xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я тебе докажу, что и я не трус. Ступай наперед, я за тобою буду, чтоб тебе назначить время. Послушай, чтобы ужо в сад никто не входил, кроме меня и его. Слышишь ли?
Иван (Проказники, Крылов): Слышу.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Пойдем, я тебе еще кое-что прикажу.
Иван (Проказники, Крылов): Что за суматоха от двух строчек! Надобно посмотреть, чем это развяжется.
Тройкина (Проказники, Крылов): Надобно проведать, что это за беспорядок и где мой племянник. Я не знаю, что со мною будет. Невесту одевают, а для кого, не ведаю!
Плутана (Проказники, Крылов): Вы что-то думаете, сударыня?
Таратора (Проказники, Крылов): Это в первый раз в жизни; но я имею и важные к тому причины.
Плутана (Проказники, Крылов): Что такое?
Таратора (Проказники, Крылов): Изо всех моих знакомых ты так прекрасен, что походишь более на девушку, нежели на мужчину; итак, воля твоя, mon coeur, я сомневаюсь, не обманываешь ли ты меня!
Плутана (Проказники, Крылов): Вы сомневаетесь, сударыня! Попалась я в беду! Но как же мне вас уверить?
Таратора (Проказники, Крылов): Как уверить меня? Кажется, выходить из подозрения есть дело виноватого, а не обвиняющего! Если б не это письмецо, я бы, конечно, не сомневалась; но... но оставим это. Хочешь ли ты, чтоб я отдала за Милона Прияту?
Плутана (Проказники, Крылов): Да, сударыня! для того, что Тянислова я терпеть не могу.
Таратора (Проказники, Крылов): Приходи же ужо в сад за письмецом: оно будет готово.
Плутана (Проказники, Крылов): Ах! все мои намерения лопнут!
Таратора (Проказники, Крылов): Что ж ты так смутился?
Плутана (Проказники, Крылов): Ужо в сад, сударыня? Не подумали бы чего злословные?
Таратора (Проказники, Крылов): Я злословий не боюсь и к ним уже давно привыкла.
Плутана (Проказники, Крылов): Послушайте ж: как ныне у вас свадьба, так, чтобы избежать вредных замечаний, наденьте мужское платье: так если кто нас и увидит, или, лучше, чтобы нас никто не видал, то...
Таратора (Проказники, Крылов): Так я прикажу стеречь. Иван! Иван...
Таратора (Проказники, Крылов): Смотри прилежнее, чтобы ужо в саду никого кроме господина Славолюбова не было. Пойдем!
Плутана (Проказники, Крылов): Надобно иметь дьявольскую хитрость, чтобы выпутаться из таких негодных хлопот!
Иван (Проказники, Крылов): Что за дьявольщина! всякий приказывает стеречь, чтобы в саду лишних не было; только, видно, лишних там не миновать!
Тройкина (Проказники, Крылов): Погубят меня, если опоздаю послать за братом. Тянислов сбирается в церкву. Послушай, Иванушка, сбегай поскорее к брату и приведи его сюда.
Иван (Проказники, Крылов): Новая забота! Да где он живет?
Тройкина (Проказники, Крылов): Послушай: как пойдешь отсель прямо, то с мосту первая улица направо; тут на правой руке второй дом о двух этажах: внизу живет мадам D’apropos, а вверху он. Беги же.
Иван (Проказники, Крылов): Послушайте-тко, боярыня, мадам-то Apropos, как: вверху или внизу?
Тройкина (Проказники, Крылов): Внизу, бесрасчетная голова! Да что тебе до нее за дело? Помни только, что он наверху.
Иван (Проказники, Крылов): Ну, так зачем же мне туда?
Тройкина (Проказники, Крылов): Послушай же: ты приди и вели ему сказать, чтоб он поскорей сошел долой.
Иван (Проказники, Крылов): Слушаю... А как он не сойдет, боярыня?
Тройкина (Проказники, Крылов): Ах! уже сойдет! А коли столько хмелен, что сойти не может, так прикажи стащить.
