ пошелъ передъ нами съ
хозяиномъ, ведучи хозяйку за руку; а позади ихъ вежь я Елеонору; а
за нами слѣдовали товарищъ мой Алексей Е. съ племянникомъ хозяй-
скимъ. И каждые, шедши изъ насъ своею партіею, особливые имѣли
разговоры: капитанъ-поручикъ разговаривалъ съ хозяиномъ и съ хо-
зяйкою о расположеніи мѣста того сада; а Алексей Е. съ племянни-
комъ хозяйствкимъ вошли въ разговоръ о военныхъ дѣлахъ и наукахъ;
а мы съ Елеонорою продолжала рѣчь о нѣжной пріятности случив-
шагося тогда воздуха. И такъ шли мы просицомъ прямо къ одной
галерей; но Елеонора сказала мнѣ, чтобъ я пошелъ съ нею въ лѣвую
сторону въ куртину того сада, гдѣ можетъ она нарвать хорошихъ
аблокъ. Я весьма охотно повелѣніямъ ея повиновался. И какъ вошли
мы съ нею въ ту куртину, тогда Елеонора, сорвавъ хорошее яблоко и
вынувъ изъ кармана складной ножичекъ, коимъ, разрѣзавъ оное, под-
несла ко мнѣ и просила меня, чтобъ я отвѣдалъ, каковы яблоки въ
ихъ саду. Я: съ великимъ удовольствіемъ принявши, сѣлъ яблоко и
сказалъ ей: я въ жизнь мою, милостивал государыня, нигдѣ и никогда
такихъ пріятаго вкуса яблокъ еще не будалъ. Ахъ, господинъ Ника-
норъ! сказала она, чрезвычайная похвала составляетъ опорочнivanie.
Клалнусь вамъ въ томъ, милостивая государыня, сказалъ я, что не
лестно объ ономъ я вамъ докладываю; да и какой бы притомъ ни
былъ хотя изъ всѣхъ родовъ лучшій фрукъ, то оной такъ вкусенъ и
пріятенья для меня быть не можетъ, какъ это яблоко, котораго сла-
дость не только гортань, но и сердце ощущаетъ. А! сказала Елеонора:
такъ вы, можетъ быть, иначе разумѣете вкусъ этого яблока, для того
что оно сорвано съ моей любимой яблони и что я вамъ сдѣлала по-
чтеніе поднесла его изъ своихъ рукъ: я бъ желала, чтобъ вы навсе-
гда съ таковымъ вкусомъ наслаждались плодомъ моей любимой ябло-
ни. Счастливъ бы я назваться могъ, милостивая государыни, сказалъ
я, еслибъ я удостоенъ былъ именоваться саховникомъ родителя ва-
шего сада: я бъ вашу любимую яблонь не только хранилъ, но и обо-
жалъ бы навсегда.

Въ прибавленіе къ Никанору замѣтнымъ, что наша лптература
XVIII вѣка знаетъ еще другаго россійскаго дворянина, бывшаго,
въ удивительныхъ превратностяхъ своей жизни, «то сыномъ сча-
стія, то несчастію преданнымъ рабомъ». Описаніе этихъ перемѣнъ,
имъ самимъ сочиненное на испанскомъ языке (?), перевели по-
томъ на нѣмецкій, а съ нѣмецкаго на русскій, подъ заглавіемъ:

— 251 —

«Странныя приключенія Димитрія Магушкина (¹), россійскаго дворянина» (2 ч., 1796). Разсказъ начинается торжественнымъ образомъ, ab ovo —со дня рождения героя: «Пространное и отдаленнымъ народамъ долгое время бывшее незвѣстнымъ россійское государство произвело родъ мой со многими другими изъ нѣдрѣ южной своей части: городъ Воронежъ, наименованіе свое имѣющій отъ рѣки того же имени, орошающей его, есть отечество моихъ родителей». Могушкинъ явился на свѣтъ 1667 г., «въ то самое время, когда благородная наша нація праздновала маслянцу предъ великимъ постомъ». Отецъ его, бояринъ Васплий Никоновичъ, воронежскій губернаторъ (?), пользовался отъ царя Алексѣя Михайловича великою знатностью и милостью, за свои заслуги. При Единѣ же Алексѣевичѣ, онъ, по завистливымъ наговорамъ, былъ отрѣшенъ отъ должности; однакожъ ему дали въ команду полкѣ, съ которымъ онъ отличился въ сраженіи съ турками подъ Чигириннымъ (1678), что и доставило ему знатное мѣсто въ этомъ городѣ. Приключening молодаго Могушкина дѣйствительно странны. Въ самый день крестинъ, когда и господа и прислуга перепились на радости, загорѣлся домъ: родильница съ трудомъ была спасена, а кормилица, испугавшись медвѣдя, котораго держали забавы ради и который сорвался съ цѣні въ общей суматохѣ, бросила новорожденнаго на дворѣ, гдѣ поднялъ его какой-то литовскій служитель и принесъ къ хозяину своему, тоже литвину, жившему въ пригородной слободѣ. Такимъ образомъ, изъ боярскаго и губернаторскаго сына Могушкина сдѣлался сыномъ крестьянина. Съ тѣхъ поръ судьба играла имъ какъ мячикомъ. Подвергая его диковиннымъ случайностямъ, бросалъ его изъ одного мѣста въ другое, она забросила его наконецъ въ Испанію. Отсюда онъ прибылъ въ Венецію, поступилъ на службу Венеціанской республикѣ и «дожныѣ тамъ находится». Самымъ важнымъ фактомъ въ жизни Могушкина было его троеженство, чему онъ самъ несказанно дивился и что главнѣйшимъ образомъ понудило его написать свои мемуары. Впрочемъ, казусное дѣло не имѣло такихъ горькихъ послѣдствій, какъ въ баснѣ Крылова «Троеженецъ». Напротивъ, герой нашъ благополучно устроился, не смотря на то, что всѣ три его супруги сошлись у него въ одно время. Двухъ онъ осталъся при себѣ: Лумиллу, первую по счету и старшую лѣтами, въ видѣ матери, а Мумеху, какъ супругу; третью же, Амазпру, съ ея согласія, уступилъ своему пріятелю, который былъ влюбленъ

¹) Такъ стоитъ въ заглавіп, но въ самомъ разсказѣ онъ называется Могушкинымъ.

- 252 -

въ нее. Все это не невозможно, при всей своей странности. Но со-
миѣніе въ томъ, что имени Могушкина нѣтъ между воронежскими
воеводами ни въ статьѣ митрополита Евгенія: «Воронежъ» (Сло-
варь Географическій Россійскаго Государства, Цекатова), ни въ
«Разрядныхъ книгахъ», ни въ указателяхъ къ «Актамъ», ни даже
въ «Древнихъ грамотахъ и другихъ письменныхъ намятинпахъ,
касающихся Воронежской губерніи» (собранныхъ Второвымъ и
Александровымъ-Дальникомъ). Значитъ, герой-авторъ вывелъ себя
подъ вымышленнымъ именемъ, именя на то свои причины, и всю
писторическую и тонографическую обстановку разсказа—собѣтія и
ихъ годы, города: Чигпринъ и Воронежъ, рѣки: Донецъ и Оскулъ
(Ослолъ) и проч., придумалъ только въ интересахъ достовѣрно-
сти. Не думаю также, чтобы сочиненіе принадлежало русскому
перу и выдано за переводъ для какого-нибудь «прикрѣтія», какъ
говорилось прежде. Русскій не назвалъ бы воеводу губернаторомъ,
а Чигпринъ—Чехріномъ, если только не предполагать, что пере-
водчикъ, по незнанію русской исторіи и географіи, оставилъ эти
слова въ томъ видѣ, въ какомъ они, быть можетъ, находятся въ
подлинникѣ. Принимая въ соображеніе, что между приключеніями
описываются частны набѣги татаръ и ихъ стычи съ русскими, что
дѣйствіе долгое время проходитъ въ Литвѣ и Польшѣ, и что въ
разсказѣ попадаются латинскія изреченія, нельзя ли «Странняя
приключенія Могушкина» почитать произведеніемъ польской ли-
тературы?

