xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Итак Eh bien, каспадин мой, ваша не коши дать клюшь, но мой никак не уступит.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Дюпре, узнаешь ли ты меня?
Трише (Модная лавка, Крылов): Каспадин, конешно, ошибайсь; мой не иметь шесть ваш знай; мой нет Дюпре, мой называйсь мосье Трише.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Прекрасно! Только не позабудь, Дюпре, — или мосье Трише, что я могу наказать тебя за шалости, которые ты, три года тому назад, наделал у меня, бывши моим камердинером. — Явочную о твоем побеге еще и теперь можно отыскать в полиции.
Трише (Модная лавка, Крылов): А! каспадин, ради бок не покупит меня и мой репютасион! — Уже три кот, как я шесна шелвек и теперь поката купес; я сделаю вам все, што укотна.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Ну так сей же час...
Трише (Модная лавка, Крылов): Шаль! ошень шаль, — но дле мене воль ваш свят!
Офицер (Модная лавка, Крылов): Как? Вы точно отступаетесь от своего доносу и признаете свою ошибку и невинность мадам Каре?
Трише (Модная лавка, Крылов): Правда, каспадин мой, я ошень виноват: мадам Каре самой невинность; мне мой неверна сказал.
Каре (Модная лавка, Крылов): (франц.) Innocence — невинность. О, я кошет показал свой иносанс е наказать некодна Трише!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Оставьте это; — вы не будет раскаиваться.
Каре (Модная лавка, Крылов): Eh bien, некодна шелвек; я вас прошай.
Офицер (Модная лавка, Крылов): Стало, мне и делать нечего. Советую вперед быть осторожнее в своих доносах! Слуга ваш!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Ступай и ты вон, Трише! Я все забыл! Прощай, будь спокоен!
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Покорный слуга Бок меня убей, коли мой што маленька понимаит. — Serviteur, какая нешасья! короша поживка из рук ушол!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Подите и вы в свою комнату; я с вами после сочтуся.
Каре (Модная лавка, Крылов): Я уверен, што мосье кавалер шесна. Топр ношь!
Маша (Модная лавка, Крылов): Ну! сударь, теперь отоприте благополучно шкаф; да ради бога не горячитесь: бедная барыня потерпела и так довольно от страха.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Бесстыдница! безбожница! губительница ты моя! какая дьявольская сила тебя тут угнездила?
Маша (Модная лавка, Крылов): Ободритесь, сударыня; дело все счастливо кончилось.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Да вылезешь ли ты, негодная! Жить, что ль, тебе тут полюбилось?
Сумбурова (Модная лавка, Крылов): Батюшка, Артамон Никифорыч, согрешила я, окаянная!
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Как, как, бездельница?
Сумбурова (Модная лавка, Крылов): Бес меня попутал, что тайком от тебя....
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Что еще такое?
Сумбурова (Модная лавка, Крылов): Кинулась на дешевые товары; не успела и пересмотреть, как ты изволил приехать.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Уф! от сердца отлегло! Я уж думал, что она и чорт знает что напроказила. Бесстыдная! бессовестная! Я, по милости твоей, был на краю пропасти. Ну, голубушка моя! за то вот тебе зять; люб ли, не люб ли, береги его да жалуй; а родственнику твоему, моту, ищи другой невесты!
Сумбурова (Модная лавка, Крылов): Как! Боже мой! О я несчастная! Можно ли это, батюшка мой?
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): А вот как можно. Лиза, поцелуй твоего жениха! Теперь вы видите, что мое намерение чистосердечно: кроме жениха, никому не позволил бы я поцеловать дочь свою.
Лиза (Модная лавка, Крылов): Батюшка, вы мне жизнь возвращаете!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Чем могу изъявить вам свою благодарность! Лиза, любезная Лиза! Какое счастие! Маша! тебе я одолжен многим; но я надеюсь наградить тебя достаточно: сестра меня любит и послушает. Через два дни явись ко мне за отпускною и за тремя тысячами, которые я тебе обещал!
