xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Коблов (Невольницы, Островский): Вы мне телеграфируйте, что такое там у них.
Стыров (Невольницы, Островский): Непременно.
Мирон (Невольницы, Островский): Как же вы хотите, чтобы я пил?
Стыров (Невольницы, Островский): Да я вовсе не хочу. С чего ты взял?
Коблов (Невольницы, Островский): Дней пять пробудете, с проездом?
Стыров (Невольницы, Островский): Да, я думаю, не более.
Мирон (Невольницы, Островский): Нет, уж вы этого теперь от меня не дождетесь, потому я от себя надеюсь...
Стыров (Невольницы, Островский): Вот и прекрасно.
Мирон (Невольницы, Островский): Кабы в том что хорошее было, ну, тогда бы, пожалуй, отчего ж не выпить; а то ведь это только наша глупость одна и даже со вредом... Так к чему же это? Кому нужно? Кто себе враг? Да, кажется, наставь мне в рот воронку да насильно лей, так и то я... нет, не согласен; увольте, скажу...
Стыров (Невольницы, Островский): Как же ты прежде-то?
Мирон (Невольницы, Островский): Так как прежде мы были на холостом положении, ну уж аккуратности этой и не наблюдаешь; а теперь как можно! Теперь надо себя стараться содержать...
Стыров (Невольницы, Островский): Ну, хорошо, я тебя возьму на пробу, только уж не взыщи, если...
Мирон (Невольницы, Островский): Да нет, Евдоким Егорыч, ожидать мудрено, чтобы... Ни к чему не ведет, вот главное... Не хорошо, дурно, очень дурно.
Стыров (Невольницы, Островский): Сегодня же ты и поступишь. Я сейчас уезжаю; смотри без меня за порядком, за чистотой в доме, за всем.
Мирон (Невольницы, Островский): Понимаю, очень понимаю.
Стыров (Невольницы, Островский): Кто будет меня спрашивать, отказывай, говори, что меня в городе нет.
Мирон (Невольницы, Островский): Никого не буду принимать, вот как. Ох, как я вас понимаю!
Стыров (Невольницы, Островский): Понимать тебе нечего, а надо слушать и исполнять.
Мирон (Невольницы, Островский): Да уж вот как стараться буду, уж вот как... ну, уж одно слово... вот уж как; как раб... самый... который...
Стыров (Невольницы, Островский): Хорошо, ступай! Пособи там собрать мои вещи, ты это дело знаешь.
Мирон (Невольницы, Островский): Слушаю-с.
Коблов (Невольницы, Островский): Я пойду ответ напишу на телеграмму. Да надо приказать, чтобы лодка была готова принять вас, а то они проспят, пожалуй.
Стыров (Невольницы, Островский): Я за вами посылал, Артемий Васильич.
Мулин (Невольницы, Островский): Что вам угодно, Евдоким Егорыч?
Стыров (Невольницы, Островский): Я записку составил, она там у меня, в кабинете на столе; надо ее хорошенько редактировать.
Мулин (Невольницы, Островский): Велика?
Стыров (Невольницы, Островский): Листов шесть, семь.
Мулин (Невольницы, Островский): А к какому времени вам она нужна будет, Евдоким Егорыч?
Стыров (Невольницы, Островский): Через неделю, не далее. Успеете?
Мулин (Невольницы, Островский): Как не успеть! Я сегодня же и начну заниматься.
Стыров (Невольницы, Островский): Только уж сами и перепишите начисто; это дело важное и весьма секретное; я, кроме вас, никому поручить его не могу.
Мулин (Невольницы, Островский): Благодарю вас и постараюсь оправдать ваше доверие.
Стыров (Невольницы, Островский): Да вы уж не один раз оправдывали. Я вам, любезнейший Артемий Васильич, больше доверю, чем это дело, я вам доверяю жену свою. Я получил телеграмму и сейчас уезжаю на несколько дней. Прошу вас на это время поступить в распоряжение Евлалии Андревны и быть ее кавалером. Если вздумает она погулять на бульваре или в общественном саду, так уж вы, пожалуй, будьте при ней неотлучно.
Мулин (Невольницы, Островский): Я прошу вас, Евдоким Егорыч, если только возможно, освободить меня от этой обязанности.
Стыров (Невольницы, Островский): Почему это?
