xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Так вот Андрюша-то и боится, что отец ему жениться не позволит... Ну да это ничего, я баба огневая, я обломаю дело; только было бы ваше согласие. Я за двуми мужьями была, Иван Ксенофонтыч, всеми делами правила. Я теперь хоть в суде какое хочешь дело обделаю. Стряпчего не нанимай. По всем кляузным делам ходок. Во всех судах надоела. Прямо до енарала хожу...
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Об чем вы говорите, я не понимаю.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Все об том же об Брускове, об купце.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Послушайте: Плутарх в одной книге...
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А насчет плутовства -- это точно, он старик хитрый.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): О, невежество!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): И это есть. Хоть он и плутоват, а человек темный. Он только в своем доме свиреп, а то с ним что хочешь делай, дурак дураком; на пустом спугнуть можно. Теперь как хотите, Иван Ксенофонтыч, так и сделаем. Честно так честно, а то и на штуку поймаем. Так запутаем, что хоть плачь, а жени сына на Лизавете Ивановне.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что я слышу! Громы небесные! И вы не поразите эту женщину!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): За что ж вы бранитесь? Я вас люблю, вам добра желаю , а вы меня всяческими словами ругаете.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Как хотите, Аграфена Платоновна, любите или не любите, только оставьте нас с дочерью в покое.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Эх, Иван Ксенофонтыч, Иван Ксенофонтыч! Жаль мне тебя! Человек-то ты добрый, да больно ты прост. Беден ты уж больно. Вот и одежонка-то...
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я беден, да честен, бедным и останусь. Не хочу я знаться с твоими с богатыми.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А нынче так жить-то нельзя. Как хочешь ты, Иван Ксенофонтыч, обижай меня, а я все-таки всякое добро для вас готова сделать, да и завсегда буду делать, за вашу кротость и сиротство. Мне за это бог пошлет.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Здравствуй, папа!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А, здравствуй! Подай мне шляпу.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Куда ты, папа? Отдохни немного! Ты и так много трудишься.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нельзя, Лиза, нельзя! Отдыхать некогда. Молодым людям учиться надобно, и так, Лиза, у нас мало учатся, мало. Достань-ка мне Горация да подсыпь табачку, весь вышел. Ну, прощай! Чай пить не дожидайтесь, может быть, затолкуюсь с ребятами.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Бедный папаша!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Лиза, ты меня извини, я тебе задам вопрос...
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что такое, папа?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Давеча вот эта глупая женщина говорила, только не утвердительно, а так, одно предположение, что, может быть, ты... Только ты, Лиза, не сердись!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что же она говорила?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Она говорила, что, может быть, ты влюблена в этого молодого купца, который ходит к нам за книгами. Ну, разумеется, я не поверил.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Охота тебе, папа, слушать ее!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я ее и не слушаю, она вздорная болтунья, необразован-ная женщина. Только вот что, Лиза: ты теперь в таком возрасте... Молодая девушка, тебе скучно со мной, со стариком... ты, сделай милость, прыгай... веселись... влюбись в кого-нибудь, я тебя прошу об этом. Только ты не скрывай от меня, скажи мне -- я сам с тобой помолодею; я все за книгами. Лиза, у меня душа зачерствела.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ах, папаша! Если б я полюбила кого, я б тебе сказала... А то нет еще... Этот молодой человек... так себе; только уж очень необразован, ни стать, ни сесть не умеет. И ты, папаша, мог подумать?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, ну, ну, виноват! В последний раз, больше не буду. Пора, пора...
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет, уж мы очень много трудимся! Что ни говори, как себя ни утешай, а тяжело, право, тяжело! Уж я не говорю об деньгах, не говорю о том, что за наши труды нам платят мало; хоть бы уважение-то нам за наш честный труд оказывали; так и этого нет. На что уж наша хозяйка, и та смотрит на нас с каким-то сожалением! А всего мне обиднее, что смеются над папашей. Он, точно, немного странен, да ведь он всю жизнь провел за книгами, его можно извинить. И что в этом смешного, что человек ходит в старой шинели, в старой шляпе? А у нас такая сторона, чуть не в глаза хохочут. Конечно, это невежество, с образованием это пройдет, а все-таки тяжело. Вот вчера, как я шла из церкви, какие-то молодые купцы вслух смеялись над моим салопом. Где же я лучше возьму? Ты же приносишь людям пользу почти бескорыстно, тебя же презирают.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): С нашим почтением-с, Лизавета Ивановна!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Здравствуйте, Андрей Титыч! Садитесь.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Покорнейше благодарим-с. Летел к вам скоропалительно, инда взопрел-с. Тятеньки нет-с?
