xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ирина (Три сестры, Чехов): Но зачем такие дорогие подарки!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Дорогие подарки... Ну вас совсем! Неси самовар туда... Дорогие подарки...
Анфиса (Три сестры, Чехов): Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая... И завтракать уже давно пора... Господи...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Вершинин, должно быть. Подполковник Вершинин!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Честь имею представиться: Вершинин. Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!
Ирина (Три сестры, Чехов): Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню – три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Александр Игнатьевич из Москвы.
Ирина (Три сестры, Чехов): Из Москвы? Вы из Москвы?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. Вот ваше лицо немножко помню, кажется.
Маша (Три сестры, Чехов): А я вас – нет!
Ирина (Три сестры, Чехов): Оля! Оля! Оля, иди же! Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая... А вы Мария... А вы Ирина – младшая...
Ольга (Три сестры, Чехов): Вы из Москвы?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею – перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве...
Ольга (Три сестры, Чехов): Мне казалось, я всех помню, и вдруг...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Меня зовут Александром Игнатьевичем...
Ирина (Три сестры, Чехов): Александр Игнатьевич, вы из Москвы... Вот неожиданность!
Ольга (Три сестры, Чехов): Ведь мы туда переезжаем.
Ирина (Три сестры, Чехов): Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там... На Старой Басманной улице...
Маша (Три сестры, Чехов): Неожиданно земляка увидели. Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Вот, вот... Влюбленный майор, это так...
Маша (Три сестры, Чехов): У вас были тогда только усы... О, как вы постарели! Как вы постарели!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.
Ольга (Три сестры, Чехов): Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?
Ирина (Три сестры, Чехов): Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка... И я заплачу...
Маша (Три сестры, Чехов): Я ничего. А на какой вы улице жили?
Вершинин (Три сестры, Чехов): На Старой Басманной.
Ольга (Три сестры, Чехов): И мы там тоже...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе. А Здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!
Ольга (Три сестры, Чехов): Да, но только холодно. Здесь холодно и комары...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река... и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах... И никто не знает, почему это так.
Соленый (Три сестры, Чехов): А я знаю, почему это так. Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Шутник, Василий Васильич.
Ольга (Три сестры, Чехов): Теперь и я вспомнила вас. Помню.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я вашу матушку знал.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Хорошая была, царство ей небесное.
Ирина (Три сестры, Чехов): Мама в Москве погребена.
Ольга (Три сестры, Чехов): В Ново-Девичьем...
Маша (Три сестры, Чехов): Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным,– придет время,– будет забыто или будет казаться неважным. И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!
Соленый (Три сестры, Чехов): Цып, цып, цып... Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое... Это скучно, наконец.
Соленый (Три сестры, Чехов): Цып, цып, цып...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Страдания, которые наблюдаются теперь,– их так много! – говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да, да, конечно.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие... Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.
Маша (Три сестры, Чехов): Это Андрей играет, наш брат.
Ирина (Три сестры, Чехов): Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.
Маша (Три сестры, Чехов): По желанию папы.
Ольга (Три сестры, Чехов): Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.
Ирина (Три сестры, Чехов): В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.
Маша (Три сестры, Чехов): Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен – я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно... Андрей, поди сюда! Милый, на минутку!
Ольга (Три сестры, Чехов): Это мой брат, Андрей Сергеич.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Вершинин.
Андрей (Три сестры, Чехов): Прозоров. Вы к нам батарейным командиром?
Ольга (Три сестры, Чехов): Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.
Андрей (Три сестры, Чехов): Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я уже успел надоесть вашим сестрам.
Ирина (Три сестры, Чехов): Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей! Это он сам сделал.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да... вещь...
Ирина (Три сестры, Чехов): И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.
Ольга (Три сестры, Чехов): Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей, не уходи! У него манера – всегда уходить. Поди сюда!
Маша (Три сестры, Чехов): Иди, иди!
Андрей (Три сестры, Чехов): Оставьте, пожалуйста.
Маша (Три сестры, Чехов): Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Нисколько!
Маша (Три сестры, Чехов): А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!
Ирина (Три сестры, Чехов): Или влюбленный профессор!..
Ольга (Три сестры, Чехов): Он влюблен! Андрюша влюблен!
Ирина (Три сестры, Чехов): Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Для любви одной природа нас на свет произвела!
Андрей (Три сестры, Чехов): Ну, довольно, довольно... Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.
Вершинин (Три сестры, Чехов): А вы читаете по-английски?
Андрей (Три сестры, Чехов): Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!
Маша (Три сестры, Чехов): В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Вот-те на! Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.
Маша (Три сестры, Чехов): Я остаюсь завтракать.
Ирина (Три сестры, Чехов): Право, все это следовало бы записать...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да. Сколько, однако, у вас цветов! И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов... Эх! Ну, да что!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая – начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света... У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы... Нет, нет!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes.