Иван (Проказники, Крылов): Стащить, боярыня! да не дурно ли это? не сочел бы он себе обидою?
Тройкина (Проказники, Крылов): Ах, нет! скажи, что я велела. Но пойдем, я тебе это растолкую.
Иван (Проказники, Крылов): Что за дьявольщина! или я сам сошел с ума, или здесь все господа перебесились!
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты, Аркадий, поужинал?
Счастливцев (Лес, Островский): Поужинал.
Несчастливцев (Лес, Островский): Хорошо тебя, братец, накормили?
Счастливцев (Лес, Островский): Отлично. Умный человек, Геннадий Демьяныч, нигде не пропадет.
Несчастливцев (Лес, Островский): Умный? Это ты про кого же?
Счастливцев (Лес, Островский): Про себя-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, кто ж это тебе сказал, что ты умный? Ты, братец, не верь, тебя обманули.
Счастливцев (Лес, Островский): Даже очень умный-с. Вот, во-первых, я ем с барского стола, я сказал, что так приучен у вас; а во-вторых, сошелся с ключницей и по этому случаю, Геннадий Демьяныч, занял у нее денег, да еще у меня бутылка наливки в уголку подле кровати, будто вакса.
Несчастливцев (Лес, Островский): Для первого дебюта недурно, Аркашка. Ты, брат, старайся, играй свою роль хорошенько!
Счастливцев (Лес, Островский): Я-то хорошо; вы-то как?
Несчастливцев (Лес, Островский): Я нынче счастлив, Аркадий; я сделал хорошее дело.
Счастливцев (Лес, Островский): Да-с, хорошее. А еще лучше, кабы эти деньги...
Несчастливцев (Лес, Островский): Что?
Счастливцев (Лес, Островский): Ампоше.
Несчастливцев (Лес, Островский): Я тебе такое "ампоше" задам!
Счастливцев (Лес, Островский): Сколько денег в руках было! Ах, Геннадий Демьяныч!
Несчастливцев (Лес, Островский): Были, да сплыли.
Счастливцев (Лес, Островский): Зачем же вы их отдали?
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты помешался, Аркашка! Как зачем? Они не мои.
Счастливцев (Лес, Островский): Вот еще важность! Сейчас "давай бог ноги"! В город, на тройку... покатили бы!., потом на пароход в Ярославль, туда-сюда, а там в Нижний на ярмарку!
Несчастливцев (Лес, Островский): Удавить тебя, Аркашка, я так думаю, было бы и для тебя лучше, и для меня покойнее.
Счастливцев (Лес, Островский): Удавить! Вот вы говорите, что умны; а гимназист-то, видно, умнее; он здесь получше вашего роль-то играет.
Несчастливцев (Лес, Островский): Какая роль, братец. Ну, что он такое? Мальчишка, больше ничего.
Счастливцев (Лес, Островский): Какая роль? Первый любовник-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Любовник? Чей?
Счастливцев (Лес, Островский): Тетеньки вашей.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ха, ха, ха! Ну, Аркашка, у тебя не только фигура, а и душа холопская. Только ты будь осторожней, не болтай лишнего, за это вашего брата бьют.
Счастливцев (Лес, Островский): Ну да, бьют...
Несчастливцев (Лес, Островский): И очень больно.
Счастливцев (Лес, Островский): Как же не бить! Он-то любовника играет, а вы-то... простака.
Несчастливцев (Лес, Островский): Я простака? Я?
Счастливцев (Лес, Островский): Над которым смеются.
Несчастливцев (Лес, Островский): Надо мной смеются? Кто? кто? Говори, несчастный!
Счастливцев (Лес, Островский): Да будет вам пугатьто! Я убегу... Чем же я виноват, я сам слышал, своими ушами.
Несчастливцев (Лес, Островский): Да кто? Проклятие!
Счастливцев (Лес, Островский): Тетенька с Булановым.
Несчастливцев (Лес, Островский): О!