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет; ушел на урок.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): По-латыни два алтына, а по-русски шесть копеек-с.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что вы такое говорите?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): У нас в ряду один учитель ходит, горькой, так над ним смеются, дразнят, значит. Ты, говорят, окромя свинячьего, на семь языков знаешь.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как же вам не стыдно смеяться над людьми почтенными! Как это дурно!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ж такое! Шутка не вредит-с. Хороший человек на свой счет не примет.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Бросьте эту привычку, нехорошо. Зачем обижать!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нельзя нашему брату не смеяться-с; потому эти стрюцкие такие дела с нами делают, что смеху подобно.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что у вас за слова такие! Какие-то стрюцкие!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж это слово им недаром дано-с. Другой весь-то грош стоит, а такого из себя барина доказывает, и не подступайся, -- засудит; а дал ему целковый или там больше, глядя по делу, да подпоил, так он хоть спирю плясать пойдет. Я теперь от тятеньки скрываюсь-с.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как скрываетесь? Зачем же?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Женить хотят... насильственным образом.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ж, разве вам невеста не нравится?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Такую нашли -- с ума сойдешь! Тысяч триста серебра денег, рожа.ю как тарелка, -- на огород поставить, ворон пугать. Я у них был как-то раз с тятенькой, еще не знамши ничего этого; вышла девка пудов в пятнадцать весу, вся в веснушках; я сейчас с политичным разговором к ней: "Чем, говорю, вы занимаетесь?" Я, говорит, люблю жестокие романсы петь. Да как запела, глаза это раскосила, так-то убедила народ, хоть взвой, на нее глядя. Унеси ты мое горе на гороховое поле!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да разве вы своей воли не имеете? Не нравится вам девушка, ну, и не женитесь, так и скажите отцу.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Какая тут воля! Эх, Лизавета Ивановна! Нешто у нас так, как у людей! Крылья у меня ошибены, то есть обрублены, как есть. Уродом сделали, а не человеком. Словно угорелый хожу по земле. У нас так не водится, чтоб сын смел выбрать себе невесту по душе, значит, как следует; а привезут тебя, покажут, ну и женись. А коли скажешь, что, мол, тятенька, эта невеста не нравится: а, говорит, в солдаты отдам! Ну и шабаш! Уж не то что в этаком деле, и в другом-то в чем воли не дают. Я вот помоложе был, учиться захотел, так и то не велели.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Неужели это правда? Право, мне не верится. Что-нибудь да не так.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж это так точно-с, будьте покойны. Диви бы негде было учиться али бы денег не было; а то денег угол непочатый лежит, девать куда не сообразим. Коммерческая академия существует на Покровском бульваре. На что ж она построена? Смотреть на нее? Кабы у нас, значит, вообще по купечеству такое заведение было, чтобы детей не учить, так бы и не обидно. А то этого нет. Перед другим-то, перед своим братом и совестно. Вот у тятеньки приятель был, тоже русский купец, с бородой ходил, а сына-то в Англию посылал. Теперь свое дело, по машинной части, лучше их знает. Стало быть, их и выписывать не надо и денег им не платить. Что их баловать-то! Я, может, не глупей его, а теперь смотри да казнись. Кажется, если бы меня учить, я бы до всего на свете дошел: потому страсть имею. Вот тятенька меня поедом ест, а за что? Сам не знает. По фабрике кто первый? Все я. Я вперед знаю, что требуется. Лизавета Ивановна, вы ведь не поверите, что я вам скажу: я к скрыпке оченно пристрастие имею.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, так что ж?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот теперь пятый год учусь... знаете где? На чердаке, в чулане. Беда, как узнает... "Да что это! Да к чему это! Да с твоим ли рылом, скажет, такие нежности разводить!" В театр никогда не допросишься. А и допросишься, да опоздаешь немножко, так беда. У нас все равно, что загулял, что в театре просидел, это на одном счету. Ту причину пригоняют, что у нас один брат помешанный от театру, а он совсем не от театру, так, с малолетства заколотили очень.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Знаете ли, Андрей Титыч, я вас научу. Когда вы заметите, что ваш отец в хорошем расположении духа, вы ему откровенно и выска-жите все: что вы чувствуете, что у вас есть способности, что вы учиться хотите.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Он такую откровенность задаст, что места не найдешь. Вы думаете, он не знает, что ученый лучше неученого, -- только хочет на своем поставить. Один каприз, одна только амбиция, что вот я неучен, а ты умнее меня хочешь быть.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Мне, право, вас жалко, Андрей Титыч! Ходите к нам почаще. Вы моего отца знаете, он образованный человек, он вам может много пользы принести, даия, с своей стороны, постараюсь, что могу.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Эх, Лизавета Ивановна, жаль только, что мне развязки никакой не дано.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Какой развязки?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Не умею я по-французски говорить и походки настояшей не имею. Вон теперь в магазинах приказчики разговаривают по-французски, ногами шаркают, барышни им глазки делают.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Полноте вздор говорить!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да как же-с! Уж коли знаешь французский язык да есть походка, так тут можно смело... значит, что только завидел, орел ли в небе, щука ли в море, -- все наше.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Вы мне, пожалуйста, глупостей не говорите, я вас прошу.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ведь женщины, они души в человеке понять не могут-с: только ловкость нужна, ну и насчет одежи, чтобы первый сорт-с.