xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Семира (Семира, Сумароков): А ты на мя, Перун, еще не мещешь стрел?! Земля мне пропастей еще не разверзает, И в жилах кровь моя еще не замерзает. Затьмитесь, солнечны лучи, передо мной! Всего, о рок, всего лишаюсь я тобой! Возлюбленный Оскольд!..
Оскольд (Семира, Сумароков): Уж нет того нимало, Что б нас хоть искрами надежды освещало. Без избавления наш город побежден, Ты — вечно пленница, я — к смерти осужден.
Семира (Семира, Сумароков): Ты к смерти осужден?! Мой брат умрет поносно?! Я много бед несла, еще то было сносно. Не ложная о том прошла по граду весть — Ты к смерти осужден! Возможно ли то снесть?!
Оскольд (Семира, Сумароков): Как счастие против меня стремится злобно, Сказал ли Ростислав о том тебе подробно?
Семира (Семира, Сумароков): Через Избрану он со мною говорил И бедство мне твое смешение объявил. От плачущих сих глаз он образ свой скрывает И больше пред меня предстати не дерзает.
Оскольд (Семира, Сумароков): Известна ль ты, когда быть подлым захочу, Что смерти косу я взнесенну отврачу? Олег сулит мне жизнь оставить непременно. Но потеряю ль то, что мне неоцененно?! Желает, чтобы я прощения просил И пал к ногам его.
Семира (Семира, Сумароков): Чтоб брат мой приключил Себе и мне сей стыд?!
Оскольд (Семира, Сумароков): Что ж ты повелеваешь?
Семира (Семира, Сумароков): Умри, коль только в том спасенье обретаешь! Кончай, любезный брат, несчастну жизнь свою!
Оскольд (Семира, Сумароков): Достойну зрю себя — тебя, сестру мою.
Семира (Семира, Сумароков): И в злополучии тебе лишь только равну. Имела низость я сама, но не бесславну: Как Ростиславом здесь повергся Киев трон, Я пала перед ним и испускала стон, Но не о жизни я тогда пред ним стенала: Пощады своему народу испрошала. Хоть горек был тот день, сей горше мне стократ. Навек лишаюся тебя, любезный брат! Навек лишаюся!.. О доля жизни вредной! Ты мне велела всё почувствовати, бедной! Беды, колико льзя на свете их сыскать, Велела в младости все сердцу испытать! Ужели ярости твоей ужасна сила Великодушие Семиры искусила? Хоть в подлости себе спасенья не ищу, Но страх меня объял, дрожу и трепещу. Как мысли гордые вверх славы ни стремятся, Из глаз потоки слез неволею катятся. Геройских разум душ хоть и крепит меня, Но сердце вопиет ко страждущей, стеня: «Разверзлась бездна бед, а ты еще не рвешься! Иль ты без жалости с Оскольдом расстаешься? Навеки от твоих отъемлется он глаз И видишь ты его уже в последний раз!»
Оскольд (Семира, Сумароков): Пускай свирепствует, как хочет, доля злобна, В великодушии Оскольду будь подобна! Отъяти мой живот поносна смерть спешит, Меня смущает то, однако не страшит. Терпяще сердце мне и в крайности послушно. Терпи и подражай ты мне великодушно!
Семира (Семира, Сумароков): А больше мне тебя не зреть уже вовек!
Оскольд (Семира, Сумароков): Не вечно в свете жить родится человек, Но вечно будет тот иль очень долго славен, Кто в злополучии и в счастии был равен. В сем случае яви, что ты сестра моя!
Семира (Семира, Сумароков): Довольно днесь еще великодушна я. Судьба свирепство всё из ада испустила, А я всей памяти еще не погубила.
Оскольд (Семира, Сумароков): Гони свою тоску! Уныния беги И ради ты меня печаль превозмоги! Сей жертвы от тебя одной Оскольд желает, В надежде сей он казнь и смерть уничтожает,
Семира (Семира, Сумароков): Когда я сим тебя удобна облегчить, Потщуся скорбь свою я в сердце заключить. И если слабости безвинной ненавидишь, Так мужество еще в сестре своей увидишь.
