xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Не горячись: тебе я крылья отшибу. Имею право я носить колпак на лбу При барине твоем.
Марина (Чудаки, Княжнин): С таким, как ты, болваном Терять не стану слов; иду я то открыть, Что ты...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Постой. Хочу с тобой поговорить По-дружески, как то у нас бывало прежде. Мой барин на тебя, Маринушка, в надежде.
Марина (Чудаки, Княжнин): Пустое.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Также я.
Марина (Чудаки, Княжнин): То враки.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты горда; Но отчего, скажи, такая перемена? Ты смотришь барыней, а прежде ты всегда...
Марина (Чудаки, Княжнин): Теперь уж всё не то.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): О, лютая измена! Я признаюсь, что я теряю весь кураж; И если Улинька к Прияту...
Марина (Чудаки, Княжнин): Такова ж.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): На что ж убытчиться нам с барином несчастным? С подарком я его поеду лучше прочь.
Марина (Чудаки, Княжнин): С подарком, говоришь?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): С подарком, и с прекрасным. Прости, свирепа...
Марина (Чудаки, Княжнин): Ну, отъезд ты свой отсрочь.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ах нет, пред гордостью твоей я так робею, Что только показать тебе подарок смею.
Марина (Чудаки, Княжнин): Блистает очень он! неу́жели алмаз?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Нет, так, стекло. Прости, жестокая Марина.
Марина (Чудаки, Княжнин): Постой.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Зачем? Ведь вы не любите уж нас.
Марина (Чудаки, Княжнин): Хотя к тому у нас великая причина, Однако... ежели... твой барин столько чив, Авось-либо и льзя мне будет согласиться. Пролаз! ты ужесть как теперь красноречив, И от тебя нельзя никак отговориться.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ни слова, кажется, тебе не говорю.
Марина (Чудаки, Княжнин): Да перстень говорит.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): На, на, возьми, плутовка.
Марина (Чудаки, Княжнин): Как мил Пролаз! как я его благодарю!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): У всех красоточек всегда одна уловка, У них то, кажется, как будто бы в крови: Коль нет блестящего, так нету и любви. Итак, теперь мы вам по-прежнему приятны?
Марина (Чудаки, Княжнин): Не сомневайся.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Уф! на сердце отлегло Теперь мне будут все твои рассказы внятны. Скажи же?..
Марина (Чудаки, Княжнин): Сам скажи, как то произошло, Что ты у нас?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): У вас — того еще мне мало; Я в службу принят здесь.
Марина (Чудаки, Княжнин): Но кем введен ты в дом?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот этим чудаком, услужником всесветным, Который, несмотря, что он и глух и хром, По улицам с лицом таскаяся приветным, Надоедает всем, стараясь угодить; Который, всех ловя и кстати и некстати И суетяся всем без просьбы услужить, Знаком и черни всей, и самой первой знати.
Марина (Чудаки, Княжнин): Трусим?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Так, точно он.
Марина (Чудаки, Княжнин): Привыкнув плутовать, Ты прежним принялся товаром торговать И в службу для того ты к нам определился, Чтобы?..
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Чтоб услужить Прияту моему, Который барышней твоей навек пленился. Я мой товар принес к товару твоему; Соединим его. Пускай весь свет узнает, Что свадебки сшивать искуснее нас нет. Вот всё, Маринушка, чего Пролаз желает. Еще ж — тебя любить; и вот мой весь предмет; Докажем то, что сам и даже черт скотина, Коль примется за что с Пролазушкой Марина.
Марина (Чудаки, Княжнин): Я обещаю то; но я должна сказать, Что много трудностей...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Всегда путь к славе труден!— Боюсь, не может ли меня кто здесь узнать?..
