258

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Скорѣй какъ можно удалились
П тихо притворили дверь.
Что жъ наша и.пѣнница теперь?
Дрожитъ какъ листъ, дохнуть не смѣетъ;
Хладѣютъ перси, взоръ темнѣетъ;
Мгновенный сонъ отъ глазъ бѣжитъ;
Не спитъ, удвонла вниманье,
Недвигно въ темноту глядитъ....
Все мрачно, мертвое молчанье!
Лишь сердца слышитъ трепетанье....
И мнится.... шепчетъ тишина;
Пдутъ — идутъ къ ея постелѣ;
Въ подушки прячется княжна,
П вдругъ.... о страхѣ!... и въ самомъ дѣлѣ
Раздался шумъ; озарена
Мгновеннымъ блескомъ тѣма ночная,
Мгновенно дверь отворена;
Безмольвно, гордо выступая,
Нагими саблями сверкая,
Араповъ длинный рядъ идетъ
Попарно, чинно, сколь возможно,
П на подушкахъ осторожно
Сѣдую бороду несетъ;
П входитъ съ важностью за нею,
Подъявъ величественно шею,
Горбатый карликъ изъ дверей:
Его-то головѣ обритой,
Высокимъ колпакомъ покрытой,
Принадлежала борода.
Ужъ онъ приближился; тогда
Княжна съ постели соскочила,
Сѣдаго карлу за колпакъ
Рукою быстрой ухватила,
Дрожашій занесла кулакъ,
П въ страхѣ завизжала такъ,
Что всѣхъ араповъ оглушила.

1817—1820.

ПЪСНЬ ВТОРАЯ.

259

Трепеща, скорчился обднякъ,
Княжны испуганной облѣдѣ;
Зажавши уши поскорѣе,
Хотѣлъ обѣжать, но въ бородѣ
Запутался, упалъ и бьется;
Встаетъ, упалъ; въ такой обѣдѣ
Араповъ черный рой мятется;
Шумятъ, толкаются, бѣгутъ,
Хватаютъ колдуна въ охапку,
И вонъ распутывать несутъ,
Оставя у Людмилы шапку.

Но что-то добрый витязь нашъ?
Вы помните ль неждану встрѣчу?
Бери свой быстрый карандашъ,
Рисуй, Орловскій, ночь и сѣчу!
При свѣтѣ трепетномъ луны
Сразились витязи жестоко;
Сердца ихъ гнѣвомъ стѣснены;
Ужъ копья брошены далеко,
Уже мечи раздроблены,
Кольчуги кровію покрыты,
Щиты трещатъ, въ куски разбиты...
Они схватились на коняхъ;
Взрывая къ небу черный прахъ,
Подъ ними борзы кони бьются;
Борцы, недвижно сплетены,
Другъ друга стиснувъ, остаются,
Какъ бы къ сѣдлу пригвождены;
Ихъ члены злобой сведены;
Переплелись и костенѣютъ;
По жиламъ быстрый огнь обѣжитъ;
На вражьей груди грудь дрожитъ —
И вотъ колеблются, слабѣютъ —
Кому-то насть... Вдругъ витязь мой,
Вскипѣвъ, желѣзно рукой

17*

1817—1820.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ.

261

Зачёмъ Русланову подругу,

Какъ бы на смѣхъ ея супругу,

Зову и дѣвой и княжной?

Ты видишь, добрый мой читатель.

Тутъ злобы черную печать!

Скажи, зоилъ, скажи, предатель.

Ну какъ и что мнѣ отвѣчать?

Краснѣй, несчастный, Богъ съ тобою!

Краснѣй, я спорить не хочу;

Довольный тѣмъ, что правъ душою,

Въ смиренной гротости молчу.

Но ты поймешь меня, Климена,

Нотупишь томные глаза,

Ты, жертва скучнаго Гимена....

Я вижу: тайная слеза

Падетъ на стихъ мой, сердцу внятный;

Ты покраснѣла, взоръ погасъ;

Вздохнула молча.... вздохъ понятный!

Ревнивецъ, бойся — близокъ часъ!

Амуръ съ досадой своенравной

Вступили въ смѣлый заговоръ,

П для главы твоей безславной

Готовъ ужъ местительный уборъ.

Ужъ утро хладное сіяло

На темени полнотныхъ горъ;

Но въ дивномъ замкѣ все молчало.

Въ досадѣ скрытой Черноморъ,

Безъ шапки, въ утреннемъ халатѣ,

Зѣвалъ серлито на кровати;

Вокругъ брады его сѣдой

Рабы толпились молчаливы,

П нѣжно гребень костяной

Расчесывалъ ея извивы.

Межъ тѣмъ, для пользы и красы,

На безконечные усь

262

РУС.ЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Лились восточные ароматы,
П кудри хитрые виллись;
Какъ вдругъ, откуда ни возьмись,
Въ окно влетаетъ змій крылатый:
Гремя желѣзной чешуей,
Онъ въ кольца быстрыя согнулся
И вдругъ Наиной обернулся
Предъ изумленной толпой.
«Привѣтствую тебя. сказала,
СоBRатъ, издавна чтимый мной!
Досель я Черномора знала
Одною громкою молвой;
Но тайный рокъ соединяетъ
Теперь насъ общею враждой;
Тебѣ опасность угрожаетъ,
Нависла туча надъ тобой;
И голосъ оскорбленной чести
Меня къ отміценію зоветъ.»

Со взоромъ, полнымъ хитрой лести,
Ей карла руку подаетъ,
Вѣщая: «дивная Напна!
Мнѣ драгоцѣненъ твой союзъ.
Мы посрамимъ коварство Фина;
Но мрачныхъ козней не боюсь:
Противникъ слабый мнѣ не страшенъ;
Узнай чудесный жребій мой:
Сей благо, датной городой
Не даромъ Черноморъ украшенъ.
Доколь власовъ ея сѣдыхъ
Враждебный мечъ не перерубитъ,
Никто изъ витязей лихихъ,
Никто изъ смертныхъ не погубитъ
Малѣшихъ замысловъ моихъ;
Моею будетъ вѣкъ Людмила,
Русланъ же гробу обреченъ!»

1817—1820.

пъснь третья.

263

И мрачно вѣдьма повторила:
«Погибнетъ онъ! погибнетъ онъ!»
Потомъ три раза прошипѣла,
Три раза топнула ногой,
И чернымъ зміемъ улегѣла.

Блистая въ ризѣ парчевой,
Колдунъ, колдуньей ободренной,
Развеселясь, рѣшился вновь
Нести къ ногамъ дѣвицы илѣнной
Усы, покорность и любовь.
Разряженъ карликъ бородатый,
Опять идетъ въ ея палаты;
Проходитъ длинный комнатъ рядъ:
Княжны въ нихъ нѣтъ. Онъ далѣ, въ садѣ,
Въ лавровый лѣсъ, къ рѣшеткѣ сада,
Вдоль озера, вкругъ водопада,
Подъ мостики, въ бесѣдки... нѣтъ!
Княжна ушла, пропалъ и слѣдъ!
Кто выразитъ его смущенье,
И ревъ, и трепетъ изступленья?
Съ досады дня не взвидѣлъ онъ.
Раздался карлы дикій стонъ:
«Сюда, невольники, бѣгите!
Сюда! надѣюсь я на васъ!
Сейчасъ Людмилу мнѣ сыщите!
Скорѣе, слышите ли? сейчасъ!
Не то — шутите вы со мною —
Всѣхъ удавлю васъ бородою!»

Читатель, разскажу ль тебѣ,
Куда красавица дѣвашась?
Всю ночь она своей судьбѣ
Въ слезахъ дивилась и — смѣлась.
Ее пугала борода;
Но Черноморъ ужъ былъ извѣстень,

264

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

И былъ смѣшонъ, а никогда
Со смѣхомъ ужасъ несовѣстенъ.
Навстрѣчу утреннимъ лучамъ
Постель оставила. Людмила,
И взоръ невольный обратила
Къ высокимъ, чистымъ зеркаламъ;
Невольно кули золотые
Съ липейныхъ плечъ приподняла;
Невольно волосы густые
Рукой небрежной заплела;
Свои вчерашние наряды
Нечаянно въ углу нашла;
Вздохнувъ, одѣлась и съ досады
Тихонько плакать начала;
Однако съ вѣрнаго стекла,
Вздыхая, не сводила взора,
И дѣвицѣ пришлю на умъ.
Въ волненьи своенравныхъ думъ,
Примѣрить шапку Черномора.
Все тихо, никого здѣсь нѣтъ,
Никто на дѣвушку не взглянетъ....
А дѣвушкѣ въ семнадцать лѣтъ
Какая шапка не пристанетъ!
Рядиться никогда не лѣнь!
Людмила шапкой завертѣла;
На брови, прямо, на бекрень,
И задомъ напередъ надѣла.
И что жъ? О чудо старыхъ дней!
Людмила въ зеркалѣ пропала;
Перевернула — передъ ней
Людмила прежняя предстала;
Назадъ надѣла — снова нѣтъ;
Сняла — и въ зеркалѣ! «Прекрасно!
Добро, колдунъ! добро, мой свѣтъ!
Теперь мнѣ здѣсь ужъ безопасно,
Теперь избавлюсь отъ хлопотъ!»

1817—1820.

ПЪСНЬ ТРЕТЬЯ.

265

П шапку стараго зюлђя
Княжна, отъ радости краснѣя,
Надѣла задомъ напередъ.

Но возвратимся же къ герою.
Не стыдно ль заниматься намъ
Такъ долго шапкой, борою,
Руслана поруча судьбамъ?
Свершивъ съ Рогдаемъ бой жестокій,
Проѣхалъ онъ дремучій лѣсъ;
Предъ нимъ открылся долъ широкій
При б.ескѣ утреннихъ небесъ.
Трепещетъ витязь поневолѣ:
Онъ видитъ старой битвы поле.
Вдали все пусто; здѣсь и тамъ
Желтѣютъ кости; по холмамъ
Разбросаны колчаны, латы;
Гдѣ збруя, гдѣ заржавый щитъ;
Въ костяхъ руки здѣсь мечъ лежитъ;
Травой обросъ тамъ шлемъ косматый
П старый черепъ тѣетъ въ немъ;
Богатыря тамъ остовъ цѣлый
Съ его поверженнымъ конемъ
Лежитъ недвижный; конья, стрѣлы
Въ сырую землю вонзены,
П мирный плющъ ихъ обвиваетъ....
Ничто безмолной тишины
Пустыни сей не возмущаетъ,
П солце съ ясной вышины
Долину смерти озаряетъ.

Со вздохомъ витязь кругъ себя
Взираетъ грустными очами.
«О поле, поле, кто тебя
Усѣялъ мертвыми костями?
Чей борзый конь тебя топталъ

266

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Въ послѣдній часъ кровавой битвы?
Кто на тебѣ со славой палъ?
Чьи небо слышало молитвы?
Зачѣмъ же, поле, смолѣло ты
И поросло травой забвенья?...
Временъ отъ вѣчной темноты,
Быть можетъ, нѣтъ и мнѣ спасенья!
Быть можетъ, на холѣ нѣмомъ:
Поставятъ тихій гробъ Руслановъ,
И струны громкія Ваяновъ:
Не будутъ говорить о немъ!

Но вскорѣ вспомнилъ витязь мой,
Что добрый мечъ герою нуженъ
И даже панцырь; а герой
Съ послѣдней битвы безоруженъ.
Обходитъ поле онъ вокругъ;
Въ кустахъ, среди костей забвенныхъ,
Въ громадѣ тѣщущихъ кольчугъ,
Мечей и шлемовъ раздробленныхъ
Себѣ доспѣховъ ищетъ онъ.
Проснулись гулъ и степь нѣмая,
Поднялся въ полѣ трескъ и звонъ;
Онъ поднялъ щитъ, не выбирай,
Нашелъ и шлемъ. и звонкій рогъ,
Но лишь меча сыскать не могъ.
Долину брани объѣзжая,
Онъ видитъ множество мечей,
Но всѣ легки, да слишкомъ малы.
А князь красавецъ былъ не вялый,
Не то, что витязь нашихъ дней.
Чтобы чѣмъ нибудь играть отъ скуки,
Копье стальное взялъ онъ въ руки,
Кольчугу онъ надѣлъ на грудь,
И далѣе пустился въ путь.

1817—1820.

ПЪСНЬ ТРЕТЬЯ.

267

Ужъ поблѣднѣлъ закатъ румяный
Надъ усыпленною землей;
Дымятся синіе туманы
И всходитъ мѣсяцъ золотой;
Померкла степь. Тропою темной
Задумчивъ йдетъ нашъ Русланъ,
И видитъ: сквозь ночной туманъ
Вдали чернѣетъ холмъ огромной,
И что-то страшное храпитъ.
Онъ ближе къ холму, ближе — слышитъ:
Чудесный холмъ какъ будто дышетъ.
Русланъ внимаетъ и глядитъ
Безрепетно, съ покойнымъ духомъ;
Но, шевеля пугливымъ ухомъ,
Конь упирается, дрожитъ,
Трясетъ упрямой головою,
И грива дыбомъ поднялась.
Вдругъ холмъ, безоблачной луною
Въ туманѣ блѣдно озарясь,
Яснѣетъ. Смотритъ храбрый князь —
И чудо видитъ предъ собою.
Найду ли краски и слова?
Предъ нимъ живая голова.
Огромны очи сномъ объяты;
Храпитъ, качая шлемъ пернатый;
И перья въ темной высотѣ
Какъ тѣни ходятъ, развѣваясь.
Въ своей ужасной красотѣ
Надъ мрачной степью возвышаясь,
Безмолвіемъ окружена,
Пустыни сторожъ безымянной,
Руслану предстоитъ она
Громадой грозной и туманной.
Въ недоумѣньи хочетъ онъ
Таинственный разрушить сонъ.
Вблизи осматривая диво,

268

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Объѣхалъ голову кругомъ,
И ставъ предъ носомъ молчаливо,
Щекотитъ ноздри кошіёмъ,
И, сморщась, голова зѣвнула,
Глаза открыла и чихнула...
Поднялся вихорь, степь дрогнула,
Взвилась пыль; съ рѣсницъ, съ усовъ,
Съ бровей слетѣла стая совъ;
Проснулись рощи молчаливы,
Чихнуло эхо — конь ретивый
Заржалъ, запрыгалъ, отлетѣлъ,
Едва самъ витязь усмѣлъ;
И вслѣдъ раздался голосъ шумный:
«Куда ты, витязь неразумный?
Ступай назадъ: я не шучу!
Какъ разъ нахала проглочу!»
Русланъ съ презрѣньемъ отлянулся,
Браздами удержалъ коня,
И съ гордымъ видомъ усмѣхнулся.
«Чего ты хочешь отъ меня?»
Нахмурясь, голова вскричала;
«Вотъ гостя миѣ судьба послала!
Послушай, убирайся прочь!
Я спать хочу, теперь ужъ ночь,
Прощай!» Но витязь знаменитой,
Усыша грубыя слова,
Воскликнулъ съ важностью сердитой:
«Молчи, пустая голова!
Слыхалъ я истину бываю:
Хоть лобъ широкъ, да мозгу мало!
Я ѣду, ѣду, не свищу,
А какъ на ѣду, не спущу!»

Тогда, отъ ярости нѣмѣя,
Стѣсненной зюбой пламенѣя,
Надулась голова; какъ жаръ,

1817—1820.

ПѣСНЬ ТРЕТЬЯ.

269

Кровавы очи засверкали;
Напѣнясь губы задрожали;
Нзъ устъ, ушей поднялся паръ;
И вдругъ она что было мочи
Навстрѣчу князю стала дуть;
Напрасно конь, зажмуря очи,
Склонивъ главу, натужа грудь,
Сквозь вихорь, дождь и сумракъ ночи
Невѣрный продолжаетъ путь;
Объятый страхомъ, ослѣпленный,
Онъ мчится вновь изнеможенный
Далече въ полѣ отдохнуть.
Вновь обратиться витязь хочетъ —
Вновь отражень, надежды нѣтъ!
А голова ему во слѣдъ,
Какъ сумасшедшая, хохочетъ,
Гремитъ: «ай, витязь! ай, герой!
Куда ты? Тише, тише, стой!
Эй, витязь, шею сломишь даромъ;
Не трусь, наѣздникъ, и меня
Порадуй хоть однимъ ударомъ,
Пока не заморилъ коня.»
И между тѣмъ она героя
Дразнила страшнымъ языкомъ.
Русланъ, досаду въ сердцѣ кроя,
Грозитъ ей молча копіёмъ,
Трясетъ его рукой свободной,
И, задрожавъ, булатъ холодной
Вонзился въ дерзостный языкъ.
И кровь изъ бѣшенаго зѣва
Рѣкою побѣжала вмигъ.
Отъ удивленья, боли, гнѣва,
Въ минуту дерзости лишась,
На князя голова глядѣла,
Нѣлѣзо грызла и блѣднѣла. —
Въ спокойномъ духѣ горячась,

1817—1820.

ПЪСНЬ ТРЕТЬЯ.

271

Такъ на долинѣ таетъ ледъ,
Лучемъ полудня пораженной.

«Ты вразумилъ меня, герой!»
Со вздохомъ голова сказала;
«Твоя десница доказала,
Что я виновенъ предъ тобой.
Отнынѣ я тебя послушенъ;
Но, витязь, будь великодушенъ!
Достоинъ плача жребій мой.
Ни я былъ витязь удаю!
Въ кровавыхъ битвахъ супостата
Себѣ я равнаго не зрѣлъ;
Счастливъ, когда бы не имѣлъ
Соперникомъ мнѣншаго брата!
Коварный, злобный Черноморъ,
Ты, ты всѣхъ бѣдъ моихъ виною!
Семейства нашего позоръ,
Рожденный карлой, съ бородою,
Мой дивный ростъ отъ юныхъ дней
Не могъ онъ безъ досады видѣть,
И сталъ за то въ душѣ своей
Меня, жестокій, ненавидѣть.
Я былъ всегда немного простъ,
Хотя высокъ; а сей несчастной,
Имѣя самый глупый ростъ,
Уменъ какъ бѣсъ — и золъ ужасно.
Притомъ же, знай, къ моей бѣдѣ,
Въ его чудесной бородѣ
Танься сила роковая,
Ни, все на свѣтѣ презирая —
Доколѣ борода цѣла —
Измѣнникъ не страшится зла.
Вотъ онъ однажды съ видомъ дружбы,
— Послушай, хитро мнѣ сказалъ,
Не откажись отъ важной службы:

272

РУСЛАНЬ И ЛЮДМИЛЯ.

1817—1820.