Охотники до соблазнительного чтенія, не знавшіе французскаго
языка, могли у насъ читать переводы нѣкоторыхъ романовъ временъ
Лудовска XV и революціи. Важнѣйшій между ними, «Фоблазь»,
имѣлъ два перевода: петербургскій (Приключенія Шевалье де Фоб-
лаза, 1792—96) и московскій (Жизнь и приключенія кавалера Фоб-
лаза, 1793). Второе его издание, равно какъ переводъ другаго романа
того же автора (Луве де Кувре): «Емпія Вармонтъ или разводъ
по нуждѣ», относятся къ началу нынѣшняго столѣтія (1805). Не
то дурно, что авторъ изображалъ безнравственныя явленія жизни:
эпохи герцога орлеанскаго и Дюбарри не походили на вѣкъ не-
винности; литература есть зеркало общества, и, конечно, «не зер-
кало виновато, если рожа крива». Дурно то, что безнравственные
явленія изображены сочувственно, какъ идеалъ. Наш сочинители
романовъ—надобно отдать имену справедливость — не заражались
такимъ недостойнымъ сочувствіемъ: ихъ отношеніе къ порочному
чуждо французской легкомысленности; они смотрѣли на него гла-
зами гнѣвной сатиры или, по крайней мѣрѣ, съ комической точки
зрѣнія. Для примѣра укажемъ оригинальную повѣсть М. Чулкова,

— 253 —

остановившуюся на первой части: «Пригожая повариха или по-
хожденіе развратной женщины» (1770) (¹). Въ свое время она
имѣла большой успѣхъ; громѣ того, ея заглавіе связано съ анек-
дотомъ о Суворовѣ (²). Слово «развратная» показываетъ, что
авторъ не выдаетъ гривду за плѣнительное дѣло, а указываетъ ея
прямое свойство. Конечно, въ разсказѣ своихъ веселыхъ и пикант-
ныхъ приключеній, героиня пе отличается стыдливостью и неща-
дитъ стыдливости читателей; откровенность ея иногда безцеремонна;
иногда и совѣсть не зазираетъ ее по той причинѣ, что «есть на
свѣтѣ люди гораздо ея отважнѣе, которые въ одну минуту надѣ-
лаютъ больше худаго, нежели она надѣлала въ три дня»; ея мнѣ-
нія о себѣ самой отзываются съ одной стороны равнодушіемъ къ
тому образу жизни, который она вела, а съ другой сомнѣніемъ вт.
лучшемъ качествѣ людей вообще, какъ будто разрѣшающимъ ея
грѣхи; по временамъ она играетъ своими сужденіями, говоря, на-
примѣръ, что если бы «непостоянство и роскошь не побѣждали
порочныхъ женщинъ, то онѣ были бы добродѣтельнѣе ростовщика
и скупаго»: однакожъ, при всемъ этомъ, она не тщеславится сво-
ими продѣлками, принимая ихъ за продѣлки; безъ утайки причис-
ляетъ себя къ порочнымъ женщинамъ; въ своихъ бѣдахъ видитъ
послѣдствіе своего поведенія, которое по малой мѣрѣ, иронически
называетъ не совсѣмъ изряднымъ; и виня людей, сбивающихъ
ближняго съ путі и потомъ не въ мѣру взыскательныхъ къ ближ-
нему, она, въ то же время, не оправдываетъ и себя, согласно съ
пословицей: «неправъ медвѣдь, что корову сѣлъ, неправа и ко-
рова, что въ лѣсъ забрела». Морально-обличительный элементъ,
повѣсти выражается большею частію въ подобныхъ пословицахъ,
которыми авторъ, по любви своей къ нимъ, пересыпалъ разсказ.
пригожей поварихи.

Прямѣе и строже отнесся къ общественной безнравственности
А. Измайловъ въ романѣ: «Евгеній или пагубный слѣдствія дур-
наго воспитанія и сообщества» (2 ч., 1799—1801). Это — сатира
на легкомысленную, полную недостойныхъ явленій жизнь нѣкото-
рыхъ помѣщиковъ. Она замѣчательно-вѣрно представляетъ быто-
вую сторону нашегоъ полуобразованнаго общества во второй поло-

¹) Содержаніе этого романаз изложено г. Лонгиновымъ въ его «Библіографиче-
скихъ записках» (Современникъ 1856, № 6).

²) Однажды гр. Растопчинъ желаль узнать мнѣніе Суворова о знаменитыхъ
воинахъ п военныхъ книгахъ. Суворовъ перечислялъ всѣхъ известныхъ полко-
водцевъ в писателей, и при каждомъ вмени крестился. Наконецъ, сказавъ Ра-
стопчину на ухо: «Юлій Кесарь, Аннибалъ, Бонапарте, Домашній лечебникъ,
Пригожая повариха», заговорилъ о химія.

— 254 —

винѣ прошлаго вѣка. Всѣ ея лица ясно выказываютъ себя не
только своими поступками, но даже фамиліями: Негодяевъ, Раз-
вратинъ, Вѣтровы, Лицемѣркина, Подляковы, гувернеръ Pendard
(бездѣльникъ), гувернантка Sans-pudeur (безстыдная). Молодые
еще хуже старыхъ. Родители какъ бы по завѣщанію передали дѣ-
тамъ всѣ качества негодной своей натуры, которыя потомъ усилены
и закрѣплены негоднымъ воспитаніемъ. Хорошаго не найдешь въ
нихъ и съ фонаремъ. Единственная ихъ забота состоитъ въ томъ,
чтобы удовлетворять животно-эгомистическимъ наклонностямъ. При
выборѣ къ тому средствѣ они не задумываются несколько: все
хорошо, что ведетъ къ цѣлямъ. А этихъ цѣлей не мало: успѣхи
свѣтскаго волокитства и чувственныхъ наслажденій, состояніе на
службѣ съ увольненіемъ себя отъ всякихъ служебныхъ обязанно-
стей, легкое добываніе денегъ на мотовство, возліянія Бахусу,
возмутительное обращеніе съ крестьянами и прислугой. Нѣтъ ни
религіознаго чувства, ни понятія о долгѣ, ни патріотизма, ни
истиннаго самолюбія; ни гражданской и семейной чести, ни любви
и почтенія къ родителямъ, которые приходятъ на память лишь въ
то время, когда необходимо выпросить у нихъ денегъ, нажитыхъ
безъ труда, обманомъ или беззаконнымъ ростовщичествомъ. По-
добное скопленіе отвратительныхъ личностей и дѣлъ въ неболь-
шомъ романѣ, конечно, вредить его достопнству, какъ преднамѣ-
ренная односторонность; но каждая личность и каждое дѣло, взя-
тыя порознь, не противорѣчатъ ни психологической возможности,
ни исторической правдѣ. Герой романа, Евгеній Негодяевъ, не-
многимъ умнѣе Иванушки (въ комедіи «Бригадиръ») и многимъ
хуже его въ нравственномъ отношеніи: въ немъ изъ подъ внѣш-
ней цивилизаціи постоянно пробиваются грубыя, безсердечныя
черты Скотинина и Митрофана. Слнъ бригадира просто смѣшонъ,
а Евгеній отвратителенъ съ самаго дѣтства. Наперсникъ Негодя-
ева, Развратинъ, умѣлъ съ несказаннымъ искусствомъ жить на
счетѣ другихъ и принадлежалъ къ числу вольтеріанцевъ: «онъ не
наблюдалъ ни естественнаго закона, ни христіанскаго, хвасталъ
какъ педантъ, пилъ какъ ремесленникъ, игралъ на биліардѣ какъ
маркеръ и злословилъ какъ богомолка». Исторія его разсказана
не безъ искусства. Однимъ словомъ, повѣсть отлічается чувствомъ
дѣйствительности, которое должно быть поставлено въ заслугу
автору, тѣмъ болѣе, что онъ писалъ ее, имѣя только восьмнад-
цать лѣтъ отъ роду (¹) и въ эпоху увенія Бѣдною Лизой. Са-

1) Самъ Измайловъ говорить:
Восьмнадцати, не больше, лѣтъ
Урода этого я произвелъ на свѣть.

