xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И... что?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И не велел мне показываться ему на глаза. Представьте!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Представляю.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Приезжаю к Турусиной — не принимают; высылают какую-то шлюху-приживалку сказать, что принять не могут. Слышите?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Слышу.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Объясните мне, что это значит?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): По какому праву вы требуете от меня объяснения?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хоть по такому, что вы человек умный и больше меня понимаете.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извольте! Оглянитесь на себя: какую вы жизнь ведете.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какую? Все ведут такую — ничего, а я виноват. Нельзя же за это лишать человека состояния, отнимать невесту, отказывать в уважении.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А знакомство ваше! Например, Голутвин.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну что ж Голутвин?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Язва! такие люди на все способны. Вот вам и объяснение! И зачем вы его давеча привели ко мне? Я на знакомства очень осторожен — я берегу себя. И поэтому я вас прошу не посещать меня.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что вы, с ума сошли!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дядюшка вас удалил от себя, а я желаю этому во всех отношениях достойному человеку подражать во всем.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А! Теперь я, кажется, начинаю понимать.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, и слава богу!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Послушайте-ка вы, миленький, уж это не вы ли? Если мои подозрения оправдаются, так берегитесь! Такие вещи даром не проходят. Вы у меня того... вы берегитесь!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Буду беречься, когда будет нужно; а теперь пока серьезной опасности не вижу. Прощайте!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прощайте!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дядя его прогнал. Первый шаг сделан.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Кушай, батюшка.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Что-то не хочется.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Может, водочки выпьешь?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет. Я не каждый день водку пью. К тому же душно. Нянька, сколько прошло, как мы знакомы?
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Сколько? Дай бог память... Ты приехал сюда, в эти края... когда?.. еще жива была Вера Петровна, Сонечкина мать. Ты при ней к нам две зимы ездил... Ну, значит, лет одиннадцать прошло. А может, и больше...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Сильно я изменился с тех пор?
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Сильно. Тогда ты молодой был, красивый, а теперь постарел. И красота уже не та. Тоже сказать – и водочку пьешь.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Да... В десять лет другим человеком стал. А какая причина? Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы к больному не потащили. За все время, пока мы с тобою знакомы, у меня ни одного дня не было свободного. Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна... Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь. Ишь, громадные усы выросли... Глупые усы. Я стал чудаком, нянька... Поглупеть-то я еще не поглупел, бог милостив, мозги на своем месте, но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю... Вот разве тебя только люблю. У меня в детстве была такая же нянька.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Может, ты кушать хочешь?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет. В Великом посту на третьей неделе поехал я в Малицкое на эпидемию... Сыпной тиф... В избах народ вповалку... Грязь, вонь, дым, телята на полу, с больными вместе... Поросята тут же... Возился я целый день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают отдохнуть – привезли с железной дороги стрелочника; положил я его на стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом. И когда вот не нужно, чувства проснулись во мне, и защемило мою совесть, точно это я умышленно убил его... Сел я, закрыл глаза – вот этак, и думаю: те, которые будут жить через сто-двести лет после нас и для которых мы теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не помянут!
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Люди не помянут, зато бог помянет.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Вот спасибо. Хорошо ты сказала.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Да... Да...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Выспался?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Да... Очень. С тех пор, как здесь живет профессор со своею супругой, жизнь выбилась из колеи... Сплю не вовремя, за завтраком и обедом ем разные кабули, пью вина... не здорово все это! Прежде минуты свободной не было, я и Соня работали – мое почтение, а теперь работает одна Соня, а я сплю, ем, пью... Нехорошо!
