136

Вы правы. Для меня прощенья нѣтъ,
Нѣтъ никакихъ предъ вами оправданій.
Я былъ для васъ орудіемъ судьбы,
И не могу исправить чтο случилось.
Но я пришелъ сказать вамъ, что на вѣкъ
Я покидаю этотъ край, что вы
Отъ близости избавитесь несносной
И можете свободнѣе дышать.

ДОННА-АННА—въ сторону.

Чтó мнѣ мѣшаетъ въ грудь ему сейчасъ
Вонзить кинжалъ? Какое колебанье
Мою безсилитъ руку?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Донна-Анна,
Когда до васъ извѣстіе дойдетъ
О смерти ненавистнаго Маранья,
Могу ли ожидать, что это имя
Не будете вы болѣ проклинать?

ДОННА-АННА.

Онъ говоритъ о смерти! Боже правый!
О смерти онъ дерзаетъ говорить,
Тотъ, кто всегда кровавой смертью дышетъ,
Кому она послушна, какъ раба!
Гдѣ донъ-Октавьо? Отвѣчайте, гдѣ онъ?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Октавіо убитъ.

Донна-Анна хочетъ говорить, онъ ее предупреждаетъ.
Я не искалъ
Его погибели. Онъ самъ хотелъ
Со мною биться. Я не могъ ему
Подставить горла, какъ овца; но я
Завидую теперь его судьбою.

138

Какимъ бы истязаньямъ предалъ плоть,
Какъ жадно-бъ я страданьемъ упивался,
Когда бы могъ повѣрить въ божество!
О, горе мнѣ, что не могу я вѣрить!

ДОННА-АННА.

Чтò слышу я? Тотъ самый, кто въ другихъ,
Съ разсчитаннымъ, холоднымъ наслажденьемъ,
Всегда святыню сердца убивалъ—
Тотъ сожалѣетъ о своемъ безвѣрьи!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я разрушалъ въ моемъ ожесточеньи
Обманъ и ложь вездѣ, гдѣ находилъ.
За жизнь мою и за мое рожденье
Слѣпой судьбѣ безъ отдыха я мстилъ.
Себя, другихъ, весь міръ я ненавидѣлъ,
Я все губилъ. Одинъ лишь только разъ,
Въ тотъ свѣтлый день, когда я васъ увидѣлъ,
Въ моей душѣ надежда родилась.
Но я ужъ былъ испорченъ. Я не могъ
Моей любви повѣрить. Слишкомъ часто
Я былъ обманутъ. Я боялся вновь
Попасться въ сѣть; я гордо захотѣлъ
Убить въ себѣ мучительное чувство,
И святотатно я его попралъ.
Я самъ себѣ безумно посмѣялся,
И моего упорнаго безвѣрья,
Моей насмѣшки горькой надъ собой,
Вы сдѣлалися жертвой. Не глядите
Такъ гнѣвно на меня—увы, я знаю,
Что я преступникъ, но ужъ я наказанъ.
Не удалося мнѣ торжествовать.
Я побѣдить себя не могъ. Вашъ образъ
Не въ силахъ я изгладить, ни забыть.

139

Да! Въ Бога я давно уже не върю,
Но върить въ васъ еще не пересталъ!
Когда-бъ я могъ, хоть изрѣдка, васъ видѣть...
Не здѣсь—о, нѣтъ, но въ церкви гдѣ-нибудь;
Незримый вами, въ темномъ углубленьи,
Межъ нищими, колонною сокрытъ,
Когда-бъ я могъ, хоть издали, украдкой,
Вашъ иногда услышать голосъ—о!
Тогда, быть можетъ, былъ бы я спасенъ
И върить вновь тогда бы научился!

## ДОННА-АННА.

Ужъ слишкомъ долго слушала я васъ—
Межъ нами разговоровъ быть не можетъ.
Раскаялись когда вы непритворно,
Ищите утѣшенья въ лонѣ церкви,
Меня-жъ оставьте—вамъ не мѣсто здѣсь.

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я церковью отринутъ. Въ этотъ мигъ,
Пока я съ вами говорю, убійцы
Вездѣ ужъ рыщутъ по моимъ слѣдамъ,
И голова оцѣнена моя.
Отъ церкви не могу я ждать пощады.

## ДОННА-АННА.

Идите въ Римъ. Къ ногамъ падите папы,
Петра намѣстникъ можетъ васъ простить.

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Когда не върю въ самого я Бога,
Чего у папы мнѣ еще искать!
Не папа можетъ воскресить надежду,
Не папа съ жизнью можетъ помирить!

140

Простите, донна-Анна. Я безумецъ.
Увлекся я несбыточной мечтой.
Нѣтъ, для меня не можетъ быть спасенья!
Пдти я долженъ до конца. Нельзя
Остановиться мнѣ на полдорогѣ.
Въ отчаянье я брошуся опять!
Пусть опьянятъ мой разумъ преступленья,
Въ страстей тревогѣ пусть забуду я
Блеснувшій мнѣ отрадный лучъ надежды!
Какъ бѣшеный, неукротимый конь,
Я къ пропасти направлю бѣгъ безумный,
И, какъ шумящій водопадъ, съ высотъ
Нивринусь въ бездну. Мнѣ одна дорога:
Ничтожества спасающая ночь!

ДОННА-АННА.

Слова безумья, или ослѣпленья!
Я ненавижу васъ... но долгъ велить
Вамъ указать убѣжище молитвы...

Барабанный бой.

ГОЛОСЪ ПОДЪ ОКНАМИ.

« Во имя короля и Sant'Officio!
Симъ объявляется всѣмъ христіанамъ,
Что донъ-Жуанъ, маркезе де-Маранья,
Отъ церкви отлучается Христовой
И внѣ законовъ нынѣ состоить.
Всѣ для него убѣжища закрыты,
Не исключая божьихъ храмовъ. Всѣмъ,
Кому его извѣстно пребыванье,
Вмѣняется въ священный долгъ о немъ
Немедленно начальству донести.
Къ кому-жъ онъ обратится, тотъ его
Обязанъ выдать въ руки мѣстной власти,

143

КЛАДБИЩЕ, ОСВѣЩЕННОЕ ЛУНОЮ.

ЛЕПОРЕЛЛО — вбѣгает въ ограду.

Нѣтъ, страшно мнѣ и тамъ! кругомъ вездѣ
Все движется и шепчетъ! Рвутся кони
И фыркаютъ, покрыты бѣлой пѣной...
Гдѣ господинъ мой? Ужъ пора-бъ давно
Ему сюда вернуться!

ДОНЪ-ЖУАНЪ — входя.

Свершено!
Полуобманъ и полуоткровенность,
Обратное движенье бурной страсти,
Которому такъ сладко уступать,
Мнѣ предали въ объятья донну-Анну.
Я побѣдилъ! Не будетъ болѣ мучить
Меня любви обманчивая тѣнь!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Скорѣй, сеньоръ! Ускачемъте отсюда!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Какъ вновь во мнѣ кипитъ и жизнь, и сила!
Весь міръ теперь я вызвалъ бы на бой!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Прочь, прочь отсель! Ускачемъ, ради Бога!
Нечисто здѣсь, любезный мой сеньоръ!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Все тотъ же ты! Всегда трусливъ какъ заяцъ!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Повѣрьте мнѣ, ускачемъ! Командоръ...

146

ДВОРЕЦЪ ДОНЪ-ЖУАНА.

Зала окнами къ морю.

ДОНЪ-ЖУАНЪ — одинъ, пасмурный и не-
довольный.

Я побѣдилъ. Но удовлетворенья
Ожиданнаго я не нахожу.
Она мнѣ отдалася безъ сознанья;
Мнѣ помогли внезапность и расплохъ;
Побѣду я укралъ какъ воръ. Не такъ
Мнѣ овладѣть хотелось этимъ сердцемъ!
Нѣтъ: шагъ за шагомъ, медленно впередъ
Все далѣе и далѣ подвигаться,
Вражду, и стыдъ, и совѣсти боренье
Въ послѣднія убѣжища тѣснить,
И гордую противницу мою,
Самой ей къ изумленію, заставить
Мнѣ сдѣлаться послушною рабой—
Вотъ, гдѣ была бы цѣнность обладанья,
Вотъ, что побѣдой полной я-бъ назвалъ!
Нѣтъ, недоволенъ я собою. Много
Нетронутыхъ я въ ней оставилъ струнъ,
И много темныхъ сердца тайниковъ
Я не извѣдалъ. Но теперь ужъ поздно!
Надъ головой моей сверкаетъ мечъ,
И долженъ я Испанію покинуть!
Утѣшусь тѣмъ, что я-бъ и въ этомъ сердцѣ
Открыться сдѣлать новаго не могъ.
Жалѣть о неисчерпанной интригѣ
Не все-ль теперь равно, что сожалѣть
О кой-какихъ мѣстахъ моей отчизны,
Которыхъ я не посѣтилъ? Отчизна,
И женщины, и цѣлый родъ людской
Извѣстны мнѣ. Зачѣмъ же не могу я

148

## БОАБДИЛЪ.

Сеньоръ, весь этотъ андалузскій край
Былъ нашъ когда-то. Намъ принадлежалъ
Весь кругозоръ, чтó обнимаетъ око
Съ зубчатыхъ башень царственной Альгамбры.
Въ ту пору я, быть можетъ, пожалелъ бы
О родинѣ, какъ о своемъ добрѣ;
Но нынѣ проку мало въ ней, и я
Давно пустые бросилъ предразсудки:
Я родиной считаю всякій край,
Гдѣ золото мнѣ сыплется въ карманы

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Ты судишь здраво. Съ этой точки зрѣнья
Твой образъ мыслей можно похвалить.
Но если бы внезапно ты нашелъ
Несмѣтный кладъ, такихъ сокровищъ груду,
Какія, по преданію, лежать
Въ заваленныхъ подвалахъ подъ Альгамброй,
Чтó-бъ сдѣлалъ ты тогда?

## БОАБДИЛЪ.

Сказать вамъ правду,
Нашедши кладъ, я разсудилъ бы тотчасъ,
Что большій кладъ еще найти возможно,
И большій бы отыскивать я началъ.

## ДОНЪ-ЖУАНЪ—про себя.

Я къ этому мошеннику не даромъ
Сочувствіе имѣлъ. Мы схожи нравомъ,
Но въ клады я не вѣрю ужъ давно;
А странно, что досель я не могу
О ней не думать! Въ память глубоко
Слова и голосъ врѣзались ея.
И этотъ взглядъ испуганный, когда

149

Опомнилась она въ моихъ объятьяхъ.
Безумный донъ-Жуанъ! До коихъ поръ
Играть тобой воображенье будетъ!
Стыдись хоть Боабдила. Этотъ ищетъ
Чтò находить и добывать возможно —
А ты? Стыдись! тебя смущаетъ сонъ!

Ты не забылъ различною оединой,
На всякій случай, запастися? Намъ,
Я думаю, придется въ Барселонѣ
Дня два, иль три, инкогнито прожить.

Къ Воабдилу.

## БОАБДИЛЪ.

Отъ капуцина и до пиккадора
Припасены наряды всѣхъ сортовъ;
Лишь стòитъ ихъ доставить на фелуку.

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я ночью сняться съ якоря намѣренъ,
Теперь же всѣхъ зову ко мнѣ на пирѣ.

## ЛЕПОРЕЛЛО — вбѣгаи въ испугъ.

Сеньоръ! Сеньоръ! Дворецъ вашъ окружаютъ
Со всѣхъ сторонъ святые familiares!
Весь дворъ ужъ полонъ стражи; всѣ ворота,
Всѣ двери ими заняты! Сейчасъ
Арестовать придетъ васъ ихъ начальникъ!

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Ого! Должно быть, донъ-Йерónимо,
Тотъ новый членъ, котораго изъ Рима
Они въ Севилью ждутъ, шутить не любить!
Мы ихъ принять готовы. Боабдилъ,
Твои одежды намъ пришлися кстати:
Забавный мы затѣемъ маскарадъ.

152

ОФИЦЕРЬ.

Простите. Вотъ мандатъ мой! Я обязанъ
Вамъ предъявить коммиссію мою.

ЛЕПОРЕЛЛО.

Гдѣ твой мандатъ? Давай его сюда!

Офицеръ подаетъ бумагу. Лепорелло се раз-
дираетъ.

Вотъ твой мандатъ! И знай, что булла напы
Даетъ мнѣ власть Жуана де-Маранья,
Заблудшую, но кроткую овцу.
Благословить и отъ грѣховъ очистить:
Знай, что сей самый грѣшникъ, донъ-Жуанъ,
Котораго арестовать пришелъ ты,
Моихъ словесъ проникнулся елеемъ,
Отвергъ душой мірскую суету
ІІ поступаетъ кающимся братомъ,
Въ Севилію, въ картозскій монастырь!
Не такъ ли, сынъ мой?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Такъ, отецъ мой, такъ!

