— 374 —

около четырехъ верстъ. Вотъ моціонъ для кучеровъ—бѣ-
гомъ, по жарѣ!

Гладкая, окруженная канавками дорога шла между
плантацій, фруктовыхъ деревьевъ, или низменныхъ и боло-
тистыхъ полей. Съ дороги уже видны густые, непроходи-
мые лѣса, въ которыхъ гнѣздятся рыси, лѣнивцы, но всего
болѣе тигры. Этихъ животныхъ не было, когда островъ
Сингапуръ былъ пустъ, но лишь-только онъ населился,
какъ съ Малакскаго полуострова стали переправляться
эти звѣри и тревожить людей и домашнихъ животныхъ.
Спортсменовъ еще не явилось для истребленія звѣрей, а
теперь пока звѣри истребляютъ людей. Сингапуръ еще
ожидаетъ своихъ Немвродовъ. Говорятъ, тигры здѣсь такъ
же велики и сильны, какъ на индійскомъ полуостровѣ: они
одной породы съ ними. Круглымъ счетомъ пистребляется
звѣрами по человѣку въ два дня; особенно погибаетъ много
китайцевъ, вѣроятно, потому, что ихъ тутъ до сорока, а
прочихъ жителей до двадцати тысячъ. При насъ однако
съ людьми ничего не случилось; но у одногоъ китайца, ко-
торый забрался подальше въ лѣсъ, тигръ утащилъ собаку.

Мы ёхали около часа, какъ вдругъ наши кучера, въ
одномъ мѣстѣ, съ дороги бросились и потащили лошадей
и экипажъ въ кусты. «Куда это? ужъ не тигръ ли встрѣ-
тился?»—«Нѣтъ, это аллея, ведущая къ дачѣ Вампоа».

Что это такое? какъ я ни былъ приготовленъ найти
что-нибудь оригинальное, какъ много ни слышалъ о томъ,
что Вампоа богатъ, что онъ живетъ хорошо, но тò, чтò
мы увидѣли, далеко превзошло ожиданіе. Онъ тотчасъ по-
велъ насъ показать садъ, которымъ окружена дача. Про
китайское сады говорятъ много хорошаго и дурнаго. Одни
утверждаютъ, что у китайцевъ вовсе нѣтъ чистаго вкуса,
что они насилуютъ природу, устраивая у себя въ садахъ

— 375 —

миньятюрныя горы, озера, скалы, чтò давно признано смѣшнымъ и уродливымъ: а одинъ изъ нашихъ спутниковъ, прожившій десять лѣтъ въ Пекинѣ, сказывалъ, что китайцы, напротивъ, вѣрнѣе всѣхъ понимаютъ искусство садоводства, что они прорываютъ скалы, даютъ по произволу теченіе ручьямъ и устраиваютъ все то, о чемъ сказано, но не въ такихъ жалкихъ, а напротивъ грандіозныхъ размѣрахъ и что пекинскіе богдыанскіе сады представляютъ неподражаемый образецъ въ этомъ родѣ. Чему вѣрить? и тому и другому: что богдыанскіе сады устроены грандіознѣе и шире другихъ—это понятно; что у частныхъ людей это сжато, измельчено—тоже понятно. Но посмотримъ, каковъ садъ Вампоа.

Отъ дома шли большею частью узенькія алеи во всѣ стороны, обсаженные, или крупной породы деревьями, или кустами, или наконецъ цвѣтами. Хозяинъ, не только охотникъ, но и знатокъ дѣла. Онъ подробно объяснилъ намъ свойства каждаго растенія, которые разсажены въ систематическомъ порядкѣ. Не стану исчислять всего, да и не съумѣю, отчасти потому, что забылъ, отчасти не разобралъ половину англійскихъ названій хорошенько, хотя Вампоа, живущій лѣтъ двадцать въ Сингапурѣ, говорить по-англійски какъ англичанинъ. «Вотъ гвоздичное, вотъ перцовое дерево», говорилъ хозяинъ, подводя насъ къ каждому кусту: «вотъ саговая пальма, терновыя яблоки, хлопчато-бумажный кустъ, хлѣбный плодъ» и т. д., словомъ, все, чтò производитъ Индія.

Между цвѣтами особенно интересны водяныя растения, исполинскія лиліи и лотосъ: они росли въ наполненной водою канавѣ. Замѣчателенъ также растущій въ наполненной водою же, громадной вазѣ, кустъ, похожій немного на плющъ, привезенный сюда изъ Китая. Кру-

— 376 —

гомъ корня, въ вазѣ, плавали золотыя рыбки. Кустъ этотъ, по объясненію хозяина, ростетъ такъ сильно, что если ему дать волю, то года черезъ два пмѣ покроется весь садъ, п между-тѣмъ, кромѣ воды, ему никакой почвы не нужно. Не знаю, правда ли это. Тутъ же смотрѣли мы красивое растеніе, листья котораго, сначала темнокрасные и угловатые, по мѣрѣ созрѣванія, переходятъ въ зеленый цвѣтъ и получаютъ гладкую, продолговатую форму. Бамбукъ и бананникъ разсажены въ саду, въ видѣ шпалеры, какъ загородки. Цвѣтовъ не оберешься, и одни великолѣпнѣе другихъ. Тутъ же было нѣсколько грядъ съ ананасами.

Я не пересказалъ и двадцатой доли всего, что тутъ было: меня, какъ простаго любителя, незнатока, занималь болѣе общій в видъ сада. Дà, это Индія и Китай вмѣстѣ. Вотъ эти растенія, чада тропическихъ лучей, нѣжно-воспитанные любимцы солнца, аристократія природы! Все пышно убрано, или цвѣтще, или ароматично; все носить въ себѣ тонкій даръ природы, назначенный не для простыхъ и грубыхъ надобностей. Тутъ не добудешь дровъ и не насытишь грубаго голода, не выстроишь ни дома, ни корабля: наслаждаешься этими тонкими издѣліями природы, какъ произведеніями искусствъ. На каждомъ деревѣ и кустѣ лежитъ такая своеобразная и яркая красота, что не пройдешь мимо его незамѣтно, не смѣшаешь одного съ другимъ. И Вампоа, мастерски, съ умомъ и любовью, расположилъ растенія въ своему саду, какъ картины въ галереѣ.

Кромѣ растеній, въ саду есть помѣщенія для разныхъ животныхъ. Настроено нѣсколько башенокъ, съ рѣшетчатыми вышками, для голубей, которые мельче, но пестрѣе и красивѣе нашихъ, а для фазановъ и другихъ птицъ постав-

— 377 —

лена между кустами огромная проволочная клѣтка. Мы вошли въ нее, и испуганные павлины, цапли и еще какія-то необыкновенные бѣлые уткі, съ красными наростами около носа и глазъ, какъ у пьяницъ, стаей бросились отъ насъ въ разныя стороны. Перешли мостикъ, мимо водяныхъ растеній, и подошли къ сараю, гдѣ тоже шарахнулись по угламъ отъ насъ дикія козы и малоросliche олени. Особо, тутъ же, за проволочной дверью, спдѣлъ казуаръ—высокая, спільная птица, съ толстыми ногами и ступнями, похожими на лошадиныя. Хозяинъ сказывалъ, что казуаръ лягается ногами почти такъ же сильно, какъ лошадь. Но при насъ онъ выказывалъ себя съ самой смѣшной стороны. Когда мы подходили къ его клѣткѣ, онъ поспѣшно удалялся отъ насъ, метался во всѣ четыре угла, какъ-будто отъписывая еще пятаго, чтобъ спрятаться; но когда мы уходили прочь, онъ бѣжалъ къ двери, сердился, поднималъ ужасную возню, топалъ ногами, билъ крыльями въ дверь, клевалъ ее—словомъ, такъ и просился, по харалтеру, въ басни Крылова.

Наконецъ хозяинъ показалъ послѣдній замѣчательный предметъ—превосходную арабскую лошадь, совершеннобѣлую, съ серебристымъ отливомъ. Замѣтно, что онъ холитъ ее: она такъ же почти толста и гладка, какъ онъ самъ.

Мы пошли въ домъ. Онъ еще замѣчательнѣе сада.

Изъ просторныхъ сѣней, съ рѣзными дверями, мы поднялись, по деревянной, устланной цыновками лѣстницѣ, вверхъ, въ полумрачныя отъ жалюзи комнаты, сообщающіяся круглыми дверьми. Вездѣ стѣны и мебель тонкой рѣзной работы, золоченыя ширмы, длинныя крытня галерен, со всѣми затѣями утонченной роскоши; бронза, фарфоръ; по стѣнамъ фигуры, арабески.

Европейскій комфортъ и восточная роскошь подали

— 378 —

здѣсь другъ другу руку. Это дворецъ невидимой феи,
индійской пери, самой Сакунталы, можетъ-быть. Вотъ, ка-
жется, слѣды ея ножекъ: вотъ кровать, закрытая едва-ося-
ваемой кисеей, висячія лампы и цвѣтные китайскіе фо-
нари, роскошный европейскій диванъ, а рядомъ длинное
и широкое бамбуковое кресло. Здѣсь рѣзныя золоченыя
колоны, служащія преддверіемъ ниши, гдѣ богиня покоится
въ жаркіе часы дня, подъ дуновеніемъ висячаго вѣера.

Но богини нѣтъ: около насъ ходить, будто самъ
индійскій подоль—эмблема обилія п плодородія, Вампоа.
Не-уже-ли это онъ отдыхаетъ подъ кисеей въ нишѣ, на
него вѣетъ прохладу вѣеръ, его закрываютъ ревнивыя жа-
люзи и золоченыя рѣзныя ширмы отъ жара? Будто? А за-
чѣмъ же въ домѣ три или четыре спальни? Чьи, вонъ это,
крошечныя туфли прячутся подъ постель? Чьи это мелочи,
корзиночки? Кто тутъ садится около круглаго стола, на
которомъ разбросаны шелкъ, нитки и другие слѣды руко-
дѣлья?

Всѣ комнаты оживлены чьимъ-то тайнственнымъ при-
сутствіемъ: много цвѣтовъ, китайская опóліотека, вазы,
ларчики. Мы приѣздомъ своимъ какъ-будто спугнули кого-
то. Но въ домѣ не слыхать ни шороха, ни шелеста. А вонъ
два-три туалета: нѣтъ сомнѣнія, у Вампоа есть жена, мо-
жетъ-быть, двѣ-три. Гдѣ жь онѣ? Что эта вилла безъ нихъ,
съ своей позолотой, огромными зеркалами, рѣзными шка-
пами и другими чудесамъ китайской природы и искусства,
не исключая и хозяина?

Хозяинъ пригласилъ насъ въ гостиную, за большой
круглый столъ, уставленный множествомъ тарелокъ п
блюдъ съ свѣжими фруктами и вареньями. Потомъ слуги
принесли графины съ хересомъ, портвейномъ, и бутылки
съ элемъ. Мы попробовали послѣдняго и не могли опом-

— 379 —

ниться отъ удовольствія: пиво было холодно, какъ ледъ,
такъ-что у меня занылъ зубъ. Подали воды, тоже прехо-
лодной. Хозяинъ объяснилъ, что у него есть глубокіе под-
валы; сверхъ-того, онъ нарочно велѣлъ нахолодить пиво
п воду селитрой.