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Порядки! Профессор встает в 12 часов, а самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг часу во втором звонок... Что такое, батюшки? Чаю! Буди дли него народ, ставь самовар... Порядки!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): И долго они еще здесь проживут?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Сто лет. Профессор решил поселиться здесь.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Вот и теперь. Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Идут, идут... Не волнуйся.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Прекрасно, прекрасно... Чудесные виды.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Замечательные, ваше превосходительство.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Мы завтра поедем в лесничество, папа. Хочешь?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Господа, чай пить!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне сегодня нужно еще кое-что сделать.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): А в лесничестве тебе непременно понравится...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, в калошах, с зонтиком и в перчатках.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Стало быть, бережет себя.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): А как она хороша! Как хороша! Во всю свою жизнь не видел женщины красивее.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, гуляю ли в тенистом саду, смотрю ли на этот стол, я испытываю неизъяснимое блаженство! Погода очаровательная, птички поют, живем мы все в мире и согласии, – чего еще нам? Чувствительно вам благодарен!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Глаза... Чудная женщина!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Что тебе рассказать?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нового нет ли чего?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ничего. Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен. Моя старая галка, maman, все еще лепечет про женскую эмансипацию; одним глазом смотрит в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): А профессор?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): А профессор по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в кабинете и пишет. «Напрягши ум, наморщивши чело, всё оды пишем, пишем, и ни себе, ни им похвал нигде не слышим». Бедная бумага! Он бы лучше свою автобиографию написал. Какой это превосходный сюжет! Отставной профессор, понимаешь ли, старый сухарь, ученая вобла... Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и зависти вспухла печенка... Живет эта вобла в именье своей первой жены, живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется на свои несчастья, хотя, в сущности, сам необыкновенно счастлив. Ты только подумай, какое счастье! Сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры, стал его превосходительством, зятем сенатора и прочее и прочее. Все это неважно, впрочем. Но ты возьми вот что. Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о реализме, натурализме и всяком другом вздоре; двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно, – значит, двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какое самомнение! Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни одна живая душа, он совершенно неизвестен; значит, двадцать пять лет он занимал чужое место. А посмотри: шагает, как полубог!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Ну, ты, кажется, завидуешь.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Да, завидую! А какой успех у женщин! Ни один Дон-Жуан не знал такого полного успеха! Его первая жена, моя сестра, прекрасное, кроткое создание, чистая, как вот это голубое небо, благородная, великодушная, имевшая поклонников больше, чем он учеников, – любила его так, как могут любить одни только чистые ангелы таких же чистых и прекрасных, как они сами. Моя мать, его теща, до сих пор обожает его, и до сих пор он внушает ей священный ужас. Его вторая жена, красавица, умница – вы ее только что видели – вышла за него, когда уже он был стар, отдала ему молодость, красоту, свободу, свой блеск. За что? Почему?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Она верна профессору?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): К сожалению, да.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Почему же к сожалению?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Потому что эта верность фальшива от начала до конца. В ней много риторики, но нет логики. Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь, – это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость и живое чувство – это не безнравственно.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Ваня, я не люблю, когда ты это говоришь. Ну, вот, право... Кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек, тот может изменить и отечеству!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Заткни фонтан, Вафля!
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Позволь, Ваня. Жена моя бежала от меня на другой день после свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности. После того я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, помогаю, чем могу, и отдал свое имущество на воспитание деточек, которых она прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась гордость. А она? Молодость уже прошла, красота под влиянием законов природы поблекла, любимый человек скончался... Что же у нее осталось?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Там, нянечка, мужики пришли. Поди, поговори с ними, а чай я сама...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Я ведь к вашему мужу. Вы писали, что он очень болен, ревматизм и еще что-то, а оказывается, он здоровехонек.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вчера вечером он хандрил, жаловался на боли в ногах, а сегодня ничего...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): foot В полную меру (лат.). А я-то сломя голову скакал тридцать верст. Ну, да ничего, не впервой. Зато уж останусь у вас до завтра и, по крайней мере, высплюсь quantum satis.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): И прекрасно. Это такая редкость, что вы у нас ночуете. Вы, небось, не обедали?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет-с, не обедал.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Так вот кстати и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу. Холодный чай!
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): В самоваре уже значительно понизилась температура.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ничего, Иван Иваныч, мы и холодный выпьем.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Виноват-с... Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с... Илья Ильич Телегин, или, как некоторые зовут меня по причине моего рябого лица, Вафля. Я когда-то крестил Сонечку, и его превосходительство, ваш супруг, знает меня очень хорошо. Я теперь у вас живу-с, в этом имении-с... Если изволили заметить, я каждый день с вами обедаю.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Илья Ильич наш помощник, правая рука. Давайте, крестненький, я вам еще налью.
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Ах!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что с вами, бабушка?
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Забыла я сказать Александру... потеряла память... сегодня получила я письмо из Харькова от Павла Алексеевича... Прислал свою новую брошюру...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Интересно?
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Интересно, но как-то странно. Опровергает то, что семь лет назад сам же защищал. Это ужасно!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ничего нет ужасного. Пейте, maman, чай.
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Но я хочу говорить!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Но мы уже пятьдесят лет говорим и говорим, и читаем брошюры. Пора бы уж и кончить.
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Тебе почему-то неприятно слушать, когда я говорю. Прости, Жан, но в последний год ты так изменился, что я тебя совершенно не узнаю... Ты был человеком определенных убеждений, светлою личностью...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): О, да! Я был светлою личностью, от которой никому не было светло... Я был светлою личностью... Нельзя сострить ядовитей! Теперь мне сорок семь лет. До прошлого года я так же, как вы, нарочно старался отуманивать свои глаза вашею этою схоластикой, чтобы не видеть настоящей жизни, – и думал, что делаю хорошо. А теперь, если бы вы знали! Я ночи не сплю с досады, от злости, что так глупо проворонил время, когда мог бы иметь все, в чем отказывает мне теперь моя старость!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Дядя Ваня, скучно!