Я въ черныхъ книгахъ отыскалъ,
Что за восточными горами,
На тихихъ моря берегахъ,
Въ г.лухомъ подвалѣ, подъ замками
Хранится мечъ — и что же? страхъ!
Я разобралъ во тьмѣ во.шебой,
Что волею судьбы враждебой
Сей мечъ извѣстенъ будетъ намъ;
Что насъ обонхъ онъ погубитъ:
Мнѣ бороду мою отрубитъ,
Тебѣ главу; суди же самъ,
Сколь важно намъ пріобрѣтенье
Сего созданья з.ныхъ духовъ!
— Ну, что же? гдѣ тутъ затрудненье?
Сказалъ я карлѣ, я готовъ;
Нду. хоть за предѣлы свѣта. —
Н сосну на плечо взвалилъ,
А на другое для совѣта
Злодѣя брата посадилъ;
Нустился въ дальнюю дорогу,
Шагалъ, шагалъ и, слава Богу,
Какъ бы пророчеству на зло,
Все счастливо сначала шлю.
За отдаленными горами
Нашли мы роковой подвалъ;
Я разместалъ его руками
Н потаенный мечъ досталъ.
Но нѣтъ! судьба того хотѣла:
Межъ нами ссора закипѣла —
И было, признаюсь, о чемъ!
Вопросъ: кому владѣть мечемъ?
Я спорилъ, карла горячн.ися;
Бранились долго; наконецъ
Уловку выдумалъ хитрецъ,
Притихъ и будто бы смягчился.
— Оставимъ безполезный споръ,

1817—1820.

ПЪСНЬ ТРЕТЬЯ.

273

Сказалъ мнѣ важно Черноморъ:
Мы тѣмь союзъ нашъ обезславимъ;
Разсудокъ въ мирѣ жить велить;
Судьбѣ рѣшить мы предоставимъ,
Кому сей мечъ принадлежитъ.
Къ землѣ приникнемъ ухомъ оба
[Чего не выдумаетъ злоба!],
И кто услышитъ первый звонъ,
Тотъ и владѣй мечемъ до гроба. —
Сказалъ и легъ на землю онъ.
Я съ-дуру также растянулся;
Лежу, не спышу ничего,
Смекая: обману его!
Но самъ жестоко обманулся.
Злодѣй въ глубокой тишинѣ,
Привставъ, на ципочкахъ ко мнѣ
Подкрался сзади, размахнулся,
Какъ вихорь свистнулъ острый мечъ,
И прежде, чѣмъ я оглянулся,
Ужъ голова слетѣла съ плечъ —
И сверхъестественная сила
Въ ней жизни духъ остановила.
Мой остовъ терніемъ обросъ;
Вдали, въ странѣ, людьми забвенной,
Пстлѣлъ мой прахъ непогребенной;
Но злобный карла перенесъ
Меня въ сей край уединенной,
Гдѣ вѣчно долженъ былъ стеречь
Тобой сегодня взятый мечъ.
О витязь, ты хранимъ судьбою!
Возьми его, и Богъ съ тобою!
Быть можетъ на своемъ пути
Ты карлу-чародѣя встрѣтишь —
Ахъ, если ты его замѣтишь,
Коварству, злобѣ отомсти!
П наконецъ я счастливъ буду,

Чушкинъ, т. 1.

13

276

РУС. ІАНЬ И ЛЮДМІІ.ІА.

1817—1820.

Надъ ярко-позлащеннымъ боромъ.
Нашъ витязь мимо черныхъ скалъ
Тихонько проѣзжалъ, и взоромъ
Ночлега межъ деревъ скалѣ.
Очъ на долину выѣзжаетъ
ІІ вдитъ: зàмокъ на скалахъ
Зубчаты стѣны возвышаетъ;
Чернѣютъ башни на углахъ;
ІІ дѣва по стѣнѣ высокой.
Какъ въ морѣ лебедь одинокой.
Ідетъ, зарей освѣщена:
ІІ дѣвы пѣсье едва слышна
Долины въ тининѣ г.убокой.

«Ложится въ полѣ мракъ ночной;
Отъ волнъ поднялся вѣтеръ хладный.
Ужъ поздно, путникъ молодой!
Укройся въ теремъ нашъ отрадный!

«Здѣсь ночью нѣга и покой,
А днемъ и шумъ и пированье.
Приди на дружное призванье,
Приди, о путникъ молодой!

«У насъ найдешь красавицъ рой;
Ихъ нѣжны рѣчи и лобзанье.
Приди на тайное призванье,
Приди, о путникъ молодой!

«Тебѣ мы съ утренней зарей
Наполнимъ кубокъ на прощанье.
Приди на мирное призванье,
Приди, о путникъ молодой!

1817—1820.

ПЪСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

277

Ужъ поздно, путникъ молодой!
Укройся въ теремъ нашъ отрадный!»

Она манитъ, она поетъ —
П юный ханъ ужъ подъ стѣною;
Его встрѣчаютъ у воротъ
Дѣвицы красныя толпою;
При шумѣ ласковыхъ рѣчей
Онъ окружент; съ него не сводятъ
Онѣ плѣнительныхъ очей;
Двѣ дѣвицы коня уводятъ.
Въ чертоги входитъ ханъ младой,
За нимъ отшельницъ милыхъ рой;
Одна снимаетъ шлемъ крылатый,
Другая кованыя латы,
Та мечъ беретъ, та пыльный щитъ;
Одежда нѣги замѣнить
Желѣзные доспѣхи брани.
Но прежде юношу ведутъ
Къ великолѣпной русской бани.
Ужъ волны дымныя текутъ
Въ ея серебряные чаны,
П брызжутъ хладные фонтаны;
Разостланъ роскошью коверъ —
На немъ усталый ханъ ложится;
Прозрачный паръ надъ нимъ клубится.
Потупя нѣги полный взоръ,
Прелестныя, полунагія,
Въ заботѣ нѣжной и нѣмой,
Вкругъ хана дѣвы молодыя
Тѣснятся рѣзвою толпой.
Надъ рыцаремъ иная машетъ
Вѣтвями молодыхъ березъ,
И жаръ отъ нихъ душистый пашетъ;
Другая сокомъ вешнихъ розъ
Усталы члены прохлаждаетъ,

278

РУСЛАНЪ П. ЛЮДМІЛЯ.

1817—1820.

И въ ароматахъ потопляетъ
Темнокудрявые власы.
Восторгомъ витязь упоенной
Уже забылъ Людмилы п.гѣнной
Недавно мылья красы;
Томится сладостнымъ желаньемъ;
Бродящій взоръ его блеститъ,
ІІ, полный страстнымъ ожиданьемъ,
Онъ таетъ сердцемъ, онъ горитъ.

Но вотъ выходитъ онъ изъ бани.
Одѣтый въ бархатныя ткані.
Въ кругу прелестныхъ дѣвъ, Ратмиръ
Садится за богатый пиръ.
Я не Омеръ: въ стихахъ высокихъ
Онъ можетъ воспѣвать одинъ
Обѣды греческихъ дружинъ,
И звонъ, и пѣну чашъ глубокихъ.
Милѣе по слѣдамъ Парни
Мнѣ славить лирою небрежной
И наготу въ ночной тѣни,
Поцѣлуй любови нѣжной!
Луною замокъ озаренъ;
Я вижу теремъ отланенный,
Гдѣ витязь томный, воспаленный
Вкушаетъ одинокій сонъ;
Его чело, его ланиты
Мгновеннымъ пламенемъ горятъ;
Его уста полюоткрыты
Лобзанье тайное манятъ:
Онъ страстно, медленно вздыхаетъ,
Онъ видитъ ихъ — и въ пылкомъ снѣ
Покровы къ сердцу прижимаетъ.
Но вотъ въ глубокой тишинѣ
Дверь отворилась; полъ ревнивой
Скрипить подъ ножкой торопливой,

1817—1820.

ПЬСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

279

И при серебряной лунѣ
Мелькнула дѣва. Сны крылаты,
Сокройтесь, отлетите прочь!
Проснись — твоя настала ночь!
Проснися — дорогъ мигъ утраты!...
Она подходитъ, онъ лежитъ
И въ сладострастной нѣгѣ дремлетъ;
Покровъ его съ одра скользитъ
И жаркій пухъ чело объемлетъ.
Въ молчаньи дѣва передъ нимъ
Стоитъ недвижно, бездыханна,
Какъ лицемѣрная Діапа
Предъ милымъ настыремъ свопмѣ;
И вотъ она, на ложе хана
Колѣномъ опершись однимъ,
Вздохнувъ, лицо къ нему склоняетъ
Съ томеньемъ, съ трепетомъ живымъ,
И сонъ счастливца прерываетъ
Побзаньемъ страстнымъ и нѣмымъ....

Но други, дѣвственная лупа
Умолжла подъ моей рукой,
Слабѣетъ робкій голосъ мой —
Оставимъ юнаго. Ратмира;
Не смѣю пѣсней продолжать:
Русланъ насъ долженъ занимать,
Русланъ, сей витязь безпримѣрный,
Въ душѣ герой, любовникъ вѣрный.

Упорнымъ боемъ утомленъ,
Подъ богатырской головою
Онъ сладостный вкушаетъ сонъ.
Но вотъ ужъ раннею зарею
Сіяетъ тихій небосклонъ;
Все ясно; утра лучъ игривый
Главы косматый лобъ златитъ.

280

РУСЛАНЬ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Русланъ встаетъ и конь ретивый
Ужъ витязя стрѣлою мчитъ.

И дни бѣгутъ; желтѣютъ нивы;
Съ деревъ спадаетъ дряхлый листъ;
Въ лѣсахъ осенній вѣтра свистъ
Пѣвицъ пернатыхъ заглушаетъ;
Тяжелый, пасмурный туманъ
Нагіе холмы обвиваетъ;
Зима приближилась — Русланъ
Свой путь отважно продолжаетъ
На дальный сѣверъ; съ каждымъ днемъ
Преграды новыя встрѣчаетъ:
То бьется онъ съ богатыремъ,
То съ вѣдьмою, то съ великаномъ,
То лунной ночью видитъ онъ,
Какъ будто сквозь волшебный сонъ,
Окружены сѣдымъ туманомъ,
Русалки, тихо на вѣтвяхъ
Качаясь, витязя младова
Съ улыбкой хитрой на устахъ
Манятъ, не говоря ни слова...
Но тайнымъ промысломъ хранимъ,
Безстрашный витязь невредимъ;
Въ его душѣ желанье дремлетъ;
Онъ ихъ не видить, имъ не внемлетъ —
Одна Людмила всюду съ нимъ.

Но между тѣмъ, ни кѣмъ не зрима,
Отъ нападеній колдуна
Волшебной шапкою хранима,
Что дѣлаетъ моя княжна,
Моя прекрасная Людмила?
Она, безмолвна и уныла,
Одна гуляетъ по садамъ,
О другѣ мыслитъ и вздыхаетъ,

1817—1820.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

281

Иль, волю давъ свонмъ мечтамъ,
Къ родимымъ кіевскимъ полямъ
Въ забвеньи сердца улетаетъ;
Отца и братьевъ обнимаетъ,
Подружекъ видитъ молодыхъ
И старыхъ мамушекъ своихъ —
Забыты плѣнъ и разлученье!
Но вскорѣ бѣдная княжна
Свое теряетъ заблужденѣе,
И вновь уныла и одна.
Рабы влюбленнаго злодѣя,
И день ночь, сидѣть не смѣя,
Межъ тѣмъ по замку, по садамъ
Прелестной плѣнницы искали,
Метались, громко призывали,
Однако все по пустякамъ.
Людмила ними забавлялась:
Въ волшебныхъ рощахъ иногда
Безъ шапки вдругъ она являлась
И княга: сюда, сюда!
И всѣ бросались къ ней толпою,
Но въ сторону — незрима вдругъ —
Она неслышною стопою
Отъ хищныхъ убѣгала рукъ.
Вездѣ всечасно замѣчали
Ея минутные слѣды:
То позлащенные плоды
На шумныхъ вѣтвяхъ исчезали,
То капли ключевой воды
На лугъ измятый упадали:
Тогда навѣрно въ замку знали,
Что пьетъ иль кушаетъ княжна.
На вѣтвихъ кедра иль березы
Скрываясь по ночамъ, она
Минутнаго искала сна —
Но только проливала слезы,

282

РУССАВЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Звала супруга и покой,
Томилась грустью и зѣвотой,
И рѣдко-рѣдко предъ зарей,
Склюнясь ко древу головой,
Дремала тонкою дремотой.
Едва рѣдѣла ночи мгла,
Людмила къ водопаду шла
Умыться хларуною струею:
Самъ карла утренней порою
Однажды видѣлъ изъ палатъ,
Какъ подъ невидимой рукою
Плескалъ и брызгалъ водопадъ.
Съ своей обычною тоскою
До новой ночи, здѣсь и тамъ,
Она бродила по садамъ;
Нерѣдко подъ вечеръ с.пыхали
Ея пріятный голосокъ;
Нерѣдко въ рощахъ поднимали
Н.ль ею брошенный вѣнокъ,
Пли ключки персидской шали,
Пли заплаканный платокъ.

Жестокой страстью уязвленный,
Досадой, злобой омраченный,
Колдунъ рѣшился наконецъ
Поймать Людмилу непремѣнно.
Такъ Лемноса хромой кузнецъ,
Пріявъ супружескій вѣнецъ
Изъ рукъ прелестной Цитереи,
Раскинулъ сѣть ея красамъ,
Открывъ насмѣшливымъ богамъ
Киприцы нѣжныя затѣи....

Скучая, бѣдная княжна
Въ прохладѣ мраморной бесѣдки
Сидѣла тихо близъ окна,

1817—1820.

ПЪСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

283

И сквозь колеблемы вѣтки
Смотрѣла на цвѣтущій лугъ.
Вдругъ слышитъ — кличутъ: «милый другъ!»
И видить вѣрнаго Руслана.
Его черты, походка, станъ;
Но блѣденъ онъ, въ очахъ туманъ,
И на бедрѣ живая рана —
Въ ней сердце дрогнуло. «Русланъ!
Русланъ!... онъ точно!» И стрѣлою
Къ супругу плѣнница летить,
Въ слезахъ, трепеща, говоритъ:
«Ты здѣсь... ты раненъ... что съ тобою?»
Уже достигла, обняла...
О ужасъ... призракъ исчезаетъ!
Княжна въ сѣтяхъ; съ ея чела
На землю шапка упадаетъ.
Хладѣя, слышитъ грозный крикъ:
«Она моя!» и въ тотъ же мигъ
Зритъ колдуна передъ очами.
Раздался дѣвы жалкій стонъ,
Падетъ безъ чувствъ — и дивный сонъ
Объялъ несчастную крылами.

Что будетъ съ бѣдною княжной!
О страшный видъ: волшебникъ хиленый
Ласкаетъ дерзостной рукой
Младыя прелести Людмилы!
Ужели счастливъ будетъ онъ?
Чу... вдругъ раздался рога звонъ,
И кто-то карлу вызываетъ.
Въ смятеньи, блѣдный чародѣй
На дѣву шапку надѣваетъ;
Трубятъ опять; звучнѣй, звучнѣй!
И онъ летить къ безвѣстной встрѣчѣ,
Закинувъ бороду за плечи.

284

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

ПЪСНЬ ПЯТАЯ.

Ахъ, какъ мила моя княжна!
Мнѣ нравъ ея всего дороже:
Она чувствительна, скромна,
Любви супружеской вѣрна,
Немножко вѣтрена... такъ что же?
Еще ми лѣ тѣмъ она.
Всечасно прелестію новой
Умѣетъ насъ она илѣнить; .
Скажите, можно ли сравнить
Ее съ Дельфирою суровой?
Одной — судьба послала даръ
Обворожать сердца и взоры;
Ея улыбка, разговоры
Во мнѣ любви рождаютъ жаръ.
А та — подъ юпкою гусаръ,
Лишь дайте ей усы да шпоры!
Блаженъ, кого подъ вечерокъ
Въ уединенный уголокъ
Моя Людмила поджидаетъ
П другомъ сердца назоветъ!
Но, вѣрьте мнѣ, блаженъ и тотъ,
Кто отъ Дельфиры убѣгаетъ
И даже съ нею незнакомъ.
Да впрочемъ дѣло не о томъ!
Но кто трубилъ? Кто чародѣя
На сѣчу грозну вызывалъ?
Кто колдуна перепугалъ?
Русланъ. Онъ, местью пламенѣя,
Достигъ обители злодѣя.
Ужъ витязь подъ горой стоитъ,
Призывный рогъ какъ буря воетъ,
Нетерпѣливый конь кипитъ
И снѣгъ кошытомъ мощнымъ роетъ.

1817—1820.

пъснь пятая.

285

Князь карлу ждетъ. Внезапно онъ
По шлему крѣпкому, стальному
Рукой незримой пораженъ;
Ударъ упалъ подобно грому;
Русланъ подъемлетъ смутный взоръ
И видитъ — прямо надъ главою —
Съ подъятой, страшной булавою
Летаетъ карла Черноморъ.
Щитомъ покрывшись, онъ нагнулся,
Мечемъ потрясъ и замахнулся;
Но тотъ взвился подъ облака,
На мигъ исчезъ — и свысока
Шумя летитъ на князя снова.
Проверный витязь отлетѣлъ,
И въ снѣгъ съ размаха роковаго
Колдунъ упалъ — да тамъ и сѣлъ;
Русланъ, не говоря ни слова,
Съ коня долой, къ нему спѣшить,
Ноймалъ, за бороду хватаетъ;
Волшебникъ силится, кряхтитъ,
И вдругъ съ Русланомъ улетаетъ...
Ретивый конь во слѣдѣ глядитъ;
Уже колдунъ подъ облаками;
На бородѣ герой виситъ;
Летятъ надъ мрачными лѣсами,
Летятъ надъ дикими горами,
Летятъ надъ бездною морской;
Отъ напряженья костенѣя,
Русланъ за бороду злодѣя
Упорной держится рукой.
Межъ тѣмъ, на воздухѣ слабѣя
И силѣ русской изумясь,
Волшебникъ гордому Руслану
Коварно молвитъ: слушай, князь!
Тебѣ вредить я перестану;
Младое мужество любя,

286

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Забуду все, прощу тебя,
Спущусь — но только съ уговоромъ...
«Молчи, коварный чародѣй!»
Прервалъ нашъ витязь: «съ Черноморомъ,
Съ мучителемъ жены своей,
Русланъ не знаетъ договора!
Сей грозный мечъ накажетъ вора,
Лети хоть до ночной звѣзды,
А быть тебе безъ бороды!»
Боязнь объемлетъ Черномора;
Въ досадѣ, въ горести нѣмой,
Напрасно длинной бородой
Устальный карла потрясаетъ:
Русланъ ея не выпускаетъ
И щиплетъ волосы норой.
Два дня колдунъ героя носить,
На третій онъ пощады просить:
О рыцарь, сжалься надо мной;
Едва дышу; нѣтъ мочи болѣ;
Оставъ мнѣ жизнь, въ твоей я волѣ;
Скажи — спущусь, куда велишь...
«Теперь ты нашъ; ага, дрожишь!
Смирсь, покорствуй русской силѣ!
Неси меня къ моей Людмилѣ.»

Смиренно внемлетъ Черноморъ;
Домой онъ съ витяземъ пустился;
Летитъ — и мигомъ очутлился
Среди своихъ ужасныхъ горъ.
Тогда Русланъ одной рукою
Взялъ мечъ сраженной головы,
И, бороду схвативъ другою,
Отѣкъ ее, какъ горсть травы.
«Знай нашихъ!» молвилъ онъ жестоко;
«Что, хищникъ, гдѣ твоя краса?
Гдѣ сила?» и на шлемъ высокой

1817—1820.