Мы стали собираться домой, обошли еще разъ всѣ
комнаты, вышли на идущія кругомъ дома галереп: чтò
за виды! какой пламенный закатъ! Какой пожаръ на го-
ризонтѣ! въ какія краски одѣлись эти деревья и цвѣ-
ты! кàкъ жарко дышатъ они! Уже- ли это то солнце, кото-
рое свѣтитъ у насъ? Я вспомнилъ косвенные, блѣдные
лучи, потухающіе на березахъ и соснахъ, остывшія, съ
послѣднимъ лучомъ, нивы, влажный паръ засыпающихъ
полей, блѣдный слѣдъ заката на небѣ, борьбу дремоты съ
дрожью въ сумерки и мертвый сонъ въ ночи усталаго чело-
вѣка—и мнѣ вдругъ захотѣлось туда, въ ту милую страну,
гдѣ... похолоднѣе.

Мы уѣхали. Дорогой я видѣлъ, кàкъ, сквозь багровое
зарево заката, блѣдно мерцали уже звѣзды, готовясь вдругъ
вспыхнуть, лишь только изчезнетъ солнце. Скоро яркій
пурпурный блескъ уступилъ мягкимъ, нѣжнымъ тонамъ, и
мы еще не доѣхали до города, какъ небо, лѣсъ—все ста-
ло другое.

Въ городѣ уже сіяли огни; особенно-ярко освѣщаются
китайскіе ряды разноцвѣтными бумажными фонарями. На
эспланадѣ, подъ баніаномъ, гремѣла музыка. Мы останови-
лись тутъ п пробыли до глубокой ночи. Въ темнотѣ я натк-
нулся на какого-то француза, съ которымъ разговорился о
городѣ, о жителяхъ, о странѣ. Я спросилъ его, между-про-
чимъ, какъ четыреста человѣкъ европейцевъ мирно ужи-
ваются съ шестьюдесятъ тысячами народонаселенія, при
рѣзкомъ различіи ихъ въ вѣрѣ, понятіяхъ, цивилизаціи?

— 380 —

Онъ сказалъ, что полиція, которая большею частью со-
стоитъ изъ сипаевъ, то-есть служащихъ въ англійскомъ
войскѣ индійцевъ, довольно-многочисленна и бдительна,
притомъ всѣ цвѣтныя племена питаютъ глубокое уваженіе
къ обѣлымъ.

Въ началѣ юня мы оставили Сингапуръ. Недѣли было
черезчуръ много, чтобы познакомиться съ этимъ мѣстомъ.
Еслибъ мы еще остались день, то не знали бы чтō дѣлать
отъ скуки и жара. Нѣтъ, Индія не по насъ! И англичане
обѣгутъ изъ нея, при первомъ удобномъ случаѣ, спасаться
отъ климата, на мысль Доброй Надежды, въ портъ Джак-
сонъ — словомъ, дальше отъ экватора, отъ этихъ паля-
щихъ дней, отъ безпрохладныхъ ночей, отъ мѣстъ, гдѣ
нельзя безнаказанно ѣсть и пить, какъ ѣдлѣтъ и пьютъ
англичане.

Я радъ, что былъ въ Сингапурѣ, но оставилъ его безъ
сожалѣнія; и если возвращусь туда, то безъ удовольствія,
и только по-неволѣ.

До свиданія.

Китайское море.

Іюль, 1853 года.

VII.

ГОН-КОНГЪ.

Видъ рейда и города. — Улица съ дворцами и китайскій кварталъ. — Китайцы и китаянки. — Клубъ и казармы. — Посѣщеніе фрегата епископомъ и генералъ-губернаторомъ. — Заведеніе Джердина и Маттисона.

Я не писалъ къ вамъ изъ Гон-Конга (и.п. правильнѣе, по-китайски: Хонкона): не было возможности писать — такъ жарко. Я не понимаю, какъ тамъ люди сидятъ въ конторахъ, пишутъ, считаютъ, издаютъ журналы! Солнце стояло въ зенитѣ, когда мы были тамъ, лучи падали прям-мо — прошу заняться чѣмъ-нибудь! Пишу теперь въ морѣ и не знаю, когда и гдѣ отправлю письмо; развѣ изъ Китая; но въ Китай мы пойдемъ уже изъ Японіп. Все равно: я хочу только сказать вамъ нѣсколько словъ о Гон-Конгѣ, и то единственно по объщанію говорить о каждомъ мѣстѣ, въ которомъ побываемъ, а собственно о Гон-Конгѣ ска-зать нечего, или если уже говорить, какъ слѣдуетъ, то надо написать цѣлый торговый, или политическій трактатъ, а это не мое дѣло: помните уговоръ — что писать!

Съ перваго раза, когда станешь на гон-конгскій рейдъ, подумаешь, что пріѣхалъ въ путное мѣсто: куда ни огля-нешься, все высокіе зеленые холмы, безъ деревьевъ,

— 382 —

правда, но приморскія мѣста, чуть подальше отъ экватора и тропиковъ, почти всё лишены растительности. Подумаешь, что деревья тамъ гдѣ-нибудь, подальше, въ долинахъ: а здѣсь надо вообразить ихъ очень подальше, безъ надежды дойти или доѣхать до нихъ. Глядите на мѣстность самаго островка Гон-Конга и взглядъ вашъ вездѣ упирается, какъ въ стѣну, въ красножелтую гору, мѣстами зеленую отъ травы. У подошвы ея, по бе-регу, толпятся домы и, между ними, какъ напоказъ, выглядываютъ кое-гдѣ пучки банановыхъ листьевъ, которые сквозятъ и желтѣютъ отъ солнечныхъ лучей, да еще видна иногда изъ-за забора, будто широкая метла, верхушка убитаго солнцемъ дерева.

За-то песку и камней неистощимое обиліе. Англичане съумѣли воспользоваться и этимъ матеріаломъ. На высотахъ горы, въ разныхъ мѣстахъ вы видите, то одиноко-стоящій каменный домъ, то расчищенное для постройки мѣсто: трудъ и искусство дотронулись уже до скаль. Поглядѣвъ на великолѣпные домы набережной, вынепремѣнно дорисуете мысленно видъ, который приметъ современемъ и гора. Китайцамъ конечно не грезилось, когда они, въ 1842 году, по нанкинскому трактату, уступали англичанамъ этотъ безплодный камень, вмѣсто цвѣтущаго острова Чусана, во что превратятъ камень рыжіе варвары. Еще менѣе грезилось, что они же, китайцы, свои рукамъ и на свою шею, будутъ обтесывать эти камни, складывать въ стѣны, въ брустверы, ставить пушки...

Все это сдѣлано. Городъ Викторія состоитъ изъ одной, правда, улицы, но на ней почти нѣтъ ни одного дома; я ошибкой сказалъ выше домы: это все дворцы, которые основаніями своими купаются въ залѣвѣ. На море обращены балконы этихъ дворцовъ, осѣненные тѣми то-

— 383 —

щими бананами и пальмами, которые видны съ рейда и которые придаютъ такой же эффектъ пейзажу, какъ при- нужденная улыбка грустному лицу.

Дня три я не сходилъ на берегъ: нездоровилось и не влекло туда, не вѣяло свѣжестью и привольемъ. Нако- нецъ, на четвертый день, мы съ П. поѣхали на шлюцкѣ, сначала вдоль китайскаго квартала, состоящаго изъ двухъ частей народонаселенія: одна часть живетъ на лодкахъ, другая въ домишкахъ, которые всѣ сбиты въ кучу и лѣ- пятся на самомъ берегу, а иные утверждены на сваяхъ, на водѣ. Лодки, съ семействами, стоять рядами на одномъ мѣстѣ, или разѣзжаютъ по рейду, занимаясь рыбной лов- лей, торгуютъ, не то такъ перевозить людей съ судовъ на берегъ и обратно. Всѣ онѣ съ навѣсомъ, въ родѣ каютъ. Вездѣ увидишь семейныя сцены: обѣдаютъ, занимаются рукодѣльемъ, или мать кормитъ грудью ребенка.

Мы пристали къ одной изъ множества пристаней европейскаго квартала, и сквозь какой-то купеческій домъ, черезъ толпу китайцевъ, продавцовъ и носильщиковъ (кули), сквозь всѣ возможные запахи, протѣснились на улицу, думая тамъ вздохнуть свободно. Но потянувъ воздухъ въ себя, мы глотнули будто горячаго пара, сдѣлали нѣсколько шаговъ и уже должны были подумать объ убѣжищѣ, куда бы укрыться въ настоящую, про- хладную тѣнь, а не ту, которая покоилась по одной сторонѣ великолѣпной улицы. Солнце жжетъ и въ тѣни. Мы добѣжали до какого-то магазина, гдѣ навалены тюки всякихъ товаровъ и гдѣ, на полкахъ, между прочимъ, стояли и аптекарскіе материалы. Тутъ же продавали по- чему-то содовую воду, limonade gazeuse. Англичане и здѣсь пьютъ его съ примѣсью brandy, то-есть коньяку, для уравновѣшенія будто бы внѣшней температуры съ внутренней.

— 384 —

Я п прежде слыхалъ объ этомъ способѣ уравно-
вѣшенія температуръ, но признаюсь, всегда подозрѣ-
валъ въ этомъ лукавство: случалось мнѣ видѣть у насъ,
въ Россіи, что нѣкоторые, стыдясь выпить откровенно
рюмку водки, особенно вторую или третью, прикрыва-
ются локтемъ или рукавомъ: это, кажется, то же са-
мое. Иные даже приправляютъ лукавство свое ссылкой на
то, что ромъ и коньякъ даны-де жаркимъ климатамъ на-
рочно дія этого уравновѣшенія... Не совѣтую приать
къ такому способу: это значитъ портить свѣжесть же-
лудка усиленнымъ раздраженіемъ, учетверить силу жара
п изнемочь подъ бременемъ его. Я послушался однажды
п для опыта попробовалъ уравновѣсить двѣ температуры
п создалъ себѣ на цѣлый день невыносимую пытку. Не-
куда было дѣться, нечѣмъ залить палящую сухость рта
п желудка.

Напротивъ, при воздержаніи отъ мяса, отъ всякой
тяжелой пищи, также отъ пряностей (нужды нѣтъ, что
онъ тоже родятся въ жаркихъ мѣстахъ), а болѣе всего отъ
вина, легко выносишь жаръ; грудь, голова и легкія — въ
нормальномъ состояніи п зной «допекаетъ» только сна-
ружи. Я увѣренъ, что если постоянно употреблять въ пищу
рись, зелень, немного рыбы и живности, то можно сно-
сить такъ же легко жаръ, какъ и въ Россіи. Но... но П. А. Т.
не даетъ жить, даже въ Индіи и Китаѣ, какъ хочется: онъ
такъ подозрительно смотритъ, когда откажешься за обѣ-
домъ отъ блюда баранины или свинины, отъ слоёнаго пи-
рога — того и гляди обидится п спроситъ: «развѣ дурна
баранина, черствъ пирогъ?» или патетически восклик-
нетъ, обратясь ко всемъ: «посмотрите, господа: ему не
нравится столъ! Если мои распоряженія дурны, если я
неспособенъ, не умью, такъ изберите другаго...» Нѣтъ,
ужь пусть будетъ томить жаръ—буда не шло!

