xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Прохор (Васса Железнова (Мать), Горький): Я? Меня давно с ума свели... Ты знаешь -- он, шельма, ножиком на меня замахнулся, а?
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Вы во всём виноватый...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Семён! Есть у тебя власть над женой?
Семён (Васса Железнова (Мать), Горький): Будет вам, мамаша! Всё власть да власть, а и командовать некем...
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Нет, уж я скажу всё! Вы Людмилу испортили...
Прохор (Васса Железнова (Мать), Горький): Дура ты! Да она -- до замужества... Нет, каково, Анна?
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Расскажите -- что же я сделала до замужества-то?
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Людка! Молчи... что ты?
Прохор (Васса Железнова (Мать), Горький): Идите вы все в болото!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Замахнулись, так бейте!
Прохор (Васса Железнова (Мать), Горький): Подождите же! Я вам наступлю на языки!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Струсил... эх!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Я тебе говорю -- молчи!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Всё равно, мама! Теперь Павел узнает... всё узнает!
Семён (Васса Железнова (Мать), Горький): Идём! Тут другое начнётся...
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Вот Наталья, она уж не промолчит!
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): А ты что думаешь? Я правде не изменница...
Семён (Васса Железнова (Мать), Горький): Ты помни -- ю! И больше ничего!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Ой! Кожу бы всю оставила, только вырваться... только вырваться!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Вот Анна... видишь? Никто ничем не связан... никто! Схватить и -- бежать!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Мне хватать нечего... мне не надо ничего! Жизнь оставьте, жизнь...
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Мамаша -- денег мне.
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ещё один...
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Ах, хорош! Господи...
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Мать вы мне? Анна -- скажи ей... отпустите меня...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Я тебе скоро найду место, Павел.
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Мой совет -- отпустите его! Дядя бог знает на что способен...
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Не боюсь я его!
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Вот он прибил Павла...
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Врёт!..
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Паша -- человек слабый... но и слабый, рассердясь, может...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Перестань!
Людмила (Васса Железнова (Мать), Горький): Что ты, Анюта, словно подсказываешь...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Людмила, уйди! Павел, ты тоже иди... я приду к вам! Ты что это задумала?
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Я? Что?
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Не притворяйся! Понимаю. Павел -- сын мне, забыла?
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Не понимаю я...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Врёшь. Проста очень ты. Ты думаешь, коли брат дядю изведёт...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Что вы, мамаша! Ф-фу!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Тебе выигрыш?
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Да я и...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Не больно ты умна... нет! Кто там ещё?..
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Вечер добрый!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ну, что?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Нехорошо... Дышит тяжко очень.
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Прибрал бы господь скорее!.. Пятая неделя пошла, как он задыхается. Глаза-то ясные... видно, всё понимает... Отмучался бы...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Немного осталось, как видится.
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ты подожди меня тут...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Плохо у вас живут, Михаил Васильевич!
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Хуже невозможно-с! Всё спуталось... всё!
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Чем же это кончится?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Не вижу-с...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Трудно мамаше... А дядя Прохор не хочет помочь, видно...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Он? Помочь?
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Почему вы так удивились?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Так-с...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Нет, всё-таки?..
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Удивление моё просто! Захар Иванович, батюшка ваш, бывало, говорили, что русский человек частенько глупость свою за совесть принимает по ошибке... Тебе чего?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Анна Захаровна -- вас дядюшка просит к себе.
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Зачем, не знаешь?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): С сердцем у них нехорошо.
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Что?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Это с ним бывает.
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Удушье...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Удушье... Олимпиада вот знает... Ну?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Что-с?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Не знаешь?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Не согласна.
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Отчего?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Не могу. Боюсь.
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Грешно?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): А нет? Чай, человек это.
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Так. Сына удушить -- не грешно, а чужого -- грешно? Ребёнок -- не человек?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Ребёнок! Напомнили-таки! Я его из жалости...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Смотри, дурёха! Прохор твой грех знает...