Маша (Модная лавка, Крылов): Какое счастие! Еще бы свадьбы две, три, так бы и Маша пошла в люди.
Сумбурова (Модная лавка, Крылов): Я не знаю, где я! у меня голова кружится.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Насилу ты это приметила, негодная! Но добро! Бог тебя простит. Я хочу, чтоб меж нами был всеобщий мир, только с тем условием, чтоб вперед на версту не подъезжать к французским лавкам.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Я вижу скорбь твою и слышу тяжкий стон, И знаю сам, каков велик тебе урон: Терять любовника, жар сильный побеждати И в женской слабости страсть нежну принуждати. Но ты мне дочь: бори желание любви И покажи, от чьей родилась ты крови! Яви, что дух в тебе родительский хранится, И род его тобой преславно обновится! Великодушием наполнив краткий век, Уподобляется бессмертным человек. Прекрасна и млада, и в самом лучшем цвете, Любима тем, кто мил тебе всех паче в свете, Когда возможешь ты себя преодолеть, Я буду образ свой в любезной дщери зреть!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Я граду покажу, что я тебя достойна, Но льзя ли, чтоб душа моя была спокойна, Когда того, увы! навеки я гублю, Кого я, отче мой, равно с тобой люблю?
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Где должность говорит или любовь к народу, Там нет любовника, там нет отца, ни роду: Синаву общества нарек тебя я мздой, Ни мне уж, ни тебе нет власти над тобой. Кто должности своей хранение являет, Храня ее в бедах, свой дух успокояет, Страдая за нее, когда он помнит то, За что он мучится, вся мука та ничто. Коль чистая душа не хочет быть превратна, За добродетели и мука ей приятна.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Чтоб я не тронута была моей судьбой, Когда поражена, родитель, я тобой, Я тем уже не льщусь; какое сердце твердо Возможет обвинить меня немилосердо? Довольно мужества я, отче мой, явлю, Что преслушанием тебя не прогневлю. Довольно должности я жертвую тоскою: В цветущей младости иду на смерть...
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): К покою. Ты тем скончаешь скорбь и горесть пресечешь, Но к каковой меня ты скорби привлечешь? Мне жизнь твоя тяжка, конец тяжчае будет. Иль мнишь ты, Гостомысл любезну дочь забудет, В котору всю свою надежду положил И для которыя на свете он и жил, То мня, что род его прославится в ней паче?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Но во стенании и в непрестанном плаче Способна ль буду я веселье приключать, Которо от меня ты чаял получать?
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): А как закроешь ты глаза свои сном вечным, Могу ли быть тогда я толь бесчеловечным, Чтоб не встревожил рок сей крепости моей, И в слабость бы не ввел того в кончине дней, Кто милости сея поныне жил не чая, И сына погребал очей не омочая? Когда из глаз моих ток слезный потечет, Какую похвалу народ о мне речет? А слуху моему сей голос будет злобен: Нам твердый Гостомысл во слабостях подобен! Хотя ж я слабости на сердце не пущу, Но дух, тебя лишась, колико возмущу?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Виню ли я тебя, что жизнь тобою трачу? Не обвиняй меня и ты, что горько плачу: Вступлю с Синавом в брак, я помню долг и честь; Но ах! возможно ли такое бремя снесть? Вы прямо видите тоску мою, о боги! Почто твои в сей град вступили, Трувор, ноги.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Коль лютую напасть случаи навели, Крепись и Трувора от мысли удали. Когда ты с жалостью о нем лицо являешь, Ты множишь пламень свой и горесть обновляешь.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Желание свое несчастного любить, Колико я могу, стараюся избыть. Стремительно от сей я мысли убегаю, Но убегающа, совсем изнемогаю. Повсюду страсть моя гоняется за мной, Повсюду множит жар и рушит мой покой. Дражайшу зрака тень повсюду обретаю, И, истребляя страсть, я страсть мою питаю. Рассеян весь мой ум, немилосердный рок Мятет лиющийся во мне кровавый ток. Сама с собою брань имею непрестанно, Разима, рвусь, стеню и стражду несказанно. Не тако в варварских терзается степях Невольник, мучимый в темнице и цепях, Как я, живущая в стране своей природной, В дни счастья твоего, в дни тихости народной. Прошла та жизнь, была которая вредна, И только мучуся я с Трувором одна.