xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, он дышит. Я его бужу, Крафт!..
Савелов (Мысль, Андреев): Таня, дети спят?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Дети?
Савелов (Мысль, Андреев): Да.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Дети спят. Уже ложились, когда я ушла из детской. А что?
Савелов (Мысль, Андреев): Так. Не мешай. Ты что делаешь?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я пишу письма относительно той рукописи, надо же ответить, Алеша, неловко.
Савелов (Мысль, Андреев): Таня, пойди сыграй мне. Мне надо. Сейчас ничего не говори -- мне надо. Иди.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Хорошо. А что сыграть?
Савелов (Мысль, Андреев): Не знаю. Выбери сама. Иди. Довольно, Таня. Не надо. Иди сюда! Таня, ты слышишь?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ты что, Алеша,-- тебе опять не работается?
Савелов (Мысль, Андреев): Опять.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Отчего?
Савелов (Мысль, Андреев): Не знаю.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ты устал?
Савелов (Мысль, Андреев): Нет.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Мне можно продолжать письма или оставить?
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, оставь! Лучше поговори со мной... но, может быть, тебе не хочется говорить со мной?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, какие глупости, Алеша, как тебе не стыдно... смешной! Пусть останется, я потом допишу, неважно.
Савелов (Мысль, Андреев): Мне сегодня совсем не пишется. И вчера тоже. Понимаешь, я не то чтобы устал, какой черт! -- а хочется чего-то другого. Чего-то другого. Чего-то совсем другого!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Пойдем в театр.
Савелов (Мысль, Андреев): В какой? Нет, ну его к черту.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да, пожалуй, и поздно уже.
Савелов (Мысль, Андреев): Ну его к черту! Ни малейшего желания нет идти в театр. Жалко, что дети спят... нет, впрочем, не хочу и детей. И музыки не хочу -- только душу тянет, от нее еще хуже. Чего я хочу, Таня?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Не знаю, голубчик.
Савелов (Мысль, Андреев): И я не знаю. Нет, я догадываюсь, чего мне хочется. Садись и слушай, ну? Мне надо не писать,-- понимаешь, Таньхен? -- а самому что-то делать, двигаться, махать руками, совершать какие-то действия. Действовать! В конце концов, это просто невыносимо: быть только зеркалом, висеть на стене своего кабинета и только отражать... Постой: а это недурно бы написать печальную, очень печальную сказочку о зеркале, которое сто лет отражало убийц, красавиц, королей, уродов -- и так стосковалось о настоящей жизни, что сорвалось с крюка и...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): И что?
Савелов (Мысль, Андреев): Ну и разбилось, конечно, что же еще? Нет, надоело, опять выдумка, беллетристика, гонорар. Наш известный Савелов написал... к черту окончательно!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А я тему все-таки запишу.
Савелов (Мысль, Андреев): Записывай, если тебе хочется. Нет, ты только подумай, Таньхен: за шесть лет я ни разу не изменил тебе! Ни разу!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А Наденька Скворцова?
Савелов (Мысль, Андреев): Оставь! Нет, я серьезно говорю, Таня: это невозможно, я начинаю ненавидеть себя. Трижды проклятое зеркало, которое висит неподвижно и может отражать только то, что само захочет отразиться и проходит мимо. За спиной у зеркала могут совершаться изумительные вещи, а оно отражает в это время какого-то идиота, болвана, которому захотелось поправить галстук!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Это неверно, Алеша.
Савелов (Мысль, Андреев): Ты решительно ничего не понимаешь, Татьяна! Я ненавижу себя -- понимаешь это? Нет? Я ненавижу тот мирок, который живет во мне, вот тут, в голове,-- мир моих образов, моего опыта, моих чувств. К черту! Мне опротивело то, что у меня перед глазами, я хочу того, что у меня за спиной... что там? Целый огромный мир живет где-то за моею спиной,-- и я же чувствую, как он прекрасен, а головы повернуть не могу. Не могу! К черту. Скоро я совсем брошу писать!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Это пройдет, Алеша.
Савелов (Мысль, Андреев): И очень жаль будет, если пройдет. Ах, господи, хоть бы кто-нибудь зашел и рассказал -- о той жизни рассказал!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Можно позвать кого-нибудь... Алеша, хочешь я позвоню Федоровичу?
