xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Евгения (На бойком месте, Островский): Ха-ха-ха! ха-ха-ха! Как провожали мы барина-то, бегу это я в сени-то, таково тороплюсь, таково тороплюсь... а он, ха-ха-ха! -- и схватил меня.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Схватил -- да! ну?
Евгения (На бойком месте, Островский): Вот она выходит, а он, ха-ха-ха! ей в насмешку, ха-ха-ха-ха! и... поцеловал меня.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да он меня и не видал, и ты меня не видала.
Евгения (На бойком месте, Островский): Видел, видел, видел! Ха-ха-ха! ох, видел, видел!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что-то смех-то у тебя не смешон выходит.
Евгения (На бойком месте, Островский): Да как на нее не смеяться-то! Ха-ха-ха!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Шалишь, лукавишь. Дай срок, я тебя допрошу по-своему, ты у меня не так заговоришь. Да чего тут ждать! Сердце мое не терпит! Сказывай, Анна, как что было!
Евгения (На бойком месте, Островский): Век ты моей погибели хотела; вот радуйся теперь, коли тебе муж больше верит.
Жук (На бойком месте, Островский): Барин Миловидов приехал.
Бессудный (На бойком месте, Островский): О, чтоб вас! Вот еще принесло! А ты, Евгения, помни! Ходи, да оглядывайся. Даром тебе не пройдет.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ишь как часто стал... Меня любил, так на дню по два раза не ездил. Ну, золовушка, в одном мы дому с тобой живем, как нам дружка делить? Не на ту ты напала, я тебе дешево его не отдам. Нет, я пошутила, бери его вовсе.
Евгения (На бойком месте, Островский): Змея, змея! за что ты меня губишь? Какая тебе польза?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Губишь! Какая твоя погибель! Муж поколотит, так милый друг приласкает, вот ты и утешишься; а меня утешит одна сыра земля. Да, сырая земля, знай ты это!
Евгения (На бойком месте, Островский): Ах, батюшки! Вот страх-то. Рученьки опустились, ноженьки подкосились. Падаю! ох, падаю! С места-то никак не сойду. Экой муж-то у меня страшный! Глазищи-то как у дьявола! Выпучит их, так словно за сердце-то кто рукой ухватит! Как бы мне только эту беду с плеч стрясти! Увертки-то все бабьи из головы вылетели. Только бы он не убивал, погодил бы немножко, дал мне сроку на полчасика, а уж я б что-нибудь придумала. Батюшки! с духом-то не сберусь. Идут. Не муж ли? Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Укроти сердце раба Вукола!
Евгения (На бойком месте, Островский): Ой, не подходи! Ой, не подходи!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что так?
Евгения (На бойком месте, Островский): Золовка, злодейка, подсмотрела да все рассказала, все, злодейка, рассказала.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Плохо твое дело!
Евгения (На бойком месте, Островский): Ты за ус себя дергай, за ус себя дергай!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Никак ты помешалась?
Евгения (На бойком месте, Островский): Да ты гляди, нет ли мужа сзади. Гляди!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Гляжу!
Евгения (На бойком месте, Островский): Он теперь, аспид, глаз с меня не спустит. Мне оглядываться-то нельзя: он подумает, что мы с тобой шепчемся.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну, не оглядывайся.
Евгения (На бойком месте, Островский): А ты дерни себя за ус-то, как он войдет, дерни; я и буду знать, что он здесь, такую и речь поведу; нарочно, чтоб он слышал.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Бедовая ты баба!
Евгения (На бойком месте, Островский): Вам-то, барин, шутки, а муж-то мой сердится.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Уж будто и сердится! За что же тут сердиться, я не понимаю.
Евгения (На бойком месте, Островский): Да ведь и правда, сударь, не хорошо; вы знаете, я женщина замужняя, мне это нейдет.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ушел.
Евгения (На бойком месте, Островский): Отведи им глаза!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Каким манером?
Евгения (На бойком месте, Островский): Обмани ту дуру-то; поласкайся к ней! Будто ты теперь для нее приехал; она опять о себе возмечтает, мешать-то нам и не будет; да ты сделай так, чтоб и муж видел.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Мне это не долго.
Евгения (На бойком месте, Островский): Вам это стыдно! вы благородный! С купцов мы не взыскиваем, потому с них и взыскать нельзя--они без этого жить не могут; а благородные люди совсем дело другое.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да что ты ко мне пристала! Я сказал, что пошутил!
