167

— солнце скрылось за тучами, и ё) хмуриться — опустить брови, чтò придаетъ лицу суровый, «пасмурный» видъ; на- хмариться — сдѣлаться угрюмымъ, «мрачнымъ», нахмару — въ дурномъ расположеніи духа, хмурно — худо, хмара (хмыра, хмура, нахмура, хмурой)—угрюмый, невеселый человѣкъ; жмурить — закрывать глаза, жмурки — игра съ завязанными глазами ¹). До сихъ поръ слышится въ разговорной рѣчи выраженіе: смотрѣть или нахмуриться сентяб- ремъ, т. е смотрѣть изъ подлобья, надвинувъ на глаза брови. Такой суровый взглядъ уподобляется сентябрьскому солнцу, отутаненному осенними облаками. Наоборотъ о ненастной по- годѣ, предвѣщающей дождь, говоратъ: небо хмурится; слѣдов. облака и тучи, издревле названныя на метафориче- скомъ языкѣ волосами, здѣсь сравниваются съ бровями и рѣсницами, а солнце — съ глазомъ. Сличи также: моргать, моргай — человѣкъ, закрывающій глаза — жмура, и моргасійн- ница — сумрачная, осенняя погода съ мелкимъ дождемъ, мор- гаситься — накрапывать мелкому дождю ²). Слова эти ука- зываютъ на поэтическое уподобленіе небесныхъ свѣтилъ, без- престанно-потемняемыхъ бѣгущими облаками, моргающимъ очамъ. Въ связи съ приведенными данными стоитъ народное новѣрье, что слезы прочищаютъ недобрыя (косыя, чорныя и съ нависшими бровями) очи и отымаютъ у нихъ злую силу — подобно тому, какъ дождь очищаетъ небо отъ темныхъ тучъ³). Рядомъ съ миочическимъ представленіемъ обла- ковъ бровями и рѣсницами, слезы стали метафорическимъ на- званіемъ дождя и росы; по свидѣтельству стиха о голубиной книгѣ, который такъ много даетъ миочическихъ представленій, дожди дробные и роса создались отъ слёзъ божіихъ ⁴); въ росѣ древній человѣкъ видѣлъ слезы, роняемыя богиней Зорею.

¹) *Ibid*, 125, 248; Доп. обл. сл., 292; Мат. сравн. слов., II, 189.—
²) Доп. обл. сл., 116.—³) Пов. и пред., 173.—⁴) Калѣки Пер., II, 356.

168

Языкъ не только сближаетъ умаленіе свѣта съ ослабленіемъ зрѣнія, но и въ совершенномъ отсутствіи перваго узнаетъ слѣпоту: темнѣсь, темь—ночной мракъ, тѣмень—тучи, и тѣмной—слѣной, темнякъ—пасмурный, невеселый чело- вѣкъ, тем и уха — нелюдимая женщина, отемнѣть — ослѣп- нуть, туманъ и туматá — слѣпота ¹). Утрата зрѣнія прирав- нивается темнымъ тучамъ и непроглядной ночи. Вмѣстѣ съ этимъ, какъ шумно-пролившійся дождь выводитъ изъ-за тучъ ясное солнце, или говоря миотическимъ языкомъ: возвращаетъ способность зрѣлія этому всесвѣтному глазу, и какъ роса, па- дающая на утренней зорѣ, предвѣщаетъ скорое пробужде- ніе солнца; такъ думали и вѣрили, что весенній дождь и утренняя роса могутъ исцѣлять слѣпоту очей. Народная рус- ская сказка сообщаетъ намъ преданіе оживой водѣ, возвра- щающей слѣпому царю зрѣніе: въ основѣ этого преданія кроет- ся древнѣйшій миотъ о весеннемъ дождѣ, въ лпвняхъ кото- раго умывается пробужденный отъ зимняго сна парь-Солн- це ²). Въ другой сказкѣ (« о правдѣ и кривдѣ ») упоминается гремячій ключъ, надѣленный чудесною силою возстановлять потерянное зрѣніе³). «Гремячими» источниками называют- ся тѣ, которые, по народному повѣрью, произошли отъ удара молніи: въ первоначальномъ значеніи это — дождевые потоки. Нѣмецкая сказка говорить о подобномъ-же источникѣ: едва двѣ капли воды, взятой изъ него, коснулись глазныхъ впа- динъ слѣпаго, какъ онъ тотчасъ-же прозрѣлъ ⁴). Тоже цѣлеб- ное свойство приписывается славянскими и нѣмецкими пре- даніями росѣ ⁵) и слезамъ ⁶). Въ духовномъ стихѣ «Со-

¹) Обл. Сл., 146, 227, 233. — ²) Н. Р. Ск., VIII, стр. 577–8 —
³) Ibid., I, 10.—⁴) Сказ. Грим., II, стр. 199. — ⁵) Ibid., стр. 123—4;
Вольфъ, 160; Гальтрихъ, стр 36—37.—⁶) Сказ Грим., I. стр. 78:
какъ только упали двѣ слезы въ глазныя впадины слѣпаго—въ
вихъ ямкахъ вновь заблистали ясныя очи.

169

рокъ каликъ со каликою: ¹) находимъ слѣдующій эпизодъ: когда Михайло-Потыкъ Ивановичъ былъ оклеветанъ въ по кражѣ княжеской чаши, то калики «ясны очушки у него повы копали» и бросили несчастнаго въ разлольице-чисто поле. Михайло-Потыкъ Ивановичъ подползъ къ сыру дубу;

Прилетѣла птица райская,
Садилась на тотъ на сырой дубъ,
Пѣла она пѣсни царскія:
„Кто въ эту пору-времячко
Помоется росою съ этой шелковой травы,
Тотъ здравъ будетъ!«

Михайло догадался, умылся росою, и въ тотъ же мигъ заро-стались его раны кровавыя, сталъ онъ молодцемъ по-прежне-му. Въ хорутанской сказкѣ указываютъ на цѣлебную росу вилы (облачныя дѣвы): «i dosle su vile i spominjale su se, da bi ov človek znal da bi zorjinum rosum (росою на зорѣ) oči na-maza!, mam bi pregledal». ²) Наші поселяне до сихъ поръ на Юрьевъ и Ивановъ дни собираютъ росу, какъ спасительное средство отъ глазныхъ болѣзней, и моютъ ею хворыя очи при чтеніи заговѣра. ³) Въ оренбургской и другихъ губ. умыва-ютъ больные глаза водою, взятою изъ святаго колодца ⁴); въ калужской и смежныхъ губ. страдающій глазами пдетъ къ роднику, бросаетъ въ него копѣйку, какъ жертву водяному божеству, и почерпаетъ въ склянку воды, приговаривая: «какъ чиста эта вода, такъ были бы чисты и мои очи!.. ⁵) Потомъ достаетъ со дна источника горсть песку, съ приговоромъ: «какъ здорова эта земля, такъ были бы здравы и мои очи!.. Песокъ этотъ прикладываютъ къ больнымъ глазамъ, а водою промыва-ютъ ихъ три раза въ сутки. Обычай лѣчить глаза ключевой

¹) Рыбник, І, 240.—²) Сб. Валявца, 36—37.—³) Киев. Г. В. 1850, 16: Маркевич., 6; Этн. Сб., V, 76 („Опис. гор. Котельничка“). — ⁴) Оренб. Г. В. 1847, 52 —⁵) Послов. Даля. 429.

170

водою засвидетельствованъ и въ житіи Константина Муром-
скаго. ¹)

Не одни небесныя свѣтила, но и самая молнія казалась
древнему человѣку — зря чею. Часто-мелькающая зарница,
которая то озаритъ небо мгновеннымъ блескомъ, то спрячется
за темными тучами, была сближаема съ мигающимъ глазомъ,
который то взглянетъ, то закроется вѣками: сравни мигалы
—глаза, вѣки, и мигать — заступать свѣтъ, и говоря о молніи:
сверкать ²); нѣм. blick und blitz (древняя форма обоихъ словъ:
blic — взглядъ, блескъ, молнія). Малоруссы называютъ зар-
ницу — моргавкою (отъ моргать), и глядя на ея отблескъ,
говорятъ: «моргни, моргни, моргавко!» ³) Сказки чеховъ и
словаковъ разсказываютъ о великанѣ Быстрозоркомъ (By-
trozraký пли Žarooky), отъ всевидящихъ и острыхъ взглядовъ
котораго воспламеняется огнемъ все, что только можетъ го-
рѣть, а крѣпчайшія скалы трескаются и разсыпаются въ
песокъ (подобно тому, какъ распадаются столбы отъ взоровъ
іотуна въ одной изъ пѣсень Старой Эдды ⁴), и потому онъ
вынужденъ носить на своихъ глазахъ повязку ⁵). У нѣм-
цевъ великанъ этотъ извѣстенъ подъ именемъ der Scharfängi-
ge. ⁶) Наши сказки ⁷) знаютъ могучаго старика съ огромны-
ми бровями и необычайно-длинными рѣсницами; брови и
рѣсницы такъ густо у него заросли, что совсемъ затемнили зрѣніе;
чтобы онъ могъ взглянуть на міръ бо-
жій, для этого нужно нѣсколько сплачей, которые бы смогли
поднять ему брови и рѣсницы желѣзными вилами. Этотъ чуд-

¹) Старинный лѣчебникъ (Пам. отреч. лит., II, 425) совѣтуетъ:
> «аще у кого будетъ бѣльмо на глазѣ, (возьми) кобылье молоко
> съ медомъ, помажи онѣми бѣльмо, и сгонитъ съ ока». Кобылье
> молоко и медъ — метафоры дожда (см. ниже). — ²) Доп. обл. сл.,
> 113. — ³) Номис., 12—13. — ⁴) Симрокъ, 47. — ⁵) Эрбенъ, 7—14;
> Slov. pohad., 605—618; Westsl. Märch., 130—140.—⁶) Сказ. Грим.,
> 34. — ⁷) Н. Р. Ск., VII, 3; VIII, 13.

171

ный старикъ напоминаетъ малороссійскаго вія—миоческое
существо, у котораго вѣки опускаются до самой земли, но ес-
ли поднять изъ вилами, то уже ничто не утаится отъ его взо-
ровъ; слово віи означаетъ: рѣсницы. Народное преданіе о віѣ
знакомо всякому, кто только читалъ Гоголя; замѣтимъ однако,
чтоѣкоторыя любопытныя черты не вошли въ его поэтиче-
скій разсказъ. Въ Подоліи, наприм., представляютъ вія, какъ
страшнаго истребителя, который взглядомъ своимъ уби-
ваетъ людей и обращаетъ въ пепелъ города и дерев-
ни; къ счастію, убійственный взглядъ его закрываютъ густыя
брови и близко-прильнувшія къ глазамъ вѣки, и только въ
тѣхъ случаяхъ, когда надо уничтожить вражескія рати или
зажечь непріятельскій городъ, поднимаютъ ему вѣки вилами. ¹)
Въ такомъ грандіозномъ образѣ народная фантазія рисовала се-
бѣ бога-громовника (Дѣда Перуна); изъ подъ облачныхъ бровей
и рѣсницъ мечетъ онъ молніеносные взоры и посылаетъ смерть
п пожары. ²) Зевсу стойтъ только кивнуть своими черными
бровями, какъ весь Олимпъ (небо) потрясается; когда Торъ
гнѣвается, онъ нахмуриваетъ свои брови ³). Человѣкъ съ
густыми, сросшимися бровями у южныхъ славянъ называется
волчьимъ глазомъ ⁴), точно также, какъ облачному
Зевсу давался эпитетъ ликейскаго (т. е. волчьяго): оба про-
званія возникли изъ древнѣйшаго олицетворенія тучи волкомъ
(см. гл. XIV). Иногда, вмѣсто длинныхъ рѣсницъ и бровей, за-
крывающихъ глаза громовника, служитъ ему повязка, т. е.
облачный покровъ. Тождественныя представленія, созданныя

¹) О. З. 1851, VII, смѣсь, 68; D Myth., 1054: Slīgandi имѣлъ
всё истребляющіе взоры; когда онъ попался въ плѣнъ, на голову его
надѣли мѣшокъ, но ему достаточно было небольшой дыры въ мѣш-
кѣ, чтобы взглядомъ своимъ спалить все зеленое поле. — ²) Подъ
скалами и замками, падающими отъ взглядовъ громовника, разумѣ-
ются тучи (си. гл. XVIII). — ³) D. Myth., 299. — ⁴) О. З. 1853,
VIII, иностр. литер., 86.

172

фантазієй для «ночи» і «грозы», повели къ сліянію этихъ различныхъ явлений природы въ области миова. Какъ темное небоночи блистаетъ безчисленными очами-звѣздами, такъ изъ мрака ночеподобныхъ тучъ сверкаютъ многоочитыя молніи; и тѣ, и другія равно погасаютъ, какъ скоро на просвѣтленномъ небѣ появится торжествующее солнце. Въ утреннемъ разсвѣтѣ видѣли ту-же самую борьбу свѣта и тьмы, что и въ весенней грозѣ, и вотъ почему стоглазой Аргусъ погибъ отъ руки Гермеса, какъ гибнутъ демоны-тучи подъ ударами громовержца. Съ нашими преданіями о віѣ и тѣхъ страшныхъ черепахъ, изъ которыхъ гледатъ пожигающія очи, родственно грешеское сказаніе о головѣ Медузы: это была одна изъ трехъ сестеръ Горгонъ (отъ санскр. gṛag—рыкать, выть, гремѣть ¹); всякой, на кого упадалъ ея взоръ, дѣлался жертвою смерти (=превращался въ камень); Персей отсѣкъ Медузѣ голову, и голова эта явилась потомъ на щитѣ Аөпны, воинственной боғпни-громовницы. ²)

Подъ вліяніемъ метафорическаго языка глаза человѣческіедолжны были получить тапнственное, сверхъестественное значеніе. То, что прежде говорилось о небесныхъ очахъ, впослѣдствіи понятое буквально — перенесено человѣкомъ на самого себя. Знойный блескъ солнечнаго ока пропводитъ засуху, ненурожаи и болѣзни; сверкающіе взоры Перуна посылаютъ смерть и пожары: также страшная сила усвоена и человѣческому зрѣнію. Отсюда родилась вѣра въ призоръ или сглазъ, общая всѣмъ индоевропейскимъ народамъ; у пѣмцевъ противъ глазныхъ очарованій (entsehen—сглазить) прибѣгали къ предохра-

¹ Der Ursprung der Myth., 85 — ²) Горгоны жили на западѣ, у великаго окіана, въ сосѣдствѣ Ночи и Гесперидѣ (т. е. во мракѣ дождевыхъ тучъ), изображались крылатыми и съ змѣями вмѣсто волосъ: крылья—символъ бурныхъ полетовъ, а змѣи—позвивающихся молний (см. ниже гл. Х и ХХ).

173

нительному средству — носили при съё лапу слѣ паго кро-
та'). «Дурной», «недобрый» глазъ распространяетъ свое влія-
ніе на все, чего только коснется его взглядъ: посмотритъ ли
на дерево — оно тотчасъ засыхаетъ ²); глянетъ ли на свинью
съ поросятами — она навѣрно ихъ съѣстъ; полюбуется ли на
выведенныхъ цыплятъ — и они сутокъ въ двое переколѣютъ
всѣ до единаго ³), и т. дал. Недобрый глазъ влечетъ за со-
бою болѣзни, убытки и разнаго рода несчастія, и такое дѣй-
ствіе его не зависятъ даже отъ воли человѣка. Недобрыми оча-
ми считаются: а) косыя, б) выглядывающія изъ-за
большихъ, нахмуренныхъ бровей, в) черныя (бойся
чернаго да караго глаза»; черный глазъ — опасный» ⁴) и д) гла-
за, чрез мѣрновыкатившіеся или глубоко-впавшіе. ⁵)
Косые глаза придаютъ лицу непріятное выраженіе; старин-
ному человѣку они напоминали солнечный закатъ, умаленіе
дневнаго свѣта, близящееся торжество нечистой силы Пото-
му слову прикòсъ дается значеніе «сглаза» (оприкосить
— сглазить, оприкосливы й — боящійся дурнаго глаза, пор-
чи; коситься на кого—смотрѣть непріязненно); въ загово-
рахъ просятъ защиты «отъ уроковъ и прикосовъ». Способ-
ностью зрѣнія, по понятіямъ язычниковъ, надѣляли человѣка
боги свѣта и добра; съ недостаткомъ и еще болѣе съ отсутстві-
емъ этого дара соединялась мысль о нравственномъ несовершен-
ствѣ, лукавствѣ и злобѣ. Отъ того косой употребляется въ
смыслѣ дьявола: «косой те возьми!» Ндти въ прикосъ — по-
ступать нечестно, лукавить; на косыхъ быть — не ладить⁶);
сравни: кривой (съ однимъ глазомъ) и кривда, кривость
— неправда, зло, обида; отемнѣть — ослѣпнуть и потѣма —
скрытный, лукавый человѣкъ; обморочить — обманывать,

1) D Myth, 1053—4 — 2) Семеньск., 130—1. — 3) Абев., 285, 307. —
4) Послов. Даля. 1038. — 5) Пов. и пред., 173. — 6) Обл. Сл.,
142, 177; О. З. 1848, V, смѣсь, 17.

174

обомарòтъ — обманщикъ, òмморокъ — бранное слово ¹);
малор. завязать свѣтъ (=очи) — сдѣлать кого несчаст-
нымъ ²). Между другими зловещими примѣтами издревле
признавалась и встрѣча съ слѣпцемъ ³). Еще теперь слѣпота
нерѣдко принимается за вѣрный признакъ связей съ нечистою
спюю: отъ слѣпаго знахаря ограждаются заклятіями; о
нечуй-травѣ разсказываютъ, что ее могутъ находить только
слѣпые отъ рожденія — въ глухую полночь подъ Василь-
евъ вечеръ, когда нечистые духи, гуляя по рѣкамъ и озе-
рамъ, разбрасываютъ эту волшебную траву. ⁴) Литовцы на-
зываютъ чорта aklatis—слѣпой. ⁵) Чистый и возьми¹ обожае-
мый Бальдуръ, по сказанію Эдды, погпь отъ слѣпаго Гёд-
ра (Hödr), т. е. зимніе туманы (=тьма, слѣпота) похили
блескъ солнца. ⁶) Нахмуренные брови, какъ метафора потем-
няющихъ небо облаковъ, и глаза, свѣтящіеся изъ-за этихъ
бровей — изъ глубокихъ впадинъ, или глаза черные, на выкатѣ,
яркой блескъ которыхъ особенно живо напоминалъ молнію
(приномнимъ выраженія: «сверкающій взоръ», «молніеносный
взглядъ», «метать стрѣлы изъ глазъ»), должны были получить
тотъ-же демоническій характеръ, какой обыкновенно соединял-
ся съ тучами. У колдуновъ и вѣдьмь, заправляющихъ грòзами
и бурями, по народному повѣрью — «недобрый» глазъ ⁷). Нѣмец-
кія саги человѣку съ густыми, сросшимися бровями приписы-
ваютъ необычайное могущество: по своей волѣ онъ можетъ
высылать изъ себя духа (эльфа=молнію, см. гл. XXIV), который
вылетаетъ изъ бровей въ видѣ бабочки и причинаетъ
смерть сонному врагу ⁸); по сербскому преданію, въ видѣ ба-
бочки вылетаетъ злой духъ изъ вѣдьмы. У поляковъ разсказы-

¹; Обл. Сл., 93—94, 134, 141.—²) Старосв. Банд., 514.—³) D. Myth.,
1079, статья о ложныхъ книгахъ въ числѣ сувѣкрій упоминаетъ:
«слѣпца стрѣтить.” — ⁴) Сахаров., I, 44—45 — ⁵) D. Myth., 980 —
⁶) Ibid., 204. — ⁷) Этн. Сб., V, ст. о кашубахъ, 73.—⁸) D. Sagen,
№ 80.

175

вается слѣдующая любопытная повѣсть: жилъ-былъ панъ, и
были у него недобрыя очи. Бѣда тому, на кого онъ посмотреть
—непримѣнно заболѣетъ и даже умретъ; отъ его взглядовъ
засыхали деревья и на водѣ поднималась буря. Всѣ
люди бѣжали отъ него. Панъ остался одинъ; съ отчаянья
онъ вырвалъ свои очи и зарылъ ихъ въ землю. Когда впослѣд-
ствіи слуга откопалъ зарытыя очи, они горѣли, какъ двѣ
свѣчи въ ночномъ мракѣ, и едва свѣтъ ихъ коснулся его
лица — слуга вздрогнулъ и упалъ бездыханный ¹) Недобрыя
глаза считаются завистливыми, потому что зависть невольно
обнаруживается вов зорахъ, пристально-обращенныхъ на пред-
метъ желанія; почему зариться означаетъ: сильно желать,
завидовать, зазорный—завидливый; глаза разгорѣлись,
т. е. жадно смотрятъ; «у него черный глазъ» — онъ полонъ
зависти ²).

И сонъ и смерть равно смежаютъ очи, равно лишаютъ ихъ
дневнаго свѣта. Признанные въ миеческихъ представленіяхъ
какъ родные братья, Сонъ и Смерть дали обильный матеріалъ
для сравненія естественныхъ явленій природы съ спящимъ и
умирающимъ человѣкомъ. Мы уже указали, что въ закатѣ солнца
предки наши усматривали его сонъ, а въ восходѣ — пробужденіе;
но рядомъ съ этимъ существовало и другое воззрѣніе, будто солн-
це, нарождаясь ежедневно, восходитъ поутру прекраснымъ
младенцемъ, мужаетъ въ полдень и къ вечеру умираетъ дрях-
лымъ старикомъ (см. ниже стр. 180).

Очевидная для всѣхъ аналогія небеснаго свѣта съ свѣтомъ
обыкновеннаго огня повела ко многимъ весьма знаменатель-
нымъ миочечскимъ сближеніямъ, которые главнымъ образомъ
и придали стихіи земнаго огня священный характеръ. Солнце,
луна, звѣзды, зоря и молніи противоѣствуютъ тьмѣ подъ
небеснымъ сводомъ — точно также, какъ горящая лампада или

1) Пов. и пред., 42—52. — 2) Обл. Сл., 62; Доп. обл. сл., 299

176

свѣча подъ домашнею кровлею. Языкъ роднитъ и отождествля-
етъ эти понятія: свѣтъ, свѣтило, свѣтокъ—утренній раз-
свѣтъ, и свѣтло—огонь («вздуй свѣтло!»), свѣча, свѣтецъ
—ночникъ, разсвѣтить—зажечь лучину, свѣтка—пламя
зажженной лучины или сухихъ пней ¹); лучъ и лучина;
всполохъ (сполоха, сполохи) — съверное сіяніе, и споло-
хи — зарница, отъ стариннаго полохъ—поломя (пламя) ²).
Заходитъ ли солнце, закрываютъ ли его тучи, заслоняетъ ли
чтò огонь — все это обозначается одинаково: тèмень — тучи,
тèмниться — смеркаться, темнить — загораживать свѣчу ³).
Въ санскритѣ солнце называется «всемірное, или воздушное
пламя», а огонь—«солнце домовъ» ⁴); сербское ватра—огонь
родственно съ нашимъ вёдро—ясная погода, свѣтлое небо, а
солнце обзываютъ сербы огненнымъ: «сунце огњевито» ⁵).
Вотъ основаніе, почему и солнце, и луна, и звѣзды въ отдален-
ныя времена язычества разсматривались, какъ небесные свѣ-
тильники, налитые горючимъ веществомъ и возжигаемые для
освѣщенія вселенной. Греки, даже въ позднѣйшую эпоху про-
цвѣтанія наукъ, считали солнце и луну—тѣлами, наполнен-
ными огненною магеріей, которая истекаетъ изъ нихъ
черезъ круглыхъ отверстія; когда отверстія эти закрываются,
тогда наступаетъ солнечное или лунное затмѣніе; къ вечеру
солнце погашается — и наступаетъ ночь, поутру оно зажи-
гается снова — и рождается день. О мѣсяцѣ и звѣздахъ гово-
рили наоборотъ, что они возжигаются вечеромъ и гасятся ут-
ромъ. ⁶) Между нашими поселянами существуетъ повѣрье, въ
которомъ нельзя не признать отголоска глубокой древности,
что каждое свѣтило имѣетъ своего ангела: одинъ ангелъ но-

¹) Обл. Сл., 188, 200 — ²) Ibid., 213.—³) Ibid., 227.—⁴) О. З. 1852, XI, ст. Бусл., 38; Мат. сравн. слов. II, 242: агпра—огонь и солнце. — ⁵) Срп. н. пјесме, I, 155. — ⁶) Ж. М. Н. П. 1839, III, ст. Летронна, 320—1.

177

ситъ по небу солице, другіе луну и звѣзды; вечеромъ всякой ангелъ зажигаетъ свою звѣзду, какъ лампаду, а передъ разсвѣтомъ тушитъ ее. ¹) Звѣзды простой народъ называетъ божьими огоньками; согласно съ этимъ Виргилій даетъ имъ опитетъ огненныхъ, а Эдда утверждаетъ, что онъ образовались изъ пскръ (feuerfunken), которые въ началѣ міра излетѣли изъ Muspelheim'а, страны тумановъ и облаковъ ²). Такимъ образомъ Эдда сближаетъ ночныя звѣзды съ обескомъ молній, разсыпаемыхъ темными тучами. Въ русскомъ языке до сихъ поръ удерживаются выражения: «звѣзды зажглися, звѣзды ногасли или потухли на небѣ». О мѣсяцѣ народная загадка говорить: «за моремъ (или: на небѣ) огонь добро-ясно горитъ» ³), а посты продолжаютъ называть луну «ночною лампадою». Въ одной письмѣ тоскующая дѣвина умолетъ Бога засвѣтить на небесахъ восковую свѣчу, чтобы ея милой могъ переправиться черезъ Дунай-ръку ⁴). Старинное поученіе увѣряетъ, что солице, луна и звѣзды сотворены Богомъ «изъ невещественнаго, рекше: негасимаго огня» ⁵). «Что безъ огня горитъ?» спрашиваетъ народнай загадка, и отвѣчаетъ: солице ⁶); а сказки повѣствуютъ, какъ ходилъ добрый молодецъ къ Солицевой матери за разрѣшениемъ заданныхъ ему вопросовъ, и какъ вынуждень былъ спрятаться въ ея теремахъ подъ золотое корыто, ‘тобѣ не сожгло его солице, воротившееся изъ дневнаго странствования. ⁷) Сербскія загадки изоображаютъ солице міровымъ свѣтильникомъ: «једна чаша масла своему свијету доста» или «једна груда воска цијелому свијету доста ⁸); въ расколь-

¹) О. З. 1842, VI, ст. Мельникова, 51. — ²) Sonne, Mond и. Sterne, 91—92. — ³) Этн. Сб., VI, 23, 82. — ⁴) Ж. М. Н. П. 1834, IV, 22. — ⁵) Лвт. рус. лит., т. V, 101. — ⁶) Сахаров., І, 91. — ⁷) Н. Р. Ск., VIII, стр. 623 — 4; Сри. принов., 70: Солицева мать топитъ печь и голыми руками огонь выгребаетъ. — ⁸) Сахаров., II, 110.

12

178

ничьихъ книгахъ находимъ такое опредѣленіе: «лицо божіе
—свѣча горитъ предъ образомъ», а по свидѣтельству сти-
ха о голубиной книгѣ: «солнце красное отъ лица божьяго» ¹),
и на Украйнѣ думаютъ, что Богъ «свитлость свою огнемъ до-
точивъ» ²). Въ Беовульфѣ солнце названо всемірною свѣчею—
woruld-candel ³). Финны принимаютъ это свѣтило — за золо-
тое кольцо, въ которомъ заключена огненная матерія ⁴). Эс-
тонцы разсказываютъ, что прадѣдъ боговъ, создавши вселен-
ную, поручилъ своей дочери (Вечерней Зорѣ) принимать по
вечерамъ солнце и хранить его огонь въ продолженіе ночи, а
сыну (Утру, утренней зорѣ) при наступлении дня снова воз-
жигать свѣтильникъ солнца и отпускать его въ обычный (днев-
ной) путь ⁵). Литовцы возженіе восходящаго солнца прини-
сываютъ утренней звѣздѣ Auszrine, какъ видно изъ словъ пѣс-
ни: «милое солнышко, божья дочка! кто тебѣ утромъ раскла-
дываетъ огонь, а вечеромъ стелетъ ложе? — Денница раскла-
дываетъ огонь, Вечерница (Wakarine) стелетъ ложе.» Въ дру-
гой пѣснѣ дѣвица ищетъ свою пропавшую овечку: пошла спра-
шивать къ Денницѣ — Денница сказала: я должна поутру раз-
водить солнцу огонь; пошла къ Вечерней Звѣздѣ — а та отвѣ-
чала: я должна готовить вечеромъ постель солнцу ⁶). Словац-
кія сказки сообщаютъ любопытное преданіе о странствованіи
гонимой мачихою падчерицы на вершину горы (= небо), на
которой пылаетъ огонь, а вокругъ него сидятъ двѣнадцать Мѣ-
сяцевъ; каждый изъ нихъ въ свое опредѣленное время въ го-
ду занимаетъ первое мѣсто, держа въ рукахъ правительствен-
ный жезлѣ, и смотря по тому, какой Мѣсяцъ властуется—ве-

¹) Поѣздка въ Кирилло-бѣлозер. мон., І, 133; Ч. О. Н. и Д.. годъ 3,
ІХ, 188, стихи Кирилевск. — ²) Номис., 9. — ³) Полев. Опытъ
сравнит. обозр. др. памят. нар. позз. Н, 50. — ⁴) Sonne, Mond и.
Sterne, 90 — ⁵) Ж. М. Н. П. 1849, V, 57—58; Сказ. Гриш., І, стр.
XXXVI—VII.—⁶) Черты литов. нар., 68, 128; Вѣст. Р. Г. О. 1857,
IV, 247.