ПЪСНЬ ПЯТАЯ.

287

Сѣдние вяжетъ волоса;
Свистя, зоветъ коня лихаго;
Веселый конь летитъ и ржетъ;
Нашъ витязь карлу чуть живаго
Въ котомку за сѣдло кладетъ,
А самъ, боясь мгновенья траты,
Спѣшитъ на верхъ горы крутоя,
Достигъ, и съ радостной душой
Летитъ въ волшебныя палаты.
Вдали завидя шлемъ брадатый,
Залогъ побѣды роковой,
Предъ нимъ араньовъ чудный рой,
Толны невольницъ боязливыхъ,
Какъ призраки, со всѣхъ сторонъ
Бѣгутъ — и скрылись. Ходитъ онъ
Одинъ средь храминъ горделивыхъ,
Супругу милую зоветъ —
Лишь эхо сводовъ молчаливыхъ
Руслану голосъ подаетъ;
Въ волненьи чувствъ нетерпѣливыхъ
Онъ отворяетъ двери въ садъ —
Пдѣстъ, идетъ — и не находитъ;
Кругомъ смущенный взоръ обводитъ —
Все мертво: рощицы молчатъ,
Бесѣдки пусты; на стремнинахъ,
Вдоль береговъ ручья, въ долинахъ,
Нигдѣ Людмилы слѣду нѣтъ,
И ухо ипчего не внемлетъ.
Внезапный князя хладъ объемлетъ,
Въ очахъ его темнѣетъ свѣтъ,
Въ умѣ возникли мрачны думы...
«Быть можетъ, горесть.... плѣнъ угрюмый....
Минута.... волны....» Въ сихъ мечтахъ
Онъ погруженъ. Съ нѣмой тоскою
Поникнулъ витязь головою;
Его томитъ невольный страхъ;

288

РУСЛАНЬ И ЛЮДМИЛА.

1817-1820.

Недвпжимъ онъ, какъ мертвый камень;

Мрачится разумъ; дикій пламень

И ядъ отчаянной любви

Уже текутъ въ его крови.

Казалось, тѣнь княжны прекрасной

Коснулась трепетнымъ устамъ....

И вдругъ, ненстовый, ужасной,

Стремится витязь по садамъ;

Людмилу съ воцлемъ призываетъ,

Съ холмовъ утесы отрываетъ,

Все рушить, все крушить мечемъ —

Весѣджи, рощи упадаютъ.

Древа, мосты въ волнахъ ныряютъ,

Степь обнажается кругомъ!

Далеко гулы повторяютъ

И ревъ, и трескъ, и шумъ, и громъ;

Новсюду мечъ звенитъ и свищетъ,

Прелестный край опустошенъ —

Безумный витязь жертвы ищетъ,

Съ размаха вправо, влѣво онъ

Пустынный воздухъ разсѣкаетъ....

И вдругъ — нечаянный ударъ

Съ княжны невидимой сбиваетъ

Прощальный Черномора даръ....

Волшебства вмигъ исчезла сила:

Въ сѣтяхъ открылася Людмила!

Не вѣря самъ своимъ очамъ,

Нежданнымъ счастьемъ упоенной,

Нашъ витязь падаетъ къ ногамъ

Подруги вѣрной, незабвенной,

Цѣлуетъ руки, сѣти рветъ,

Любви, восторга слезы льетъ.

Зоветъ ее — но дѣва дремлетъ,

Сомкнуты очи и уста,

И сладострастная мечта

Младую грудь ея подъемлетъ.

1817—1820.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ.

289

Русланъ съ нея не сводитъ глазъ,
Его терзаетъ вновь кручина...
Но вдругъ знакомый слышитъ гласъ,
Гласъ добродѣтельнаго Финна:

«Мужайся, князь! Въ обратный путь
Ступай со спящею Людмией;
Наполни сердце новой силой,
Люби и чести вѣренъ будь;
Небесный громъ на злобу грянетъ,
И воцарится тишина —
И въ свѣтломъ Кіевѣ княжна
Передъ Владиміромъ возстанетъ
Отъ очарованнаго сна.»

Русланъ, симъ гласомъ оживленной,
Беретъ въ объятія жену,
П тихо съ ношей драгоцѣнной
Онъ оставляетъ вышину,
И сходитъ въ долъ уединенной.

Въ молчаньи, съ карлой за сѣдломъ,
Поѣхалъ онъ своимъ путемъ;
Въ его рукахъ лежитъ Людмила,
Свѣжа какъ вешняя заря,
И на плечо богатыря
Лицо спокойное склонила.
Власами, свитыми въ кольцо,
Пустынный вѣтерокъ играетъ;
Какъ часто грудь ее вздыхаетъ!
Какъ часто тихое лицо
Мгновенной розою пылаетъ!
Любовь и тайная мечта
Руслановъ образъ ей приносятъ,
П съ томнымъ шопотомъ уста
Супруга имя произносятъ...

Пушкинъ, т. І.

19

1817—1820.

ПЪСНЬ ПЯТАЯ.

291

Къ чему любви воспоминанье?
Ея утѣха и страданье
Забыты мною съ давнихъ поръ;
Теперь влекутъ мое вниманье
Княжна, Русланъ и Черноморъ.

Предъ ними стелется равнина,
Гдѣ ели изрѣдка взошлись;
И трознаго холма вдали
Чернѣетъ круглая вершина
Небесъ на яркой синевѣ.
Русланъ глядитъ — и догадался,
Что подъѣзжаетъ къ головѣ.
Быстрѣе борзый конь помчался;
Ужъ видно чудо изъ чудесъ;
Она глядитъ недвижнымъ окомъ;
Власы ед какъ черный лѣсъ,
Поросшій на челѣ высокомъ;
Ланиты жизни лишены;
Свинцовой блѣдностью покрыты,
Уста огромныя открыты,
Огромны зубы стѣсниены...
Надъ полумертвой головою
Послѣдній день ужъ тяготѣлъ.
Къ ней храбрый витязь прилетѣлъ
Съ Людминой: съ карпой за спиною.
Онъ крикнулъ: «здравствуй, голова!
Я здѣсь! наказанъ твой измѣнникъ!
Гляди: вотъ онъ, злодѣй нашъ — плѣнникъ!».
И князя гордыя слова
Ее внезапно оживили,
На мигъ въ ней чувство разбудили,
Очнулась будто ото сна,
Взглянула. страшно застонала...
Узнала витязя она,
И брата съ ужасомъ узнала.

19*

292

РУСЛАНЬ И ЛЮДМП.ІА.

1817—1820.

Надулись ноздри; на щекахъ
Багровый огнь еще родился,
И въ умирающихъ глазахъ
Послѣдній гнѣвъ изобразился.
Въ смятеньи, въ бѣшенствѣ нѣмомъ
Она зубами скрежетала,
И брату хладнымъ языкомъ
Укоръ невнятный лепетала...
Уже ея въ тотъ самый часъ
Кончалось долгое страданье:
Чела мгновенный пламень гасъ,
Слабѣю тяжкое дыханье,
Огромный запатился взоръ,
И вскорѣ князь и Черноморъ
Узрѣли смерти содроганье...
Она почила вѣчнымъ сномъ.
Въ молчаньи витязь удалился;
Дрожащій карликъ за сѣломъ
Не смѣлъ дышать, не шевелился,
И чернокнижнымъ языкомъ
Усердно демонамъ молился.

На склонѣ темныхъ береговъ
Какой-то рѣчки безымянной,
Въ прохладномъ сумракѣ лѣсовъ,
Стоялъ поникшей хаты кровъ,
Густыми соснами вѣнчанной.
Въ теченьи медленномъ рѣка
Вблизи плетень изъ тростника
Волною сонной омывала,
И вкругъ него едва журчала
При легкомъ шумѣ вѣтерка.
Долина въ сихъ мѣстахъ танлась,
Уединенна и темна;
И тамъ, казалось, тишина
Съ начала міра воцарилась.

1817—1820.

ПЪСНЬ ПЯТАЯ.

293

Русланъ остановилъ коня.
Все было тихо, безмятежно;
Отъ разсвѣтающаго дня
Долина съ рощею прибрежной
Сквозь утренній сіяла дымъ.
Русланъ на лугъ жену слагаетъ,
Садится близъ нея, вздыхаетъ
Съ уныньемъ сладкимъ и нѣмимъ;
И вдругъ онъ видитъ предъ собою
Смиренный парусъ челнока,
И слышитъ пѣсню рыбака
Надъ тихоструйною рѣкою.
Раскинувъ небодъ по волнамъ,
Рыбакъ, на весла наклоненной,
Плыветъ къ лѣсистымъ берегамъ,
Къ порогу хижины смиренной.
И видить добрый князь Русланъ:
Челнокъ ко брегу приплываетъ;
Изъ темной хаты выбѣгаетъ
Младая дѣва; стройный станъ,
Власы небрежно распущены,
Улыбка, тихій взоръ очей,
И грудь, и плечи обнажены,
Все мило, все плѣняетъ въ ней.
И вотъ они, обнявъ другъ друга,
Садятся у прохладныхъ водъ,
И часъ безпечнаго досуга
Для нихъ съ любовью настаетъ.
Но въ изумленьи молчаливомъ
Кого же въ рыбакѣ счастливомъ
Нашъ юный витязь узнаетъ?
Хазарскій ханъ, избранный славой,
Ратмиръ, въ любви, въ войнѣ кровавой
Его соперникъ молодой,
Ратмиръ въ пустынѣ безмятежной
Людмилу, славу позабылъ,

294

РУСЛАМЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

И пмъ на вѣки измѣнилъ
Въ объятіяхъ подруги нѣжной.

Герой приб.шжился, и вмигъ
Отшельникъ узнаетъ Руслана,
Встаетъ, летитъ. Раздался крикъ...
П обнялъ князь младаго хана.
«Что вижу я?» спросилъ герой,
«Зачѣмъ ты здѣсь? зачѣмъ оставилъ
Тревоги жизни боевой,
П мечъ, который ты прославилъ?»
«Мой другъ», отвѣтствовалъ рыбакъ,
«Душѣ наскучилъ брапной славы
Нустой и гибельный призракъ.
Повѣрь, невинныя забавы,
Любовь и мирныя любавы
Милѣе сердцу во сто кратъ.
Теперь, утративъ жажду брани,
Престалъ платить безумству дани,
И, вѣрнымъ счастіемъ богать,
Я все забылъ, товарищъ милый,
Все, даже прелести Людмилы.»
«Любезный ханъ, я очень радъ!»
Сказалъ Русланъ: «она со мною.»
«Возможно ли, какой судьбою?
Что слышу? Русская княжна...
Она съ тобою, гдѣ жъ она?
Позволь... но нѣтъ, боюсь измѣны;
Моя подруга мнѣ мила;
Моей счастливой перемѣны
Она виновницей была;
Она мнѣ жизнь, она мнѣ радость!
Она мнѣ возвратила вновь
Мою утраченную младость,
И миръ, и чистую любовь.
Напрасно счастье мнѣ сулили

1817—1820.

ПЬСЬП ПЯТТАЯ.

295

Уста волшебницъ молодыхъ:
Двѣнадцать двѣвъ меня любили:
Я для нея покинулъ ихъ;
Оставилъ теремъ ихъ веселый,
Въ тѣни хранительныхъ дубровъ;
Сложилъ и мечъ, и шлемъ тяжелый,
Забылъ и славу, и враговъ.
Отшельникъ мпрный и безвѣстный,
Остался въ счастливой глуши,
Съ тобой, другъ милый, другъ прелестный,
Съ тобою, свѣтъ моей души!»

Настушка милая взялpала
Друзей открытый разговоръ,
И устремивъ на хана взоръ,
И улыбалась, и вздыхала.

Рыбакъ и витязь на орегахъ
До темной ночи просидѣли
Съ душой и сердцемъ на устахъ.
Часы невидимо летѣли.
Чернѣетъ лѣсъ, темна гора;
Встаетъ луна — все тихо стало;
Герою въ путь давно пора.
Накинувъ тихо покрывало
На дѣву спящую, Русланъ
Идетъ и на коня салится;
Задумчиво безмолвный ханъ
Душой во слѣдъ ему стремится,
Руслану счастія, побѣдъ,
И славы, и любви желаетъ...
И думы гордыхъ, юныхъ лѣтъ
Невольной грустью оживляетъ.

Зачѣмъ судьбой не суждено
Моей непостоянной лирѣ

296

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820

Геройство воспѣвать одно,
И съ нимъ [незнаемыя въ мірѣ]
Любовь и дружбу старыхъ лѣтъ?
Печальной пистны поэтъ,
Зачѣмъ я долженъ для потомства
Порокъ и злою обнажать,
И тайны козни вѣроломства
Въ правдивыхъ пѣсняхъ обличать?

Княжны искатель недостойный,
Охоту къ славѣ потерявъ,
Никѣмъ незнаемый, 'Фарлафъ'
Въ пустынѣ дальной п спокойной
Скрывался и Наины ждалъ.
И часъ торжественный насталъ.
Къ нему волшебница явилась,
Вѣщая: «знаешь ли меня?
Ступай за мной, сѣдлай коня!»
И вѣдьма кошкой обратилась.
Осѣдланъ конь; она пустилась;
Тропами мрачными дубравъ
За нею слѣдуетъ Фарлафъ.

Долина тихая дремала,
Въ ночной одѣтая туманъ,
Луна во мглѣ перебѣгала
Изъ тучи въ тучу, и курганъ
Мгновеннымъ блескомъ озаряла.
Подъ нимъ въ безмолвіи Русланъ
Сидѣлъ съ обычною тоскою
Предъ усыпленною княжною;
Глубоку думу думалъ онъ,
Мечты летѣли за мечтами,
И непримѣтно вѣялъ сонъ
Надъ нимъ холодными крылами.
На дѣву смутными очами

1817—1820.

пъснь пятая.

297

Въ дремотѣ томной онъ взглянулъ,
И, утомленною главою
Склонясь къ ногамъ ея, заснулъ.

И снится вѣщій сонъ герою:
Онъ видитъ, будто бы княжна
Надъ страшной бездны глубиною
Стоитъ недвижна и блѣдна...
И вдругъ Людмила исчезаетъ,
Стоитъ одинъ надъ бездной онъ...
Знакомый гласъ, призывный стонъ
Изъ тихой бездны вылетаетъ...
Русланъ стремится за женой;
Стремглавъ летитъ во тьмѣ глубокой...
И видитъ вдругъ передъ собой:
Владиміръ въ гридницѣ высокой,
Въ кругу сѣдныхъ богатырей,
Между двѣнадцатью сынами,
Съ толпою названныхъ гостей,
Сидитъ за бранными столами.
И также гнѣвенъ старший князь,
Какъ въ день ужасный разставанья;
И всѣ сидятъ не шевелясь,
Не смѣя перервать молчанья.
Утихъ веселый шумъ гостей,
Не ходитъ чаша круговая...
И видитъ онъ среди гостей
Въ бою сраженнаго Рогдая;
Убитый, какъ живой, сидить;
Изъ онѣненнаго стакана
Онъ, веселъ, пьетъ и не глядить
На изумленнаго Руслана.
Князь видитъ и младаго хана,
Друзей и недруговъ... и вдругъ
Раздался гуслей бѣглый звукъ
И голосъ вѣщаго Баяна,

298

РУСЛАНЪ И ЛЮЦИЛА.

1817—1820.

Пѣвца героев и забавъ.
Вступаетъ въ гридницу Фарлафъ,
Ведетъ онъ за руку Людмилу;
Но старецъ, съ мѣста пе привставъ,
Молчитъ, склонивъ главу унылу;
Князья, бояре — всѣ молчатъ,
Душевныя движенья кроя.
И все исчезло — смертный хладъ
Объемлетъ спящаго героя.
Въ дремоту тяжко погруженъ,
Онъ лѣетъ мучительныя слезы,
Въ волненьи мыслитъ: «это сонъ!»
Томится, но зловѣщей грезы,
Увы, прервать не въ силахъ онъ.

Луна чуть свѣтитъ надъ горою;
Объяты рощи темнотою;
Долина въ мертвой тишинѣ...
Измѣнникъ йдетъ на конѣ.

Предъ нимъ открылася поляна;
Онъ видитъ сумрачный курганъ;
У ногъ Людмилы спитъ Русланъ,
И ходитъ конь кругомъ кургана.
Фарлафъ съ боязнію глядитъ;
Въ туманѣ вѣдьма исчезаетъ;
Въ немъ сердце замерло, дрожитъ;
Изъ хладныхъ рукъ узду роняетъ,
Тихонько обнажаетъ мечъ,
Готовясь витязя безъ боя
Съ размаха на двое разсѣчь...
Къ нему подъѣхалъ. Конь героя,
Врага почуя, закипѣлъ,
Заржалъ и топнулъ. Знакъ напрасный!
Русланъ не внемлетъ — сонъ ужасный,
Какъ грузъ, надъ нимъ отяготѣлъ!...

300

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817-1820.

Однѣ преслѣдуютъ мой умъ.
Но ты велишь, но ты любила
Разсказы прежніе мои.
Преданья славы и любви;
Мой богатырь, моя Людмила,
Владиміръ, вѣльма, Черноморъ
II Финна вѣрныя печали
Твое мечтанье занимали;
Ты, слушая мой легкій вздоръ,
Съ улыбкой иногда дремала,
Но иногда свой нѣжный взоръ
Нѣжнѣе на пѣвца бросала....
Рѣшусь; влюбленный говорунъ,
Касаюсь вновь лѣнивыхъ струнѣ;
Сажусь у ногъ твоихъ. и снова
Бренчу про витязя младова.

Но что сказалъ я? Гдѣ Русланъ?
Лежитъ онъ мертвый въ чистомъ полѣ;
Ужъ кровь его не льется болѣ,
Надъ нимъ летаетъ жадный вранѣ;
Безгласенъ рогъ, недвижны латы,
Не шевелится шлемъ косматый.

Вокругъ Руслана ходитъ конь,
Поникнувъ гордой головою,
Въ его глазахъ псчезъ огонь.
Не машетъ гривой золотою,
Не тѣшится, не скачетъ онъ
П ждетъ, когда Русланъ воспрянетъ...
Но князя крѣпокъ хладный сонъ,
И долго щитъ его не грянетъ.

А Черноморъ? Онъ за сѣдломъ,
Въ котомѣ, вѣдьмою забытый,
Еще не знаетъ ни о чемъ.
Усталый, сонный и сердитый,

1817—1820.

ПЪСНЬ ШЕСТАЯ.

301

Княжну, героя моего
Бранилъ отъ скуки молчаллѣво.
Не слыша долго ничего,
Волшебникъ выглянулъ — о диво!
Онъ видитъ: богатырь убитъ,
Въ крови потопленный лежитъ;
Людмили нѣтъ, все пусто въ полѣ;
Злодѣй отъ радости дрожитъ
И мнитъ: свершилось, я на волѣ!
Но старый карла былъ не правъ.