— 385 —

Отдохнувъ, мы пошли опять по улицѣ, глядя на двор-
цы, на великолѣпные подъезды, прохладныя сѣни, сквоз-
ныя галереи, наглухо запертыя окна. Въ домахъ не видать
признака жизни, а между-тѣмъ въ нихъ и изъ нихъ вбѣ-
гаютъ и выбѣгаютъ ку.п, тащатъ товары, письма, вхо-
дятъ и выходятъ англичане, подъ огромными зонтиками,
въ соломенныхъ или полотняныхъ шляпахъ, и всѣ до одно-
го, и мы тоже, въ обѣлыхъ курткахъ, безъ жилета, съ едва
замѣтнымъ признакомъ галстуха. Конторы всѣ отперты
настежь: тамъ китайцы, подъ присмотромъ англичанъ,
упаковываютъ и распаковываютъ тюкъ, складываютъ въ
груды и несутъ на лодки, а лодки везутъ къ кораблямъ.
Китайцы одни безтрепетно наполняютъ улицы, сидятъ ку-
чами у подъездовъ, ожидая работы, носять въ паланки-
нахъ европейцовъ. Всюду мелькаютъ пхъ голыя плечи,
спины, ноги и головы, покрытыя только густо-сложенной
въ два ряда косой.

Мы дошли до китайскаго квартала, который начинается
тотчасъ послѣ европейскаго. Онъ состоитъ изъ огромнаго
ряда лавокъ, съ жильемъ вверху, какъ и въ Сингапурѣ.
Лавки небольшія, съ матеріями, посудой, чаемъ, фруктами.
Тутъ же помѣщаются ремесленники, портные, сапожники,
кузнецы и прочіе. У дверей сверху до полу висятъ вы-
вѣскъ: узенькія, въ четверть аршина, лоскутки бумаги,
съ китайскими буквами. Продавцы, всѣ рѣшительно го-
лые, сидятъ на прилавкахъ, сложа ноги подъ себя.

Мы зашли въ лавку съ фруктами, лежавшими грудами.
Кромѣ ананасовъ и маленькихъ апельсиновъ, называе-
мыхъ мандаринами, всѣ остальные были намъ неизвѣстны.
Ананасы издавали свой пронзительный ароматъ, а отъ про-
давца несло чеснокомъ, да тутъ же рядомъ, изъ лавки съ
съѣстными припасами, примѣшивался запахъ почти трупа

ЧР. ПАЛ., Т. І.

25

— 386 —

отъ развѣшенныхъ на солнцѣ мясъ, лежащей кучами рыбы, внутренностейъ животныхъ, и еще какихъ-то предметовъ, которые не хотѣлось разглядывать.

Добрый К. Н. перепробовалъ, по моей просьбе, всѣ фрукты и вѣрно передавалъ мнѣ понятіе о вкусѣ каждого. «Это сладко, съ пріятной кислотой, а это дряблый, небкусный; а этотъ» говорилъ онъ про какой-то небольшой, облеченный красной кожицей плодъ, больше похожій на ягоду, «отзывается печенымъ лукомъ» и т. д.

Мы дошли по китайскому кварталу до моря и до плочучаго населенія, потомъ поднялись на горку и углубились въ переулокъ — продолженіе китайскаго квартала. Тамъ такіе же лавки, такая же нечистота. Здѣсь, въ этомъ чаду криковъ, занаховъ, въ тѣснотѣ, среди клѣтушекъ и всякой всячины, наваленной грудами, китайцы какъ-то веселѣе, привольнѣе смотрятъ: они тутъ учредили свой маленькій Китай — и счастливы! Въ европейскомъ кварталѣ, просторѣ, свѣжесть, чистота и великолѣшіе, стѣсняютъ ихъ; они похожи тамъ на рыбъ, которыхъ, изъ грязной, болотной рѣчки, пересадили въ фарфоровый бассейнѣ, наволненный прозрачною водою: негдѣ спрятаться, пріютиться, стянуть, надуть, выпачкаться и выпачкать ближняго.

Обойдя быстро весь кварталъ, мы уперлись въ гору, которая въ этомъ мѣстѣ была отрѣзана искусственно состояла изъ гладкой отвѣсной стѣны; тутъ предполагалась новая улица. Здѣсь толпился цѣлый полкъ рабочихъ; они рыли землю, обтесывали камни, возлили мусоръ. Это все переселенцы изъ португальской колоніи Макао. Едва англичане затѣяли здѣсь поселеніе и кликнули кличъ, какъ Макао опустѣлъ почти совсемъмъ. Работа, слѣдовательно хлѣбъ и деньги, переманили сюда до тридцати тысячъ китайцевъ. Вмѣсто нищенства въ Макао, они

— 387 —

предпочли здѣсь безконечный трудъ и неизсякаемую плату. Ихъ не испугали свирѣпствовавшіе вначалѣ эпидемиче- скія лихорадки. Они, подъ руководствомъ англичанъ, при- нялись очищать и осушать почву: эпидемія унялась и пе- реселеніе усилилось.

Мы спустились съ возвышенія и вошли опять въ ки- тайскій кварталъ, прошли, между-прочимъ, мимо одного дома, у окна котораго голый молодой китаецъ наигрывалъ на инструментѣ, въ родѣ гитары, скудный и монотонный мотивъ. Изъ-за него выглядывало нѣсколько женщинъ. Не все однакожь голые китайцы ходятъ по городу: это только носильщики, чернорабочіе и сидѣльцы въ лавкахъ. Повыше сословія одѣты прилично; есть даже франты, въ бѣлоснѣж- ныхъ кофтахъ и въ атласныхъ шараварахъ, въ туфляхъ на толстой подошвѣ, и съ косой, черной, густой, лосня- щейся и висящей до пятокъ, съ богатымъ вѣромъ, кото- рымъ они прикрываютъ голову отъ солнца. Женщины, по- проще, ходятъ по городу сами, а тѣхъ, которые богаче или важнѣе, водятъ подъ-руки. Ноги у всѣхъ болѣе или менѣе изуродованы; а у которыхъ «отъ невоспитанія, отъ небрежности родителей» уцѣлѣли въ природномъ видѣ, тѣ поддѣлываютъ, подъ настоящую ногу, другую, искусствен- ную, но такую маленькую, что рѣшительно не могутъ сту- пить на нее, и потому ходятъ съ помощью прислужницъ. Несмотря на длинныя платья, въ которые закутаны ки- таянки отъ горла до полу, я случайно, при дуновеніи вѣтра, вдругъ увидѣлъ хитрость. Женщины, съ оливковымъ цвѣ- томъ лица и съ черными, не много узкими глазами, одѣ- ваются больше въ темные цвѣта. Съ прichеской á la chi- noise, и роскошной кучей черныхъ волосъ, прикрѣплен- ной на затылѣ большой золотой или серебрянной булав- кой, онѣ не непріятны на видѣ.

*

— 388 —

Мы едва добрались до европейскаго квартала и пошли въ отель, содержимую полякомъ. Онъ сказалъ, что жилъ года два въ Москвѣ, когда ему было лѣтъ четырнадцать, а теперь ему бѣлѣ сорока лѣтъ. Я хотѣлъ заговорить съ нимъ по-русски, но онъ не помнить ни слова. Въ закрытой отъ жара комнатѣ, намъ подали на завтракъ, онъ же пѣобѣдъ, вкусной нѣжной рыбы и жесткой ветчины, до которой однако мы не дотрогивались. П. сѣлъ потомъ въ паланкинѣ и велѣлъ нести себя къ какому-то банкиру, а я отправился дальше по улицѣ къ великолѣпнымъ, построеннымъ четыреугольникомъ, казармамъ. Я прошелъ бульваръ, съ тощими, жалкими деревьями, и пошелъ по взморью. Стало не такъ жарко, съ залива вѣяло прохладой. На набережной я увидѣлъ множество крупныхъ, красныхъ насѣкомыхъ, которые перелетали съ мѣста на мѣсто: мнѣ хотѣлось взять ихъ нѣсколько и принести Г. Гоняясь за ними, я нечувствительно увлекся въ ворота казармъ и очутился на огромномъ дворѣ, который служитъ плацPARAGRAMELO

Меня съ балкона увидѣли англійскіе офицеры, сошли внизъ и пригласили войти къ нимъ, to drink a glass of wine (на рюмку вина). Мы вошли въ одну изъ комнатъ, въ которой мебель, посуда—все подтвердило то, чтò говорятъ о роскоши образа жизни офицеровъ. Серебро и тончайшее бѣлье—обыкновенная сервировка пхъ мессъ пѣобѣденныхъ столовъ. Офицеры содержатъ общій столъ, и такъ строго придерживаются этого офицерско-семейнаго образа жизни, что рѣдко отлучаются отъ обѣда. Кругомъ всего зданія идетъ обширный каменный балконъ, п.ш веранда, гдѣ, въ бамбуковыхъ креслахъ, лѣниво дремлютъ въ часы съесты хозяева казармъ. Я отказался отъ вина и меня угостили лимонадомъ.

— 389 —

Поздно вечеромъ, при водворившейся, страстной, сверкающей и обаятельной ночи, вернулся я къ пристани, гдѣ засталъ и П., ожидаящаго шлюпки. Между тѣмъ тутъ стояла китайская лодка; въ ней мы увидѣли, при лунномъ свѣтѣ, двѣ женскія фигуры. «Зачѣмъ шлюшка?» сказалъ я; «вотъ перевозчицы: сядемъ». Мы сѣли, и обѣ женщины, ухватясь за единственное весло, прикрѣпленное къ кормѣ, начали живо поворачивать пмѣ направо и налѣво. Луна свѣтила имъ прямо въ лицо: одна была старуха, другая лѣтъ пятнадцати, блѣдная, съ черными, хотя узенькими, но прекрасными глазами; волосы прикрѣплены на затылѣ серебряной булавкой. «Везите на русскій фрегатъ!» сказалі мы. «Two shillings!» (два шиллинга) объвила цѣну молодая. «Сто фунтовъ стерлинговъ такой хорошенькой!» сказалъ мой товарищъ. «Дорого», замѣтилъ я. «Two shillings!» повторила она монотонно. «Ты не здѣшняя, должно-быть, потому-что слишкомъ бѣла? Откуда ты? какъ тебя зовутъ?» допрашивалъ П., стараясь подвинуться къ ней ближе. «Я изъ Макао; меня зовутъ Этола», отвѣчала она по-англійски, скрадывая, по обыкновенію китайцевъ, нѣкоторые слоги. «Two shillings», прибавила потомъ, помолчавъ. «Какая хорошенькая!» продолжалъ мой товарищъ: «покажи руку, скажи, который тебя годъ? Кто тебя больше нравится: мы, англичане, или китайцы?»— «Two shillings», отвѣчала она. Мы подъѣхали къ фрегату; мой спутникъ взялъ ее за руку, а я пошелъ уже на трапъ. «Скажи мнѣ что-нибудь, Этола?» говорилъ онъ ей, держа за руку. Она молчала. «Скажи же, что ты...» — «Two shillings», повторила она. Я со смѣхомъ, а онъ со вздохомъ, отдали деньги и разошлись по своимъ каятамъ.

