ПРЕДИСЛОВИЕ.

Цѣль и значеніе издаваемыхъ мною сборниковъ критическихъ статей о сочиненіяхъ нашихъ лучшихъ писателей уже настолько выяснились въ продолженіе двухъ лѣтъ составленными и изданными мною пятью выпусками ихъ (о Тургеневѣ и Достоевскомъ), что говорить объ этомъ я уже не считаю необходимымъ.

Въ составъ настоящей первой части „Сборника критическихъ статей о Н. А. Некрасовѣ“ вошло 30-ть отдѣльныхъ и большею частью полныхъ критико-библиографическихъ статей, разбросанныхъ по разнымъ изданиямъ и появившихся въ периодѣ времени отъ 1840-го по 1864 годъ; кромѣ того, за невозможностью и безполезностью перепечатывать все, находящееся въ литературѣ о Некрасовѣ, въ соотвѣтствующихъ мѣстахъ этой книги только указано еще болѣе 30-ти статей за тотъ-же периодъ времени. Послѣднее сдѣлано мною въ интересахъ большей полноты и объединенія въ настоящемъ сборникѣ по возможности всей критической литературы о Некрасовѣ, такъ какъ желательно было бы, чтобы каждый издаваемый мною сборникъ критикъ служилъ бы въ свою очередь не только комментаріемъ къ произведennіямъ того или другого писателя, но вмѣстѣ съ тѣмъ былъ бы и полной справочной книгой по критической

— vi —

литературѣ того писателя, къ сочиненіямъ котораго онъ
пріуроченъ.

Такъ какъ произведенія Некрасова, по своему лите-
ратурному роду относительно краткія, разсматриваются
критикою преимущественно въ ихъ большей или мень-
шей совокупности, то, при распредѣленіи критическаго
матеріала о нихъ въ настоящемъ сборникѣ, я уже не могъ
пользоваться тѣмъ планомъ, по какому расположены
статьи въ предшествовавшихъ моихъ сборникахъ; я на-
шелъ болѣе удобнымъ расположить критическія статьи
о Некрасовѣ въ хронологическомъ порядкѣ, а для того
чтобы въ сборникѣ сразу можно было найти различныя
критическія воззрѣнія на одно какое-либо произведеніе
Некрасова, я приложилъ въ концѣ книги указатель,
съ помощью котораго легко можно оріентироваться
въ этомъ отношеніи.

В. Зелинскій.

КРИТИКА СОРОКОВЫХЪ ГОДОВЪ").

„Мечты и звуки“.

**) Вотъ два собранія стихотвореній, выходящія изъ ряду обыкновенныхъ книжекъ, являющихся почти каждый мѣсяцъ не только въ столицахъ, но и въ разныхъ губернскихъ городахъ нашего обширнаго отечества: въ Псковѣ, Харьковѣ, Ярославлѣ, и проч. подъ заглавіемъ «Стихотворенія» такого-то или такой-то. Какъ первая, такъ и вторая книга—первые опыты молодыхъ поэтовъ (едва ли достигшихъ еще двадцатилѣтняго возраста), опыты, проявляющіе значительный талантъ и подающіе лестныя надежды.— Само уже по себѣ разумѣется, что на подобныя произведенія литературы критика должна смотрѣть не столь строгимъ окомъ, какъ на собранія поэтическихъ твореній писателей или снискавшихъ уже себѣ нѣкоторую извѣстность частымъ помѣщеніемъ своихъ произведеній въ периодическихъ изданіяхъ, или хотя и не печатавшихъ ничего, но достигшихъ уже такого возраста, когда человѣку остается небольшое поприще для усовершенствованія, и когда критика не можетъ уже ожидать отъ писателя такихъ сочиненій, которые за-

*) Первое стихотвореніе Некрасова «Мысль» было напечатано въ 1838 году въ «Сынѣ Отечества». Въ 1839 году Некрасовъ помѣщалъ свои первые опыты въ «Литературной Газетѣ» А. А. Краевскаго и въ «Отечественныхъ Запискахъ». Въ 1840 г. онъ вышустилъ въ свѣтъ собраніе первыхъ своихъ мелкихъ стихотвореній, подъ названіемъ «Мечты и Звукъ», съ подписью начальныхъ буквъ имени и фамиліи. Съ появленіемъ въ свѣтъ этой книжечки собственно и начинается критика о Некрасовѣ.

**) Ө. Менцовъ. «Журналъ Минист. Народн. Просвѣщенія» 1840 г., часть XXV, отд. VI. (Въ этой статьѣ «Мечты и Звуки» разбираются вмѣстѣ съ стихотвореніями Е. Шаховой, изданными въ 1839 г.).

Примѣч. В. Земинскаго.

Б. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

1

- 2 -

тмили бы произведенія лучшихъ лѣтъ его жизни. Писатели послѣд-
няго рода, издающіе въ свѣтъ собраніе своихъ сочиненій, какъ бы
спрашиваютъ у критика: «Какое мѣсто займу я въ исторіи все-
общей или отечественной литературы?» Между тѣмъ какъ молодые
поэты, подобные г. Некрасову и г. Шаховой, какъ бы просятъ кри-
тику только рѣшить: «Есть ли у меня дарованіе, и видить ли кри-
тика во мнѣ поэта, могущаго, если не составить прочное украшеніе
той словесности, на языкѣ которой я начинаю писать, то, по крайней
мѣрѣ, могущаго обогатить ее достойными вниманія и памяти про-
изведеніями?» Вотъ съ какой точки зрѣнія, полагаемъ мы, должно
смотрѣть на книги, которыхъ названіе представлено въ началѣ
этой статьи, и вообще на опыты молодыхъ людей, только начинаю-
щихъ свое литературное поприще. И потому да не дивятся чита-
тели, если мы будемъ судить г. Некрасова и г. Шахову снисходи-
тельнѣе, нежели, можетъ быть, слѣдовало бы: похвалами умѣренными
и справедливыми, мы имѣемъ цѣлю ободрить ихъ прекрасные та-
ланты и поощрить къ дальнѣйшимъ трудамъ въ пользу отечествен-
ной словесности.

Имя г. Некрасова съ выгодной стороны извѣстно уже нашимъ
читателямъ изъ обозрѣній русскихъ периодическихъ изданій, гдѣ его
стихотворенія постоянно относились нами къ числу лучшихъ. Мы
привели даже въ одной изъ книжекъ Ж. М. нѣкоторыхъ строфы изъ
его прекрасной и даже, можно сказать, лучшей изъ всего издан-
наго имъ нынѣ собранія, пьесы: *Смерть* (Ж. М. Н. П. Юль, 1839).
Присоединимъ теперь къ изъясненному уже нами мнѣнію о его стихо-
твореніяхъ, что мы не замѣтили въ нихъ исключительно подражанія
никому изъ нашихъ поэтовъ; а это уже прежде всего свидѣтель-
ствуетъ о самостоятельности его дарованія. Правда, въ нѣкоторыхъ
пьесахъ видно вліяніе Бенедиктова (Колизей, Незабвенная, Дни
благословенные), въ другихъ — Подолинскаго (Встрѣча душъ,
Ангелъ смерти, Поэзія) и проч., но возможно-ли, спросимъ мы,
молодому человѣку, котораго память наполнена прекрасными тира-
дами изъ поэтовъ, заслужившихъ уже всеобщее одобреніе и уваже-
ніе, при самыхъ первыхъ своихъ вдохновеніяхъ, совершенно осво-
бодиться (въ отношеніи какъ къ мысли, такъ и къ формѣ) отъ
ихъ могущественнаго вліянія?...

И такъ мы не хотимъ несколько относить къ недостаткамъ стихо-
твореній г. Некрасова этого, можно сказать, невольнаго подражанія,

— 3 —

тѣмъ еще болѣе, что у него встрѣчаются такія пьесы, которые но-
сять на себѣ печать поэтической независимости. Такими признаемъ
мы: «Два мгновенія», «Рукоять», «Покойницу» и «Пьесню
Замѣ». Эти стихотворенія, за исключеніемъ «Смерти» — лучшія
между изданными до нынѣ г. Некрасовымъ...

Достойны также одобренія слѣдующія: «Ангелъ смерти», «По-
эзія», «Моя судьба», «Землетрясеніе» и «Истинная мудрость»,
гдѣ есть много прекрасныхъ мыслей»).

* * *

**) Стихотворенія г. Н. Н. принадлежать къ числу такихъ про-
изведеній, которые поставляютъ журналиста въ чрезвычайно-затруд-
нительное положеніе, когда являются къ нему съ требованіемъ суда
и приговора: объ нихъ рѣшительно не знаешь, что сказать, если
хочешь, разбирая книгу, говорить именно объ этой разбираемой
книгѣ. Простымъ «ни то, ни се» отдѣлаться не хотѣлось бы; по-
ложительно дурного, противъ чего бы могла бы возстать критика,
въ этихъ стихотвореніяхъ ничего нѣтъ; положительно хорошаго, что
бы заставило прилѣпиться къ книгѣ, усладило бы скуку журналиста,
который долженъ читать, волею неволею, тоже ничего нѣтъ. Все
въ этихъ «стихотвореніяхъ» чинно, чисто, стихъ гладокъ, звучень,
видно воображеніе въ авторѣ, еще болѣе видна начитанность луч-
шихъ русскихъ поэтовъ; вы прочтете книгу, если не съ удоволь-
ствіемъ, то съ терпѣніемъ, — а между-тѣмъ какой результатъ этого
чтенія? Пустота, безотчетность, неопределенность впечатлѣній; ни-
что васъ не взволновало, ни одинъ стихъ не запалъ въ душу та-
кой, который обвился бы вокругъ вашего сердца, ни одно стихо-
твореніе такое, которое запечатлѣлось бы живо въ душѣ вашей,
чтобы вы могли безъ усилій отыскать его между толпою другихъ,
перечесть его съ наслажденіемъ, и любоваться имъ, и подѣлиться

*) Въ концѣ своей критической замѣтки Менцовъ предрекаетъ Некрасову за-
видную извѣстность въ отечественной литературѣ и почетное мѣсто въ ея исто-
рии, если только онъ будетъ стараться образовать себя и развивать свое природное
дарованіе изученіемъ твореній «Поэтовъ, признанныхъ великими отъ всего про-
свѣщенаго міра, и чтеніемъ лучшихъ Теорій Изящнаго».

Примѣч. В. Земинскаго.

**) «Литературная газета» 1840 г., № 16, пзд. А. Краевскаго.

1*

-4-

наслажденіемъ вашимъ съ другими. Каждое изъ этихъ стихотвореній можетъ быть напечатано на страницахъ журнала и не испортить журнала, хоть и не придастъ ему особеннаго достоинства; многія изъ стихотвореній г. Н. Н. были напечатаны, и нѣкоторыя даже въ листахъ нашей газеты; но въ томъ-то и заключается особенность подобныхъ г. Н. Н. поэтовъ и вообще писателей, что они суть къ что до тѣхъ поръ, пока не издадутъ полнаго собранія своихъ сочиненій: тогда они становятся ничто. О, изданіе полнаго собрания сочиненій автора есть дѣло важное, приступъ рѣшительный, роковая битва на жизнь или на смерть, прочную славу или тихое забвеніе. Мы видали не разъ подобные примѣры; иной въ теченіе нятнадцати, двадцати лѣть, печатая въ какомъ-нибудь журналѣ и особенно ежедневной газетѣ странички, приноровленныя ко времени, къ случаю, къ обстоятельствамъ, успѣвалъ такимъ образомъ составить себѣ колоссальную извѣстность, успѣвалъ убѣдить другихъ и самъ убѣдиться въ правахъ своихъ на званіе какого-то опекуна языка и словесности, но какъ скоро эти странички превращались въ книгу, не смотря на то, что въ книгѣ были и цѣлые романы, эта колоссальная извѣстность рушилась и чадолюбивый опекунъ языка и словесности убѣждался на опытѣ, что слава — дымъ. Такъ точно и нѣкоторые поэты, печатая стихотворенія свои отдѣльно въ журналахъ и альманахахъ, успѣли заставить затвердить имя свое, которое встрѣчалось ежегодно, ежемѣсячно, еженедѣльно по нѣсколько разъ; они приобрѣтали такимъ образомъ извѣстность, которая составилась какъ-то безотчетно; имъ бы и пользоваться спокойно этою извѣстностью и продолжать цуть свой ровнымъ шагомъ, такъ какъ начали: никто бы не сталъ справляться, на чемъ основана эта извѣстность, и критика при всякомъ случаѣ отдѣлывалась бы отъ нихъ обицими выраженіями: «извѣстный поэтъ», «милый поэтъ», «любезный поэтъ» и т. п.; но на бѣду эти господа ужасно какъ чадолюбивы и самолюбивы: чуть набралось десятка два, три стихотвореній, они тотчасъ издаютъ собраніе ихъ отдѣльною книжкою — и тутъ-то рушится ихъ слава: критика обращаетъ на нихъ вниманіе, разбираетъ права ихъ на званіе поэта и на литературную извѣстность, и увы, бѣдные! Они сходятъ съ пьедестала, на который взошли было, не замѣчаемые никѣмъ; они скидаютъ съ головы своей вѣнокъ, который лежалъ на ней покойно, пока они не выставляли ее на показъ... Такихъ поэтовъ на Руси было, есть и, вѣроятно, бу-

— 5 —

детъ еще много: гг. Якубовичъ, Раичъ, Тимофеевъ, Менцовъ, Стро-
миловъ, Бахтуринъ, Струйскій, Бернетъ, Сушковъ, Траумъ, Банни-
ковъ, и проч., и пр., и пр.; къ числу такихъ поэтовъ принадлежитъ
и г. Н. Н...» (Далѣ критикъ для примѣра приводитъ нѣкото-
рыя стихотворенія). «Названіе «Мечты и звуки» совершенно ха-
рактеризуетъ стихотворенія г. Н. Н.: это не поэтическія созданія,
а мечты молодого человѣка, владѣящаго стихомъ и производя-
щаго звуки правильные, стройные, но не поэтическіе. Со временемъ,
мы увѣрены, онъ самъ убѣдится въ этомъ, и, оставивъ перо стихо-
творца, не станетъ увлекаться мечтами, а скорѣе посвятитъ себя
занятіямъ дѣльнымъ, предастся наукамъ — и будетъ гражданиномъ
полезнымъ. Что дѣлать! Кто молодъ не бывалъ? Лучше въ моло-
дости писать стихи, какъ г. Н. Н., нежели... нежели бить баклуши,
какъ другіе, напримѣръ».

* * *

*) Точно такъ же, какъ повѣсть, въ сравненіи съ другими родами поэзіи, есть самый благодарный родъ для людей, не одаренныхъ художническою фантазіей, но одаренныхъ воображеніемъ, чувствомъ и способностію владѣть языкомъ — точно такъ же проза вообще благодарнѣе для нихъ чѣмъ стихи. Если въ прозѣ нѣтъ даже и чувства и воображенія, то можетъ быть умъ, остроуміе, наблюдательность, или хоть гладкій языкъ; но если въ стихахъ не видно положительнаго художническаго дарованія, нѣтъ поэзіи,— то уже нѣтъ ровно ничего, даже гладкость и звучность стиха въ нихъ не достоинство, а скорѣе порокъ, ибо возбуждаетъ въ читателѣ не удовольствіе, а досаду. Стихи рѣшительно не терпятъ посредственности. Конечно, и въ лишенныхъ поэтической жизни стихотвореніяхъ тотчасъ можно отличить въ авторѣ человѣка-фразёра, наклепывающаго на себя разныя ощущенія, чувства и мысли, которыхъ въ немъ и не было, и нѣтъ, и не будетъ, отъ человѣка съ душою, но обманывающагося въ своемъ призваніи. Однако въ томъ и въ другомъ случаѣ итогъ для поэзіи и для славы автора одинъ и тотъ-же — нуль. Вы видите по его стихотвореніямъ, что въ немъ есть и душа, и чувство, но въ то-же время

*) В. Бѣлинский. «Соч. В. Бѣлинского», ч. IV. Первоначально напечатано въ «Отеч. Зап.» 1840 г. т. IX, № 3, отд. VI.

— 6 —

видите, что онъ и остались въ авторѣ, а въ стихи перешли только
отвлеченные мысли, общія мѣста, правильность, гладкость и — скука.
Душа и чувство есть необходимое условіе поэзіи, но не ими все
оканчивается: нужна еще творческая фантазія, способность внѣ
себя осуществлять внутренній міръ своихъ ощущеній и идей, и вы-
водить вовнѣ внутреннія видѣнія своего духа. Но если этой спо-
собности въ васъ нѣтъ, то сколько вы ни пишите, и какъ кра-
сиво не издавайте вашихъ стихотвореній, вы не дождитесь отъ
читателей ни восторга, ни сочувствія, и много-много, если иной,
закрывъ вашу книгу, чтобы уже не открывать ее больше, скажетъ,
зѣвая и потягиваясь, какъ бы послѣ тяжелой работы: «Должно
быть, авторъ прекрасный человѣкъ!» Если стихи пишетъ чело-
вѣкъ, лишенный отъ природы всякаго чувства, чуждый всякой
мысли, не умѣющий владѣть стихомъ и рифмою, — онъ подъ ве-
селый часъ, еще можетъ позабавить читателя своею бездарностію
и ограниченностію: всякая крайность имѣть свою цѣну, и потому
Василій Кирилловичъ Тредіаковскій, «профессоръ элоквенціі, а паче
хитростей піитическихъ» — есть безсмертный поэтъ; но прочесть
цѣлую книгу стиховъ, встрѣчать въ нихъ все знакомыя и истер-
тыя чувствованьица, общія мѣста, гладкіе стишки и много-много,
если наткнуться иногда на стихъ, вышедшій изъ души въ кучѣ
рифмованныхъ строчекъ, — воля ваша, это чтеніе, или, лучше ска-
зать, работа для рецензентовъ, а не для публики, для которой
довольно прочесть о нихъ въ журналѣ извѣстіе въ родѣ «выхалъ
въ Ростовъ»*. Посредственность въ стихахъ нестерпима. Вотъ
мысли, на которыея навели насъ «Мечты и Звуки» г. Н. Н.

* * *

*) Собраніе стихотвореній («Мечты и Звуки») занимательное. Здѣсь не только мечты и звуки, какъ выразился поэтъ, но и мысли, и чувства, и картины. Книжка, заключающая въ себѣ почти одни лирическія стихотворенія, исполнена разнообразія. Въ каждой пьесѣ чувствешь созданіе мыслищаго ума или воображенія. Наша эпоха такъ скудна хорошими стихотвореніями, что на подобныя явленія смотрѣть съ особеннымъ удовольствіемъ. У г. Н. Н. за-

*) «Современникъ» 1840 г. т. XVIII, № 2. (Приписываютъ Плетневу).

— 7 —

мѣтна только нѣкоторая небрежность въ отдѣлѣ стиховъ: есть неточность въ выраженіяхъ, неправильныя ударенія и другія ме- лочи, отъ которыхъ легко освободиться при малѣйшемъ вниманіи къ труду.

* * *

*) Обязанность критика особенно трудна, когда приходится говорить о произведеніи писателя, только что выступающаго на лите- ратурное поприще. Разсматривая книгу писателя извѣстнаго, кри- тикъ всегда можетъ и долженъ откровенно, смѣло высказать свое мнѣніе, основанное, разумѣется, не столько на личномъ впе- чатленіи, сколько на согласіи законовъ изящнаго съ разбираемымъ сочиненіемъ. Не выдержитъ книга такого строгаго разбора, кри- тику нѣтъ дѣла: онъ обопрется на приобрѣтенную авторомъ и за- служенную извѣстность, и смѣло высказываетъ свой приговоръ, зная, что нисколько этимъ не повредитъ будущему развитію таланта, пользующагося авторитетомъ. Но если передъ вами первые труды юнаго дарованія, строгій приговоръ можетъ иногда совершенно убить въ зародышѣ талантъ, который не имѣетъ мужества не стра- шиться первыхъ неудачъ?... Что-же тогда прикажете дѣлать кри- тику? Неужели молчать и хвалить все безъ разбора?... Совсѣмъ нѣтъ: выскажите истину, вполне, безпристрастно, откровенно, справедливо и, прибавимъ, снисходительно. Тогда всѣ ваши замѣчанія будутъ хладнокровно разсмотрѣны авторомъ, и, навѣрное, онъ самъ постарается избѣгать замѣченныхъ ему недостатковъ. Критика, ограничивающаяся однѣми насмѣшками, ровно ни дѣя кого не мо- жетъ быть полезною: автора она ничему не научитъ, потому что еслибъ въ ней нашлись и дѣльныя замѣтки, все-же такъ онъ ста- нетъ почитать ее, вслѣдствіе самаго ея характера, несправедливою и пристрастною; читатели же посмѣются и забудутъ ее. Итакъ снисходительность одно изъ главныхъ условій критики, если передъ нею еще первые опыты юношескаго пера, особенно когда въ авторѣ замѣтно дарованіе, которое впослѣдствіи можетъ болѣе развернуться.

Съ такими думами мы принялись читать «Мечты и Звуки», стихотворенія Н. Н. — Имя автора намъ вовсе неизвѣстно; ка- жется, оно въ первый разъ является въ нашей литературѣ: тѣмъ

*) (Н. С.). «Съверная Пчела» 1840 г. № 59.

- 8 -

пріятнєе указать на нєсколько пьесь, обличающихъ въ авторѣ
дарованіе несомнѣнное. Но этотъ самый признакъ таланта и за-
ставляетъ высказать наше мнѣніе откровенно. Авторъ, видно, лиш-
комъ пристрастенъ къ прежней школѣ, которая думала находить
поэтическое въ однихъ чувствахъ грусти, безнадежности, отчаянія.
Это направленіе, къ сожалѣнію, довольно сильно отразилось въ сти-
хахъ г. Н. Н. Далѣе внимательное чтеніе лучшихъ нашихъ по-
этовъ оставило также слишкомъ замѣтные слѣды»... (Далѣе кри-
тикъ приводить выдержки изъ стихотвореній «Непонятная пѣснь».
«Истинная мудрость», «Къ Смуглянкѣ», «Человѣкъ» и заключаетъ
такъ: «Въ г. Н. Н. замѣтны всѣ признаки дарованія, но даро-
ваніе должно быть образовано долгимъ изученіемъ искусства, и без-
прерывнымъ наблюденіемъ за самимъ собою. Тогда только сбудутся
пріятныя надежды, возбужденныя въ насъ книжкою г-на Н. Н.
Желаемъ, чтобъ наши ожиданіяѣ оправдались на дѣлѣ, и та-
лантъ автора, съ каждымъ новымъ твореніемъ, болѣе и болѣе
совершенствовался»).

* * *

Въ 1841 году о «Мечтахъ и Звукахъ» упоминается въ «Жур-
налѣ Минист. Нар. Просвѣщенія» (ч. XXXII, отд. VI). Въ простран-
ной статьѣ, подъ заглавіемъ «Обозрѣніе книгъ, вышедшихъ въ Рос-
сіи въ 1838, 1839 и 1840 годахъ», между прочимъ говорится:
«Между оригинальными поэтическими произведеніями, обогатившими
въ минувшемъ трехлѣтіи русскую литературу, первое мѣсто безспорно
занимаютъ «Сочиненія (9 томовъ) Пушкина». Послѣ спхъ образ-
цовыхъ твореній можно поставить отличныя стихотворенія Бенедик-
това и Лермонтова. Нельзя также пройти молчаніемъ прекрас-
ныхъ опытовъ г. Некрасова «Мечты и Звуки» и т. д.»*).

*) Еще см. о «Мечтахъ и Звукахъ»: «Русскій Инвaulцъ» 1840 г. № 30,
статья Л. Бранта; «Современникъ» 1845 г. № 9, смѣсь, стр. 169—172: «Сны
Отечества» 1849 г. № 5.

Примъч. В. Земинскаго.

— 12 —

*) «Въ Санктпетербургѣ есть и устерсы и раки», говорилъ покойный Рубанъ. Въ Санктпетербургѣ есть литература, а въ литературѣ есть также устерсы и раки, мошки и букашки, моль и тля. Вы не замѣчаете ея, но она есть, такъ какъ вы не замѣчаете тли и моли въ вашей мебели, а она въ ней есть. И она живетъ, существуетъ, любитъ, ненавидитъ, шевелится, движется! Да, да, милостивые государи. Видали ли вы каплю воды въ солнечномъ микроскопѣ? Вспомните, какой міръ водяной мелочи представлялся вамъ въ капелькѣ воды, міръ, который шевелится, живетъ, родится, умираетъ, йстъ и пьетъ, даже ссорится, дерется. йстъ другъ друга! Хотите ли видѣть такой міръ въ литературной капелькѣ? Вотъ она передъ вами, крошечная капелька, едва замѣтная, въ розовой оберточкѣ, съ заглавіемъ: Статейки въ стихахъ.

Что невозможно человеку?
И въ часъ онъ волею своей
Дать можетъ жизнь и славу въку!

говорятъ Статейки въ стихахъ. Почему знать: можетъ быть, думая, что въ часъ можно дать жизнь и славу въку, поэтъ рѣшительно увѣрился, что себѣ-то онъ ужъ рѣшительно можетъ дать жизнь и славу. И почему не такъ? Вѣдь какова жизнь, какова слава! Авторъ Статеекъ думалъ приобрѣсть то и другое книжечкой, гдѣ сначала встрѣчаются 1842 и 1843 годы и бранятъ добрыхъ людей. За что? Такъ имъ вздумалось — бранятъ, да и только! И негодли они, и плуты, и то, и сё, и прочее, и прочее. Потомъ смѣняетъ ихъ какой-то петербургскій жител. Бълопяткинъ, и описываетъ разныя петербургскія диковинки, какъ, напримѣръ, онъ чуть не пустился въ плясъ съ цыганками; какъ при изданіяхъ съ картинками

Въ рисункахъ отличаются
Клодтъ, Тиммъ и Неттельгорсть,
Всѣ ими восхищаются —
Художественный перстъ!

прибавляетъ г. Бѣлопяткинъ. Что за перстъ? спросите вы. Да
то ли еще найдете вы въ Статейкахъ! Вы найдете тамъ опи-
саніе, какъ

*) (Z. Z.). «Свєвернал Ічела» 1843 г. № 87.

— 13 —

Прикрывъ одеждой шкурочку
Для смѣха и красы,
Съ мартышками мазурочку
Выплясьсываютъ псы,
И самъ въ минуту пьяную,
По страсти, иль нуждѣ,
Шарманщикъ съ обезьяною
Танцуетъ па де де....

Сборникъ „Физіологіі Петербурга“.

*) Разбирая статьи, помѣщенныя въ I ч. сборника «Физіологіі Петербурга», изданнаго Некрасовымъ, Бѣлинскій между прочимъ упоминаетъ о «Петербургскихъ Углахъ» Некрасова: «Петербургскіе Углы», говорить онъ, отличаются необыкновенною наблюдательностію и необыкновеннымъ мастерствомъ изложенія. Это живая картина особаго міра жизни, который не всѣмъ извѣстенъ, но тѣмъ не менѣе существуетъ,— картина, проникнутая мыслію. Одна газета выписала изъ этой статьи три строки и всю статью обвинила въ грязности: любопытно было бы намъ услышать сужденіе этой газеты о романѣ Счастье лучше Богатства, который сооруженъ совокупными трудами гг. Полеваго и Булгарина и напечатанъ въ «Библіотекѣ для чтенія» нынѣшняго года. Тамъ, видно, все чисто — даже и описанія подземныхъ тайнъ винныхъ откуповъ... но Богъ съ ней, съ этой газетой...»

* * *

При разборѣ статей II части сборника «Физіологіі Петербурга» Бѣлинскій говоритъ, что самая лучшая изъ всѣхъ статей этого сборника «Чиновникъ» — пьеса въ стихахъ г. Некрасова**). «Это есть одно изъ тѣхъ въ высшей степени удачныхъ произведеній, въ которыхъ мысль, поражающая своею вѣрностью и дѣльностью, является въ совершенно соотвѣтствующей ей формѣ, такъ что никакой, самый предпріимчивый критикъ, не зацѣпится ни за одну черту, которую

*) «Отеч. Записки» 1845 г. № 5. (Эта статья не вошла въ собр. сочиненій Бѣлинскаго).

**) Сочиненія В. Бѣлинскаго, ч. Х.

— 14 —

могъ бы онъ похулить. Пьеса эта написана въ юмористическомъ духѣ
и вѣрно воспропиздить одно изъ самыхъ типическихъ лицъ Петер-
бурга — чиновника...» (Далѣе слѣдуютъ выписки изъ стихотворенія).
«Найдутся люди, которые, пожалуй, скажутъ: «что за предметъ! и
какъ можно восхищаться пьесою, которая изображаетъ такой пред-
метъ!» Такихъ людей мы отсылаемъ къ сочиненіямъ Марлинскаго,
которыя изображаютъ все предметы высокіе и колоссальные. Что же
касается до насъ, мы цѣнимъ литературныя произведенія прежде
всего по ихъ выполненію, а потомъ уже по ихъ содержанію, пред-
мету и цѣли. Послѣднее необходимо имѣть въ виду особенно при
сравненіи двухъ одинако хорошо выполненныхъ произведеній, чтобъ
опредѣлить ихъ относительную другъ къ другу цѣнность. Поэтому,
для насъ одна изъ лучшихъ басенъ Крылова лучше всѣхъ трагедій
Озерова, хотя и трагедіи эти имѣютъ свое достоинство; но лучшей
изъ басенъ Крылова нельзя, по важности, равнять, напримѣръ,
съ «Онѣгинымъ» Пушкина: тутъ огромная, неизмѣримая разница
въ достоинствѣ «Онѣгина» предъ баснею,— и эта разница заклю-
чается въ содержаніи, въ предметѣ, а не въ формѣ, или, лучше
сказать, выполненіи. Такъ какъ мы не имѣемъ въ виду сравнивать
«Чиновника» г. Некрасова ни съ какимъ извѣстнымъ произведе-
ніемъ, то и скажемъ просто, что эта пьеса — одно изъ лучшихъ
произведеній русской литературы 1845 года...»

