xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): Твоим младым летам приличен, свойствен жар, С которым, государь, стремишься на сраженье; Любви к отечеству похвальное внушенье! Ах, дал бы Бог венчать свободою нам бой!.. Но я исполнил долг. Покрытый сединой, Я почерпнул совет не в пылкости сердечной, Всегда решительной минутой скоротечной, Но в долгих опытах прожитых мною лет, И, старец, вправе я нельстивый дать совет. Он робким кажется; но смелость нужно вою; В советах истиной вещать хощу одною. Посол вступает к нам: Димитрий, не забудь, Что предложить тебе избрать надежный путь, Которым возвести отечество обязан, Что Русский весь народ с твоим глаголом связан.
Посол (Димитрий Донской, Озеров): Российские князья, непобедимый хан Задонския орды и всех восточных стран, И Русския земли верховный обладатель, Ваш грозный судия, крамольников каратель, Ту руку, коею нанесть вам должен смерть, Благоволил еще ко благости простерты Остановляет он грозящи вам удары, И за Непрядвою удержаны Татары, С Мамаем девять орд и семьдесят князей, С ним странный исполин, наездник Челубей *, Чья грудь широкая, как бы стена средь боев, Чей меч ужаснее великой рати воев. Против наших сил вам можно ль устоять? Смиритесь лучше вы, рассейте вашу рать, Отправьте должну дань, покорствуя Мамаю! Я именем его вам милость обещаю. Раскаяние зря, решится он простить И вашу жизнь еще позволит вам продлить.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): О, дерзостный посол надменнейшего хана! Обширность видел ты российских воев стана, Здесь видишь храбрых сонм: и жизнь, как некий дар, Нам смеешь предлагать от благости татар! Но жить еще кому, иль нам, или Мамаю, Оружие решит; и твердо уповаю, Что чудный крепостью и справедливый Бог Поможет нам сотреть гордыни вашей рог; Поможет нам отмстить убийства, расхищенья, Пожары, грабежи, все роды истребленья, Которые от вас Россия пренесла. Вот ваши подвиги, вот славныя дела, На что осылаяся, вы требуете дани! Но брань конец правам, добытым через брани. Осталось мужество единым нам добром: И хану дань несем не златом, не сребром; Нет, дани для него мы собрали иныя: Мечи булатные и стрелы каленыя. Пусть оныя принять Непрядву перейдет!
Посол (Димитрий Донской, Озеров): По праву сильного, все ваши земли, домы И все имущество - стяжание татар, И самый солнца свет вам ханов наших дар.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Но право храброго мечом отмщать убийство, Свободу защищать и отражать насильство.
Посол (Димитрий Донской, Озеров): Или не помните Батыевых побед?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Для мести нам Батый оставил вечный след.
Посол (Димитрий Донской, Озеров): Страшитесь раздражить Мамая непокорством!
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Татарин, я твоим скучаю уж упорством; Но, чтя в лице посла народныя права, Презренье мой ответ на дерзкия слова. Ты наше войско зрел, решимость нашу знаешь: Чего же медлишь здесь? Чего ты ожидаешь? Иди к пославшему и возвести ему, Что Богу Русский князь покорен одному.
Посол (Димитрий Донской, Озеров): Иду отсель. Но знай, о князь высокомерный, Что будет над тобой Мамая гнев примерный! И от сего часа, покорствуй ты иль нет, Наш хан Димитрию пощады не дает: Для русских всех князей на милость он склонится; С тобою же никак, ничем не примирится: И будет тот владеть престолом и Москвой, Кто явится к нему с твоей в руках главой.
UNKNOWN (Димитрий Донской, Озеров): Ордынец дерзостный!..
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Оставь его безумство! Престола хищника послу прилично буйство. Скажи, что я горжусь Мамаевой враждой: Кто чести, правде враг, тот враг, конечно, мой.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Вы видели, князья, татарскую гордыню. России миру нет, доколь ее в пустыню Свирепостью своей враги не превратят, Иль, к рабству приучив, сердец не возвратят. И не введут меж нас свои злочестны нравы. От нашей храбрости нам должно ждать управы, В крови врагов омыть прошедших лет позор И начертать мечом свободы договор. Тогда поистине достойными отцами Мы будем россиян, освобожденных нами.