179

сенній, лѣтній, осенній или зимній — пламя горитъ то ярче, то
блѣднѣе, и вмѣстѣ съ тѣмъ то животворнѣе, то слабѣе вліяеть
на производительность земли. ¹) Костры, возжигаемые при
солнечныхъ поворотахъ, служили эмблемою небеснаго огня
Дажьбога.

Молніи также уподоблялись горящимъ свѣточамъ. Народ-
ная загадка изображаетъ «грозу» въ такой поэтической карти-
нѣ: «гробъ плыветъ, мертвецъ поетъ, ладонъ пышитъ и свѣ-
ч и горятъ»; гробъ— туча, пѣснь— громъ (см. ниже), свѣчи—
молніи. Блескъ молній, по финнскому повѣрью, происходитъ
отъ того, что Укко высѣкаетъ огонь; какъ ударъ стали
(кресала) рождаетъ изъ кремня искру, такъ богъ-громов-
никъ высѣкаетъ огонь (крѣсъ) изъ скалы-тучи. Финны при-
писываютъ этому богу власть надъ огнемъ и надѣляютъ его
огненною рубашкою (= грозовое облако) и такими-же стрѣ-
лами, мечемъ и лукомъ ²). Тоже огненное оружіе даютъ сла-
вяне своему Перуну.

Понятіе теплоты, соединяемое равно и съ свѣтилами и съ
огнемъ, обозначается въ языкѣ родственными словами: тѣп-
леть—теплая погода, тепло (тяпло, тѣплышко)—горя-
чій уголь, огонь: «вздуй тепло!» тепленка—огонь, разведен-
ный въ овинѣ; тѣплить—протапливать овинъ; теплина—
теплое время и огонь, зажженная лучина; степлиться—
о водѣ: согрѣться отъ лучей солнца, и объ огнѣ: горѣть; о звѣз-
дахъ говорятъ, что онѣ теплятся=свѣтятъ ³). Слово пе-
четъ—въ архангельской г. употребляется вмѣсто свѣтить.⁴)
Съ свѣтомъ и теплотою первобытные народы связывали
идею жизни, а съ отсутствіемъ того и другаго—идею смерти.
При вечернемъ закатѣ, при наплывѣ тучъ и во время затмѣній

¹) Slov. pohad., 19–28; Н. Р. Ск., II, стр. 326–331. — ²) У. З. А. Н. 1852, IV, 519, 522.—³) Обл. Сл., 215, 228, 235; Доп. обл. сл., 266 —⁴) О. З. 1848, V, ст. Харитон., 6.

12*

180

солнце казалось потухающимъ; а когда огонь гаснетъ — это и есть для него смерть. Въ областн. словарѣ гасить означаетъ: истребить, уничтожить. Ночь, санскр. nakta отъ корня naç —perire, interire, т. е. время, когда день умираетъ ¹); нѣм. untergehen значить: заходить, садиться солнцу, и погибать. Отсюда возникло: во первыхъ, уподобленіе жизни — возженному свѣтильнику, а смерти — потухшему (смотри главу XXIV), и во вторыхъ, уподобленіе восходящаго, утренняго солнца — новорожденному ребенку, а заходящаго, вечерняго — умирающему старцу. Въ Ведахъ встающее поутру Солнце (Arusha) представляется прекраснымъ младенцемъ, а Утренняя Зоря — богинею, которая каждый день снова нарождается ²); у грековъ Зоря называлась Протогенея — перворожденная, и Солнце разсматривалось, какъ сынъ, рождающий Небомъ и Зорею (или Ночью). Сербская пѣсня заставляетъ молодца будить на разсвѣтѣ свою любу: «устан', срдце, родило сесунце!» ³). Герой чешской сказки, посланный къ Дѣду-Всевѣду за тремя золотыми волосами, приходитъ въ золотой дворецъ. Тамъ встрѣтила его вѣщая старула (судица) и сказала: «Děd — Vševèd je muoj syn—jasné Slunce: rano je pacholátkem, v poledne mužem avecer starým dědem». Вечеромъ прилетѣло въ свѣтлицу западнымъ окномъ Солнце — stary dědecek se zlatou hlavou; послѣ ужина склонило оно голову на колѣна къ матери и заснуло. «K ránu strhl se zas venku vitr a na klině svě stare matičky probudilo se, misto starečka, krasne zlatovlase díte boži Slunečko, dalo matce s Bohem a východním (восточнымъ) oknem vyleťelo ven» ⁴) Въ сказкахъ словацкой и венгерской добрый молодецъ отправляется къ Солнцу и спрашиваетъ: зачѣмъ оно къ полдню подымается все

¹) Никте, II, 587. — ²) Orient und Occid, годъ 2. в. II, 257. —

³) Сри. н. пјесме, I, 565; III, 521: „откуда се јасно сунце рађа“.

⁴) Эрбень, 4—6.

181

выше да выше и грѣетъ сильнѣй и сильнѣе, а къ вечеру спускается все ниже да ниже, и грѣетъ слабѣй и слабѣе? «Эхъ, милой! отвѣчало Солнце, спроси у твоего господина, отчего онъ со дня рождения все болѣе и болѣе выросłъ въ тѣлѣ и въ силахъ, и отчего въ старости ослабѣлъ и пригнулся къ землѣ? Тоже самое и со мной: моя мать каждое утро рождаетъ меня прекраснымъ младенцемъ и каждый вечеръ хоронитъ хилымъ старикомъ.» ¹) Русская загадка говоритъ о «днѣ»: «къ вечеру умираетъ, къ утру оживаетъ» ²). Чешск. «že mně since zapadà» — уже близится моя смерть.

Дневное движение солнца играло весьма важную роль въ древнѣйшихъ вѣрованіяхъ, отголосокъ которыхъ замѣчаемъ въ доселѣ-уцѣлѣвшемъ пристрастіи раскольниковъ къ церковнымъ выходамъ (съ евангельемъ и дарами) посолонь и въ нѣкоторыхъ народныхъ обычаяхъ и примѣтахъ. На свадьбахъ женихъ и невѣста, ихъ родичи и гости выходятъ изъ за стола «по солнцу» ³); купленную скотину покупщикъ трижды обводитъ около столба «по солнцу», чтобы она пришла къ нему на счастье ⁴); гадая о чемъ-нибудь, подымаютъ на пальцахъ ржаной хлѣбъ и смотрятъ: въ какую сторону станетъ онъ вертѣться? если «по солнцу» — задуманное сбудется, и нѣтъ — если «противъ солнца» ⁵). Солнечнымъ движениемъ опрелѣлились страны свѣта: а) востокъ (области. востокъ, стокъ) отъ глагола теку — иногда замѣняется словами всходъ и солновоеходъ, изъ которыхъ послѣднее означаетъ также «утро» ⁶). Это сторона, гдѣ рождается солнце, откуда несетъ оно дневной свѣтъ и жизнь міру, и потому сторона—

¹) Slov. pohad., 447—455; Westsl. Märch, 36—40; Штиръ, 17.—
²) Этн. Сб., VI, 52.—³) Арханг. Г. В. 1843, 29.—⁴) Карман книж-
ка для любит. землевѣд. 1848, 314.—⁵) Зам. о Сибири, 63.—⁶) Срав-
ни: «die sonne geht auß, «sunna arrinnit» (rinnan—ринуться, бѣвать)
—D Myth., 700.

182

счастливая, благодатная. Сербы говорятъ: «солнце на восходъ, а Богъ на помощь!» Пословица: «взойдетъ солнце и къ намъ на дворъ» у всѣхъ славянъ употребляется въ смыслѣ: будетъ и намъ счастье! (см. выше стр. 67). На востокъ обращались и продолжаютъ обращаться съ молитвами и заклятіями; заговоры бѣльшею частію и начинаются этою формулою: «на зарѣ было на утренней, на востокѣ красна солнышка». На востокъ строятся храмы; въ старину покойниковъ полагали лицомъ къ востоку — въ ожиданіи великаго утра всеобщаго воскресенія мертвыхъ, знаменіемъ котораго служилъ ежедневный восходъ(=пробужденіе) наканунѣ-почившаго солнца. ¹) «Зашедшю солнцю, говоритъ памятникъ XII вѣка, не достоить мертвеца хоронити, но тако погре(б)сти, яко еще высоко: то бо послѣднее видить солнце до общаго воскресенія.» ²) Въ волошскихъ же деревняхъ не хоронятъ никого до полудня, потому что родные желаютъ направить душу усопшаго въ загробный міръ вмѣстѣ съ отходящимъ на покой солнцемъ. ³) Съ востокомъ соединялось представленіе рая, блаженнаго царства вѣчной весны, незсякаемаго свѣта и радостей. Наоборотъ в) западъ (отъ глагола: за-падать) называютъ заходъ и солносядъ, и связываютъ съ нимъ идею смерти и ада, печальнаго царства вѣчной тымы. Гдѣ умирало солнце, туда — казалось древнему человѣку— удалились и всѣ усопшіе предки, тамъ ожидаетъ судьба и его по смерти. Въ поучительномъ словѣ Кирилла Туровскаго читаемъ: «и потомъ сведеть ю (душу умершаго) въ пропасть, идѣже затворены суть душа(п) грѣшныхъ отъ вѣка, показать ей мѣста, идѣже имь мучитися, понеже мѣка далечеміра есть на западѣ.» ⁴) По сказанію Юсифа Волоцкаго о ереси жидовствующихъ, новгородскій архиепи-

¹) Обычай этотъ соблюдался и норманнами—Ч. О. П. и Д 1860, IV, соч. Стрингольма, 350.—²) Памят. XII в. („Вибрашаніе Куриково“), 184.—³) Шоттъ, 302.—⁴) Памят. XII в, 97.

183

скопъ Геннадіїї приказалъ посадить уличенныхъ еретиковъ на
коней—лицомъ къ лошадинымъ хвостамъ, «яко да зрятъ на за-
падъ въ уготованный имъ огнь». ¹) Въ посланіи другаго
новгородскаго архієпископа — Васілія сказано, что рай былъ
насаждень на востокъ, «а муки и нынѣ суть на западѣ». ²)
Любопытна народная примѣта: когда корова принесетъ теленка,
то прежде всего обращаютъ внимание, какъ онъ лежитъ: если
голова его обращена къ востоку — теленокъ выро-
стетъ, а если на западъ — то непремѣнно падетъ. ³)
с) Югъ крестьяне называютъ солнопѣкъ (солнопечный—
знойный, солнопека и пекунство — мѣсто, открытое для
солнечныхъ лучей) и полдень: это сторона, гдѣ полуденное
солнце блеститъ наиболѣе-яркимъ свѣтомъ и откула вѣютъ
теплые весенніе вѣтры. Пансиевскій сборникъ (въ «словѣ св.
Григорія»), указывая на требы, совершаемыя огню, какъ эм-
блемѣ солнца («огнь творитъ спорыню, сушитъ и зрѣетъ» нивы),
прибавляетъ: «того ради окаянніи полудень чтуть и кланяются
на полѣд(е)нь обратившеся» ⁴). d) Сѣверъ же — сторона
холодныхъ вѣтровъ, зимней вьюги и ночнаго мрака; на област-
номъ языкѣ она называется полночь и съверъ; сравни съ
словами: съверко — холодно, съверъ и съверикъ — холод-
ный, рѣзкой вѣтеръ, съверка — вѣтренная, сырая погода. ⁵)
Какъ востокъ противополагается западу, такъ югъ — сѣве-
ру; подобно западу, сѣверъ въ народныхъ преданіяхъ представ-
ляется жилищемъ злыхъ духовъ; по повѣрью, не должно ста-
вить воротъ на полночь, не то нечистая сила выживетъ изъ
дому. ⁶)

Съ разсвѣтомъ дня соединяется все благое, все предвѣща-

¹) Др. Рос. Вивліов., XIV, 134.—²) Соф. Времен, I, 332.—³) Цебри-
ков., 264.—⁴) Лѣт. рус. лит., т. IV, отд. 3, 97.—⁵) Обл. Сл., 30, 68,
136, 154, 168, 202, 210, 216; полуночникъ—сѣверовостокъ, обѣд-
никъ (полдень—время обѣда)—юговостокъ.—⁶) Абев., 296.

184

ющее жизнь, урожай, прибытокъ, а съ закатомъ солнца, съ
ночью — все недобное: смерть, безплодіе, убытокъ, несчастіе.
Отсюда объясняется и поговорка, такъ часто повторяемая въ
нашихъ сказкахъ: утро вечера мудренѣе, т. е. при сол-
нечномъ восходѣ всякое дѣло, всякой подвигъ совершаются
удачнѣе «Ночь меркнетъ, заря-свѣтъ запала, мѣгла поля покры-
ла» говоритъ авторъ Слова о полку, желая въ этой картинѣ
солнечнаго заката, въ этомъ торжествѣ тьмы надъ свѣтомъ
— указать на грядущее торжество враждебныхъ ратей надъ
русскими воинами ¹). Наоборотъ «Слово о вел. князѣ Димитрии
Пвановичѣ» пользуется эпическимъ выраженіемъ: «солнце ему
на востокъ(ѣ) сіяетъ и путь повѣдаетъ»—въ смыслѣ: все ему
сулить успѣхъ, побѣду. ²) Народныя примѣты даютъ обильныя
свидѣтельства: солнышко закатилось — не бросай на ули-
цу сора, пробросаешься—разоришься; не починай тогда и новой
ковриги, а то хлѣбъ будетъ не споръ, да пожалуй и все хо-
зяйство разстроится. Если уже необходимо приняться за ужи-
номъ за цѣлый хлѣбъ, то первую отрѣзанную горбушку не
ѣдятъ, а послѣ трапезы приставляютъ ее къ початой ковригѣ,
чтобъ она казалась нетронутою. ³) Отдавать деньги къ ночи—
не хорошо, не будутъ водиться; по захожденіи солнца кресть-
яне, изъ боязни объѣднѣть, не сводятъ счетовъ, не ссужаютъ
въ долгъ и не даютъ изъ дому никакой вещи. Въ одной изъ
старинныхъ рукописей Кирилло-бѣлозерскаго монастыря объ
этомъ замѣчено: «по заходу солнца не даютъ ничтоже отъ до-
му своего—ни огнь, ни съсудъ нѣкаковъ или требованіе нѣ-
что» ⁴). Не гляди въ окно до утренней зори — грѣшно; не
оставляй на ночь на столѣ ножъ — лукавый зарѣжетъ ⁵).
Если жеребенокъ (сосунъ) рѣзвится на пастбищѣ вечеромъ,

¹) Рус. Дост., III, 46.—²) Времен., XIV, 4.—³) Этн. Сб, II, 57.—
⁴) Поездка въ Кирилло-бѣлозер. мон., II, 22; Послов. Даля, 1046.—
⁵) Архивъ ист.-юрид. свѣд., I, ст. Кавел., 8, 11.

185

при закатѣ солнца, то его непремѣнно въ теченіи года съѣстъ волкъ; а если играетъ онъ поутру, при восходѣ солнца, то будетъ хорошо рости и уцѣлѣетъ отъ хищнаго звѣря ¹). Когда мать купаетъ ребенка на ночь, то не должна выливать воды до утренняго разсвѣта; несоблюдение этого правила можетъ повредить ребенку ²). На ночь слѣдуетъ покрывать кадку съ водою и кринки съ яствами, чтобы не нагадилъ въ нихъ нечистый ³). Элада не совѣтуетъ вступать въ битву по захожденіи солнца ⁴). По глубоко-вкорененному убѣжденію язычниковъ, война была судомъ божіимъ, а дневное свѣтило являлось свидѣテлемъ людской правды. Оно должно было взирать съ высоты на состязаніе враждующихъ племенъ и склонять вѣсы правосудія на сторону праваго. У древнихъ народовъ какъ скоро заходило солнце — судъ закрывался (такъ предписано законами XII таблицъ), и вообще всякая юридическая сдѣлка, заключенная въ ночное время, была недѣйствительна; займодавецъ могъ требовать уплаты долга только днемъ, пока не сѣло солнце; судебные поединки должны были заканчиваться съ наступлениемъ сумерокъ ⁵).

По солнечному движенію человѣкъ опредѣлилъ и свое собственное отношеніе къ окружающему міру, чтò очевидно изъ совпаденія понятій лѣваго съ сѣвернымъ и праваго съ южнымъ; въ санскр. dakshina (греч. δαξιδή, лат. dexter, наше десной и десница) значитъ: и правой, и южный, а слово сѣверъ (лат. saevis или saevus—свирѣшый, лютый, литов. szaure—сѣверный) лингвисты сближаютъ съ санскр. savya (зенд. havya, haoya, слав. шуй-да) — лѣвой ⁶), такъ какъ древній человѣкъ обращался всегда для молитвы къ востоку, и слѣдовательно съ правой руки имѣлъ полуденный

¹) Этн. Сб., II, 255. — ²) Черты литов. нар., 95. — ³) Оренбург. Г. В. 1851, 9. — ⁴) Симрокъ, 160 — ⁵) Сынъ От. 1831, т XXIII, 221, ст. Грим. О поэзіи въ правъ. — ⁶) Пикте, II, 486—490, 495.

186

югъ, а съ лѣвой — полночный сѣверъ. Указанная противоположность юга и сѣвера сочеталась въ народныхъ повѣряхъ и съ сторонами правой и лѣвой. По убѣжденію простолюдина, съ правой руки человѣка стоитъ добрый ангелъ, а съ лѣвой — злой; не плюй направо, чтобы не отогнать отъ себя ангела-хранителя; плюнешь на лѣво — попадешь въ чорта ¹), и потому совѣтуютъ, вставая поутру съ постели, плевать въ лѣвую сторону и растирать слюну ногою: этимъ средствомъ прогонишь нечистаго, и въ тотъ день онъ уже не будетъ записывать за тобою грѣхи ²). Спать на правомъ боку почищаютъ за грѣхъ, ибо можно задавить ангела-хранителя (постав. губ.) Вставать съ постели должно правою ногою, встанешь лѣвою — весь день будешь не въ духѣ: брюзгливъ и невеселъ ³); обуваясь и снимая обувь, слѣдуетъ начинать съ правой ноги; кто, входя въ домъ, ступитъ напередъ правою ногою, того ждетъ хорошій приемъ; при древнихъ гаданіяхъ славяне наблюдали, какою ногою переступитъ священный конь черезъ положенныя жерди — правой или лѣвой, и въ первомъ случаѣ ожидали успѣха, въ послѣднемъ — неудачи; кто упадетъ на правой бокъ — тому не будетъ помѣхи въ дѣлахъ, а кто на лѣвой — того ждетъ обѣда ⁴). Литвинъ, при посѣвѣ огородовъ, боится пересыпать сѣмена изъ правой руки въ лѣвую, чтобы не повредить будущимъ всходамъ ⁵). Увидать народившуюся луну съ правой стороны — знакъ, что получишь неожиданную прибыль, или въ продолженіе цѣлаго мѣсяца будешь счастливъ во всѣхъ предпріятіяхъ; а кто усмотритъ ее слѣва, тотъ испытаетъ неудачи ⁶). Крикъ и полетъ вѣ-

¹) Нар. сл. раз., 163.—²) Подобное повѣрье существуетъ у евреевъ и между кавказскими племенами — Обряды еврейск., или Описаніе церем. и обрядовъ, наблюд. свреями. Орелъ, 1830 г., 7, 43; Совр. 1854, ХІ, смѣсь, 2.—³) Иллюстр. 1846, 333; Херсон. Г. В 1852, 17.—⁴) Этн. Сб., II, 57.—⁵) Черты литов. нар., 96.—⁶) Архивъ пет.-юрид. свѣд., I, ст. Кавел., 8.

187

щей птицы съ правой руки принимался у славянъ, нѣмцевъ, грековъ и у другихъ народовъ за счастливую примѣту, и на оборотъ, если предвѣщаніе шло съ лѣвой стороны ¹). Чешется правой глазъ — на милаго смотрѣть, лѣвой—къ плачу ²); чешется правая ладонь — получать деньги (прибыль), лѣвая — отдавать (убытокъ); правое ухо горить — слышать дубрыя вѣсти или похвалу, лѣвое — слышать худыя вѣсти и брань; въ правомъ ухѣ звенитъ — вспоминаютъ друзья, въ лѣвомъ — корятъ недруги, и т. дал. ³) Подъ вліяніемъ этихъ воззрѣній слово правой получило значеніе всего нравственно-хорошаго, справедливаго, могучаго (право, правда, праѣвило, правѣйло, управа; тоже соотношеніе понятій запечатлѣно и въ языкахъ нѣмецкомъ и французскомъ: recht, die rechte hand, richtig, droit et droite).

Поэтическія представленія о рождени и смерти солнца были прилагаемы и къ судьбамъ его въ теченіи года. Потеря солнцемъ плодотворной теплоты и помраченіе его блеска въ осенніе и зимніе мѣсяцы послужили основою миоа, что свѣтило это, съ окончаніемъ лѣтняго времени утрачиваетъ свои силы и погибаетъ (= гаснетъ). Съ поворотомъ нà зиму (въ юнѣ) оно видимо старѣетъ и начинаетъ уступать демонамъ тьмы: дни сокращаются, ночи увеличиваются; одряхлѣвшее, оно умираетъ. Но при слѣдующемъ поворотѣ (въ декабрѣ), вмѣсто стараго солнца, нарождается новое: sol novus, какъ называли его римляне. Съ его рожденіемъ (nativitas solis

¹) Volkslieder der Wenden, II, 259—260; D. Myth., 1081—2; Одисс., XXIV, 311—2; Иліада, XXIV, 292—4.—²) Чешется правая бровь — свиданіе съ пріятелемъ или родичемъ, а лѣвая — съ врагомъ.—³) Нар. сл. раз., 142; Этн. Сб. II, 56; Херсон. Г. В. 1852, 17; Архивъ ист.-юрид. 'свѣд., І, ст. Кавел., 9; Записки Авдѣев., 143; D. Myth., 1071. Нечистые (лѣшіе, водяные и пр.) носятъ шубы, запахивая лѣвой полою поверхъ правой; православный же людъ долженъ правую полу закидывать на лѣвую.

188

invicti) дни начинали прибывать, ночи умаляться. Это радостное событие встрѣчали особеннымъ празднествомъ, которое въ эпоху христіанскую было пріурочено ко времени Рождества Христова и донынѣ извѣстно между поселянами подъ именемъ Коляды. Повторяя слова старинной обрядовой пѣсни, народъ безсознательно продолжаетъ воспивать новорожденное солнце:

Уродилась Коляда
Наканунѣ Рождества.

Рядомъ съ указаннымъ представленіемъ о возрожденіи солнца было другое, совершенно-аналогичное съ первымъ, что при поворотѣ на лѣто оно воскресаетъ къ новой жизни. Какъ слово погаснуть метафорически означаетъ: умереть, такъ выраженіе «возжечь пламя» должно было получить значеніе: ожить, возстать отъ смерти, что и подтверждается на самомъ дѣлѣ; ибо воскресать (въ скрѣшати, крьснѣти, крѣсити) происходитъ отъ крѣсъ—пламя, огонь. Въ одномъ рукописномъ прологѣ словѣ крѣсъ и крѣсины употреблены именно въ значеніи небеснаго свѣта, возженнаго при поворотѣ солнца на лѣто: «въ дьни слѣньчаго крѣса, егда ся наплѣньшимъ годинамъ слѣньце възвратить крѣсины, да ношть мьнять (уменьшается), а дьни да прибывать» ¹). Вновь-народившееся или воскресшее свѣтило постепенно крѣпнетъ въ своихъ силахъ; божественный младенецъ ростетъ и мужаетъ, и при началѣ весны является прекраснымъ и могучимъ юношею. Съ весеннимъ солнцемъ нераздѣльно понятіе молодости; народныя сказанія изображаютъ его въ грозовой обстановкѣ: оно купается въ живой водѣ дождевыхъ потоковъ, очищается въ блескѣ молній, и просвѣтленное несетъ міру дары плодородія. Когда солнце закрывается бѣлыми — лѣтними облаками, оно, по народному выраженію, замоло-

¹) Lexic. linguae Sloven. veeri dialecti, Миклошча.

189

дѣло ¹). Въ грозѣ видѣли его благодатное обновленіе: по-
гашаемый демонами мрака (=тучами), свѣтильникъ солнца
снова возжигается молніеноснымъ Перуномъ, разгоняющимъ
враждебныя рати нечистыхъ духовъ. Финнскій эпосъ застав-
ляетъ громовника Укко зажигать въ облакахъ искры (мол-
ніи), чтобы освѣтить чрезъ то вселенную новымъ солнцемъ
и новымъ мѣсяцемъ ²).

Не менѣе любопытны тѣ миюческія представленія, какія
соединяла фантазія съ обычными измѣненіями луны. Въ пер-
вой четверти мѣсяцъ называется новымъ (новецъ, пол-
now, чешск. nowy, англос. niwe mona, сканд. nýmânî,
др.-нѣм. niumanî, греч. νεόμην, лат. novilunium), моло-
дымъ (молодикъ, на молоду — въ новолуніе, серб. мла-
дина, илл. mladi miesez), народившимся («новый мѣ-
сяцъ народился»); въ слѣдующіе затѣмъ дни — пód占有ль;
потомъ наступаетъ полнолуніе (серб. пуна, слов. polna,
пол. pełnia, илл. pun miesez, литов. pilnatis, санскр.
pûrnamâsî, греч. πληροσέλκνον, лат. plenilunium,
англос. fullmona, др.-нѣм. folter mâno), за нимъ пере-
крой — первые дни послѣ полнолунія («на перекроѣ») и
старой или ветхой мѣсяцъ («на ветхý», luna senescens) ³).
Н такъ по древнѣйшему воззрѣнію, закрѣпленному въ языкѣ,
луна рождается, выростаетъ (= полнѣетъ), бываетъ молодою,
старѣетъ и умираетъ, и затѣмъ возрождается снова. Народная
загадка такъ живописуетъ это свѣтило: «когда я молодъ былъ—
свѣтло свѣтилъ, подъ старость сталъ — меркнуть сталъ» ⁴).
Слѣдя за постепенно-умаляющимся ликомъ полной луны, древ-
ній человѣкъ объяснялъ себѣ это явленіе или губительнымъ
влѣяніемъ старости, или действіемъ враждебной силы, кото-
рая наносила мѣсяцу ущербъ и какъ-бы урѣзывала его

¹) Доп. обл. сл., 59. — ²) Senne, Mond u. Sterne, 94. — ³) Обл. Сл., 120, 123, 129, 155, 164; Пивкте, II, 597—8. — ⁴) Этн. Сб., VI, 83.

190

острымъ ножемъ: перекрой отъ кроить — рѣзать, откуда и край, краюха, крома. Народная загадка уподобляетъ не-полный мѣсяцъ краюшкѣ хлѣба: «постелю рогожку (небе сный покровъ), посыплю горошку (звѣзды), положу окраїчикъ хлѣба (мѣсяцъ)» или: «взгляну въ окошко, раскину рогожку, посѣю горошку, положу хлѣба краюшку» ¹); «у насъ надъ дворомъ краюха виситъ» ²). На Руси и въ Германіи существуетъ повѣрье, что старой мѣсяцъ Богъ крошитъ на звѣзды ³). Въ Литвѣ есть поэтическое преданіе о полумѣсяцѣ: Перкунъ, раздраженный тѣмъ, что Мѣсяцъ ухаживалъ по ночамъ за Денницею, выхватилъ мечь и разсѣкъ ему лицо пополамъ.

Евреи праздновали день новолунія, возжигая на холмахъ огни, какъ символическое знаменіе вновь-народившагося свѣтила ночи ⁴). У насъ до сихъ поръ въ нѣкоторыхъ деревняхъ крестьяне выходятъ встрѣчать новый мѣсяцъ и обращаются къ нему съ мольбами о счастіи, здоровьи и урожаѣ; иные уговариваются съ священниками осващать у нихъ на домъ воду въ первый воскресный день по новолуніи, въ продолженіи цѣлаго года (черниг. губ.). Какъ съ восходомъ солнца связывались добрыя предвѣщанія, а съ закатомъ — худыя, такъ и мѣсяцу придано счастливое значеніе въ периодъ его возрастанія (отъ рождения до полнолунія), и несчастливое — въ периодъ ущерба. Когда увидать въ первый разъ молодой мѣсяцъ, то нарочно хватаются за карманъ, или вынимаютъ оттуда деньги и «кажутъ ихъ мѣсяцу»; вѣрятъ, что послѣ этого богатство станетъ возростать, и деньгамъ перевода не будетъ ⁵). О ре-

¹) Сементов., 7; Сахаров., I. 92. — ²) Послов. Даля, 1061. — ³) Рус. въ св. посл., IV, 41; Sonne, Mond u. Sterne, 155. — ⁴) Обряды евр. или Опис. церемоній, 115—7 — ⁵) Вѣст. Р. Г. О 1853, II, 54; Иллюстр. 1846, 333. Въ Персіи былъ обычай обсыпать себя деньгами на мартовское новолуніе—Времен., XV, 14: •О ходу въ персид. царство•.