— 255 —

тирическое дарованіе взяло у него верхъ падъ приманками сентиментализма. Иравда и то, что онъ имѣлъ передъ собою хорошіе образцы — сатирическіе журналы 1769—74 гг. Многія харалтеристики лицъ, равно какъ и многія картины домашняго и свѣтскаго быта живо напоминаютъ статьи Всякой всячины, Трутня, Живописца. Такова, напримѣръ, переписка Евгенія съ родителями, видимо внушенная письмами отца, матери и дяди Фалалея Трифоновича. Кромѣ того, въ романѣ Измайлова выказалась особенность его пера — цинизмъ изображенія и выраженія, заслужившій ему имя русскаго Теньера № 1, которое онъ принималъ охотно, ст. сознаніемъ своего отличительнаго достоинства, п которое въ самомъ дѣлѣ было достоинствомъ. Авторъ находилъ удовольствіе подбирать такія слова и краски, которые отвѣчаютъ изображаемымъ предметамъ п собліямъ. Безцеремонность п наивная грубость послѣднихъ отражаются на слогѣ и рисовѣхъ ихъ повѣствователя. Будучи сатирой, «Евгеній» въ тоже время принадлежитъ егъ отдѣлу нравоучительныхъ романовъ: онъ имѣетъ цѣлю, какъ говорить заглавіе, показать «пагубныя слѣдствія дурнаго воспитанія и сообщества». Авторъ надѣялся, что книга его можетъ быть не только пріятна, но и полезна, т. е. что иные родители, прочитавъ ее, приложатъ рачительнѣйшее стараніе о воспитаніи своихъ дѣтей. Послѣдняя глава играетъ роль Немезиды: всѣ лица несутъ заслуженную кару. Самъ Негодяевъ вошелъ въ неоплатные долги, былъ посаженъ, по просьбѣ занмодавцевъ, въ магистрату, занемогъ тамъ горячкою и умеръ на 24-мъ году отъ рождения; Вѣтровы продали половину своихъ крестьянъ и вмѣстѣ съ кредитомъ потеряли название «хорошо живущихъ людей»; дочь ихъ, увезенная Распутинымъ и потомъ брошенная имъ, сокрыла въ рѣшѣ свой стыдъ; Распутинъ занемогъ въ то самое время, какъ хотѣлъ жениться на другой дѣвушѣ, и похороненъ въ тотъ день, въ который думалъ праздновать свадьбу; у Лицемѣркиной тысячѣ съ тридцать пропало на должникахъ, да тысячѣ съ двадцать укралъ у нея неблагодарный слуга Степка и бѣжалъ съ ними невѣдомо куда; у Тысящникова, мучителя своихъ крестьянъ, пожаръ истребилъ весь хлѣбъ; monsieur Pendard (Евгеніинъ учитель) добываетъ серебро и золото изъ нерчинскихъ рудниковъ; madame Sans-pudeur попалась на какую-то суконную фабрику, гдѣ и прядетъ шерсть весьма искусно. Короче, порокъ наказанъ, и если добродѣтель не торжествуетъ, то потому единственно, что добродѣтельныхъ въ романѣ нѣтъ.

Современники Сумарокова особенно уважали его басни, видя въ нихъ «сокровище россійскаго Парнасса».

— 256 —

подносили ему двойной вѣнецъ—Расина и Лафонтена. Если онъ не превзошелъ французскаго баснописца, говорили они, то, безъ сомнѣнія, сравнялся зъ нимъ. Но изъ миожества притчѣ, переведенныхъ и сочиненныхъ Сумароковымъ, хороши именно тѣ, которые ни по формѣ, ни по содержанію не имѣютъ ничего общаго съ баснями, и дурны большею частію тѣ, которая относятся къ разряду басенъ. Сумароковъ былъ сатприкъ: сатирическое направленіе и составляетъ особенность и вмѣстѣ достоинство нѣкоторыхъ его притчѣ, или другихъ стихотвореній, неизвѣстно почему помѣщенныхъ между притчами. Впечатлительный авторъ съ трудомъ покорялся условіямъ посредственнаго представленія жизни. Ему не доставало самообладанія, нужнаго для того, чтобы отъ начала до конца выдержать аллегорію. Онъ нетерпѣливо отбрасывалъ покровъ ея, и уже прямо, а не иносказательно, выговаривалъ, что у него было на сердцѣ. Поэтому въ притчахъ его много открытыхъ указаній на современные нравы, случаи, даже лица. Само собою разумѣется, что при такой откровенности нравоученіе, разоблачающее смыслъ басеннаго разсказа, становилось совершенно безполезнымъ. Съ этой-то точки зрѣнія, Карамзинъ почиталъ басни Сумарокова лучшимъ его твореніем: онъ нравились ему «рѣзкою сатирой, сильными, безпощадио-язвительными стихами».

Не съ Сумарокова, а съ Хемницера (1744—1784) слѣдуетъ вести начало нашей искусственной басни. Басни его дѣлятся на переводныя и оригинальныя. Зная нѣмецкій языкъ, онъ переводилъ не Лафон-тена только, но и Геллерта, который въ свопхъ басняхъ былъ тѣмъ же, чѣмъ и на каеедрѣ—профессоромъ морали: нравоученіе сильно выступаетъ впередъ, занимая иногда пѣлую, даже боль-шую половину басни. Хемницеръ умѣлъ избѣгать этого недо-статка. Понималъ, что длинная мораль рѣдко бываетъ хороша и что авторъ обязанъ предоставлять иные выводы собственной до-гадкой читателей, онъ частію опускалъ, частію сокращалъ много-рѣчливыя нравоученія Геллерта. Простота изложенія, и замысловатая, подъ часъ очень злая, наивность, при всей кажущейся безхитрост-ности, служатъ главными отличіями его басенъ. И онъ самъ, и друзья его сознавали эти отличія. Въ посвященіи свопхъ басенъ Дьяковой (сестрѣ второй жены Державина), онъ проспитъ ее изви-нить «простой» ихъ слогъ. Слово «простой» относится не къ од-ному слогу, но и къ изобрѣтению, составу и изложенію каждой басни. Надпись къ портрету баснописца говоритъ о не простотѣ, какъ главномъ его качествѣ:

> Въ природѣ, въ простотѣ онъ истину искалъ;
> Какъ видѣлъ, такъ ее списалъ.

— 257 —

Басни Хемницера служатъ вѣрнымъ отраженіемъ его характера и жизни: вотъ въ чемъ ихъ несомнѣнное достоинство. Хемницеръ, сколько намъ извѣстно изъ его біографіі, постоянно находился въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ. Честный, добросовѣстный, правдивый, онъ чувствовалъ цѣну своего ума и образованія, но, по врожденной ему простотѣ и скромности, никогда не выставлялъ ихъ на-показъ ни начальству, ни публикѣ, ни даже друзьямъ. По смерти отца, онъ остался съ матерью и двумя семстрами, которыхъ долженъ былъ содержать своимъ трудомъ. Но трудъ человѣка, дѣлающего свое дѣло безъ шума и блеска, а единственно по чувству долга или по внутреннему призванію, рѣдко получаетъ достойное вознагражденіе. Такъ было и съ Хемницеромъ. Онъ очень хорошо зналъ, какъ легко живется на свѣтѣ глупцу или богачу, и какъ трудно пробивать себѣ дорогу умнымъ бѣднякамъ, которыхъ все имущество, и наслѣдственное и благоприобрѣтенное, состоитъ въ нравственныхъ качествахъ, да въ образованности. Это горькое знаніе выражено его баснями. Существенное ихъ содержаніе сводится къ двумъ мыслямъ: печальной долѣ ума и бѣдности, привольному житью богатства и глупости. Нравоученіе «Умирающего отца» безъ оговорокъ утверждаетъ, что о глупцѣ нечего заботиться:

Дуракъ ужъ, вѣрно, сыщетъ средство
Счастливымъ въ свѣтѣ быть.

Элегическій мотивъ басни: «Пожилой гадатель», показываетъ, что сочинитель ея имѣлъ въ виду свое личное дѣло. Молодой человѣкъ пожелалъ узнать, какова будетъ его жизнь—счастливал или злосчастная; онъ прозвалъ гадателя:

Гадатель былъ старикъ и строго честь любилъ,
Онъ зналъ людей и въ свѣтѣ жилъ,
Дѣтинѣ этому печально отвѣчаетъ:
Немного жизнь твоя добра предвозвѣщаетъ;
Ты къ счастью, кажется, на свѣтѣ не рожденъ:
Ты честенъ, другъ, да ты жъ уменъ.

Послѣдніе четыре стиха, опущенные при новомъ изданіи басенъ, содержатъ въ себѣ отвѣтъ старику:

Печальный прорекатель!
Какой стопческій урокъ!
Но къ счастию, что ты гадатель,
А не пророкъ.

Напрасное утѣшеніе! Молодой человѣкъ ошибся: старикъ былъ не пророкъ, а угадчикъ. Печальное гаданье повторяется на разные лады ист. рус. сл. т. 1, отд. 2.

17

— 258 —

въ басняхъ, указывая то блаженство глупости, то невзгоди и бѣдствія ума, честности, правды, трудовой жизни. Въ другой разъ, вѣроятно, тотъ же самый «дѣтина» спросилъ старика о средствахъ сдѣлаться знатнымъ (Совѣтъ старика). Будь храбрѣй, мой другъ, отвѣчалъ ему старикъ, отложи покой и забавы, трудомъ пріобрѣтай себѣ честь и славу, отличайся отъ другихъ глубокимъ знаниемъ.—Какъ это трудно! пѣтъ ли другихъ, болѣе легкихъ способовъ войти въ чинъ и почисти?—

Ужъ легче иѣтъ того, какъ дуракомъ прожить.