О самомъ сборникѣ Некрасова «Физіологіи Петербурга 2 ч. Бѣлин-
скій между прочимъ говорить, что онъ составляетъ собою всю собственно
русскую лѣтнюю литературу 1845 года. «Мысль этой книги прекрасна.
Это иллюстрированный альманахъ, или сборникъ статей, относящихся
только до Петербурга. Статьи должны быть не столько описатель-
ныя, сколько живописныя, иѣчто въ родѣ повѣстей и очерковъ, а
иногда и взглядовъ, изложенныхъ въ формѣ журнальной статьи,
мѣстами серьезныхъ, но всегда оттѣненныхъ легкимъ юморомъ. Цѣль
этихъ статей — познакомить съ Петербургомъ читателей провин-
ціальныхъ и, можетъ быть, еще болѣе читателей петербургскихъ.
Какъ достигнута цѣль? — На этотъ вопросъ трудно было бы от-
вѣчать утвердительно. Не должно забывать, что «Физіологія Петер-
бурга» первый опытъ въ этомъ родѣ, явившійся въ такое время
русской литературы, которое никакъ нельзя назвать богатымъ. Не-
смотря на то, можно сказать утвердительно, что это едва ли не
лучшій изъ всѣхъ альманаховъ, которые когда-либо издавались, —

— 15 —

потому едва ли не лучшій, что, во-первыхъ, въ немъ есть статьи прекрасныя и нѣтъ статей плохихъ, а во-вторыхъ, всѣ статьи, изъ которыхъ онъ состоитъ, образуютъ собою нѣчто цѣлое, несмотря на то, что онѣ писаны разными лицами. Первая часть «Физіологіе Петербурга» имѣла большой успѣхъ. И не удивительно: статьи — «Дворникъ» и «Петербургскіе Углы» могли бы украсить собою всякое изданіе; статья «Петербургскіе Шарманщики» не испортила бы никакого изданія; что касается до статьи «Петербургъ и Москва», ее прочли всѣ, многіе цѣнили выше, нежели чего она стоитъ въ самомъ дѣлѣ, а многіе не хотѣли замѣтить въ ней того хорошаго. что въ ней есть дѣйствительно, хотя и видѣли его: это, по нашему мнѣнію, успѣхъ...» Далѣе Бѣлинскій приводить отзывы нѣ- которыхъ журналовъ о сборникѣ «Физіологіи Петербурга» и въ концѣ концовъ оканчиваетъ свою критическую статью словами: «Въ за-ключеніе скажемъ, что такая книга, какъ «Физіологія Петербурга», была бы замѣчательнымъ явленіемъ, и не будучи первымъ опытомъ,— была бы хороша и для зимняго, не только для лѣтняго чтенія.

## „Петербургскій Сборникъ“.

Въ подробномъ критическомъ разборѣ статей, помѣщенныхъ въ «Петербургскомъ Сборникѣ», Бѣлинскій между прочимъ упоми- наетъ и о стихотвореніяхъ Некрасова, напечатанныхъ тамъ же. Онъ говорить: *) «Самыя интересныя изъ нихъ (стихотвореній) при- надлежатъ перу издателя Сборника г. Некрасова. Они проникнуты мыслію; это — не стишки въ дѣвѣ и лунѣ; въ нихъ много умнаго, дѣльнаго и современного. Лучшее изъ нихъ «Въ дорогѣ»...

Въ отдѣльной же библіографической замѣтѣ о самомъ «Петербург- скомъ Сборникѣ» Бѣлинскій говоритъ: «Всему читающему русскому міру извѣстно, что г. Некрасовъ сдѣлалъ страшное литературное преступленіе: не будучи знаменитымъ литераторомъ, т. е. лѣтъ двад- цать не печатая своего имени подъ всякаго рода сочиненіями, и, слѣдовательно, не пріобрѣтая права поправлять чужихъ сочиненій, хотя бы они были лучше его собственныхъ, онъ издалъ очень инте- ресный сборникъ статей подъ именемъ «Физіологіи Петербурга»,

— 16 —

гдѣ поправлялъ только свои собственные статьи, не касаясь чужихъ...
Да гдѣ жъ тутъ преступленіе? мы и сами не видимъ его; но есть
люди, которые находятъ тутъ преступленіе, о чемъ и объявляютъ
во всеуслышаніе. Но г. Некрасовъ не вѣритъ справедливости обви-
ненія, что будто для изданія сборника, непремѣнно нужно имѣть
право поправлять чужія статьи, — и вотъ снова даритъ публику
прекраснымъ сборникомъ, въ которомъ онъ опять-таки поправлялъ
только то, что было написано имъ самимъ.

Такихъ альманаховъ, какъ «Петербургскій Сборникъ», у насъ
еще не бывало. По формату, числу листовъ и изящности изданія,
онъ напоминаетъ собою «Сто Русскихъ Литераторовъ», что же
касается до содержанія, то съ этой стороны «Сто Русскихъ Лите-
раторовъ» нисколько не напоминаютъ собою «Петербургскаго
Сборника»...

## О нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ Некрасова.

*) Пьесы г. Некрасова подраздѣляются на два отдѣла: однѣ, по-
этически-невѣрныя, берутъ стихотворную форму только для каприза
или шутки; цѣль автора — выразить въ ней современную мысль,
особенно поразить сатирическими выходками ложные взгляды на
вещи, грубыя человѣческія заблужденія. Такова, напримѣръ, пьеса:
«Нравственный Человѣкъ», принадлежащая къ одному разряду
съ «Колыбельной Пѣсней», помѣщенной въ «Петербургскомъ Сбор-
никѣ». Другія пьесы чисто-поэтическія изъ лирическаго рода. Отли-
чительная черта ихъ — рѣзкое, до глубины сердца проникающее
обнаруженіе тѣлесныхъ и душевыхъ страданій, при которомъ нѣтъ
никакой пощады чувствительности. Авторъ не прикрываетъ своихъ
картинъ даже легкимъ покровомъ, изъ снисхожденія къ слабымъ
глазамъ; не кладетъ сурдинки на вопли больного сердца, но позво-
ляетъ ему кричать всею силою естественнаго крика. Намъ случа-
лось слышать отъ нѣкоторыхъ, въ видѣ упрека стихотворцу, что
чувство, такимъ образомъ выраженное, становится возможительнымъ.
Конечно, такъ; но для чего же употреблять во зло какой бы то
ни было предметъ, даже пощаду слабымъ душамъ? Пускай слабо-

*) «Русская литература въ 1847 году». «Отечеств. Записки» 1848 г. № 1.

— 17 —

нервные не смотрятъ на кровь, текущую изъ сердца, или пусть видятъ раны такими, какія онъ есть: блаженной середины здѣсь нѣтъ. Виноватъ-ли авторъ, что одинъ человѣкъ падаетъ въ обморокъ отъ того, чтò другой переносить мужественно, и что толпа вмѣняетъ первому въ заслугу его внѣшнюю чувствительность, не заботчая у второго внутренней мужественной борьбы? Ко второму отдѣлу пьесъ принадлежать: «Тройка», «Бду ли ночью по улицѣ темной», и другія. Стихъ г. Некрасова не всегда выработанный, но всегда сильный.

## „Три страны свѣта“.

(Н. Некрасова и Н. Станцкаго.)

*) О романѣ «Три Страны Свѣта» гг. Некрасова и Станцкаго, не можемъ ничего сказать, пока романъ этотъ не будетъ оконченъ. Между тѣмъ, не можемъ не обратить вниманія на превосходную «Исторію мѣщанина Душникова», въ третьей части этого романа, и на вторую главу («Деревенская Скука»): онъ выдаются рѣзко изъ всего романа, написаннаго по образцу новѣйшихъ французскихъ романовъ, въ которыхъ легкій разговорный языкъ и занимательность внѣшнихъ происшествій играютъ главную роль. «Исторія мѣщанина Душникова» замѣчательна и по самому характеру Душникова, живописца-самоучки, вызывающаго невольное сочувствіе читателя своимъ безвыходнымъ положеніемъ, и по мастерскому разсказу, который постоянно поддерживаетъ интересъ этой чрезвычайно-драматической исторіи. Вообще, обѣ главы, нами приведенныя лучше всего, что написано до сихъ поръ изъ «Трехъ Странъ Свѣта».

**) Нѣтъ ничего тяжелѣ впечатлѣнія, производимаго твореніемъ, котораго вы никакъ не осмѣлитесь назвать литературнымъ, и въ комторомъ, однако, встрѣчаешь задатки чего-то хорошаго и талантливаго. Есть произведенія блестящія и въ высшей степени ложныя, которые представляютъ собою рѣзкія уклоненія отъ дѣйствительной природы — чудовищные сны геніального таланта: таковъ извѣстный

*) «Отеч. Записки» 1849 г. № 1.

**) «Отеч. Записки» 1850 г. № 1.

В. ЗЕВЛИАНСКИЙ, СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

2

— 18 —

романъ Гюго «Notre dame de Paris», таковы романы Меччурина. Сила созданія увлекаетъ васъ вопреки вашему здравому смыслу, вопреки вашему эстетическому такту; и вы же готовы бранить себя за увлечение. Но не таково дѣйствіе, производимое многотомными спекуляціями Дюмà и компаніи, къ роду которыхъ мы съ крайнимъ прискорбіемъ должны отнести и «Три Страны Свѣта». Не ложнал или чудовищная мысль, но ложный и чудовищный вкусъ породилъ это произведеніе; онъ же далъ ему п минутный успѣхъ, вслѣдствіе котораго на изумленныхъ смѣлостью читателей хлынулъ цѣлый потокъ сказокъ, одна другой безсвязнѣе и нелѣпѣе, сказокъ, по большей части повторявшихъ одна другую, употреблявшихъ всегда одинакія и одинаково-вѣрныя средства успѣха, котораго основы не дѣлаютъ чести ни вкусу читателей, ни совѣстливости производителей. Вообще эти компиляціи невѣроятныхъ похождений, пмѣютъ сходство съ тѣми сказками, которыми тѣшилось распадавшееся и пресыщенное до отупѣнія древнее общество: точно такъ же онъ мертвы и безжизненны, точно такъ же чужды всякаго психологическаго анализа. Главное здѣсь — не лица, не образы, а пестрая канва романа, занимательная для празднаго и грубаго любопытства, утомительная для всякаго, кто способенъ къ наслажденію чѣмъ-нибудь повыше. Мѣстами, какъ оазисы въ пустынѣ, выдаются въ компиляціяхъ сцены, написанныя перомъ· таланта, но вы не можете отдаться этимъ сценамъ, потому что вездѣ видите сшивку на скорую руку, отсутствіе серьёзныхъ цѣлей, отсутствіе уваженія къ дѣлу. И, можетъ быть, никогда не были вы такъ настроены понимать всю вопіющую справедливость требованія Гоголя, чтобы «съ словомъ обходились честно», и звучитъ вамъ какъ бы чѣмъ-то новымъ эта простая истина, болѣе или менѣе сознаваемая всѣми.

Все сказанное нами вообще о романахъ подобнаго рода, прилагается къ роману «Три Страны Свѣта». Въ немъ — три рода лицъ, если можно назвать лицами слабых и блѣдныя тѣни:
1) приторно-идеальныя: Каютинъ, Полинька, Нѣмецъ-башмачникъ;
2) нелѣпо-чудовищныя: Сара или Клеопатра, какъ она называется различно, Горбунъ; 3) просто-грязноватыя и притомъ грязноватыя безъ всякаго смысла: Кирпичовъ, уѣздная барыня, которая накидывается на Каютина; наконецъ 4) — и этихъ, къ сожалѣнію, очень мало — носящія на себѣ человѣческій образъ. Къ числѣ послѣднихъ принадлежать въ особенности Душниковъ, Хребтовъ, Никита. Во-

— 19 —

обще, лучшая изъ сторонъ романа и изъ странъ свѣта, въ кото-
рыхъ совершается его дѣйствіе — Новая-Земля; похождения героевъ
здѣсь и проще и имѣютъ болѣе смысла, можетъ-быть и отъ того,
что многія здѣсь описанія заимствованы цѣликомъ изъ другихъ
книгъ. Мы считаемъ излишнимъ разсказывать содержаніе «Трехъ
Странъ Свѣта»; кто прочелъ это произведеніе, тотъ по всей вѣ-
ролтности, не захочетъ безъ нужды вспоминать его; поэтому мы
ограничимся нѣсколькими замѣчаніями... Доказывать неестественность
Полиньки и Каютина съ Нѣмцемъ-башмачникомъ включительно —
значило бы тратить по-пустому время; вѣроятно, сами гг. Некра-
совъ и Станицкій плохо вѣрятъ въ ихъ дѣйствительность, хотя,
можетъ-быть, эти лица были ими задуманы и гораздо серьёзнѣе,
нежели какъ они вышли — и будь произведеніе ихъ не такъ раз-
считано на успѣхъ и ложные эффекты, изъ добродушнаго, веселаго
Каютина, исполненнаго сочувствія къ дѣйствительности, явилось бы
лицо новое и оригинальное. Что касается до лицъ второго разряда:
Сары, Горбуна и Правой-Руки, то изъ этихъ мелодраматическихъ
чудовищъ, самый сильный талантъ не былъ бы въ состояніи ничего
сдѣлать. Горбунъ по прямой линіи происходитъ отъ одного лица
въ «Mistères de Paris», а Сара (она же и Клеопатра) носить всѣ
признаки родства съ однимъ женскимъ характеромъ въ романѣ Поля
Феваля «Le fils du Diable», и съ нѣкоторыми другими женщинами-
пантерами, львицами, змѣями и тигрицами. Когда-то все это было
ново, теперь же стало и старо и смѣшно.

2*

КРИТИКА ПЯТИДЕСЯТЫХ ГОДОВЪ.

„Мертвое озеро“.

(Н. Станцкаго и Н. Некрасова).

*) Романъ только что начинается, но уже самое начало его показываетъ, чего должны ожидать читатели. И канва и очерки характеровъ рѣзко напоминаютъ «Три страны свѣта» — первый романъ тѣхъ же самыхъ авторовъ. Есть произведенія блестящія и въ высшей степени ложныя, въ которыхъ и событія и характеры отличаются странными уклоненіями отъ действительной природы, и на которыхъ лежитъ между тѣмъ яркое клеймо таланта: таковъ извѣстный романъ Гюго «Notre Dame de Paris» — таковы романы Меччурина. Сила созданія увлекаетъ васъ вопреки вашему здравому смыслу, вопреки вашему эстетическому такту; вы, пожалуй, и браните себя за увлечение, а все-таки увлекаетесь. Но не таково впечатлѣніе, производимое многотомными спекуляціями Дюмà и компаніи, къ роду которыхъ мы относимъ и «Три страны свѣта» и «Мертвое озеро», судя по его началу. Не ложная или чудовищная мысль, но ложный и грубый вкусъ породить подобныя произведенія: онъ же далъ имъ и минутный успехъ, вслѣдствіе котораго на изумленныхъ смѣлостію читателей хлынулъ цѣлый потокъ сказокъ, одна другой безсвязнѣе и нелѣпѣе, — сказокъ, по большей части повторяющихъ одна другую, снабженныхъ всегда одинакими и всегда одинаково-вѣрными средствами успеха, котораго основы не дѣлаютъ чести ни вкусу публики, ни совѣстливости производителей. Въ такихъ сказкахъ, мертвыхъ и безжизненныхъ, чуждающихся психологическаго анализа, не ищите лицъ, образовъ; главное

*) (А.). Москвитянинъ 1851 г., № 5 (мартовская книга).

— 21 —

здѣсь — пестрая канва невѣроятныхъ похожденій, занимательная для празднаго любопытства, утомительная для всякаго, кто способенъ наслаждаться чѣмъ-нибудь получше и повыше. Мѣстали, какъ оазисы въ пустынѣ, выдаются въ компиляціяхъ сцены, написанныя бойко и ловко, но вы не можете отдаться этимъ сценамъ, потому что вездѣ видите сшивку на скорую руку, отсутствіе серьозныхъ цѣлей, отсутствіе уваженія къ дѣлу. Предвидимъ, что насъ обвинятъ въ слишкомъ строгихъ требованіяхъ: скажутъ, что такимъ образомъ мы уничтожаемъ значеніе всей такъ называемой беллетристики, что не могутъ же безпрестанно появляться художественные произведенія. Признаемся откровенно, что мы дѣйствительно не видимъ и не можемъ видѣть никакого значенія въ такой беллетристикѣ, которая не имѣетъ другой цѣли, кромѣ удовлетворенія празднымъ и грубымъ потребностямъ, и думаемъ, что всякая литература, а тѣмъ болѣе наша, много бы выиграла, если бы обходилась безъ такого балласта. Есть различіе между роскошью изящною, позволительною во многихъ отношеніяхъ, и роскошью грубою, вредною всегда. Особенно непріятно видѣть подъ такими фабрикаціями имя литератора, какъ г. Станицкій, которому никто не откажетъ ни въ даровитости, ни силѣ, котораго другія попытки если и мало удовлетворяютъ читателя, то по крайней мѣрѣ возбуждаютъ невольное сочувствіе многими блестящими сторонами. Въ его «Пасѣкѣ», въ его «Необдуманномъ шагѣ», видна мысль и видна вѣра въ мысль, вѣра въ лица, оживляемыя этою мыслію, но мы не смѣемъ думать, чтобы г. Станицкій дѣйствительно вѣрилъ въ существованіе приторно-идеальнаго нѣмца башмачника,— уродливаго Горбуна, Клеопатры и другихъ фантастическихъ призраковъ, являющихся въ «Трехъ странахъ свѣта». Въ этомъ романѣ, о которомъ мы упоминаемъ только по родственной связи его съ «Мертвымъ озеромъ», все явнымъ образомъ написано по рецепту. Взять какого-нибудь физическаго или морального урода, сочинить котораго не стоить большого труда, заставить его преслѣдовать неистовой любовью или неистовой враждой нѣсколько бѣдныхъ невинностей, которые сочиняются такъ же легко, перепутать эту интригу безконечными похожденіями разныхъ лицъ, связанныхъ судьбою съ уродомъ или съ невинностями, развести все это водою описаній разныхъ мѣстностей, сладкихъ изліяній и проч., и вlijдетъ Вѣчный Жидъ, Мартынъ Найденышъ, Старый домъ, Мертвое озеро или Три страны

— 22 —

свѣта: манера во всѣхъ такихъ произведеніяхъ всегда одинаковая; ее нельзя назвать иначе какъ малеваньемъ на скорую руку; о созданіи тутъ не заботятся — все хорошо, что попадется подъ руку, что даетъ воображеніе. Извѣстное дѣло, что нѣтъ ничего легче какъ придумать фантастические призраки или списывать повседневныя, часто грязноватыя явленія, не углубляясь въ ихъ смыслъ, не повѣряя ихъ анализомъ: въ первомъ случаѣ стоитъ только рисовать рѣзкими штрихами, брать черты погрубѣе, сочинять невѣроятныхъ злодѣевъ или разныхъ женщинъ — пантеръ, львицъ и тигрицъ; во второмъ — просто на просто разсказывать различныя происшествія, благо ихъ много бываетъ на свѣтѣ.

«Мертвое озеро» начато такъ, что авторы и не потрудились даже скрыть рецепта, по котороту они его составляли. На первомъ же планѣ, два молодыхъ, разумѣется, невинныхъ существа, которыя любятъ другъ друга, и разлучитель двухъ любящихъ сердецъ, неизбѣжный злодѣй de rigueur, разумѣется старикъ, разумѣется съ сумрачнымъ видомъ, съ неистовыми страстями. Несправедливо было бы впрочемъ сказать, чтобы только и было въ двухъ частяхъ первого тома, что эти неизбѣжныя лица, съ ярлыками на лбу, — нѣтъ! иногда попадаются очерки характеровъ живыхъ, иногда проглядываютъ и умъ и наблюдательность, и даже талантъ; но все это потрачено задаромъ, все это перемѣшано съ общими мѣстами.

Попытаемся разсказать содержаніе двухъ частей первого тома романа, который по всей вѣроятности протягется на цѣлый годъ журнала. Мы будемъ слѣдить за нимъ постоянно и препръмущественно обращать вниманіе на хорошія его стороны, если таковыя будутъ, изъ уваженія къ дарованію одного изъ его авторовъ: выставивши нашъ общій взглядъ на подобныя фабриканіи, мы конечно не отступимся отъ него, но желая сохранить все возможное безпредставстіе, не упустимъ изъ виду хорошихъ частностей.

Дѣйствіе романа начинается гдѣ-то въ глуши. Первыя лица, съ которыми знакомятъ насъ авторы — дѣвушка, разумѣется, необыкновенно граціозная по ихъ описанію и не совсѣмъ похожая на Полиньку Трехъ странъ свѣта, — старичокъ съ кроткимъ лицомъ, дѣдушка героини, высокая женщина, распространяющая вокругъ себя какой-то паническій страхъ, злая и суровая въ отношеніи ко всѣмъ, нѣжная до болѣзненной раздражительности къ своему

— 23 —

воспитаннику, и наконецъ этотъ воспитанникъ — высокій мальчикъ, повѣса и музыканть. Высокая женщина держить нѣсколько подъ гнетомъ старика и дѣвушку, высокій мальчикъ и дѣвушка сообща обманываютъ ее и безсознательно уже любятъ другъ друга. Настасья Андреевна — имя высокой женщины, — не всегда впрочемъ была такою злою и суровой, какой является она въ первой сценѣ романа, и д.ля нея была пора надеждъ, пора расцвѣта и она, можетъ быть, таила въ себѣ залоги лучшей жизни — даже и теперь, въ ея страсти къ музыкѣ, въ ея любви къ Петрушѣ отзываются воспоминанія прошедшаго. Авторы разсказываютъ ея исторію. Она взросла подъ властію скупой и злой мачихи: нѣмецъ-музыкантъ — лицо въ родѣ идеального нѣмца-башмачника Трехъ странъ свѣта, безкорыстный до нелѣпости и снабженный всѣми возможными добровѣтелями, развилъ въ ней страсть къ искусству, мечталъ создать изъ нея великую артистку, влюбился въ эту мечту, и вмѣстѣ, самъ того не зная и даже не подозрѣвая, влюбился въ свою ученницу. (Sic!) Настасья Андреевна тоже, сама того не подозрѣвая, влюбилась въ него: взаимное отношеніе разъясилось для нихъ только при прощаньи, прощанье же произошло всѣдѣствіе того, что мачиха видѣла яснѣе ихъ дѣло. Оторванная насильственно отъ первыхъ и притомъ свѣжихъ впечатлѣній, Настасья Андреевна быстро сошла въ грязь повседневной жизни, точно такъ же быстро, какъ въ «Необдуманномъ шагѣ» Таня обращается изъ доброй и простой дѣвочки въ отвратительную бабу. Ясно, что всѣ подобные переходы возможны только въ повѣстяхъ, да притомъ только въ такихъ, которые пишутся наскоро, а ни какъ уже не въ дѣйствительности. Страшно обмелѣть, даже и совсемъ изсякнуть можетъ въ человѣкѣ источникъ лучшаго бытія — но много и нужно для того, чтобъ онъ обмелѣлъ и изсякъ. Кромѣ того, намъ не нравится здѣсь идеальное лице нѣмца-музыканта и его приторная любовь, равно какъ и самая спена прощанія, принадлежащая къ сентиментальному роду. Видно однимъ словомъ, что нѣчто, не совсемъ старое и избитое бродило въ головѣ авторовъ, когда они сочиняли исторію Настасьи Андреевны, но недостатокъ ли художнической любви къ задуманному образу, другое ли что помѣшало выполнением мысли, и вышла вся исторія какъ-то вяла, безцвѣтна.

Исторія другихъ лицъ, старика и дѣвушки, обработана нѣсколько поискуснѣе. Братъ Настасьи Андреевны, человѣкъ съ сумрачнымъ

— 24 —

видомъ и нахмуренными бровями, идя за процессіею богатыхъ по-
хоронъ, случайно попалъ въ провожатые бѣднаго гроба, за кото-
рымъ шла дѣвушка лѣтъ пятнадцати, съ старухой кухаркой. Ое-
доръ Андреичъ тронулся ея горестью, выспросилъ у кухарки, кто
онъ такія, и узналъ, что дѣвушка доводится ему родственницей,
что у нея есть дѣдушка, двоюродный братъ его по женской линіи.
Онъ пріютилъ безпріятныхъ бѣдняковъ. Все, что слѣдуетъ уже
дальше, совершенно сообразуется съ рецептомъ для сочиненія много-
томныхъ романовъ. Дѣвушка, которую зовутъ Аня, любить Петрушу,
воспитанника Настасьи Андреевны: Оедоръ Андреичъ влюбляется
въ Аню, любовью Горбуна къ Поли, или пожалуй извѣстнаго лица
Парижскихъ тайнъ къ Сесили, и когда Аня отказывается на от-
рѣзъ выйти за него за мужъ, онъ выгоняетъ ее изъ дому вмѣстѣ
съ ея дѣдомъ, грозитъ имъ бѣдностью и провожаетъ ихъ, какъ
обыкновенно заведено въ подобныхъ случаяхъ, язвительной улыбкой.
Все, какъ видите, обстоитъ благополучно; первый актъ мелодрамы
общаетъ въ будущемъ много похоженій гонимой добродѣтели.
Мертваго Озера покамѣстъ еще не видать даже и на самомъ зад-
немъ планѣ декорацій, но, что оно будетъ непремѣнно, въ этомъ
можно быть заранѣе увѣреннымъ.

Замѣтимъ только одно, что характеръ Ани, къ крайнему нашему
удовольствію, не похожъ на характеръ Полиньки «Трехъ странъ».
Въ ней нѣтъ скучной сентиментальности, и напротивъ много ка-
призной причудливости, много совершенно женскаго желанія повла-
ствовать, выказать свое вліяніе на мужчину. Такою по крайней
мѣрѣ является она въ борьбѣ съ Настасьей Андреевой, въ отно-
шеніяхъ съ Оедоромъ Андреичемъ: вообще, кажется, въ созданіи
этого характера не трудно признать манеру автора «Пасѣки». Есть
что-то сходное съ Бѣлкою въ Анѣ новаго романа.

* * *

*) Въ третьей части романа мы знакомимся съ новыми лицами. — Въ городѣ NN живетъ прачка Настасья Кирилловна, у нея есть дочь Катя, изъ опасенія за судьбу которой, она вышла за отстав- наго интеръ-офицера Купріяныча. Купріянычъ женился на прачкѣ

*) (А.). «Москвитянинъ» 1851 г., № 6 (2-я мартовская книга).

- 25 -

по слухамъ, что у нея есть деньги, но обианувшись въ расчетѣ,
не оробѣлъ: онъ твердо сказалъ, «что знать ничего не хочетъ,
женился для спокойствія и не намѣренъ работать». Единственный
предметъ его любви, попеченія и нѣжности — коты, и въ особен-
ности черный котъ, къ которому онъ обращается съ вопросами,
восклицаніями, сужденіями насчетъ сварливой жены. Любовь прачки об-
ращена напротивъ исключительно на дочь. «Прачка даже видѣла сонъ,
что Катя ея выросла, и, одѣтая въ богатое шелковое платье, тан-
цуетъ съ офицерами; сама же она сидитъ въ хорошемъ обществѣ
и пьетъ самый крѣпкій чай». Отношенія между ею и мужемъ очер-
чены прекрасно.

Между тѣмъ, на улицѣ, около чистенькаго дома бродитъ молодой
человѣкъ въ шинели. Въ окно подвала прачки взглянули мы пока-
мѣстъ случайно, вмѣстѣ съ нимъ. Молодой человѣкъ — актеръ про-
винціальнаго театра, занимающій роли первыхъ любовниковъ, застѣн-
чивый и неловкій, отличающійся качествами своими отъ другихъ
своихъ собратій: «На чужой счетъ онъ жить не умѣлъ. У него
никогда не доставало духу навязываться въ трактирѣ къ какому
нибудь купцу или театралу, и платить за угощеніе домашними тай-
нами актрись». Онъ былъ сынъ богатаго купца, по смерти отца
прожуировалъ состояніе, и по совѣту актера Остроухова вступилъ
на сцену подъ именемъ Мечиславскаго. Характеръ странный и, къ со-
жалѣнію, ни сколько не поясненный, тогда какъ Остроуховъ, на-
противъ, совершенно поясненъ.

«Остроуховъ былъ талантливѣйшій актеръ въ городѣ и любимъ
публикой, но невоздержность дѣлала его жалкимъ. Голосъ его былъ
постоянно хрипливъ, память исчезла; роли онъ никогда не зналъ.
Содержатель театра держалъ его единственно для обстановки пьесь
и дѣльныхъ совѣтовъ, которые онъ иногда давалъ молодымъ актри-
самъ и актерамъ».

День дебюта былъ замѣчательнымъ днемъ въ жизни Мечислав-
скаго. Театръ былъ полонъ. «Его вызвали нѣсколько разъ; вызывая
и хлопая, друзья думали поквитаться съ погибшимъ черезъ нихъ
и радовались, что совѣсть ихъ теперь навсегда очищена». Но жизнь
за кулисами не полюбилась Мечиславскому, онъ неохотно шелъ
въ театръ, и скоро сталъ равнодушенъ къ вызовамъ и рукоплесканіямъ.

«Онъ проклиналъ своего друга Остроухова, зачѣмъ тотъ втянулъ
его въ эту кипящую жизнь, гдѣ вѣчно шумъ, сиѣхъ, клеветы,

— 26 —

зависть, лицемёріе. Въ эти минуты, онъ сознавалъ вполне свое
ничтожество, и его отчаяніе доходило до страшной степени. При-
падокъ оканчивался обморокомъ — а на другой день Мечиславскій
очнувшись, ничего не помнилъ; только тоска его душила и онъ
не выходилъ изъ дома».

Такъ шло до тѣхъ поръ, какъ на театръ вступила новая артистка
Любская. О ней никто ничего не зналъ; пріѣхавъ въ городъ, она
явилась сама къ содержателю театра и объявила ему, что желаетъ
дебютировать. Публика осталась отъ нея въ восторгѣ, но противъ
нея начала интриговать первая любовница Ноготкова — лицо крайне
напоминающее Раису Минишну Сурмилову въ водевилѣ: «Левъ Гу-
рычъ Синичкинъ». Мечиславскій влюбился въ Любскую, играя съ нею
вмѣстѣ — и сталъ учить свои роли. Онъ началъ даже ревновать ее,
особенно, когда въ кофейной одинъ сочинитель указалъ ему на виднаго
мужчину, который, проходя мимо, громко сказалъ, обращаясь къ двумъ
молодымъ людямъ: — Господа! вечеромъ къ Любской: я дома.