191

бенкѣ, родившемся въ новолуніе, думаютъ, что онъ долговѣ-
ченъ. На Украйнѣ, глядя на молодой мѣсяцъ, приговариваютъ:
«тоби на уповня (на пополненіе), мени на здоровья!» ¹) Время
возрастанія луны считается у нашихъ крестьянъ наиболее-
удачнымъ для начала работъ и предпріятій, а время ущерба—
менѣе или и совсѣмъ-неблагопріятнымъ, чтò, по свидѣтель-
ству Тацита, признавали и древніе германцы. Свиней стара-
ются рѣзать въ полнолуніе—въ томъ убѣжденіи, что тогда
туши бываютъ полнѣе, а во время ущерба умаляются.
И всякую другую скотину лучше колоть въ полнолуніе; на
исходѣ же мѣсяца она бываетъ худѣе и въ костяхъ ея мень-
ше мозга ²). При старѣющемъ мѣсяцѣ, а равно и въ день лун-
наго и солнечнаго затмѣнія, не начинаютъ посѣвовъ. ³) «Добро
сѣять въ полномъ мѣсяцѣ»; если мужикъ сѣетъ на новъ-
цу (въ новолуніе), то хотя хлѣбъ растетъ и зрѣетъ скоро, но
колосъ будетъ не богатъ зернами; а хлѣбъ, посѣянный въ пол-
нолуніе, хотя ростетъ тихо и стеблемъ коротокъ, за то ядрѣнъ
и обиленъ зерномъ ⁴). Въ этомъ повѣрии ростъ хлѣба посгав-
ленъ въ прямое соотношеніе съ возрастаніемъ луны, а полно-
та зерна — съ полнотою ея блестящаго круга. Тоже утверж-
даютъ и о посѣвѣ льна: чтобы ленъ уродился полный въ зер-
нѣ, надо сѣять его въ полнолуніе; а чтобы уродился долгой и
волокнистый—надо сѣять на молодой мѣсяцѣ ⁵). Постройку
избы не совѣтуютъ начинать во время луннаго ущерба — не
будетъ добра ⁶); рубить строевой лѣсъ и хворостъ для плет-
ня и складывать печи должно въ новолуніе: тогда червь не
будетъ точить дерева, хата будетъ тепла и не станетъ гнить ⁷).

¹) Номис., 5. — ²) Ворон. Г. В. 1851, 11; Владим. Г. В. 1844, 50 Иллюстр. 1845, 251; Послов Даля, 1049: «на молодомъ мѣсяцѣ рыба клюетъ» — ³) Цебриков., 267; Вятск. Г. В. 1852, 18.—⁴) О. З. 1848 г, ст. Харитонова, 15. — ⁵) Чернигов. Г. В. 1856, 22 — ⁶) О. З. 1848, г, смѣсь, 4. — ⁷) Послов. Даля, 1048

192

Отдѣлъ сыновей на особое житье совершается обыкновенно во время новолунія — для того, чтобы имущество новаго хозяина также прибывало и увеличивалось, какъ увеличивается молодой мѣсяцъ. Въ старинномъ поученіи (XVII в.), направленномъ противъ народныхъ суевѣрій, возстаетъ проповѣдникъ и па указанныя нами примѣты и обычаи: «мнози неразумнія «человѣцы, говоритъ онъ, опазливымъ своимъ разумомъ вѣру- «ютъ въ небесное двиганіе, рекше во звѣзды и въ мѣсяцъ, и «разчитаютъ гаданіемъ, потребныхъ ради и миролюбивыхъ «дѣлъ, роженіе мѣсяцу, рекше — молоду; иніи-жь усмо- «трятью полнаго мѣсяца, и въ то время потребная своя со- «творятъ; иніи-жь изжидають ветхаго мѣсяца... II мнози «неразумніи человѣцы увѣряютъ себѣ тщетною прелестью, по- «неже бо овіи дворы строятъ въ нароженіе мѣсяца, иніи же «храмины созидати начинаютъ въ наполненіе мѣсяца; иніи бо «въ тажь времена женитвы и посяганія учреждаютъ. II мнол- «зи баснословіемъ своимъ по тому-жъ мѣсячному гаданію и «земная сѣмена насаждаютъ и многія плоды земныя устрой- «ютъ» ¹). Подобныя повѣрья встрѣчаемъ и у нѣмецкихъ пле- менъ: заключать браки, начинать постройки, переходить на новоселье, собирать цѣлебныя травы и росу, стричь волоса и обрѣзывать ногти (чтобы лучше росли) должно въ новолуніе; на исходѣ же стараго мѣсяца хорошо расторгать брачныя узы, ломать домъ, рубить лѣсъ и косить траву: лѣсъ и трава нуж- ны сухіе, и потому при рубкѣ первого и косьбѣ второй пмѣ- лось въ виду, чтобъ они высохли также скоро, какъ усыхаетъ (умаляется) луна; плоды, растущіе надъ землею, лучше сѣять при возрастающей лунѣ, а которые растутъ подъ землею (мор- ковь, рѣдька и пр.) и слѣдоват. не любятъ свѣта — при лун-номъ ущербѣ; больные, смотря на умаляющейся мѣсяцъ, говорятъ: «wie du abnimmst, mögen meine schmerzen abnehmen»,

¹) Лъвт. рус. лит., т. V, 90—100.

193

и наоборотъ, когда луна возрастаетъ: «du magst zunehmen, mein übel mag abnehmen!» ¹)

О звѣздахъ также думаютъ, что бояже-яркой блескъ ихъ
сулитъ плодородіе. Ясное, звѣздное небо 24-го декабря обеща-
етъ въ будущее лѣто изобилѣе ягодъ и грибовъ; на Рождество,
Новый годъ и Крещеніе звѣзды яркимъ сіяніемъ предвѣщаютъ
хорошее роенье пчелъ и урожайный годъ; особенно же сіянію
звѣздъ приписываютъ урожай гречихи и приплодъ овецъ. Есть
даже поговорка: «ярки звѣзды породятъ бѣлыя ярки (ягніта)»,
на созданіе которой оказалъ несомнѣнное вліяніе языкъ. Яр-
кой блескъ звѣздъ пророчитъ плодовитость (ярость — похоть):
урожай яроваго хлѣба, счастливое роенье ярыхъ пчелъ и
умноженье ягнятъ (арокъ). Въ половинѣ февраля овчары окли-
каютъ звѣзды: «ты освѣти, звѣзда ясная, негасимымъ огнемъ
бѣлоярыхъ овецъ у раба (имярекъ). Какъ по поднебесью звѣз-
дамъ нѣсть числа, такъ бы у раба (имяр.) уродилось овецъ бо-
лѣй того.» ²)

Тѣсная связь, въ какую поставилъ языкъ понятія небесна-
го свѣта и земнаго огня, выразилась въ миетѣ о родствѣ этихъ
стихій. Небо имѣло двухъ дѣтей: Солнце и Огонь. По свидѣ-
тельству Ипатьевской лѣтописи, указанному впервые Шафа-
рикомъ, у Сварога (неба) былъ сынъ Дажьбогъ (солнце); а въ
словѣ христолюбца сказано: «и огневи молятся, зовутъ его Сва-
рожичемъ». Эта отечественная форма указываетъ, что Огонь
былъ также принимаемъ за сына Сварога. Въ сербской пѣс-
нѣ солнце называется чадо божье, а въ малорос. языкѣ огонь
обозначается словомъ богачъ, въ которомъ г. Буслаевъ ³)
подозрѣваетъ отечественную форму (сынъ бога); но съ этимъ
мнѣніемъ ученаго профессора нельзя согласиться. Названіе

¹) D. Mýth., 675—8.—²) Терещ., VII, 38—39, 49; Этн. Сб, II, 53; Рус. въ св. посл., IV, 20; Сахаров., II, 13—14; Иллюстр. 1846 246—7. — ³) О вліян. христ. на с.л. яз., 49.

13

194

богачъ (или богатье) придано огню, ради миоцической связи его съ золотомъ и потомъ вообще съ богатствомъ. ¹) Изъ того-же источника создалось другое миоцическое сказаніе о происхожденіи земнаго огня отъ зеницы господней (см. стр. 166), т. е. отъ всевидящаго ока—солнца, почему у финновъ на языковъ рунъ огонь есть «дитя солнца-матери» ²); древніе миоы говорятъ о похищеніи огня съ неба (см. гл. XV').

Мы видѣли, что небесныя свѣтила и сверкающія молніи упοдоблялись очамъ. Отождествляя земной огонь съ небеснымъ свѣтомъ, фантазія усвоила за нимъ тоже самое упоболеніе глазу. Народная загадка: «днемъ спитъ, ночью глядитъ» ³) означаетъ «огонь отъ свѣчи». Болотные (блуждающіе) огни бѣлоруссы представляютъ одноглазыми малютками: глазки ихъ сверкаютъ, какъ огонекъ ⁴). Наоборотъ другія преданія, уже приведенные выше, разсказываютъ о глазахъ, которые свѣтятъ въ ночной тымѣ и производятъ пожары.

Одинаковое впечатленіе, производимое на глазъ съ одной стороны сіяніемъ небесныхъ свѣтилъ, молніи и огня, а съ другой блескомъ нѣкоторыхъ металловъ, породило понятіе о связи свѣта съ золотомъ, серебромъ и мѣдью. По словамъ Макса Мюллера ⁵): «въ готскомъ guld, gold открывается сходство съ «слав. злато, рус. золото, греч. χρύσος и санск. hiranyam; «только въ окончаніяхъ значительная разница. Общій корень «былъ, кажется,arat, откуда снк. harit—цвѣтъ солнца и зари, какъ и въ латинскомъ слова aurora (зоря) и «aurum (золото) также имѣютъ одинъ общій корень.» Ближайшая форма къ слав. зла-то есть зендское zara (золото); снк.

¹) Отечественная форма была бы: божичъ, боговичъ. — ²) Кунъ, 112—3. — ³) О „печкѣ“ народн. загадка выражается: „зинной все жретъ (—горитъ, пожираетъ дрова), а лѣтомъ спитъ (не топитъся). — ⁴) Сахаров., І, 99; Приб. къ Ж. М. Н. П. 1846, 101.—⁵) М. Мюллеръ, 39

195

hiraņa, hiranya, haraņa—зенд. zara, zaranya: звукъ h по
общему закону переходитъ въ z; корень, по мнѣнію Пикте, ghr,
ghar—lucere, splendere), которое справедливо сближаютъ съ
словами: зоря, зрѣть и зракъ (=солнечный лучъ). Какъ въ
нѣмец. нарѣчіяхъ замѣчается слѣдующій переходъ понятій:
gelb,ср.-нѣм. gilwe, galle (bilis), гот. gultth, скан. gull
=gold (aurum); такъ наше желты й, чешск. złuty, лит. gel-
tas, geltônas -(flavus) переходитъ въ жолѣнь, въ Остром.
еванг. злѣчь, зълѣчь, и въ злато (пол. złoto, летт. zelts).
Золото производило впечатлѣніе желтаго блеска, серебро—
бѣлаго: санскр. radžata, лат. argentum, греч. ἀργυ-
ρος (αργός — свѣтлы й, ясный, бѣлый), кельт. airgiod;
корень rag, arg = блестѣть бѣлымъ блескомъ. Наше се-
ребро (сребро), лит. sidábras, латыш. ssudrabs, др.-пр.
sirabras (sirablas), гот. silubr, слѣдуя Потту, сближаютъ
съ сик. cubhra—splendidus, albus, отъ cubh—splendere; дру-
гіе, принимая мнѣніе Бенфея, разлагаютъ его на два слова:
санскр. cğêta—бѣлый, свѣтлы й и abhra—золото. Эпитеты,
придаваемые этимъ металламъ, стоять въ близкой связи съ по-
нятіемъ свѣта; такъ въ сербской народной поэзіи говорится:
сухое злато, бѣлое серебро; у насъ красно золото (въ Эддѣ:
gull raut), чисто серебро, въ бѣлорусской пѣснѣ: рыже зо-
лото ¹); послѣдній эпитетъ встрѣчаемъ и у другихъ славянъ:
ryže slato, ryže stribro. Сравни: красное солнце, бѣлый
свѣтъ, не-чистая сила и проч. «Сухое злато»—этимъ выра-
женіемъ приписывается золоту изсушающая сила огня и сол-
нечнаго зноя, чтō подтверждается и тѣмъ знаменательнымъ за-
клятіемъ, какое записано у Нестора: «да будемъ золоти, яко зо-
лото», т. е. да будемъ желты, какъ золото—да изсушитъ насъ
небесное пламя; произнося это заклятие, полагали передъ куми-

1) Калѣки Пер., V, 231.

13*

196

рами золото. ¹) Въ сербскихъ клятвахъ эпитетъ «сухой» при-
дается и карающей молніи: «тако ме сува муѣа не осмуди-
ла!» ²) Въ санскритѣ свush—arescere, siccare,ush-ma—sol,
ignis, lumen, splendor. Рыжій, по значенію, тождественно съ
словами: русый и красный («рыжій красный»—выраженіе
тавтологическое), и подобно имъ заключало въ себѣ первона-
чально понятіе свѣтлаго, блестящаго. ³)

У подобленіе небеснаго свѣта блеску металловъ повело къ
созданію разнообразныхъ миочическихъ представленій. Всѣхъ
свѣтлыхъ боговъ своихъ человѣкъ надѣлилъ золотыми и сере-
бренными аттрибутами, потому что боги эти обитали на небе-
сахъ и олицетворяли собою блестящія свѣтила и сверкающія
молніями облака. Эпитеты «золотой» и «серебреный» остаются за
ними при всѣхъ превращеніяхъ: приметъ ли божество образъ бы-
ка—оно является туромъ-золотые рога; если обернется ко-
немъ—то непремѣннозлатогривымъ излатохвостымъ,
если вепремъ—то съ золотою и серебреной щетиною,
если птицею—то съ золотыми перьями (жаръ-птицею),
и такъ дал. Подобныя представленія неразлучны съ предані-
ями всѣхъ народовъ индоевропейской семьи; но тоже самое
встрѣчаемъ и у другихъ племенъ, потому что одинаковыя впе-
чатлѣнія производили и одинаковыя послѣдствія. У перуан-
цевъ, напримѣръ, были храмы, посвященные солнцу и лунѣ;
въ этихъ храмахъ изображеніе круглоликаго солнца, испускаю-
щаго изъ себя пламенные лучи, было сдѣлано изъ чистаго зо-
лота, а такое-же изображеніе луны, согласно съ ея обѣднымъ
серебристымъ свѣтомъ,—изъ чистаго серебра. Финнская Кале-
вала разсказываетъ о томъ, какъ божественный кузнецъ Пль-

¹) Въ 1485 году князья югорскіе, заключая миръ, для вящаго укрѣпленія даваемой клятвы, пили по своему обычаю воду съ золота—Истор. Росс. Соловьева, V, 95 — ², Срп. н. посл., 299. — ³) О вліян. христ. на сл. яз., 11—16.

197

мариненъ сковалъ солнце и луну изъ золота и серебра; по словамъ этой поэмы, «золото и серебро также стары, какъ солнце и луна». ¹) Въ старинную рукопись, содержащую переводъ хроники Малалы, занесено нѣсколько свѣдѣній о ли товскихъ повѣрьяхъ, и между прочимъ сказано: «сію прелесть Совій въведе въ нѣ, ижъ приносити жрѣтвоу сквернымъ богомъ Андаеви и Перкунови, рекше грому, .. и Телявели и съ коузнею, сковавше ему солнце, яко свѣтити по земли и възвергшю ему на небо солнце.» ²) О восходящемъ поутру солнцѣ гимны Ведъ говорятъ, какъ о «золотомъ сокровищѣ», которое хотѣли было утапить духи тьмы (ночи), но богиня Зоря находитъ его и приноситъ обрадованному міру. ³) По нѣмецкому выраженію: die sonne geht vergoldet (de sunne ging to golde ⁴); morgenstunde hat gold im munde (пословица); въ псковской и тверской губ. вмѣсто: «зоря занимается» говорятъ: золочитъ, золочится ⁵), т. е. зоря золотитъ небо. ⁶) Въ этомъ отождествленіи непизся каемаго богатства солнечнаго свѣта каждое утро вновь возраждающагося на востокѣ, съ золотомъ—кроется основаніе вѣры въ «неразмѣнный червонецъ», который сколько ни трать—онъ все цѣлъ. Аналогичное съ этимъ повѣремъ преданіе о «непсчерпаемомъ кошелькѣ (или кошелькѣ-самотрёсѣ), изъ котораго сколько ни бери онъ все полонъ золотомъ ⁷), объясняется изъ поэтическаго представленія тучи, закрывающей небесныя свѣтила и разсыпающей золотистыя молніи, сумкою п.п. мѣшкомъ (см. ниже). Русскія народныя загадки выражаются—о солнцѣ: «за лиса-

¹) Эманъ, 11, 56—58.—²) Лѣтоп. Переясл., XXI.—³) Маннгардтъ: Die Gütterwelt, 61.—⁴) D. Myth., 703.—⁵) Доп. обл. сл., 68.—⁶) Поговорки: «зоря деньгу родить (или куетъ)», «заря озолотитъ», «зоря золотомъ осыплетъ», потерявші миеческое значеніе, стали прилагаться къ крестьянскимъ работамъ: кто встаетъ съ зорею и тотчасъ-же принимается за работу, тотъ обогатится (Толков. слов., I, 561). — ⁷) Н. Р. Ск. VII, 16; VIII, 25

198

ми, за горами золота дижа кисне (или: горить ¹); о сол-
нечных лучах: «изъ окна въ окно (=изъ небеснаго окна,
открываемаго Зорею, въ окно избы) золото бревно (или: ве-
ретено ²); о мѣсяцѣ: «серёдъ двора лежитъ червона ско-
ворода» ³), «пасередь болота лежитъ кусокъ золота» ⁴); о
звѣздахъ: «разсыпался соборъ (или: горохъ) на двѣнадцать
сторонъ, нихому не собрать—ни попамъ, ни дьякамъ, ни сере-
бренникамъ; одинъ Богъ соберетъ, въ коробочку складетъ»,
т. е. вослодящее солнце спрячетъ звѣзды (пермск. губ.); «за
лисомъ за пролисомъ золотіи клубки висять» ⁵).

Народныя сказки, изображая блаженную страну весны, го-
ворятъ о садахъ съ золотыми яблоками, объ источникахъ,
текущихъ серебромъ и золотомъ, о дворцахъ мѣдномъ,
серебреномъ и золотомъ, хранящихъ несмѣтныя сокро-
вища. По славянскимъ преданіямъ Солнце живетъ на востокѣ
въ золоты хъ палатахъ; на праздникъ Купалы оно выѣзжаетъ
на небесный сводъ на трехѣ коняхъ: серебреномъ, золо-
томъ и брилліантовомъ. Красная дѣвица Зоря, по свидѣ-
тельству заговоровъ, возсѣдаетъ на золотомъ стулѣ, дер-
жа въ рукахъ серебреное блюдо (= солнце); древніе гре-
ки давали ей названіе златотронной—/ρυστόφρονος. За-
родышъ этого поэтическаго образа кроется въ глаголѣ, кото-
рымъ издревле обозначали солнечный закатъ. Трудность обра-
зованія именъ и глаголовъ съ отвлеченнымъ значеніемъ, ка-
кую испытывалъ человекъ въ эпоху творчества языка, заста-
вляла его о многихъ явленіяхъ природы выражаться мета-
рически. Скрывающееся на западѣ солнце казалось ему отхо-
дящимъ къ покою послѣ дневнаго странствованія; вечеромъ

¹) Сахаров., II, 107; Номис., 291. — ²) Сахаров, I, 94: Маякъ, VI, 49 и дал. — ³) Номис., 291. — ⁴) Вѣнокъ Русинамъ на обжинки, изд. Ив. Головацкимъ, Вѣна, 1847, II, 281—314. — ⁵) Номис., 291.

199

оно, по выражению нашего языка, садится (западъ—солнो-
сядъ; англ. the sun sets), а поутру встаетъ и пускается въ
путь—восходитъ. Потому въ германской миологи солн-
цу дѣйствительно дается сѣдалище или тронъ, а сербы раз-
сказываютъ о его златотканомъ, пурпуровомъ пре-
столѣ, чтò согласуется съ обычнымъ представленіемъ солн-
ца могучимъ царемъ, владыкою міра. ¹)

Къ мѣсяцу русскіе заговоры обращаютъ такое воззваніе-
«мѣсяцъ, мѣсяцъ-серебреныерожки, золотые твои нож-
ки!» ²) По выраженію пѣсни, «у младаго мѣсяца первозо-
лоты рога» ³) На основаніи внѣшняго сходства, въ око-
нечностяхъ молодаго, серповиднаго мѣсяца фантазія признала
его золотыя ноги или рога, — точно также, какъ въ лучахъ,
бросаемыхъ восходящимъ солнцемъ, усматривала она прости-
раемыя изъ мрака руки, которыми дневное свѣтило силится
захватить небо. Въ Ведахъ однимъ и тѣмъ-же словомъ оз-
начается рука и лучь, а солнцу дается названіе златору-
каго. Блестящій богъ дневнаго свѣта (Savitar) возноситъ по-
утру свои золотыя руки надъ соннымъ міромъ и гонитъ демо-
новъ ночи. У Гомера богиня Зоря (Эосъ) называется родо-
δαχτυλοσ (розоперстая): ея розовые пальцы, отпечатываясь
на небѣ и облакахъ, охватываемыхъ предразсвѣтными или ве-
черними лучами солнца, озаряютъ ихъ чуднымъ пурпуровымъ
блескомъ. Таже метафора прилагалась и къ молніи, которою
богъ-громовникъ, словно мощною рукою, наноситъ удары ту-
чамъ; отсюда развился миото золотой рукѣ Индры, данной
ему въ замѣну той, которой онъ лишился въ борьбу съ своими
врагами. Греческій Аполлонъ также имѣлъ золотыя руки ⁴).
Наши сказочные преданія о герояхъ, у которыхъ по локоть

¹) М. Мюллеръ, 67; D. Myth., 124—5, 663; Сахаров., I, 18; Терещ.,
V, 75.—²) Сахаров., I, 22.—³) Вятск. Г. В. 1846, 11.—⁴) Die Götter-
welt, 59—60; М. Мюллеръ, 66; D. Myth., 710.

200

руки въ золотѣ, поколѣни ноги въ сѣребрѣ, находятъ
объясненіе именно въ этихъ миочическихъ сближеніяхъ ¹).

Какъ золото и серебро служили для обозначенія небесныхъ
свѣтилъ и молніи, такъ съ другой стороны этимъ металламъ
были придаваемы свойства, принадлежащія свѣту и огню. «Не
все то золото, що ся свѣтить» (серб. «ни все злато, што
сја») говорить пословица, приписывая золоту способность свѣ-
тить. Народная загадка спрашиваетъ: «что горить безъ пла-
мени?» и отвѣчаетъ: золото или деньги; другія загадки
прибѣгаютъ къ той-же метафорѣ: «чернець-молодець по колѣ-
на въ золоти стоить»—горшокъ въ жару; «полна коробочка
золотыхъ воробышковъ»—горячіе уголья въ печкѣ; «си-
дить курочка на золотыхъ яичкахъ, а хвостъ деревянный»—
сковорода на горячихъ угольяхъ и сковородникъ; «вышла
туорья изъ подполья, зачала золото загребать» — помело и
жаръ въ печи; «колокольня нова, колокольня бѣла, подъ ма-
ковкой черно, маковка золота» или «горенка нова, головка
черна, шапочка золоченая»—зажженная свѣча; «на улицѣ
анбаръ, въ анбарѣ сундукъ, въ сундукѣ синь платъ, въ си-
немъ плату золото»—домъ, печь и огонь ²); серб. «сави
злато, разви злато» — огонь подъ пепломъ ³). Малоруссы
называютъ огонь—богатье и богачъ, и даже считаютъ за
грѣхъ называть его другимъ именемъ; а деньги на поэтиче-
скомъ языкѣ Эдды — glódh-raudha fé = пламенно-красное
богатство (raudhr—рдѣть) ⁴); мы и понынѣ говоримъ, что
деньги жгутся (бѣлорус. поговорка: «деньги горячи»), но
уже соединяемъ съ этимъ выраженнымъ новую мысль о труд-
ности добывать ихъ. Въ народныхъ же преданіяхъ они въ са-

¹) Н. Р. Ск, VI, 68, 69; VIII, стр. 553—9. — ²) Сементов., 13, 17, 40; Ч. О. И. и Д. 1864, I, 83; Срп. н. посл., 223; Послов. Даля, 654, 658, 661, 663. — ³) У Сахарова, II, 112, загадка эта испорчена. — ⁴) Атеней, 1858, ХХХ, 200.

201

момъ дѣлѣ обладаютъ этою силою. Въ одной изъ русскихъ сказокъ, кошѣйка, заработанная долгою и трудною службою, горитъ пламенемъ, такъ что отъ нея можно зажечь свѣчу; въ другой сказкѣ чортъ даетъ человѣку куяскъ жару, а потомъ въ кулькѣ оказывается чистое золото. Наоборотъ въ другихъ народныхъ разсказахъ девьи, полученные отъ нечистаго, превращаются въ уголья ¹) На Украинѣ можно услышать повѣсть о томъ, какъ баба-повитуха принимала ребенка у чорта. Когда покончила она свое дѣло, нечистый сказалъ: «пойдемъ въ комору, я тебя за трудъ заплачү»; а новорожденный чертенокъ толкнулъ бабу и шепнулъ ей нà ухо: «не бери, бабушка, золото; бери калёные уголья!» Пришла баба до коморы; смотритъ — надъ дверями виситъ шкура, и какой чертенокъ ни идетъ туда, всякой хватается лапой сперва за шкуру, а потомъ за свои глаза. Вотъ и баба тоже сдѣлала: дотронулась рукой до шкуры и ухватилась за правой глазъ; вошла въ комору, и что-же? Диво, да и только! чтo лѣвому ея глазу представляется свѣтлыми дукатами, то правому сдается горячими угольями, и обратно: гдѣ лѣвой глазъ видитъ горяч е уголья, тамъ правому кажутся свѣтлые дукаты ²). Извѣстна еще на Украинѣ легенда, какъ одинъ бѣднякъ въ Свѣтлое Воскресенье хотѣлъ затеплить свѣчу передъ иконами, и не найдя въ печи огня, пошелъ въ поле попросить у чумаковъ, которые сидѣли у костра и варили себѣ кашу. Чумаки нагребли жару руками и насыпали ему въ полу. Воротившись домой, онъ затеплилъ свѣчу, а жаръ высыпалъ на припечекъ; смотритъ и очамъ своимъ не вѣрить: вмѣсто огня

¹) Н. Р. Ск., V, 32; VIII, стр. 400—4; Кулишъ, II, 44—45; Черниг. Г. В. 1854, 17. — ²) Lud Ukrain, II, 25—29 Шкура — метафора дождеваго облака; въ вариантѣ этого разсказа черти промываютъ свои глаза чудесною водою, т. е. дождь просвѣтляетъ небо и выводить изъ-за тучъ горящее золото солнечныхъ лучей.

202

передъ нимъ явилась цѣлая куча золота¹). У нѣмцевъ существуютъ подобныя же преданія: портной и золотыхъ дѣлъ мастеръ попали нечаянно къ карликамъ; малютки наполнили ихъ сумки угольемъ, которое превратилось въ золото. Но такъ какъ золотыхъ дѣлъ мастеръ обнаружилъ при этомъ жадность, то забранное имъ золото опять стало угольемъ. Другой разсказъ: мужикъ, работая въ полѣ, увидѣлъ въ сумерки кучу горячихъ угольевъ, на верху которой сидѣлъ чортъ. «Вѣдь ты сидишь на сокровищѣ?» спросилъ крестьянинъ.—Да, отвѣчалъ чортъ, здѣсь серебра и золота больше, чѣмъ ты во всю жизнь видѣлъ. «Это сокровище принадлежитъ мнѣ, потому что лежитъ на моемъ полѣ!» Чортъ соглашается отдать серебро и золото только въ такомъ случае, если мужикъ уступитъ ему за два года половину того, что родитъ поле. Мужикъ обманываетъ нечистаго при раздѣлѣ урожая и овладѣваетъ кладомъ ²). И нѣмцы, и славяне равно убѣждены, что клады, заключающіе въ себѣ золото, серебро, деньги и разныя драгоцѣнности, испускаютъ отъ себя огненный блескъ; на томъ мѣстѣ, гдѣ зарытъ подъ землею кладъ, всегда горитъ оголенъекъ или свѣча. Разсказываютъ, что многіе, которымъ удавалось находить кладъ, рѣшались брать себѣ золото, но вмѣсто денегъ приносили домой одни уголья. Собѣственно преданія о кладахъ составляютъ обломки древнихъ мпепческихъ сказаній о небесныхъ свѣтилахъ, скрываемыхъ нечистою силою въ темныхъ пещерахъ облаковъ и тумановъ; но съ течениемъ времени, когда народъ утратилъ живое пониманіе метафорическаго языка, когда мысль уже не угадывала подъ золотомъ и серебромъ блестящихъ свѣтилъ неба, а подъ темными пещерами — тучъ, преданія эти были низведены на землю и получили значеніе действительныхъ фактовъ. Такъ было и со множествомъ другихъ вѣрованій: небесная корова замѣнилась

¹) О. З. 1857, Х, 430. — ²) Сказ. Грим., 182, 189.

203

простою бурёнкою, вѣдьма-туча—деревенскою бабою, и т. дал.
(см. ниже).

Подобно тому, какъ въ солнечномъ и лунномъ затмѣніяхъ
видѣли недобрыя знаменія, такъ тоже предвѣщаніе связывали
и съ серебренными и золотыми вещами, оставленными
любимымъ человѣкомъ при отѣздѣ его въ чужедальнюю сто-
рону: когда металлъ тускнѣлъ, это принималось за вѣрный
знакъ, что дорогой странникъ погибъ смертію, или ему гро-
зитъ великая опасность ¹).

Въ народныхъ представленіяхъ адскихъ мукъ, при распре-
дѣленіи грѣшникамъ соразмѣрныхъ наказаній, жадные ростов-
щики, загребавшіе въ сей жизни серебро и золото, на томъ
свѣтѣ караются по закону возмездія тѣмъ, что обязаны загре-
бать голыми руками жаръ ²).