И здѣсь, какъ въ Англіи и въ Капштатѣ, предостав

— 390 —

вили намъ свободный входъ въ клубъ. Клубъ — это образ-
цовый дворецъ въ своемъ родѣ: учредители не пощадили
издержекъ, чтобъ придать помѣщенію клуба такую же рос-
кошь, какая заведена въ лондонскихъ клубахъ. Нѣ сколько
большихъ залѣ обращены окнами на заливъ, веранда, ка-
мины, окна обложены мраморомъ; вездѣ бронза, хрусталь;
отличныя зеркала, изящная мебель — все привезено изъ
Англіи. Но — увы! залы стоять пустыя; на-силу докли-
четесь соннаго слуги — китайца, закажете объѣдѣ и запла-
тите втрое противъ того, чтоб онъ стоитъ тутъ же ря-
домъ, въ трактирѣ. Клубъ близокъ къ банкротству. Евро-
пейцы сидятъ большую часть дня по своимъ угламъ, а по
вечерамъ предпочитаютъ собираться въ семейныхъ круж-
кахъ — и клубъ падаетъ. Но чтоб за наслажденіе покопиться
на этой широкой верандѣ подъ-вечеръ, когда ночная про-
хлада смѣнитъ зной!

Въ шесть часовъ вечера все народонаселеніе высы-
паетъ на улицу, по взморью, по бульвару. Появляются
пѣшіе, верховые офицеры, негоціянты, дамы. На лугу,
близь дома губернатора, играетъ музыка. Недалеко от-
туда, на горѣ, въ каменномъ домѣ, живетъ генералъ,
командующій здѣшнимъ отрядомъ, и тутъ же близко помѣ-
щается въ зданіи, въ родѣ монастыря, птальянскій епи-
скопѣ, съ нѣ сколькими монахами.

Наши уѣ хали въ Кантонъ, а я въ это время лежалъ
въ лихорадкѣ и въ полуснѣ слышалъ, какъ спускаш ка-
теръ. Меня разбудилъ громовой ударъ; гроза разразилась
въ минуту отвѣзда нашихъ. Оправься, я каждый деньѣ
вз-
дилъ на берегъ, ходилъ по взморью и нетерпѣливо ожи-
далъ дня отвѣзда. На фрегатъѣ здѣли ежедневно посѣти-
тели съ берега, которыхъ я долженъ былъ принимать.
Между-прочимъ однажды приѣхали два монаха, отъ имени

— 391 —

епископа, и объявили, что вслѣдъ за ними явится и самъ монсиньоръ. Но у насъ, на фрегатѣ, пользуясь отсутствіемъ адмирала и капитана, конопатили палубу въ ихъ каютахъ; пакля лежала кучами; всѣ щели залиты смолой, которая еще не высохла. Я убѣдилъ монаховъ попросить епископа отложить свое посѣщеніе до пріѣзда адмирала.

По пріѣздѣ адмирала, епископъ сдѣлалъ ему визитъ. Его сопровождала свита изъ четырехъ миссіонеровъ, изъ которыхъ двое были испанскіе монахи, одинъ французъ и одинъ китаецъ, учившійся въ знаменитомъ римскомъ училищѣ пропаганды. Онъ сохраналъ свой китайскій костюмъ, чтобъ свободнѣе ёздить по Китаю, для сношеній съ тамошними христіанами и для обращенія новыхъ. Всѣ они завтракали у насъ: разговоръ съ епископомъ, итальянцемъ, происходилъ на французскомъ языкѣ, а съ китайцемъ О. А. говорилъ по-латини.

Вследъ за ними посѣтилъ насъ англійскій генералъ-губернаторъ (governor of the strait—губернаторъ пролива, то-есть гон-конгскій), онъ же и полномочный отъ Англіи въ Китаѣ. Зовутъ его сэръ Бонэмъ (sir Bonham). Ему отданы были тѣ же почести, какими онъ встрѣтилъ нашегоъ адмирала на берегу: играла музыка, палили изъ пушекъ.

Я ходилъ часто по берегу, посѣщалъ лавки, вглядывался въ китайскую торговлю, напоминающую во многомъ наши гостиные дворы и ярмарки, покупалъ разные бездѣлки, между-прочимъ, чаю — такъ, для пробы. Отличный чай, какой у насъ стоитъ рублей пять, продается здѣсь (это ужь изъ третьихъ или четвертыхъ рукъ) по тридцати коп. сер., и самый лучшій по шестидесяти коп. за англійскій фунтъ. Сигары здѣсь манильскія, самый низшій сортъ, чируты, и изъ Макао: послѣднія рѣшительно никуда не годятся.

— 392 —

Накупивъ однажды всякой всячины, я отдалъ все это
кули, который положилъ покупки въ корзину и пошелъ за
мной. Но Өаддеевъ, бывшій со мной, не вытерпѣлъ этого,
вырвалъ у него корзину и понесъ самъ. Я никакъ не могъ
вселить въ него желанія сыграть роль иностранца и барина,
и все шествіе наше до пристани было постоянной дракой
Өаддеева съ кули, за корзинку. Я нанялъ лодку и посадилъ
въ нее Өаддеева, но и кули послѣдовалъ за нимъ и возобно-
вилъ драку. Китайцы съ лодокъ подняли крикъ; кули приста-
валъ къ Өаддееву, который, какъ мандаринъ, усѣлся-было
въ лодку и ухватилъ обѣими руками корзину. Лодочникъ
не хотѣлъ везти, ожидая окончанія дѣла. Өаддеевъ по-
шелъ-было съ корзинной опять на берегъ—его не пускаютъ.
«Позволь, В. В., я ихъ рѣшу», сказалъ онъ, взявъ одной
рукой корзину, а другою энергически расталкивая китай-
цевъ, и выбрался на берегъ. Я ушелъ, оставя его развѣ-
дываться калъ знаетъ, и только издали видѣлъ, калъ онъ,
точно медвѣдь среди стан собакъ, отбивался отъ китай-
цевъ, колотя ихъ по протянутымъ къ нему рукамъ. По-
томъ видѣлъ ужъ его, гордо удалявшагося на нашей шлюп-
кѣ, съ однѣми покупками, но безъ корзины, которая при-
надлежала кули и была предметомъ схватки, по нашей
недогадливости.

Въ одномъ углу обширнаго гон-конгскаго рейда устрое-
но торговое заведеніе, съ верфью, Джердина и Маттисона.
Мы вчетверомъ поѣхали осмотрѣть этотъ образчикъ неуто-
мимой энергіи и неутолимой жадности и предпріимчивости
англичанъ. Стенъ-Билль, командиръ датскаго корвета «Га-
латея», показаетъ, что англичане слишкомъ много поса-
дили въ Гон-Конгъ труда и денегъ и что предприятіе не
окупится. По занятіи этого острова, сюда бросились купцы
изъ Калькутты, изъ Сингапура, и нѣкоторые изъ нихъ

— 393 —

убили всѣ свои капиталы, надѣясь на близость китайскаго рынка и на сбытъ опіума. Но до-сихъ-поръ это не оправдывается. Можетъ быть опасеніе за торговую неразсчетливость какого-нибудь Джердина и справедливо, но за то обладаніе Гон-Конгомъ, пушки, свой рейдъ—все это у порога Китая, обезпечиваетъ англичанамъ торговлю съ Китаемъ навсегда, и этотъ островокъ будетъ, кажется, вѣчнымъ бѣльмомъ на глазу китайскаго правительства.

Въ заведеніи Джердина выстроенъ дворецъ, около него разбитъ садъ и паркъ; другія зданія возводятся. При насъ толпы работниковъ мостили на грунтъ плиты; у берега стояло нѣсколько судовъ. Полудня еще не было, когда мы вошли на пристань и поспѣшно скрылись въ слабую тѣнь молодаго сада. Стрекотанье насѣкомыхъ, съ приближеніемъ полудня, было такъ сильно, что могло поспорить съ большимъ оркестромъ. Мы, утомленные, спидѣли на скамьѣ, поглядывая на стеклянные двери дворца и ожидая, не выйдетъ ли гостепріимный хозяинъ, не позвветъ ли въ сѣнь мраморныхъ залѣ, не дастъ ли освѣжится стаканомъ лимонада? Но двери были заперты, никто не показывался. Докторъ нашъ неутомимо преслѣдовалъ насѣкомыхъ, особенно большихъ, черныхъ, точно изъ бархата, бабочекъ. Возвращаясь на пристань, мы видѣли въ толпѣ китайцевъ женщину, которая, держа голаго ребенка на рукахъ, мочила пальцы во рту и немилосердо щипала ему спину вдоль позвоночнаго хребта. Ребенокъ барахтался, отчаянно визжалъ. Наказанье это, или леченье?

Однако нѣтъ возможности писать: качка ужасная; командуютъ «четвертый рифъ брать». Съ Мыса Доброй Надежды такого шторма не было. Пойду посмотрю, чтò дѣлается...

Китайское море.

8-го іюня.

— 395 —

Отъ Гон-Конга до стрововъ Бонинъ-Сима, куда намъ
слѣдовало цдти, всего 1600 миль: это въ круго-свѣтномъ
плаваніи составляетъ не слишкомъ большой переходъ, кото-
рый, при хорошемъ, попутномъ вѣтрѣ, совершается въ
семь, восемь дней. Мы вышли изъ Гон-Конга 26 юня и до
5-го юля сдѣлали всего миль триста, то есть то, чтò могли
бы сдѣлать въ сутки съ небольшимъ — такъ задержалъ
насъ противный восточный вѣтеръ. Надо было намъ лави-
ровать, дѣлая отъ восьми до двадцати верстъ въ сутки,
и мы спустились нѣсколько къ югу, въ надеждѣ встрѣ-
тить тамъ другой вѣтеръ и, между-прочимъ, зайти на ма-
ленькіе острова Баши, лежащіе къ югу отъ Формозы, по-
смотрѣть, что это такое, запастись зеленью, фруктами
п тому подобнымъ. Тамъ, говорятъ, живетъ испанскій
алькадъ, нѣсколько монаховъ п есть индійскія деревушки.

7-го числа вечеромъ, подошли къ главному изъ остро-
вовъ, Батану, на которомъ, по указанію Бельчера, есть
якорное мѣсто. Но обойдя островъ съ сѣверной и вос-
точной сторонъ, мы видѣли только огромный утесъ и бѣ-
лую кайму буруна, набѣгающаго со всѣхъ сторонъ на
берегъ. Къ намъ не выѣхало ни одной лодки, какъ это
всегда бываетъ въ жилыхъ мѣстахъ; на берегу не видно
было ни одного человѣка; только около самаго берега,
какъ-будто въ бѣлыхъ бурунахъ, мелькнули два огня п
исчезли. Ёхать было некуда, отъискивать ночью приста-
ни — темно; а держаться до утра подъ парусами — не
стоило.

