xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Надя (Воспитанница, Островский): Напрасно он ухаживает. Что ж, конечно, он мальчик хорошенький, даже, можно сказать, красавец; только от меня ему ничего не дождаться; потому что я совсем не таких правил и, напротив того, теперь всячески стараюсь, чтобы про меня никакого дурного разговору не было. У меня только одно и на уме, что выйти замуж.
Лиза (Воспитанница, Островский): И замужем иногда тоже житье-то не радость! Другой такой чадо навяжется, что не накажи господи!
Надя (Воспитанница, Островский): Что ж мне за радость идти за такого! Я, слава богу, могу в людях разобрать: кто хорош, кто дурен. Это сейчас по обращению и по разговору видно. А вот барыня так напрасно это делают, что нас в такой строгости держат и беспрестанный присмотр за нами имеют. Мне даже обидно! Я такая девушка, что без всякого присмотра могу хорошо себя понимать.
Лиза (Воспитанница, Островский): Кажется, барин идет.
Надя (Воспитанница, Островский): Так пойдем.
Леонид (Воспитанница, Островский): Погодите! Куда вы, куда вы! Что это они всё от меня бегают? Никак их не поймаешь.
Девушка (Воспитанница, Островский): Никак невозможно без печали жить! Любить друга можно, нельзя не тужить.
Леонид (Воспитанница, Островский): Какая ты хорошенькая!
Девушка (Воспитанница, Островский): Хороша, да не ваша.
Леонид (Воспитанница, Островский): Поди сюда!
Девушка (Воспитанница, Островский): Куда?
Леонид (Воспитанница, Островский): Ко мне в сад.
Девушка (Воспитанница, Островский): А пошто я к тебе пойду?
Леонид (Воспитанница, Островский): Я поеду в город, тебе сережки куплю.
Девушка (Воспитанница, Островский): Молоденек еще!
Потапыч (Воспитанница, Островский): За вами, сударь, не поспеешь; у вас ножки-то молоденькие.
Леонид (Воспитанница, Островский): Ведь все это, Потапыч, мое будет.
Потапыч (Воспитанница, Островский): Все, сударь, ваше, и мы все ваши будем... Как, значит, при барине, при покойнике, так все равно и вам должны... Потому одна кровь... Уж это прямое дело. Конечно, продли бог веку вашей маменьке...
Леонид (Воспитанница, Островский): Я уж тогда, Потапыч, служить не стану, прямо в деревню приеду, здесь и буду жить.
Потапыч (Воспитанница, Островский): Нельзя, сударь, вам не служить.
Леонид (Воспитанница, Островский): Ну да, как же! Нужно мне очень! Еще писать заставят!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Нет, сударь, зачем же вам самим дело делать! Уж это не порядок! Вам такую службу найдут -- самую барственную, великатную; работать будут приказные, а вы будете над ними надо всеми начальником. А чины уж сами собой пойдут.
Леонид (Воспитанница, Островский): Разве виц-губернатором сделают либо в предводители выберут!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Что ж мудреного!
Леонид (Воспитанница, Островский): А что, как я буду виц-губернатором, ты меня будешь бояться?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Чего же мне бояться? Это другие точно должны раболепствоваться, а нам все равно, вы наш барин; для нас даже еще чести больше.
Леонид (Воспитанница, Островский): А что, Потапыч, много у нас хорошеньких девушек?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Вот видите ли, сударь, если взять в рассуждение, так оно точно, как девушек не быть! Есть и в вотчине, и в дворне; только притом же надобно сказать, что у нас насчет этого строгости большие. Наша барыня, по их строгой жизни и по своему богомольству, очень за этим наблюдают. Теперича возьмите то: воспитанниц и горничных, которых любят, сами замуж отдают. Коли где им человек понравится, за того и отдают, и приданое дают, не большое -- этого нельзя сказать. У нас всегда воспитанницы две или три не переводятся. Возьмут у кого-нибудь девочку, воспитают ее; а как минет лет семнадцать или восемнадцать, так без всякого разговора и отдают замуж, за приказного или за мещанина в город, как им вздумается, а иногда и за благородного. Да, сударь, да! Только какое житье этим воспитанницам, сударь! Беда!