Счастливцев (Лес, Островский): Дураком называли.
Несчастливцев (Лес, Островский): Аркашка! Иль тебе твоя гнусная жизнь надоела! Так поди удавись сам! Не заставляй меня марать рук об тебя!
Счастливцев (Лес, Островский): Были деньги, да взять не сумели: по усам текло, да в рот не попало. А еще меня в товарищи звали! Коли товарищи, так все пополам, – тут и моя часть была.
Несчастливцев (Лес, Островский): Да ведь я тебя в товарищи-то не на разбой звал.
Счастливцев (Лес, Островский): Подайте мою часть, подайте!
Несчастливцев (Лес, Островский): Аркашка! Ты пьян, что ли?
Счастливцев (Лес, Островский): Ну, так что ж, что пьян! И горжусь этим.
Несчастливцев (Лес, Островский): Нет, убить, убить, и кончено дело! И разговаривать нечего!
Счастливцев (Лес, Островский): Ну, да как не убить! Руки коротки!
Несчастливцев (Лес, Островский): Он солгал, бесстыдно солгал. О, как гнусен может быть человек! Но если... Пусть лучше он лжет, чем говорит правду! Я только прибью его... Но если моя благочестивая тетушка, этот образец кротости и смирения... О, я тогда заговорю с ней по-своему. Посмеяться над чувством, над теплыми слезами артиста! Нет, такой обиды не прощает Несчастливцев!
Карп (Лес, Островский): Поужинали; барыня в спальню ушла, можно и отдохнуть. Погулять вышли?
Улита (Лес, Островский): Да, Карп Савельич. Ночь уж очень...
Карп (Лес, Островский): Действительно... располагает... Что ж, погуляйте! И то сказать, живой человек, а живой о живом и думает.
Улита (Лес, Островский): Вы это про что же?
Карп (Лес, Островский): Хоть бы про вас.
Улита (Лес, Островский): В каких смыслах?
Карп (Лес, Островский): Сами можете понять.
Улита (Лес, Островский): Нет, однако?
Карп (Лес, Островский): Да мне что! Как хотите! Я вам не муж!
Улита (Лес, Островский): Это даже очень глупо, что вы говорите.
Карп (Лес, Островский): Уж это как вам будет угодно.
Улита (Лес, Островский): Не понимаю, как люди завсегда во всем только дурное видят.
Карп (Лес, Островский): Ничего я ни дурного, ни хорошего не вижу; а только что удивительно...
Улита (Лес, Островский): Что удивительно?
Карп (Лес, Островский): При ваших таких летах...
Улита (Лес, Островский): Каких таких? Вы на моих крестинах не были. Нечего вам говорить-то, я вижу.
Карп (Лес, Островский): Вас от разговору моего не убудет.
Улита (Лес, Островский): Сидите тут, как филин, да прибираете, что в голову придет.
Карп (Лес, Островский): Стало быть, я вам здесь мешаю?
Улита (Лес, Островский): Это к чему еще? Напрасно вы так обо мне понимаете!
Счастливцев (Лес, Островский): Честная компания!
Улита (Лес, Островский): Милости просим!
Карп (Лес, Островский): Ваш спит?
Счастливцев (Лес, Островский): Кто его знает!
Улита (Лес, Островский): Вы долго у нас прогостите?
Счастливцев (Лес, Островский): Что нам здесь делать!
Карп (Лес, Островский): А следовало бы. Порядок другой: вот давеча Иван Петров сейчас деньги отдал.
Улита (Лес, Островский): Конечно, мужчина.
Карп (Лес, Островский): А барыне где же! Добрые люди прикупают, а мы все продаем. Что одного лесу продано, что прочего! Набьет барыня полну коробку деньгами и держит их, и гроша никто не выпросит; а тут вдруг и полетят тысячи, и полетят.
Счастливцев (Лес, Островский): Разве летают?
Карп (Лес, Островский): Летают.
Улита (Лес, Островский): Все бедным да родственникам.
Счастливцев (Лес, Островский): Вот бы поймать.