Полюбовавшись на скалистый угрюмый утесъ, соста-
вляющій сѣверную оконечность острова, мы пустились
далѣе и вышли въ Тихій океанъ. Тихій! Сколько разъ
онъ доказывалъ противное бѣднымъ шлавателямъ, въ томъ
числѣ п намъ, какъ-будто мы выдумали ему это названіе!

— 396 —

Надо знать , что еще въ Гон-Конгѣ , и китайцы , и европейцы , говорили намъ , что въ этотъ годъ поджидается ураганъ ; что урагановъ не было уже года четыре. Ураганъ обыкновенно опредѣ лятъ такъ: это вращающійся, переходящій съ румба на румбъ вѣ теръ. Можно опредѣ лить и такъ: это такой вѣ теръ, который, большія военныя суда, купеческіе корабли, пароходы, джонки, лодки и все, что попадется на морѣ , иногда и самое море, кидаетъ на берегъ, а крыши, стѣ ны домовъ, деревья, людей и все, что попадется на берегу, иногда и самый берегъ, кидаетъ въ море. Съ нами ничего подобнаго этому не случилось, впрочемъ, можетъ-быть, оттого, что не было олпзко берега. Поэтому насъ вѣ теръ кидалъ лишь по морю, игралъ нами, какъ кошка мышью; схватитъ, ударитъ съ яростью о волны, поставитъ бокомъ... Тутъ бы на дно, а онъ перекинетъ на другой бокъ, подниметъ и поставитъ на минуту прямо, потомъ ударитъ сверху и погрузитъ судно въ хлябь. Волны вытолкнутъ его назадъ, а вѣ теръ зареветъ, закружится около, застонетъ, засвиститъ, обрызжетъ и обольетъ корабль облагомъ волды, вырветъ парусъ, и торжествующій, понесется по небоозримому, мрачному пространству, гоня воду, какъ прахъ. Однако, ничего важнаго не могъ онъ сдѣ лать. Китайцы называютъ ураганъ «тайфунъ», то есть сильный вѣ теръ, а мы измѣ нили это слово въ типонъ.

— Стало-быть, всего лучше уходить въ море? сказалъ я негоціанту-нѣ мцу, который грозилъ намъ ураганомъ.

— Богъ знаетъ, гдѣ лучше! отвѣ чалъ онъ. — Послѣ дній разъ, во время урагана, потонуло до восьмидесяти судовъ въ морѣ , а на берегу опрокинуло цѣ лый домъ и задавило пять человѣ къ; въ гон-конгской гавани погибло безъ счета лодокъ, и съ ним до ста человѣ къ.

— 397 —

Чрезъ нѣсколько дней послѣ этого разговора мы ушли. Но еще въ послѣдніе дни пребыванія въ Гон-Конгѣ, по-года значительно измѣнилась. Стали дуть, особенно по ве-черамъ, сѣверные порывистые вѣтры. Надъ окрестными горами часто показывались черныя облака пі проносились съ дождемъ надъ рейдомъ. Насъ, какъ я сказалъ выше, дер-жалъ почти на одномъ мѣстѣ противный восточный и сѣ-веро-восточный вѣтеръ, неровный, сильный, съ безпре-рывными шквалами. Только пі слышишь команду: «на мар-софалахъ стоять! марсофалы отдать!» Потомъ зажужить, скользя по стенгѣ, отанный парусъ, судно сильно накре-нится, такъ-что схватишься за что-нибудь рукой, польется дождь, пі праздничный, солнечный день въ одно мгновеніе обратится въ будничный. Небо сѣро; палуба мокра; офи-перы въ кожаныхъ пальто; матросы прячутся отъ дождя подъ коечные чехлы... И такъ десять дней!

Но вотъ мы вышли въ Великій океанъ. Мы были въ 21º сѣверной широты: жарко до духоты. Работать днемъ не было возможности. Утомишься отъ жара и заснешь послѣ обѣда, чтобъ выиграть поболѣе времени ночью. Такъ сдѣлалъ я 8-го числа, и спалъ долго, часа три, какъ будто-предчувствуя безпокойную ночь. Капитанъ подшу-чивалъ надо-мной, глядя, кāкъ я проснусь, посмотрю сон-ными глазами вокругъ и перелягу на другой диванъ, ища прохлады. «Вы, то на правый, то на лѣвый галсъ ложи-тесь!» говорилъ онъ.

Вечеромъ задулы свѣжій вѣтеръ. Я напрасно хотѣлъ писать: ни чернильница, ни свѣча не стояли на столѣ, бумага вырывалась изъ-подъ рукъ. Успѣешь написать нѣ- сколько с.ловъ и сейчасъ протягиваешь руку назадъ—упе-реться въ стѣну, чтобъ не опрокинуться. Я бросилъ все и пошелъ ходить по шканцамъ; но и то несовсѣмъ удачно, хотя я уже и пріобрѣлъ морскія ноги.

— 398 —

Иногда бросало такъ, что надо было крѣпко ухватиться, или за пушечныя тали, или за первую попавшуюся веревку. Вѣтеръ между-тѣмъ завывалъ больше и больше. У меня дверь была полуоткрыта, и я слышалъ каждый шумъ, каждое движеніе на палубѣ; слышалъ, какъ часа въ два вызвали подвахтенныхъ брать рифы, сначала два, потомъ три, спустили брамреи, а вѣтеръ все крѣпче. Часа въ три утра взяли послѣдній рифъ и спустили брам-стенги. Начались сильные размахи. Въ моей маленькой каютѣ нельзя было остаться, особенно въ постели: качнетъ къ изголовью — къ головѣ приливаетъ кровь; качнетъ назадъ — поползешь, всѣмъ съ подушками, къ стѣнкѣ. Все, чтò разставлено на пōлкахъ, повѣшено на гвоздяхъ, лежало въ комодахъ — все, по обыкновенію, заходило, зашевелилось. Книги валлись на полъ и на постель; щетки, фуражки сыпались сверху; стаканы и сткляночки звенѣли и разбивались. Междутѣмъ, разсвѣло. Я всталъ и вышелъ на палубу. Тамъ были рѣшительно всѣ. Волны ходили выше сѣтокъ и заглядывали, какъ живыя, на палубу, точно узнать, что тутъ дѣлается. Качка и розмахи увеличивались. «До чего же это наконецъ дойдетъ?» подумаешь, слѣдя за прогрессивной силой вѣтра.

Вотъ О. А., блѣдный и пзмученный безсонницей, вышелъ и сѣлъ въ уголокъ на кучу снастей; вотъ пі другой пі третій, всѣ невыспавшіеся, съ пзмятыми лицами. Надо было держаться объими руками: это мнѣ надоѣло, и я ушелъ въ свой любимый пріютъ, въ канпанскую каюту.

Вѣтеръ ревѣлъ; онъ срывалъ вершины волнъ и сѣялъ ихъ по океану, какъ сквозь сито: надъ волнами стояли облака водяной пыли. Опять я повѣрилъ тутъ свое прежнее сравненіе и нашелъ его вѣрнымъ: дà, это толпа дикихъ звѣрей, терзающихъ, въ ярости, другъ друга. Точно нѣ-

— 399 —

сколько львовъ и тигровъ бросаются, вскакиваютъ на дыбы,
чтобъ впиться одинъ въ другаго, и мечутся кверху, а тамъ
вдругъ цѣлой толпой шарахнулись внизъ — только пыль
столбомъ стоитъ поверхъ, и судно летитъ туда же за ними,
въ бездну, но новая сила толкаетъ его опять вверхъ и по-
томъ становитъ бокомъ. Вотъ шлюпка затрещала на бокан-
цахъ; двое, трое, въ томъ числѣ, кажется, и я, быстро дви-
нулись изъ того угла въ другой. Тутъ громадный валъ
вдругъ ударилъ въ сѣтки, перескочилъ черезъ бортъ и
разлился по палубѣ, обливъ ноги матросамъ. Горизонтъ
весь въ сѣрой пыли. Правильнаго волненія почти нѣтъ:
вода бурлитъ, какъ кипятокъ; волны потеряли очертанія.

Безпрестанно ходили справляться къ барометру. «Чтò,
падаетъ?» 30 и 15. Опять — 29 и 75, потомъ 29 и 45, по-
томъ 29 и 30 — 29 и 15 — наконецъ 28/42. Онъ падалъ
быстро, но постепенно, по одной сотой, и впродолженіи
сутокъ съ 30/75 упалъ до 28/42. Когда дошелъ до этой
точки, вѣтеръ достигъ до крайнихъ предѣловъ свирѣпости.

Орудія закрѣпили тройными талями и, сверхъ того, еще
занесли кабельтовымъ, и на этотъ счетъ были довольно по-
койны. Качка была ужасная. Вещи, которые крѣпко привя-
заны были къ стѣнамъ и къ полу, отрывались и неслись въ
противоположную сторону, оттуда назадъ. Такъ задумали
оторваться три массивныя кресла въ капитанской каютѣ.
Они рванулись, понеслись, домчались до средины; тутъ
кренъ былъ такъ крутъ, что они скакнули уже по воздуху,
сбили столикъ передъ диваномъ и, изломавъ его, изломав-
шись сами, съ трескомъ упали всѣ на диванъ. Вбѣжали
люди, начали разбирать эту кучу обломковъ, но въ то же
мгновеніе вся эта куча, вмѣстѣ съ людьми, понеслась на-
задъ, прямо въ мой уголъ: я только успѣлъ вовремя подо-
брать ноги. Рюмки, тарелки, чашки, бутылки въ буфетахъ,
такъ и скакали со звономъ съ своихъ мѣстъ.

— 400 —

Картины на стёнахъ качались, описывая дугу почти въ
45°. Оаддеевъ принесъ-было мнѣ чаю, но, несмотря на
свою остойчивость, на пяткахъ, задомъ помчался отъ меня
прочь, оставляя слѣдомъ по себѣ куски сахару, хлѣба и
черепки о.подечка. Я не могъ сдѣлать шагу и не ходилъ
обѣдать. Можете себѣ представить, каково было, не вѣши
сидѣть и держаться, чтобъ не полетѣть изъ своего угла.
Окна въ каютѣ были отворены настежь, и море было предъ
монти глазами во всей своей дикой красѣ. Только въ одни
эти окна, или порты, по-морскому, и не достигала вода,
потому-что они были высоко; вездѣ же въ прочихъ мѣ-
стахъ полупортики были задраены на-г.лухо деревянными
заставками, иначе стекла летятъ въ дребезги и, при кре-
нѣ, валъ за валомъ вторгается въ судно. Въ кают-компа-
ніи, въ батарейной палубѣ, вода лилась ручьями и едва
успѣвала стекать въ трюмъ. Вездѣ мокро, мрачно, нѣтъ
убѣжища ни гдѣ, кромѣ этой верхней каюты. Но и тутъ
надо было наконецъ закрыть окна: вѣтеръ бросалъ вер-
хушки волнъ на мебель, на полъ, на стѣны. Вечеромъ
буря разыгралась такъ, что нельзя было разслышать, гу-
дить ли вѣтеръ, или гремть громъ. Вдругъ сдѣлалась
какая-то суматоха, послышалась ускоренная команда, лей-
тенантъ С. гремѣть въ рупоръ надъ ревомъ бурѣ.