Марина (Чудаки, Княжнин): Не бойся ничего. Ведь сколько барин чуден, Не меньше барыня в своих делах чудна. Из всех служителей осталась я одна; И все теперь у нас наемны, новы люди, А деревенские отправились назад. Несносен барыне всех этих чучел взгляд Теперь у наших слуг высоки, горды груди Они спесивы так, как будто господа, — И ты пред ними сам не годен никуда.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Изрядный комплимент! Кто это к нам выходит? Он выступает так, как театральный царь.
Марина (Чудаки, Княжнин): Он барынин слуга, ее путем и бродит.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Марина! с кем ты здесь? какая это тварь?
Марина (Чудаки, Княжнин): Спросите у него, он сам то вам расскажет.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Коль ваша милость мне раскрыть мой рот прикажет.
Высонос (Чудаки, Княжнин): С Мариной говорю.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Великий государь! Себя я более Марины вашей знаю
Высонос (Чудаки, Княжнин): Моей Марины? так, ты это угадал, И я, любя ее, своего почитаю.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Плутовка! ну за что ж тебе я перстень дал?
Марина (Чудаки, Княжнин): За барина.
Высонос (Чудаки, Княжнин): У вас какие то секреты?
Марина (Чудаки, Княжнин): Секреты? никаких.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): А если б было то?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Я дал бы дружески тогда тебе советы.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Какие?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Выбросил тебя бы за окно.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Толь знатна барина высоко ставя дружбу, И я бы оказал ему с почтеньем службу.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Какую?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ухватя б за волоса его, Измял бы кудри все я друга моего И после б сильными моими кулаками Повеселил себя над гордыми щеками.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Бесчинно говоря, ты знаешь ли, кто я? Я принят в этот дом из дома Ветромаха, Здесь Улинька его, Марина же моя. Итак, как смеешь ты бесчинничать, неряха!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Поближе подойди; ну, вот окно, вот я!
Марина (Чудаки, Княжнин): Уйти мне поскорей, бранятся не на шутку!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Что ж ты, мой друг, нейдешь?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Противно то рассудку, Чтобы унизился к тебе я подойти, Чтоб честь тебе иметь побитому быть мною. Приближься ты ко мне.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Готов; я рад с тобою Через пощечины знакомство завести. Давай!..
Высонос (Чудаки, Княжнин): Не стану рук марать я недостойно; Толь подлой челяди не бью я никогда
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Недурно, что у нас всё кончилось спокойно. Когда б не струсил он — я струсил бы тогда!
Семира (Семира, Сумароков): Что к горести меня любовь воспламеняла, Я часто то тебе, Избрана, предвещала. Сбылось ли то теперь? Рок муки те принес. Где помощи искать?! Правители небес, В тоске и жалости мой дух изнемогает, И сердце томное крушится и страдает! С предальной высоты воззрите к сей стране И, унывающей, подайте крепость мне! Избрана, я хочу любовника оставить И, одолев себя, навек себя прославить.
Избрана (Семира, Сумароков): Но будешь ли иметь толико много сил?
Семира (Семира, Сумароков): Хотя возлюбленный мне больше жизни мил, Но помню то, что им отец мой свержен с трона И наша отдана им Игорю корона. Когда Оскольд, мой брат, надежды не имел Вселенной показать своих геройских дел, Я сердца своего тогда не побеждала, А ныне часть моя совсем пременна стала. Олег невольников от уз освободил И щедро из темниц невольных испустил, Чтоб нашим подданным, отдав им их свободу, Явить себя отцом плененному народу И, покорив сердца, искати новых стран. Но брату моему на то ль дух гордый дан, Чтоб он был раб и чтоб он пребыл во неволе И видел Игоря на Киевом престоле? На то ли Кий сей град стенами окружил, Чтоб сродник в нем его рабом Олегу был?
Избрана (Семира, Сумароков): Князь млад, отцу врученный Ростислава. Олегом правится и войско и держава. Он — сродник Руриков, им к чести сей взведен, И Игорь от отца Олегу поручен, Отцом его зовет, его уставы внемлет. Оскольда сыном же правитель здесь приемлет, Оскольд не в бедности, — в почтении живет, Твоя подобно жизнь во славе здесь плывет...