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): И вы знаете... значит, и вас -- травить?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Ты что орешь? Нарочно? Гляди, голубушка! Я тоже могу невзначай... А ты не ломайся, будет уж! Иди-ка! Вот сейчас какой случай хороший, ну? Слей из обоих пузырьков побольше и -- дай ему! Ведь не яд, лекарство, пойми! И -- с богом, куда хочешь! Помни: не согрешишь- не покаешься, не покаешься -- не спасёшься... Иди-ка, иди! Али тебе не дорога свобода? Будешь жить на своей воле, а? Награду получишь немалую... Ты -- молодая, тебе жить надобно... не согреша, не проживёшь, Липа!.. не проживёшь!.. Многие... пробовали и -- не могли... Притворяется тоже... дрянь! Ломака... туда же!
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Мать где?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): К Захару Ивановичу пошли.
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): А ты с кем говоришь?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Сам с собой...
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Нашёл компаньона... тоже!.. Смотри -- он тебя обжулит!
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Спасибо, что предупредили! Принимаю это как награду за службу мою вам.
Павел (Васса Железнова (Мать), Горький): Как хочешь прими... хоть как милостину.
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Кончается, кажись, радетель наш...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): А у Прохора Ивановича опять припадок...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ну, вы чего ходите тут?
Семён (Васса Железнова (Мать), Горький): Да ведь и вы тоже ходите...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Говори! Пошли за отцом Егором... Ну, а ты что, Наталья?
Семён (Васса Железнова (Мать), Горький): Наташа -- ю!..
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Что такое? Что он сказал?
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Так... Не знаю...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Не знаешь... Иди-ка к себе.
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Там -- боязно.
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Чего?
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Боязно... Слышно, как хрипит...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ты иди, иди! Бояться нечего... все смерти обречены... Я старше тебя, да не боюсь вот... Испугалась... хлеб есть не боишься... Припадок у Прохора, говоришь?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Да-с... Чу? Вот...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Слушайте -- Липа отравила дядю...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Помер?
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Не знаю... нет...
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Вот... теперь полицию... надо полицию...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Стой! Куда? Анна -- не суетись...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Она там кричит...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Михайло -- сюда её...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Доктора надо...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Подожди, говорю! Что сделала, еретица?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Ой, сделала... Это он, вот он всё...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Молчать! Первый раз ты лекарство даёшь ему, а? Не знаешь, сколько надо?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Отпустите меня, бога ради!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ты знаешь, что за такие ошибки в тюрьме сидят? Как ты могла ошибиться, а?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Что будет? Ой, что мне будет?
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): А, д-дура! Позвольте, я ей...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Цыц! Сиди! Ну, а ты что, ну? Чего дрожишь, ну? Случилась ошибка, не то лекарство девушка дала... это бывает! Разве не бывает? Хозяин дома при смерти, суета, девушка одна, с ног сбилась...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Я понимаю...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Нечего тебе понимать! Твоё дело -- сторона, да! Иди к нему, помоги там...
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Идите скорее -- дядя Прохор...
Анна (Васса Железнова (Мать), Горький): Умер?
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Ой, сестрица, что вы?
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Что ты в самом деле, Анна? С чего бы это ему помереть? У него за эту зиму два припадка было -- а жив остался!
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Ох, испугалась я... Господи! Сполз он с кровати... дёргается, икает...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Икает! Эка страсть, глядите-ка! Я вот после обеда иной раз тоже икаю, а кто этого боится? Идите-ка к нему...
Наталья (Васса Железнова (Мать), Горький): Идемте, сестрица!
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Очнись, дьявол!.. Жив он, слышишь? Жив! Чтоб те розорвало, сгинь!
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Ошибочка эта дорого встанет...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Оставь её!
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Васса Петровна... это я нарочно сделала... Он научил меня, вот он! Родная моя, пожалейте...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Ступай, ступай в свою горницу! Слышала?
Липа (Васса Железнова (Мать), Горький): Я не виновата... Господи...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Дурак!
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Значит -- неверно...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): И фершал твой -- дурак!
Михаил (Васса Железнова (Мать), Горький): Неправильно что-то, я говорю...
