xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Можно и под венец, только нет никакой надобности.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Как нет надобности?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Решительно никакой! У вас приданого только пять тысяч, у меня ни копейки и пропасть долгу.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Где же ваше состояние?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Было когда-то; но от него осталось одно только воспоминание, и уж я давным-давно гол как сокол и кругом в долгу. Но меня очень полюбили мои кредиторы и не захотели ни за что расстаться со мной. Они меня ссужали постоянно деньгами, на которые я и жил по-барски, но ссужали не даром. За меня вдвое, втрое заплатила им одна бедная женщина. То есть она была богата, а мы ее сделали бедной. Теперь она ограблена, и кредиту больше нет. На днях меня посадят в яму, а по выходе из ямы мне предстоит одно занятие: по погребам венгерские танцы танцевать за двугривенный в вечер: "Чибиряк, чибиряк, чибиряшечки!.."
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, какая гадость!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): "С голубыми ты глазами, моя душечка!" Угодно вам идти со мною под венец?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Я думала, что вы очень богаты.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): И я думал, что вы очень богаты.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Как я ошиблась.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): И я ошибся.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Но как же вы говорили, что вы ищете страстной любви.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Отчего же мне не говорить?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Но как вы смели обращаться с такими словами к девушке?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Однако вы слушали мои слова очень благосклонно...
Ирина (Последняя жертва, Островский): Но какое вы имели право желать страстной любви?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Всякий смертный имеет право желать страстной любви.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Скажите пожалуйста! Человек, ничего не имеющий, требует какой-то бешеной, африканской страсти. Да после этого всякий приказчик, всякий ничтожный человек... Нет, уж это извините-с. Только люди с большим состоянием могут позволять себе такие фантазии, а у вас ничего нет, и я вас презираю.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): На ваше презрение я желал бы вам ответить самой страстной любовью, но... что вы сказали о мужчинах, то же следует сказать и о женщинах: на страстную любовь имеют право только женщины с большим состоянием.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Вы невежа, и больше ничего.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что вы сердитесь? Оба мы ошибались одинаково, и нам друг на друга претендовать нельзя. Мы люди с возвышенными чувствами и, чтобы удивлять мир своим благородством, нам недостает пустяков -- презренного металла. Так ведь это не порок, а только несчастие. И потому дайте руку и расстанемся друзьями.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Конечно, и я тоже виновата.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, вот! Зачем ссориться? Жизнь велика, мы можем встретиться при других, более благоприятных обстоятельствах.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, кабы это случилось!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): И непременно случится, я в свою звезду верю: такие люди, как я, не пропадают. А теперь садитесь в карету и поезжайте домой. Бедный друг мой, проводи Ирину Лавровну. Вот и для твоей кареты работа нашлась.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Я даже рад, что дело так кончилось, на совести покойнее. Да и по русской пословице: "Старый друг лучше новых двух". Она хоть и говорит, что больше у нее денег нет, да как-то плохо верится: поглядишь, и найдется. Оно точно, я просил последней жертвы, да ведь это только так говорится. Последних может быть много, да еще несколько уж самых последних.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Глафира Фирсовна, очень рад вас видеть.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Хоть бы ты и не рад, да нечего делать, я по должности с обыском пришла.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): От кого, Глафира Фирсовна, по какому полномочию?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Пропажа у нас, вот и послали меня сыщиком. Да ты говори прямо: у тебя, что ли!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что за пропажа, чего вы ищете?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вещь не маленькая и не дешевая. Уголовное, брат, дело: живой человек пропал -- Ирина Лавровна сбежала.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Так почему же вы у меня ее ищете?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Где ж искать-то? ей больше деваться некуда. Явное подозрение на тебя. Она нынче утром толковала: убегу да убегу к нему, жить без него не могу.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ошиблись вы в расчете, Глафира Фирсовна, хитрость ваша не удалась. Не вы ли ее и отправили ко мне, чтобы потом захватить с поличным и заставить меня жениться.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А мне-то какая корысть, женишься ты или нет?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Много ли приданого-то за Ириной Лавровной?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Али уж вести дошли?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Миллионы-то ваши где?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Было, да сплыло. Разве я виновата? Ишь ты, отец-то у нее какой круговой! Дедушка было к ней со всем расположением... А его расположение как ты ценишь? Меньше миллиона никак нельзя. Теперь на племянников так рассердился -- беда! "Никому, говорит, денег не дам, сам женюсь!" Вот ты и поди с ним! И ты хорош: тебе только, видно, деньги нужны, а душу ты ни во что считаешь. А ты души ищи, а не денег! Деньги -- прах, вот что я тебе говорю. Я старый человек, понимающий, ты меня послушай.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): И я человек понимающий, Глафира Фирсовна; я знаю, что душа дороже денег. Я такую душу нашел, не беспокойтесь!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Нашел, так и слава богу.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Я -- счастливец, Глафира Фирсовна: меня любит редкая женщина, только я ее ценить не умел. Но после таких уроков я ее оценил; я ее люблю так, как никогда не любил.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Где же ты такую редкость обрящил?..