Леонид (Воспитанница, Островский): А что?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Уж очень строго. Скажут: я тебе нашла жениха, и вот, скажут, тогда-то свадьба, ну и конец, тут уж разговаривать ни одна не смей! За кого прикажут, за того и ступай. Потому что, сударь, я рассуждаю так, кому же приятно, давши воспитание, да видеть непокорность. А бывает, сударь, и так, что и жених невесте не нравится, и невеста жениху: так уж тут очень гневаются. Так даже из себя выходят. Пожелали они одну воспитанницу отдать за лавочника в город, а он, человек неполированный, вздумал было сопротивляться. Мне, говорит, невеста не нравится, да я и жениться-то не хочу еще. Так в те поры и городничему жаловались, и отцу протопопу: ну и уломали дурака.
Леонид (Воспитанница, Островский): Вот как!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Да-с. Они даже и у знакомых у кого, если увидят девушку, так сейчас и ищут ей жениха. Наша барыня так рассуждают, что они глупы; если теперича над ними попечения не иметь, так они зря и проживут, без всякого порядка. Точно так, сударь. Некоторые даже, по своей глупости, прячут девок-то от барыни, чтоб они как-нибудь на глаза не попались; потому тут им уж и конец.
Леонид (Воспитанница, Островский): Так она и чужих точно так же?
Потапыч (Воспитанница, Островский): И чужих. На всех свою заботливость простирают. Такое доброе сердце имеют, что обо всех беспокоются. И уж очень сердятся, когда без их спросу делают. А уж как о своих воспитанницах заботятся, так это на редкость. Одевают их, как бы истинно своих родных дочерей, и иногда с собой кушать сажают, и работать ничего не заставляют. Пускай, говорят, смотрят все, как у меня живут воспитанницы; хочу, говорят, чтоб все им завидовали.
Леонид (Воспитанница, Островский): Что ж, это хорошо, Потапыч.
Потапыч (Воспитанница, Островский): И какое трогательное поучение делают, когда замуж отдают! Вы, говорят, жили у меня в богатстве и в роскоши и ничего не делали; теперь ты выходишь за бедного, и живи всю жизнь в бедности, и работай, и свой долг исполняй. И позабудь, говорят, как ты у меня жила, потому что не для тебя я это делала: я себя только тешила, а ты не должна никогда об такой жизни и думать, и всегда ты помни свое ничтожество, и из какого ты звания. И так чувствительно, даже у самих слезки.
Леонид (Воспитанница, Островский): Что ж, это хорошо.
Потапыч (Воспитанница, Островский): Не знаю, как сказать, сударь. Как-то все скучают замужеством-то потом, сохнут больше.
Леонид (Воспитанница, Островский): Отчего же, Потапыч, сохнут?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Должно быть, не сладко, коли сохнут.
Леонид (Воспитанница, Островский): Странно это!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Мужья-то больше всё разбойники попадаются.
Леонид (Воспитанница, Островский): А, вот что!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Уж очень все льстятся на наших воспитанниц, потому что барыня сейчас свою протекцию оказывают. Теперь, которых отдали за приказных, так уж мужьям-то жить хорошо; потому, если его выгнать хотят из суда или и вовсе выгнали, он сейчас к барыне к нашей с жалобой, и они уж за него горой, даже самого губернатора беспокоют. И уж этот приказный в те поры может и пьянствовать, и все; и уж никого не боится; только разве когда сами поругают или уж проворуется очень...
Леонид (Воспитанница, Островский): А скажи, Потапыч, отчего это девушки бегают от меня?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Как же им не бегать, им нельзя не бегать, сударь!
Леонид (Воспитанница, Островский): Да отчего ж нельзя?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Хм! Отчего? По тому самому, как вы еще в малолетствии, так барыня хотят вас соблюсти как должно: ну, и их тоже соблюдают.
Леонид (Воспитанница, Островский): Соблюдает, ха-ха-ха!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Да-с! Уж это верно! Разговор был об этом. Вы как есть ребенок, все равно что голубь, ну а девки глупы. Да что ж, сударь: маменька ваша обыкновенно должны строгость наблюдать, потому как они дамы. А вам что на них смотреть! Вы сами по себе должны поступать, как все молодые господа поступают. Уж вам порядку этого терять не должно. Что ж вам от других-то отставать! Это будет к стыду к вашему.