Ирина (Три сестры, Чехов): Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Благодарю вас. Я чрезвычайно рад, что познакомился...
Ольга (Три сестры, Чехов): Вы уходите? Нет, нет!
Ирина (Три сестры, Чехов): Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.
Ольга (Три сестры, Чехов): Прошу вас!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы... Персидским порошком или нафталином... Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano. Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни – это ее форма... Что теряет свою форму, то кончается – и в нашей обыденной жизни то же самое. Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами... Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша, в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.
Маша (Три сестры, Чехов): Не пойду я.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Милая Маша, почему?
Маша (Три сестры, Чехов): После об этом... Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» Ваши часы спешат на семь минут. Да, говорит, устал!
Ольга (Три сестры, Чехов): Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. Милая моя...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Пирог? Великолепно!
Маша (Три сестры, Чехов): Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. Э, матушка, да не все ли равно!
Маша (Три сестры, Чехов): Все-таки не смейте пить. Не смейте. Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Я бы не пошел на вашем месте... Очень просто.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Не ходите, дуся моя.
Маша (Три сестры, Чехов): Да, не ходите... Эта жизнь проклятая, невыносимая...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ну-у!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Довольно, Василий Васильич. Будет!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ваше здоровье, полковник. Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж... Она добрая, очень добрая...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я выпью вот этой темной водки... Ваше здоровье! Мне у вас так хорошо!..
Ирина (Три сестры, Чехов): Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.
Ольга (Три сестры, Чехов): Андрей, иди же наконец!
Андрей (Три сестры, Чехов): Сейчас.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): О чем вы думаете?
Ирина (Три сестры, Чехов): Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив... Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете? Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам...
Ирина (Три сестры, Чехов): Николай Львович, не говорите мне о любви.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?
Ирина (Три сестры, Чехов): Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава... Текут у меня слезы. Это не нужно... Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд...
Наташа (Три сестры, Чехов): Там уже завтракать садятся... Я опоздала... Кажется, причесана ничего себе... Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! У вас много гостей, мне, право, совестно... Здравствуйте, барон!
Ольга (Три сестры, Чехов): Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!
Наташа (Три сестры, Чехов): С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно...
Ольга (Три сестры, Чехов): Полно, у нас всё свои. На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!
Наташа (Три сестры, Чехов): Разве есть примета?
Ольга (Три сестры, Чехов): Нет, просто не идет... и как-то странно...
Наташа (Три сестры, Чехов): Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): У Натальи Ивановны уже есть женишок.
Маша (Три сестры, Чехов): Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ты ведешь себя на три с минусом.
Вершинин (Три сестры, Чехов): А наливка вкусная. На чем это настоено?
Соленый (Три сестры, Чехов): На тараканах.
Ирина (Три сестры, Чехов): Фу! Фу! Какое отвращение!..
Ольга (Три сестры, Чехов): За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером – дома... Господа, вечером приходите.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Позвольте и мне прийти вечером!
Ирина (Три сестры, Чехов): Пожалуйста.
Наташа (Три сестры, Чехов): У них попросту.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Для любви одной природа нас на свет произвела.
Андрей (Три сестры, Чехов): Перестаньте, господа! Не надоело вам.
Федотик (Три сестры, Чехов): Однако уже завтракают.
Родэ (Три сестры, Чехов): Завтракают? Да, уже завтракают...
Федотик (Три сестры, Чехов): Погоди минутку! Раз! Погоди еще немного... Два! Теперь готово!
Родэ (Три сестры, Чехов): Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику...
Федотик (Три сестры, Чехов): Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! Вы сегодня интересны. Вот, между прочим, волчок... Удивительный звук...
Ирина (Три сестры, Чехов): Какая прелесть!
Маша (Три сестры, Чехов): У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том... Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Тринадцать за столом!
Родэ (Три сестры, Чехов): Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.
Андрей (Три сестры, Чехов): Полно, не обращайте внимания! Погодите... постойте, прошу вас...
Наташа (Три сестры, Чехов): Мне стыдно... Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу... не могу...
Андрей (Три сестры, Чехов): Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им...
Наташа (Три сестры, Чехов): Я так не привыкла бывать в обществе!..
Андрей (Три сестры, Чехов): О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте... Мне так хорошо, душа полна любви, восторга... О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил – о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю... как никого никогда...
Снезини (Снежимочка, Хлебников): А мы любоча хороним... хороним... А мы беличи-незабудчичи роняем... роняем...
Смехини (Снежимочка, Хлебников): А мы, твои посестры, тебе на помощь... на помощь... Из подолов незенных смехом уста засыпем — серебром сыпучим...
Немини (Снежимочка, Хлебников): А мы тебе повязку снимем... немину...
Слепини (Снежимочка, Хлебников): А мы тебе личину снимем... слепину... А мы, твои посестры, тебе на помощь... на помощь...
