xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Милон (Недоросль, Фонвизин): Как я рад, мой любезный друг, что нечаянно увиделся с тобою! Скажи, каким случаем...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как друг, открою тебе причину моего здесь пребывания. Я определен членом в здешнем наместничестве. Имею повеление объехать здешний округ; а притом, из собственного подвига сердца моего, не оставляю замечать тех злонравных невежд, которые, имея над людьми своими полную власть, употребляют ее во зло бесчеловечно. Ты знаешь образ мыслей нашего наместника. С какою ревностию помогает он страждующему человечеству! С каким усердием исполняет он том самым человеколюбивые виды вышней власти! Мы в нашем краю сами испытали, что где наместник таков, каковым изображен наместник в Учреждении, там благосостояние обитателей верно и надежно. Я живу здесь уже три дни. Нашел помещика дурака бессчетного, а жену презлую фурию, которой адский нрав делает несчастье целого их дома. Ты что задумался, мой друг, скажи мне, долго ль здесь останесся?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Через несколько часов иду отсюда.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Что так скоро? Отдохни.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Не могу. Мне велено и солдат вести без замедления... да, сверх того, я сам горю нетерпением быть в Москве.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Что причиною?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Открою тебе тайну сердца моего, любезный друг! Я влюблен и имею счастие быть любим. Больше полугода, как я в разлуке с тою, которая мне дороже всего на свете, и, что еще горестное, ничего не слыхал я о ней во все это время. Часто, приписывая молчание ее холодности, терзался я горестию; но вдруг получил известие, которое меня поразило. Пишут ко мне, что, по смерти ее матери, какая-то дальняя родня увезла ее в свои деревни. Я не знаю: ни кто, ни куда. Может быть, она теперь в руках каких-нибудь корыстолюбцев, которые, пользуясь сиротством ее, содержат ее в тиранстве. От одной этой мысли я вне себя.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Подобное бесчеловечие вижу и в здешнем доме. Ласкаюсь, однако, положить скоро границы злобе жены и глупости мужа. Я уведомил уже о всех здешних варварствах нашего начальника и не сумневаюсь, что унять их возьмутся меры.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Счастлив ты, мой друг, будучи в состоянии облегчать судьбу несчастных. Не знаю, что мне делать в горестном моем положении.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Позволь мне спросить об ее имени.
Милон (Недоросль, Фонвизин): А! вот она сама.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Милон! тебя ли я вижу?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Какое счастие!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Вот та, которая владеет моим сердцем. Любезная Софья! Скажи мне, каким случаем здесь нахожу тебя?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Сколько горестей терпела я со дня нашей разлуки! Бессовестные мои свойственники...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Мой друг! не спрашивай о том, что столько ей прискорбно... Ты узнаешь от меня, какие грубости...
Милон (Недоросль, Фонвизин): Недостойные люди!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Сегодня, однако же, в первый раз здешняя хозяйка переменила со мною свой поступок. Услыша, что дядюшка мой делает меня наследницею, вдруг из грубой и бранчивой сделалась ласковою до самой низкости, и я по всем ее обинякам вижу, что прочит меня в невесты своему сыну.
Милон (Недоросль, Фонвизин): И ты не изъявила ей тот же час совершенного презрения?..
Софья (Недоросль, Фонвизин): Нет...
Милон (Недоросль, Фонвизин): И не сказала ей, что ты имеешь сердечные обязательства, что...