Въ связи съ указанными данными стоятъ повѣрья о «воспа-
лительныхъ» болѣзняхъ. Чѣмъ древнѣе, первоначальнѣе пре-
даніе, тѣмъ оно живѣе переносить насъ въ глубь наивныхъ
младенческихъ воззрѣній язычника, тѣмъ полнѣе и ярче обна-
руживается могущественное вліяніе слова. Болѣзни, рождаю-
щія въ человѣкѣ сильный внутренній жаръ и сыпь по всему
тѣлу, народная фантазія сблизила съ «огнемъ»; на такое сбли-
женіе навело самое свойство того болѣзненнаго ощущенія, ко-
торому подвергается захворавшій. Красныя пятна сыпи назы-
ваются у насъ огонь, огнёвики; горячка (отъ горѣть) уже названіемъ своимъ указываетъ на возбуждаемый ею жаръ; въ областныхъ нарѣчіяхъ ей придаются слѣдующія синоними-
ческія названія: огнёва (огнёвка, огневица) и палѣчка (отъ палить, палючій) ³); точно также «летучая лихорадка» слыветъ подъ именемъ огній ⁴), а въ заговорахъ упоминается «седьмая» лихорадка—огненная: «та есть злая, лютая и про-

¹) Н. Р. Ск., VIII, 8. — ²) Н. Р. Лег., стр. 125. — ³) Обл. Сл., 137, 152. — ⁴) Доп. обл. сл., 155.

204

клятѣе всѣхъ» ¹). Сравнивая дѣйствіе воспалительныхъ болѣзней съ пожигающимъ огнемъ, народъ необходимо долженъ былъ сблизить ихъ съ «золотомъ» и сочетать съ ними эпите- ты: желтый и красный, такъ какъ понятія огня, свѣта и золота отождествлялись и въ языкѣ и въ миетѣ. Одна изъ семи сестеръ-лихорадокъ (именно: пятая) въ заговорахъ назы- вается златеница и желтыня (желтуха, желтая); бо- лѣзнь золотуха извѣстна между крестьянами еще подъ слѣ- дующими именами: красуха, óгника, óгница ²). По на- родному повѣрью, смерть отъ оспы должно почитать за осо- бенное счастіе: кто умретъ отъ оспы, тотъ будетъ на томъ свѣтѣ ходить въ золотыхъ ризахъ ³); каждая оспинка на его тѣлѣ обратится въ блестящую жемчужину (нижегор. губ.). Потому во многихъ губерніяхъ крестьяне, особенно ста- ровѣры, считаютъ за грѣхъ прививную оспу и называютъ ее антихристовою печатью; неразъ случалось, что отцы и матери откудались деньгами, чтобы только не видѣть на своихъ дѣ- тахъ привитой оспы, или тотчасъ послѣ прививки смывали ее въ банѣ ⁴). Этимъ взглядомъ на воспалительныя болѣзни опре- дѣлились и употребляемыя противъ нихъ врачебныя сред- ства. Когда покажется на тѣлѣ сыпь, берутъ кремень и ог- ниво и высѣкаютъ надъ болячками огонь, съ приговоромъ: «Огонь, Огонь! возьми свой огнникъ.» ⁵) Глубочайшая древность этого обряда свидѣтельствуется тѣмъ, что въ Ведахъ находится подобное-же заклятие противъ болѣзни такманъ воспаляющаго- го свойства: «ты все тѣло творишь желтымъ, мучишь паля- щимъ огнемъ. Агни! прогони такманъ» ⁶). Агни—пер-

¹) Объ изжогѣ простолюдинъ выражается: „у меня душа го- ритъ!“ — ²) Обл. Сл., 92; Доп. обл. сл., 155. — ³) Этн. Сб., I, 53, 68; Иллюстр. 1846, 648, Ворон. Г. В. 1851, 12. — ⁴) О З. 1848, т. LIX, смѣсь. — ⁵) Этн. Сб., V. 92 (Бытъ курс. крест.); Послов Даля, 430. — ⁶) Архивъ ист. юрид. свѣд., II, отд. 4, 38.

205

воначально богъ небеснаго пламени, возжигаемаго въ грозо-
выхъ тучахъ, и потомъ богъ земнаго огня; искры, высѣкае-
мыя изъ кремня, были эмблемою его сверкающихъ молній (см.
гл. VI). Метатель убійственныхъ стрѣлъ, онъ каралъ смерт-
ныхъ, отмѣчая ихъ своими огненными знаками (язвами) и
зажигая въ ихъ тѣлѣ жгучее пламя болѣзни, и потому къ не-
му обращается молитва затушить внутренній жаръ больнаго =
взять назадъ свой огникъ. Въ нѣмецкихъ земляхъ высѣкані-
емъ огня лѣчили рожу (rothlauf, die rose; сравни: рожа—
названіе цвѣтка, рыжій, rouge) ¹). Отъ золотухи въ калуж-
ской губ. читаютъ заговоръ, обращенный къ Зорѣ: «Зоря-Зо-
ряница, красная дѣвица! поди ко мнѣ на помочь; помоги мнѣ,
Господи, изъ раба (имярекъ) золотуху выговорить... Золо-
туха-красуха! поди изъ раба (имяр.) въ чистыя поля, въ
синія моря: какъ чистыя звѣзды съ неба сыплются,
такъ бы золотуха изъ раба (имяр.) выкатилась». Крас-
ныя = золотыя пятна болѣзни сближаются здѣсь съ ясны-
ми звѣздами, и вся сила заклятія состоитъ въ формулѣ, что-
бы золотушная сыпь также безслѣдно исчезла съ тѣла, какъ
исчезаютъ по утру небесныя звѣзды. Богиня утренней зори
гаситъ ночные огни; она же призывается погасить и огни не-
дуга. Согласно съ поэтическими представленіями, что зоря
золотитъ небо, что восходящее солнце есть золотое коль-
цо, возникъ суевѣрный обычай лѣчить золотуху сусальскимъ
золотомъ, которое даютъ большомуѣсть, или золотымъ
кольцомъ, которымъ обводятъ больныя мѣста ²). Во время
кори (нѣм. rötheln) ³) и оспы глаза больнаго обводятъ
также золотымъ кольцомъ — съ тѣмъ, чтобы недѣлѣ не
могъ повредить его зрѣнію; поводъ къ такому лѣчелію скры-
вается въ уподобленіи солнца — всевидящему оку: оно прого-

¹) D. Myth., 1112, 1118. — ²) Ж. М. Н. П. 1851, Х, 3 („Обозр. губ. вѣдом.“). — ³) D. Myth., 1108.

206

ваетъ ночную слѣпоту, а потому и кольцо, какъ его эмблема,
владѣетъ тою-же цѣлебною силою. Въ архангельской губ. глаз-
ные недуги лѣчутъ такъ: берутъ кремень и огниво и вы-
сѣкаютъ искры въ больной глазъ, произнося эти зна-
менательныя слова: «огонь огнемъ засѣкаю!» т. е. небес-
нымъ пламенемъ молніи, которая сѣчетъ темныя тучи и вы-
водитъ изъ-за нихъ ясное солнце, просвѣтляю огонь глаза, оту-
маненнаго болѣзнію ¹).

¹) Владим. Г. В. 1844, 50; Карман. книжка для любит. земле-
вѣд. 1848, 319; Этн. Сб., І, 98; V, 92 („Бытъ курск. крест.“).

207

V.

СОЛНЦЕ И БОГИНЯ ВЕСЕННИХЪ ГРОЗЪ.

Кругловидная форма солнца заставляла древнего человѣка видѣть въ немъ огненное колесо, кольцо или щитъ. Колесо, старин. коло, означаетъ: кругъ (около—вокругъ); уменьшит. кольцо — звѣно цѣпи, металлическій кружокъ, носимый на пальцѣ; коло у насъ употребляется въ значеніи колеса (въ машинахъ), а у другихъ славянъ въ значеніи хороводной пляски — точно также, какъ слово кругъ означаетъ въ областныхъ нарѣчіяхъ: и колесо и хороводъ, почему и хороводныя пѣсни называются круговыми; ¹) колесо служить метафорою и для серьги: «подъ лѣсомъ-лѣсомъ (=волосами) колёса съ повѣсомъ.» Впечатлительная фантазія первобытнаго народа быстро схватывала всякое сходство. Колесо, обращающееся вокругъ оси, напоминало ему движущееся по небесному своду солнце, которое въ одной народной загадкѣ названо птицею-вертеницею ²), а въ другой — шаромъ вертлянскимъ: «по зарѣ зарянской катится шаръ вертлянской; никому его не обойдти и не объѣхати.» ³) О наступленіи ночи до сихъ поръ выражаются: «солнце закатилося»; въ старинномъ апокрифѣ сказано, что «триста ангеловъ солнце воротятъ». ⁴) Въ народныхъ пѣсняхъ встрѣчаемъ слѣдующія выраженія:

Колесомъ-колесомъ
Сонычко въ гору йде,
А вже-жъ наша Галичка
Изъ-пидъ винця йде.

¹) Обл. сл., 87, 94. — ²) Сементов., 5. — ³) Послов. Даля, 1061.—
²) Щапов., 8.

208

Сонце колесомъ у гору идзется,
А дзѣвухна з' винца въ двиръ идзется. ¹)

Эти указанія тѣмъ болѣе заслуживаютъ вниманія, что они под-
тверджаются преданіями всѣхъ индо-европейскихъ народовъ.
Кунъ указалъ на ведаческое представленіе солнца колесомъ
и справедливо замѣтилъ, что отсюда, а не обратно, возникли
сказанія о поѣздахъ бога Солнца на чудесной колесницѣ.
Демоническій змѣй Ahі, надвигающій на небо сплошныя массы
облаковъ и рождающій въ воздухѣ томительный зной (то, чтò
у насъ обозначается глаголомъ: пāритъ), является въ Ведахъ
съ именемъ Cushna (изсушитель): онъ задерживаетъ дожде-
вые потоки, овладѣваетъ колесомъ солнца и распростра-
няетъ на поля и лѣса губительный жаръ. Въ гимнахъ, обра-
щенныхъ къ Индрѣ, восхваляютъ этого громовержца за то, что
онъ поражаетъ своею молніеносною палицею змѣя, проливаетъ
дождь, и срывая съ вершины облачнаго неба солнечное ко-
лесо, умиряетъ зной. ²) Силы природы, въ ихъ вредныхъ
вліяніяхъ, обыкновенно приписывались демоническимъ чудо-
вищамъ, тогда какъ съ другой стороны тѣ-же самыя силы,
ради ихъ благодѣтельныхъ вліяній, принимались за дѣйствія
добрыхъ боговъ; между демонами и богами шли нескончаемыя
битвы за владычество. Такъ въ знойную пору песьихъ дней
Индра сражался съ змѣемъ - изсушителемъ, Торъ съ велика-
номъ жаровъ (mit glutriesen Geirrödhr). Смѣна годовыхъ вре-
менъ особенно-рѣзко выставляла то благодатныя, то разру-
шительныя свойства обоготворенныхъ стихій. Божество, щед-
рое на дары и дружелюбное въ лѣтнюю половину года, въ эпм-
ній периодъ являлось съ другимъ недоброжелательнымъ (де-
моническимъ) характеромъ, и потому въ представленіяхъ на-
родной фантазіи оно распадалось на два отдѣльныхъ, враждеб-

¹) Вороп. Г. В. 1856, 40; Терещ., II, 470, 521; Ч. О. П. и Д. 1861, I, 102. — ²) Кунъ, 56—58, 65.

209

ныхъ другъ другу образа, которые спорили между собою и въ
извѣстное время осиливали одинъ другаго ¹). О борьбѣ лѣтня-
го солнца съ зимнимъ сохранила любопытное свидѣтельство
словацкая сказка. Борьба эта совершается въ шумѣ грозы и
происходитъ между зимнимъ похитителемъ солнца и весен-
нимъ его освободителемъ; представленія, принадлежащія солн-
цу и громовнику, сливаются во едино. Когда соперники поло-
мали свои мечи, весенній герой сказалъ: «обернемся лучше
колесами и покатимся съ горы: чье колесо будетъ разбито,
тотъ и побѣжденъ!» Оборотились оба колесами и покатились
съ горы; колесо избавителя налетѣло на своего противника и
раздробило его; но тотъ, перекинувшись молодцемъ, заявилъ,
что врагъ размозжилъ ему только пальцы, а не побѣдилъ. Съ
своей стороны онъ предложилъ оборотиться въ бѣлое и крас-
ное пламя: чье пламя осилитъ другое, тотъ и побѣдитъ. Похити-
тель солнца оборотился бѣлымъ пламенемъ, а соперникъ его
краснымъ. Долго они палили другъ друга, и ни который не
могъ одолѣть. На ту пору шелъ мимо старый нищій съ длин-
ною бѣлою бородою. «Старикъ! воскликнуло бѣлое пламя, при-
неси воды и залей-красное пламя; я тебя подарю грошъ.» А
красное пламя перебило: «старикъ! я тебя дамъ черво-
нецъ, только залей бѣлое пламя.» Старикъ принялъ
сторону послѣдняго, за которымъ и осталась побѣда ²). И ко-
лесо, и пламя—символы солнца. Удаляясь нà зиму, оно утра-
чиваетъ свой яркой блескъ, становится блѣднымъ, чтo и про-
должается до тѣхъ поръ, пока съ возвратомъ весны ни иску-
пается оно въ дождевой водѣ: только тогда станетъ солнце—
«красное» и заблеститъ на небѣ золотымъ червонцемъ.

¹) Маннгардтъ: Die Götterwelt, 31—32, 55—56. Датская сага раз-
личаетъ лѣтняго Одина отъ зимняго (Mitódhinn); во время зимы
настоящій Одинъ находится въ ссылкѣ, а на тронѣ его возсѣдаетъ
похититель; съ приходомъ же весны роли ихъ мѣняются.—²) Slov.
pohad., 215—229.

14

210

Поэтическое представленіе солиця огненнімъ колесомъ вы-
звало обычай зажигать въ извѣстные годовые праздники ко-
лёса—обычай, доселѣ соблюдаемый между нѣмецкими и сла-
вянскими племенами. Это бываетъ: а) въ началѣ весны (на
масленицѣ или на Свѣтлой недѣлѣ), когда возженіе колеса
служитъ символомъ возрожденія солиця, послѣ зимней его
смерти, и b) на Ивановъ день, когда солнце, достигнувши выс-
шей точки своего теченія, поворачиваетъ съ лѣта нà зи-
му ¹). Въ разныхъ сторонахъ Германіи приготовляютъ тогда де-
ревянные кружки со спицами, обкладываютъ ихъ соломою,
обмазываютъ дегтемъ, и потомъ зажигаютъ. Зажженный кру-
жокъ утверждается на такой подставкѣ, что если ударить по
ней съ другаго конца, то онъ взлетаетъ высоко на воздухъ,
описывая въ ночной темнотѣ огненную дугу. Въ Швабіп въ
день св. Вита берутъ старое телѣжное колесо, обвертываютъ
соломою, смазываютъ дегтемъ, и установивъ въ землю столѣ,
въ двѣнадцать футовъ вышины, втыкаютъ на него приготовлен-
ное колесо ступицею и зажигаютъ въ сумерки. Взпрая на яркое
пламя, повторяютъ изрѣченіе: «да возведутся горѣ п взоры и
длани, и да сложатся руки для моленій!» Въ странѣ, орошаемой
Мозелемъ, чествуется Ивановъ день слѣдующимъ обрядомъ:
каждая семья доставляетъ связку соломы на вершину ближай-
шей горы, куда къ вечеру сходятся старики и юноши; этою
соломою обвязываютъ огромное колесо, такъ что почти
совсѣмъ не видать дерева; въ средину его продѣваютъ крѣпкій
шестъ, фута на три выдающійся съ обѣхъ сторонъ; изъ остат-
ковъ соломы дѣлаютъ много небольшихъ факеловъ, и по дан-
ному знаку слѣдуетъ возженіе колеса, которое въ ту-же мину-
ту, съ помощью продѣтаго сквозь него шеста, приводится въ
движение и скатывается съ горы въ рѣку. Тутъ поды-

¹) По нѣкоторымъ мѣстамъ обрядъ этотъ совершается и въ другіе чтимые народомъ дни, ближайшіе къ Иванову празднику.

211

мается радостный крикъ, всѣ махаютъ по воздуху горащими
факелами; часть мужчинъ остается на верху, а другая спѣшитъ
внизъ за пылающимъ колесомъ. Часто оно потухаетъ прежде,
нежели достигнетъ Мозеля; но если упадетъ въ воду объя-
тое пламенемъ — это, по народному мнѣнію, предвѣщаетъ
урожай винограда. Средневѣковые писатели прямо говорить,
что колесо это принималось за священное изображеніе
солца ¹). Подобный обрядъ спусканія съ горы огненнаго ко-
леса (kolo ohnivé) совершается у хорутанъ; о томъ-же обык-
новеніи упоминаетъ Сарторій въ путешествіи своемъ въ Ка-
ринтію; въ Галиціи еще недавно (въ 1844г.) спускали зажжен-
ное колесо въ Диѣстрѣ. ²) Русскіе поселяне, встрѣчая во вре-
мя масленицы весеннее солнце, возятъ сани, по срединѣ ко-
торыхъ утвержденъ столбъ, а на столбѣ надѣто вертящее-
ся колесо. Въ Сибири сажаютъ на это колесо парня, наря-
женнаго въ женское платье и кокошникъ, чтō согласно
съ нашими народными преданіями, олицетворяющими солнце
въ женскомъ образѣ; въ виленскомъ повѣтѣ, вмѣсто того, при-
вязываютъ къ колесу чучело, которое вертится на
немъ. Поѣздъ сопровождается пѣснями и музыкой; въ иныхъ
мѣстахъ славятъ при этомъ Коляду, т. е. новорожденное
солице, и палять солому. ³) Въ воронежской губерніи на
Троицынѣ день крестьяне Солдатскаго села, мѣнаясь вѣнками,
поютъ пѣсню:

Криво колесо
Куда катишься?
— Я катюсь — валюсь
По это село,
По это село

¹) Кунъ, 38—51, 95—97; D. Myth, 578, 586—7, 594 — ²) Га-
нушъ, 185—6; D. Myth., 590. — ³) Маякъ, XVII, 51; Сахаров.,
II, 73—74; Рус. прост. празд., II, 127—8; Вѣст. Р. Г. О 1851,
I, 41—43.

14*

212

По Солдатское,
Закотельное ¹).

Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Малороссіи существуетъ обы-
чай, который состоитъ въ томъ, что на праздникъ Купалы от-
катываютъ отъ заженнаго костра колесо, выражая
такимъ символическимъ знакомъ поворотъ солнца нà зи-
му ²). Тоже выражалось и сейчасъ-описаннымъ скатыва-
ніемъ огненнаго колеса въ рѣку: послѣ поворота своего лѣтнее
солнце начинало спускаться съ вершины небесной горы, и го
рячіе лучи его точно также погашались въ дождевыхъ пото-
кахъ наступавшей осени, какъ пламя спущеннаго съ горы ко-
леса умирало въ волнахъ рѣки. Разводимые на Иванову ночь
костры нерѣдко возжигаются пламенемъ, нарочно добывае-
мымъ чрезъ треніе сухаго дерева остарое колесо ³). Купаль-
скіе или Ивановы огни слыли у германцевъ огнями солнеч-
наго поворота (sunwentsfeuer) и небесными (himmels-
feuer). Эдда даетъ солнцу название fagrahvel (прекрасное,
блестящее колесо); сканд. hvēl (колесо), англос. hveol, псл-
hiol, швед. и дат. hjul (отъ котораго jul, jol = праздникъ зим-
няго поворота солнца), англ. wheel, фриз. fial соплижаются
съ готск. hveila, др. верх. нѣм. huila = впередъ-идущее, об-
ращающееся время ⁴). Болгары называютъ декабрь — коло-
жегъ ⁵), т. е. мѣсяцъ возженія солнечнаго колеса — время,
когда нарождается солнце. Греки, говоря о солнцѣ, допуска-
ли выраженія: ήλιοο χώχλος, σφατρα или δίχχος, а римля-
не solis rota и orbis. Прометей, славный похищеніемъ
небеснаго огня, запалилъ свой факелъ отъ колеса солнце-
вой колесницы. Слова χώχλος и orbis прилагаллись и къ пол-

¹) Ворон. Г. В. 1850, 8. — ²) Рус. прост. праздн., IV, 44; Укра-
инск. Вѣст. 1824, XII, 312—324. — ³) Ж. М. Н. П. 1841, т.
XXXI, ст. Сабинина, 24. — ⁴) D. Myth., 664; Die Götterwelt, 104,
235. — ⁵) Каравел., 270.

213

ной лунъ; на языкѣ скальдовъ мѣсяцъ — hverfandi hvel (вер-
тящееся колесо), и до сихъ поръ въ Оберфальцѣ о полнолуніи
говорятъ: «der mond ist voll, wie ein pflugrad» ¹).

Кромѣ описанныхъ нами праздничныхъ обрядовъ, можно ука-
зать и на другіе слѣды суевѣрнаго уваженія къ колесу, какъ
эмблемѣ солнца. Въ ишимскомъ уѣздѣ уцѣлѣла поговорка:
«жили въ лѣсу, молились колесу» ²). Во время скотскаго
падежа нѣмецкіе крестьяне, чтобы отвратить бѣду, зажигаютъ
костёръ и перегоняютъ черезъ него свои стада; этотъ цѣлеб-
ный огонь (notfeuer) добывается вращаніемъ и треніемъ
оси, вставленной въ ступицу колеса ³). Въ тамбов-
ской губ. протаскиваютъ маленькихъ щенковъ сквозь жерло
колеса, для того, чтобы они не могли впослѣдствіи собѣсить-
ся; а въ смоленской губ. ни за что не станутъ жечь въ печи
старыхъ изломанныхъ колесъ, чтобы овцы не страдали кру-
женіемъ, вертячкою (извѣстная болѣзнь у овецъ) ⁴). За-
болѣвшихъ «куриною слѣпотою» заставляютъ смотрѣть
въ ступицу стараго колеса и надѣются, что чрезъ это
возстановится утраченная сила зрѣнія: всепросвѣтляющій, ко-
лесу подобный глазъ-солнце избавитъ больнаго отъ слѣпоты
— также, какъ избавляетъ онъ міръ отъ ночной тьмы ⁵).
Санскр. aksha, родственное нашему око и лат. oculus, озна-
чаетъ: глазъ, ось и колесо, а въ двойственномъ числѣ (akshi)
— солнце и мѣсяцъ ⁶). Какъ колесо помогаетъ отъ куриной
слѣпоты, такъ золотое кольцо охраняетъ зрѣніе отъ вред-
нагодѣйствія оспы и кори (см. стр. 205). Оба слова: «колесо» и
«кольцо» лингвистически тождественны, и въ означенномъ по-
вѣрьи золотое кольцо есть символъ солнца. Финны принима-

¹) Sonne, Mond u. Sterne, 6—9; D. Myth., 664.—²) Послов. Да-
ля, 748. — ³) Кунъ, 45. — ⁴) Цебриков., 264. — ⁵) Этн. Сб., V,
91 („Бытъ курск. кр.“) — ⁶) Мат. сравн. слов., II, 270, 273.

214

ютъ солнце за металлическое кольцо, въ срединѣ которого заключена огненная матерія. Вотъ слова финнской пѣсни, обращеныя къ солнцеву сыну: «возпеси огонь на небо въ средину золотаго кольца, пусть оно свѣтитъ днемъ и покоится ночью, восходитъ поутру и закатывается вечеромъ» ¹). На этой метафорѣ, уподобившей дневное свѣтило золотому кольцу, оспаны преданія о волшебномъ кольцѣ (wunschring), которое обладаетъ чуднымъ свойствомъ удовлетворять всѣ желанія своего счастливаго владѣльца; такъ какъ, сверхъ того, солнце представлялось драгоцѣннымъ камнемъ, то, въ замѣну кольца, народныя сказки говорятъ иногда о волшебномъ перстнѣ ²).

Блестящія небесныя свѣтила: солнце, луна и звѣзды казались поэтнической фантазіи древняго человѣка дорогими самочѣтными каменьями, украшающими сводъ небеснаго чертога. Якища боговъ, по мнѣнію язычниковъ, сіяли златомъ, серебромъ и алмазами. У индѣйцевъ солнце — свѣтлый, горящій камень дня: dinamani (=діамантъ) или aharmani; тоже воззрѣніе раздѣляюсь и народами классическаго міра: греками и римлянами, какъ доказываютъ свидѣтельства памятниковъ, собранныя Шварцемъ. Плпній говорить: «solis gemma candida est et ad speciem sideris in orbem fulgentes sparsit radios». Скандинавскіе поэты называли солнце — gimsteinn — gemma coeli. О звѣздахъ и мѣсяцѣ встрѣчаются подобныя же выраженія, какъ о небесныхъ камняхъ ³). Русская народная загадка изображаетъ мѣсяцъ и солнце двумя яхонтами ⁴). Въ сказочномъ эпосѣ, столь богатомъ древнѣйшими миепческими представліями, находимъ любопытный разсказъ о героѣ, который отправляется въ подводное царство (=дожде-

¹) Der Ursprung der Myth., 241. — ²) Н. Р. Ск., VI, 67; VIII, стр 540—553 — ³) Кунъ, 251; D. Myth., 665, 1168; Sonne, Mond и. Sterne, 1—3.—⁴) Послов. Даля, 1060: „поле полеванское... и два яхонта“ (небо, луна и солнце).

215

выя облака) и добывает оттуда драгоцѣнный камень, превра-
щающій своимъ сіяніемъ темную, непроглядную ночь въ лесный
день ¹). Камень этотъ соотвѣтствуетъ блестящему карбун-
кулу (karfunkel) нѣмецкихъ сагъ, о которомъ разсказываютъ,
что въ мрачныхъ пещерахъ (=облачныхъ горахъ) карликовъ
онъ озаряетъ все яркимъ дневнымъ свѣтомъ. Вмѣстѣ съ оли-
цетвореніемъ божественныхъ силъ природы въ человѣческихъ
образахъ, блестящія свѣтила стали разсматриваться, какъ
драгоцѣнные наряды: солнце явилось чудеснымъ перстнемъ
на рукѣ бога, ночное небо—великолѣпною мантіей, усыпанной
брилліантами-звѣздами и застегнутой на груди запанкою-мѣ-
сяцемъ (см. стр. 63); богиня Весна, срывая туманные покровы,
облекающіе міръ въ зимнюю половину года, убирается въ одеж-
ды, украшенныя золотомъ, серебромъ и самоцвѣтными кам-
нями ²). Такъ понятія совершенно различныя, будучи сближе-
ны между собою ради сходства только нѣкоторыхъ призна-
ковъ, взаимно переплетаются и ведутъ къ сложнымъ и запу-
таннымъ представленіямъ въ области народныхъ вѣрованій.

Древніе поэты любили изображать солнце блестящимъ, не-
беснымъ щитомъ; у Овидія оно называется clypeus Phoebi
въ Эддѣ—derschöne himmelsschild; тоже названіе дает-
ся ему и въ санскритѣ ³). Глазъ Одина (=солнце) уподоблял-
ся то движущемуся колесу, то круглому воинскому щиту;
сравнивали со щитомъ и одинокой глазъ циклопа. По скиеско-
му преданію отъ Солнца (Targitavus—блестящій дискъ) роди-
лось три сына, и между ними одинъ назывался князь Щитъ
(Hleipoksais) ⁴). Въ старинной русской сказкѣ о богатырѣ
Ерусланѣ выведенъ на сцену вольный царь Огненный Щитъ,
выѣзжающій на восьминогомъ конѣ, подобно скандинавскому

¹) Н. Р. Ск., V, 31. — ²) Ibid., VIII, стр. 504. — ³) D. Myth., 665; О. З. 1852, ХІ, 38. — ⁴) Лът. рус. лит., т. І, 127.

216

Одину, у котораго былъ превосходный конь Слейпниръ о вось-
ми ногахъ. Вотъ это замѣчательное преданіе: во время отсут-
ствія Еруслана, пришелъ въ его родную землю врагъ, разо-
рилъ города, взялъ въ плѣнъ отца Ерусланова и двѣнадцать
другихъ богатырей, выкололъ имъ глаза и посадилъ въ тем-
ницу. Когда Ерусланъ узналъ о такомъ несчастіи, онъ поѣхалъ
за тихія воды, за теплія моря—къ вольному царю
Огненному Щиту и Пламенному Копію. Царь этотъ,
по свидѣтельству сказки, ни въ огнѣ не горитъ, ни въ водѣ не
тонетъ; онъ испускаетъ изъ себя пламя и пожигаетъ своихъ
враговъ. На картинѣ, оттиснутой въ лубочномъ изданіи сказ-
ки, вольный царь изображенъ на конѣ; голова его увѣнчана
короною, въ рукахъ — круглый щитъ, подобно солнцу испуска-
ющій во всѣ стороны огневные лучи, и копье, на остріѣ ко-
тораго горитъ пламя. На пути Ерусланъ досталъ себѣ слав-
ной, богатырской мечь, тѣмъ мечемъ разсѣкъ вольнаго царя
навдое, вспоролъ у него могучую грудь и вынулъ жолчь; со-
вершивши подвигъ, онъ возвращается назадъ, мажетъ добы-
тою жолчью слѣпые глаза своему отцу и его двѣнад-
цати богатырямъ — и они тотчасъ-же прозрѣваютъ ¹).
Всѣ эти сказочные подробности не оставляютъ ни малѣйша-
го сомнѣнія, что подъ именемъ вольнаго царя выведено здѣсь
древнее божество грозоваго, облачнаго неба, тождественное
съ греческимъ Зевсомъ и нѣмецкимъ Одиномъ; живетъ онъ
за теплыми морями—дождевыми тучами, молнія — его пла-
менное копье, а солнце — его огненный щитъ. Во время гро-
зы, которая обыкновенно уподоблялась битвѣ, солнце, охва-
ченное облаками, казалось браннымъ снарядомъ въ рукахъ
небеснаго бога. Тѣмъ-же щитомъ вооружаются и другие

¹) Н. Р. Ск., II, стр. 397—405; Лът. рус лит., кн. IV, 100—128; Пам стар. рус. литер., II, 325—339.

