xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Заяц (Снежимочка, Хлебников): Я проскакал сейчас до балки Снегоубийц, здесь к ее следамприсоединяются большие мужские.
Снегун (Снежимочка, Хлебников): Проскакал? Мужские?
Все (Снежимочка, Хлебников): Ах! ах!
Ворон (Снежимочка, Хлебников): Снимите с меня немину. Врешь, мелкий врунишка, вырезатель липовых карманов, обкрадыватель полушубков у всех липовых парней.
Рында (Снежимочка, Хлебников): К делу!
Заяц (Снежимочка, Хлебников): Сам врунишка! Ишь какой ушатый!
Ворон (Снежимочка, Хлебников): Молчи, заяц!
Заяц (Снежимочка, Хлебников): А кто зайчиху Милюту на смерть заклевал? да!
Мамки (Снежимочка, Хлебников): Да что они, издеваются, что ли? Охальники!
Ворон (Снежимочка, Хлебников): Это не были следы другого человека, это были лапти, которые висели у куста «Ясные зайцы» еще с тех пор.
Ворон (Снежимочка, Хлебников): Она сняла их и нарочно делала следы, чтобы запутать свой след.
Снегун (Снежимочка, Хлебников): Бедная ты моя девочка...
Снежные мамки (Снежимочка, Хлебников): Горе век будет мыкать? Век грущун будет горевать!Сердечная моя!
Ворон (Снежимочка, Хлебников): Она пошла к ховуну...
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Во счастии, в каком ты ныне обитаешь, Еще ль спокойствия в себе не обретаешь? Благополучного, среди богатств, утех И почитаема султаном выше всех, Поверенностию великого толь сана, В смущеньи пред собой я вижу Солимана, И если бы тебя поднесь я не видал, Счастливым бы всегда на свете почитал.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Когда ты таинство души моей познаешь, Ты, может быть, и сам со мною восстенаешь. Или уже и ты сим саном ослеплен, К султану навсегда стал мысльми прилеплен?..
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Я таинства твоих речей не постигаю.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): А я в тебе мою надежду полагаю; Она тебе, она открыться мне велит. Скажи мне искренно, возлюбленный мой Клит, Участник будучи монархов прежних славы, Еще ли ты хранишь священны греков правы, Еще ль живут в твоей днесь мысли Константин, Феодор и Фемист, его несчастный сын?
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Любовь к героям сим по гроб мой в сердце скрыта, И во одежде сей ты зришь того же Клита. Рабам и память их владык всегда мила: Хоть участь мне судьба иную днесь дала, Оплакиваю их геройскую кончину.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Так друг ты и поднесь Феодорову сыну?
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Возможно ли, чтоб я его когда забыл? Сей князь еще меня с младенчества любил, И, ах! уже пять лет, как я его лишился. Но что я зрю? ты весь от слов моих смутился.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Или меня еще познать не может Клит? Се князь твой, се Фемист, се друг твой предстоит.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Что вижу?.. государь! о кровь героев славных! Остаток Комниных!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): С тобой я в бедствах равных, Ты видишь, Клит, меня в противничьих полках.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Скажи, о государь! скажи, умножь мой страх, Ты, коего я сам был храбрости свидетель, Неужели, забыв свой сан и добродетель, Пришел подпорой быть злодея своего; Лишившего тебя наследия сего?
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Внимай, услышишь ты, чего я днесь желаю: Я мщеньем за мое отечество пылаю, И во одежде сей погибелью грожу Тирану, коему в сем виде я служу.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Твой вид совсем сия одежда пременила.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Она от всех мою породу здесь таила: Служа́щего меня в полках своих пять лет, За турка и поднесь приемлет Магомет.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Но как ты, государь, от смерти был избавлен?