Оскольд (Семира, Сумароков): Определению покорствуя небес, Смотри на смерть мою без стона и без слез, Пребудь в сей твердости, котору обещаешь! Ты казни моея жестокость уменьшаешь. Коль жалость от меня ты тщишься отвести, Спокоен от тебя иду на смерть... Прости!
Семира (Семира, Сумароков): Теперь мне, ах, теперь потребно укрепляться! Но льзя ли в бодрости навек с тобой расстаться?!
Оскольд (Семира, Сумароков): Сего к несчастию недоставало мне, Чтоб слабость при конце явил я сей стране. Случаи лютые того еще желали, Чтоб, умирающа, меня все робким звали! Хоть крови своея во мне не обесславь! Не возмущай меня и честь мою оставь! Внемли прошение! Ты мужество отъемлешь! Скрепись хотя на час!.. Ты слов моих не внемлешь! Воспомни ты теперь, воспомни, чья ты дочь!
Семира (Семира, Сумароков): Закрой мои глаза скорей, о вечна ночь!
Оскольд (Семира, Сумароков): Так нас прощание лишь больше огорчает, Прервем его! Твой брат богам! тебя вручает.
Семира (Семира, Сумароков): Постой! Не стану я, не стану я стонать.
Оскольд (Семира, Сумароков): В сем слова своего не можешь ты сдержать.
Семира (Семира, Сумароков): Что можно вобразить поносной смерти зляе?! По Ростислава ты беги, беги скоряе, Скажи ему, чтоб он тотчас ко мне пришел!
Семира (Семира, Сумароков): Еще ли ты, мой дух, не много претерпел?! Во всех странах моя надежда скончалась. В тебе, любовь, тебе одной она осталась! О страсть, и ты тоски мне много подала. Ты, пленницу, меня вторично в плен ввела И, усугубивши всегдашнее стенанье, Ввела в отчаянье и множила желанье. За сделанное зло мне благом отплати, А страшный облак сей от града отврати! И если вы, судьбы, Оскольда поразите, Так от поносныя кончины свободите! Прежесточайшее терзанье терпит дух. Как буду я внимать пронзительный сей слух, Что брат мой принял казнь?! И, мысля то, страдаю. На тя, любовь, на тя надежду возлагаю!
Семира (Семира, Сумароков): Где жар твоей любви? Где к другу днесь приязнь? Оскольд выводится прияти смертну казнь, А ты к мучительству Олега допускаешь!
Ростислав (Семира, Сумароков): Или ты гордости Оскольдовой не знаешь? Олега силою ко гневу он влечет, И просьбам за него уж больше места нет. Я просьбы приносил. Чего ж я тем достигнул? Лишь ярость на себя родительску подвигнул. Твой брат препятствует его щедроте сам, И способа уж нет его избавить нам. Умрет Оскольд, умрет, коль он не покорится.
Семира (Семира, Сумароков): В кровь подлу кровь его ничем не претворится, А ты не приводи чрез просьбу в гнев себя: Не сей я помощи желаю от тебя.
Ростислав (Семира, Сумароков): Я способа спасти его не обретаю.
Семира (Семира, Сумароков): В сей крайности к твоей любови прибегаю. Хотя препятствуют случаи ныне нам, Как я тебя люблю, ты ведаешь то сам. Хотя тебе во мне суровство и казалось, Но сердце никогда мое не отменялось. Ты видишь, для чего я брак пренебрегла. И что б иное я ответствовать могла? За всю мою любовь, коль любишь без обману, Исполни ты мне то, о чем просить я стану! Вообрази себе, как тяжко умереть Тому на площади, кто в свет рожден владеть, Где он хотя и жил в пленении, в неволе, Но где его отец на славном был престоле.
Ростислав (Семира, Сумароков): Благодарю богов, мне жалость не чужа. Но что мы сделаем, с тобой о нем тужа? Я знаю, смерть его нас вечно разделяет, От мысли сей мой дух совсем ослабевает, Лишаюсь в друге я и той, кого люблю, Но что я к помощи его употреблю? Не вижу способа к Оскольдову спасенью, Ни к вожделенному с тобой соединенью. Когда ж совокупить ничто не может нас, Любовь, настала ты в презлополучный час!