217

миотическіе представители грозовыхъ тучъ; такъ въ одной
русской сказкѣ баба-яга, преслѣдуя своихъ враговъ, палитъ
огненнымъ щитомъ на всѣ на четыре стороны ¹). Рядомъ съ указанными представленіями, сказка объ Еру-
сланѣ воспользовалась и другими поэтическими образами,
созданными фантазіей подъ непосредственнымъ вліяніемъ ме-
тафорическаго языка, и сплотила ихъ въ одно цѣлое. Сіяніе
солнца и блескъ золота производятъ тоже впечатлѣніе жел-
таго цвѣта, какъ и жолчь, и это послужило основаніемъ ихъ
лингвистической и миотической связи: желтый, жолчь—въ
Остромировомъ еванг. злѣчь, зълѣчь, чешск. złuty излато;
слово же золото (зенд. zaga), какъ указано выше (стр. 195),
родственно съ рѣченіями: зоря, зрѣть и зракъ ²). Отсюда
«жолчь» стала метафорой для солнечнаго свѣта. Когда дневное
свѣтило закрывалось тучами погружало весь міръ въ слѣпоту
(—во мракъ)— воображенію древнаго человѣка оно представля-
лось жолчью, скрытою въ нѣдрахъ могучаго царя, владыки облач-
наго неба. Чтобы добыть этой жолчи и возвратить міру свѣтъ
зрѣнія, нуженъ былъ несокрушимый мечь Перуна, т. е. мол-
нія, разбивающая тучи и выводящая изъ за нихъ солнце. Та-
кой подвигъ сказка приписываетъ свѣторусскому богатырю
Еруслану, надѣляя его сверхъестественною сплою бога-громов-
ника. Съ необыкновенною смѣлостью и художественнымъ так-
томъ съумѣла она соединить въ одной поэтической карти-
нѣ три различныя уподобленія солнца—всевидящему глазу,
небесному щиту и жолчи, и въ этомъ сочетаніи разнородныхъ
представленій особенно-ярко заявила ту прихотливую игру
творческой фантазіи, которой мы обязаны созданіемъ многихъ
миотовъ. Изъ одного источника съ разобранною нами баснею

¹) Н. Р. Ск., VII, 30. — ²) Въ санскр. agni — огонь, жолчь и золото (Мат. сравн. слов, II, 242).

218

возникло и народное повѣрье, признающее жолчь за лучшее
лѣкарство въ глазныхъ болѣзняхъ ¹).

К рруглый лискъ солнца уподобляли еще человѣческому ли-
цу. Стихъ о голубиной книгѣ говоритъ, что «солнце красное
создалось отъ лица божьяго»; согласно съ этимъ и самъ
бѣлый свѣтъ (первоначально свѣтъ солнечныхъ лучей, а
потомъ уже— міръ, озаряемый небеснымъ свѣтомъ — вселен-
ная) зачался отъ лица божьяго, т. е. отъ солнца, и отъ
луны, какъ сказано въ одномъ варіантѣ того же стиха ²). Это
представленіе солнца ликомъ божества, созерцающаго съ не-
беспой высоты землю, извѣстно было и классическімъ наро-
дамъ, и нѣмецкимъ племенамъ. Полная луна возбуждала въ
умѣ подобную-же мысль, чтō подтверждается нѣмецкимъ вы-
раженіемъ vollmondsgesicht (или -antlitz) и липтовскимъ
преданіемъ о Перкунѣ, разрубившемъ ликъ мѣсяца пополамъ
(см. стр. 75). Календарное обозначеніе солнца и луны человѣче-
скими лицами коренится въ преданіяхъ глубочайшей древно-
сти³). Яркіе лучи, испускаемые солнцемъ, породили представ-
леніе о свѣтломъ нимбѣ, которымъ окруженъ его прекрас-
ный ликъ, или о блестящей коронѣ, которая вѣнчаетъ то-
лову небеснаго бога. Такъ какъ въ солнцѣ съ одной стороны
видѣли драгоценный камень, украшающій небо, а съ другой—
верховнаго властелина міровой жизни, царя вселенной, то ни-
чего не было проще и естественнѣе, какъ дать ему золотой
царской вѣнецъ, убранный дорогими, самоцѣтными камнями.
Обращаясь къ солнцу, греки называли его: «δ ἀλιος ἀραχί-
λευε!»; рано поутру оно надѣвало на голову свѣтозарный вѣ-

¹) См. выдержки изъ стариннаго лѣчебника (XVII в.), соцѣту-
ющіе въ этомъ случае употреблять жолчь совы, лебеди, козы или
коровы — Перм. Сб., II, XXXIII. — ²) Кацкіи Пер., II, 355. —
³) D Myth, 666, Sonne, Mond и Sterne, 139—140.

219

нецъ, и какъ герой выѣзжало на небо въ колесницѣ ¹). Ког-
да Фаэтонъ испросилъ позволеніе выѣхать на солнцевой ко-
лесницѣ, Геліосъ прежде, чѣмъ возложилъ на него свой вѣ-
нецъ, намазалъ голову юноши чудеснымъ сокомъ, чтобы онъ
могъ снести жгучее пламя блестящаго убора. У Овидія встрѣ-
чается выраженіе nitidum capit solis; солнечное сіаніе рим-
ляне обозначали словомъ jubar, которое равно прилагалось и
къ металламъ и къ драгоцѣннымъ каменьямъ (jubar solis, lunae,
argenti, gemmarum) ²). Литовскій мицъ о небесной богинѣ Ка-
ралуни называетъ солнце — ея вѣнцомъ (см. стр. 63). Въ одной
изъ сербскихъ пѣсень выраженія: од злата коруна» и «сјајно
сунце» употреблены, какъ синонеплы ³); другая пѣсня обращает-
ся къ царю съ этими словами:

Светли царе-огријано сунце!

Светли царе-круно позлайена! ⁴)

--чтò напоминаетъ нашего князя Владиміра-красное солныш-
ко. Такъ какъ святой собственно означаетъ: свѣтлой, бле-
стящій, то у Кирилла Туровскаго и другихъ старинныхъ
проповѣдниковъ говорится, чтo въ день страшнаго суда тѣ-
леса нраведниковъ просвѣтятся. Народный стихъ о страш-
номъ судѣ высказываетъ тут же мысль: «у праведныхъ лице
просвѣтится солнцемъ праведнымъ, а у грѣшниковъ
лице будетъ помрачено, какъ тьма ночная» ⁵). Въ
скопческомъ пророчествѣ о кончинѣ міра читаемъ: «по правой
рукѣ идутъ души праведныя — въ лицахъ всѣ свѣтлѣютъ,
по лѣвой идутъ души грѣшныя — въ лицахъ всѣ темнѣ-
ютъ» ⁶). Небесныя свѣтила: солнце, луна и звѣзды явились

¹) Сравни псал. Давида XVIII, 6: «и той (солнце) яго женихъ исходяй отъ чертога своего, возрадуется яко исполнъ (въ нѣмец. переводъ: герой) тещи путь». — ²) Sonne, Mond u. Sterne, 140—2, 215. — ³) Срп. н. пјесме, II, 83 — ⁴) Ibid., I, 159—160. — ⁵) Калѣки Пер., V, 127. — ⁶) Надеждина: Изслѣд. о скопц. ереси, 115.

220

символами нравственной чистоты и духовнаго свѣта ¹); опи-
раясь на это, средневѣковое христіанское искусство стало
изображать святыхъ и ангеловъ съ сіяніемъ или золо-
тымъ вѣнчикомъ вокругъ головы. Такое сіяніе въ сѣ-
верной Германіи называлось rōdha (ruota) ²).

Смотря по разлічнымъ уподобленіямъ солнца, мѣнялись и постіческія представленія, соединяемыя съ его лучами: въ солнцѣ-колесѣ лучи казались блестящими спицами (лат. radius — лучь и спица у колеса), а въ примѣненіи къ солнцу божьему лику — не только свѣтлымъ нимбомъ, но и золотыми волосами (jubar и jubatus — имѣющій гриву). Почти у всѣхъ индоевропейскихъ народовъ солнцу дается эпите тъ златокудраго. Темное воспоминаніе о кудряхъ солнца сохранила сербская пѣсня:

Ай їєвою ю, душо моїа!
Што си тако юєднолика
ІІ у пасу танковита?
Кан'да с сунцу косе плела,
А м'єссецу дворе мела ³).

Въ сказаніяхъ народнаго эпоса ⁴) часто встрѣчаются герои
и героини съ золотыми и серебреными волосами. Русская ска-
зочная царевна Золотая коса, Непокрытая краса, поды-
мающаяся изъ волнъ океана, есть златокудрый Геліосъ. Эпи-
ческое выраженіе: «золотая коса, непокрытая краса» весьма
знаменательно. Выше объяснено (стр. 97), что слово краса
первоначально означало: свѣтъ («красное солнце»), и уже впо-
слѣдствіи получило то эстетическое значеніе, какое мы те-

¹) Патерикъ Печерскій о св. Антоніп говорить: «радуйся, солнце! аки отъ востока — отъ святыя горы», св. Феодосія называетъ вторымъ свѣтломъ (луною) русскаго неба, а учениковъ его — звѣздами, просвѣтившими ночь невѣрія — ²) D. Myth, 300. — ³) Сри. н. пјесме, І, 161. — ⁴) Н. Р. Ск., VII, стр. 599—613.

221

перь съ нимъ соединяемъ, такъ какъ для младенческаго наро-
да не было въ природѣ ничего прекраснѣе дневнаго свѣтила,
дающаго всему жизнь и краски. Потому-то сказочная царевна-
Солнце въ преданіяхъ всегда является ненаглядной и неопи-
санной красавицей. «Непокрытая краса» т. е. незатемненная
туманами и тучами, которые принимались за покровы, и по-
тому именно блистающая своею золотою косою. Соотвѣтственно
колебаніямъ въ древнѣйшихъ представленіяхъ солица то юно-
шею, то дѣвою,— и въ народныхъ сказкахъ оно является не
только царевною золотoy кудри, но и златовласымъ дочымъ
молодцемъ. Обще-распространенный миоъ, что Солнце, рожден-
ное поутру прекраснымъ ребенкомъ, ввечеру погружается въ
океанъ дряхлымъ старцемъ, выразился въ русскомъ народномъ
эпосѣ созданіемъ Дѣдушки-золотой головушки, серебре-
ной бородушки¹); у чеховъ онъ извѣстенъ подъ именемъ зла-
товласаго Дѣда-Всевѣда (см. 180). О косѣ королевны Злато-
власки сказка выражается такъ: когда она сняла покровъ, то
«zlate vlasy plynuly ji hustými prameny s hlavy až na zem, a
bylo od nich tak jasno, jako když ráno slunéčko vyjde.» ²). До
чего ни дотронется она рукою — тотчасъ все превращаетъ въ
золото, т. е. все золотитъ яркими солнечными лучами ³). Нѣм-
цы въ хвостѣ кометы видѣли блестящіе волоса (см. 73) ⁴).

Въ древнѣйшую эпоху созданія языка лучи солнечные, въ
которыхъ фантазія видѣла роскошные волоса, должны были
уподобляться и золотымъ нитямъ; ибо оба понятія: и во-
лоса, и нити языкъ обозначалъ тождественными названіями.
Сравни: кудель (кужель, куделя)—мотокъ льна, приго-
товленный для пряжи, и кудеря—кудря, кудло—длинная
шерсть, кудлаты й—человѣкъ съ всклокоченными волосами,

¹) *Ibid.* VII, 49; VIII, 2. — ²) *Эрбенъ*, 18. — ³) *Slov. pohad*, стр. 370—8, 573—582.— ⁴) *Созвѣздіе Плеядъ* въ простонародьи на-

222

кужлявый—курчавый; волосёнь—шерстяная пряжа, ове-
чья шерсть ¹); въ томск. губ. пучокъ льну—почесокъ (отъ
чесать; очески—волоса, остающися на гребнѣ) ²); пря-
ди волосъ—выраженіе доселѣ общеупотребительное. Смѣлой
фантазіи первобытныхъ народовъ солнце, восходящее поутру
изъ волнъ воздушнаго океапа и погружающееся туда вечеромъ,
представлялось разсыпающимъ свои свѣтлыя кудри или пря-
дущимъ изъ себя золотыя нити, — какое представленіе
отозвалось и въ языкѣ: пряжа и пряжити — поджаривать на
сковородѣ (пряжены й, пряженецъ) ³). Древле-названное
вертящимся колесомъ, солнце въ этой новой обстановкѣ при-
нято за колесо прялки (spinn-rad), а лучи его—за ни-
ти, наматываемыя на веретено. Народная загадка прямо упо-
добляетъ солнечный лучь веретену: «изъ окна въ окно готово
веретено» ⁴). У финновъ — таже метафора: «явись ты, о
божье солнце! освѣти, веретено Творца, бѣдныхъ пастуш-
ковъ» ⁵) Въ славянскихъ сказкахъ сохранились воспоминанія о чудесной самопрялѣ, прядущей чистое золо-
то, о золотыхъ и серебреныхъ нитяхъ, спускающихся
съ неба ⁶). Изъ этихъ-то солнечныхъ нитей и приготовлялась
та чудная розовая ткань, застилающая небо, которую называ-
емъ мы зорею. Одна изъ серебскихъ сказокъ говорить о дѣ-
вѣ, свѣтлой какъ самое солнце, которая, сидя надъ озе-
ромъ, вдѣвала въ иглу солнечные лучи п вышивала ими по
основѣ, сдѣланной изъ юнацкихъ волосъ; а въ другой упоми-
нается про бердо съ нитями изъ солнечныхъ лучей и про

зываютъ Волосожары, т. е. горящіе — свѣтлые волоса (Доп. обл. сл., 25); у лужичанъ Кōсы—ияя, придаваемое то Большой Медвѣ- дицѣ, то созвѣздію, извѣстному подъ названіемъ „Волосъ Верони- ки“ (Volkslieder der Wenden, II, 271). — ¹) Обл. Сл., 93; Доп. обл. сл., 25, 94, 97, 317. — ²) Эгн. Сб. VI, 31. — ³) Старосв. Банд. 494. — ⁴) Послов. Даяль, 1062. — ⁵) Sonne, Mond и Sterne. 12.— ⁶) Эрбень, 69; Нар. сл. раз, 78–81.

223

утокъ — звѣзды да мысяцъ («су жице жраке сунчане а потка звијезде и мјесец») ¹). На пути на свою родину Вейнемейненъ, какъ разсказываетъ Калевала, услыхалъ вверху надъ своей головою стукъ колеса самопрялки; взглянулъ, а на облакахъ, озаренныхъ солнцемъ, сіяла великолѣпная радуга; на той радугѣ, словно на скамейкѣ, сидѣла красавица; одежда ея блистала яркими звѣздами, а руки работали надъ пряжею: быстро кружилось золотое веретено, и то подымаясь, то опускаясь — обматывалось тонкой серебреной ниткою. Это была дочь вѣщей Лоухи — та самая, чтò обѣщалась вставать вмѣстѣ съ Солнцемъ, но всякое утро его предупреждала: Солнце еще только выглядываетъ глазкомъ изъ-за лѣсу, а она ужь встала и одѣлась въ свои дорогіе уборы. Въ такомъ поэтическомъ образѣ рисовало воображеніе финновъ утреннюю зорю, каждый день являющуюся передъ самымъ восходомъ солнца. Въ нашихъ заговорахъ на унятіе крови находимъ слѣдующія любопытныя обращенія къ богинѣ Зорѣ: «на морѣ-на океанѣ (море — небо) сидитъ красная дѣвица, швея мастерица, держитъ иглу булатную, вдѣваетъ нитку шелковую, рудожелтую, зашиваетъ раны кровавыя.» — «На морѣ-на океанѣ, на островѣ на Буянѣ лежитъ бѣлъ-горочъ камень; на семъ камнѣ... стопгъ столъ престольной, на семъ столѣ сидитъ красна дѣвица. Не дѣвица сіе есть, а мать пресвятая Богородица; шьетъ она — вышиваетъ золотой иглой, ниткой шелковою. Нитка оборвись, кровь запекись!» — «Наморѣ на океанѣ... мать пресвятая Богородица шелковыя нитки (вар. самовѣтные шелки) мотаетъ, кровавыя раны зашиваетъ; нитка оторвалась — руда унялась!» или: «на морѣ-на океанѣ, на островѣ на Буянѣ дѣвица краснымъ шелкомъ шила; шить

¹) Срп. припов., 23, 31.

224

не стала — руда перестала.» Одинаковое впечатлённе,
производимое цвётомъ крови и зори (Слово о полку: «велими
рано кровавыя зори свёть повѣдаютъ» ¹) сблизило эти
понятія въ языкѣ: рудый — рыжій («рыже золото»), руда—
кровь и металлы въ подземныхъ жилахъ, рудѣть — ръдѣти,
рдяной; санск. rudhira, гр. ἀροθρός, гот. rauds, сканд.
raudr, др. —вернѣм. рôt, литов. rúdas, raudonas имѣютъ
значеніе краснаго цвѣта ²); унѣмцевъ зоря — morgen (abend)-
röthe. Эпитетъ красный равно прилагается къ солнцу,
зорѣ, золоту и крови; на областн. говорѣ кровь называется—
краска ³). Потому «кровь» стала метафорою ярко-рдѣющихъ
лучей солнца. Розоперстая богиня Зоря тянетъ «рудожелтую»
нитку и своей золотою иглою вышиваетъ по небу розовую, кро-
вавую пелену; испрашивая у ней помощи отъ разныхъ неду-
говъ и вражьихъ замысловъ, заговоры выражаются такъ: «Зо-
ря-Зоряница, красная дѣвица, полуночница! покрой мои скорб-
ные зубы своею фатою; за твоимъ покровомъ уцѣлѣютъ мои
зубы»; «покрой ты, дѣвица, меня своею фатою отъ силы вра-
жіей, отъ пищалей и стрѣлъ; твоя фата крѣпка, какъ горючъ
камень-алатырь!» Этой фатѣ даются эпитеты: вѣчной, чи-
стой и нетлѣнной ⁴). Потухающая зоря заканчиваетъ свою
работу, обрываетъ рудожелтую нитку, и вмѣстѣ съ тѣмъ ис-
чезаетъ съ неба ея кровавая пелена, почему народное по-
вѣрье и присвоило ей силу останавливать текущую кровь и
зашивать дѣйствительныя раны: «нитка оборвься — кровь за-
пекись!» или по другому выраженнію: «какъ вечерняя и утрен-
няя зоря станетъ потухать, такъ бы у моего друга милаго
всѣмъ недугамъ потухать.» Изъ приведенныхъ заговоровъ вид-

¹) Рус. Дост., III, 56; сличи въ гимнахъ Ригъ - Веды — Orient und Occid., годъ 2, в. II, 257. — ²) Пикте, I, 175 — ³) Обл. сл., 92.—⁴) Сихаров., 18, 22—27; О. З. 1848. т. IV. 206; Щаповъ. 56; Рус. Вѣст. 1859, ХІ, 120, Ворон. лит. сб., 383.

225

по суеврьное усвоение древне-языческих представленій о бо-
гинѣ Зорѣ — пречистой Дѣвѣ Богородицѣ; такое смѣшеніе,
очень обыкновенное въ народныхъ сказаніяхъ, возникло само
собою, подъ вліяніемъ тѣхъ тождественныхъ названій, избѣ-
жать которыя не было никакой возможности. Дѣва (отъ санскр.
di v, по закону поднятія звука і въ долгое е или Ђ) означаетъ:
свѣтлая, блистающая, чистая, а позднѣе непорочная = дѣв-
ственная; въ санскритѣ Дěwa (=Дива нашихъ старинныхъ
памятниковъ) — небесное божество. Древнѣйшее значеніе это-
го слова, затемпившееся съ теченіемъ времени, было поднов-
лено постояннымъ энитетомъ: красія. Согласно женскому
олицетворенію Зори и ея чистѣйшему блеску, она называется
въ заговорахъ «красною дѣвицей», нерѣдко даже безъ указа-
нія на ея нарицательное имя. Петлѣнская пелена дѣвы - Солн-
ца (= утренией или вечерней зори), спасающая отъ всякихъ
бѣдъ и недуговъ, въ попатіяхъ двоевѣрнаго народа отожде-
ствилась съ покровомъ пресв. Богородицы. Праздникъ
Покрова (1 октября) установленъ въ царствованіе императора
Льва, въ память видѣнія Богородицы, которая явилась на воз-
духѣ и распростерла надъ Царьградомъ свой покровъ, какъ
знаменіе небесной защиты города отъ сарацынѣ (сравни: по-
кровѣ и покровительство). Этому церковному преданію
новообращенные славяне придали свои народны краски. У бол-
гаръ существуетъ такая легенда: въ давнее время, когда Бо-
городица ходила еще по землѣ, случилось зайдти ей въ одну
деревню, гдѣ жили люди безбожные, немилостивые. Просить
она ночлега, и отовсюду слышать отказъ: «мы не пускаемъ
къ себѣ странниковъ.» Такое жестокосердіе раздражило Илью-
пророка: онъ явился съ громомъ и молнией, сталъ бросать
конья, стрѣлы и градъ «като глави» (величиной съ голову) и
пустилъ сильный дождь, чтобы потопить нечестивыхъ. Но
«свѣта Богородичка», по неизрѣченной ея благости, разверну-

15

226

ла свое богатое платье и покрыла имъ деревню. Съ той поры,
говорить легенда, жители сдѣлались добрыми и гостепріим-
ными, а Пречистую Дѣву стали писать на иконахъ покрыва-
ющею людъ божій своею одеждою. ¹) Въ такой христіанской
обстановкѣ передаютъ болѣары древній миөь о прекрасной бо-
гинѣ лѣтняго солнца: вслѣдъ за грозою, разсѣявшею темныя
тучи, надвинутыя Перуномъ, она покрываетъ небо своею свѣ-
тозарною пелєною, т. е. озаряетъ его своими ясными лучами,
точно также, какъ утренняя зоря показывается всегда вслѣдъ
за ночнымъ мракомъ.

Весна на поэтическомъ языкѣ есть утро года; подобно зорѣ,
выводящей ясное солнце изъ темныхъ затворовъ ночи, она вы-
водить его изъ-за тумановъ зимы. ²) Ночь, тучи и зима по-
стоянно отождествляются въ языкѣ и въ миөическихъ сказа-
ніяхъ, и потому та-же богиня, которая лучами восходящаго
солнца прогоняетъ ночную тьму, являлась народной фантазіи
и въ битвѣ весеннихъ грозъ, дарующихъ побѣду солнечному
свѣту надъ зимними сумерками. Только искупавшись въ ут-
ренней росѣ пли въ дождевыхъ потокахъ, солнце обрѣтало
утраченный б.лескъ и восходило на небо несказанной красави-
цей. Подъ вліяніемъ такихъ воззрѣній, дѣва Зоря или весеннее
Солнце получила характеръ богини громовницы, разящей тучи
и проливающей дожди, какъ это очевидно изъ преданій о Фреѣ
и другихъ родственныхъ миөовъ. По нѣмецкимъ сказаніямъ,
супруга Одина Фригга работала на золотой прыгкѣ, кото-
рую усматривали въ созвѣздіи Оріона; народъ называлъ это со-
звѣздіе—Friggerock (Friggs rocken), позднѣе: Mariärock;
таже замѣна древней богини Богородицею допускается и въ
названіяхъ травъ: Freyjuhár, Fruehaar, Venusgräs (ca-
pillus Veneris; травы — волоса Френ, какъ богини весны) и

¹) Каравел., 257.—²) Названія зори, утра и весны произошли
отъ одного корня (см. ниже—въ главѣ о народныхъ праздникахъ).

227

Mariengras. Съ именемъ Freyja (Frêa, Frîja, Frîa, Frigg, Frikk) соединяются понятія любви, брачнаго союза и плодородія: freyen (frijen, friggen) — сватать, женить, freyer—любимый, женихъ, готск. frijôn—любить, frijonds (freund)—другъ, сканд. frî—procus (сватающийся), maritus, freia, шв. frija, дат. frie; сканд. frekr—безстыдный, im-
pudens, friof—сѣмя, friofr—плодовитый, foecundus. Фреѣ
соотвѣтствуетъ славянская богиня Прія отъ санскр. prî (зенд.
fri)—любить, prija s—любимый человекъ, супругъ, откуда
наше пріятель (пріятный), чешск. přjtel, пол. przyia-
ciel ¹). Въ Mater verborum Прія названа Афродитою, а Вене-
ра переводится именемъ Лады. Въ народныхъ пѣсняхъ ладо
до сихъ поръ означаетъ нѣжно любимаго друга, любовника,
жениха, мужа, а въ женской формѣ (лада) — любовницу, не-
вѣсту и жену ²); съ тѣмъ-же значеніемъ слово это встрѣчает
ся и въ извѣстномъ причитаніи Ярославны и въ другомъ мѣс-
тѣ сказанія о походѣ сѣверскихъ князей: «жены рускія въспіла-
кашась, аркучи: уже намъ своихъ милыхъ ладъ (мужей) ни
мыслію смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати» ³).
Въ областныхъ говорахъ: ладить — жить съ кѣмъ согласно,
любовно, «въ ладу»; ладъ — супружеское согласіе, любовь, въ
музыкѣ: гармонія ⁴); ладковать — сватать и примирять, ла-

1) D. Myth., 193, 199, 276—283, 1212; Die Götterwelt, 271—2, 307; Пикте, II, 340—1. — 2) Въ свадебной пѣсне „молодая“ просится погулить, а свекровь отвѣчаетъ: „хоть я пущу, ладо не пустить!“ Въ другихъ пѣсняхъ: „Ищу ль я, ищу ласкова ладу (жениха)... Доброй молодчикъ будь моимъ ладой.“—„Ищу себѣ ладу милую.. Будь ты мнѣ лада невѣстой, а я тебя женихомъ“ (Сарат. Г. В 1844, 7; Зам. о Сибири, 97; Ж. М. Н. П. 1851, Х, Обзор. губ. вѣд., 4; Примѣчан. на Слово о полку И. Г) — 3) Рус. Дост., III, 100. — 4) Пословицы: „коли у мужа съ женой ладъ, не нуженъ и кладъ“— „гдѣ у мужа съ женой ладъ, тамъ и божья благодать“; бѣлоруссы говорятъ: „не зладомъ мужъ или жена“, когда бракъ состоялся не по любви.—Приб. къ Ж. М. П. Н. 1846, 15.

15*

228

ды — помолвка, ладіло — свать, ладинки — уговоръ о приданомъ, ладканя (галицк.) — свадебная пѣсня, ладный — хорошій, польс. Ладу — красивый, пригожій, ļadność — красота ¹). Чехи также соединяютъ съ ладою идею красоты, а у словаковъ слово это обратилось въ названіе распутной женщины. ²) Приведенныя свидѣтельства языка убѣждаютъ въ тождествѣ Фрей, Пріи и Лады (въ мужскомъ олицетвореніи Фрейръ, Ладъ или Ладо): это была богиня весны, въ образѣ которой слиялись вмѣстѣ представленія дѣвы яснаго солнца и облачной нимфы. Съ одной стороны нарядъ Фрей сіяетъ ослѣ- пительнымъ блескомъ солнечныхъ лучей, красота ея очаровательна, а капли утренней росы называются ея слезами; съ другой — она выступаетъ воинственной героинею, носится въ буряхъ и грозѣ по небеснымъ пространствамъ и гонитъ дождевыя тучи. ³) Тѣ-же черты приписываютъ наши преданія сказочной Царь-дѣв и цѣ. Въ весеннюю пору прекрасная богиня вступала въ брачный союзъ съ могучимъ громовникомъ, слала на землю благодатное сѣмя дождей и оживляла природу. Въ этомъ смыслѣ, какъ Фрея у нѣмцевъ, такъ Лада у славянъ и литовцевъ ⁴) почиталась покровительницей любви и браковъ, богинею юности, красоты и плодородія, всещедрою матерью. Закликая красную весну, обращалась къ ней съ такимъ привѣтомъ:

Благослови, мати,
Ой мати Лада, мати!
Весну закликати ⁵).

Въ подольской губ. около Межибожья на праздникъ Пасхи (свѣтлаго воскресенія природы) поселяне еще недавно воспѣвали царевну Ладу, а подъ Брестомъ, Іитовскимъ — королевну Ладу ⁶); 29-го июня крестьяне, выхода на пригорки

¹) Обл. Сл., 100.—²) Ганушъ, 173.—³) Die Götterwelt, 70, 270.—
⁴) Ж. М. Н. П. 1844, IV, ст. Боричевск., 9.— ⁵) Костомар. С. М.,
27, 74.—⁶) Рус. прост. праздн., III, 27.