Савелов (Мысль, Андреев): Федоровичу? Чтобы снова весь вечер говорить о литературе? К черту!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но кого же? Я не знаю, кого можно позвать, кто подошел бы к твоему настроению. Сигизмунд?
Савелов (Мысль, Андреев): Нет! И я никого не знаю, кто подошел бы. Кто?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А если Керженцеву?
Савелов (Мысль, Андреев): Антону?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да, Антону Игнатьевичу. Если позвонить, он сейчас приедет, по вечерам он всегда дома. Если не захочется говорить, то поиграй с ним в шахматы.
Савелов (Мысль, Андреев): С Керженцевым в шахматы я не стану, как ты этого не понимаешь? Прошлый раз он с трех ходов зарезал меня... что же мне интересного играть с таким... Чигориным! И я все-таки понимаю, что это только игра, а он серьезен, как идол, и когда я проигрываю, считает меня ослом. Нет, не надо Керженцева!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, поговоришь, вы с ним друзья.
Савелов (Мысль, Андреев): Говори с ним сама, ты с ним любишь говорить, а я не хочу. Во-первых, говорить буду только я, а он будет молчать. Мало ли люди молчат, но он молчит ужасно противно! И потом, он просто надоел мне со своими дохлыми обезьянами, своей божественной мыслью -- и лакеем Васькой, на которого он кричит, как буржуй. Экспериментатор! У человека такой великолепный лоб, за который за один можно поставить памятник,-- а что он сделал? Ничего. Хоть бы орехи бил своим лбом -- все-таки работа. Фу-ты, устал бегать!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да... Мне, Алеша, одно не нравится: у него появилось что-то угрюмое в глазах. По-видимому, он действительно болен: этот его психоз, о котором говорил Карасев...
Савелов (Мысль, Андреев): Оставь! Не верю я в его психоз. Притворяется, дурака ломает.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, ты уж слишком, Алеша.
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, не слишком. Я, голубчик, Антона с гимназии знаю, два года были мы с ним влюбленнейшими друзьями -- и это пренелепей-ший человек! И ему ни в чем не верю. Нет, не хочу о нем говорить. Надоело! Танечка, я куда-нибудь пойду.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Со мною?
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, я один хочу. Танечка, можно?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Иди, конечно. Но только куда же ты пойдешь -- к кому-нибудь?
Савелов (Мысль, Андреев): Может, зайду к кому-нибудь... Нет, мне так хочется пошататься по улицам, среди народа. Потолкаться локтями, посмотреть, как смеются, как скалят зубы... Прошлый раз на бульваре били кого-то, и я, честное слово, Танечка, с наслаждением смотрел на скандал. Может быть, в ресторанчик зайду.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ох, Алеша, миленький, боюсь я этого, не надо, дорогой. Опять много выпьешь и будешь нездоров -- не надо!
Савелов (Мысль, Андреев): Да нет же, ну что ты, Таня! Да, я и забыл тебе сказать: я сегодня шел за генералом. Хоронили какого-то генерала, и играла военная музыка -- понимаешь? Это не румынская скрипка, которая выматывает душу: тут идешь твердо, в ногу -- дело чувствуется. Я люблю духовые инструменты. В медных трубах, когда они плачут и кричат, в барабанной дроби с ее жестоким, твердым, отчетливым ритмом... Что вам?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Отчего вы не стучитесь, Саша? Вы ко мне?
Саша (Мысль, Андреев): Нет. Антон Игнатьич пришли и спрашивают, к вам можно или нет. Они уже разделись.
Савелов (Мысль, Андреев): Ну, конечно, зовите. Скажите, чтобы прямо шел сюда.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Легок на помине.
Савелов (Мысль, Андреев): А, черт!.. Задержит он меня, ей-богу! Танечка, ты побудь, пожалуйста, с Керженцевым, а я пойду, я не могу!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да, конечно, иди! Ведь он же свой человек, какие тут могут быть стеснения... Миленький, ты совсем расстроился!