Евгения (На бойком месте, Островский): Вам-то ничего, да мне-то не хорошо.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Опять ушел.
Евгения (На бойком месте, Островский): А вот он нынче ночью уедет...
Миловидов (На бойком месте, Островский): Куда? На разбой, что ли?
Евгения (На бойком месте, Островский): Кто его знает. Лошадь с поля пригнали, тележку готовят да с Жуком шепчутся. Так ты и приезжай; лошадей-то за кузницей оставь, а сам в задние вороты. Я тебя в сенях подожду.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну и отлично! Хватская штука! Так непременно: ты меня жди.
Евгения (На бойком месте, Островский): Муж-то раньше свету не вернется.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Я и не знал, что ты такая сердитая.
Евгения (На бойком месте, Островский): Мы завсегда вам рады, и просто не знаем с мужем, как вам и угодить; только уж вы оставьте, вперед этого не делайте, прошу я вас.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну хорошо, хорошо!
Евгения (На бойком месте, Островский): Чем потчевать прикажете? Чайку не угодно ли?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Нет, не хочу. Да что Аннушку не видно? Домой бы поехал, да пусть лошади отдохнут; хоть бы с ней поболтать.
Евгения (На бойком месте, Островский): Кто ее знает, должно быть в светелке. Я, пожалуй, пойду кликну. Только вы мужу не говорите, что я вам выговаривала; а то он, пожалуй, рассердится: скажет, как ты, дура деревенская, смеешь господ учить, которые умнее тебя.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Хорошо, не скажу, не скажу.
Евгения (На бойком месте, Островский): Ох, чтой-то ты, Ермолаич, как перепугал! Я тебя и не вижу. Да когда же ты, Ермолаич, взошел-то?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Уж ты ступай, куда тебя посылают. Лошадей-то отложить аль нет?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Не надо, пусть так постоят. Какая жена-то у тебя строгая!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Полоумная она или умна, что ль, очень, уж я и не разберу.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ты не разберешь, так кто ж ее разберет; тебя тоже на кривой-то не объедешь.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Оно точно, что меня объехать трудно; только нынче больно народ-то хитер стал. Люди-то всё умнеют, а мы-то стареем да глупеем.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Так ты боишься, что жена-то умней тебя будет, когда ты состареешься?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Уж это сохрани господи! глупей бабы быть! Не то что умней, а вороватей.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А ведь, должно быть, скверно, когда жена обманывает! Как ты думаешь?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что хорошего! Да ведь каков муж! Другого обманет, так и сама не рада будет, что на свет родилась. Вот я тебе притчу скажу. Был у меня приятель, мужик богатый, человек нраву крутого. Только стал он за женой замечать, что дело неладно. Вот он раз из дому и собрался будто в город, а сам задворками и воротился, заглянул в окно, а жена-то с парнем. Что ж он, сударь, сделал!
Бессудный (На бойком месте, Островский): А вот что: парню-то он дал уйти; выждал поры да времени, затопил овин, будто хлеб сушить, да пошел туда с той -- с женой-то, с подлой-то, да живую ее, шельму, и зажарил. Вот что он сделал!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Судили его за это?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Нет.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Отчего же?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да кто ж видел? Кто докажет? Сгорела, да и все тут. Он потом на Афон молиться ушел. А по-моему, так и судить-то не за что: моя жена, я в ней и властен. Да где ж это бабы-то? Где вы там? Поди, что ты там забилась! Где вас надо, тут вас и нет.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Скучно что-то, Аннушка!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Вам-то скучно? Может ли это быть?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да вы какое хотите веселье, такое себе и найдете. Все в вашей воле. Вам некогда и скучно-то быть! А вот нашу сестру скука-то одолеет, тут куда деться!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Не то что мне скучно, а так, делать нечего.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да какое же у господ дело! Разве вы, век свой живете, делаете что-нибудь! Обыкновенно одна только забава! Надоело дома, по соседям пировать поедете; и то наскучило, так соберете псарню да зайцев гонять; а то так над нашей сестрой издеваетесь да помыкаете как хотите. Ведь вы, чай, про себя-то думаете, что у нас души нет, мы и чувствовать ничего не можем. Вы, чай, думаете, что мы и не тоскуем никогда. А знаете ли вы, Павлин Ипполитыч, что несчастней нас, девушек, нет никого на свете.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да пожалуй, что ты и правду говоришь.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Правду, Павлин Ипполитыч, правду!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да что ты стоишь, Аннушка! Садись сюда ближе!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Сейчас. Вам трубку?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да. Гришка!