Мнѣ міръ постылѣ, я быть хочу монахомъ;
Моей безпутной, невоздержной жизни
Позналъ я сквернь, и алчетъ безпредѣльно
Душа молитвъ, а тѣло власяницы!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Ее ты примешь, сынъ мой, скоро примешь;
Тебѣ лишь испытанье предстоитъ
II ты монахомъ будешь. Рахъ vobiscum!

Къ офицеру.

Ну, что! Чего стоишь, разиня ротъ?
Ты этого не ожидалъ, безбожникъ?

ОФИЦЕРЪ.

Отецъ...

154

ОФИЦЕРЪ.

Повиновеніе, отецъ мой?

ЛЕПОРЕЛЛО.

Да!

ОФИЦЕРЪ.

Повиновенье есть...

ЛЕПОРЕЛЛО.

Неправда! Врешь!

Повиновеніе есть то, что если
Я прикажу тебе плясать качучу,
То долженъ ты ее плясать, пока...
Пока я не скажу: довольно! Если-жъ
Не хватитъ силъ твоихъ и ты умрешь,
Ты долженъ умереть, а все плясать!
Вотъ чтó повиновенье. Понимаешь?

ОФИЦЕРЪ.

Отецъ мой...

ЛЕПОРЕЛЛО.

Какъ? Ты смѣешь отвѣчать?
Эпитимью тебя! Эпитимью!
Бей каждый день сто-пятьдесятъ поклоновъ
И на колѣняхъ тридцать патерностровъ,
И пятьдесятъ читай Ave Maria!
Ну, чтò? Чего стоишь? Бѣги въ Севилью
И объяви, чтò видѣлъ!

ОФИЦЕРЪ.

Мой отецъ,
Мнѣ письменное нужно приказанье.

156

Ха, ха! Монахомъ будетъ донъ-Жуанъ!
Пожалуй, изъ монаховъ можно въ папы!
Сеньоръ, когда вы сдѣлаетесь папой,
Прошу и мнѣ пожаловать мѣстечко.

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Ты былъ бы инквизиторомъ въ Севильѣ.

## ЛЕНОРЕЛЛО.

И строгимъ инквизиторомъ, сеньоръ!
Иль думаете вы, я-бъ не съумѣлъ
Безнравственность преслѣдовать и ересь!
Пусть кто-нибудь осмѣлился-бъ при мнѣ
Жену чужую соблазнить! Пусть слово
Не въ пользу-бъ инквизиціи сказалъ!
Будь онъ хоть шепетунъ, будь онъ заика,
Мнѣ перваго довольно было-бъ слога,
Чтобъ остальные отгадать. Да что тутъ!
Я мысль его узналъ бы по глазамъ,
По шапкѣ, по походкѣ. Стой, братъ, шутишь.
И тотчасъ на костеръ! Мнѣ не учиться,
Уловки всѣ я знаю наизусть,
На все я въ вашей школѣ насмотрѣлся,
Меня-бъ не провели. А съ новымъ платѣемъ.
И правила-бъ я новыя надѣлъ,
Вы не узнали бы меня!

## ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Не первымъ.

И не послѣднимъ былъ бы ты. Однако
Меня продѣлка эта развлекла,
А то съ утра еще мнѣ было какъ-то
Особенно и скучно, и досадно.
Скорѣй, скорѣй прожить мнѣ эту жизнь
И весело пробиться до конца!

159

Но какъ камень, сорвавшись съ свистящей пращи,
Такъ лети все впередъ, безъ оглядки!

Невозможенъ мнѣ отдыхъ! Несносенъ покой!
Ужъ я цѣли нигдѣ не ищу никакой,
Жизнь надеждой мою не украшу!
Не упился я ею, какъ крѣпкимъ виномъ,
Но за то я, смѣясь, опрокинулъ вверхъ дномъ
Безполезно шипящую чашу!

ЛЕПОРЕЛЛО—на ухо допъ-Жуану.

Сеньоръ, здѣсь маскированная дама
Желаетъ съ вами говорить!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Проси!

Люблю всегда я новыя знакомства.
Не много времени осталось мнѣ,
Но приключеніе кстати на отъѣздѣ!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Пожалуйста, сеньоръ, поосторожнѣй!
Не забывайте, что у женъ мужья;
Хотя, признаться, было бы недурно,
Чтобъ женщины замужнія всѣ были,
А всѣ-бъ мужчины были холостые!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Иди, болтунъ, проси ее сюда!

Донна-Анна подходитъ, въ маскѣ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ—идетъ къ ней на встрѣчу.

Сеньора, какъ я счастливъ...

ДОННА-АННА—снимая маску.

Донъ-Жуанъ...

161

ДОННА-АННА.

Оставьте, донъ-Жуанъ. Такія рѣчи
Теперь ужъ неумѣстны. Боже мой,
Какъ все мнѣ стало ясно и понятно!
Съ моихъ очей какъ будто спалъ туманъ,
И безъ труда я различаю нить
Запутанныхъ событий и дорогу,
Которой вы къ погибели пришли.
То, что случилось, и что скорò будетъ,
Теперь я разомъ обнимаю. Время,
Мнѣ кажется, исчезло для меня
И вѣчность началась. Я ошибалась,
Когда васъ обвиняла безпощадно;
Преступной жизни вашей, донъ-Жуанъ,
Найдутся, я надѣюсь, объясненья,
Которыя смягчатъ Господень судъ,
Но вы спасетесь только покаяньемъ!

ДОНЪ-ЖУАНЪ—про себя.

Она теперь вступила въ периодъ
Раскаянья и мыслей религіозныхъ!
Но какъ идутъ къ ней эти угрызенья!
Исчезла гордость съ блѣднаго чела,
И грусть на немъ явилась неземная...
Вся набожно отдавшися Мадоннѣ,
Она теперь не знаетъ и сама,
Какъ живописно съ гребня кружевное
Ей падаетъ на плечи покрывало...
Нѣтъ, право, никогда еще досель
Я не видалъ ея такой прекрасной!

ДОННА-АННА.

Покайтесь, донъ-Жуанъ! Еще не поздно!
Я знаю, чтò въ васъ вѣру погубило:

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

11

163

БОАБДИЛЪ.

Уже свѣтлѣетъ небо на востокѣ,
Намъ время плыть. Мы ждемъ!

ДОНЪ-ЖУАНЪ—ВЪ раздумьи.

Она сказала:

«Я умираю...» Вздорь! Не можетъ быть!
Однако, если... если въ самомъ дѣлѣ
Она рѣшилась на самоубійство?

Къ прислугѣ.

Бѣжать за ней! Догнать ее сейчасъ!
Слѣдить за ней! Не выпускать изъ вида!

Ленорелло убѣгаетъ.

БОАВДИЛЪ.

Пора, пора! Когда мы опоздаемъ,
Галеры всѣ погонятся за нами!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Зачѣмъ мое такъ больно сжалось сердце?
Ужели вправду я ее люблю?

БОАВДИЛЪ—ТОНАЯ НОГОЙ.

Скорѣй, сеньоръ! Мои матросы ропщутъ!

ДОНЪ-ЖУАНЪ—ОНОМВЭСЬ.

Ступайте къ чорту. Подымайте якорь.
Я остаюсь. Дарю тебя фелуку.

БОАВДИЛЪ.

Въ умѣ ли вы, сеньоръ? А инквизицьи?

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Чтò мнѣ до инквизиціи, до смерти,
Когда, быть-можетъ, вправду я люблю!

164

БОАБДИЛЪ—ВЪ сторону.

Нѣтъ, онъ съ ума сошелъ. Съ нимъ погибать
Намъ не приходится.

Къ пиратамъ.

Эй, на фелуку!

Суматоха между пиратами. Гости расходятся, зала пустѣетъ.

ДОНЪ-ЖУАНЪ—ВЪ СИЛЬНОМЪ ВОЛНЕНИИ.

О, если я не брежу! Если вправду
Люблю ее любовью настоящей!
Какъ будто отъ ея послѣднихъ словъ
Отдернулася предо мной завѣса,
И все иначе вижу я теперь...
Когда она такъ ясно повторила,
Что хочетъ умереть, во мнѣ какъ будто
Оборвалося что-то; словно я
Ударъ кинжаломъ въ сердце получилъ—

Еще доселѣ длится это чувство...
Чтобы это, если не любовь? Какимъ
Моя душа исполнилась волненьемъ?
Сомнѣнія исчезли безъ слѣда...
Я снова вѣрю, какъ въ былые дни...
О, я съ ума сойду отъ счастья! Я...
О, Боже, Боже! Я люблю ее!
Люблю тебя! Я твой, о, донна-Анна!
Ко мнѣ! Я твой! Ко мнѣ! Люблю, люблю!

Бѣжить и вдругъ останавливается какъ вкопанный.
Лампы гаснутъ. Входитъ статуя Командора.

СТАТУЯ.

Ты звалъ меня на ужинъ, донъ-Жуанъ—
Я здѣсь.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Во снѣ ли я, иль на яву?

170

ЛЕПОРЕЛЛО.

На вашемъ мѣстѣ, я-бъ сейчасъ въ Севилью
Отправился, и прерванныя связи-бъ
Связалъ опять, да золота побольше
Разсыпалъ бы направо и налѣво!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Какъ я былъ слѣпъ! Какъ счастье было близко!

ЛЕПОРЕЛЛО.

(сеньоръ, развеселитесь! Ей-же Богу.
Я васъ не узнаю.

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Чѣмъ кончу я?
Пскать любви мнѣ болѣ невозможно,
А жизни мстить я право потерялъ.
Убить себя? То было бы легко:
Несостоятельные должники
Выходятъ часто такъ изъ затрудненья;
Но этимъ долга выплатить нельзя—
Я долженъ жить. Я умереть не смѣю!

ЛЕПОРЕЛЛО.

Храни насъ Богъ! Зачѣмъ намъ умирать!
Давайте жить, сеньоръ, и веселиться!

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

Я долженъ жить. И жаль, что слишкомъ скоро
Меня избавить смерть отъ этой муки.
О, еслибъ могъ я вѣчно, вѣчно жить!

ЛЕПОРЕЛЛО.

По крайней мѣрѣ сколько можно долѣ.

АЛХИМИКЪ

НЕКОНЧЕННАЯ ПОЭМА *.

I.

Дымясь, качались кадила,
Хвалебный раздавался хоръ,
Алтарь сіялъ, органа сила
Священнопѣнію вторила
И громомъ полнила соборъ.
И подъ его старинной сѣнью
На волны набожной толпы
Отъ оконъ радужною тѣнью
Косые падали столпы;
А далѣ мракъ ходилъ по храму,

* Основаніемъ этому отрывку служить слѣдующая легенда:

Въ 1250 году, Раймундъ Lullius, или Lulle, сенескалкъ Балесарскихъ остро-
вовъ, проѣзжал верхомъ черезъ площадь города Пальмы, увидѣлъ одну даму,
входящую въ соборъ. Красота ея такъ поразила его, что онъ, забывъ всякое при-
личіе и не сходя съ лошади, послѣдоваль за нею. Такой соблазнъ надѣлалъ мно-
го шума, но съ этой поры донь-Раймундъ не переставалъ преслѣдовать своей лю-
бовью доннью-..)леонору (или, какъ называютъ ее другіе, Амброзію De-Castello).
Чтобы отъ него избавиться, она обещала полюбить его, если онъ достанетъ ей
жизненный элексиръ. Донъ-Раймундъ съ радостью принялъ условіе, сдѣлался ал-
химикомъ, отправился въ отдаленные края и обрекся цѣлому ряду самыхъ невѣ-
роятныхъ приключеній.

177

Лишь чрезъ открытые врата,
Какъ сквозь узорчатую раму,
Синѣла неба красота,
Виднѣлся берегъ отдаленный,
И зелень лавровъ и оливъ,
И бѣлой пѣной окаймленный,
Лѣниво плещущій заливъ.

И вотъ, когда замолкли хоры,
И съ тихимъ тренетомъ въ сердцахъ,
Склонивъ главы, потупя взоры,
Благоговѣйно пали въ прахъ
Ряды молящихся густые,
И прославляя Бога силъ,
Среди великой литургіи
Епископъ чашу возносилъ—
Раздался шумъ. Невнятный ропотъ
Пронесся отъ открытыхъ вратъ,
Въ испугѣ вдругъ за рядомъ рядъ,
Тѣснясь, отхлынулъ—конскій топотъ—
Смятенье,—давка—женскій крикъ—
И на конѣ во храмъ проникъ
Безумный всадникъ. Вся обитель,
Волнуясь, въ кликъ слилась одинъ:
«Кто онъ, святыни оскорбитель?
«Какого края гражданинъ?
«Египта-ль онъ, Марока-ль житель,
«Или Гранады гордый сынъ,
«Передъ которою тряслися
«Ужъ наши веси столько кратъ,
«Иль не отъ хищнаго-ль Туниса
«Къ брегамъ причалившій пиратъ?»

Но не языческаго края
На немъ одежда боеваў:

СТРАГОВОРЕННЯ. Т. І.