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Я вам откровенно скажу, Андрей Титыч, с вами очень мудрено разговаривать. Вы не подумавши говорите такие вещи, которые могут казаться обидными. Неужели вы думаете, что мы принимаем и ласкаем вас за ваше платье?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что со мной, дураком, толковать-с; я просто пропащий человек, от своего собственного необразования. Болтаю, что в голову придет, всякие наши рядские глупости. Вы думаете, что я не чувствую вашей ласки, -- да только я выразить не умею. Мне как-то раз показалось, Лизавета Ивановна, что вы на меня повеселей взглянули, так я загулял на три дни, таких вертунов наделал, -- беда! Одному извозчику что денег заплатил.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, зачем же это? Разве вы не знаете, что это дурно?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А что ж мне делать-то? Куда мне деваться-то? Я как сумасшедший сделался. Я в жизнь ни от кого хорошего слова не слыхивал. Лизавета Ивановна!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что вам угодно?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Дайте мне ручку поцеловать.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что вы за вздор говорите! Ну, для чего это?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что ж за важность! Может, в последний раз. Ведь вас не убудет.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да нехорошо, и совсем не нужно... ну, а впрочем...
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Умер бы у вас и домой не пошел! Уж очень тяжко мне! Эх, доля, доля!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Здравствуй, Андрюша! Что с тобой?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Так, ничего-с.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как ничего? Ты словно как мокрая курица.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Подвесить себя хочу-с.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как так?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Известно как: за петельку на гвоздик.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что за напасть такая?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что, разговаривать-то не хочется. Женить хотят, вот и все-с.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Плохо твое дело.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Обидно-с! А впрочем, прощайте-с. Что ж, отдайте энту штуку-то; еще, пожалуй, история выдет.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну вот, на что она тебе?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А то, пожалуй, и не надо; делайте, что хотите. Уж семь бед, один ответ. До приятнейшего свидания.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Видали вы, что мужики-то значат? Так вот посмотрите. Насильно хотят малого женить. Самое низкое обыкновение! Нешто человек может любить против желания? Какие на это права? Какие законы? Живут неопрятно, ну ничего и не понимают. Ломят по-своему, что на ум взбрело спросонков... А я было его, барышня, признаться, для вас прочила.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Я думаю, Аграфена Платоновна, прежде нужно было меня спроситься.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что спрашивать-то? Дело видимое. Человек хороший, богатый, вас любит. Куражу не имеет сказать вам, потому что умных слов не знает от своего от дурацкого воспитания. А случится, когда ко мне в комнату зайдет, так и заливается-плачет: все бы я, говорит, сидел у вас, все бы глядел на Лизавету Ивановну, жизни готов решиться, только бы жениться на ней. Сколько мне подарков переносил, чтобы я вам за него словечко замолвила.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Какой еще он жених, ему учиться надобно в школе где-нибудь.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Любовь-то не спрашивает, все ли науки знаешь. Влюбляются и вовсе безграмотные. А что ж ему делать? Он бы и рад учиться, да батюшка-то у него ишь какой сахар!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Мне смешно вас слушать, Аграфена Платоновна. Ну, рассудите вы сами, какая же мне неволя идти в такую семью: сын необразованный, а отец дурак.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Не тысячу же лет этот старый хрыч жить будет. Потерпите маленько, а потом сами барыней будете. Оно, точно, вам будет не сладко; да денег-то у них, у леших, больно много. Зато что захотите, муж все для вас будет делать, разве только птичьего молока не достанет.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Неужели вы, Аграфена Платоновна, до сих пор меня не знаете? Я ни за какие сокровища не захочу терпеть унижения. Ведь они за каждую копейку выместят оскорблением; а я не хочу их переносить ни от кого. То ли дело, как мы живем с папашей! Хоть бедно, да независимо. Мы никого не трогаем, и нас никто не смеет тронуть.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): К нам дрожки подъехали. Ах, батюшки! Да ведь это он!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Кто он?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Андрюшин отец, Тит Титыч.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Это, должно быть, к вам; а к нам ему незачем.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Где Андрюшка? Сказывайте скорей, а то искать примусь.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Почем мы знаем, где твой Андрюшка. Ступай, откуда пришел; нечего тебе здесь делать!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Не с тобой говорят. Барышня, выдавай Андрюшку! Да не вертись; видишь, я сам за ним пришел; я шутить не люблю! У меня слово -- закон.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Я вас не знаю и знать не хочу. Подите вон отсюда!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Полно вилять-то! Все суседи говорят, что он у тебя скрывается. Ты, надо полагать, за него замуж норовишь; так нет, шалишь, не пообедаешь!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Господи! Что же это такое!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ступайте, барышня, к себе в комнату. Что вам с мужиком разговаривать! Я одна с ним управлюсь.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты что буянишь-то! Ты куда, в кабак, что ли, зашел? Кричи поди у себя дома, а здесь язык-то прикусишь. Я, брат, так раскассирую...