— Что такое? спросилъ я кого-то.

— Фокъ разорвало, говорятъ.

Спустя полчаса, трисель вырвало. Наконецъ разорвало
пополамъ и фор-марсель. Дѣло становилось серьёзное; но
самое серьезное было еще впереди. Паруса кое-какъ за-
мѣнили другимъ. Часовъ въ семь вечера вдругъ на шляхъ
командировъ явилась особенная заботливость — п было
отчего. Ванты ослабѣли, бензеля поползли, и грот-мачта
зашаталась, грозя рухнуть.

— 401 —

Знаете ли вы, что такое грот-мачта и что ведетъ за собой
ея паденіе? Гротъ-мачта — это бревно, футъ во сто длины
и до 800 пудъ вѣсомъ, которое держится, протянутыми
съ вершины ея къ сѣткамъ, толстыми, смоленными каната-
ми, или вантами. Представьте себя, что какая-нибудь баш-
ня, у подножія которой вы живете, грозитъ рухнуть; поло-
жимъ даже, вы знаете, въ которую сторону она упадетъ,
вы, конечно, уйдете за версту: а здѣсь, на кораблѣ!..
Ожиданіе было томительное, чувство тоски невыразимое.
Конечно всякий представлялъ, какъ она упадетъ, какъ по-
ложитъ судно на бокъ, прошлѣеть сѣтки (то есть, край
корабля), какъ хлынутъ волны на палубу: удастся ли обру-
бить скоро подвѣтренныя ванты, чтобы вдругъ избавить
судно отъ напора тяжести на одинъ бокъ. Иначе оно,
черпнувъ глубоко бортомъ, можетъ-быть, уже не встанетъ
болѣе...

У всякаго въ головѣ конечно шевелились эти мысли,
но никто не говорилъ объ этомъ, и нѣкогда было: надо
было действовать — и действовать. Какую энергію, смѣт-
ливость и присутствіе духа обнаружили тутъ многіе! С—чу
точно праздникъ: выпачканный, оборванный, съ сіюющими
глазами, онъ летѣлъ всюду, гдѣ вѣтеръ оставилъ по себѣ
какой-нибудь разрушительный слѣдъ.

Рѣшились не допустить мачту упасть, и въ помощь
ослабѣвшимъ вантамъ «заложили сейтали» (веревки съ бло-
ками). Работа кипѣла, несмотря на то, что ужъ наступила
ночь. Успокоились не прежде, какъ кончивъ ее. На другой
день стали вытягивать самыя ванты. Къ счастію погода
стихла и дала исполнить это, по-возможности, хорошо. Се-
годня мачта почти стоитъ твердо; но на всякий случай за-
носятъ пару лишнихъ вантъ, чтобъ новый крѣпкій вѣтеръ
не засталъ въ расплохъ.

ФР. НАЛ, Т. І.

26

— 402 —

Мы отдохнули, но еще не совсем. Налети опять такая же буря — и поручиться нельзя, что будет. Всё глаза устремлены на мачту и ванты. Матросы какъ мухи тёсной кучкой сидятъ на вантахъ, тянутъ, крутить веревки, колотятъ деревянными молотками. Все это дѣлается не такъ, какъ бы дѣлалось стоя на якорѣ. Невозможно: послѣ бури идетъ сильная зыбь: качка, хотя и не прежняя, все продолжается. До берега еще добрыхъ 500 миль, то есть 875 верстъ. Многіе похудѣли отъ безсонницы, отъ усиленной работы, и бродили, какъ-будто на другой день оргіи. И теперь вспомнишь, какъ накренило одинъ разъ фрегатъ, такъ станетъ больно, будто вспомнишь какую-то обиду. Сердце хранитъ долго злую память о такихъ минутахъ!

16 июля. Я писалъ, что 9 числа оставалось намъ около 500 миль до Бонинъ-Сима: теперь 16 число, а остается тоже 500... ну хоть 420 миль, стало-быть, мы сдѣлали какихъ-нибудь миль семдесать въ цѣлую недѣлю: да, не болѣе. Послѣ шторма наступилъ штиль... Что это за шутка! Тихій океанъ рѣшительно издѣвается надъ нами: тутъ онъ вз düşалъ доказать намъ, что онъ въ самомъ дѣлѣ тихій. Необъятная масса колебалась цѣликомъ, то закрывая, то открывая горизонтъ, но не прибавляя намъ хода Жарко, двишенія въ атмосферѣ нѣтъ, а между-тѣмъ иногда вдругъ появлялись грозныя и мрачныя тучи. На суднѣ готовились къ переменѣ, убирали паруса: но тучи разрѣшались маленькимъ дождемъ и штиль продолжалъ свирѣпствовать. Кромѣ того что измѣнялись соображенія въ планѣ плаванія, дѣло на умъ не шло, почти не говорили другъ съ другомъ. Встанутъ утромъ: «чтo, сколько хода?» — «Полтора узла», отвѣчаютъ. «На румбѣ?» — «Нѣтъ, согнало на зойдъ». И опять повѣсили голову. Иной дѣлаетъ догадки: «тихо, тихо» говоритъ, «а потомъ, видно, хватитъ опять!»

— 403 —

Въ эту минуту учатъ ружейной пальбѣ: стукотня такая,
что въ ушахъ трещитъ. Жарко, скучно, но... чтò притво-
ряться: все это лучше качки, мокроты, ломки. До свиданія.

21-го. Здравствуйте! Недалеко ушли: еще около трехъ
сотъ миль остается. Тишь мертвая, жаръ невыносимый;
всѣ маются, ищутъ немного прохлады, чтобь вздохнуть
свободнѣе—а негдѣ. Въ каютахъ духота, на палубѣ па-
литъ. Почти всѣ прихварываютъ: рѣдко кто не украшенъ
сыпью или вередами отъ жара; у меня желудочная лихо-
радка и рожа на ногѣ. Я слегъ; чувствую слабость, осо-
бенно въ рукахъ и ногахъ, отъ безпрерывныхъ усилий
держаться, не упасть. Но я голоденъ, потому-что ъсть
было почти нельзя. А сколько перебилось, переломалось
и подмокло всякаго добра! Вчера все мокрое вынесли на
палубу: чтò за картина! • чтò за безобразіе! Тутъ развѣ-
шено платье и бѣлье, тамъ ковры, книги, матросская
амуниція, подмокшіе сухаріи—все это разложено, развѣ-
шено, въ пятнахъ, въ грязи, сыростью несетъ, какъ изъ
гнилаго подвала; на ютѣ чинятъ разорванные паруса.

Мы счастливы тѣмъ, что скоро вырвались изъ-за черты
урагана и потому дешево отѣдлались. Слѣдили каждое
явленіе и сравнивали съ описаніями: вихрь задулъ отъ
W, потомъ перешелъ къ SW; мы взяли на О и пере-
сѣкли дугу. Находясь въ срединѣ этого магическаго круга,
захватывающаго пространство въ нѣсколько сотъ миль, не
подозрѣваешь, по тишинѣ моря и ясности неба, что нахо-
дишься въ объятіяхъ могучаго врага, и только тогда узна-
ешь о немъ, когда онъ явится лицомъ къ лицу, когда
раздастся его страшный свистъ и гулъ, начнется ломка,
трескъ, когда застонетъ и замечется корабль....

До свиданія. Пойду уснуть; я еще не оправился
совсѣмъ.

*

— 404 —

Штил! Ахъ, селись вы знали, чтò это за наказаніе!
Оно, конечно, лучше жестокой качки, но все несносно!
Вчера оставалось дев'ести-пятдесять миль; и сегодня остается
столько же, и завтра, по видимому, опять! А дунь въте-
рокъ, этого разстоянія не хватить и на сутки. Кажется,
тутъ бы работать: нѣтъ, однообразіе и этотъ неподвиж-
ный покой убиваютъ дѣятельность, да къ этому еще жара,
духота, истощеніе свѣжихъ припасовъ. Вдругъ кто-нибудь
скажетъ: «задуваетъ, кажется»—и всѣ оживятся, радость!
Ничего не бывало: это такъ показалось. Другой, также
отъ нечего дѣлать, пророчитъ: «завтра будетъ перемѣна,
вѣтеръ: горизонтъ облаченъ». Всѣмъ до того хочется дальн-
ше, что увѣруютъ и ждутъ—опять ничего. Однажды вдругъ
мы порадовались-было: фрегатъ пошелъ восемь узловъ,
то есть, четырнадцать верстъ въ часъ; я слышалъ это изъ
каютъ и спросилъ проходившаго милии П.

— Восемь узловъ?

— Нѣтъ, три, сказалъ онъ: —это только на четверть
часа фрегатъ взялъ большой ходъ: теперь стихаетъ.

Наконецъ, миль за полтораста, вдругъ дунуло. И я
на другой день услыхалъ обыкновенный шумъ п сума-
тоху. Доставали канать. Всѣ толпились наверху встрѣ-
чать новый берегъ. Каюта моя, во время моей болѣзни,
обыковенно полнехонька была посѣтителей: въ ней можно
было помѣститься троимъ, а придетъ человѣкъ семь; въ
это же утро никого: всѣ газѣи наверху. Только Б. К.
забѣжалъ на минуту.

«Узкость проходимъ!» сказалъ онъ и изчезъ.

Съ приходомъ въ портъ Алойдъ, у насъ было много
пріятныхъ ожиданій, оттого мы и прибывались неравно-
душно къ новому берегу, нужды нѣть, что онъ пустой.
Тамъ ожидалі насъ: корветъ изъ Камчатки, транспортъ

— 405 —

цзъ Ситхи и курьеры изъ Россіи, которые, конечно, приезвили письма. Всѣ волновались этими надеждами.

Я на другой день вышелъ, хромая отъ боли въ ногѣ, взобирался на ютъ посмотрѣть, гдѣ мы. Мы въ заливѣ, имѣющемъ видъ подковы, обстановленномъ высокими и крупными утесами, покрытыми зеленью. Два громадные камня торчали изъ воды въ бухтѣ, какъ двѣ башни. Я еще изъ каютъ ночью слышалъ, когда все утихло на фрегатѣ, шумъ будто водяной мельницы. Это, какъ я теперь увидѣлъ, бурны бѣшено п.ешутся въ берегъ, увидѣлъ и узкость: надо проходить подъ бокомъ отвѣснаго утеса, чтобы избѣжать грады видныхъ на поверхности камней, защищающихъ входъ отъ волнъ съ океана. Вездѣ буруны да скалы: вонъ только кое-гдѣ бѣлѣютъ песокъ и отюгости.

«Гдѣ жилье?» спросилъ я, напрасно пща глазами хижины, кровли, человѣка, или хоть животное. Ничего не видать; но наши были уже на берегу. Вонъ, въ этой бухточкѣ есть хижина, вонъ въ той двѣ, да за горой нѣ сколько избушекъ.