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Гришка, подай барину трубку. Какой хотите пример возьмите, хоть меня. Приходит девушка в возраст, как должно; что у ней на уме, спросите-ка! Милый человек и больше ничего. Потому всякая знает хорошо, что только ей и пожить, пока она на свободе; а как выдали замуж, так и стала работницей до самой смерти. В это время долго ль нас обмануть! Всякому веришь; кто что ни говори, все думаешь, что правда. Вот этак другой обойдет девку словами, та думает, что она в раю; а он про нее и думать забудет, да еще смеется над ней. Вот когда, Павлин Ипполитыч, девушке скучно-то бывает. Вот когда ей жизнь-то не мила. А у вас какая скука!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Разумеется.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Нападет тоска по милом-то, куда с ней деваться? Эту тоску в люди не снесешь, ни с кем не разделишь. Разве пожалеют тебя? Всякий над тобой же смеется. И размыкивай горе одна, в углу сидя. А одной-то с горем куда тяжело! Сидишь, не дышишь, как мертвая, а горе-то у тебя на сердце растет... Точно гора какая тебе сердце давит... Мечешься, мечешься.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Хорошая ты девушка, Аннушка!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Теперь только разве вы узнали, что я хорошая девушка? Было вам время меня узнать-то: я тогда еще лучше была. Что же это такое вы делаете? За что меня обижаете?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Чем же я тебя обижаю?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Любите другую, а меня от скуки целовать хотите! Что же я такое для вас? Как же мне о себе думать? Ведь это вы мне нож в сердце!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Кто ж тебе сказал, что я тебя не люблю?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Вы сами сказали давеча на этом месте. Не пожалели меня, прямо в глаза сказали.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Мало ль что я говорю. Так давеча хандра какая-то нашла.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Мне бы к вам и выходить-то не надо было; уж я теперь и ругаю себя; да сердце-то наше слабо: все думаешь, а может быть...
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что "может быть"?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да, может быть, думаешь, он Бога побоится, совесть его зазрит. А ведь и знаешь сама, что этого никогда не бывает, а все лезешь на глаза, точно милости просишь. Стыдно потом до смерти! Нет, прощайте! Оставьте вы меня!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну я виноват! ну прости ты меня, прости!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Бог с вами! Ах, Боже мой! Что вы со мной делаете! Оставьте, оставьте меня! Ведь я живой человек, вы видите, я с собой совладать не могу. А это нехорошо. Стыд-то какой, стыд-то какой! Что я из себя делаю! Где у меня совесть-то! Я себя после проклинать буду.
Миловидов (На бойком месте, Островский): За что же?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Уж про любовь я вас и не спрашиваю! Какая любовь! Хоть немножко-то вы меня жалеете ли? Чтоб мне не так было самое себя совестно, что вы меня целуете. Или вы всё смеетесь надо мной?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Как можно, что ты!
Аннушка (На бойком месте, Островский): А потом опять на меня глядеть не станете. Куда я тогда от своего стыда денусь?
Миловидов (На бойком месте, Островский): А мне кажется, что я тебя полюблю больше прежнего.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Прежде вы меня обманули -- Бог с вами; а теперь обманете -- Бог вас накажет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Совет да любовь!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ах! Что я это! Вот вы меня перед людьми в стыд ввели.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что за стыд! Вот вздор! Я поеду домой, а денька через два приеду. Гришка! Лошадей! Прощай, хозяин! Прощай, хозяйка! Прощай, Аннушка, милая!
Евгения (На бойком месте, Островский): Видел?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну, видел. Ну так что же? Вас тут сам лукавый не разберет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Вот ты теперь и кланяйся жене-то в ноги за обиду. За что ты давеча на меня зашипел, как змея василиска!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну, ладно! Вперед зачти.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Боже мой! У меня голова закружилась! Неужели воротились мои золотые дни? уж переживу ли я, бедная, этакое счастье! Вон как покатил, голубчик мой! Экой молодец! Жизнь ты моя! Никогда я так тебя не любила, как теперь. Нет моей воли над собой! И счастье мое, и погибель моя в твоих руках. Пожалей ты меня, бедную!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Лариса, Лариса! Погляди-ка, какой тебе подарок Вася привез! Какие веши — рублей 500 стоят. «Положите, — говорит, — завтра поутру в ее комнату и не говорите, от кого». А ведь знает, плутишка, что я не утерплю, скажу. Я его просила посидеть, не остался, с каким-то иностранцем ездит, город ему показывает. Да ведь шут он, у него не разберешь, нарочно он или вправду. «Надо, — говорит, — этому иностранцу все замечательные трактирные заведения показать». Хотел к нам привезти этого иностранца. А вот и Мокий Парменыч! Не выходи, я лучше одна с ним потолкую
Кнуров (Бесприданница, Островский): У вас никого нет?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Никого, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, и прекрасно.
