222

Кругомъ все та же даль и ширь,
Все тотъ же видѣнъ монастырь
На острову, среди песковъ,

И даже трепетъ прежнихъ дней
Я ощутилъ въ душѣ моей,
Заслыша звонъ колоколовъ.
Некрасовъ.

## 73. На Днѣпѣрѣ въ половинѣе.

Вѣтало.—Вѣтеръ гнулъ упругое стекло
Днѣпра, еще въ волнахъ не про-
буждая звука...
Старицъ отчаливалъ, опершись на весло,
А между тѣмъ ворчалъ на внука.
Отъ веселъ къ берегу кулярный слѣдъ
бѣжалъ,
Струи подъ лодкой закипѣли;
Нашъ парусъ, медленно надувшись, за-
дрожалъ,
И мы, какъ птицы, полетѣли.
И яркимъ золотомъ, и чистымъ сере-
бромъ
Змѣились облаковъ прозрачныхъ очер-
танья;
Надъ разыгравшимся, казалося, Днѣ-
промъ
Струились отъ волнъ благоуханья.
За нами мельница едва едва видна,
И берегъ посигѣлъ зеленый...
И вотъ подъ лодкою вздрогнувшей бы-
страина

Сверкаетъ старью вороненой...
А тамъ затопленный навстрѣчу лѣсъ
летѣлъ...
Въ него зеркальные вливалися заливы;
Надъ сонной влагою тамъ тополь зеле-
нѣлъ,
Бѣлѣли яблони и трепетали ивы.
И, подъ лобзаніе немолкнушей струи,
Пѣвцы, которымъ лѣсъ да волны лишь
внимали,
Съ какой-то нѣгою задорной, соловьи
Пустынный воздухъ раздражали.
Вотъ изумрудный лугъ, вотъ желтые
пески
Горѣть въ сіаньи золотистомъ;
Вотъ утка крадется въ тростникъ; вонъ
кулики
Безпечно бѣгаютъ со свистомъ.—
Остался-бъ здѣсь дышать, смотрѣть и
слушать вѣкъ...

Фетъ.

## 74. Кавказскія горы.

Казалось, плѣнникъ безнадежный
Къ унылой жизни привыкаль;
Тоску неволи, жаръ мятежный,
Въ душѣ глубоко онъ скрывалъ.
Влачась между угромныхъ скаль,
Въ часъ ранней утреней прохлады,
Вперялъ онъ неподвижный взоръ
На отдаленные громады
Свѣдыхъ, румяныхъ, синихъ горъ...
Великолѣнныя картины!
Престолы вѣчные свѣговъ,
Очамъ казались ихъ вершины
Недвижной цѣпью облаковъ,
И въ ихъ кругу колоссъ двуглавый,
Въ вѣнцѣ блистая ледяный,
Эльбрусь огромный; величавый,
Бѣлѣлъ на небѣ голубомъ.
Когда, съ глухимъ сливались гуломъ,
Предтеча бури—громъ гремѣлъ,
Какъ часто плѣнникъ надъ ауломъ

Недвижимъ на горѣ сидѣлъ!
У ногъ его дымились тучи,
Въ степени взвивался прахъ летучій;
Уже прюта между скаль
Елень испуганный искалъ;
Орлы съ утесовъ подымались
И въ небесахъ перевликались;
Шумъ табуновъ, мычанье стадъ
Ужъ гласомъ бури заглушались...
И, вдругъ, на долы дождь и градъ
Изъ тучъ сквозь молній извергались;
Волнами роя крутизны.
Сдвигая камни вѣковые,
Текли потоки дождевые.
А плѣнникъ съ горной вышни,
Одинъ, за тучей громовою,
Возврата солнечнаго ждалъ,
Недосагаемый грозою,
И бури немощному вою
Съ какой-то радостью внималъ.

Пушкинъ.

226

Того, кто изобрѣл книгопечатаніе, звали, по фамиліи, Гуттенбергъ. Въ честь его поставили памятникъ въ томъ иностранномъ городѣ, въ которомъ онъ жилъ. Вотъ почему на сверткѣ бумаги, который держитъ литая, бронзовая статуя Гуттенберга, и надпись на иностранномъ языкѣ. Если перевести ее, то будетъ: «и сталъ свѣтъ». Это значитъ, что до Гуттенберга люди были темные, пока не научились печатать книги. Гуттенбергъ пролилъ свѣтъ: дешевыя печатныя книги замѣнили собою чрезвычайно дорогія рукописныя и книгъ стало несравненно больше. Теперь у всякаго бѣдняка, которому хочется свѣта, можетъ быть

Типографская машина въ дѣйствіи.

книга; раньше Гуттенберга книги могли приобрѣтать только богатые люди. Изобрѣтеніе Гуттенберга сдѣлало темныхъ людей зрячими, вывело ихъ изъ тьмы на свѣтъ. Памятники ставятъ великимъ государствамъ, государственнымъ людямъ, полководцамъ, храбрымъ защитникамъ царя и отечества, великимъ изобрѣтателямъ, благотворителямъ, воспитателямъ, писателямъ, ученымъ, путешественникамъ, музыкантамъ, живописцамъ, валетелямъ, архитекторамъ. Благодарное отечество воздвигло памятникъ Гуттенбергу, какъ ве-ликому изобрѣтателю книгопечатанія.

Но одно печатанье мало пособило бы людямъ, еслибъ они не придумали, какъ дѣлать бумагу. Въ старину писали на листьяхъ

227

растеній, на камняхъ, на дощечкахъ и кожахъ, изъ которыхъ приготовляли пергаментъ. Теперь же приготовляютъ бумагу изъ тряпокъ. Сперва тряпки мелко рѣжутъ, потомъ варятъ въ котлѣ, пока онѣ совершенно не разварятся въ кашицу. Кашицу эту промываютъ, бѣлять и пропускаютъ между нагрѣтыми желѣзными валами, которые ее сдавливаютъ, отжимаютъ, придаютъ ей форму листовъ, и просушиваютъ. Если хо-тятъ приготовить чвѣтную бумагу, то въ кашицу подобавляютъ краски. Для того, чтобы бумага не протекала, въ кашицу пускаютъ немного клея. Картонъ, изъ котораго дѣлаются для книгъ переплеты, приготовляется точно такъ же, какъ и бумага. Того, кто печатаетъ книги, называютъ типографщикомъ, а кто ихъ переплетаетъ, т. е. сшиваетъ листы, кладетъ переплетъ и обклеиваетъ переплетъ кожею, коленкоромъ или бумагою,—переплетчикомъ.—Авторъ написалъ книгу, типографщикъ напечаталъ ее, а переплетчикъ переплелъ.

Книга намъ нужна и въ школѣ, и послѣ школы: вѣкъ живи— вѣкъ учись.

Памятникъ въ честь Гуттенберга.

148

230

этого нужны очень сложныя ткацкія машины. Такую машину изобрѣлъ французскій ткачъ Жакаръ.

Теперь существуютъ машины не только для тканья, но и для шитья. Безъ машины портной проработалъ бы надъ армякомъ дня два, а на машинѣ онъ сошьетъ его въ теченіе четырехъ часовъ. Изъ сукна шьютъ не одни армяки, но и всякаго рода одежду, брюки, жилеты, сюртуки.

Бумажныя же матеріи ткутъ изъ пряжи, выдѣлываемой изъ растенія, которое называется хлопчатникомъ. Бумага дешевле шерсти, а потому и въ нѣкоторыя шерстяныя матеріи подмѣшиваютъ бумажной пряжи и продаютъ ихъ нерѣдко за чисто шерстяныя матеріи. Таковы матеріи: люстринъ, камлотъ, терно, испанскій атласъ.

## 79. Мыло.

Мыло нужно намъ для того, чтобы мыть бѣлье и содержать въ чистотѣ свою кожу. Мы должны содержать въ чистотѣ кожу не только для того, чтобы не прослить неряхами, но и потому, что чистота кожи очень важна для здоровья. Кожа защищаетъ наше тѣло отъ разныхъ невзгодъ: чрезъ маленькія, едва замѣтныя для глаза, отверстія, называемыя порами, выходитъ изъ тѣла, въ видѣ пота, то, чтѣ ему не нужно. Одной воды часто бываетъ недостаточно, чтобы отмыть грязь, приставшую къ кожѣ и залѣпившую поры; поэтому для умыванія рукъ и ногъ рабочему необходимо упротреблять мыло, фунтъ котораго стоить не дорого, всего копѣекъ 10.

Любопытно узнать, какъ приготовляется мыло на мыловаренныхъ заводахъ. Можетъ быть, кто нибудь изъ васъ и самъ вздумаетъ приготовить себѣ мыло.

На камнѣ или металлическомъ листѣ разбросайте древесной золы и смочите ее водою; за тѣмъ соберите золу въ кучу и насыпьте въ нее негашеной извести. Вы уже знаете, что если такую известь полить водой, то она разгорячится и разбухнетъ; получше перемѣшайте золу съ такой известью, послѣ чего положите эту смѣсь въ кадку съ продыравленнымъ дномъ и поливайте водой. Изъ-подъ кадки будетъ течь щелокъ, который необходимъ для приготовленія мыла. Полученный щелокъ влейте въ котелѣ, въ который положите бараньяго, свинаго и коровьяго сала и варите его съ щелокомъ нѣсколько часовъ. Послѣ того подбавьте въ эту смѣсь соли, о которой вы уже знаете, что она вбираетъ воду; соль потянетъ воду изъ мыла, и мыло въ котлѣ всплыветъ наверхъ, такъ какъ оно летче воды. Затѣмъ полученное жидкое тѣ-

231

сто процѣдите для того, чтобы отошелъ щелокъ. Повторяйте все это
нѣсколько разъ, пока мыльное тѣсто не будетъ липнуть, если по-
давить его пальцами. Тогда мыло готово; ему нужно только про-
сохнуть; чѣмъ меньше останется воды въ мылѣ, тѣмъ лучше.
Мыло можно варить не только изъ сала, но и изъ всякаго жира;
поэтому, для приготовленія болѣе дорогаго мыла, вмѣсто жира жи-
вотныхъ берутъ растительныя масла. Въ лавкахъ продаютъ раз-
личные виды благовонныхъ мылъ, самыхъ различныхъ цвѣтовъ;
въ мыло подмѣшиваютъ ароматическія масла и краски, при самой
варкѣ мыла, или растапливаютъ свареное мыло и смѣшиваютъ его
съ тѣмъ, отъ чего оно получаетъ свой запахъ.

## 80. Ярмарка.

Млагъ поднять. Ярмарка открыта. Народомъ площадь вся покрыта, Тутъ груды чашекъ и говѣсковъ, Корчагъ, боченковъ, кувшиновъ; Тамъ – лыка, вѣра и ушаты, Лотки, полойники, колеса и лопаты. Изъ лавокъ, хитрая приманка, Высматриваютъ кушаки, И разноцвѣтные платки, И разноцвѣтная серпянка. Здѣсь давка: спорятъ съ мужиками За клячу пѣгую купцы; А тамъ цыганъ провосится съ божбою: •Коню не двадцать лѣтъ, а пять.

Жены, дѣтей мнѣ не видите! И Лазаря поютъ слѣпцы, Сбирая мѣдные гроши. Въ бумажномъ колпакѣ и въ блесткахъ, Кривляясь съ бубномъ на подмосткахъ, Народъ дурачить шарлатанъ И корчитъ рожу... Веселый говоръ; крикъ торговли, Пискъ дудокъ, пѣсни мужиковъ И ранній звонъ колоколовъ — Все въ гулѣ слилось. Межъ тѣмъ оглобли Приподнялись поверхъ возовъ, Какъ лѣсъ безъ вѣтокъ и листовъ.

Никитинъ.

## 81. Салотопенный заводъ.

Хозяину приходится ежегодно зарѣзать только двѣ-три овцы. Онъ самъ рѣжетъ овцу, самъ снимаетъ кожу съ нея, самъ разрѣзываетъ туловище и вынимаетъ внутренности; отрѣзываетъ голову, хвостъ и ноги отъ туловища, отдѣляетъ мясо отъ костей и жиръ отъ мяса и самъ, накоцецъ, топитъ сало. Какъ видите, хозяину приходится не мало повозиться надъ убитою овцою; работа у него идетъ медленно, потому что онъ ее рѣдко исполняетъ. Если бы онъ ежедневно рѣзалъ овецъ, или ежедневно только сни-малъ кожи съ убитыхъ животныхъ, то онъ научился бы испол-нять это очень скоро и хорошо. Чѣмъ скорѣе идетъ работа, тѣмъ она дешевле обходится, потому что на нее затрачивается меньше времени; каждый рабочій часъ стоитъ денегъ. Вотъ почему вы-годна работа на заводахъ и фабрикахъ: тамъ трудъ такъ раздѣленъ между рабочими, что каждый знаетъ только одно дѣло, имъ занятъ всю жизнь и потому научается совершать свою работу чрезвычайно скоро и хорошо. Такъ и на салотопенномъ заводѣ: тамъ все занятіе однихъ рабочихъ заключается въ умершьвленіи

232

животныхъ, и потому они научаются дѣлать это очень быстро и ловко; другіе ничего больше не дѣлаютъ какъ только пускаютъ кровь изъ убитаго животнаго; есть особые рабочіе, которые заняты только сниманіемъ кожъ и успѣваютъ ободрать животное, пока иной мужикъ у себя въ затылѣ почешеть; наконецъ также особые рабочіе вынимаютъ внутренности. Короче сказать, на заводахъ и фабрикахъ нѣтъ такихъ рабочихъ, которые начали бы вещь и довели бы ее до конца; тамъ трудъ раздѣленъ: каждый работникъ исполняетъ только часть необходимой работы, и вещь переходитъ изъ рукъ въ руки; вещь только тогда становится готовою, когда перейдетъ черезъ разныя руки. Такъ и на салотопенномъ заводѣ: пока сало попадетъ въ котелъ, оно переходитъ черезъ множество рукъ. Заводы и фабрики могутъ устраивать или одинъ богатый хозяинъ, или много рабочихъ, изъ которыхъ каждый дасть на общее дѣло свой грошъ; на свой-то грошъ работникъ ничего не купитъ, а изъ грошей могутъ составиться тысячи рублейъ, на которые можно купить машины; мы уже читали о томъ, почему машины выгодны.

Устроить салотопенный заводъ стоитъ недорого. Для этого нужны только огороженный дворъ, сараи для сушки кожъ, котлы и бочки. У насъ на салотопенныхъ заводахъ пропадаетъ много годнаго, потому что, отдѣливъ спинное мясо на продажу, все остальное бросаютъ въ котелъ для того, чтобы, подбавивъ туда воды, выварить сало. Сало укладывается въ бочки или кожи; кожи солять. Не такъ поступаютъ тамъ, гдѣ умѣютъ изъ всего извлечь выгоду: тамъ кровь животныхъ идетъ на приготовленіе краски и на удобрение; кишки моютъ, сушать и продаютъ на фабрики, гдѣ выдѣлываютъ изъ нихъ струны; тѣ кости, въ которыхъ есть жиръ, вывариваютъ, чтобы получить сало, и самыя кости мелютъ для удобренія земли костянымъ порошкомъ; нежирныя кости поступаютъ на особые заводы, гдѣ изъ нихъ вывариваютъ клей. Волосъ и шерсть сушать въ печи и продаютъ тѣмъ, кто изъ нихъ дѣлаетъ матеріи и войлокъ или набиваетъ мебель. Цѣлые рога и копыта идутъ на гребни, а куски ихъ на пуговицы. Вотъ и посудите, могутъ ли бы одинъ и тотъ же человѣкъ хорошо топить сало, приготовлять краску, дѣлать струны, костяной порошокъ, войлокъ, гребни и пуговицы? Нѣтъ, необходимо трудъ раздѣлить и заняться чѣмъ-нибудь однимъ, да толково.

## 82. Добываніе дегтя.

Каждый изъ насъ сто разъ видѣлъ, хотя, можетъ быть, и не замѣчалъ того, что горѣніе не можетъ происходить безъ воздуха.

233

Если горить свѣча, то стоитъ накрыть ея пламя металлическимъ колпачкомъ, вовсе не касаясь самаго пламени, и свѣча потухнетъ. Отчего? Оттого, что подъ колпачкомъ мало воздуха для того, чтобы подъ нимъ горѣла свѣча. Накройте этимъ самымъ колпачкомъ тоненькую, горящую свѣтильню въ лампадкѣ, и свѣтильня погаснетъ не тотчасъ, а тогда, когда сгоритъ подъ колпачкомъ та часть воздуха, безъ которой не можетъ быть горѣнія. Не дай Богъ, загорится на комъ-нибудь платье! Неужели бѣжать за водою? Пока мы достанемъ воды, человѣкъ успѣетъ обжечь себѣ кожу и умереть. Но въ водѣ п надобности нѣтъ: тушите чѣмъ хотите, лишь бы

Выжиганіе угля.

сдѣлать такъ, чтобы оставить пламя безъ воздуха; накиньте на горящее платье первое попавшееся тяжелое рядно, шубу, или полость, да поплотнѣе прижмите эти предметы къ тѣлу человѣка, чтобы не оставить воздуха между горящимъ платьемъ и тѣмъ, чѣмъ вы тушите огонь. Если мы захотимъ въ лѣсу потушить разложенный нами огонь, неужели мы побѣжимъ за водою? Нѣтъ, мы набросаемъ на пламя земли. Если набросать на горящее полѣно столько земли, чтобъ воздухъ вовсе не имѣлъ къ нему доступа, то оно погаснетъ; если же къ полѣну будетъ проходить немного воздуха, то оно станетъ тѣлѣтъ. Обнажимъ засыпанное полѣно, скинемъ съ него землю и полѣно запылаетъ, въ особен-

234

ности если будетъ вѣтеръ, который усиливаетъ соприкосновеніе
пламени съ воздухомъ. Все это нужно знать для того, чтобы по-
нять, какъ добываютъ деготь, которымъ смазываютъ сапоги, оси и
различныя части машинъ.

Чтобы добыть деготь, укладываютъ сосновыя или еловыя полѣнья
рядами, одно на другое, и накрываютъ дерномъ, чтобы воздухъ не
имѣлъ къ нимъ свободнаго доступа. Такой костеръ поджигаютъ
снизу, и внизу же начинаетъ стекать по жолобу деготь, когда
дерево нагрѣется, станетъ тлѣть. На мѣстѣ истлѣвшаго дерева
останется древесный уголь; если бы доступъ воздуха сдѣлать
сильнѣе, то не было бы и угля, и дерево, сгорѣвши, оставило бы
послѣ себя только золу. Если зажечь уголь, при сильномъ доступѣ
воздуха, то онъ· скоро сгоритъ и дастъ мало дыма. Напротивъ,
при слабомъ доступѣ воздуха, онъ будетъ тлѣть и дастъ много
дыма. Этотъ дымъ пронускаютъ въ особыя камеры для того, чтобы
на ихъ стѣнкахъ садилась «голландская сажа», которую упо-
требляютъ для окраски предметовъ въ черный цвѣтъ. Если подмѣ-
шать голландской сажи къ бѣлиламъ или мѣлу, то такая смѣсь
окраситъ предметъ въ сѣрый цвѣтъ; чѣмъ больше мы подбавимъ
сажи, тѣмъ темнѣе будетъ и краска.

Такимъ образомъ мы знаемъ теперь, какъ добывается деготь,
и мимоходомъ узнали еще кое о чемъ. Намъ остается еще узнать,
что деготь, называемый въ продажѣ березовымъ, добывается пере-
гонкою березовой коры. Лучшимъ сортомъ дегтя считается тотъ
желтоватый и бурый деготь, который первымъ течетъ по жолобу;
за нимъ слѣдуетъ густой черный деготь, который не такъ прозра-
ченъ и цѣнится ниже. Деготь легко воспламеняется и сильно го-
ритъ. Поэтому въ помѣщеніи, гдѣ его хранятъ, нужно быть очень
осторожнымъ въ обращеніи съ огнемъ.

83. Растительныя масла.

Кто повѣритъ тому, что въ растеніяхъ есть жирная жидкость,
которую называютъ масломъ? Этому повѣритъ тотъ, кто видѣлъ,
какъ изъ льнянаго сѣмени выжинаютъ масло; но онъ, пожалуй,
подумаетъ, что масло есть только въ нѣкоторыхъ сѣменахъ, напр.
въ сѣменахъ льна и конопли. Можно ли однако доказать, что масло
содержится въ хрѣнѣ, чеснокѣ, мятѣ?.. Доказать это очень легко.
Масло есть во всякомъ растеніи, которое пахнетъ, и пахнетъ-то
растеніе только потому, что въ немъ есть летучее масло, кото-
рое, постоянно улетучиваясь, т. е. спаряясь въ воздухѣ, произ-
водить запахъ. Это можно доказать слѣдующимъ образомъ: возь-

235

мемъ посуду и, наложивъ въ нее побольше цвѣтовъ розы, на-
льемъ туда воды. Посуду эту закроемъ плотно крышкою такъ, чтобы
не было другаго отверстія, кромѣ узкой трубочки, которая вела бы
изъ этой посуды въ другую, окруженную льдомъ. Станемъ кипя-
тить воду; отъ жару, какъ мы знаемъ, вода будетъ превращаться
въ паръ, который пойдетъ по трубочкѣ. Дошедши до второй по-
суды, паръ отъ холода опять превратится въ воду; такимъ образ-
зомъ мы воду перегонимъ изъ одного сосуда въ другой. На ри-
сункѣ вода съ цвѣтами подогрѣвается въ котлѣ А и чрезъ В и С
въ видѣ паровъ проходитъ въ змѣевидную трубку втораго, средняго
сосуда. Здѣсь паръ охлаждается не льдомъ, но постояннымъ на-
полненіемъ этого сосуда холодной водой изъ деревяннаго чана;

Перегонный кубъ.