Леонид (Воспитанница, Островский): Так-то так, да не умею я с девушками разговаривать.
Потапыч (Воспитанница, Островский): Да вам что с ними разговаривать-то долго! Об чем это? Об каких науках вам с ними разговаривать? Нешто они что понимают! Обыкновенно, вы барин, ну вот и конец.
Леонид (Воспитанница, Островский): Кто это там идет? Это Надя, кажется. Ах, Потапыч, какая она хорошенькая!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Она, сударь, мне сродственница доводится, племянница. Ее отец еще покойным барином был на волю отпущен; он в Москве при кондитерской должности находился. Как мать у нее померла, ее барыня и взяли на воспитание и оченно любят. А потом у ней и отец теперича помер, значит сирота теперича выходит. Девушка хорошая.
Леонид (Воспитанница, Островский): Они, кажется, сюда идут.
Потапыч (Воспитанница, Островский): Ну что ж, пущай.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Здравствуйте, барин хороший!
Леонид (Воспитанница, Островский): Здравствуйте!
Гавриловна (Воспитанница, Островский): А что, барин, чай, вам скучно в деревне-то?
Леонид (Воспитанница, Островский): Нет, ничего.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Ну, уж как, чай, не скучать! Ишь ведь у нас точно монастырь, в сто глаз смотрят. Ну, а вы, известное дело, молодой человек и позабавились бы чем-нибудь, да нельзя. Не велико веселье-то уток стрелять!
Леонид (Воспитанница, Островский): Да, да, Гавриловна.
Надя (Воспитанница, Островский): Пойдем.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Куда это идти-то? Ты бы вот, благо барыни-то дома нет, побалагурила б с молодым барином. Молодым людям то и надобно. А какая она у нас умная, барин! И поговорить, и все.
Надя (Воспитанница, Островский): Ну, что хорошего!
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Да и дурного-то ничего нет! Я молода была, от господ не бегала, да вот не съели же меня. Авось и он тебя не укусит. Полно скромничать-то, останься! А я пойду чай готовить! Прощайте, барин хороший!
Леонид (Воспитанница, Островский): Отчего вы не хотели со мной остаться?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Что это вы, барин, ей вы говорите, точно барышне.
Леонид (Воспитанница, Островский): Чего же ты боялась?
Потапыч (Воспитанница, Островский): Говори, что ж ты молчишь! А я, сударь, пойду, мне также к чаю одеться надобно.
Надя (Воспитанница, Островский): Конечно, я девушка простого звания, а ведь и нам тоже не хочется, чтоб об нас дурно говорили. Сами извольте посудить, кто же меня после таких разговоров замуж возьмет?
Леонид (Воспитанница, Островский): Ты разве замуж выходишь?
Надя (Воспитанница, Островский): Да-с. Какая же девушка не надеется когда-нибудь выйти замуж?
Леонид (Воспитанница, Островский): А у тебя уж есть жених?
Надя (Воспитанница, Островский): Еще нет-с.
Леонид (Воспитанница, Островский): Если нет жениха, так ты, может быть, влюблена в кого-нибудь?
Надя (Воспитанница, Островский): Уж вы очень любопытны. Да нет, нечего на себя и лгать, ни в кого я не влюблена-с.
Леонид (Воспитанница, Островский): Полюби меня!
Надя (Воспитанница, Островский): Насильно сердце заставить нельзя-с.
Леонид (Воспитанница, Островский): Отчего же? Разве я тебе не нравлюсь?
Надя (Воспитанница, Островский): Нет-с, как можно, чтоб вы не нравились! Да вы нам неровня! Какая уж это любовь! видимая погибель. Вот Лиза бежит, должно быть, за мной! Прощайте! Счастливо оставаться!
Лиза (Воспитанница, Островский): Барин, пожалуйте! Маменька приехала.
Леонид (Воспитанница, Островский): Лиза!
Лиза (Воспитанница, Островский): Что вам угодно?