Огудалова (Бесприданница, Островский): На чем записать такое счастье! Благодарна, Мокий Парменыч, очень благодарна, что удостоили. Я так рада, растерялась, право... не знаю, где и посадить вас.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Все равно, сяду где-нибудь.
Огудалова (Бесприданница, Островский): А Ларису извините, она переодевается. Да ведь можно ее поторопить.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Нет, зачем беспокоить!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Как это вы вздумали?
Кнуров (Бесприданница, Островский): Брожу ведь я много пешком перед обедом-то, ну, вот и зашел.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Будьте уверены, Мокий Парменыч, что мы за особенное счастье поставляем ваш визит; ни с чем этого сравнить нельзя.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Так выдаете замуж Ларису Дмитриевну?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да, замуж, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Нашелся жених, который берет без денег?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Без денег, Мокий Парменыч, где ж нам взять денег-то.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Что ж он, средства имеет большие, жених-то ваш?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Какие средства! Самые ограниченные.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да... А как вы полагаете, хорошо вы поступили, что отдаете Ларису Дмитриевну за человека бедного?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Не знаю, Мокий Парменыч. Я тут ни при чем, ее воля была.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, а этот молодой человек, как, по-вашему: хорошо поступает?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Что ж, я нахожу, что это похвально с его стороны.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ничего тут нет похвального, напротив, это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп. Что он такое, кто его знал, кто на него обращал внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например... Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как и чем ему жить с такой женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Сделайте одолжение, Мокий Парменыч!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как вы думаете о вашей дочери, что она такое?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да уж я не знаю, что и говорить; мне одно осталось: слушать вас.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ведь в Ларисе Дмитриевне земного, этого житейского, нет. Ну, понимаете, тривиального, что нужно для бедной семейной жизни.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ничего нет, ничего.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ведь это эфир.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Эфир, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Она создана для блеску.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Для блеску, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, а может ли ваш Карандышев доставить ей этот блеск?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Нет, где же!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Бедной полумещанской жизни она не вынесет. Что ж остается ей? Зачахнуть, а потом, как водится, — чахотка.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ах, что вы, что вы! Сохрани бог!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Хорошо, если ома догадается поскорее бросить мужа и вернуться к вам.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Опять беда, Мокий Парменыч: чем нам жить с дочерью!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, эта беда поправимая. Теплое участие сильного, богатого человека...
Огудалова (Бесприданница, Островский): Хорошо, как найдется это участие.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Надо постараться приобресть. В таких случаях доброго друга, солидного, прочного иметь необходимо.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Уж как необходимо-то.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Вы можете мне сказать, что она еще и замуж-то не вышла, что еще очень далеко то время, когда она может разойтись с мужем. Да, пожалуй, может быть, что и очень далеко, а ведь может быть, что и очень близко. Так лучше предупредить вас, чтобы вы еще не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали, что я для Ларисы Дмитриевны ничего не пожалею. Что вы улыбаетесь?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Я очень рада, Мокий Парменыч, что вы так расположены к нам.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Вы, может быть, думаете, что такие предложения не бывают бескорыстны?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ах, Мокий Парменыч!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Обижайтесь, если угодно, прогоните меня.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Найдите таких людей, которые посулят вам десятки тысяч даром, да тогда и браните меня. Не трудитесь напрасно искать, не найдете. Но я увлекся в сторону, я пришел не для этих разговоров. Что это у вас за коробочка?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Это я, Мокий Парменыч, хотела дочери подарок сделать.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да...
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да дорого, не по карману.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, это пустяки; есть дело поважнее. Вам нужно сделать для Ларисы Дмитриевны хороший гардероб, то есть мало сказать хороший — очень хороший. Подвенечное платье, ну, и все там, что следует.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да, да, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Обидно будет видеть, если ее оденут кой-как. Так вы закажите все это в лучшем магазине, да не рассчитывайте, не копейничайте! А счеты пришлите ко мне, я заплачу.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Право, даже уж и слов-то не подберешь, как благодарить вас!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Вот зачем собственно я зашел к вам.
