Катя (Мария, Бабель): «...На рассвете меня будит рожок штабного эскадрона. К восьми надо быть в политотделе, я там за всё... Правлю статьи в дивизионную газету, веду школу ликбеза. Пополнение у нас — украинцы, языком и выразительностью они напоминают мне итальянцев. Казённая Россия в течение столетий подавляла и унижала их культуру... На нашей Миллионной в Петербурге, в доме против Эрмитажа и Зимнего дворца, мы жили, как в Полинезии, — не зная нашего народа, не догадываясь о нём... Вчера на уроке я прочитала из папиной книги главу об убийстве Павла. Наказание своё император заслужил так очевидно, что никто об этом не задумался: спрашивали меня — здесь сказался точный ум простолюдина — о расположении полка, комнат во дворце, о том, какая рота гвардии была в карауле, среди кого были набраны заговорщики, чем обидел их Павел... Я всё мечтаю о том, что папа приедет к нам летом, если только поляки не зашевелятся... Ты увидишь, дружок мой папа, новую армию, новую казарму — в противовес той, о которой ты рассказываешь. К тому времени наш парк расцветёт и зазеленеет, лошади поправятся на подножном корму, сёдла приготовлены... Я говорила Аким Иванычу — он согласен, только бы у вас всё было благополучно, милые мои... Теперь ночь. Я освободилась поздно и поднялась к себе по истоптанным четырёхсотлетним ступеням. Я живу на вышке, в сводчатой зале, служившей когда-то оружейной графам Красницким. Замок построен на крутизне, у подножья его синяя река, пространство лугов необозримо, с туманной стеной леса вдали... В каждом этаже замка выбита ниша для дозорного: отсюда они следили приближение татар и русских и лили кипящее масло на головы осаждающих. Старушка Гедвига, экономка последнего Красницкого, приготовила мне ужин и растопила камин, глубокий и чёрный, как подземелье... В парке внизу переминаются, задрёмывают лошади. Кубанцы ужинают вокруг костра и заводят песню. Снег налёг на деревья, ветви дубов и каштанов переплелись, неровная серебряная крыша накрыла занесённые дорожки, статуи. Они ещё сохранились — юноши, бросающие копьё, и обнажённые закоченевшие богини с согнутыми руками, с волнистой линией волос и слепыми глазами... Гедвига дремлет и трясёт головой, поленья в камине вспыхивают и распадаются. Столетия сделали кирпичи звонкими, как стекло — они озарены золотом в ту минуту, когда я пишу вам... Карточка Алёши у меня на столе... Здесь те самые люди, которые не задумались убить его. Я ушла только что от них и помогла их освобождению... Правильно ли я сделала, Алексей, исполнила ли я твоё завещание жить мужественно?.. И тем, что в нём есть неумирающего, он не отвергает меня... Поздно, не могу заснуть — от необъяснимой тревоги за вас, от боязни снов. Во сне я вижу погоню, мучительство, смерть. Я живу странной смесью — близостью к природе, беспокойством о вас. Почему Люка пишет так редко? Несколько дней тому назад я послала ей бумажку, подписанную Аким Ивановичем, о том, что у меня, как у военнослужащей, не имеют права реквизировать комнату. Кроме того, у папы должна быть охранная грамота на библиотеку. Если срок её прошёл, надо возобновить в Наркомпросе, у Чернышева моста, комната сорок. Я буду счастлива, если Люке удастся основать свою семью, но надо, чтобы этот человек бывал у нас в доме, познакомился бы с папой — тут сердце не обманет. И пусть нянька увидит его... Катюша всё жалуется на старуху, что та не работает. Катюша, нянька стара, она вырастила два поколения Муковниных, у неё свои мысли и чувства, она не простой человек... Мне всегда казалось, что в ней мало крестьянского, — а впрочем, что знали мы в нашей Полинезии о крестьянах?.. В Петербурге, говорят, стало ещё труднее с продовольствием; у тех, кто не служит, забирают комнаты и бельё... Мне стыдно за то, что мы живём хорошо. Два раза Аким Иванович брал меня с собой на охоту, у меня верховая лошадь, донец...» Вот видите, Николай Васильевич, как хорошо. Не надо плакать.