Мулин (Невольницы, Островский): Наш город -- сплетник, ужасный сплетник; за неимением новостей он ежедневно сам сочиняет внутренние известия.
Стыров (Невольницы, Островский): Что же могут сочинить про вас?
Мулин (Невольницы, Островский): Наше городское воображение отважно, оно ни перед чем не останавливается. Для людей, которым нужно говорить во что бы то ни стало, у которых зуд в языке, -- святого ничего нет.
Стыров (Невольницы, Островский): Пусть говорят; мы с женой не боимся разговоров, да и вы не красная девушка. На что вам беречь свою репутацию? Иль жениться задумали? Вам еще рано, погодите немного! Нельзя же нашим женам без кавалера оставаться!
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы уезжаете?
Стыров (Невольницы, Островский): Да, сейчас. И вот оставляю тебе кавалера, Артемия Васильича. Тебе выезжать ведь некуда?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, куда же! Я никуда не поеду без вас.
Стыров (Невольницы, Островский): А если вздумаешь в сад или на бульвар, так приглашай с собой Артемия Васильича.
Евлалия (Невольницы, Островский): Очень рада. Вы ненадолго?
Стыров (Невольницы, Островский): Не знаю; как дела потребуют; во всяком случае не более как на неделю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Вам не скучно будет со мной?
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, разве так говорят? Ты на комплименты напрашиваешься.
Софья (Невольницы, Островский): А что ж за беда! Пусть молодой человек учится, ему в жизни пригодится.
Мулин (Невольницы, Островский): Мне учиться незачем; я и так умею.
Евлалия (Невольницы, Островский): А правду умеете говорить?
Мулин (Невольницы, Островский): И правду умею, когда нужно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Только когда нужно? Да разве не всегда нужно правду говорить?
Софья (Невольницы, Островский): Да что вы, ребенок, что ли? Вас это удивляет, что люди не всегда правду говорят?
Евлалия (Невольницы, Островский): Так зачем же нас учили?
Софья (Невольницы, Островский): Да кто нас учил? Учителя. Им нельзя было не учить чему-нибудь, им за это деньги платят; а жить учиться уж мы должны сами.
Стыров (Невольницы, Островский): Вы, я вижу, в философию ударились. Философствуйте на здоровье; а нас извините, мы вас оставим. Пойдемте, Артемий Васильич, я вам покажу записку, про которую говорил.
Евлалия (Невольницы, Островский): Зачем так шутить? Мужчины в самом деле могут подумать, что мы не всегда говорим правду.
Софья (Невольницы, Островский): Да разве я шутила, разве это шутки? Какие у вас еще ребячьи понятия! Это слезы, а не шутки. Женщина не только не всегда должна говорить правду, а никогда, никогда. Знай правду только про себя.
Евлалия (Невольницы, Островский): А других обманывать?
Софья (Невольницы, Островский): Конечно, обманывать, непременно обманывать.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да зачем же?
Софья (Невольницы, Островский): Вы только подумайте, как на нас смотрят мужья и мужчины вообще! Они считают нас малодушными, ветреными, а главное, хитрыми и лживыми. Ведь их не разубедишь; так зачем же нам быть лучше того, что они о нас думают? Они считают нас хитрыми, и надо быть хитрыми. Они считают нас лживыми -- и надо лгать. Они только таких женщин и знают; им других и не нужно, только с такими они и умеют жить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, что вы говорите!
Софья (Невольницы, Островский): Что ж по-вашему? Начать мужу доказывать, что я, мол, хорошая, серьезная женщина, гораздо умнее тебя, и чувства у меня гораздо благороднее, чем у тебя. Ну, что ж, доказывайте; а он будет улыбаться да думать про себя: "Пой, матушка, пой! Знаем мы вас; тебя на минуту без надзору оставить нельзя". Ну, утешительное это положение?
Евлалия (Невольницы, Островский): Да неужели это так?
Софья (Невольницы, Островский): Поживите, так увидите.
Евлалия (Невольницы, Островский): Но если мы лучше, так мы должны стать выше их.
Софья (Невольницы, Островский): Да как вы станете, коли в их руках власть, власть, ужасная тем, что она опошляет все, к чему ни коснется. Я говорю только про наш круг. Посмотрите, взгляните, что в нем! Посредственность, тупость, пошлость; и все это прикрыто, закрашено деньгами, гордостью, неприступностью, так что издали кажется чем-то крупным, внушительным. Наши мужья сами пошлы, и ищут только пошлости, и видят во всем только пошлость.