На театральной пробѣ отношенія Любской къ ея соперницамъ
обозначаются ясно. Надобно сказать, что всѣ сцены закулиснаго
быта отличаются необыкновенною правдою въ романѣ. Соперницы
Любской, разумѣется, всѣ бездарныя и устарѣлия актрисы, имѣющія
однако же и вѣсъ въ театрѣ и толпу поклонниковъ. Изъ нихъ
въ особенности рѣзко выдаются — Ноготкова, о которой мы уже
упоминали, Деризубова, толстая и старая женщина, небрежно одѣ-
тая, ухватками и лицомъ очень похожая на торговокъ, продающихъ
картофель, съ наглыми движеніями и наглой рѣчью — и Орлеанская.
Послѣдняя въ особенности обрисована удачно: Она «имѣла един-
ственный даръ такъ кричать, что за кулисами всѣ боялись ея: а
на сценѣ, въ патетическихъ мѣстахъ, ей иногда удавалось даже
голосомъ своимъ производить эффектъ. Она вмѣшивалась во всѣ
сплетни, вѣчно ссорилась и черезъ своего мужа имѣла голосъ у со-
держателя театра и любителей. Она льстила тѣмъ, въ комъ ви-
дѣла выгоду, и тотчасъ начинала притѣснять ихъ, когда только
добивалась своей цѣли. Несмотря на то, что у ней было огром-
ное семейство, она имѣла претензію на молодость и красоту. Какъ
драматическая актриса, играя часто герцогинь и разныхъ важныхъ
дамъ, она пріобрѣла привычку ходить съ необыкновенной торже-
ственностью — мѣрно, тяжеловѣсно, глядѣть важно; но не очень
честные поступки и льстивыя слова не соответствовали ея велича-

— 27 —

вой осанкѣ». На пробѣ, гдѣ главный интересъ всѣхъ — новыя сплетни Ноготковой, — Мечиславскому дѣлается дурно, и его выносять безъ чувствъ.

Вслѣдъ за тѣмъ мы знакомимся съ новымъ лицомъ — провинціальнымъ театраломъ Калинскимъ, разорившимся бариномъ пожилыхъ лѣтъ — наводящимъ разными искусственными средствами румянецъ на лицо. Хотя это лицо напоминаетъ нѣсколько графа-покровителя искусствъ въ водевилѣ «Левъ Гурычъ Синичкинъ» — но въ романѣ «Мертвое Озеро» оно вышло не такъ карикатурно. У Калинскаго, хоть онъ и разорился отъ любви къ искусству, — все дышетъ комфортомъ и привычками порядочнаго человѣка. Одинъ только столъ въ его кабинетѣ, «на которомъ стояло до десяти женскихъ портретовъ, въ характерныхъ костюмахъ и съ эффектными позами» и на которомъ «башмаки танцовщицъ, браслеты, сухіе цвѣты, перчатки» — свидѣтельствуютъ о томъ, что онъ театралъ. Любская, отвергнувшая его искательства, имѣла въ немъ самаго злѣйшаго врага; онъ былъ главною пружиною непріятностей Любской и Ноготковой; равно и въ публикѣ, гдѣ устроивалъ всегда такъ, «что если Любская играла вмѣстѣ съ Ноготковой, то послѣднюю непремѣнно лишній разъ вызывали, а Любской даже шикали, хоть шиканьемъ могли только сердить публику, которая съ досады принималась рукоплескать Любской. Онъ также научалъ содержателя театра раболѣпствовать передъ всѣми любителями театра, потому что они сдѣлали ему большія вспомоществованія, не давать пьесъ, въ которыхъ Любская имѣла успѣхъ. Ноготковой сшили для новыхъ ролей — новые костюмы, а Любской перешивали старые». Калинскій, впрочемъ, не прочь и помириться съ Любской: случай скоро представляется. Любской измѣнилъ поклонникъ ея Данкевичъ, и первый, извѣстившій ее объ измѣнѣ, былъ Калинскій. Онъ писалъ ей, что одинъ господинъ, прикидывающійся преданнымъ ей, поднесъ Ноготковой въ день имянинъ браслетъ съ надписью: «Завистницъ имѣла — соперницъ не знала». Страшную пытку должна была вытерпѣть Любская на репетиціи, гдѣ ее дразнили этимъ браслетомъ; — между тѣмъ она совладѣла съ собою, — она разсматривала браслетъ, смѣялась, шутила... Но разумѣется, она, провинціальная актриса и въ дабавокъ еще полная женскаго самолюбія, внутри души не могла остаться равнодушною.

«Уходя съ пробы, Остроуховъ пожалъ Любской руку, и съ гор-

— 28 —

достью сказалъ: — Если ты будешь такъ продолжать, вспомни меня — ты сдѣлаешься замѣчательной актрисой.

Эта похвала вызвала слезы, которыя изобильно потекли по щекамъ Любской; выраженіе лица ея и всей фигуры было такъ убито, что Остроуховъ, сажая ее въ карету, строго сказалъ:

— Неужели ты не имѣешь гордости и приходишь въ отчаяніе отъ такихъ вещей, на которыя должно отвѣчать смѣхомъ, когда ты и сдѣлала? Знаешь ли, что веселость лучшее и самое вѣрное мщеніе?... Будь весела, поѣзжай куда-нибудь, гдѣ бы тебя могли видѣть веселой,— однимъ словомъ, сдѣлайся актрисой сегодня, не за кулисами, не на сцемѣ, освѣщенной лампами, а при дневномъ свѣтѣ.

— Мне скучно! мнѣ тяжело! — проговорила Любская, закрывая лицо руками.

— Вздоръ! Ты должна быть сегодня веселой.

И захлопнувъ дверцы, Остроуховъ велѣлъ кучеру ѣхать въ модный магазинъ на главной улицѣ города, сказавъ Любской:

— Ради Бога, купи къ завтраму себѣ какую-нибудь обнову. Проба въ двѣнадцать чассвъ».

Остроуховъ знаетъ окружающую его дѣйствительность: съ горемъ пополамъ онъ сжился съ нею; больше даже: онъ, такъ сказать, самъ окунулся въ нее по уши — но обиліе таланта и непосредственной доброты уберегло въ его натурѣ одно превосходное качество: способность привязываться собачьей привязанностью къ всему сколько-нибудь чистому и сколько-нибудь болѣе благородному, нежели всѣ его окружающіе. Вотъ почему привязался онъ горячо къ Мечиславскому и Любской, хотя не идеализируетъ себѣ ни того, ни другой. Превосходенъ разсказъ его о томъ, когда онъ сдѣлался актеромъ.— Въ этомъ человѣкѣ — все непосредственно; — онъ самъ не знаетъ ни объема, ни рода своего даровалія,— а между тѣмъ, такъ и видно, что въ немъ погибъ ни за копейку одинъ изъ яркихъ талантовъ. Прежде онъ былъ суфлеромъ. «Сначала — говоритъ онъ — я и не думалъ, что у меня есть талантъ, хоть часто, когда сидишь, бывало, въ суфлерской будь и подсказываешь роль, такъ вотъ и казалось бы, что самъ лучше бы сыгралъ. Ну вотъ разъ пріѣхала наша трунпа въ одинъ городъ, наняла саран и стала ужъ превращать въ театръ. Все было ужъ готово: вотъ я разъ вышелъ съ пробы — у самыхъ сѣней меня останавливаетъ женщина, чисто одѣтая и въ шляпкѣ, но мнѣ совершенно незнакомая и очень красивая. «Не

— 29 —

надо ли вамъ актрисы?» спросила она меня, — ну точь въ точь, какъ мужики, бывало, спрашивали, когда устроиваемъ сарай: не надо-ль плотника?»

Съ этой женщиной онъ разыгрывалъ роли — съ ней вступилъ онъ на сцену. Содержателю театра сначала не понравилось, что Остроуховъ хочетъ оставить суфлерство: потому что онъ отлично умѣлъ подсказывать актерамъ, которые, бывало, едва на ногахъ стоять — потомъ, онъ былъ внѣ себя отъ радости, когда дебюты Остроухова и его ученицы произвели фуроръ.

Остроуховъ любилъ по своему — грубо, но страстно, и разсказъ его о двухъ женщинахъ, изъ которыхъ одну побилъ въ припадкѣ неистовой ревности, а другая, надовѣвши ему свою ревность, за-
благоразсудила бѣжать съ почтовой станціи — проникнутъ правдою и страстью. Много еще вѣры сохранилось въ этой сильной натурѣ, вѣры дѣтской, вѣры наивной. Вотъ, напримѣръ, какъ разсуждаетъ онъ, спившійся съ кругу актеръ, презирающій самого себя, не ува-
жающій даже искусства, сидя надъ спящимъ Мечиславскимъ: «И сонъ-то твой лишенъ пріятности: солнце рѣжетъ тѣбѣ глаза, если вздумаетъ освѣтить нашу каморку. Развѣ такъ надо ему жить? Надо чтобъ его окружала роскошь, чтобъ онъ могъ весь погружаться въ искусство; я дѣло гругое — на сценѣ я разыгрываю людей ничтож-
ныхъ или погибшихъ; публика апплидируетъ мнѣ за вѣрное изобра-
женіе ихъ, не зная того, что сойдя со сцены, я сниму только лохмотья и шапку паяса, смою бѣлила, а возвращусь домой все такимъ же погибшимъ человѣкомъ. Онъ же занимаетъ роли людей чистыхъ, съ гордою душой, не знающихъ другихъ страданій, кромѣ стра-
даній своего сердца. Онъ долженъ быть совершенство и нѣжность, предъ нимъ всѣ преклоняются, онъ герой на сценѣ».

Между тѣмъ, Остроуховъ нисколько не идеалистъ — и въ людей онъ не вѣритъ, не вѣритъ даже въ Любскую. Робко и нерѣшительно говоритъ онъ ей, что Мечиславскій въ нее влюбленъ, — и когда показалось ему, что Любская этимъ оскорбилась, онъ готовъ про-
клинать себя за опрометчивое слово.

— «Я, дуракъ, вовсе не думалъ, что говорилъ, прости, ну прости. И онъ съ искренностью протянулъ руку. Любская подала ему свою.

— Ну, вотъ люблю, не злющая, — тихо произнесъ онъ и, сказавъ: прощай, ушелъ въ большомъ волненіи».

Онъ доволенъ даже и тѣмъ, что Любская не озлилась на него — такъ уже привыкъ онъ къ грязи всего окружающаго!

— 30 —

Любская точно такъ же хорошо очерчена въ романѣ. Она горда
и самолюбива. Она готова ъхать даже къ Калинскому, котораго иска-
тельства она отвергла, и ъдетъ къ нему просить за дочь прачки,
съ которой домашнимъ бытомъ познакомились мы въ началѣ третьей
части романа, — но при свиданіи съ Калинскимъ, она не можетъ
удержаться отъ злой ироніи надъ пожилымъ обожателемъ. Она добра
и благородна по натурѣ — не любя Мечиславскаго, она однако
рѣшается принимать его и вооружаетъ этимъ противъ себя всѣхъ
театраловъ. Противъ нея и Мечиславскаго составляется заговоръ:
они ошиканы. Мечиславскій съ горя заболѣваетъ опасно — и въ бо-
лѣзни разсказываетъ, что знавалъ въ Петербургѣ дѣвушку, жившую
со старикомъ, хотѣлъ на ней жениться, но она говорила: «Нѣтъ, этого
нельзя: я васъ не люблю, какъ должна будетъ любить васъ жена».
Вы догадываетесь, что эта дѣвушка — Аня, что она же и Любская.

Зачѣмъ эти мелодраматические эффекты? Зачѣмъ ходульность
въ характерѣ Мечиславскаго? Зачѣмъ вообще вся эта смѣсь самыхъ
обыденныхъ пошностей или приторнаго идеализма съ очерками сиѣ-
лыми, живыми, новыми — съ частностями, изъ которыхъ многія
въ полномъ смыслѣ прекрасны — начиная отъ домашняго быта
прачки до закулисныхъ сценъ и до горничной Любской, исполнен-
ной чувства собственнаго достоинства и не хотящей служить у Люб-
ской, потому что та принимаетъ Мечиславскаго, — отъ котовъ Купрія-
ныча до ласкательствъ, расточаемыхъ актерами Ноготковой.

*

*

*

*) Романъ, какъ видно, пишется приемами — долженъ быть чи-
таемъ приемами, и разбираемъ такимъ же способомъ. О внутренней
связи, о психологической задачѣ авторы не заботятся; произведеніе
ихъ весьма удобно можетъ быть начато съ какой угодно части, или
прочтено, какъ восточныя рукописи, отъ конца къ началу.

Волею судебъ — замѣняемыхъ въ настоящихъ случаяхъ гг. Ста-
ницкимъ и Некрасовымъ — мы перенесены въ деревню Овнищи, и
знакомимся съ нѣсколькими новыми героями. Это бы еще ничего,
да вотъ бѣда въ чемъ: вмѣсто ловкихъ очерковъ характеровъ,
вмѣсто лицъ, взятыхъ изъ дѣствительной жизни, какія попада-

*) (А.). «Москвитинъ» 1851 г. № 9 и 10 (Майская книжка).

— 31 —

лись часто въ предшествовавшихъ отдѣлахъ «Мертваго озера», показываются безобразныя, странныя фигуры, которыхъ дюжины найдутся въ дюжинныхъ произведеніяхъ гг. Сю, Дюмá, Феваля. Значитъ, наблюдательность авторовъ истощилась, и принужденные прибѣгнутъ къ источникамъ изобрѣтенія, они прямо обращаются къ loci topici. Замѣтимъ прежде всего, что образъ слагается не изъ однѣхъ только внѣшнихъ чертъ, что напутайте вы сколько угодно этихъ чертъ, возьмите у одного человѣка носъ, у другого глаза, у третьяго руки, у четвертаго походку, привычки и т. д. — выйдетъ — не личность, а составъ, и между тѣмъ, насилуемое воображеніе ничего другого дать не можетъ. Самое легкое дѣло — сочинять такихъ оригиналовъ, которые всѣ состоять изъ странныхъ и рѣзкихъ чертъ, не связанныхъ ни какимъ внутреннимъ единствомъ, или сцѣпленныхъ чужою мыслію. Процессъ такого рода творчества можетъ быть объясненъ весьма легко. Есть, напримѣръ, въ романѣ Сю: «Вѣчный жидъ» — старикъ Дагоберъ, честный солдатъ, всю жизнь заботящійся о преслѣдуемыхъ судьбою и людьми малюткахъ: отъ чего же не быть ему и въ сочиняемомъ по рецепту романѣ? Давайте же сочинять съязнова Дагобера, даже двухъ Дагоберовъ, если одного мало. Сочинить же весьма удобно: взять ту же самую моральную основу характера, изобрѣсти странныя привычки, и все что слѣдуетъ, перенести склеенные лица въ деревню Овинищи, разсказать ихъ образъ жизни, домашнія занятія, сообщить имъ интересъ посредствомъ какой-нибудь тайны — и вотъ готова шестая часть романа — три съ половиною печатныхъ листа въ новую книжку журнала.

Въ селѣ Овинищахъ живутъ помѣщикъ Алексѣй Алексѣичъ Кирсановъ, да управляющій его Иванъ Софронычъ Понизовкинъ, да староста ихъ Епифанъ Стефановъ — лица, которые преимущественно заботятся о полномъ удовольствіи проѣзжающихъ, строятъ разныя зданія и красятъ ихъ всѣми возможными красками для того, чтобы проѣзжающіе подивились, и чтобы заѣхавшій засѣдатель назвалъ подобный способъ крашенія рококо, — чѣмъ неимовѣрно утѣшаются Алексѣй Алексѣичъ и Иванъ Софронычъ.

«И съ той поры часто, Алексѣй Алексѣичъ, любуясь дивнымъ зданіемъ, или наслаждаясь эффектомъ его на проѣзжающихъ, вдругъ улыбнется, оглянется и выразительно, протяжно произнесетъ:

— Рококо!

И въ ту же минуту, откуда-нибудь изъ амбара, чулана или

— 32 —

погреба, послышится въ отвѣтъ ему такой же выразительный мѣрный и счастливый голосъ:

— Рококо!»

Но не одними такими только, поистинѣ аркадскими, удовольствіями занимаются Алексѣй Алексѣичъ и Иванъ Софронычъ. У нихъ есть страсть ўздить въ городъ и покупать все, что увидятъ на торгу или на улицѣ — покупать вещи совершенно излишнія и даже вовсе не годныя — на основаніи двухъ правилъ: «Не пролежить мѣста» и «кому не надо, столько-то дасть». Правда, что бываютъ иногда въ людяхъ такого рода страсти, правда, что страсть какъ страсть, въ ея отвлеченіи подмѣчена авторами довольно вѣрно, но въ Алексѣй Алексѣичѣ и Иванѣ Софронычѣ она обязана своимъ происхожденіемъ случайной прихоти: мы, читатели, не знаемъ и не видимъ изъ предшествовавшихъ данныхъ психологическаго развитія героевъ, откуда она вышла. Что внишнія, проявленія такой страсти описаны очень ловко, это доказывается слѣдующею сценою единственною, съ которой мы намѣрены познакомить отчасти читателей нашего журнала:

«Идетъ ли солдатъ съ бритвами, везутъ ли старую двуспальную кровать, торчитъ ли между старымъ хламомъ упраздненная вывѣска, эстампы ли какіе завидятъ они на прилавкѣ, несетъ ли баба рукавицы, до всего было дѣло нашимъ пріятелямъ,— все торговали и покупали они.

— Эй, тетка! продажныя что-ли? — спрашивалъ Алексѣй Алексѣичъ, увидавъ бабу съ рукавицами.

— Продажныя, батюшка,— отвѣчала баба, останавливаясь.

— А что просишь?

— Да девять гривенокъ, батюшка.

— Девять гривень! — съ ужасомъ восклицалъ Алексѣй Алексѣичъ.

— Девять гривень! — повторялъ съ такимъ же ужасомъ Иванъ Софронычъ.

И оба они взглядывали на старуху, какъ на помѣшанную.

— А то какъе, кормильцы? — говорила она, ужли не стоять? Да ты погляди, какой товаръ-то!

И старуха принималась выхвалять рукавицы. Покупатели молча и терпѣливо выслушивали длинную похвальную рѣчь.

— Такъ, такъ, лишь изрѣдка иронически замѣчалъ Иванъ Софронычъ.

— 33 —

Алексей же Алексичъ, вертя своей тростью и стараясь какъ можно глубже вонзить ее въ землю, казалось, погруженъ былъ въ постороннія мысли, и когда старуха наконецъ умолкла, онъ вдругъ, совершенно неожиданно спрашивалъ ее:

— А что, тетка, есть на тобѣ крестъ?

Старуха широко раскрывала изумленные глаза, крестилась и произносила:

— Что ты, батюшка? ужли безъ креста? православная да безъ креста!

— Ну такъ какъ же? И не стыдно? Девять гривенъ просить за штуку, которая и половины не стоитъ.

— Что ты, кормилецъ! Ужъ и половины! Да тутъ одного т вару на полтину.

— На полтину! — съ ужасомъ восклицалъ Алексей Алексичъ — на полтину! съ такимъ же ужасомъ повторялъ Иванъ Софронычъ».

Алексей Алексичъ и Иванъ Софронычъ служили въ одномъ полку, и связаны крѣпко солдатской дружбой, свычкой да еще какой-то тайной, о которой они то и дѣло напоминаютъ читателямъ. Они занимаются пересмотромъ разнаго стараго хламу — и долго-бы продолжали они утѣшаться такою аркадскою забавою, укрѣпляя себя въ трудахъ утѣшительною мыслію и пропущеніемъ въ горло чижика, т. е. рюмки водки, — если бы не помѣшало имъ появленіе злой жены Ивана Софроныча. Иванъ Софронычъ женился на ней не по собственному побужденію, а частію по волѣ судебъ, частію по внушеніямъ командира, хотѣвшаго непремѣнно женить его, во что бы то ни стало. Өедосья Басильевна не всегда впрочемъ была злою и больною бабою; въ такое состояніе перешла она изъ сентиментальной перезрѣлой дѣвы. Женитьба Ивана Софроныча и въ особенности первая встрѣча его съ суженою — описаны съ чрезвычайною претензіею на оригинальность, не вызывающей впрочемъ смѣха, а возбуждающей непріятное чувство, какъ всякая плохая, ученическая карикатура. Вотъ такія-то изобрѣтенія различныхъ странныхъ приключеній относимъ мы къ весьма легкимъ способамъ извѣстной рутины. Пошлый комизмъ, основанный на однѣхъ только, ни изъ чего не выведенныхъ странностяхъ, — по нашему мнѣнію, столько же непріятенъ, какъ пошлый мелодраматизмъ, которымъ отличается все остальное шестой части романа. Алексъя Алексича во всѣхъ его черезъ чуръ ужъ эксцентриче-

И. ЗЕЛИНСКИЙ, СВОДЪ ИРит. СТАТЭЙ.

3

— 34 —

скихъ стремлёніяхъ къ покупкамъ останавливаетъ Иванъ Софро-
нычъ напоминаніемъ объ какомъ-то Александрѣ Өомичѣ. Оба они
отыскиваютъ какого-то Ваню, и за этимъ ъздили даже въ Петер-
бургъ. Но Алексѣй Алексѣичъ, купивши разъ диковинную коляску,
которую тотчасъ же по покупкѣ, въ ознаменованіе ея прочности
назвалъ желѣзною, — былъ послѣ прогулки на «желѣзной» при-
тащень, на носилкахъ, похворалъ, да и отдалъ Богу душу, послѣ
многихъ весьма трогательныхъ разговоровъ съ Иваномъ Софроны-
чемъ, который надъ трупомъ его совершенно превратился въ короля
Лира надъ трупомъ Корделіи. Въ завѣщаніи своемъ покойникъ
отказалъ ему платье и разныя вещи — заставивши портного еще
задолго прежде передѣлать по мѣре роста и стана Ивана Софро-
ныча, а этого послѣдняго увѣрля, что платье передѣлываетъ самъ
для себя. Наслѣдники, собравшіеся получать послѣ покойника деньги,
обманулись въ своихъ ожиданіяхъ: кромѣ распоряженій насчетъ
разнаго стараго хлама и дворовыхъ людей — ничего не было въ за-
вѣщаніи.

Вотъ содержаніе шестой части Мертваго Озера, вотъ ея лица,
если можно назвать лицами эти неполные, блѣдные или фантасти-
ческіе очерки. Да! чуть было не забыли, что у Ивана Софроныча
есть дочь Настя, которая любитъ его и боится злой матери. При-
знаемся откровенно, что прочитавши этотъ отдѣлъ романа, мы
начинаемъ сильно подозрѣвать, что запасъ наблюденьі авторовъ
уже истощился, что начинается уже рутинерскій трудъ, что нако-
нецъ скоро появится и само Мертвое Озеро — и тѣмъ болѣе не-
приятно намъ подозрѣвать все это, что мы надѣялись такихъ же
хорошихъ частностей, съ какими знакомили мы нашихъ читателей,
разсматривая содержаніе первыхъ частей. Богъ съ ними, съ этими
добродѣтельными деревянными кублами — Иваномъ Софронычемъ и
Алексемъ Алексѣичемъ — Богъ съ ними потому, что они явнымъ
образомъ существуютъ не сами по себѣ и не сами для себя, а
только какъ пружины мелодраматической интриги. Богъ съ ними
и съ странными ихъ привычками, до которыхъ никакого дѣла нѣтъ
читателю, и съ ихъ тайною, которую такъ наивно навязываютъ
они общему вниманію. Мы желали бы съ своей стороны присутствія
одной только тайны въ романѣ — тайны творчества, но какъ ви-
дится изъ дѣла, должны остаться при тщетномъ желаніи и тер-
пѣливо выпосить всевозможныя авторскія штуки, занмствованныя

— 35 —

изъ Вѣчнаго Жида, Мартына Найденыша и другихъ праздныхъ
произведений. Увѣрены только напередъ, что въ пошломъ искусствѣ
придумывать и совокуплять различные эффекты, авторы Мертваго
Озера далеко отстанутъ отъ своихъ образцовъ, какъ отстали уже
отъ нихъ, въ «Трехъ Странахъ свѣта».

* * *

*) Привычка безпрестанно нырять въ современныхъ литературныхъ
лагунахъ, дала мнѣ силы кинуться, зажмуривъ глаза, въ Мертвое
Озеро и благополучно проплыть всѣ пятнадцать поприщъ этой мут-
ной, грязной и стоячей воды... Теперь позвольте мнѣ передать
вамъ хоть сотую часть впечатлѣній моего труднаго плаванія, —
труднаго, въ самомъ дѣлѣ, потому что Озеро и мелко и поросло
разными гадкими травами...

Въ одной деревушкѣ живутъ братъ съ сестрою; у нихъ, у каж-
даго, на воспитаніи по ребенку, — разумѣется, по закону противо-
положности, у брата — дѣвочка, у сестры — мальчикъ. Вы ужъ
улыбаетесь на счетъ мальчика и дѣвочки!... Ну, право, нынче
нѣтъ возможности писать романы; читатели сдѣлались страшно до-
гадливы; съ первыхъ словъ знаютъ, чего имъ ожидать! Конечно,
Петруша и Аня полюбили другъ друга — это такъ. Помѣщикъ,
у котораго они воспитывались, Оедоръ Андреевичъ, замѣтивши эту
любовь, ужасно разсердился; онъ былъ въ самой порѣ мужчина,
дѣвушкѣ было лѣтъ шестнадцать... Вы опять угадываете, отчего
онъ разсердился! Да, онъ влюбленъ въ Аню и хочетъ на ней
жениться, — но не женится — ждетъ, пока Петруша выростетъ.
Такъ они живутъ—живутъ, долго и скучно, оттого что ростъ Пет-
руши очень тяжелъ: онъ растетъ не по страницамъ, а по главамъ,
такъ что едва въ концѣ второй части выростаетъ настолько, что
Оедоръ Андреевичъ можетъ приличнымъ образомъ выпроводить его
на Кавказъ и тотчасъ же, видя неизмѣнную рѣшительность Ани
выйти за него замужъ, выгоняетъ и ее изъ дому. Аня уѣзжаетъ
въ Петербургъ. Тутъ въ нее влюбляется одинъ провинціальный
актеръ и увозить въ провинцію, гдѣ и поставляетъ Аню на театръ;
а самъ, замученный несчастною и безнадежною любовью, умираетъ,

*) «Библіотека для чтенія» 1852 г., т. 112, отд. V (статья И. П.).

3*

— 36 —

къ величайшему удовольствію читателя, котораго мучилъ своею бо-
лѣзнію цѣлыя шесть главъ. Тутъ во время представленія является
Өедоръ Андреевичъ, подъ названіемъ мрачнаго господина и ви-
дитъ на сценѣ Любскую — театральная фамилія Ани. — «Мрач-
ный господинъ впился въ нее своими суровыми глазами, и лицо
его то покрывалось блѣдностью, то вспыхивало; руки его
дрожали, онъ ими протеръ глаза». Но Любская исчезла. Она,
незвѣстно отчего, ужасно испугалась Өедора Андреича и скрылась,
да не только отъ него, но и отъ читателя и является только
въ третьемъ томѣ, въ четырнадцатой части, черезъ тридцать че-
тыре главы!... Такой страшный этотъ Өедоръ Андреичъ! А, ка-
жется, чего бы трусить! Что онъ могъ бы съ ней сдѣлать въ городѣ,
среди людей, съ свободной актрисой, тогда какъ и въ деревнѣ,
въ своемъ домѣ, онъ ничего же ей не сдѣлалъ!... Но пусть себѣ
Аня испугалась и скрылась; мы очень рады, что она поторопилась,
потому что тѣмъ оканчивается пятая часть, а съ нею и первый томъ.

— Какъ,—скажете вы,—тутъ всѣ происшествія перваго тома?
Что же написано въ этихъ пяти частяхъ на 260 страницахъ объ-
емистаго размѣра? — Что написано? А натура?... а аналитъ! Э!
тутъ вездѣ такъ и пахнетъ современностью! Я еще удивляюсь,
какъ такъ мало вышло! Начните-ка описывать хоть одинъ день
вашей жизни: сколько разъ вы прошлись по комнатѣ, сколько разъ
улыбались и, какъ иронически, язвительно или пуливо, или
любезно; сколько разъ подходили къ окну, къ столкну... Посмо-
трите, сколько наберется! А тутъ народу куча, и актрись и ак-
теровъ и кухарокъ ихъ, и прачекъ, кого тутъ нѣтъ! Притомъ же
они рыдаютъ и плачутъ взац-upски; хнычутъ на разные манеры;
кухарки кромѣ того и фыркаютъ!...» (Далѣе слѣдуютъ выписки
изъ романа)...