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): Я прежде, государь, противился войне: Теперь согласным лишь с тобою должно мне. Какой Российский князь пребудет равнодушен, Словам посла внимав, и, сердцем раб послушен, Захочет в страхе жить и дни, как цепи, влечь? Кто склонится на мир, когда убийства меч Главе вождя князей паденьем угрожает? Пусть хан тебе даст мир иль всех нас поражает!
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Но ждать ли, чтоб Мамай Непрядву перешел? И нашей храбрости сия ль река предел? Коль в поле боевом нам суждена свобода; Во стане ль заключась, ордынцев ждать прихода? Отважностью, князья, предупредим их труд! Посольские следы к их стану нас ведут. Смятенье принесем для них внезапным боем И ханские шатры их трупами покроем!
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Так, там вранам степным их предадим тела! Но вечереет день, и храбрыя дела Должны ль сокрыты быть в покровах ночи мрачной? Ах, нет: чрез ряд веков, как бы чрез ток прозрачной, Они должны сиять в блестящей их красе. При первом свете дня, по утренней росе, Следы горячие к бессмертию проложим И явностию дел их славу мы умножим! Тверский, вид мужества носящий на челе, Начальствуй завтра ты на правом войск крыле! Крыло же левое пускай ведет Смоленский; А ты, почтенный муж, князь мудрый Белозерский, Известный доблестьми, ты полк веди большой, С сторожевым за лес пусть брат засядет мой И, выждав случай там к внезапну нападенью, Способствует врагов к сугубому смятенью! Но полк передовой я завтра сам веду.
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): Какую, государь, вещаешь нам беду! Тебе ль в опасности вдаваться ныне можно И несть свою главу врагам неосторожно? Для россов, счастливых правлением твоим, Младой, цветущий век твой должен быть храним; И подданных покой в твоей хранится длани.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Мой долг: в день мира суд, и мужество в день брани. Могу ли ратнику сказать: иди вперед, Коль духу мой пример ему не придает? И если Бог судил в своем благом совете, Для счастья Россиян мне дни продлить во цвете, Чего страшитеся? Средь вражеских полков Приосенит меня, как щит, его покров. Идите же, друзья, и войскам объявите, Что к утру бой решен! Их ярость возбудите, Пролейте мести жар в ретивы их сердца! Кто над могилою иль деда, иль отца Не плакал о бедах Российского народа? Днесь мщенье предстоит, наградою свобода; Надеждой верною Бог крепости и сил, Чей дух Израиля в пустыне предводил, И был кто некогда поборник Маккавею. Одушевите рать отважностью своею!
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Сынов отечества для радостных сердец Какое чувствие, раздору зря конец, Который разделял Владимира потомство! Одних поистине мужей великих свойства Соединять умы, поставить целью честь И мысли всей страны своею мыслью весть. Бояре и князья, народ и воеводы Через тебя горят желанием свободы; Разноначальственна Российская земля, Покорна одному, твоим словам внемля.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Счастливее стократ, кто, в неизвестной доле Рождением сокрыт, в своей свободен воле И может чувствами души располагать!