Леонид (Воспитанница, Островский): Отчего Надя меня любить не хочет?
Лиза (Воспитанница, Островский): Как вы, барин, рассуждаете! Наша сестра, уж известно, себя беречь должна!
Леонид (Воспитанница, Островский): Как беречь?
Лиза (Воспитанница, Островский): Уж известно как. Что это, словно вы маленький.
Леонид (Воспитанница, Островский): Что же мне теперь? Я уж и не знаю. Все от меня бегают.
Лиза (Воспитанница, Островский): А вы куражу не теряйте; поволочитесь хорошенько! Ведь сердце-то у нас тоже не каменное.
Леонид (Воспитанница, Островский): Да что уж! Я у нее спрашивал: она говорит, что не любит.
Лиза (Воспитанница, Островский): Ах, вы какой чудной, барин! Да кто ж у девушек прямо спрашивает, любят или нет. Хоть бы другая наша сестра и любила, так не скажет.
Леонид (Воспитанница, Островский): Отчего же?
Лиза (Воспитанница, Островский): foot Нимфа (нинфа) в простонародии имеет значение злой женщины, фурии. (Прим. А. Н. Островского.) Потому стыдно. Однако пустите, барин! Вон нинфа-то идет.
Леонид (Воспитанница, Островский): Приходите ужо в сад после ужина, как маменька спать ляжет.
Лиза (Воспитанница, Островский): Ишь вы какие проворные!
Леонид (Воспитанница, Островский): Пожалуйста, приходите.
Лиза (Воспитанница, Островский): Ну, уж там видно будет. Барин, чай пожалуйте кушать, маменька дожидается.
Леонид (Воспитанница, Островский): Хорошо, сейчас.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Видела, мой друг, видела.
Лиза (Воспитанница, Островский): Нечего видеть-то было.
Леонид (Воспитанница, Островский): Ну что ж что видели? Жаловаться, что ли, станете? Так я скажу, что вы лжете. Кому больше поверят: вам или мне?
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Вот все-то так со мной. Моченьки моей нету! Все сердце изболело. Мученица я на этом свете. Кажется, кабы моя власть, вот так бы вас всех! Так бы вас всех! Так бы вас всех! Погоди ж ты, мальчишка! Уж я тебя поймаю! Кипит мое сердце, кипит, ключом кипит. А вот теперь иди, улыбайся перед барыней, точно дура какая! Эка жизнь! эка жизнь! Грешники так в аду не мучаются, как я в этом доме мучаюсь.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Вы мне, моя милая, всегда только одной воды наливаете.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Крепкий-то чай вам нездорово пить, сударыня.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Не ваше дело обо мне заботиться!
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Он грудь сушит, а вы уж и так совсем высохли.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Эка жизнь! Эка жизнь! Не от чаю я, милая, высохла, от обиды людской я высохла.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Обидишь вас! Вы сами всех обижаете, точно вас что поджигает.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Не смеешь ты так со мной разговаривать! Ты помни, кто я. Я сама была помещица; у меня такие-то, как ты, пикнуть не смели, по ниточке ходили. Не давала я вашей сестре зазнаваться.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Были, да сплыли. То-то вот бодливой корове бог рог не дает.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Изверги вы мои, злодеи! Смерти вы моей желаете. Скоро я умру, скоро; чувствует душа моя скорую мою кончину! Закрой меня от людей, гробовая доска! Прими меня к себе, сырая земля! То-то вам радость будет, то-то веселье!
Потапыч (Воспитанница, Островский): Нам что ж! Нам какая оказия!.. Живите себе!
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Пока бог грехам терпит.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): За свои грехи уж я здесь намучилась; чужие грехи теперь оплакиваю,
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Лучше бы вы чужих-то грехов не трогали. А то помирать сбираетесь, а чужие грехи пересуживаете. Нешто вы не боитесь?
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Чего бояться? Чего мне бояться?
Гавриловна (Воспитанница, Островский): А того, что с крючком-то сидит. Уж он, чай, поджидает.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Где я! Где я! Боже мой! Точно я в омуте каком, изверги...
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Помолиться, благодетельница наша, изволили?