Басня: «Богачъ и бѣднякъ» также построена на элегпческій тонъ, вызванный неправымъ почетомъ богатству и столь же неправымъ презрѣніемъ къ бѣдности, поклоненіемъ мѣшку, набитому деньгами, а не внутреннимъ достописствамъ человѣка. Но если свѣтъ не цѣнитъ послѣднихъ, то Хемницеръ зналъ ихъ самостоятельную, независимую отъ свѣтскихъ сужденій цѣнность. Умъ и глупость, невѣжество и образованіе часто противополагается въ его басвяхъ. Исторія «мѣщанина въ баронствѣ» (Баронъ, изъ Геллерта) доказываетъ иначкость богатства безъ образования. Нравоученіе басни «Попугай» считаетъ бѣдою для умнаго человѣка попасться въ домъ невѣжды. Скромная работница, Пчела, уподобляется наукѣ, а Курпца, носящаяся съ своимъ яйцомъ, хвастливому невѣждѣ (Пчела и курпца). Этотъ умъ, которымъ такъ дорожитъ басноисецъ, не долженъ, по его мнѣнію, заходить за разумъ. Простой по нраву и образу жизни, простой въ своемъ авторствѣ, Хемницеръ любилъ тоже качество въ сужденіяхъ и въ наукѣ. Здравоумысліе предпочиталъ онъ умствованію, приемъ безхпитростнаго мышленія діалектическимъ тонкостямъ. Басня «Метафизикъ» есть сатира противъ тѣхъ школьныхъ вралей,

Которые съ ума нэ разъ людей сводили,
Неистолкуемымъ давая толкъ вещамъ.

Въ другой басѣ (Буквы) являются «ученные отцы», любящіе въ самыхъ незначительныхъ словахъ открывать тайный смыслъ: такое направленіе учености басня называетъ сумасбродствомъ, додовящимъ и другихъ до безумія. «Лиспца и сорока» замѣчаетъ, что у людей

Чѣмъ кто глупѣе,
Тѣмъ въ доказательствахъ сильнѣе.

«Ересп и спорныя слова, разсѣянныя въ законахъ», погубили множество народа, по словамъ басни «Слѣдшіе». Кто скроменъ въ мыс-

— 259 —

ляхъ и желаніяхъ, тотъ не заносится высоко, а любить осторожно ступать по землѣ, «ловить, что сгорцется подъ ногами, а не то, что летаетъ надъ головой» (Собака и муха). Хитроуміе ведетъ къ заблужденіямъ: умствуя, мы зовемъ счастіе несчастіемъ и клянемъ истинное благо, почитая его зломъ (Крестянинъ съ ношею). И потому-то именно, что Хемницеръ смотрѣлъ себѣ подъ ноги, онъ лучше хитроумныхъ видѣлъ людскія злоупотреблѣнія и неправду, особенно неправду на службу. Басня «Воинъ» представляетъ честнаго служиваго, обойденнаго наградой, но не напоминающаго о томъ начальству. Пускай, говорить онъ, лучше мнѣ скажутъ,

За чтò креста я не прошу,
А не за чтò я крести мошу.

«Часовая стрѣлка» показываетъ искусство нѣкоторыхъ особъ получать отлічія за труды подчиненныхъ: какъ «ной дѣлѣд чужим чванится дѣлами». «Оплошалая Лисица» есть образъ тѣхъ людей, которые, вѣря пословицѣ: «отъ добра добра не ищутъ», не запасаются на всякий случай двумя тремя служебными мѣстечками:

Сталъ новый командиръ изъ мѣста выжимать:
Другое есть, куда пристать.
Хоть впрочемъ иногда случится,
Гдѣ статскій чинъ сидѣлъ, военный очутится;
Да дѣло здѣсь о томъ: когда пришла бѣда,
Что надобно бѣжать,— такъ было бы куда.

Дополнимъ наши указанія еще двумя баснями: «Великанъ и карлики» и «Паукъ и мухи». Гдѣ карлики не находили дна, тамъ великанъ перешелъ рѣку въ бродъ; такъ и въ дѣлахъ: иному океанъ—люжица, а иному и лужица—океанъ. Ту паутину, въ которую мушиная мелочь попадается сплошь и рядомъ, большая муха легко прорываетъ:

А это и съ людьми бываетъ,
Что маленькимъ, куда
Ни обернись, бѣда.
Воръ, напримѣръ, большой, хоть въ кражѣ попадется,
Выходитъ правъ изъ подъ суда;
А маленькій наказанъ остается.

Какъ же искоренять безпорядки и злоупотребленія? Хемницеръ оставляетъ этотъ вопросъ безъ отвѣта. Онъ знаетъ только, что ихъ не искоренишь тѣлѣ способомъ, который всегда почти употребляется, т. е. начиная сметать соръ съ нижнихъ ступеней лѣстницы (басня «Лѣстница»):

*

— 260 —

На что бы походило,
Когда бъ въ правленіи, въ какомъ бы то ни было,
Не съ вышнихъ степеней, а съ нижнихъ начивать
Норядокъ наблюдать?

Ясному отраженію личности автора въ его сочиненіяхъ, полныхъ отношеній къ его жизни семейной и служебной, мы частію приписываемъ боязнь Хемницера выпустить въ свѣтъ свои басни. Излишняя совѣстливость мѣшала ему выставлять передъ публикой свою собственную личность, которою онъ, по скромности и простотѣ, мало занимался, всенародно писовѣдать свои чувства и мысли, дѣлиться съ читателемъ наблюденіями и намѣсами, изъ которыхъ иные, какъ онъ самъ говорилъ друзьямъ, будутъ, кромѣ того, при-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;няты въ дурную сторону и могутъ повредить его службѣ. Хемницеръ всегда твердилъ своимъ баснямъ «жить правдою и говорить правду»: какъ же было имъ явиться въ общество, которое и было и говорило иначе? Какъ, напримѣръ, Бѣднякъ, пзвѣдавшій на опытѣ неправое презрѣніе къ бѣдности, рѣшился бы еще дать ей въ спутницы суровую правду? «Посвященіе» раскрываетъ эти лич-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;ния опасенія Хемницера, который не только писалъ басни, но и часто описывалъ въ нихъ себя самого. Вмѣшательство личности сообщило имъ нзвѣстную задушевность, такъ что пныя изъ нихъ могутъ быть названы баснями-элегіями, но вмѣстѣ и пугало автора, не желавшаго сдѣлаться предметомъ толковъ и догадокъ. Потому-то, склонясь на просьбу Львова и Капниста напечатать сочиненія, онъ скрылъ свое имя и взялъ съ друзей слово не вы-&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;давать его.

Майковъ (Василий Ивановичъ) провелъ свое дѣство въ отцовскомъ помѣстѣ, близь Ярославля. Отецъ его былъ друженъ съ ярославскимъ воеводою Мусинымъ-Пушкинымъ и вмѣстѣ съ нимъ покровительствовалъ театральнымъ начинаніямъ О. Г. Волкова. Образованіе молодои Майковъ получилъ ограниченное: онъ не зналъ ни одного иностранного языка. Но отсутствіе гувернеровъ, домашнее обученіе по церковнымъ книгамъ и самая семейная обстановка имѣли для него большую выгоду: они дали его природнымъ дарованіямъ возможность развиться лицемъ къ лицу и въ сочувствіи съ русскою дѣствительностью и простонароднымъ бытомъ, слѣды чего и отразились въ его произведенияхъ. Службу Майковъ началъ (1747) въ Семеновскомъ полку, а вышелъ въ отставку 1761 г. Въ теченіи ея, онъ познакомился съ нѣкоторыми прелставителями просвѣщенной петербургской молодежи: Сумароковымъ, Елагинымъ, Мелиссино, и сблизился съ своими земляками, актерами Волковымъ и Дмитревскимъ, которые помогали ему своими совѣтами. По выходѣ въ отставку поселился въ Москвѣ, где занялъ должность товарища губернатора (1766). Первыя печатныя его произведения появились 1762 и 1763 г.г. въ журналахъ

— 261 —

Хераскова: «Полезное увеселение» и «Свободные часы»; поэма «Игрокъ Ломбера» (1763) всего более содѣйствовала его известности. Переселился въ Петербургъ 1768 г. и занялъ мѣсто прокурора военной коллегіи (1770). Въ 1771 г. вышла въ свѣтъ поэма «Елисей или Раздравенный Вакхъ», ходившая прежде въ рукописяхъ и имѣвшая большой успѣхъ между современными дисателами. Въ 1773 г. оставилъ Петербургъ и поселился въ Москвѣ. Такъ какъ должность его (члена въ конторѣ оружейной палаты) была не обременительна, то онъ полнѣе отдался литературнымъ занятіямъ. Онъ вступилъ въ среду масоновъ, и съ 1777 г. стихотворенія его, помѣщенныя въ изданіи Новикова «Утренній свѣтъ», выражаютъ нравственное учение масонства (Л. Майкова: О жизни и сочиненіяхъ В. И. Майкова).