Межъ тѣмъ, Наиной осѣненный
Съ Людмилой, тихо усыпленной,
Стремится къ Кіеву Фарлафъ;
Летитъ, надежды, страха полный;
Предъ нимъ уже днѣпровски волны
Въ знакомыхъ нажитяхъ шумятъ;
Ужъ видитъ златоверхій градъ;
Уже Фарлафъ по граду мчится,
П шумъ на стогнахъ возстаетъ;
Въ волненьи радостномъ народъ
Валитъ за всадникомъ, тѣснится;
Бѣгутъ обрадовать отца—
И вотъ измѣнникъ у крыльца.

Влача въ душѣ печали бремя,
Владиміръ-солнышко въ то время
Въ высокомъ теремѣ своемъ
Сидѣлъ, томясь привычной думой.
Бояре, витязи кругомъ
Сидѣли съ важностью угрюмой.
Вдругъ внемлетъ онъ, передъ крыльцомъ
Волненье, крики, шумъ чудесный;
Дверь отворилась; передъ нимъ
Явился воинъ неизвѣстный;
Всѣ встали съ шопотомъ улухимъ,

302

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

И вдругъ смутлись, защумѣли:
«Людмила здѣсь! Фарлафъ... ужели?»
Въ лицѣ печальномъ измѣнясь,
Встает со стула старый князь,
Спѣшитъ тяжелыми шагами
Къ несчастной дочери своей,
Подходитъ, отчими руками
Онъ хочетъ прикоснуться къ ней;
Но дѣва милая не внемлетъ,
И очарованная дремлетъ
Въ рукахъ убійцы. Всѣ глядятъ
На князя въ смутномъ ожиданьи;
И старецъ безпокойный взглядъ
Вперилъ на витязя въ молчаньи.
Но хитро перстъ къ устамъ прижавъ,
«Людмила спитъ!» сказалъ Фарлафъ;
«Я такъ нашелъ ее недавно
Въ пустынныхъ муромскихъ лѣсахъ
У злаго лѣшаго въ рукахъ;
Тамъ совершилось дѣло славно,
Три дня мы билися; луна
Надъ боемъ трижды подымалась;
Онъ палъ, а юная княжна
Мнѣ въ руки сонною досталась;
И кто прерветъ сей дивный сонъ?
Когда настанетъ пробужденье?
Не знаю — скрыть судьбъ законъ!
А намъ надежда и терпѣнье
Однѣ остались въ утѣшенье.»

И вскорѣ съ вѣстью роковой
Молва по граду полетѣла;
Народа пестрою толной
Градская площадь закипѣла;
Печальный теремъ всѣмъ открытѣ;
Толпа волнуется, валить

1817—1820.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ.

303

Туда, гдѣ на одрѣ высокомъ,
На одѣялѣ парчевомъ
Княжна лежитъ во снѣ глубокомъ;
Князья и витязи кругомъ
Стоятъ уныли; гласы трубны,
Рога, тимпаны, гусли, бубны
Гремятъ надъ нею. Старый князь,
Тоской тяжелой изнурясь,
Къ ногамъ. Людмилы сѣдинамъ
Приникъ съ безмолвными с.лезами;
И блѣдный близъ него Фарлафъ
Въ нѣмомъ раскаяньи, въ досадѣ,
Трепещетъ, дерзость потерявъ.

Настала ночь. Никто во градѣ
Очей безсонныхъ не смѣкалъ;
Шумя, тѣснились всѣ другъ къ другу;
О чудѣ всякій толковалъ;
Младой супругъ свою супругу
Въ свѣтлицѣ скромной забывалъ.
Но только свѣтъ луны двурогой
Исчезъ предъ утренней зарей,
Весь Кіевъ новою тревогой
Смутился. Клики, шумъ и вой
Возникли всюду. Кіевляне
Толпятся на стѣнѣ градской...
И видятъ: въ утреннемъ туманѣ
Шатры бѣлѣютъ за рѣкой,
Щиты какъ зарево б.пстаютъ,
Въ поляхъ наѣздники мелькаютъ,
Вдали подъемъ черный прахъ,
Идутъ походныя телеги,
Костры пылаютъ на холмахъ.
Бѣда, возстали печеньги!

Но въ это время вѣщій Финъ,
Духовъ могучій властелинъ,

304

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Въ своей пустынѣ безмятежной,
Съ спокойнымъ сердцемъ ожидалъ:
Чтобъ день судьбыны незобѣжной,
Давно предвидѣнный, возсталъ.

Въ нѣмой глупи степей горючихъ,
За дальней цѣнью дикихъ горъ,
Жилища вѣтровъ, бурь гремучихъ,
Куда и вѣдьмы смѣлый взоръ
Проникнуть въ поздній часъ боится,
Долина чудная таится,
И въ той долинѣ два ключа:
Одинъ течетъ волной живою,
По камнямъ весело журча:
Тотъ льется мертвою водою.
Кругомъ все тихо, вѣтры снятъ,
Прохлада вешняя не вѣетъ,
Столѣтни сосны не шумятъ,
Не вьются итицы, лань не смѣетъ
Въ жаръ лѣтній нить изъ тайныхъ водъ;
Чета духовъ съ начала міра,
Безмолвная на лонѣ мира,
Дремучій берегъ стережетъ...
Съ двумя кувшинами пустыми
Предсталъ отшельникъ передъ ними;
Прервали духи дивный сонъ
И удалились страха полны.
Склонившись, погружаетъ онъ
Сосуды въ дѣвственныя волны;
Наполнилъ, въ воздухѣ пропалъ,
И очутился въ два мгновенья
Въ долинѣ, гдѣ Русланъ лежалъ
Въ крови, безгласный, безъ движения;
И сталъ надъ рыцаремъ старикъ,
И вспрыснулъ мертвою водою—

1817—1820.

ПѣСНЬ ШЕСТАЯ.

305

И раны засіяли вмитъ,
И трупъ чудесной красотою
Процвѣлъ; тогда водой живою
Героя старецъ окропилъ,
И бодрый, полный новыхъ силъ,
Трепеща жизнью молодою
Встаетъ Русланъ, на ясный день
Очами жадными взираетъ;
Какъ безобразный сонъ, какъ тѣнь,
Предъ нимъ минувшее мелькаетъ.
Но гдѣ Людмила? Онъ одинъ!
Въ немъ сердце вспыхнувъ замираетъ.
Вдругъ витязь всирянулъ. Вѣщій Финнъ
Его зоветъ и обнимаетъ:
«Судьба свершилась, о мой сынъ!
Тебя блаженство ожидаетъ;
Тебя зоветъ кровавый пиръ,
Твой грозный мечъ бѣдою грянетъ;
На Кіевъ снидетъ кроткій миръ.
И тамъ она тебя представитъ.
Возьми завѣтное кольцо,
Коснися имъ чела Людмилы,
И тайныхъ чаръ исчезнутъ силы;
Враговъ смутитъ твое лицо;
Настанетъ миръ, погибнетъ з.юба.
Достойны счастья будьте оба.
Прости на долго. витязь мой!
Дай руку... тамъ, за дверью гроба—
Не прежде — свидимся съ тобой!»
Сказалъ, исчезнулъ. Упоенный
Восторгомъ пылкимъ и нѣмымъ,
Русланъ, для жизни пробужденный,
Подъемлетъ руки вслѣдъ за нимъ...
Но ничего не спышно болѣ!
Русланъ одинъ въ пустынномъ полѣ;
Запрыгавъ, съ кардой за сѣдломъ,

Пушкинъ, т. І.

20

306

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Руслановъ конь нетерпѣливой
Бѣжитъ и ржетъ, махая гривой;
Ужъ князь готовъ, ужъ онъ верхомъ,
Ужъ онъ летитъ, живой и здравый,
Черезъ поля, черезъ дубравы.

Но между тѣмъ какой позоръ
Являетъ Кіевъ осажденный!
Тамъ, устремивъ на нивы взоръ,
Народъ, уныньемъ пораженный,
Стоитъ на башняхъ и стѣнахъ
И въ страхѣ ждетъ небесной казни;
Стенанья робкія въ домахъ,
На стогнахъ тишина боязни.
Одинъ, близъ дочерні своей,
Владиміръ въ горестной молитвѣ;
И храбрый сонмъ богатырей
Съ дружиной вѣрною князей
Готовится къ кровавой битвѣ.

И день насталъ. Толны враговъ
Съ зарею двинулись съ холмовъ;
Неукротимыя дружины,
Волнуясь, хлынули съ равнины
И потекли къ стѣнѣ градской;
Во градѣ трубы загремѣли,
Бойцы сомкнулись, полетѣли
На встрѣчу рати удалой,
Сошлись — и заварился бой.
Почуя смерть, взыграли кони,
Пошли стучать мечи о брони,
Со свистомъ туча стрѣлъ взвилась;
Равнина кровью залилась;
Стремглавъ наѣздники помчались;
Дружины конныя смѣшались;
Сомкнутой, дружною стѣной
Тамъ рубится со строемъ строй;

308

РУСЛАНЪ И ЛЮДМИЛА.

1817—1820.

Нашъ витязь палъ на басурмана;
Онъ рыщетъ съ карлой за сѣдломъ
Среди испуганнаго стана.
Гдѣ ни просвищетъ грозный мечъ,
Гдѣ конь сердитый ни промчится.
Вездѣ главы слетаютъ съ плечь,
И съ воцлемъ строй на строй валится;
Въ одно мгновенье бранный лугъ
Покрытъ холмами тѣлъ кровавыхъ,
Живыхъ, раздавленныхъ, безглавыхъ,
Громадой копій, стрѣлъ. кольчутъ
На трубный звукъ, на голосъ боя
Дружины конныя славянъ
Помчались по слѣдамъ героя,
Сразились... гибни, басурманъ!
Объемлетъ ужасъ печеньговъ;
Питомцы бурные набѣговъ
Зовутъ разсѣянныхъ коней;
Противиться не смѣютъ болѣ,
И съ дикимъ воцлемъ въ пыльномъ полѣ
Бѣгутъ отъ кіевскихъ мечей,
Обречены на жертву аду:
Ихъ сонмы русскій мечъ казнитъ;
Ликуетъ Кіевъ... Но по граду
Могучій богатырь летитъ:
Въ десницѣ держитъ мечъ побѣдной;
Копье сіяетъ какъ звѣзда;
Струится кровь съ кольчуги мѣдной:
На шлемѣ вьется борода;
Летитъ, надеждой окрыленный,
По стогнамъ шумнымъ въ княжій домъ.
Народъ, восторгомъ упоенный,
Толпился съ кликами кругомъ,
И князя радость оживила.
Въ безмолвный теремъ входитъ онъ,
Гдѣ дремлетъ чуднымъ сномъ Людмила;

1817—1820.

ПЪСНЬ ШЕСТАЯ.

309

Владиміръ, въ думу погруженъ,
У ногъ ея стоялъ унылый.
Онъ былъ одинъ. Его друзей
Война влекла въ поля кровавы.
Но съ нимъ Фарлафъ, чуждаясь славы,
Вдали отъ вражескихъ мечей,
Въ душѣ презрѣвъ тревоги стана,
Стоялъ на стражѣ у дверей.
Едва злодѣй узналъ Руслана,
Въ немъ кровь остыла, взоръ погасъ,
Въ устахъ открытыхъ замеръ гласъ,
П палъ безъ чувствъ онъ на колѣна...
Достойной казни ждетъ измѣна!
Но, помня тайный даръ кольца,
Рус.ланъ летитъ къ Людмилѣ спящей,
Ея спокойнаго лица
Касается рукой дрожащей...
И чудо — юная княжна,
Вздохнувъ, открыла свѣтлы очи!
Казалось, будто бы она
Дивилася столь долгой ночи;
Казалось, что какой-то сонъ
Ее томилъ мечтой неясной;
И вдругъ узнала — это онъ!
И князь въ объятіяхъ прекрасной.
Воскреснувъ пламенной душой,
Русланъ не видитъ, не внимаетъ,
И старецъ въ радости нѣмой,
Рыдая, милыхъ обнимаетъ.

Чѣмъ кончу длинный мой разсказъ?
Ты угадаешь, другъ мой милой!
Неправый старца гнѣвъ погасъ;
Фарлафъ предъ нимъ и предъ Людмилой
У ногъ Руслана объявилъ
Свой стыдъ и мрачное злодѣйство;

314

ПЛАТОНИЗМЪ.

1820.

Нашли пустынную дорогу.
Я понялъ слабый жаръ очей,
Я понялъ взоръ полуткрытый,
П поблѣднѣвшія ланиты,
П томность поступи твоей.
Твой богъ не полною отрадой
Своихъ поклонниковъ даритъ,
Его тайнственной наградой
Младая скромность дорожитъ.
Онъ любитъ сны воображенья,
Онъ терпитъ на дверяхъ замокъ,
Онъ другъ стыдливый наслажденья,
Онъ братъ любви — но одинокъ.
Когда безсонницей унылой
Во тьмѣ ночной томишься ты,
Онъ оживляетъ тайной сной
Твои неясныя мечты;
Вздыхаетъ нѣжно съ бѣдной Лидой,
П гонитъ тихою рукой
И сны, внушенные Кипридой,
П сладкій, дѣвственный покой.
Въ уединенномъ упоеньѣ
Ты мыслишь обмануть любовь!
Напрасно — въ самомъ наслажденьѣ
Томишься и вздыхаешь вновь!
Амуръ уже не заглянетъ
Въ неосвященный твой пріютъ?
Твоя краса какъ роза вянетъ,
Минуты юности бѣгутъ...
Ужель мольба моя напрасна?
Забудь преступныя мечты —
Не вѣчно будешь ты прекрасна,
Не для себя прекрасна ты!

318

ПОГАСЛО ДНЕВНОЕ СВѣТИЛО.

1820.

Съ волненьемъ и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньемъ упоенный....

И чувствую: въ очахъ родились слезы вновь;
Душа кипитъ и замираетъ;

Мечта знакомая вокругъ меня летаетъ;
Я вспомнилъ прежнихъ лѣтъ безумную любовь,
И все, чѣмъ я страдалъ, и все, что сердцу мило,
Желаній и надеждъ томительный обманъ...

Шуми, шуми, послушное вѣтрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!

Лети, корабль, неси меня къ предѣламъ дальнымъ

По грозной прихоти обманчивыхъ морей,
Но только не къ брегамъ печальнымъ
Туманной родины моей,
Страны, гдѣ пламенемъ страстей
Впервые чувства разгорались,

Гдѣ музы нѣжныя мнѣ тайно улюбались,
Гдѣ рано въ буряхъ отцвѣла
Моя потерянная младость,

Гдѣ легкокрылая мнѣ измѣнила радость

И сердце хладное страданью предала.
Пскатель новыхъ впечатлѣній,

Я васъ бѣжалъ, отечески края,
Я васъ бѣжалъ, питомцы наслажденій,
Минутной младости минутные друзья;

И вы, наперсницы порочныхъ заблужденій,
Которымъ безъ любви я жертвовалъ собой,
Покоемъ, славою, свободой и душой,

И вы забыты мной, измѣнницы младыя,
Подруги тайныя моей весны златыя,

И вы забыты мной... Но прежнихъ сердца ранъ,
Глубокихъ ранъ любви, ничто не излечило...

Шуми, шуми, послушное вѣтрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океанъ!...

Черное Море. 1829. Сентябрь.

1820.

ЧЕРНАЯ ШАЛЬ.

323

ЧЕРНАЯ ШАЛЬ.

МОЛДАВСКАЯ ПЪСНЯ.

Гляжу какъ безумный на черную шаль,
И хладную душу терзаетъ печаль.

Когда легковѣренъ и молодъ я былъ,
М.ладую гречанку я страстно любилъ.

Прелестная дѣва ласкала меня;
Но скоро я дожилъ до чернаго дня.

Однажды я созвалъ веселыхъ гостей:
Ко мнѣ постучался презрѣнный еврей.

Съ тобою пируютъ [шепнулъ онъ] друзья;
Тебѣ жъ измѣнила гречанка твоя.

Я далъ ему злата и проклялъ его,
И вѣрнаго позвалъ раба моего.

Мы вышли: я мчался на быстромъ конѣ,
И кроткая жалость молчала во мнѣ.

Едва я завидѣлъ гречанки порогъ,
Глаза потемнѣли, я весь изнемогъ...

Въ покой отдаленный вхожу я одинъ...
Невѣрную дѣву лобзалъ армянинъ.

Не взвидѣлъ я свѣта: булатъ загремѣлъ...
Прервать поцѣлуя злодѣй не успѣлъ.

Безглавое тѣло я долго топталъ,
И молча на дѣву, б.тѣднѣя, взглялъ.

Я помню моленья, текущую кровь...
Погибла гречанка, погибла любовь.

21*

324

ДОЧЕРИ КАРАГЕОРГІЯ.

1820.

Съ главы ея мертвой снявъ черную шаль,
Отеръ я безмолвно кровавую сталь.

Мой рабъ, какъ настала вечерняя мгла,
Въ дунайскія волны ихъ бросилъ тѣла.

Съ тѣхъ поръ не цѣлую прелестныхъ очей,
Съ тѣхъ поръ я не знаю веселыхъ ночей.

(Въ началѣ ноября).

## ДОЧЕРИ КАРАГЕОРГІЯ.

Гроза луны, свободы воинъ.
Покрытый кровію святой,
Чудесный твой отецъ, преступникъ и герой,
И ужаса людей, и славы былъ достоинъ.
Тебя младенца онъ ласкалъ
На пламенной груди рукой окровавленной;
Твоей игрушкой былъ кинжалъ,
Братоўбійствомъ изощренной.
Какъ часто, возбудивъ свирѣпой мести жаръ,
Онъ молча, надъ твоей невинной колыбелью,
Убійства новаго обдумывалъ ударъ,
И лепетъ твой внималъ, и не былъ чуждъ веселью!

Таковъ былъ: сумрачный, ужасный до конца.

Но ты, прекрасная, ты бурный вѣкъ отца
Смиренной жизнію предъ небомъ искупила:

Съ могилы грозной къ небесамъ

Она, какъ сладкій өиміамъ.

Какъ чистая любви молитва восходила.

## ЗАПИСКА КЪ ПРІЯТЕЛЮ.

Сегодня я поутру дома
И жду тебя, любезный мой.

326

ОТРЫВКИ.

1820.

Долго всѣ концы вселенной
Осквернялъ развратомъ онъ.
Но исправясь понемногу,
Онъ загладилъ свой позоръ,
И теперь онъ, слава Богу,
Только что картежный воръ.

## ОТРЫВКИ.

### I.

На берегу, гдѣ дремлетъ лѣсъ священный,
Твое я имя повторялъ;
Тамъ часто я бродилъ уединенный
И въ даль глядѣлъ... и милой встрѣчи ждалъ.

### II.

....И чувствую, душа [моя]
Твоей любви, тебя достойна;
Зачѣмъ же не всегда [она]
Чиста, печальна и покойна?...

### III.

Счастливъ, кто близъ тебя, любовью упоенный,
Безъ томной робости твой ловитъ свѣтлый взоръ,
Движенья милыя, игривый разговоръ
И слѣдъ улыбки незабвенной.

328

ЖЕЛАНІЕ.

1821.

Гдѣ на холмы, подъ лавровые своды,
Не смѣютъ лечь угрюмые снѣга?
Скажите мнѣ: кто видѣлъ край прелестный,
Гдѣ я любилъ, изгнанникъ незвѣстный?