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Которы паче всех о граде сем трудились, Во счастии своем подобно повредились. Подобно огорчен и я, и князь Синак Он в брате зря своих препятствие забав, Ту мзду, которой ждал, бедою получает: А Гостомыслу дочь боль вящий приключает.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Конечно, всех грустней Ильмене в сей стране. Не тако горестно и Трувору, как мне: Когда престанет быть любовник мой в надежде, Жить будет без жены противной, как и прежде. А я, лишась его, тому отдамся в власть, Кем вся моя, увы! произошла напасть.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Умолкни! Трувор здесь, сокройся ты отселе!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Сдержись, прискорбный дух, в томящемся, ах! теле.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Начто, дражайшая, ты прочь отсель бежишь? Иль больше уж во мне ты Трувора не зришь?..
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Должна повинну быть родительской я власти.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Для утоления мучительныя страсти.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Дай зренью моему насытиться теперь! В сей день пойдет во храм твоя прекрасна дщерь И тамо присягнет навек меня оставить...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): В сей день!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Ничто тебя не может уж избавить От крайности, куда тя должность привела.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): На что, судьбина, ты Ильмене жизнь дала!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): В безмерной ярости Синав меня злословит, Мне ссылку, а себе в сей день он брак готовит. Уже во граде всем известен сей приказ, А я уж навсегда твоих лишаюсь глаз!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Не огорчай еще его ты части лютой! Довольствуйся без слез последнею минутой! Ты, женской крепостью пример ему подав, Как долгу следовать, подашь ему устав. Коль дева несколько себя преодолеет, Так мужу более еще того довлеет.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Сие ли нашея горячности плоды! Потщимся отвратить толь лютые беды, Доколе время всей надежды не скончало, Которо наше все веселие умчало.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): В сей крайности, мой князь, толь пламенно любя, Чего б не сделала Ильмена для тебя! Но я спасения ни в чем себе не вижу, И все в отчаяньи на свете ненавижу.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Ты слышала, в сей день назначен мой отъезд: Лишаюся навек я сих приятных мест. Глаза покажут мне стези моей дороги, И буду жить я там, где мне прикажут боги. Коль не гнушаешься быть странника женой, Коль любишь ты меня, расстанься с сей страной, И из величества, куда восходишь ныне, Отважься ты со мной жить в бедности в пустыне, С презренным, с выгнанным, с оставленным от всех! Покинь с желанием надежду всех утех, Которы пышностью князей увеселяют, И честолюбия ничем не утоляют. Довольствуйся одним пустынным житием, Будь мне участница в несчастии моем, Которо, коль ты мне вручишь красу и младость, Во несказанную преобратится радость.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Мое прибежище стенания одни. О мой несносный рок! О горестные дни! Неогорчаема любовною судьбою, В уединении, в убожестве с тобою Со всей охотою покойно б я жила И младость бы свою в весельи провела. Но пред родителем как буду я пресдушна? Каков родитель мой, так я великодушна. Я знаю, что мне брак противный приключит, Но с должностью меня ничто не разлучит.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Когда бы ты меня не так любила мало, Так сердце б не такой совет тебе давало. Когда рассудок наш бесстрастно говорит, Там кровь хотя жарка, однако не горит.