Милон (Недоросль, Фонвизин): А! теперь я вижу мою погибель. Соперник мой счастлив! Я не отрицаю в нем всех достоинств. Он, может быть, разумен, просвещен, любезен; но чтоб мог со мною сравниться в моей к тебе любви, чтоб...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Боже мой! Если б ты его увидел, ревность твоя довела б тебя до крайности!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я воображаю все его достоинствы.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Всех и вообразить не можешь. Он хотя и шестнадцати лет, а достиг уже до последней степени своего совершенства и дале не пойдет.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как дале не пойдет, сударыня? Он доучивает часослов; а там, думать надобно, примутся и за псалтырь.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Как! Таков-то мой соперник! А, любезная Софья, на что ты и шуткою меня терзаешь? Ты знаешь, как легко страстный человек огорчается и малейшим подозрением.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Подумай же, как несчастно мое состояние! Я не могла и на это глупое предложение отвечать решительно. Чтоб избавиться от их грубости, чтоб иметь некоторую свободу, принуждена была я скрыть мое чувство.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Что ж ты ей отвечала?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Я сказала, что судьба моя зависит от воли дядюшкиной, что он сам сюда приехать обещал в письме своем, которого не позволил вам дочитать господин Скотинин.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Скотинин!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как вы подкрались, господин Скотинин! Этого бы я от вас и не чаял.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я проходил мимо вас. Услышал, что меня кличут, я и откликнулся. У меня такой обычай: кто вскрикнет — Скотинин! А я ему: я! Что вы, братцы, и заправду? Я сам служивал в гвардии и отставлен капралом. Бывало, на съезжей в перекличке как закричат: Тарас Скотинин! А я во все горло: я!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Мы вас теперь не кликали, и вы можете идти, куда шли.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что забору в голову, то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Что ж бы вас так теперь занимало?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ох, братец, друг ты мой сердешный! Со мною чудеса творятся. Сестрица моя вывезла меня скоро-наскоро из моей деревни в свою, а коли так же проворно вывезет меня из своей деревни в мою, то могу пред целым светом по чистой совести сказать: ездил я ни по что, привез ничего.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Какая жалость, господин Скотинин! Сестрица ваша играет вами, как мячиком.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Как мячиком? Оборони бог! Да я и сам зашвырну ее так, что целой деревней в неделю не отыщут.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ах, как вы рассердились!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Что с вами сделалось?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Сам ты, умный человек, порассуди. Привезла меня сестра сюда жениться. Теперь сама же подъехала с отводом: «Что-де тебе, братец, в жене; была бы-де у тебя, братец, хорошая свинья». Нет, сестра! Я и своих поросят занести хочу. Меня не проведешь.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Мне самому кажется, господин Скотинин, что сестрица ваша помышляет о свадьбе, только не о вашей.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Эка притча! Я другому не помеха. Всякий женись на своей невесте. Я чужу не трону, и мою чужой не тронь же. Ты не бось, душенька. Тебя у меня никто не перебьет.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Это что значит? Вот еще повое!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Какая дерзость!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Чего ж ты испугалась?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как ты можешь осердиться на Скотинина!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Неужели суждено мне быть вашею женою?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я насилу могу удержаться!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Суженого конем не объедешь, душенька! Тебе на свое счастье грех пенять. Ты будешь жить со мною припеваючи. Десять тысяч твоего доходу! Эко счастье привалило; да я столько родясь и не видывал; да я на них всех свиней со бела света выкуплю; да я, слышь ты, то сделаю, что все затрубят: в здешнем-де околотке и житье одним свиньям.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Когда же у вас могут быть счастливы одни только скоты, то жене вашей от них и от вас будет худой покой.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Худой покой! ба! ба! ба! да разве светлиц у меня мало? Для нее одной отдам угольную с лежанкой. Друг ты мой сердешный! коли у меня теперь, ничего не видя, для каждой свинки клевок особливый, то жене найду светелку.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Какое скотское сравнение!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ничему не бывать, господин Скотинин! Я скажу вам, что сестрица ваша прочит ее за сынка своего.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Как! Племяннику перебивать у дяди! Да я его на первой встрече, как черта, изломаю. Ну, будь я свиной сын, если я не буду ее мужем или Митрофан уродом.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Да поучись хоть немножечко.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ну, еще слово молви, стара хрычовка! Уж я те отделаю; я опять нажалуюсь матушке, так она тебе изволит дать таску по-вчерашнему.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Подойди сюда, дружочек.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Изволь подойти к дядюшке.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Здорово, дядюшка! Что ты так ощетиниться изволил?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Митрофан! Гляди на меня прямое.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Погляди, батюшка.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да дядюшка что за невидальщина? Что на нем увидишь?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Еще раз: гляди на меня прямее.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Да не гневи дядюшку. Вон, изволь посмотреть, батюшка, как он глазки-то вытаращил, и ты свои изволь так же вытаращить.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Вот изрядное объяснение!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Чем-то оно кончится?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Митрофан! Ты теперь от смерти на полоску. Скажи всю правду; если б я греха не побоялся, я бы те, не говоря еще ни слова, за ноги да об угол. Да не хочу губить души, не найдя виноватого.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Ах, уходит он его! Куда моей голове деваться?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Что ты, дядюшка, белены объелся? Да я знать не знаю, за что ты на меня вскинуться изволил.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Смотри ж, не отпирайся, чтоб я в сердцах с одного разу не вышиб из тебя духу. Тут уж руки не подставишь. Мой грех. Виноват богу и государю. Смотри, не клепли ж и на себя, чтоб напрасных побой не принять.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Избави бог напраслины!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Хочешь ли ты жениться?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Уж давно, дядюшка, бе-рот охота...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ох ты чушка проклятая!..