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А вот я обыск исделаю, квартального позову.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Так тебе и позволят в благородном доме безоб-разничать!.. Да ну, коли на то пошло, делай обыск. А не найдешь, чем ответишь?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Не ваша печаль, это наше дело. За безобразие заплатим.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты думаешь деньгами отъехать? Нет, ведь старик-то не алтынник, он с тебя ничего не возьмет. Чем ты смотришь -- и того не возьмет. Он заслуженный человек, за тридцать лет пряжку имеет. Он тебя в смирительный упрячет.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Видали мы виды-то! Черт Ваньку не обманет, Ванька сам слово знает. Вы мне Андрюшку подайте; видишь, я сам за ним пришел.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Сам с усам! Жалко вот, что тебя не боится здесь никто; а то так бы тебе Андрюшку и представили, невидимой силой. Да коли нет его, чудак человек, значит, негде взять. Он дома давно.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да ты врешь, может быть?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А ты сходи посмотри, либо пошли кого-нибудь.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет уж, я лучше сам пойду, только если не найду его, я уж за тебя примусь. Слышишь!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Погоди, куда ты? Еще мне с тобой поговорить надо. Ты думаешь, ты скоро разделаешься. Ты это видишь?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что это такое? Кажи!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Читай! Только из рук не выпущу; мы вашего брата знаем.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): "Я, нижеподписавшийся купеческий сын, Андрей Титов сын Брусков, обязуюсь жениться на дочери титулярного советника, девице Елизавете Ивановне Ивановой, в чем и даю сию расписку".
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Понял?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Как не понять! Это, то есть, насчет грабежу. Ну, народец! Что ж вы с эвтой бумагой делать будете?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж старик знает, что делать. Порядок известный: дело по делу, а суд по форме.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): По форме? Нет уж, лучше мы так, между себя сделаемся.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Известно, лучше: только ведь с тобой честью-то мудрено.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж и ваш-то брат нам солон приходится. А вы пожалейте душу человеческую.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что тебя жалеть-то! Давай три тысячи целковых, вот и квит.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ишь ты, ишь ты заломила! Ведь я не сам деньги-то делаю; трудами доставал, потом.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, потеете вы в трактире за чаем. Ты лучше и не торгуйся; а то сам придет, пожалуй, и трех не возьмет. Уж это я так беру смелость, хочу без него дело сделать.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Полтораста рубликов.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что? За такое дело полтораста рублей! Да как у тебя язык-то поворотился!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): За что деньги-то давать, ты сама рассуди. Ведь задаром-то жалко.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): За что? За твое нравство! Не ходи по лавке... Говорю, не торгуйся, а то прогоню; так ни с чем уйдешь.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты меня выведешь из терпимости, в те поры я в себе не властен: я тебя прибью.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Любопытно это будет посмотреть! Я караул-то на всю Зацепу закричу. Свяжем тебе лапки назад, да еще три тысячи заплатишь.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Надоела уж ты мне. Говори последнюю цену.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Последнюю?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, последнюю.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Без разговору -- две тысячи.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Возьми пятьсот.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): И говорить не хочу, что за торговля! Ну, давай полторы.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Семьсот пятьдесят.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, вот тебе последнее слово: тысячу рублей и ни копейки меньше.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ни копейки?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ни копейки.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, по рукам!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Давай деньги.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Давай бумагу.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Клади деньги на стол, и я положу.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Разбойники, грабители!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, теперь ступай с богом. Дела все покончили, больше не об чем с тобой толковать.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет, погоди, дай хоть поругаться-то за свои деньги. Разбойники, грабители! За что только вы с нас денег не берете? Обмануть, ограбить, обольстить человека!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как с тебя и не взять-то! Ведь уж ты жила известный, сам норовишь на грош пятаков купить. Должно быть, старик пришел. Ступай, ступай!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Обманули мальчишку, дурака, опутали, а с отца деньги взяли. Честно это, благородно? А еще благородством похваляетесь!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Папаша, посмотри, что у нас делается.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты что на меня смотришь? На мне, брат, ничего не написано. Деньги-то взять умели! Вы меня хоть попотчуйте чем за мои деньги-то.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Он сумасшедший? Сделайте одолжение, милостивый государь, оставьте нас.