Суда здѣсь, курьеры здѣсь, а съ ними и письма. Сколько распросовъ, новостей! У всѣхъ письма въ рукахъ, у меня цѣлая дюжина.

Побольше островъ называется Пиль, а портъ, какъ я сказалъ, Лойдъ. Острова Бонинъ-Сима стали извѣстны съ 1829 года. Изъ путешественниковъ здѣсь были: Бичи, изъ нашихъ капитанъ Литке и, кажется, недавно Вонляр-лярскій, кромѣ того многіе непозвѣстные свѣту англичане и американцы. Теперь сюда безпрестанно заходятъ китоловныя суда разныхъ націй, всего болѣе американскія. Бонинъ-Сима, по китайски или по японски, знать «безлюдные острова».

— 406 —

Я думалъ, что исполнится наконецъ и эта моя мечта—
увидѣть необитаемый островъ; но напрасно: и здѣсь жи-
вутъ люди, конечно, всего человѣкъ тридцать, разнаго
рода Робинсоновъ, изъ бѣглыхъ матросовъ и отставныхъ
пиратовъ, изъ которыхъ одинъ до-сихъ-поръ носить на
рукѣ какіе-то, выжженные порохомъ, знаки прежняго сво-
его достоинства. Они разводятъ ямъ, сладкій картофель,
таро, ананасы, арбузы. У нихъ есть свиньи, куры, утки.
На другомъ островѣ они держатъ коровъ и быковъ, по-
тому-что на Пилѣ скотъ портитъ деревья.

Кромѣ всей этой живности, у нихъ есть жены, каначки
пли сандвичанки, да и между ними самими есть канаки,
еще выходцы изъ Лондона, изъ Сан-Франциско — словомъ,
всякій народъ. Одинъ живетъ здѣсь уже 22 года, женатъ на
кривой, пятидесятилѣтней каначкѣ. Всѣ они живутъ разбро-
санно, потому-что всякій хочетъ имѣть маленькое поле,
огородъ, плантацію сахарнаго тростника, изъ котораго,
мимоходомъ будь сказано, жители выдѣлываютъ ромъ и
сильно пьянствуютъ.

Странный островъ: ни долинъ, ни равнинъ; одинѣ горы.
Какъ съѣдете, идете четверть часа по песку, а тамъ сей-
часъ же надо подниматься въ гору и продраться сквозь
непроходимый лѣсъ. Жители торгуютъ, и пи, по-крайней-
мѣрѣ, стараются торговать съ мореплавателями, овощами,
черепахами, и тому подобными предметами; а мореплава-
тели, съ своей стороны, стараются пріобрѣтать все даромъ,
какъ пишутъ въ Nautical Magazine и какъ намъ подтвер-
дилъ и самъ Севри, и пи Севрэ, здѣшній старожилъ. Года
четыре назадъ, приходили два китоловныя судна и, по-
стоявъ нѣсколько времени, ушли, какъ дѣлаютъ всѣ поря-
дочные люди и корабли. Но одинъ потерпѣлъ при выходѣ
какое-то поврежденіе, воротился и получилъ помощь отъ

— 407 —

жителей: онъ былъ такъ тронутъ этимъ, что, на прощаньи, съѣхалъ съ людьми на берегъ, поколотилъ и обобралъ поселенцевъ. У одного забралъ всѣхъ куръ, утокъ и тринадцатилѣтнюю дочь, у другаго отнялъ свиней и жену, у старика же Севри, сверхъ-того, двѣ тысячи долларовъ — и ушелъ. Но прибывшій вслѣдъ затѣмъ англійскій военный корабль далъ объ этомъ знать на Сандвичевы острова и въ Сан-Франциско, и преступникъ былъ схваченъ, съ судномъ, гдѣ-то въ Новой Зеландіи. Нынче и на Восточномъ океанѣ отъ полиціи не уйдешь!

Я, несморя на боль въ ногѣ, рискнулъ съѣхать на берегъ. Товарищи мои вооружились топорами, а я долженъ былъ сѣсть на бревно (за-то краснаго дерева) и праздно смотрѣть, кàкъ они прорубали себѣ дорожку на холмъ. Лѣсъ состоялъ изъ зонтичной или вѣерной пальмы, которой каждая вѣтвь похожа на распущенный вѣеръ. потомъ изъ капустной пальмы, сердцевина которой вкусомъ немного напоминаетъ капусту, но мятче и нѣжнѣе ея, да еще кардамоновъ и томановъ, какъ называютъ эти деревья жители. Томаны—это превосходное красное дерево. Тутъ мы нашли озерко съ прѣсной водой, сажени въ три или четыре шириной и длиной и по грудь глубиной. Матросы полоскались безъ милосердія. Я смотрѣлъ, кàкъ изъ срубленныхъ и падающихъ деревьевъ высокавили ящерицы. Одну кто-то изъ нашихъ ударилъ вѣткой, хвостъ оторвался и поползъ въ одну сторону, а ящерица въ другую. Да еще бѣгали по песку — сначала я думалъ — пауки, или стоножки, а это оказались раки, всевозможныхъ цвѣтовъ, формъ и величинъ, начиная отъ крошечныхъ, съ паука, до обыкновенныхъ: розовые, фіолетовые, синіе—съ раковинами, въ которыхъ они прятались, и безъ раковинъ; они сновали взадъ и впередъ по взморью, круглые, длинные, всякие.

— 408 —

Дня черезъ два я опять отправился съ Б. К. и П. въ
другую бухточку, совсемъ закрывающуюся скалой. Мы
проѣхали у подножія двухъ п. и трехъ утесовъ и пристали
къ песчаной отлогости, на которой стоялъ видный, кра-
сивый мужчина и показывалъ намъ рукой, гдѣ лучше при-
стать. У него былъ прекрасный выпуклый профиль, носъ
орлиный, смѣлый взглядъ, важная походка, безъ аффекта-
ціи, и сѣдня будь почти до плечъ, хотя на видъ ему не
было и пятидесятіи лѣтъ. У него-то на рукахъ и были выж-
жены знаки, похожіе на браслеты. Онъ встрѣтилъ насъ
упрекомъ, что мы не хотѣли его посѣтить, и повелѣ къ
хижинѣ. Она состояла изъ четырехъ столбовъ (все крас-
наго дерева), крытыхъ и закрытыхъ со всѣхъ сторонъ су-
хими пальмовыми листьями. Это была его спальня. Тутъ
же встрѣтила насъ и его жена, каначка, сѣдая, смуглая,
одѣтая въ синее бумажное платье, съ платкомъ на головѣ,
какъ наши бабы. Особо выстроена была тоже хижина, гдѣ
эта чета обѣдала: по-крайней-мѣрѣ, заглянувъ, я впѣдѣлъ
тамъ посуду, столъ и разную утварь. Двѣ собаки, съ по-
висшими хвостами и головами, встрѣтилъ тоже насъ.

А кругомъ, надъ головами, скалы, горы, крутизны, съ
красивымъ оврагами, и все поросло лѣсомъ и лѣсомъ. К.
ударилъ топоромъ по пню, на котором мы сидѣли передъ
хижиной; онъ сверху весь сѣрый; но едва топоръ сорвалъ
кору, какъ подъ ней заалѣло дерево, точно кровь. У хи-
жины текъ ручеёкъ, въ которомъ бродили красноносыя
утки. Ручеёкъ можно перешагнуть, а воды въ немъ такъ
мало, что нельзя и рукъ вымыть.

Мы пошли вверхъ на холмъ. К. срублѣмъ капустное
дерево, и мы съѣли впятеромъ всю сердцевину изъ него.
Дальше было круто идти. Я не пошелъ: нога не совсемъ
была здорова, и сѣлѣ на обрубѣ, среди банановъ и таро,

— 409 —

растущаго въ землѣ, какъ морковь, или рѣпа. Прочитавъ,
что Сандвичане дѣлаютъ изъ него рої-рої, я спросилъ ка-
начку, чтò это такое. Она тотчасъ повела меня въ свою
столовую и показала горшокъ, съ какою-то обѣлою кашею,
въ родѣ тертаго картофеля. Они йдятъ, доставая ее паль-
цемъ. Мужъ однакожь предупреди ль, чтобъ я не йль, по-
тому-что это кушанье давно сдѣлано и потому несвѣжо.

Онъ вынесъ намъ нѣсколько арбузовъ, которые мы съ
удовольствіемъ и съѣлі.

Тихо, хорошо. Наступилъ вечеръ: лѣсъ съ каждой ми-
нутой мѣнялъ краски и наконецъ стемнѣлѣ; по залѣву,
какъ тѣни, качались, отраженія скалѣ съ деревьями. Въ
эту минуту за намъ пришла шлюцка, и мы поѣхали. На-
ши суда исчезали на темномъ фонѣ утесовъ, и только когда
мы подъѣхали къ нимъ вплоть, увидѣли мачты, озарен-
ныя луной.

2-го августа. Сегодня съ утра движеніе и сборы на
фрегатѣ: затѣли свезти на берегъ команду. Офицеры
тоже захотѣли провести тамъ день, обѣдать и пить чай.
«Гдѣ же это они будутъ обѣдать?» думалъ я: «вѣдь тамъ
ни стульевъ, ни столовъ», и не зналъ,ѣхать, и ни нѣтъ;
но и оставаться почти одному на фрегатѣ тоже не весело.
Ко мнѣ пришелъ С. сказать, что послѣдняя шлюцка идетъ
на берегъ, чтобъ я торопился.

— А гдѣ же обѣдать? спросилъ я.

— Да вѣдь тамъ у насъ устроена баня, отвѣчали онъ.—
Теперь все убрали и сдѣлали изъ нея столовую.

— А столы, стулья?

— Ничего нѣтъ: будемъ обѣдать на парусахъ.

«На парусахъ!» подумывалъ я, врагъ обѣдовъ на травѣ,
особенно impromptu, чаевъ на открытомъ воздухѣ, гдѣ, то
ложки нѣтъ, то хлѣбъ съ пескомъ или чай съ букашками.
Но нечего дѣлать, поѣхалъ; а жарко, палить.

— 410 —

А propos о жарѣ: въ одно утро, вдругъ Өаддеевъ не явился ко мнѣ съ чаемъ, а пришелъ другой.

— Гдѣ жь Өаддеевъ? спросилъ я.

— У него шкура со спины сошла, отвѣчалъ матросъ лаконически.

— Какъ сошла: отчего?

— Да такъ-съ: этакихъ у насъ теперь человѣкъ сорокъ есть: отъ солнышка. Они на берегу нагишомъ ходили: солнышкомъ и напекло; теперь и рубашекъ нельзя надѣть.

Я пошелъ провѣдать Өаддеева. Что за картина! въ нижней палубѣ сидѣло, въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ сорокъ: нные покрыты были простыней съ головы до ногъ, а другіе п безъ этого. Особенно одинъ, уже пожилой матросъ, возбудилъ мое состраданіе. Онъ морщился и спдѣлъ голый, опершись руками и головой на боченокъ, служившій ему столомъ.

— Что съ тобой сидѣалось? спросилъ я.