Снезини (Снежимочка, Хлебников): Глянь-ка... глянь-ка: приотверз уста... призасмеялся — приоткрыл глаза — прилукавился. Ой, девоньки, жаруй!
Березомир (Снежимочка, Хлебников): Сколько игр видел! .. Сколько игр... сколько игр...
Сказчич-Морочич (Снежимочка, Хлебников): Дрожит струной Влажное черное руно, И мучоба Входит в звучобу, Как — я не знаю. Я пьян собой...
Сказчич-Морочич (Снежимочка, Хлебников): Ай!
Молчащие сестры (Снежимочка, Хлебников): Плачемте, сестры. Он шел развязать поясы с юных станов. Плачемте, сестры. Омоем лица и немвянные омоем волосы в озере грустин, где растут грустняки над грустиновой водой. Плачемте, печальные.
Березомир (Снежимочка, Хлебников): Нет у гуслей гусельщика. Умолкли гусли. Нет и слухчих змеев...
Няня-леший (Снежимочка, Хлебников): Тише! Тише, люди! Мальчики, тише!
Березомир (Снежимочка, Хлебников): О, стар я!.. И я только растение... И мне не страшны никто.
UNKNOWN (Снежимочка, Хлебников): Пусть не видят! Пусть не слышат!
Молодой рабочий (Снежимочка, Хлебников): Так! И никаких, значит, леших нет. И все это нужно, чтобы затемнить ум необразованному человеку... Темному.
2-й человек (Снежимочка, Хлебников): Вообще ничего нет, кроме орудий производства... Однако, холодновато. Идем. Итак, вообще ничего нет.
Некий глас (Снежимочка, Хлебников): Отвергшие — отвергнуты!
Некий глас (Снежимочка, Хлебников): Отвергнуты отвергшие!
Вещежонка (Снежимочка, Хлебников): Это о них... о ушедших... о них...
Березомир (Снежимочка, Хлебников): А... стар я. О них — о чужаках...
Старушка-докладчица (Снежимочка, Хлебников): Чужаков нетути... да! ушли из лесу. В поле пошли.
Бес (Снежимочка, Хлебников): Кто холит корову? бес. Кто отвечает за нее? бес. А ты что делал? Ставил сети? Ловил снегирей? пухляков?
Бесеныш (Снежимочка, Хлебников): Колоколец худо звучит — пастушонок не находит — волк поел.
Бес (Снежимочка, Хлебников): Вот тебе, голубчик... зачем волк поел.
Березомир (Снежимочка, Хлебников): На доброе дело и себя не жаль.
Бесок (Снежимочка, Хлебников): Не буду, дедушка! Ой, больше не буду! Миленький, дорогой!
Березомир (Снежимочка, Хлебников): Ничего, не повредит... Малец еще...
Липяное бывьмо (Снежимочка, Хлебников): Сладка нега белых тел.
Снезини (Снежимочка, Хлебников): Ай, воришка! А у кого ты украл свою шубку? У Зимы!
Вселенничи (Снежимочка, Хлебников): Крылом вселенновым овеяла И в тихую мгляность растаяла. Вселенничей-слезичей сеяла И душу прекрасным измаяла.
Все (Снежимочка, Хлебников): Волченька... милый... волченька... бедун ты наш... горюн ты наш... извечный.
Морозный тятька (Снежимочка, Хлебников): Этого так нельзя оставить... Здесь нужна лечоба.
Снежак (Снежимочка, Хлебников): За дело, белые друзья.
Древолюд (Снежимочка, Хлебников): Ха-ха-ха!
Снежачиха (Снежимочка, Хлебников): А эта хворостиночка тебе люба?
Липовый парень (Снежимочка, Хлебников): Ай, больно, больно! ..
Древолюд и Снегчие (Снежимочка, Хлебников): Ха-ха-ха! Ну, и потешен же честной народ!
Белый мужик (Снежимочка, Хлебников): foot Бирючий — от «бирюч»: глашатай. Но что это? Пробежали морозные рынды. Стучат снегавицами, секирами; ищут. Осматривают. Провыл бирючий. Вышел снежный барин. Чешет голову.
Белый боярин (Снежимочка, Хлебников): Честной народ! Ушла она! Как дым в небо. Как снег в весну. Ушла. Истаяла.
Все (Снежимочка, Хлебников): Кто? Кто?
Снежные мамки (Снежимочка, Хлебников): Да Снежимочка! Снежимочка! Снежимочка же!
Белый боярин (Снежимочка, Хлебников): Снежимочка...
Все (Снежимочка, Хлебников): Куда?
Снежные мамки (Снежимочка, Хлебников): Да в город же! В город. В город ушла.
Все (Снежимочка, Хлебников): В город...
Березомир (Снежимочка, Хлебников): В город... Снежимочка... в город.. Лесная душа... В город...
Снегомужье (Снежимочка, Хлебников): Ушла...
Березомир (Снежимочка, Хлебников): Ушла...