Евлалия (Невольницы, Островский): Это вы говорите про женатых, а холостые?
Софья (Невольницы, Островский): Такие же.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, уж я вам положительно не верю.
Софья (Невольницы, Островский): Как угодно. Дай Бог только, чтобы разочарование вам не очень дорого обошлось. Нет, я вижу, что вы совсем не знаете наших мужчин.
Евлалия (Невольницы, Островский): Но ведь в нашем кругу много иностранцев.
Софья (Невольницы, Островский): Да разве они лучше наших? Наши дружатся с ними, братаются, перенимают от них новые пошлости да сальные каламбуры и воображают, что живут по-европейски. Мой муж тоже уважает Европу и очень хвалит. Он бывал на юге Франции, знаком там со многими фабрикантами; но что же он вынес из этого знакомства? Он говорит: "Там мужья-то еще круче нашего с женами обращаются, там они вас вовсе за людей не считают". Вот вам и Европа! Не надо нашим мужьям хороших жен! Они воображают, что жены-то еще пошлее и глупее их, и чрезвычайно довольны своей судьбой и счастливы. Если б Бог, каким-нибудь чудом, открыл им глаза и они бы увидали, что такое их жены в самом-то деле, насколько они выше их по уму, по чувствам, по стремлениям, как противны женской душе их хищнические инстинкты, они бы потерялись, затосковали, запили бы с горя.
Евлалия (Невольницы, Островский): Как же вы переносите такую жизнь?
Софья (Невольницы, Островский): Человек ко всему может примениться. Прежде мне очень тяжело было, а теперь и я не много лучше их; я такая, какую им нужно. Рано или поздно и с вами то же будет, или начнете дни и ночи в карты играть.
Стыров (Невольницы, Островский): Ну, что ж, решили вы свой спор?
Коблов (Невольницы, Островский): О чем?
Евлалия (Невольницы, Островский): Всегда ли нужно правду говорить?
Коблов (Невольницы, Островский): Ну, я женское решение этого вопроса давно знаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какое же оно?
Коблов (Невольницы, Островский): Правду можно говорить иногда только приятельницам, и то с большой осторожностью; а мужьям никогда.
Софья (Невольницы, Островский): А вы женам разве говорите правду?
Коблов (Невольницы, Островский): Ну, это другое дело; нашу правду вам незачем и знать. С вас довольно и того, что мы находим нужным сказать вам; вот вам и правда, и другой никакой для вас нет.
Евлалия (Невольницы, Островский): Мне кажется, вы на жену смотрите, как на невольницу.
Коблов (Невольницы, Островский): А что ж такое, хоть бы и так? Слово-то, что ли, страшно? Вы думаете, я испугаюсь? Нет, я не пуглив. По мне, невольница все-таки лучше, чем вольница.
Стыров (Невольницы, Островский): Однако мне пора. Прощайте!
Евлалия (Невольницы, Островский): Не проводить ли мне вас на пароход?
Стыров (Невольницы, Островский): Нет, зачем! Там толкотня, суета.
Коблов (Невольницы, Островский): И мы домой, Софья Сергевна!
Софья (Невольницы, Островский): Хорошо, поедем.
Марфа (Невольницы, Островский): Уехали, что ли? Нет еще, целуются; прощаются. Не забыл ли Евдоким Егорыч чего? Это чья шляпа-то? А, это Артемия Васильича... ну, он, чай, вернется за ней.
Стыров (Невольницы, Островский): Подождите, я на одну минуту, я забыл кой-что... Марфа, слушай! Береги Евлалию Андревну без меня! Ты знаешь, как я ее люблю.
Марфа (Невольницы, Островский): Да как же, помилуйте! Нешто я не вижу?
Стыров (Невольницы, Островский): Я в дороге все буду думать о ней: что она делает? не скучает ли?
Марфа (Невольницы, Островский): Уж как не думать? Конечно, думается.
Стыров (Невольницы, Островский): Так ты уж и не отлучайся от нее! Я, как приеду, так потребую от тебя отчет: что она без меня делала, говорила, даже думала. Я так ее люблю, что, понимаешь ли ты, мне все это приятно знать... все, все... мне это очень приятно.