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Прилично ль на судьбу Димитрию роптать! Иль хочешь возвестить, что мы увидим вскоре Отечественный край вновь гибнущим в раздоре, И что, души твоей низшед во глубину, Усматриваешь ты в ней тайную вину, Рушительницу впредь Российскаго спокойства?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Вседневна речь твоя.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Вседневно без притворства Глас дружбы будет мой о должности твердить, Стараться страсть твою несчастну истребить.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Ты не успеешь в том: нет власти столько сильной: И огнь погаснет мой лишь в хладности могильной. Мой друг, вид Ксении, прелестнейший сей вид, Все помышления, весь дух во мне живит; Им сердце страстное в Димитрии биется, И смертию одной любовь в душе прервется. Не осуждай ее: она счастливый дар; Она произвела сей доблественный жар, С которым я стремлюсь отечество избавить, Свободу возвратить и мой народ прославить.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): И так, геройский жар, который произвесть Должны бы звания, верховный долг и честь, В тебе случайный жар, от взора порожденный! И так, не зрев княжны, Димитрий униженный Под игом у татар спокойно б дни провел И память с жизнию во тленный гроб низвел! Нет, нет, твои слова любови лишь искусство, И более тебя твое я знаю чувство, И сколь к отечеству твой предан верный дух! Не взора страстнаго мог ожидать мой друг, Чтобы отважиться на подвиг благородной: Довольно для него и горести народной, Довольно храбрости, носимой им в крови. Но я б не осуждал сей пылкия любви, Когда б не видел в ней несчастнейших последствий, Междоусобий вновь, и вновь народных бедствий. Ты сам реши: Тверский, тебя предупредив, Родителя княжны согласье получив, Потерпит ли еще любовь ему совместну?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Почто напоминать души печаль известну! Так, Ксения ему в супруги суждена. Но коль союз с княжной любовь свершать должна; Когда взаимна страсть дает права над нею: О, Бренской, я один всех боле прав имею; Всех более люблю, всех более любим. Ты не был в храме том, где вдруг глазам моим Предстала Ксения в день перваго свиданья. Во мне то жар, то хлад, невольны трепетанья, И вся душа в очах, чтоб зреть ея красы, Явили, что люблю. В те самые часы Исчезли в мыслях храм, останки те нетленны, Пред коими и дочь и матерь преклонении Молили применить на милость гнев небес. Скорбь матери была виной дочерних слез, Виной приезда их во град первопрестольный. С какою прелестью мой страстный дух, довольный, Чувствительность княжны в слезах ее читал! Влеком надеждою, молчанье я прервал: Пред матерью ее признался в страсти нежной. Ах, взор родившия, сей взор, всегда прилежной, В дочерниной душе взаимность чувств открыл, И, ею ободрен, уж я в надежде был, Что брак, противный брак с Тверским, не совершится, Что страстный пламень мой достойно наградится. Но сей отрады луч блеснул на краткий час И с жизнию, увы, княгини он погас, Болезнь медлительна, в груди носима ею, Свела ее во гроб с надеждою моею. Я предприял тогда к родителю княжны Дочь грустну проводить до Низовой страны, И там, в любви нашед язык красноречивый, Склонить отца на брак ее со мной счастливый: Восстал Мамай, и, огнь военный воспаля, Нас вызвал с местию в Задонския поля, Где образ Ксении, в душе изображенной. Пред мною носится среди грозы военной; Где я надежды всей дотоле не лишен, Доколь ее союз с Тверским не совершен.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Надежда тщетная: иль Ксении родитель Обетов пред концом предстанет быть хранитель? Когда Россиянин решился слово дать, То без стыда ему не может изменять. Иноплеменникам, корысти лишь послушным, И сила клятв мала; но Россам добродушным И слова честнаго довольно одного. Ты знаешь, что союз сей верен до того, Что князь Тверской во стан невесту ожидает, Где Ксении отец для дочери желает Пред взорами татар воздвигнуть брачный храм.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Не мысли, чтоб княжна могла приехать к нам! В Москве, где верность мне любови сохраняет, Судьбы и сей войны решенья ожидает. Но вижу воина: какую слышать весть!
Воин (Димитрий Донской, Озеров): Великий государь, спешу тебе донесть, Что князя мудраго земли Нижегородской Младая дочь во стан к нам прибыла Задонской. Шатры шелковые средь Низовых полков Раскинуты ея.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Иди!.. Но ты без слов При вести таковой задумчив пребываешь; Вздыханья тяжкия в груди своей скрываешь, И горесть мрачная в чертах твоих видна. Пред дружбой не таись: хоть с строгостью она В часы спокойствия о страсти рассуждает, В часы страдания молчит и сострадает. Но можешь, коль еще совет услышать мой: От вида Ксении ты взор избави свой! Наш к утру бой решен: приуготовься к бою И с поля с славою, приличною герою, Спеши в Москву делить народно торжество, Венец трудов князей!