«Мы пропустимъ второй томъ и раскроемъ третій, въ которомъ
является Любская; она встрѣтилась на дорогѣ съ какимъ-то помѣ-
щикомъ и поступила въ гувернанти, учить его дѣтей по-русски,—
авторы сочинили для своей геропни небывалое въ Россіи мѣсто,—
но ревность помѣщицы выгнала Любскую изъ дому. Вы скажете,
хозяйка приревновала ее къ мужу. Совсѣмъ нѣтъ, это была самая
кроткая и снисходительная жена; она приревновала ее не къ мужу,
а къ господину Тавровскому, красавцу, богачу неимовѣрному. Тав-
ровскій увозитъ Любскую въ свою деревню и они живутъ тамъ

— 37 —

преспокойно два года. Вдругъ Тавровскій, испугавшись сплетней, уѣзжаетъ за границу, не простившись съ Любской — ударъ жестокій. Любская съ отчаянія поступаетъ въ актрисы и богато живетъ въ Петербургѣ. Тавровскій возвращается въ столицу, проматывается и потомъ ёдеть въ деревню поправлять состояніе, какъ будто въ деревѣ растутъ милліоны. Тутъ онъ прогуливается на берегу озера, которое называется Мертвымъ, отъ того что одинъ крестьянинъ, спившись съ кругу, утопилъ въ немъ свою жену. Во время прогулокъ Тавровскій встрѣчаетъ двухъ цыганокъ и влюбляется въ одну изъ нихъ. Озеро начинаетъ разыгрываться: — вотъ будетъ исторія? — Вовсе нѣтъ, цыганки эти не цыганки, а только дочери цыганки, одна изъ нихъ дочь сосѣда Тавровскаго, наслѣдница пятисотъ душъ и одиннадцати милліоновъ денегъ, а другая — ея горничная. Мать этой наслѣдницы бросилась въ Мертвое Озеро, оттого что отецъ ея дочери хотѣлъ жениться. Тутъ, разумѣется, съ обѣихъ сторонъ загораются сердца, Люба — имя наслѣдницы — сватается за Тавровскаго, а тотъ, какъ самый изящный левъ, таскавшійся за всѣми умницами, и любить ее, и не любить, и хочетъ на ней жениться, и не хочетъ, а между тѣми уѣзжаетъ въ Петербургъ. Люба за нимъ. Объявлена свадьба. Тутъ Любская является къ невѣстѣ съ разными объясненіями насчетъ Тавровскаго. Люба чуть держится на ногахъ, въ совершенномъ отчаяніи, но такъ какъ тутъ не отчего приходить въ отчаяніе, да притомъ же Любская опять является къ ней уже съ извиненіями, то дѣла пошли своимъ порядкомъ; но Любская объщала Тавровскому извиниться передъ Любой съ условіемъ, чтобы онъ ужиналъ у нея наканунѣ свадьбы. Все устроено злыми людьми такъ, что Люба могла посмотреть въ щелочку на этотъ ужинъ. Кончено все. Она уѣзжаетъ въ деревню. Это бы еще ничего, да Тавровскому сказали, что Люба влюблена въ цыгана, ея молочнаго брата; а надобно замѣтить, что въ этомъ романѣ всѣ герои ужасно послушны, легковѣрны и сговорчивы; слушаются всѣхъ и вѣрятъ всякимъ пустякамъ! Тавровскій тотчасъ летитъ въ деревню, мирится притворно съ невѣстой назначаетъ день свадьбы и передъ самымъ вѣнчаніемъ уѣзжаетъ за границу, оскорбивъ невѣсту самымъ грубымъ письмомъ. Невѣста приходитъ въ отчаяніе и отправляется по принадлежности въ Мертвое Озеро. Тавровскій возвращается изъ за границы, живетъ — живетъ и умираетъ такимъ ужаснымъ образомъ, что авторы

— 38 —

не взялись описывать его. Видно смерть послѣдовала не въ натурѣ вещей, въ родѣ донжуаповской, а то она была бы описана такимъ же натуральнымъ манеромъ, какъ описана смерть одного Алексѣя Алексѣевича, который умираетъ такъ скучно и такъ длинно, что читатель начинаетъ сопмѣваться насчетъ собственнаго своего благополучія. Что же Любская? — Погодите; двери отворились, и въ нее вошелъ пожилой мужчина съ загорѣлымъ лицомъ, съ бѣлыми усами, голубые его глаза были подернуты слезой, и онъ въ волненіи снялъ свою шапку. Одна нога его была короче другой.

— «Въ меня не узнали? трепещущимъ голосомъ спросилъ посвѣтитель.

Любская тревожно впилась своими смѣлыми глазами въ его лицо. (Еще бы краснѣть въ концѣ такого романа!).

— Аня! дрожащимъ голосомъ, нетерпѣливо произнесъ онъ.

Любская пронзительно воскликнула «Петруша!» и упала безъ чувствъ въ его объятія.»

Нечего сказать, въ самую пору явился къ Анѣ Петруша. Послѣ довольно грязной исторіи Ани, уморительно слышать отъ нея:

— «А я... чтó могу я сказать? Ты сражался съ дикими, а я защищалась противъ соблазновъ общества, въ которое кинули обстоятельства твою бъдную Аню! О, сколько я выстрадала, сколько вынесла! Но чтобъ жить честно и не быть никому обязанной, я рѣшилась сдѣлаться актрисой!» Играть въ карты, жить открыто въ великолѣпной квартирѣ и обирать карманы свопхъ поклонниковъ — это необходимо само собою прибавляется къ трогательной рѣчи госпожи Любской.

Черезъ два мѣсяца они обвѣнчались. Аня покупаетъ дорогіе наряды, увѣряя мужа, что они стоять только четверть настоящей цѣны и запираетъ отъ него водку. Герои, достойные романа въ пятнадцать частей!

Независимо отъ этой исторіи, въ романѣ тянется другая, еще скучнѣе первой. Вотъ она: Алексѣй Алексѣичъ былъ на войнѣ. Его ротный командиръ умпраетъ на полѣ сраженія и просить его покорнѣйше, во-первыхъ, сыскать его сына, который пли недавно, или вовсе еще не родился; во-вторыхъ, отдать ему значительную сумму денегъ. Алексѣй Алексѣичъ вышелъ въ отставку, поселился въ деревнѣ,ѣ вздалѣ раза два въ Петербургъ искать Ваню — это сынъ ротнаго командира — и померъ. Управлявшій его деревнею

— 39 —

Иванъ Софронычъ явился въ Петербургъ, потомъ получилъ мѣсто
управляющего въ имѣніи Тавровскаго, потомъ воротился опять
въ Петербургъ, потомъ игралъ съ нимъ въ банкъ, прослылъ богачомъ
и ужаснымъ скрягой, потомъ поссорился съ Тавровскимъ, потомъ
является къ нему одинъ неизвѣстный ему молодой человѣкъ и про-
ситъ у него сорокъ тысячъ рублей, такъ, безъ залога, изъ со-
страданія. Кто жъ этотъ молодой человѣкъ? Какъ вы думаете?...
Это тотъ самый интересный сынъ ротнаго командира!... только
не Ваня, а Генрихъ. Онъ прикащикомъ у одного табачнаго фабри-
канта, посланъ былъ съ деньгами на ярмарку и со всею готовностью
дозволилъ себя обобрать тамъ какимъ-то мошенникамъ. Да, мы
забыли сказать, что у Тавровскаго есть двоюродный братъ, Гриша,
а у Ивана Софроныча дочь, Настя; остальное, я увѣренъ, вы
знаете. Вотъ Иванъ Софронычъ, истратившій часть денегъ, при-
надлежащихъ Генриху, пришелъ въ совершенное отчаяніе. «Ни
отецъ, ни дочь не ложились въ ту ночь.» Иванъ Софронычъ
объявилъ Гришѣ, что онъ выдастъ за него Настю, — къ чему
и прежде не предстояло никакихъ препятствій, — если онъ доста-
нетъ денегъ. Явились деньги, а какимъ образомъ, объ этомъ очень
темно говорится въ романѣ, или можетъ быть потемнѣло въ без-
конечныхъ объясненіяхъ, не помню; только вслѣдствіе сего, Гриша
женится на Настѣ, а Генрихъ бѣжить стремглавъ къ фабриканту
отдать ему деньги и женится на какой-то Сашѣ; да, той самой,
которой онъ когда-то помогъ поднять вязанку дровъ.

Вотъ содержаніе двухъ послѣднихъ томовъ или десяти частей
романа. По какой же методѣ составились эти томы изъ такихъ скуд-
ныхъ данныхъ? Что тутъ мудренаго, помилуйте! съ помощью нату-
рально-аналитичной кисти, можно изъ лужи размалевать озеро...»
(Слѣдуютъ выписки изъ романа). «Теперь вы знаете, что такое
«Мертвое Озеро». Неправда ли заглавіе необыкновенно остроумно!..
Натуральные персонажи этого романа двухъ разрядовъ: собственно
такъ называемыя лица и, съ позволенія сказать, хари. Лицъ въ этомъ
романѣ немного: Тавровскій съ теткою, Аня съ Петрушей, Иванъ
Софронычъ съ Ваней или Генрихомъ, Гриша съ Настей, Люба съ цыга-
номъ — вотъ и всё; да и примѣты ихъ описаны вовсе не казисто:
глаза голубые, носъ посредственный, подбородокъ круглый и только;
зато харь цѣлая куча и нарисованы онѣ самою роскошною, самою
эфектно-натуральною кистью...» (Слѣдуютъ выписки изъ романа).

— 40 —

«Вотъ еще что насъ удивило — это страшные пропуски въ ро-
манѣ, напримѣръ, какъ поживала Любская съ Тавровскимъ въ его
деревнѣ; какъ Оедоръ Андреичъ спустилъ съ рукъ свое состояніе—
объ этомъ не сказано ни слова, а вѣдь не можетъ быть, чтобъ
они въ это время не шагали по комнатамъ, не улыбались про-
нически, язвительно и любезно. Для подробнаго донесенія обо
всемъ этомъ авторамъ слѣдовало пригласить третье лицо, вѣдь
tres faciunt collegium! Можно было бы пораскопать эти отмели
и, навѣрное, въ «Мертвомъ Озерѣ» прибавилось бы воды еще
частей на пять.

Скажемъ теперь нѣсколько словъ о языке романа; о слогѣ не-
чего говорить — его нѣтъ въ этомъ сочиненіи: тутъ только слова,
соединенные между собою иногда довольно уродливо; это какая-то
канитель изъ подлежащихъ, сказуемыхъ и связокъ, не возбуждая
въ читателѣ никакого движенія, кромѣ зѣвоты... Вотъ вамъ горсть
бурмицкихъ зеренъ, которыми пересыпанъ весь чудный романъ:
«Онъ ничего не слыхалъ и оставался въ задумчивой позь». «Всѣ
присутствующіе мѣнялись удивленными взглядами и пожатіемъ
плечъ, казалось, лишась способности говорить». «Она оставалась
въ полулежащей позь». «Онъ тогда разсердился, что былъ вечеръ,
а мы теперь пойдемъ утромъ. Да и тебѣ вѣдь ужъ двадцать лѣтъ».
«Туалетъ Ани износился». «Крупныя слезы, падающія на нихъ
(на ключки письма) припечатывали ихъ къ столу». (Новый спо-
собъ печатать письма, и очень дешевый). Пробило съ громомъ семь
часовъ». «Я иначе не возьму мѣста, какъ по сосѣдству васъ».
«Настасья Андреевна облила руку старухи горькими нервическими
слезами». «Она расхаживала по двору съ нѣсколькими дворовыми
лицами». «Тяжелая и подавляющая тишина царила въ ком-
натѣ». «Аня, уткнувшись въ окно, не переводя дыханія, слу-
шала рѣшеніе своей судьбы». (Надо замѣтить, что лица «Мертваго
Озера» въ патетическихъ мѣстахъ тотчасъ уткнутъ свою голову
куда попало, кто въ книгу, кто въ картинку, кто въ фуражку
и думаютъ, подобно страусу, что ихъ никто не видитъ!). «Наступили
слезовыя времена». «Пушку, отвѣчалъ Иванъ Софронычъ, ну на-
счетъ пушки проштыкнулся! Да и то еще можетъ и не совсемъ
проштыкнулся»... «Ну что разнюнился! сказала она мужу». Но мы
предоставляемъ самому читателю поохотиться на «Мертвомъ
Озерѣ» за дичью; мы только предупредимъ его, что тамъ она во-

— 41 —

дится большими стаями; это между прочим показывает, что один из сочинителей в особенном разладе со вкусом и русским языком...

Но неужели во всем этом сочиненіі нѣтъ ни одной остроты, ни одной новой мысли, ни одного оборота? Да, на 780 страницах, хоть невзначай можно бы сказать что-нибудь интересное, промолвиться какъ-нибудь! Нѣтъ, сочиненіе вѣрно своему заглавію: «Мертвое Озеро» — ни капли живой воды. Притомъ же один изъ авторовъ занятъ журналомъ, вотъ гдѣ надобно остроуміе! Впрочемъ и въ «Мертвомъ Озерѣ» водятся остроты, только своего рода... Напр.: «Аня взглянула на цвѣтокъ, понюхала его и немного запачкала себѣ носъ. Петруша залился смѣхомъ и, сорвавъ себѣ лилію, напачкалъ тоже носъ».

«Иногда Аня оставалась одна съ угрюмымъ Өедоромъ Андреевичемъ; тогда она походила на маленькую болонку, запертую въ одну клѣтку со львомъ. Чувствуя инстинктивно громадную силу звѣря, собаченка, однакожъ, лаетъ на него, теребитъ его за гриву, вызывая на бой, а потомъ отъ одного его сердитаго взгляда прячется дрожа въ уголъ и визжитъ. Такъ-то и Аня».

Эта острота заимствована у Зама.

«Съ перваго взгляда низенькую и широкую комнату можно было принять за корабль; веревки были растянуты по всѣмъ направлennямъ, а висѣвшее на нихъ бѣлье покачивалось, какъ паруса».

«— Ты слышала о Деризубовой?»

«— Да, да! ха, ха!»

«Настя отрѣзала ему такой пучокъ своихъ чудесныхъ волосъ, какого не соберешь со всей головы иной петербургской красавицы».

Впрочемъ это единственное пожертвованіе, которое сдѣлала Настя своему возлюбленному, а то она обыкновенно отдѣлывалась одними рыданіями.

«— Чего нннн.... ддо? жуя спросилъ ужинающій».

А вотъ еще острота, схваченная съ натуры. «Напррроррррочила! мрачно повторялъ Иванъ Софронычъ».

Вотъ вамъ, милостивые государіе, самая современная эстетическая критика на самое современное сочиненіе... Такъ какъ это образцовое произведеніе современного направленія нашей беллетристики—chef d'ouvrē натуральной школы — плодъ силы воли и силы фантазіи двухъ равномощныхъ поэтовъ (извѣстно, что теперь все, что

— 42 —

ни производитъ фантазія — поэзія, а владѣтель фантазіи — поэтъ), то, къ сожалѣнію, мы и не знаемъ, кому именно слѣдуетъ приписать всѣ приведенные нами достоинства «Мертваго Озера»; но справедливость требуетъ раздѣлить ихъ пополамъ.... Поздравляемъ господъ Станицкаго и Некрасова съ благополучнымъ окончаніемъ утомительнаго плаванія.

## Стихотворенія.

*) Стихотворенія г. Некрасова представляютъ совершенный контрастъ со стихотвореніями Огарева; трудно найти стихотворца, который былъ бы меньше поэтъ, чѣмъ Некрасовъ. Но не смотря на это, въ г. Некрасовѣ никакъ нельзя отрицать стихотворческаго таланта. Оттого именно и удивляешься стихотворческому таланту г. Некрасова, что содержаніе его стихотвореній самое непоэтическое и часто даже антипоэтическое. Читая его стихотворенія, изумляешься, какимъ образомъ авторъ ухитрился вколотить въ стихотворческую форму ultra-прозаическое содержаніе... Но есть у г. Некрасова два стихотворенія, истинно поэтическія: «Когда изъ мрака заблужденья» и «Если мучимый страстью мятежной». Стихотвореніе: «Когда изъ мрака заблужденья», просто превосходно...

Многимъ очень нравится «Оюродникъ» г. Некрасова. Но «Оюродникъ», равно какъ и «Бду ли ночью по улиць темной» производить слишкомъ непріятное впечатлѣніе. Ибо въ томъ и другомъ стихотвореніи выражаются ненормальныя, уроднивыя явленія жизни, которыхъ должно избѣгать въ поэзія.— Г. Некрасовъ — таланть неглубокій и недолговѣчный. Справедливость требуетъ замѣтить, что стихотворенія г. Некрасова совершенно оригинальны; онъ рѣшительно никому не подражаетъ, особенно въ своихъ шуточныхъ произведенияхъ. Правда его оригинальность слишкомъ часто переходитъ въ дикость, но вѣдь и дикость своего рода оригинальность.

**) Вѣрные старымъ обычаямъ, невольному уважению къ стиху, къ мѣрной рѣчи, «къ рѣчи боговъ» — уваженію, которое въ насъ,

*) Эрастъ Благонравовъ. «Москвлянинъ» 1852 г., № 17, т. V, отд. VIII.

**) Ап. Григорьевъ. «Москвлянинъ» 1855 г., № 15 и 16.

— 43 —

воспитавшихся на Пушкинѣ, сохранилось, не смотря на пародіи Новаго поэта, не поколебалось отъ стиховъ г. Некрасова и иныхъ, мы начнемъ съ поэзіи и поэтовъ — тѣмъ болѣе, что въ книжкахъ журналовъ стихи стали опять conditio sine quâ non, въ подражаніе Москвитянину, который за нихъ былъ предметомъ насмѣшекъ. Поэтовъ теперь у насъ не мало, и, что всего лучше, не мало поэтовъ истинно даровитыхъ, поэтовъ ученыхъ и поэтовъ самоучекъ; не мало также и стихотворцевъ совсѣмъ бездарныхъ или погубившихъ свой маленькій даръ постояннымъ напряженіемъ, стихотворцевъ опять таки и ученыхъ и самоучекъ. Въ настоящую минуту мы имѣемъ довольно яркую плеяду лириковъ безспорно даровитыхъ и отличающихся особенностью, своеобразностью лиризма, каковы Хомяковъ, Майковъ, Мей, Фетъ, Огаревъ, Павлова, Растопчина, Бергъ, имѣемъ довольно замѣчательные задатки дарованій менѣе яркихъ, но безспорно же призванныхъ, задатки свидѣтельствуемые многими стихотвореніями, разбросанными по журналамъ, имѣемъ не бездарнаго поэта-самоучку, г. Никитина, хотя его дарованію и придается нѣкоторыми черезъ-чуръ много значенія. Во всякомъ случаѣ мы можемъ утѣшиться пріятными явленіями, отдыхать отъ больничныхъ произведеній г. Некрасова на стихахъ г. Фета, хотя сему послѣднему и должны высказать много упрековъ,— отъ псевдогреческихъ напряженій г. Щербины, къ несчастію, окончательно уже, кажется, изнурившаго свои способности на литыхъ стихахъ Меля. Однимъ словомъ, въ этой области болѣе, чѣмъ въ другихъ, найдется явленій утѣшительныхъ, свидѣтельствующихъ о неистощимыхъ источникахъ лиризма въ душѣ человѣческой, даже въ нашу эпоху, въ которую чуть-чуть было не заподозрили самой законности лиризма. Время насмѣшекъ надъ лиризмомъ, кажется, миновалось. А время было странное, даже очень странное! Надъ поэзіею смѣялись, смѣялись преимущественно надъ всякимъ высшимъ лирическимъ настройствомъ души, все считая за звонкія фразы; столько же смѣялись надъ молодостью души, надъ кипучестью порывовъ, если они являлись въ поэтѣ, и бѣда была поэту, въ которомъ эта молодость и свѣжесть сохранились, какъ въ покойномъ Языковѣ, котораго удивительнѣйшія, по стиху или по настройству, созданія, какова, напр., сказка «Жаръ Птица», проходили незамѣченныя или осмѣянныя,— и бѣда была поэту, если кругозоръ его былъ шире и лирическое настройство выше, чѣмъ у другихъ, какъ у Хомякова,— и бѣда была поэту,

— 44 —

если онъ, художникъ формы, недовольный обѣдностью обычныхъ
риемъ, рѣшался на новыя, смѣлые риёмы, какъ К. К. Павлова, —
и обѣда была наконецъ поэту, если онъ высказывалъ русскую думу
или русское чувство: дума Берга — надъ Синеусовымъ курганомъ,
это, и по мысли, и по стиху льтописному, и по стройности отличное
стихотвореніе — встрѣчено было смѣхомъ,— его трудъ, переводъ
пѣсенъ многихъ, если пе всѣхъ народовъ, въ началѣ своемъ встрѣ-
ченѣ былъ опять-таки наглымъ смѣхомъ и по появленіи даже хо-
лодными и вмѣстѣ ученическими рецензіями. Бѣда была поэтамъ
въ это, теперь уже прошедшее, но недавнее время. Правиломъ
поставлено было одобрять только такія поэтическія произведенія,
въ которыхъ есть протестъ лермонтовскій, или болѣзненность гей-
невская, или наконецъ извѣстная степень ядовитости. Умъ въ стихо-
твореніяхъ считался выше таланта: снисходительно смотрѣли, если
этотъ умъ являлся совсемъ голый, выступай онъ только самъ раз-
драженный и въ свою очередь раздражающій, и преслѣдовали та-
лантъ, если онъ не допускалъ заднихъ мыслей въ свои вдохновенія:
все, однимъ словомъ, что не брало въ руки метлу или другое какое-
либо полезное орудіе — клеймилось именемъ риєомплетства. Въ такую
эпоху одна искренность была возможна — искренность душевнаго
страданія — и одинъ поэтъ только уцѣлѣетъ изъ этой эпохи, Ога-
ревъ. Онъ не кадилъ эпохѣ и также не создавалъ эпохи, но онъ
по ней пришелся, и не виноватъ, что пришелся: безъ задней мысли
облекалъ онъ въ гармоническіе звуки стоны своего разбитаго сердца —
онъ пѣлъ такъ потому, что такъ ему пѣлось. Но другіе успилива-
лись, напрягались такъ пѣть, доходя до самыхъ безобразныхъ
крайностей въ этихъ напряженіяхъ, но никогда не встрѣчая увѣ-
щанія мудраго слова, которое могло бы ихъ остановить. Даже люди
съ истиннымъ призваніемъ застарѣли въ своихъ недостаткахъ, по-
тому что именно недостаткамъ-то и кадила критика, недостатки-то
и поощряла. Другіе, болѣе добросовѣстные, если увидали крайности,
въ которыя зашли, отреклись отъ нихъ, но вполнѣ отреклись и
отъ своего поэтическаго призванія, ибо, когда они очнулись, то
увидали, что дарованіе у нихъ избаловано, чувство отъ напряженія
истощилось, искусство формы было пренебрежено. Вслѣдствіе такой
эпохи, требовавшей отъ поэзіи непремѣнно протеста и терпѣвшей
поэзію только за протестъ, явился и протестъ за поэзію, протестъ
противъ протеста, но протестъ столько же ложный, какъ и то,

— 45 —

противъ чего онъ боролся: это былъ протестъ за пластичность въ
поэзіи противъ ироніи разочарованія, за красоту противъ безобразія,
за формы противъ голаго ума, за природу противъ ядовитаго ана-
лиза — но природу онъ принялъ за матерію, въ красотѣ увидалъ
одно тѣлесное, въ формахъ поклонился только формамъ и высту-
пилъ не слѣпой, какъ язычество, но надѣвшій на глаза повязку,
не спокойно веселый, а неистовствующій, какъ вакханка, не просто
талантливый, а причудливо талантливый. Онъ былъ новъ и на
минуту встрѣтилъ сочувствіе, но какъ новость мишурная — онъ
палъ жертвою собственнаго напряженія.

Теперь, представьте себѣ поколѣніе, воспитавшееся на такихъ
протестахъ — ибо ничто такъ не воспитываетъ молодыя души, какъ
произведенія лирическія, легко понимаемыя, легко затверживающіяся,
легко принимающіяся на почвѣ души, — и вы поймете, почему мы
воюемъ съ ожесточеніемъ противъ этихъ протестовъ. Представьте
вы себѣ, если вы человѣкъ, котораго эти протесты не касались,
дѣвушку, читающую вамъ съ паеосомъ «Бду-ли ночью по улицѣ
темпой», или съ другой стороны юношу, который съ восторгомъ
повторяетъ:

Я лукаво глядѣлъ на нее,
Говорилъ ей лукавыя рѣчи,
Пожирая глазами ея
Неприкрытыя, бѣлыя плечи.

Мы беремъ дѣло не съ нравственной, а только съ эстетической
стороны: этими напряженными выраженіями самыхъ крайнихъ и
рѣдкихъ скорбей или животненныхъ поползновеній, выраженіями
пренебрегающими стихомъ, языкомъ, или ищущими постоянно формъ
поярче, порѣзче, красокъ погуще, — на долго, если не навсегда,
подрывается въ душѣ возможность наслажденія истиннымъ, строй-
нымъ, спокойно изящнымъ. Что, напримѣръ, послѣ того молота,
которымъ съ плеча бьетъ чувство г. Некрасовъ въ приведенномъ
нами стихотвореніи, въ которомъ совмѣщены всѣ ужасы бѣдности,
голода, холода — и совмѣщены съ какимъ то удовольствіемъ, а
не по необходимости — что послѣ этого молота подѣйствуетъ на
ошеломленную душу? Какъ можетъ съ другой стороны понять кра-
соту художественной пластичности Пушкина чувство, притупленное
напряженными восторгами?... Наконецъ, то, что въ геніи Лермон-
това было новаго и что не досказалъ рано погибшій геній, дове-

— 46 —

денное до крайности подражателями, этотъ гордый протестъ, обра-
щенный въ какое то ремесло, эта постоянная ходульность всякаго
порыва, эта ироническая холодность отношеній къ жизни, обра-
щенные въ правило, не связанныя ни съ чѣмъ настоящимъ въ на-
турѣ — приближали къ пониманію истинно-поэтическаго или отда-
ляли отъ него, изощряли или портили чувство изящнаго? Вотъ
вопросъ, который долженъ былъ задать себѣ всякій изъ насъ,
пережившій эту эпоху, болѣе или менѣе отозвавшійся на нее мы-
слію и чувствомъ и добросовѣстно повѣрившій мыслію и чувствомъ
ея требованія. Самъ Лермоптовъ говорилъ:

Нѣтъ, я не Байронъ, я другой
Еще неслыдомый избранникъ,
Какъ онъ же чуждый міру странникъ
Но только съ русскою душой.

Еще не знаемъ мы, когда бы вынесла геніальнаго человѣка его
русская душа: во всякомъ случае, онъ не застылъ бы, не окаме-
нѣлъ бы въ этомъ холодномъ и ядовитомъ протестѣ, какъ застыли
и окаменѣли въ немъ его послѣдователп. Худшее въ этомъ было
то, что окаменяли, отливали въ какое то правило — минуту нрав-
ственнаго процесса и этимъ останавливали дальнѣйшія требованія
души: едва ли не хуже еще было то, что усомнились въ жизнен-
ности души, въ неистощимости ея требованій и стало быть въ не-
постощимости лиризма. Скажутъ намъ, что мы взглянули на дѣло
слишкомъ сурово — но вѣдь недавно еще миновалась эта эпоха,
недавно еще избалованное чувство тѣшлось изображеніям нрав-
ственныхъ и физическихъ язвъ, недавно еще съ восторгомъ чита-
лись стихи г. Некрасова. Въ послѣдній разъ говоримъ мы о нихъ
и о томъ направленіи, котораго они были несчастнымъ порожде-
ніемъ; послѣднее стихотвореніе г. Некрасова внушаетъ также со-
страданіе къ этому умирающему направленію, что грѣхъ было бы
его тревожить, что тронутые этимъ искренно грустнымъ стихотво-
реніемъ, мы оставимъ въ покоѣ другія прозведенія того же писа-
теля, недавно появившіяся, какъ-то: пѣснопѣніе о ражемъ Ванькѣ,
который удавился съ горя, что не укралъ мѣшка денегъ, поза-
бытаго купцомъ у него въ саняхъ, пѣснопѣніе о чиновнике,
который доводитъ себя до чахотки, трудясь для нарядовъ жены,
пѣснопѣніе о матери, оплакивающей сына, и имѣющее претензію

— 47 —

на большую ядовитость. Повторяемъ опять, что насъ слишкомъ
растрогало слѣдующее стихотвореніе, относящееся лично къ г. Некрасову:

Я сегодня такъ грустно настроенъ,
Такъ усталъ отъ мучительныхъ думъ,
Такъ глубоко, глубоко спокоенъ
Мой больной раздражительный умъ,
Что недугъ, мое сердце гнетущій,
Какъ-то горько меня веселитъ.
Въ стрѣчу смерти грозящей, идущей
Самъ пошелъ-бы... Но сонъ освѣжитъ—
Завтра встану и выбѣгу жадно
Въ стрѣчу первому солнца лучу—
Вся душа встрепенется отрадно
И мучительно жить захочу.
А недугъ, сокрушающій силы,
Будетъ также и завтра томить,
И о близости темной могилы
Также внятно душѣ говорить.

Всякій укоръ долженъ нѣмѣть передъ видимо безотрадностью
такого стихотворенія. Отъ души желаемъ г. Некрасову болѣе спо-
койнаго настройства; дай Богъ, чтобъ оно было поворотомъ къ луч-
шему, къ болѣе спокойному взгляду на жизнь, — чтобы, какъ
минута нравственнаго процесса, оно принесло плодъ, — ибо, не
находя поэзіи въ стихахъ г. Некрасова, доселѣ напечатанныхъ,
кромѣ стихотворенія къ падшей женщинѣ, къ которой съ такою
вѣрою въ человѣческую душу онъ обращается, — мы тѣмѣ не ме-
нѣе не можемъ не видать въ самыхъ напряженіяхъ его натуры —
способности мыслить и чувствовать глубоко, стремленій къ добру
и правдѣ, и стало быть, не можемъ не желать искренно, чтобы
мучительный нравственный процессъ, котораго несчастнымъ плодомъ
были многія антипоэтическія произведенія — разрѣшился болѣе свѣт-
лымъ и спокойнымъ состояніемъ духа, въ которомъ только и воз-
можна и законна поэтическая дѣятельность *).

*) Еще см. критич. статьи о Некрасовѣ 50-хъ годовъ въ слѣд. изданияхъ: «Москвитинъ» 1851 г., т. II, стр. 156, 165—168 (о «Бесѣдѣ журналиста съ подписчикомъ»); заглавіе пьесы потомъ измѣнено — въ «Дѣловой разговоръ»). «Современникъ» 1856 г., т, 60, стр. 1—12. «Журналъ для дѣтей», (изд. М. Чи-

КРИТИКА ШЕСТИДЕСЯТЫХЪ
ГОДОВЪ.

1861 г. *)

**) Г. Некрасовъ, какъ поэтъ, давно пріобрѣлъ заслуженную любовь русской публики — и первое изданіе его стихотвореній, раскупленное съ неимовѣрною быстротою, доказываетъ это какъ нельзя лучше. Но въ нашей критикѣ произведенія даровитаго поэта, до сихъ поръ, вызываютъ довольно разнорѣчивые толки. Чисто-эстетическая критика къ нему не благоволитъ очевидно, и еще не очень давно г. Аполлонъ Григорьевъ, извѣстный крайнею эксцентричностью своихъ критическихъ взглядовъ, объявилъ, что въ поэзіи Некрасова «чувствуется какая-то сила, но сила грубая и необработанная». Несомнѣнно однако-же то, что Некрасовъ открылъ въ нашей поэзіи новую струю, которая ни у кого не пробивалась съ такой полнотою и энергіей, и за это онъ пользуется глубочайшимъ сочувствіемъ критиковъ-публицистовъ по преимуществу. Эта новая струя — есть реальный и соціальный элементъ въ его поэзіи. Некрасовъ самъ сказалъ, съ замѣчательной положительностью, что стыдно

..... въ годину горя
Красу долинъ, небесъ и моря,
И ласку милой воспѣвать!