12

178

Ни шлема съ нестрою чалмой,
Ни брони съ притчами корана,
Ни сабли нѣтъ на немъ кривой,
Ни золотого ятагана.
Изгибы бѣлаго пера
Надъ шапкой выблются шелковой,
Прямая шпага у бедра,
На груди вышиты оковы,
И, сборошена съ его плеча,
Въ широкихъ складкахъ величаво
Надеть на сбрую епанча
Съ крестомъ зубчатымъ Калатравы.

Межъ тѣмъ какъ, пѣня удила,
Сердитый конь по звонкимъ плитамъ
Нетерпѣливымъ бьетъ копытомъ,
Онъ самъ, не трогаясь съ сѣдла,
Толпѣ не внемля разъяренной,
И какъ видѣнемъ пораженъ,
Вперяетъ взоръ свой восхищенный
Въ толпу испуганную женъ.
Кто-жъ онъ? И чьей красою чудной
Поступокъ вызванъ безразсудный?
Кто изъ красавицъ этихъ всѣхъ
Его вовлекъ во смертный грѣхъ?
Нхъ собралось сюда не мало,
И юныхъ женщинъ, и дѣвицъ,
И не скрываютъ покрывала
Во храмѣ Божіемъ ихъ лицъ;
И послѣ перваго смущенья
Участья шопотъ и прощенья
Межъ нихъ, какъ искра, пробѣжалъ,
Пошли догадка за догадкой,
И смѣхъ послышался украдкой
Изъ-за нарядныхъ опахалъ.

182

Вотъ Соломонова печать,
Вотъ Трисмегиста дивный камень!
Тотъ всеобъемлющій законь,
Которымъ все живетъ отвѣка,
Онъ въ насъ самихъ — онъ заключенъ
Незримо въ сердцѣ человѣка!
Его любовь, и гнѣвъ, и страхъ,
Его стремленья и желанья,
Все, что кипитъ въ его дѣлахъ,
Чѣмъ онъ живетъ и движетъ прахъ...
Есть та-же сила мірозданья!
Не въ пыльной кельѣ мудреца
Я смыслъ ея найду глубокой—
Въ живыя погрузить сердца
Я долженъ мысленное око!
Среди борьбы, среди войны,
Средь треволненія событий,
Отдѣльныхъ жизней сплетены
Всечасно рвущіяся нити,
И кто безсмертье хочетъ пить
Изъ мимолетнаго фіала,
Тотъ микрокосма изучить
Спѣши кипящія начала!

Есть край завѣтный и святой,
Гдѣ дважды жизненная сила
Себя двояко проявила
Недостижимой высотой:
Одинъ, въ поляхъ Кампаньи дикой.
Предназначеніемъ хранимъ,
Стоитъ торжественный, великой,
Несокрушимый, вѣчный Римъ.
Къ нему, къ подобію вселенной,
Теперь держать я долженъ путь,
Въ его движеньи почерпнуть

["183", "Законъ движенья неизмѣнный.\nЛети-же, корабль крылатый мой,\nЛети въ безбережномъ просторѣ,\nА ты, подъ вѣрною кормой,\nШуми, шуми и пѣнься, море!", ". . . . . . . . . . . . . .

БЫЛИНЫ, БАЛЛАДЫ, ПРИТЧИ.

ВОЛКИ.

Когда въ селахъ пустѣетъ,
Смолкнутъ пѣсни селянъ,
И сѣдой забѣлѣетъ
Надъ болотомъ тумань,
Изъ лѣсовъ тихомолкомъ
По полямъ волкъ за волкомъ
Отправляются всѣ на добычу.

Семь волковъ идутъ смѣло,
Впереди ихъ идетъ
Волкъ осьмой, шерсти бѣлой,
А таинственный ходъ
Заключаетъ девятый;
Съ окровавленной пятой
Онъ за ними идетъ и хромаетъ.

Ихъ ничто не пугаетъ:
На село-ли имъ путь,
Песъ на нихъ и не лаетъ,
А мужикъ и дохнуть,
Видя ихъ, не посмѣетъ;
Онъ отъ страха блѣднѣетъ
И читаетъ тихонько молитву.

186

Гдѣ гнутся надъ омутомъ лозы,
Гдѣ лѣтнее солнце печётъ,
Метаютъ и пляшутъ стрекозы,
Веселый ведутъ хороводъ:

«Дитя, подойди къ намъ поближе;
«Тебя мы научимъ летать!
«Дитя, подойди, подойди же,
«Пока не проснулась мать!

«Подъ нами трепещутъ былинки,
«Намъ такъ хорошо и тепло,
«У насъ бирюзовыя спинки,
«А крылышки точно стекло.

«Мы пѣсенокъ знаемъ такъ много,
«Мы такъ тебя любимъ давно...
«Смотри, какой берегъ отлогій,
«Какое песочное дно!»

190

И вотъ миноваллись годы,
Столѣтія вслѣдъ протекли.
Народы смѣнили народы,
Лицо измѣнилось земли;

Курганъ же съ высокой главою,
Гдѣ витязь могучій зарытъ,
Еще не сравнялся съ землею,
По прежнему гордо стоитъ;

А витязя славное имя
До нашихъ временъ не дошло.
Кто былъ онъ? Вѣнцами какими
Свое онъ украсилъ чело?

Чью кровь проливалъ онъ рѣкою?
Какіе онъ жёгъ города?
И смертью погибъ онъ какою?
И въ землю опущенъ когда?

Безмолвенъ курганъ одинокій,
Наѣздникъ державный забытъ,
И тризны въ пустынѣ широкой
Никто ужъ ему не свершитъ.

Лишь мимо кургана мелькаетъ
Сайгакъ, черезъ поле скача,
Иль вдругъ на него налетаетъ,
Крилами треща, саранча;

Порой журавлиная стан,
Окончивъ подоблачный путь,
Къ кургану шумитъ подлетая,
Садится на немъ отдохнуть;

193

И кто его водки отвѣдалъ,
Отъ ней не отстанетъ никакъ,
И всадникъ его провожаетъ
Услужливо въ ближній кабакъ.

Стучатъ и расходятся чарки,
Трехпробное льется вино,
Въ кабакъ, до послѣдней рубахи,
Добро мужика снесено.

Стучатъ и расходятся чарки,
Питейное дѣло ростетъ,
Жиды богатѣютъ, жирѣютъ,
Бѣднѣетъ, худѣетъ народъ.

Со службы домой воротился
Въ деревню усталый солдатъ;
Его угощаютъ родные,
Вкругъ штофа горѣлки сидятъ.

Приходу его они рады,
Но вотъ ужъ играетъ вино,
По жиламъ бѣжить и струится
И головы кружить оно.

«Да что», — говорятъ ему братья,
«Ужъ нѣшто ты намъ и старшой?
«Вѣдь мы-то трудились, пахали,
«Не станемъ дѣлиться съ тобой!»

И ссора межъ нихъ закипѣла,
И подняли бабы содомъ;
Солдатъ ихъ ружейнымъ прикладомъ,
А братья его топоромъ!

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

13

195

Былъ сынъ у родителей бѣдныхъ;
Любовью къ наукѣ влекомъ,
Семью онъ свою оставляетъ
И въ городъ приходитъ пѣшкомъ.

Онъ трудится денно и нощно,
Покою себѣ не даетъ,
Онъ терпитъ и голодъ, и холодъ,
Но движется быстро впередъ.

Однажды, въ дождливую осень,
Въ одномъ переулкѣ глухомъ.
Ему попадается всадникъ,
На клячѣ разбитой верхомъ.

«Здорово, товарищъ, дай руку!
«Никакъ ты, бѣдняга, продрогъ?
«Что-жъ, вышьемъ за Русь и науку!
«Я самъ имъ служу, видить Богъ!»

Отъ стужи, иль отъ голодухи,
Прельстился на водку и ты—
И вотъ потонули въ сивухѣ
Родныя, святыя мечты!

За пьянство изъ судной управы
Повытчика выгнали разъ;
Теперь онъ крестьянамъ, на сходкѣ
Читаетъ подложный указъ:

Лукаво толкуетъ свободу
И бочками водку сулить;
«Нѣтъ болѣ оброковъ, ни барщинѣ
«Того-де законъ не велить.

13*

196

Теперь, вишь, другие порядки.
«Знай, пей, молодецъ, не тужи!
«А лучше чтобъ спорилось дѣло,
«На то топоры и ножи!»

А всадникъ на клячѣ не дремлетъ,
Онъ ёдетъ и свищетъ въ кулакъ;
Гдѣ кляча ударить копытомъ,
Тамъ тотчасъ стоитъ и кабакъ.

За двѣсти миллионовъ Россія
Жидами на откупъ взята—
За тридцать серебряныхъ денегъ
Они же купили Христа.

И много Понтійскихъ Пилатовъ,
И много лукавыхъ Іудъ
Отчизну свою распинаютъ,
Христа своего продаютъ.

Стучать и расходятся чарки,
Рѣкою бушуетъ вино,
Уносить деревни и села
И Русь затопляетъ оно.

Дерутся и рѣжутся братья,
И мать дочерей продаетъ,
Плачъ, пѣсни, и вой и проклятья—
Питейное дѣло ростетъ!

И гордо на клячѣ гарцуетъ
Теперь богатырь удалой;
Ужъ сбросилъ съ себя онъ рогожу,
Онъ шапку сымаетъ долой:

200

И вотъ, махая бурками,
И шпорами звенья,
Веселыми мазурками,
Вкругъ яркаго огня

Съ ухватками удальными
Несутся ихъ ряды,
Гремя, звенья цимбалами.
Кричатъ, поютъ жиды,

Брянчатъ цыганки бубнами,
Наѣздники шумятъ,
Дѣлами душегубными
Грозить ихъ ярый взглядъ.

И всѣ стучатъ стаканами:
«Да здравствуетъ Литва!»
Такъ возгласами пьяными
Встрѣчаютъ Покрова.

А тамъ, едва замѣтная,
Межъ сосенъ и дубовъ,
Во мглѣ стоитъ завѣтная
Обитель чернецовъ.

Монахи съ вѣрой пламенной
Во тьму вперили взоръ.
Вокругъ твердыни каменной
Ведутъ ночной дозоръ.

Среди мечей зазубренныхъ,
Въ священныхъ стихаряхъ,
И въ панцыряхъ изрубленныхъ,
И въ шлемахъ, и въ тафьяхъ,

201

Всю ночь они морозную,
До утренней поры
Рукою держать грозною
Кресты, иль топоры.

Священное ихъ пѣніе
Вторитъ высокій храмъ,
Желѣзное терпѣніе
На диво ихъ врагамъ.

Не разъ они, предъ битвою,
Презрѣвъ ночной покой,
Смиренною молитвою
Встрѣчали день златой;

Не разъ, сверкая взорами,
Они въ глубокій ровъ
Сбивали шестопёрами
Литовскихъ удальцовъ.

Ни нà-день въ ихъ обители
Гласъ Божій не затихъ.
Блаженные святители,
Въ окладахъ золотыхъ.

Глядятъ на нихъ съ любовію,
Святыхъ ликуетъ хоръ:
Они своею кровію
Литвѣ дадутъ отпоръ!

Но, чу! Тамъ пушка грянула,
Во тьмѣ огонь блеснулъ,
Рать вражая воспрянула,
Раздался трубный гулъ!..

Князь михайло репнинъ.

Безъ отдыха пипуетъ съ дружиной удалой
Иванъ Васильичъ Грозный подъ матушкой Москвой.

Ковшами золотыми столовъ блистаетъ рядъ,
Разгульные за ними опричники сидятъ.

Съ вечерни льются вины на царскіе ковры,
Поютъ ему съ полночи лихіе гусляры;

Поютъ потѣхи брани, дѣла былыхъ временъ,
И взятіе Казани, и Астрахани плѣнъ.

Но голосъ прежней славы царя не веселитъ,
Подать себѣ личину онъ кравчему велитъ.

«Да здравствуютъ тіуны, опричники мои!
«Вы-жъ громче бейте въ струны, баяны-соловьи!

«Себѣ личину, други, пусть каждый изберетъ—
«Я первый открываю веселый хороводъ!

«За мной, мои тіуны, опричники мои!
«Вы-жъ громче бейте въ струны, баяны-соловьи!»

204

И всѣ подъяли кубки. Не поднялъ лишь одинъ,
Одинъ не поднялъ кубка, Михайло князь Репнинъ.

«О, царь, забылъ ты Бога! Свой санъ ты, царь, забылъ!
«Опричниной на горе престолъ свой окружилъ!

«Разсыпь державнымъ словомъ дѣтей бѣсовскихъ рать!
«Тебѣ ли, властелину, здѣсь въ мąшкерѣ плясать!»

Но царь, нахмуря брови: «Въ умѣ ты, знать, ослабъ,
«Или хмѣленъ не въ мѣру? Молчи, строптивый рабъ!

«Не возражай ни слова и мąшкеру надѣнь—
«Или клянусь, что прожилъ ты свой послѣдній день!»

Тутъ всталъ и поднялъ кубокъ Репнинъ, правдивый князь:
«Опричнина да згинетъ!» онъ рекъ, перекрестясь.