Иванъ Ивановичъ Хемшицеръ, или Хемшицеръ, какъ онъ самъ писалъ свою фамилию отъ города Хемнипа (Chemnitz — въ Саксоніи), по происхождению былъ нѣмецъ. Отецъ его, въ парствованіе Петра Великаго выѣхавшій въ Россию, занималъ, въ 18-х годахъ прошлаго столѣтія, должность военнаго штаба-ѣкаря и проживалъ въ астраханской губерніи. Здѣсь, въ Енотаевской крѣпости (нынѣ Енотавскъ) родился нашъ баснописецъ (1743 г.). Начальное образованіе получилъ дома, а потомъ учился въ Астрахани у ютеранскаго пастора и одного инженернаго офицера: послѣдній преподавалъ ему ариometику и геометрию. По перѣздѣ отца въ Петербургъ (1733) былъ помѣщенъ къ учителю латинскаго языка при врачебномъ училищѣ (въ послѣдствіи медико-хирургическій институтъ). Отецъ готовилъ его къ медициinskому поприщу, но подготовка не привела къ цѣли: молодой Хемшицеръ, задумавъ искать счастія въ военной службѣ, поступилъ въ солдаты Нотенбургскаго полка, былъ въ походахъ въ семилѣтнюю войну, состоялъ нѣкоторое время альютантомъ при генералахъ: Остерманѣ и князѣ Голицынѣ, и выпущенъ въ отставку поручикомъ, послѣ льв надцатилѣтней службы (1757—1769). Служба эта также мало удовлетворила Хемницера, какъ и занатіе медициной, такъ что въ послѣдствіи онъ сравнивалъ военное поприще съ анатомическимъ театромъ, отъ которого бѣжалъ. Изъ арміи перешелъ въ горное вѣдомство, которымъ управлялъ тогда Соймоновъ: мѣстомъ этимъ онъ одолженъ своему другу, А. Н. Львову, родственнику его начальника. Собственная охота, вліаніе друзей (особенно Львова), а частію и нужда побудили Хемницера заняться литературой. Онъ началъ серьезно изучать русскіи языкъ (съ дѣтства говорилъ онъ дома по нѣмецки, и до зрѣлаго возраста писалъ еще нѣмецкіе стихи). Въ 1770 г. напечатано было первое его стихотвореніе—плохая ода на взятіе турецкой крѣпости Журжи. Около 1774 г. выпился переводъ геропды Дора (Dorat): «Письмо Барнвеля къ Труману изъ темницы». Съ учрежденіемъ при горномъ училищѣ ученаго собранія (1774), въ число его членовъ назначенъ и Хемницеръ. Въ 1776 г. йздилъ за границу съ Соймоновымъ. Около года употребили они на посѣщеніе Германіи, Голландіи и Франціи. По возвращеніи съ новымъ жаромъ предался научнымъ и литературнымъ занятіямъ: къ первымъ относятся переводы съ нѣмецкаго нѣсколькихъ сочиненій по минералогіи; ко вторымъ—басни и сказки, вышедшія первымъ изданіемъ въ 1779 г. По выходѣ Соймонова въ отставку, онъ тоже покинулъ службу (1781) при горномъ корпусѣ, но, не имѣя ни-

— 262 —

какого состоянія, долженъ былъ искать новой. При помощи Ывова, служившаго подъ начальствомъ гр. Безбородки, онъ получилъ мѣсто генеральнаго консула въ Смириѣ, куда и отправился въ 1782 г. Разлука съ родиной и съ друзьями, рѣзкая перемѣна климата и тажелые труды быстро разстроили его здоровье: онъ умеръ на 40-мъ году жизни (1784); тѣло его было перевезено въ Россию и погребено въ Николаевѣ (Я. К. Грота: Сочиненія и письма Хемницера, 1873).

### § 29. Говоря о Сумароковѣ, мы замѣтили, что при всей подражательности нашихъ авторовъ иностраннымъ литературамъ, въ особенности французской, все же ихъ прописенія, такъ или пначе, отражаютъ въ себѣ родную жизнь. Отраженіе имѣло различныя степени. Были такія прописенія, которые напоминали русскій міръ только русскими именами дѣйствующихъ лицъ. За этимъ, самымъ бѣднымъ проявленіемъ народнаго элемента слѣдовало такъ называемое переложеніе заимствованнаго на отечественные нравы. Но подобныя передѣли очень часто выходили неудачными, такъ какъ въ нихъ совмѣщалось несовмѣстимое: на раду съ тѣмъ, что у насъ есть или было, оказывалось многое совершенно намъ чуждое; смѣсь двухъ разнородныхъ элементовъ бросалась въ глаза читателю и непріятно поражала его чувство истины. Далѣе пнутъ представители стремленій къ дѣйствительности, почерпавшіе матеріалъ для своихъ сочиненій непосредственно изъ русской жизни и съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ знакомившіе соотечественниковъ съ ея явленіями. Эти лица намъ извѣстны: Фонъ-Визинъ, Капнистъ (въ Ябедѣ), Майковъ, Аблесновъ, издатели сатирическихъ журналовъ временъ Екатеринъ и другіе, о которыхъ скажется нпже. Они, хотя частію своей авторской дѣятельности, прокладываютъ путь къ литературѣ народной, въ общирномъ смыслѣ послѣдняго слова, и относятся къ литературѣ народной въ тѣсномъ смыслѣ (т. е. къ простонародной) пначе, чѣмъ большинство людей образованныхъ.

Какъ же относилось большанство этихъ людей къ народной словесности и народнымъ книгамъ, составлявшимъ любимое чтеніе среднаго и низшаго общественныхъ классовъ?

Если въ древней Руси народная словесность возбуждала недовольство духовныхъ лицъ, которая не могли примирить ея двое-вѣрія съ догматами вѣры и церковными требованіями, то въ Россиі новой она долгое время оставалася въ загонѣ у литераторовъ и ученыхъ, потому что своимъ содержаніемъ разногласила съ началами наук и цивилизаціей, а свою формой не подходила подъ условія литературной теоріи. Прежде осужденіе народной поэзіи произносилось отъ имени религіозныхъ истинъ;

— 263 —

послѣ она осуждается съ высоты научныхъ и нравственныхъ интересовъ. Народныя книги, народныя пѣсви и сказки заключали въ себѣ предразсудки и ложныя понятія или съ сочувствіемъ изображали обычаніи старины: просвѣщение люди Екатеринны времени, почитая ихъ съ этой стороны опасными для разумныхъ идей, для началъ новой гражданственности, и будучи не въ состояніи опѣнить ихъ поэтическое, самостоятельное, нераздѣльно связанное съ исторіей и духомъ народа значеніе, часто относились къ нимъ съ пренебреженіемъ и сатирой. Сумароковъ нападалъ на нихъ съ точки зрѣнія стилистической. Бова Королевичъ, Петръ Златые-Ключи заслужилъ его гнѣвѣ тѣмъ, что написаны «непсираемымъ слогомъ» (эпистола о русскомъ языке). Журналъ «И то и се» проникли назваетъ произведенія лубочной литературы «весьма славными сочиненіями, подъ которыми господа авторы для вѣчной и безсмертной себѣ славы не ставили своихъ именъ». Впрочемъ, не всѣ раздѣляли такое гордое мнѣніе о народной словесности. Императрица Екатерина любила пословицы и сдѣлала изъ нихъ выборъ съ педагогической цѣлью. Нѣсколько ея драмъ написано на пословицы, которая и служатъ заглавіями пісей, и заканчиваютъ ихъ, какъ моральные выводы. По ея порученію, Богдановичъ составилъ сборникъ русскихъ пословицъ, распредѣливъ ихъ на отдѣлы по нравственному смыслу и, кромѣ того, дозволивъ себѣ своевольное съ ними обращеніе. Взглядъ собирателя на пословицы изложенъ въ предписовіпъ: «до введенія письменъ, онъ служили изустнымъ преданіемъ законовъ; въ послѣдствіи, народный разумъ распространилъ ихъ на всѣ части благонравія и благоповеденія». По этой причинѣ, Богдановичъ расположилъ пословицы по различію пороковъ и добродѣтелей, по статьямъ хорошаго и дурнаго поведенія, не замѣчая, что понятіе объ одномъ моральномъ направленіи чрезвычайно сузило кругъ народной мудрости, выражаемой въ пословицахъ. Но важнѣйшая ошибка Богдановича—измѣненіе ихъ текста. Онъ переложилъ ихъ въ стихи, увѣренный, что поступаетъ разсудительно, что будто въ первобытномъ своемъ реченіи «всѣ пословицы составлены были правильными стихами: ямбомъ, хореемъ или дактилемъ, хотя не вездѣ снабжены богатыми ритмами; въ послѣдствіи, переходя изъ устъ въ уста, чрезъ долгое течевіе временъ онъ долженствовали естественнымъ образомъ претерпѣть много измѣненій и поврежденій». И подъ вліяніемъ такого взгляда, Богдановичъ измѣнялъ почти каждую пословицу, чтобы облечь ее въ стихотворную форму, а стихи надѣлить богатою ритмой. Приводимъ примѣры подобныхъ измѣненій. Вмѣсто пословицъ: «Богъ не выдастъ, свинья не