Семира (Семира, Сумароков): Когда исполнишь ты Семирино прошенье, Так, может быть, найдешь ты сердцу облегченье.
Ростислав (Семира, Сумароков): Чего желаешь ты, драгая, от меня?
Семира (Семира, Сумароков): Смутив мой весь покой и сердце полоня, Коль подлинно о мне подобно воздыхаешь, Яви мне ту любовь, котору ощущаешь И выпусти отсель Оскольда ты за град.
Ростислав (Семира, Сумароков): Ты хочешь в сердце мне сей смертный влити яд?! Чем винен я тебе? Что сыщешь в оправданье, Что ты мне делаешь такое наказанье? Мою ты славу всю стараешься затьмить. На то ль, княжна, тебя, на то ль я стал любить? Отечеству мной ввек не будет озлобленья, — Никак нельзя сего исполнить повеленья.
Семира (Семира, Сумароков): Так вся моя теперь надежда отошла! И в Ростиславе я врага себе нашла! Довольно страсть твоя к Семире изъясненна: Се мзда за сей мне жар, которым я разжжена! Ты тщишься вражество минувше возвратить И за любовь мою дни вечно прекратить. Твой жар ко мне исчез, ты стал совсем превратен, А ежели мой взор еще тебе приятен И клятвы памятны, что мнимой красотой Ты будешь полонен моею лишь одной, Избрав достойною себе меня едину, Смягчи, о Ростислав, смягчи мою судьбину И покажи мне то, колико я мила, Что правильно тебе я сердце отдала И что в несчастии я счастлива тобою! Я дважды чрез тебя лишилася покою: Тобой наш пал престол, тобой, жестокий, я Взята в пленение из славы своея. Ты взор и дух ольстил и из врага стал другом, Любовником мой дух нарек тебя, супругом. Склонившиеся к тебе, и пуще я рвалась, Что с счастьем страсть моим несходная сплелась. Все грусти от тебя, несчастная, имею. Склонися к жалости, коль я тобой владею! Зри слезы на лице любовницы своей, Зри бледность, зри, мой князь, смущение очей, Взгляни на трепет мой! Душа моя страдает, Кровь стынет, меркнет ум, и глас ослабевает. Захочешь ли в сей день меня ты мертву зреть? Не дай, дражайший князь, Семире умереть! Почувствуй своея возлюбленной мученье! В тебе осталося одном мое спасенье.
Ростислав (Семира, Сумароков): Ты рвешься, а меня еще жесточе рвешь. Не льстися, и во мне спасенья не найдешь. О горькие часы! Болезни выше силы! Прелестные глаза, на что вы мне толь милы! Умрет в сей день твой брат, и нет надежды нам. И если ты умрешь, умру с тобою сам. Лишенну мне тебя, противно всё на свете.
Семира (Семира, Сумароков): Предвозвестил ты смерть, жестокий, в сем ответе. Отец твой — мой тиран. Подобен будь ему! Ты — враг мне, а еще мил сердцу моему! Вы, ах, свидетели, отечески чертоги, Вины моей пред ним! Оставьте то мне, боги, Что прелютейшего мучителя люблю! Не хочет помогать, когда живот гублю! Когда ты вскинешь взор на мя, души лишенну, И мниму красоту увидишь помраченну, Заплачешь, может быть, над телом восстеня, Но плачем ты уже не возвратишь меня.
Ростислав (Семира, Сумароков): За невозможное я стражду исполненье! Велишь тягчайшее творити преступленье, Против отечества мя тщишься воружать! Ах, можешь ли меня безвинно поражать? Не медли, вымышляй, какие хочешь, казни, Я все приять готов, не чувствуя боязни. Но коей заслужил я то себе виной, Чтоб мертвою тебя мне зрети пред собой? Когда свою красу и младость погубляешь, Так ты мою любовь совсем уничтожаешь. Невинен пред тобой, Семира, я ни в чем, Не лестью вшел во град, я град сей взял мечем. Не лестью получил и сердце я желанно, — За искренность мою оно тобой мне данно.
Семира (Семира, Сумароков): Коль сердца моего достоин хочешь быть, Так узы должен ты Оскольду разрешить. Не верю без того, что я тебе угодна.