вода, уже согрѣвшаяся отъ горячаго пара, поступающаго въ змѣе-
видную трубку средняго сосуда, выпускается изъ верхней части
этого сосуда; изъ нижней же части его вытекаетъ въ чайникъ
жидкость, полученная отъ охлажденія пара, — перегнанная жид-
кость. Но въ чайникѣ можно замѣтить уже не одну воду, но и
масло, которое всплываетъ надъ водою. Это масло будетъ сильно
пахнуть розою; розовые же цвѣты, отъ которыхъ оно отдѣлилось,
не дадутъ никакого запаха. Такимъ образомъ летучее масло, по-
лученное нами перегонкою изъ розы, докажетъ, что въ розѣ есть
масло; правда, его такъ мало, что нужно 22,000 цвѣтковъ для
того, чтобы добыть одну ложку масла. Оттого-то розовое масло
такъ и дорого. Бѣда была-бы православному человѣку, который
ѣстъ постное, если-бы «жирныя масла», льняное, конопляное,

236

под солнечное, орѣховое, маковое и другія, употребляемыя имъ въ
пищу, находились въ такомъ ничтожномъ количествѣ въ расте-
ніяхъ; къ счастію для него, этихъ маслѣ много въ сѣменахъ и плодахъ
растеній. Они находятся совершенно готовыми въ сѣмянахъ льна,
конопли, под солнечника, мака и въ плодахъ орѣха. Для того,
чтобы добыть ихъ, сѣмена толкутъ или мнутъ и затѣмъ выда-
вливаютъ изъ каши масло; маслу даютъ отстояться для того, чтобы
осѣли всѣ твердыя вещества и чтобы такимъ образомъ масло очи-
стилось.

Летучія масла бываютъ ароматическія или благовонныя и во-
нючія или зловонныя. Чеснокъ даетъ воючее масло; хрѣнъ, гор-
чица и рѣдька имѣютъ ъдкій запахъ, потому что въ нихъ есть ле-
тучее масло съ такимъ запахомъ. Жирныя масла, т. е. тѣ, кото-
рыя добываютъ изъ сѣмянъ растеній, употребляются не только въ
пищу, но также для окраски и освѣщенія. Краски растираютъ только
въ такомъ маслѣ, которое высыхаетъ; таковы: льняное масло, коно-
пляное, орѣховое и маковое. Если же взять для краски невысыхаю-
щихъ маслѣ, каковы: деревянное, сурѣпное и под солнечное, то
окрашенный предметъ никогда не высохнетъ и потому будетъ пач-
кать. Деревянное масло добывается изъ плодовъ масличнаго дерева,
растущаго только въ теплыхъ странахъ; низшій сортъ этого масла
называется деревяннымъ и идетъ на освѣщеніе, на смазку и на
приготовленіе мыла; высшій сортъ его извѣстенъ подъ именемъ
прованскаго и чрезвычайно вкусенъ. Жирныя масла употребля-
ются для смазки машинъ и на приготовленіе замазки; для окон-
ной замазки берутъ на двѣ части минеральной краски, называемой
бѣлилами, одну часть мѣла и изъ нихъ составляютъ тѣсто на
льняномъ маслѣ.

IX.

84. Преданія о первыхъ русскихъ князьяхъ.

Славянское племя, раскидавшись небольшими поселками на
огромномъ пространствѣ въ Приднѣровской равнинѣ и по Ильменю,
не могло устоять противъ сильныхъ сосѣдей.

Въ 859 году, по словамъ лѣтописца, «варяги изъ-за моря»
брали дань со славянъ, жившихъ по Ильменю, и со всѣхъ кри-
вичей, а также съ двухъ сосѣднихъ финскихъ племенъ: чуди и
мери; а козары — съ полянъ, сѣверянъ и вятичей. Въ 862 году
славяне и кривичи, собравшись съ силами, свергли власть варя-

237

говъ, прогнали ихъ за море и начали сами собой управляться; но не стало между ними правды, возсталъ родъ на родъ и начались усобицы. Терпѣть ихъ, видно, не въ мочь стало и порѣшили тогда славяне, кривичи и чудь: «Поищемъ себѣ князя, который бы вла-джълъ нами и судилъ по праву».

Послы отправлены были къ варяжскому племени Русь и ска-зали русскимъ князьямъ:

«Земля наша велика и обильна, а наряда (порядка) въ ней нѣтъ; идите князить и владѣть нами».

Братья согласились и въ 862 году пришли въ землю сѣвер-ныхъ славянъ и сосѣднихъ финовъ. Старшій изъ этихъ братьевъ—Рюрикъ, водворился сначала при устьѣ Волхова, у Ладожскаго озера, срубилъ себѣ здѣсь городъ Ладогу, а потомъ перешелъ къ истоку Волхова и поселился въ Новгородѣ; второй братъ—Синеусъ, водворился на Бѣломъ озерѣ, а третій—Труворъ, въ Изборскѣ. Отъ нихъ и страна, гдѣ они утвердились, стала называться Русью.

Такъ разсказываетъ о началѣ нашего государства преданіе, занесенное въ древнюю лѣтопись.

Но гдѣ именно жили эти варяго-руссы и къ какому племени принадлежали, — на это нѣтъ сколько нибудь точнаго указанія. Много трудились наши ученые надъ разъясненіемъ этого темнаго вопроса: одни предполагали, что подъ «варяго-руссами» надо ра-зумѣть норманновъ, другіе думали, что призванные князья варяги были вождями сбродной дружины, въ которой было очень много славянъ, и потому эта пришлая дружина скороѣ слилась съ призвавшими. Наконецъ, въ наше время нѣкоторые думаютъ, что руссы—славяне: одинъ ученый полагаетъ, что они — балтійскіе сла-вяне; другой, что они изъ Приднѣпровья и ведуть начало отъ роксоланъ. Словомъ, вопросъ о томъ, откуда, какъ пришли и кто были первые наши князья, не смотря на всѣ домыслы ученыхъ, вопросъ — темный, нерѣшенный, и такимъ, вѣроятно, останется навсегда, если не будетъ открыто какихъ-либо новыхъ свѣдѣній.

Два года спустя, говоритъ преданіе, умерли оба младшіе брата Рюрика, и онъ сталъ властововать на сѣверѣ одинъ. Приказывалъ онъ своимъ дружинникамъ въ разныхъ мѣстахъ области рубить (строить) новые города, т. е. строить деревянныя крѣпости, гдѣ легко было держаться противъ внутреннихъ и внѣшнихъ враговъ, и гдѣ можно было хранить добычу и держать плѣнниковъ. Враговъ у Рюрика довольно было и между славянамъ: не всѣ изъ нихъ хотѣли подчиняться чужеземцу и платить ему дань; приходилось многихъ силою принуждать къ повиновенію. Въ Новгородѣ, по преданію, пропошло даже возстаніе: попробовали свергнуть Рюрика,

238

но онъ одержалъ верхъ и казнилъ Вадима, главнаго мятежника, и многихъ сообщниковъ его. Много городовъ роздалъ Рюрикъ своимъ старшимъ дружинникамъ; они имѣли при себѣ вооруженные отряды и заставляли окрестныхъ жителей повиноваться князю и платить дань.

Двое изъ дружины Рюрика, не получившіе въ управленіе городовъ, отпросились у него идти со своими родичами въ Константинополь искать счастья. Отправились они тѣмъ обычнымъ путемъ, какимъ ходили изъ земли варяговъ въ Грецію, — поплыли по Днѣпру мимо Смоленска, города кривичей, мимо Любеча, города съверянъ, дошли до невѣдомаго имъ городка въ очень красивой мѣстности, на крутомъ берегу Днѣпра. Узнали они, что городокъ этотъ называется Кіевомъ по имени Кія, который нѣкогда основалъ здѣсь первые поселки съ братьями: Щекомъ и Хоривомъ и съ сестрою Лебедью. Узнали также, что Кіевляне платятъ дань хозарамъ. Полюбилось Аскольду и Диру это мѣсто, они помогли кіевлянамъ освободиться отъ власти хозаръ и сами стали властвовать здѣсь; набрали они себѣ сильную дружину изъ своихъ земляковъ и утвердились въ странѣ полянѣ. Такъ явилось новое русское государство на югѣ, на среднемъ течении Днѣпра.

Недолго усидѣли на одномъ мѣстѣ эти воинственные дружинники: привыкли они къ боевымъ тревогамъ, и скучна для нихъ мирная жизнь; а тутъ еще безпрестанно приходилось имъ слышать отъ бывалыхъ людей баснословные разсказы о дивныхъ богатствахъ Константинополя, о необычайной его роскоши. Слышали они часто и о томъ, что греки — народъ слабый, изнѣженный; что они боятся войны; что готовы скорѣе золотомъ откупиться отъ враговъ, чѣмъ встрѣчаться съ ними въ полѣ или морѣ съ оружіемъ въ рукахъ. Соблазнъ былъ великъ. Добраться до Константинополя было неособенно трудно. Начались приготовленія къ походу; стали собираться непосѣдливые, предпріимчивые удалцы съ разныхъ сторонъ къ Аскольду и Диру, — охотники до воинскихъ утѣхъ и богатой добычи; пустились на двухстахъ лодкахъ въ путь. Легко было плыть по течению Днѣпра до самыхъ пороговъ его; здѣсь приходилось съ немалымъ трудомъ проводить лодки между камнями, а въ иныхъ мѣстахъ надо было волочить ихъ по землѣ, а кое-гдѣ нести и на плечахъ. Затѣмъ опять течение широкаго Днѣпра несло лодки въ Черное море. Въ затишье приходилось плыть по морю на веслахъ, а при попутномъ вѣтрѣ подымались паруса, и легкія ладьи быстро скользили по поверхности моря, неслись, словно чайки морскія, по широкому его простору.

Напали руссы на Константинополь въ расплохъ. Императоръ

239

былъ въ это время съ войскомъ въ Азіи, у восточныхъ предѣловъ имперіі. Ужасъ охватилъ все населеніе роскошной столицы, когда изъ соседнихъ прибрежныхъ селеній бѣглецы принесли страшную вѣсть, что множество русскихъ лодокъ плыветъ къ столицѣ. Заперли городскія ворота, разставили въ разныхъ мѣстахъ по стѣнѣ городской и по башнямъ стражу, послали къ императору вѣсть о бѣдѣ. Страшны были для изнѣженныхъ византійцевъ суровые воины сѣвера. Это были рослые, рьяные и крѣпкіе люди съ свѣтлорусыми волосами, съ быстрыми глазами; самые знатные изъ нихъ были съ длинными усами, съ бритыми подбородками; тяжелые шлемы покрывали ихъ головы; грудь защищена была кольчугой. Накидывали они сверхъ кольчуги плащи, углы которыхъ соединялись на правомъ плечѣ запонкой. Тутіе луки, острые оперенные стрѣлы, дротики, копья, тяжелыя сѣкиры (топоры) и обоюдоострые мечи составляли оружіе этихъ воиновъ. Были у нихъ и большіе, полукруглые сверху и заостренные снизу щиты.

Подошли руссы съ моря къ Константинополю, высадились на берегъ, отрядами разсѣялись по окрестнымъ селамъ и беззащитнымъ предмѣствьямъ столицы и, по свидѣтельству византійцевъ, принялись страшно свирѣствовать, разорять ихъ, истреблять все мечемъ и огнемъ. Ни старому, ни малому пощады не было; ни вопли дѣтей, ни мольбы матерей — ничто не трогало свирѣпыхъ воителей! — Отчаяніе овладѣло жителями столицы. Духовенство безпрерывно совершало молебствія въ церквахъ, онѣ полны были молящимися. Патріархъ Фотій говорилъ проповѣди. Онъ называлъ нашествіе руссовъ карою, посланною Богомъ за пороки и тяжкие грѣхи, въ которыхъ погрязло населеніе столицы.

«Народъ жестокій и дерзкій, — говорилъ онъ, разоряетъ и губитъ все: нивы, жилища, стада, женщинъ, дѣтей, старцевъ, юношей, всѣхъ сражая мечемъ, никого не милуя, никого не щадя. Онъ, какъ саранча на нивѣ, какъ жгучій зной, какъ наводненіе, явился въ странѣ нашей и сгублѣ жителей ея».

Указывалъ патріархъ и на малодушіе жителей, обезумѣвшихъ отъ страха.

«Не вопите, не шумите, перестаньте плакать, молитесь спокойно, будьте мужественны!» увѣщевалъ онъ ихъ.

Но все напрасно: страхъ былъ сильнѣе его краснорѣчія. — Руссы у стѣнъ города насыпали огромный валъ, и близокъ былъ уже тотъ часъ, когда съ этого вала они могли взойдти на стѣны и ворваться въ городъ. Но этого не случилось: руссы совсемъ неожиданно для осажденныхъ ушли изъ подъ стѣнъ Константинополя. Буря ли, поднявшаяся на морѣ, или вѣсть о приближеніи

240

императора съ большимъ войскомъ побудила ихъ къ тому—неизвѣстно. Долго послѣ того сохранялось у грековъ преданіе объ этомъ первомъ нападеніи на ихъ столицу руссовъ. Есть извѣстіе, что около этого времени нѣкоторые изъ нихъ приняли христіанство отъ грековъ.

Въ 879 г. умеръ Рюрикъ. Сынъ его Игорь былъ еще очень малъ, и за малолѣтствомъ его сталъ князить его родичъ Олегъ.

## 85. Пѣснь о вѣщемъ Олегѣ.

Акъ нынѣ сбирается вѣщій
Олегъ

Отмстить неразумнымъ Хо-
зарамъ:

Ихъ села и нивы, за буйный
набѣгъ

Обрекъ онъ мечамъ и пожа-
рамъ.

Съ дружиной своей, въ цареградской
бронѣ,

Князь по полуѣдетъ на вѣрномъ конѣ.
Изъ темнаго лѣса на встрѣчу ему

Идетъ вдохновенный кудесникъ,
Покорный Перуну старикъ одному,

Завѣтовъ градящаго вѣстникъ,
Въ мольбахъ и гаданьяхъ проведшій свой

вѣкъ.

И къ мудрому старцу подъѣхалъ Олегъ.

Скажи мнѣ, кудесникъ, любимецъ боговъ,
Что сбудется въ жизни со мною?

И скоро-ль, на радость сосѣдей враговъ,
Могильной засыплюсь землею?

Откому мнѣ всю правду, не боятся меня:
Въ награду любого возьмешь ты коня.

«Волхвы не боятся могучихъ владыкъ!
А княжескій даръ имъ не нуженъ!

Правдивъ и свободенъ ихъ вѣщій языкъ,
И съ волей небесною дружень.

Грядущіе годы таятся во мглѣ,
Но вижу твой жребій на свѣтломъ челѣ.

Запомни же нынѣ ты слово мое:

Воителю слава—отрада,

Побѣдой прославлено имя тое,
Твой щитъ на вратахъ Цареграда,

И волы, и суша покорны тебѣ,

Завидуетъ недругъ столь дивной судьѣ.

И синая моря обманчивый валъ
Въ часы роковой непогоды,

И пращѣ, и стрѣла, и лукавый кинжалъ

Щадятъ побѣдителя годы...

Подъ грозной броней ты не вѣдаешь
ранъ:

Незримый хранитель могущему данъ.

Твой копь не боится опасныхъ трудовъ:
Онъ, чуя господскую волю,

То смирный стоитъ подъ стрѣлами вра-
говъ,

То мчится по бранному полу;

И холодъ, и сѣча ему ничего:

Но примешь ты смерть отъ коня сво-
его».

Олегъ усмѣхнулся, однако чело

И взоръ омрачилися думой;

Въ молчаньи, рукой оерешись на сѣдло,
Съ коня онъ слѣзаетъ угрюмой;

И вѣрнаго друга, прощальной рукой,
И гладить, и треплетъ по шеѣ крутой.

«Прощай, мой товарищъ и вѣрный слуга,
Разстаться настало намъ время:

Теперь отдыхай, ужъ не ступить нога
Въ твое позлащенное стремя.

Прощай, утѣшайся, да помни меня!

Вы, отроки—други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатымъ ковромъ,
Въ мой лугъ подъ уздцы отведите,

Купайте, кормите отборнымъ зерномъ,
Водой ключевою поите».

И отроки тотчасъ съ конемъ отошли,
А князю другаго коня подвели.

Пируетъ съ дружиною вѣщій Олегъ
При звонѣ веселомъ стакана;

И кудри ихъ бѣлы какъ утренній снѣгъ
Надъ славной главою кургана...

Они поминаютъ минувшіе дни

И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

«А гдѣ мой товарищъ, промоливилъ Олегъ.
Скажите, гдѣ конь мой ретивый?

Здоровъ ли? Все такъ же легокъ его бѣгъ?
Все тотъ же-ль онъ бурный, игривый?

И внемлетъ отвѣту: на холмѣ крутомъ
Давно ужъ почилъ непробуднымъ онъ
сномъ.

Могучій Олегъ головою поникъ

И думаетъ: «что же гаданье?

Кудесникъ, ты лживый, безумный ста-
рикъ!

Преерѣть бы твое предсказанье?

Мой конь и донынѣ носилъ бы меня».

И хочешь увидѣть онъ кости коня.

Вотъ ѣдетъ могучій Олегъ со двора.

Съ нимъ Игорь и старые гости.

И видать: на холмѣ, у брега Днѣпра,
Лежатъ благородныя кости;

Ихъ мовѣть дожди, засыпаетъ ихъ пыль,
И вѣтеръ волнуетъ надъ ними ковыль.

241

Князь тихо на черепъ коня наступилъ,
И молвилъ: «спи, другъ одинокий!
Твой старый х ляниь тебя пережилъ;
На тризнь уже недалекой,
Не ты подъ съкирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прахъ на-
пошь...
Такъ вотъ гдѣ таилась погибель моя!
Мнѣ смертію кость угрожала!»
Изъ мертвой главы гробовая эм'я,

Шинпя, между тѣмъ, выползала:
Какъ черная лента кругъ ноги обвилась,
И вскрикнулъ внезапно ужаленный
князь.
Ковти круговые, запѣнясь, шипять
На тризнь плачевной Олега:
Князь Игорь и Ольга на холмѣ сидать,
Дружина пируетъ у брега.
Бойцы поминаютъ минувшіе дни,
И битвы, гдѣ вмѣстѣ рубились они.

Пушкинъ.

86. Крещеніе великаго князя Владиміра и русскаго народа.

Въ 988 году пошелъ Владиміръ съ войскомъ на Корсунь, го-
родъ греческій; Владиміръ послалъ сказать имъ: «если не сдади-
тесь, то три года простою здѣсь»; они не послушались. Тогда князь
велѣлъ дѣлать насыпи около города; но корсунцы, подкопавши го-
родскую стѣну, уносили насыпаемую землю къ себѣ въ городъ.
Въ это время одинъ житель корсунскій, именемъ Настасъ, пустилъ
стрѣлу въ станъ русскій, а на стрѣлѣ было написано: «на востокъ
отъ тебя колодезь; изъ него вода идетъ по трубѣ въ городъ: отко-
пай колодезь и перейми воду». Владиміръ тотчасъ велѣлъ копать,
и точно, откопавъ колодезь, переняли воду у гражданъ; тогда по-
слѣдніе, изнемогши отъ жажды, сдались. Владиміръ пошелъ въ го-
родъ съ дружиною и послалъ къ императорамъ Василью и Кон-
стантину съ такими словами: «вотъ я взялъ вашъ славный го-
родъ; слышу, что у васъ есть сестра дѣвица; если вы не отдадите
ее за меня, то и столицѣ вашей будетъ отъ меня то же, что и
Корсуню». Оба царя, услыхавъ это, сильно огорчились и отвѣ-
чали: «неприлично христіанамъ выдать своихъ сестеръ за невѣр-
ныхъ; если крестишься, то и сестру нашу получишь, вмѣстѣ съ
нею царство небесное, и съ нами будешь единовѣрный; если же
не хочешь креститься, то не можемъ выдать за тебя сестры».
Владиміръ отвѣчалъ посламъ: «скажите царямъ, что я готовъ кре-
ститься, потому что прежде испыталъ вашъ законъ, и мнѣ нра-
вится ваша вѣра и богослуженіе». Цари, услыша это, обрадова-
лись и послали сестру свою, именемъ Анну, которую насили
уговорили идти: она сѣла на корабль, простилась съ родными и
съ плачемъ поплыла черезъ море. Когда царевна пріѣхала въ Кор-
сунь, Владиміръ крестился, а послѣ крещенія обвѣнчался на Аннѣ
и пошелъ съ нею въ Кіевъ. Пришедши туда, онъ велѣлъ повѣстить
короду: «кто не придетъ къ рѣкѣ креститься, богатый или бѣдный,
тотъ будетъ мнѣ противенъ». Услыхавъ это, люди шли съ радостью,
говоря: «если-бъ эта вѣра была не хороша, то князь и бояре не

НАШЪ ДРУГЪ.

15

242

приняли бы ее». На другой день Владиміръ вышелъ съ духовенствомъ на Днѣпръ, куда собралось множество людей: всё вошли въ воду и стояли въ ней, одни по шею, другіе по грудь, малолѣтніе у берега, взрослые же дальше, и держали на рукахъ младенцевъ, а священники читали молитвы.

## 87. Потокъ-Богатырь.

1.