229

смотрѣть, какъ играетъ восходящее солнце, сопровождаютъ слова обрядовой пѣсни припѣвомъ: ой Ладо! ¹) У сербовъ дѣвицы, которыя, праздную приходъ весны, наканунѣ или утромъ Юрьева дня надѣваютъ на головы вѣнки и ходятъ по селу съ пѣснями, называются ладовицами ²); кроаты, во время лѣтняго солнцестоянія, поютъ:

Lepi lve terga rože
Tebi Lado, sveti bože.
Lado, slušaj nās Lado! ³)

Литовская пѣсня прямо называетъ солнце Ладою: «пасу, пасу мои овечки; тебя, волкъ, не боюсь! богъ съ солнечными кудрями вѣрно тебя недопуститъ. Ладо, Ладо солнце!» ⁴) По преданію, занесенному въ Синопсисъ, богу Ладу приносили жертвы «готовящіися къ браку, помощію его мняше себѣ добро веселіе и любезно житіе стажати... Ладу поюще: Ладо, Ладо! и того идола ветхую прелесть діавольскую на брачныхъ веселіяхъ, руками плещуще и о столѣ біюще, воспѣваютъ.» ⁵) У германцевъ бездѣтные родители молили о дарованіи потомства богиню Фриггу ⁶). Замѣчательно, что травѣ, извѣстной у насъ подъ именемъ зѣри (смолен. любимъ, малорус. любистокъ—ligusticum levisticum), приписывается сила возбуждать любовь:

Чи ты въ любистку купався,
Шо такъ мини сподобався (полюбился)? ⁷)

¹) Сахаров., II, 41—42.—²) Сри. рѣчник, 320.—³) Nar. zpiewanky I, 417.—⁴) Черты литов. нар., 130.—⁵) Сравни Густинскую лѣтопись (П. С. Р. Л., II, 257): „Ладо—богъ женитвы, веселія, утѣшения и всякаго благополучія; сему жертвы приношаху хотящіи женитися, дабы его помощію бракъ добрый и любовный былъ“ Названія географическія, стоящія въ связи съ именемъ Лада, см. въ Р. И. Сб., VII, 232—4. — ⁶) Die Götterwelt, 307. — ⁷) Объ истор. зн. н. поэз., 34. Настоемъ этой травы умываются отъ загара, чтобы лицо было чистое, бѣлое—Этн. Сб., VI, 126.

230

Orchis odoratissima, satyrium albidum — растенія, изъ кото-
рыхъ варятъ любовный напитокъ, называются по исландски
Friggjargras или hionagras (herba conjugalis). ¹)

Извѣстно, что Венерѣ или Фреѣ былъ посвященъ шестой
день недѣли—пятница, dies Veneris, Vendredi, Frīatac,
Frīgetac, Freytag!; у краинцевъ пятница называется Sib-
ne dan, т. е. день, посвященный богинѣ Сивѣ (лит. Seewa)
— имя, сближаемое Я. Гриммомъ ²) съ супругою Тора Зи-
фою. Готс. sibja, др.—вер. нѣм. sippia, sippa, англос. sib
(gen. sibbe) означаютъ согласіе, дружбу, родство; отсюда имя
богини Sibja, Sippia, Sib, сканд. Sif, которая, подобно
Фреѣ, есть представительница красоты, любви и семейныхъ
узъ. Эдда называетъ Зифу прекрасноволосою; злой Локи обрѣ-
залъ ея роскошныя косы, и чтобы избѣжать мщенія грознаго
Тора, заказалъ подземнымъ карликамъ выковать ей новые во-
лосы изъ чистаго золота, чтō п было исполнено. Золотые
волосы—блестящіе лучи богини Солнца; демонъ черныхъ тучъ
и тумановъ похищаетъ ея свѣтъ—обрѣзываетъ чудныя косы,
но когда беретъ верхъ сила громовника — миоческіе кузнецы—
карлики, въ образѣ которыхъ фантазія олпцетворила молніи,
куютъ ей громовымъ молотомъ золотыя кудри, т. е. гроза
разбиваетъ тучи, разсѣеваетъ туманы, и солнце снова пока-
зывается во всемъ своемъ блескѣ. Самое имя богини указвы-
ваетъ въ ней существо свѣтлое, блестящее: малор. сивый —
сѣдой, бѣлый, сивѣти—становиться сѣдымъ ³). Собствен-
но древнѣйшее значеніе, принадлежащее корню сив, было: сія-
ющій; выраженіе «сивой соколъ» равно势льно эпической фор-
мѣ: «свѣтъ-ясный соколъ»; народныя загадки называютъ мѣ-
сяцъ сивкою и сивац (серб.). Указанныя выше понятія
красоты, любви и проч. суть производныя, возникшія вслѣд-
ствіе древняго воззрѣнія на стихію свѣта, какъ на источникъ

¹) D. Myth., 279. — ²) Ibid., 286. — ³) Старосв. Банд, 516.

231

всего прекраснаго и нравственно-чистаго. Не одни солнечные
лучи уподоблялись золотымъ волосамъ и нитямъ; таже мета-
фора прилагалась и къ молніямъ (см. гл. XXI), и потому есте-
ственно было въ блескѣ сверкающихъ молній признать рабо-
ту искусствъ карликовъ, приготовляющихъ богинѣ золотыя
кудри. Сходное съ германскимъ миевомъ сказаніе находимъ въ
хорутанской сказкѣ: злая старуха (—зима) обрѣзываетъ золо-
ту ю косу вилы—лишаетъ облачную дѣву золотистыхъ мол-
ній, и тѣмъ самымъ разлучаетъ ее на долгое (зимнее) время
съ милымъ любовникомъ ¹) Златовласое весеннее солнце,
выступающее въ свитѣ дождевыхъ облаковъ, даетъ землѣ пло-
дородіе, одѣваетъ ее цвѣтами и зеленью, и принимается за бо-
гиню земледѣлія и урожаевъ; вотъ почему Сива въ старин-
ныхъ глюссахъ названа: dea frumenti (см. стр. 138).

Культомъ Фреи—Сивы объясняется суевѣрное уваженіе,
питаемое русскими простолюднами къ пятницѣ, какъ дню,
посвященному этой богинѣ. Кто въ пятницу у дѣло начинаетъ,
у того оно, по пословицѣ, будетъ пятиться ²). Во многихъ
мѣстностяхъ русскаго царства по пятницамъ бабы не прядутъ,
не варятъ шелока, не стираютъ бѣлья, не выносятъ изъ печи
золы, а мужики не пашутъ и не боронятъ, почитая эти работы
въ означенный день за большой грѣхъ. Въ народномъ стихѣ
душа, прощаясь съ тѣломъ, обращается къ нему съ такимъ
напоминаніемъ былыхъ грѣховъ:

> Мы по середамъ, по пятницамъ платье здоловали,
> Платье здоловали, мы льны прядовали ³).

Особенно-же уважаются въ народѣ издревле двѣнадцать пят-
ницъ, которыя бываютъ передъ большими праздниками: а) пе-

¹) Сб. Валявца, 21—24, 29—30. — ²) Послов. Даль. 1031. —
³) Терещ., VI, 56; Ворон. Г. В. 1851, 11; Ч. О И. и Д., годъ 3,
ІХ, 210, 221—4: „По середамъ пыли не пылитесь, По пятницамъ
золы не золитесь.“

232

редъ Благовѣщеньемъ, b) первая и с) десятая послѣ Воскресенія Христова, d) передъ Троицею, е) Успеніемъ Богородицы, f) Ильинымъ днемъ, g) праздникомъ Усѣкновенія главы Юанна Предтечи, h) Воздвиженьемъ, i) Покровомъ, k) Введеніемъ во храмъ пресв. Богородицы, l) Рождествомъ и m) Крещеніемъ. До сихъ поръ хранятъ и переписываютъ старинное сказание о двѣ надписи пятицахъ, почитаемое раскольниками наравнѣ съ свящ. писаніемъ ¹). На Вагѣ въ прежнее время ежегодно праздновали пятокъ первой недѣли великаго поста у цасовни, куда совершался для этого крестный ходъ. Во время неурожаевъ, засухи и сильныхъ дождей, вредныхъ для посѣвовъ, а равно по случаю скотскаго падежа и понявленія червей — былі празднуемы «обѣтныя» пятнцы; въ XVI вѣкѣ писались въ такихъ случаяхъ цѣлымъ міромъ заповѣдныя записи. Такъ крестьяне тавренской волости (въ 1590—1598 г.) сговорились промежъ себя и учинили заповѣдь на три года, чтобы «въ пятницу ни толчи, ни молоти, ни каменія не жечи»; а кто заповѣдь порушитъ, на томъ доправить 8 аلاتынъ и 2 деньги. Константинопольскій патріархъ окружною грамотою 1589 года къ литовско-русскимъ епископамъ запрещалъ праздновать день пятнцы наравнѣ съ воскресеньемъ ²).

Стоглавъ свидѣтельствуетъ, что въ его время ходили «по ногостомъ и по селомъ и по волостемъ лживые пророки, мужики и жонки и дѣвки и старыя бабы, наги и босы, и волосы отрастивъ и распустя, трясутся и убиваются, а сказываютъ, что имъ являются св. Пятница и св. Анастасія (имя это — греческое и значитъ воскресеніе; первый день недѣли, названный въ христіанскую эпоху воскресеньемъ, у язычниковъ былъ посвященъ солнцу—dies solis, sommtag), и велять

¹) Правосл. Собес. 1859, II, 188; Калѣки Пер., VI, 120—174. —
²) Ак. Юрид., 358; Ак. Зап. Р., IV, 22.

233

имъ заповѣдати хрестьяномъ каноны завѣчивати; они же заповѣ-
даютъ крѣстьянамъ въ среду и въ пятницу ручнаго дѣла не
дѣлати и жевамъ не прасти, и платья не мыти, и каменья не раз-
жигати, и пьные заповѣдаютъ бѣгомерзскіе дѣла творити». По на-
родному объясненію по пятницамъ не прядутъ и не пашутъ,
чтобы не запылить матушку-Пятницу и не засорить
ей кострикою и пылью глазъ. Если бабы вздумаютъ
прясть и шить въ этотъ день, то св. Пятница накажетъ ихъ
ногтоѣдою, заусеницею («черти будутъ драть съ пальцевъ лы-
ки»), или болѣзнею глазъ. Есть народная легенда о томъ, какъ
одна баба не почтила пятницы, стала въ этотъ день чесать ку-
дель, и вотъ обуялъ ее сонъ — явилась св. Пятница въ оѣлой
одежѣ, напрала въ горсть кострики и запорошила ей очи;
съ этого времени несчастная страдала глазами, и болѣзнь про-
должалась до тѣхъ поръ, пока не смиловалась Пятница и не
очистила ея зрѣнія отъ колючей кострики ¹). По словамъ ду-
ховнаго регламента, суевѣры увѣряли, что «Пятница гнѣвает-
ся на непразднующихъ (ея дня) и съ великимъ на оныхъ угро-
женіемъ наступаетъ». Въ нѣкоторыхъ деревняхъ въ пятницу
не засижаются долго при огнѣ, потому что въ этотъ день
ходитъ по домамъ «св Пятинка» и караетъ всѣхъ, кого заста-
нетъ неспящимъ. Въ Малороссіи разсказываютъ, что Пятница
ходитъ по селамъ вся истолотая иглами и изверченная вере-
тенами, такъ какъ много есть на землѣ нечестивыхъ женщинъ,
которыя шьютъ и прядутъ въ посвященные ей дни ²). Име-
немъ св. Пятницы въ простонародні называется мученица
Па раскева. Въ четыяхъ-минеяхъ повѣствуется, что родители
ея всегда чтили пятницу, какъ день страданій и смерти Спа-
сителя, за что и даровалъ имъ Господь въ этотъ день дочь,

1) Р. Н. Лег., 13. — 2) Сахаров., II, 97, 101; Рус. Прост. праздн.,
I, 188–9; Терещ, VI, 56; Маякъ. XII, 7; Вѣст. Р. Г. О. 1853, III,
5; Полтав. Г. В. 1845, 24; Абев., 275.

234

которую они назвали Пхраσχεβη, т. е. Пятницей; въ преж-
нихъ нашихъ мѣсяцесловахъ при имени св. Параскевы упоми-
налось и названіе Пятницы; церкви, освященныя въ честь ея
имени, до сихъ поръ называются пятницкими ¹). 28-го октя-
бра, когда чтится память св. Параскевы, поселяне кладутъ
подъ ся икону разные плоды и хранятъ ихъ до слѣдующаго
года. Въ «обѣтныя» пятницы, собираясь праздновать въ одно
назначенное мѣсто, они выпосятъ образъ Параскевы-мученицы,
обвѣшанный платками и лептами. На дорогахъ, при распуті-
яхъ и перекресткахъ, издавна ставятся на столбахъ не-
большія часовни съ иконою св. Параскевы; часовни эти также
называются «пятницами» ²). Въ другихъ мѣстностахъ попѣрья,
соединяемыя съ матушкою Пятницею, относятъ къ Пречистой
Дѣвѣ; такъ бабы не прядутъ по пятницамъ, чтобы не запы-
лить Богородицы, которая ходитъ тогда по избамъ; еще
наканунѣ, поэтому подметаютъ въ избахъ полы ³). Равнымъ
образомъ запрещается праять и въ дни праздничные—это грѣхъ
неотмелимый; но сматывать и сучить нитки не считается за
грѣхъ. На воскресенье и другіе праздники женщины не остав-
ляютъ придева на веретепахъ, чтобы не рвались нитки; а на
масляной педѣлѣ не прядутъ, чтобы мыши не грызли нитокъ
и чтобы холсты не вышли гнилыми ⁴).

Итакъ, подъ вліяніемъ христіанства, воспоминаніе о языче-
ской богинѣ Преѣ или Сивѣ слилось съ священными пред-
ставленіями новой религіи. Подобно тому, какъ аттрибуты Пе-
руна переданы были Ильѣ пророку, а поклоніе Волосу пере-
песено на св. Власія, — древняя богиня весеннаго плодородія
смѣнилась св. Параскевою и Богородицею. Въ дни, когда ше-
ствуетъ эта свѣтлая богиня по землѣ, избѣгається работъ, по-

¹) Правосл. Собес. 1859, II, 196. — ²) Рязан. Г. В. 1816, 6; Рус
Предан. Макаропа, I, 22–26; Терещ, IV, 58–59. — ³) Пллюстр.
1846, 648; Ворон. Г. В. 1851, 11. — ⁴) Ввєст. Р. Г. О. 1853, I, 60;
Иллюстр. 1846, 262; Ворон. Г. В 1851, 11; Пузин., 154.

235

дывающихся пыль: нельзя чесать и прасть ленъ, мыть
бѣлье, сверлить колеса, рыть, пахать и боронить зем-
лю, мести полы, толочь кирпичь, очищать навоз ¹). Избѣ-
гают этих работъ, чтобы не запылить свѣтозарнаго лика и
зорки лѣ глазъ богини. Солнце, какъ мы знаемъ, представля-
лось божьимъ лицомъ, всевидящимъ окомъ и огненнымъ коле-
сомъ, а въ потемняющихъ его грозовыхъ тучахъ древній че-
ловѣкъ видѣлъ работу непріязненныхъ вѣдьмъ, которые, но-
сясь по воздуху, вснахиваютъ облачное небо, метутъ его по-
меломъ-вихремъ, чешутъ и прядутъ облачныя кудели, разсти-
лаютъ по небесному своду туманныя ткани, моютъ ихъ въ дож-
девыхъ потокахъ (см. гл. ХІ и XXVI), и вмѣстѣ съ тѣмъ отыма-
ютъ зрѣніе у солица, выкалываютъ его колесу-подобный глазъ.
Въ высшей степени любопытна слѣдующая галицкая пѣсня,
подтверждающая связь преданій о Пятницѣ съ солнцемъ:

Эй скажило ся (жаловалось) свѣтле Сонейко,
Свѣтле Сонейко милому Богу:
„Не буду, Боже, рано сходжати,
Рано сходжати, свѣтъ освѣчати,
Бо злы газдове (хозяева) понаставали,
Въ недѣлю (воскресенье) рано дѣрва (дрова) рубали,
А ми (ми) до личка треска пѣрекали (щепки попадали)².
— Свѣти, Сонейку, якъ съю свѣтило!
Буду я знати, якъ ихъ карати
На тамтимъ свѣтѣ—на страшный судъ.

Снова жалуется Солнце милому Богу и не хочетъ освѣщать
міръ:

„Бо злы гоздынѣ (хозяйки) понаставали,
Въ пятной ку рано хусты зваряли (бучили бѣлье),
А ми на лице золу выливали;

а злыя дѣвойки

„Въ недѣлю рано косы чесали,
А ми до личка волося метали"

¹) Тѣ-же повѣрья и у нѣмцевъ—D. Myth., 248.

236

—и получаетъ тотъ-же отвѣтъ ¹). Въ болгарской пѣснѣ Пред-
чистая Дѣва Марія и св. Марія Магдалина роняютъ слезы
(= дождь) на свои злато-свѣтлыя лица, и на вопросъ
Ильи-громовника о причинѣ печали отвѣчаютъ:

Богъ да бістъ легенски христяни!
Не си держатъ петка и неделя;
Во свѣта недели метатъ —
Лице й напрашиле,
На свѣта недели печески —
Очи й изгореле ²).

Въ Литвѣ, приготовляясь къ Свѣтлому празднику, посе-
ляне стараются прибрать и вычистить свои избы до страстна-
го четверга, а съ этого дня до самой Пасхи не принимаются за
метлу, боясь, чтобы лежащему во гробѣ Христу не за-
сорить глазъ; въ тоже время старательно прячутъ вере-
тена и прялки и перестаютъ заниматься пряжею ³). Христось
въ церковныхъ пѣсняхъ называется «праведнымъ солнцемъ»,
и праздники Рождества и Воскресенія Христова сливлись въ
народныхъ преданіяхъ съ воспоминаніями о рожденіи солнца
на Коляду и возженіи его свѣтильника при началѣ весны; въ
приведенномъ литовскомъ повѣрьи слѣдователно выражается
боязнь засорить воскресающее съ весною небесное око-солнце.
Древнія поэтическія уподобленія, понятыя позднѣе буквально,
вызвали суевѣрные запреты, направленные противъ занатій,
которыми можно запорошить свѣтлые взоры божества. Замѣ-
чательно, что и самое наказаніе за нарушеніе этихъ запретовъ
караетъ именно очи виновнаго.

Вмѣстѣ съ замѣною древней языческой богини св. Параскевою и Богородицею, народъ приписалъ имъ и вліяніе на браки и земное плодородіе. На праздникъ Покрова дѣвицы, желаю-

¹) Маякъ, ХІ, 51. О представленіи тучъ — деревьями, которые ру-
битъ богъ-громовникъ, и волосами, которые онъ расчесываетъ, см.
ниже. — ²) Миладин., 26. — ³) Черты литов. нар., 93.

237

щія выйдти замужъ, обращаются съ мольбою о томъ къ Пят-
ницѣ: «матушка Пятница-Параскева! покрой меня (или: по-
шли женишка) поскорѣя.» Въ вологодской губ. девятой пят-
ницѣ (т. е. на икону Покрова пресв. Богородицы) взрослия
дѣвицы строять «обыденную пелену»: собравшись вмѣстѣ,
онѣ теребятъ ленъ, прядутъ, ткутъ — и оканчиваютъ работу
въ одни сутки ¹). Выше было указано, что розовая пелена зо-
ри отождествлялась съ покровомъ Богородицы; но таже мета-
фора «небеснаго покрывала» прилагалась и къ тучамъ (см. гл.
Х), и когда весеннее солнце закрывалось дождевыми облака-
ми — о немъ говорили, какъ о стыдливой дѣвѣ, накинувшей
на свою златокудрую голову женскую фату и готовящейся всту-
пить въ брачный союзъ съ богомъ-громовникомъ. Поэтому ла-
тин. nubere (отъ nubes — облако) — покрываться получи-
ло еще другое значеніе: выходить замужъ; греч. νéφος — об-
лако и νύμφη, νύμφως — невѣста и женихъ; чешск. snaub-
biti, snúbiti — сватать, snaubce — dźiewosłab Юнгманнъ
сбōлжаетъ съ лат. nubere, а по мнѣнію г. Потебни вѣрнѣе въ
фонетическомъ отношеніи допустить сравненіе съ nimbus —
фата, покрывало и облако. Покрывало, которымъ окручиваютъ
голову невѣсты, ея фата, есть символическое знаменіе того
облачнаго покрова, подъ которымъ являлась прекрасная боги-
ня весны, разсыпающая на всю природу богатые дары плодоро-
дія. Польская свадебная пѣсенка поетъ: *Przykryłosie niebo ob-
łokami, Przykryłasie Marysia rąbkami* ²). Покрытіе головы сдѣлалось признакомъ замужства. Только дѣвица можетъ ходить съ открытою головою и красоваться своей русою ко-
сою; замужнимъ строго запрещается выказывать хотя одинъ
волосокъ изъ-подъ платка или кички — быть простоволо-
сою ³). Митрополитъ Симонъ въ посланіи своемъ 1501 года,

¹) Послов. Даля, 1031.—²) Ч. О. И. и Д. 1865, II, 82.—³) О. З.
1849, IV, ст. Небольсина, 230; Оренб. Г. В. 1851, 9. Съ открытой

238

возвышая голосъ свой противъ разныхъ отступленій отъ церковныхъ уставовъ, прибавляетъ: «а жены ваши ходятъ просто-власы непокровенными главами, ино то чините не по закону христіанскому»¹). Какъ «простовласіе» считается за грѣхъ для замужнихъ, такъ «самокругье» (убирать голову по бабьи) — для дѣвицъ. Въ послѣднія времена передъ кончиною міра, когда настанетъ общій развратъ, бабы будутъ — простоволоски, а дѣвики — самокрутки ²). Арабскій писатель XIII вѣка такъ описываетъ брачный обряд у славянъ: «если кто чувствовалъ склонность къ какой-нибудь дѣвицѣ, то набрасывалъ ей на голову покрывало — и она безпрекословно становилась его женою.» Тоже возврѣніе высказывается въ словѣ покрытка, которымъ въ Малороссіи клейматъ дѣвицу, потерявшую невинность. Окручиваніе невѣсты составляло въ старину существенную часть свадебнаго обряда; въ захолустьяхъ русскихъ деревень и донынѣ невѣста, во время вѣнчанія, стоять покрытая съ головы до ногъ ³). Пока весеннее Солнце не вступаетъ въ бракъ съ богомъ грозовыхъ тучъ, оно является прекрасною невѣстою, блистающею золотыми кудрями на радость всему міру; чистота его сіянія намекала древнему человѣку на чистую, незапятнанную дѣвственность, подобно тому, какъ туже идею сочеталъ онъ съ неугасаемымъ пламенемъ Весты. Поэтому распущенная, открытая коса принята за символъ дѣвственности, и послѣ вѣнчанія ее навсегда покрываетъ бабья кичка; свадебные обряды наглядно указываютъ на такое значеніе косы: женихъ обязанъ купить косу невѣсты, и сама невѣста прощается съ своей косою, называя ее «красой дѣвичью». Вотъ почему отрѣзать у дѣвицы

головой женщинъ не слѣдуетъ молиться: „безъ сборничка нехорошо предъ образа стать“— Архивъ нет. — юрид. свѣд., II, ст. Бусл., 183. —
¹) Ак. Ист., 1, 112 (II). — ²) Биб. для Чт. 1848, Х, ст. Гуляева,
134. — ³) У. З. 2-го изд. А. Н., VII, в. 2, 12—14.

239

косу значитъ: ее обезчестить. Въ одной пѣснѣ жалуется
дѣвица на жену своего милаго:

Хочетъ дѣвушку безчестить во глаза —
Русу косывьку отрѣзать у меня ¹).

Въ былое время помѣщики наши наказывали такъ своихъ сѣн-
ныхъ дѣвушекъ, неустоявшихъ противъ внушеній любви.

Необоримая сила языка, вліявшая на созданіе человѣческихъ
вѣрованій, обнаруживалась всюду, гдѣ только былъ къ тому
малѣшій поводъ. Снѣгъ, устплающій поля въ зимніе мѣсяцы,
возбуждалъ представленіе обѣломъ покровѣ, въ который
одѣвается земля. Народныя загадки называютъ снѣгъ — ска-
тертью: «у насъ на молоду (при началѣ зимы) скатерть бѣ-
ла весь міръ застлала (или: одѣла)»; «матушкина столечни-
ка не скатаешь». Согласно съ представленіемъ, что зима есть
смерть природы, покровъ этотъ называется саваномъ: «ни хи-
лѣла, ни болѣла, а саванъ надѣла» (земля и снѣгъ) ²). Нѣм-
цы о падающемъ снѣгѣ выражаются: «Frau Holle schlage ihrem
weissen mantel auseinander» ³). Такъ какъ снѣгъ большею
частію выпадаетъ около 1-го октября, когда празднуется По-
кровъ пресв. Богородицы и такъ-какъ около того-же времени
устраиваются и крестьянскія свадьбы, то естественно было
сблизить брачное покрывало небесной богини съ снѣжнымъ
пологомъ. Указанная выше мольба о замужествѣ, обращенная
къ Пятницѣ, нерѣдко замѣняется слѣдующими возвзданіями къ
Богородицѣ: «Покровъ-пресвятая Богородица! покрой мою по-
бѣдную голову жемчужнымъ кокошникомъ, золо
тымъ подзатыльникомъ». ⁴) — «Мать-Покровъ! покрой

¹) Нар. пѣсни вологод. и олонец. губ. Студицк, 100. — ²) Са-
харов., II, 106; Послов. Дали, 1063—4: „Летѣлъ порханъ (отъ
порхать) по всѣмъ торгамъ, бѣлѣ балохонъ — безъ полѣ каф-
танъ, безъ пуговицъ“ (снѣгъ). — ³) Die Götterwelt, 276. — ⁴) Или:
„Ты, Покровъ-Богородица! покрой меня дѣвушку пеленой своей
нетлѣнною — идти на чужую сторону! Введенье-мать Богородица!

240

землю снѣжкомъ, меня молоду платкомъ (или: же-
нишкомъ)». Въ Бѣлоруссіи дѣвушки ставятъ свѣчи передъ
иконою Божьей Матери и молятъ: «святой Покровъ! покрывъ
землю и воду, покрый и меня молоду!» Отсюда объясняет-
ся поговорка: «придетъ Покровъ, дѣвкѣ голову покроетъ» и
примѣта: если снѣгъ выпадетъ 1-го октября, это предвѣщаетъ
много свадебъ, а снѣгъ, надающій въ день вѣнчанія, сулитъ
молодымъ счастіе ¹). Когда забеременѣетъ дѣвушка, объ этомъ
шутя говорится: «снѣжина попала» ²).

По народному убѣжденію, отъ Пятницы зависятъ обильные
ролы земли; ее молили объ отвращеніи засухи, проливныхъ
дождей, неурожаевъ; въ даръ ей приносили земные плоды.
При началѣ жатвы въ калужской губ. одна изъ старухъ, из-
вѣстная легкостью своей гуки, выходитъ ночью въ поле, на-
жинаетъ снопъ, связываетъ его, и до трехъ разъ то кладетъ,
то ставитъ на землю, причитывая: «Пятница-Параскева ма-
тушка! помоги рабамъ божіимъ (такимъ-то) безъ скорби и бо-
лѣзни окончить жатву; будь имъ заступница отъ колдуна и
колдуницы, еретика и еретицы.» Затѣмъ, взявши снопъ, она
старается пройдти до двора никѣмъ незамѣченною. Во время
падежей, моровой язвы и другихъ бѣдствій служатъ св. Пят-
ницѣ общественные молебны; въ народѣ даже ходятъ сувѣр-
ныя молятвы, сочиненные въ ея честь; написанныя на ключѣ
бумаги, онѣ носятся на шеѣ отъ недуговъ или привязываются
къ головѣ больнаго. При совершеніи различныхъ церковныхъ
обрядовъ прежде выносили икону св. Параскевы, убранную
лентами, монистами, цвѣтами и душистыми травами: эти цвѣ-
ты и травы оставались въ церкви, и отваръ пхъ давали пить

введи меня на чужую сторонушку! Стрѣтенье-мать Богороди-
ца! встрѣть меня на чужой сторонушке!" —¹) Послов. Даля, 825,
839—40, 997; Сахаров., II, 60; Терещ, II, 209, 225—6, 473; Нар.
сл. раз., 143. — ²) Доп. обл. сл., 249.

241

безнадежно-больнымъ, какъ вѣрнѣйшее средство къ исцѣленію.
Кто соблюдаетъ пятницы, къ тому, по общему повѣрью, не
пристанетъ лихорадка. ¹) Духовный регламентъ Петра В. упо-
минаетъ о совершавшемся въ народѣ символическомъ обрядѣ,
въ которомъ нельзя не признать обломка стариннаго языче-
скаго культа, хотя и подновленнаго христіанскою обстановкою.
«Слышится (сказано въ этомъ законодательномъ памятникѣ),
что въ Малой Россіи въ полку стародубскомъ въ день уречен-
ный праздничный водятъ жонку простовласую, подъ име-
немъ Пятницы, а водятъ въ ходѣ церковномъ, и при церкви
честь оной отдаетъ народъ съ дары и со упованіемъ
нѣкія пользы.» По болгарскимъ сказаніямъ, свѣта Петка-Па-
рашкева носить на головѣ лучезарный вѣнокъ, очень
добра и охотно помогаетъ женщинамъ въ ихъ домашнихъ рабо-
тахъ; 28 апрѣля старухи оставляютъ ей на дворѣ хлѣбъ и
крашеное яйцо, съ полнымъ убѣжденіемъ, что она придетъ
ночью и съѣстъ тотъ и другое; а 28 октября собираютъ со
всѣхъ домовъ хлѣбъ, вино и медъ, и послѣ молебствія празд-
нуютъ св. Пятницѣ. ²)

Наравнѣ съ Пятницею, и другие дни недѣли: воскресенье и
среда представляются въ народныхъ преданіяхъ и повѣрьяхъ —
въ живыхъ олицетвореніяхъ. Въ сказкахъ малорусскихъ, серб-
скихъ, хорутанскихъ и нѣмецкихъ святая Недѣлька ³) и
der heilige Sonntag часто являются дѣйствующими лицами
и помогаютъ странствующимъ героямъ и героинямъ своими
мудрыми совѣтами и сверхъестественными дарами; такъ въ

¹) Рус. прост. праздн., І, 48; IV, 118; Вѣст. Р. Г. О. 1853, І,
60. — ²) Каравел., 220, 263. — ³) Недѣля — воскресенье, день
праздничный, когда оставляются всѣ работы (ничего не дѣлаютъ);
имя это впослѣдствіи стало означать седьмицу, такъ какъ воскрес-
ный день былъ первымъ днемъ недѣли и по немъ вели счетъ седь-
мицамъ.