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Мой век еще на то судьбою мне оставлен, Чтоб мною Греция от лютых бед спаслась.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Здесь весть ужасная повсюду разнеслась, Что все наследники престола умерщвленны, И мы крушилися, быв помощи лишенны; Надежду крыла всю отчаяния тень.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Ты помнишь твердо, Клит, ужасный оный день, В который молния над градом сим блистала И смерть к нам страшная с ударами летала, И наконец, когда был град сей утеснен, Разбита громами противных твердость стен? Великий Константин, отечества лишаясь, Скончался, во вратах прехрабро защищаясь; Родитель мой тогда, своих лишенный сил, От ран в глазах моих, сражаясь, смерть вкусил; Я сам изранен был и, чувств моих лишенный, Упал без памяти на трупы пораженны; Но рок мою еще тут смерть остановил И живость на лице несчастного явил. Тогда усердием я верного мне друга Сокрыт и не сошел во гроб с земного круга. Ты знаешь, Клит, что нам всегда союзник Рим; Он был в несчастии убежищем моим, И тайной помощью усердна Зустунея Вооружен я днесь на лютого злодея. Сей храбрый князь сие мне средство предложил, Чтоб я меж воинства султанского служил И времени искал, ко мщению удобна. О небо! есть ли жизнь где, жизни сей подобна? Служу теперь в полках злодея моего, И должен был всегда сражаться за него. Противу персов зрел меня он пред собою, Сражавшегось среди сомнительного бою; Я крепкие полки противных разорвал, И я ему сию победу даровал. Сей гордый государь в сражении жестоком На подвиг мой и сам взирал завистным оком; Однако ж, истину монаршую храня, По брани сей возвел в степень сию меня И дружбою потом своею удостоил. Но можно ли, чтоб я сим мысли успокоил? Лишь только я его свирепство вспомяну, Кляну мою судьбу и власть его кляну! Им все несчастия здесь наши совершились, Мы братии, друзей и сродников лишились, Которые его рукою сражены; А я, несчастливый, лишен моей княжны! Каких мне ожидать еще напастей боле? Ее на свете нет, мучитель на престоле.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Так хощешь ты над ним удар свой совершить?
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Мне мало, что могу я дней его лишить; Другое мщение я ныне предприемлю, Которым спасть хочу сию от ига землю, Рабов из уз извлечь, престол восстановить И славу праотцев моих возобновить.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Но храбрость, государь, совсем твоя бесплодна; Знать, вольность небесам уж наша не угодна; Хотя к великому ты делу днесь возжжен, Но силами тиран отвсюду окружен.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Я сими робкими душами обладаю; Итак, опасности от них не ожидаю. Мой сан почтенье в них и страх возмог вселить; А славу с вами я хочу сию делить. Пускай восстанут все в плену живущи греки, Падут или со мной прославятся вовеки; Но ты уведоми меня о их сердцах: Стенают ли они во варварских цепях, Или в терпении то иго почитают, Под коим храбрые сердца одни стенают.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Тебе принадлежат все права сих царей, Они подпора суть и храбрости твоей, И бедствием своим стесненны храбры греки, Питающие гнев к сим варварам вовеки, Вседневно ждут того счастливого часа, Когда благоволят им щедры небеса Послати мстителя за бедства их жестоки, Прольются их рукой неверных кровны токи: А ныне небо им послало, государь, Тебя; не укосни и яростно ударь, Отмсти ты плен людей и веру, здесь гониму, Отмсти ты праотцев, себя, Иерониму!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Иерониму... ах! прекрасная княжна! Уже тебе моя и помощь не нужна, Не в узы, но во гроб ты вечно заключение. На то ли ты была со мною обрученна, И с тем ли мне тебя вручал Палеолог, Чтоб после разлучить нас варвар сей возмог? Минута сладкая, почто ты мне польстила! Жестокая судьба, ты ум мой возмутила!