«Да здравствуетъ во вѣки нашъ православный царь!
«Да правитъ человѣки, какъ правилъ ими встарь!

«Да презритъ, какъ измѣну, безстыдной лести гласъ!
«Личины-жъ не надѣну я въ мой послѣдній часъ!»

Онъ молвилъ и ногами личину растопталъ,
Изъ рукъ его на землю звенящій кубокъ палъ...

«Умри же, дерзновенный!» царь вскрикнулъ, разъярясь—
И палъ, жезломъ пронзенный, Репнинъ, правдивый князь.

И вновь подъяты кубки, ковши опять звучатъ,
За длинными столами опричники шумятъ,

И смѣхъ ихъ раздается, и пиръ опять килить—
Но звонъ ковшей и кубковъ царя не веселить:

ВАСИЛИЙ ШИБАНОВЪ.

Князь Курбскій отъ царскаго гнѣва бѣжалъ,
Съ нимъ Васька Шибановъ, стремянный.
Дороденъ былъ князь, конь измученный палъ —
Какъ быть среди ночи туманной?
Но рабскую вѣрность Шибановъ храня,
Свого отдаетъ воеводѣ коня:
«Скачи, князь, до вражьяго стану,
«Авось я пѣшой не отстану!»

И князь доскакалъ. Подъ литовскимъ шатромъ
Опальный сидитъ воевода;
Стоятъ въ изумленьи литовцы кругомъ,
Безъ шапокъ толпятся у входа,
Всякъ русскому витязю честь воздаетъ,
Не даромъ дивится литовскій народъ,
И ходятъ ихъ головы крѣгомъ:
«Князь Курбскій намъ сдѣлался другомъ!»

Но князя не радуетъ новая честь,
Исполненъ онъ желчи и злобы;
Готовится Курбскій царю перечесть
Души оскорбленной зазнобы:
«Чтō долго въ себѣ я таю и ношу,
«То все я пространно къ царю напишу,
«Скажу напрямикъ, безъ изгиба,
«За всѣ его ласки спасибо!»

207

И пишетъ бояринъ всю ночь напролётъ,
Перо его местію дышетъ;
Прочтетъ, улыбнется, и снова прочтетъ,
И снова безъ отдыха пишетъ,
И злыми словами язвитъ онъ царя,
И вотъ ужъ когда занялся заря.
Поспѣло, ему на отраду,
Посланіе, полное яду.

Но кто-жъ дерзновенные князя слова
Отвезть Юанну возьмется?
Кому не люба на плечахъ голова,
Чье сердце въ груди не сожмется?
Невольно сомнѣнья на князя нашли...
Вдругъ входитъ Шибановъ въ поту и въ пыли:
«Князь, служба моя не нужна-ли?
«Вишь, наши меня не догнали!»

И въ радости князь посылаетъ раба,
Торопитъ его въ нетерпѣньи;
«Ты тѣломъ здоровъ, и душа не слаба,
«А вотъ и рубли въ награжденье!»
Шибановъ въ отвѣтъ господину: «Добро!
«Тебѣ здѣсь нужнѣе твое серебро,
«А я передамъ и за муки
«Письмо твое въ царскія руки!»

Звонъ мѣдный несется, гудить надъ Москвой,
Царь, въ смирной одежѣ, трезвонить:
Зоветъ-ли обратно онъ прежній покой,
Иль совѣсть на вѣки хоронить?
Но часто и мѣрно онъ въ колоколѣ бьётъ,
И звону внимаетъ московскій народъ
И молится, полный боязни,
Чтобъ день миновался безъ казни.

208

Въ отвѣтъ властелину гудятъ терема,
Звонитъ съ нимъ и Вяземскій лютый,
Звонитъ всей опрични кромѣшная тьма,
И Васька Грязной, и Малюта,
11 тутъ же, гордсяся своею красой.
Съ дѣвчей улыбкой, съ змѣиной лушой,
Мюбимецъ звонитъ Юанновъ,
Отверженный Богомъ Васмановъ.

Царь кончилъ; на кезлѣ опираясь, идетъ
И съ нимъ всѣхъ окольныхъ собранье—
Вдругъ Ёдетъ гонецъ, раздвигаетъ народъ,
Надъ шапкою держитъ посланье.
И спрянулъ съ коня онъ поспѣшно долой,
Къ царю Юанну подходитъ пѣшой
И молвитъ ему, не бledнѣя:
«Отъ Курбскаго, князя Андрея!»

И очи царя загорѣлися вдругъ:
«Ко мнѣ? Отъ злѣдѣя лихого?»
«Читайте же, дѣяки, читайте мнѣ вслухъ
«Посланье отъ слова до слова!»
— «Подай сюда грамату, дерзкій гонецъ.»
И въ ногу Шибанова острый конецъ
Жезла своего онъ вонзаетъ,
Налегъ на костыль—и внимаетъ:

«Царю, прославляему древле отъ всѣхъ,
«Но тонущу въ сквернахъ обильныхъ!
«Отвѣтствуй, безумный, какихъ ради грѣхъ
«Побилъ еси добрыхъ и сильныхъ?
«Отвѣтствуй, не ими-ль, средь тяжкой войны,
«Безъ счета твердыни враговъ сражены?
«Не ихъ-ли ты мужествомъ славенъ?
«И кто имъ бысть вѣрностью равенъ?

209

«Безумный! Иль мнишись безсмертнѣе насъ,
«Въ небытную ересь прельщенный?
«Внимай же! Пріидетъ возмездія часъ,
«Писаніемъ намъ предреченный,
«И азъ, иже кровь, въ непрестанныхъ бояхъ,
«За тя, аки воду, ліяхъ и ліяхъ,
«Съ тобой предъ Судьею предстану!»
Такъ Курбскій писалъ къ Ioанну.

Шибановъ молчалъ. Изъ пронзенной ноги
Кровь алымъ струилася токомъ,
И царь на спокойное око слуги
Взиралъ испытующимъ окомъ.
Стоялъ неподвижно опричниковъ рядъ,
Былъ мраченъ владыки загадочный взглядъ,
Какъ будто исполненъ печали,
И всѣ, въ ожиданьи, молчали.

И молвилъ такъ царь: «Да, бояринъ твой правъ,
«И нѣтъ ужъ мнѣ жизни отрадной!
«Кровь добрыхъ и сильныхъ ногами поправъ,
«Я песъ, недостойный и смрадный!
«Гонецъ, ты не рабъ, но товарищъ и другъ,..
«И много, знать, вѣрныхъ у Курбскаго слугъ,
«Что выдалъ тебя за безцѣнокъ!
«Ступай же съ Малютой въ застѣнокъ!»

Пытаютъ и мучатъ гонца палачи,
Другъ къ другу приходятъ на смѣну.
«Товарищей Курбскаго ты уличи,
«Открой ихъ собачью измѣну!»
И царь вопрошаетъ: «Ну чтò же гонецъ?
«Назвалъ-ли онъ вора друзей наконецъ?
— «Царь, слово его все едино:
«Онъ славитъ свого господина!»

СТИХОТВОРЕНІА Т. І.

14

210

День меркнетъ, приходитъ ночная пора,
Скрыпятъ у застѣнка ворота,

Заплечные входятъ опять мастера,
Опять началася работа.

«Ну чтò же? Назвалъ-ли злодѣевъ гонецъ?»

— «Царь, близокъ ему ужъ приходитъ конецъ,

«Но слово его все едино:

«О, князь, ты, который предать меня могъ
«За сладостный мигъ укоризны,

«О, князь, я молю, да проститъ тебя Богъ

«Нзмѣну твою предъ отчизной!

«Услышь меня, Боже, въ предсмертный мой часъ,

«Языкъ мой нѣмѣетъ и взоръ мой угасъ,

«Но въ сердцѣ любовь и прощенье —

«Помилуй мои прегрѣшенья!

«Услышь меня, Боже, въ предсмертный мой часъ,
«Прости моего господина!

«Но слово мое все едино:

«За грознаго, Боже, царя я молюсь,

«За нашу святую, великую Русь—

«И твердо жду смерти желанной!»

Такъ умеръ Шибановъ, стремящный.

СТАРИЦКІЙ ВОЕВОДА.

Когда былъ обвиненъ старйцкій воевода,
Что, гордый знатностью и древностію рода,
Присвоить онъ себѣ мечтаетъ царскій санъ,
Предать ему велѣлъ предъ очи Юаннъ.
И осужденному поднесъ вѣнецъ богатый,
И ризою облекъ изъ жемчуга и злата,
И бармы возложилъ, и самъ на свой престолъ,
По шелковымъ коврамъ, виновнаго возвелъ.
И взоръ предъ нимъ склонивъ, онъ палъ среди палаты,
И въ землю кланяясь, съ покорностью, трикраты,
Сказалъ: «Доволенъ будь въ величіи своемъ,
«Се азъ, твой рабъ, тебя на царствѣ бью челомъ!»
И вспрянувъ тотъ же часъ со злобой безпощадной,
Онъ въ сердце ножъ ему вонзилъ рукою жадной,
И ликъ свой наклоня надъ сверженнымъ врагомъ,
Онъ наступилъ на трупъ узорнымъ сапогомъ.
И въ очи мертвыя глядѣлъ—и въ дрожи зыбкой
Державныя уста змѣилися улыбкой.

14*

ЧУЖОЕ ГОРЕ.

Въ лѣсную чащу богатырь при лунѣ
Въѣзжаетъ, въ блестящемъ уборѣ;
Онъ въ остромъ шеломѣ, въ кольчатой бронѣ.
И свистнулъ безпечно, бочась на конѣ:
«Какое мнѣ дѣется горе!»

И ѣдетъ онъ рысью, гремя и звеня,
Стучатъ лишь о корни копыты —
Вдругъ съ дуба къ нему кто-то прыгъ на коня
«—Эй, кто за плечами тамъ сѣлъ у меня?
«Со мной, берегись, не шути ты!»

И щупаетъ онъ у себя за спиной,
И шаритъ съ досадой во взорѣ,
Но внемлетъ отвѣтъ: «Я тебѣ не чужой,
«Ты, чай, объ усобицѣ слышалъ княжой,
«Везешь Ярослава ты горе!»

«Ну, ври себѣ!» думаетъ витязь, смѣясь,
«Вотъ подлинно было-бы диво!
«Какая твоя съ Ярославомъ-то связь?
«Въ Софійскомъ соборѣ спитъ кіевскій князь,
«А горе, небось, его живо?»

215

У приказныхъ воротъ собирался народъ
Густо;

Говорить въ простотѣ, что въ его животѣ
Пусто.

—Дурачье! сказалъ дьякъ, изъ васъ долженъ быть всякъ
Въ тѣлѣ:

Еще въ думѣ вчера мы съ трудомъ осетра
Съѣли!

На базаръ мужикъ везъ черезъ рѣку обозъ
Пакли;

Мужичокъ-то, вишь, простъ; знай, везетъ черезъ мостъ —
Такъ-ли?

— Вишь дуракъ! сказалъ дьякъ, тебѣ мостъ, чай, пустякъ,
Дудки?

Ты-бъ его поберегъ; вѣдь плыли-жъ поперекъ
Утки!

Какъ у Васьки Волчка воръ стынулъ гусака,
Вишь ты!

Въ полотенце свернулъ, да поймалъ караулъ,
Ништо!

Дьякъ сказалъ: Дурачье! Полотенцо-то чье?
Васьки?

Стало, Васька и тать! Стало, Васькѣ и дать
Таску!

216

Пришел къ дьяку больной, говоритъ: Ой, ой, ой,
Дьяче!

Очень больно нутру, а ужъ вотъ поутру
Паче.

И не лечь, и не сѣсть, и не можно мнѣ съѣсть
Столько!

--Вишь дуракъ! сказалъ дьякъ, ну, не ѣшь на тощакъ
Только!

Пришел къ дьяку истецъ, говоритъ: Ты отецъ
Бѣдныхъ!

Кабы ты мнѣ помогъ—видишь денегъ мѣшокъ
Мѣдныхъ —

Я-бъ-те всыпалъ, ей-ей, въ шапку десять рублей,
Шутка!

- Сыпь сейчасъ! сказалъ дьякъ, подставляя колпакъ,
Нутка!

---. :. :. :. :.

ПРАВДА.

Ахъ ты гой еси, правда-матушка,
Велика ты, правда, широка стоишь!
Ты горами поднялась до поднёбесья,
Ты степями, государыня, раскинулась.
Ты морями разлилася синими,
Городами изукрасилась людными,
Разрослася лѣсами дремучими!
Не объѣхать кругомъ тебя вó-сто лѣть,
Посмотрѣть на тебя — шапка валится!

Вызжало семеро братіевъ,
Семеро вызжало добрыхъ молодцевъ,
Посмотрѣть вызжали мόлодцы
Какова она, правда, на святѣ живетъ?
А и много про нее говōрено,
А и много про нее писано,
А и много про нее лыгано.

Поскакали добры мόлодцы,
Всѣ семеро братьевъ удалыхъ,
И подъехали къ правдѣ со семи концовъ,
И увидѣли правду со семи сторонъ.