Карп (Лес, Островский): Да и ловят.
Карп (Лес, Островский): Как не родственникам!
Улита (Лес, Островский): А кому же, по-вашему?
Карп (Лес, Островский): Знаем мы, кому.
Улита (Лес, Островский): Вы бы стыдились хоть при посторонних-то!
Карп (Лес, Островский): Что его стыдиться! Он наш брат, стало быть, чего же...
Улита (Лес, Островский): Кажется, уж про нас на всю губернию известно, об нашей примерной жизни.
Карп (Лес, Островский): Я про деревню и не говорю; вот разве что дальше будет. А в Петербурге, а в Москве?
Улита (Лес, Островский): Все-таки вы не должны барыню осуждать.
Карп (Лес, Островский): Да разве я осуждаю! Барыня добрая, служить нам хорошо. А правду отчего не сказать? Я деньги-то на почту вожу, так мне верней знать, кому их посылают, родственникам или нет.
Счастливцев (Лес, Островский): Любопытный разговор.
Улита (Лес, Островский): Ничего любопытного нет. Что вы! Он все сочиняет.
Карп (Лес, Островский): Доктору французу посылали? Итальянцу посылали? Топографу, что землю межует, посылали?
Улита (Лес, Островский): Ах, ах! Как это вам не стыдно!
Карп (Лес, Островский): Ну, что еще! Какой разговор! Я правду люблю. Однако же и спать. Ну вас! Счастливо оставаться!
Счастливцев (Лес, Островский): Прощайте, Осетр Савельич!
Карп (Лес, Островский): Уж ты мне, балагур!
Улита (Лес, Островский): Пробовали наливочку? Не знаю, хороша ли; хотелось вам угодить, а уж, право, не знаю.
Счастливцев (Лес, Островский): Очень хороша, отличная; должно быть, вы сами ее делаете.
Улита (Лес, Островский): Я слова эти ваши не иначе как в шутку принимаю. Хотите, я вам завтра к чаю сливок принесу?
Счастливцев (Лес, Островский): Сделайте одолжение, только от бешеной коровы.
Улита (Лес, Островский): Ах, я вас не понимаю.
Счастливцев (Лес, Островский): То есть рому. Он так у нас называется.
Улита (Лес, Островский): Поищу.
Счастливцев (Лес, Островский): Поищите, если любите!..
Улита (Лес, Островский): Вот вы сказали: "если любите"! Знаете, что я вам скажу на это?
Счастливцев (Лес, Островский): Нет, не знаю.
Улита (Лес, Островский): Вы вот это слово сказали мне в насмешку. А вы нашу сестру не судите!
Счастливцев (Лес, Островский): За что же, помилуйте! Я очень доволен.
Улита (Лес, Островский): Мужчины завсегда довольны, потому на них ответу нет. А вы возьмите наше дело! Бывало... и вспоминать-то смерть, так жизнь-то, не живя, и коротали. Замуж тебя не пускают, любить тоже никого не приказывают... у нас насчет любви большой запрет был. Ну, одно средство: к барыне подделываешься. Ползаешь, ползаешь перед барыней-то, то есть хуже, кажется, всякой твари последней; ну, и выползаешь себе льготу маленькую; сердцу-то своему отвагу и дашь. Потому ведь оно живое, тоже своего требует. Уж и как эта крепость людей уродует! Про себя вам скажу... Да вам слушать-то будет скучно... само собой, во всем этом одна только подлость. И не хочу я расстроивать ни себя, ни вас, потому как вы мне милы. Никак, ваш барин?
Счастливцев (Лес, Островский): Бить меня идет.
Улита (Лес, Островский): Ах, жалости какие!
Счастливцев (Лес, Островский): Я присяду, а вы меня загородите: авось не заметит. Что, идет, приближается?
Улита (Лес, Островский): Нет, назад пошел; только так дико посмотрел. Какой у него взгляд! Ужасти просто; так тебя в дрожь...
Счастливцев (Лес, Островский): Варвар!