Семира (Семира, Сумароков): Во славе?!.. В горестях!
Избрана (Семира, Сумароков): Олегов сын вздыхает...
Семира (Семира, Сумароков): Сие мне пущее мученье приключает.
Избрана (Семира, Сумароков): Коль вы оставите намеренье свое, Во счастие прейдет несчастие твое: Противу Игоря ослабла ваша сила, И вас ему судьба навеки покорила.
Семира (Семира, Сумароков): Когда освобожден подвластный нам народ, Довольно сил у нас: уже мы третий год Бесплодными в сердцах досады оставляем И к рабству суетно так долго привыкаем.
Избрана (Семира, Сумароков): Не к рабству вспалена твоя, Семира, кровь...
Семира (Семира, Сумароков): Оскольда не взведет на трон сия любовь. Отец наш жизнь свою скончал не на престоле, Дир, младший брат его, погиб на ратном поле, Он трона отчужден. Семира всякий час Возносит к небесам прежалобный свой глас. Вот обстоятельства, в которые мы впали, И льзя ль, чтоб с братом мы спокойны пребывали?
Избрана (Семира, Сумароков): Но что он с воинством толь малым учинит?
Семира (Семира, Сумароков): О нашем воинстве Олег не тако мнит. Почто он Игоря отсель пред сими днями Отправил на Ильмень и не оставил с нами? Сея щедроты он при нем не совершил И узы без него плененным разрешил.
Избрана (Семира, Сумароков): Олег, как дочь свою, Семиру почитает.
Семира (Семира, Сумароков): Он прямо гордости моей еще не знает, Иль мнит, когда мне стал любезен Ростислав, Что страстью умягчен во мне геройский нрав? Обманывается: хоть пленна я и сира, Хоть я любовница, но та же всё Семира. Когда бы страсть могла мой нрав переменить, Бесчестно было бы герою мя любить.
Избрана (Семира, Сумароков): Какие ж от любви плоды имети чаешь?
Семира (Семира, Сумароков): На что ты больше мне о том напоминаешь? Иль малодушием ты мнишь меня прельщать? О страсти ли уже любовной нам вещать?
Оскольд (Семира, Сумароков): Настал нам день искать иль смерти, иль свободы. Умрем иль победим, о храбрые народы! Надежда есть, когда остался в нас живот, Бессильным мужество дает победы плод. Не страшно всё тому, кто смерти не боится. Пускай хотя на нас природа ополчится, Что может больше нам несчастье приключить, Как только в храбрости нас с жизнью разлучить? О град родительский, отечество драгое, Где взрос я в пышности, в веселии, в покое! Могу ли я забыть, что я в тебе рожден И что от твоего престола отчужден! О верные раби, отвержем плена бремя! Настало то судьбой назначенное время, В которо должны мы вселенной показать, Что вам несродственно под игом пребывать. Коль наши храбростью оковы разорвутся, Какие радости по граду раздадутся! А ежели судьба нам смерть определит, Падение сие дел наших не затьмит. Пусть потеряние свободы невозвратно, Мне в долг отечества и смерть вкусить приятно. Кончина такова с победою равна, И ею наша жизнь пребудет ввек славна. Намеряся свой долг исполнить непреступно, Спасем отечество или погибнем купно.
Воин (Семира, Сумароков): Не пощадим себя, куда велишь, пойдем И за отечество всю кровь свою прольем. Хотя бы звезды все на нас ожесточали И небеса б на нас гром, молнию бросали, Не устрашимся мы, воюя, ничего, Погибель всякая легка, любя того, Кто ныне к праведной нас брани посылает И с нами в должности умрети сам желает.