Посмотрѣли добры мόлодцы.
Покачали головами удàлыми,

218

И вернулись на свою родину.
А вернувшись на свою родину,
Всякъ разсказывалъ правду по-свдœму:
Кто горой называлъ ее высокою,
Кто городомъ люднымъ торговымъ,
Кто моремъ, кто лѣсомъ, кто степію.

И поспорили братья промежъ собой,
И вымали мечи булатные
И рубили другъ друга дò смерти,
И рубаяся, корились, ругались,
И братъ брата звалъ обманщикомъ.
Наконецъ полегли до единаго
Всѣ семеро братьевъ удалыхъ.
Умирая-жъ, каждый сыну наказывалъ,
Рубится наказывалъ дò смерти,
Полегти за правду за истину.
Тожъ и сынъ сыну наказывалъ,
И доселѣ ихъ внуки рубятся,
Всѣ рубятся за правду за истину.
На великое себѣ разореніе.

А сказана притча не въ осужденіе,
Не въ укоръ сказана — въ поученіе,
Людямъ добрымъ въ уразумѣніе.

---

219

Ой, ка-бъ Волга матушка да вспять побѣжала
Кабы можно, братцы, начать жить сначала!
Ой, кабы зимою цвѣты расцвѣтали!
Кабы мы любили да не разлюбляли!
Кабы дно морское достать да измѣрить!
Кабы можно, братцы, краснымъ дѣвкамъ вѣрить!
Ой, кабы всѣ бабы были-бъ молодицы!
Кабы въ полугарѣ поменьше водицы!
Кабы всегда чарка доходила дѣрту!
Да кабы приказныхъ пò-боку да къ чорту!
Да кабы звенѣли завсегда карманы!
Да кабы намъ, братцы, да свои кафтаны!
Да кабы голодный всякій день обѣдалъ!
Да батюшка-бъ царь нашъ всю правду бы вѣдалъ!

ПАНТЕЛЕЙ ЦЪЛИТЕЛЬ.

Пантелей-государь ходитъ пò-полю
И цвѣтовъ и травы ему пò-поясъ;
И всѣ трáвы предъ нимъ разступаются,
И цвѣты всѣ ему поклоняются.
И онъ знаетъ ихъ силы сокрытыя,
Всѣ благія и всѣ ядовитыя;
И всѣмъ добрымъ онъ трáвамъ, невреднымъ.
Отвѣчаетъ пòклономъ привѣтнымъ,
А которы ростутъ виноватыя,
Темъ онъ палкой грозитъ суковатою.

По листочку съ благихъ собираетъ онъ
И мѣшокъ ими свой наполняетъ онъ,
И на хворую братію бѣдную
Изъ нихъ зеліе варитъ цѣлебное.

Государь Пантелей!
Ты и насъ пожалѣй!
Свой чудесный елей
Въ наши раны излей,

Въ наши многія раны сердечныя!
Есть межъ нами душою увѣчные,
Есть и разумомъ тяжко болящіе,

225

Когда природа вся трепещетъ и сіяетъ,
Когда ея цвѣта яркій и горячи,
Душа бездѣйственно въ пространствѣ утопаетъ
И въ нѣгѣ врозь ея расходятся лучи.
Но въ скромный, тихій день, осеннею погодой,
Когда и воздухъ сѣръ, и тѣсенъ кругогоръ,
Не развлекаюсь я смпренною природой
И немощенъ ея на жизнь мою напоръ;
Мой трезвый умъ открытъ для сильныхъ вдохновеній,
Сосредоточенъ, я живу въ себѣ самомъ,
И сжатая мечта зоветъ толпы видѣній,
Какъ зажигательнымъ рождая ихъ стекломъ.
Винтовку снявъ съ гвоздя, я оставляю домъ,
Иду межъ озимей, чернѣющей дорогой,
Смотрю на кучу скирдъ, на сломанный заборъ,
На прудъ и мельницу, на дикій косогоръ,
На берегъ ручейка, болотисто-отлогій,
И въ ближній лѣсъ вхожу. Тамъ покраснѣвшій клѣнъ,
Еще зеленый дубъ и желтыя берёзы
Печально на меня свои стряхаютъ слёзы;
Но далѣ я иду, въ мечтанья погружёнъ,
И виснутъ надо мной полунагіе сучья,
А мысли между тѣмъ слагаются въ созвучья,

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

15

227

Ты знаешь край, гдѣ все обильем дышетъ,
Гдѣ рѣки льются чище серебра,
Гдѣ вѣтерокъ степной ковыль колышеть,
Въ вишневых рощахъ тонутъ хутора,
Среди садовъ деревья гнутся долу,
И до земли висить ихъ плодъ тяжелый?

Шумя, тростникъ надъ озеромъ трепещетъ,
И чистъ, и тихъ, и ясенъ сводъ небесъ,
Косарь поетъ, коса звенитъ и блещетъ,
Вдоль берега стоитъ кудрявый лѣсъ,
И къ облакамъ, клубяся надъ водою,
Бѣжить дымокъ синѣющей струею?

Туда, туда всѣмъ сердцемъ я стремлюся,
Туда, гдѣ сердцу было такъ легко,
Гдѣ изъ цвѣтовъ вѣнокъ плететъ Маруся,
О старинѣ поетъ слѣпой Грицко,
И парубки, кружась на пожнѣ гладкой,
Взрываютъ пыль веселою присядкой.

Ты знаешь край, гдѣ нивы золотыя
Испещрены лазурью васильковъ,
Среди степей курганъ временъ Батыя,
Вдали стада пасущихся воловъ,

228

Обозовъ скрыпъ, ковры цвѣтущей гречни,
И вы, чубы, остатки славной Сѣчи?

Ты знаешь край, гдѣ утромъ въ воскресенье,
Когда росой подсолнечникъ блеститъ,
Такъ звонко льется жаворонка пѣнье,
Стада блеятъ, а колоколъ гудитъ,
И въ Божій храмъ, увѣнчаны цвѣтами.
Ндутъ казачки нестрыми толпами?

Ты помнишь ночь надъ спящею Украйной,
Когда сѣдой вставалъ съ болота партъ,
Одѣтъ былъ міръ и сумракомъ и тайной,
Блесталъ надъ степью пскрами стожаръ,
И мнилось намъ: черезъ туманъ прозрачный
Несутся вновь Палѣй и Сагайдачный?

Ты знаешь край, гдѣ съ Русью бились махи,
Гдѣ столько тѣлъ лежало средь полей?
Ты знаешь край, гдѣ нѣ когда у плахи
Мазепу клилъ упрямый Кочубей?
И много гдѣ пролито крови славной
Въ честь древнихъ правъ и вѣры православной?

Ты знаешь край, гдѣ Сеймъ печально воды
Межъ береговъ осиротѣлыхъ льетъ?
Надъ нимъ дворца разрушенные своды,
Густой травой давно заросшій входъ,
Надъ дверью щитъ съ гетманской булавою?
Туда, туда стремлося я душою!

231

Шумить на дворѣ непогода,
А въ домѣ давно уже спятъ;
Къ окошку, вздохнувъ, подхожу я:
Чуть видѣнъ чернѣющій садъ;

На небѣ такъ тёмно, такъ тёмно,
И звѣздочки нѣтъ ни одной,
А въ домѣ старинномъ такъ грустно
Среди непогоды ночной!

Дождь бьетъ, барабаня, по крышѣ,
Хрустальныя люстры дрожать,
За шкапомъ проворныя мыши
Въ бумажныхъ обояхъ шумятъ;

Онѣ себѣ чуютъ раздолье:
Какъ скоро хозяинъ умретъ,
Наслѣдникъ покинетъ помѣстье,
Гдѣ жилъ его доблестный родъ,

И домъ навсегда занустьетъ,
Заглохнутъ ступени травой...
И думать объ этомъ такъ грустно
Среди непогоды ночной!

232

Воръ сосновый въ странѣ одинокой стоитъ:
Въ немъ ручей мѣлъ деревьевъ бѣжитъ и журчитъ.
Я люблю тотъ ручей, я люблю ту страну,
Я люблю въ томъ лѣсу вспоминать старину.
«Приходи вечеркомъ въ боръ дремучій тайкомъ,
«На зеленомъ садись берегу ты моемъ!
«Много летъ я бѣгу, разсказать я могу
«Что случилось когда на моемъ берегу;
«Изъ сокрытой страны я сюда прибѣжалъ,
«Я чудеснаго много дорогой узналъ!
«Когда солнце зайдетъ, когда мѣсяцъ взойдетъ,
«Н звѣзда средь моихъ закачается водъ,
«Приходи ты тайкомъ, ты узнаешь о томъ,
«Что бываетъ порой здѣсь въ туманѣ ночномъ!»
Такъ шепталъ, и журчалъ, и бѣжалъ ручеёкъ;
На ружье оперлись, я стоялъ одинокъ,
Н лишь говоръ струи тинину прерывалъ,
Н о прежнихъ я грустно годахъ вспоминалъ.

239

По греблѣ неровной и тряской,
Вдоль мокрыхъ рыбачьихъ сѣтей,
Дорожная йдеть коляска,
Сижу я задумчиво въ ней;

Сижу и смотрю я дорогой
На сѣрый и пасмурный день,
На озера берегъ отлогій,
На дальній дымокъ деревень.

По греблѣ, со взглядомъ угрюмымъ,
Проходить оборванный жидъ;
Изъ озера съ пѣной и шумомъ
Вода черезъ греблю бѣжитъ;

Тамъ мальчикъ играетъ на дудкѣ,
Забравшись въ зеленый тростникъ;
Въ испугѣ взлетѣвшія утки
Надъ озеромъ подняли крикъ;

Близъ мельницы старой и шаткой
Сидятъ на травѣ мужики;
Телѣга съ разбитой лошадкой
Лѣниво подвозить мѣшки...

242

Ту же грустную обитель
И кругомъ знакомый видъ,
За стѣной храпитъ смотритель,
Сонно маятникъ стучитъ...

248

Тщетно, художникъ, тымнишь, чтотвореній своихъ ты создатель!
Вѣчно посились они надъ землею, незримыя оку.

Нѣтъ, то не Фидій воздвигъ олимпійскаго славнаго Зевса!
Фидій ли выдумалъ это чело, эту львиную гриву,

Ласковый, царственный взоръ изъ-подъ мрака бровей громонос-
ныхъ?

Нѣтъ, то не Гёте великаго Фауста создалъ, который,
Въ древне-германской одежѣ, но въ правдѣ плубокой, вселенской,
Съ образомъ сходенъ предвѣчнымъ своимъ отъ слова до слова!
Или Бетговенъ, когда находилъ онъ свой маршъ похоронный,
Бралъ изъ себя этотъ рядъ раздирающихъ сердце аккордовъ,
Плачъ неутѣшной души надъ погибшей великою мыслью,
Рүшенье свѣтлыхъ міровъ въ безнадежную бездну хаоса?

Нѣтъ, эти звуки рыдали всегда въ безпредѣльномъ пространствѣ,
Онъ же, глухой для земли, неземныя подслушалъ рыданья.

Много въ пространствѣ невидимыхъ формъ и неслышимыхъ
acr. звуковъ,

Много чудесныхъ въ немъ есть сочетаній и слова, и свѣта,
Но передастъ ихъ лишь тотъ, кто умѣетъ и видѣть, и слышать,
Кто, уловивъ лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово,
Цѣлое съ нимъ вовлекаетъ созданье въ нашъ міръ удивленный.

О, окружи себя мракомъ, поэтъ, окружися молчаньемъ,
Будь одинокъ и слѣпъ какъ Гомеръ, и глухъ какъ Бетговенъ,
Слухъ же душевный сильный напрягай и душевное эрѣнье,

249

И, какъ надъ пламенемъ грамоты тайной безцвѣтныя строки
Вдругъ выступаютъ, такъ выступятъ вдругъ предъ тобою
картины,
Выйдутъ изъ мрака все ярче цвѣта, осязательнѣй формы,
Стройныя словъ сочетанія въ ясномъ сплетутся значеньи —
Ты-жъ въ этотъ мигъ и внимай, и гляди, притаивши дыханье,
И, созидая потомъ, мимолетное помни видѣнье!

250

Онъ водилъ по струнамъ; упадали
Волоса на безумныя очи;
Звуки скрыпки такъ дивно звучали,
Развиваясь въ безмолвіи ночи.
Въ нихъ разсказъ убѣдительно-лживый
Развивалъ невозможную повѣсть,
И змѣинаго цвѣта отливы
Соблазняли и мучили совѣсть.
Обвиняющій слышался гоюсь,
И рыдали въ отвѣтъ оправданья,
И безсильная воля боролась
Съ возрастающей бурей желанья;
И въ туманныхъ воянахъ рисовались
Берега позабытой отчизны,
Неземныя слова раздавались
И манили назадъ съ укоризной;
И такъ билося сердце тревожно,
Такъ ему становилось понятно
Все блаженство, чтò было возможно
И потеряно такъ невозвратно;
И къ себѣ безпощадная бездна
Свою жертву, казалось, тянула,
А стезею лазурной и звѣздной
Ужъ полъ-неба луна обогнула.