Савелов (Мысль, Андреев): Ну, ну! Сейчас человек войдет, а ты целуешь.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Успею! Входит Керженцев. Здоровается. Татьяне Николаевне гость целует руку.
Савелов (Мысль, Андреев): Ты какими судьбами, Антоша? А я, брат, ухожу.
Керженцев (Мысль, Андреев): Что ж, идите, и я с вами выйду. Вы также идете, Татьяна Николаевна?
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, она останется, посиди. Что это про тебя Карасев говорил: ты не совсем здоров?
Керженцев (Мысль, Андреев): Пустяки. Некоторое ослабление памяти, вероятно, случайность, переутомление. Так и психиатр сказал. А что -- уже говорят?
Савелов (Мысль, Андреев): Говорят, брат, говорят! Что улыбаешься, доволен? Я тебе говорю, Таня, что это какая-то штука... не верю я тебе, Антоша!
Керженцев (Мысль, Андреев): В чем же ты мне не веришь, Алексей?
Савелов (Мысль, Андреев): Во всем.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А как поживает ваш Джайпур, Антон Игнатьевич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Он умер.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да? Как жаль.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, умер. Вчера. Ты, Алексей, иди лучше, а то ты уже начинаешь ненавидеть меня. Я тебя не задерживаю.
Савелов (Мысль, Андреев): Да, я пойду. Ты, Антоша, не сердись, я сегодня зол и на всех кидаюсь, как собака. Не сердись, голубчик, она тебе все расскажет. У тебя Джайпур умер, а я, брат, сегодня генерала хоронил: три улицы промаршировал.
Керженцев (Мысль, Андреев): Какого генерала?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Он шутит, он за музыкой шел.
Савелов (Мысль, Андреев): Шутки шутками, а ты все-таки поменьше возись с обезьяной, Антон,-- когда-нибудь и серьезно сбрендишь. Экспериментатор ты, Антоша, жестокий экспериментатор!
Керженцев (Мысль, Андреев): Дети здоровы, Татьяна Николаевна?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Слава богу, здоровы. А что?
Керженцев (Мысль, Андреев): Скарлатина гуляет, надо оберегаться.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): О господи!
Савелов (Мысль, Андреев): Ну теперь заахала! До свидания, Антоша, не сердись, что ухожу... Может, я еще застану тебя. Я скоро, голубчик.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я немного провожу тебя, Алеша, мне два слова. Я сейчас, Антон Игнатьевич.
Керженцев (Мысль, Андреев): Пожалуйста, не стесняйтесь.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ушел. Что это вы смотрите, Антон Игнатьевич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Тяжелая вещь, можно убить человека, если ударить по голове. Куда пошел Алексей?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Так, пройтись. Он скучает. Садитесь, Антон Игнатьевич, я очень рада, что вы заглянули наконец.
Керженцев (Мысль, Андреев): Скучает? Давно ли это?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): У него это бывает. Вдруг бросит работу и начинает разыскивать какую-то настоящую жизнь. Теперь он пошел шататься по улицам и, наверное, ввяжется в какую-нибудь историю. Мне печально то, Антон Игнатьевич, что, видимо, я чего-то ему не даю, каких-то необходимых переживаний, наша с ним жизнь слишком спокойна...
Керженцев (Мысль, Андреев): И счастлива?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А что такое счастье?
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, этого никто не знает. Вам очень нравится последняя повесть Алексея?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Очень. А вам? Я нахожу, что талант его растет с каждым днем. Это вовсе не значит, что я говорю, как его жена, я вообще достаточно беспристрастна. Но это находит и критика... а вы? А вы, Антон Игнатьевич, внимательно прочли книгу или только перелистали?
Керженцев (Мысль, Андреев): Очень внимательно.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну и что же?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вам не нравится, что я молчу?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Мне не нравится другое.
Керженцев (Мысль, Андреев): Что?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Сегодня вы бросили один очень странный взгляд на Алексея, на мужа. Мне не нравится, Антон Игнатьич, что за шесть лет... вы не могли простить ни мне, ни Алексею. Вы всегда были так сдержанны, что это мне и в голову не приходило, но сегодня... Впрочем, оставим этот разговор, Антон Игнатьич!