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Чтоб брачно празднество Сопернику свершить дозволил я спокойно! Чтоб ярости моей не предался достойно! Неверной Ксении измену бы терпел!.. По клятвах, кои я в любви ее имел, Хочу в последний раз предстать перед неверной. Чтоб укорять ее любовью лицемерной; Чтоб при сопернике в измене обличить И ревностью его веселье помрачить; Чтобы Тверский, моим примером наученный, Не верил также ей, сомнением смущенный... Пойдем, уверимся, что я уж не любим! Но завтра бой... конец мучениям моим.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что это? Шампанское пьют? Пивали и мы шампанское, пивали, друг, пивали. Кто там у него?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Ардалион Мартыныч. Уж извольте немножко подождать.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Посылал ведь он за мной.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Знаю-с. Да приказывали, как придет, говорят, Макар Давыдыч, так попроси подождать в кабинете.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Делами занимаются?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Так точно-с.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Важными, должно быть?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Само собою-с. Уж важней наших делов нет-с. Потому как через ихние руки большие миллионы свой оборот имеют. При таком колесе без рассмотрения нельзя: каждая малость рассудка требует.
Елохов (Не от мира сего, Островский): То-то они, должно быть, для рассудка шампанское-то и пьют.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да, ведь уж Ардалион Мартыныч без этого напитку не могут; они даже во всякое время-с. Как они приезжают, так уж мы и знаем-с, без всякого приказания.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Эх, эх! Пивали, друг, и мы.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Как не пить-с! Да отчего ж господам и не кушать, если есть такое расположение? Хмельного в шампанском нет; только одно звание, что вино; и пьют его больше для прохлаждения: так не с пивом же или квасом сравнять. Да хоть бы и лимонад... Пьешь его -- сладко, а выпил -- пустота какая-то. Конечно, другой в деньгах стеснение видит, так уж тому ни в чем развязки нет; весь человек связан.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Какая уж развязка без денег!
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Потому крыльев нет. И рад бы полететь, да взяться нечем.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Полететь-то и без крыльев можно; влезь на колокольню повыше, да и лети оттуда. Одна беда: без крыльев сесть-то на землю хорошенько не сумеешь: либо плашмя придешься, либо вниз головой.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Это точно-с. А Ардалиону Мартынычу стеснять себя какая оказия, коли у них состояние даже сверх границ! И характер у них такой: что им в голову пришло, сейчас подай! О цене не спрашивают. Тоже иногда послушаешь их разговор-то...
Елохов (Не от мира сего, Островский): А что?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да уж оченно хорошо, барственно разговаривают. Спрашивают как-то барин у Ардалиона Мартыныча: "А ведь ты, должно быть, в год много денег проживаешь?" А Ардалион Мартыныч им на ответ: "А почем я знаю. Я живу, как мне надобно, а уж там в конторе сочтут, сколько я прожил. Мне до этого дела нет". Так и отрезали; значит, шабаш, кончен разговор. Благородно. Кажется, идут-с.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Макар, здравствуй!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Здравствуй!
Муругов (Не от мира сего, Островский): Ну, так как же, Виталий Петрович?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Не могу, никак не могу; уж я вам сказал. Прошу у вас отпуска по домашним обстоятельствам.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Что такое за "домашние обстоятельства"? Я этого не понимаю. Дом, домашние обстоятельства! Что вы птенец, что ли, беззащитный? Те только боятся из гнезда вылететь. У порядочного человека везде дом: где он, там и дом.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Куда это тебя манят?
Муругов (Не от мира сего, Островский): Пикник у нас завтра, легкий обед по подлиске.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А позвольте узнать, почем с физиономии?