Ростислав (Семира, Сумароков): Я вижу, что любовь моя с твоей несходна. Я всякий час готов за честь твою умреть, А ты в бесславии меня стремишься зреть. Не будет от меня отечеству измены, Я буду защищать до гроба здешни стены.
Семира (Семира, Сумароков): Коль, варвар, я тебя бессильна умягчить, Коль хочешь живота любовницу лишить, Что медлишь? Умерщвляй, повергни чувств лишенну! Пролей, мучитель, кровь, тобой воспламененну! Ни малой жалости ко мне не ощущай, Руби, вскрой грудь мою и сердце растерзай, В котором пребывал твой образ непрестанно И кое в животе ты мучил несказанно! Насыться, насладись моею днесь тоской! Вынь меч: пронзи!..
Ростислав (Семира, Сумароков): Княжна!..
Семира (Семира, Сумароков): Зри мертву пред собой...
Ростислав (Семира, Сумароков): В меня сей меч вонзи, конец соделай страсти! Мне он победу дал, лишил Оскольда власти, Он кровью обагрен народа твоего, И он вина тебе несчастия всего...
Семира (Семира, Сумароков): И он соделает всему конец несчастью.
Ростислав (Семира, Сумароков): Не спорю больше я с своею лютой частью: Твой брат освобожден.
Семира (Семира, Сумароков): Мой князь, отныне я, Как брань ни кончится, по самый гроб твоя.
Ростислав (Семира, Сумароков): Коль буду побежден, пойду в мрак вечной ночи, И уж меня твои не будут видеть очи.
Семира (Семира, Сумароков): Спокойства моего не разрушай ты вновь! Иль мыслишь ты, снесет моя к тебе любовь Погибель верного любовника Семиры, И буду возводить на солнце очи сиры? Когда ты острый меч подымешь на себя, Представь себе тогда, как я люблю тебя, Что жизнь моя навек с твоею сопряженна И что не буду я жива, тебя лишенна. Поди, невольника из града испускай И жизнь мою в своей ты жизни сохраняй!
Ростислав (Семира, Сумароков): Что сделать, Ростислав, ты ныне предприемлешь? Ни рассуждения, ни мужества не внемлешь. Ты, страсти следуя, противишься уму И хочешь изменить народу своему. Отечество мое! Отечество любезно! Противу страсть тебя бунтует бесполезно. Не дам тебе, любовь, себя преодолеть. Но как возможно мне Семиру мертву зреть?! И думать страшно то, о жители небесны, К лютейшей казни мне глаза ея прелестны! О жалостная мысль! Свирепства нет во мне. Свирепства нет, злодей?! Ты — враг своей стране! Предатель, отмени ты злое обещанье! В бесчестие твое вперилося желанье. Я слышу глас небес, гремящих надо мной: «Разверзлась, Ростислав, днесь бездна под тобой. Для получения обычныя забавы Ты с самой высоты величества и славы К дну пропасти падешь. Противься красоте, Противься! Разорви, преступник, узы те, В которых стонешь ты и гибнешь преужасно!» Но тщетно вопиет мне небо велегласно. Возжженный в сердце огнь горит во всей крови. О должность, уступай ты место днесь любви! Терзай меня, любовь, когда в твоей я власти! О боги, есть ли что сильняй любовной страсти?!
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вы, тетка, чьи?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Поместные крестьяне.
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): За кем живете?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): За мурзой крещеным.
Клим (Воевода (Сон на Волге), Островский): Хорош до вас?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Татарин как татарин. Где бабе знать! Толкуйте с мужиками. Вот сын придет.
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты внучка, что ли, нянчишь? А где ж сноха?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): С ребятами в чулане. Там четверо у ней, вот пятый в зыбке.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Струга пришли, к ночлегу подвалили. Слышь, матушка? А с лесу воевода Валит со всем народом; хочет станом На берегу остановиться на ночь.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Чай, лют?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вестимо, лют: на то боярин. Ты ждешь купцов, а тут, гляди, нагрянут Боярские голодные холопья. Один разор! От них, что от пожару, Что есть в земле зарыто, то и цело, А под руку попало, то пропало. Ахти, беда!
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да что у нас и взять-то?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): У нищего суму и ту отнимут.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): С стругов?