Марфа (Невольницы, Островский): Понимаю, Евдоким Егорыч, будьте покойны.
Стыров (Невольницы, Островский): Не то чтоб я... ну, ты понимаешь; а уж я ее очень люблю. Так что смотри. Ну, не все же ей дома сидеть.
Марфа (Невольницы, Островский): Конечно, дело молодое...
Стыров (Невольницы, Островский): Так для прогулок или выехать куда я просил Артемия Васильича; а вот дома-то ты...
Марфа (Невольницы, Островский): Да уж будьте покойны! Ишь ты, старичок-то!.. Что он дал-то? Пять рублей... Значит, услуги требует. Что ж, ничего, не больно скупо. Да за что и дать-то больше? Доносить-то, должно быть, нечего будет. А коли будет что, так и с другой стороны, гляди, перепадет; тоже не поскупятся. Бери то с того, то с другого -- отличное дело. Люблю я такие места. Только умей себя вести, а то на что лучше! Чу! Уехали. Пойти показать Липатычу, куда платье да белье Евдокима Егорыча убрать; там всё пораскидали.
Мулин (Невольницы, Островский): Честь имею кланяться.
Евлалия (Невольницы, Островский): Куда вы?
Мулин (Невольницы, Островский): В контору.
Евлалия (Невольницы, Островский): Еще поспеете. Разве вам не приятно посидеть со мной десять минут?
Мулин (Невольницы, Островский): Очень приятно; но у меня есть дело: Евдоким Егорыч поручил мне большую и спешную работу.
Евлалия (Невольницы, Островский): Это одни отговорки. Вот уж больше недели мы живем в одном доме, и вы ни разу не удостоили меня вашей беседы.
Мулин (Невольницы, Островский): Что вы говорите, помилуйте! Чуть не каждый день я у вас обедаю, да и по вечерам мы часто беседуем довольно долго.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, болтаем глупости, от которых уши вянут. Вы, впрочем, больше с мужем разговариваете да с посторонними, а не со мной. А вот так, наедине, вы ни разу...
Мулин (Невольницы, Островский): Наедине? Не помню... кажется, нет.
Евлалия (Невольницы, Островский): И вы никогда не искали случая, вы даже как будто стараетесь избегать его.
Мулин (Невольницы, Островский): Избегать -- не избегаю и искать -- не ищу. У нас нет никаких дел, никаких общих интересов с вами; нет ничего такого, что бы заставило меня искать случая говорить с вами наедине.
Евлалия (Невольницы, Островский): Интересов! А сама я для вас не интересна?
Мулин (Невольницы, Островский): Я вас не понимаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Вам не интересно знать, например, почему я вышла замуж за человека, который вдвое старше меня?
Мулин (Невольницы, Островский): Признаюсь вам, я и не думал об этом; это до меня нисколько не касается.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, касается.
Мулин (Невольницы, Островский): Каким образом? Объясните, сделайте одолжение!
Евлалия (Невольницы, Островский): Мы с вами знакомы давно, задолго еще до моего замужества. Помните, как мы, бывало, в зале у маменьки музыку Шопена слушали, а на акте вальс танцевали; помните, с балкона на звезды смотрели.
Мулин (Невольницы, Островский): Очень хорошо помню.
Евлалия (Невольницы, Островский): Неужели вы никогда не замечали, неужели не видали?
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, видел.
Евлалия (Невольницы, Островский): И оставались равнодушны?
Мулин (Невольницы, Островский): Кто же вам сказал, что я оставался равнодушен?
Евлалия (Невольницы, Островский): Так что же?.. Вам стоило только слово сказать, протянуть руку, и я пошла бы за вами без оглядки хоть на край света.
Мулин (Невольницы, Островский): Я это очень хорошо знал, и, если бы был богат, я бы не задумался ни на минуту. Но, Евлалия Андревна, каждый дельный человек думает о своей судьбе, вперед составляет себе планы; благородная бедность в мои планы не входила. Я мог предложить вам только нищету, и вы бы ее приняли. Нет, вы лучше поблагодарите меня, что я не погубил вас и не запутал себя на всю жизнь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Значит, вы жалели, берегли меня?.. Вы любили меня?.. Очень?
Мулин (Невольницы, Островский): Да, вы мне нравились... Нет, зачем скрывать! Я любил вас.