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Колико тщится днесь Ильмена лицемерить! Хотя бы я клялась, никто не будет верить. Как я тебя люблю, не можно вобразить, Нельзя никак любви сильнее заразить, Что скоро действие, мой князь, тебе покажет, И кто-нибудь когда о том тебе расскажет. Правители небес, которых так мы чтим, Хотят того, чтоб мы уподоблялись им. Явлюся дочерью геройскою в народе И, победив себя, дам действовать природе. Хоть мя в порочну жизнь она не вовлечет, Но злополучие конечно пресечет.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Ты хочешь умереть: тебе ль умреть прилично Во младости своей, прекрасной необычно? Живи и слабости любовной не вини, Живи и грубу мысль, драгая, отмени!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Ничто от мысли сей меня не отвращает. Живи, где рок тебе жилище обещает; Я знаю, что тебе меня лишиться жаль, Но мне моя еще несноснее печаль.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Ты верностью меня, драгая, уверяешь, И ах! без жалости навек меня теряешь. Мучитель не губит того, к кому он щедр, Ни льстец, изверженный во свет из адских недр. В мучительстве, во льсти, в лютейших сих двух ядах Нет казни таковой, в твоих какая взглядах. Глаза твои ко мне в крови являют жар, А ты готовиши смертельный мне удар! Рази! и отделяй печальный дух от тела, И после говори, что жалость ты имела. Я зрю, что ты одно суровство только чтишь, И долгом то зовешь, что ты меня губишь. То ложно, что себя ты оным обесславишь, Когда любовника мучения избавишь: Сию имея мысль, родитель твой свиреп.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Кто любит, тот всегда в своем рассудке слеп: А мне с младенчества отцом моим вперенно, Чтоб сердце было ввек рассудку покоренно.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Оставшие часы не медля пролетят. С какою жалостью покину я сей град: Той град, где вся моя утеха остается!.. Увы! из глаз твоих источник слез лиется!.. Ты плачешь обо мне!.. Жалей меня, жалей! Скажи, Ильмена, мне, скажи в тоске моей, Могу ли я еще надеяться, пылая, Что ты со мной отсель...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): О часть моя презлая!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Моя сплетенна часть с твоею навсегда: Не буду без тебя спокоен никогда. Смягчись, дражайшая, отвергни права люты! И помни, что сии последние минуты Ко отвращенью бед нам дороги теперь...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Я помню только то, что я герою дщерь.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): А то забыла ты, коли ко ни страдаешь, Что ты меня в сей день навеки покидаешь? Возможно ли сие любовнику снести? Спасай меня! Еще ты можешь мя спасти.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Преступка нет нигде подобна сей измене! Меня нарек отец супругом быть Ильмене. Ты знаешь то? Твое веселье претекло.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Но сердце ей меня супругом нарекло.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Преступник истины! Рушитель дружбы, братства! И кровь не делает неправедным препятства. Враг честности!..
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Постой! хоть власть тебе дана, Но Трувору ль терпеть такие имена? Хотя и должен я тебе повиноваться, Но я не так рожден, чтоб мне тебя бояться. Скрепивься ярости толикой уступлю, А слов ни от кого поносных не стерплю.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Иль душу вы мою еще тесните мало?
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Названия сии тебе бездельство дало.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Бездельство дало мне?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Престани говорить.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Противу ты меня что можеши творить?
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Я буду делать то, что честь теперь вещает.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Кто более из вас свирепства ощущает? Коль в злобу вас могла любовью я привлечь, Вонзай мне в грудь хоть ты, хоть ты свой острый меч!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Любовь, гнев, жалость рвут меня его виною. Играйте, страсти все, играйте, страсти, мною!