252

Горними тихо летила душа небесами,
Грустныя долу она опускала рѣсницы;
Слезы въ пространство отъ нихъ упадая звѣздами,
Свѣтлой и длинной вилися за ней вереницей.

Встрѣчныя тихо ее вопрошали свѣтила:
Что ты грустна? и о чемъ эти слезы во взорѣ?
Пмъ отвѣчала она: Я земли не забыла,
Много оставила тамъ я страданья и горя.

Здѣсь я лишь ликамъ блаженства и радости внемлю,
Праведныхъ души не знаютъ ни скорбіи, ни злобы—
О, отпусти меня снова, Создатель, на землю,
Было-бъ о комъ пожалѣть и утѣшить кого-бы.

256

Ужъ ты, нива моя, нивушка,
Не скосить тебя съ маху единаго,
Не связать тебя всю во единый снопъ!
Ужъ вы, думы мои, думушки,
Не стряхнуть васъ разомъ съ плечъ долой,
Одной рѣчью-то васъ не высказать!
По тебѣ-ль, нива, вѣтеръ разгуливалъ,
Гнулъ колосья твои дò-земли,
Зрѣлы зерна всѣ размѣтывалъ!
Широко вы, думы, поразсыпались,
Куда пала какая думушка,
Тамъ всходила люта печаль-трава,
Выростало горе горючее.

258

И пѣль онъ такъ нѣжно и страстно.
Какъ будто хотѣль онъ сказать:
«Утѣшься, не сѣтуй напрасно,
«То время вернется опять».

260

Двухъ становъ не боецъ, но только гость случайный.
За правду я-бы радъ поднять мой добрый мечъ,
Но споръ съ обоими—досель мой жребій тайный,
И къ клятвѣ ни одинъ не могъ меня привлечь;
Союза полнаго не будетъ между нами —
Не купленный никѣмъ, подъ чье-бъ ни сталъ я знамъ:
Пристрастной ревности друзей не въ силахъ сneyсть,
Я знамени врага отстаивалъ бы честь!

261

Лишь только одинъ я останусь съ собою,
Меня голоса призываютъ толпою,
Которому-жъ голосу отповѣдь дамъ?
Въ сомнѣніи рвется душа пополамъ.
Совѣтовъ, угрозъ, обѣщаній такъ много,
Но гдѣ же прямая, святая дорога?
Съ мучительной думой стою на пути —
Не знаю, направо-ль, налѣво-ль идти?
Махни ужъ рукой да иди, не робѣя,
На голосъ, который всѣхъ манить сильнѣе,
Который немолчно, вблизи, вдалекѣ,
Съ тобой говорить на родномъ языкѣ!

263

Въ совѣсти искалъ я долго обвиненья,
Горестное сердце вопрошалъ довольно—
Чисты мои мысли, чисты побужденья,
А на свѣтѣ жить мнѣ тяжело и больно!

Каждый звукъ случайный я ловлю пытливо:
Пѣсня-ли раздастся на селѣ далекомъ,
Вѣтеръ-ли всколышетъ золотую ниву,
Каждый звукъ неяснымъ мнѣ звучитъ упрекомъ.

Залегло глубоко смутное сомнѣнье,
И душа собою вѣчно недовольна;
Нѣтъ ей приговора, нѣтъ ей примиренья,
И на свѣтѣ жить мнѣ тяжело и больно!

Согласить я сиюсь чтò несогласимо,
Но напрасно разумъ бьется и хлопочетъ:
Горестная чаша не проходить мимо,
Ни къ устамъ зовущимъ низойти не хочетъ.

—е—

264

Господь, меня готовя къ бою,
Любовь и гнѣвъ вложилъ мнѣ въ грудь,
И мнѣ десницею святою
Онъ указалъ правдивый путь,
Одушевилъ могучимъ словомъ,
Вдохнулъ мнѣ въ сердце много силъ,
Но непреклоннымъ и суровымъ
Меня Господь не сотворилъ.
И гнѣвъ я свой истратилъ даромъ,
Любовь не выдержалъ свою,
Ударъ напрасно за ударомъ
Я, отбивая, устаю.
На встрѣчу ихъ враждебной вьюгѣ
Я вышелъ въ поле безъ кольчуги,
И гибну, раненый въ бою!

265

Хорошо, братцы, тому на свѣтѣ жить,
У кого въ головѣ добра не много есть,
А сидитъ тамъ одно-одинёшенько,
А и сидитъ оно крѣпко-нà-крѣпко,
Словно гвоздь обухомъ вколоченный.
И глядитъ ужъ онъ на свое добро,
Все глядитъ на него, не спуская глазъ,
И не смотритъ по сторонушкамъ,
А знай прётъ впередъ, на проломъ идетъ,
Давитъ встрѣчнаго-поперечнаго.

А бѣда тому, братцы, на свѣтѣ жить,
Кому Богъ далъ очи зоркія,
Кому видѣть далъ во всѣ стороны.
И тѣ очи у него разбѣгаются:
И кажись хорошо, а лучше есть!
А и худо кажись, не безъ добро!
И дойдетъ онъ до распутьца,
Не одну видитъ въ полѣ дороженьку;
И онъ станетъ, призадумается,
И пойдетъ впередъ, воротится,
Начинаетъ идти съизнова;
А дорогою-то засмотрится
На луга, на лѣса зеленые,
Залюбуется на божьи цвѣтики

268

Не божиимъ громомъ горе ударило.
Не тяжелой скалой навалилося,
Собиралось оно малыми тучками,
Затянули тучки небо ясное,
Посѣяло горе мелкимъ дождичкомъ,
Мелкимъ дождичкомъ осенніимъ.
А и сѣетъ оно давнымъ-давно,
И сѣчетъ оно безъ умолку,
Безъ умолку, безъ устали,
Безъ конца сѣчетъ, безъ отдыха;
Проняло насквозь добра молодца,
Проняло дрожью холодною,
Лихорадкою, лихоманкою,
Сномъ-дремотою, зѣвотою.
Уже полно, горе, дубъ ломать по прутикамъ
Щипати по листикамъ!
А и бывало же другимъ счастьице:
Налетало горе вихремъ-бурею,
Ворочало горе дубы съ корнемъ вонъ.

—-— © —-—

272

«А и много ли богатырскихъ дѣлъ,
«На печи сидючи, понадумано,
«Вахлаками другихъ поругано,
«Себѣ спину почесано?»

273

Я задремалъ, главу понуря,
И прежнихъ силъ не узнаю;
Дохни, Господь, живящей бурей
На душу сонную мою!

Какъ гласъ упрека, надо мною
Свой громъ призывный прокати,
И выжги ржавчину покоя,
И прахъ бездѣйствія смети!

Да вспряну я, тобой подъятый.
И, внявъ карающимъ словамъ,
Какъ камень отъ удара млата,
Огонь таившійся издамъ!

СТЕХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

18

274

Бываютъ дни, когда злой духъ меня тревожить
И шепчеть на ухо неясныя слова,
И къ небу вознестись душа моя не можетъ,
П отягченная склоняется глава.
П онъ, не вѣдая ни радости, ни вѣры.
Въ меня вдыхаетъ злость—къ кому? не знаю самъ,
П лживымъ зеркаломъ могучіе размѣры
Лукаво придаетъ ничтожнымъ мелочамъ.
Въ кругу моихъ друзей со мной сидитъ онъ рядомъ,
Веселость имъ у насъ надолго отнята,
И сердце онъ мое напитываетъ ядомъ
И рѣчи горькія влагаетъ мнѣ въ уста,
И все, чтó есть во мнѣ порочнаго и злого,
Клубится и ростетъ, все гуще и мрачнѣй,
П застилаетъ тьмой сіянье дня родного,
П неба спневу, и золото полей,
Въ пустыню грустную и въ ночь преобразуя
Все то, чтó я люблю, чѣмъ вѣрю и живу я.

275

Нѣтъ, ужъ не вѣдать мнѣ, братцы, ни сна, ни покою!
Съ жизнью бороться приходится, съ бабой-ягою!
Старая крѣпко меня за бока ухватила,
Сломится, такъ и гляжу, молодецкая сила!
Пусть бы хоть молча, а то вѣдь накинулась съ бранью,
Слухъ утомляетъ мнѣ, сплетница, всякою дрянью.
Охъ, насолили мнѣ дрязги и мелочи эти!
Баба, постой, погоди, не одна ты на свѣтѣ!
Сила и воля нужны мнѣ для боя иного —
Послѣ, пожалуй, съ тобою мы схватимся снова!

18*

277

Вздымаются волны какъ горы
И къ тверди возносятся звѣздной,
И съ ужасомъ падаютъ взоры
Въ мгновенно разрытыя бездны.

Подобная страсти, не знаетъ
Средины тревожная сила,
То къ небу, то въ пропасть бросаетъ
Ладью безъ весла и кормила.

Не вѣрь же, ко звѣздамъ взлетай,
Высокой избранника долѣ,
Не вѣрь, въ глубину ниспадая,
Что звѣздъ не увидишь ты болѣ!

Стихіи безбрежной, бездонной,
Уймется волненье, и вскорѣ
Въ свой уровень вступить законный
Души успокоенной море.

---

280

Выростает дума, словно дерево.
Вроет въ сердце корни глубокіе.
По поднебесью вѣтвями раскинется.
Задрожить, зашумить тучей листіевъ.
Сердце знаетъ ту думу крѣпкую,
Чтó оно взростило, взлелъяло,
Разумъ сможетъ ту думу окинуть,
Сможетъ слово ту думу высказать.
А какая то другая думушка,
Чтò ни высказать, не вымѣрить,
Ни обнять умомъ, ни окинуть?
Промелькнетъ она безъ образа.
Вспыхнетъ дальнейю зарницею,
Озарить на мигъ душу темную.
Много вспомнится забытаго,
Много смутнаго, непонятнаго,
Въ мигъ тотъ ясно сердцу скажется,
А рванешься за ней, погонишься —
Только очи ее и видѣли,
Только сердце ее и чуяло!
Не поймать на лету вѣтру буйнаго,
Тѣнь отъ облака летучаго
Не прибить гвоздемъ ко сырой землѣ!

---

282

Я васъ узналъ, святыя убѣжденья,
Вы, спутники моихъ минувшихъ дней,
Когда, за бѣглой не гоняясь тѣнью,
И думалъ я, и чувствовалъ вѣрнѣй,
И юною душою ясно видѣлъ
Все, чтó любилъ. и все, чтó ненавидѣлъ!

Средь міра лжи, средь міра мнѣ чужого,
Не навсегда моя остыла кровь:
Пришла пора — и вы воскресли снова,
Мой прежній гнѣвъ и прежняя любовь!
Разсѣялся туманъ и, слава Богу,
Я выхожу на старую дорогу.

По прежнему сіяетъ правды сила,
Ее сомнѣнья болѣ не затмятъ,
Неровный кругъ планета совершила
И къ солнцу снова катится назадъ.
Зима прошла, природа зеленѣетъ,
Луга цвѣтутъ, весной душистой вѣетъ...

287

Кабы знала я, кабы вѣдала,
Не смотрѣла бы изъ окошечка
Я на молодца разудалаго,
Какъ онъ халъ по нашей улицѣ,
На бекрень заломивши мурмолку.
Какъ лихого коня буланаго,
Звонконогаго, долгогриваго,
Супротивъ оконъ на дыбы вздымалъ!
Кабы знала я, кабы вѣдала,
Для него бы я не рядилась,
Съ золотой каймой ленту алую
Въ косу длинную не вплетала бы,
Рано дò-свѣту не вставала бы,
За околицу не спѣшила бы,
Въ росѣ ноженьки не мочила бы,
На просёлокъ тотъ не глядѣла бы,
Не проѣдетъ ли тѣмъ просёлкомъ онъ,
На рукѣ держа пёстра сокола?
Кабы знала я, кабы вѣдала,
Не сидѣла бы поздно вечеромъ,
Пригорюнившись, на завалинѣ,
На завалинѣ, близъ колодезя,
Поджидаючи да гадаючи,
Не придетъ ли онъ, ненаглядный мой,
Напоить коня студеной водой!

289

Ужъ ты мать тоска, горе-гореваньице,

• Ты скажи, скажи, ты повѣдай мнѣ:
На добычу-то какъ выходишь ты?
Какъ сживаешь людъ божій сō свѣту?
Ты змѣей ли ползешь подколодною?
Ты ли бьешь съ неба бурымъ коршуномъ?
Сѣрымъ волкомъ ли рыщешь по полю?
Аль ты, горе, богатырь могучъ,
Выѣзжаешь съ многой силою,
Выѣзжаешь со гридни и отроки?
Ужъ вскочу въ сѣдло, захвачу тугой лукъ,
Ужъ добду тебя, горе горючее,
Подстрѣлю тебя, тоску лютую!
— Полно, полно, добрый молодецъ.
Бранью нà-вѣтеръ кидатися,
Неразумны слова выговаривать,
Я не волкомъ бѣгу, не змѣей ползу,
Я не коршуномъ бью изъ поднѣбесья,
Не съ дружиною выѣзжаю я,
Выступаю-то я красной дѣвицей,
Подхожу-то я молодицею,
Подношу чару, въ поясъ кланяюсь.
И ты самъ слѣзешь съ коня долой,
Красной дѣвицѣ отдашь поклонъ,

СТИХОТВОРЕНІЯ. Т. І.