ачинается пѣсня отъ древнихъ затѣй,
Отъ веселыхъ пировъ и обѣдовъ,
И отъ русыхъ отъ косъ, и отъ
черныхъ куррей,

И отъ тѣхъ ли отъ ласковыхъ дѣдовъ,
Чтò съ потѣхой мѣшали дѣла,
Отъ ихъ времени пѣсня теперь повела,
Отъ того-ль старорусскаго краю,
А чѣмъ кончится пѣсня — не знаю.

2.

У Владиміра-Солнышка правдникъ идетъ,
Пированье идетъ, ликованье.
Съ молодицами гридни*) ведутъ хороводъ,
Гуслей звонъ и кимваловъ**) бряцанье;
Молодицы чтò свѣтлыя звѣзды горятъ,
И подъ топогъ подошвъ, и подъ пѣсен-
ный ладъ,

Изгибаясь, ходить красиво,
Молодцы выступаютъ — на диво.

3.

Но Потокъ-Богатырь всѣхъ другихъ пре-
взошелъ:

Взганетъ—искрами словно обмечетъ;
Повернется направо — чтò сизый орелъ,
Повернется налѣво — чтò кречетъ;

Подвигается мѣрно и взадъ и впередъ:
То притопнетъ ного; то шапкой мах-
нетъ,

То вдругъ станетъ тряхнуви кудрями,
Пожимаетъ на мѣстѣ плечами.

4.

И дивится Владиміръ на стройную стать,
И дивится на свѣтлое око:

—Никому, говоритъ, на Руси не плясать
Супротивъ молодаго Потока!

Но ужъ поздно — встаетъ со княгинею
князь,

Нà-три стороны въ поясъ гостямъ по-
клюнысь.

Всѣмъ желаетъ довольнымъ остаться —
Это значить: пора разставаться.

5.

И съ поклонами гости уходять домой,
И Владиміръ княгиню уводить.

Лишаь одинъ остается Потокъ молодой,
Подбочася, по прежнему ходить:

То притопнетъ ного, то шапкой мах-
нетъ,

Не замѣтилъ онъ, какъ отошелъ хоро-
водъ,

Не слыхалъ онъ Владиміра ласку.

Продолжаетъ по прежнему пляску.

6.

Вотъ ужъ мѣсяцъ изъ-за лѣсу кажетъ
рога,

И туманомъ подернулись балки,

Вотъ и въ ступѣ поѣхала баба-яга,

И въ Днѣпрѣ залискались русалки;

И въ Заднѣпровьѣ послышался лѣшаго
вой,

По конюшнямъ дозоромъ пошелъ домо-
вой.

На трубѣ вѣдѣма пōлогомъ машеть,
А Потокъ себѣ пляшетъ да пляшетъ.

7.

Сквозь царьградскія окна въ хоромную
сѣнь

Смотрятъ свѣтлыя звѣзды, дивятся,
Какъ по бѣлымъ стѣнамъ богатырская
тѣнь

Ходить взадъ и впередъ, подбочася.

Передъ самой зарей утомился Потокъ,
Подъ собой уже рѣзвыхъ не чувствуетъ
ногъ,

На мостницы какъ снопъ упадаетъ,

На полтисячи лѣть засыпаетъ.

А. Толстой.

*) Гриднъ — тѣлохранитель, принадлежавшій къ дружинѣ древнихъ русскихъ
князей.

**) Кимвалъ — музыкальное орудіе, состоящее изъ двухъ выпуклыхъ чашъ съ
рукоятками.

243

88. **Владиміръ Всеволодовичъ Мономахъ.**

Молодой Владиміръ Всеволодовичъ былъ князь, какихъ мало.
Рано онъ обучился грамотѣ, чтō не часто случалось въ тѣ вре-
мена даже въ княжескихъ семействахъ, и охотно посвящалъ сво-
бодное время чтенію разныхъ книгъ преимущественно духовнаго
содержанія.

Образованный умъ его не могъ не понять истинныхъ правилъ
вѣры христовой, которую онъ соблюдалъ не только хожденіемъ въ
церковь, не только постомъ и молитвами, по и добрыми дѣлами.

Еще при жизни своего отца онъ былъ извѣстенъ кіевлянамъ
за человѣка необыкновенно добраго и щедраго; ни одинъ нищій
не отходилъ отъ него съ пустыми руками, ни одинъ обиженный,
попросивший заступничества у Владиміра, не могъ въ немъ не
замѣтить самаго искренняго желанія помочь горю. Владиміръ жерт-
вовалъ много въ пользу церквей и монастырей, былъ со всякимъ
ласковъ и обходителенъ, отличался гостепріимствомъ и въ этомъ
отношеніи былъ очень похожъ на своего прадѣда, который, какъ
извѣстно, задавалъ пиры для у богихъ и для богатыхъ. Снисхо-
дительный и ласковый къ добрымъ людямъ, Владиміръ былъ стра-
шенъ для обидчиковъ и лиходѣевъ: дружинники его получали боль-
шое жалованье, богатые подарки, но грабить простой народъ онъ
не смѣли, потому что за всѣмъ слѣдило зоркое око неутомимаго
князя. Никто никогда не видѣлъ его въ бездѣйствіи; солнце не
заставало его въ постели. Свободное отъ занятій время Владиміръ
посвящалъ чтенію книгъ или охотѣ, которую очень любили наши
предки. На конѣ или пѣшкомъ, онъ углублялся въ дремучіе лѣса,
которыхъ тогда было гораздо больше на Руси, чѣмъ теперь, и
преслѣдовалъ дикихъ звѣрей, медвѣдей, туровъ, лосей и волковъ.
Храбростью и сплою его Богъ не обидѣлъ, и потому даже опас-
ная охота была для него пріятнымъ развлеченіемъ. И сколькимъ
опасностямъ онъ подвергался! Онъ попадаль на рога тура, подъ
копыта лося, въ насть волка, въ когти медвѣди, по всегда вы-
ходилъ побѣдителемъ. Одна верховацѣ зѣда можетъ дать понятіе о
томъ, каковъ былъ этотъ человѣкъ: по сотѣ и болѣе верстъ онъ
могъ проскакать въ одинъ день на своемъ борзомъ конѣ и не
чувствовалъ отъ этого ни разстройства, ни усталости. Храбрый и
неутомимый въ преслѣдованіи дикихъ звѣрей, Владиміръ Всево-
лодовичъ на войнѣ былъ образцомъ для своей дружины и страши-
лищемъ для непріятелей. Въ походахъ онъ самъ распоряжался
всѣмъ, самъ разставлялъ стражу, обходилъ лагерь, по цѣлымъ но-
чамъ не спалъ, а если и спалъ, то не снимая тяжелаго вооруже-

15*

244

нія; никто изъ современныхъ ему князей не могъ такъ удачно
расположить войска, такъ ловко пользоваться ошибками непрія-
теля. Владиміръ обыкновенно не только управлялъ войскомъ, но
и самъ принималъ участіе въ каждой битвѣ. Гдѣ стрѣлы летать
тучами, гдѣ копья стоять лѣсомъ, гдѣ воины падаютъ какъ под-
рубленныя деревья, тамъ непремѣнно Владиміръ, ободряющій сво-
ихъ вопновъ и распѣбающій своимъ тяжелымъ мечемъ непріятель-
скіе шлемы. За свои военные подвиги онъ получилъ прозваніе Мо-
номаха (слово греческое, означающее — единоборецъ), такъ какъ
неоднократно случалось, что онъ, будучи одинъ, выходилъ нобѣ-
доносно изъ сраженія со многими противниками.

Конечно, бывало не разъ, что его покрывали ранами, но онъ
скоро оправлялся и снова становился во главѣ войска, чтобы
сражаться не за себя, а за русскій народъ, за русскую землю.

Онъ часто говорилъ, что за правду и отечество готовъ поло-
жить животъ свой. Слава Владиміра широко разнеслась по міру,
и царь греческій пришелъ поздравительное письмо и дорогіе но-
дарки: крестъ животворящаго дерева, бармы, сердоликовую чашу
и царскую корону. Эта корона снизу на мѣху, золотая, усыпан-
ная драгоцѣнными камнями, сохранилась донынѣ и носить наз-
ваніе шапки Мономаха. Со вступленіемъ на престолъ новаго вели-
каго князя, Кіевъ избавленъ былъ отъ тяжелыхъ податей, отъ
обмановъ жидовъ и отъ высокихъ процентовъ, платимыхъ ростов-
щикамъ. Половцы не смѣли переступить русскихъ границъ, а удѣль-
ные князья — вредить землѣ и людямъ междуусобными войнами.

Такъ-то Владиміръ радѣлъ о русской землѣ, такъ-то онъ защи-
щалъ ее отъ внутреннихъ и внѣшнихъ враговъ; не удивительно,
что народъ возлюбилъ его всѣмъ сердцемъ и, узнавъ о кончинѣ
своего защитника и благодѣтеля, замился горькими слезами.

89. Основаніе печерскаго монастыря въ Кіевѣ.

Въ селѣ Берестовомъ былъ священникъ Иларіонъ, «мужъ благъ,
книженъ и постникъ». Онъ ходилъ изъ Берестоваго на Днѣпръ,
на холмъ, гдѣ потомъ былъ старый монастырь Печерскій, и тутъ,
въ густомъ лесу, молился. По обычаю того вѣка, онъ для мо-
литвы выкоявль свой маленькую пещерку, въ двѣ сажени. Этимъ
онъ обратилъ на себя вниманіе набожнаго князя Ярослава, и тотъ
сдѣлалъ его митрополитомъ въ Кіевѣ, а пещерка такъ и осталась.
Нѣсколько времени спустя, одинъ человѣкъ изъ города. Нобеча по-
шелъ странствовать по святымъ мѣстамъ и постригся въ монахи въ
одномъ изъ Атонійскихъ монастырей, причемъ дано ему пия Антоній.

245

Игуменъ, который постригъ его, сказалъ ему: «иди въ Русь, и пусть будетъ на тебя благословеніе Св. Горы, пусть отъ тебя размножатся монахъ». Антоній пришелъ въ Кіевъ и сталъ размышлять, гдѣ-бы ему поселиться; ходилъ онъ по монастырямъ, но ни одинъ ему не понравился, и началъ онъ ходить по горамъ, по дебрямъ. Такъ пришелъ онъ на холмъ, гдѣ Иларіонъ ископалъ пещерку, полюбилъ это мѣсто и поселился въ немъ. Тутъ онъ сталъ жить въ молитвѣ и постѣ: Йль сухой хлѣбъ, и то черезъ день, и самую воду пилъ умѣренно; онъ все копалъ пещеру, не

Кіево-Печерская лавра.

давая себе покойно ни днемъ, ни ночью. Узнали о немъ добрые люди и стали приходить къ нему за благословеніемъ, принося все нужное. Онъ сдѣлался такъ извѣстенъ, что, по смерти Ярослава, самъ князь Изяславъ посѣтилъ его съ дружиною, прося благословенія и молитвы. Тогда собралась къ нему и братія, числомъ 12. Они ископали большую пещеру, устроили въ ней церковь и кельи. Когда все было устроено, Антоній поставилъ игуменомъ Варлама, а самъ ископалъ для себя въ горѣ новую пещеру и прожилъ въ ней 40 лѣтъ, никуда не выходя до самой смерти. Онъ однако продолжалъ править монастыремъ: братья обращались къ нему во

246

всѣхъ важныхъ случаяхъ. Такъ, когда число ихъ умножилось,
они, съ его разрѣшенія, поставили церковь вѣ пещеры; потомъ
Антоній послалъ одного изъ нихъ съ просьбою къ князю Изяславу:
«Князь! Богъ умножаетъ братію, а мѣсто мало; далѣ-бы ты намъ
гору, что надъ пещерою». Изяславъ съ радостію отдалъ имъ гору.
Игуменъ и братья заложили тогда другую большую церковь, ого-
родили монастырь столпьемъ и поставили много келей. Отъ того и
прозвался Печерскій монастырь, что монахи сначала жили въ
пещерахъ.

## 90. Новгородская торговля.

Новгородскіе удальцы, такъ называемые ушкуйники (отъ слова:
ушкуй — названіе лодки), далеко ходили на своихъ лодкахъ. Такъ,
въ 1375 году они съ дружиною въ 1800 человѣкъ овладѣли го-
родомъ Костромою, пограбили ее до-чиста, взяли съ собою и то-
варъ, и народъ, поѣхали внизъ по Волгѣ, пограбили точно также
Нижній-Новгородъ, зашли по дорогѣ въ рѣку Каму и опять вер-
нулись на Волгу, спустившись по ней до города Болгаръ: здѣсь
продали всю добычу, и людей, и товаръ, потомъ пошли дальше
по Волгѣ, всѣхъ избивая на пути, достигли самаго Каспійскаго
моря и тутъ всѣ до одного побиты однимъ бусурманскимъ княземъ.
Но слѣдствіемъ подобныхъ походовъ было не одно только разореніе
края, а завоеваніе огромной Двинской области до самаго Бѣлаго
моря. Пермь и Печора также платили дань Новгородцамъ; до са-
маго дальнаго сѣвера и востока распространили они свою торговлю
и свое вѣчевое устройство. Новгородцы особенно прославились своею
торговлею съ Нѣмцами, съ союзомъ нѣмецкихъ торговыхъ городовъ,
извѣстнымъ подъ именемъ Ганзы. Войны, которые они вели съ
сосѣдними Ливонцами и Шведами, нисколько не вредили иностран-
нымъ купцамъ, которые въ Новгородѣ пользовались великимъ ува-
женіемъ. Самыя строгія наказанія назначены были за обиду ино-
странца; на дорогѣ оказывали имъ всякую помощь; въ нѣкоторыхъ
случаяхъ они могли даже судить Русскаго своимъ судомъ и при-
говаривать къ смерти. Въ Новгородѣ иностранные купцы имѣли
свои дворы и пользовались полной свободою торговли. Долгъ вы-
плачивали иностранцу прежде, чѣмъ Русскому; иностранецъ, также
какъ и Русскій, могъ взять должника въ рабство со всемъ се-
мействомъ, если этотъ не въ состоянии заплатить и на торгу никто
его не выкупитъ. Нѣмцы привозили въ Новгородъ оружіе, вина,
сукна, полотна, хлѣбъ въ случаѣ неурожая и серебряныя монеты,
которыми Новгородцы замѣняли прежнія куны — шкуры куницъ,
бѣлокъ и другихъ животныхъ. За границу же болѣе всего шли изъ

248

доѣхать до фабрики, которая можетъ быть еще далеко отъ насъ? И выгодно-ли фабриканту мѣнять свое сукно по аршинамъ, когда онъ производить его тысячи кусковъ или штукъ? Вотъ и является купецъ, который покупаетъ у насъ шерсть, а за свой трудъ и хлопоты беретъ съ фабриканта за нашу шерсть дороже, чѣмъ онъ самъ далъ, т. е. получаетъ барышнѣ. Купецъ могъ-бы вымѣнять у насъ шерсть на сукно; но намъ, кромѣ сукна, нужны сапоги, нужно топливо, нуженъ сундукъ. Каково было-бы купцу таскать эти вещи за собою для того, чтобы промѣнивать ихъ! Вотъ и пришлось купцамъ возить не эти предметы, а такие, которые за-пираютъ мало мѣста, не портятся отъ перевозки и. вслѣдъ нужны.

Шотландецъ Уаттъ, изобрѣтатель паро-
вой машины (1736—1819 г.).

Американецъ Фультонъ, изобрѣтатель пароходовъ (1767—1815 г.).

Купцы въ старину мѣняли всякие товары на кожи; они мѣняли, бывало, барана на три кожи, какъ теперь мѣняютъ его на три рубля; потомъ купцы стали возить золото и серебро. Эти металлы нужны и земледѣльцу, который за нихъ можетъ вымѣнять, т. е. купить въ лавкѣ сукна, ситцу, сапогъ, платковъ: они нужны и фабриканту, который хлѣба не сѣетъ, а покупаемъ его, т. е. вымѣниваемъ его на деньги, полученные имъ въ обмѣнъ на свое сукно. Такъ какъ золотомъ и серебромъ легко обмануть, подмѣшавъ въ нихъ другихъ металловъ, а вѣсить ихъ всякій разъ, при мѣнѣ на товаръ, на вѣсахъ неудобно, то люди придумали золотыя, серебряныя и мѣдныя деньги. Никто у насъ не смѣетъ самъ дѣлать денегъ: чеканка монеты производится только по распоряжению правительства въ Петербургѣ, на Монетномъ Дворѣ;

249

тамъ деньги такъ чеканятся, что на всякой монеть стоить проба и показана ея цѣна; на всякой монетѣ есть знаки, которые показываютъ, что она не поддѣльная. Вотъ на эти-то монеты, или кредитные билеты, т. е. бумажныя деньги, которые можно промѣнять на металлическія, и обмѣниваются, т. е. покупаются всякіе товары. Чѣмъ лучше дороги, тѣмъ купецъ можетъ скорѣе объѣхать тѣхъ, у кого онъ скупаетъ товары; тѣмъ дешевле, удобнѣе и скорѣе можно передвинуть товаръ изъ такой мѣстности, гдѣ его слишкомъ много и гдѣ поэтому за него дешево даютъ, въ такое мѣсто, гдѣ его мало и гдѣ даютъ за него дороже; тѣмъ удобнѣе сельскому хозяину сбывать свои произведения: по тоссе провозъ обойдется уже дешевле, чѣмъ по простой, немощенной дорогѣ, а по чугункѣ еще дешевле.

Паровая машина съ цилиндромъ, поршнемъ и вращающимся отъ него колесомъ.

Всего же дешевле обходится провозъ товаровъ водяными пу-
тями, по рѣкамъ, каналамъ и по морю. Этотъ способъ передвиженія
выгоденъ въ особенности съ тѣхъ поръ, какъ лѣтъ восемьдесятъ
тому назадъ изобрѣтено пароходство. Раньше этого корабли могли
ходить только на парусахъ, а при безвѣтріи должны были оста-
навливаться; барки и лодки ходили по рѣкамъ, если не на пару-
сахъ, то только на веслахъ и гужемъ; теперь пароходы, рѣчные
и морскіе, во вское время быстро перевозятъ людей и товары.
Свое названіе пароходъ получаетъ вслѣдствіе того, что онъ пӑ-
ромъ ходитъ: его приводить въ движение паръ, тотъ самый паръ,
который мы такъ часто видимъ надъ самоваромъ и который при-
поднимаетъ крышку на горшкѣ, когда въ немъ сильно кипить
вода, а пару выйти некуда. Чуть не въ пять разъ скорѣе паро-
хода идетъ паровозъ по рельсамъ желѣзной дороги.

251

Еще недавно, всего лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ, стали строить
желѣзныя дороги, а теперь въ одной Россіи ихъ уже около двад-
цати пяти тысячъ верстъ. Немудрено строить желѣзныя дороги у
насъ, въ нашей ровной мѣстности, по которой удобно бѣжать паро-
возу: паровозъ не можетъ идти ни по крутымъ спускамъ, ни по
крутымъ подъемамъ. Но желѣзныя дороги проводятся не только по
ровнымъ мѣстностямъ, а и по такимъ, гдѣ даже верхомъ проѣхать
трудно. Для того, чтобы провести ровное полно ЖЕЛѣЗНОЙ ДО-
роги, просверливаютъ чрезъ горы туннели, перебрасываютъ ка-
менные и желѣзные мосты черезъ пропасти, взрываютъ порохомъ
скалы. Все это дѣлаютъ для того, чтобы желѣзная дорога стала
возможно короче, прошла возможно прямѣе, соединяя такія мѣстно-
сти, между которыми передвиженіе пассажировъ и товаровъ могло-
бы окупить расходы по постройкѣ и содержанію желѣзнаго пути.

На паровозахъ и пароходахъ дѣйствуетъ паровая машинна изо-
брѣтенная раньше пароходства. При всякой паровой машинѣ есть
котелъ, гдѣ вода вслѣдствіе нагрѣванія превращается въ паръ;
на паровозѣ кочегарѣ постоянно подкладываетъ топливо подъ
котелъ, причемъ везетъ съ собою какъ каменный уголь, такъ
и воду, отъ станціи до станцій. Изъ котла выйти пару некуда,
кромѣ цилиндра (трубы) съ поршнемъ; мы уже видѣли поршень
въ насосѣ. Въ цилиндрѣ съ поршнемъ пару становится тѣсно, а
потому онъ толкаетъ поршень такъ же, какъ подбрасываетъ крышку
на горшкѣ съ кипящею водою, о чемъ мы только что говорили.
Паръ въ цилиндрѣ давитъ на поршень и передвигаетъ его, а пор-
шень прикрѣпленъ посредствомъ двухъ рычаговъ или колѣнъ къ
колесу, которое оттого и оборачивается при всякомъ толчкѣ пара
на поршень. Такимъ образомъ, паровая машинна можетъ приводить
въ движение паровую молотилку, паровой молотъ и всякую другую
машину: пароходъ, паровозъ съ повзDOMъ и т. д. По желѣзной
дорогѣ перевозятъ людей и огромныя тяжести со скоростью до ста
верстъ въ часъ: вотъ, какое благо—чугунка!