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Здесь суетно тиран народ наш обольщал, И суетно ему он милость истощал: Ниже чины, ниже богатства расточенны Смягчити не могли сердца ожесточенны. Итак я, государь, вещаю не маня: Сердца их, полные прехвального огня, Последуют тебе и гневом воспылают. Уверься, государь, что все того желают. Единый страх теперь в глазах их предстоит, И, может быть, сие едино воспретит Исполнить им свои намеренья геройски: Султан вблизи сих мест имеет многи войски.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Дабы в сердца сию множайшу храбрость влить, Могу его отсель я с войском удалить.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Но кая отвлечи его возможет сила От мест сих, где любовь его остановила, Где пленницей своей плененный Магомет, Скрываяся от всех, в плену ее живет? Тебе известно то, что воинство волнует И на любовь сего тирана негодует.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Не ради ли он сих ему опасных дел И мне перед себя предстати повелел?
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): По разглашении во граде сей тревоги, Конечно, и тебя он звал в сии чертоги.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Я знаю глубину его строптивых дум: Хотя и напоен его любовью ум, И сердце у сея невольницы под властью. Но слава есть всегда его главнейшей страстью, И если мысль его я ею оживлю, Легко его в мои я сети уловлю. Сей засыпающий герой в своей забаве Проснется и пойдет вослед гремящей славе; Увидим город сей от войск освобожден, А я, пришед сюда и в твердости сих стен, О други! буду вам участником в напасти; Умрем иль свободим себя от гордой власти. Уж храбрый Зустуней готовит корабли Для помощи сея несчастныя земли, Уже и Александр полки свои выводит.
Клит (Фемист и Иеронима, Майков): Умолкни, государь, султан сюда приходит.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Какие, Солиман, здесь гласы вопиют? Невольники ль против владыки восстают, Иль войски, от моих днесь взоров отдаленны, Дерзают бунтовать против царя вселенны? О верности твоей не сомневаюсь я, Чтоб брала подкреплять их злость рука твоя. Я знаю, что ты мне усердие являешь, Желания мои за свято поставляешь; Ты знаешь всё сие, ты знаешь, наконец, Вошли ль начальники в движения сердец, Бунтующих к своей ужаснейшей напасти?
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Я, повинуяся твоей монаршей власти, Дерзаю искренно тебе теперь донесть, Не мни, чтоб мой язык вещати начал лесть: Всё войско, государь, твое не воруженно. Всегда в спокойствии и неге погруженно, Жалеет, может быть, о том и вопиет, Что их геройских дел уже не видит свет.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Не та их, Солиман, причина неустройства; Они рушители монаршего спокойства; Невольница моя их дерзости виной. Ответствуй мне теперь и дай совет мне свой.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Когда ты, государь, вещать повелеваешь, Ты сим молчание мое перерываешь; Но прежде нежели я речь мою начну, Я войск твоих тебе заслуги вспомяну. Воспомни, как сии к тебе усердны войски Старались исполнять намеренья геройски; Усердием к тебе и славою горя, Одолевали зной, и степи, и моря; Не зрел ты слабости и там сего народа, Где трудности пренесть едва могла природа. Ничто в них не могло роптанья возбудить, Все трудности могла их ревность победить; С весельем к браням шли и рок свой презирали, Когда они в твоих очах лишь умирали; И ныне воины числом им данных ран Счисляют, сколько раз где враг твой был попран. И если воинство с роптанием взывает, Любовь его к тебе толь винным содевает: Обыкшим под твоей сражатися рукой, Несносны им твоя любовь и их покой.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): С роптаньем жалобы сердечны произносят, Невольники мои любовь мою поносят! Рабам ли проникать во таинства владык? Велики мной они, не ими я велик. Или строптивые рабы мои забыли, Что подвиги мои покой сей утвердили? Владычество мое взнесенно мной самим И утвержденное оружием моим; Плененна Греция и Персия сраженна, Трепещуща меня пространная вселенна— Свидетели моих во свете славных дел. И после б я сего советов их хотел, Да наслаждаюся дней мирных тишиною!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Желания твои священны предо мною, А ты, о государь, желаешь, чтоб сей час Всю истину тебе изнес мой робкий глас; Язык мой воинства речьми вещати станет: Оно вещает всё, что лавр твой ныне вянет, Под тенью роскоши ты скрыл их все труды И заглаждаешь их геройских дел следы. Но славы, государь, обширные границы; Простри ты в них свои монаршие зеницы: Увидишь пред собой пространный сей предел, Где множество еще явишь великих дел. Чем более герой о славе рассуждает, Тем далее его она препровождает; Воззри ты, государь, на весь пространный свет. Отверстый для твоих единственно побед; Отстань от прелести невольницы несчастной И буди, Магомет, ты паки днесь бесстрастный. Судьба тебе велит не в страсти утопать, Она тебе велит на троны наступать, Монархов низлагать и быти их судьею; Ты должен вознестись над страстию своею. Остави царствовать любви в других сердцах И буди, государь, ты трепет всем и страх. Се точные твоей души великой пра́вы.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Я слышу, Солиман, и сам глас громкий славы, И если глас ее меня теперь зовет, Я паки покажусь во свете Магомет; Все чувствия мои пойдут вослед за нею, Но сходствовало б то лишь с волею моею. Сыщи, кто смел мне сей закон преднаписать, Преступника сейчас мне должно наказать.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Что он мне ни вещал, мне сердце то ж вещает И слава у меня мысль нежну похищает; Я чувствую сие движение в крови, Что я рожден на свет к победам, не к любви.