— Да кто его знаетъ, чтіо такое, в. в.! Вонъ спина-то какая! говорилъ онъ, поворачивая немного спину ко мнѣ.

На спину страшно было взглянуть: она вся была багровая и покрыта пузырями, какъ-будто ее окатили кипяткомъ.

— Зачѣмъ же вы на солнцѣ спдѣли, и еще безъ платья? упрекнулъ я.

— Въ Тамбовѣ, в. в., всегда, бывало, цѣлый день на солнцѣ сидишь и голову подставишь—ничего; лажешь на травѣ, спину и брюхо грѣешь — хорошо. А здѣсь, Богъ знаетъ, чтіо: солнце-то словно пластырь! отвѣчалъ онъ съ досадой.

Всѣ обожженные стонали, охали и морщились. И смѣшно, и жалко было смотрѣть. Өаддеевъ былъ совсем изуродованъ, и тоже охалъ. Я побралѣлъ его хорошенько.

— 411 —

— Отстань, в. в.! Въ тоскѣ сказалъ онъ.

Я какъ съѣхалъ на берегъ, такъ и подъ палатку, потому-что приближался полдень и никакой защиты не было отъ палящихъ лучей. На берегу хлопотали: готовили обѣдъ; кривая каначка ловила рыбу. Въ палаткѣ душно— я въ лѣсъ. Б. К. изъ чащи подаетъ мнѣ голосъ и зоветъ смотрѣть живописную рѣчку, которой я еще не видалъ. Я продрался сквозь кусты, сквозь томаны, кордамонъ и пальмы, и пошелъ за нимъ вдоль по рѣчкѣ. Въ-самомъ-дѣлѣ, живописно: рѣчка-ручей, аршина въ два; а въ иномъ мѣстѣ и меньше шириной, струится съ утеса по каменьямъ и впадаетъ въ озерко. Между каменьями ползаетъ безчисленное множество миніаторныхъ крабовъ, точно пауковъ, и насѣкомыхъ. Они съ неимовѣрною быстротою исчезали въ каменьяхъ, чуть лишь тронешь пхъ. Докторъ и О. А. Г. уже давно тамъ и ловятъ ихъ руками. С.далеко шелъ впередъ и ломалъ деревья, какъ медвѣдь; слышенъ былъ только трескъ по его слѣдамъ. Впереди меня плелся Б. К., на своихъ тоненькихъ ногахъ, а сзади пробирался я. Мы оступались, спотыкались. Я хотелъ перешагнуть въ одномъ мѣстѣ черезъ ручей, ухватился за кустъ, онъ позѣнѣлъ, и я ступилъ въ воду, не безъ ропота, къ удовольствію товарищей.

Между-тѣмъ около насъ все такъ красиво: надъ нами вѣерныя пальмы и томаны разстилали густую тѣнь, берега плотно заросли травой и лѣсомъ. Солнце иногда прорѣзывалось сквозь вѣтви, палило, какъ черезъ зажигательное стекло, ярко освѣщая группу каменьемъ и сверкая въ водѣ; въ минуту все мокло на насъ, а тамъ дѣлалось опять темно и прохладно. Эта природная аллея, тишина, яркія краски зелени—все живописно, но немного угрюмо. Цвѣтовъ нѣтъ, птицъ мало, не слыхать даже и стреканья кузнечиковъ. У

— 412 —

томановъ грубый, прродолговатый листъ и сърый стволъ; у
пальмъ свѣтло-зеленые, крѣпкіе листья до того, что едва
разорвешь рупами. Берегъ глинистый, крѣпкій и сухой.
Мѣстами по берегу растутъ бананы, достояніе поселен-
цевъ — этотъ хлѣбъ жаркихъ странъ, да прродолговатые
зеленые лимоны: во вкусѣ ихъ есть какая-то затхлость.
Видно, что это привитой и пскаженный на чужой почвѣ
плодъ. Капъ прекрасны всѣ природные плоды въ жаркихъ
климатахъ, тая неудачны всѣ привитые. Въ Индіи ста-
рались разводить виноградъ — не родится; а если гдѣ и
привился, такъ никуда не годень; яблоки тоже, чай нехо-
рошъ. Тоже можно замѣтить и о животныхъ: пробовали
разводить англійскихъ, арабскихъ лошадей и другихъ жп-
вотныхъ — они перерождаются въ какое-то хилое племя.
Но чтò родится тамъ, то уже родится роскошно и спільно.

Мы дошли до какого-то вала и воротились по тропинкѣ,
проложенной по берегу прямо къ озерку. Тамъ купались
наши, точно въ купальнѣ, подъ сводомъ зелени. На бе-
регу мы застали живописную суету: варилі кушанье въ
котлахъ, въ палатѣ накрывали... на полъ, за непмѣніемъ
стола. Собесѣдники сидѣли и лежали. Я ушелъ въ другую
палатку, разбитую для магнитныхъ наблюдений, и легъ на
единственную, бывшую на всемъ островѣ, кушетку, и от-
дохнулъ въ тѣни. Иногда врывался свѣжій вѣтеръ и про-
никалъ подъ тентъ, принося прохладу.

Нозвали обѣдать. Одинъ столікъ былъ накрытъ особо,
потому-что не всѣ умѣстились на полу; а всѣхъ было че-
ловѣкъ двадцать. Хозяинъ, то есть распорядитель обѣда,
уступилъ мнѣ свое мѣсто. Въ другое время я бы поцере-
монился: но дойти и отъ палатки до палатки было такъ
жарко, что я измучился и сѣлъ на уступленное мѣсто — и
въ то же мгновеніе вскочилъ: ужъ не то, что жарко, а про-

— 413 —

сто горячо сидеть. Мое сѣдалище состояло изъ десятковъ двухъ кирпичей, служившихъ каменкой въ банѣ: они лежали на солнцѣ и накалились.

За обѣдомъ былъ, между прочимъ, супъ изъ черепахи: но послѣ того супа, который я былъ въ Лондонѣ, этого нельзя было бысть. Тамъ умѣютъ готовить, а тутъ нашъ Карповъ какъ-то не такъ зарѣзалъ черепаху, не выдержалъ мяса, и оно вышло жостко и грубо. Подавали утокъ; но уtek значительно похудели на фрегатѣ. За то прику, шуму, веселья было безъ конца! Я былъ подавленъ, уничтоженъ зноемъ. А товарищи мои пили за обѣдомъ хересъ, портвейнъ, какъ-будто были въ Петербургѣ! Только въ ранней молодости и можно пить безпаказанно вино въ такой бань. Я, не дождавшись конца обѣда, ушелъ скорѣе въ другую палатку, чтобъ не заняли мѣста, и глубоко заснулъ.

Солце ужъ было низко на горизонтѣ, когда я проснулся и вышелъ. Люди бродили по лѣсу, лежали и сидѣли группами; одни готовили неводъ, другие купались. Никогда скромный Бонинъ-Сима не видалъ такой суматохи на своихъ пустынныхъ берегахъ!

Бичи пишетъ, что въ его вромя было такъ много черепахъ здѣсь, что онъ покрывали берегъ, приходя класть яица въ песокъ. Молодія черепахи, вылупившись, спѣшили къ морю, но на пути ихъ ядали безчисленные враги: на берегу клевали птицы, въ морѣ, во множествѣ пожирали шарки (агулы). За-то, выросши и окрѣпнувъ, онъ, въ своей броньѣ, не болтся уже ничего. «Шарокъ», пишетъ онъ, «было еще больше, нежели черепахъ: онъ даже хватали за весла зубами». Куда все это дѣлось? Черепахи, съ поселеніемъ людей, являются рѣже: жители ловятъ ихъ и берегутъ гдѣ-то въ садкахъ, продавая приѣзжимъ. Мы заплатили

— 414 —

четыре доллара за черепаху, но за-то какую! шесть чело-
вѣкъ насили тащили ее. Здѣсь поселенцы забираютъ ихъ
на берегу посредствомъ собакъ. Собака схватитъ и та-
щитъ за ластъ (у морскихъ черепахъ—плавательные ла-
сты, вмѣсто ланъ) дальше отъ берега. Эти черепахи не-
пригодны ни на чтò, кромѣ супа. На гребенки идетъ
кость черныхъ черепахъ. Шарки есть, но немного, и въ
двадцать лѣтъ одинъ разъ шарка откусила голову матросу
съ китоловнаго судна. У насъ поймали одну небольшую
аккулу. Я осмотрѣлъ ротъ у ней: зубы расположены въ
четыре ряда, мелкіе, но острые, какъ пила, Есть чѣмъ
поѣсть, было бы чтò.

Вечеромъ заклели огни подъ деревьями; матросы груп-
пами тѣснились около нихъ; въ палатѣ пили чай, отту-
да слышались пѣніе, крикп. Въ песчаный берегъ яростно
билъ бурунъ: иногда подойдешь беззко, заговоришься,
валъ хлестнетъ по ногамъ и бахрамой разсыплется по
песку. Вдали свѣтлѣлѣ отъ луны океанъ, точно ртуть, а
въ заливѣ, между скаль, лежаль густой мракъ.

Я подошелъ къ небольшой группѣ, расположившейся
на травѣ, около скатерти, на которой стояли чашки съ
чаемъ, блюдо свѣжей, только-что наловленной рыбы, да
лежали арбузы и ананасы. Надо было лечь на брюхо:
это большое счастіе, что здѣсь нѣтъ ни одной гадины,
ни змѣй, ни ядовитыхъ насѣкомыхъ—ничего. Этимъ фак-
томъ нѣкоторые изъ моихъ товарищей хотѣли доказать
ту теорію, что будто-бы растительныя сѣмена пили пыль,
разносятся на огромное разстояніе вѣтромъ, оттого-де та-
кіе маленькіе острова, какъ Бонинъ-Сима, и притомъ вол-
каническаго происхожденія, неимѣвшіе первобытной ра-
стительности, и заросли, а змѣй-де п разныхъ гадинъ
занести вѣтромъ не могло, оттого, ихъ и нѣтъ.

— 415 —

Положили-было ночью сниматься съ якоря, да вѣтеръ былъ противный. На другой день тоже. Наконецъ 4-го августа, часа въ четыре утра, я проснувшись, услышалъ шумъ, голоса, свистки, и заснулъ опять. А часовъ въ семь ко мнѣ лукаво заглянулъ въ каюту дѣдъ.

— Здравствуйте! Поздравляю васъ...

— А чтò?

— Въ морѣ!

— Далеко?

— Да вонъ, Нагасаки видно?

«Ахъ, этотъ старый!.. Узнай отъ него правду!» Я вышелъ на палубу.

Впереди синее море, надъ головой синее небо, да солнце, какъ горячій уголь, пекло лицо, а сзади кучка горъ жмутся другъ къ другу плечами, будто проводить насъ, пожелать счастливаго пути. Это берега Бонинъ-Сима: прощай, Бонинъ-Сима!

4-го августа. Тихій вѣтеръ, ходу шесть узловъ. Жарко въ природѣ, холодно въ душѣ; кругомъ все море да море...

КОНЕЦЪ ПЕРВАГО ТОМА.