Когда мало хлѣба въ полѣ, а косарей на базарѣ много, то не
хозяева кланяются косарямъ, а косари хозяевамъ, которые имъ
дешево даютъ за работу. Будь отъ этого базара хорошая дорога,—
положимъ—чугунка, по которой у насъ везутъ верстъ тридцать
въ часъ, то косари скоро-бы перехвали въ такое мѣсто, гдѣ ихъ
мало и гдѣ поэтому цѣна на ихъ работу стоитъ высокая. А если
бы нахало ихъ въ ту мѣстность больше, чѣмъ ей нужно, то сами
косари сбили бы себѣ цѣну, — вѣдьѣсть нужно; часть же ихъ
вернулась бы обратно. Такое важное значеніе имѣютъ пути со-
общенія для торговли и хозяйства вообще.

252

## 92. Татары на Руси.

Въ азіятскихъ степяхъ, къ сѣверу отъ Китая, издавна кочевали орды татаръ. Были татары небольшого роста, широкоплечи, коренасты, съ большимими головами. Головы они себѣ брили. Лицо имѣли широкое, смѣглое и скулистое, съ небольшими узкими глаъзами. Занимались татары скотоводствомъ. Было у нихъ множество разнаго скота: верблюдовъ, быковъ, особенно же овецъ и лошадей. Вли татары мясо, какое случится, и жидкую кашу изъ проса,— въли всегда нечистыми руками, обтирали ихъ о свои кафтаны, сапоги или траву. Любимымъ ихъ напиткомъ былъ кумысъ, или лошадиное молоко. Владѣя огромными стадами, татары не оставались долго на одномъ и томъ же мѣстѣ, а безпрестанно перекочевывали съ пастбища на пастбище, съ рѣки на рѣку. Городовъ и прочихъ постоянныхъ жилищъ они не строили, жили въ круглыхъ юртахъ, или кубиткахъ, сплетенныхъ изъ хворосту и покрытыхъ войлокомъ. Посрединѣ юрты разводили огонь, и дымъ отъ него уходилъ въ верхнее отверстіе. Такія юрты легко разбирались и перевозились на другое мѣсто.

Мужчины у татаръ обыкновенно присматривали за стадами. Любли они тѣшиться верховою Бѣдою и стрѣльбою изъ лука. Они были отличные стрѣлки и наѣздники. Дѣти съ самыхъ малыхъ лѣтъ уже Бѣздили верхомъ и пускали стрѣлы въ цѣль. Они сами собою пріучались къ бою, потому что круглый годъ проводили на охотѣ. Дѣвушки и женщины также Бѣздили верхомъ и хорошо владѣли лукомъ. Онѣ были очень трудолюбивы, и все хозяйство лежало на ихъ рукахъ: онѣ стряпали, шили платѣя, сапоги, чинили телѣги, вьючили верблюдовъ. У татаръ было многое. Каждый имѣлъ столько женъ, сколько могъ содержать.

Татары дѣлились на мелкія орды, которые часто враждовали между собою. Это было причиною, что сосѣди ихъ не боялись. Но въ концѣ XII вѣка дѣло измѣнилось.

Между татарскими ханами явился необыкновенный человекъ. Это былъ Темучинъ. Онъ былъ не похожъ на своихъ соплеменниковъ: огромного роста, съ широкимъ лбомъ и длинной бородой. Былъ онъ властолюбивъ, мужественъ, твердъ и безпощадно жестокъ. Когда, послѣ смерти его отца, нѣкоторые изъ подчиненныхъ хановъ хотѣли отойти на свою волю, Темучинъ разопилъ мятежниковъ и въ семидесяти огромныхъ котлахъ велѣлъ сварить главныхъ виновниковъ возстанія. Послѣ этого никто не смѣлъ ему противиться. Ханы различныхъ татарскихъ ордъ частію добровольно, частію отъ страха покорились ему. Въ 1206 году Темучинъ со-

253

бралъ всѣхъ подчиненныхъ себѣ хановъ и поклялся дѣлить съ
ними все горькое и сладкое въ жизни. У татаръ осталось преда-
ніе, что въ собраніе этихъ хановъ явился какой-то старецъ-от-
шелникъ и пророчески возвѣстилъ, что Богъ отдаетъ Темучину
подъ власть всю землю, и потому онъ долженъ именоваться Чин-
гизь-ханомъ, т. е. великимъ ханомъ. Темучинъ принялъ этотъ
титулъ. Съ этого времени начались завоеванія татаръ.

Татары тогда представляли страшную военную силу. Они без-
прекословно повиновались своимъ начальникамъ; ни одинъ народъ
въ мірѣ не отличался такимъ послушаніемъ и уваженіемъ къ сво-
имъ начальникамъ, какъ татары. У нихъ было строгое военное
устройство. Надъ каждымъ десяткомъ былъ свой начальникъ—де-
сятникъ; надъ десятью десятниками начальствовалъ сотникъ; надъ
десятью сотниками — тысячникъ; надъ десятью тысячниками—осо-
бый начальникъ темникъ. Сторожевые отряды назывались карау-
лами. Бѣглецы съ поля битвы предавались смерти. Если изъ де-
сятка одинъ или нѣсколько попадали въ плѣнъ, а товарищи ихъ
не освободили, то они также предавались смерти. При такихъ же-
стокихъ военныхъ обычаяхъ, татары поневолѣ бились отчаянно.

Каждый татаринъ долженъ былъ иметь лукъ, колчанъ со стрѣ-
лами, тоноръ и веревки, чтобы тащить осадные машины. Богатые,
кромѣ того, имѣли сабли, копья, брони, шлемы, лошадей. Нѣкото-
рые дѣлали щиты для себя и лошадей изъ кожи. У многихъ были хво-
ростяные щиты. Ведя постоянныя войны при Чингизь-ханѣ, татары
научились брать укрѣпленные города, имѣли стѣнобитныя и ме-
тательныя машины.

Были татары очень выносливы: легко сносили голодъ и стужу,
стужу и палящій зной. Вступая въ непріятельскую землю, они
посылали передовые отряды, которые не опустощали страны, а
старались только убить какъ можно больше людей. За ними шло
цѣлое войско, которое безпощадно все истребляло на своемъ пути.
При встрѣчѣ съ непріятелемъ, передовой отрядъ пускалъ стрѣлы
и, если видѣлъ, что не справится съ врагомъ, обращался въ бѣг-
ство, чтобы заманить непріятеля къ засадѣ. Они посылали впе-
редъ не свои войска, а изъ покоренныхъ плементъ, сами же шли
въ объѣздѣ, направо и нальво, чтобы нотомъ внезапно окружить
непріятеля и напасть на него со всѣхъ сторонъ. Если непріятель
сражался упорно, и одолѣть его оказывалось не-подъ силу,—тогда
татары всѣмъ войскомъ обращались въ бѣгство и поражали пре-
слѣдующаго врага стрѣлами. До рукопашнаго боя татары были не-
охотники: старались больше перебить и переранить стрѣлами, а
потомъ уже бросались въ схватку. Татары между собою были

254

честны и обходительны, но къ своимъ врагамъ не знали пощады:
обмануть, ограбить и убить человѣка — имъ ничего не стоило.
Плѣнныхъ сотники раздавали по десятку на каждаго татарина, и
тѣ рубили несчастныхъ топоромъ. Чингизъ-ханъ постановилъ за
правило: не давать пощады ни имѣнію, ни жизни врага. Изъ жи-
телей покореннаго города татары сохраняли только тѣхъ, кто зналъ
какое-либо ремесло, да сильныхъ молодыхъ людей, которыхъ обра-
щали обыкновенно въ рабовъ.— Таковы были страшные враги, ко-
торые появились въ русской землѣ.

Они были ей не подъ-силу. Противъ большого разлива нужна
и большая плотина. Русская земля не могла тогда выставить
сразу такое сильное войско, какое она выставляетъ напр. теперь,
по первому призыву верховной власти. Тогда и не было единой
русской земли, а были земли — Суздальская, Новгородская, Черни-
говская, Кіевская — каждая со своимъ особымъ устройствомъ, со
своимъ княземъ и своею отдѣльною ратью. Разбить такую рать та-
тарамъ ничего не стоило—все равно, что рѣкѣ перебѣжать черезъ
камешекъ. Правда, были на русской землѣ и храбрые князья, и
доблестные воины, но что они могли сдѣлать, сражаясь въ раз-
бродъ, одинъ противъ ста? Развѣ только еще болѣе раздражить
врага—и безъ того свирѣнаго, и безъ того безнощаднаго.

Татарскія полчища вошли въ русскія земли въ 1237 году,
подъ предводительствомъ Батыя, внука великаго хана. Онъ подо-
шелъ отъ береговъ Каспійскаго моря и бросился прежде на Ря-
занскую землю и прошелъ почти до самаго Новгорода Города Ря-
зань, Коломна, Москва, Владиміръ, Суздаль, Тверь и множество
другихъ гибли одинъ за другимъ подъ ударами свирѣпыхъ враговъ.
Ни князьямъ, ни боярамъ, ни владыкамъ, ни женщинамъ, ни дѣ-
тямъ—никому не было пощады. Кровь лилась рѣкой, пожары го-
родовъ и селъ освѣщали кровавый нуть татарский. Гдѣ они прошли—
тамъ все заглохло: вмѣсто обработанныхъ полей, лежали потоптан-
ныя выженныя пустыни, по которымъ рыскали волки за богатой до-
бычей. Не слышно было голоса нахаря на крестьянской работѣ, а
каркали вороны, дѣля между собой трупы. Испуганные и разоренные
жители, которымъ удалось уйти отъ смерти или полона, скитались по
лѣсамъ, по болотамъ, боясь выйти изъ своихъ трущобъ. Горе было въ
каждой семьѣ, — а въ ныхъ семьяхъ некому было плакать по отцѣ,
по матери, по дѣтямъ или братьямъ: всѣ вмѣстѣ лежали мертвыми.

Въ два года сѣверо-восточныя русскія земли были окончательно
завоеваны Батыемъ. Въ 1239 году татары пошли на южную Русь.
Взять былъ городъ Перелавль и опустошень. Церковь св. Ми-

255

хаила, великолѣпно украшенная золотомъ и серебромъ, была раз-
граблена и разрушена до основанія. Большая часть жителей была
истреблена. Затѣмъ, татары осадили Черниговъ. Черниговцы дали
сильный отпоръ. Городъ стоялъ на высокомъ берегу рѣки Десны:
жители защищались отчаянно, съ высоты поражали непріятелей
большими камнями. Наконецъ татары осилили. Сожгли Черниговъ
и направились къ Кіеву. Кіевъ былъ первымъ городомъ на Руси,
краса всѣхъ городовъ. Уже давно слышалъ Батый о богатствѣ и
красотѣ древней русской столицы. Онъ послалъ съ передовымъ
отрядомъ своего родича Мангу—осмотрѣть Кіевъ. Увидалъ Мангу
городъ съ лѣвой стороны Днѣпра. У степного волка разгорѣлись
глаза. Прямо передъ нимъ былъ городъ, расположенный на кру-
томъ, обрывистомъ берегу Днѣпра, весь въ зеленыхъ садахъ и
окруженный бѣлою каменною стѣною; изъ-за этой стѣны мель-
кали позолоченные верхи Десятинной церкви св. Софіи и Михай-
ловскаго монастыря, красныя черепичныя кровли княжескихъ те-
ремовъ; внизу, вдоль Днѣпра, красовался Подолъ со множествомъ
церквей, влѣво возвышались: Никольскій монастырь, величествен-
ная Печерская обитель и Выдубицкій монастырь, окруженные дре-
мучимъ лѣсомъ, спускавшимся книзу по кругой горѣ.

Мангу отправилъ пословъ требовать сдачи. Послы были убиты.
Тогда татары отступили, но съ тѣмъ, чтобы явиться въ слѣдую
щемъ году.

Дѣйствительно, въ 1240 году, зимой, Батый перешел по льду
Днѣпръ и явился подъ стѣнами верхняго города. Посады были
истреблены до тла. Громадное полчище татаръ словно грозовая туча
облегло городъ. Отъ скрина безчисленныхъ телѣгъ, рева верблю-
довъ, мычанія быковъ, ржанія лошадей и свирѣпыхъ криковъ та-
таръ стоялъ надъ Кіевомъ такой гулъ, что, по словамъ лѣто-
нисца, жители едва могли другъ друга слышать. Самого князя
въ городѣ тогда не было; защищаль княжескій воевода Andrій.
Отъ плѣннаго татарина Andrій узналъ, что Батый стоитъ подъ
стѣнами Кіева со всѣми важнейшими своими ханами и что вражь-
ей рати нѣтъ числа. Но Andrій выказалъ замѣчательную не-
устрашимость: онъ рѣшился защищать городъ до послѣдней край-
ности. Татары начали приступать къ городу съ той стороны,
гдѣ лѣсъ примыкалъ къ Ядескимъ воротамъ. Двѣнадцать стѣно-
битныхъ машинъ пододвинули татары и стали громить город
скія стѣны толстыми бревнами на цѣпяхъ. Наконецъ стѣны
были разбиты, и татары ворвались въ городъ. Начался на стѣнѣ
рукопашный бой. Тучи стрѣлъ летѣли на защитниковъ города.
Свистъ стрѣлъ, трескъ ломающихся коней, удары мечей и сабель,

256

дикіе вопли татаръ, стоны раненыхъ, попираемыхъ ногамп, крикп сражающихся, — все это вмѣстѣ сливалось въ страшный гулъ. Къ вечеру татары овладѣли стѣною. Утомленные мужественнымъ сопротивленіемъ, остановились они на отдыхъ. За ночь русскіе устроили тынъ вокругъ Десятинной церкви и готовились снова къ борьбѣ съ врагомъ. Множество жителей со своимъ имуществомъ заперлись въ самой церкви. Видѣли всѣ, что спасенія нѣтъ; но никто не думалъ умолять лютаго врага о пощадѣ. Воевода Дмитрий, страдая отъ раны, всетаки мужественно готовился къ новому бою. Утромъ татары снова начали битву. Слабая, наскоро устроенная ограда не долго сдерживала напоръ враговъ; но русскіе бились такъ отчаянно, что татары хотя и достигли до церкви, но устлали весь путь своими трупами. Дмитрий былъ схваченъ татарамп. Батый велѣлъ его пощадить.

Нѣсколько дней дикіе побѣдители торжествовали свою побѣду. Совершались всевозможные ужасы истребленія и разрушенія. Древній Кіевъ исчезъ и исчезъ на вѣки. Десятильный храмъ былъ разрушенъ до основанія. Та же участь постигла Печерскую лавру и другія зданія.

Полчища Батыя двинулась отъ Кіева на Волынь. Городъ Колодяжный — нынѣшній Ладыжинъ — разсчитывая на пощаду, сдался добровольно, но татары истребили въ немъ всѣхъ жителей. Всѣ города Волыни подвергались разоренію, не поддался одинъ Кременецъ, расположенный на крутой неприветной скалѣ. Во Владимірѣ истреблены всѣ жители поголовно. Застигнутые врасплохъ, русскіе люди бросали все нажитое добро, бѣжали куда глаза глядятъ, бродили по лѣсамъ, скрывались въ трущобахъ. Кіевскій воевода Дмитрий, бывшій въ этомъ походѣ съ Батыемъ, желалъ спасти свою землю отъ конечнаго разоренія и посовѣтовалъ хану идти на нѣмцевъ: «Будетъ тебя здѣсь воевать; время идти дальше, тамъ соберутся съ силами и не пустятъ тебя!» Батый послушался и двинулся къ вентерскимъ границамъ. Скоро онъ оттуда повернулъ назадъ и, засѣвши на нижней Волгѣ, сталъ править разграбленною и обезлюденною русской землею.

## 93. Дмитрий Донской.

митрій, рать обозрѣвал,
Красуясь на конѣ, гремѣлъ,
И, въ помопц Бога призывая,
Перуномъ грознымъ полетѣлъ...
«Къ врагамъ! за Донъ!» вскрычали войски:
«За вольность, правду и законъ!»
И, повторяя кликъ геройскій,
За княземъ ринулися въ Донъ.

Несутся, полные отваги,
Волнъ упреждаютъ быстрый бѣгъ,
Детятъ, какъ соколы, — и стяги
Противный осѣнили брегъ.
Мгновенно солнце озарило
Равнину и брега рѣки,
И взору вдалекѣ открыло
Татаръ несмѣтные полки.

257

Луга, равнины, долы, горы
Толпами пестрыми книять.
Всѣхъ силъ объять не моютъ взоры—
Повсюду бердыши блестятъ,
Идуть какъ мрачные дубравы
И вторятъ степени гулъ глухой—
Идуть... тамъ ханъ, зѣсь чада славы—
И закинѣлъ кровавый бой.
«Богъ намъ прибѣжнѣе и сила!»
Рекъ Димитрий на челѣю поковъ:
«Умремъ, когда судьба сулила!»
И первый грянулъ на вратовъ.
Кровь хлынула—и тучи пыли,
Поднявшись вихремъ къ небесамъ,
Свѣтило дня отъ глазъ сокрыли—
И мракъ простерся по полямъ.
Ужъ многіе изъ храбрыхъ пали,
Великодушный сонъ рѣдѣлъ;
Уже враги одолѣвали,
Татаринъ дикій свирѣшілъ;
Къ ковцу глонился бой кровавый,
И черный стягъ былъ пасть готовъ;
Какъ вдругъ орломъ изъ-за дубравы
Волынский грянулъ на вратовъ.

## 94. Ермакъ Тимофеевичъ.

(НАРОДНАЯ ПЪЕСНА).

Акъ на славныхъ на степяхъ было
саратовскихъ.
Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Камышина,
Собирались казаки други, люди больные,
Собирались они, братцы, во единый
кругъ:
Какъ допскіе, гребенскіе и лицкіе!
Атаманъ у нихъ Ермакъ, сынъ Тимо-
феевичъ,
Есаулъ у нихъ Асташка, сынъ Лаврентье-
вичъ.
Они думали думушку все единую.
Ужъ-какъ лѣто проходитъ, лѣто теплое,
А зима настаетъ, братцы, холодная,
Какъ и гдѣ-то намъ, братцы, зимовать
будеть:
На Яикъ намъ идти, да переходъ великъ,
Да на Волгѣ ходить намъ, все ворами
слыть,
Подъ Казань градъ идти, да тамъ царь
стоитъ,
Какъ грозный-то Царь Иванъ Василье-
вичъ:
У него тамъ силы много-множество,
Да тѣбѣ Ермаку быть тамъ повѣшону,
А, намъ, казакамъ, быть переловленнымъ,
Да по крѣпкимъ по тюрьмамъ поразса-
женнымъ.
Какъ не золотая трубушка вострубила,
Не серебряная рѣчь громко всвогово
рить,—

Враги смѣшались—отъ кургана
Промчалось: «Силенъ русскій Богъ!»
И побѣжала рать тирана,
И сокрушонъ гордыни рогт!...
Промчался ханъ въ глухія степени,
За нимъ шумящимъ враномъ страхъ;
Расторгнулъ русскій рабства цѣпи
И сталъ на вражескихъ костяхъ.
Но кто тамъ блѣденъ, близъ дубравы,
О'рызганъ кровію лежить?
Что зрю?... Первоначальникъ славы,
Димитрий, раненъ... страшный видъ!...
Ужель изречено судьбою
Ему быть жертвой битвы сей?...
Но вотъ къ стенящему герою
Притектъ сонтъ воевъ и князей.
Вотъ, преклонивъ трошен брани,
Гласять: «Ты побѣдилъ! возстань!»
И князь, возбѣшь къ небу длани:
«Великъ насъ ополчивший въ брань!
Великъ!» речеть: «къ Нему молитвы!
Онъ Сергія услышалъ гласть!
Ему вся слава грозной битвы!
Онъ, Онъ одинъ прославилъ насъ!»

Рѣчъ возговорить Ермакъ сынъ Тимо-
феевичъ:
Гей, выдумайте, братцы, вы подумайте,
И меня, Ермака, братцы, послушайте:
Зазимуемъ мы, братцы, всѣ въ Астра-
хани,
А зимою мы, братцы, поисправимся,
А какъ вскроется весна красная,
Мы тогда-то, други-братцы, во походъ
поймётъ,
Мы заслужимъ передъ грознымъ Царемъ
вину свою:
Какъ гуляли мы, братцы по синю-мою,
Да по синему морю по хвалынскому,
Разбивали мы, братцы, бусы, корабли,
Какъ и тѣ-то корабли, братцы, не ор-
леные,
Мы убили посланничка все царскаго,
Какъ того то вѣдь посланничка персид-
скаго,
Какъ во славномъ было городѣ во Астра-
хани,
На широкой, на ровной было площади,
Собирались казаки въ единый кругъ,
Они думали думу крѣпкую,
Да и крѣпкую думушку единую:
Какъ зима-то проходитъ все холодная,
Какъ и лѣто настаетъ, братцы, лѣто
теплое,
Да пора ужъ намъ, братцы, и въ походъ
идти.