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Да, к вечерне ездила в город, праздник нынче там.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Много благодеяний рассыпали нестоющим людям?
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Нет, только в Пустую улицу заезжала, к старику Неглигентову. Просил меня устроить его племянника: крестник ведь он мне. Жаль этих людей!
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Уж вы, матушка, всем благодетельница. Всем таки, всем! Которые и взгляду-то вашего не стоят, вы и тем благодетельствуете.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Нельзя же, душа моя! Нужно делать ближним добро.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Да чувствуют ли они это добро-то? Могут ли они понять, бесчувственные животные, сколько вашего для них снисхождения?
Уланбекова (Воспитанница, Островский): А мне все равно, милая! Для себя надо добро делать, для своей души. Заезжала потом к исправнику, просила, чтоб Неглигентова столоначальником сделал.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Да, благодетельница, стоит ли...
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Не перебивай! Странный человек у нас исправник; я его прошу, а он говорит: места нет. Я ему говорю: вы, кажется, не понимаете, кто вас просит? Что ж, говорит, не выгнать же мне хорошего человека для вашего крестника. Грубый человек! Однако обещал!
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Еще бы он смел! Я и понять не могу, как это у него язык-то повернулся против вас. Вот уж сейчас необразование-то и видно. Положим, что Неглигентов, по жизни своей, не стоит, чтобы об нем и разговаривать много, да но вас-то он должен сделать для него все на свете, какой бы он там ни был негодяй.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Ты не забывай, что он мой крестник.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Я про то вам и докладываю, благодетельница: крестник он вам, ну и кончено дело, он никаких и разговоров не должен слушать. А то мало ли что говорят! Вот говорят, что он беспутный совсем, что дядя его в суд определил, а он оттуда скрывается; целую неделю пропадал, говорят, где-то версты за четыре на большой дороге, подле кабака, рыбу ловил. Да что пьянствует не по летам. Да кому ж какое дело; значит, он стоит того, когда вы за него просите!
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Я этого не слыхала и пьяным его не видала никогда; а просила я за него исправника, потому что он мой крестник. Я ему вместо матери.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Знаю, благодетельница, знаю; все это знают, что вы, если захотите, так можете из грязи человеком сделать; а не захотите, так будь хоть семи пядей во лбу, так в ничтожестве и пропадет. Сам виноват, отчего не умел заслужить!
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Я, кажется, никому зла не сделала.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Какое же зло? Да вы, по своему ангельскому сердцу, и мухи не обидите! Оно, конечно, все мы люди не без греха, дел же у вас много; на всех нельзя угодить! Коли правду говорить, так, благодетельница вы моя, довольно-таки народу и на вас плачутся.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Кто же на меня плачется? Что ты врешь!
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Вам, благодетельница наша, всего знать нельзя. Да и не стоит вам, по вашей барственности, о всякой дряни беспокоиться. А хоть и плачутся, что на них смотреть, стоят ли они того? Вы уж другим-то много благодеяний делаете, так вам, нашей благодетельнице, бог простит.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Я все-таки желаю знать, кого я обидела?
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Есть-таки, благодетельница.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Да кто же, говори!
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Не гневайтесь, благодетельница! Это я так сказала, потому что, сами знаете, какой нынче народ стал обидчивый, ничем не довольный.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Это ты сказала для того, чтобы сделать мне какую-нибудь неприятность.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Лопни глаза мои!
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Ну, уж я тебя знаю. Ты душой не покойна, если чего-нибудь обидного не скажешь. Будь ты, пожалуйста, осторожней; а то ты меня когда-нибудь выведешь из терпения, тебе ж будет хуже. Давайте чаю.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Сейчас, сударыня.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Налей и Грише: он нынче ездил со мной, устал.
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Налью, сударыня.
Гриша (Воспитанница, Островский): Что ж молока-то мало налила? Жаль тебе, что ли?
Гавриловна (Воспитанница, Островский): И так тебя, как теленка, уж отпоили.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Я думала вот Надю отдать за Неглигентова -- с приличным награждением, разумеется. Ты говоришь, что он дурную жизнь ведет, так надобно будет свадьбой поторопиться. Она у меня девушка хороших правил, будет его удерживать, а то он от холостой жизни совсем избалуется. Холостая жизнь ужасно портит молодых людей.