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Ты точно обвиняешь в чем-то свои прежние убеждения... Но виноваты не они, а ты сам. Ты забывал, что убеждения сами по себе ничто, мертвая буква... Нужно было дело делать.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Дело? Не всякий способен быть пишущим perpetuum mobile, как ваш герр профессор.
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Что ты хочешь этим сказать?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Бабушка! Дядя Ваня! Умоляю вас!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Я молчу. Молчу и извиняюсь.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): А хорошая сегодня погода... Не жарко...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): В такую погоду хорошо повеситься...
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Цып, цып, цып...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нянечка, зачем мужики приходили?..
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Все то же, опять все насчет пустоши. Цып, цып, цып...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Кого ты это?
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Пеструшка ушла с цыплятами... Вороны бы не потаскали...
Работник (Дядя Ваня, Чехов): Господин доктор здесь? Пожалуйте, Михаил Львович, за вами приехали.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Откуда?
Работник (Дядя Ваня, Чехов): С фабрики.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Покорно благодарю. Что ж, надо ехать... Досадно, черт подери...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Как это неприятно, право... С фабрики приезжайте обедать.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет, уж поздно будет. Где уж... Куда уж... Вот что, притащи-ка мне, любезный, рюмку водки, в самом деле.
UNKNOWN (Дядя Ваня, Чехов): Где уж... куда уж... У Островского в какой-то пьесе есть человек с большими усами и малыми способностями... Так это я. Ну, честь имею, господа... Если когда-нибудь заглянете ко мне, вот вместе с Софьей Александровной, то буду искренно рад. У меня небольшое именьишко, всего десятин тридцать, но, если интересуетесь, образцовый сад и питомник, какого не найдете за тысячу верст крутом. Рядом со мною казенное лесничество... Лесничий там стар, болеет всегда, так что, в сущности, я заведую всеми делами.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Мне уже говорили, что вы очень любите леса. Конечно, можно принести большую пользу, но разве это не мешает вашему настоящему призванию? Ведь вы доктор.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Одному богу известно, в чем наше настоящее призвание.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): И интересно?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Да, дело интересное.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Очень!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы еще молодой человек, вам на вид... ну, тридцать шесть-тридцать семь лет... и, должно быть, не так интересно, как вы говорите. Все лес и лес. Я думаю, однообразно.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нет, это чрезвычайно интересно. Михаил Львович каждый год сажает новые леса, и ему уже прислали бронзовую медаль и диплом. Он хлопочет, чтобы не истребляли старых. Если вы выслушаете его, то согласитесь с ним вполне. Он говорит, что леса украшают землю, что они учат человека понимать прекрасное и внушают ему величавое настроение. Леса смягчают суровый климат. В странах, где мягкий климат, меньше тратится сил на борьбу с природой и потому там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного благородства...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Браво, браво!.. Все это мило, но не убедительно, так что позволь мне, мой друг, продолжать топить печи дровами и строить сараи из дерева.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Ты можешь топить печи торфом, а сараи строить из камня. Ну, я допускаю, руби леса из нужды, но зачем истреблять их? Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и всё оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топлива. Не правда ли, сударыня? Надо быть безрассудным варваром, чтобы жечь в своей печке эту красоту, разрушать то, чего мы не можем создать. Человек одарен разумом и творческою силой, чтобы преумножать то, что ему дано, но до сих пор он не творил, а разрушал. Лесов все меньше и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее. Вот ты глядишь на меня с иронией, и все, что я говорю, тебе кажется не серьезным и... и, быть может, это в самом деле чудачество, но, когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти, и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я. Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью, и я... Однако... мне пора. Все это, вероятно, чудачество, в конце концов. Честь имею кланяться!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Когда же вы приедете к нам?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Не знаю...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Опять через месяц?..