Рѣчъ возговорить Ермакъ Тимофеевичъ:

16

261

него составились потом два первыхъ гвардейскихъ (лучшее войско при государѣ) полка: Преображенскій и Семеновскій (названные такъ по двумъ подмосковнымъ селамъ). Ученіе Петра шло плохо. Дьякъ Зотовъ, обучавшій его грамотѣ, былъ недалекъ по уму, самъ зналъ очень немного и притомъ любилъ выпить. Дочь Петра, императрица Елизавета Петровна, впослѣдствіи разсказывала, что однажды отецъ, заставъ ее съ сестрой за уроками, сказалъ со вздохомъ: «ахъ, если-бы я въ моей молодости былъ выученъ, какъ должно!» Петръ нашелъ себѣ учителей между иностранцами, которые жили въ Нѣмецкой слободѣ. Изъ этихъ иностранцевъ болѣе всѣхъ, подружился онъ съ женевскимъ уроженцемъ, Францемъ Лефортомъ, который привлекъ къ себѣ Петра своимъ веселымъ, безкорыстнымъ и преданнымъ характеромъ. Въ честь его Петръ назвалъ часть Москвы — Лефортовою. Ариометикѣ и военному искусству его выучилъ голландецъ Тиммерманъ. Однажды, разсматривая съ Тиммерманомъ въ селѣ Измайловѣ старыя вещи дѣда своего, Никиты Ивановича Романова (двоюроднаго брата царя Михаила), Петръ нашелъ иностранный ботикъ и сейчасъ-же спросилъ Тиммермана, что это за ботикъ, гдѣ его употребляютъ, и чѣмъ онъ лучше русскихъ судовъ? Тиммерманъ отвѣчалъ, что это англійскій ботъ, что онъ ходитъ на парусахъ по вѣтру и противъ вѣтра. Изумленный этою диковиною, Петръ спросилъ, нѣтъ-ли человѣка, который-бы помнилъ этотъ ботъ и показалъ-бы ему его ходъ? Тиммерманъ указалъ на голландца Бранта, который спустилъ ботъ на Яузу и научилъ Петра лавировать (при противномъ вѣтрѣ направлять корабль то въ одну, то въ другую сторону). Петръ пристрастился къ плаванію, перевезъ ботъ на Измайловскій прудъ, потомъ отправился на Переяславское озеро, гдѣ выстроилъ цѣлую флотилію (ополченіе изъ небольшихъ военныхъ судовъ).

Такъ жилъ и проводилъ время Петръ до 1689 г., когда онъ началъ уже управлять государствомъ.

Въ Бѣлое море каждое лѣто приходили англійскіе и нѣмецкіе корабли съ товарами; они приставали къ Архангельску. Петръ два раза ёздилъ туда и съ большимъ любопытствомъ осматривалъ иностранные корабли. Однажды, во время его плаванія около Соловецкихъ острововъ, поднялась сильная буря, и Петръ едва не утонулъ. Но страсть его къ морю все увеличивалась, такъ что наконецъ онъ задумалъ взять турецкую крѣпость Азовъ при устьѣ Дона, чтобъ на Азовскомъ морѣ завести флотъ и торговлю съ южной Европой. Во время осады Азова, царь сражался въ чинѣ пристого капитана, хотя, конечно, начальники войска ничего не дѣлали безъ его воли; но на первый разъ русскіе должны были уйти безъ

262

успѣха, и только въ слѣдующемъ году Азовъ сдался, и Петръ
торжественно вошелъ въ Москву. На Москворѣцкомъ мосту постав-
лены были тріумфальныя (назначенные для торжественнаго въззда)
ворота; ихъ украшали статуи и картины, на которыхъ было изо-
бражено торжество русскихъ надъ турками; когда входили полки,
то играла музыка; знамена были распущены; генералы хали въ
парадныхъ экипажахъ, а царь въ капитанскомъ мундирѣ шелъ
пѣшкомъ передъ своимъ отрядомъ.

Петръ самъ задумалъ хать заграницу, чтобъ научиться строить
корабли и посмотрѣть на чужія земли. Онъ отправилъ къ ино-
страннымъ дворамъ посольство съ Лефортомъ во главѣ; къ этому
посольству онъ и присоединился, назвавшись простымъ дворяни-
номъ, Петромъ Михайловымъ. Петръ проѣхалъ Германію, осматри-
валъ города, крѣпости, заводы, фабрики. Потомъ онъ оставилъ
посольство и съ нѣкоторыми молодыми людьми поѣхалъ въ Гол-
ландію и поселился въ городѣ Саардамѣ, въ домѣ кузнеца. Онъ
одѣлся какъ голландскій плотникъ въ фризовую (толстая шерстя-
ная ткань съ большимъ ворсомъ) куртку, лакированную шляну,
холстинные шаровары и, скрывая свое имя, началъ работать на
корабельной верфи (мѣсто для строенія и починки судовъ). Но
саардамцы узнали, что это русскій царь, и толпами стали соби-
раться, чтобъ посмотрѣть на него. Тогда Петръ уѣхалъ въ Ам-
стердамъ, потомъ въ Лондонъ, Вѣну и оттуда въ Москву. Когда
бояре собрались во дворецъ поздравить царя съ пріѣздомъ, онъ
ласково обнималъ и цѣловалъ ихъ, а между тѣмъ, то тому, то
другому обрѣзывалъ бороды. Спустя нѣсколько дней уже многіе
были безъ бороды для угожденія царю. Потомъ вышло запрещеніе
носить бороду, а кто хотѣлъ ее оставить, тотъ долженъ былъ
платить за это особую пошлину (денежный сборъ); отъ нея было
избавлено только духовенство и крестьяне. Очень многимъ это не
поправилось, потому что у русскихъ борода считалась почетнымъ
украшеніемъ; особенно роптали старовѣры, которые считали боль-
шимъ грѣхомъ брить бороду. Потомъ царь запретилъ носить долго-
полую одежду, а ввелъ короткое европейское платье. Женщины
уже не должны были закрывать свое лицо фатою или покрыва-
ломъ. Онѣ выѣзжали изъ дому на вечернія собрания, которые
устроилъ царь и назвалъ иностраннымъ словомъ—ассамблеи. Въ
старину свадьбы устраивались отцами: женихъ и невѣста даже
не могли видѣть другъ друга до свадьбы; Петръ приказалъ, чтобы
священники вѣнчали только по согласію жениха и невѣсты. Самъ
Петръ одѣвался просто, часто ходилъ въ понoшенномъ кафтанѣ и
чулкахъ, которые штопала его жена, но при парадныхъ выходахъ

263

онъ являлся въ блестящемъ царскомъ одѣяніи. Вставалъ онъ очень рано, тотчасъ же выслушивалъ дѣла, составлялъ новые указы, училъ войско, посѣщалъ мастерскія, гдѣ своими руками помогалъ рабочимъ.

Петръ былъ очень высокаго роста, красивый, ловкій и имѣлъ необыкновенную силу. Его современники говорили, что онъ не ходилъ, а бѣгалъ; это доказываетъ горячность и необыкновенную дѣятельность Петра. Вмѣсто приказовъ, которыми управлялась Россія, Петръ учредилъ коллегіи: взамѣнъ Боярской думы, назначилъ Сенатъ, а когда умеръ патріархъ Андріанъ, то на мѣсто него учредилъ Синодъ, т. е. собраніе архіереевъ, которые завѣдывали церковными дѣлами. Всѣхъ патріарховъ у насъ было десять. При Петрѣ всякій чиновникъ, получившій чинъ коллежскаго ассесора, и всякій, достигшій перваго офицерскаго, становился дворяниномъ. Дворянство имѣло право, котораго не имѣли другія сословія,—владѣть не только землею, но и крѣпостными людьми. Каждый дворянинъ былъ обязанъ служить и не могъ жениться, пока не выучится грамотѣ.

Задумавъ завладѣть берегами Балтійскаго моря, Петръ заключилъ союзъ противъ Шведовъ съ королями польскимъ и датскимъ. У Шведовъ въ это время на престолъ вступилъ Карлъ XII. Петръ двинулся въ Эстляндію и осадилъ крѣпость Нарву, а Карлъ XII напалъ на Данію и, побѣдивъ ее, поспѣшилъ къ Русскимъ. Въ день битвы на встрѣчу Русскимъ пошелъ сильный снѣгъ и градъ; Шведы незамѣтно ворвались къ нимъ въ окопы; произошло смятеніе, и Русскіе обратились въ бѣгство. Только полки: Преображенскій и Семеновскій оградили себя повозками и отбивали Шведовъ до ночи. На другой день они отступили, оставивъ Шведамъ свой обозъ и артиллерію (большія огнестрѣльныя орудія). Тогда Карлъ XII обратился на третьяго своего врага, Августа II польскаго. А между тѣмъ Петръ, не имѣя мѣди, велѣлъ собрать изъ разныхъ церквей и монастырей разбитые и испорченные колокола и перелилъ ихъ въ пушки. Скоро онъ вооружилъ и обучилъ новую артиллерію и лично взялъ крѣпость Ніеншанцъ, на берегу Невы. Въ устьѣ ея лежитъ нѣсколько острововъ. Они были покрыты лѣсомъ, кустарникомъ и затоплялись водою, когда вѣтеръ пригонялъ ее съ моря. Здѣсь жили только рыбаки въ бѣдныхъ хижинахъ. На одномъ изъ этихъ острововъ Петръ въ 1703 году основалъ Петербургъ, заложивъ крѣпостцу, и выстроилъ въ ней церковь во имя апостоловъ Петра и Павла, отчего эта крѣпостца назвалась Петропавловскою. Скоро вокругъ крѣпости былъ выстроенъ цѣлый городъ, Петербургъ; для этого вызвали сюда много каменьщиковъ и плотниковъ;

264

имъ помогали солдаты. Петръ распоряжался работами и жилъ здѣсь въ деревянномъ домикѣ изъ двухъ комнатъ. Этотъ «Домикъ Петра Великаго» сохраняется и теперь подъ каменнымъ навѣсомъ. Потомъ царь перенесъ въ этотъ городъ свою столицу изъ Москвы.

Изъ Польши Карлъ XII двинулся въ Малороссію. Гетманъ (главный начальникъ малороссійскаго казацкаго войска) Мазена хотѣлъ возвратить Малороссію Польшѣ. Онъ соединился съ Карломъ и призывалъ Малороссію къ возстанію, но она осталась вѣрна Царю. Карлъ осадилъ Полтаву. Сюда явился Петръ. Передъ рѣшительною битвою онъ отдалъ приказъ войску, гдѣ объяснилъ солдатамъ, что пришелъ часъ рѣшить судьбу отечества, а о себѣ писалъ такъ: «а о Петрѣ вѣдайте, что ему жизнь не дорога: жила-бы только Россія во славѣ и благоденствіи». Карлъ XII, осматривая Русскій лагерь, встрѣтилъ нѣсколько казаковъ, сидящихъ вокругъ огня; онъ не утерпѣлъ и убилъ одного изъ нихъ; казаки вскочили, выстрѣлили и ранили Карла въ ногу. Поэтому во время битвы онъ не могъ сѣсть на коня, а зѣдилъ въ коляскѣ. Во время Полтавской битвы Петръ вездѣ распоряжался самъ и разъѣзжалъ съ не-пріятельскимъ огнемъ въ простомъ свѣтлозеленомъ мундирѣ на гнѣдомъ конѣ. Треугольная шляпа его была прострѣлена пулею. Наконецъ Шведы обратились въ бѣгство. Послѣ Полтавской битвы, въ 1709 году, Петръ обѣдалъ съ плѣнными шведскими генералами и провозгласилъ тостъ (предложеніе выпить вино за чье-либо здоровье, и пъ въ память событія) за Шведовъ, какъ за своихъ учителей въ военномъ искусствѣ. Карлъ убѣжалъ въ Турцію и убѣдилъ турецкаго султана (императора) вступить въ войну съ Россией. Петръ пошелъ на турокъ. Валахскій господарь не помогалъ Русскимъ; они стали терпѣть отъ недостатка пищи. Петръ уже повернулъ назадъ, но Турки и Татары окружили его на берегахъ рѣки Прута. Турецкій визирь (высшій сановникъ въ Турціи) согласился на миръ, по которому Русскіе возвратили Азовъ. Они выступили съ барабаннымъ боемъ и распущенными знаменами.

Въ 1721 году былъ заключенъ съ Швеціей миръ, по которому Россія получила Лифляндію, Эстляндію, Ингрію (Петербургская губернія) и часть Финляндіи. Въ этомъ же году Петръ принялъ новый титулъ (нанменованіе) Императора.

Но, прорубивъ окно въ Европу, первый Русскій Императоръ Петръ Великій недолго жилъ.

Однажды осенью Петръ бросился въ воду, спасая на Финскомъ заливѣ утопающихъ солдатъ; онъ простудился, слегъ въ постель и скончался въ 1725 году. Петербургскій, епископъ, Феофанъ Прокофьевъ, сказалъ на похоронахъ Императора: «до чего мы дожили, о Рос-

268

крѣпостными, или помѣщичьми крестьянами. Крестьяне переходили въ собственность отъ одного владѣльца къ другому вмѣстѣ съ землею, къ которой они были прикрѣплены. Продасть помѣщикъ свое имѣніе другому — и у крестьянъ будетъ новый баринъ. Потомъ стали даже продавать крестьянъ и безъ земли. Крестьяне работали на помѣщиковъ барщину, издѣлную повинность, или пластили пмѣ оброкъ; издѣльные и оброчные крестьяне во всемъ зависѣли отъ своихъ господъ, и судъ не принималъ отъ крестьянъ жалобъ на господъ. Вѣдь всякіе люди на свѣтѣ бываютъ: у хорошаго и крѣпостнымъ людямъ жилось хорошо, а у плохоаго имъ приходилось очень солоно. Да и у добраго барина плохо было крѣпостному крестьянину, потому что онъ не могъ знать, какой баринъ будетъ у него завтра. Стонло-ли крѣпостному крестьянину добро наживать, когда тѣмъ, что наживетъ, онъ не могъ распорядиться? Отъ такой бѣды избавились крестьяне 19-го Февраля 1861 года; тогда законъ дозволилъ имъ только временно остаться у своихъ помѣщиковъ и опредѣлилъ, сколько они должны платить имъ и работать; крестьяне благодарятъ своего Царя-Освободителя. Благодарятъ нокойнаго Царя и многіе дворяне, которые охотно пособили Ему оказать милость народу.

Законы: гражданскіе законы, уголовные законы, сводъ законовъ, судебные уставы, положеніе 19 Февраля 1861 г., положеніе о питейномъ сборѣ, указъ, Высочайшее повелѣніе, положеніе о земскихъ учрежденіяхъ.

## 101. 19-е Февраля 1861 года.

осмотри: въ избѣ, мерцая,
Свѣтитъ огонекъ;
Возлѣ дѣвочки-малютки
Собрался кружокъ;
И съ трудомъ, отъ слова къ
слову
Пальчикомъ водя,
По печатному читаетъ
Мужичкамъ дитя.
Мужички въ глубокой думѣ
Слушаютъ, молчатъ;
Развѣ крикнетъ кто, чтобъ бабы
Уняли ребятъ.

Даже съ печи не слѣзавшій
Много-много лѣтъ,
Свѣсилъ голову и смотрить,
Хоть не слышить, дѣдь.
Что-жъ такъ слушаютъ малютку,
Аль ужъ такъ умна?..
Нѣтъ! одна въ семьѣ умѣетъ
Грамотѣ она.
И пришло ей, младенцу,
Старикамъ прочесть
Про желанную свободу
Дорогую вѣсть!

Майковъ.

## 102. Ссудное товарищество.

Мужики села Николаевки любили своего школьнаго учителя. Сначала имъ не нравилось, что онъ съ ними не пьетъ водки, но скоро поняли, что онъ дѣлаетъ это не изъ гордости и радъ служить имъ. По праздникамъ, послѣ обѣдни, стали они хаживать къ учителю въ гости. Какъ-то разъ, во время такой бесѣды, за-

269

шелъ разговоръ о томъ, что купецъ Рожновъ выѣзжаетъ изъ рался,
«Да, ребята», говоритъ своимъ гостямъ учитель: «безъ него намъ
плохо будетъ жить. Рожновъ давалъ вамъ деньги, требуя съ васъ
процентовъ всего по 6 коп. на рубль въ годъ; суньтесь-ка къ
другому». — «Что и толковать», отвѣчалъ на это разумный молодой
парень, который учился въ школѣ: «что и толковать! Вѣдь у насъ
какъ? Пойдешь занимать сѣмянъ на посѣвъ, а съ тебя берутъ,
черезъ восемь мѣсяцевъ, за одну четверть—двѣ пли три. Такъ не-
выгодно жить на свѣтѣ; да кто намъ пособить?» — «Мы сами себѣ
пособимъ», возразилъ на это учитель, и «земство намъ пособить.
Вы знаете, что сельское общество платить жалованье только пи-

Ссудное товарищество.

сарю да старостѣ. А кто же платить жалованье мировому судьѣ?
Вѣдь онъ судить не только крестьянъ, но и господъ, и купцовъ.
Жалованье мировому судѣ назначаетъ земское сорбаніе, потому
что онъ служить не крестьянскому обществу и не дворянскому,
а цѣлому уѣзду. Земское собраніе собирается разъ въ годъ въ
уѣздномъ городѣ. Оно состоитъ изъ выборныхъ отъ крестьянъ,
купцовъ, помѣщиковъ и священниковъ, которые судятъ и рядятъ
о надобностяхъ цѣлаго уѣзда, также какъ мы на сходѣ толкуемъ
о надобностяхъ нашего села. Потолкуютъ земскіе гласные и разъ-
ѣдутся, а земская управа изъ трехъ выборныхъ гласныхъ остается:
она за дорогами смотритъ, хлѣбными магазинами завѣдываетъ,

270

КРѣПЛЪ больницы, отпускаетъ деньги на школы и присматриваетъ
за ними. Вотъ наше земство-то и можетъ намъ пособить, если мы
сами себѣ пособимъ. Скажите мнѣ теперь: можетъ-ли каждый изъ
васъ внести за годъ по два рубля серебромъ на хорошее дѣло?»
А Антипъ ему въ отвѣтъ: «два раза не погулять въ кабакѣ, вотъ
тебѣ и есть два рубля!» Всѣ засмѣялись и заговорили: «Правду,
правду сказалъ Антипъ». — «Такъ послушайте, сказалъ учитель,
вотъ что мы сдѣлаемъ: внесемъ каждый по 2 руб. сер. въ годъ,
или пусть внесутъ только тѣ, которые того пожелаютъ. Изъ уплаты
всѣхъ товарищей составятся деньжонки для суды: мы соста-
вимъ такъ судное товарищество. Каждый товарищъ будетъ
имѣть право занять изъ денегъ товарищества по 50 руб. сер. на
самыхъ выгодныхъ условіяхъ; для того, чтобы деньги товарище-
ства не пропали, каждый заемщикъ представить поручителя.
Проценты будутъ поступать въ пользу товарищества и чѣмъ больше
у насъ будутъ занимать, тѣмъ скорѣе возрастетъ нашъ капи-
талѣ. На первый разъ, пока денегъ у насъ немного, попросимъ
наше земство судить намъ тысячу руб. сер. подъ отвѣтствен-
ность всѣхъ товарищей. Вотъ какъ мы сами себѣ можемъ помочь».

Крестьянамъ понравилась эта затѣя. Доложили мировому по-
среднику, и онъ нашелъ, что это дѣло хорошее. Представили въ
земскую управу; земская управа написала губернатору, а тотъ
министру въ Петербургъ, и разрѣшили открыть судное товари-
щество въ Николаевкѣ.

## 103. Царь-Освободитель подъ Плевной.

Когда началась достопамятная осада Плевны, Государь Импе-
раторъ оставилъ свою столицу и перѣхалъ въ Болгарію. Въ это
трудное время Онъ не хотѣлъ оставаться вдалекѣ отъ Своей лю-
бимой арміи. Напротивъ, Онъ хотѣлъ ее видѣть, знать, что она
дѣлаетъ, вмѣстѣ съ нею радоваться ея успѣхамъ и скорѣть о
неудачахъ. Поселившись въ бѣдной болгарской деревушкѣ, неда-
леко отъ Плевны, Государь Императоръ не измѣнилъ своего образа
жизни и въ томъ же порядкѣ проводилъ день, къ какому онъ
привыкъ издавна. Онъ занималъ небольшой домикъ, въ двѣ ком-
наты: изъ нихъ одна комната была Его кабинетомъ, а другая —
спальней. Кромѣ того, галерея, обтянутая полотномъ, и маленькая
передняя. Государь вставалъ въ 8 час. утра и пилъ кофе. Какъ-бы
Онъ ни былъ утомленъ наканунѣ, какія-бы заботы и дѣла ни из-
нуряли Его, Онъ всегда вставалъ въ это время. «Я не могу вста-
вать позже, потому что иначе не успѣю всего сдѣлать», — такъ

271

говорилъ Онъ своему доктору. Послѣ кофе, Государь прогуливался, потомъ садился за чтеніе телеграммъ, журналовъ и ничего не про- пускалъ, что касалось до военныхъ дѣйствій. Если телеграммы получались ночью, Государя немедленно будили; во время боя на Шипкѣ, Государь былъ очень тревоженъ, и Его приходили будить по нѣскольку разъ въ ночь. Въ 12 часовъ подавали завтракъ, и къ этому времени собиралась вся свита. Завтракъ приготовляли возлѣ домика въ большомъ шатрѣ, и Государь садился въ срединѣ стола. Обыкновенно Онъ много говорилъ въ это время и всегда былъ ласковъ, развѣ что нибудь особенное Его заботило или печалило.

Послѣ завтрака Государь уходилъ къ себѣ, садился за работу и работалъ нѣсколько часовъ сряду. Онъ разсматривалъ бумаги и доклады, присланные изъ Петербурга, внимательно все прочитывалъ, собственноручно дѣлалъ на бумагахъ замѣчанія и полагалъ Свои рѣшенія. Въ это же время къ Нему являлись министры и другія лица, каждый со своимъ докладомъ. Въ день отправленія курьеровъ въ Петербургъ, Государь приготовлялъ почту и работалъ наиболѣе. Ничто не измѣняло описаннаго нами порядка въ занятіяхъ Его Величества. Въ Горнемъ Студенѣ были такие жаркіе дни, что термометръ показывалъ въ тѣни 32 градуса; Государь обли- вался потомъ, но продолжалъ работать, несмотря на изнуряющій жаръ, который разслаблялъ тѣло и заставлялъ другихъ жаловаться на духоту. Никто никогда не слышалъ изъ устъ Государя жалобы ни на жаръ, ни на утомленіе, ни на другія неудобства лагерной жизни. Передъ обѣдомъ, отъ 4 до 5 часовъ, Онъ почивалъ, а послѣ отдыха садился въ коляску иѣздилъ въ лагерь или лаза- ретъ. Это была ежедневная прогулка Государя.