стякова) 1858 г. № 3, стр. 39—42 (разборъ стих. «Несжатая полоса»); тоже
№ 46, стр. 721—726 (разборъ стих. «Школьникъ»); тоже 1859 г., № 46, стр.
726—735 (о стихотвор. «За городомъ»). «Сѣверная почela» 1859 г. № 237 и
254 (статьи А. Надеждина о редакціи «Современника»).

*) За 1860 г. см. статейку о «Музе» въ «Журналѣ для дѣтей» (изд. Чистякова). —
Примѣч. В. Зелинскаго.

**) А. Пятковскій. «Книжный Вѣстникъ» 1861 г. № 24.

— 49 —

Вследствіе этого, онъ не избралъ подобныхъ предметовъ въ свои исключительныя вдохновенія, хотя, нужно сказать правду, въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ онъ отдается естественнымъ порывамъ любви къ женщинѣ и любви къ природѣ (какъ напр., въ стихотвореніяхъ: «Бду ли ночью по улицѣ темной»; «Въ невѣдомой глуши, въ деревнѣ полудикой»; также въ поэмѣ «Саша») — онъ однимъ стихомъ умѣетъ выразить то, чего не выразилъ бы другой поэтъ въ цѣломъ слезливомъ посланіи. Сочувствія г. Некрасова хорошо опредѣляются въ лучшихъ его произведеніяхъ: «Поэтъ и гражданинъ»; «Въ больницѣ»; «Несчастные»; «Праздникъ жизни — молодости годы»; «Убогая и нарядная»; «Пѣсня Еремушкѣ»; «Плачъ дѣтей»; «Въ деревнѣ»; «Муза»; «Коробейники» и проч., а также въ произведеніяхъ, упомянутыхъ нами выше. Любовь къ ближнимъ, низко стоящимъ въ общественной лѣствицѣ, сила гражданскаго чувства и, наконецъ, замѣчательное чутье природы, быстро схватываящее всѣ ея рельефныя черты — вотъ что даетъ притягательное свойство поэзіи г. Некрасова. Эти стороны особенно цѣнитъ въ немъ наше молодое поколѣніе.

*) Посмотримъ, какъ смотрѣлъ на свое призваніе самъ поэтъ. Это сдѣлать нетрудно: Некрасовъ въ нѣсколькихъ стихотвореніяхъ высказалъ его необыкновенно искренно. Мы не прачисляемъ къ этой категоріи извѣстной стихотворной диссертаціи: «Поэтъ и гражданинъ», которая, къ несчастію, такъ прославилась въ ущербѣ другимъ, истинно поэтическимъ стихотвореніямъ Некрасова. Мы не считаемъ этой диссертаціи взглядомъ поэта на свое призваніе. Въ самомъ дѣлѣ, съ какой стати намъ считать его за взглядъ поэта на самого себя, когда мы знаемъ нѣсколько стихотвореній въ этомъ родѣ, проникнутыхъ истиннымъ чувствомъ. Повторяемъ, намъ пьеса «Поэтъ и гражданинъ» представляется въ видѣ стихотворнаго упражненія на заданную тему: «доказать, что поэтъ долженъ быть также гражданиномъ и служить обществу; изложить сіе въ формѣ діалога между поэтомъ и гражданиномъ». Дѣло, какъ извѣстно, въ томъ, что гражданинъ входить къ поэту, который «хандритъ и еле дышитъ», гражданинъ, какъ и подобаетъ истин-

*) Дм. Аверкіевъ. «Русскій Инвалидъ», 1861 г. № 289.

в. эглинскій. СВОДъ КРИТ. СТАТЕЙ.

4

— 50 —

ному гражданину, начинаетъ его бранить: зачѣмъ-дескать не пи-
шешь, а лежишь, — «лежать умѣетъ дикій звѣрь?» Въ самомъ дѣлѣ,
что же и дѣлать поэту, какъ не писать, и доказательство тоже
хорошо. Разговоръ продолжается; наконецъ гражданинъ восклица-
етъ: «проснись: громи пороки смѣло!» Что жъ отвѣчаетъ на это
поэтъ? увы! онъ оплошалъ окончательно; скорѣй въ руки книжку
Пушкина и говорить: читай, братецъ; гражданинъ принимается
и читаетъ извѣстныя четыре строчки: «Не для житейскаго волненья
и т. д.» — Поэтъ по необъяснимымъ для насъ причинамъ при-
ходить въ неописанный восторгъ; какъ будто эти строки уполно-
мочиваютъ его ничего не дѣлать. Но что всего замѣчательнѣе то,
что и гражданинъ раздѣляетъ восторгъ поэта и, пользуясь столь
удобнымъ случаемъ, начинаетъ говорить комплименты своему при-
ятелю. Сознаюсь откровенно, я ничего не понимаю въ этомъ дру-
жескомъ разговорѣ; во-первыхъ, почему гражданинъ обратилъ вни-
маніе именно на заключительные стихи стихотворенія «Чернь и
поэтъ?» Отчего этотъ гражданинъ счелъ за лучшее восхвалять
своего пріятеля поэта, вмѣсто того, чтобы побранить его за дур-
ной выборъ идеала поэта; онъ могъ бы, напримѣръ, прочесть ему
изъ того-же Пушкина параллель между поэтомъ и эхомъ; это было-бы
и короче и проще. Затѣмъ, согласитесь, что въ этомъ гражданинѣ
нѣтъ никакихъ истинныхъ гражданскихъ доблестей. Что это за
восклицаніе, въ родѣ этого:

А что такое гражданинъ?

— Отечества достойный сынъ.

Согласитесь, что въ этомъ опредѣленіи нѣтъ ничего, комѣ словъ,
и поневолѣ вспомнишь слова этого-же гражданина:

А третьи... третьи мудрецы;

Ихъ назначенье — разговоры.

И что это за гражданинъ, который во время грозы

молчитъ пѣлонітъ

Покорно голову свою?

и въ заключеньи выдаетъ «за слово правды безпристрастной» слѣ-
дующую мудрую мысль:

Блаженъ болтающій (?) поэтъ,

И жалокъ гражданинъ безгласный.

— 51 —

Нѣтъ, поэтъ, которому приходится вмѣсто того, чтобы говорить правду, только болтать, — еще жалче безгласнаго гражданина. Постъдняя тирада поэта лучшее мѣсто въ этой неудавшейся диссертаціи въ стихахъ; въ ней есть, по крайней мѣрѣ, хоть какое-нибудь чувство. Въ ней есть даже отвѣтъ на мнѣніе о блаженствѣ болтающаго поэта:

«Бичуя маленькихъ воришекъ
Для удовольствія большихъ,
Дивилъ я дерзостью мальчишекъ
И похвалой гордился ихъ».

Хотя гордиться, конечно, было нечѣмъ.

Но обратимся къ тѣмъ стихотвореніямъ разбираемаго нами по-эта, въ которыхъ выразился его взглядъ на свое призваніе. Тамъ кими пьесами мы считаемъ: «Праздникъ жизни — молодости годы» и «Муза».

Вотъ что говорить поэтъ:

«Если долго сдержанныя муки,
Накипѣвъ, подъ сердце подойдутъ,
Я пишу: рифмованные звуки
Нарушаютъ мой обычный трудъ.
Все жъ они не хуже плоской прозы
И волнуютъ мягкія сердца,
Какъ внезапно хлынувшія слезы съ огорченнаго лица».

И въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ про свою Музу:

«Въ убогой хижинѣ, предъ дымною лучиной,
Согбенная трудомъ, убитая кручиной,
Она пѣвала мнѣ — и полонъ былъ тоской
И вѣчной жалобой напѣвъ ея простой».

Было высказано мнѣніе, и не разъ, помнится, что вся поэзія Некрасова беретъ свое начало отъ стихотворенія Пушкина «Хандра». Признаюсь, мнѣніе это кажется мнѣ очень страннымъ; какъ могло случиться, что минутное болѣзненное настроеніе духа одного человека было нормальнымъ для другого? Что за вѣчная хандра? Тамъя хандра скорѣе бы наскучила и вѣрно не волновала-бы мягкія сердца. Правда, что рѣдко, очень рѣдко промелькнетъ радостное чувство въ пѣсняхъ Некрасова, но не вовсе-же поэзія его лишена свѣтлыхъ и бодрыхъ мотивовъ? Нѣтъ, минутное расположеніе духа

4*

— 52 —

не можетъ породить поэта; нѣтъ, вѣрно есть въ сердцѣ человѣ-
ческомъ такая ноющая струнка, которая заставляетъ видѣть во всемъ
больше слезъ, чѣмъ радостей; и не только въ наше время, но и
тогда, когда сіяетъ такъ жарко и призываемое поэтами «солнце
правды», — и тогда найдется «забытая деревня», — которой бу-
дутъ понятны эти стоны, волнующія мягкія сердца,

«Какъ внезапно хлынувшія слезы
Съ огорченнаго лица».

И въ этомъ то, по нашему мнѣнію, и заключается гуманное
поэзіи Некрасова. Справедливость, однако, заставляетъ прибавить,
что подъ часъ это чувство является у Некрасова въ нѣсколько
шаржированномъ видѣ; такъ напр., въ одномъ изъ стихотвореній,
озаглавленныхъ «На улицѣ», поэтъ, описывая, какъ Ванька чистить
украдкою бляхи на своей кляченкѣ, «чтобъ сѣдока промыслить по-
богаче», и дама набиваетъ волоса на полуплѣшивой головѣ, вос-
клицаетъ къ нимъ:

«Вы пробуждаете не смѣхъ въ душѣ моей;
Мерещится мнѣ всюду драма».

Сюда же слѣдуетъ отнести и просьбу объ устройствѣ запятокъ
безъ гвоздей; нѣкоторые считаютъ эту тпраду за аллегорію отно-
шеній между богатымъ и бѣднымъ; можетъ быть это и правда, но
аллегорія выражена, по нашему мнѣнію, не совсѣмъ удачно.

Есть мнѣніе, что талантъ Некрасова началъ въ послѣднее время
замѣтно упадать; мнѣ это кажется не совсѣмъ справедливымъ. Дѣй-
ствительно, послѣдняя поэма его «Коробейники» очень слаба, потому
что не могутъ же составить поэмы нѣсколько удачныхъ стиховъ,
напр., разсказъ Тихоныча о прежнихъ и новыхъ барахъ. Отсутствіе
интереса разсказа еще болѣе становится замѣтнымъ вслѣдствіе от-
сутствія характеровъ; поэма, поневолѣ, становится растянутой; но
въ нынѣшнемъ году напечатана пьеса «Крестьянскія дѣти», которую
можно поставить между лучшими пьесами Некрасова. Дѣло въ томъ,
что созданіе характеровъ не можетъ удасться Некрасову, а потому
онъ напрасно принимается за поэмы; чувство же должно быть вы-
ражено сильно и сжато, иначе немпнуема растянутость.

Перечислять всѣ лучшія, по нашему мнѣнію, пьесы, — не стоитъ;
во-первыхъ, онѣ давно извѣстны читателю, а во-вторыхъ, о каждой

— 53 —

изъ нихъ въ отдѣльности придется повторить то, что мы сказали вообще о пѣсняхъ Некрасова.

Некрасовъ принадлежитъ къ числу тѣхъ поэтовъ, которые нравятся людямъ съ извѣстнымъ характеромъ, и эти люди любять своихъ поэтовъ со всею страстью. То же можно сказать и объ отношеніи общества къ Некрасову; значеніе его, безъ сомнѣнія, было гораздо больше лѣтъ 10—12 тому назадъ; тогда появленіе его стихотворенія было чуть-ли не праздникомъ; но съ тѣхъ поръ прошло много времени; на насъ пахнуло свѣжимъ вѣтромъ. Но если значеніе Некрасова теперь и не такъ велико, то вспомнимъ, что онъ въ былое время псевдопатріотическихъ увлеченій, которымъ подвергся не одинъ русскій поэтъ, шелъ прямо и остался твердъ въ своихъ убѣжденіяхъ.

*) ...Нѣтъ пощады у судьбы
Тому, чей благородный геній
Сталъ обличителемъ толпы,
Ея страстей и заблужденій.

Питая ненавистью грудь,
Уста вооруживъ сатирой,
Проходитъ онъ тернистый путь
Съ своей карающею лирой.

Ею преслѣдуютъ хулы:
Онъ ловитъ звуки одобренья
Не въ сладкомъ ропотѣ хвалы,
А въ дикихъ крикахъ озлобленья.

Истина хотя и горькая, но несправедливая... по крайней мѣрѣ въ отношеніи къ г. Некрасову. И мы очень рады, что она несправедлива — рады за наше общество, за нашу литературу въ настоящемъ случаѣ, и за г. Некрасова, потому что здѣсь говорится о немъ. Гдѣ въ нашей литературѣ, напримѣрѣ, онъ встрѣтилъ «крики озлобленія»? какіе кружки общества «преслѣдовали какого-нибудь сатирика хулами», когда —

И вѣря и не вѣря вновь
Мечтѣ высокаго призванья,
Онъ проповѣдовалъ любовь
Враждебнымъ словомъ отрицанья?

*) «Отечеств. Записки» 1861 г. № 12.

— 54 —

Г. Некрасовъ это зналъ, и благо ему, что опъ это зналъ и крѣпко вѣрилъ въ «мечту высокаго призванья», зналъ, что неправда, будто-бы

...Каждый звукъ его рѣчей
Плодитъ ему враговъ суровыхъ,
И умныхъ и пустыхъ людей,
Равно клеймить его готовыхъ.

Онъ зналъ, что ни умные, ни пустые люди не были готовы клеймить у насъ сатириковъ и обличителей, не смотря на всевозможныя дрязги, и потому напрасно давалъ волю реторическому лиризму, будто

Со всѣхъ сторонъ его клянутъ,
И только трупъ его увидя,
Какъ много сдѣлалъ онъ, поймутъ
И какъ любилъ онъ ненавидя!

Кого общество и народъ больше помнятъ: тѣхъ-ли, кто за него страдалъ, или тѣхъ, кто эгоистически хлопоталъ только о своей славѣ? — вопросъ въ нашей жизни и исторіи не только праздный, но и несправедливый. Такого предположенія и дѣлать нельзя.

Блаженъ незлобивый поэтъ
Въ комъ мало желчи, много чувства (?)

Ему сочувствіе въ толпѣ,
Какъ ропотъ волнъ ласкаетъ ухо.
Онъ чуждъ сомнѣнія въ себѣ (?) —
Сей пытки творческаго духа;
Любя безопасность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Онъ прочно властствуетъ толпой
Съ своей миролюбивой лирой.
Дивясь великому уму,
Его коварно не злословятъ,
Пс современники ему
При жизни памятникъ готовятъ.

Мы останавливаемся на этомъ стихотвореніи потому, что оно очень характеристично для нашего времени, для нашихъ понятій объ искусствѣ и для нашей поэзіи. Всѣмъ извѣстно, что современники Пушкина именно тогда отъ него отвернулесь, когда онъ сдѣлался спокоенъ и бросилъ «желѣчъ», замѣнивъ ее чувствомъ. Слѣдовательно, нужно было бы сказать наоборотъ: справедливость отдали Пушкину не современники, а потомство.

— 55 —

«Блаженъ незлобивый поэтъ...» Но гдѣ и кто изъ нашихъ поэтовъ былъ незлобивъ? Гоголь, Лермонтовъ, Грибоѣдовъ? Нѣтъ. — Слѣдовательно, Пушкинъ? Повидимому, такъ думаетъ г. Некрасовъ. Онъ любилъ безпечность и покой? Онъ властвовалъ толпой?...

Что нужно для того, чтобы властововать толпой? Нужна всегда истинналъ поэзія? И развѣ не бываетъ такихъ эпохъ, когда желчъ замѣняетъ чувство и «современники» готовъ памятники не поэтамъ, а желчнымъ стихотворцамъ при жизни ихъ?

Сколько вопросовъ! И не считайте эти вопросы праздными. Они наши вопросы, вчерашніе и сегодняшніе. Пушкинъ жаловался на толпу — г. Некрасовъ жалуется на толпу; Пушкинъ жаловался, что толпа не понимаетъ искусства — г. Некрасовъ жалуется, что толпа понимаетъ только искусство; Пушкинъ требовалъ чувства — г. Некрасовъ требуетъ желчи... какое странное потемкніе и въ такой короткій периодъ времени! Здѣсь что-нибудь да не такъ. Понятія спутались, мы не понимаемъ сами себя и начинаемъ говорить загадки.

Однакожъ, наши загадки будутъ продолжаться на тему только-что выписаннаго нами стихотворенія. Въ немъ цѣлый трактатъ о поэзіи, трактатъ новый, не провѣренный критикой и основанный на новыхъ началахъ — желчи. Начала эти, какъ и стихотворенія г. Некрасова, успѣли утвердиться въ нашей литературѣ, помимо критики, минуя ея привязчивыя требованія, и одною силою обстоятельствъ, силою напора ихъ. — Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ до настоящаго времени оцѣнка таланта г. Некрасова? Ея нѣтъ. Раздавались изрѣдка въ литературѣ похвальные отзывы о немъ, на него возлагались надежды; «современники», несколько не сконфуженные стихомъ г. Некрасова, что «заживо готовятся памятники только незлобивымъ поэтамъ», говорили: «еслибы да не обстоятельства, мы имѣли бы случай видѣть нашего истиннаго поэта», и эти скромные отзывы «современниковъ» о своемъ поэтѣ замѣняли все: критику, похвалу, скромность и намѣкъ. Другіе, приведенные въ негодованіе намѣками, старались отнять всякія достоинства у г. Некрасова. Мы не будемъ дѣлать ни того, ни другого, а съ благодарностью возьмемъ то, что онъ предлагаетъ намъ прекраснаго, и укажемъ на то, что, по нашему мнѣнію, есть произведеніе одной желчи — новаго принципа въ поэзіи, котораго мы не признаемъ (мы старовѣры, и признаемъ «чувство»), или что составляетъ сухой перечень «хорошихъ мыслей», по мнѣнію современниковъ, но по нашему мнѣнію, не одно и то же, что поэзія.

— 56 —

По нашему мнѣнню, въ стихахъ, г. Некрасова много дорогого для каждого русскаго, кто пятнадцать лѣтъ, день-за-день, переживалъ и трудные и улыбавшіеся дни нашей пестрой жизни. Чего-чего мы не видѣли въ эти пятнадцать лѣтъ, чего не пережили, какихъ надеждъ не хоронили!

Я молодъ, молодъ былъ тогда,
Лукаво жизнь впередъ манила,
Какъ моря вольныя струи,
И ласково любовь сулила
Мнѣ блага лучшія свои...

говорить г. Некрасовъ. Съ тѣхъ поръ многое перемѣнилось:

Склонила муза ликъ печальный
И, тихо зарыдавъ, ушла...

Но перечитывая два томика стихотвореній г. Некрасова, замѣ-
нившіе одинъ томъ, изданный въ 1856 году, мы вновь останови-
лись на тѣхъ прекрасныхъ, свѣжихъ произведеніяхъ, въ которыхъ
еще желѣть не вступала въ права чувства, и обличеніе — въ права
искусства». (Приводится стихотвореніе: «Что ты жадно глядишь на
дорогу»...)...

Если не ошибаемся, стихотвореніе это относится къ первымъ,
полнымъ свѣжести произведеніямъ г. Некрасова, и напоминаетъ намъ
времена «Петербургскаго Сборника», или начала «Современника»
1847 года, когда еще Бѣлинскій правилъ русской литературой.
Ему посвящено, такъ намъ кажется, стихотвореніе:

„Нашая и страстная душа,
Въ комъ помыслы прекрасные кипѣли,
Упорствуя, волнуясь п спѣша,
Ты честно шелъ къ одной высокой цѣли“ и т. д.

Это горькое, но правдивое, хотя нѣсколько и прозанческое стихо-
твореніе, многимъ покажется невѣрятнымъ. Какъ могли относиться,
къ Бѣлинскому стихи:

«И о тѣбѣ не скажетъ ничего своимъ потомкамъ вѣтреное
племя...» «Затеряна давно твоя могила, и память благодар-
ная друзей дороги къ ней не проторила». А между тѣмъ они
вполнѣ справедливы... были. Да, были, и къ счастію, теперь нельзя
уже повторить:

И о тѣбѣ не скажетъ ничего
Своимъ потомкамъ вѣтреное племя.

— 57 —

Но когда были напечатаны впервые эти стихи — до 1856 года —
имя Бѣлинскаго ни одного разу со времени его смерти не было
напечатано на страницах ни одного журнала. Кромѣ непріятной
статьи г. Шевырева, появившейся тотчасъ послѣ смерти Бѣлинскаго
въ «Москвитянинѣ», да статьи Булгарина въ «Сѣверной Пчелѣ»,
въ томѣ же тонѣ, литература, сочувствовавшая Бѣлинскому, вынуж-
дена была молчать... Темная завѣса надолго пала на нашу жизнь.
Въ этой темнотѣ ничего не было видно; безъ свѣта и жизнь была
безплодна, и всѣ силы тратились на то, чтобъ поддержать хоть
подъ пешломъ священный огонь. Наступила пустота въ жизни.—

Ахъ! пѣсню моей прощальной
Та пѣсня первая была!
Склонила муза ликъ печальный
И, тихо зарыдавъ, ушла.
Съ тѣхъ поръ не часты были встрѣчи;
Украдкой, блѣдная, придетъ
И шепчетъ пламенныя рѣчи,
И пѣсни гордыя поетъ;
Зоветъ то въ города, то въ степи,
Завѣтнымъ умысломъ полна.
Но......

Но въ это время пѣсенъ не слышно было, хотѣлъ сказать г.
Некрасовъ. Одинакожъ, въ этотъ промежутокъ, обнимающій большую
половину перваго тома стихотвореній г. Некрасова, было написано
много стиховъ. Мы останавливаемся съ любовью надъ тремя: «Въ де-
ревнѣ», «Несжатая Полоса» и «Забытая Деревня» — три поэтическія
картины, волновавшія въ то время наше сердце, и до сихъ поръ
памятныя намъ... Онѣ стоять въ параллели съ тогдашнимъ направ-
леніемъ всей напей литературы, сдѣлавшей крестьянскій бытъ глав-
нымъ мотивомъ своихъ произведеній, подъ вліяніемъ «Записокъ охот-
ника» г. Тургенева. То было время, когда литература въ первый
разъ съ гуманной точки зрѣнія взглянула на этотъ бытъ. И этотъ-то
гуманный взглядъ, явившійся въ поэтическихъ очертаніяхъ г. Тур-
генева, увлекъ всю литературу. Ему послѣдовалъ и г. Некрасовъ».
(Приводятся стихотворенія: «Въ деревнѣ», «Несжатая Полоса»
и «Забытая Деревня»).

«Это былъ лучшій мотивъ тогдашней поэзіи, свѣжій, молодой и
полный силъ. Онъ впервые явился въ поэтическихъ очертаніяхъ

— 58 —

«Записокъ Охотника», хотя и прежде появлялся у г. Григоровича, но какъ-то насильственно, заучено, на французскій складъ. Г. Тургеневъ, съ свойственною ему способностью, самыми легкими очертаніями лицъ и природы указывать на глубокія поэтическія черты крестьянскаго быта, имѣлъ вліяніе въ этомъ отношеніи и на элегическій (замѣтте, не сатирическій) тонъ этихъ произведеній. А такъ-какъ г. Некрасовъ рѣшительно не художникъ, а только лирикъ тамъ, гдѣ онъ можетъ совладать со стихомъ — то понятно, какую важную роль долженъ былъ играть для лирическаго поэта другой талантъ, сумѣвшій освѣтить картину истиннымъ, нефальшивымъ свѣтомъ. Вліяніе это подтверждается еще слѣдующимъ.

Мы помнимъ появленіе Рудина, этого послѣдняго изъ могикановъ той западной образованности, которая такъ много принесла намъ общихъ взглядовъ, человѣческихъ чувствъ, борьбы за гуманныя стремленія, отвлеченную любовь къ добру и родинѣ.

Этотъ мотивъ, такой сильный у насъ со временъ Пушкина, подъ перомъ г. Тургенева получившій, какъ извѣстно, новый колоритъ, нашелъ себѣ откликъ и въ г. Некрасовѣ. Мы помнимъ появленіе его поэмы «Саша» вслѣдъ за «Руднымъ», и наше пріятное изумленіе, когда мы въ этой поэмѣ нашли того-же Рудина, только переложенного въ стихи. Читатель, конечно, помнитъ, кто такой Рудинъ, и потому въ характеристику его вдаваться здѣсь не станемъ. Сходство между нимъ и Агаринымъ до того сильно, что даже выразилось не только въ общихъ чертахъ, но и въ местахъ. Такъ напр., Рудинъ хорошо и много говоритъ; Агаринъ, дѣйствующее лицо въ поэмѣ г. Некрасова, тоже хорошо и много говоритъ. Рудинъ уменъ, образованъ, говоритъ цвѣтисто, но ни на какое дѣло не способенъ; Агаринъ тоже:

> Это не бѣсъ, искусствель людской,
> Это, увы? — современный герой,
> Книги читаетъ, да по свѣту рыщетъ —
> Дѣла себѣ исполинскаго пщетъ,
> Благо наслѣдье богатыхъ отцовъ
> Освободило отъ малыхъ трудовъ,
> Благо итти по дорогѣ избитой
> Лѣнь помѣшала да разумъ развитый.

Г. Тургеневъ говоритъ о Рудинѣ, какъ о человѣкѣ, который, однакожъ, сѣялъ доброе сѣмя — и г. Некрасовъ то же говоритъ

— 59 —

о своем Агаринѣ. Такъ, когда героиня поэмы, Саша, испугавшись
желчныхъ рѣчей Агарина, отказалась отъ него, г. Некрасовъ говорить:

Благо теперь догадалась она,
Что отдаваться ему не должна,
А остальное все сдѣлаетъ время...
Светъ онъ все-таки доброе свѣмя!...
Знайте и вѣрьте, друзья: благодатна
Всякая буря душѣ молодой —
Зрѣетъ и крѣпнетъ душа подъ грозой.
Чѣмъ неутѣшнѣе дитятко ваше,
Тѣмъ встрепенется свѣтлѣе и краше!
Въ добрую почву упало зерно —
Пышнымъ плодомъ отродится оно!

Не правда-ли, читатель, все мотивы знакомые и нѣкогда постоянные въ пашей литературѣ? Сходство поэмы г. Некрасова и романа г. Тургенева такъ велико, что даже мелочи поэмы напоминаютъ романъ, прежде прочитанный. Умъ Рудина сильно дѣйствуетъ на развитіе Наташи — умъ Агарина почти также дѣйствуетъ на Сашу; оба заставляютъ героинь влюбиться въ себя, оба ихъ бросаютъ. Даже объясненіе въ любви происходитъ одинаково въ обоихъ произведеніяхъ... Такъ талантъ г. Тургенева въ то времялѣ г. Некрасова, и это лучше всего выразилось въ превосходномъ началѣ поэмы. Оно несколько не гармонируетъ съ другимъ мотивомъ произведеній г. Некрасова». (Критикъ приводитъ начало поэмы «Саша»)…

«Время шло, мѣнялись обстоятельства, настала война...

Когда надъ Русью безмятежной
Возсталъ немолчный скрипъ тележный,
Печальный, какъ народный стонъ:
Русь поднялась со всѣхъ сторонъ,
Все, что имѣла, отдавала
И на защиту высылала
Со всѣхъ проселочныхъ путей
Своихъ покорныхъ сыновей.
Войска водили офицеры,
Гремѣлъ походный барабанъ,
Скакали бѣшено курьеры;
За караваномъ караванъ
Тянулся къ мѣсту ярой битвы —
Свозили хлѣбъ, сгоняли скотъ.
Проклятья, стоны и молитвы
Стояли въ воздухѣ...

— 60 —

Со всѣмъ тѣмъ наше общество встрепенулось и почуяло какъ будто что-то новое. Когда мы геройствовали, собирали арміи и ополченія, еще болѣе собирали забытыя воспоминанія о бранной славѣ двѣнадцатаго года, и многіе, даже очень многіе поэты и прозаики пустились въ воинственныя пѣсни псевдо-народнаго содержанія — г. Некрасовъ написалъ слѣдующее маленькое стихотвореніе, которое намъ нравилось болѣе всѣхъ воинственныхъ стиховъ:

Внимая ужасамъ войны,
При каждой новой жертвѣ боя
Мнѣ жаль не друга, не жены,
Мнѣ жаль не самаго героя...
Увы! утѣшится жена
И друга лучшій другъ забудетъ;
Но гдѣ-то есть душа одна —
Она до гроба помнить будетъ!
Средь лицемѣрныхъ нашихъ дѣлъ
И всякой пошлости и прозы
Онѣ я въ мірѣ подсмотрѣлъ
Святые, пскреннія слезы —
То слезы бѣдныхъ матерей!
Имъ не забыть своихъ дѣтей,
Погибшихъ на кровавой нивѣ,
Какъ не поднять плакучей пѣвѣ
Своихъ поникнувшихъ вѣтвей...

Наконецъ, еще больше приближаясь къ нашему времени, когда послѣ войны, все, казалось, заговорило и зашевелилось, когда стОЛІЦА наша начала ораторствовать, и появились надежды — въ это время, въ 1858 году, г. Некрасовъ написалъ слѣдующее превосходное стихотвореніе:

Въ столицахъ шумъ, гремятъ витіп,
Кипитъ словесная война,
А тамъ, во глубинѣ Россіи —
Тамъ вѣковая тишина.
Лишь вѣтеръ не даетъокою
Вершинамъ придорожныхъ пѣвъ
И выгибаются дугою,
Цѣлуюсь съ матерью землею,
Колосья безконечныхъ нивъ.

Мы остановимся здѣсь, потому что во многихъ другихъ стихахъ г. Некрасова не видимъ уже той тѣсной связи между жизнью

— 61 —

и поэзіей, которая составляет лучшую принадлежность всякаго поэта; не видимъ дружнаго сочетанія двухъ необходимыхъ элемен- товъ, и преобладаніе одного, желчнаго, становится все выпуклѣе и выпуклѣе. Но намъ приятно было вспомнить, вмѣстѣ съ стихо- твореніями г. Некрасова, и то недавнее, но безвозвратно-ушедшее время, въ которомъ мы многому уже не вѣримъ, такъ оно было безобразно въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ.