19

290

Выпьешь чару, отуманишься.

Отуманишься, сердцемъ всплачешься.

Ноги скорыя-то подкосятся.

И түгой лукъ изъ рукъ выпадетъ.

295

Съ ружьемъ за плечами, одинъ, при лунѣ
Я пò полю ђду на добромъ конѣ.

Я бросилъ поводья, я мыслю о ней,
Ступай же, мой конь, по травѣ веселѣй!
Я мыслю такъ тихо, такъ сладко, но вотъ
Невѣдомый спутникъ ко мнѣ пристаетъ,
Одѣтъ онъ какъ я, на такомъ же конѣ,
Ружье за плечами блеститъ при лунѣ.

— Ты, спутникъ, скажи мнѣ, скажи мнѣ, кто ты?
Твои мнѣ какъ будто знакомы черты.

Скажи, чтò тебя въ этотъ часъ привело?
Чему ты смѣешься такъ горько и зло?

— Смѣюсь я, товарищъ, мечтаньямъ твоимъ,
Смѣюсь, что ты будущность губишь;
Ты мыслишь, что вправду ты ею любимъ?

Что вправду ты самъ ее любишь?
Смѣшно мнѣ, смѣшно, что такъ пылко любя,
Ее ты не любишь, а любишь себя.

Опомнись! Порывы твои ужъ не тѣ,
Она для тебя ужъ не тайна,

Случайно сошлись вы въ мірской суетѣ,
Вы въ ней разойдетесь случайно.

Смѣюся я горько, смѣюся я зло
Тому, что вздыхаешь ты такъ тяжело.

300

Когда кругомъ безмолвенъ лѣсъ дремучій
II вечеръ тихъ;

Когда невольно просится пѣвучій
Изъ сердца стихъ;

Когда упрекъ мнѣ шепчетъ шелестъ нивы.
Иль шумъ деревъ;

Когда кипитъ во мнѣ нетерпѣливо
Правдивый гнѣвъ;

Когда вся жизнь моя покрыта тьмою
Тяжелыхъ тучъ;

Когда вдали мелькнетъ передо мною
Надежды лучъ;

Средь суеты мірского развлеченья,
Среди заботъ,

Моя душа въ надеждѣ и въ сомнѣны
Тебя зоветъ,

И трудно мнѣ умомъ понять разлуку.
Ты такъ близка!

И хочетъ сжать твою родную руку
Моя рука.

301

Мнѣ въ душу, полную ничтожной суеты,
Какъ бурный вихрь, страсть ворвалась нежданно,
Съ налёта смяла въ ней нарядные цвѣты
И разметала садъ, тщеславіемъ убранный.

Условій мелкій соръ, крутящимся столбомъ,
Изъ мысли унесла живительная сила
И токомъ теплыхъ слезъ, какъ благостнымъ дождёмъ
Опустошенную мнѣ душу оросила.

И надъ обломками, безмолвень, я стою,
И трепетомъ еще невѣдомымъ объятый,
Воскреснувшаго дня пью свѣжую струю
И грома дальняго внимаю перекаты...

302

Ты не спрашивай, не распытывай,
Умомъ-разумомъ не раскидывай:
Какъ люблю тебя, почему люблю,
Пі за чтò люблю, и на долго ли?
Ты не спрашивай, не распытывай:
Что сестра-ль ты мнѣ, молода-ль жена,
Или дѣтище ты мнѣ малое?

П не знаю я, и не вѣдаю,
Какъ назвать тебя, кәкъ прикликати.
Много цвѣтиковъ во чистòмъ полѣ,
Много звѣздъ горитъ по поднєбесью,
А назвать-то ихъ нѣтъ умѣнія,
Распознать-то ихъ нѣту силушки.
Полюбивъ тебя, я не спрашивалъ,
Не разгадывалъ, не распытывалъ;
Полюбивъ тебя, я махнулъ рукой,
Очертилъ свою буйну голову!

306

Слеза дрожитъ въ твоемъ ревнивомъ взорѣ
О, не грусти, ты все мнѣ дорога!
Но я любить могу лишь на просторѣ —
Мою любовь, широкую какъ море,
Вмѣстить не могутъ жизни берега.

Когда Глагола творческая сила
Толны міровъ возвала изъ ночи,
Любовь ихъ всѣ, какъ солнце, озарила.
И лишь на землю, къ намъ, ея свѣтила
Нисходять порознь рѣдкіе лучи.

И порознь ихъ отыскивая жадно,
Мы ловимъ отблескъ вѣчной красоты;
Намъ вѣстью лѣсъ о ней шумитъ отрадной,
О ней потокъ гремитъ струею хладной,
И говорятъ, качаяся, цвѣты.

И любимъ мы любовью раздробленной
И тихій шопотъ вербы надъ ручьемъ,
И милой дѣвы взоръ на насъ склоненный,
И звѣздный блескъ, и всѣ красы вселенной,
И ничего мы вмѣстѣ не сольемъ.

308

Тебя такъ любятъ всѣ; одинъ твой тихій видъ
Всѣхъ дѣлаетъ добрѣй и съ жизнію миритъ,
Но ты грустна, въ тебя есть скрытое мученье,
Въ душѣ твоей звучитъ какой-то приговоръ;
Зачѣмъ твой ласковый всегда такъ робокъ взоръ,
И очи грустныя такъ молятъ о прощеньи,
Какъ будто солнца свѣтъ, и вешніе цвѣты,
И тѣнь въ полдневный зной, и шопотъ по дубравамъ.
И даже воздухъ тотъ, которымъ дышешь ты,
Все кажется тебя стяжаніемъ неправымъ?

---

310

Чтò ты голову склонила?
Ты полна-ли тихой лѣнью,
Иль грустишь о томъ, чтò было,
Пль, подъ виноградной сѣнью,

Начертанія сквозныя
Разгадать хотѣла-бъ ты,
Чтò на землю вырѣзные
Сверху бросили листы?

Но дрожащаго узора
Намъ значенье непонятно—
Чтò придетъ, узнаешь скоро,
Чтó прошло, то невозвратно.

Часъ полуденный, палящій,
Полный жизни огневой,
Часъ веселый настоящій,
Этотъ часъ одинъ лишь твой.

Не клони-жъ печально взора
На рисунокъ непонятный—
Чтó придетъ, узнаешь скоро,
Чтó прошло, то невозвратно.

315

Ты жертва жизненныхъ тревогъ,
И нѣтъ въ тебя сопротивленья,
Ты, какъ оторванный листокъ,
Плывешь, безъ воли, по теченью.

Ты какъ на жнивѣ сизый дымъ:
Откуда вѣтеръ ни повѣетъ,
Онъ только стелется предъ нимъ
И къ облакамъ бѣжать не смѣетъ.

Ты словно яблони цвѣты,
Когда ихъ снѣгъ покрылъ тяжелый;
Стряхнуть тоску не можешь ты,
И жизнь тебя погнула долу.

Ты какъ лощинка въ вешній день:
Когда весь міръ благоухаетъ,
Сосѣднихъ горъ ложится тѣнь
И ей одной цвѣсти мѣшаетъ,

И какъ съ вершинъ бѣжить въ нее
Снѣговъ растаявшая груда,
Такъ въ сердце бѣдное твое
Стекаетъ горе отовсюда.

---

318

Вотъ ужъ снѣгъ послѣдній въ полѣ таетъ,
Теплый паръ восходитъ отъ земли,
И кувшинчикъ сній расцѣтаетъ,
И зовутъ другъ друга журавли.

Юный лѣсъ, въ зеленый дымъ одѣтый,
Теплыхъ грозъ нетерпѣливо ждетъ,
Все весны дыханіемъ согрѣто,
Все кругомъ и любитъ, и поетъ;

Утромъ небо ясно и прозрачно,
Ночью звѣзды свѣтятъ такъ свѣтло—
Отчего-жъ въ душѣ твоей такъ мрачно,
И зачѣмъ на сердцѣ тяжело?

Грустно жить тебѣ, о, другъ, я знаю,
И понятна мнѣ твоі печаль:
Отлетѣла-бъ ты къ родному краю
И земной весны тебѣ не жаль...

319

О, не спѣши туда, гдѣ жизнь свѣтлѣй и чище,
Среди міровъ иныхъ,
Помедли здѣсь со мной, на этомъ пепелищѣ
Твоихъ надеждъ земныхъ.

Отъ праха отрѣшась, не удержать полёта
Въ невѣдомую даль—
Кто будетъ въ той странѣ, о, другъ, твоя забота
И кто твоя печаль?

Въ тревогѣ бытія, въ безбрежномъ колыханьи
Безъ цѣли и слѣда,
Кто въ жизни будетъ мнѣ и радость, и дыханье,
И яркая звѣзда?

Сліясь въ одну любовь, мы цѣпи безконечной
Единое звено,
И выше восходить, въ сіянье правды вѣчной,
Намъ врозь не суждено.

—>><<—>

320

Въ странѣ лучей, незримой нашимъ взорамъ,
Вокругъ міровъ вращаются міры;
Тамъ сонмы душъ возносятъ стройнымъ хоромъ
Своихъ молитвъ немолчные дары.

Блаженствомъ тамъ сіяющіе лики
Отвращены отъ міра суеты,
Не слышны имъ земной печали клики,
Не видны имъ земныя нищеты.

Все, чтò онѣ желали и любили.
Все, чтò къ землѣ привязывало ихъ,
Все на землѣ осталось горстью пыли,
А въ небѣ нѣтъ ни близкихъ, ни родныхъ.

Но ты, о, другъ, лишь только звуки рая
Какъ дальній зовъ въ твою проникнутъ грудь,
Ты обо мнѣ подумай, умирая,
И хоть на мигъ, блаженство позабудь!

Прощальный взоръ бросая нашей жизни,
Душою, другъ, вглядись въ мои черты,
Чтобы узнать въ заоблачной отчизнѣ
Кого звала, кого любила ты,

327

Минула страсть, и пылъ ея тревожный
Уже не мучить сердца моего,
Но разлюбить тебя мнѣ невозможно!
Все чтò не ты—такъ суетно и ложно,
Все чтò не ты—безцвѣтно и мертво.

Безъ повода и права негодуя,
Ужъ не кипитъ бунтующая кровь --
Но съ пошлой жизнью слиться не могу я,
Моя любовь, о, другъ, и не ревнуя,
Осталась та же прежняя любовь.

Такъ отъ высотъ нахмуренной природы,
Съ нависшихъ скалъ сорвавшійся потокъ
Изъ царства тучъ, грозы и непогоды
Въ просторъ степей выносить тѣ же воды
И въ даль течетъ спокоенъ и глубокъ.

—»—»—»

330

3.

Всесильной волею Аллаха,
Дающаго намъ зной и снѣгъ,
Мы возвратились съ Чатырдаха
Благополучно на ночлегъ.
Всѣ на лицо, всѣ безъ увѣчья —
Чтò значить ловкость человѣчья!
А признаюсь, когда мы тамъ
Ползли, какъ мухи по скаламъ,
То мнѣ немного было жутко:
Сорваться внизъ плохая шутка!

Гуссейнъ! Послушай, помоги
Стащить мнѣ эти сапоги,
Они потрескались отъ жара;
Да чтò-жъ не видно самовара!
(Сходи за нимъ. А ты, Али,
Костеръ скорѣе запали!
Постелемъ скатерти у моря,
Достанемъ ромъ, заваримъ чай,
И всѣ возляжемъ на просторѣ
Смотрѣть какъ пламя, съ ночью споря,
Померкнетъ, вспыхнетъ невзначай,
И озарить до половины

334

6.

Туманъ встаетъ на днѣ стремнинъ,
Среди полуночной прохлады
Сильнѣе нахнетъ дикій тминъ,
Гремятъ слышнѣе водопады.
Какъ ослѣпительна луна,
Какъ горъ очерчены вершины!
Въ сребристомъ сумракѣ видна
Внизу Байдарская долина.
Надъ нами свѣтятъ небеса,
Чернѣетъ бездна передъ нами,
Дрожитъ блестящая роса
На листьяхъ крупными слезами...

Душѣ легко; не слышу я
Оковъ земного бытія,
Нѣтъ мѣста страху, ни надеждѣ —
Чтō будетъ впредь, чтō было прежде —
Мнѣ все равно — и чтō меня
Всегда какъ цѣнЬ къ землѣ тянуло,
Исчезло все съ тревогой дня,
Все въ лунномъ блескѣ потонуло.
Куда же мысль унесена,
Чтō ей такъ видится дремливо?

338

9.