Осман (Фемист и Иеронима, Майков): Великий государь, коль смею я представить, Забудь красавицу, потщись ее оставить, Вообрази себе несклонности ея.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Поносной сей любви, Осман, стыжусь и я, Но некая во мне противна мыслям сила Против желания меня ей покорила; Хочу несклонную оставить и забыть, Но можно ли, Осман, мне столько тверду быть? Вотще в себе сераль красавиц заключает, Мой взор приятности в их взорах не встречает, Бесстрастно я на все их прелести гляжу, Утехи более ни в чем не нахожу. Иеронима, ты мой взор одна пленила, Одна твоя краса мне сердце вспламенила! Тобою я одной, жестокая, горю... Оставь меня, Осман. По се княжну я зрю. Колико нежности в очах ее блистает, Толико гордая душа в ней обитает!
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Великий государь, вопль слух мой поразил, Роптания твоих волнующихся сил Достигли наконец и к нам в сии чертоги, И я причиною сей страшныя тревоги: Всё войско, полное военного огня, В смятении своем восстало на меня. Гласит, что я одна твои пленила взоры. Дозволь мне, государь, прервать сии раздоры, Дозволь мне, удалясь, их дерзость усмирить.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Я должен бы, княжна, тебя благодарить, Когда б тебя к сему усердность возбуждала. Но, ах! к чему меня ты взором побеждала? К тому ли, чтоб мое лишь сердце вспламенить, И после — радости мне в бедство пременить? Такою ль платишь мне за искренность любовью? Скорее я лицо земли покрою кровью, Скорее паки свет войною возмущу, Чем скрытися тебе от глаз моих пущу. Не разлучай меня, прекрасная, с собою, Не поражай меня толь лютою судьбою; Когда мной побежден здесь был Палеолог, Победы оныя единый сей залог, Едина по трудах награда мне досталась, Что дочь его теперь в руках моих осталась. Иль мне на то тебе свободу возвратить, Чтоб после ты могла мне плен свой отомстить?
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Напрасно ты меня страшишься зреть свободну; Ты видишь, государь, совсем меня безродну, Лишенну вольности, лишенную венца, Лишенну матери, и брата, и отца, Носящую пять лет невольничьи железы, Отри, о государь, отри мои ты слезы! Позволь и согласись на мой теперь отъезд, Ах! дай мне избежать из сих противных мест. Свидетели моей вседневныя печали, Чертоги праотцев, вы мне противны стали! Вы мне приводите на память завсегда, Какая всех нас здесь постигнула беда. Места сии поднесь являют знаки слезны, Димитрий здесь сражен, здесь Комнин мой любезный!
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): О Комнине ли ты должна теперь вещать?
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Могу ли я тебя сим именем смущать, Когда уже он мертв?
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): То всё меня смущает. Когда что мысль твою опричь меня прельщает; И ежели еще он в памяти твоей, Так он и мертвый мне останется злодей.