Другой воин (Семира, Сумароков): Пойдем, о государь, пойдем против врагов! Подай то свету знать, что тягости оков, В темницах как они нас вредно ни тягчили, Отважности в сердцах нимало не смягчили.
Оскольд (Семира, Сумароков): На то судьбина вам свободу отдала. Нам сей назначен день свои явить дела. Близ града множество в хранилищах подземных Лежит оружия поднесь в дубровах темных. Вы знаете места, где то сохранено. Из града исходить вам всем позволено. Неворуженных вас гражданя не боятся, И к подозрению их мысли не стремятся: Гуляньем выход ваш отсель они почтут, Сокрытых во лесах не скоро вас найдут. Где быть собранию, Возвед вам то покажет, А как вам действовать, то сам Оскольд вам скажет. Недолго будете меня вы тамо ждать. О други, время нам оружие поднять!
Первый воин (Семира, Сумароков): Всё войско, государь, к оружию готово, И полетим на смерть, лишь выговоришь слово.
Семира (Семира, Сумароков): Природа! Для чего я девой рождена? Я тщетно к бодрости теперь возбуждена. Хоть с вами в равные вдаюся я напасти, Не буду в храбрости имети с вами части.
Оскольд (Семира, Сумароков): Непобедиму страсть стесняешь ты в себе, — Довольно мужества, сестра моя, в тебе.
Семира (Семира, Сумароков): Довольно — для меня, но для народа — мало.
Оскольд (Семира, Сумароков): Для общества! Оно твой дух восколебало!.. Поди уготовляй мне воинство в лесах И возвратись потом.
Оскольд (Семира, Сумароков): Княжна! На сих часах Во граде скоро всё совсем переменится: Иль паки наш народ в темницы возвратится, Иль Игорев престол с величеством падет, И град, подъяв главу, высоко вознесет. Мне много верности раби мои являют, С безмерным жаром мой престол восстановляют, Но ты усердия мне кажешь больше всех, Мне жертвуя, своих лишаешься утех, Ты, благо общее любви предпочитая, — Владычица страстей, себя одолевая.
Семира (Семира, Сумароков): От знатной крови я на свет, изведена. Должна ль я тако быть страстьми побеждена, Чтоб делали они премены те в Семире, Какие свойственны другим девицам в мире? Где жизни хвальные примеры находить, Коль в княжеских сердцах пороки будут жить? Иль преимущество имеем пред другими Одними титлами лишь только мы своими? Хоть кровь моя горит, но бодрствует мой ум И противляется отраве нежных дум. Бессильствует любовь, ей сердце покоренно, Но сил лишилося своих не совершенно, И столько я еще во оном сил брегу, Что противиться любви легко могу.
Оскольд (Семира, Сумароков): Сия твоя любовь Оскольду преполезна. Коль Ростиславу ты угодна и любезна, Любовник без меня Семиру сохранит, Под стражей сей тебя ничто не повредит. С собой тебя отсель мне взять неосторожно, Любезныя сестры мне там хранить не можно, Где шум оружия подвигнет воздух весь, Куда стремится рок в своем суровстве днесь, В свирепстве воин где не знает женска пола, Ни рода знатного, ни самого престола; Где алчущая смерть, когда она разит, Невинных иногда младенцев не щадит. Коль буду счастлив я, увидишься со мною; Когда в полях паду, ты братнею виною К себе любовничьих покорств не истребишь, Олега другом зреть ты будешь так, как зришь. Не служит ни к чему твоя погибель ныне, Отважности твои не надобны судьбине.
Семира (Семира, Сумароков): Благополучна б я на свете сем была, Когда б тебе собой я помочь дать могла. Но что?! Последую тебе, хоть я и дева, Увидишь ты меня среди воинска гнева, Не почитаему ни от кого женой, Текущую с мечем повсюду за тобой.