Муругов (Не от мира сего, Островский): Рублей по 300 выйдет. Не угодно ли?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ого! Было время, не отказался бы, а теперь не по карману.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Недорого: с дамами; букеты дамам прямо из Ниццы, фрукты, рыба тоже из Франции. Разочтите!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Не зовите его; он у нас философ.
Елохов (Не от мира сего, Островский): "Философ"! Пожалуй, и философ, да только поневоле.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Как поневоле?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Прожил состояние, вот и философствую. Что ж больше-то делать? Все-таки, занятие. А будь у меня деньги, так кто б мне велел? С деньгами философией заниматься некогда, другого дела много. А без денег у человека досуг; вот от скуки и философствуй!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, уж дня два-три, а может быть, и неделю, я не ваш. Деньги, если угодно, я заплачу, а быть не могу.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Что вы! Да разве нам деньги нужны? Нам люди нужны. Скучно будет без вас.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Не могу, решительно не могу.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Ну, как хотите. После сами будете жалеть.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Знаю, знаю, что буду жалеть, да что ж делать!
Муругов (Не от мира сего, Островский): Я все-таки завтра за вами заеду: может быть, и надумаете. До свиданья!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ты посылал за мной; ну, вот я и пришел. Зачем я тебе понадобился? В шахматы, что ли, играть? Так давай! Я сегодня в расположении, 300 рублей выиграю и запишусь на пикник.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Я хочу поделиться с тобой радостью.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Двести тысяч выиграл?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Больше. Жена приедет.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Когда?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да сейчас или завтра. Сегодня утром депешу получил.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, действительно радость. Ну, поздравляю! А я было уж думал...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Что?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да нехорошо.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): И я было думал, что нехорошо...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да скажи, пожалуйста, что у вас вышло? Отчего она из-за границы не вернулась к тебе, а проехала прямо в деревню?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А вот слушай! Вся моя беда в том, что я женился на очень добродетельной девушке. Это была большая ошибка. На таких девушек надо любоваться издали, а в жены они нам не годятся.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, это парадокс! Во-первых, на них расходу меньше.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Что расходы! Расходы не важное дело. А каково иметь перед собой ежеминутно строгого цензора нравов! Ты ждешь от жены наивности, веселости, ласки, а она тебе в душу глядит, точно допрашивает. Ты знаешь, теща моя очень богата, но порядочная ханжа, женщина с предрассудками и причудами какого-то особого старообрядческого оттенка. В таких же понятиях воспитала она и дочерей. Сама-то она из купеческого рода, только была замужем за генералом. При жизни-то его она молчала, рта не смела разинуть, а как муж умер, она вздумала быть генеральшей; ну, и чудит. Мне Ксения понравилась, да и денег обещали за ней очень много, соблазн был очень велик. Я понадеялся на себя, думал, что сумею перевоспитать ее, изменить ее взгляд на жизнь и заставить жить, как все люди живут. Не тут-то было: она оказалась сильней меня. У них есть своего рода логика, с которой бороться трудно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Сильны-то у них капризы, а логики им не полагается.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, логика. Да вот тебе пример. Уговорил я ее ехать в оперетку. По-моему, хорошо исполненная оперетка самое лучшее средство для развития женщин застенчивых и очень скромных. Тогда приехала из Парижа какая-то опереточная знаменитость. Играли какую-то разудалую пьесу, живо, остроумно, изящно. Только одну арию, довольно скабрёзного содержания, героиня сопровождала уж очень смелыми жестами, по-парижски, ничем не стесняясь. В театре поднялась буря, грохот; стон стоит от восторга; заставляют повторить. Жена моя вся вспыхнула и обратилась ко мне с вопросом: "Что, это хорошо?" Я, знаешь, стал так и сяк оправдывать и актрису, и публику, и этот род представлений. Она ничего слушать не хочет, уставила на меня глаза в упор и твердит одно: "Нет, ты скажи, хорошо это или нет?.." Куда ж тут деваться? Нет, говорю, не хорошо. А если, говорит, не хорошо, так зачем же ты повез меня, зачем и сам ездишь?