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): А вы, Иван Петрович, опять вели себя невозможно. Нужно было вам раздражать Марию Васильевну, говорить о perpetuum mobile! И сегодня за завтраком вы опять спорили с Александром. Как это мелко!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Но если я его ненавижу!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ненавидеть Александра не за что, он такой же, как все. Не хуже вас.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Если бы вы могли видеть свое лицо, свои движения... Какая вам лень жить! Ах, какая лень!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ах, и лень, и скучно! Все бранят моего мужа, все смотрят на меня с сожалением: несчастная, у нее старый муж! Это участие ко мне – о, как я его понимаю! Вот как сказал сейчас Астров: все вы безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется. Точно так вы безрассудно губите человека, и скоро, благодаря вам, на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собою. Почему вы не можете видеть равнодушно женщину, если она не ваша? Потому что – прав этот доктор – во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Не люблю я этой философии!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): У этого доктора утомленное, нервное лицо. Интересное лицо. Соне, очевидно, он нравится, она влюблена в него, и я ее понимаю. При мне он был здесь уже три раза, но я застенчива и ни разу не поговорила с ним как следует, не обласкала его. Он подумал, что я зла. Вероятно, Иван Петрович, оттого мы с вами такие друзья, что оба мы нудные, скучные люди! Нудные! Не смотрите на меня так, я этого не люблю.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Могу ли я смотреть на вас иначе, если я люблю вас? Вы мое счастье, жизнь, моя молодость! Я знаю, шансы мои на взаимность ничтожны, равны нулю, но мне ничего не нужно, позвольте мне только глядеть на вас, слышать ваш голос...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Тише, вас могут услышать!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Позвольте мне говорить о своей любви, не гоните меня прочь, и это одно будет для меня величайшим счастьем...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Это мучительно...
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Он в сих уже стенах! о лютая напасть! Ты знаешь, Демофонт, его велику власть. Желание мое как может совершиться, Где Полимнестора мой слабой дух страшится? Начто ты отлагал, начто толь долго брак?
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Мне строгая судьба повелевала так! Но что великой страх?
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Еще ли вопрошаешь? Давно, уже давно ты всё подробно знаешь, Что мне с тех пор страшна понынь его гроза, Когда родителю сомкнула смерть глаза. Он, жизни своея последний час кончая: «Прости, — сказал в слезах, — Филлида дорогая, Живи и возрастай счастливо под рукой, Что в возрасте тебя на трон возвысит мой. Ты князю будь, как мне, до времени послушна; Я ведаю, что мысль его великодушна». — Промолвил и с тем дух последний испустил, И Полимнестор власть над царством получил. Через двенадцать лет коль сильно укрепился, То видел ты теперь, но как ты не смутился? И неподвижно как возмог смотреть на страх, Которой был на всех и на моих очах, Смущенных от его внезапного приходу?
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Сие ли устрашит геройскую породу? Или забыла ты, что я Тезеев сын? Чего желаю я, то получу один. И чаешь ты, чтоб тот сим видом взволновался, Кто Гектора видал и в поле с ним сражался?
Филлида (Демофонт, Ломоносов): О мужестве твоем не сомневаюсь я; Иной напасти ждет печальна грудь моя. По всем признакам я, бессчастна, примечаю, Что к пагубе своей любовию пылаю. Ты знал, что князя весь монархом чтит народ И что владеть ему остался целой год; В отсутствие его, уговорясь с Мемноном, Мы брачным укрепить любовь могли законом. И подданные все, увидев наш союз, Отстали б от него, отвергнув тягость уз. На храбрость бы твою надежду положили, Против его свой дух и руки обратили. Но ныне с воинством в сей город он вступил, Победами свое правленье укрепил. Он больше прежнего уж власть свою умножит, По умыслам своим и брак мой расположит. Но ты спокойно мог сея напасти ждать! Как можешь предо мной себя ты оправдать?
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Смущения твои, драгая, все напрасны, И тени кажутся одне тебе ужасны. Хоть Полимнестор здесь, но он, как твой отец, Твоим сомнениям желанный даст конец. Когда в младенчестве он был твой покровитель, То будет ли в твоем уж возрасте гонитель? И медленность моя вредить не может нам; Пока я долг отцу в отечестве отдам, То княжеско к концу владение достигнет, И твой народ тебя и он на трон воздвигнет. В Афинах укрепя престол свой, возвращусь И, будучи царем, с царицей сопрягусь.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Так можешь целой год пробыть и без Филлиды! Такие ли казал сначала ты мне виды? Когда свирепый вихрь разбил твои суда, Когда еще текла с одежд твоих вода, Когда из челюстей несытыя пучины На мой ты принят брег, спасен от злой кончины, Ты так ли говорил? ты так ли припадал? И так ли взор взводил, и так ли воздыхал? Слезами и бедой твоей я умилилась, На твой плачевный вид, на жалку часть склонилась. Почти без чувств тебя я в дом свой привела, Спокойство от трудов и жизнь тебе дала. И для меня Мемнон явил тебе приятство, Из недр морских извлек троянское богатство, Которое тогда ж тебе возвращено, И к ним сокровище мое сообщено. Как можешь, что достал убийством ты и кровью, Сравнить с тем, что тебе моей дано любовью? Когда она двоих сердца уж сопрягла? Я общим всё добром имение звала. С сугубой хочешь в дом корыстью возвратиться, Троянским и моим богатством возгордиться?