Керженцев (Мысль, Андреев): Зачем же менять, Татьяна Николаевна? Он мне кажется интересным. Если я сегодня впервые за шесть лет проявил что-то -- хотя я не знаю что,-- то и вы сегодня в первый раз заговорили о прошлом. Это интересно. Да, шесть лет тому назад, а вернее, семь с половиной -- ослабление моей памяти не коснулось этих лет -- я предложил вам руку и сердце и вы изволили отвергнуть и то и другое. Вы помните, что это было на Николаевском вокзале и что стрелка на станционных часах показывала в эту минуту ровно шесть: диск делился пополам одною черною чертою?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я этого не помню.
Керженцев (Мысль, Андреев): Нет, это верно, Татьяна Николаевна. И помните, что вы тогда еще пожалели меня? Этого вы не можете забыть.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да, это я помню, но что я могла сделать другое? В моей жалости не было ничего оскорбительного для вас, Антон Игнатьич. И я просто не могу понять, зачем мы это говорим,-- что это, объяснение? Я, к счастью, совершенно уверена, что вы не только не любите меня...
Керженцев (Мысль, Андреев): Это неосторожно, Татьяна Николаевна! А вдруг я скажу, что и до сих пор я люблю вас, что я не женюсь, веду такую странную замкнутую жизнь только потому, что люблю вас?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Вы этого не скажете!
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, я этого не скажу.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Послушайте, Антон Игнатьич: я очень люблю говорить с вами...
Керженцев (Мысль, Андреев): Говорить со мной, а -- спать с Алексеем?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Нет, что с вами? Это же грубо! Это... невозможно! Я не понимаю. И может быть, вы действительно больны? Этот ваш психоз, о котором я слыхала...
Керженцев (Мысль, Андреев): Что ж, допустим. Пусть это будет тот самый психоз, о котором вы слыхали,-- если иначе нельзя говорить. Но неужели вы боитесь слов, Татьяна Николаевна?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. Но я все должна буду рассказать Алексею.
Керженцев (Мысль, Андреев): А вы уверены, что вы сумеете рассказать и он сумеет что-нибудь понять?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Алексей не сумеет понять?.. Нет, вы шутите, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Что ж, можно допустить и это. Вам, конечно, Алексей говорил, что я... как бы вам это сказать... большой мистификатор? Люблю опыты-шутки. Когда-то, в дни молодости конечно, я нарочно добивался дружбы у кого-нибудь из товарищей, а когда он выбалтывался весь, я уходил от него с улыбкой. С легкой улыбкой, впрочем: я слишком уважаю свое одиночество, чтобы нарушать его смехом. Вот и теперь я шучу, и пока вы волнуетесь, я, может быть, спокойно и с улыбкой рассматриваю вас... с легкой улыбкой, впрочем.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но вам понятно, Антон Игнатьич, что такого отношения к себе я допустить не могу? Плохие шутки, от которых никому не хочется смеяться.
Керженцев (Мысль, Андреев): Разве? А мне казалось, что я уже смеялся. Это вы серьезничаете, Татьяна Николаевна, а не я. Засмейтесь!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но, может быть, это также только опыт?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы правы: я хотел слышать ваш смех. Первое, что я в вас полюбил, был именно ваш смех.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я больше не стану смеяться.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы очень несправедливы сегодня, Татьяна Николаевна, да: Алексею вы отдаете все, а у меня хотели бы отнять последние крохи. Только потому, что я люблю ваш смех и нахожу в нем ту красоту, которой, быть может, не видят другие, вы уже не хотите смеяться!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Все женщины несправедливы.
Керженцев (Мысль, Андреев): Зачем так плохо о женщинах? И если я сегодня шучу, то вы шутите еще больше: вы притворяетесь маленькой трусливой мещаночкой, которая с яростью и... отчаянием защищает свое маленькое гнездо, свой птичник. Разве я так похож на коршуна?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): С вами трудно спорить... говорите.