Когда Его Величество появлялся въ лазаретѣ, то это былъ праздникъ для раненыхъ. Онъ былъ среди нихъ не Императоромъ, обладателемъ великой имперіи, а нѣжнымъ и любящимъ отцомъ, сострадающимъ до глубины души, глядя на раны и слыша стоны дорогихъ Ему дѣтей, нашихъ солдатъ и офицеровъ. Надолго со-хранятся въ памяти раненыхъ эти посвященія, станутъ они раз- сказывать про нихъ въ своихъ семьяхъ,— и долго на Руси будетъ помниться Его имя.

Однажды Государь прибылъ въ лазаретъ съ цѣлымъ ворохомъ подарковъ для раненыхъ. Тутъ были ситцевыя и полотняныя ру- башки, кисеты для табаку, портмоне, ножи, книги, гармоники и прочее. Все это несли за Государемъ сестры милосердія. Онъ за- ранѣе зналъ тѣхъ, которые умѣли играть на гармоникѣ, и спра- шивалъ раненыхъ, курятъ-ли они или нѣтъ, грамотные или нѣтъ. Подарки распредѣлялись каждому по вкусу. «Императрица прислала

272

вамъ гостинцевъ», — сказалъ Государь, входя въ палату, и началъ раздавать по два, по три подарка каждому, причемъ справлялся о его здоровьѣ, о ходѣ раны, о дѣлѣ, въ котором получена рана. Раненые цѣловали у Государя руку, принимая подарки, и Онъ ласково говорилъ съ ними, ласкалъ рукою по лицу, какъ ласкаютъ любимыхъ дѣтей. Раненые отвѣчали на вопросъ Государя, нисколько не робѣя: очевидно, они привыкли къ этому сердечному обхожденію съ ними Государя и чувствовали всю его искренность, всю теплоту душевную.

— А кто это играетъ на гармоникѣ? спросилъ Государь. Ему указали.

— Ну, вотъ тебя, сказалъ Государь, и подалъ гармонику молодому солдату, совсемъ еще безъ усовъ, съ добродушнымъ лицомъ. Солдатъ сталъ пробовать гармонику.

— Ну, сыграй что-нибудь, сказалъ Государь.

— Я на такихъ, Ваше Императорское Величество, еще не игрывалъ.

— Попробуй.

Солдатъ попробовалъ, потомъ заигралъ что-то веселое. Государь слушалъ улыбаясь.

— Видишь, какъ хорошо выходитъ, произнесъ Онъ, выходя изъ палаты. Государь обошелъ нѣсколько палатъ и каждый раненый получилъ подагокъ. Офицерамъ онъ раздавалъ, между прочимъ, свои фотографические портреты, нѣкоторымъ раненымъ солдатамъ и офицерамъ георгіевскіе кресты. Осмотрѣвъ комнаты, отведенныя для сестеръ милосердія, которые только наканунѣ прыбыли, Государь вышелъ на площадку, гдѣ стояла Его коляска и хоръ музыкантовъ. Раненые высыпали наружу—кто въ шинели въ накидку, кто просто въ лазаретной рубашкѣ, кто въ шапкѣ, кто безъ шапки. Было шесть часовъ вечера. Солнце садилось, палатки бросали тѣнь. Дальніе холмы были освѣщены розовымъ свѣтомъ. Въ воздухѣ стояла тишина. Глядя со стороны, было на душѣ такъ тепло и радостно. Вотъ стоять преданные бойцы, вотъ Государь, только что обласкавшій ихъ, сестры милосердія, доктора, священникъ, только что читавшій больнымъ евангеліе: все это стояло въ молчаніи, точно ожидая чего. Государь обратился къ одному раненому съ гармоникой, чтобы онъ сыгралъ что нибудь. Раненый началъ какую-то печальную пѣсню. Всѣ слушали. Государь былъ задумчивъ. Государь обратился къ музыкантамъ.

— Ну, теперь вы играйте.

Заиграли музыканты. Въ это время пріѣхалъ ординарецъ Великаго Князя и подалъ Государю депешу. Онъ быстро ее развер-

273

нулъ и сталъ читать. Прочелъ разъ, прочелъ другой, потомъ сталъ складывать, потомъ опять развернулъ и опять прочелъ. Подозвавъ къ себѣ князя Суворова, Государь съ улыбкой сообщилъ ему извѣщеніе о томъ, что турки сняли мостъ, который начали было строить около Силистріи. Потомъ Онъ сѣлъ въ коляску, простился съ ранеными и уѣхалъ въ лагерь. Музыканты заиграли «Боже Царя храни». Всѣ сняли шапки.

Обѣдалъ Государь обыкновенно въ 7 часовъ вечера, въ томъ же шатрѣ, гдѣ подавали завтракъ. Къ обѣду часто пріѣзжалъ Великій Князь Главнокомандующій. Въ это время прочитывались вслухъ русскія и иностранныя газеты. Государь внимательно слушалъ, дѣлалъ замѣчанія и высказывалъ Свои сужденія. Вечеромъ, въ десятомъ часу, вся свита собиралась къ чаю, и послѣ этого Государь еще работалъ у себя въ кабинетѣ до часу ночи. Такъ продолжилъ Его Величество вплоть до паденія Плевны.

## Х.

А. С. Пушкинъ.

### 104. Приступъ.

(Изъ «Капитанской дочки» А. С. Пушкина).

Мятежники съѣзжались около своего предводителя (Пугачева) и вдругъ начали слѣзать съ лошадей. «Теперь стойте крѣпко»,

17

274

сказалъ коменданъ: «будетъ приступъ». Въ эту минуту раздался страшный визгъ и крики; мятежники бѣгомъ бѣжали къ крѣпости. Пушка наша заряжена была картечью. Коменданъ подпустилъ ихъ на самое близкое разстояніе и вдругъ выпалилъ опять. Картечь хватила въ самую середину толпы. Мятежники отхлынули въ обѣ стороны и попятились. Предводитель ихъ остался одинъ впереди... Онъ махнулъ саблею и, казалось, съ жаромъ ихъ уговаривалъ... Крикъ и визгъ, умолкнувшіе на минуту, тотчасъ снова возобновились. «Ну, ребята», сказалъ коменданъ: «теперь отворяй ворота, бей въ барабанъ. Ребята! впередъ, на вылазку, за мною!»

Коменданъ Иванъ Игнатьичъ и я мигомъ очутились за крѣпостнымъ валомъ; но оробѣлый гарнизонъ не тронулся. «Что жь вы, дѣтушки, стоите?» закричалъ Иванъ Кузьмичъ. «Умирать, такъ умирать, дѣло служивое!» Въ эту минуту мятежники набѣжали на насъ и ворвались въ крѣпость. Барабанъ умолкъ; гарнизонъ бросилъ ружья; меняшибли съ ногъ, но я всталъ и вмѣстѣ съ мятежниками вошелъ въ крѣпость. Коменданъ, раненый въ голову, стоялъ въ кучкѣ злодѣевъ, которые требовали отъ него ключей. Я бросился было къ нему на помощъ: нѣсколько дюжихъ казаковъ схватили меня и связали кушаками, приговаривая: «Вотъ ужо вамъ будетъ, государевымъ ослушникамъ!» Насъ потащили по улицамъ; жители выходили изъ домовъ съ хлѣбомъ и солью. Раздавался колокольный звонъ. Вдругъ закричали въ толпѣ, что государь на площади ожидаетъ плѣнныхъ и принимаетъ присягу. Народъ повалилъ на площадь; насъ погнали туда же.

Пугачевъ сидѣлъ въ креслахъ на крыльцовъ комендантскаго дома. На немъ былъ красивый казацкій кафтанъ, обшитый галунами. Высокая соболья шапка съ золотыми кистями была надвинута на его сверкающіе глаза. Лицо его показалось мнѣ знакомо. Казацкіе старшины окружали его. Отецъ Герасимъ, блѣдный и дрожащій, стоялъ у крыльца съ крестомъ въ рукахъ и, казалось, молча умолялъ его за предстоящія жертвы. На площади ставили наскоро висѣлицу. Когда мы приблизились, башкирцы разогнали народъ и насъ представили Пугачеву. Колокольный звонъ утихъ; настала глубокая тишина. «Который коменданъ?» спросилъ самозванецъ. Нашъ урядникъ выступилъ изъ толпы и указалъ на Ивана Кузьмича. Пугачевъ грозно взглянулъ на старика и сказалъ ему: «Какъ ты смѣлъ противиться мнѣ, своему государю?» Коменданъ, изнемогая отъ раны, собралъ послѣдняи силы и отвѣчалъ твердымъ голосомъ: «Ты мнѣ не государь, ты—воръ и самозванецъ, слышь ты!» Пугачевъ мрачно нахмурился и махнулъ бѣлымъ платкомъ. Нѣсколько казаковъ подхватили стараго капитана и потащили къ

275

висѣлицѣ. На ея перекладинѣ очутился верхомъ изувѣченный башкирецъ, котораго допрашивали мы наканунѣ. Онъ держалъ въ рукѣ веревку, и черезъ минуту увидѣлъ я бѣднаго Ивана Кузьмича, вздернутаго на воздухъ. Тогда привели къ Пугачеву Ивана Игнатьича. «Присягай», сказалъ Пугачевъ, «Государю Петру Феодоровичу!» — «Ты намъ не государь», отвѣчалъ Иванъ Игнатьичъ, повторяя слова своего капитана. «Ты, дядюшка, воръ и самозванецъ!» Пугачевъ махнулъ опять платкомъ, и добрый поручикъ повисъ подлѣ своего стараго начальника.

Очередь была за мною. Я глядѣлъ смѣло на Пугачева, готовясь повторить отвѣтъ великодушныхъ моихъ товарищей. Тогда, къ неописанному моему изумленію, увидѣлъ я среди мятежныхъ старшинъ Швабрина, обстриженнаго въ кружокъ и въ казацкомъ кафтанѣ. Онъ подошелъ къ Пугачеву и сказалъ ему на ухо нѣ- сколько словъ. «Вѣшать его!» сказалъ Пугачевъ, не взглянувъ уже на меня. Мнѣ накинули на шею петлю. Я сталъ читать про себя молитву, принося Богу искреннее раскаяніе во всѣхъ моихъ прегрѣшеніяхъ и моля Его о спасеніи всѣхъ близкихъ моему сердцу. Меня притащили подъ висѣлицу. «Небось, небось», повторяли мнѣ губители, можетъ быть, и правду желая меня ободрить. Вдругъ услышалъ я крикъ: «Постойте, окаянные! погодите!...» Палачи остановились. Гляжу: Савельичъ лежитъ въ ногахъ у Пугачева. «Отецъ родной!» говорилъ бѣдный дядька. «Что тебя въ смерти барскаго дитяти? Отпусти его; за него тебя выкупъ дадутъ, а для примѣра и страха ради вели повѣсить хоть меня, старика!» Пугачевъ далъ знакъ, и меня тотчасъ развязали и оставили. «Батюшка нашъ тебя милуетъ», говорили мнѣ. Въ эту минуту, не могу сказать, чтобъ я обрадовался своему избавленію, не скажу, однако, чтобъ я о немъ и сожалѣлъ. Чувствованія мои были слишкомъ смутны. Меня снова привели къ самозванцу и поставили передъ нимъ на колѣни. Пугачевъ протянулъ мнѣ жилистую руку. «Цѣлуй руку, цѣлуй руку!» говорили около меня. Но я предпочтѣлъ бы самую лютую казнь такому подлому униженію. «Батюшка, Петръ Андреичъ!» шепталъ Савельичъ, стоя за мною и толкая меня: «Не упрямься! что тебя стоитъ? плюнь да поцѣлуй у злод... (тьфу!) поцѣлуй у него ручку». Я не шевелился. Пугачевъ опустилъ руку, сказавъ съ усмѣшкой: «Его благородіе, знать, одурѣлъ отъ радости. Подымите его!» Меня подняли и оставили на свободѣ. Я сталъ смотрѣть на продолженіе ужасной комедіи.

Жители начали присягать. Они подходили одинъ за другимъ, цѣлуя распятіе, и потомъ кланялись самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тутъ же. Ротный портной, вооруженный тупыми сво-

17*

276

ими ножницами, рѣзалъ у нихъ косы. Они, отряхиваясь, подходили къ рукѣ Пугачева, который объявлялъ имъ прощеніе и принималъ въ свою шайку. Все это продолжалось около трехъ часовъ. Наконецъ, Пугачевъ всталъ съ креселъ и сошелъ съ крыльца въ сопровожденіи своихъ старшинъ. Ему подвели бѣлаго коня, украшеннаго богатою сбруей. Два казака взяли его подъ руки и пасадили на сѣдло. Онъ объявилъ отцу Герасиму, что будетъ обѣдать у него. Въ эту минуту раздался женскій крикъ. Нѣсколько разбойниковъ вытащили на крыльцо Василису Егоровну. Одинъ изъ ихъ успѣлъ уже нарядиться въ ея душегрѣйку. Другіе таскали перины, сундуки, чайную посуду, бѣлье и всю рухлядь. «Батюшки мои!» кричала бѣдная старушка. «Отпустите душу на покаяніе! Отцы родные, отведите меня къ Ивану Кузьмичу». Вдругъ она взглянула на висѣлицу и узнала своего мужа. «Злодѣи!» закричала она въ изступленіи. «Что это вы съ нимъ сдѣлали? Свѣтъ ты мой, Иванъ Кузьмичъ, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусскіе, ни пули турецкія; не въ честномъ бою положилъ ты свой жпвотъ, а сгинулъ отъ бѣглаго каторжника».

«Унять старую вѣдьму!» сказалъ Пугачевъ. Тутъ молодой казакъ ударилъ ее саблею по головѣ, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачевъ уѣхалъ; народъ бросился за нимъ.

С. Аксаковъ.

105. Добрый день Степана Михайловича.

(Изъ «Семейной Хроники» С. Аксакова).

Накушавшись чаю и поговоря о всякой всячинѣ съ своей семь-
ей, дѣдушка собрался въ поле. Онъ уже давно сказалъ Мазану:
«лошадь!», и старый бурый меринъ, запряженный въ длинныя
крестьянскія дроги или роспуски, чрезвычайно покойные, перепле-
тенные частою веревочной рѣшеткою, съ длиннымъ лубкомъ по-
серединѣ, накрытымъ войлокомъ, уже стоялъ у крыльца. Конюхъ
Спиридонъ сидѣлъ кучеромъ въ незатѣйливомъ костюмѣ, то-есть
просто въ одной рубахѣ, босикомъ, подпоясанный шерстянымъ те-
семочнымъ краснымъ поясомъ, на которомъ висѣлъ ключъ и мѣд-
ный гребень. Въ предъидущій разъ Спиридонъ ѣздилъ въ такую
же экспедицію даже безъ шляпы; но дѣдушка побранилъ его за
то, и, на этотъ разъ онъ приготовилъ себѣ что-то въ родѣ шапки,
сплетенной изъ широкихъ лыкъ: дѣдушка посмѣялся надъ его
шлычкой и, надѣвъ полевой кафтанъ изъ небѣленнаго домашняго
холста, да картузъ и подостлавъ подъ себя про запасъ отъ дождя
армякъ, сѣлъ на дроги. Спиридонъ также подложилъ подъ себя
сложенный втрое свой обыкновенный зипунъ изъ крестьянскаго
бѣлаго сукна, но окрашенный въ ярко-красный цвѣтъ марены, ко-
торой много родилось въ поляхъ. Эготъ красный цвѣтъ былъ въ

278

такомъ употребленіи у стариковъ, что багровскихъ дворовыхъ со-
сѣди звали «маренниками»; я самъ слыхалъ это прозвище, лѣтъ
пятнадцать послѣ смерти дѣдушки. Въ полѣ Степанъ Михайловичъ
былъ всѣмъ доволенъ. Онъ осмотрѣлъ отцѣвѣтвшую рожь, кото-
рая, съ человѣка вышиною, стояла какъ стѣна: дулъ легкій вѣ-
терокъ, и синія волны ходили по ней, то свѣтлѣе, то темнѣе от-
ражаясь на солнцѣ. Любо было глядѣть хозяину на такое поле!
Дѣдушка объѣхалъ молодые овсы, полы и всѣ яровые хлѣба; по-
томъ отправился въ яровое поле и приказалъ возить себя взадъ
и впередъ по вспареннымъ десятинамъ. Это былъ его обыкновен-
ный способъ узнавать доброту пашни: всякая цѣлизна, всякое
нетронутое сохою мѣстечко сейчасъ встряхивало качкія дроги, и
если дѣдушка бывалъ не въ духѣ, то на такомъ мѣстѣ втыкалъ
палочку или прутикъ, посылалъ за старостой, если его не было
съ нимъ, и расправа производилась немедленно. Въ этотъ разъ все
шло благополучно; можетъ быть, и попадались цѣлизны, только
Степанъ Михайловичъ ихъ не замѣчалъ или не хотѣлъ замѣтить.
Онъ заглянулъ также на мѣста степныхъ сѣнокосовъ и полюбо-
вался густой, высокой травой, которую чрезъ нѣсколько дней надо
было косить. Онъ побывалъ и на крестьянскихъ поляхъ, чтобы
знать самому, у кого уродился хлѣбъ хорошо и у кого плохо,
даже паръ крестьянскій объѣхалъ и попробовалъ, все замѣтилъ и
ничего не забылъ. Проѣзжая черезъ залежи и увидѣвъ поспѣвав-
шую клубнику, дѣдушка остановился и, съ помощью Мазана, на-
бралъ большую кисть крупныхъ, чудныхъ ягодъ и повезъ домой
своей Аришѣ. Не смотря на жаръ, онъ проѣздилъ почти до пол-
денъ. Только завидѣли спускающіяся съ горы дѣдушкины дроги,—
кушанье уже стояло на столѣ, и вся семья ожидала хозяина на
крыльцѣ. «Ну, Ариша», весело сказалъ дѣдушка, «какіе хлѣба
даетъ намъ Богъ! Велика милость Господня! А вотъ тебѣ и клуб-
ничка». Бабушка растяла отъ радости. «На половину поспѣла»,
продолжалъ онъ: «съ завтрашняго дня посылать по ягоды». Го-
воря эти слова, онъ входилъ въ переднюю; запахъ горячихъ щей
нестся ему на встрѣчу изъ залы. «А, готово!» еще веселѣе ска-
залъ Степанъ Михайловичъ: «спасибо», и, не заходя въ свою ком-
нату, прямо прошелъ въ залу и сѣлъ за столъ. Надобно сказать,
что у дѣдушки былъ обычай: когда онъ возвращался съ поля,
рано или поздно,—чтобы кушанье стояло на столѣ, и, Боже со-
храни, если прозвываютъ его возвращеніе и не успѣютъ подать
обѣда! Бывали примѣры, что отъ этого происходили печальныея
послѣдствія. Но въ этотъ блаженный день все шло какъ по маслу,
все удавалось. Здоровенный дворовый парень, Николай Рузанъ,

279

сталъ за дѣдушкой съ цѣлымъ сучкомъ березы, чтобы обмахивать его отъ мухъ. Горячія щи, отъ которыхъ русскій человѣкъ не откажется въ самые палящіе жары, дѣдушка хлебалъ деревянной ложкой, потому что серебряная обжигала ему губы; за ними слѣдовала ботвинья со льдомъ, съ прозрачнымъ балыкомъ, желтой, какъ воскъ, соленой осетриной и съ чищеными раками, и тому подобныя легкія блюда. Все это запивалось домашней брагой и квасомъ, также со льдомъ. Обѣдъ былъ превеселый. Всѣ говорили громко, шутили, смѣялись; но бывали обѣды, которые проходили въ страшной тишинѣ и безмолномъ ожиданіи какойнибудь вспышки.

Всѣ дворовые мальчишки и дѣвчонки знали, что старый баринъ весело кушаетъ, и всѣ набились въ залу за подачками; дѣдушка щедро одѣлялъ всѣхъ, потому что кушанья готовилось впятеро болѣе, чѣмъ было нужно. Послѣ обѣда онъ сейчасъ легкъ спать.

Вымахали мухъ изъ полога, опустили его надъ дѣдушкой, подтыкали кругомъ края подъ перину; скоро сильный хранѣвostилъ, что хозяинъ спить богатырскимъ сномъ. Всѣ разошлись по своимъ мѣстамъ также отдыхать. Мазанъ и Танайченокъ, предварительно пообѣдавъ и наглотавшись объѣдковъ отъ барскаго стола, также растянулись на полу въ передней у самой двери въ дѣдушкину горницу. Они спали и до обѣда, но и теперь не замедлили заснуть; только духота и упека отъ солнца, ярко свѣтившаго въ окна, скоро ихъ разбудила. Отъ сна и отъ жара пересохло у нихъ въ горлѣ; захотѣлось имъ прохладить горячія гортани господской бражкой съ ледкомъ, и вотъ на какую штуку пустились дерзкіе лежебоки: въ непритворенную дверь достали они дѣдушкину халатъ и колпакъ, лежавшіе на стулѣ у самой двери.