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Эта женщина -- Юлия Павловна Тугина.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А ты думаешь, я не знала? Вот новость сказал. Да, добрая, хорошая была женщина.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Как "была"? Она и теперь есть!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да, есть; поди, посмотри, как она есть. Эх, голубчик, уходил ты ее...
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что такое? Что вы говорите? "Уходил"! Что значит "уходил"? Я вас не понимаю.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Померла, брат.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вот вздор какой! Что вы сочиняете, она вчера была и жива, и здорова.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Утром была здорова, а к вечеру померла.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да пустяки, быть не может.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да что ж мудреного! Разве долго помереть! Оборвется нутро, жила какая-нибудь лопнет, вот и конец.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Не верю я вам; с чего вдруг здоровый человек умрет? Нужно очень сильное нравственное потрясение или испуг.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): И все это было: заехал Лавр Мироныч, завез приглашение на бал и вечерний стол по случаю помолвки Ирины Лавровны с Вадимом Григорьичем Дульчиным, оборвалось сердце, и конец.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да неужели? Умоляю вас, говорите правду.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Какой еще тебе правды? Ошиб обморок, приведут в чувство, опять обморок. Был доктор, говорит: коли дело так пойдет, так ей не жить. Вечером поздно я была у ней, лежит, как мертвая; опомнится, опомнится да опять глаза заведет. Сидим мы с Михевной в другой комнате, говорим шепотом, вдруг она легонько крикнула. Поди, говорю, Михевна, проведай! Вернулась Михевна в слезах; "надо быть, говорит, отходит". С тем я и ушла.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да лжете вы, лжете вы! Вы только хотите мучить меня. Что ж вы не плачете? Кто ж не заплачет об такой женщине? Камнем надо быть...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Эх, голубчик, всех мертвых не оплачешь. Будет с меня, наплакалась я вчера... А вот хоронить будем, и еще поплачу.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Были в моей жизни минуты, когда я был гадок сам себе, но такого отчаяния, такого аду я еще не испытывал; знал я за собой слабости, проступки, оплакивал их, хоть и без пользы... а уж это ведь преступление! Ведь я... ведь я -- убийца.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Не воротишь, мой друг, не воротишь. Да что это темнота какая! хоть огня велеть подать.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): За что я погубил это сокровище? Я губил тебя, губил твое состояние, как глупый ребенок, который ломает и бросает свои дорогие, любимые игрушки. Я бросал твои деньги ростовщикам и шулерам, которые надо мной же смеются и меня же презирают. Я поминутно оскорблял твою любящую, ангельскую душу, и ни одной жалобы, ни одного упрека от тебя. И наконец я же убил тебя и не был при твоих последних минутах. Я готов бы отдать свою жизнь, чтобы слышать последние звуки твоего голоса, твой последний прощающий вздох.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Боже мой! Что это? Юлия! Юлия! Или это обман чувств, милый призрак! Юлия, ты жива? Но ведь видений не бывает! Юлия, ты жива, ты сама пришла ко мне! А мне сказали, что ты умерла.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да, это правда: я умерла.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Умерла!..