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Я ради лишь тебя не мщу сего ему, Но дерзостного ты привесть должна к тому, Чтоб прежней не затмил он всей моей приязни, Когда не хочет пасть на месте лютой казни.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Ты казнью мне грозишь?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Дни жизни мне храня, Поди отселе, князь, коль ты любил меня!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Где я ни буду жить, доколе не увяну, Тебя, дражайшая, любити не престану.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Ты Трувора к своим пускаешь пасть ногам В тот день, в который ты со мной идешь во храм?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Прибавьте, небеса, к терпению мне мочи! Сдержитеся от слез, мои печальны очи! Не вспоминай его ты больше предо мной! Я буду без того Синавовой женой.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Коль горестно тебе сие воспоминанье, Так, знать, не кончилось еще твое желанье О получении отъемлемых утех: Оно погибель мне, тебе и стыд, и грех.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Прискорбная душа не о забавах мыслит И только лишь одни свои напасти числит.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Благополучен быть в сей день тобой хощу, Жду радостей своих, в надежде сей грущу. Тьмы будущих приятств в уме изображаю, И представляя то, болезни умножаю. Синавова любовь зовет тебя на трон... Скончай, дражайшая, скончай тоску и стон!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Не возмущай еще души моей ты снова! А я с тобой во храм ийти уже готова.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Я тамо на тебя корону возложу И на престол тебя с собою посажу. Правь город сей со мной, владей страною сею, Подобно как душой и жизнию моею!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): "...Нехорошо быть человеку одному: сотворим ему помощника, соответственного ему..." Теория верная, да где же его взять? Дальше дырка. "...И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились..." Прожгли книжку на самом интересном месте... "...Змей был хитрее всех зверей полевых..." И точка. А дальше страницы выдраны. Про тебя сказано: "Змей был хитрее всех зверей полевых..."
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Какой змей? Ну тебя к черту! Обед готов?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Через полчасика, ваше сиятельство.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Ну-ка, давай по одной рюмочке и закусим...
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Да Адам, понимаешь ли, все запасы спирта проверяет...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Э-ге-ге. Это уж он зря нос сует не в свое дело! Тут каждый сам себе Адам по своему отделу. А тебе удивляюсь - не давай садиться себе на шею. Ты заведующий продовольствием? Ты! Стало быть, можешь полновластно распоряжаться. Я привык выпивать перед обедом по рюмке и работаю не меньше, если не больше других... Адамов!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Верно, правильно, гражданин Змей!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Постой...
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Да нету, нету - я целое утро слушаю. Пусто, брат Змей!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Ты брось эту моду меня змеем называть.
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Я без чтения - должен заметить - скучаю... И как же это я "Графа Монте-Кристо" посеял, ах ты, господи! Вот подобрал в подвале... Только всего и осталось от книжки. Да... При этом про наших пишут: про Адама и Еву.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Чушь какая-нибудь мистическая!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Скучно в пустом мире!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Я с радостью замечаю, что ты резко изменился после гибели. И все-таки, что бы ни говорили, я приписываю это своему влиянию. Литература - это великое дело!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Я из-за ноги изменился. Стал хромой, драться не могу и из-за этого много читаю, что попадет под руку. Но вот, кроме этой разорванной книги, ничего не попалось...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Так давай еще раз прочитаем мой роман!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Читали уже два раза...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): И еще раз послушай. Уши у тебя не отвалятся! "...Глава первая. Там, где некогда тощую землю бороздили землистые, истощенные..." Я, видишь ли, поправляю постепенно. Вставил слово "истощенные". Звучит?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Почему ж не звучит... Звучит!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Да-с... "...истощенные лица крестьян князя Волконского..." После долгого размышления я заменил князя Барятинского - князем Волконским... Замечай!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Я заметил.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Учись!.. "...Волконского, ныне показались свежие щечки колхозниц... - Эх, Ваня, Ваня! - зазвенело на меже..."
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Стоп! Станция! Вот ты, я понимаю, человек большой. Пишешь ты здорово, у тебя гений. Объясни ты мне, отчего литература всегда такая скучная?