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Когда уже тебе и мертвый он досаден, Пролей ты кровь мою, коль крови нашей жаден, Вонзи в стесненну грудь, вонзи твой острый меч, Ты можешь только им лишь плач мой пересечь!
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Ты слезы льешь, княжна, мою смущая долю, Умела ты отмстить на мне свою неволю. Се победитель твой безгласен пред тобой, Смягчись, жестокая, смягчись моей судьбой! Любовь твоя, княжна, мне узы налагает, Тобою свет моих ударов избегает; Отмщая за себя, отмщаешь ты за свет; Остановила ты число моих побед. Но кто же за меня отмстит тебе, не знаю, О небо! если сам я мстить не начинаю!
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Уже ты, государь, довольно мне отмстил, Когда ты дни моей свободы прекратил И пременил мои мне радости в мученья.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Не я толикого виновник огорченья, Престань меня ты сим напрасно упрекать, Престань о Комнине ты только воздыхать, Мучение пройдет и радость вновь настанет.
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Увы, мой век в бедах и в горести увянет! Немилосердый! Я уже то ясно зрю, Что тщетные тебе я жалобы творю. Ничье прошенье, знать, во слух к тебе не входит И жалость у тебя покрова не находит: Ты страждущих привык стенанья не внимать, Теснить земных владык и троны отнимать, И как ты смел, тиран, моей любовью льститься? Не будешь мной любим, доколе век мой длится. Ужасен голос твой, ужасен мне твой вид, Ты кровию моих родителей покрыт! Или меня ты мнишь найти толико низку, Чтоб жертвовала я тирану византийску? Во тщетном пламени отнюдь ко мне не тай И честь мою и в сих ты узах почитай!
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Жестокая бежит, речей моих не внемлет И вечно от меня сокрыться предприемлет. Не мни, суровая, к сему меня склонить; Когда могла мою ты кровь воспламенить И из веселия соделати мне скуку, Должна и ты мою почувствовати муку, Должна ты пламенем подобным мне гореть. Иль гнев мой чувствовать, томиться и умреть!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): К окну поставьте стол; подвиньте кресла, - ладно. Вот хлопоты бог дал, затем, что в Петергоф На праздник едут все, и князь наш, философ, Под шум, под стук, под крик писать не может складно, - Нам сделать велено из залы кабинет. В его учености большой догадки нет: Не выдумал, пять раз коверкая всю дачу, С большой дороги в сад отвесть себе покой; А нам твердит, что мы все бродим наудачу, Что на святой Руси он только с головой, Что все безграмотны, что он один...
Фома (Пустодомы, Шаховской): Пустите!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Уж не за долгом ли кого нелегкий шлет?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Я прислан, слышите ль?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): О чем вы так шумите? Что сделалось?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ведь здесь князь Радугин живет?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Ба! дядюшка Фома!
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ах, Ванюшка!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Вот чудо! Давно ль из вотчины? зачем пришел?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ох! худо! Да говорить нельзя.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Все вещи по местам, Ступайте.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Не смею, брат...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Пустое, Я камердинер, ты приказчик был, так нам Всё можно знать.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Быть так, скажу. Село княжое Заморской сволочью, что князь прислал в него Для экономии, для фабрик, для заводов, Разорено вконец; а хуже и того...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Неужли мудрецы не вышлют к нам доходов?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ох! хуже во сто крат! Исправник приезжал И по закладным всё именье описал. Увидевши беду, я с просьбою пустился К княжому дядюшке, Радимову...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): И он, Чай, по-военному - в сикурс?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Нет, он взбесился, Затопал, закричал и чуть не выгнал вон.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): А ты?
Фома (Пустодомы, Шаховской): А я стоял, не говоря ни слова, И думал про себя: хоть нрава он крутого, Но добрый генерал и часом весельчак, Авось-либо...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Ну что ж, смягчился ль он?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Никак; А написал письмо, - и вот оно.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Так, стало, На дядюшкин сундук нельзя считать, пока К нам в руки не придет наследство...