Улита (Лес, Островский): Как же вы, мой милый, живете у такого барина?
Счастливцев (Лес, Островский): Да какой он мне барин! Я такой же, как и он. Ишь ломается, благо горло-то широко.
Улита (Лес, Островский): Что вы это говорите! У них барственность настоящая, врожденная. Этого отнять у них никак невозможно.
Счастливцев (Лес, Островский): Кто у него отнимает! Я говорю только, что мы с ним равные, оба актеры, он – Несчастливцев, я – Счастливцев, и оба пьяницы.
Улита (Лес, Островский): Актеры? Ах, что вы! Что вы!
Счастливцев (Лес, Островский): Больше десяти лет по России-то бродим, из театра в театр, как цыгане. Оттого он и не был у тетки, что стыдно глаза показать.
Улита (Лес, Островский): Ах, ужасти!
Счастливцев (Лес, Островский): Вот и теперь в Вологду пешком идет с сумочкой. Нельзя ж ему без лакея показаться, он дворянин, ну и укланял меня. Так и обращайся хорошенько. Я еще на провинции-то получше его считаюсь, нынче оралы-то не в моде.
Улита (Лес, Островский): Что только я слышу от вас!
Счастливцев (Лес, Островский): Думает здесь попользоваться чем-нибудь от тетушки. Уж просил бы прямо на бедность; так, видишь, стыдно. Давеча оплошал, не удалось зажать деньги-то; вот теперь на меня за это бесится. Самой низкой души человек! В карты давеча играл с гимназистом, заманивал его. Уж я ушел от них; обыграет его, думаю, отнимет деньги да еще прибьет. Да так и будет; ему это не впервой! Он убьет кого-нибудь, с ним в острог попадешь. Вся ухватка-то разбойничья, Пугачев живой.
Улита (Лес, Островский): Хорошо, что вы мне сказали. Прощайте!
Счастливцев (Лес, Островский): Адью, мои плезир.
Улита (Лес, Островский): Я уж пойду! Ах, страсти!
Счастливцев (Лес, Островский): А, испугалась! А я так все чертей играл, прыгал вот так по сцене. У! У!
Улита (Лес, Островский): Батюшки мои! Уж вы меня извините!
Счастливцев (Лес, Островский): Да что мне в твоем извинении! Провалитесь вы и с усадьбой-то! Я вот убегу от вас. Будьте вы прокляты! Ушел бы сейчас, да боюсь; по деревне собак пропасть. Экой народ проклятый! Самим есть нечего, а собак развели. Да и лесом-то одному страшно. Придется в беседке переночевать; надо же туда идти, там библиотека и наливка осталась. А как сунешься? Он не спит еще, такой монолог прочитает! Пожалуй, вылетишь в окно, не хуже Фидлера. Пойду поброжу по саду, хоть георгины все переломаю, все-таки легче.
Петр (Лес, Островский): Ну, кажись, все в доме спать полегли. Только этот бессчастный путается. Ну, да ему полтину серебра пожертвовать, так он отца родного продаст. Ночь-то очень светла, может, Аксюша не выйдет совсем, побоится, чтобы не увидали. А как нужно-то! Уж последний бы раз повидались, да и кончено дело. Эх ты, подневольная жизнь! Дрожит сердце, как овечий хвост, да и шабаш! Ничего с собой не сделаешь: и руки и ногл трясутся. Воровать легче! Приди в чужой дом повидаться с девушкой, не в пример тебя хуже вора сочтут. Эка эта любовь! Вон тятенька говорит, что это баловство одно, на год, на два, говорит, это занятие, не больше, а там сейчас насчет капиталу. Дожидайся, когда она пройдет, а пока что муки-то примешь. Никак, идет? И то.
Аксюша (Лес, Островский): Ах, ты здесь!
Петр (Лес, Островский): Давно уж тут путаюсь. Здравствуй! Жива ли покуда?
Аксюша (Лес, Островский): Видишь, что жива. Ну, говори скорей! Некогда ведь, того гляди хватятся.