Огудалова (Бесприданница, Островский): А все-таки мне завтра хотелось бы дочери сюрприз сделать. Сердце матери, знаете...
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, что там такое? Что это стоит?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Оцените, Мокий Парменыч!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Что тут ценить! Пустое дело! Триста рублей это стоит. До свиданья! Я пойду еще побродить, я нынче на хороший обед рассчитываю. За обедом увидимся.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Очень, очень вам благодарна за все, Мокий Парменыч, за все!
Лариса (Бесприданница, Островский): Это Вася-то подарил? Недурно. Какой милый!
Огудалова (Бесприданница, Островский): «Недурно». Это очень дорогие вещи. Будто ты и не рада?
Лариса (Бесприданница, Островский): Никакой особенной радости не чувствую.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ты поблагодари Васю, так шепни ему на ухо: «благодарю, мол». И Кнурову тоже.
Лариса (Бесприданница, Островский): А Кнурову за что?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Уж так надо, я знаю, за что.
Лариса (Бесприданница, Островский): Ах, мама, все-то у тебя секреты да хитрости.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ну, ну, хитрости! Без хитрости на свете не проживешь.
Лариса (Бесприданница, Островский): Матушка, голубушка, солнышко мое, Пожалей, родимая, дитятко твое!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ну, вот и прекрасно. В какой уезд?
Лариса (Бесприданница, Островский): В Заболотье!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ай, в лес ведь это. Что ему вздумалось такую даль?
Лариса (Бесприданница, Островский): Там кандидатов меньше: наверное выберут.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Что ж, ничего, и там люди живут.
Лариса (Бесприданница, Островский): Мне хоть бы в лес, да только поскорей отсюда вырваться.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да оно и хорошо в захолустье пожить, там и твой Карандышев мил покажется; пожалуй, первым человеком в уезде будет; вот помаленьку и привыкнешь к нему.
Лариса (Бесприданница, Островский): Да он и здесь хорош, я в нем ничего не замечаю дурного.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Ну, что уж! Такие ль хорошие-то бывают!
Лариса (Бесприданница, Островский): Конечно, есть и лучше, я сама это очень хорошо знаю.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Есть, да не про нашу честь.
Лариса (Бесприданница, Островский): Теперь для меня и этот хорош. Да что толковать, дело решеное.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Я ведь только радуюсь, что он тебе нравится. Слава богу. Осуждать его перед тобой я не стану; а и притворяться-то нам друг перед другом нечего — ты сама не слепая.
Лариса (Бесприданница, Островский): Я ослепла, я все чувства потеряла, да и рада. Давно уж точно во сне все вижу, что кругом меня происходит. Нет, уехать надо, вырваться отсюда. Я стану приставать к Юлию Капитонычу. Скоро и лето пройдет, а я хочу гулять по лесам, собирать ягоды, грибы...
Огудалова (Бесприданница, Островский): Вот для чего ты корзиночку-то приготовила! Понимаю теперь. Ты уж и шляпу соломенную с широкими полями заведи, вот и будешь пастушкой.
Лариса (Бесприданница, Островский): Не искушай меня без нужды.
Огудалова (Бесприданница, Островский): А вот сентябрь настанет, так не очень тихо будет, ветер-то загудит в окна.
Лариса (Бесприданница, Островский): Ну, что ж такое.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Волки завоют на разные голоса.
Лариса (Бесприданница, Островский): Все-таки лучше, чем здесь. Я по крайней мере душой отдохну.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье не Италия. Это я обязана тебе сказать; а то, как ты разочаруешься, так меня же будешь винить, что я тебя не предупредила.
Лариса (Бесприданница, Островский): Благодарю тебя. Но пусть там и дико, и глухо, и холодно; для меня после той жизни, которую я здесь испытала, всякий тихий уголок покажется раем. Что это Юлий Капитоныч медлит, я не понимаю.
Огудалова (Бесприданница, Островский): До деревни ль ему! Ему покрасоваться хочется. Да и не удивительно: из ничего, да в люди попал.
Илья (Бесприданница, Островский): С праздником! Дай бог здорово да счастливо!
Лариса (Бесприданница, Островский): Илья, наладь мне: «Не искушай меня без нужды!» Все обиваюсь.
Илья (Бесприданница, Островский): Сейчас, барышня. Хороша песня; она в три голоса хороша, тенор надо: второе колено делает... Больно хорошо. А у нас беда, ах, беда!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Какая беда?