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, это действительно логика.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Потом я начал было ее современными натуральными романами просвещать. Романы она покидала под стол, а один маменьке свезла. От той мне такой нагоняй был, что я не знал, как ноги унести. Тут скоро прослышала она про мои закулисные грешки в оперетке. В этом услужил мне один милый юноша; он вертится кругом моей тещи, за сестрой моей жены ухаживает, то есть за ее приданым. Поднялась буря. Я думал отразить нападение нападением, стал упрекать в ревности, доказывать, какой это гнусный порок, как он разрушает семейное счастье. Не помогло. На мой горячий монолог она мне ответила самым решительным тоном, знаешь что?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Почем мне знать? Я не сердцевед.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, говорит, это не ревность. Если б ты увлекся женщиной хорошей, увлекся ее умом, достоинствами, я, может быть, и чувствовала бы ревность; но ты падаешь очень низко, ты перестал быть равным мне, ты попадаешь в число людей, которых я равнодушно презираю. Любить такого человека я не могу, значит не могу и быть его женой; это безнравственно, грешно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, это строго.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Я был уничтожен; оставалось одно средство: раскаяние. Я искренно раскаялся. Мое раскаяние она приняла с светлой улыбкой и простила меня. Тут отчего-то она стала прихварывать, а потом и совсем расхворалась, нервы ее совершенно расстроились. Не знаю, виноват ли я в этой ее болезни, или нет. Должно быть, немножко виноват. Доктора отправили ее за границу. Она до самого отъезда была очень любезна со мной, и мы расстались трогательно. Но вот что странно: начинаю я получать от нее письма с упреками, что я веду без нее безнравственную жизнь, и одно письмо грознее другого.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Как это странно!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Из-за границы она даже не заехала ко мне, а проехала прямо в деревню. И оттуда такие же письма. Сначала я оправдывался, потом махнул рукой и перестал отвечать.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, ты мне тогда сказывал.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Это одно, а теперь другое. Теща всех денег, которые обещала за дочерью, сразу не выдала; остальные, говорит , через год, когда увижу, что вы согласно живете. А уж какое согласие! Сам видишь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Затруднительное положение!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Как я уже сказал тебе, я решился выдержать и не писать к жене, но выдержал не долго. Ты знаешь, в каком я обществе живу; все миллионщики, бросают деньги не жалея, а уж я от компании отстать не могу. Да и дома без хозяйки пропасть лишнего расходу. Вот я и стал в расчетах путаться. Вот видишь, какая гора счетов разных. Не то чтоб я был должен много, нет; все мелочи; а все-таки неприятно. Нет ничего хуже, как эти мелкие счеты: каретникам да шорникам, мебельщикам да драпировщикам! Вот я и стал о жене подумывать, и чудное дело, братец: чем больше я о ней думал, тем больше в нее влюблялся, тем больше открывал в ней достоинств, которых не замечал прежде. И сел я писать ей письмо. Напишу и изорву, потом примусь за другое, за третье, и все рву. Пишу это я ей письма и чувствую, чувствую, что сам перерождаюсь, становлюсь лучше; жизнь моя мне показалась пошлой, глупой; ну, просто, сам себя стыжусь. Чудо, братец!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, это бывает, когда раздумаешься.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ну, наконец, написал ей большое письмо, нежное, искреннее, перечитал его раз пять и послал. Я ей подробно изложил свое настоящее положение, свой образ мыслей и всю свою прежнюю жизнь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да уж коли ты решился расстаться с прошлым, так уж надо стряхнуть с себя все, откровенно во всем признаться, покаяться.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Как откровенно! Да разве это можно?
Елохов (Не от мира сего, Островский): А то как же еще? А после, пожалуй, что-нибудь выйдет наружу; она скажет, что ты ее обманывал. Опять недоверие, подозрение.