Евлалия (Невольницы, Островский): И только бедность помешала нашему счастью?
Мулин (Невольницы, Островский): Да, конечно, только бедность, ничего больше.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я так и думала. Теперь выслушайте меня, выслушайте мое оправдание!
Мулин (Невольницы, Островский): Зачем, Евлалия Андревна! Не надо.
Евлалия (Невольницы, Островский): Надо, Артем Васильич. Вы можете думать очень дурно обо мне, вы можете подумать, что я польстилась на деньги Евдокима Егорыча, что я продала себя. Я дорожу вашим мнением.
Мулин (Невольницы, Островский): Ничего дурного я о вас не думаю; я знаю, что вас выдали почти насильно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Насильно выдать замуж нельзя: я -- совершеннолетняя. Меня можно осуждать за то, что я слабо сопротивлялась, скоро сдалась. Да, все вправе осуждать меня за это; но не вы, Артемий Васильич.
Мулин (Невольницы, Островский): Почему же?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я знала, что вы живете в одном доме с Евдокимом Егорычем, что вы будете близко, что я могу вас видеть каждый день...
Мулин (Невольницы, Островский): Что вы говорите?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я принесла жертву для вас... я хотела уничтожить препятствие, которое нас разделяло.
Мулин (Невольницы, Островский): Вы уничтожили одно и создали другое: тогда вы были свободны, теперь у вас муж.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, не говорите! Я не люблю его и не полюблю никогда. Я не знала... я думала, что выйти замуж без любви не так страшно; а потом... ах, нет... ужасно... перестанешь уважать себя. Он мне противен.
Мулин (Невольницы, Островский): Может быть, но я-то обязан Евдокиму Егорычу всем своим существованием и чувствую к нему глубокую благодарность. Не забудьте, я пользуюсь его доверием; он доверяет мне все, он доверил мне и вас. Злоупотреблять доверием у нас считается уж не проступком, а преступлением; это бесчестно, грязно...
Евлалия (Невольницы, Островский): Подбирайте, подбирайте: гадко, скверно, мерзко. Ну, так что же вы тут... стоите передо мной? Я не понимаю! Что вам нужно от меня?
Мулин (Невольницы, Островский): Ничего не нужно; вы сами меня остановили.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да что у вас глаз нет, что ли? Вы слепы? Разве вы не видите, как я страдаю? Меня увезли от вас, три года возили по всей Европе... я старалась забыть вас , но не могла... Я все еще люблю вас... Разве вы не видите?
Мулин (Невольницы, Островский): Вижу, и вижу также, что надо помочь этой беде, что я должен принять меры.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какие "меры"?
Мулин (Невольницы, Островский): Мне надо переехать из вашего дома.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, вот что.
Мулин (Невольницы, Островский): Я уж говорил Евдокиму Егорычу, что и мне неудобно, и его я стесняю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Так убирайтесь, убирайтесь; кто вас держит!
Мулин (Невольницы, Островский): Он не желает, чтоб я переезжал; но теперь это становится необходимым, и я настою.
Евлалия (Невольницы, Островский): Убирайтесь, сделайте одолжение!
Мулин (Невольницы, Островский): Я только дождусь его приезда.
Евлалия (Невольницы, Островский): Чем скорей, тем лучше.
Мулин (Невольницы, Островский): Честь имею кланяться!
Евлалия (Невольницы, Островский): Да постойте же, постойте! Куда вы? Это странно: придет человек, повернется... не успеешь слова сказать.
Мулин (Невольницы, Островский): Что вам угодно?
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы забудьте то, что я говорила сейчас! Вы не верьте моим словам: я сама не знаю, что со мной... на меня иногда находит... Все это вздор, глупый порыв... Вам переезжать из нашего дома незачем, решительно незачем... Я не стану искать свидания с вами... будем видеться только при муже, при посторонних... Так зачем же вам переезжать? Зачем бежать? Ведь это смешно...
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, оно, знаете ли, все-таки покойнее.
Евлалия (Невольницы, Островский): Для кого?
Мулин (Невольницы, Островский): Для меня.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какое же вам беспокойство жить здесь?
Мулин (Невольницы, Островский): Да не только беспокойство, даже опасность.
Евлалия (Невольницы, Островский): Чего же или кого вы боитесь?