Рядомъ съ стихотвореніями, о которыхъ мы упоминали выше и которыя безспорно принадлежать къ лучшимъ изъ всего того, что было написано въ послѣднее время, рядомъ съ этими стихо- твореніями у г. Некрасова постоянно шли такія, которыя никакъ не хотѣлось бы приписать автору «Несжатой полосы», «Забытой деревни». Лица, казалось бы, тѣ-же, обстановка та-же — а, между тѣмъ, стихотворенія эти возмущали насъ клеветой на русскаго че- ловѣка, поддѣлкой подъ русскую рѣчь. Долго мы были въ недо- умѣніи, пока «Пѣсня Еремушки» не разъяснила намъ сущности дѣла, не показала, что мы не совсѣмь-хорошо понимали нѣкоторыя стихотворенія г. Некрасова. Отсюда для насъ сдѣлался уже самъ— собою понятенъ и еще одинъ недостатокъ — частая поучитель- ность стихотвореній. Поучительность — дѣло полезное, какъ всякій урокъ, но мы не хорошо понимаемъ, какъ уроки можно задавать стихами. Оказывается, что это можно дѣлать при нѣкоторыхъ усло- віяхъ. Но къ поучительности стиховъ мы еще вернемся, а теперь перейдемъ къ разъясненію того недоумѣнія, о которомъ сказали выше.

Любовь къ простому народу, казалось бы, такая неподдѣльная, какъ мы ее видимъ въ «Забытой деревнѣ», полная той элегиче- ской силы, которая кладетъ на нее поэтическій колоритъ, но не той сатирической, ўдкой, холодной любви, которая высиживается умомъ безъ участія сердца — эта любовь къ народу, казалось бы, есть господствующій мотивъ стихотвореній г. Некрасова. Вотъ по- чему, безъ всякаго сомнѣнія, имъ сочувствуютъ, и что даетъ имъ право на уваженіе. Этою стороною объясняется и ўдкая сатира на классы бездѣйствующіе, живущіе насчетъ бѣдняка, унижающіе его, помыкающіе имъ. Мотивъ этотъ до того простъ, до того обнаженъ въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ, что сомнѣваться въ немъ, каза- лось бы, нѣтъ никакой возможности. Тѣмъ лучше для автора, тѣмъ легче для критика. Однакожъ, мы хотѣли бы согласить съ этимъ мотивомъ, съ этою любовью къ народу, тѣ странные облики просто-

— 62 —

народья, которые передъ нами будутъ слѣдовать одинъ за другимъ».
(Приводятся стихотворенія: «Въ дорогѣ», «Извощикъ»,— послѣднее,
по мнѣнію критика, одно изъ самыхъ плохихъ и по стиху и по идеѣ).
«Что хотѣлъ сказать г. Некрасовъ, продолжаетъ критикъ по поводу
стихотворенія «Извощикъ», объ этомъ простомъ народѣ, который
съ досады, что не укралъ чужихъ денегъ, повѣситься готовъ? Вѣдь
другого смысла тутъ не приищите. Подобное отношеніе къ народу,
на ряду съ филантропіей, составляетъ тотъ неразрѣшимый для
насъ контрастъ, который какъ-то больно рѣжетъ глаза въ стихо-
твореніяхъ г. Некрасова».

По поводу стихотворенія:

— Такъ служба! самъ ты въ той войнѣ
Дрался — тобѣ и кнопки въ руки,
и т. д...

критикъ говорить: «И эта исторія разсказывается развязнымъ, шут-
ливымъ голосомъ, какъ «Гусаръ» Пушкина разсказываль о чертов-
щинѣ на Лысой Горѣ, въ Кіевѣ, приговаривая: «а мы видали
виды»! Есть разница въ сюжетѣ и есть оттѣнки народнаго харак-
тера и въ томъ и въ другомъ стихотвореніи. Развязно разсказы-
вать эту ужасающую картину 1812 г., разсказать въ томъ смыслѣ,
что убить «эту гадину» — француза намъ ничего не стоитъ... что
это такое? Выли ужасающія сцены 1812 года, мы ихъ знаемъ; но
онѣ были слѣдствіемъ неслыханнаго опустошенія цѣлаго края, ужа-
сающей нищеты, холода, голода и войны,— сцены, нодобныя сценамъ
голода, описаннымъ Байрономъ... Но эти сцены у Байрона понятны.
Онѣ наступаютъ въ то время, когда и разсудокъ помутится, и чув-
ство исчезнетъ въ человѣкѣ, въ тѣ немногія страшныя минуты,
которыя рѣдко достается переживать человѣчеству... Г. Некрасовъ
все это устранилъ, и такимъ образомъ звѣрство русскаго мужика
вышло на-голо, какъ неслыханное чудище природы, которое только
приводить въ ужасъ».

Приведя стихотвореніе «Вино», критикъ говорить: «Какое пред-
ставленіе останется у васъ объ этомъ знаменитомъ русскомъ молодцѣ,
который, наперекоръ всѣмъ народнымъ пѣснямъ, способенъ только
не дылать подвиговъ?... Ужъ если г. Некрасову такъ мало звѣ-
стенъ русскій быть, мы бы для этого посовѣтывали познакомиться
хотя съ волжскими разбойничьими пѣснями: можетъ-быть, онѣ пере-

— 63 —

мѣнили бы нѣсколько его неутѣшительное понятіе объ апатіи русскаго
человѣка. Не забывайте, что онъ вездѣ хочетъ совладать съ чер-
тою русскаго народнаго характера, а между-тѣмъ, видитъ въ этомъ
характерѣ одну грубую сторону, однѣ отрицательныя его черты.
Почему же такъ упрямо ему не даются положительныя стороны?
Вѣдь народъ совсѣмъ не то, что, напримѣръ, приказные, обязан-
ные всѣмъ своимъ существованіемъ современно-условному порядку
вещей, административному распоряженію, начальнической волѣ; народъ
не есть что-то внѣшнее, которое такъ легко убивается обличитель-
ной литературой, если только эта литература способна кого-нибудь
убить. Корни его глубже и сущность его обширнѣе. Вотъ, гдѣ эта
сущность? Пусть покажетъ ее намъ г. Некрасовъ. Только вѣдь пря-
мое отношеніе къ ней, пониманіе ея и изображеніе ея въ истинномъ
свѣтѣ даетъ намъ поэзію; всякое другое отношеніе ложно, потому
что оно односторонне, исключительно.

Чувствовалъ это очень часто г. Некрасовъ и старался взглянуть
глубже на предметъ взглядомъ художника; но тогда передъ нимъ
выростали новыя недоумѣнія...» (Для примѣра критикъ приводить
стихотвореніе «Власъ»). «Литература наша, продолжаетъ критикъ,
съ легкой руки Евгенія Онѣгина и сна Татьяны, безпрестанно во-
зилась съ видѣніями. Ни одинъ поэтъ не могъ избѣгнуть этой че-
пухи; напротивъ, каждый считалъ своею обязанностью гдѣ-нибудь
вклеить сновидѣніе. Г. Некрасовъ попытался тоже представить ви-
дѣніе... но уже сообразно требованію времени, въ народномъ духѣ.
И коснулся онъ въ этомъ видѣніи одного изъ важнѣйшихъ вопросовъ жизни. Здѣсь говорится о будущемъ, о томъ страшномъ буду-
щемъ, о которомъ равно думали и философы и простые люди. Но
это будущее каждый рѣшаетъ по своему. Не-ужь-то же въ вообра-
женіи русскаго человѣка совмѣщаются «вѣдьмы-егозы», «крокодилы»,
«скорпіи», какой-то тигръ шестикрылатъ, грѣшники, нанизанные
на шестѣ, лижущіе полъ... и т. д. Конечно, если набирать въ стихъ
все, что придетъ въ голову, то отчего жъ не составить видѣніе
и изъ такихъ представленій! Но если поэтическое представленіе должно
имѣть смыслъ (а мы полагаемъ, что оно дѣйствительно должно
имѣть смыслъ, если самъ авторъ не безъ цѣли сочиняетъ), то вы-
боръ картины долженъ быть, во-первыхъ русскимъ, а во-вторыхъ,
осмысливающимъ народное преданіе. Неужели же это представ-
леніе Власа о грѣшникахъ — русское? неужели оно осмысливаетъ

— 64 —

народныя вѣрованія? Какой смыслъ, спрашиваемъ каждаго, нахо-
дить г. Некрасовъ въ немъ? Что за этимъ наборомъ словъ читаете
вы въ душѣ русскаго мужика? ничего! А между тѣмъ, вѣдь, оно
написано для насъ, и не отнюдь не для Власа и ему подобныхъ.

Не обходитесь такъ легко съ народными вѣрованіями, не позволяйте себѣ сочинять ихъ: они важнѣе, нежели вы объ нихъ думаете. Вы считаете ихъ бредомъ, глупостью и позволяете себѣ, не зная ихъ, сочинять, что угодно. Не такъ думали истинные поэты. Весь дантовъ «Адъ» созданъ на подобныхъ вѣрованіяхъ. А въ жизни того лица, которое вы сдѣлали предметомъ вашего разсказа, они, эти вѣрованія, играютъ первостепенную роль; они измѣнили всю его жизнь, весь характеръ; онъ бросилъ все, сталъ нищенствовать и собирать на построеніе храма. И такую-то душевную драму г. Некрасовъ мотивируетъ подобнымъ наборомъ словъ!...

На ту-же тему, какъ и Власъ, то-есть, не исключительно са-
тирическую, обличительную, но на поэтическую, въ которой авторъ,
какъ художникъ, старался выразить положительную сторону рус-
скаго міра, сочувственную — г. Некрасовымъ, въ послѣднее время
написано еще нѣ сколько другихъ стихотвореній. Но результатъ
вездѣ одинъ и тотъ-же. Вотъ, напримѣръ, «Крестьянскія дѣти»,
стихотвореніе, написанное въ 1861 г., слѣдовательно, одно изъ
послѣднихъ. Въ немъ авторъ хотѣлъ выразить свое сочувствіе не
къ дѣтямъ вообще, а именно къ крестьянскимъ дѣтямъ; ста-
рался кистью художника дать поэтическія краски этой беззавѣт-
ной порѣ крестьянина, когда на свободѣ развивается его душа,
его чувство и воображеніе, подстрекаемое разсказами прохожихъ,
преданьями старины, упѣлѣвшими въ разсказахъ стариковъ, по-
вѣрьями народными и самою жизнію на деревенскомъ просторѣ,
въ лѣсу, въ полѣ... Задача великая, которую уже пыталлись вы-
полнить другие наши авторы, по отношенію къ дѣтствѣ людей
образованныхъ. И потому мы уже лицемъ отъ С. Т. Аксакова и
гр. Толстаго прелестные, поэтические разсказы въ этомъ родѣ.
Г. Некрасовъ задумалъ написать нѣ что подобное по отношенію
къ крестьянскимъ дѣтямъ. Онъ не остановился передъ трудностью
задачи, да п зачѣмъ останавливаться, когда предметъ кажется
такъ простъ!...» (Приводится стихотвореніе «Крестьянскія дѣти»
съ подробными комментаріями). (Скучно и длинно, заключаетъ
критикъ разборъ этого стихотворенія, знакомить читателя съ этой

— 65 —

безсвязною рифмованною повѣстью, въ которой на каждомъ шагу видишь желаніе передать поэзію того, чего не знаетъ авторъ, или чему не сочувствуетъ. Любовь къ дѣлу выражается не общими мѣстами и фразами, не банальными разсужденіями, а самымъ мелочнымъ, подробнымъ описаніемъ. Что любишь — то дорого и ни малѣйшая черта любимаго предмета никогда не ускользаетъ. Чего не любишь, или прикидываешься, что любишь, тамъ должно торо- питься скорѣй въ разсужденіяхъ. Такъ дѣлаетъ и г. Некрасовъ. И хорошо дѣлаетъ. Тамъ, по крайней мѣрѣ, языкъ готовъ, рифмы заучены и потому послушны, филантропія выработана учеными кни- гами и журнальными статейками — слѣдовательно, нечего опасаться, что ошибешься въ краскѣ, не доскажешь того, что другіе сказали. Такимъ образомъ, въ этомъ-же самомъ стихотвореніи, мысль, выра- женная просто, какъ мораль изъ прописи, гораздо сноснѣе для чтенія:

Однако-же, зависть въ дворянскомъ дитятии
Посѣять намъ было-бы жаль.
И такъ, обернуть мы обязаны кстати
Другой стороныю медаль.
Положимъ, крестьянскій ребенокъ свободно
Растетъ, не учась ничему,
Но выростетъ онъ, если Богу угодно,
А сгибнуть ничто не мѣшаетъ ему.
Положимъ, онъ знаетъ лѣсныя дорожки,
Гарцуетъ верхомъ, не боится воды,
За-то безпощадно ѣдятъ его мошки,
За-то ему рано знакомы труды...

Такъ проще и лучше г. Некрасовъ! Не беритесь за то, что тре- буетъ, кромѣ мозгового раздраженія, еще и... ничтожной веци — любви, неподдѣльной любви и художническаго таланта, а не вы- читанной изъ хорошихъ, впрочемъ, книгъ и, можетъ быть, слу- чайной въ вашихъ произведеніяхъ. Доказательствомъ можетъ слу- жить то же стихотвореніе. Въ немъ есть удавшаяся вамъ картинка мальчика, въ отцовской одежѣ, везущаго дрова изъ лѣсу. Но посмотрите, какъ нейдетъ къ этой картинкѣ ваша хорошая мораль, какъ она плаваетъ поверху этой картинки, точно масло надъ водой...

Такъ не даются поэтическія картины тому, кто съ одною на- передъ заданною цѣлію подходитъ къ нимъ. Что-нибудь одно: или преднамѣренная идей, которую вы силою навязываете быту, или любовь къ нему, которая создаетъ неуловимыя отношенія ко всему

Е. ЗЕЛИНСКИЙ. СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

5

— 66 —

окружающему, доступныя одному поэту. На этомъ пробномъ оселкѣ
вы можете лучше всякихъ фразъ пробовать и силу таланта и ис-
кренность чувства. Посмотрите, какую картину создало одно моз-
говое раздраженіе — невольно еще хотимъ привести одинъ при-
мѣръ — что въ ней русскаго: гдѣ языкъ народный? гдѣ хоть
одинъ удачный стихъ? гдѣ наконецъ разговоръ, хоть сколько-ни-
будь рисующій бытъ — не говоримъ уже поэтическій? Посмотрите
на «Знаharку», это уродливое произведеніе, превосходящее даже
«Деревенскія повости» своею слабостью въ литературномъ отноше-
ніи. А между тѣмъ г. Некрасовъ очень ъдко хотѣлъ подтрунить
надъ невѣжествомъ крестьянина (приводится самое стихотвореніе)...
Къ чему это написано, и что это такое? Что за смыслъ? Что за
народность? А вѣдь авторъ имѣлъ претензію въ эпическомъ, спо-
койномъ разсказѣ нарисовать сцену ворожбы... Молодые гадаютъ
о своей судьбѣ, а пимъ колдунья сулить «пузыречекъ съ чертеня-
тами» — пистинно гоголевскій юморъ! И какая прелесть простого
разсказа, отрывчатаго до того, что даже русскій не пойметъ, въ
чемъ дѣло.... Вотъ какъ казнится насмѣшка надъ народнымъ бы-
томъ! Тутъ всякій юморъ, всякая сатира показываетъ только одно
безсиліе автора, который и хотѣлъ-бы унизить то, что ему непрі-
ятно, да не дается въ руки! Это ужасная казнь, которая всегда
должна слѣдовать за неправильнымъ отношеніемъ къ предмету.
Выходитъ безобразіе, вмѣсто сатиры, и падаетъ всюю тяжестью на
самого автора. Какъ ложь въ наукѣ, происходящая отъ софизмовъ,
уничтожается доказательствами, основанными на фактахъ, такъ
въ искусствѣ поэтическая пистна сама за себя мстить за свое уни-
женіе тѣмъ, что не даетъ автору истинныхъ красокъ, прячетъ
предметъ отъ глазъ его. И отчего у того-же самаго автора, когда
онъ подходитъ къ другому предмету, къ предмету, которымъ онъ
любуется безъ желчи теоретика, а съ любовью русскаго, вдругъ
являются яркія картины, стихъ дѣлается плавенъ, чувство выхо-
дить изъ общихъ фразъ и замѣняетъ ихъ живыми красками? За
примѣромъ недалеко ходить; вотъ воспоминаніе одногоъ изъ «Не-
счастныхъ» этой-же Россіи:

«Его плѣняло солнце юга:
Тамъ море ласково шумитъ»... (и т. д.

кончая стихомъ: «Вокругъ успѣвшихъ деревень»...).

— 67 —

«Въ другомъ мѣстѣ», продолжаеть критикъ, «говоря о нашихъ городахъ, онъ разомъ схватываетъ ихъ жизнь слѣдующими тремя превосходными стихами:

Тамъ время тянется сонливо,
Какъ самодѣльная расшива
По тихой Волгѣ въ лѣтній день...

Или вотъ еще одна маленькая, поэтическая картинка нашей деревенской природы:

.....Ямщикъ свиститъ
И выѣзжаетъ на приволье
Луговъ... родной, любимый видъ!
Тамъ зелень ярче изумруда,
Нѣжнѣе шелковыхъ ковровъ,
И какъ серебраныя блюда
На ровной скатерти луговъ
Стоятъ озера...

Скажите: отчего эти стихи такъ удаются г. Некрасову, что не вѣришь, будто онъ написалъ «Знахарку», «Власа», Крестьянскихъ дѣтей?» Что за тайна?...

Намъ бы слѣдовало теперь рассказать поэму «Коробейники». Но что же она намъ докажетъ новаго? Опять ту-же самую истину, которую мы уже вывели и изъ «Власа» и изъ «Крестьянскихъ дѣтей:» стоитъ ли повторять одинъ разъ доказанное? А если кого не убѣдили до сихъ поръ наши слова, того, конечно, они не убѣдятъ, если мы даже передадимъ точно также неудавшееся стихотвореніе, гдѣ опять авторъ пытался создать что-нибудь положительное. Ничего не удалось! И это черта весьма неугѣшительная для поэта, который «ненавидитъ любя», у котораго подъ сатирой кроются слезы. Что же любить онъ, когда положительныя краски такъ трудно даются ему? — Онъ любить абстрактъ народа, а не самый народъ.

Мы полагаемъ, что «Коробейники» для того только и напечатаны, чтобъ придѣлать къ нимъ то замысловатое посвященіе, которое, конечно, очень многихъ прельститъ, какъ выраженіе истинно-народныхъ чувствъ автора. Но насъ и оно не обманываетъ. Они блестящи только своимъ заглавіемъ: «Другу-пріятелю Гавриль Яковлевичу (крестьянину деревни Шоды, Костромской губерніи).»

5*

— 68 —

Знаете ли, почему мы и это посвященіе считаемъ внѣшнимъ лоскомъ и не вѣримъ ему? Многое бы могли сказать здѣсь... очень многое. Конечно, не съ точки зрѣнія какого-нибудь аристократическаго клуба повели бы мы наши разсужденія о русскомъ крестьянинѣ — мы мало знаемъ эту точку зрѣнія, и предоставляемъ съ этой стороны обсуживать вопросъ людямъ болѣе компетентнымъ; мы вамъ скажемъ — съ вашей же точки, народной: какъ это вы въ такомъ прекрасномъ посвященіи не нашли ничего лучшаго сказать русскому крестьянину, кромѣ слѣдующихъ словъ:

Какъ съ тобою я похаживалъ
По болотинамъ вдвоемъ,
Ты меня по-часту спрашивалъ:
Что строчишь карандашомъ?
Почитай-ка! Не прославиться,
Улюдить тебѣ хочу.
Буду радъ, коли понравится,
Не понравится — смолчу.
Не побрезгуй на подарочекъ!
А увидимся опять,
Выпьемъ мы по доброй чарочекъ
И отправимся стрѣлять.

А вѣдь эти слова очень характерны — для «посвященія!»

Далѣе, приведя стихотвореніе «Пѣснь Еремушкѣ», критикъ говорить: «Что это такое?» Повторимъ еще разъ. Нельзя достаточно налюбоваться на слѣдующіе стихи, обращенные къ простому народу:

Въ насъ подъ кровлею отеческой,
Не запало ни одно
Жизни чистой, человѣческой
Плодотворное зерно.

Мы не вѣримъ собственнымъ глазамъ, не вѣримъ, чтобъ эти стихи могли вытти изъ подъ пера, посвятившаго своихъ «Коробейниковъ» одному изъ народа, изъ подъ пера писателя, будто бы «ненавидящаго любя!» Какъ же мы повѣримъ слѣдующимъ словамъ, сказаннымъ тѣмъ же г. Некрасовымъ:

«Во многомъ насъ
Опередили иноземцы,
Но мы догонимъ въ добрый часъ!
Лишь Богъ помогъ-бы русской груди

— 69 —

Вздохнуть пошире, повольнѣй —
Покажетъ Русь, что есть въ ней люди,
Что есть грядущее у ней.
Она не знаетъ середины —
Черна — куда ни погляди!
Но не проѣлъ до сердцевины
Ея порокъ. Въ ея груди
Бъжитъ потокъ живой и чистой
Еще жьмыхъ народныхъ силъ;
Такъ подъ корой Сибири льдистой
Золотоносныхъ много жилъ»...

Какъ въ 1856 году еще могъ написать послѣднее стихотворение г. Некрасовъ, а въ 1859 году онъ уже говорилъ, что «въ насъ нѣтъ ни одного человѣческаго зерна?» Игра ли словъ въ томъ и другомъ случаѣ, теорія ли тутъ виновата? Будь же проклята та теорія — скажемъ мы, перефразируя стихи г. Некрасова — теорія, которая изъ-за тумана отвлеченныхъ представленій, не видитъ жизни, и въ жизни нашего народа не видитъ ни одного плодотворнаго зерна! Она любитъ не народъ, а свои абстрактныя идеи, любитъ — себя. Было время, когда этакой стихъ не возмущалъ читателя; было время той слѣпоты, когда мы считали плодотворными только сѣмена, посѣянныя людьми во фракахъ и мундирахъ, но эта слѣпота срѣзана давно, какъ наростъ, какъ бѣльмо; было время нашего безостановочнаго коверканія передъ народомъ, нашего ученаго и литературнаго самодурства передъ массой, съ изумленіемъ глядѣвшей на этихъ коверкавшихся господѣ, выводившихъ свои пѣсни на разные лады, выкидывавшихъ штуки на разныя манеры; но время это безвозвратно ушло...

Баю-баюшки-баю...

Это напомнило намъ другую колыбельную пѣсню г. Некрасова былыхъ временъ — такъ мы называемъ ее потому, что она написана лѣтъ пятнадцать назадъ и нѣкогда очень нравилась. А въ эти пятнадцать лѣтъ много воды утекло! Ту, прежнюю колыбельную пѣсню, мы не находимъ уже въ этомъ собраніи сочиненій — и очень рады за г. Некрасова, если онъ ее выбросилъ. Тамъ тоже мать, убаюк ивая своего сына, пѣла:

Будешь ты чиновникъ съ виду
И подлецъ душой,

— 70 —

Провожать тебя я выду—

И масну рукой!

Въ день привыкнешь ты картинно

Шею гнуть свою

Спи, пострълъ, пока невинный!

Баюшки — баю.

Тогда, мы помнимъ, эта колыбельная пѣсня, пародія на всѣми повторяемую пѣсню Лермонтова — ужасно нравилась. Мы тогда, какъ и четыре года назадъ, были въ горячкѣ и преслѣдовали мелкихъ взяточниковъ, плутишекъ, и литература наша гордо высила голову, наказавъ квартальнаго N, или секретаря земскаго суда NN. Мы тогда были отчаянные прогрессисты и аплодировали г. Некрасову за ту безобразную пѣсню, гдѣ мать называетъ малютку «подлецомъ»... нѣтъ, не называетъ, а съ удовольствіемъ пророчитъ ему это бле- стящее положеніе. Но времена немного перемѣнились: бѣдные чинов- ники оказались совсемъ не такъ виновными, какъ думала тогдашняя прогрессивная литература, человѣческое чувство вступило въ свои права — и отшатнулось съ презрѣніемъ отъ этой тупой ненависти, простительной человѣку неопытному, но не извинительной гуманисту, какъ тогда себя мы величили.

Теперь г. Некрасовъ, въ «Пѣсни Еремушкѣ», нашелъ нужный возобновить забытый мотивъ, и приложилъ его не къ чиновнику — времена перемѣнились — а къ бѣдному крестьянину! Только одна холодная, чисто-разсудочная мысль, которой до другихъ отправленій души нѣтъ дѣла, для которой чувство есть помѣха напередъ слѣ- ланному заключенію о народѣ, какъ грубая обстановка есть тоже помѣха филантропической идеѣ — только такая мысль, готовая рас- ширить свои крылья въ кабинетѣ и сжаться въ инронію, когда передъ нею представятъ жизнь — только такая мысль можетъ сама себя успокоивать отвлеченными разсужденіями....

Во второй половинѣ своей «Пѣсни Еремушкѣ» г. Некрасовъ выска- зываетъ общія идей своихъ стихотвореній; идей эти для нашего времени безупречны. Но этого намъ мало. Если г. Некрасовъ будетъ излагать свои мысли въ стихахъ, то онѣ будутъ забыты. Для этого существуетъ проза. Намъ нужно видѣть эти мысли въ жизни народа олицетворенными, намъ пужно видѣть не одну любовь къ идеѣ, но и въ жизни къ тому, что носить эту удею. Тамъ же, гдѣ мы 'се искали, какъ въ «Крестьянскихъ дѣтяхъ», въ «Коробейникахъ»,

— 71 —

въ «Власѣ», «Знахаркѣ» — тамъ мы находимъ одно черствое изученіе этой жизни, однѣ поверхностныя краски, и, наконецъ, высказанное о ней сужденіе такого рода, что въ ней нѣтъ ни одного человеческаго зерна! Какъ же воспѣвать то, въ чемъ нѣтъ и зерна человѣческаго!... Охъ, загубило насъ фразерство въ прозѣ, губить оно насъ и въ стихахъ! Губить тѣмъ, что не позволяетъ всмотрѣться въ жизнь — низко-де очень, ниже нашегоъ умственнаго уровня; загубило тѣмъ, что изгнало любовь изъ всѣхъ поръ нашей души и замѣнило ее чваннымъ разсужденіемъ. А что сдѣлаешь въ поэзіи съ самыми лучшими разсужденіями, когда они только отталкиваютъ такъ называемыхъ поэтовъ отъ грубой дѣйствительности? загубило тѣмъ, что заставило видѣть въ русскомъ народѣ одну мерзость и запустѣніе, такую мерзость, которая не мирится ни съ какою филантропischескою иностранною книжкою: мы любимъ-молъ абстрактъ народа, идею, а не самый народъ. Загубило еще тѣмъ, что фразёрству трудно сдѣлать тагъ въ жизнь дѣйствительную отъ фразы; всѣ это чувствуютъ, и никто не можетъ перешагнуть этой бездны. Загубило тѣмъ, что приучило къ фейерверку фразъ, который особенно несносенъ въ стихахъ, ибо тамъ онъ такъ же остается фразой, какъ и въ прозѣ, да, сверхъ того, занимаетъ непринадлежащее ему мѣсто — поэзіи. Много нужно смиренія будущему таланту, если онъ захочетъ быть поэтомъ: нужно отбросить въ сторону весь блескъ общихъ мѣстъ и дешевой филантропіи — и изучать жизнь, любить ее и то только писать, что навѣваетъ эта любовь... То будетъ любовь не чиновницы, которая убаюкиваетъ своего сына названіемъ подлеца; то будетъ не любовь няни, которая учитъ дитя кланяться, ничего не дѣлать и только играть съ дѣвками — то будетъ иная любовь... Она подмѣтитъ въ народѣ черты, которыхъ мы съ вами, г. Некрасовъ, не знаемъ; и на ея пѣсню отзовется восторгомъ... не наша братья, писатели, а самъ народъ. Тотъ, кто это скажетъ народу, будетъ и самъ любимъ народомъ.

Послѣ всего сказаннаго выпе, никому не покажется страннымъ, что нѣкоторые мотивы стихотвореній г. Некрасова, казалось бы, чисто-русскіе, навѣянные жизнію, на самомъ дѣлѣ навѣяны книгой, чтеніемъ другихъ поэтовъ. Въ этихъ случаяхъ г. Некрасову принадлежить честь окончательной отдѣлки и во многихъ случаяхъ превосходной. Такимъ образомъ поэма Крабба «Приходскіе списки» дала тему одной изъ лучшихъ пьесъ г. Некрасова: «Забытая деревня».

— 72 —

Изъ описанія Крабба забытаго деревенскаго дома у г. Некрасова вышло превосходное стихотвореніе, такъ начинающееся:

У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избенку лѣсу попросила...

Г. Некрасовъ, оставивъ въ сторонѣ описаніе заброшеннаго господ- скаго дома — описаніе такое поэтическое въ стихѣ Крабба, по отзыву англійскаго критика Джефри, переданное нами въ подстрочномъ переводѣ г. Дружинина — оставивъ въ сторонѣ это описаніе дома, г. Некрасовъ всю силу описанія обратилъ на распоряженія бур- мистра — и нельзя сказать, чтобы отъ этого стихотвореніе не вы- нgrало...» Далѣе критикъ приводитъ отрывокъ изъ той-же поэмы Крабба, передѣланный, по его словамъ въ стихотвореніе, подъ на- званіемъ «Свадьба».

Свой обширный критическій этюдъ критикъ заключаетъ слѣдую- щимъ выводомъ:

«Мы собрали факты изъ воспоминаній и изъ книжки г. Некра- сова, чтобы показать, что у него постоянно идутъ, или, лучше ска- зать, ишли до послѣдняго времени, рядомъ, два направленія: одно, въ которомъ есть и непосредственное чувство, и одушевленіе, и поэ- зія, и лиризмъ — остатокъ прежняго поэтическаго мотива, прежней поэтической теоріи. Здѣсь онъ дѣлается поэтомъ, на сколько теорія, проникнутая симпатіей къ народу, можетъ сдѣлать поэтомъ чело- вѣка, не имѣющего художническаго таланта. Тутъ у него есть и сила негодованія и теплота увлеченія. Но рядомъ съ этимъ направ- леніемъ у него идетъ другое, въ которомъ господствуетъ теорія, мертвая, холодная — и грустнѣе всего, несправедливая. Вторая теорія служитъ уже абстракту народа, а не народу.