Привѣтствую тебя, опустошенный домъ,
Завядшіе дубы, лежащіе кругомъ,
И море синее, и васъ, крутыя скалы,
И пышный прежде садъ, глухой и одичалый.
Усталымъ путникамъ въ палящій лѣтній день,
Еще даешь ты, домъ, свѣжительную тѣнь.
Еще стоять твои поруганныя стѣны,
Но сколько горестной я вижу перемѣны!
Едва лишь я вступилъ подъ твой знакомый кровъ
Бросаются въ глаза мнѣ надписи враговъ,
Рисунки грубые и шутки площадныя,
Гдѣ съ наглымъ торжествомъ поносится Россія;
Все тѣ же громкія, хвастливыя слова
Нечестное враговъ оправдываютъ дѣло...

Вздохнувъ, иду впередъ; мохнатая сова
Безшумно съ зеркала разбитаго слетѣла,
Вотъ въ уголъ бросилась испуганная мышь...
Вездѣ обломки, прахъ; куда ни поглядишь;
Вездѣ насиліе, насмѣшки и угрозы—
А йзъ-саду въ окно вползающія розы,
За мраморный карнизъ цѣпляясь тамъ и тутъ,

339

Безпечно въ красотѣ раскидистой цвѣтутъ,
Какъ будто на дѣла враждебнаго народа
Набросить свой покровъ старается природа;
Вотъ ящерица здѣсь, межъ зелени и плитъ,
Блестя какъ изумрудъ, извилисто скользитъ,
И любо ей играть въ молчаніи могильномъ,
Гдѣ на-полъ солнца лучъ столбомъ ударилъ пыльнымъ.

Но вотъ ужъ сумерки; вотъ постепенно мгла
На берегъ, на заливъ, на скамы налегла,
Все больше въ небѣ звѣздь, въ аллеяхъ все темнѣе,
Душистѣе цвѣты и запахъ травъ сильнѣе;
На сломанномъ крыльцѣ сижу я, полонъ думъ—
Какъ тихо все кругомъ, какъ слышенъ моря шумъ!..

29*

340

10.

Тяжелъ нашъ путь; твой бѣдный мулъ
Усталъ топтать терновникъ злобный;
Взгляни на верхъ: то не аулъ,
Гнѣзду орлиному подобный,
То цѣлый городъ; смолкнулъ гулъ
Народныхъ празднествъ и торговли
И вѣтеръ тлѣнія подулъ
На Богомъ проклятыя кровли.
Во дни глубокой старины
(Гласятъ народныя скрижали),
Во дни неволи и печали,
Сюда Израиля сыны
Отъ ига чуждаго бѣжали,
И градъ возникъ на высяхъ горъ.
Забывъ отцовъ своихъ поворъ
И горькій плѣнъ Ерусалима,
Здѣсь мирно жили караимы,
Но ждалъ ихъ давній приговоръ—
И пала тяжесть Божья гнѣва
На вѣтвь караемаго древа.
И городъ вымеръ. Здѣсь и тамъ
Остатки башень по стѣнамъ,

342

11.

Гдѣ свѣтлый ключъ, спускаясь внизъ,
По сѣрымъ камнямъ точитъ слезы,
Ползутъ на черный кипарисъ
Гроздами пурпурныя розы.
Сюда когда-то, въ жгучій зной,
Подъ темнолиственные лавры,
Бѣжали львы на водопой
И буропѣгіе кентавры;
Съ козломъ бодался здѣсь сатиръ,
Вакханки съ криками и смѣхомъ
Свершали виноградный пиръ,
И хоръ тимпановъ, флейтъ и лиръ
Сливался шумно съ дальнимъ эхомъ.

На той скалѣ Діаны храмъ
Хранила дѣвственная жрица,
А здѣсь, надъ моремъ, по ночамъ
Плыла богини колесница...
Но ужъ не та теперь пора,
Гдѣ былъ завѣтный лѣсъ Діаны,
Тамъ слышны звуки топора,
Грохочатъ вражьи барабаны;
И все прошло, нигдѣ слѣда

343

Не видно Греціи счастливой:
Безъ тайны лѣсъ, безъ плясокъ нивы,
Безъ пѣсней пестрыя стада
Пасетъ татаринъ молчаливый...

345

13.

Смотри, все ближе, съ двухъ сторонъ
Насъ обнимаетъ лѣсъ дремучій.

Глубокимъ мракомъ полонъ онъ,

Какъ будто набѣжали тучи,
Иль межъ деревьевъ вѣковыхъ
Насъ ночь безвременно застигла;

Лишь солнце сыплетъ черезъ нихъ
Мѣстами огненныя иглы.

Зубчатый клёнъ, и гладкій букъ,
И твердый грабъ, и дубъ корнистый,
Вторятъ подковъ желѣзный звукъ
Средь гама птичьяго и свиста;

И ходить трепетная смѣсь
Полутѣней въ прохладѣ мглистой,
И чуетъ грудь, какъ воздухъ весь
Пропитанъ сыростью душистой.

Вотъ тамъ украдкой слабый лучъ
Скользитъ по липѣ, мхомъ одѣтой,
И дятла стукъ, и близко гдѣ-то

Журчитъ въ травѣ незримый ключъ...

347

А этотъ вечеръ? О, взгляни,
Какое мирное сіянье!
Не слышно въ листьяхъ трепетанья,
Недвижно море; корабли,
Какъ точки бѣлыя вдали,
Едва скользятъ въ пространствѣ тая;
Какая тишина святая
Царитъ кругомъ! Нисходитъ къ намъ
Какъ-бы предчувствіе чего-то;
Въ ущельяхъ ночь; въ туманѣ тамъ
Дымится сизое болото,
И всѣ обрывы по краямъ
Горятъ вечерней позолотой...

ПЕРЕВОДЫ.

ШЕНЬЕ.

I.

Крылатый богъ любви, склоняся надъ сохой,
Оратаемъ идетъ за взрѣзанной браздой;
Впряженные тельцы его послушны волѣ,
Прилежною рукой онъ засѣваетъ поле,
И дерзкій взглядъ поднявъ къ властителю небесъ,
Взываетъ: — Жатву ты блюди мою, Зевесъ!
Не то, къ Европѣ страсть опять въ тебя волнуя,
Въ ярмо твою главу мычащую нагну я!

352

V.

Багровый гаснетъ день; топшится за оградой
Вернувшихся телицъ недоеное стадо.
Имъ въ ясли сочная навалена трава,
И ждутъ онѣ, жуя, пока ты, рукава
По локоть засучивъ и волосы откинувъ,
Готовишь звонкій рядъ расписанныхъ кувшиновъ.
Безпечно на тебя лѣнивыя глядятъ,
Лишь краснобурой той, замѣть, неласковъ взглядъ;
Въ глазахъ ея давно сокрытая есть злоба,
Не даромъ отъ другихъ она паслась особо;
Но если вмѣстѣ мы къ строптивой подойдемъ
И ноги сильныя опутаемъ ремнемъ,
Мы покоримъ ее, и подъ твоей рукою
Польется молоко журчащею струёю.

1855 — 1865 гг.

БАЙРОНЪ.

I.

Ассиріяне шяи какъ на стадо волкій,
Въ багрецѣ ихъ и въ златѣ сіяли полки,
И безъ счета ихъ копья сверкали окрестъ,
Какъ въ волнахъ Галилейскихъ мерцаніе звѣздъ.

Словно листья дубравные въ лѣтніе дни,
Еще вечеромъ такъ красовались они;
Словно листья дубравные въ вихрѣ зимы,
Ихъ къ разсвѣту лежали развѣяны тьмы.

Ангелъ смерти лишь пà-вѣтеръ крылья простёрь
И дохнулъ имъ въ лицо, и померкнулъ ихъ взоръ,
И на мутныя очи палъ сонъ безъ конца,
И лишь разъ поднялись и остыли сердца.

Вотъ, расширившій ноздри, повергнутый конь,
И не пышетъ изъ нихъ гордой силы огонь,
И какъ хладная влага на брегѣ морскомъ,
Такъ предсмертная пѣна бѣлѣетъ на нёмъ.

355

Вотъ и всадникъ лежитъ, распростертый во прахъ,
На бронѣ его ржа, и роса на власахъ;
Безотвѣтны шатры, у знаменъ ни раба,
И не свищетъ копьё, и не трубитъ труба.

И Ассиріи вдовъ слышенъ плачъ на весь міръ,
И во храмѣ Ваала низвержень кумирь,
И народъ, не сраженный мечомъ до конца,
Весь растяллъ, какъ снѣгъ, передъ блескомъ Творца!

23*

ГЕРВЕГЪ.

Хотѣлъ бы я угаснуть какъ заря,
Какъ алые отливы небосклона;
Какъ зарево вечернее горя,
Я бы хотѣлъ излиться въ Божье лоно.

Я бы хотѣлъ, какъ свѣтлая звѣзда,
Зайти, блестя въ негаснущемъ мерцаньи,
Я утонуть хотѣлъ бы безъ слѣда
Во глубинѣ лазурнаго сіянья.

Пускай бы смерть моя была легка
И жизнь моя такъ тихо уходила,
Какъ легкій запахъ вешняго цвѣтка,
Какъ синій дымъ, бѣгущій отъ кадила.

И какъ летить отъ арфы слабый звонъ,
Въ предѣлахъ дальнíchъ тихо замирая,
Тамъ отъ земной темницы отрѣшёнъ,
Я-бъ улетѣть хотѣлъ къ родному краю.

Нѣтъ, не зайдешь ты свѣтлою звѣздой,
Ты не угаснешь, заревомъ пылая,
Не какъ цвѣтокъ умрешь ты полевой,
Не улетишь, звеня, къ родному краю; —

365

<table><thead><tr><th></th><th>СТРАН.</th></tr></thead><tbody><tr><td>Въ совѣсти искалъ я долго обвиненья.</td><td>263</td></tr><tr><td>Господь, меня готовя къ бою.</td><td>264</td></tr><tr><td>Хорошо, братцы, тому на свѣтѣ жить.</td><td>265</td></tr><tr><td>Ой честь ли то молодцу лѣпъ прасти.</td><td>267</td></tr><tr><td>Не божіимъ громомъ горе ударило.</td><td>268</td></tr><tr><td>Разсѣвается, разступается.</td><td>269</td></tr><tr><td>О, не пытайся духъ унять тревожный.</td><td>270</td></tr><tr><td>Ты, невѣдомое, незнамое.</td><td>271</td></tr><tr><td>Я задремалъ, главу понуря.</td><td>273</td></tr><tr><td>Бываютъ дни, когда злой духъ меня тревожить.</td><td>274</td></tr><tr><td>Нѣтъ, ужъ не вѣдать мнѣ, братцы, ни сна, ни покоя.</td><td>275</td></tr><tr><td>Сижу да гляжу я все, братцы, вонъ въ эту сторонку.</td><td>276</td></tr><tr><td>Вздываются волны какъ горы.</td><td>277</td></tr><tr><td>Дробится, и плещетъ, и брызжетъ волна.</td><td>278</td></tr><tr><td>Не пѣнится море, не плещетъ волна.</td><td>279</td></tr><tr><td>Выростаетъ дума, словно дерево.</td><td>280</td></tr><tr><td>Чтѣо ни день, какъ полыми со влагой.</td><td>281</td></tr><tr><td>Я васъ узналъ, святыя убѣжденья.</td><td>282</td></tr><tr><td>Звонче жаворонка пѣнье.</td><td>283</td></tr><tr><td>Коль любить, такъ безъ разсудку.</td><td>284</td></tr><tr><td>Ты помнишь-ли Марія.</td><td>285</td></tr><tr><td>Ты клонишь ликъ, о немъ упоминая.</td><td>286</td></tr><tr><td>Кабы знала я, кабы вѣдала.</td><td>287</td></tr><tr><td>Острою сѣкирой ранена береза.</td><td>288</td></tr><tr><td>Ужъ ты мать-тоска, горе-гореваньище.</td><td>289</td></tr><tr><td>Источникъ за винневымъ садомъ.</td><td>291</td></tr><tr><td>Милый другъ, тебѣ не спится.</td><td>292</td></tr><tr><td>Не брани меня, мой другъ.</td><td>293</td></tr><tr><td>Средь пумнаго бала, случайно.</td><td>294</td></tr><tr><td>Съ ружьемъ за плечами, одинъ, при лунѣ.</td><td>295</td></tr><tr><td>Колышется море; волна за волной.</td><td>297</td></tr><tr><td>Не вѣрь мнѣ, другъ, когда, въ избыткѣ горя.</td><td>298</td></tr><tr><td>Порой, среди заботъ и жизненнаго шума.</td><td>299</td></tr><tr><td>Когда кругомъ безмолвень лѣсъ дремучій.</td><td>300</td></tr><tr><td>Мнѣ въ душу, полную ничтожной суеты.</td><td>301</td></tr><tr><td>Ты не спрашивай, не распытывай.</td><td>302</td></tr><tr><td>Не вѣтеръ, вѣя съ высоты.</td><td>303</td></tr><tr><td>Меня, во мракѣ и въ пылл.</td><td>304</td></tr></tbody></table>