Мулин (Невольницы, Островский): Вас, а более всего самого себя. Сохрани Бог! Ведь без ужаса нельзя себе представить, какие могут быть последствия. Я еще молод, вы тоже... На грех-то мастера нет.
Евлалия (Невольницы, Островский): Довольно, довольно! Уж, пожалуйста, не придумывайте! Оставайтесь! Чего вам бояться? Ведь уж я вам сказала, что мы будем видаться только при посторонних. Чего же вам!
Мулин (Невольницы, Островский): Да, если так... пожалуй, конечно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Так вы останетесь?
Мулин (Невольницы, Островский): Извольте, останусь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, по рукам. Вот так. Будем друзьями!
Мулин (Невольницы, Островский): Друзьями, друзьями, и ничего более.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, да, еще бы! Ах, пожалуйста, не думайте дурно обо мне, Артемий Васильич! Я хорошая женщина.
Мулин (Невольницы, Островский): Помилуйте, смею ли я сомневаться. До свидания, Евлалия Андревна! Мне пора за дело приниматься.
Евлалия (Невольницы, Островский): До свидания, милый Артемий Васильич!
Мулин (Невольницы, Островский): Разве милый?
Евлалия (Невольницы, Островский): Милый, милый!
Мулин (Невольницы, Островский): Что вы, что вы?
Евлалия (Невольницы, Островский): Поцелуйте мою руку!
Мулин (Невольницы, Островский): Извольте, с удовольствием.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ведь вы моя первая и единственная страсть! Уходите!
Мулин (Невольницы, Островский): Прощайте!
Евлалия (Невольницы, Островский): Пять лет я мечтала, пять лет дожидалась свидания с ним... Он боится себя... Он меня еще любит. Как я счастлива! Как я счастлива! Мечта моей жизни сбывается. О, я еще увижу радости. Единственная моя радость -- это он; мне больше ничего не нужно.
Силан (Горячее сердце, Островский): Слышал ты, пропажа-то у нас?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Слышал.
Силан (Горячее сердце, Островский): Вот она где у меня сидит, пропажа эта. По этому случаю, теперь, братцы мои -- господа приказчики, У меня чтоб аккуратно: в девятом часу чтоб дома, и ворота на запор. А уж это, чтоб по ночам через забор лазить, -- уж это заведение надо вам бросить; а то сейчас за ворот, да к хозяину.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Чудак ты человек, да коли нужно.
Силан (Горячее сердце, Островский): Мое дело: было б сказано, а там, как знаете! Я теперь необнаковенно зол, вот как зол, беда! Доходишь?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ни папаши, ни мамаши, Дома нету никого, Дома нету никого, Полезай, милый, в окно.
Силан (Горячее сердце, Островский): Песня важная.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Песня расчудесная, в какой хочешь компании пой; только вот перебор... смотри хорошенько! Видишь? не выходит, да и на поди!
Силан (Горячее сердце, Островский): Я так полагаю, друг любезный, тебе это самое занятие лучше бросить.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Зачем же мне его бросать, дядюшка Силантий? Что я труда положил, ты то подумай!
Силан (Горячее сердце, Островский): Много тебе муки мученицкой за него.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Мука-то ничего, а убытку много, это верно; потому гитара струмент ломкий.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ежели ее с маху да об печку, тут ей и конец.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Конец, братец ты мой, конец, плакали денежки.
Силан (Горячее сердце, Островский): Об печку? А? Придумал же хозяин экую штуку; как увидит эту самую гитару и сейчас ее об печку! Чудно!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Не все об печку, дядюшка Силантий, две об голову мою расшиб.
Силан (Горячее сердце, Островский): И довольно это, должно быть, смешно; потому гул по всему дому.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Кому смешно, а мне...
Силан (Горячее сердце, Островский): Больно? Само собой, если краем...
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ну, хоть и не краем... Да уж я за этим не гонюсь, голова-то у меня своя, не купленая; а за гитары-то я деньги плачу.
Силан (Горячее сердце, Островский): И то правда. Голова-то поболит, поболит, да и заживет; а гитару-то уж не вылечишь.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А что, не убираться ли мне! Как бы хозяин не увидал.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ни папаши, ни мамаши, Дома нету никого,
Силан (Горячее сердце, Островский): Постой-ка! Никак вышел! И то! Уходи от греха! Или стой! Притулись тут; он дальше крыльца не пойдет, потому ленив.