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Господин Скотинин! Рукам воли не давай.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Мамушка, заслони меня!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Издохну на месте, а дитя не выдам. Супься, сударь, только изволь сунуться. Я те бельмы-то выцарапаю.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я вас доеду!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): У меня и свои зацепы востры!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Убирайся, дядюшка, проваливай!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Тут перевирать нечего. Весь век, сударь, ходишь, развеся уши.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Да он сам с Правдиным из глаз у меня сгиб да пропал. Я чем виноват?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А, мой батюшка! Господин офицер! Я вас теперь искала по всей деревне; мужа с ног сбила, чтоб принести вам, батюшка, нижайшее благодарение за добрую команду.
Милон (Недоросль, Фонвизин): За что, сударыня?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как за что, мой батюшка! Солдаты такие добрые. До сих пор волоска никто не тронул. Не прогневайся, мой батюшка, что урод мой вас прозевал. Отроду никого угостить не смыслит. Уж так рохлею родился, мой батюшка.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я нимало не пеняю, сударыня.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): На него, мой батюшка, находит такой, по-здешнему сказать, столбняк. Иногда, выпуча глаза, стоит битый час как вкопанный. Уж чего-то я с ним не делала; чего только он у меня не вытерпел! Ничем не проймешь. Ежели столбняк и попройдет, то занесет, мой батюшка, такую дичь, что у бога просишь опять столбняка.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): По крайней мере, сударыня, вы не можете жаловаться на злой его нрав. Он смирен...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как теленок, мой батюшка; оттого-то у нас в доме все и избаловано. Вить у него нет того смыслу, чтоб в доме была строгость, чтоб наказать путем виноватого. Все сама управляюсь, батюшка. С утра до вечера, как за язык повешена, рук не покладываю: то бранюсь, то дерусь; тем и дом держится, мой батюшка!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Скоро будет он держаться иным образом.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): И сегодня матушка все утро изволила провозиться с холопями.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Убирала покои для твоего любезного дядюшки. Умираю, хочу видеть этого почтенного старичка. Я об нем много наслышалась. И злодеи его говорят только, что он немножечко угрюм, а такой-де преразумный, да коли-де кого уж и полюбит, так прямо полюбит.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А кого он невзлюбит, тот дурной человек. да нет Я и сам имею честь знать вашего дядюшку. А, сверх того, от многих слышал об нем то, что вселило в душу мою истинное к нему почтение. Что называют в нем угрюмостью, грубостью, то есть одно действие его прямодушия. Отроду язык его не говорил , когда душа его чувствовала .
Софья (Недоросль, Фонвизин): Зато и счастье свое должен он был доставать трудами.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Милость божия к нам, что удалось. Ничего так не желаю, как отеческой его милости к Митрофанушке. Софьюшка, душа моя! не изволишь ли посмотреть дядюшкиной комнаты?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Опять зазевался, мой батюшка; да изволь, сударь, проводить ее. Ноги-то не отнялись.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Не отнялись, да подкосились.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Одна моя забота, одна моя отрада — Митрофанушка. Мой век проходит. Его готовлю в люди.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Авось-либо господь милостив, и счастье на роду ему написано.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Оглянитесь, сударыня, что за вами делается?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А! Это, батюшка, Митрофанушкины учители, Сидорыч Кутейкин...