Эта теорія, состоящая вся изъ одного отрицанія, прежде всего, не есть какая-либо новость въ нашей литературѣ. Мы уже пере- жили одно отрицаніе — самое безотрадное, отрицаніе Гоголя, вре- менѣ «Мертвыхъ Душъ» и стихотвореній Лермонтова. То было отри- цаніе до такой степени безпощадное, что не вѣрится теперь. Если хотѣли что-нибудь побранить — называли русскимъ; даже слово «русскій» не говорили, а россійскій. Славянинъ — было браннымъ словомъ, и это отчаянное, ожесточенное отношеніе ко всему своему вызвало и развило больше всего славанофильство. Пусть не думаютъ, чтобы гоголевское или лермонтовское отрицаніе было мелко — нѣть,

["— 73 —", "оно захватывало всѣ стороны, только оно не выражалось такъ обна-\nженно, сухо, въ голыхъ сентенціяхъ, какъ напр., у г. Некрасова.\nТаланты Гоголя и Лермонтова облекали безпощадное отрицаніе\nблестящими, въ высшей степени поэтическими формами.", "Но въ первую пору отрицанія — и это нужно замѣтить осо-\nбенно — великіе отрицатели, каковы Гоголь и Лермонтовъ, обра-\nщались преимущественно къ тогдашнему нашему образованному,\nчиновному, высшему классу — и поэтому были правы. Духъ вре-\nмени быстро перенесъ поэтическіе замыслы на иную арену — кре-\nстьянинъ и работникъ сдѣлались героями, и имъ то посвятилъ свое\nсочувствіе «поэтъ абстракта». Что же вышло у г. Некрасова? Онъ\nбросилъ камень въ того, кого защищаетъ теорія! Вы, г. Некра-\nсовъ, мѣтили не туда, куда попали; и любовь къ народу осталась\nу васъ знаменемъ, за которымъ не слѣдуетъ никакого народа. Вы\nополчились на то, что защищаете — гдѣ же выходъ?", "Это со стороны идеи отрицанія г. Некрасова. Со стороны же\nформы намъ не нужно будетъ много доказывать, что желѣць и про-\nизведенія ея, холедныя, разсудочные — не поэзія. Стихи г. Некра-\nсова то же обличеніе, которое мы видимъ и въ нашей прозаической\nлитературѣ. Въ этомъ отношеніи г. Некрасовъ стоитъ ниже Щед-\nрина и Печерскаго, потому что ихъ сатира одѣта въ формы раз-\nсказовъ; въ нихъ выведены лица, лица эти имѣютъ характеры,\nподъ ногами у нихъ есть почва — и обличительный разгулъ ихъ\nавторовъ имѣетъ дѣло съ дѣйствительностію.", "Поэзія — не сатира; сатира есть одинъ изъ элементовъ поэзіи,\nодна изъ сторонъ ея. Сатирикъ не видитъ въ мірѣ ничего, кромѣ\nошибки, пустоты, ничтожества — а кто скажетъ, что въ обществѣ,\nкоторое бичуетъ сатирикъ, ничего нѣтъ? Если въ немъ дѣйстви-\nтельно ничего нѣтъ, то изъ ничего и не рождается ничего. Вотъ\nна основаніи какихъ причинъ, умъ никогдаѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 74 —

Это намъ говорятъ многія изъ стихотвореній, выше нами указан-
ныхъ. Слѣдовательно у г. Некрасова есть задатки того, чего тре-
буетъ истинная поэзія. Тамъ, напр., гдѣ онъ находился подъ влія-
ніемъ г. Тургенева, тамъ, гдѣ онъ описываетъ не крестьянъ, а
русскую природу, которой сочувствуетъ, тамъ, наконецъ, гдѣ обще-
ственная пошлость вызываетъ у него непосредственное чувство не-
годованія — тамъ и стихъ его дѣлается поэтичнѣе; тамъ же, гдѣ
онъ, взявъ себѣ въ руководители только теорію, смотритъ на обще-
ство изъ-за параграфовъ книгъ, какъ въ «Еремушки», тамъ онъ
доходить до результатовъ невообразимо-противорѣчащихъ ему же
самому, такъ что изъ нихъ и выхода нѣтъ. Съ другой стороны,
плохой тотъ поэтъ, у котораго истины науки читаются въ стихахъ,
какъ въ учебникѣ. Надѣемся, это доказывать не нужно. Какимъ-же
образомъ писатель, который имѣтъ за собою лѣтъ двадцать лите-
ратурной дѣятельности и слѣдовательно не принадлежитъ къ тѣмъ
юношамъ, которые пишутъ диссертаціи въ стихахъ; писатель, который
съ лѣтами долженъ дѣлаться требовательнѣй въ художественномъ отно-
шеніи, какимъ образомъ онъ можетъ дойти до этихъ результатовъ?
Что это — упадокъ творчества или статьи въ стихахъ, писанныя
для журнала, въ угоду массѣ?

Г. Некрасовъ постоянно затрогиваетъ предметъ, дорогой каж-
дому — и въ этомъ его сила и все достоинство. Онъ больше, нежели
кто другой изъ нашихъ поэтовъ, носить въ себѣ зачатки того ли-
ризма, которому какъ-будто суждено жить въ будущемъ, и на который
указалъ намъ первый Кольцовъ. Г. Некрасовъ дѣйствуетъ въ духѣ
времени, старается уловить поэзію, идетъ какъ-будто по слѣдамъ
ея — и не можетъ догнать. Его «Коробейники», его «Крестьянскія
дѣти» говорятъ намъ, что предметъ, полный жизни, гдѣ-то близко,
вотъ чуть-чуть, и онъ бы нашелъ его... а между тѣмъ нѣтъ! Да,
нѣтъ того поэтическаго элемента, котораго пщетъ г. Некрасовъ. То
онъ съ озлобленіемъ набрасывается на этотъ предметъ и говоритъ,
что въ немъ нѣтъ «ни одного человѣческаго зерна», то въ дру-
гомъ мѣстѣ говорить, что въ народѣ кроются великія, тайнствен-
ныя силы — а какія силы никто ихъ не видитъ, и г. Некрасовъ
не предчувствуетъ ихъ, какъ поэтъ. Вотъ это дурно... не въ насъ-ли
самыхъ лежить причина того, что мы не видимъ хорошо окружаю-
щій міръ? Давно бы пора спросить это у себя самого, и тогда,
можетъ быть, много излишнихъ проклятій окажется въ нашемъ

— 75 —

негодованіи! — Вотъ вопросъ, о который суждено было разбиться таланту г. Некрасова тамъ, гдѣ онъ хотѣлъ быть поэтомъ, а не обличителемъ только. Что дѣлать? участь эту долженъ раздѣлить г. Некрасовъ со многими, поэтами и непоэтами, учеными и лите- раторами нашего времени... Есть поэты съ міросозерцаніемъ широ- кимъ и узкимъ. Это не подлежить сомнѣнію. Многіе, вѣроятно, думаютъ, что г. Некрасовъ принадлежить къ первымъ. Онъ всего касается: политическихъ вопросовъ, общественныхъ сторонъ жизни, народа и его вѣрованій, интимныхъ сторонъ сердца человѣческаго. Чего въ самомъ дѣлѣ шире? — Но если вы вслушаетесь въ тонъ этихъ широкихъ взглядовъ, то увидите, что онъ очень монотоненъ. Отрицаніе, отрицаніе и отрицаніе — вотъ его девизъ на всякомъ пути, точно журнальныя статьи, заданныя какимъ-нибудь узьелькимъ направленьцемъ. Девизъ легкій и доступный каждому! Онъ не тре- буетъ ровно никакихъ разсужденій и міросозерцанія, точно такъ же, какъ безразличная похвала всему существующему — тоже очень легка. Міросозерцаніе старое, сороковыхъ годовъ, и мы его не на- зовемъ широкимъ. Въ наше время гораздо труднѣе отличить годное отъ негоднаго, а между тѣмъ въ этой-то трудности и состоитъ задача и политическихъ наукъ и философіи. Поэзія, какъ высшее чутье народа, должна намъ помогать тамъ, гдѣ наука колеблется при помощи одного холоднаго ума. Поэзія должна своимъ сочув- ствіемъ согрѣть тѣ блестящіе огоньки, которые поднимаются въ наше время надъ безконечнымъ пространствомъ нашей жизни. Въ этомъ отношеніи поэтъ будетъ и передовой человѣкъ... *)

* * *

Выписавъ стихотвореніе:

Праздникъ жизни, молодости годы —
Я убилъ подъ тяжестью труда,
(и т. д....)

критикъ «Русскаго Слова» говорить:

**) «Эти шесть куплетовъ Некрасова превосходно опредѣляютъ зна-
ченіе всей его поэтической дѣятельности и въ то же время служать
великолѣпнымъ образчикомъ этой дѣятельности. Некрасовъ говорить

*) Разборъ этой критики А. Гиторьевымъ см. далѣе (1862 г.).

**) «Русское Слово» 1861 г. № 11.

— 76 —

о себѣ совершенно справедливо, что онъ не ищетъ образовъ для
выраженія явленій дѣйствительности, не вырабатываетъ для нихъ
изящной формы, а просто выливаетъ въ своихъ стихотвореніяхъ
то настроение, которое вызвали въ душѣ эти явленія: слезы — такъ
слезы, желѣть — такъ желѣть, сарказмъ — такъ сарказмъ. Нашъ поэтъ
понимаетъ самого себя, не обманывается на свой счетъ; онъ чув-
ствуетъ, что его сила состоитъ не въ яркости образовъ, не въ от-
дѣлкѣ подробностей, не въ пѣвучести стиха, а въ искренности чувства,
въ глубинѣ страданія, въ неподдѣльности стона и слезъ. — При-
веденное мною стихотвореніе представляетъ собою слово поэта о са-
момъ себѣ; смыслъ этого слова вѣренъ; тонъ, которымъ произнесено
это слово, гармонируетъ съ тономъ всей некрасовской поэзіи; сурово
относится Некрасовъ къ явленіямъ жизни; сурово и нерадостно
смотритъ онъ и на свою собственную дѣятельность; но эта суро-
вость не имѣть ничего общаго съ великопостною суровостью какого-
нибудь аскета пуританина; это не та суровость, которая во имя
узкой идеи выжимаетъ изъ жизни сокъ и систематически давить
всякую радость; это, напротивъ, естественная, печальная, задум-
чивая, порою желчно-раздражительная серьезность человѣка, много
страдавшаго на своемъ вѣку, смотрѣвшаго съ непритворнымъ уча-
стіемъ на страданія другихъ, дошедшаго до невольнаго отвращенія
къ причинѣ своихъ и чужихъ страданій, и совершенно потерявшаго
ребяческую способность и малодушную потребность зажмуривать глаза
и утѣшать себя и публику фантастическими надеждами. Истинная
любовь всегда правдива, всегда безпощадна, всегда старается ви-
дѣть свой предметъ, какъ онъ есть, и никогда не боится тѣхъ
тяжелыхъ ощущеній, которые можетъ вызвать созерцаніе неподкра-
шенной дѣйствительности. Такая любовь живымъ и чистымъ клю-
чемъ бьетъ въ стихотвореніяхъ Некрасова.

Онъ проповѣдуетъ любовь
Враждебнымъ словомъ отрицанья,
И каждый звукъ его рѣчей
Плодитъ ему враговъ суровыхъ,
И умныхъ и пустыхъ людей,
Равно клеймить его готовыхъ.
Со всѣхъ сторонъ его клянутъ,
И только трупъ его увида,
Какъ много сдѣлалъ онъ, поймутъ,
И какъ любилъ онъ ненавидя.

— 77 —

Некрасовъ только въ одномъ отношеніи ошибается насчетъ самого себя; онъ, смотря на свою дѣятельность самымъ трезвымъ взглядомъ, оцѣниваетъ самого себя ниже своего достоинства; онъ считаетъ себя сатирикомъ, но этого слишкомъ мало; обличать пороки окружающего общества можетъ всякий, кто достаточно развилъ въ себѣ нравственное чувство, или, вѣрнѣе, силу простого здраваго смысла, чтобы стать выше уровня массы и отличать бѣлое отъ чернаго; и Персій обличалъ пороки римскаго общества, и Кантеміръ обличалъ, и Буало обличалъ; но ни Персій, ни Кантеміръ, ни Буало не могутъ быть названы поэтами. Некрасовъ не учитъ насъ: вотъ это хорошо, а то дурно; это мы и безъ него знаемъ; онъ увлекаетъ насъ силою лирическаго чувства; онъ самъ плачетъ, стонетъ, проклинаетъ; то тихая грусть, то мрачное отчаяніе, то нѣжное сочувствіе разлиты въ его произведеніяхъ, и всѣ эти настроенія вызваны такими реальными явленіями и выражены въ такихъ простыхъ, мужественныхъ звукахъ, что они прямо идутъ отъ сердца поэта къ сердцу читателя,

> Какъ внезапно хлынувшія слезы
> Съ огорченнаго лица.

Никакой риторъ-сатирикъ, никакой краснорѣчивый проповѣдникъ не увлечетъ и не растрогаетъ васъ до слезъ, если онъ самъ не чувствуетъ того, что хочетъ перелить въ васъ. А кто перечувствовалъ столько, сколько — Некрасовъ, и кто увѣковѣчилъ эти чувства въ такихъ металлическихъ звукахъ, которые сами собою западаютъ въ намять и врѣзываются въ душу читателя, тотъ не только обличитель, не только сатирикъ, тотъ поэтъ, великий поэтъ, т. е. человѣкъ, глубоко чувствующій и сильно отзывающійся на истинно-человѣческіе вопросы. — Такихъ людей и такихъ поэтовъ не забываетъ народъ, сколько-нибудь достигшій самосознанія. Два стиха Некрасова:

> Но не льшусь, чтобы въ памяти народной
> Уцѣлѣло что-нибудь изъ нихъ

оскорбительны для нашей народной гордости. Слишкомъ тяжело думать, что нашъ добрый народъ ни однимъ добрымъ словомъ не почтитъ памяти тѣхъ людей, которые горячо и безкорыстно его любили, вмѣстѣ съ нимъ терпѣли горькую долю, и своими трудами

— 78 —

приготовили ему болѣе свѣтлую участь. Когда мы встрѣчаемъ школь-
наго товарища, терпѣвшаго вмѣстѣ съ нами скуку казенныхъ уро-
ковъ и тяжелую рутину учителей, мы радуемся ему, протягиваемъ
ему руку, вмѣстѣ съ нимъ припоминаемъ прошлое и разсуждаемъ
о настоящемъ; мы даже осуждаемъ тѣхъ черствыхъ джентльменовъ,
которые вышедши въ люди, забываютъ своихъ сверстниковъ, дѣлив-
шихъ съ ними въ молодые годы горе и радость, и остановившихся
на низшихъ ступеняхъ іерархической лѣстницы. Скажите, неужели же
цѣлый народъ будетъ такъ же забывчивъ, или такъ же неблаго-
даренъ, какъ бываютъ немногіе сухіе господа? Неужели народъ,
достигнувъ той степени развитія, которая теперь составляетъ для
насъ предметъ неосуществимыхъ желаній, забудетъ тѣхъ честныхъ
и скромныхъ работниковъ, которые не щадя плечей и головъ, сно-
сили камни для будущаго зданія и закладывали фундаментъ, не
надѣясь даже дожить до окончанія постройки. Если бы такъ было
дѣйствительно, тогда всю литературную дѣятельность Некрасова
пришлось бы назвать дон-кихотскимъ подвигомъ; для пустого и вѣтря-
наго народа работать не стоитъ; самыя страданія такого народа,
если бы только онъ былъ возможень, были бы такъ же смѣшны
и приторны, какъ страданія чувствительной барыни, падающей
въ обморокъ оттого, что завизжала ея любимая собачка; но этого
нѣтъ; народъ любить и помнить своихъ друзей, только, къ сожа-
лѣнію, онъ ихъ не знаетъ. Попробуйте обласкать человѣка забитаго,
заваленнаго работою, привыкшаго голодать и зябнуть, вы увидите,
что онъ къ вамъ привяжется сильною преданностью существа, по-
мятаго жизнію и незбалованнаго нѣгою. Пусть русскій простолю-
динъ услышитъ и пойметъ задушевное слово, сказанное безъ задней
мысли о его житьѣ-бытьѣ, о его простомъ, невыплаканномъ горѣ,
и вы увидите, что онъ запомнить это слово, начнетъ мурлыкать
его въ часы раздумья и передастъ его дѣтямъ и внукамъ вмѣстѣ
съ своими незатѣйливыми, заунывными напѣвами. Кто любитъ на-
родъ, тотъ вѣритъ въ его силы, хотя порою тяжело становится
отстаивать эту вѣру отъ набѣгающихъ сомнѣній. Некрасовъ, поэтъ
трезвыхъ отношеній къ жизни и безотраднаго скептицизма, достав-
шагося горькимъ житейскимъ онымомъ, также вѣритъ въ непочатыя
силы народа, въ естественную мощь человѣческой природы.

Онъ говорилъ: «во многомъ насъ
Опередили иноземцы,
Но мы догонимъ въ добрый часъ! (и т. д....).

— 79 —

Какъ истинный поэтъ, какъ живой человѣкъ, Некрасовъ любить
человѣка, и относя мрачныя стороны нашей жизни къ числу про-
ходящихъ заблужденій, смотритъ въ отдаленное будущее съ свѣт-
лою, твердою, мужественною надеждою. Вотъ какую пѣсню поетъ
нашъ поэтъ надъ снящимъ младенцемъ:

Въ пошлой лѣни усыпляющій
Пошлыхъ жизни мудрецовъ
Будь онъ проклятъ растлѣвающій,
Пошлый опытъ — умъ глупцовъ!
(и далѣе семь куплетовъ)...

Дѣйствительно, поэту-реалисту, подобному Некрасову, надо вѣ-
рить въ природную силу человѣка сильнѣе, чѣмъ тому незлобивому
поэту, который прислушивается къ звукамъ своей миролюбивой лиры,

Любя безпечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой.

Поэты-сибариты, которыхъ у насъ такъ много, зажмуриваютъ
глаза, когда имъ приходится видѣть что-нибудь некрасивое и не-
чальное; чтобы не сталкиваться съ такими сюжетами, они обра-
щаются къ античному міру или къ области своихъ собственныхъ,
чисто личныхъ ощущеній; живя и дѣйствуя такимъ образомъ, они
могутъ безъ особеннаго труда сохранить любовныя отношенія къ жизни
и къ людямъ; они ихъ не знаютъ, а мягко относиться къ тому,
чего не знаешь, вовсе не трудно. Но тотъ поэтъ, который живетъ
одною жизнью съ нами, тотъ, кто видитъ, какъ мы падаемъ
и барахтаемся въ грязи, тотъ, кто вымѣстѣ съ нами страдаетъ и па-
даетъ, кто въ своихъ произведеніяхъ не старается стать выше
этихъ человѣческихъ слабостей и страданій, — тотъ, конечно, дол-
женъ сильно вѣрить въ возможность обновленія, тотъ, конечно,
всѣми силами своего существа долженъ стремиться къ лучшему бу-
дущему. Страстности, патетическаго стремленія, пламеннаго отри-
цанія вы найдете у Некрасова больше, чѣмъ у всѣхъ остальныхъ
нашихъ лириковъ, вымѣстѣ взятыхъ. Вѣры въ человѣка у него
также больше, чѣмъ у всѣхъ другихъ, именно потому, что въ немъ
сильнѣе чѣмъ въ другихъ существуетъ потребность этой вѣры.
Только тотъ докторъ твердою рукою запускаетъ свой ланцетъ
въ гнойную рану больного, который знаетъ, что больной можетъ

— 80 —

и долженъ вынести операцію. Рѣзать умирающаго человѣка — трудъ тяжелый и неблагодарный. Только тотъ поэтъ способенъ безпощадно обнажить передъ нами язвы нашего общества, кто вѣритъ въ его силы; въ противномъ случаѣ поэтомъ-обличителемъ неминуемо овладѣетъ уныніе, и скоро лихорадочная энергія, съ которой онъ приступилъ къ своей вивисекціи, превратится въ тупую, вялую, мертвенную апатію. Но унынія вы у Некрасова не найдете; мрачна та картина, которой отдѣльные уголки вырисовываются въ его произведеніяхъ, но велика энергія поэта, живетъ въ немъ свѣжая любовь къ человѣку, и ни на минуту не покидаетъ его твердое усѣжденіе въ томъ, что должно быть и будетъ лучше. Некрасовъ неспособенъ сказать намъ: жизнь должна быть страданіемъ, терпите ваши страданія, миритесь съ жизнью, какова она есть. Въ его стихотвореніяхъ нѣтъ малодушныхъ жалобъ; онъ не осуждаетъ тѣхъ слабыхъ существъ, которыя плачутъ, но неспособенъ състь съ ними рядомъ и заплакать вмѣстѣ съ ними; въ его произведеніяхъ слышатся ожесточенные крики, звуки сознательнаго негодованія, горькія слезы озлобленія, далеко не безпредметнаго. Онъ говоритъ намъ своими произведеніями: «мы страдаемъ, но страдаемъ потому, что глупы и вялы; потомъ наши будутъ умнѣе насъ, и имъ будетъ легче жить на свѣтѣ; мы страдаемъ, но этого не должно быть и не будетъ; работать, работать надо; опускать руки стыдно и глупо».

Покуда, лучшею работую, достойною поэта и человѣка, является страстное, неутомимое преслѣдованіе зла во всѣхъ его видопознѣніяхъ; преслѣдованіе это выражается въ протестѣ, который не пропадетъ для подростающаго поколѣнія; чего нельзя искоренить, то надо по крайней мѣрѣ обнаружить, вывести на свѣтѣ, показать во всемъ величіи безобразія. Чтобы такое клейменіе зла не вышло бездушнымъ перечнемъ преступленій и подлостей, необходимо могучее дарованіе, необходимо, чтобы поэтъ страдалъ вмѣстѣ съ угнетеннымъ и вслѣдствіе этого всею душею ненавидѣлъ обидчиковъ и утѣснителей. Именно такимъ поэтомъ является Некрасовъ; за такого поэта знаетъ его вся грамотная Русь, но я рѣшаюсь еще разъ напомнить объ этомъ, потому что повторять подобныя вещи всегда хорошо и всегда умѣсто.

Приводить-ли еще отрывки изъ стихотвореній нашего поэта? Ограничусь двумя-темя выписками, въ которыхъ выразится то, ка-

— 81 —

кимъ образомъ Некрасовъ, поэтъ нашей скорби, откликается на
разнообразныя страданія людей, находящихся въ самыхъ различ-
ныхъ положеніяхъ. Вотъ тужить бѣднякъ:

Все — поводъ къ искушенію,
Все дразнитъ и язвитъ
И руку къ преступленію
Нетвердую манить...
Ахъ! еслибъ часть ничтожную!
Старушку полечить,
Сестрамъ бы не роскошную
Обновку подарить!
Стряхнуть ярмо тяжелаго
Гнетущаго труда,—
Быть можетъ, буйну голову
Сносилъ бы я тогда!
Покинувъ путь губительный,
Нашелъ бы путь иной,
И въ трудъ иной — свѣжительный
Поникъ бы всей душой.
Но мгла отвсюду черная
На встрѣчу бѣдняку...
Одна открыта торная
Дорога къ кабаку. —

А вотъ кручина дѣвушки, выходящей замужъ за фабричнаго:

Богъ не безъ милости — ты спасена...
Что же ты такъ безнадежно грустна?
Ждетъ тебя много попрековъ жестокихъ,
Дней трудовыхъ, вечеровъ одинокихъ:
Будешь ребенка больного качать,
Буйнаго мужа домой поджидать,
Плакать, работать, да думать уныло:
Что тебѣ жизнь молодая сулила,
Чѣмъ подарила, что дастъ впереди...
Бѣдная! лучше впередъ не гляди!

Вотъ жалобы разсыльнаго, носящаго корректуры журналовъ:

«Знай ходи, то въ Колому, то къ Невскому,
Даже Фр — игъ устанетъ марать:
— Объяви, говоритъ, ты К — — му,
Что я больше не стану читать!...
(и далѣе 20 стиховъ).

В. ЗЕЛИНСКИЙ. СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

6

— 83 —

это опредѣленіе своей духовной и поэтической сущности выразилось у Некрасова въ его стихотвореніи «Муза», тамъ, гдѣ онъ говорить: «Нѣтъ, музы, ласково-поющей и прекрасной не помню надъ собою я пѣсни сладкогласной», и особенно въ этихъ стихахъ:

Но рано надо мной отяготѣли узы
Другой неласковой и нелюбимой музы,
Печальной спутницы печальныхъ бѣдняковъ,
Рожденныхъ для борьбы, страданья и трудовъ,—
Той музы плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, униженно просящей,
Которой золото — единственный кумиръ...

Муза Некрасова, говоря его же словами,— «муза мести и печали»,— и мы любимъ и чтимъ эту злобно-скорбящую музу. Такой поэтъ, какъ Некрасовъ, былъ намъ нужнѣе всего.— Его благороднорѣзкое, нелъствовое слово, вмѣстѣ съ немногими другими голосами и пропагандой Бѣлинскаго, больно царапало наши отупѣвшія отъ апатическаго сна нервы, хватало за болѣзненные струны нашего сердца и поддерживало въ насъ, на сколько это было возможно при обстоятельствахъ времени, энергію. И Некрасовъ понялъ смыслъ своего призванія и служилъ ему неизмѣнно, не уклоняясь въ стороны, не дѣлая никакихъ уступокъ и не увлекаясь ложными, хотя и блестящими призраками. Подобными уеніями можно прекунуть многихъ, только не Некрасова, который понималъ, что «покуда не видно солнца ни откуда», то поэту съ подобнымъ настроеніемъ «стыдно спать» и

Еще стыднѣй въ годину горя
Красу долинъ, небесъ и моря
И ласку милой воспѣвать.

Эти стихи были не пустое, звучное слово,— Некрасовъ цѣлымъ рядомъ своихъ самыхъ жизненныхъ произведеній доказалъ противное. Отношеніе его къ жизни, какъ поэта, было настоящее, прямое, истинное отношеніе. Онъ глубоко понялъ окружающую его жизнь со всѣми ея болящими, страдающими, угнетенными и темными сторонами. Вѣрнѣе же всего и глубже всего проникъ онъ въ жизнь и потребности народа. Мы говоримъ преимущественно о производіяхъ прежняго періода его поэтической дѣятельности. Тутъ нѣтъ

6*

— 85 —

Ну, какъ тутъ не подкупиться этимъ образомъ?! Читатель не-
вольно какъ-то этими стихами позволяетъ положить въ карманъ
себѣ взятку — и, совершенно удовлетворенный, мирится съ дядей
Власомъ и начинаетъ любить его! Конечно, бываютъ въ жизни
и такие грандіозные Власы, да только рѣдко между ними встрѣ-
тишь искренняго Власа, а большая часть изъ нихъ остаются тѣми
же выжигами, пройдохами, кулаками и бездушными грабителями,
только подъ іезуитскою маскою благообразнаго смиренія и пощенія.
Положимъ, переломъ въ жизни Власа былъ переломомъ къ луч-
шему; онъ, если и не много принесъ существенной пользы, то хоть,
по крайней мѣрѣ, не дѣлалъ болѣе зла, да вотъ что обидно: пе-
реломъ-то самъ по себѣ нелѣпъ, хоть и глубоко искрененъ и при-
чины перелома этого еще болѣе нелѣпы. Отсутствіе разумности,
здраваго смысла поражаетъ въ подобныхъ явленіяхъ.

Вотъ вамъ другая картина, но какая грустная, какая безотрад-
ная!... Передъ вами голое поле, съ котораго уже давнымъ-давно
сняты хлѣба. Поздняя осень, стаи грачей, пустота и холодъ —
вотъ фонъ этой картины. «Только не сжата полоса одна» — и груст-
ную думу наводить она на поэта, да и на каждаго, кто только
остановится передъ этой картиной. Гдѣ же нахарь?

..... Пахарю моченьки нѣтъ.
Зналъ для чего и пахалъ онъ, и сѣялъ,
Да не по силамъ работу затѣялъ.
Плохо бѣднягѣ — не йстъ и не пьетъ,
Червь ему сердце больное сосетъ,
Руки, что вывели борозды эти,
Высохли въ щепку, повисли какъ плети,
Очи потускли и голосъ пропалъ,
Что заунывную пѣсню пѣвалъ,
Какъ, на соху налегая рукою,
Пахарь задумчиво шелъ полосою.

Нѣсколько штриховъ — и картина готова; а за этою грустною
картиною вашему воображенію предоставляется дорисовывать цѣлую
и еще болѣе грустную драму разбитой жизни, разбитыхъ надеждъ
одного человека, тщетно стремившагося вырваться изъ удушающей
сферы на чистый воздухъ вольнаго простора. И эту жизнь, и эту
силу, и эти надежды разбилъ какой-нибудь нелѣпый капризъ по-
сторонняго...

— 86 —

Вотъ вамъ еще одна новая драма, тоже разбитой, порванной жизни, въ которой чуть-ли не все — общее съ предыдущей. Передъ вами встаетъ поэтическій образъ Груши, простой крестьянской дѣвушки, которой, вслѣдствіе ничѣмъ неоправдываемаго каприза, дано было образованіе вмѣстѣ съ ея барышней и вслѣдствіе еще болѣе нелѣпаго каприза приказано выдти за мужика. Парень ей въ мужья попался добрый, любящій, работящій, который ее

Бить — такъ почти не бивалъ,
Развѣ только подъ пьяную руку.

Онъ даже и подарки, и обновы ей дѣлаетъ, и жалѣетъ ее,
а между тѣмъ, — странное дѣло! — Груня при чужихъ еще ничего,
не блажить, «а украдкой реветъ, какъ шальная» —

На какой-то патретъ все глядитъ,
Да читаетъ какую-то книжку...
Инда страхъ меня, слышь ты, щемитъ,
Что погубитъ она и сынишку:
Учитъ грамотѣ, моетъ, стрижетъ,
Словно барченка каждый день чешетъ,
Бить не бьетъ — бить и мнѣ не даетъ...
Да не долго пострѣла потѣшитъ!
Слышь, какъ щепка худа и блѣдна,
Ходитъ тоись совсемъ черезъ силу,
Въ день двухъ ложекъ не съѣстъ толокна,—
Чай, свалимъ черезъ мѣсяцъ въ могилу...
А съ чего?...