Васса (Васса Железнова (Мать), Горький): Да и я тоже... положилась... Ну, что ж теперь делать будем? Иди сюда! Поговорим начисто. Первое -- Липка: гляди за ней! Чтобы не звонила! Понял?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, мы куда-то идем, куда-то ведут нас; но ни мы не знаем — куда, ни те, которые ведут нас. И чем все это кончится?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я, знаете ли, смотрю на все это как на легкомысленную пробу и особенно дурного ничего не вижу. Наш век, век, по преимуществу, легкомысленный. Все молодо, неопытно, дай то попробую, другое попробую, то переделаю, другое переменю. Переменять легко. Вот возьму да поставлю всю мебель вверх ногами, вот и перемена. Но где же, я вас спрашиваю, вековая мудрость, вековая опытность, которая поставила мебель именно на ноги? Вот стоит стол на четырех ножках, и хорошо стоит, крепко?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Крепко.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Солидно?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Солидно.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дай попробую поставить его вверх ногами. Ну, и поставили.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поставили.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот и увидят.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Увидят ли, увидят ли?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что вы мне говорите! Странное дело! Ну, а не увидят, так укажут, есть же люди.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Есть, есть! Как не быть! Я вам скажу, и очень есть, да не слушают, не слушают. Вот в чем вся беда: умных людей, нас не слушают.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Мы сами виноваты: не умеем говорить, не умеем заявлять своих мнений. Кто пишет? Кто кричит? Мальчишки. А мы молчим да жалуемся, что нас не слушают. Писать надо, писать — больше писать.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Легко сказать: писать! На это нужен навык, нужна какая-то сноровка. Конечно, это вздор, но все-таки нужно. Вот я1 Говорить я хоть до завтра, а примись писать — и бог знает что выходит. А ведь не дурак, кажется. Да вот и вы. Ну, как вам писать!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, про меня вы не говорите! Я пишу, я пишу, я много пишу.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да! Вы пишете? Не знал. Но ведь не от всякого же можно этого требовать.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прошло время, любезнейший Нил Федосеич, прошло время. Коли хочешь приносить пользу, умей владеть пером.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не всякому дано.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, вот кстати. Нет ли у вас на примете молодого человека, поскромнее и образованного, конечно, чтобы мог свободно излагать на бумаге разные там мысли, прожекты, ну и прочее.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Есть, есть именно такой.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он не болтун, не из нынешних зубоскалов?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ни-ни-ни! Только прикажите, будет нем, как рыба.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот видите ли, у меня написан очень серьезный прожект, или записка, как хотите назовите; но ведь вы сами знаете, я человек старого образования...
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Крепче было, крепче было.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я с вами согласен. Излагаю я стилем старым, как бы вам сказать? Ну, близким к стилю великого Ломоносова.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Старый стиль сильнее был. Куда! Далеко нынче.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я согласен; но все-таки, как хотите, в настоящее время писать стилем Ломоносова или Сумарокова, ведь, пожалуй, засмеют. Так вот, может ли он дать моему труду, как это говорится? Да, литературную отделку.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Может, может, может.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, я заплачу ему там, что следует.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Обидите, за счастье почтет.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну вот! С какой же стати я буду одолжаться! А кто он?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Племянник, племянничек, да-с.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так скажите ему, чтобы зашел как-нибудь пораньше, часу в восьмом.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хорошо, хорошо. Будьте покойны.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да скажите, чтобы ни-ни! Я не хочу, чтобы до поры до времени был разговор; это ослабляет впечатление
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Господи! Да понимаю. Внушу, внушу.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прощайте!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я сам с ним завтра же заеду к вам.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Милости просим.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Молод, хорош собой, образован, мил! Ах!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И при всем при этом он мог погибнуть в безвестности, Клеопатра Львовна.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А кто ж ему велел быть в безвестности! Уж довольно и того, что он молод и хорош собою.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Коли нет родства хорошего или знакомства, где людей-то увидишь? где протекцию найдешь?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ему не надо было убегать общества, мы бы его заметили, непременно заметили.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Чтобы заметным-то быть, нужно ум большой; а людям обыкновенным трудно, ох как трудно!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы к сыну несправедливы, у него ума очень довольно. Да и нет особенной надобности в большом уме, довольно и того, что он хорош собою. К чему тут ум? Ему не профессором быть. Поверьте, что красивому молодому человеку, просто из сострадания, всегда и в люди выйти помогут, и дадут средства жить хорошо. Если вы видите, что умный человек бедно одет, живет в дурной квартире, едет на плохом извозчике — это вас не поражает, не колет вам глаз, так и нужно, это идет к умному человеку, тут нет видимого противоречия. Но если вы видите молодого красавца, бедно одетого, — это больно, этого не должно быть и не будет, никогда не будет!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какое у вас сердце-то ангельское!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да нельзя!.. Мы этого не допустим, мы, женщины. Мы поднимем на ноги мужей, знакомых, все власти; мы его устроим. Надобно, чтобы ничто не мешало нам любоваться на него. Бедность! Фи! Мы ничего не пожалеем, чтобы... Нельзя! Нельзя! Красивые молодые люди так редки..