Златой предѣлъ, любимый край Эльвины!
Туда летятъ желанія мои.
Я помню горъ высокія вершины,
Прозрачныхъ водъ веселыя струн,
И тѣнь, и шумъ, и красныя долины,
Гдѣ бѣдныя простыхъ татаръ семьи,
Среди заботъ и съ дружбою взанмной,
Подъ кровлею живутъ гостепріимной.

Все мѣло тамъ красою безмятежной,
Все путника п.ѣняетъ и манитк,
Какъ въ ясный день дорогою прибрежной
Привычный конь по склону горъ бѣжитъ.
Повсюду трудъ веселый и прилежный
Сады татаръ и нивы богатитъ,
Холмы цвѣтутъ, и въ листьяхъ винограда
Виситъ янтарь, ночныхъ пировъ отрада.

Все живо тамъ: и тополей прохлада,
Въ тѣни оливъ уснувшія стада,
Вокругъ домовъ рѣшотки винограда,
Монастыри, селенья, города,
И моря шумъ, и говоръ водопада,
И средь валовъ бѣгущія суда,
И яркіе лучи златаго Феба,
И синій сводъ полуденнаго неба.

Приду ли вновь, поклонникъ музъ и мира,
Забывъ молву и свѣта суеты,
На берегахъ веселаго Салгира
Воспоминать души моей мечты?
Въ моихъ рукахъ Овидіева лира,

1821.

ПРИМЁТЫ. ДЁВА.

329

Счастливая пѣвица красоты,
Пѣвица нѣгъ, изгнанья и разлукп,
Найдетъ ли вновь свои живые звуки?

И тамъ, гдѣ миртъ шумитъ надъ тихой урной,
Увижу ль вновь, сквозь темные лѣса,
И своды скалъ, и моря блескъ лазурной,
П ясныя, какъ радость, небеса?
Утихнутъ ли волненья жизни бурной?
Минувшихъ лѣтъ воскреснетъ ли краса?
Приду ли вновь подъ сладостныя тѣни
Душой заснуть на лонѣ мирной лѣни?...

ПРИМЁТЫ.

Старайся наблюдать различныя примѣты.
Пастухъ и земледѣлъ въ младенческія лѣты,
Взглянувъ на небеса, на западную тѣнь,
Умѣютъ ужъ предрѣчь и вѣтръ, и ясный день,
И майскіе дожди, младыхъ полей отраду,
И мразовъ ранній хладъ, опасный винограду.
Такъ, если лебеди, на лонѣ тихихъ водъ
Плескаясь вечеромъ, окличутъ твой приходъ,
Иль солнце яркое зайдетъ въ печальны тучи,
Знай: завтра сонныхъ дѣв разбудитъ дождь ревучій,
Иль бьючій въ окна градъ, а ранній селянинъ,
Готовясь ужъ косить высокій злакъ долинъ,
Услыша бури шумъ, не выйдетъ на работу
И погрузится вновь въ лѣнивую дремоту.

ДЁВА.

Я говорилъ тебя: страшися дѣвы ми.лой!
Я зналъ: она сердца влечетъ невольной силой.
Неосторожный другъ, я зналъ: нельзя при ней

334

КАВКАВСКИЙ ПЛАННИКЪ.

1821

И мѣткость непзбѣжныхъ стрѣлъ,
И пепѣр раззоренныхъ сель,
И ласки плѣнницъ черноокихъ.

Текутъ бесѣды въ тишинѣ:
.Луна плыветъ въ ночномъ туманѣ:
И вдругъ предъ ними на конѣ
Черкесъ. Онъ быстро на арканѣ
Младаго плѣнника влачилъ.
«Вотъ русскій!» хищникъ возопилъ.
Алѣть на крикъ его собѣжался
Ожесточенною толпой;
Но плѣнникъ хладныи и нѣмой,
Съ обезображеной главой.
Какъ трупъ недвижимъ оставался.
Лица враговъ не видить онъ,
Угрозъ и криковъ онъ не слышитъ;
Надъ нимъ летаетъ смертный сонъ
И холодомъ тлетворнымъ дышетъ.

И долго плѣнникъ молодой
Лежалъ въ забвеніи тяжеломъ.
Ужъ полдень надъ его главой
Пылалъ въ сіяніи веселомъ;
И жизни духъ проснулся въ немъ,
Невнятный стонъ въ устахъ раздался;
Согрѣтый соленчымъ. лучемъ,
Несчастный тихо приподнялся;
Кругомъ обводить слабый взоръ...
И видить: неприступныхъ горъ
Надъ нимъ воздвигнулась громада,
Гниѣло разбойничьихъ плементъ,
Черкесской вольности ограда.
Восномнить юношу свой плѣнъ,
Какъ сна ужаснаго тревоги,
И слышать, загремѣли вдругъ
Его закованныя ноги...

1821.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

335

Все, все сказалъ ужасный звукъ!
Затмилась передъ нимъ природа.
Прости, священная свобода!
Онъ рабъ.

За саклямп⁵ лежитъ
Онъ у колючаго забора.
Черкесы въ полѣ, нѣтъ надзора,
Въ пустомъ аулѣ все молчитъ.
Предъ нимъ пустынныя равнины
Лежатъ зеленой пеленой;
Тамъ холмовъ тянутся грядой
Однообразныя вершины;
Межъ нихъ уединенный пути
Вдали теряется угрюмой...
И плѣнника младаго грудь
Тяжелой взволновалась думой...

Въ Россію дальній путь ведетъ,
Въ страну, гдѣ пламенную младость
Онъ гордо началъ безъ заботъ,
Гдѣ первую позналъ онъ радость,
Гдѣ много милаго любилъ,
Гдѣ обнялъ грозное страданье,
Гдѣ бурной жизнью погубилъ
Надежду, радость и желанье,
И лучшихъ дней воспоминанье
Въ увядшемъ сердцѣ заключилъ.*

Людей и свѣтъ извѣдалъ онъ,
И зналъ невѣрной жизни цѣну.

⁵ Сакля, хижина. — * Въ рукописи было еще добавлено:
Когда роскошныхъ дѣв веселья
Младыми розами вѣччалъ,
И жаръ безумнаго похмелья
Минутной страсти посвящалъ.

336

КАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

1821.

Въ сердцахъ друзей нашедъ измѣну,
Въ мечтахъ любви — безумный сонъ,
Наскучивъ жертвой быть привычной
Давно ирезрѣнной суеты,
ІІ непріязни двуязычной,
ІІ простодушной клеветы,
Отступникъ свѣта, другъ природы,
Покинулъ онъ родной предѣлъ,
ІІ въ край далекій полетѣ лѣ
Съ веселымъ призракомъ свободы.

Свобода! онъ одной тебя
Еще искалъ въ подлунномъ мірѣ.
Страстями сердца погубя,
Охолодѣвъ къ мечтамъ и лирѣ,
Съ волненьемъ пѣсни онъ внималъ,
Одушевленныя тобою;
ІІ съ вѣрой, пламенной мольбою
Твой гордый идолъ внималъ.

Свершилось... Цѣлью упованья
Не зритъ онъ въ мірѣ ничего.
ІІ вы, послѣднія мечтанья,
ІІ вы сокрылись отъ него.
Онъ рабъ. Склонясь главой на камень,
Онъ ждетъ, чтобъ съ сумрачной зарей
Погасъ печальной жизни пламень,
ІІ жаждетъ сѣни гробовой.

Ужъ меркнетъ солнце за горами;
Вдали раздался шумный гулъ,
Съ полей народъ идетъ въ аулъ,
Сверкая свѣтлыми косами.
Пришли; въ домахъ зажглись огни,
ІІ постепенно шумъ нестройной
Умолкнулъ; все въ ночной тѣни
Объято нѣго спокойной;
Вдали сверкаетъ горный ключъ,

1821.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

337

Сбѣгая съ каменной стремнины;
Одѣлись пеленою тучъ
Кавказа спящія вершины...
Но кто, въ сіяніи луны,
Среди глубокой тишины
Идетъ, украдкою ступая?
Очнулся русскій. Передъ нимъ,
Съ привѣтомъ нѣжнымъ и нѣмымъ,
Стоитъ черкешенка младая.
На дѣву молча смотритъ онъ
И мыслитъ: это лживый сонъ,
Устalыхъ чувствъ игра пустая...
Луною чуть озарена,
Съ улыбкой жалости отрадной,
Колѣна преклонивъ, она
Къ его устамъ кумысъ⁶ прохладной
Подносить тихою рукой.
Но онъ забылъ сосудъ цѣлебный,
Онъ ловить жадною душой
Пріятной рѣчи звукъ волнѣбный
ІІ взоры дѣвы молодой.
Онъ чуждыхъ словъ не понимаетъ...
Но взоръ умильный, жаръ ланить,
Но голосъ нѣжный говоритъ:
Живи! и плѣнникъ оживаетъ.
И онъ, собравъ остатокъ силъ,
Велѣнью милому покорной,
Привсталъ и чашей благотворной
Томленѣе жажды утолить.
Потомъ на камень вновь склонился
Отягощенною главой,
Но все къ черкешенкѣ младой
Угасшій взоръ его стремился.

⁶ Кумысъ дѣлается изъ кошляго молока; напитокъ сей въ большомъ употребленіи между всѣми горскими и кочующими народами Азіи. Онъ довольно пріятенъ и почитается весьма здоровымъ.

Пушкинъ, т. 1.

22

340

КАВКАВСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

1821.

Когда, съ глухимъ сливаясь гуломъ,
Предтеча бури, громъ гремѣлъ,
Какъ часто плѣнникъ предъ ауломъ
Недвижимъ на горѣ спѣлѣ.
У погъ его дымплись тучи,
Въ стени взвивались паръ летучій;
Уже прюта между скалъ
Елень испуганный нскалъ;
Орлы съ утесовъ подымались
И въ небесахъ перекликались;
Шумъ табуновъ, мычанье стадъ
Ужъ гласомъ бури заглушались...
И вдругъ на долы — дождь и градъ
Изъ тучъ сквозь молній извергались;
Волками роя крутизны,
Сдвигал камни вѣковые,
Текли потоки дождевые —
А плѣнникъ, съ горной вышины,
Одинъ, за тучей громовою,
Возврата солнечнаго ждалъ,
Недосягаемый грозою,
И бури немощному вою
Съ какой-то радостью внималъ.

Но европейца все вниманье
Народъ сей чудный привлекалъ.
Межъ горцевъ плѣнникъ наблюдалъ
Ихъ вѣру, нравы, воспитанье,
Любилъ ихъ жизни простоту,
Гостепріимство, жажду брани,
Движеній вольныхъ быстроту,
И легкость ногъ, и силу длани;

Оюный вождь и пр. — Жуковскій въ своемъ посланіи къ г. Воейкову также посвящаетъ нѣсколько прелестныхъ стиховъ описанію Кавказа: Ты зрѣлъ, какъ Терекъ и пр.»

1821.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

341

Смотрѣлъ по цѣлымъ онъ часамъ,
Какъ иногда черкесъ проворной,
Широкой степью, по горамъ,
Въ косматой шапкѣ, въ буркѣ черной,
Къ лукѣ склонясь, на стремена
Ногою стройной опираясь,
Леталъ по волѣ скакуна,
Къ войнѣ заранѣ пріучаясь.
Онъ любовался красотой
Одежды бранной и простой.
Черкесъ оружіемъ обвѣшенъ,
Онъ имъ гордится, имъ утѣшенъ:
На немъ броня, пищаль, колчанъ,
Кубанскій лукъ, кинжалъ, арканъ,
И шашка, вѣчная подруга
Его трудовъ, его досуга.
Ничто его не тяготитъ,
Ничто не брякнетъ: пѣшій, конный —
Все тотъ же онъ, все тотъ же видъ
Непобѣдимый, непреклонный.
Гроза безпечныхъ казаковъ,
Его богатство — конь ретивый,
Питомецъ горскихъ табуновъ,
Товарищъ вѣрный, терпѣливый.
Въ пещерѣ иль въ травѣ глухой
Коварный хищникъ съ нимъ таится,
И вдругъ, внезапною стрѣлой,
Завидя путника, стремится;
Въ одно мгновенье вѣрный бой
Рѣшитъ ударъ его могучій,
И странника въ ущелья горъ
Уже влечетъ арканъ летучій.
Стремится конь во весь опоръ,
Исполненъ огненнойой отваги,
Все путь ему — болото, боръ,
Кусты, утесы и овраги;

1821.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

345

Таилъ въ молчаньи онъ глубокомъ
Движенья сердца своего,
И на челѣ его высокомъ
Не измѣнялось ничего.
Безпечной смѣлости его
Черкесы грозные дивились,
Щадили вѣкъ его младой,
И шопотомъ между собой
Своей добычею гордились.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Ты ихъ узнала, дѣва горъ,
Восторги сердца, жизни сладость;
Твой огненный, невинный взоръ
Высказывалъ любовь и радость
Когда твой другъ во тьмѣ ночной
Тебя лобзалъ нѣмымъ лобзаньемъ,
Сгорая нѣгой и желаньемъ,
Ты забывала міръ земной,
Ты говорила: «п.т.ѣнникъ милый,
Развесели свой взоръ унылый,
Склонись главой ко мнѣ на грудь,
Свободу, родину забудь.
Скрываться рада я въ пустынѣ
Съ тобою, царь души моей!
Люби меня; никто донынѣ
Не цѣловалъ моихъ очей;
Къ моей постелѣ одинокой
Черкесъ младой и черноокой
Не крался въ тишинѣ ночной;
С.лыву я дѣвою жестокой,
Неумолимой красотой.
Я знаю жребій мнѣ готовый:
Меня отецъ и брать суровый
Немилому продать хотятъ

346

КЛАВКАЗСКИЙ ПЛЪННИКТ.

1821.

Въ чужой аулъ цѣною злата:
Но умолю отца и брата,
Не то — найду кинжалъ пль ядъ!...
Непостижимой, чудной силой
Къ тебе я вся привлечена,
Люблю тебя, невольникъ милой,
Душа тобой упоена...»

Но онъ съ безмолвнымъ сожалѣньемъ
На дѣву страстную взиралъ,
И полный тяжкимъ размышленньемъ
Словамъ любви ея внималъ.
Онъ забывался: въ немъ тѣснились
Воспоминанья прошлыхъ дней,
И даже слезы изъ очей
Однажды градомъ покатились.
Лежала въ сердцѣ какъ свинецъ
Тоска любви безъ упованья.
Предъ юной дѣвой наконецъ
Онъ изліялъ свои страданья.

«Забудь меня: твоей любви,
Твоихъ восторговъ я не стою;
Безцѣнныхъ дней не трать со мною;
Другаго юношу зови.
Его любовь тебе замѣнить
Моей души печальный хладъ;
Онъ будетъ вѣренъ, онъ оцѣнить
Твою красу, твой милый взглядъ,
И жаръ младенческихъ лобзаній,
И нѣжность пламенныхъ рѣчей;
Безъ упованья, безъ желаній
Я вяну жертвою страстей.
Ты видишь слѣдъ любви несчастной,
Душевной бури слѣдъ ужасной;
Оставь меня, но пожалѣй
О скорбной участи моей!

348

КАВКАЗСКИЙ П.ПННИКЪ.

1821

Повсюду онъ со мною бродитъ,
И мрачную тоску наводитъ
На душу сирую мою.

«Оставь же мнѣ мои желѣзы,
Уединенные мечты,
Воспоминанья, грусть и слезы —
Ихъ раздѣлить не можешь ты.
Ты сердца сымшала признанье;
Прости!... дай руку на прощанье.
Недолго женскую любовь
Печалитъ хладная разлука —
Пройдетъ любовь, настанетъ скука,
Красавица полюбитъ вновь.»

Раскрывъ уста, безъ слезъ ридая,
Сидѣла дѣва молодая.
Туманный, неподвижный взоръ
Безмолвный выражалъ укоръ.
Блѣдна какъ тѣнь, она дрожала;
Въ рукахъ любовника лежала
Ея холодная рука,
И наконецъ любви тоска
Въ печальной рѣчи излилася.

«Ахъ, русскій, русскій, для чего,
Не зная сердца твоего,
Тебѣ навѣкъ я предалася!
Недолго на груди твоей
Въ забвеньи дѣва отдыхала,
Немного радостныхъ ночей
Судьба на долю ей послала!
Придутъ ли вновь когда нибудь?
Ужель на вѣкъ погибла радость?...
Ты могъ бы, п.пѣнникъ, обмануть
Мою неопытную младость,
Хотя бъ изъ жалости одной,

1821.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

349

Молчаньемъ, ласкою притворной;
Я услаждала бъ жребій твой
Заботой нѣжной и покорной;
Я стерегла бъ минуты сна,
Покой тоскующаго друга;
Ты не хотѣлъ... Но кто жъ она,
Твоя прекрасная подруга?
Ты любишь, русскій? ты любимъ?...
Понятны мнѣ твои странанья...
Прости жъ и ты мои рыданья,
Не смѣйся горестямъ моимъ.»

Умолкла. Слезы и стенанья
Стѣснили бѣдной дѣвы грудь.
Уста безъ словъ роптали пени;
Безъ чувствъ, обнявъ его колѣни,
Она едва могла дохнуть.
И плѣнникъ, тихою рукою
Поднявъ несчастную, сказалъ:
«Не плачь! и я гонимъ судьбою,
И муки сердца испыталъ.
Нѣтъ, я не зналъ любви взаимной,
Любилъ одинъ, страдалъ одинъ,
И гасну я, какъ пламень дымной,
Забытый средь пустыхъ долинъ.
Умру вдали бреговъ желанныхъ;
Мнѣ будетъ гробомъ эта степь;
Здѣсь, на костяхъ моихъ изгнанныхъ,
Заржавитъ тягостная цѣнь...»

Свѣтила ночи затмѣвались;
Въ дали прозрачной значаллись
Громады свѣтлоснѣжныхъ горъ;
Главу склонивъ, потупя взоръ,
Они въ безмолвіи разстались.

Унылый плѣнникъ съ этихъ поръ
Одинъ окрестъ аула бродитъ.

352

КАВКАВСКИЙ ПЛЪННИКЪ.

1821

Умолкнулъ поздній крикъ орловъ.
И глухо вторится горами
Далекій топотъ табуновъ.

Тогда кого-то слышно стало...
Мелькнуло дѣвы покрывало,
И вотъ — печальна и блѣдна,
Къ нему приспѣхилась она.
Уста прекрасной щутъ рѣчи,
Глаза исполнены тоской,
И черной надаютъ волной
Ея власы на грудь и плечи.
Въ одной рукѣ блеститъ пила,
Въ другой кинжалъ ея булатный:
Казалось, будто дѣва шла
На тайный бой, на подвигъ ратный.

На плънника возведши взоръ,
«Вѣги! сказала дѣва горъ:
Нигдѣ черкесъ тебя не встрѣтитъ.
Спѣши, не трать ночныхъ часовъ:
Возьми кинжалъ — твоихъ спѣдовъ
Никто во мракѣ не замѣтитъ.»