Оскольд (Семира, Сумароков): Присутствием твоим там дух бы мой терзался, Мне малый бы упор погибелью казался, Остановляла б ты во всех путях меня. Я б тамо, твой живот и здравие храня, Позабывал себя и долг воинска дела, Тебя б едину мысль моя в себе имела.
Семира (Семира, Сумароков): Останусь и тебя не возмущу ничем, Не сделаю препятств в сражении твоем. Но сколько без тебя подам я страху дани! С немногим воинством отходишь ты ко брани, А ежели тебя судьбина и спасет И славно на престол родительский взнесет, Я буду, может быть, еще стенать всечасно. И о любовнике воспомнити ужасно!
Оскольд (Семира, Сумароков): Прешли уже часы веселья твоего
Семира (Семира, Сумароков): О том не думаю я больше ничего, Оставите его намерилась я твердо; Но смерти не хочу ему немилосердо.
Оскольд (Семира, Сумароков): Не будет поврежден ничьею он рукой.
Семира (Семира, Сумароков): А если о тебе он в мысли не такой?
Оскольд (Семира, Сумароков): Ко исполнению Оскольдова желанья, Коль смерть меня сразит, не испускай стенанья, Не много плачь о мне, не много сожалей, Великодушие ты то же возымей, С которым очи я, во брани пад, закрою, И тени моея не востревожь тоскою!
Семира (Семира, Сумароков): Воображение того мятет мой дух, Едина речь о том, как гром, пронзает слух. На что родители Семиру воспитали, Коль жизни моея дни адской мукой стали?!
Оскольд (Семира, Сумароков): Любовник твой идет, скрепися перед ним.
Семира (Семира, Сумароков): Претягостен уже он стал очам моим. Я скроюсь от него.
Ростислав (Семира, Сумароков): Поступок мне сей дивен. За что сестре твоей толико я противен? Повсюду от моих скрывается очей, Скажи, любезный друг, чем винен я пред ней? Как я, Олег тебя своим! имеет другом И позволяет мне Семире быть супругом. В темницах пленникам он узы разрешил, Народу скованну свободу возвратил. Я всё употребил вам сделать облегченье, И за сие ли я ввергаюся в мученье?
Оскольд (Семира, Сумароков): Что ею ты любим, свидетель я тому.
Ростислав (Семира, Сумароков): Любим ?! Возможно ли спокоитъся уму, Когда мой ныне взор иное мне являет?! Я вижу, что меня Семира оставляет.
Оскольд (Семира, Сумароков): Узря своих граждан, смущается она. Представился сей день, когда сия страна И пышный город сей впадали в ваши руки, Возобновилися ея тогдашни муки. Вообрази себе, коль горько было нам Покорствовать таким сердитым временам. Разбито воинство от, тучи стрел бежало, И множество людей в Днепре живот кончало; Родитель побежден, трон гордый покидал, Изранен, по лесам убежища искал. Горяще здание всю сферу освещало И в пламени свою кончину возвещало. Состановлялися от дыма облака, По улицам текла кровавая река. Я брань творил еще, доколь держали ноги, И, изъязвлен, в крови, взнесен в свои чертоги, Я тамо зрел тебя, возъемлющего грудь, Творящего себе из тел сраженных путь. Семиру видел я перед тобой стенящу И, падшую к ногам твоим, тебя молящу, Чтоб пленным твой отец пощаду даровал И за граждан ея живот несчастный взял. О преужасный день! О рок ожесточенный! Семира, как то снес твой дух преогорченный?! О коль ты счастлив, Дир, что ты, сходя во гроб. Не видел времени нам самых лютых злоб! В тот день, как ты погиб, был город сей в надежде, Паденья нашего не видно было прежде.
Ростислав (Семира, Сумароков): Конечно, горестны вам были те часы, Но рок того хотел!.. Теперь твои красы Велят, Семира, мне победы той гнушаться, Которой я хотел на свете возвышаться. Не я владею здесь, а если б я владел, Оскольд бы в этот час на трон отцов восшел.