Сидор (Воевода (Сон на Волге), Островский): С стругов.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Отколь?
Сидор (Воевода (Сон на Волге), Островский): Из Унжи будем.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): С лубьем?
Сидор (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нешто́!
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): А вы, робя?
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Мы с низу. Мы в целовальниках идем в насадах, С казной.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): С какой?
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): С оброчной рыбой в бочках.
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вы держите аль нет?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Чего?
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вестимо...
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вина-то, что ль? Нет, парень, не бывало, У нас корчмы никто не держит.
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Будто?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да боязно, велик ответ.
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не бойся, Не выведем, не сыщики.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну, право.
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Поди пошарь. Авось найдешь.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Пошарю. Кажись, что есть; себе берег на праздник.
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Хлеб-соль!
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Спасибо.
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Здравствуйте. Откуда?
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Из Нижнего гужом идем в обозе.
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Далеко ли?
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): До Ярославля, с медом, Мы бортники.
Сидор (Воевода (Сон на Волге), Островский): Плесни, хозяйка, щец-то! Да не пустых.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Варила со снетками.
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Бладарствуйте. Мы лошадей посмотрим, Да на печь к вам. Гляди, и полночь скоро. Часок-другой соснем, да и в дорогу.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Большая печь, просторно, полезайте.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Полкружки есть. По чарке будет. Пейте.
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Простое?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): С махом. Люди пьют да хвалят.
Кулик (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не похулим и мы. Нельзя не выпить, Всё на воде.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): На доброе здоровье!
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Прибрал в клети?
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): В подполицу припрятал.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Поди, стучат.
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Пущай идут к соседям, Кого несет!..
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не вдруг пускай. Окликни.
Курчай (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ишь крик какой! Не лучше ль убираться С добрá ума. Хозяйка, не трудись. Подальше от греха, здоровей будешь. Пойдемте спать в струги. За угощенье!
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Хоть в гроб ложись! Боярин к нам постоем, Опричь хоро́м, со всем двором валится. Ишь холодно в палатке, так холопы По избам рыщут, где теплей да чище. Уж я молил немало.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Воля Божья! Придет беда, так отворяй ворота.
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Давай огня! Сдвигайте стол в тот угол! Ковры, меха стелите, в изголовье Седло клади!
Иван (Воевода (Сон на Волге), Островский): Яви такую милость, Ослободи! Поди к соседям!
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Смерды, Ступайте в хлев! Старуху вон, и с зыбкой.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Разбойники! младенца-то не троньте! Кому помеха ангельская душка!
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Уйми холопей, закажи им трогать Младенца!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вон ступайте! Ты, старуха, Останься здесь с ребенком. Ближе к детям, И ангел ближе, место благодатней. Он не блажит у вас?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): В кого родится Благой у нас; давно мы присмирели.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Раздень меня!
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Опочивай покойно! Я в сени спать; понадоблюсь, так близко.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! Допре́ж деды не видали беды. Беда пришла да беду привела С напастями да с пропáстями, С правежами беда, всё с побоями. Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! Нас Бог забыл, царь не милует, Люди бросили, людям отдали, Нам во людях жить, на людей служить, На людей людям приноравливать. Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! Беду нажили, как изжить будет? Изживем беду за работушкой, За немилой чужой, непокладною. Вековечною, злою-страдною. Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! Ты спи, поколь изживем беду. Изживем беду, пронесет грозу, Пронесет грозу, горе минется. Поколь Бог простит, царь сжалится.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Сдавил всю грудь, проклятый! Душит, душит, Вздохнуть не даст ни разу, зачураться! Ох, смерть моя приходит! Чур меня! Вся кровь горит, огонь бежит по жилам И сердце жжет. О Господи помилуй! И сон тяжел, и. сонный бред замучил. С молитвой лег. Не знаю, что за притча! И рад не спать, да сон одолевает, Сомкну глаза, так одолеют грезы...