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): И Пафнутьич Цыфиркин.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Пострел их побери и с Еремеевной.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Дому владыко мир и многая лета с чады и домочадцы.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Желаем вашему благородию здравствовать сто лет, да двадцать, да еще пятнадцать. Несчетны годы.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Ба! Это наш брат служивый! Откуда взялся, друг мой?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Был гарнизонный, ваше благородие! А ныне пошел в чистую.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Чем же ты питаешься?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Да кое-как, ваше благородие! Малу толику арихметике маракую, так питаюсь в городе около приказных служителей у счетных дел. Не всякому открыл господь науку: так кто сам не смыслит, меня нанимает то счетец, поверить, то итоги подвести. Тем и питаюсь; праздно жить не люблю. На досуге ребят обучаю. Вот и у их благородия с парнем третий год над ломаными бьемся, да что-то плохо клеятся; ну, и то правда, человек на человека не приходит.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что? Что ты это, Пафнутьич, врешь? Я не вслушалась.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Так. Я его благородию докладывал, что в иного пня в десять лет не вдолбишь того, что другой ловит на полете.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А ты, господин Кутейкин, не из ученых ли?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то-де семинарист, из церковничьих детей, убояся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то-де семинариста от всякого учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут его ногами».
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да где наш Адам Адамыч?
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Я и к нему было толкнулась, да насилу унесла ноги. Дым столбом, моя матушка! Задушил, проклятый, табачищем. Такой греховодник.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Пустое, Еремеевна! Несть греха в курении табака.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Кутейкин еще и умничает!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Во многих книгах разрешается: во псалтире именно напечатано: «И злак на службу человеком».
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ну, а еще где?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): И в другой псалтире напечатано то же. У нашего протопопа маленька в осьмушку, и в той то же.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я не хочу мешать упражнениям сына вашего; слуга покорный.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Ни я, сударыня.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Куда ж вы, государи мои?..
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я поведу его в мою комнату. Друзья, давно не видавшись, о многом говорить имеют.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А кушать где изволите, с нами или в своей комнате? У нас за столом только что своя семья, с Софьюшкой...
Милон (Недоросль, Фонвизин): С вами, с вами, сударыня.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Мы оба эту честь иметь будем.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ну, так теперь хотя по-русски прочти зады, Митрофанушка.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да, зады, как не так.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Век живи, век учись, друг мой сердешный! Такое дело.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Как не такое! Пойдет на ум ученье. Ты б еще навезла сюда дядюшек!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что? Что такое?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да! того и смотри, что от дядюшки таска; а там с его кулаков да за часослов. Нет, так я, спасибо, уж один конец с собою!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что, что ты хочешь делать? Опомнись, душенька!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Вить здесь и река близко. Нырну, так поминай как звали.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Уморил! Уморил! Бог с тобой!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Все дядюшка напугал. Чуть было в волоски ему не вцепился. А ни за что... ни про что...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ну...
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Пристал к нему: хочешь ли жениться?..
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Дитя не потаил, уж давно-де, дядюшка, охота берет. Как он остервенится, моя матушка, как вскинется!..
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ну... а ты, бестия, остолбенела, а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула ему рыла по уши...
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Приняла было! Ох, приняла, да...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да... да что... не твое дитя, бестия! По тебе ребенка хоть убей до смерти.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Ах, создатель, спаси и помилуй! Да кабы братец в ту ж минуту отойти не изволил, то б я с ним поломалась. Вот что б бог не поставил. Притупились бы эти я б и клыков беречь не стала.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Все вы, бестии, усердны на одних словах, а не на деле...