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да, умерла... для вас.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): О, если ты жива для других, так жива и для меня. Ты не можешь принадлежать никому, кроме меня; ты слишком много любила меня, такая любовь не проходит скоро, не притворяйся! Твоя бесконечная преданность дала мне несчастное право мучить тебя. Твоя любящая душа все простит... и ты опять будешь любить меня и приносить для меня жертвы.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я принесла последнюю.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Юлия, не обманывай себя и меня! Ну, что такое особенно ужасное я сделал? Все это было и прежде, и все ты мне прощала.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я вам прощаю это, одного я простить не могу.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Чего же, чего же?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Вы проиграли деньги.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да разве это в первый раз? Да и велики ль деньги?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Какие б ни были, но они мне стоили слез, стыда и унижения, а вы их бросили.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Во-первых, для женщины слезы стоят недорого, а во-вторых, женщины ничего не жалеют и все переносят для любимого человека.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я не жалела ничего для вас, я вам отдала все, что у меня было; я все переносила для вас; одного я переносить не могу... Вы заставляли меня терпеть стыд и унижение и не оценили этой жертвы. Я рассудила, что лучше мне разлюбить вас, чем сделаться для вас бесстыдной попрошайкой.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Хороша любовь, которая может хладнокровно рассуждать.
Юлия (Последняя жертва, Островский): А эта любовь хороша?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Это клевета, это интрига против меня. Впрочем, как я глуп, что оправдываюсь перед тобой! Разве перед любовницами оправдываются, разве их уговаривают? Слова только больше сердят их, логика на них не действует; на них действуют ласки, поцелуи, объятия...
Юлия (Последняя жертва, Островский): У меня есть защита.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Защита? Зачем? Разве я обижать тебя хочу?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ваши ласки хуже обиды для меня.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Защита! Но кто же может, кто осмелится защищать тебя от моих ласк, да еще здесь, в моей квартире?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Флор Федулыч!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Честь имею кланяться, милостивый государь! Извините, что без приглашения. Впрочем, мы люди знакомые. Что вам угодно, Юлия Павловна?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нам пора домой.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Пожалуйте-с.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Позвольте, Юлия Павловна, у нас остаются не кончены счеты: я вам должен.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Вы мне ничего не должны.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): У вас есть мои документы.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Изволите ли видеть-с, я имею согласие Юлии Павловны на вступление со мной в брак; так ваши документы поступают ко мне вместо приданого.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вместо приданого?!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Так точно-с. Угодно вам будет деньги заплатить, или прикажете представить их ко взысканию? Один Монте-Кристо на днях переезжает в яму-с, так, может быть, и другому Монте-Кристо угодно будет сделать ему компанию? Во всяком случае, прошу вашего извинения. Имею честь кланяться.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вот так отрезал! Коротко и ясно! Каков старик-то у меня.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Револьвер!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ах, страсти!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Что ты? Что ты?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Револьвер, говорю я! Отойди, убью!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что ты? Что ты? Дай мне срок хоть на улицу выбраться!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Никто ни с места!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Постой! Дай хоть зажмуриться-то!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Прощай, жизнь! Без сожаления оставляю я тебя, и меня никто не пожалеет; и ты мне не нужна, и я никому не нужен. Как скоро и удовлетворительно решает он всякие затруднения в жизни. Написать несколько строк?.. Э! Зачем! Вот еще денег немножко, остатки прежнего величия. Зачем они останутся? Не прокутить ли их или не затягивать? Ба!! Глафира Фирсовна!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что, батюшка? Да ты застрелился или нет еще?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Нет еще, черт возьми, а надо бы. Да это еще не уйдет от меня. Попробую еще пожить немного. Глафира Фирсовна, у Пивокуровой много денег?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Сватай мне вдову Пивокурову.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Давно б ты за ум взялся.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вези меня к ней сейчас.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вот и расчудесно. Поедем!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Нет, позволь, а как же мне быть с каретою-то?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): А вот женюсь на Пивокуровой, тогда за все расплатимся.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Не могу понять, от кого тетушка могла сведать, что Здравомыслов ко мне имеет привязанность.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Я сама этому очень дивлюсь, и я уверена, что ты не подумаешь, чтоб я это ей сказала.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Я никогда того и в мыслях не имела; сколько ж я ни старалась скрыть чувствования моего сердца, однако ж, имея от природы отвращение к обманам, думаю я, что тетушка, быв проницательна, конечно, читала то на лице моем, что у меня хранится на сердце.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Не меньше твоего и я несчастлива: я не любима моим мужем; все мои угождения не могли возвратить мне прежней его горячности.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Ты понапрасну много беспокоишься; он тебя любит; холодность его происходит оттого, что во всех его поступках нет связи; надобно надеяться, что ты увидишь его со временем достойным тебя.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): О чем вы здесь две сестрицы разговариваете?.. Где твой муж?