Фома (Пустодомы, Шаховской): А какое? Да Глеб Романович имеет сам сынка, Двух дочек...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Итого, в приходе ровно трое, Чтоб князя нашего избавить от труда Проматывать...
Фома (Пустодомы, Шаховской): Да как случилась вся беда? Конечно, праздники наш князь давал?..
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Нимало, Не любит он пиров.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Неужели в картеж!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): О! Боже упаси! и карты не брал в руки.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Пустился в откупа?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): О нет!
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ахти! в поруки Черт дернул за других?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Совсем не это.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Что ж Он делал?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Ничего.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Да чем же разорился?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Да так, почти ничем; он за морем учился, И выучен всему!
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ну что ж, ученье свет, А неученье тьма.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Оно и так и нет.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Кой черт! да растолкуй!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Наш князь всё в мире знает, Все в небе звездочки по имю называет, Кто до потопа жил, известно всё ему; А то, что делают теперь в его дому, Не ведает, и знать ему как будто стыдно.
Фома (Пустодомы, Шаховской): У князя, видно, ум зашел за разум?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Видно. Когда из-за моря он в свой явился полк, То, году не служа, в отставку стал проситься; Толкуя вещи все на свой ученый толк, Его сиятельство нашел, что не годится Ему, как всем, ходить и в караул и в строй; Что офицерский чин для мудреца ничтожен, Что он фельдмаршалом или ничем быть должен. Итак, в отставке мы, но, возвратясь домой, Наскуча сам себе, от скуки князь женился; А чтобы не могла мешать ему жена Дремать над книгами, в которых он зарылся, Ей воля полная сорить казной дана; И надобно сказать, попал ловец на зверя: Княгиня славится по свету мотовством.
Фома (Пустодомы, Шаховской): А князь что говорит?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Ни слова; и, поверя Преплуту Цаплину дела свои и дом, Хозяйничать в село профессоров отправил, А при лице своем Инквартуса оставил, Который прочих всех ученей и глупей.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Что ж дальше?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Кажется, и этого довольно, Чтоб по миру пустить.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ох! плохо, плохо больно! Хоть ладно ль он живет с княжной, сестрой своей?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Князь с этим ангелом на час не расставался.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Когда б сыскался ей жених...
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Уж он сыскался.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Да не профессор ли? Избави боже!
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Нет; Прехрабрый офицер, с немногим в двадцать лет. Граф Вельский. Мать его княгиню воспитала И замуж выдала.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Да! к нам она езжала; "Покойный князь ей был праправнучатный брат. Пройдоха!..
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Так, она; вся знать ей кум и сват, Она везде за свой, весь город ей приказан. У ней лазутчики свои во всех домах; Панфил, ее лакей, рапортовать обязан, Что слуги говорят в прихожих и сенях. Когда она у нас, мы все по нитке ходим, Бежим ее встречать, с крыльца под ручку сводим; Пред нею ни гугу и Машенька сама, Которая одна княгиней управляет, Прельщает Цаплина и сводит всех с ума.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Кто это?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Философ Инквартус выступает, И скоро выйдет князь. Ты, дядюшка, поди, Пока не доложу, в прихожей подожди.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Пришлося ждать... ой, ой!
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Всё, кажется, готово; Но для чего не там, а здесь поставлен стол?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Здесь лучше.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Почему?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Да так.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Пустое слово Не доказательство. - Что это?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Это пол.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): А это?
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Пол.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Итак, тебе равно удобно Поставить стол и там и здесь.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Да неспособно Читать и сочинять далёко от окна.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Ты б это объяснил, не тратя слов напрасно.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Да что тут объяснять?
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Без смысла речь темна, А всё же, что темно, то быть не может ясно.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Премудро!
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Князь идет.
Князь (Пустодомы, Шаховской): Проклятый стук и шум Вскружили голову. Всё так - и признаюся, Что вижу в первый раз в тебе какой-то ум.
Ванюша (Пустодомы, Шаховской): Неужли в первый раз?