Вы не отдохнули еще отъ тяжелаго впечатлѣнія этой драмы,
а передъ вами уже выдвигается новая. Передъ вами парень, которо-
раго безъ вины высѣкъ сотскій. Кажется бы, дѣло бывалое: не онъ
первый, не онъ и послѣдній — много п до него было, да только
чуть-ли не всѣ остальные многіе прошли послѣ такой операции весь
ужасный рядъ тѣхъ нравственныхъ мученій, про которые разска-
зываетъ парень:

Какъ подумаю, весь задрожу,
На душѣ все черпѣй и чернѣй.
Какъ теперь на людей погляжу?
Какъ приду къ ненаглядной моей?

Нашептало ему ночь сердце много «неразумныхъ и буйныхъ
рѣчей», хотѣлъ ужъ онъ-было привести ихъ и въ исполненіе, да на

— 87 —

утро подвернулась сестра съ словами: «не хочешь ли, братикъ, вина?»
Парень осушилъ цѣлый штофъ и уже въ тотъ день не ходилъ со
dвора!... Полюбилъ онъ сосѣдскую дочку, да староста поперечилъ
и выдалъ силою ее за другого, не милаго. Выскочилъ парень на
улицу съ крикомъ: «погоди! разочтусь я съ тобой!» для смѣлости
хватилъ вина, да и задремалъ въ кабакѣ. «А на утро раздумье
пришло»... Взялся онъ съ артелью у купца передѣлать въ дому
всѣ печи. Передѣлалъ и пришелъ за расчетомъ, купецъ не далъ
ни гроша; парень не удачно ходилъ къ нему восемь недѣль; а артель
межъ тѣмъ требуетъ расчета и грозитъ ему острогомъ. Парень мах-
нулъ рукою, сказалъ съ отчаянія: «пропадай!» и

Побѣжалъ, притаился какъ воръ
У знакомаго дома — п ждалъ.
Да прозябъ, а напротивъ кабакъ,
Разсудилъ: отчего не зайти?
На послѣдній хватилъ четвертакъ,
Подрался — и проснулся въ частп...

Одна открыта торная
Дорога къ кабаку!...

Въ разсказанныхъ нами драмахъ разбивались жизни отдѣльно
взятыхъ существъ, а въ этой взору нашему является уже какъ-бы
общій итогъ всѣхъ разбитыхъ и порванныхъ жизней, всѣхъ безвоз-
вратно утраченныхъ силъ, не сбывшихся надеждъ, картина скорби
и смиреннаго, пришибенного терпѣнія, — это «Забытая деревня»
(приводится стихотвореніе)...

Къ этой послѣдней драмѣ прибавлять нечето и пояснять ее не-
зачѣмъ: она слишкомъ ясно, просто и краснорѣчиво сама за себя
говоритъ вашему сознанію и сердцу. Въ другихъ слояхъ общества
страданія личности зависятъ почти на столько же и отъ нея самой,
насколько отъ окружающей среды. Въ другихъ слояхъ общества
страдающая личность если и не всегда имѣетъ возможность свергнуть
съ себя иго страданій посредствомъ какой бы то ни было борьбы, то
ей хоть остается возможность чѣмъ-нибудь заявить свой протестъ,
слѣдственно хоть какъ-нибудь, но все-таки проявиться активно. Воз-
можность эта уже дается нѣсколько самымъ относительнымъ разви-
тіемъ личности и ея соціальнымъ положеніемъ, съ которымъ болѣе
или менѣе ужъ какъ-то невольно соединяется возможность дѣйствія,

— 88 —

протеста и отпора наплыву враждебныхъ обстоятельствъ. А тутъ,
вѣдь, въ этой замкнутой и приниженной сферѣ, и самое-то страданіе
пассивно: оно безропотно и терпѣливо.

Возьмите теперь «некрасовскаго огородника» и «тройку» и тутъ
вы найдете многое, надъ чѣмъ сильно можно будетъ призадуматься,
и тутъ поглядите вы не малую драму. Это вещи какъ-то родственны
между собою. Какъ въ той, такъ и въ другой въ основаніи лежить
та же идея. Идея эта заключается въ сопоставленіи чувства сим-
патіи, любви, чувства совершенно свободнаго тѣснымъ и узкимъ
условіямъ сословной жизни. Въ первомъ оно падаетъ на мужчину,
во второмъ на женщину. Выраженіе обоихъ чрезвычайно граціозно,
тепло и поэтично. Въ «Тройкѣ» за женщину мыслитъ и страдаетъ
поэтъ; въ «Огородникѣ» онъ заставляетъ самого героя высказывать
свое горе. Грустнѣ всего на душу читателя дѣйствуетъ та нѣсколько
иронически высказанная мораль, которая слѣдуетъ какъ результатъ,
какъ выводъ изъ отношеній свободнаго, человѣческаю чувства любви,
не подчиняющегося никакимъ кастовымъ принципамъ, къ тяжелой,
замкнутости сословныхъ различій.

Знать, любить не рука
Мужику-вахлаку да дворянскую дочь.

Это слова такія, которые много и много заставятъ надъ собою
призадуматься; но мы не будемъ останавливаться надъ ними; иначе
бы это повело насъ слишкомъ далеко — гораздо за предѣлы нашего
журнальнаго очерка!... Говорятъ намъ: «Огородникъ» и «Тройка» —
вещи афектированныя, но, Боже мой, что значитъ эта афектація
передъ громаднымъ впечатлѣніемъ, которое, словно молотъ, неотра-
зимо бьетъ въ глубину вашей души! «Тройка» всѣмъ намъ при-
шлась пò сердцу и по плечу. Посмотрите, гдѣ только ее не поютъ,
и кто только не поетъ ее; хоть и перевираютъ, да все-таки поютъ!
А это, какъ хотите, по нашему мнѣнію, говоритъ безусловно въ пользу
произведенія. Нужды нѣтъ, что оно афектировано, — оно правдиво,
оно искренно, — а въ этомъ-то и есть главное дѣло, и главная при-
чина его популярности.

Всмотритесь же теперь пристальнѣе и глубже во всѣ эти про-
изведенія, и вы поймете значеніе ихъ для того времени, въ какое
они писались.

Отношеніе къ народной жизни Некрасова было реальнѣе всѣхъ

— 89 —

остальныхъ поэтовъ, и это не реальность Пушкина, не реальность Кольцова, нѣтъ, это нѣчто свое, совершенно особенное, чисто индивидуальное, что принадлежитъ исключительно одному Некрасову,— это именно — проникновеніе въ самую глубокую сущность народной жизни со стороны ея насущныхъ потребностей и затаенныхъ, незри-мыхъ страданій. Кольцовъ тоже задѣвалъ эти струны народной жизни, только, по свойству своего таланта, задѣвалъ ихъ со стороны, такъ сказать, психологической, а Некрасовъ со стороны психіатрической, и преимущественно съ соціальной. Въ этомъ ихъ существенное различіе.

Но Кольцовъ стоитъ какъ-то особнякомъ въ нашей литературѣ. Онъ является чѣмъ-то въ родѣ переходнаго звена, связующаго эпоху пушкинскаго періода съ дѣятелями современной намъ русской поэзіи. Кольцовъ не могъ еще стоять посреди тѣхъ животрепещу-щихъ соціальныхъ интересовъ, которыхъ и самая жизнь того времени въ общей массѣ была почти чужда совершенно и которые только въ настоящую минуту могутъ волновать чувство дѣятелей русской мысли. Поэтому мы оставимъ его въ сторонѣ и посмотримъ лучше, кто изъ современныхъ намъ поэтовъ касался народной жизни и какъ, и съ какой стороны, и на сколько касался ея? Это гораздо ближе къ намъ и потому гораздо интереснѣе. Но тутъ — увы! результатъ будетъ весьма скуденъ!...

Въ то время, когда за Некрасовымъ считались уже такія произведенія, какъ «Забытая деревня» и др., Майковъ, напримѣръ, не далъ намъ ничего изъ среды народной жизни, оставаясь вѣчно замкнутымъ въ своемъ строгомъ классицизмѣ, и только недавно послѣднія события вызвали у него дваѣмѣ прекрасныхъ стихотворенія, это: «Сфинксовая загадка» и «Картина». Фетъ въ своихъ «Снѣгахъ» и въ «Гаданьяхъ» далъ два или три очень милые пейзажика, двѣ или три нѣсколько фантастическія вещи — и больше ничего. Полонскій относился нѣсколько живѣе къ этой жизни, но его отношеніе, во-первыхъ, чисто фантастическое, сказочное, хоть и обаятельное всѣмъ обаяніемъ сказки, а во-вторыхъ, оно очень бѣдно, потому что въ то еще время, сколько помнится, выразилось только въ двухъ его стихотвореніяхъ. Нѣсколько болѣе реальности проглянуло у него въ «Бѣглый», самомъ послѣднемъ его стихотвореніи. И желательно, конечно, чтобы оно не было послѣднимъ въ этомъ родѣ. И вотъ въ то-то время раздался одинъ только свѣжій, и вѣрнѣ

— 90 —

русскій звукъ, не принадлежащій Некрасову. Это была «Запѣвка»
Мея:

Охъ, пора тебѣ на волю, пѣсня русская,
Благовѣстная, побѣдная, раздольная,
Пригородная, посельная, попольная, и т. д.

Въ этихъ стихахъ почуялась-было свѣжая сила. Къ нимъ выполнѣ
можно было приложить для охарактеризованія ихъ пушкинскій стихъ.

Здѣсь русскій духъ, здѣсь Русью пахнетъ.

И въ то же время появились его «Хозяинъ», «Русалка» и нѣ-
 сколько другихъ в прекрасныхъ въ своемъ родѣ вещей. Но
въ талантѣ Мея элементъ русскаго, народнаго принялъ не соці-
альный, не современный, а какой-то археологическій колоритъ. Во
всѣхъ его лучшихъ вещахъ этого рода вы невольно чуете Русь
и Русь народную; если хотите, Русь вѣчную, какою суждено ей
быть въ своемъ идеалѣ; если хотите, поющую, празднуюшую, да
только не Русь современного намъ народа. Эта послѣдняя только
и далась одному Некрасову. Читая Мея, вы можете эстетически
наслаждаться; читая Некрасова, вы будете страдать.

Некрасовъ страдаетъ вмѣстѣ съ русскимъ человѣкомъ, но ни-
 сколько не идеализируетъ его. Онъ умѣетъ заставить насъ сочув-
ствовать его горю совершенно не разцвѣчивая его. Онъ глубоко
понимаетъ народъ и внѣ всякой идеализаціи становится даже без-
пощаднымъ въ отношеніи его и проявленій его жизни и духа. За
примѣромъ ходить не далеко: мы припомнимъ вамъ одно его стихо-
твореніе. Вслушайтесь, всмотритесь въ него:

— Такъ, служба! самъ ты въ той войнѣ
Дрался — тебѣ п книги въ руки,
Да дай сказать словцо и мнѣ:
Мы сами дѣлывали штуки.
— Какъ затесался къ намъ Французъ,
Да увидалъ, что проку мало,
Пришелъ онъ, помнишь ты, въ конфузъ
И на попятный тотчасъ драло:
Поймали мы одну семью,
Отца да мать съ тремя щенками,
Тотчасъ ухомяли мусью,
Не изъ фузи — кулаками!

["— 91 —", "Жена давай вопить, стонать;\nРветъ волоса, — илядимъ да тужимъ!\nЖаль стало: топорицемъ хвать —\nИ протянулась, рядомъ съ мужемъ!\nГлядъ: дѣти! Нѣтъ на нихъ лица:\nЛомаютъ руки, воютъ, скачутъ,\nЛепечутъ — не поймешь словца —\nИ въ голосъ, бѣдненькія, плачутъ,\nСлеза прошибла насъ, ей-ей!\nКакъ быть? Мы долю толковали,\nПричибли бѣдныхъ поскорѣй,\nДа вмѣстъ всѣхъ и закопали...\nТакъ вотъ что, служба! вѣрь же мнѣ:\nМы не сидѣли сложа руки,\nИ хоть не бились на войнѣ,\nА сами дѣлывали штукъ!", "Вѣдь не шутя, морозъ подираетъ по кожѣ, становится страшно отъ этой голой ужасающей правды. Вѣдь нельзя отказаться: это наше, это наша жизнь, или по крайней мѣрѣ, одинъ изъ ея загурядно-характерныхъ эпизодовъ! Въ основѣ этой вещи лежитъ страшное пониманіе русской жизни, пониманіе ее до цинизма, до безпощадности — и вотъ этимъ-то и дорогъ намъ Некрасовъ. Эта странная, но жизненная смѣсь звѣрства, удалой похвальбы этимъ звѣрствомъ и совершенно человѣческаго чувства жалости, состраданія, сожалѣніяѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣѣ

— 92 —

Припомните также и стихи изъ «Несчастныхъ». Это уже переходъ отъ безысходнаго отчаянія, мрака и скорби, къ могучей вѣрѣ и свѣтлой надеждѣ. Но эта вѣра и надежда пока еще принадлежать грядущему, будущему; настоящее навѣваетъ на поэта горькія думы, даетъ ему грустные мотивы. Мотивы ему напѣваетъ только жизнь, зато какіе подчасъ мотивы! Намъ особенно нравятся все-таки мотивы, данные ему народною жизнію.

Вотъ хоть «Коробейники». Мы съ удовольствіемъ останавливаемся на этомъ произведеніи, потому что оно раскрыло намъ въ Некрасовѣ много такого, чего мы, при всей нашей вѣрѣ въ его чуткій талантъ, даже и не предполагали въ немъ. Что это за вещь въ сущности? — опредѣлить невозможно, или по крайней мѣрѣ весьма трудно, потому что она не подходитъ какъ-то ни подъ одно шиитическое опредѣленіе стихотворныхъ произведеній. Это повѣсть не повѣсть, поэма не поэма, разсказъ не разсказъ, а нѣчто въ высшей степени жизненное, нѣчто трогающее, задѣвающее и поэтическое — и замѣтьте, жизненное болѣе въ частностяхъ, нежели въ цѣломъ, потому что въ цѣломъ-то въ немъ и нѣтъ ничего, т. е. нѣтъ того, что мы привыкли называть содержаніемъ, сюжетомъ. Шли коробейники, изъ которыхъ одинъ, Ванюха, разстался съ невѣстой, продали они весь товаръ; Ванюха мечтаетъ, какъ къ Покрову онъ женится, но вдругъ попался имъ на дорогѣ недобрый человѣкъ — лѣсникъ, который убилъ изъ ружья обоихъ разомъ, ограбилъ, да пьяный въ кабакѣ и проболтался про свой грѣхъ, вотъ и все! — Ну, чѣмъ-бы тутъ, кажется, вдохновиться? А между тѣмъ взгляните, что сдѣлалъ изъ этого Некрасовъ! Правда, что къ этому произведенію удобнѣе всего примѣняется его собственный стихъ:

Твои поэмы безтолковы,

Обращенный имъ къ самому-же себѣ, да что намъ до того за дѣло, коли въ этой безтолковости есть плоть и кровь, есть обаятельно-захватывающая васъ струя жизни, вѣяніе которой вы инстинктивно чуете чуть что не въ каждой строфѣ!

Вотъ начало этого произведения — полюбуйтесь на это начало: стихи, одинъ за другимъ, такъ и западаютъ въ вашу память, такъ и шевелять вашу душу за ея исключительныя, національныя струны:

— 93 —

«Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситцы и парча.
Пожалѣй, моя зазнобушка,
Молодецкаго плеча!
Выди, выди въ рожь высокую!
Тамъ до ночки погожу,
Я завижу черноокую —
Всѣ товары разложу.
Цѣны самъ платилъ не малыя,
Не торгуйся, не скupись:
Подставляй-ка губы алыя,
Ближе къ милому садпсь!»
Вотъ и пала ночь туманная,
Ждетъ удалый молодецъ.
Чу, идетъ! — пришла желанная,
Продаетъ товаръ купецъ.
Катя бережно торгуется,
Все боится передать.
Парень съ дѣвицей цѣлуется,
Просить цѣну набавлять.
Знаетъ только ночь глубокая,
Какъ поладили они.
Распрямись ты, рожь высокая,
Тайну свято сохрани!

Сколько тутъ удали, широты и страсти въ этой безыскусной
простотѣ! Это чисто русская, удалая, задушевно-теплая поэзія.
Отрывокъ самъ по себѣ до того художественно-закончень и цѣ-
ленъ, что, право, порой намъ становится даже жаль, зачѣмъ это
приступъ къ большой вещи, а не отдѣльное стихотвореніе! Но не
однимъ началомъ щеголяютъ «Коробейники», — нѣтъ, въ нихъ
разсыпано много хорошаго, много истинныхъ алмазовъ, которые
выпукло красуются на общемъ фонѣ, художественно отграненные
опытною рукою хорошаго мастера. Вспомните только «пѣсню убо-
гаго странника».

Я лугами иду — вътеръ свищетъ въ лугахъ:
Холодно, странничекъ, холодно,
Холодно, родпменькой, холодно! и т. д.

Духъ захватываетъ отъ этой страшной, гронадной силы! А между
тѣмъ, что можетъ быть безыскуственнѣе и проще этой пѣсни!
Но простотой-то она и сильна. Это великая и грозная своимъ

— 94 —

величіемъ простота. Дальше уже въ этомъ отношеніи, мнѣ кажется,
поэту итти некуда: въ пѣснѣ странника онъ овладѣлъ элементомъ
народнаго творчества, онъ постигъ тайну этого творчества. У насъ
много было поддѣлокъ подъ народный стиль, но это не поддѣлка;
тутъ совершенно не видать претензіи сдѣлать эту вещицу, такъ
сказать, «понаряднѣе»; она написалась, какъ Богъ положилъ
на душу, она вылилась непосредственно изъ души, какъ одинъ
вопль нашей всеобщей великой скорби. Да, Некрасовъ своею «пѣс-
ней» сталъ поэтомъ этой великой скорби! И «пѣсня убогаго стран-
ника» не должна быть пройдена равнодушіемъ или невниманіемъ, —
нѣтъ, она должна быть подхвачена сотнями тысячъ голосовъ. Да,
эта пѣсня не должна быть забыта: она долгая, безконечная наша
пѣсня. Самъ Некрасовъ лучше всего и характернѣе всего опредѣ-
лилъ ея значеніе:

Вся-то пѣсня — два словца,
А запой ее, дѣтинушка,
Не дотянешь до конца!
Эту пѣсенку мудреную
Тотъ до слова допоетъ,
Кто всю землю, Русь крещеную,
Изъ конца въ конецъ пройдетъ.
Самъ ее Христосъ уюдничекъ
Не допьль — спить вычнымъ сномъ.

Вотъ смыслъ этой пѣсни! Мы отнюдь не увлекаемся, высказывая
эти мнѣнія — мы только открыто исповѣдаемъ нашу личную пскрен-
нюю и задушевную думу. «Пѣсня странника» заставила насъ еще
болѣе вѣровать въ талантъ ея автора. Она намъ много открыла
въ немъ. Въ послѣднее время мы болѣе были склонны къ мнѣнію,
что талантъ Некрасова выдыхается и слабѣетъ; теперь, послѣ
«пѣсни странника», мы готовы вѣрить, что талантъ этотъ крѣп-
нетъ, и что онъ дастъ намъ еще много впереди. Въ этомъ отно-
шеніи, еще болѣе говорить въ пользу нашего убѣжденія одно
небольшое стихотвореніе — «Дума», съ которымъ мы встрѣтились
также въ послѣднее время. Это — сила, сила и сила, которая такъ
и мечется вамъ въ глаза въ каждомъ отдѣльномъ стихѣ. Широта
размаха, чисто русскаго, удаль и здоровье, полное горячей крови,
такъ и брызжетъ въ этомъ стихотвореніи:

— 95 —

Сторона наша убогая,
Выгнать некуда коровушку,
Проклинай житье мѣщанское
Да почесывай головушку. (И т. д.)

Но... чѣмъ больше талантъ, тѣмъ больше и тѣмъ строже съ него
и взыщется. А Некрасовъ не безупреченъ и не безгрѣшенъ отно-
сительно своихъ произведеній. Есть у него вещи, хотя и написанныя
подъ вліяніемъ идеи весьма благородной и честной, но написанныя
не искренно. Спѣшимъ оговориться: если мы говоримъ не искренно,
то это значитъ, что появленіе ихъ вызвано не душевной настоя-
тельной потребностью, а просто какимъ-нибудь постороннимъ обсто-
ятельствомъ. Мы возьемъ «Знахарку» и «Деревенскія новости».
Надѣмся, что какъ то, такъ и другое произведеніе на столько
извѣстны читающей массѣ, что мы можемъ избавить себя отъ не-
удовольствія приводить ихъ въ нашемъ очеркѣ. Будь подъ этими
произведеніями подписано имя гг. Бенедиктова или Розенгейма.
Свистокъ «Современника» не замедлилъ бы, во время оно, взять съ нихъ
извѣстную лепту для своего мѣткаго и злого остроумія; будь они
никѣмъ не подписаны, мы бы просто-на-просто прочли ихъ и ска-
зали бы: дрянь, плохо! — тѣмъ и судъ бы весь былъ поконченъ.
Но, признаемся, когда мы увидѣли подъ ними имя Некрасова,
насъ весьма непріятно покоробило отъ этого. Покоробило еще болѣе,
когда мы увидѣли ихъ рядомъ въ новомъ собраніи его стихотво-
реній. Скажите, Бога ради, г. Некрасовъ, и для чего вы печа-
тали подобныя вещи? какъ вы то сами рѣшились печатать такія
плохія вирши, которые заставляли вчужѣ краснѣть за васъ людей,
уважающихъ вашъ талантъ. Эти стихотворенія могъ написать кто
угодно, но не вы. Вамъ стыдно подписывать подъ ними свое имя.
Писать для какой-нибудь одной современной фразы, которая дав-
нымъ-давно уже успѣла орутинериться и опошлиться, цѣлые стра-
ницы — извините за откровенное выраженіе — стиховной лапши
и ерунды — воля ваша! — неприлично, стыдно, въ особенности
стыдно для человѣка, который могъ намъ дать «Пѣсню убогаго
странника» и много другихъ безподобныхъ вещей. Мы вамъ выска-
зываемъ это прямо и рѣзко, быть можетъ, даже увлекаясь отчасти,
но высказать мягче или совсемъ промолчать мы не считаемъ себя
вправѣ: съ такимъ талантомъ какъ Некрасовъ церемониться нечего,
а тѣмъ бояѣе щадить его! Его силу этимъ не поколеблешь — она

— 96 —

слишкомъ крѣпка, и потому-то давать подобные промахи Некрасову непростительнѣе, чѣмъ кому-бы то ни было другому, по крайней мѣрѣ, таково наше искреннее убѣжденіе.

«Деревенскія новости» выкупаетъ еще отчасти одна чрезвычайно граціозная картинка, это то мѣсто, гдѣ говорится про мальчика-пастуха, убитаго молніей:

Угомонился Волчокъ —
Спитъ себѣ. Кровь на рубашкѣ,
Въ лѣвой рученкѣ рожокъ,
А на шляпкѣ вѣнокъ
Изъ васильковъ да изъ кашки.

Этотъ энизодъ заставляетъ еще нѣсколько снисходительнѣе смо-
трѣть на «Деревенскія новости». Стихъ Некрасова вообще неуклюжъ
и тяжолъ, но мы любимъ эту неуклюжесть и тяжесть — это тяжесть
желѣза, тяжесть желѣзнаго молота; въ ней его сила, его мѣткость.
Тамъ, гдѣ Некрасовъ вдохновляется и пишетъ отъ души, тамъ
его неуклюжій стихъ удивителенъ. И дайте въ этихъ мѣстахъ стихъ
майковскій или меевскій, или всякаго другого поэта, вышло-бы
изъ рукъ вонъ скверно. Тутъ именно нуженъ стихъ Некрасова
со всѣми его оригинальными особенностями. Но... это все относится
къ тѣмъ произведеніямъ, которые вылились изъ непосредственнаго
вдохновенія настрадавшейся души, а тамъ, гдѣ поэтъ нашъ пишетъ
ради одной только заключительной фразы, тамъ эта тяжесть и не-
уклюжесть переходить въ потугу, въ сонливую вялость и произ-
водятъ крайне непріятное впечатлѣніе. Все такъ и кажется, будто
идешь въ сумерки, по грязному, крайне-ухабистому переулку, когда
цетербургская оттепель разжидитъ въ грязь и мутную кашицу весь
уличный снѣгъ. Да, г. Некрасовъ, подобныя вещи никому непри-
годны, они никого не научатъ и ни на кого не произведутъ иного
впечатлѣнія, кромѣ невыгоднаго для васъ. Вѣдь согласитесь, что
любой публицистъ, даже самый тупой и бездарный, свои десятью
строками скорѣе сдѣлаетъ несравненно болѣе пользы, чѣмъ вы
сотнею подобныхъ виршей. Слѣдственно, для чего же и писать ихъ,
для чего же и не поберечь своего стиха, который, право, заслу-
живаетъ болѣе уваженія, чѣмъ вы ему оказываете?

Къ подобной же категоріи мы готовы отнести и еще одну вашу
вещь, которая по формѣ стоитъ, вирочемъ, непозѣримо выше вашей

— 97 —

«Знахарки» и которая задумана несравненно глубже и сердечнѣе. Это — «Несчастные», — вещь и афектированная и добродѣтельная, изображающая каторжниковъ до того добродѣтельными, что они даже заслуживаютъ любовь и благоволеніе своихъ начальниковъ, вещь ложная и ложная самымъ незнаніемъ изображаемой жизни, вещь, въ которой только и есть одинъ силуэтъ живого лица — это кротъ, и только одно правдивое, живое и сердечно-теплое слово, это стихъ:

> Чтобъ человѣкъ не баловался.

А что касается до пѣсни преступниковъ, то о такой ложно афектированной вещи и говорить не стоитъ. Она сдѣлана по-этомъ, сочинена имъ, и, право, съ такими данными, какія лежать въ основѣ «Несчастныхъ», должно бы было распорядиться лучше, чѣмъ вы распорядились.

Доселѣ мы говорили объ отношеніи Некрасова, какъ поэта, къ народу; теперь же мы бросимъ взглядъ на отношеніе его къ нашему обществу и нашей такъ называемой, или лучше сказать, подразумѣваемой общественной жизни. Для насъ кругъ предметовъ, служащихъ матеріаломъ для творческой дѣятельности Некрасова, какъ поэта современности, представляется раздвоеннымъ. Первую вѣтвь этого раздвоенія, вѣтвь воспринявшую въ себя народную жизнь, мы уже разсмотрѣли. Теперь дѣло за второй. И вотъ именно эта-то вторая вѣтвь и заключаетъ въ себѣ отношеніе его къ нашей общественности. Въ первой онъ является почти исключительно поэтомъ скорби и горя и, замѣтьте, по преимуществу поэтомъ; во второй онъ чаще дѣлается негодующимъ сатирикомъ, оставаясь, впрочемъ, въ то же самое время и поэтомъ. Здѣсь у него иронія и болѣзненная скорбь, желѣчь и злоба, ъдкая, могучая насмѣшка и почти рядомъ съ нею тяжкій вопль безсилія честнаго человѣка передъ порокомъ и зломъ сплетаются между собою въ одну крѣпкую ткань. Весь отдѣлъ произведеній этого рода непосредственно относится къ сферѣ нашей петербургской жизни. Она вся тутъ, какъ есть, со своими нравственными людьми, которые, живя согласно съ строгою моралью, никому не сдѣлали въ жизни зла, со своими филантропами, которые ищутъ какъ бы свѣтъ весь заново къ общей пользѣ измѣнить,

> А голоднаго отъ пьянаго
> Не умѣютъ отличить;

Б. ЗЕЛИНСКИЙ. СВОДЪ КРИТ. СТАТЕЙ.

7

— 98 —

со своими падшими и отверженными за бѣдность созданіями, ко-
торыя продаютъ себя изъ-за куска насущнаго хлѣба и нагло пре-
зираются за то модною блестящею развратницею, у которой «на
лбу роковыя слова»:

«Продается съ публичнаго торга».

Однимъ словомъ все, все сошлось и сгруппировалось здѣсь, въ этихъ улицахъ, гдѣ рядомъ съ бѣднымъ гробомъ мчатся великолѣпныя коляски; тутъ всё — начиная отъ великолѣпныхъ салоновъ до не- счастныхъ матерей несчастныхъ рекрутовъ и даже до жалкаго раз- сыльнаго изъ типографіи, который подъ грохотъ экипажей, подъ вопли нужды и горя, и самодовольный смѣхъ спесивой наглости, и подъ звуки подмокшихъ барабановъ болтаетъ о красныхъ кре- стахъ и о литераторахъ и о томъ, какъ

Даже Фр—нгъ устанетъ марать.

И все это кишитъ, суетится, бѣснуется и мучится подъ хмурымъ, холоднымъ и кислымъ небомъ; не что иное, какъ это же самое небо и нагоняетъ на поэта тоскливыя и безысходно-тяжелыя впе- чатлѣнія «О погодѣ» — и въ его впечатлѣніяхъ намъ невольно чуется весь этотъ гнетъ тяжелаго и тлетворнаго петербургскаго неба. И изъ этой жизни нѣтъ исхода, и вырваться некуда. Въ на- родной скорби для нашего поэта существуетъ еще вѣра въ его бу- дущее, — здѣсь уже не существуетъ ничего. Вспомните только хоть «ѣду — ли ночью по улицѣ темной» или «Въ больницѣ» — и выполнѣ оправдаете нашу характеристику. Вотъ общее впечатлѣніе, выносимое читателемъ изъ всего отдѣла стихотвореній этого рода.

Съ особеннымъ грустнымъ чувствомъ остановимся мы теперь на заключительныхъ строфахъ стихотворенія «Въ больницѣ». Мы, безо всякихъ комментаріевъ и психолого-эстетическихъ объясненій, просто напомнимъ ихъ читателю. Эти строки и сами за себя говорятъ хо- рошо и понятно нашему сердцу.

Вотъ они:

Братья — писатели! въ нашей судьбѣ

Что-то лежитъ роковое:

Если бы всѣ мы, не вѣря себѣ,

Выбрали дѣло другое —

Не было бъ точно, согласенъ и я,

Жалкихъ писакъ и педантовъ —