— 264 —

съѣстъ», «живой живое и думаетъ», «сытый голоднаго не разумѣетъ», «въ семьѣ не безъ урода», «и на старуху бываетъ проруха», читаемъ:

Какъ Богъ не дастъ,
Свинья не съясть.

Живой живое размышляетъ
И вѣкъ, какъ лучше, пробавляетъ.

Сытый голоднаго не разумѣетъ,
Когда, какъ безъ хлѣба, голодный колѣетъ.

Отъ рыцарскаго рода
Въ роднѣ не безъ урода.

Бываетъ грѣхъ и на старуху;
Впадаетъ-скать и дѣдъ въ проруху.

Не нужно говорить, что подобныя перемѣны тождественны иска-
женію. Обстоятельствомъ, облегчающимъ проступокъ Богдановича,
можетъ служить то, что въ его время даже первоклассные умы
не совсемъ понимали сущность народной поэзіи. Фонъ-Визинъ, въ
«Письмѣ къ Козодавлеву о планѣ россійскаго словаря», всѣ по-
словицы, гдѣ есть Сенюшенъ п Фили, называетъ весьма низкими
умомъ п выраженнымъ, п желаетъ, чтобъ онѣ вовсе были забыты.
Мудрено ли, что и Богдановичъ долженъ былъ извиняться передъ
публикой за имена Оомы, Кузьмы, Вавилы и тому подобныя, «подъ
которыми осмѣянны пороки и которая могутъ показаться досадп-
тельны» свопмѣ тезкамѣ? Иначе отнесся къ творческой фантазіп
народа Н. Львовъ въ предисловіи къ «Собранію» русскихъ пѣсенъ,
положенныхъ на музыку Прачемъ (1790). Вмѣсто того, чтобы въ
безъискуственной поэзіи видѣть «лепетъ младенца» (накъ тогда
любили выражаться), недостойный занимать человѣка образован-
наго, онъ, напротивъ, ставить ее предметомъ серьезнаго изученія
и ожидаетъ отъ него полезныхъ результатовъ. Львовъ понималъ,
что народъ-младенецъ не одно и тоже съ младенцемъ-человѣкомъ;
что въ жизни перваго, какъ бы она ни была молода, уже суще-
ствуютъ преданія, вѣрованія, убѣжденія, находящія свое полное
отраженіе въ поэзіи. Онъ справедливо хвалитъ мелодію нашихъ
пѣсенъ, надѣясь, что композиторы воспользуются ихъ мотивами
для оперъ п тѣмъ доставятъ любителямъ музыки новая пріятно-
сти. Собраніе пѣсенъ будетъ весьма пригодно и для философія:
по характеру народнаго пѣнія онъ можетъ заключать о характерѣ
самого народа. Русскій человекъ не имѣетъ причины бояться

— 265 —

этихъ заключеній, подтверждаемыхъ исторіей: минорные тоны про-
тяжныхъ пѣсенъ доказываютъ нѣжность, чувствительность и то
расположеніе духа къ меланхоліп, которое производитъ великихъ
людей и во всѣхъ родахъ дѣятельностп. Столько же и выгоднымъ
окажется для насъ и содержаніе пѣсенъ; онъ обнаружать доблест-
ныя качества: привязанность и почтеніе къ родпителямъ, тѣсный
союзъ родства между братьями и сестрами, неутѣшную горесть
дѣвцы о потерѣ милаго друга. Авторъ предисловія отдаетъ пре-
имущество русскимъ пѣснямъ и относительно ихъ стопосложенія,
такъ какъ онъ представляютъ многоразличные по роду и мѣрѣ стпхи.
Львовъ замѣчаетъ въ этихъ стихахъ правильность просодіи, со-
гласіе ея съ музейкой, пріятную для слуха плавность, частыя, но
естественныя отдохновенія для голоса. Конечно, въ этомъ лест-
номъ для русскихъ пѣсенъ мнѣніи иѣтъ еще истинно-научнаго
взгляда, который п не могъ пмѣть мѣста при маломъ зна-
комствѣ съ существенными отличіями народнаго творчества,
но по крайней мѣрѣ оно выказываетъ сочувствіе образован-
наго литератора къ поэтнической старинѣ. Изъ сочиненій
Львова извѣстны: «Добрима, богатырская пѣсня» п «Бота-
ническое путешествіе на Дудерову гору». Первое написано
стариннымъ тонческимъ размѣромъ; въ немъ есть неподдѣльное
остроуміе и счастливые стпхи. Такъ напр. русскій духъ, изгнан-
ный изъ образованнаго общества, говоритъ:

Поклонился я приворотникамъ,
Поселился жить въ чистомъ воздухѣ
Посреди поля съ православными.
Я прижалъ къ сердцу землю русскую
И ношу ее принѣваючи;
Позвовуть меня—я откликнула,
Оглянусь, но .. незнакомъ никто
Ни одеждою, ни поступками.

Или другое мѣсто, гдѣ авторъ требуетъ богатыря чисто-русской породы, а не выходца изъ чужой стороны:

Дайте русскаго мнѣ витязя!
Я Бову королевича
Не хочу пѣть; не Русскій онъ:
Онъ изъ города Антона,
Сынъ какого-то Гвидона,
Макароннаго царя;
О пустомъ не говоря,
Хлѣбъ ему нашъ полюбился,

— 266 —

Такъ онъ къ намъ пересылался
И давно въ Москвѣ учился
Щи варить и хлѣбы печь;
Тутъ онъ взялъ и русску рѣчь.

Въ сочиненіяхъ Львова постоянно отражается сочувствіе еъ крестья-
янскому быту и къ народности. Его разговоръ съ крестьянномъ,
какъ строить изъ земли избу, есть твореніе неоцѣненное по сло-
вамъ его біографа (Ө. Львова). Шутливое «путешествіе на Дуде-
рову гору» написано частью презой, частью стихами, въ подра-
жаніе путешествію, которое сочинили сообща Башомонъ и Ша-
пель, славившійся піесами въ легкомъ родѣ поэзіи, критическимъ
вкусомъ п э пикурейскимъ нравомъ: потому-то и Львовъ, какъ зна-
токъ многихъ искусствъ (поэзіи, живописи, музыки, особенно архи-
тектуры), въ кругу свопхъ друзей-интераторовъ былъ прозванъ
«новымъ Шапелемъ».