16

242

одной сказкѣ св. Недѣлька даетъ молодцу волшебнаго коня. ¹). Въ извѣстномъ апокрифическомъ сочиненіи о хожденіи Бого-родпцы по адскимъ мукамъ, въ числѣ другихъ угодниковъ, названы святая Недѣля и святая Петка, точно также, какъ въ вышеприведенной выпискѣ изъ Стоглава рядомъ съ Пятницею стоитъ св. Анастасія. Въ Паисіевскомъ сборникѣ помѣщено слово, которое возстаетъ противъ суевѣрнаго обожа-нія Недѣли и совѣтуетъ чествовать не самый день, а соединя-емую съ нимъ память о воскресеніи Христа. Сербы до сихъ поръ думаютъ, что Недѣля есть святая жена, а «света Петка— Недѣлла мајка» (т. е. богиня Зоря — мать Солнца); обѣ онѣ изображаются на иконахъ ²).

Въ сборникѣ великорусскихъ сказокъ г. Худякова сообще-
но слѣдующее преданіе о Средѣ: молодая баба пряла поздно
вечеромъ; уже было за полночь, когда вздумала она оставить
работу, положила гребень и молвила: «матушка Середа! помо-
ги мнѣ завтра пораньше встать и допрасть мои початки.» Ра-
нёхонько еще до свѣту слышитъ она: кто-то въ избѣ возится.
Открыла глаза — въ свѣтцѣ лучина горитъ, печка затоплена,
а по избѣ ходитъ и прибираетъ немолодая женщина, покры-
тая сверхъ кички бѣлымъ полотенцемъ. Подошла къ хозяйкѣ.
«вставай! говоритъ. Я—Середа, пришла помогать тебѣ; нитки
я отпяла, холсты выткала, теперь давай зелить. Пока печка
топится, сходи-ка нà рѣку да принеси воды!» Баба взяла вёд-
ра, но отправилась посовѣтоваться съ старухой-состѣдкой. «Не-
хорошо! сказала старуха, па томъ холстѣ она тебя уда-
вить.»—Что-же мнѣ дѣлать? «А ты постучись въ избу и за-
кричи: нà морѣ Серединскія дѣти погорѣли! Она выскочитъ

¹) Slov. pohad., 478—496; Westsl. Märh., 144—155; Cö Baлявца,
111—6; Шоттъ, 11; Zeitschr. für D. M., I, 42: H. P. Ск., VI, стр. 214;
Ч. О. Н. и Д. 1865, III, 221—2. — ²) Лѣтоп. занятій Археогр.
Ком., НІ. 3—5.

243

посмотрѣть, а тѣмъ временемъ ты запрись и закрести дверь.»
Баба послушалась совѣта, и достались ей холсты даромъ ¹).
Изъ народныхъ повѣрій видно, что запрещеніе праясть, ткать
и золить холсты по пятницамъ — распространяется отчасти и
на среду, можетъ быть ради того тождественнаго значенія, ка-
кое придано средѣ и пятницѣ христіанскою церковью, какъ
днямъ воспоминанія страданій и смерти Спасителя. У герман-
цевъ среда былъ день, посвященный Одину (др.-сѣв. Odins-
dagr, швед. Onsdag, англос. Vôdenestag, анг. Wednesday), къ
свитѣ котораго принадлежали небесныя пряхи и ткачихи — дѣ-
вы валькириі ²). Опираясь на это, мы думаемъ, что русской раз-
сказъ о Середѣ, приготовляющей холстъ съ цѣлію удавить не-
осторожную труженицу, можетъ быть объясненъ преданіями
о паркахъ, которые (какъ извѣстно) прядутъ нить человѣче-
ской жизни и посылаютъ смерть (см. гл. XXV); пожаръ нà
морѣ (т. е. въ воздушномъ океанѣ) — метафора утренняго
разсвѣта, прогоняющаго ночную гостью.

¹) Худяк., 106. — ²) D. Myth., 114—5.

16*

244

VI.

ГРОЗА, ВЪТРЫ И РАДУГА.

Усматривая въ свѣтилахъ и молніяхъ блескъ металловъ, изъ которыхъ приготовлялись воинскіе снаряды, фантазія пер- вобытнаго народа признала въ нихъ то небесное оружіе, ка- кимъ свѣтлые боги сражались съ демонами тьмы. Такъ въ сіяющемъ дискѣ солнца она видѣла золотой щитъ (стр. 215), въ хвостатыхъ кометахъ — пламенные мечи и копья (стр. 74), въ молодомъ мѣсяцѣ — мечь или серпъ; въ созданіи этихъ представленій фантазія руководилась подмѣченнымъ ею внѣшнимъ сходствомъ формъ. Въ лѣтописи подъ 911 годомъ встрѣчаемъ извѣстіе о звѣздѣ, явившейся копейнымъ образомъ ¹), т. е. о кометѣ, хвостъ которой уподоблялся копью; съ явленіемъ кометъ издревле и донынѣ соедняются въ народѣ предвѣстія грядущей войны. Въ языкѣ нашемъ упо- требительно выраженіе «серпъ мѣсяца», пропизнося которое— мы уподобляемъ новорожденную луну земледѣльческому серпу; точно также нѣмцы говорить «sichel des mondes». Наоборотъ лат. luna t us получило значеніе: дугообразный ²), и въ народ- ной русской загадкѣ молодой мѣсяцъ служитъ метафорой для «серпа»: «мѣсяцъ-новецъ днемъ навѣ полѣ блестѣлѣ, къ ночи навѣ небо слетѣлѣ». А въ галицкой пѣснѣ говорится о мѣ- сяцѣ, какъ о небесномъ мечѣ: «чимъ-же тебе порубано?» спра- шиваетъ дѣвица своего милаго, и слышитъ въ отвѣтъ: «яс- нымъ мечемъ, якъ мисяцемъ!» ³).

¹) П. С. Р. Л., III, 121. — ²) Sonne, Mond u. Sterne, 10. —
³) Ч. О. И. и Д. 1863, III, 82.

245

Но преимущественно воинскія представленія связывались съ лучами восходящаго солнца, прогоняющими ночной мракъ, и съ молніями, разящими темныя тучи. Стремительность, съ какою распространяется солнечный свѣтъ и упадаетъ съ не- ба молнія, и быстрота, съ какою летитъ пущенная съ лука стрѣла; страшные удары молніи, несущей убійства и пожары, жгучіе лучи солнца, производящіе засуху и истребляющіе жат- вы, и на смерть поражающее остріе стрѣлы или копья, гро- хотъ грома и вой бури во время грозы, свистъ летящей стрѣ- лы, шумъ ринутаго сильной рукою копья и звонъ оружія въ битвѣ: всѣ эти аналогічкія явленія заставили сблизить солн- нечный лучь и молнію съ копьемъ, стрѣлою и другимъ ору- жіемъ, извѣстнымъ въ древности. Снк. sûris, sûnas — солн- це отъ sur — блистать, разбрасывать лучи, метать стрѣлы или копья; а въ имени Сварога находятъ филологи сродство съ санскр. svaru — стрѣла, у кельт. chwarel. Въ древне- славянскомъ языкѣ стрѣла означала и лучь, и стрѣлу въ собственномъ смыслѣ: «strel se virsene» — radiorum autem ictus; нѣм. strâl — лучь, strâla — стрѣла ¹). Въ областномъ говорѣ слово это до сихъ поръ употребляется въ значеніи молніи: «стрѣ- ла-бъ тебя убила!» ²). Народная загадка выражается о «мол- ніи»: «летитъ мѣдная стрѣла, никто ее не поймаетъ — ни царь, ни царица, ни красная дѣвица» ³), а въ заговорахъ она называется огненной, громовой стрѣлою ⁴). Отъ корня as — jacere, lucere образовались санскр. astra, asanâ, astâ — sagitta, гр. ἀστήρ, ἀστρον, лат. astrum, зенд. açtar, перс. âstar — свѣтило, бросающее свои лучи какъ стрѣлы, и рус. острый; а съ утратою начальнаго а — ведаическое star, лат.

¹) О. З. 1851, VII, 6–7; Москв. 1841, I, критика, 33; О вліяніи христ. на сл. яз., 24. — ²) Обл. Сл., 218. — ³) Этн. Сб., VI, 128. — ⁴) Щапов., 59.

246

stella, гот. stairnô—звѣзда, слав. стрѣла, англос. strael,
др.-нѣм. strâla ¹). Въ словахъ заговора: «покроюсь (отъ не-
дуга) небесами, подпояшусь свѣтлыми зорями, обложусь час-
тыми звѣздами, чтō вострыми стрѣлами» слышит-
ся отголосокъ этого лингвистическаго сродства стрѣлы съ звѣз-
дою. У болгаръ шипъ—копье и молнія ²). Итакъ солнечные
лучи представлялись славянину стрѣлами Дажьбога, а молніи—
стрѣлами бога-громовника. Яркими лучами своими солнце
гонитъ поутру ночь и разсѣеваетъ туманы, разбиваетъ при на-
чалѣ весны лѣды и снѣга, караетъ въ лѣтніе жары землю и
ея обитателей. Къ нему обращались съ заклятіями поразить
ненавистнаго врага («сонце-бъ тя побило!»), и Ярославна не-
даромъ молила «тресвѣтлое солнце» не простирать своихъ горя-
чихъ лучей на воиновъ ея мужа (см. стр. 69). Скиевскій Targi-
tavus (богъ Солнце) былъ искусный стрѣлокъ, и одинъ пзъ сы-
новей его назывался Arpo-ksais — князь Стрѣла. Греческій
Аполлонъ носилъ за плечами серебреный лукъ и пускалъ смер-
тоносныя стрѣлы; уже въ дѣтствѣ онъ поразилъ дракона (мракъ)
стрѣлами, полученными отъ Вулкана; его гнѣву приписывав-
лась моровая язва: въ знойную пору лѣта (въ песьи дни) онъ
натягивалъ свой лукъ, слалъ губительные удары — и жертвы
падали за жертвами ³).

Типъ небеснаго воителя главнымъ образомъ усвоялся богу-
громовержцу, и солнце въ этомъ отношеніи уступаетъ ему
первенство—въ большей части народныхъ сказаній, идущихъ
отъ глубочайшей древности. По свидѣтельству Ведъ, Индра
обладалъ мѣднымъ и золотымъ оружіемъ; сверкающія молніи
называются въ гимнахъ золотыми копьями ⁴) Юпитеръ и До-

¹) Пикте, II, 209—210; Мат. сравн. слов., II, 244: санскр. агни-
ṣик'а (буквально: съ остріемъ огня, насквозь пробивающій ог-
немъ) — стрѣла и пламя. — ²) Каравед., 323. — ³) D. Myth., 305. —
⁴) Orient und Occid., годъ 1, в. I, 15; III, 407; IV, 592.

247

наръ вооружены были стрѣлами ¹); Перунъ, по преданію, со-
хранившемуся у бѣлоруссовъ, въ лѣвой рукѣ носитъ колчанъ
стрѣлъ, а въ правой лукъ; пущенная имъ стрѣла поражаетъ
тѣхъ, въ кого бываетъ направлена, и производитъ пожары. Бѣ-
лорусскіе поселяне убѣждены, что на мѣстѣ пожара, произве-
деннаго ударомъ молніи, и вообще послѣ грозы можно находить
чудесную стрѣлку ²). И въ другихъ мѣстностяхъ Россіи до-
селѣ живо повѣрье о громовой стрѣлкѣ. По этому по-
вѣрью стрѣлы громовыя, низпадая изъ тучъ, влодятъ далеко
въ глубь земли; а черезъ три или семь лѣтъ возвращают-
ся на ея поверхность въ видѣ чернаго или темносѣраго про-
долговатаго камышка: это — или сосульки, образующіяся въ
пескахъ отъ удара молніи и сварки песку, или белемниты, из-
вѣстные въ народѣ подъ именемъ «громовыхъ стрѣлокъ» и по-
читаемые за вѣрное предохранительное средство противъ уда
ровъ грозы и пожаровъ ³). «Кормчая» и «Домострой» попа
Сильвестра ⁴) осуждали вѣру въ громовыя стрѣлки и
топорки, о которыхъ въ старинномъ переводѣ книги «Луци-
даріусъ» находимъ такое толкованіе: «откуду бываетъ громъ и
«молнія? Учитель рече: сіе бываетъ отъ сраженія обла-
«ковъ; егда четыре вѣтры отъ моря придутъ и сразятся на
«аеръ и смѣсится огнь вкупѣ и бываетъ буря силна, еже и
«воздухъ разтерзати, и бываетъ стукъ великъ, его-же мы слы-
«шимъ — громъ; бываетъ же въ то время молнія и исходить
«на землю падающе стрѣлки громныя и топорки сѣро-
«видны» ⁵). Тоже повѣрье извѣстно въ Сербіи ⁶) и у нѣмцевъ,
которые приписываютъ Донару бросаніе изъ облаковъ, вмѣстѣ
съ пламенными молніями, завострѣнныхъ камней, проникаю.

¹) D. Myth., 163 — ²) Приб къ Ж. М. Н. П. 1846, 17—18. —

³) Терещ., VI, 50; Иллюстр. 1845, 41. — ⁴) Времен., I, 38 —

⁵) Лѣт. рус. лит., кн I, 34, 57. — ⁶) Срп. рјечник, 102.

248

щихъ глубоко въ землю; въ теченіи семи лѣтъ они выходятъ на поверхность. Камни эти называются donnersteine, strahlsteine, donnerkeile, donneräxte и donnerhämmer (у финновъ Ukoniwi — камень громовника Укко); каждый домъ, гдѣ они сберегаются, безопасенъ отъ молніи ¹). Чтобы объяснить приведенные названія, уподобляющія молнію камню, стрѣлѣ, палицѣ, топору и молоту, мы должны войдти въ подробныя изслѣдованія о Перунѣ.

Слово Перунъ восходитъ къ древнѣйшей эпохѣ аріевъ. Между прочими прозваніями Индры было Parjanya = parśanya — молніеносная туча отъ корня prś (=prć) — разсѣвать, окроплять, прыскать. Parjanya слѣдовательно такой-же энитетъ Индры, какъ Jupiter pluvius et tonans ²). По свидѣтельству гимновъ Ригъ-Веды, Parjanya дѣлаетъ небо чреватымъ дождемъ, побиваетъ стрѣлами злыхъ духовъ и проливаетъ на землю водные потоки; онъ — творецъ и питатель всего сущаго, роститъ нивы, посылаетъ плодъ злакамъ и деревьямъ, умножаетъ стада коровъ и коней и даруетъ женамъ дѣтей ³). У славяно-литовскаго племени прозваніе это взяло верхъ надъ всѣми другими, и при распаденіп означеннаго племени на разныя вѣтви образовало слѣдующія формы: рус. Перунъ, пол. Piorun, чеш. Peraun, словац. Peron и Parom, въ словѣ христолюбца ⁴) — Перенъ (у полабовъ четвергъ, день, посвященный богу-громовнику, называется Perendan — Перуновъ день = dies Jovis — jeudi, Donnerstag, др. — сѣв. Thörsdag, швед. Thorsdag, дат. Torsdag, анг. Thursday), литов. Perkunas, летт. Pehrkons, др. — прус. Perkunos; о громовомъ грохотѣ и ударахъ литовцы выражаются: «Perkunas grauja», «Perkunas

¹) D. Mvth, 163—5, 1171. — ²) Пикте, І. 128. — ³) Orient und Occid., годъ І, в. II, ст. Бюлера: Zur Mythologie des Rig-Veda, 218—9, 226 — ⁴) Оп. Румян. Муз., 229.

249

miusza» ¹). Въ телые дни весны Перунъ являлся съ своими
молніями, оплодотворялъ землю дождами и выводилъ изъ-за раз-
сѣянныхъ тучъ ясное солнце; его творческою силою пробуж-
далась природа къ жизни и какъ-бы вновь созидался прекрас-
ный міръ. По литовскимъ сказаніямъ, нечуждымъ и другимъ
индоевропейскимъ народамъ, верховный владыка громовъ со-
здалъ вселенную дѣйствіемъ теплоты, ибо весенняя теплота
есть источникъ жизни, а зимній холодъ — смерти: «Perkunas
wisiszperieje.» Глаголъ perieti (наст. вр. periu) озна-
чаетъ: производить посредствомъ теплоты, высиживать, рож-
дать, творить; «ka paperieje sunu ar dukteri?» — кого она ро-
дила сына или дочь? Слово это состоитъ въ родствѣ съ лат.
pario и рус. областн. пárить — высиживать яйца, парўнья—
насѣдка. Въ санскритѣ корень par сохранился въ двухъ про-
изводныхъ словахъ, близкихъ по значенію съ литов. periu:
partr — хранитель и pâru — солнце, огонь, теплота; сравни
рус. паръ, парить — о томительно знойномъ воздухѣ пе-
редъ грозою, прѣть и парўнъ — жара, зной. По мнѣнію г.
Микуцкаго отъ этого корня произошли двѣ извѣстныя у сла-
вянъ формы: одна дѣйствительная — Пер-унъ, т. е. произ-
водитель, творецъ ²), другая страдательная — пар-ень, т. е.
произведенный, рожденный, сынъ, въ какомъ смыслѣ слово
это донынѣ употребляется въ пермской губ. ³) Но допуская
такое производство имени Перуна, г. Микуцкій не пояснилъ,
откуда могло явиться вставное къ въ литовскомъ Perkunas?
— почему и мнѣніе его не можетъ быть признано состоятель-
нымъ передъ лицомъ науки.

1) D. Muth., 114—5, 118, 156; Москв. 1851, V, ст. Срезнев, 64. —
2) Въ подтвержденіе указано на лит. глаголъ kurti, kuriu — со-
зидать, творить, зажигать, откуда kuriejis — эпитетъ Перуна и
солнца и названіе жреца — сожигателя жертвенныхъ приношеній. —
3) Изв. Ак. Н., І, 114—5; Обл. Сл., 153.

250

Въчешскихъ глоссахъ «Mater verborum» (1202г) слово Perrun истолковано: Jupiter; въ древнеславянскомъ переводѣ греческаго сказанія объ Александрѣ Македонскомъ для Зевса передено Перуномъ ¹); въ апокрифической бесѣдѣ трехъ святиителей читаемъ: «отчего громъ сотворенъ бысть? Василий рече: два ангела громная есть: елленскій старецъ Перунъ и Хорсъ жидовинъ—два еста ангела молніи» ²). Сверхъ того именемъ Перуна обозначалось небо, какъ царство громоносныхъ, дождевыхъ облаковъ; такъ въ одной рукописи Погодинскаго древлехранилиша, припадлежащей XV вѣку, на вопросъ: «колико есть небесъ?» встрѣчаемъ такой отвѣтъ: «перунъ есть многъ» ³). Въ Малороссіи разсказываютъ, что Богъ возсѣдаетъ на томъ небѣ, гдѣ блистаютъ молніи ⁴). Обращаясь отъ старинныхъ памятниковъ къ сведѣтельствамъ живаго языка, находимъ, что въ польскомъ языке priorun доселѣ употребляется въ смыслѣ молніи и громоваго удара (сравни рус. выражение: «метать перуны»), priorunek—громовая стрѣлка—тоже, что у истрійскихъ хорватовъ перенипа, въ Курляндіи Perkuhnstein, Perkuhnakmen: у словаковъ pergon—громъ, а молнію они называютъ Паромовой стрѣлою. Старинная русская поговорка: «ѣдетъ божокъ съ перищемъ, стучитъ колесомъ» ⁵) намекаетъ на потѣдъ бога-громовника; грохотомъ его колесницы арійскія племена объясняли себѣ громозвучные раскаты грозы; ѣдетъ онъ вооруженный перищемъ—страшнымъ оружиемъ, съ помощью котораго наносить стремительные, все-раздробляющие удары: прати, прерак (напирать, переть, пороть) — стремиться, тѣснить, разить, побивать; ѣфторус. праць, пяру — колотить валь.

¹) Лѣтон. Переясл., XVI. — т. 3 Шапов., 8: ил. Ак. Н. IV, 134.—
²) Времен., XV. 91 — т. 3 Маякъ, XVIII, 105—6. — ⁵) Архивъ
ист.-юрид. сьд., II, ст. Бусл., 10, 157.

251

комъ, мыть бѣлье (прачка); «перé рубанцемъ»—бьетъ полѣ-
номъ, чешск. «slunce pere»—солнце сильно сжетъ — разитъ
своими лучами; попры—прыть, скачь, пárко—шибко, ско-
ро, сильно, праща (пол. proca)—метательный снарядъ, ко-
торымъ въ древности бросали каменья ¹). Перунъ— божество
побѣдоносное, карающее, явленіе котораго возбуждаетъ страхъ
и трепетъ (гроза, грозить, угроза; schauer — вьюга,
громъ съ ливнемъ и ужасъ, содраганіе); огненными стрѣлами
онъ поражаетъ демоновъ мрака (тучи) и наказуетъ всякое не-
честіе. Въ псковской губ. и Бѣлоруссіи еще теперь слышатся
клятвы: «сбей тебя Перунъ!» «кабъ цябѣ Перунъ узявъ, или:
треснувъ!» ²) у словаковъ: «Parom tě trestal (metal, zabil, wzal);
Peron tě zabil; aby ich Paromowa strela; Peronowa strela tǎ
zabila; paromtalo tě!» ³) Какъ жгучіе лучи лѣтняго солнца, по-
рождающіе засуху, безплодіе и моръ, дали представленіе о раз-
гнѣванномъ Солнцѣ-метателѣ губительныхъ стрѣлѣ, такъ то-
же представленіе должно было сочетаться и съ богомъ-громо-
вержцемъ; насылая градъ, бури и безвременные лпвни, онъ
каралъ смертныхъ неурожаемъ, голодомъ и повальными болѣз-
нями (повѣтріемъ). Въ ржевскомъ уѣздѣ говорятъ: «схвати
тебя перуномъ!» въ смыслѣ: да постигнетъ тебя недугъ,
припадокъ ⁴). Сибирская брань: «чтобъ тебя язвило!» связы-
ваетъ вышеприведенные клятвы Перуномъ и его стрѣлами съ
понятіемъ о моровой язвѣ; сравни: разить и зараза.

Называя молнію — небеснымъ оружіемъ, древнѣйшій на-
родъ-прагодитель народовъ индоевропейскихъ необходимо огра-
ничивался въ своихъ уподобленіяхъ тѣми воинскими снаряда-

¹) Обл. Сл., 153; Изв. Ак. Н., IV, 414. — ²) Когда начинается гроза, бѣлоруссы спѣшать укрыться въ домахъ, восклицанъ: „ай, Перунъ забье!“ — Маякъ, XVII, 42. — ³) Приб. къ ЗК. М. Н. П. 1846, 18; Архпв. ист.-юрид. свѣд., II, ст. Буел., 137, 142, 153; Slov. pohad., 68; Nar. zpfiewanky, I, 407. — ⁴) Этн. Сб., I, 245.

252

ми, какіе только знала современная ему культура. Прежде,
чѣмъ были открыты металлы, орудія, служившія для напа-
денія и защиты, приготовлялись изъ дерева, камня, кости и
рога. Подземныя находки такъ называемаго каменнаго вѣка
показали, что въ борьбѣ съ дикими животными и въ житей-
скихъ распряхъ человѣку помогало не одно простое верженіе
каменныхъ осколковъ рукою или пращею, что грубо-обитые
камни служили ему на войнѣ и охотѣ — молотами или топора-
ми, а заостренные кремни употреблялись для наконечниковъ
стрѣлъ и копій. Вслѣдъ за этими первобытными орудіями по-
явились металлическія, приготовляемыя изъ смѣси мѣди съ
оловомъ и цинкомъ, извѣстныя подъ именемъ бронзовыхъ; зо-
лото показалось почти одновременно съ мѣдью; знакомство съ
серебромъ также принадлежитъ давней эпохѣ, но желѣзо от-
крыто значительно позднѣе. Послѣ открытія металловъ камен-
ныя орудія не тотчасъ были вытѣснены и долго еще остава-
лись въ общемъ употребленіи наравнѣ съ металлическими ¹).
Хотя арійское племя до раздѣленія своего на отдѣльныя вѣт-
ви, уже знало мѣдь, серебро и золото и умѣло ихъ обработы-
вать, тѣмъ не менѣе несомнѣнно, что и оно должно было про-
жить свой каменный периодъ. Отсюда легко объясняется, по-
чему въ громѣ слышались древнему человѣку удары, наноси-
мые каменнымъ молотомъ грознаго божества, а находимые на
землѣ остроконечные камни (белемниты) названы громовыми
стрѣлками. Каменный или металлическій крестообразный мо-
лотъ— необходимый аттрибутъ бога-громовника у всѣхъ арій-
скихъ народовъ. Индра, сверхъ другаго оружія, владѣлъ и мол-
лотомъ (vajra); примляне чтили Юпитеровъ камень; особенно
же любопытны въ этомъ отношеніи сказанія Эдды о сканди-
навскомъ Торѣ: Thōrr (сокращенная форма имени Thunar,


¹) Статья Бера: О первоначал. состояніи человѣка въ Европѣ — въ Мѣсяцесловѣ на 1864 г.

253

Thonar = donner—громъ) держитъ въ рукѣ всесокрушающій
молотъ Mjölnir, и бросаетъ его въ своихъ враговъ; ринутый
огучимъ громовникомъ Mjölnir никогда не даетъ промаха, по-
ражаетъ смертію тѣлъ, въ кого былъ пущенъ, и потомъ самъ
собою возвращается въ руки Тора; тоже самое свойство приписы-
вается и молніеносной, многозубой палицѣ Индры. Полетъ чу-
деснаго молота, называемаго также prudh-hamar [starker
hammer; hamar — собственно значитъ: камень, а потомъ уже
молотокъ; Пикте ¹) полагаетъ первоначальную форму ahmar =
санскр. açmara — lapideus; снк. açman = açanī означаетъ и
камень и молнію, чтō соотвѣтствуетъ греч. ἀχρωυ, которымъ
былъ вооруженъ Зевсъ], сопровождается грохотомъ грома и
блескомъ молніи; въ случаѣ нужды онъ дѣлается столь ма-
лымъ, что его можно спрятать и носить за пазухой (= въ нѣд-
рахъ тучи). «Громовыя стрѣлки», какъ указано выше, до сихъ
поръ слывутъ молотками—donner hämmer, blitzhämmer, а клят-
ва: «der donner schlage dich!» нерѣдко замѣняется другою: der
hammer schlage dich!» Въ началѣ XII вѣка на одномъ изъ швед-
скихъ острововъ были принимаемы за святыню необыкновен-
ной величины мѣдные молоты, которые назывались Thors-
hämmer (mallei Joviales). Я. Гриммъ основательно сбли-
жаетъ слово mjölnir съ готс. muni, серб. муња, рус. мол-
нія отъ млѣть (сōмлѣть — покраснѣть) — раскалиться до-
красна; лужиц. milina — съверное сіяніе; отсюда и млатъ,
молотъ. Mjölnir представлялся въ формѣ креста, подобно
стрѣлѣ, которую держитъ Индра; онъ совершенно тождественъ
съ огненнымъ топоромъ (ахт), какой дается иногда Тору въ
замѣнъ молота. По преданію, засвидѣтельствованному Геродо-
томъ, въ числѣ другихъ божественныхъ аттрибутовъ, чти-
мыхъ скиоами, была и золотая сѣкира, упавшая съ неба.
Молотъ признавался германцами за священное орудіе: имъ

¹) Пикте, II, 680.

254

клялись при судебныхъ спорахъ, имъ освящали жертвы, по-
гребальные костры и новобрачную чету; бросаніемъ молота
или просто камня узаконивалось право на поземельное владѣ-
ніе ¹); даже до позднѣйшаго времени судья, созывая общину
на вѣче, возвѣщалъ о томъ, заставляя носить по селенію мо-
лотокъ ²). Финнскій Укко имѣетъ не только огненный лукъ и
огненные стрѣлы, но и молотъ ³). У литовцевъ пользовался
особеннымъ уваженіемъ огромный священный молотъ, съ по-
мощію котораго великанъ (Перкунъ?) освободилъ солнце изъ
заточенія (изъ-за темныхъ тучъ). Ниже мы увидимъ, что по-
добное представленіе молніи не чуждо было и славянамъ, ко-
торые, по свидѣтельству Краледворской рукописи, и на бит-
вы выходили вооруженные молотами:

I chopi Zaboi svói mlat...
I wrže po wraze.
Letie mlat, roskoći sie sćit,
Za sćitem sie roskočista Ludiekowa prsi ⁴).

Богъ-громовникъ, разбивая своимъ молотомъ облачныя ска-
лы, высѣкаетъ изъ нихъ небесное пламя молній, точно также,
какъ сильнымъ ударомъ о кремень высѣкаются изъ камня ле-
тучіи искры. Слово кре-мень (сравни: сух-мень, стре-
мень) имѣетъ въ санскритѣ корень кр—бить, ударять, ра-
нить, убивать, и могло совмѣщать въ себѣ двоякое значеніе:
это — или орудіе, которымъ наносится ударъ, или предметъ,

¹) Владѣніе землею освящалось также и другими символами мол-
ніи—стрѣлою и жезломъ (палкою) — Сынъ Отеч. 1831, XXIII, ст.
Гримма: О повз. въ правъ, 159. — ²) D. Myth., 164—6; 1171; Die
Götterwell, 64, 190, 207—8; Симрокъ, 59; D. Rechtsalt., 64, 162—3. —
³) У. З. А. Н. 1852, IV, 513, 522. — ⁴) Переводъ: Н схватилъ За-
бой свой молотъ и бросилъ на врага; полетѣлъ молотъ, пробилъ
щитъ, а за щитомъ — Людескову грудь (Ж. М. Н. П. 1840, XII, ст.
Срезн., 131—2).