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Я не усердна нам, матушка! Уж как больше служить, не знаешь... рада бы не токмо что... живота не жалеешь... а все не угодно.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Нам восвояси повелите?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Нам куда поход, ваше благородие?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ты ж еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же все добрые люди увидят, что мама и что мать родная.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Житье твое, Еремеевна, яко тьма кромешная. Пойдем-ка за трапезу, да с горя выпой сперва чарку...
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): А там другую, вот те и умноженье.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Нелегкая меня не приберет! Сорок лет служу, а милость все та же...
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): А велика ль благостыня?
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): По пяти рублей на год, да по пяти пощечин на день.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Смекнем же за столом, что тебе доходу в круглый год.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Кто там в зале?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Мы, Евлампия Николаевна, мы с Анфусой Тихоновной, в дурачки играем, стариковское наше дело.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Подите сюда, Вукол Наумыч! Садитесь!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Благодарю покорно. Сяду, сяду-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какие дела были у моего мужа с племянником Мурзавецкой?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): С отцом его были расчеты какие-то.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Меропа Давыдовна везде кричит, что мы ее племянника ограбили.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Строгая они дама-с, Меропа Давыдовна-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что же им нужно от меня?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да вам зачем беспокоиться, головку утруждать! Я-то при чем у вас? Даром, что ль, я жалованье-то получаю!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Для меня этот разговор очень неприятен. Кончите с ними как-нибудь поскорее!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Миром прикажете?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я ведь не понимаю; а, конечно, миром лучше всего.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Слушаю-с. А как насчет денег, если понадобятся?
Купавина (Волки и овцы, Островский): У меня денег наличных немного.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Вот это жалко-с. Такая вы знаменитая у нас барыня, и как вы себя стесняете в деньгах, даже удивительно.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да где ж я их возьму?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Помилуйте! Да прикажите мне: сколько вам угодно, столько у вас и будет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так найдите мне денег, Вукол Наумыч!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да я и искать не стану, только одно ваше имечко золотое нужно. Имечко вам подписать, только и труда, вот и деньги.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что подписать? Я вас не понимаю.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А вот я им сейчас на деле объясню-с. Извольте перышко взять. Вот и бумажка кстати нашлась.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какая странная бумага!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да-с, чудных таких понаделали. Извольте писать тут внизу: «Вдова полковника, Евлампия Николаевна Купавина». Только и всего-с, вот и деньги. Случится кому платить, тогда напишем вот тут на бумажке пятьсот рублей или тысячу, и готово.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Понимаю теперь. Что вы делаете?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да не затерялся бы как.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так уберите.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Куда прикажете?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да куда хотите. Возьмите к себе в портфель!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Как вы изволили сказать-с? Мне к себе взять?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ну да. Что же вы сомневаетесь?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Я-то не сомневаюсь, да как же вы-то-с? А коли ваше такое расположение, так покорнейше вас благодарю.
Купавина (Волки и овцы, Островский): За что вы меня благодарите?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да как же, такая награда-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какая награда?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А доверие чего стоит-с? Кто ж это сделает у нас в губернии? Да ни один человек. Чугунову в руки бланк! Боже мой! Конечно, все мы люди, Евлампия Николаевна, все человеки, бедность, семья... а уж и ославили: «Вуколка плут, Вуколке гроша поверить нельзя». А вы вот что! На-ка!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Хорошо, хорошо! Только, пожалуйста, разочтитесь поскорей с Мурзавецкими.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что Мурзавецкие! Мизинца вашего не стоят. А то плут! Ну, плут; а ведь тоже чувство. Вот они, слезы-то. Они даром не польются. Ну, как я теперь против вас какую-нибудь такую... большую подлость сделаю? Это мне будет очень трудно и очень даже совестно!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Постойте-ка! Кажется, кто-то есть в зале.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Гости, должно быть-с. Я в канторе буду-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Тетя, с кем вы там разговариваете?
Купавина (Волки и овцы, Островский): А, это вы, Михайло Борисыч!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Здравствуйте! Давно вы из городу?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Только приехали.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А я вас на почте прождал. Что бы вам потрудиться заглянуть туда! А то заставляете две версты крюку делать, заезжать к вам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Извините! Я не ждала ни от кого писем.