Пилу дрожащей взявъ рукой.
Къ его ногамъ она склонилась:
Визжитъ желѣзо подъ пилой,
Слеза невольная скатилась —
И цѣпь распалась и гремитъ.
«Ты воленъ! дѣва говоритъ,
Бѣги!» Но взглядъ ея безумный
Любви порывъ изобразилъ.
Она страдала. Вѣтеръ шумный.
Свистя покровъ ея к.губилъ.
«О другъ мой! русскій возопилъ:
Я твой на вѣкъ, я твой до гроба.

364

ЧААДАЕВУ.

1821.

ЧАЛАДАЕВУ.

Въ странѣ, гдѣ я забылъ тревоги прежнихъ лѣтъ,
Гдѣ прахъ Овидіевъ пустынный мой сосѣдъ,
Гдѣ слава для меня предметъ заботы малой,
Тебя недостаетъ душѣ моей усталой.
Врагу стѣнительныхъ условій и оковъ,
Нетрудно было мнѣ отвыкнуть отъ пировъ,
Гдѣ праздный умъ блеститъ, тогда какъ сердце дремлетъ
И правду пылкую приличій хладъ объемлетъ.
Оставя шумный кругъ безумцевъ молодыхъ,
Въ изгнаніи моемъ я не жалѣлъ о нихъ;
Вздохнувъ, остав&PokeDquo;лъ я другія заблужденья,
Враговъ моихъ предалъ проклятію забвенья,
И, сѣти разорвавъ, гдѣ бился я въ пѣлу,
Для сердца новую вчушаю тинину.
Въ уединеніи мой своенравный геній
Позналъ и тихій трудъ, и жажду размышленій.
Владѣю днемъ моимъ; съ порядкомъ друженъ умъ;
Учусь удерживать вниманье долгихъ думъ;
Ищу вознаградить въ объятіяхъ свободы
Мятежной младостью утраченные годы,
И въ просвѣщеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ.
Богини мира, вновь явились музы мнѣ
И независимымъ досугамъ улібнулись;
Цѣвницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звукъ меня обрадовалъ — и вновь
Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу вѣрную, и милые предметы,
П.ѣнявшіе меня въ младенческія лѣты,
Въ тѣ дни, когда еще незнаемый никѣмъ,
Не зная ни заботъ, ни цѣли, ни системъ,
Я пѣнъемъ оглашалъ пріютъ забавъ и лѣни
И царскосельскія хранительныя сѣни.
Но дружбы нѣтъ со мной: печальный вижу я

1821.

ЧААДАЕВУ.

365

Лазурь чужихъ небесъ, полдневные края;
Ничто не замѣнить единственного друга:
Ни мызы, ни труды, ни радости досуга.
Ты былъ цѣлителемъ моихъ душевыхъ силъ;
О неизмѣнный другъ, тебя я посвятилъ
И краткій вѣкъ, уже испытанный судьбою,
И чувства, можетъ быть, спасенные тобою!
Ты сердце зналъ мое во цѣтѣ юныхъ дней;
Ты видѣлъ, какъ потомъ въ волненіи страстей
Я тайно изнывалъ, страдалецъ утомленной;
Въ минуту гибели надъ бездной потаенной
Ты поддержалъ меня недремлющей рукой;
Ты другу замѣнилъ надежду и покой;
Во глубину души вникая строгимъ взоромъ,
Ты ожидаяль ее совѣтомъ иль укоромъ;
Твой жаръ воспаменялъ къ высокому любовь;
Терпѣнье смѣлое во мнѣ рождалось вновь;
Ужъ голосъ клеветы не могъ меня обидѣть:
Умѣлъ я презирать, умѣя ненавидѣть.
Что нужды было мнѣ въ торжественномъ судѣ
Холопа знатнаго, невѣжды при звѣздѣ,
Или философа, который въ прежни лѣта
Развратомъ изумилъ четыре части свѣта,
Но просвѣтивъ себя, загладилъ свой позоръ,
Отвыкнулъ отъ вина щ сталъ картежный воръ?
Ораторъ Лужниковъ, ни кѣмъ не замѣчаемъ,
Мнѣ мало досаждалъ своимъ невиннымъ лаемъ.

Мнѣ ль было сѣтовать о толкахъ шалуновъ,
О лепетаньи дамъ, зоиловъ и глупцовъ,
И сплетней разбирать игривую затѣю,
Когда гордиться могъ я дружбою твоею?
Благодарю боговъ: прошелъ я мрачный путь;
Печали раннія мою тѣснили грудь:
Къ печалямъ я привыкъ, расчелся я съ судьбою,
И жизнь перенесу стоической душою.

366

П — ЛЮ. КЪ МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНИЦЪ.

1-21

Одно желаніе: останься ты со мной!
Небесъ я не томилъ молитвою другой.
О, скоро лв. мой другъ, настанетъ срокъ разлуки?
Когда соединимъ слова любви и руки?
Когда услышу я сердечный твой привѣтъ?
Какъ обниму тебя! Увижу кабинетъ,
Гдѣ ты всегда мудрецъ, а иногда мечтатель,
И вѣтреной толпы безстрастный наблюдатель;
Приду, приду я вновь, мой милый домосѣдъ,
Съ тобою вспоминать бесѣды прежнихъ лѣтъ,
Младые вечера, пророческіе споры,
Знакомыхъ мертвецовъ живые разговоры;
Посмотримъ, перечтемъ, посудимъ, побранимъ,
Вольнолюбивыя надежды оживимъ,
И счастливъ буду я; но только, ради Бога,
Гони ты Шеппинга отъ нашего порога.

Кишиневъ, 6 — 20 апреля 1821 г.

П. П. П — ЛЮ.

Снесемъ иль нѣтъ главу свою —
Изъ полновѣснаго стакана
Твое здоровье, П — ль, пью
И рвусь, и злюся!...

[Апрѣль. 1821].

КЪ МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНИЦЪ.

Подруга думы праздной,
Чернильница моя!
Мой вѣкъ однообразной
Тобой украсилъ я.
Какъ часто другъ веселья
Съ тобою забывалъ

1821.

КЪ МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНИЦЪ.

367

Условный часъ похмѣлья
И праздничный бокалъ!
Подъ сѣнью хаты скромной,
Въ часы печали томной,
Была ты предо мной
Съ лампадой и мечтой.
Въ минуты вдохновенья
Къ тебе я прибѣгалъ,
П музу призывалъ
На пиръ воображенья....

Сокровища мои
На днѣ твоемъ таятся
Прозрачный легкій дымъ
Носился надъ тобою,
П съ трепетомъ живымъ
Въ немъ быстрой чередою
Тебя я посвятилъ
Занятіямъ досуга,
И съ лѣнью примирилъ:
Она твоя подруга!
Съ тобой успѣхъ узналъ
Отшельникъ неизвѣстной....
Завѣтный твой кристаль
Хранить огонь небесной;
И подъ вечеръ, когда
Перо по книжкѣ бродить,
Безъ всякаго труда
Оно въ тебе находится
Концы моихъ стиховъ
П вѣрность выраженья,
То звуковъ или словъ
Нежданное стеченье.
То йкой шутки соль,

370

КИНЖАЛЪ.

1821.

КИНЖАЛЪ.

Лемносскій богъ тебя сковалъ
Для рукъ безсмертной Немезиды,
Свободы тайный стражъ, карающій кинжалъ,
Послѣдній судія позора и обиды!

Гдѣ Зевса громъ молчитъ, гдѣ дремлетъ мечъ закона,
Свершитель ты проклятій и надеждъ;
Ты кроешься подъ сѣнью трона,
Подъ блескомъ праздничныхъ одеждъ.

Какъ адскій лучъ, какъ молнія боговъ,
Нѣмое лезвіе злодѣю въ очи блещетъ,
II, озираясь, онъ трепещетъ
Среди своихъ пировъ.

Вездѣ найдетъ его ударъ надежный твой:

На сушѣ, на моряхъ, во храмѣ, подъ шатрами,
За потаенными замками,
На ложѣ сна, въ семьѣ родной.

Шумитъ подъ Кесаремъ завѣтный Рубиконъ,
Державный Римъ упалъ, главой поникъ законъ,
Но Брутъ возсталъ вольно-любивый...

Ты Кесаря сравилъ — и мертвъ объемлетъ онъ
Помпея мраморъ горделивый.

Исчадье мятежа подъемлетъ злобный крикъ.
Презрѣнный, мрачный и кровавый
Над трупомъ вольности безглавой
Палачъ уродливый возникъ.*

Апостолъ гибели, усталому аиду
Перстомъ онъ жертву назначалъ;
Но высшій судъ ему послалъ
Тебя и дѣву-Эвмениду...**

* Маратъ. — ** Шарлотта Кордэ.

372

НАПОЛЬОНЪ.

1821

И налагалъ яремъ державной
Ты на земныя племена.

Когда, надеждой озаренный,
Отъ рабства пробудился міръ,
И галлъ десницей разъяренной
Низвергнулъ ветхій свой кумиръ;
Когда на площади мятежной
Во прахъ царскій трупъ лежалъ,
И день великій, неизбѣжный
Свободы свѣтлый день насталъ:

Тогда, въ волненьи бурь народныхъ,
Предвидя чудный свой удѣлъ,
Въ его надеждахъ благородныхъ
Ты человѣчество презрѣлъ.
Въ свое погибельное счастье
Ты дерзкой вѣровалъ душой;
Тебя пѣнило самовластье
Разочарованной красой.

И обновленнаго народа
Ты буйность юную смیرнѣ;
Едва рожденная свобода.
Вдругъ онѣмѣвъ, лишился силъ.
Среди рабовъ, до упоенья
Ты жажду власти утолилъ,
Помчалъ къ боямъ ихъ ополченья,
Ихъ цѣпи лаврами обвиłъ.

И Франція, добыча славы,
Плѣненный устремлена взоръ,
Забывъ надежды величавы,
На свой блистательный позоръ.
Ты велъ мечи на пиръ обильный;
Все пало съ шумомъ предъ тобой:

374

НАПОЛЕОНЪ.

1821.

Провозгласили ихъ паденье,
И таетъ съ ними слѣдъ врага.

II все какъ буря закипѣ.ло;
Европа свой расторгла плѣнь;
Во слѣдъ тирану полетѣ.ло,
Какъ громъ, проклятіе племенъ.
II д.лань народной Немезиды
Подъяту видитъ великанъ:
И до послѣдней всѣ обиды
Отплачены тебѣ, тиранъ!

Искุлены его стяжанья
II зло воинственныхъ чудесъ
Тоскою душнаго изгнанья,
Подъ сѣнью чуждою небесъ.
И знойный островъ заточенья
Полнощный парусъ посѣтитъ.
И путникъ слово примиренья
На ономъ камнѣ начертитъ,

Гдѣ, устремивъ на волны очи,
Изгнанникъ помни.ль звукъ мечей,
И льдистый ужасъ полуночи,
И небо Франціи своей,
Гдѣ иногда, въ своей пустынѣ
Забывъ войну, потомство, тронъ,
Одинъ, одинъ о миломъ сынѣ
Въ уныньи горькомъ думалъ онъ.

Да будетъ омраченъ позоромъ
Тотъ малодушный. кто въ сей день
Безумнымъ возмутитъ укоромъ
Его развѣнчанную тѣнь!
Хвала!... Онъ русскому народу
Высокій жребій указалъ,

1821.

НАВРОСКИ ИЗЪ САТИРЫ.

375

И міру вѣчную свободу
Изъ мрака ссылки завѣщалъ.

Юль. 1821.

НАВРОСКИ
ИЗЪ НЕОКОНЧЕННОЙ САТИРЫ.

1.

Во тьмѣ кромѣшной....
Откуда изгнаны навѣки
Надежда, миръ, любовь и сонъ,
Гдѣ море адское клокочетъ,
Гдѣ, грѣшника внимая стонъ,
Ужасный Сатана хоочетъ....

2.

Одинъ въ своихъ чертогахъ Онъ;
Свободнѣй грудь его вздыхаетъ,
Живѣе мрачное чело
Волненье сердца выражаетъ,
Какъ моря зыбкое стекло....

3.

«Такъ вотъ дѣтей земныхъ изгнанье?
Какой порядокъ и молчанье!
Какой огромный сводовъ рядъ!
Но гдѣ же грѣшниковъ варятъ
[И жарятъ]?» — Тамъ, гораздо далѣ.
«Гдѣ мы теперь?» — Въ парадной залѣ.

4.

«Сегодня балъ у Сатаны....
На именины всѣ званы....

1821.

ГРОБЪ ЮНОШИ.

381

ГРОБЪ ЮНОШШ.

Сокрылся онъ,
Любви, забавъ питомецъ нѣжной;
Кругомъ него глубокій сонъ
И хладъ могилы безмятежной....

Любимъ онъ игры нашихъ дѣвъ,
Когда весной въ тѣни деревъ
Онъ кружились на свободѣ:
Но ныньче въ рѣзвомъ хороводѣ
Не слышенъ ужъ его припѣвъ.

Давно ли старцы любовались
Его веселостью живой,
Полупечально улыбались
И говорили межъ собой:
«И мы любили хороводы,
Блистали также въ насъ умы;
Но погоди, приспѣютъ годы,
И будешь то, что нынѣ мы.
Какъ намъ, о міра гость игривый,
Тебѣ постынетъ бѣлый свѣтъ;
Теперь играй....» Но старцы живы,
А онъ увялѣ во цвѣтѣ лѣтъ.
И безъ него друзья ипруютъ,
Другихъ ужъ полюбить успѣвъ;
Ужъ рѣдко, рѣдко пменуютъ
Его въ бесѣдѣ юныхъ дѣвъ.
Нзъ милыхъ женъ, его любившихъ,
Одна, быть можетъ, слезы льетъ,
И память радостей почившихъ
Привычной думою зоветъ....
Къ чему?

Надъ ясными водами
Гробницы мирною семьей,

1821. НЕ БОЙСЯ ВЪТРЕНЫХЪ. МОЙ ДРУГЪ, ЗАБЫТЫ.

383

Не бойся вѣтреныхъ невѣждъ,
Не бойся клеветы ревнивой,
Не обмани моихъ надеждъ
Своею скромностью пугливой.

КЪ ***.

Мой другъ, забыты мной слѣды минувшихъ лѣтъ
И младости моей мятежное теченье.

Не спрашивай меня о томъ, чего ужъ нѣтъ,

Что было мнѣ дано въ печаль и въ наслажденье,
Что я любилъ, что измѣнило мнѣ;

Пускай я радости вкушаю не вполнѣ;

Но ты, невинная, ты рождена для счастья,
Безпечно вѣрь ему, летучій мигъ лови:

Душа твоя жива для дружбы, для любви,
Для поцѣлуевъ сладострастья.

Душа твоя чиста: унынье чуждо ей;

Свѣтла, какъ ясный день, младенческая совѣсть.

Къ чему тебе внимать безумства и страстей
Незанимательную повѣсть?

Она твой тихій умъ невольно возмутитъ.

Ты слезы будешь лить, ты сердцемъ содрогнешься;

Довѣрчивой души безпечность улетитъ,

И ты моей любви, быть можетъ, ужаснешься.

Быть можетъ навсегда... Нѣтъ, миланъ моя,

Лишиться я боюсь послѣднихъ наслажденій.

Не требуй отъ меня опасныхъ откровеній:

Сегодня я люблю, сегодня счастливъ я!

24 — 25 августа.

384

ВОЙНА.

1821.

ВОЙНА.

Война!... Подъяты наконецъ,
Шумять знамена бранной чести!
Увижу кровь, увижу праздникъ мести;
Засвищетъ в кругъ меня губительный свинецъ!
И сколько сильныхъ впечатлѣній
Для жаждущей души моей:
Стремленье бурныхъ ополченій,
Тревоги стапа, звукъ мечей,
И въ роковомъ огнѣ сраженій
Наденье ратныхъ и вождей!
Предметы гордыхъ пѣснопечѣній
Разбудятъ мой уснувшій геній.
Все ново будетъ мнѣ: простая сьня шатра,
Огни враговъ, ихъ чуждое взыванье,
Вечерній барабанъ, громъ пушки, визгъ ядра
И смерти грозной ожиданье.
Родиться ль ты во мнѣ, слѣдня славы страсть,
Ты, жажда гибели, свирѣпый жаръ героевъ?
Вѣнокъ ли мнѣ двойной достанется на часть,
Кончину ль темную судилъ мнѣ жребій боевъ,
И все умретъ со мной: надежды юныхъ дней,
Священный сердца жаръ, къ высокому стремленье,
Воспоминаніе и брата, и друзей,
И мыслей творческихъ напрасное волненье,
И ты, и ты, любовь?... Ужель ни бранный шумъ,
Ни ратные труды, ни ропотъ гордой славы —
Ничто не заглушитъ моихъ привычныхъ думъ?
Я таю, жертва злой отравы:
Покой бѣжить меня; нѣтъ власти надъ собой,
И тягостная лѣнь душою овладѣла....
Что жъ медлитъ ужасъ боевой?
Что жъ битва первая еще не закипѣла?...

29 ноября 1821.

1821.

КЪ ОВИДЮ.

385

КЪ ОВИДЮ.

Овидій, я живу близъ тихихъ береговъ,
Которымъ изгнанныхъ отеческихъ боговъ
Ты нѣ когда принесъ и цепелъ свой оставилъ.
Твой безотрадный плачъ мѣ ста сіи прославилъ:
И лиры нѣ жный гласъ еще не онѣ мѣ лъ;
Еще твоей молвой наполненъ сей предѣ лъ.
Ты живо впечатлѣ лъ въ моемъ воображеньѣ
Пустыню мрачную — поэта заточенье,
Туманный сводъ небесъ, обычные снѣ га
И краткой теплотой согрѣ тые луга.
Какъ часто, увлеченъ унылыхъ струнъ игрою,
Я сердцемъ слѣ довалъ, Овидій, за тобою:
Я видѣ лъ твой корабль игралищемъ валовъ,
И якорь, верженный близъ дикихъ береговъ,
Гдѣ ждетъ пѣ вца любви жестокая награда.
Тамъ нивы безъ тѣней, холмы безъ винограда;
Рожденные въ снѣ гахъ для ужасовъ войны,
Тамъ хладной Скиоіи свирѣ ные сыны,
За Истромъ утаясь, добычи ожидаютъ,
И селамъ каждый мигъ набѣ гомъ угрожаютъ.
Преграды нѣ тъ для нихъ: въ волнахъ они плывутъ,
И по льду звучному безтрепетно идутъ.
Ты самъ [дивись, Назонъ, дивись судьбѣ превратной!],
Ты, съ юныхъ лѣ тъ презрѣ въ волненье жизни ратной,
Привыкнувъ розами вѣнчать свои власы
И въ нѣ гѣ провождать безпечные часы,
Ты будешь принужденъ взложить и шлемъ тяжелой,
И грозный мечъ хранить близъ лиры оробѣ лой.
Ни дочерь, ни жена, ни вѣрный сонмъ друзей,
Ни музы, легкія подруги прежнихъ дней,
Изгнаннаго пѣ вца не усладятъ печали.
Напрасно граціи стихи твои вѣнчали,
Напрасно юноши ихъ помнятъ наизусть:

Пушкинъ, т. 1.

25

386

КЪ ОВИДЮ.