Оскольд (Семира, Сумароков): Когда герои власть оружием теряют, Оружием себе ту власть и возвращают. Покорством получить я скиптра не хощу И милости себе в себе одном ищу.
Ростислав (Семира, Сумароков): В сумнение меня слова твои приводят.
Оскольд (Семира, Сумароков): От горести они из уст моих исходят.
Ростислав (Семира, Сумароков): Пустым сумнением не раздражайся ты, Оно прошло, как все проходят суеты. Когда нет способов исполнили желанье, Рассудка слабого есть действо — упованье, Твой разум не таков.
Оскольд (Семира, Сумароков): В чем способов не знать И в чем надежды нет, то тщетно предприять.
Ростислав (Семира, Сумароков): Ах, тщетно, может быть, и я в любви сгораю, И на сестру твою без пользы я взираю! Скажи мою тоску, мой друг, сестре твоей, Скажи мою болезнь и всё смятенье ей. Как стражду я теперь, Семира не страдала И в те дни, в кои смерть народы поядала.
Оскольд (Семира, Сумароков): Не сетуй, будучи любим, как прежде был.
Ростислав (Семира, Сумароков): Прошли минуты те, я больше ей не мил. Потщися мне помочь, колико может братство, И возврати, мой друг, ея ко мне приятство.
Первый (Король на площади, Блок): Вот и день забелел.
Второй (Король на площади, Блок): Тяжко, когда просыпается день.
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Отчаянья не предавайте. Смерти не предавайте.
Первый (Король на площади, Блок): Мне нечего предавать, товарищ, я больше ни во что не верю. Но я боюсь за других.
Второй и голос Третьего (Король на площади, Блок): За нас не бойся.
Первый (Король на площади, Блок): За вас я не боюсь. Город страшит меня. Все жители сошли с ума. Они строят свое счастье на какой-то сумасшедшей мечте. Они ждут чего-то от кораблей, которые придут сегодня.
Второй (Король на площади, Блок): Боже мой, боже мой! Корабли с моря! Да ведь это безумие! Если они верят в это, значит уж больше не во что верить! — Страшное время!
Первый (Король на площади, Блок): Смешно говорить: страшное время. Если дать себе волю — всякий сойдет с ума. Найдем в себе силу дожить этот день до конца, чтобы потом — умереть.
Второй (Король на площади, Блок): Какое счастье — умереть.
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Он говорит о счастьи. Пойдем одни — жечь и разрушать.
Первый (Король на площади, Блок): Пусть говорит. Это ничего. Его отчаянье также безмерно.
Второй (Король на площади, Блок): Ни крова, ни семьи. Негде приклонить голову. Страшно.
Первый (Король на площади, Блок): Чего бояться тому, кому ничего не жаль?
Второй (Король на площади, Блок): Утренних сумерек. Смертной тоски.
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Жечь. Жечь.
Второй (Король на площади, Блок): Страшно. Жалко.
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Умирай, если жалко.
Второй (Король на площади, Блок): Скажи мне, товарищ, ведь и ты когда-то верил в добродетель?
Первый (Король на площади, Блок): Вот тебе моя рука. И я искал благополучия. И я любил уюты, где пахнет духами, где женщина ставит на стол хлеб и цветы.
Второй (Король на площади, Блок): Ты любил детей?
Первый (Король на площади, Блок): Оставим это. Я любил детей. Но больше не жаль и детей.
Второй (Король на площади, Блок): Скажи мне последнее: веришь ли ты, что разрушение освободительно?
Первый (Король на площади, Блок): Не верю.
Второй (Король на площади, Блок): Спасибо. И я не верю.
Первый (Король на площади, Блок): Вот он дремлет над нами. Красота его древних кудрей правит миром. Ибо могут ли править миром такие дряхлые руки?