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! С тобой сидит бабка старая. До зари с зари прибаюкивает, Тихой сон очам наговаривает Да качку-качалку покачивает.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): И страшен сон, да милостив Господь. Сосну еще немного и в дорогу! А что-то дома? Надо Бастрюковых Пугнуть покрепче! Насолили оба. Отец мутит, а сын ворует девок. Недогляди немного, и увез бы Жемчужину такую, что и в царских Не сыщется палатах. Да ему ли, Беспутному, сокровище такое! Ему бы пить, а красоты девичьей Не разберет он, бражник; та ль, другая ль Ему одно. Уж он, гляди, за пьянством И позабыл о ней. А если помнит? А если помнит? До греха не долго. Беда моя! Людишки все продажны, За денежку любого купишь. Каждый И пьяница и вор. Зачем заехал Я в эту глушь? На самых добрых конях Скачи весь день, так до ночи доскачешь. А там, гляди, гульба, потеха, пьянство Во всем дворе. А в терему у Марьи Чужой сидит хозяином, целует, Глядит ей в очи, к сердцу жмет ее, Как у себя, как дома. Либо вовсе Сманил ее и был таков. Немало Светлиц и повалуш у Бастрюкова, Зачем ему в чужие красться вором, Исподтишка, с оглядкой миловаться, Чтоб люди не видали. То ли дело, Привез домой, она не поперечит, Гуляй душа, никто не помешает. О, дьяволы! Грызи зубами руки Да плачь теперь; свою башку седую Разбей об печку. Дураком родился И дураком умрешь. Вот близко локоть, Да не укусишь. Ты кому поверил? Кого оставил дом стеречь? Бабенку! Она, родясь, алтына не видала: Достать мошну да позвенеть ей к рылу, Себя продаст, не только что чужую. А слуги? те назло, не из корысти, Готовы дом поджечь со всех углов. Скачи, Нечай, скачи, приедешь в пору. Там пир идет, весь мир гуляет, пляшут, Здоровье пьют, Нечая поминают: "Берег Нечай, да людям. У Нечая И по губам текло, да не попало". Да скоро ль утро? Ехать бы, да темно И бездорожье, ноги изломаешь! Дрожи как лист осиновый, Иудой Трясись теперь; сиди да утра жди! Хоть бы колдун какой! Поворожить бы. Ты ворожишь, старуха?
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нам, боярин, И ворожить-то не о чем. Мы Бога И так прогневали. А вам, боярин, Без ворожбы сполáгоря живется. Ты отойди, здесь ангельское место. Баю-баю, мил внучоночек! Ты спи-усни, крестьянской сын! Белым тельцем лежишь в люлечке, Твоя душенька в небесах летит, Твой тихий сон сам Господь хранит, По бокам стоят светлы ангелы.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): А сон опять морит. Прилягу малость. Забрезжит свет, на ко́ней и в дорогу.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Баю, баю, мил внучоночек! Ты спи, усни, крестьянской сын! С тобой сидит бабка старая. До зари с зари прибаюкивает, Тихий сон очам наговаривает, Да качку-качалку покачивает.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да вот они. Роман Дубровин, Степка, Вы оба тут. Ну, вас-то мне и надо. Попался, брат Степан! Иди к ответу!
Степан Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Повеселей бы что-нибудь, робята!
Резвый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да вот игра: садись, робята, на пол Да запоем: "По матушке по Волге!"
Степан Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Любимая моя игра. Хмельному Простору нет в избе, гулять охота. Вот сядем все, да и поедем. Любо! Я -- атаман, Дубровин -- есаулом. Я -- на корму, он на нос. Ты с братиной В середку сядь и потчуй всех: направо, Налево, мне, Дубровину, себе... Поехали!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Далеко не уедешь!
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Раз первой! Раз другой! Ухнем да ухнем!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты на пол сел и думаешь, что в лодку! Дурак, дурак! Вяжите их покрепче!
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Раз первой! Раз другой! Еще маленький разок!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Уехали! Держите их, держите!
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Кормилица ты наша, мать родная! Ты нас поишь, и кормишь, а лелеешь! Челом тебе! Катись до синя-моря Крутым ярам да красным бережочкам На утешенье, нам на погулянье! Недаром слава про тебя ведется, Немало песен на Руси поется, А всех милей: "По матушке по Волге!"
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вниз по матушке по Волге, По широкой, славной, долгой, Взбушевалася погодка Немалáя, волновáя.
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты, есаул, вперед верней гляди, И, буде что увидишь впереди, Рассказывай!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да впереди-то черни.