Памятники народной повѣствователной литературы XVII-го и
первой половины XVIII в. не были забыты и въ царствованіе
Екатерины. Составляя ебѣкогда достояніе не одного простонародья,
но и высшаго класса общества, они, ст. теченіемъ времени, спу-
стились въ низшій и средній слои, которыхъ понятія приходились
въ уровень съ пхъ содержаніемъ и формой. О пхъ-то сказалъ
Новиковъ, что они не заслуживаютъ никакого уваженія просвѣ-
щенныхъ людей и читаются одними только мѣщанами. Новыя
изданія этихъ «мѣщанскихъ» повѣстей доказывали живую въ нихъ
потребность и значительную массу ихъ читателей. Кромѣ печатныхъ
книгъ, ходили по рукамъ ихъ списки. Въ журналѣ «И то, и се»
говорится о подъячемъ, который, по прекращеніи приказной службы,
кормился переписываніемъ «Бовы-Королевича, Петра златыхъ-клю-
чей, Еруслана Лазаревича, Франца Венеціанина, Геріона, Евдона
и Берои, Арсаса и Размѣра, Российскаго дворянина Александра,
Фрола Скобѣева и прочихъ полезныхъ исторій, продававшихся на
рынкѣ». Между новыми народными книгами этого времени особен-
ною популярностью пользовались переведенныя съ польскаго «По-
хожденія новаго увеселительнаго шута и великаго въ дѣлахъ лю-
бовныхъ плута Совѣстдрала, большаго носа» (1788). Въ испажен-
номъ словѣ «Совѣстлралъ» трудно открыть первоначальный его
видъ: «совинно зергало» (Eulenspiegel), солащенно «сове эрцадло».
Названіе это объясняется пословицей: «человѣку также трудно
замѣчать свои собственные недостатки, какъ совѣ видѣть въ зер-
калѣ свое безобразіе». Книга одолжена своимъ пронсохденіемъ
Германіи, гдѣ была напечатана въ XV в. и съ того времени сдѣ-
лалась характеристикскимъ образцомъ народнаго остроумія. Впро-

— 267 —

чемъ, важнейшія прокази и шутки Совѣстдрала принадлежали
собственно не ему, а героямъ другихъ народныхъ повѣстей, откуда
и перенесены на его秉ность. Кромѣ того многія его забавныя
выходки и рѣчи составляли наслѣдственное достояніе сословій и
ремесленныхъ цеховъ. Вознишшая съ самимъ ремесломъ, повто-
рявшаяся въ многоразличныхъ видахъ, прошедшая чрезъ нѣсколько
поколѣній, вся эта игра народнаго остроумія и юмора дала книгѣ
о Совѣстдралѣ свою сущность, свою несомнѣнную компческую
силу, свою почтенную долговѣчность, какими рѣдко могутъ хва-
литься остроумныя произведенія отдельныхъ лицъ. Къ народнымъ
книгамъ относится также «Письмовникъ», Николая Курганова,
содержащій въ себѣ науку россійскаго языка со многимъ присово-
купленіемъ разнаго учебнаго и полезнаго веществословія (1769).—
Это своёго рода энциклопедическій сборникъ, основнымъ фондомъ
котораго служитъ грамматика, такъ какъ преждензданное руко-
водство къ этой наукѣ не удовлетворяло составителя, желавшаго
преподавать ее сônимъ дѣтямъ; все же остальное содержаніе, какъ
учебное (научное), тѣмъ и полезно-забавное, размѣщено въ восьми
особыхъ «присовокупленіяхъ». Сюда входятъ пословицы, загадки,
краткія замысловатія повѣсти, достопамятныя рѣчи, хорошія мнѣ-
нія, поучительные разговоры, стихотворенія, разноязычный словарь,
всеобщій чертежъ наукъ и художествъ (исторія священная и свѣт-
ская, исторія естественная, размышленія о физикѣ, о системѣ міра
и многое другое). «Письмовникъ» соответствуетъ древнє-русскому
сборнику «Пчела», съ тѣмъ различіемъ, что содержаніе его много-
сторонняе и объемъ общирнѣе. Апоевгшь, замѣнившия въ XVII
вѣкѣ «Пчелу», составляютъ въ сборникъ Курганова только поло-
вну одного (третьяго) присовокупленія; другая половина заклю-
чаетъ въ себѣ правила Эпикетовой морали съ толкованіемъ.
Вѣдал, что различность веселить, обогащаетъ мысли и просвѣ-
щаетъ разумъ, Кургановъ наполнилъ свою книгу множествомъ
«благопристойныхъ вещей», приятныхъ и полезныхъ людямъ
всѣхъ званій:

Духовныя ли, мірскои ли ты? прилежно се читай:
Все найдешь здѣсь—тотъ и другой, но разумѣть смекай.

Въ умѣніѣ смекать читатель подражаетъ хитрости челъ, кото-
рія и съ ядовитыхъ цвѣтовъ берутъ медѣ.

Прописанія повѣствовательной литературы XVII в. не только
сохраняли свою роль для пис者的ъ классовъ народа, но и возбу-
ждали дѣятельность вѣк которыхъ писателей. Старый литера-
турный запасъ обновлялся подъ перомъ ихъ, принимая въ свое

— 268 —

содержаніе новыя подробности и получал пную, болѣе благорожденную форму. Эта полезная дѣятельность приходилась, по выраженію Новикова, на вкусъ простосердечныхъ людей среднаго класса. Такъ, напримѣръ, исторія о Фролѣ Скобѣевѣ передѣлана была Иваномъ Новиковымъ въ изданной пмѣ кніпѣ: «Похожденіе Ивана Гостинаго сына и другія повѣсти и сказки» (1785—86). Исторія получила здѣсь другое названіе: «Новгородскихъ дѣвушекъ святочной вечерѣ съигранный въ Москвѣ свадебнымъ». Кромѣ того она разсказана съ нѣкоторыми перемѣнами и большими подробностями, и въ новомъ своемъ видѣ представлется любопытныя черты стараго московскаго быта. Изложеніе въ иныхъ мѣстахъ гораздо рѣзче, нежели въ оригиналѣ. Дѣйствующимъ лицамъ даны другія имена; характеры ихъ болѣе развиты. Изъ ловкаго приказнаго, какимъ былъ Фролъ Скобѣевъ, вышелъ плутъ Селуянъ Сальниковъ. Издатели сатирическихъ журналовъ (1760—74) также имѣли въ виду народное чтение. Мы знаемъ, чему Новиковъ приписывалъ успѣхъ своего Живописца. Особенное трудолюбіе выказано по этому поводу Миханломъ Чулковымъ, издателемъ журналовъ: «И то и се» и «Парвасскаго Щенетильника». Во многихъ сочиненіяхъ своихъ онъ описываетъ старину, или собираетъ памятники народной поэзіи, или самъ ихъ пересказываетъ. Таковы: «Собраніе разныхъ пѣсенъ» (4 ч., 1780); «Русскія сказки о славныхъ богатыряхъ» (10 ч., 1780); «Абевега русскихъ суевѣрій» (1782); «Пересмѣшникъ, или славенскія сказки» (5 ч., 1783); «Вечерніе часы или древнія сказки славянъ древлянскихъ» (3 ч., 1787—88).

Львовъ (Николай Александровичъ, † 1803) не получилъ основательнаго образованія, но, чрезвычайно даровитый и любознательный, одолженъ своимъ развитіемъ собственно себѣ. Онъ много читалъ; служба въ иностранной коллегіи доставила ему возможность побывать, по аспломатическимъ дѣламъ, въ Германии, Франціи, Италии и Испаніи. Этъ поѣздки обогатили его дѣятельный умъ многоразличными знаніями. Главное вниманіе обращалъ онъ на произведенія искусствъ (живописи, архитектуры, музыки) и умѣлъ цѣнить ихъ, какъ знатокъ. Обыкновенное его общество составляли Державинъ, Хемницеръ, Капнастъ, Елатинъ, Храповицкій, А. Хвостовъ. Первые двое были много одолжены его умнымъ совѣтамъ: благодаря ему, Державинъ настраивалъ свою лиру на болѣе естественный и простой тонъ; Хемницеръ (говорится въ одной біографіи Львова) не пускалъ ни одной своей басни въ свѣтѣ, не прося объ ея пронускѣ Львова, который или снабжалъ таковымъ проѣзжую, или отказывалъ въ ономъ. Право совѣтника и руководителя въ кругу друзей давалъ ему вѣрный и замѣчательно развитый вкусъ.

— 269 —

Чулковъ (Михаилъ Дмитриевичъ, †1793) обучался въ московскомъ университетѣ, а потомъ служилъ секретаремъ въ сенатѣ. Не смотри на поверхностное образованіе и служебныя обязанности, онъ, по особенной любви къ литературѣ, много потрудился на пользу народнаго чтенія. Труды его, какъ издателя двухъ журналовъ («П то, и се», «Парнасскій Щепетильникъ»), какъ собирателя русскихъ народныхъ пѣсенъ, сказокъ и повѣрій, заслуживають полнаго вниманія.

Кургановъ (Николай Гавриловичъ, 1726—1796), сынъ унтеръ-офицера, обучался сначала въ Навигацкой школѣ (въ Москвѣ), а потомъ въ Морской Академіи (въ Спб.). По окончаніи курса, произведенъ въ подмастерья математическихъ и навигацкихъ наукъ, далѣе переменованъ въ учителя, черезъ нѣсколько лѣтъ былъ профессоромъ, и на конецъ инспекторомъ, въ которой должности и оставался до самой смерти. Около 50 лѣтъ занимаясь преподаваніемъ въ Морскомъ кадетскомъ корпусѣ, Кургановъ частію сочинилъ и частію перевелъ цѣлую математическую морскую учебную энциклопедію.