1821

Ни слава, ни лѣта, ни жалобы, ни грусть,
Ни пѣсни робкія Октавія не тронутъ;
Дни старости твоей въ забвеніи потонутъ.
Златой Италіи роскошный гражданинъ,
Въ отчинѣ варваровъ безвѣстенъ и одинъ,
Ты звуковъ родины вокругъ себя не слышишь;
Ты въ тяжкой горести далекой дружбо пишешь:
«О, возвратите мнѣ священный градъ отцовъ
И тѣни мирныя неслѣдственныхъ садовъ!
О други, Августу мольбы мои несите!
Карающую длань слезами отклоните!
Но сели гнѣвный богъ досель неумолимъ,
И вѣкъ мнѣ не видать тебя, великій Римъ —
Послѣднею мольбой смягчая рокъ ужасной,
Приближьте хоть мой гробъ къ Италіи прекрасной!>
Чье сердце хладное, презрѣвшее харитъ,
Твое уныніе и слезы укоритъ?
Кто въ грубой гордости прочтетъ безъ умиленья
Сін элегіи — послѣднія творенья,
Гдѣ ты свой тщетный стонъ потомству передалъ?

Суровый славянинъ, я слезъ не проливалъ,
Но понимаю ихъ. Изгнанникъ самовольный,
И свѣтомъ, и собой, и жизнью недовольный,
Съ душой задумчилой, я нынѣ посѣтилъ
Страну, гдѣ грустный вѣкъ ты нѣ когда влачилъ.
Здѣсь, ожививъ тобой мечты воображенья,
Я повторилъ твои, Овидій, пѣснопѣнья,
И ихъ печальныея картины повѣрялъ;
Но взоръ обманутымъ мечтаньямъ измѣнялъ.
Изгнаніе твое плѣняло втайне очи,
Привыкшія къ снѣгамъ угрюмой полуночи.
Здѣсь долго свѣтится небесная лазурь;
Здѣсь кратко ца сіветъ жестокость зимнихъ бурь.
На скепскихъ берегахъ переселенецъ новый,
Сынъ юга, виноградъ блистаетъ пурпуровый.

1821.

къ овидію.

387

Ужъ пасмурный декабрь на русскіе луга
Слоями разстилалъ пушистые снѣга;
Зима дышала тамъ; а съ вешней теплотою
Здѣсь солнце ясное катилось надо мною;
Младою зеленью пестрѣлъ увядшій лугъ;
Свободныя поля взрывалъ ужъ ранній плугъ;
Чуть вѣялъ вѣтерокъ, подъ вечеръ холодѣя;
Едва прозрачный ледъ, надъ озеромъ тускнѣя,
Кристалломъ покрывалъ недвижныя струи.
Я всномнилъ опыты несмѣлые твои,
Сей день, замѣченный крылатымъ вдохновеньемъ,
Когда ты въ первый разъ ввѣрялъ съ недоумѣньемъ
Шаги свои волнамъ, окованнымъ зимой:
И по лѣду новому, казалось, предо мной
Скользила тѣнь твоя, и жалобные звуки
Неслися издали, какъ томный стонъ разлуки.

Утѣшься: не увялъ Овидіевъ вѣнецъ!
Увы, среди толпы затерянный пѣвецъ,
Безвѣстенъ буду я для новыхъ поколѣній,
И, жертва темная, умретъ мой слабый геній
Съ печальной жизнію, съ минутною молвой!...
Но если обо мнѣ потомокъ поздній мой
Узнавъ, придетъ искать въ странѣ сей отдаленной
Близъ праха славнаго мой слѣдъ уединенной —
Бреговъ забвенія оставя хладну сѣнь,
Къ нему слетитъ моя признательная тѣнь,
И будетъ мило мнѣ его воспоминанье.
Да сохранится же завѣтное преданье:
Какъ ты, враждующей покорствуя судьбѣ,
Не славой, участью я равенъ былъ тебѣ.
Здѣсь, лирой сѣверной пустыни оглашал,
Скитался я въ тѣ дни, какъ на брега Дуная
Великодушный грекъ свободу вызывалъ:
И ни единый другъ мнѣ въ мірѣ не внималъ;
Но не унизилъ ввѣкъ измѣной беззаконной
Ни гордой совѣсти, ни лиры непреклонной.

26 декабря.

25*

1821.

БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ.

391

Забыли робость и печали,
А совѣсть отогнали прочь.

«Ахъ, юность, юность удалая!
Житье въ то время было намъ,
Когда погибель презирая,
Мы все дѣлили пополамъ.
Бывало, только мѣсяцъ ясный
Взойдетъ и станетъ средь небесъ.
Изъ подземелія мы въ лѣсъ
Идемъ на промыселъ опасный.
За деревомъ сидимъ и ждемъ:
Идетъ ли позднею дорогой
Богатый жидъ иль попъ убогой —
Все наше, все себѣ беремъ!
Зимой, бывало, въ ночь глухую
Заложимъ тройку удалую,
Поемъ и свищемъ, и стрѣлой
Летимъ надъ снѣжной глубиной.
Кто не боялся нашей встрѣчи?
Завидѣли въ харчевнѣ свѣчи —
Туда! къ воротамъ! и стучимъ,
Хозяйку громко вызываемъ,
Вошли — все даромъ: пьемъ, ѳдимъ,
ІІ красныхъ дѣвушекъ ласкаемъ!

«И что жъ? попались молодцы;
Недолго братья пировали:
Поймали насъ — и кузнецы
Насъ другъ ко другу приковали,
И стража отвела въ острогъ.
Я старше былъ пятью годами
ІІ вынесть больше брата могъ.
Въ цѣпяхъ, за душными стѣнами
Я уцѣлѣлъ — онъ изнемогъ.
Съ трудомъ дыша, томимъ тоскою,

392

БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ.

1821.

Въ забвеньи, жаркой головою
Склоняясь къ моему плечу,
Онъ умиралъ, твердя всечасно:
«Мнѣ душно здѣсь... я въ лѣсъ хочу...
Воды, воды!...» Но я напрасно
Страдальцу воду подавалъ:
Онъ снова жаждою томился,
И градомъ потъ по немъ катился.
Въ немъ кровь и мысли волновалъ
Якаръ ядовитаго недуга;
Ужъ онъ меня не узнавалъ,
И поминутно призывалъ
Къ себѣ товарища и друга.
Онъ говорилъ: «гдѣ скрылся ты?
Куда свой тайный путь направилъ?
Зачѣмъ мой братъ меня оставилъ
Средь этой смрадной темноты?
Не онъ ли самъ отъ мирныхъ пашенъ
Меня въ дремучій лѣсъ сманилъ,
Пі ночью тамъ. могущъ и страшенъ,
Убійству первый научилъ?
Теперь онъ безъ меня на волѣ
Одинъ гуляетъ въ чистомъ полѣ,
Тяжелымъ машетъ кистенемъ
Пі позабылъ въ завидной долѣ
Онъ о товарищѣ своемъ!...»
То снова разгорались въ немъ
Докучной совѣсти мученья:
Предъ нимъ толпились привидѣнья,
Грозя перстомъ издалека.
Всѣхъ чаще образъ старика,
Давно зарѣзаннаго нами,
Ему на мысли приходилъ;
Больной, зажавъ глаза руками,
За старца такъ меня моими:
«Братъ! сжалься надъ его слезами!

1821.

БРАТЬЯ РАЗВОЙНИКИ.

393

Не рѣжь его на старость лѣтъ....
Мнѣ дряхлый крикъ его ужасенъ....
Пусти его — онъ не опасенъ;
Въ немъ крови капли теплой нѣтъ....
Не смѣйся, братъ, надъ сѣдинами,
Не мучь его.... авось мольбами
Смягчитъ за насъ онъ Божій гнѣвъ!...»
Я слушалъ, ужасъ одолѣвъ,
Хотѣлъ унять больнаго слезы
И удалить пустыя грезы.
Онъ видѣлъ пляски мертвецовъ,
Въ тюрьму пришедшихъ изъ лѣсовъ;
То слышалъ ихъ ужасный шопотъ,
То вдругъ погони близкій топотъ,
И дико взглядъ его сверкалъ,
Стояли волосы горою,
И весь какъ листъ онъ трепеталъ.
То мнилъ ужъ видѣть предъ собою
На площадяхъ толпы людей,
И страшный ходъ до мѣста казни,
И кнутъ, и грозныхъ палачей....
Безъ чувствъ, исполненный боязни,
Братъ упадалъ ко мнѣ на грудь.
Такъ проводилъ я дни и ночи,
Не могъ минуты отдохнуть,
И сна не знали наши очи.

«Но молодость свое взяла:
Вновь силы брата возвратились;
Болѣзнь ужасная прошла,
И съ нею грезы удалились.
Воскресли мы. Тогда сильнѣй
Взяла тоска по прежней долѣ;
Душа рвалась къ лѣсамъ и къ волѣ,
Алкала воздуха полей.
Намъ тошенъ былъ и мракъ темницы,

394

БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ.

1821.

И сквозь рѣшетки свѣтъ денницы,
И стражи кликъ, и звонъ цѣпей,
И легкій шумъ залетной птицы.

«По улицамъ однажды мы,
Въ цѣпяхъ, для городской тюрьмы
Сбирали вмѣстѣ подаянье,
И согласились въ тишинѣ
Исполнить давнее желанье.
Рѣка шумѣла въ сторонѣ,
Мы къ ней — и съ береговъ высокихъ
Бухъ! — поплыли въ водахъ глубокихъ.
Цѣпями общими гремимъ,
Бьемъ волны дружными ногами,
Песчаный видимъ островокъ,
И разсѣкая быстрый токъ,
Туда стремимся. Всѣдъ за нами
Кричатъ: «лови! лови! уйдутъ!»
Два стража издали плывутъ,
Но ужъ на островъ мы ступаемъ,
Оковы камнемъ разбиваемъ,
Другъ съ друга рвемъ ключки одеждѣ,
Отягощенные водою...
Погоню видимъ за собою,
Но смѣло, полные надеждъ,
Сидимъ и ждемъ. Одинъ ужъ тонетъ,
То захлебнется, то застонетъ —
И какъ свинецъ пошелъ ко дну.
Другой проплылъ ужъ глубину,
Съ ружьемъ въ рукахъ, онъ въ бродъ упрямо,
Не внемля крику моему,
Идетъ, но въ голову ему
Два камня полетѣли прямо —
П хлынула на волны кровь;
Онъ утонулъ — мы въ воду вновь.
За нами гнаться не посмѣли,

1822.

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ КОМЕДИ.

399

На волю птичку выпускаю
При свѣтломъ праздникѣ весны.
Я сталъ доступенъ утѣшенью;
За что на Бога мнѣ роптать,
Когда хоть одному творенью
Я могъ свободу даровать?

[13 мая 1822].

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ КОМЕДИ.

— Все жалобы, упреки, слезы — мочи нѣтъ!
Откленяюсь пока; она мнѣ надоѣла;
Къ тому ж и безъ нея мнѣ слишкомъ много дѣла:
Я отыскалъ за Каменнымъ Мостомъ
Вдову съ племянницей; пойду туда пѣшкомъ
Подъ видомъ будто бы невиннаго гулянья.
Ахъ!... матушка!... Предвижу увѣщанья!...
А, здравствуйте, maman!

«Куда же ты? Постой!
Я шла къ тебѣ, мой другъ. Мнѣ надобно съ тобой
О дѣлѣ говорить...»

— Я зналъ.

«Имѣй терпѣнье,
Мой другъ. Не нравится твое мнѣ поведенье...»
— А въ чемъ же?

«Да во всемъ. Во первыхъ, ты жены
Не видишь никогда — точь въ точь разведены:
Адель всегда одна, все дома; ты въ каретѣ,
На скачкѣ, въ оперѣ, на балахъ, вѣчно въ свѣтѣ;
Или нельзя никакъ съ женою посидѣть?....

1822.

ОТРЫВКИ ИЗЪ ВАДИМА.

401

II.

[изъ поэмы].

Сводъ неба мракомъ обложился;
Въ волнахъ Варяжскихъ лунный лучъ,
Сверкая межъ вечернихъ тучъ,
Столпомъ неровнымъ отразился.
Качаясь, лебедь на волнѣ
Заснулъ, и все кругомъ почило...
Но вотъ по темной г.рубинѣ
Стремится бѣлое вѣтрило,
И блещетъ пѣна при лунѣ;
Летитъ испуганная птица,
Услыша близкій шумъ весла.
Чей это парусъ? Чья десница
Его во мракѣ напрягла?

Ихъ двое. На весло нагбенный,
Одинъ, смиренный житель волнъ,
Гребетъ и къ югу правитъ челнъ;
Другой, какъ волхвомъ пораженный,
Стоитъ недвижимъ; на брега
Глаза вперивъ, не молвитъ слова,
И черезъ челнъ его нога
Перешагнуть уже готова.
Плывутъ...

«Причаливай, старикъ!
Къ утесу правь!» — и въ волны вмигъ
Прыгнулъ пловецъ нетерпѣливой,
И береговъ уже достигъ.
Межъ тѣмъ, рукой неторопливой
Другой вѣтрило опустивъ,
Свой челнъ къ утесу пригоняетъ,

Пушкинъ, т. І.

26

1822.

ОТРЫВКИ ИЗЪ ВАДИМА.

403

Косматымъ рубищемъ одѣтый,
Огнемъ живительнымъ согрѣтый,
Старикъ забылся крѣпкимъ сномъ.
Но юноша, на перси руки
Задумчиво сложивъ крестомъ,
Сидить съ нахмуреннымъ челомъ...

Проходитъ ночь; огонь погасъ,
Остылъ и пепель; водъ пучина
Бѣлѣетъ; близокъ утра часъ;
Нисходить сонъ на славянина.

Видалъ онъ дальнюя страны,
По сушѣ, по морю носился,
Во дни былые, дни войны,
На западѣ, на югѣ бился,
Дѣля добычу и труды
Съ суровымъ племенемъ Одена,
И передъ нимъ враговъ ряды
Бѣжали, какъ морская пѣна
Въ часъ бури къ чернымъ берегамъ.
Внималъ онъ радостнымъ хваламъ
И арфамъ скальдовъ изступленныхъ,
Въ жилищѣ сильныхъ иировалъ.
И очи дѣвъ иноплеменныхъ
Красою чуждой привлекалъ.
Но сладкій сонъ не переносить
Теперь героя въ край чужой,
Въ поля, гдѣ мчится бурный бой,
Гдѣ мечъ главы героевъ косить;
Не видить онъ знакомыхъ скалъ
Киріаландіи печальной,
Ни Альбіона, гдѣ искалъ
Кровавыхъ сѣчѣ и славы дальней;
Ему не снится шумъ валовъ;

26*

406

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

1822.

Мой грустный товарищъ, махая крыломъ,
Кровавую пищу клюетъ подъ окномъ,

Клюетъ и бросаетъ. И смотритъ въ окно,
Какъ будто со мною задумалъ одно.
Зоветъ меня взглядомъ и крикомъ своимъ,
И вымолвить хочетъ: «давай улетимъ!

«Мы вольныя птицы; пора, братъ, пора!
Туда. Гдѣ за тучей бѣлѣетъ гора,
Туда, гдѣ синьютъ морскіе края,
Туда, гдѣ гуляемъ... лишь вѣтеръ да я!...»

Кишиневъ. 1822.

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

Какъ нынѣ сбирается вѣщій Олегъ
Отмстить неразумнымъ хозярамъ:
Ихъ села и нивы, за буйный набѣгъ,
Обрекъ онъ мечамъ и пожарамъ.
Съ дружиной своей, въ цареградской бронѣ,
Князь по полуѣ детъ на вѣрномъ конѣ.

Изъ темнаго лѣса, на встрѣчу ему,
Идетъ вдохновенный кудесникъ,
Покорный Перуну старикъ одному,
Завѣтовъ грядущаго вѣстникъ.
Въ мольбахъ и гаданьяхъ проведшій весь вѣкъ.
И къ мудрому старцу подъѣхалъ Олегъ.

Скажи мнѣ, кудесникъ, любимецъ боговъ,
Что сбудется въ жизни со мною?
И скоро лѣ, на радость сосѣдей-враговъ,
Могильной засыплюсь землею?
Открой мнѣ всю правду, не бойся меня:
Въ награду любаго возьмешь ты коня.

1822.

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

407

«Волхвы не боятся могучихъ владыкъ,
А княжескій даръ имъ не нуженъ;
Правдивъ и свободенъ ихъ вѣщій языкъ
И съ волей небесною друженъ.
Грядущіе годы таятся во мглѣ;
Но вижу твой жребій на свѣтломъ челѣ.

«Запомни же нынѣ ты слово мое:
Воителю слава — отрада;
Побѣдой прославлено имя твое;
Твой щитъ на вратахъ Цареграда;
И волны, и суша покорны тебѣ;
Завидуетъ недругъ столь дивной судьбѣ.

«И синяго моря обманчивый валъ
Въ часы роковой непогоды,
И пращъ, и стрѣла, и лукавый кинжалъ
Щадятъ побѣдителя годы...
Подъ грозной броней ты не вѣдаешь ранъ;
Незримый хранитель могущему данъ.

«Твой конь не боится опасныхъ трудовъ;
Онъ, чуя господскую волю,
То смирный стоптъ подъ стрѣлами враговъ,
То мчится по бранному полю,
И холодъ и сѣча ему ничего:
Но примешь ты смерть отъ коня своего.»

Олегъ усмѣхнулся; однако чело
И взоръ омрачилися думой.
Въ молчаньи, рукой опершись на сѣдло,
Съ коня онъ слѣзаетъ угрюмой;
И вѣрнаго друга прощальной рукой
И гладитъ, и треплетъ по шеѣ кругой.

408

ПЪСНЬ О ВЪЩЕМЪ ОЛЕГЪ.

1822.

«Прощай, мой товарищъ, мой вѣрный с.луга,
Разстаться настало намъ время:
Теперь отдыхай; ужъ не ступитъ нога
Въ твое позлащенное стремя.
Прощай, утѣшайся, да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатымъ ковромъ;
Въ мой лугъ подъ устцы отведите;
Купайте, кормите отборнымъ зерномъ,
Водой ключевою поите.»
Н отроки тотчасъ съ конемъ отошли,
А князю другаго коня подвели.

Пируетъ съ дружиною вѣщій Олегъ
При звонѣ веселомъ стакана.
Н кудри ихъ бѣлы, какъ утренній снѣгъ
Надъ славной главою кургана....
Они поминаютъ минувшіе дни,
Н битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

«А гдѣ мой товарпщъ, промолвилъ Олегъ;
Скажите, гдѣ конь мой ретивый?
Здоровъ ли? Все также ль легокъ его бѣгъ?
Все тотъ же ль онъ бурный, игривый?»
Н внемлетъ отвѣту: на холмѣ крутомъ
Давно ужъ почилъ непробуднымъ онъ сномъ.

Могучій Олегъ головою поникъ
И думаетъ: «что же гаданье?
Кудесникъ, ты лживый, безумный старикъ!
Презрѣть бы твое предсказанье!
Мой конь и донынѣ носилъ бы меня.»
И хочетъ увидѣть онъ кости коня.

Вотъ ѣдетъ могучій Олегъ со двора,
Съ нимъ Игорь и старые гости,

1822.