Второй (Король на площади, Блок): И ты боишься чего-то. Мы сильны только твоей силой. Но если и ты только призрак, — то мы растаем в этом бродячем утреннем свете. Люди не пойдут за нами. Люди боятся обмана.
Первый (Король на площади, Блок): Все пойдут за нами. Настанет час — и все пойдут за нами.
Второй (Король на площади, Блок): У них — семьи, дома.
Первый (Король на площади, Блок): Их семьи растленны. Дома пошатнулись.
Второй (Король на площади, Блок): В них нет места огню.
Первый (Король на площади, Блок): Все равно — все сгорит. Тяжелое и легкое, сухое и сырое. От сырого больше дыму.
Второй (Король на площади, Блок): И старик сгорит?
Первый (Король на площади, Блок): В нем нечему гореть. Все окаменело.
Второй (Король на площади, Блок): Так он останется цел!
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Развеем по ветру. Бросим в море.
Второй (Король на площади, Блок): И никто не вспомнит о нем?
Первый (Король на площади, Блок): Вспомнит тот, кто любит.
Первый (Король на площади, Блок): Во всем городе я знаю двух живых. Все боятся старого Зодчего.
Второй (Король на площади, Блок): И ты боишься?
Первый (Король на площади, Блок): Нет, он не помешает нам. Толпа слишком мелка для того, чтобы слушаться воли титана.
Второй (Король на площади, Блок): Кто же другой?
Первый (Король на площади, Блок): Другой? — Его Дочь.
Второй (Король на площади, Блок): Смешно! Ты боишься женщины! Твой голос дрогнул!
Первый (Король на площади, Блок): Не смейтесь. Я не боюсь ни здравости, ни воли, ни труда, ни грубой мужской силы. Я боюсь безумной фантазии, нелепости — того, что звали когда-то высокой мечтой.
Второй (Король на площади, Блок): Ты боишься религии, поэзии? Мир давно перешагнул через них. Мир забыл о пророках и поэтах.
Первый (Король на площади, Блок): Так было. Но в смертный час всем вспоминается прекрасное, что было забыто. — Она заразит их своей безумной красотой. Незримо и таинственно — теперь она правит городом. Она хочет вдохнуть новую жизнь в короля.
Второй (Король на площади, Блок): Разве это возможно? — Разве это остановит разрушение?
Первый (Король на площади, Блок): Да. Они припадут к стопам ее. Они сделают ее королевой. Они станут поклоняться ей в храмах.
Второй (Король на площади, Блок): Старые мечты не возрождаются.
Первый (Король на площади, Блок): Но к безумствам все готовы вернуться. Они способны венчать свое безумие, когда утрачены все надежды и все добродетели.
Второй (Король на площади, Блок): Ты бредишь. Ты сошел с ума.
Первый (Король на площади, Блок): Пусть так. Без меня вы бессильны. Верьте мне, в ней творческий хмель ее отца и гнев последних поколений!
Второй (Король на площади, Блок): Что же нам делать?
Первый (Король на площади, Блок): Переждать этот день. Сегодня вечером она будет говорить с народом и королем.
Второй (Король на площади, Блок): Еще целый день! Пустой и светлый! Лучше умереть!
Первый (Король на площади, Блок): Клянусь вам: мы все умрем к ночи!
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Умрем.
Второй (Король на площади, Блок): Слышишь? Они еще не потеряли надежды. Топорики стучат.
Первый (Король на площади, Блок): Стучат и строят. Будут строить до последней минуты.
Второй (Король на площади, Блок): Они украшают мол. Воздвигают какие-то сооружения для встречи кораблей.
Первый (Король на площади, Блок): Пусть надеются. Мы погибнем одни, если придут корабли, или осуществится ее высокая мечта.
Голос Третьего (Король на площади, Блок): Корабли не придут. Их уничтожит буря. Горячий ветер разносит смерть.
Первый рабочий (Король на площади, Блок): Работа началась. Иди скорей.