### § 30. Переводная литература Екатеринна времени оказала несомнѣнное влияние и на образованіе, и на литературу. Извѣстійшія творенія всѣхъ почти древнихъ и новыхъ авторовъ перешли къ намъ второй половинѣ прошлаго вѣка. При академіи наукъ учреждено было особое собраніе, подъ названіемъ «переводнаго департамента» (1767), которому отпускалось ежегодно по 5000 руб. для уплаты переводчикамъ. Занятія его продолжались до основанія Россійской Академіи (1783). Упраздненный въ это время, онъ былъ потомъ возобновленъ стараніями академика Протасова (1790). Главное мѣсто между переводами занимаютъ сочиненія французскихъ писателей XVIII и нѣкоторыхъ англійскихъ XVII—XVIII в. Особеннымъ преимуществомъ пользовался Вольтеръ; за нимъ слѣдуютъ: д'Аржансъ, Вольней, Гельвецій, Гоббесъ, Даламберъ, Дидро, Локкъ, Рейналь, Ж. Ж. Руссо, Фридрихъ II и пр. Что сочиненія Вольтера были значительно распространены въ русской публики, это доказывается неоднократными ихъ изданием. Его читали не одни Русские высшаго общества, хорошо знакомые съ французскою литературой, но и тѣ, которые не знали французскаго языка и которымъ слѣдовательно необходимы были переводы. Имя его, съ прибавкою слова «господинъ», произошло на русскій ладъ: «господинъ Вольтеръ». Начитавшіеся Вольтера слыли «волтеріанцами». Еще въ первой четверти нынѣшняго вѣка легко было встрѣтить многихъ «волтеріанцевъ» не только между аристократами, но и въ среднемъ классѣ, между помѣщитами и чиновниками. Главнымъ пунктомъ ихъ образа мыслей были не столько политическія, сколько религіозныя понятія, склонявшіяся къ деизму. Этимъ и объясняются слова одного изъ русскихъ пи-

— 270 —

сателей, который самъ заплатилъ дань французской философіи: «отступники откровенной религіи дѣлали доселѣ болѣе вреда въ Россіи, нежели непризнаватели бытія Божія—атеисты; таковыхъ у насъ мало». Разговоръ Фонъ-Визина съ Тенловымъ различаетъ два класса тогдашнихъ русскихъ скептиковъ: одни — глупцы и невѣжды, которые считали предразсудкомъ все, чего пхъ слабый разсудокъ былъ понять не въ силахъ; другіе—умствователи, старавшіеся доказать доводами справедливость своихъ мнѣній. На скептицизмѣ, какъ видно изъ того же разговора, сходились крайности нашегоъ общества: съ одного конца унтеръ-офцеры гвардіи, а съ другаго — синодальный оберъ-прокуроръ (Признаніе въ дѣлахъ моихъ и помышленіяхъ). Если не безвѣріе, то кощунство было въ модѣ, какъ плодъ легкомысленнаго обращенія съ важнѣйшими предметами ума и чувства. Этой модѣ послужилъ и Фонъ-Визинъ «Посланіемъ къ слугамъ своимъ», въ чемъ послѣ искренно раскалялся. Біографія Ушакова, написанная Радищевымъ (1789), даетъ понятіе о томъ, какъ сильно подѣйствовала книга Гельвеція «о разумѣ» на русскую молодежь, обучавшуюся за границей. Переводчики наши нерѣдко обращались къ Энциклопедіи Даламбера и Дидро: многія статьи ед или отдельно изданы, или помѣщены въ журналахъ. Веревкинъ даже сбирался перевести ее всю. Кромѣ того, есть выбранная мѣста изъ сочиненій французскихъ философовъ. Эти сборники получали названіе «духа» такого-то сателей (Духъ Вольтера, Духъ Гельвеція, Духъ Руссо, и пр.). Не говоримъ о множествѣ переводовъ, разсѣянныхъ по журналамъ, гдѣ иногда не означалось имени подлинника.

О значеніи русской переводной литературы во второй половинѣ прошлаго столѣтія можно судить по слѣдующему списку авторовъ, которыхъ сочиненія,ѣénѣ или частію, явились у насъ въ первый разъ или въ новыхъ переводахъ: Авлъ Геллій, Бернарденъ де Сенъ-Пьеръ, Боннетъ, Бюффонъ, Верто, Геснеръ, Гольбергъ, Гольдони, Гольдемитъ, Гуго Гроцій, Демосенъ, Джонсонъ, Діодоръ Сицилійскій, Эразмъ Ротердамскій, Исократъ, Кондилякъ, Конфуцій, Крамеръ, Кребельонъ, Ксенофонтъ, аббатъ де Лапортъ, Лесажъ, Линней, Лукіанъ, Мабли, Маллетъ, Мармонель, Мейснеръ, Маллотъ, Монертюн, Овидій, Оксенштириъ, Павсаній, Пеннъ (Вильгельмъ), Пиронъ, Плиний младшій, аббатъ Прево, Рабенеръ, Реняръ, Ричардсонъ, Робертсонъ, Саллюстій, Светоній, Свифтъ, Сенека, Скарронъ, Стернъ, Тацитъ, Теренцій, Фенелонъ, Фильдингъ, Флешье, Флоріанъ, докторъ Циммерманъ, Цицеронъ, Юмъ, Юнгъ... Къ этому списку слѣдуетъ еще прибавить сочиненія, указанныя выше при исторіи поэтическихъ родовъ или при изложе-

— 271 —

ніи дѣятельности наших литераторовъ. Переводы пѣкоторыхъ книгъ были сдѣланы по повелѣнію императрицы; таковы: «Политическія наставленія Вильфельда» (1768—1775) и «Истолкованія англійскихъ законовъ Блакстона» (1780—1782). Переводомъ первой книги занимался профессор Барсовъ, вмѣстѣ съ ч.н. Федоромъ Шаховскимъ, подъ наблюденіемъ московскаго университета; переводомъ второй—профессоръ того же университета Десницкій. Блакстонъ впервые знакомилъ русскую публику съ образомъ правленія того народа, которому Екатерина оказывала «несетное предпочтеніе» и уваженіемъ котораго «дорожила во всю свою жизнь», какъ она сама говоритъ въ письмѣ къ доктору Циммерману (автору знаменитой пѣкогда книги «объ уединеніи»), писанномъ въ то время, когда Густавъ III началъ войну съ Россией и когда посланикъ его при французскомъ дворѣ, Сталь, склонялъ и Англію на сторону своего короля (1791). Истолкователь государственного быта англичанъ пользовался должнымъ уваженіемъ нашихъ ученыхъ правовѣдовъ и вообще людей мыслящихъ. Однѣмъ изъ нихъ замѣчаетъ, что «не худо бы русскимъ судьямъ имѣть Блакстона и заглядывать въ него чаще, нежели въ мѣсяцесловъ».

Само собою разумѣется, что вольномыслѣ французскихъ философовъ не могло у наслѣдѣся безъ отпора, который прежде всего находимъ въ сочиненіяхъ духовенства. Орудіемъ православнаго богословія пастыри русской церкви обличали все несогласное съ догматами вѣры. Началамъ дензма они противополагали истину откровенной религіи, законамъ естества—пути провидѣнія, матеріалистическому взгляду на мораль, приводимую въ движеніе единственно эговизмомъ—строгость хрестіанской морали, основанной на самоотреченіи. Платонъ, митрополитъ московскій, въ нѣкоторыхъ проповѣдахъ своихъ доказываетъ необходимость пискуленія, которое не признавали натуралісты; разсуждаетъ объ управлѣніи міра Творцемъ, который можетъ измѣнять естественное теченіе природы; опровергаетъ доводы людей, не признававшихъ безсмертія. Другой проповѣдникъ, Анастасій Братановскій, въ надгробныхъ словахъ Бецкому (1795) и Шувалову (1797), изъ недостаточности земныхъ наградъ добродѣтели выводитъ заключеніе, что эти награды предоставлено ей вмѣшать въ будущемъ вѣкѣ. Доказывая свою тему, онъ въ тоже время отвергаетъ противоположныя ей понятія; догматизмъ идетъ у него рядомъ съ полемикой, весьма понятной при тогдашнемъ влѣяніи энциклопедизма. Тотъ же духовный писатель, съ цѣлю подорвать ученіе философовъ XVIII в., перевелъ съ французскаго двѣ книги: «Предохрененіе отъ безвѣрія и нечестія» (1794) и «Истинный Мессія, или