Танайченокъ надѣлъ на себя барское платье и сѣлъ на крыльцов, а Мазанъ побѣжалъ со жбаномъ на погребъ, разбудилъ ключницу, которая, какъ и всѣ въ домѣ, спала мертвымъ сномъ, требовалъ поскорѣе проснувшемуся барину студеной браги, и когда ключница изъявила сомнѣніе, проснулся-ли баринъ,—Мазанъ указалъ ей на фигуру Танайченка, сидящаго на крыльѣ въ халатѣ и колпакѣ: нацѣдили браги, положили льду,—проворно побѣжалъ Мазанъ съ добычей. Жбанъ выпили по-братски, положили халатъ и колпакъ на старое мѣсто и цѣлый часъ еще дожидались, пока проснется дѣдушка. Еще веселѣе утрешняго проснулся баринъ, и первое его слово было: «студеной бражки». Перепугались лакеи; Танайченокъ побѣжалъ къ ключницѣ, которая сейчасъ догадалась, что первый жбанъ выпили они сами; она отпустила пойла, но вслѣдъ за посланнымъ сама подошла къ крыльцу, на котором сидѣлъ уже въ халатѣ настоящій баринъ. Съ первыхъ словъ обманъ открылся, и

280

дрожащіе отъ страха Мазанъ и Танайченокъ повалились барину
въ ноги, и что жь, вы думаете, сдѣлалъ дѣдушка?... Расхохо-
тался, послалъ за Аришей и дочерьми и, громко смѣясь, разска-
залъ имъ всю продѣлку своихъ слугъ. Отдохнули бѣдняги отъ
страха, и даже одинъ изъ нихъ улыбнулся. Степанъ Михайловичъ
замѣтилъ и чуть-чуть не разсердился; брови его уже начали мор-
щиться, но въ его душѣ такъ много было тихаго спокойствія отъ
цѣлаго веселаго дня, что лобъ его разгладился и, грозно взгля-
нувъ, онъ сказалъ: «ну, Богъ проститъ на этотъ разъ, но если
въ другой...» договаривать было не нужно.

Графъ Л. Н. Толстой.

## 106. Юродивый Гриша.

(Изъ «История моего дѣтства» графа Л. Толстаго).

Не задолго передъ ужиномъ въ комнату вошелъ Гриша. Онъ съ самаго того времени, какъ вошелъ въ нашъ домъ, не переставалъ вздыхать и плакать, чтó, по мнѣнню тѣхъ, которые вѣрили въ его способность предсказывать, предвѣщало какую-нибудь бѣду нашему дому. Онъ сталъ прощаться и сказалъ, что завтра утромъ пойдетъ дальше. Я подмигнулъ брату Володѣ и вышелъ за дверь.— Что? Если хотите посмотреть Гришины вериги, то пойдемте сейчасъ на мужской верхъ.—Гриша спить во второй комнатѣ — въ чуланѣ прекрасно можно сидѣть, и мы все увидимъ. — Отлично!

282

Подожди здѣсь: я позову дѣвочекъ. — Дѣвочки выбѣжали, и мы отправились на верхъ. Не безъ спору рѣшивъ, кому первому войти въ темный чуланъ, мы усѣлись и стали ждать.

Намъ всѣмъ было жутко въ темнотѣ; мы жались одинъ къ другому и ничего не говорили. Почти вслѣдъ за нами тихими шагами вошелъ Гриша. Въ одной рукѣ держалъ онъ свой посохъ, въ другой—сальную свѣчу въ мѣдномъ подсвѣчникѣ. Мы не переводили дыханія.

— Господи Іисусе Христе! Мати Пресвятая Богородица! Отцу и Сыну и съвятому Духу... вдыхая въ себя воздухъ, твердилъ онъ съ различными иптонаціями и сокращеніями, свойственными только тѣмъ, которые часто повторяютъ эти слова. Съ молитвой поставивъ свой посохъ въ углу и осмотрѣвъ постель, онъ сталъ раздѣваться. Распоясавъ свой старенькій черный кушакъ, онъ медленно снялъ изорванный нанковый зипунъ, тщательно сложилъ его и повѣсилъ на спинку стула. Лицо его теперь не выражало, какъ обыкновенно, торопливости и тупоумія; напротивъ, онъ былъ спокоенъ, задумчивъ и даже величавъ. Движенія его были медленны и обдуманны. Оставшись въ одномъ бѣльѣ, онъ тихо опустился на кровать, окрестилъ ее со всѣхъ сторонъ, и, какъ видно было, съ усиліемъ—потому что онъ поморщился—поправилъ подъ рубашкой вериги. Посидѣвъ немного и заботливо осмотрѣвъ проffранное въ нѣкоторыхъ мѣстахъ бѣлье, онъ всталъ, съ молитвой поднялъ свѣчу въ уровень съ кивотомъ, въ которомъ стояло нѣсколько образовъ, перекрестился на нихъ и повернулъ свѣчу огнемъ внизъ. Она съ трескомъ потухла.

Въ окна, обращенные на лѣсъ, ударяла почти полная луна. Длинная бѣлая фигура юродиваго съ одной стороны была освѣщена блѣдными лучами мѣсяца, съ другой — черною тѣнью вмѣстѣ съ тѣнями отъ рамъ падала на полъ стѣны и доставала до полотка. На дворѣ караульщикъ стучалъ въ мѣдную доску.

Сложивъ свои огромныя руки на грудь, опустилъ голову и безпрестанно тяжело вздыхая, Гриша молча стоялъ передъ иконами, потомъ съ трудомъ опустился на колѣни и сталъ молиться. Сначала онъ говорилъ извѣстныя молитвы, ударяя только на нѣкоторыя слова, потомъ повторилъ ихъ, но громче и съ большимъ одушевленіемъ. Онъ началъ говорить свои слова съ замѣтнымъ усиліемъ, стараясь выражаться по-славянски. Слова его были не складны, но трогательны. Онъ молился о всѣхъ благодѣтеляхъ своихъ (такъ онъ называлъ тѣхъ, которые принимали его), въ томъ числѣ о матушкѣ, о насъ, молился о себѣ, просилъ, чтобы Богъ простиł ему его тяжкіе грѣхи, твердилъ: «Боже, прости

283

врагамъ моимъ!», кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще тѣ
же слова, припадалъ къ землѣ и опять поднимался, несмотря на
тяжесть веригъ, которые издавали сухой, рѣзкій звукъ, ударяясь
о землю.

Володя щипнулъ меня очень больно за ногу; но я даже не
оглянулся: потеръ рукой то мѣсто и продолжалъ, съ чувствомъ
дѣтскаго удивленія, жалости и благоговѣнія, слѣдить за всѣми
движеніями и словами Гриши. Вмѣсто веселія и смѣха, на которые
я располагалъ, входя въ чуланъ, я чувствовалъ дрожь и зами-
раніе сердца.

Долго еще Гриша находился въ этомъ положеніи религіознаго
восторга и импровизировалъ молитвы. То твердилъ онъ нѣсколько
разъ сряду: «Господи, помилуй!», но каждый разъ съ новой
силой и выраженіемъ; то говорилъ онъ: «прости мя, Господи,
научи мя, что творить... научи мя, что творити, Господи?»
съ такимъ выраженіемъ, какъ-будто ожидалъ сейчасъ же отвѣта
на свои слова; то слышны были одни жалобныя рыданія... Онъ
приподнялся на колѣни, сложилъ руки на груди и замолкъ.

Я потихоньку высунулъ голову изъ двери и не переводилъ
дыханія. Гриша не шевелился; изъ груди его вырывались тяжелые
вздохи; въ мутномъ зрачкѣ его криваго глаза, освѣщенаго луною,
остановилась слеза.

— Да будетъ воля Твоя! вскричалъ онъ вдругъ съ неподра-
жаемымъ выраженіемъ; упалъ лбомъ на землю и зарыдалъ какъ
ребенокъ.

Много воды утекло съ тѣхъ поръ, много воспоминаній о бы-
ломъ потеряли для меня значеніе и стали смутными мечтами,
даже странникъ Гриша давно окончилъ свое послѣднее странство-
ваніе; но впечатлѣніе, которое онъ произвелъ на меня, и чувство,
которое возбудилъ, никогда не умрутъ въ моей памяти.

О, великій христіанинъ Гриша! Твоя вѣра была такъ сильна,
что ты чувствовалъ близость Бога; твоя любовь такъ велика, что
слова сами собою лились изъ устъ твоихъ—ты ихъ не повѣрялъ
разсудкомъ. И какую высокую хвалу ты принесъ Его величію,
когда, не находя словъ, въ слезахъ повалился на землю!...

Графъ Л. Толстой.

И. С. Тургеневъ.

107. Пѣвцы.

(Изъ «Записокъ Охотника» Тургенева).

Небольшое сельцо Колотовка, принадлежавшее нѣкогда помѣ-
щицѣ, за лихой и бойкій нравъ прозванной въ околодкѣ Стрыга-
нихой (настоящее имя ея осталось неизвѣстнымъ), а нынѣ состоя-
щее за какимъ-то петербургскимъ нѣмцемъ, лежить на скатѣ го-
лаго холма, съ верху до низу разсѣченнаго страшнымъ оврагомъ,
который, зіяя какъ бездна, вьется, разрытый и размытый по са-
мой серединѣ улицы, и пуще рѣки—черезъ рѣку можно, по край-
ней мѣрѣ, навести мостъ—раздѣляетъ обѣ стороны бѣдной дере-
вушки. Нѣсколько тощихъ ракитъ боязливо спускаются по песча-
нымъ его бокамъ; на самомъ днѣ, сухомъ и желтомъ какъ мѣдь,
лежатъ огромныя плиты глинистаго камня. Невеселый видъ, не-
чего сказать,— а между тѣмъ всѣмъ окрестнымъ жителямъ хорошо
извѣстна дорога въ Колотовку: они Ђдятъ туда охотно и часто.

У самой головы оврага, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ той точки,

285

гдѣ онъ начинается узкою трещиной, стоитъ небольшая четверо-
угольная избупіка, — стоитъ одна, отдѣльно отъ другихъ. Она крыта
соломой, съ трубой; одно окно, словно зоркій глазъ, обращено къ
оврагу и въ зимніе вечера, освѣщенное изнутри, далеко виднѣется
въ тускломъ туманѣ мороза и не одному проѣзжему мужичку мер-
цаетъ путеводною звѣздою. Надъ дверью избушки прибита голубая
дощечка; эта избушка — кабакъ, прозванный «Притыннымъ» (при-
тыннымъ называется всякое мпѣсто, куда охотно сходятся, —
вское пріютное мпѣсто). Въ этомъ кабакѣ вино продается, вѣ-
роятно, не дешевле положенной цѣны, но посѣщается онъ гораздо
прилежнѣе, чѣмъ всѣ окрестныя заведенія такого-же рода. При-
чиной этому цѣловальникъ Николай Иванычъ.

Николай Иванычъ—нѣ когда стройный, кудрявый и румяный
парень, теперь же необычайно толстый, уже посѣдѣвшій мужчина
съ заплывшимъ лицомъ, хитро-добродушными глазками и жирнымъ
лбомъ, перетянутымъ морщинами, словно нитками, — уже болѣе
двадцати лѣтъ проживаетъ въ Колотовкѣ. Николай Иванычъ чело-
вѣкъ расторопный и смѣтливый, какъ большая часть цѣловаль-
никовъ. Не отличаясь ни особенною любезностью, ни говорли-
востью, онъ обладаетъ даромъ привлекать и удерживать у себя
гостей, которымъ какъ-то весело сидѣть передъ его стойкой, подъ
спокойнымъ и привѣтливымъ, хотя зоркимъ взглядомъ спокойнаго
хозяина. У него много здраваго смысла; ему хорошо знакомъ и
помѣщичій бытъ, и крестьянскій; въ трудныхъ случаяхъ онъ могъ
бы подать неглупый совѣтъ, но, какъ человѣкъ осторожный и
эгоистъ (себялюбецъ), предпочитаетъ оставаться въ сторонѣ и
развѣ только отдаленными, словно безъ всякаго намѣренія произ-
несенными намеками наводитъ своихъ посѣтителей — и то люби-
мыхъ имъ посѣтителей — на путь писты. Онъ знаетъ толкъ во
всемъ, что важно или занимательно для русскаго человѣка: въ
лошадяхъ и въ скотинѣ, въ лѣсѣ, въ кирпичахъ, въ посудѣ, въ
красномъ товарѣ и въ кожевенномъ, въ пѣсняхъ и въ пляскахъ
Когда у него нѣ тъ посѣщенія, онъ обыкновенно сидитъ, какъ мѣ-
шокъ, на землѣ передъ дверью своей избы, подвернувъ подъ себя
свои тонкія ножки, и перекидывается ласковыми словцами со всѣми
прохожими. Много видалъ онъ на своемъ вѣку, пережилъ не одинъ
десятокъ мелкихъ дворянъ, заѣзжавшихъ къ нему за «очищен-
нымъ», знаетъ все, что дѣ лается на сто верстъ кругомъ, и ни-
когда не проболтается, не показываетъ даже виду, что ему и то
извѣстно, чего не подозрѣваетъ самый проницательный становой.
Знай-себѣ помалчиваетъ, да посмѣвается, да стаканчиками поше-
веливаетъ. Его сосѣди уважаютъ: статскій генералъ Щеропетенко,

286

первый по чину владѣецъ въ уѣздѣ, всякий разъ снисходительно ему кланяется, когда проѣзжаетъ мимо его домика. Николай Иванычъ человѣкъ съ вліяніемъ; онъ извѣстнаго конокрада заставилъ возвратить лошадь, которую тотъ свель со двора у одного изъ его знакомыхъ, образумилъ мужиковъ сосѣдней деревни, не хотѣвшихъ принять нового управляющего, и т. д. Впрочемъ, не должно думать, чтобы онъ это дѣлалъ изъ любви къ справедливости, изъ усердія къ ближнимъ—нѣтъ! онъ просто старается предупредить все то, что можетъ какъ-нибудь нарушить его спокойствіе. Николай Иванычъ женатъ, и дѣти у него есть. Жена его—бойкая, востроносая и быстроглазая мѣщанка; въ послѣднее время тоже нѣсколько отяжелѣла тѣломъ, подобно своему мужу. Онъ во всемъ на нее полагается, и деньги у нея подъ ключемъ. Пьяницы-крикуны ея боятся; она ихъ не любить: выгоды отъ нихъ мало, а шуму много; молчаливые, угрюмые ей скорѣе по сердцу. Дѣти Николая Иваныча еще малы; первыя всѣ перемерли, но оставшіяся пошли въ родителей: весело глядѣть на умныя личики этихъ здоровыхъ ребятъ.

Былъ невыносимо жаркій юльскій день, когда я, медленно передвигая ноги, вмѣстѣ съ моей собакой поднимался вдоль Колотовскаго оврага въ направленіи Притыннаго кабачка. Солнце разгоралось на небѣ, какъ бы свирѣпѣя; парило и пекло неотступно; воздухъ былъ весь пропитанъ душною пылью. Покрытые лоскомъ грачи и вороны, разинувъ носы, жалобно глядѣли на проходившихъ, словно прося ихъ участья; одни воробьи не горевали и, распуша перушки, еще яростнѣе прежняго чирикали и драллись по заборамъ, дружно взлетали съ пыльной дороги, сѣрыми тучами носились надъ зелеными конопляниками. Жажда меня мучила. Воды не было близко: въ Колотовѣ, какъ и во многихъ другихъ степныхъ деревняхъ, мужики, за неимѣньемъ ключей и колодцевъ, пьютъ какую-то жидкую грязцу изъ вруда... Но кто же назоветъ это отвратительное пойло водою? Я хотѣлъ спросить у Николая Ивановича стаканъ пива или квасу.

Признаться сказать, ни въ какое время года Колотовка не представляетъ отраднаго зрѣлища; но особенно грустное чувство возбуждаетъ она, когда юльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляетъ и бурныя, полуразметанныя крыши домовъ, и этотъ глубокій оврагъ, и выжженный, запыленный выгонъ, по которому безнадежно скитаются худыя длинноногія курицы, и сѣрый осиновый срубъ съ дырами вмѣсто оконъ, остатокъ прежняго барскаго дома, кругомъ заросшій крапивой, бурь-

287

яномъ и полынью и покрытый гусинымъ пухомъ, черный, словно
раскаленный, прудъ съ каймой изъ полу-высохшей грязи и сбп-
той на бокъ плотиной, возлѣ которой на мелко истоптанной, пе-
неловидной землѣ овцы, едва дыша и чихая отъ жара, печально
тѣснятся другъ къ дружкѣ и съ унылымъ терпѣніемъ наклоняютъ
головы какъ можно ниже, какъ будто выжидая, когда-ль пройдетъ,
наконецъ, этотъ невыносимый зной. Усталыми шагами прибли-
жался я къ жилищу Николая Иваныча, возбуждая, какъ водится,
въ ребятишкахъ изумленіе, въ собакахъ негодованіе, выражавшееся
лаемъ до того хриплымъ и злобнымъ, что, казалось, у нихъ от-
рывалась вся внутренность, и онъ сами потомъ кашляли и зады-
хались,— какъ вдругъ на порогѣ кабачка показался мужчина вы-
сокаго роста, безъ шапки, во фризовой шинели, низко подпоясан-
ный голубымъ кушачкомъ. На видъ онъ казался дворовымъ; гу-
стые сѣдые волосы въ безпорядкѣ вздымались надъ сухимъ и смор-
щеннымъ его лицомъ. Онъ звалъ кого-то, торопливо дѣйствуя ру-
ками, которыя, очевидно, размахивались гораздо далѣе, чѣмъ онъ
самъ желалъ. Замѣтно было, что онъ уже успѣлъ выпить.

— Иди, иди же! залепеталъ онъ, съ усиліемъ поднимая гу-
стыя брови, — иди, Моргачъ, иди! экой ты, братецъ, ползешь,
право слово! Это не хорошо, братецъ. Тутъ ждутъ тебя, а ты
вотъ ползешь... Иди.

— Ну, иду, иду, раздался дребезжащій голосъ, и изъ-за избы
направо показался человѣкъ низенькій, толстый и хромой. На немъ
была довольно опрятная, суконная чуйка, вдѣтая въ одинъ рукавъ;
высокая, остроконечная шапка, прямо надвинутая на брови, при-
давала его круглому, пухлому лицу выраженіе лукавое и насмѣш-
ливое. Его маленькіе, желтые глазки такъ и бѣгали, съ тонкихъ
губъ не сходила сдержанная, напряженная улыбка, а носъ, острый
и длинный, нахально выдвигался впередъ какъ руль. — Иду, лю-
безный, продолжалъ онъ, ковыляя въ направленіи питейнаго за-
веденья, — зачѣмъ ты меня зовешь?... Кто меня ждетъ?

— Зачѣмъ я тебя зову? сказалъ съ укоризной человѣкъ во
фризовой шинели.—Экой ты, Моргачъ, чудной, братецъ! тебя зо-
вутъ въ кабакъ, а ты еще спрашиваешь зачѣмъ? А ждутъ тебя
все люди добрые: Турокъ-Яшка, да Дикій Баринъ, да рядчикъ съ
Жиздры. Яшка-то съ рядчикомъ объ закладъ побились, осьмуху
пива поставили — кто кого одолѣетъ, лучше споетъ, то-есть... по-
нимаетъ?

— Яшка пѣть будетъ? съ живостью проговорилъ человѣкъ,
прозванный Моргачемъ. — И ты не врешь, Обалдуй?

— Я не вру, съ достоинствомъ отвѣчалъ Обалдуй, — а ты бре-

288

шеть. Стало-быть, будетъ пѣть, коли объ закладъ побился, божья коровка ты эдакая, плутъ ты эдакой, Моргачъ!

— Ну, пойдемъ, простота, возразилъ Моргачъ.

— Ну, поцѣлуй же меня, по крайней мѣрѣ, душа ты моя, залепеталъ Обалдуй, широко раскрывъ объятія.

— Вить Езопъ изнѣженный, презрительно отвѣтилъ Моргачъ, отталкивая его локтемъ, и оба, нагнувшись, вошли въ низенькую дверь.

Слышанный мною разговоръ сильно возбудилъ мое любопытство. Уже не разъ доходили до меня слухи объ Яшкѣ-Туркѣ, какъ объ лучшемъ пѣвѣ въ околодкѣ, и вдругъ мнѣ представился случай услышать его въ состязаніи съ другимъ мастеромъ. Я удвоилъ шаги и вошелъ въ заведеніе.

Вѣроятно, немногіе изъ моихъ читателей имѣли случай заглядывать въ деревенскіе кабаки; но нашъ братъ, охотникъ, куда не заходить! Устройство ихъ чрезвычайно просто. Они состоять обыкновенно изъ темныхъ сѣней и бѣлой избы, раздѣленной на-двое перегородкой, за которую никто изъ посѣтителей не имѣетъ права заходить. Въ этой перегородкѣ, надъ широкимъ дубовымъ столомъ, продѣлано большое, продольное отверстіе. На этомъ столѣ или стойкѣ продается вино. Запечатанные штофы разной величины рядкомъ стоятъ на полкахъ, прямо противъ отверстія. Въ передней части избы, предоставленной посѣтителямъ, находятся лавки, двѣ-три пустыя бочки, угловой столъ. Деревенскіе кабаки большей частью довольно темны, и почти никогда не увидите вы на ихъ бревенчатыхъ стѣнахъ какихъ-нибудь ярко раскрашенныхъ лубочныхъ картинъ, безъ которыхъ рѣдкая изба обходится.