Керженцев (Мысль, Андреев): Но ведь это же правда, Татьяна Николаевна! Вы умнее вашего мужа, а моего друга, я также умнее его, и поэтому вы всегда так любили говорить со мной... Ваш гнев и сейчас не лишен некоторой приятности. Разрешите же мне быть в странном настроении. Сегодня я слишком долго копался в мозгу моего Джайпура -- он умер от тоски,-- и у меня странное, очень странное и... шутливое настроение!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я это заметила, Антон Игнатьевич. Нет, серьезно, мне искренно жаль вашего Джайпура: у него было такое... интеллигентное лицо. Но чего же вы хотите?
Керженцев (Мысль, Андреев): Сочинять. Выдумывать.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Господи, какие мы, женщины, несчастные, вечные жертвы ваших гениальных капризов: Алексей убежал, чтобы не сочинять, и я должна была придумывать ему утешения, а вы... Сочиняйте!
Керженцев (Мысль, Андреев): Вот вы и засмеялись.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да уж бог с вами. Сочиняйте, но только, пожалуйста, не о любви!
Керженцев (Мысль, Андреев): Иначе нельзя. Мой рассказ начинается с любви.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, как хотите. Постойте, я сяду поудобнее. Теперь я слушаю.
Керженцев (Мысль, Андреев): Так вот, допустим, Татьяна Николаевна, что я, доктор Керженцев... как неопытный сочинитель, я буду от первого лица, можно?..-- так вот, допустим, что я люблю вас -- можно? -- и что я стал нестерпимо раздражаться, глядя на вас с талантливым Алексеем. Моя жизнь благодаря вам расклеилась, а вы нестерпимо счастливы, вы великолепны, вас одобряет сама критика, вы молоды и прекрасны... кстати, вы очень красиво причесываетесь теперь, Татьяна Николаевна!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да? Так нравится Алексею. Я слушаю.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы слушаете? Прекрасно. Так вот... вы знаете, что такое одиночество с его мыслями? Допустим, что вы это знаете. Так вот, однажды, сидя один за своим столом...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): У вас великолепный стол, я мечтаю о таком для Алеши. Простите...
Керженцев (Мысль, Андреев): ...и раздражаясь все более и более -- думая о многом,-- я решил совершить ужасное злодейство: прийти к вам в дом, так-таки просто прийти к вам в дом и... убить талантливого Алексея!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Что? Что вы говорите! Как вам не стыдно!
Керженцев (Мысль, Андреев): Это же слова!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Неприятные слова!
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы боитесь?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Опять боитесь? Нет, я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. Но я требую, то есть я хочу, чтобы... рассказ был в пределах... художественной правды. Я избалована, голубчик, талантливыми рассказами, и бульварный роман с его ужасными злодеями... вы не сердитесь?
Керженцев (Мысль, Андреев): Первый опыт!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да, первый опыт, и это видно. Как же вы, ваш герой хочет осуществить свой страшный замысел? Ведь, конечно, он умный злодей, который себя любит, и ему вовсе не хочется менять свою... удобную жизнь на каторгу и кандалы?
Керженцев (Мысль, Андреев): Несомненно! И я... то есть мой герой для этой цели притворяется сумасшедшим.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Что?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы не понимаете? Убьет, а потом выздоровеет и вернется к своей... удобной жизни. Ну, как, дорогой критик?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Как? Плохо до того, что... стыдно! Он хочет убить, он притворяется, и он же рассказывает -- и кому? Жене! Плохо, неестественно, Антон Игнатьич!
Керженцев (Мысль, Андреев): А игра? Прекрасный критик мой, а игра? Или вы не видите, какие бешеные сокровища бешеной игры сокрыты здесь: самой жене говорить о том, что я хочу убить ее мужа, смотреть ей в глаза, улыбаться тихонько и говорить: а я хочу убить вашего мужа! И, говоря это, знать, что она не поверит... или поверит? И что когда она станет рассказывать об этом другим, ей также никто не поверит! Она будет плакать... или не будет? -- а ей не поверят!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): А вдруг поверят?
Керженцев (Мысль, Андреев): Что вы: ведь только сумасшедшие рассказывают такие вещи... и слушают! Но какая игра -- нет, вы подумайте серьезно, какая бешеная, острая, божественная игра! Конечно, для слабой головы это опасно, легко можно перейти грань и назад уже не вернуться, но для сильного и свободного ума? Послушайте, зачем писать рассказы, когда их можно делать! А? Не правда ли? Зачем писать? Какой простор для творческой, бесстрашной, воистину творческой мысли!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ваш герой доктор?