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Дурак ты, вот что я тебе скажу!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): За печатное я не скажу. Печатное всегда тянет почитать, а когда литература... "Эх, Ваня, Ваня", и более ничего. Межа да колхоз!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Господи! Какая чушь в голове у этого человека, сколько его ни учи! Значит, по-твоему, литература только писаная - да? И почему всегда межа да колхоз? Много ты читал?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Я массу читал.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Когда хулиганил в Ленинграде? То-то тебя из союза выперли за чрезмерное чтение...
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Что ты меня все время стараешься ткнуть? Правильно про тебя сказано в книге: "полевой змей"! А про меня было так напечатано : "Умерло, граф, мое прошлое".
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Ох, до чего верно сказал покойный Аполлон Акимович на диспуте: не мечите вы, товарищи, бисера перед свиньями! Историческая фраза!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Она не любит его.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Кто кого?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Ева Адама не любит.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): А тебе какое дело?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): И я предвижу, что она полюбит меня.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Что такое?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Она не любит Адама. Я проходил ночью мимо их шатра и слышал, как она плакала.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Шатаешься по ночам?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): И Дарагана не любит, и тебя не любит, а великий Ефросимов... Ну, так он великий, при чем он тут? Стало быть, мое счастье придет...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Однако... Вот что... Слушай: я тогда на пожаре в банк завернул в Ленинграде - там у меня текущий счет - и вынул из своего сейфа. Это - доллары. Тысячу долларов тебе даю, чтобы ты отвалился от этого дела.
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): На кой шут мне доллары.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Не верь ни Адаму, ни Дарагану, когда они будут говорить, что валюта теперь ничего не будет стоить на земном шаре. Советский рубль - я тебе скажу по секрету - ни черта не будет стоить... Не беспокойся, там народ остался... А если хоть два человека останутся, доллары будут стоить до скончания живота. Видишь, какой старец напечатан на бумажке? Это вечный старец! С долларами, когда Дараган установит сообщение с остальным миром, ты на такой женщине женишься, что все рты расстегнут... Это тебе не Аня-покойница... А возле Евы нет тебе места, хромой черт! На свете существуют только две силы: доллары и литература.
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Оттесняют меня отовсюду, калеку! Гением меня забиваешь! Читай дальше роман!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): То-то. "...свежие щечки колхозниц. - Эх, Ваня, Ваня..."
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Зазвенело на меже! Заколдованное место! Но неужели, друзья, вы можете читать в такой час? Как же у вас не замирает сердце? Слышите? Ничего, ничего!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Ничего нет, я с утра дежурю! Вот я тебе цветов набрал, Ева.
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Довольно, Маркизыч, у меня весь шатер полон букетами. Я не успеваю их ни поливать, ни выбрасывать.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Сущая правда! И этот букет, во-первых, на конский хвост похож, а во-вторых, нечего травой загромождать шатер... Это жульничество... Деньги взял? Аморальный субъект...
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Что там такое?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Ничего, ничего, я молчу. Я человек купленный.
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Ну вас к черту, ей-богу, обоих! Вы с вашими фокусами в последнее время мне так наскучили! Обед готов?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Сейчас суп посмотрю.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Кок! Посмотри суп, все голодны.
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Если ты хочешь помочь человеку, который желает учиться, то не сбивай его. Повар - не кок, а кук.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Разные бывают произношения.
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Не ври.
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Повар - кук? Запишу. На каком языке?
Ева (Адам и Ева, Булгаков): По-английски.
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Так. Сейчас.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Ева, мне нужно с тобой поговорить.
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Мне не хотелось бы...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Нет, ты выслушай!
Ева (Адам и Ева, Булгаков): Ну.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Кто говорит с тобою в глуши лесов? Кто? До катастрофы я был не последним человеком в советской литературе. А теперь, если Москва погибла так же, как и северная столица, я единственный! Кто знает может быть, судьба меня избрала для того, чтобы сохранить в памяти и записать для грядущих поколений историю гибели! Ты слушаешь?