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Он рассматривает с Лафлером счет дворецкого.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Да у эдаких честных людей я бы никогда и поверять не стала; это для них обидно. То-то хозяин, ленивый лишь его не обворовывает!
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Добрая его душа много делает ему, сударыня, вреда.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Добрая душа? Еще не слыхано, свет мой, чтобы она кому вред делала; а у твоего муженька душа-то по середнему добра; променять себя и жену на бездельников и обращаться с негодяями -- тут доброго ничего не видно.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Ежели позволите мне, тетушка, сказать, он, может быть, не так виноват, как кажется.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ежели позволишь мне спросить, не у Здравомыслова ли выучилась ты перебивать теткины речи?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что поделываешь, дорогой племянничек?.. Что, зубы перестали болеть?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Я и забыл, что давиче всклепал на себя боль. Легче, сударыня, стало; но дела домашние меня занимают от утра до вечера; я рассматривал счеты дворецкого.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что же, исправны они?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Нельзя лучше желать, тетушка.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): foot ...отлыгается... (от отлыгаться, отолгаться) -- отделываться ложью. Долго ли тебе себя и нас обманывать? В старину у нас, не знаю как нынече у вас в моде ли это правило, считали, что тот, кто отпирается от своих дел, скрывает и отлыгается, есть трус, и пути в нем не бывает.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Да почему же, сударыня, включаете вы и меня в число этих людей?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А вот почему. Тебя, конечно, Лафлер уластил, и ты, об заклад бьюсь, самым честным человеком его почитаешь.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Никто еще меня не уверил, чтоб он был плут.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я тебя уверю. На, смотри, кто брал с тебя вексели.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Мог ли бы я подумать, что он в состоянии так подло бездельничать. Добро, я пойду и покажу ему, чем награждают обманщиков.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что воротился? Да и впрямь ведь лучше подождать, чтоб он тебя поколотил.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot Я должен кое-что вам сказать (фр.). J'ai une petite chose Ю vous dire.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Бездельник! Как мог ты отважиться меня обманывать?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ты лучше спроси, откуда он деньги-то взял; ведь к тебе-то, я чаю, он пришел гол как бубен.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Это неправда, monsieur.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Вот верное свидетельство твоего мошенничества!
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot я вам клянусь (фр.). Это не мой рука, je vous jure.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Ты еще смеешь запираться? Сейчас велю тебя посадить в тюрьму.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Себя-то как накажешь, что вдавался в обман этому негодному французу?
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Madame и monsieur не сердитса, эта порти кровь; у меня подорожна на карман, прошай, шиви карашо, adieu.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Вот один счетик обнаружился; я прозакладую голову, что и дворецкий постарался большую часть твоего имения прижать к себе. Ты не стоишь ни малейшей жалости; твое мотовство не от таких слабостей происходит, которые бы были извинительны.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Ну, пропали мы, сударь, десятских и солдат такое множество окружило наш дом, и офицер приказал вам сказать, что дом и все имение ваше конфисковано и что сейчас все здесь опечатают и вас попросят дом оставить.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): До чего довели тебя счеты дворецкого и Лафлера! Вот плоды твоего несмотрения!