Надя (Воспитанница, Островский): Слышишь, Лиза? Что же это! Боже мой!
Лиза (Воспитанница, Островский): Вот и слушай, а говорить нельзя.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Давно, благодетельница, пора отдать ее; что ей болтаться-то! Теперь же сынок-то ваш, наш ангельчик, сюда приехал.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Ах, перестань! что ты еще выдумываешь? Он ребенок совсем.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Ребенок, благодетельница! Уж нечего сказать, дал вам бог сына на радость да на утешение. И мы-то все на него не нарадуемся. Словно солнце какое у нас показалось. Такой добрый, такой веселый, такой ко всем ласковый! А уж за девушками так и бегает; проходу нигде не дает; а они-то, дуры, рады-радехоньки, так и ржут.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Врешь ты! Мне кажется, ему девушек и видеть негде, они весь день на своей половине, да и не ходят никуда.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Ах, благодетельница! да девку никакими замками не удержишь, коли она что сделать задумает.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Слышишь, Гавриловна! Ты у меня смотри за девками. Ты знаешь, я разврата не терплю. Скажи это всем строго-настрого. Да нет, этого быть не может. Ты меня только расстроиваешь своими глупостями. Экая ты скверная на язык! Очень нужно тебе было болтать! Теперь у меня из головы не выйдет. Смотри же, Гавриловна!
Гавриловна (Воспитанница, Островский): Что вы, сударыня, ее слушаете!
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Да что ж, благодетельница, разве я что дурное говорю! Смею ли я подумать-то про него, про ангельчика? Конечно, еще ребенок, поиграть ему хочется, а здесь товарищей ему нет: он с девушками и играет.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Яд у тебя на языке. А Надю все-таки нужно замуж отдать.
Надя (Воспитанница, Островский): Сударыня, я нами так была обласкана, что и выразить не могу. Извините меня, что я смею теперь вам говорить; но, по вашему ко мне расположению, я от вас совсем не такой милости ждала. Чем же я вам теперь, сударыня, не угодила, что вы меня хотите за пьяницу отдать?
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Ты, милая, об этом рассуждать не можешь: ты девушка. Ты должна во всем положиться на меня, на свою благодетельницу. Я тебя воспитала, я тебя и пристроить обязана. Опять же ты и того не должна забывать, что он мой крестник. Ты бы за честь должна была благодарить. Да и вот еще я тебе скажу один раз навсегда: я не люблю, когда рассуждают, просто не люблю, да и всё тут. Этого позволить я не могу никому. Я смолоду привыкла, чтоб каждого моего слова слушались; тебе пора это знать! И мне очень странно, моя милая, что ты осмеливаешься возражать мне. Я вижу, что избаловала тебя; а вы ведь сейчас зазнаетесь.
Василиса Перегриновна (Воспитанница, Островский): Благодетельница, чувство нужно человеку иметь, чувство! А какое ж в них может быть чувство, окромя неблагодарности?
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Не с тобой говорят! Что ты вмешиваешься во всякое дело! Это что за новости? ты плакать еще! Чтобы этих слез не было! Я тебе говорю. Для меня ваши слезы ровно ничего не значат! Когда я захочу что-нибудь сделать по-своему, уж я поставлю на своем, никого в мире не послушаюсь! И вперед знай, что упрямство твое ни к чему не поведет; только ты рассердишь меня.
Надя (Воспитанница, Островский): Сирота я, сударыня! Ваша воля во всем.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Еще бы! разумеется, моя воля; потому что я тебя воспитала; это все равно что жизнь дала.
Леонид (Воспитанница, Островский): Здравствуйте, мамаша!
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Здравствуй, мой друг! Где ты был?
Леонид (Воспитанница, Островский): Ходили на охоту с Потапычем; я, мамаша, двух уток убил.
Уланбекова (Воспитанница, Островский): Не жалеешь ты матери; ну с твоим ли здоровьем, мой друг, на охоту ходить! Захвораешь еще, сохрани господи, тогда ты меня просто убьешь! Ах, боже мой, сколько я страдала с этим ребенком!