255

по которому ударяютъ, высѣкая огонь; отъ того-же корня
крѣсъ — огонь, вызванный ударомъ грома, т. е. а) молнія и
b) блескъ солнца, выведеннаго изъ-за тучъ, какъ-бы вновь-
возженнаго богомъ-громовникомъ (стр. 188); крѣсить, кре-
сать, пол. krzesać, словен. kresati — высѣкать огонь изъ
кремня и обтачивать камень (жерновъ), кресало — огниво;
ис-кра (областн. згра — съ выкинутымъ для благозвучія р:
зга; «зги божіеї не видать» ¹) того-же происхожденія ²).
Таящіяся въ камнѣ искры огня породили извѣстное въ нашемъ
простонародьи сказаніе о томъ, что первосозданныя и враждеб-
ныя другъ другу стихіи огонь и вода долго спорили между со-
бою, и вотъ когда вода начала осиливать и уже совсемъ зали-
вала пламя — огонь укрылся отъ нея въ кремень, изъ котораго
впослѣдствіи люди стали вызывать его ударомъ желѣза. ³)
Народная загадка даетъ «огню» слѣдующее живописное опре-
дѣленіе: «въ камнѣ спалъ, по желѣзу всталъ, по дереву по-
шелъ — какъ соколъ полетѣлъ». ⁴) По нѣмецкимъ преданіямъ,
Торъ, высѣкая искры молній, разрушаетъ мрачные вертепы
облаковъ и возжигаетъ на небѣ ясный свѣтильникъ солнца;
для этого есть у него трехгранный камень (feuerstein) и кре-
сало (stahl), выкованное карликамъ; съ одной стороны камень
бѣлаго цвѣта, съ другой — желтаго, съ третьей — краснаго;
ударяя въ бѣлую сторону, богъ вызываетъ бурю съ градомъ;
ударяя въ красную — производить громъ и молнію, а ударомъ
по желтой сторонѣ даруетъ яркіе солнечные лучи, отъ кото-
рыхъ таютъ лѣды и снѣга. Торъ можетъ забросить свой камень
и кресало, куда захочетъ, но при первомъ требованіи они тот-
часъ-же возвращаются въ его руки. ⁵) Другое поэтическое

¹) Обл. Сл., 69. — ²) Архивъ ист.-юрид. свѣд., II, пол. 2, 8—10. Санскр. krç-àni — огонь, krç-àki — сожженіе (Мат. сравн. слов., I, 293, 405). — ³) Рус. Бес. 1856, III, ст. Максимов., 95. — ⁴) Послов. Даля, 1065. — ⁵) Die Götterwelt, 207.

256

представленіе заставляетъ бога-громовника, разъѣзжая по об-
лачному небу, творить молнію ударами конскихъ копытъ. Под-
новляя древній языческій миөъ въ христіанскомъ духѣ, въ Ба-
варіи объясняютъ громъ и молнію тѣмъ, что Господь и св.
Дѣва зѣдятъ по небу и во время этой прогулки кони ихъ уда-
рами своихъ подковъ высѣкаютъ изъ камней огненные ис-
кры. ¹) По указанію Стрійковскаго, истуканъ Перкуна дер-
жалъ въ рукѣ камень, сдѣланный на подобіе молніи, а передъ
нимъ постоянно пылалъ священный огонь («w reku zaś trsymał
kamień na kształt pioruna pałają cago, któremu na cześć i na chwa-
łe ogien dębowy, który wiecznym zwano...» ²) Въ Густинской
лѣтописи извѣстіе это передано такъ: «Перконосъ, си естъ
Перунъ, бяше у нихъ старѣйшый богъ, созданъ на подобіе че-
ловѣче, ему-же въ рукахъ бяше камень многоѣный аки
огнь; ему-же... огонь неугасающій з' дубоваго древія непре-
станно паляху». ³) Если пламя по чему-либо угасало, то для
возженія костра высѣкали огонь изъ камня, находившагося въ
рукахъ идола. ⁴) Финны называютъ кремень «огневымъ кам-
немъ бога Укко» (Ukon kivi, Ukon pii); изъ него высѣкаетъ
онъ молнію. ⁵) Въ русской сказкѣ герой бросаетъ въ колду-
на, несущагося по воздуху черной тучею, кремень и огниво,
и отъ того рождается пламя, въ которомъ и гибнетъ злой вол-
шебникъ. ⁶)

Народный русской эпосъ даетъ сказочнымъ героямъ и ми-
oeческимъ змѣямъ богатырскую палицу. Слово это отъ поня-
тія простой дубинки=палки перешло въ названіе кованнаго,

¹) *Ibid*., 188. — ²) *Стр 143.* — ³) *П. С. Р. Л.*, II, 257. — ⁴) Ковен. Г. В. 1847, 27. — ⁵) *У. З. А. Н 1852, IV*, 512—3; 519. У лопарей былъ деревянный идолъ Тіермеса (громовникъ) съ молотомъ въ рукѣ, съ кремнемъ и стальнымъ гвоздемъ на головѣ, которыми, по народному повѣрью, высѣкалъ онъ огонь — *Вѣст. Р. Г. О.* 1856, IV, 317. — ⁶) Чудинск., 14.

257

металлическаго браннаго орудія; и здѣсь замѣчаемъ туже связь
между пожигающимъ огнемъ (=карающей молніей) и побиваю-
щимъ оружіемъ: палица отъ палити (пламя, запалить
въ кого мачемъ—ударить, паля—ударъ по рукѣ линейкою),
подобно тому какъ жезлъ (жьзлъ) отъ жегу (жгу) = ожогъ
— деревянная кочерга ¹); глаголы ожечь, жигануть упо-
требляются не только въ значеніи обжога, но и вообще удара
и укола; отъ того-же корня дѣтское жижа — огонь и област.
жигалка — свѣчка; сравни: лучь и лучина (=област. лу-
чá) ²). Якъ изъ камня огонь вызывается ударомъ кресала,
такъ изъ дерева вызывается онъ треніемъ; такой огонь, до-
бываемый изъ дерева и донынѣ извѣстный подъ названіемъ
живаго, служплъ на землѣ эмблемою небеснаго огня молніи
(см. г.п. XV'); соотвѣтственно тому дождь, низводимый на землю
громовникомъ, назывался живою водою. Русское преданіе
надѣляетъ Перуна палицею; любонытный разсказъ объ этой
палицѣ занесенъ въ наши лѣтописи: «и прииде (по крещеніи
«св. Владиміра) къ Новугороду архіепископъ Якимъ, и треби-
«ща разори, и Перуна посѣче и повелѣ воврещи въ Волховъ.
«И повязавше ўжи, влечахуть й по калу, біюще жезліемъ и
«пихающе, и въ то время вшелъ бѣ въ Перуна бѣсъ, и нача
«кричати: о горе, горе мнѣ! достахся немилостивымъ симъ ру-
«камъ! И вринуша его въ Волховъ. Онъ же, пловья сквозѣ ве-
«ликый мостъ, верже палицю свою и рече: на семъ мя по-
«минаютъ новгородскыя дѣти, ею-же и нынѣ безумніи убиваю-
«щеся, утѣху творять бѣсомъ.» — «Порази же слѣпотою новго-
«родцовъ, яко оттолѣ въ коеждо лѣто на томъ мосту люди со-
«бираются и раздѣлшеся на двое, играюще, убиваются». ³)
Соборныя правила митрополита Кирилла (1274 г.) осуждаютъ

¹) Radic. ling. slov., 30, 61. — ²) Доп. обл. сл., 105. — ³) П. С. Р. Л., II, 258; III, 207; V, 121.

17

258

обычай «въ божествьныя праздникы позоры некакы бесовскыя
творити съ свистаніемъ и съ кличемъ и съ воплемъ, сзыва-
юще нѣкы скаредныя пьяница, и бьющеся дрекольемъ до самыя
смерти и взимающе отъ убиваемыхъ порты.» ¹) Древнѣйшіе
религіозные обряды большею частію возникли, какъ подражаніе
тѣмъ дѣйствіямъ, какія созерцалъ человѣкъ въ небесной сœерѣ;
въ грозѣ представлялась ему битва Перуна и подвластныхъ ему
духовъ съ полчищами облачныхъ демоновъ, — и вотъ, когда
наступала весна и приводила съ собой дождевыя тучи, предки
наши привѣтствовали ихъ появленіе играми, символически оз-
начавшими борьбу стихій, и были убѣждены, что воинскими
кликами и стукомъ оружія они пробуждаютъ бога-громовника
на его творческій подвигъ; во время лѣтней засухи тотъ-же
обрядъ вызывалъ Перуна начать битву съ тучами и пролить
на поля освѣжающій дождь. Перуновой палницѣ соотвѣтствуетъ
нѣмецкій donnerkeule (keil—клинъ, keule—дубпка)—клино-
образная, заострённая палица Тора, которой пе можетъ проти-
востоять никакая броня ²), и окрыленный жезлъ Гермеса,
Зевсова посланника (Διὸς δγγελος); крылья приданы этому
жезлу, какъ эмблема быстраго полета молніи. ³) Палица, какъ
знаменіе карающаго божественнаго орудія, сдѣлалась символомъ
власти и перешла въ царской скипетръ, жреческой и судей-
ской жезлъ.

Сухое дерево, треніемъ которого добывается «живой
огонь», получило въ заговорахъ символическое значеніе молніи,
донынѣ называемой сербами сухою — палящелю (см. стр. 196).

¹) Рус. Дост., І, 114; Sartor. Gesch. der Urspr. der. Deut. Hanse: въ Новгородѣ между нѣмецкими дворами запрещалось играть въ дреколья. — ²) Die Götterwelt, 208. — ³) Кунъ, 238—9. Представлениемъ молгіи—палиццю объясняется одно мѣсто Краледворской рускописи о сражающихся шестахъ, подъ звуками чародѣйныхъ пѣсень (ЖК. М. Н. П. 1840, XII, 119).

259

Такъ если покажется на тѣлѣ вередъ или чирей, то очерчиваютъ
больное мѣсто сосновымъ сукомъ или безъимяннымъ паль-
цемъ ¹), приговаривая: «какъ сукъ сохнетъ, такъ бы
сохъ у раба божія (имярекъ) чирей!» ²) Иногда, вмѣсто того,
обводятъ безъимяннымъ пальцемъ правой руки сукъ у двер-
наго или оконнаго косяка съ приговоромъ: «какъ сохнетъ
и высыхаетъ сукъ, такъ сохни и высыхай вередъ.
Отъ перста ни огня, отъ чирья ни ядра!» ³) Когда нападутъ
на стадо черви, крестьяне берутъ одного изъ такихъ червей,
обвертываютъ шерстью и кладутъ въ разщелину засолшаго
дерева — такъ, чтобы онъ не могъ вылѣзть; послѣ того, по
народному повѣрью, всѣ черви посочнутъ и пропадутъ (ка-
луж. губ.). Если мы припомнимъ, что въ воспалительныхъ бо-
лѣзняхъ вы сѣкаютъ надъ болячками огонь (см. стр. 204)
или прикладываютъ къ нимъ «громовыя стрѣлки» (новгор. губ.),
то для насъ не останется ни малѣйшаго сомнѣнія насчетъ на-
стоящаго смысла указанныхъ обрядовъ: прикосновеніемъ су-
хаго дерева, т. е. силою Перуновой палицы присыхаютъ болѣз-
ненные нарывы и гибнутъ вредныя насѣкомыя. Не бей ребенка
лучиною, совѣтуетъ народная примѣта; не то онъ изсох-
нетъ, какъ эта лучина — впадетъ въ сухотку ⁴). Не долж-
но также разбалтывать приготовляемой похлебки лучиною; не
то разориться — изсохнетъ и пойдетъ прахомъ все богат-
ство (арханг. губ.). Интересно сблизить съ этими повѣрьями
слѣдующій обряд очистительной клятвы у чувашей: подозрѣ-
вая кого-нибудь въ совершонномъ проступкѣ, они заставляютъ
его перешагнуть черезъ сухую, зажженную съ обоихъ
концовъ палку. Переступая черезъ нее, заподозрѣнный

¹) О пальцѣ, какъ метасорѣ молніи, см. ниже; громовая стрѣлка называется чортовымъ пальцемъ.— ²) Библ. для Чт. 1848, ІХ, 53, 58, ст. Гуляева. — ³) О. З., т. XLII, смѣсь, 51. — ⁴) Архивъ ист.-юрид. свѣд., І, ст. Кавел., 10; Абев., 232; Иллюстр. 1846, 172.

17*

260

долженъ сказать: «да буду я так же сухъ, какъ эта пал-
ка, если показалъ неправду!» ¹) Значеніе этихъ словъ тоже
самое, чтo и въ древне русской клятвѣ золотомъ (см. стр. 195),
т. е. да поразитъ меня за неправду небесный огнь! (молнія).
Пламя молній изсушаетъ дождевыя тучи, и такъ какъ дождь
на метафорическомъ языкѣ назывался кровью, то отсюда воз-
никло повѣрье: чтобы остановить идущую кровь (чтобы она
запеклась), надо зажать сучокъ на бревенчатой стѣнѣ ²).

Въ числѣ метафоръ, уподобляющихъ молнію оружію, встрѣ-
чаемъ также блестящій мечь. Слово это древнѣйшаго арійска-
го происхождения: др.-слав. и рус. мечь, пол. miecz, ил.п.
мас, лит. méczius, гот. mêki, др.-сак. màki, англос. ме-
се, мехе, сканд. maekir, перс. mak, muk, ведаиц. makha
(сражающийся), и можетъ быть лат. мисго ³) Скиы чти-
ли своего молніеноснаго Дива (Pirchunis) подъ символомъ ста-
раго желѣзнаго меча, воткнутаго въ землю передъ судьею,—
чтo напоминаетъ «мечь, карающій кривду» чешской пѣсни о Лю-
бушиномъ судѣ. ⁴) Объ аланахъ говоритъ Марцелинъ, что они, по-
добно римлянамъ, чтили своего Марса подъ тѣмъ-же символомъ. ⁵)
По свидѣтельству Эдды, у Фрейра былъ сіяющий мечь; а
финны даютъ своему громовнику мечь съ огненнымъ лезвіемъ:
стoитътолько махнуть имъ, какъ тотчасъ-же заблеститъ яркая
молнія. «Укко, близкій сосѣдъ громовыхъ тучъ! взвываетъ въ
Калевалѣ Випуненъ, дай мнѣ свой огненный мечь, чтобы
я могъ наказать обидчика.» Къ этому богу обращался и Вей-
немейненъ съ просьбою прогнать могучимъ, искрометнымъ
мечемъ губительныя болѣзни, насланныя владычицей Похью-

¹) Сбоев., 73–74. — ²) Послов. Даля, 430 Если зажать пальцемъ въ стѣнѣ или на лавкѣ сучокъ, то колдунъ теряетъ свою чародѣйную силу (воронеж. губ.). — ³) Пикте, II, 221; Мысли объ пистор. яз., 145–6. — ⁴) Русск. пословица: „повинную голову и мечь не съчетъ.“ — ⁵) D. Myth., 183–5; Лѣт. рус. лит., кн. I, 132.

261

лы. ¹) Русскія преданія надѣляютъ пламеннымъ мечемъ Илью-пророка, на котораго перенесено въ христіанскую эпоху древнее поклоненіе Перуну.

Тоже миоцеское значеніе соединяется повѣрьями и съ острымъ ножемъ. На Украйнѣ вѣрятъ: если окропить ножъ св. водою (метафора дождя) и бросить въ вихрь, поднятый дьявольской пляскою, то ножъ упадетъ на землю обагренный кровью нечистаго ²), т. е. молнія поразитъ демона-тучу. Есть еще разсказъ о колдунѣ, который вбилъ подъ порогомъ одной избы новый острый ножъ — и всѣдѣ за тѣмъ поднялся страшный вихрь, подхватилъ его недруга и семь лѣтъ носилъ по воздуху ³): преданіе, основанное на связи Перунова оружія съ вихрями, сопровождающими грозу. Въ астраханской губ. когда приходитъ священникъ исповѣдывать трудно-больнаго, то нарочно кладутъ на столъ ножъ, чтобы явившаяся за душею Смерть (= нечистая сила) устрашилась и отступила отъ своей жертвы.

Огненные стрѣлы, копья, молотъ, топоръ, палица и мечь служатъ богу-громовнику для борьбы съ великанами тучъ и зимнихъ тумановъ; поражая ихъ, онъ низводитъ на жаждущую землю дождевые потоки и даетъ просторъ ясному солнцу. По сказаніямъ Ведъ, благодѣтельнымъ стихійнымъ божествамъ противостоять толпы мрачныхъ демоновъ, которымъ приписываются всѣ вредныя вліянія на жизнь природы; они затягиваютъ облачными покровами блестящія свѣтила и страшными заклятіями задерживаютъ паденіе дождя; они-же въ знойные дни лѣта, похищая небесныя стада дожденосныхъ облаковъ,

¹) У. З. А. Н. 1852, IV, 512—3, 519—20; Эманъ, 16—17, 47. Калевала говорить о мечѣ, сдѣланномъ изъ золота, серебра и сталѣ; на концѣ его свѣтилѣ мѣсяцѣ, а на рукояткѣ — солнце: подробность, напоминающая эпическое выражение Эдды: „на копьяхъ лучи стоятъ“. — ²) Пов. и пред., 176. — ³) Ibid., 76—80.

262

рождаютъ губительную засуху. Это враждебные асуры (рак-
шасы); во главѣ ихъ стоитъ Vala или Vritra (отъ vr—по-
крывать, облачать, задерживать), т. е. облачитель, скрываю-
щій благодатное сѣмя дождя и золото солнечныхъ лучей въ
темныхъ пещерахъ тучъ; въ качествѣ производителя лѣтнихъ
засухъ ему дается имя Cushna. Съ особенною силою проявляет-
ся его могущество въ теченіи семи зимнихъ мѣсяцевъ, когда
воды сковываются лѣдами, дождь не орошаетъ земли и блескъ
солнца помрачается туманами; въ это безотрадное время онъ
строитъ крѣпкіе города, заключаетъ въ нихъ небесныхъ ко-
ровъ (=дождевыя облака) и прячетъ золотое сокровище (=сол-
нечные лучи). Весною и лѣтомъ «богатый побѣдами» Индра
поражаетъ Вритру и разгоняетъ тучи, почему ему присвояют-
ся эпитеты vrtrahan (убивающій Вритру) и gōtrabhīd (разсѣ-
евающій стадо коровъ). Своей палице онъ разбиваетъ города
Вритры, буравитъ облачныя скалы, проливаетъ на поля скры-
тыя въ нихъ воды и возжигаетъ свѣтильникъ солнца. Такимъ
образомъ онъ является въ вѣчныхъ битвахъ съ Вритрою, ко-
торый послѣ всякаго пораженія возстаетъ всегда съ новою си-
лою и опять вызываетъ его на битву. Помощниками и спут-
никами Индры въ этой нескончаемой борьбѣ съ демонами бы-
ли Маруты (вѣтры) и другія божественные существа, олице-
творявшія собой грозовыя явленія ¹). Какъ низводитель дож-
дей, онъ назывался «подателемъ пищи», богомъ-оплодотвори-
темелемъ=Parjanya; это представленіе неразлучно съ богомъ-гро-
мовникомъ и у другихъ народовъ. Зевсу давали эпитетъ дож-
дящаго; къ Доннару обращались язычники съ молитвою о низ-
посланіи дождя, и вѣрили, что вмѣстѣ съ Вуотаномъ онъ бла-
гословляетъ жатвы ²); финны молили своего Укко нагнать вѣт-
рами дожденосныя облака и оросить поля и нивы ³). Славян-

¹) Die Götterwelt, 55—56, 65—66. — ²) D. Myth., 152—3, 159—161.—
³) Эманъ, 17, 36, 76.

263

скія преданія свидѣтельствуют о томъ-же; не касаясь много-
жества повѣрій, о которыхъ будет сказано въ другихъ гла-
вахъ этого труда, обращаемъ вниманіе на доселѣ-уцѣлѣвшую
поговорку: «послѣ дождичка въ четвергъ». Въ четвергъ, посвя-
щенный Перупу, язычникъ ожидалъ грозы, и почиталъ этотъ
день особенно-счастливымъ, легкимъ для начала всякаго пред-
пріятія, обѣщающимъ исполненіе желанія и успѣхъ; позднѣе,
когда пали древнія вѣрованія, означенной поговоркою стали вы-
ражать сомнѣніе: когда-то еще сбудется! ¹) По народному
представленію, во время грозы разѣѣзжаетъ по небу въ колес-
ницѣ разгнѣванный Богъ и преслѣдуетъ молніеносными стрѣ-
лами дьявола. Въ апокрифической рукописи XVI в. такъ объ-
ясняется громъ и молнія: «Вопросъ: что суть громъ и что суть
«молнія блистающась? Отвѣтъ: громъ есть оружіе ан-
«гельское: ангелъ господень дьявола гонитъ, а молнія суть
«одежда архангела Наоанаила. И егда дождь и идетъ, тогда дья-
«волъ станетъ предъ дождемъ — да не грядетъ на
«землю, того ради ангелъ господень гонитъ того.
«Вопросъ: что тако молнія секутца? Отвѣтъ: то бо есть тогда
«архангели со гнѣвомъ зри(я)тъ на дьявола» ²). Варіантъ:
«что есть громъ и молнія? Толкъ: ангелъ господень летая бі-
етъ крилома и гонитъ дьявола...» ³). «Луцидаріусъ» объясня-
етъ грозу «сраженіемъ облаковъ», мечущихъ громовыя стрѣлы
и топоры, — «и сіе бываетъ на устрашеніе демономъ,

¹) Вѣст. Евр. 1813, Х, ст. Саларева, 153; Рус. Прост. Праздн., І, 133. Особенное уваженіе связывается на Руси съ чистымъ четвергомъ (на страстной недѣлѣ), при началѣ весны, когда пробуждается Перунъ отъ зимняго сна. Въ чистый четвергъ считаютъ поутру деньги, чтобы не переводились круглой годъ (перм. губ.), стригутъ у себя, дѣтей и скотины по нѣскольку волосъ, чтобъ они росли лучше и вообще на здравіе (Абев., 316). — ²) Пам. отреч. лит., II, 455. — ³) Щаповъ, 8.

264

зане бо демони наблюдаютъ тогда: на кую страну Богъ казнь
напуститъ» ¹). Ратуя противъ языческихъ суевърй, Кормчая
такъ выражается о громовыхъ стрѣлкахъ: «стрѣлкы, топоры
громовныі — нечестивая богомерзкая вещь; аще недугы и под-
сыванія (?) и огненные болести лѣчитъ, аще и бѣсы изго-
няетъ и знаменія творитъ — проклята есть» ²). Эти свидѣ-
тельства дѣлаютъ совершенно-яснымъ смыслъ старинной посло-
вицы: «жри, чортъ, кременье!» и другой, изъ которой вид-
но, что нечистый извергаетъ изъ себя кремни, какъ
пометъ ³)— точно также, какъ конь-туча питається жаромъ,
а задомъ головешки бросаетъ (см. гл. XII). Особенно-ярко ска-
залось отождествленіе чорта съ тучею въ малороссійской сказ-
кѣ: занялъ мужикъ у чорта деньгъ съ условіемъ отдать тогда,
когда со всѣхъ дубовъ поспадаютъ листья. Пришла поздняя
осень, опали листья съ простыхъ дубовъ, а вѣчнозеленый дубъ
стоитъ въ прежнемъ убранствѣ. «Що тутъ робить? пшевъ бид-
ный чортъ у лись, давай прикидатьця то бурею, то
дощемъ, щобъ тильки листъ пооблитавъ, та ба! ничого не по-
моглось.» По народной поговоркѣ, «есть и на чорта громѣ!» ⁴).
Русскіе, сербы, поляки, литовцы и нѣмцы одинаково убѣжде-
ны, что молнія есть стрѣла божія и всегда бьетъ въ то мѣсто,
гдѣ бываетъ дьяволъ; во время грозы нечпстый заботится
только объ одномъ, какъ-бы укрыться отъ ея пламеннаго острія:
онъ спѣшитъ въ горы или въ лѣсъ, прячется тамъ подъ де-
ревья, залѣзаетъ въ пустое дупло, а нерѣдко щетъ убѣжища
и въ жилыхъ домахъ; этимъ объясняютъ, почему громовые
удары всего болѣе падаютъ на высокія деревья и строенія.
Отъ грома небеснаго дьяволъ и за иконой не спрячется ⁵).

¹) Лѣт. рус. лит., кн. I, 57. — ²) Очеркъ домашн. жизни и нрав. велик. нар. Костомарова, 194. — ³) Архивъ ист.-юрид. свѣд, II, ст. Бусл., 8. — ⁴) Послов. Даля, 227. — ⁵) Терещ., VI, 35, 51; Абев., 161; Сахаров., II, 45; Этн. Сб., VI, 118.

265

Приводимъ любопытный разсказъ, записанный въ Малорос-
сіи: «якъ громъ гримить, то то Богъ юздить по неби и кала-
чи возить. Оцежъ-то Богъ калачи везе, а' чортъ и литà по-
«пидъ небомъ и перекривляетця, якъ той грукае по хмарахъ.
«Богъ розсердитця и пускá въ ёго громову стрілу. Чортъ якъ
«побачить, то такъ и вдира!. Якъ собираетця на дощъ, то чор-
ти вже знають и заране ховаютця въ лисъ. Хто не бачивъ,
«якъ вихоръ одинъ за другимъ съ поля та все въ лисъ ти-
«кають: от'ожъ то сами чорти видъ грому ховаютця. Та ї тамъ
«ихъ постигне кара божа — громъ, и дуба подробить и чорта
«въобѣ. Шо нигдѣ не знаходять убитого чорта, то видъ того,
«шо винъ смолою (т. е. дождемъ — см. ниже) розливает-
«ця, якъ громъ ёго вдарить, а смола въ землю ввій-
«дè». У сербовъ есть поговорка: «узврдао се као ђаво испред
грома» ¹) — завертѣлся, какъ чортъ передъ громомъ. Нѣмецкія
и славянскія племена выражаются о громѣ: «der liebe Gott
zürnt» ²); «Бозя сварится! (гнѣвается)» ³); въ Помераніи
говорятъ: «nun schlag Gott den teufel todт» въ смыслѣ:
вотъ разразится громовой ударъ! ⁴), а на Украинѣ употреби-
тельны клятвы: «хай ёго побье те, що въ хмари гуде!» «бій
тя сила божа!» «хай ёго гнивъ божій побье!» ⁵). Боязливые
и набожные хозяева опрокидываютъ во время грозы порожнюю
утварь (горшки, кадки) и затворяютъ двери и окна, чтобы
злые духи, гонимые молніеносными стрѣлами, не спрятались
въ избѣ и не привлекли на нее громоваго удара. Въ Литвѣ
разсказываютъ, какъ однажды при сильномъ дождѣ и громѣ
вбѣжалъ въ избу запыхавшійся чортъ, сѣлъ у огня, отдохнулъ
немного, и уходи наказалъ хозяйкѣ выбросить стулъ, на ко-
торомъ онъ сидѣлъ; только успѣла она выбросить стулъ, какъ

1) Срп. н. посл., 329. — 2) D. Myth., 152. — 3) Номис., 12. —
4) Der heut. Volksglaube, 6. — 5) Номис., 73—74.

266

ударила въ него молнія и разбила въ дребезги ¹). По литов-
скому повѣруь, если молнія разобьетъ дерево—такъ, что оно
засохнетъ, то не должно къ нему прикасаться, потому что
здѣсь, у самаго корня, пригвожденъ небесною стрѣлою злой
духъ, и дотрогиваясь до такого дерева, можно нёхотя осво-
бодить нечистаго. Если же дерево, разбитое молніей, не за-
сохнетъ—это знакъ, что злой духъ ускользнулъ этъ громовой
стрѣлы. Рыская по землѣ и выискивая себѣ болѣе безопасна-
го убѣжища, черти (какъ думаютъ на Руси и въ Литвѣ) укры-
ваются въ косматыхъ животныхъ, преимущественно
въ собакахъ и кошкахъ ²), и потому когда бываетъ гро-
за—и тѣхъ, и другихъ выгоняютъ изъ хаты, чтобы избѣжать
небеснаго пламени ³). Такой взглядъ на грозу, какъ на божью
кару, вызываемую дьяволомъ, отразился и въ одномъ изъ сербо-
скихъ церковныхъ служебниковъ, гдѣ помѣщена молитва, спи-
лою которой прогоняются нечистые духи, вызывающіе градъ
и громы; тотъ-же характеръ замѣчается и въ молитвѣ: «егда
громъ гремитъ», занесенной въ рукописные сборники ХІІ вѣка
(Кирилло-бѣлозерскаго и соловецкаго монастырей): «высокый
царю, ходяй в громоу, обладая молніями, призывая водою морь-
скою, проливая на лице всея земля дождь, Ⓐ великий и
страшныі боже! самъ соуді и врагоу діаволоу.» (Вариантъ по
списку XVII вѣка: «самъ казни врага своего діавола».) ⁴)

Наши простолюдины вѣрятъ, что убитый грозою человѣкъ очищается отъ своихъ грѣховъ, потому что бываетъ невинною жертвою укрывшагося за нимъ дьявола; такъ разсказываютъ объ этомъ малороссы: «шобъ якъ-нибудь викрутись видъ

¹) Семенск. 115; Иллюстр. 1848, № 28. — ²) Въ образѣ этихъ жи-
вотныхъ миотъ олицетворялъ громовыя тучи и вихри—см. гл. XII
и XIV.—³) Черты литов. нар., 98.—⁴) У. З. 2-го отд. А. Н., VII,
в. 2, 29; Щапов., 17; Приложен. къ рѣчи г. Бусласва: О народ.
познин въ др.-рус. литерат., 18.