Когда я вошелъ въ Притынный кабачекъ, въ немъ уже собралось довольно многочисленное общество.

За стойкой, какъ водится, почти во всю шприну отверстія, стоялъ Николай Иванычъ, въ пестрой ситцевой рубахѣ, и съ лѣнивой усмѣшкой на пухлыхъ щекахъ наливалъ своей полной и бѣлой рукой два стакана вина вошедшимъ пріятелямъ: Моргачу и Обалдую; а за нимъ въ углу, возлѣ окна, виднѣлась его востроглазая жена. По срединѣ комнаты стоялъ Яшка-Турокъ, худой и стройный человѣкъ лѣтъ двадцати-трехъ, одѣтый въ долгополый нанковый кафтанъ голубаго цвѣта. Онъ смотрѣлъ удалымъ фабричнымъ малымъ и, казалось, не могъ похвастаться отличнымъ здравовьемъ. Его впалыя щеки, большіе, безпокойные сѣрые глаза, прямой носъ съ тонкими, подвижными ноздрями, бѣлый покатый

289

лобъ съ закинутыми назадъ свѣтло-русыми кудрями, крупныя, но красивыя, выразительныя губы—все его лицо изобличало человѣка впечатлительнаго и страстнаго. Онъ былъ въ большомъ волненіи: мигалъ глазами, неровно дышалъ, руки его дрожали, какъ въ лихорадкѣ, —да у него и точно была лихорадка, та тревожная, внезапная лихорадка, которая такъ знакома всѣмъ людямъ, говорящимъ или поющимъ передъ собраніемъ. Подлѣ него стоялъ мужчина лѣтъ сорока, широкоплечій, широкоскулый, съ низкимъ лбомъ, узкимъ татарскими глазами, короткимъ и плоскимъ носомъ, четвероугольнымъ подбородкомъ и черными блестящими волосами, жесткими какъ щетина. Выраженіе его смуглаго, съ свинцовымъ отливомъ лица, особенно его блѣдныхъ губъ, можно было-бы назвать почти свирѣпымъ, если-бы оно не было такъ спокойно-задумчиво. Онъ почти не шевелился и только медленно поглядывалъ кругомъ, какъ быкъ изъ-подъ ярма. Одѣтъ онъ былъ въ какой-то поношенный сюртукъ съ мѣдными, гладкими пуговицами; старый черный шелковый платокъ окутывалъ его огромную шею. Звали его Дикимъ Бариномъ. Прямо противъ него, на лавкѣ подъ образами, сидѣлъ сонерникъ Яшки — рядчикъ изъ Жиздры; это былъ невысокаго роста, плотный мужчина лѣтъ тридцати, рябой и курчавый, съ тупымъ вздернутымъ носомъ, живыми карими глазками и жидкой бородой. Онъ бойко поглядывалъ кругомъ, подсунувъ подъ себя руки, безпечно болталъ и постукивалъ ногами, обутыми въ щегольскіе саноги съ оторочкой. На немъ былъ новый, тонкій армякъ изъ сѣраго сукна съ плисовымъ воротникомъ, отъ котораго рѣзко отдѣлялся край алой рубахи, плотно застегнутой воркругъ горла. Въ противоположномъ углу, направо отъ двери, сидѣлъ за столомъ какой-то мужичекъ въ узкой, изношенной свитѣ, съ огромной дырой на плечѣ. Солнечный свѣтъ струился жидкимъ желтоватымъ потокомъ сквозь запыленныя стекла двухъ небольшихъ окошекъ и, казалось, не могъ побѣдить обычной темноты комнаты: всѣ предметы были освѣщены скупо, словно нятнами. За то въ ней было почти прохладно, и чувство духоты и зня, словно бремя, свалилось у меня съ плечъ, какъ только я переступилъ порогъ.

Мой приходъ, я это могъ замѣтить, сначала нѣсколько смутилъ гостей Николая Иваныча; но, увидѣвъ, что онъ поклонился мнѣ, какъ знакомому человѣку, они успокоились и уже болѣе не обращали на меня вниманія. Я спросилъ себѣ нива и сѣлѣ въ уголокъ, возлѣ мужичка въ изорванной свиткѣ.

— Ну, что-жь! возопилъ вдругъ Обалдуй, выпивъ духомъ станъ вина и сопровождая свое восклицаніе тѣми странными раз-

18

290

махиваніями рукъ, безъ которыхъ онъ, повидимому, не произно-
силъ ни одного слова.—Чего еще ждать? Начинать такъ начинать.
А? Яша?..

— Начинать, начинать, одобрительно подхватилъ Николай
Иванычъ.

— Начнемъ, пожалуй, хладнокровно и съ самоувѣренной улыб-
кой промолвилъ рядчикъ: — я готовъ.

— И я готовъ, съ волненіемъ произнесъ Яковъ.

— Ну, начинайте, ребятки, начинайте, пропищалъ Моргачъ.

Но, не смотря на единодушно пзъявленное желаніе, никто не
начиналъ: рядчикъ даже не приподнялся съ лавки, — всѣ словно
ждали чего-то.

— Начинай! угрюмо и рѣзко проговорилъ Дикій Баринъ.

Яковъ вздрогнулъ. Рядчикъ всталъ, осунулъ кушакъ и отка-
шлялся.

— А кому начать? спросилъ онъ слегка измѣнившимся голод-
сомъ у Дикаго Барина, который все продолжалъ стоять неподвижно
по серединѣ комнаты, широко разставпѣ толстыя ноги и почти по
локоть засунувъ могучія руки въ карманы шароваръ.

— Тебѣ, тебѣ, рядчикъ, залепеталъ Обалдуй, — тебѣ, братецъ.

Дикій Баринъ-посмотрѣлъ на него изъ-подлобья. Обалдуй слабо
пискнулъ, замялся, глянулъ куда-то въ потолокъ, повелъ плечами
и умолкъ.

— Жеребій кинуть, съ разстановкой произнесъ Дикій Баринъ,—
да осьмуху на стойку.

Николай Иванычъ нагнулся, досталъ, кряхтя, съ полу ось-
мушку и поставилъ ее на столъ.

Дикій Баринъ глянулъ на Якова и промолвилъ: «ну!»

Яковъ зарылся у себя въ карманахъ, досталъ грошъ и намѣ-
тилъ его зубомъ. Рядчикъ вынулъ изъ-подъ полы кафтана новый
кожаный кошелекъ, не торопясь распуталъ шнурокъ и, насыпавъ
множество мелочи на руку, выбралъ новенькій грошъ. Обалдуй
поставилъ свой затасканный картузъ съ обломаннымъ и отставшимъ
козырькомъ; Яковъ кинулъ въ него свой грошъ, рядчикъ—свой.

— Тебѣ выбирать, проговорилъ Дикій Баринъ, обратившись къ
Моргачу.

Моргачъ самодовольно усмѣхнулся, взялъ картузъ въ обѣ руки
и началъ его встряхивать.

Мгновенно воцарилась глубокая тишина; гроши слабо звякали,
ударяясь другъ о друга. Я внимательно поглядѣлъ кругомъ: всѣ
лица выражали напряженное ожиданіе. Самъ Дикій Баринъ при-
щурился. Мой сосѣдъ, мужичекъ въ изорванной свиткѣ, и тотъ

291

даже съ любопытствомъ вытянулъ шею. Моргачъ запустилъ руку
въ картузъ и досталъ рядчиковъ грошъ, — всѣ вздохнули. Яковъ
покраснѣлъ, а рядчикъ провелъ рукой по волосамъ.

— Вѣдь я же говорилъ, что тебѣ! воскликнулъ Обалдуй, — я
вѣдь говорилъ...

— Ну, ну, не «цыркай» (цыркаютъ ястреба, когда они
чего-нибудь испугаются), презрительно замѣтилъ Дикій Баринъ.
Начинай, продолжалъ онъ, качнувъ головой на рядчика.

— Какую же мнѣ пѣсню пѣть? спросилъ рядчикъ, приходя
въ волненіе.

— Какую хочешь, отвѣчалъ Моргачъ. — Какую вздумается, ту
и пой.

— Конечно, какую хочешь, прибавилъ Николай Иванычъ,
медленно складывая руки на груди. — Въ этомъ тебѣ указу нѣтъ.
Пой какую хочешь, — да только пой хорошо, а мы ужь потомъ
рѣшимъ по совѣсти.

— Разумѣется, по совѣсти, подхватилъ Обалдуй и полизалъ
край пустаго стакана.

— Дайте, братцы, откашляться маленько, заговорилъ рядчикъ,
перебирая пальцами вдоль воротника кафтанა.

— Ну, ну, не прохлаждайся — начинай, рѣшилъ Дикій Баринъ
и потупился.

Рядчикъ подумалъ немного, встряхнулъ головой и выступилъ
впередъ. Яковъ впился въ него глазами...

Онъ закрылъ до половины глаза и запѣлъ высочайшимъ фаль-
цетомъ (тоненѣкимъ голосомъ). Голосъ у него былъ довольно
пріятный и сладкій, хотя нѣсколько хрипливый; онъ нугалъ и ви-
лялъ этимъ голосомъ, какъ юлою, безпрестанно заливался ипе-
реливался сверху внизъ и безпрестанно возвращался къ верхнимъ
нотамъ, которыя выдерживалъ и вытягивалъ съ особеннымъ ста-
раніемъ, умолкалъ и потомъ вдругъ подхватывалъ прежній напѣвъ
съ какой-то залихватской, занозистой удалю. Его переходы были
иногда довольно смѣлы, иногда довольно забавны; знатоку они бы
много доставили удовольствія, нѣмецъ пришелъ бы отъ нихъ въ
негодованіе. Пѣлъ онъ веселую, плясовую пѣсню, слова которой,
 сколько я могъ уловить сквозь безконечныя украшенія, прибавлен-
ныя восклицанія, были слѣдующія:

Распашу я молода-молоденька

Землицы маленько:

Я посѣю молода-молоденька

Цвѣтика аленька...

18*

292

Онъ пѣлъ; всѣ слушали его съ большимъ вниманіемъ. Онъ видимо чувствовалъ, что имѣтъ дѣло съ людьми свѣдущими, и потому, какъ говорится, просто лѣзъ изъ кожи. Долго рядчикъ пѣлъ, не возбуждая слишкомъ сильнаго сочувствія въ своихъ слушателяхъ; ему недоставало поддержки — хора; наконецъ, при одномъ особенно удачномъ переходѣ, заставившемъ улыбнуться самого Дикаго Барина, Обалдуй не выдержалъ и вскрикнулъ отъ удовольствія. Всѣ встрепенулись. Обалдуй съ Моргачемъ начали въ полголоса подхватывать, подтегивать, покрикивать: «Лихо! Забирай, шельмецъ!.. Забирай, вытягивай, аспидъ! Вытягивай еще! Накалывай еще, собака ты этакая, песъ!.. Погуби Иродъ твою душу!» и прочее. Николай Иванычъ изъ-за стойки одобрительно качалъ головой направо и налѣво. Обалдуй, наконецъ, затопалъ, засѣмнилъ ногами и задергалъ плечикомъ, а у Якова глаза такъ и разгорѣлись, какъ уголья, и онъ весь дрожаль, какъ листъ, и безпорядочно улыбался. Одинъ Дикій Баринъ не измѣнился въ лицѣ и попрежнему не двигался съ мѣста; но взглядъ его, устремленный на рядчика, нѣсколько смягчился, хотя выражение губъ оставалось презрительнымъ. Ободренный знаками всеобщаго удовольствія, рядчикъ совсемѣмъ завихрился и ужь такія началъ отдѣлывать завитушки, такъ защелкалъ и забарабанилъ языкомъ, такъ неистово заигралъ горломъ, что, наконецъ, утомленный, блѣдный и облитый горячимъ потомъ, онъ пустилъ, перекинувшись назадъ всѣмъ тѣломъ, послѣдній замирающій возгласъ — общій, слитный крикъ отвѣтилъ ему неистовымъ взрывомъ. Обалдуй бросился ему на шею и началъ душить его своими длинными, костлявыми руками; на жирномъ лицѣ Николая Иваныча выступила краска и онъ словно помолодѣлъ; Яковъ, какъ сумасшедшій, закричалъ: «молодецъ, молодецъ!» — даже мой сосѣдъ, мужикъ въ изорванной свитѣ, не вытерпѣлъ и, ударивъ кулакомъ по столу, воскликнулъ: «А-га! хорошо!»... и съ рѣшительностью плюнулъ въ сторону.

— Ну, братъ, потѣшилъ! кричалъ Обалдуй, не выпуская изнеможенного рядчика изъ своихъ объятій, — потѣшилъ, нечего скажать! Выигралъ, братъ, выигралъ! Поздравляю — осьмуха твоя! Яшкѣ до тебя далеко... Ужь я тебѣ говорю — далеко... А ты мнѣ вѣрь! (И онъ снова прижалъ рядчика къ своей груди).

— Да пусти же его, пусти неотвязная... съ досадой заговорилъ Моргачъ, — дай ему присѣсть на лавку-то, вишь онъ усталъ... Экой ты фофанъ, братецъ, право, фофанъ! Что присталъ, словно банный листъ?

— Ну, что-жь, пусть садится; а я за его здоровье вышью,

293

сказалъ Обалдуй и подошелъ къ стойкѣ. — На твой счетъ, братъ, прибавилъ онъ, обращаясь къ рядчику.

Тотъ кивнулъ головой, сѣлъ на лавку, досталъ изъ шапки полотенце и началъ утирать лицо, а Обалдуй съ торопливой жадностью выпилъ стаканъ и, по привычкѣ горькихъ пьяницъ, крякая, принялъ грустно-озабоченный видъ.

— Хорошо поешь, братъ, хорошо, ласково замѣтилъ Николай Иванычъ.—А теперь за тобой очередь, Яша; смотри, не сробѣй. Посмотримъ, кто кого, посмотримъ... А хорошо поетъ рядчикъ, ей-Богу, хорошо.

— Оченна хорошо, замѣтила жена Николая Иваныча и съ улыбкой поглядѣла на Якова.

— Хорошо—га! повторилъ въ полголоса мой сосѣдъ.

— А, заворотень-полѣха! завопилъ вдругъ Обалдуй и, подойдя къ мужичку съ дырой на плечѣ, уставилъ на него пальцемъ, запрыгалъ и залился дребезжащимъ хохотомъ. — Зачѣмъ пожаловалъ, заворотень? кричалъ онъ сквозь смѣхъ.

Бѣдный мужичекъ смутился и уже собрался было встать, да уйти поскорѣе, какъ вдругъ раздался мѣдный голосъ Дикаго Барина.

— Да что-жъ это за несносное животное такое? произнесъ онъ, скрипнувъ зубами.

— Я ничего, бормоталъ Оболдуй,— я ничего... я такъ...

— Ну, хорошо, молчать же! возразилъ Дикій Баринъ.— Яковъ, начинай!

— Яковъ взялся рукой за горло.

— Что-то, братъ, того... что-то... Гм... Не знаю, право, что-то того...

— Ну, полно, не робѣй. Стыдись!.. чего вертишься?.. Пой, какъ Богъ тебя велитъ.

И Дикій Баринъ потупился, выжидая.

Яковъ помолчалъ, взглянулъ кругомъ и закрылся рукой. Всѣ такъ и впились въ него глазами, особенно рядчикъ, у котораго на лицѣ, сквозь обычную самоуверенность и торжество успѣха, проступило невольное, легкое безпокойство. Онъ прислонился къ стѣнѣ и опять положилъ подъ себя обѣ руки, но уже не болталъ ногами. Когда же, наконецъ, Яковъ открылъ свое лицо—оно было блѣдно, какъ у мертваго; глаза едва мерцали сквозь опущенные рѣсницы. Онъ глубоко вздохнулъ и запѣлъ. Первый звукъ его голоса былъ слабъ и неровенъ и, казалось, не выходилъ изъ его груди, но пронесся откуда-то издалека, словно залетѣлъ случайно

294

въ комнату. Странно подѣйствовалъ этотъ трепещущій, звенящій
звукъ на всѣхъ насъ; мы взглянули другъ на друга, а жена Ни-
колая Иваныча такъ и выпрямилась. За этимъ первымъ звукомъ
послѣдовалъ другой, болѣе твердый и протяжный, но все еще ви-
димо дрожащій какъ струна, когда, внезапно прозвенѣвъ подъ
сильнымъ пальцемъ, она колеблется послѣднимъ, быстро замираю-
щимъ колебаньемъ, за вторымъ—третій, и понемногу, разгорячаясь
и расширяясь, полилась заунывая пѣсня. «Не одна въ полѣ до-
роженька пролегала» пѣлъ онъ и всѣмъ намъ сладко становилось
и жутко. Я, признаюсь, рѣдко слыхивалъ подобный голосъ: онъ
былъ слегка разбитъ и звенѣлъ, какъ надтреснутый; онъ даже
сначала отзывался чѣмъ-то болѣзненнымъ; но въ немъ была и не-
поддѣльная, глубокая страсть, и молодость, и сила, и сладость, и
какая-тн увлекательно-безпечная, грустная скорь. Русская, прав-
дивая, оорячая душа звучала и дышала въ немъ, и такъ и хватала
васъ за сердце, — хватала прямо за его русскія струны. Пѣснь ро-
сла, разливалась. Яковомъ видимо овладѣвало упоенье: онъ уже не
робѣлъ, онъ отдавался весь своему счастью; голосъ его не трепеталъ
болѣе — онъ дрожалъ, но той едва замѣтной внутреннею дрожью
страсти, которая стрѣлой вонзается въ душу слушателя, и без-
престанно крѣпчалъ, твердѣлъ и расширялся. Помнится, я видѣлъ
однажды вечеромъ, во время отлива, на плоскомъ песчаномъ бе-
регу моря, гозно и тяжко шумѣвшаго вдали, большую бѣлую
чайку; она сирдѣла неподвижно, подставивъ шелковистую грудь
алому сіянью зари, и только изрѣдка медленно расширяла свои
крылья на встрѣчу знакомому морю, на встрѣчу низкому, багро-
вому солнцу,— я вспомнилъ о ней, слушая Якова. Онъ пѣлъ, со-
вершенно позабывъ и своего соперника, и всѣхъ насъ, но видимо
поднимаемый, какъ бодрый словецъ волнами, нашимъ молчали-
вымъ, — страстнымъ участіемъ. Онъ пѣлъ, и отъ каждого звука
его голоса вѣяло чѣмъ-то роднымъ и необозримо-широкимъ, словно
знакомая степь раскрывалась передъ вами, уходя въ безконечную
даль. У меня, я чувствовалъ, закипали въ сердцѣ и поднимались
въ глазахъ слезы. Глухія, сдержанныя рыданья внезапно поразили
меня... Я оглянулся, — жена цѣловальника плакала, припавъ
грудью къ окну. Яковъ бросилъ на нее быстрый взглядъ и за-
лился еще звонче, еще слаще прежнято; Николай Иванычъ поту-
щился; Моргачъ отвернулся; Обалдуй, весь разнѣженный, стоялъ,
глупо разинувъ ротъ; сѣрый мужчекъ тихонько всхлипывалъ въ
уголку, съ горькимъ шопотомъ покачивая головой, и по желѣз-
ному лицу Дикаго Барина, изъ-подъ совершенно надвинувшихся
бровей, медленно прокатилась тяжелая слеза; рядчикъ поднесъ

295

сжатый кулакъ ко лбу и не шевелился... Не знаю, чёмъ бы разрѣшилось всеобщее томленіе, если-бы Яковъ вдругъ не кончилъ на высокомъ, необыкновенно тонкомъ звукѣ—словно голосъ у него оборвался. Никто не крикнулъ, даже не шевельнулся: всѣ какъ будто ждали, не будетъ ли онъ еще пѣть; но онъ раскрылъ глаза, словно удивленный нашимъ молчаньемъ, вопрошающимъ взоромъ обвелъ всѣхъ кругомъ и увидалъ, что побѣда была его...

— Яша, проговорилъ Дикій Баринъ, положилъ ему руку на плечо и... смолкъ.

Мы всѣ стояли какъ оцѣпеньные. Рядчикъ тихо всталъ и пошелъ къ Якову.—«Ты... твоя... ты выигралъ», произнесь онъ, наконецъ, и бросился вонъ изъ комнаты.

Его быстрое, рѣшительное движение какъ-будто нарушило очарованіе; всѣ вдругъ заговорили шумно, радостно. Обалдуй подпрыгнулъ кверху, залепеталъ, замахалъ руками, какъ мельница крыльями; Моргачъ, ковыляя, подошелъ къ Якову и сталъ съ нимъ цѣловаться; Николай Иванычъ приподнялся и торжественно объявилъ, что прибавляетъ отъ себя еще осьмуху нива; Дикій Баринъ посмѣивался какимъ-то добрымъ смѣхомъ, котораго я никакъ не ожидалъ встрѣтить на его лицѣ; сѣрый мужичекъ то и дѣло твердилъ въ своемъ уголку, утирая объими руками глаза, щеки, носъ и бороду: «а хорошо, ей-Богу, хорошо; ну, вотъ будь я собачій сынъ, хорошо!» а жена Николая Иваныча, вся раскраснѣвшаяся, быстро встала и удалилась. Яковъ наслаждался своею побѣдой, какъ дитя; все его лицо преобразилось; особенно его глаза такъ и сіяли счастьемъ. Его потащили къ стойкѣ; онъ подозвалъ къ ней расплакавшагося сѣраго мужичка, послалъ цѣловальникова сынишку за рядчикомъ, котораго, однако, тотъ не сыскалъ, и начался пиръ...