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

417

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

Многіе, также какъ и я, посѣщали сей
фонтанъ, но иныхъ уже нѣтъ, другіе
странствуютъ далече.

Сади.

Гирей сидѣлъ, потупя взоръ;
Янтарь въ устахъ его дымился;
Безмолвно раболѣпный дворъ
Вкругъ хана грознаго тѣснился.
Все было тихо во дворцѣ;
Благоговѣя всѣ читали
Примѣты гнѣва и печали
На сумрачномъ его лицѣ.
Но повелитель горделивой
Махнулъ рукой нетерпѣливой —
И всѣ, склонившись, идутъ вонъ.

Одинъ въ своихъ чертогахъ онъ;
Свободный грудь его вздыхаетъ;
Живѣе строгое чело
Волненье сердца выражаетъ:
Такъ бурны тучи отражаетъ
Залива зыбкое стекло.

Что движетъ гордою душою?
Какою мыслью занятъ онъ?
На Русь ли вновь идетъ войною,
Несетъ ли Польшѣ свой законъ,
Горитъ ли местію кровавой,
Открылъ ли въ войскѣ заговоръ,

• Пушкинъ, т. І.

27

1822.

ВАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

419

Въ прохладѣ яворовъ густыхъ
Гуляютъ легкими роями.
Межъ ними ходить злой евнухъ,
И убѣгать его напрасно:
Его ревнивый взоръ и слухъ
За всѣми слѣдуетъ всечасно.
Его стараньемъ заведенъ
Порядокъ вѣчный. Воля хана
Ему единственный законъ;
Святую заповѣдь Корана
Не строже наблюдаетъ онъ.
Его душа любви не проситъ;
Какъ истуканъ, онъ переноситъ
Насмѣшки, ненависть, укоръ,
Обиды шалости нескромной,
Презрѣнѣе, просьбы, робкій взоръ,
И тихій вздохъ, и ропотъ томной.
Ему извѣстенъ женскій нравъ;
Онъ испыталъ, сколь онъ лукавъ
И на свободѣ и въ неволѣ;
Взоръ нѣжный, слезъ упрекъ нѣмой
Не властны надъ его душой:
Онъ имъ уже не вѣритъ болѣ.

Раскинувъ легкіе власы,
Какъ идутъ плѣнницы младыя
Купаться въ жаркіе часы,
И льются волны ключевые
На ихъ волшебный красы,
Забавъ ихъ сторожъ неотлучный,
Онъ тутъ; онъ видитъ, равнодушный,
Прелестницъ обнаженный рой;
Онъ по гарему въ тьмѣ ночной
Неслышными шагами бродитъ:
Ступая тихо по коврамъ,
Къ послушнымъ крацется дверямъ,

27*

420

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

1822.

Отъ ложа къ ложу переходитъ;
Въ заботѣ вѣчной, ханскихъ женъ
Роскошный наблюдаетъ сонъ,
Ночной подс.лушиваетъ лепетъ;
Дыханье, вздохъ, малѣйший трепетъ,
Все жадно примѣчаетъ онъ:
И горе той, чей шопотъ сонный
Чужое пмя призывалъ,
П.ни подругѣ благосклонной
Порочны мысли довѣрялъ!

Что жъ полонъ грусти умъ Гирея?
Чубукъ въ рукахъ его потухъ;
Недвижимъ и дохнуть не смѣя,
У двери знака ждетъ евнухъ.
Встаетъ задумчивый властитель;
Предъ нимъ дверь настежь. Молча онъ
Шдетъ въ завѣтную обитель
Еще недавно милыхъ женъ.

Безпечно ожидая хана,
Вокругъ игриваго фонтана
На шелковыхъ коврахъ онъ
Толпою рѣзвою сидѣли
И съ дѣтской радостью глядѣли,
Какъ рыба въ ясной глубинѣ
На мраморномъ ходила днѣ.
Нарочно къ ней на дно иныя
Роняли серьги золотыя.
Кругомъ невольницы, межъ тѣмъ,
Шербетъ носили ароматной,
И пѣснью звонкой и пріятной
Вдругъ огласили весь гаремъ.

424

ВАХЧИСЛАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

1822.

Ея унынье, слезы, стоны
Тревожатъ хана краткій сонъ,
П для нея смягчаетъ онъ
Гарема строгіе законы.
Угрюмый сторожъ ханскихъ жень
Ни днемъ, ни ночью къ ней не входитъ;
Рукой заботливой не онъ
На ложе сна ее возводитъ;
Не смѣетъ устремиться къ ней
Обидный взоръ его очей;
Она въ купальнѣ потаенной
Одна съ невольницей своей;
Самъ ханъ бонится дѣвы пленной
Печальный возмущать покой;
Гарема въ дальнемъ отдѣленьѣ
Позволено ей жить одной:
И, мнится, въ томъ уединеньѣ
Сокрылся нѣкто неземной.
Тамъ день и ночь горитъ лампада
Предъ ликомъ Дѣвы Пресвятой;
Души тоскующей отрада,
Тамъ упованье въ тишинѣ
Съ смиренной вѣрой обитаетъ,
П сердцу все напоминаетъ
О близкой, лучшей сторонѣ....
Тамъ дѣва слезы проливаетъ
Вдали завистливыхъ подругъ;
И между тѣмъ, какъ все вокругъ
Въ безумной нѣгѣ утопаетъ,
Святыню строгую скрываетъ
Спасенный чудомъ уголокъ.
Такъ сердце, жертва заблужденій,
Среди порочныхъ упоеній,
Хранитъ одинъ святой залогъ,
Одно божественное чувство....

1822.

ВАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

425

Настала ночь; покрылись тѣнью
Тавриды сладостной поля;
Вдали подъ тихой лавровъ сѣнью
Я слышу пѣнье соловья;
За хоромъ звѣздъ луна восходитъ;
Она съ безоблачныхъ небесъ
На долы, на холмы, на лѣсъ
Сіянье томное наводитъ.
Покрыты обѣлой пеленой,
Какъ тѣни легкія, мелькая,
По улицамъ Бахчисарая,
Изъ дома въ домъ, одна къ другой,
Простыхъ татаръ спѣшать супруги
Дѣлить вечерніе досуги.
Дворецъ утихъ; уснулъ гаремъ,
Объятый нѣгой безмятежной;
Не прерывается ни чѣмъ
Спокойство ночи. Стражъ надежной,
Дозоромъ обошелъ евнухъ.
Теперь онъ спитъ; но страхъ прилежной
Тревожитъ въ немъ и спящій духъ.
Измѣнъ всечасныхъ ожиданье
Покоя не даетъ уму.
То чей-то шорохъ, то шептанье,
То крики чудятся ему;
Обманутый невѣрнымъ слухомъ,
Онъ пробуждается, дрожитъ,
Напутаннымъ приникнувъ ухомъ....
Но все кругомъ его молчитъ;
Одни фонтаны сладкозвучны
Пзъ мраморной темницы бьютъ,
И съ милой розой неразлучны
Во мракѣ соловья поютъ;
Евнухъ еще имъ долго внемлетъ,
И снова сонъ его объемлетъ.

1822.

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

427

И жаромъ дѣвственнаго сна
Ея ланиты оживлялись,
И, слезъ являя свѣжій слѣдъ,
Улыбкой томной озарялись:
Такъ озаряетъ лунный свѣтъ
Дождемъ отягощенный цвѣтъ;
Спорхнувшій съ неба, сынъ эдема,
Казалось, ангелъ почивалъ,
И сонный слезы проливалъ
О бѣдной пленницѣ гарема....
Увы, Зарема, что съ тобой?
Стѣснилась грудь ея тоской,
Невольно клонятся колѣни,
Ні молитъ: «сжалься надо мной,
Не отвергай моихъ моленій!...»
Ея слова, движенье, стонъ
Прервали дѣвы тихій сонъ.
Княжна со страхомъ предъ собою
Младую незнакомку зритъ;
Въ смятеньѣ, трепетной рукою
Ее подъемля, говоритъ:
— Кто ты?... Одна, поропі ночною,
Зачѣмъ ты здѣсь? «Я шла къ тебя:
Спаси меня, въ моей судьбѣ
Одна надежда мнѣ осталась....
Я долго счастьемъ наслаждалась,
Была безпечнѣй день отъ дня....
Ні тѣнь блаженства миновалась!
Я гибну. Выслушай меня.

«Родилась я не здѣсь, далеко,
Далеко.... но минувшихъ дней
Предметы въ памяти моей
Донынѣ врѣзаны глубоко.
Я помню горы въ небесахъ,
Потоки жаркіе въ горахъ,

428

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

1822.

Непроходимыя дубравы,
Другой законъ, другие нравы;
Но почему, какой судьбой
Я край оставила родной,
Не знаю; помню только море,
И человѣка въ вышинѣ
Надъ парусами....

Страхъ и горе
Донынѣ чужды были мнѣ;
Я въ безмятежной тишинѣ,
Въ тѣни гарема разцвѣтала,
Нп первыхъ опытовъ любви
Послушнымъ сердцемъ ожидала.
Желанья тайны мои
Сбылись. Гирей для мирной нѣги
Войну кровавую презрѣлъ,
Пресѣкъ ужасные набѣги,
Нп свой гаремъ опять узрѣлъ.
Предъ хана въ смутномъ ожиданьѣ
Предстали мы. Онъ свѣтлый взоръ
Остановилъ на мнѣ въ молчаньѣ,
Позвалъ меня... и съ этихъ поръ
Мы въ безпрерывномъ упоеньѣ
Дышали счастьемъ; и ни разъ
Ни клевета, ни подозрѣнье,
Ни злобной ревности мученье,
Ни скука не смущали насъ.
Марія, ты предъ нимъ явилась...
Увы, съ тѣхъ поръ его душа
Преступной думой омрачилась!
Гирей, измѣною дыша,
Моихъ не слушаетъ укоровъ;
Ему докученъ сердца стонъ;
Ни прежнихъ чувствъ, ни разговоровъ
Со мною не находитъ онъ.
Ты преступленью не причастна,

1822.

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

429

Я знаю, не твоя вина....
И такъ послушай: я прекрасна;
Во всемъ гаремъ ты одна
Могла бъ еще мнѣ быть опасна;
Но я для страсти рождена,
Но ты любить, какъ я, не можешь,
Зачѣмъ же хладной красотой
Ты сердце слабое тревожишь?
Оставь Гирея мнѣ: онъ мой;
На мнѣ горятъ его лобзанья;
Онъ клятвы страшныя мнѣ далъ;
Давно всѣ думы, всѣ желанья
Гирей съ моими сочеталъ;
Меня убьетъ его измѣна....
Я плачу! видишь, я колѣна
Теперь склоняю предъ тобой,
Молю, винить тебя не смѣя,
Отдай мнѣ радость и покой,
Отдай мнѣ прежняго Гирея ...
Не возражай мнѣ ничего;
Онъ мой; онъ ослѣпленъ тобою.
Презрѣньемъ, просьбою, тоскою,
Чѣмъ хочешь, отврати его;
Клянись... [хоть я для Алькорана,
Между невольницами хана,
Забыла вѣру прежнихъ дней,
Но вѣра матери моей
Была твоя] клянись мнѣ ею
Зарему возвратить Гирею....
Но слушай: если я должна
Тебѣ.... кинжаломъ я владѣю,
Я близъ Кавказа рождена!»

Сказавъ, псчезла вдругъ. За нею
Не смѣетъ слѣдовать княжна.
Невилной дѣвѣ непонятенъ

430

ВАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЬ.

1822.

Языкъ мучительныхъ страстей;
Но голосъ ихъ ей смутно внятенъ,
Онъ страненъ, онъ ужасенъ ей.
Какія слезы и моленья
Ее спасутъ отъ посрамленнья?
Что ждетъ ее? Ужели ей
Остатокъ горькихъ, юныхъ дней
Провесть наложницей презрѣнной?
О Боже! если бы Гирей
Въ ея темницѣ от яленной
Забылъ несчастную навѣкъ,
Или кончиной ускоренной
Унылы дни ея пресѣкъ,
Съ какою бъ радостью Марія
Оставила печальный свѣтъ!
Мгновенья жизни дорогія
Давно прошли, давно ихъ нѣтъ!
Что дѣлать ей въ пустынѣ міра?
Ужъ ей пора, Марію ждутъ,
И въ небеса на лоно мира
Родной улыбкою зовутъ.

Промчались дни; Маріи нѣтъ.
Мгновенно сирота почила,
Она давно-желанный свѣтъ
Какъ новый ангелъ озарила,
Но что же въ гробъ ее свело?
Тоска ль неволи безнадежной,
Болѣзнь, или другое зло.
Кто знаетъ? Нѣтъ Маріи нѣжной!...
Дворецъ угрюмый опустѣлъ;
Его Гирей опять оставилъ;
Съ толпой татаръ въ чужой предѣлъ
Онъ злой набѣгъ опять направилъ;
Онъ снова въ буряхъ боевыхъ
Несется мрачный, кровожадный;

1822.

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАНЪ.

431

Но въ сердцѣ хана чувствъ иныхъ
Таится п.амень безотрадный.
Онъ часто въ сѣчахъ роковыхъ
Подъемлетъ саблю, и съ размаха
Недвижимъ остается вдругъ,
Глядитъ съ безуміемъ вокругъ,
Блѣднѣетъ, будто полный страха,
И что-то шепчетъ, и порой
Горючи слезы льетъ рѣкой.

Забытый, преданный презрѣнью,
Гаремъ не зритъ его лица;
Тамъ обреченныя мученью,
Подъ стражей хладнаго скопца
Старѣютъ жены. Между ними
Давно грузинки нѣтъ; она
Гарема стражами нѣмыми
Въ пучину водъ опущена.
Въ ту ночь, какъ умерла княжна,
Свершилось и ея страданье.
Какая бъ ни была вина,
Ужасно было наказанье!...

Опустошивъ огнемъ войны
Кавказу близкія страны
И села мирныя Россіи,
Въ Тавриду возвратился ханъ
И, въ память горестной Маріи,
Воздвигнулъ мраморный фонтанъ
Въ углу дворца уединенный.
Надъ нимъ крестомъ осѣнена
Магометанская луна
[Символъ, конечно, дерзновенный,
Незнанья жалкая вина].
Есть надпись: ъдкими годами
Еще не сгладилась она.

1823.

ПРОСТИШЬ ЛИ МНЁ.

439

Ты мнѣ вѣрна: зачѣмъ же любишь ты
Всегда пугать мое воображенье?
Окружена поклонниковъ толпой,
Зачѣмъ для всѣхъ казаться хочешь милой,
И всѣхъ даритъ надеждою пустой
Твой чудный взоръ, то нѣжный, то унылой?
Мной овладѣвъ, мнѣ разумъ омрачивъ,
Увѣрена въ любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда въ толпѣ ихъ страстной,
Бесѣды чуждъ, одинъ и молчаливъ,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Ни слова мнѣ, ни взгляда.... другъ жестокой!
Хочу ль бѣжать, съ боязнью и мольбой
Твои глаза не слѣдуютъ за мной.
Заводить ли красавица другая
Двусмысленный со мною разговоръ,
Спокойна ты; веселый твой укоръ
Меня мертвитъ, любви не выражая.
Скажи еще: соперникъ вѣчный мой,
Наединѣ заставъ меня съ тобой,
Зачѣмъ тебя привѣтствуетъ лукаво?...
Что жъ онъ тебя? Скажи, какое право
Имѣетъ онъ блѣднѣть и ревновать?...
Въ нескромный часъ межъ вечера и свѣта,
Безъ матери. одна, полуодѣта,
Зачѣмъ его должна ты принимать?...
Но я любимъ!... Наединѣ со мною
Ты такъ нѣжна! Любанія твои
Такъ пламенны! Слова твоей любви
Такъ искренно полны твоей душою!
Тебѣ смѣшны мученія мои;
Но я любимъ, тебя я понимаю.
Мой милый другъ, не мучь меня, молю:
Не знаешь ты, какъ сильно я люблю;
Не знаешь ты, какъ тяжко я страдаю!

1823.

ДЕМОНЪ. ИЗЫДЕ СЕЯТЕЛЬ.

441

Мнѣ улыбаются, и звуки слышу я:
Мой другъ, мой нѣжный другъ.... люблю.... твоя.... твоя.

26 октября.

ДЕМОНЪ.

[АЛ. НИК. РАЕВСКОМУ].

Въ тѣ дни, когда мнѣ были новы
Всѣ впечатлѣнья былія
И взоры дѣвъ, и шумъ дубровы,
И ночью пѣнье соловья;
Когда возвышенныя чувства,
Свобода, слава и любовь,
И вдохновенныя искусства
Такъ сильно волновали кровь:
Часы надеждъ и наслажденій
Тоской внезапной осѣня,
Тогда какой-то злобный геній
Сталъ тайно навѣщать меня.
Печальны были наши встрѣчи:
Его улыбка, чудный взглядъ,
Его язвительныя рѣчи
Вливали въ душу хладный ядъ.
Непистящимой клеветою
Онъ провидѣнье искушалъ;
Онъ звалъ прекрасное мечтою.
Онъ вдохновенье презиралъ;
Не вѣрилъ онъ любви, свободѣ;
На жизнь насмѣшливо глядѣлъ:
И ничего во всей природѣ
Благословить онъ не хотѣлъ.

ИЗЫДЕ СЕЯТЕЛЬ СЕЯТЫ СЕМЕНА СВОЯ.

Свободы сѣятель пустынный.
Я вышелъ рано, до звѣзды;

1823.

НЕДВИЖНЫЙ СТРАЖЬ.

443

Безмolvно бодрствовалъ — и жребіи земли
Въ увѣнчанной главѣ стѣсненные лежали,
Чредою выпадали
И міру тихую неволю въ даръ несли.

И дѣлу своему владыка самъ дивился.
«Се благо!» думалъ онъ — и взоръ его носился
Отъ Тибровыхъ валовъ до Вислы и Невы,
Отъ Царскосельскихъ липъ до башенъ Гибралтара:
Все молча ждетъ удара —
Все пало, подъ ярмомъ склонились всѣ главы.

«Свершилось!» молвилъ онъ. «Давно ль народы міра
Паденье славили великаго кумира?

«Давно ли ветхая Европа свирѣпѣла,
Надеждой новою Германія кипѣла,
Шаталась Австрія, Неаполь возставалъ?
За Пиринеями давно ль судьбой народа
Ужъ правила свобода,
И самовластіе лишь Сѣверъ укрывалъ?

«Давно ль? — и гдѣ же вы, зиждители свободы?
Ну, что жъ? Витійствуйте, ищите правъ природы,
Волнуйте, мудрецы, безумную толпу!
Вотъ Кесарь — гдѣ ѳе Брутъ? О, грозные витіи,
Цѣлуйте жезлъ Россіи
И васъ поправшую желѣзную стопу!»

Онъ рекъ — и нѣкій духъ повѣялъ невидімо,
Повѣялъ и затихъ, и вновь повѣялъ мимо.
Владыку Сѣвера мгновенный хладъ объялъ.
На царственный порогъ вперилъ, смутясь, онъ очи...
Раздался бой полночи —
И се, внезапный гость въ чертогъ царя предсталъ.