Керженцев (Мысль, Андреев): Герой -- это я.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, все равно, вы. Он может незаметно отравить или привить какую-нибудь болезнь... Почему он так не хочет?
Керженцев (Мысль, Андреев): Но если я незаметно отравлю, то как же вы будете знать, что это сделал я?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но зачем же я должна знать это? Зачем я должна это знать? Что вы говорите!
Керженцев (Мысль, Андреев): Вам нехорошо?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да. Нет. Голова что-то... О чем мы сейчас говорили? Как странно: о чем мы сейчас говорили? Как странно, я не совсем ясно помню, о чем мы сейчас говорили. О чем? Антон Игнатьич!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Как мы к этому пришли?
Керженцев (Мысль, Андреев): К чему?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я не знаю. Антон Игнатьич, голубчик, дорогой, не надо! Мне правда немного страшно. Не надо шутить! Вы такой милый, когда говорите со мной серьезно... и ведь вы же никогда так не шутили! Зачем теперь? Вы меня перестали уважать? Не надо! И вы не думайте, что я так уж счастлива... какое там! Мне с Алексеем очень трудно, это правда. И он сам вовсе не так счастлив, я же знаю!
Керженцев (Мысль, Андреев): Татьяна Николаевна, сегодня впервые за шесть лет мы говорим о прошлом, и я не знаю... Вы рассказали Алексею, что шесть лет тому назад я предложил вам руку и сердце и вы изволили отказаться -- от того и от другого?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Дорогой мой, но как же я могла... не рассказать, когда...
Керженцев (Мысль, Андреев): И он также жалел меня?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но неужто вы не верите в его благородство, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Я вас очень любил, Татьяна Николаевна.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Не надо!
Керженцев (Мысль, Андреев): Хорошо.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ведь вы же сильный! У вас огромная воля, Антон Игнатьич, если вы захотите, вы можете все... Ну... простите нас, простите меня!
Керженцев (Мысль, Андреев): Воля? Да.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Зачем вы так смотрите -- вы не хотите простить? Не можете? Боже мой, как это... ужасно! И кто же виноват, и какая же это жизнь, господи! И все надо бояться, то дети, то... Простите!
Керженцев (Мысль, Андреев): Татьяна Николаевна, голубчик, перестаньте, ну что вы! Я шутил.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Вы не будете больше. Не надо.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, конечно! Понимаете: у меня сегодня умер мой Джайпур... и я... ну, расстроился, что ли. Взгляните на меня: вы видите, я уже улыбаюсь.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Какой вы, Антон Игнатьич!
Керженцев (Мысль, Андреев): Чудак я, ну, чудак -- мало ли чудаков, да еще каких! Дорогая моя, мы с вами старые друзья, сколько одной соли съели, я люблю вас, люблю милого, благородного Алексея -- о произведениях его позвольте мне всегда говорить прямо...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну конечно же это вопрос спорный!
Керженцев (Мысль, Андреев): Ну, вот и прекрасно. А милые детишки ваши? Вероятно, это чувство, общее для всех упорных холостяков, но ваших детей я считаю почти за своих. Ваш Игорь мой крестник...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Вы милый, Антон Игнатьич, вы милый! -- Кто это? Что вам, Саша, как вы меня испугали, боже мой! Дети?
Саша (Мысль, Андреев): Нет, дети спят. Вас барин просит к телефону, сейчас звонили-с.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Что такое? Что с ним?
Саша (Мысль, Андреев): Да ничего, ей-богу. Они веселый, шутят.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Я сейчас, простите, Антон Игнатьич. Милый! Антон Игнатьич, едемте скорее!
Керженцев (Мысль, Андреев): Что случилось, дорогая?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Нет, ничего. Милый! Так, не знаю. Алексей звонит из ресторана, там кто-то собрался, просит нас приехать. Весело. Едемте! Я переодеваться не стану -- идем, милый. Какой вы послушный: идет себе и даже не спрашивает куда. Милый! Да... Антон Игнатьич, а когда вы были у психиатра?