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Боже мой! до какого мы дошли стыда!
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Я бы охотно отдала все мое имение сестрице, ежели бы это вам, тетушка-сударыня, не противно было.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Нет! Я никак не соглашусь, чтоб моя Фленушка потеряла свое имение за беспутного зятя; сестра пусть с нами живет, ей ни в чем не будет недостатка, а он как хочет.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Сведав, что мой друг в бедственное впал состояние, пришел я, с позволения вашего, представить ему возможную помощь. Я бы очень счастлив был, ежели б удостоился вашего согласия.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Вот, батюшка, он сам, как изволишь. Ну, что стал, любезный племянничек, как ты думаешь разделаться с заимодавцами?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Ежели позволите, я принимаю помощь друга моего или пойду упрашивать заимодавцев... Да уж они просили в суде, что мне делать! Правда, я виноват, очень виноват, однако ж знатнее и достойнее меня люди впадали в погрешности. Жаль только, что я не имею теперь способов выпутаться из этой петли.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну смотрите, есть ли в нем душа? Сам не знает, что говорит и что хочет делать.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Теперь счастливый путь, господин француз.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что вы там о французе?
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Мы встретили его на лестнице; давно уж я точил на него зубы; я усмехнулся, он зачал браниться; мы его ловко поколотили.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Это не ваше совсем дело было.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Еще не все, сударь. Увидели мы, что у ворот стоит готовая кибитка, в которой немало положено мешков с деньгами. Откуда ни возьмись четыре заимодавца господина Тоисиокова; мы напали на Лафлера, как соколы на птичку, и принудили его заплатить им деньги; взяли от них вексели, и вот они, сударь, и с расписками.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Спасибо вам, ничто этому плуту Лафлеру, ничто.
UNKNOWN (Тоисиоков, Дашкова): Какое множество людей на крыльце, и офицер печатает все внизу.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну, прощай, господин и То и Сие; племянниц я к себе возьму, а ты тут с заимодавцами хоть целуйся; не знаю я, где переночевать ночь сегодня; угостил тетушку, племянничек, уж угостил! Теперь просись у чужого ночевать.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): До чего мы дошли?
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Благодаря милости покойного родителя моего, дом у меня довольно пространен; я бы за счастие себе почел, ежели б угодно было вам, сударыня переехать ко мне со всем почтенным вашим семейством.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я одолжаться, свет мой, не привыкла.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Не одолжаться, а одолжать, сударыня, вы привыкли; дом этот не мой, сударыня.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Так чей же он? Как же в чужой-то ты приглашаешь, батюшка?
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Сведав, что опишут и с молотка продавать дом приятеля моего будут, сделал я купчую на имя Флены Осиповны; итак, он не мой, а более ваш, сударыня.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я понимаю, что ты, батюшка, честный человек, да Флена-то, я чаю, не согласится к холостому в дом переезжать... Посмотрите на чудака-то, эк его разбирает.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Я уверен, что вы, милостиво реша тем судьбу господина Тоисиокова, решите и мою, вручив мне руку прекрасной вашей племянницы.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Спокойствие наше зависит от решения тетушки.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Опасно скоро решиться...
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Так подождать, покуда посадят за долги в тюрьму... Тебе и несчастие не возвращает ума: то-то чудушко!
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Да и то правда, не худо и согласиться, ...однако ж это очень низко... да лих беда-то неминуема.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Оставим лучше тетушке на волю, она лучше нас решить изволит.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Конечно, тетушкин совет и ее решение нам теперь вожделенные.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Хорошо, быть так. Ежели вы все отдали то на мое решение, так послушайте ж, как я решу: у меня хранятся для всякого случая тридцать тысяч рублей, я их дарю жене твоей; я думаю, теперь ты, будучи ей всем одолжен, больше ее любить станешь. Ну а твою, друг мой, просьбу как мне решить?.. Погляди-ка на меня прямо, Фленушка! По мысли ли тебе г. Здравомыслов? Что честен он, то нам теперь доказал. Ну говори, друг мой.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Воля ваша всегда для меня будет законом.