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кабы все так думали...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все, все. Мы вообще должны сочувствовать бедным людям., это наш долг, обязанность, тут и разговаривать нечего. Но едва ли вынесет чье-нибудь сердце видеть в бедности красивого мужчину, молодого. Рукава потерты или коротки, воротнички нечисты. Ах, ах! ужасно, ужасно! Кроме того, бедность убивает развязность, как-то принижает, отнимает этот победный вид, эту смелость, которые так простительны, так к лицу красивому молодому человеку.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все правда, все правда, Клеопатра Львовна!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А, здравствуйте!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я уж не знаю, кому на вас жаловаться, Нил Федосеич!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А что такое?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сына у меня совсем отбили. Он меня совсем любить перестал, только вами и грезит. Все про ваш ум да про ваши разговоры; только ахает да удивляется.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хороший мальчик, хороший.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он ребенком был у нас очень удивителен.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да он и теперь почти дитя.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тихий, такой тихий был, что удивление. Уж никогда, бывало, не забудет у отца или у матери ручку поцеловать; у всех бабушек, у всех тетушек расцелует ручки. Даже, бывало, запрещаешь ему; подумают, что нарочно научили; так потихоньку, чтоб никто не видал, подойдет и поцелует. А то один раз, было ему пять лет, вот удивил-то он нас всех! Приходит поутру и говорят: "Какой я видел сон! Слетаются ко мне, к кроватке, ангелы и говорят: люби папашу и мамашу и во всем слушайся! А когда вырастешь большой, люби своих начальников. Я им сказал: ангелы! я буду всех слушаться..." Удивил он нас, уж так обрадовал, что и сказать нельзя. И так мне этот сон памятен, так памятен...
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, прощайте, я еду, у меня дела-то побольше вашего. Я вашим сыном доволен. Вы ему так и скажите, что я им доволен. Да, вот было забыл. Я знаю, что вы живете небогато и жить не умеете; так зайдите ко мне как-нибудь утром, я вам дам...
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покорно благодарим.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не денег — нет; а лучше денег. Я вам дам совет относительно вашего бюджета.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Довольны, так и слава богу! Уж никто так не умеет быть благодарным, как мой Жорж.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень приятно слышать.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он не то что благодарным быть, он может обожать своих благодетелей.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Обожать? Уж это слишком.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, не слишком. Такой характер, душа такая. Разумеется, матери много хвалить сына не годится, да и он не любит, чтобы я про него рассказывала.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, сделайте одолжение! я ему ничего не передам.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он даже ослеплен своими благодетелями, уж для него лучше их на свете нет. По уму, говорит, Нилу Федосеичу равных нет в Москве, а уж что про вашу красоту говорит, так печатать, право, печатать надо.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Скажите пожалуйста!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какие сравнения находит!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Неужели?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да он вас где-нибудь прежде видал?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не знаю. Я его видела в театре.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, должно быть, видал.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Почему же?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да как же? Он так недавно вас знает, и вдруг такое...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, ну! Что же?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И вдруг такое родственное расположение почувствовал.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, милый мальчик!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Даже непонятно. Дядюшка, говорит, такой умный, такой умный, а тетушка, говорит, ангел, ангел, да...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пожалуйста, пожалуйста, говорите! Я, право, очень любопытна.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да вы не рассердитесь за мою глупую откровенность?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, нет.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ангел, говорит, ангел; да ко мне на грудь, да в слезы...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, вот что... Как же это? Странно.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж очень он рад, что его, сироту, обласкали; от благодарности плачет.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да, с сердцем мальчик, с сердцем!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да уж что говорить! Натура — кипяток.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это в его возрасте понятно и... извинительно.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж извините, извините его. Молод еще.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да в чем же мне его извинить? Чем он передо мною виноват?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, знаете ли, ведь, может быть, в первый раз в жизни видит такую красавицу женщину; где ж ему было! Она к нему ласкова, снисходительна... конечно, по-родственному... Голова-то горячая, поневоле с ума сойдешь.