Петр (Лес, Островский): С тятенькой у нас опять разговор был.
Аксюша (Лес, Островский): Ну, что ж он? Говори скорей! Душа мрет.
Петр (Лес, Островский): Подается. Час ругал по обнаковению. Потом: "За тебя, говорит, дурака, видно невесту с приданым не найдешь! Хоть бы две тысячи за тебя дали, и то бы ладно". Слышишь?
Аксюша (Лес, Островский): Да ведь негде их взять.
Петр (Лес, Островский): Надо доставать.
Аксюша (Лес, Островский): У Раисы Павловны не выпросишь; нечего и унижаться.
Петр (Лес, Островский): А ты у братца попроси, у Геннадия Демьяныча!
Аксюша (Лес, Островский): Ай, что ты! Страшно, да и стыд-то какой!
Петр (Лес, Островский): Да ведь уж ау, брат! До самого нельзя вплоть приходит.
Аксюша (Лес, Островский): Надо ведь ему будет признаться во всем.
Петр (Лес, Островский): Ну так что ж! И признайся! Он свой человек. От него нам уж последнее решение выйдет.
Аксюша (Лес, Островский): Да, уж последнее.
Петр (Лес, Островский): А ведь кто его знает! На грех мастера нет. Он с виду-то барин добрый. Да ты поскорей, завтра же чем свет; а в полдень мы с тятенькой придем, ты мне скажешь.
Аксюша (Лес, Островский): Хорошо, хорошо.
Петр (Лес, Островский): Только ты долго этого разговору не тяни; а так и так, мол, до зарезу мне; вот и конец. Либо пан, либо пропал.
Аксюша (Лес, Островский): Да, да, разумеется. До стыда ли тут когда...
Петр (Лес, Островский): Что "когда"?
Аксюша (Лес, Островский): Когда смерть приходит.
Петр (Лес, Островский): Ну полно, что ты?
Аксюша (Лес, Островский): Вот что, Петя! Мне все пусто как-то вот здесь.
Петр (Лес, Островский): С чего же?
Аксюша (Лес, Островский): Я не могу тебе сказать, с чего, я неученая. А пусто, вот и все. По-своему я так думаю, что с детства меня грызет горе да тоска; вот, должно быть, подле сердца-то у меня и выело, вот и пусто. Да все я одна; у другой мать есть, бабушка, ну хоть нянька или подруга; все-таки есть с кем слово сказать о жизни своей, а мне не с кем, – вот у меня все и копится. Плакать я не плачу, слез у меня нет, и тоски большой нет, а вот, говорю я тебе, пусто тут, у сердца. А в голове все дума. Думаю, думаю.
Петр (Лес, Островский): А ты брось думать! Задумаешься – беда!
Аксюша (Лес, Островский): Да нельзя бросить-то, сил нет. Кабы меня кто уговаривал, я бы, кажется, послушалась, – кабы держал кто! И все мне вода представляется.
Петр (Лес, Островский): Какая вода?
Аксюша (Лес, Островский): Да вот что, милый ты мой, все меня в воду тянет.
Петр (Лес, Островский): Ой, что ты, перестань!
Аксюша (Лес, Островский): Гуляю по саду, а сама все на озеро поглядываю. Уж я нарочно подальше от него хожу, а так меня и тянет, хоть взглянуть; а увижу издали, вода-то между дерев мелькнет, – так меня вдруг точно сила какая ухватит, да так и несет к нему. Так бы с разбегу и бросилась.
Петр (Лес, Островский): Да с чего ж это с тобой грех такой?
Аксюша (Лес, Островский): Сама не знаю. Вот как ты говорил вчера, так это у меня в уме-то и осталось. И дома-то я сижу, так все мне представляется, будто я на дно иду, и все вокруг меня зелено. И не то чтоб во мне отчаянность была, чтоб мне душу свою загубить хотелось – этого нет. Что ж, жить еще можно. Можно скрыться на время, обмануть как-нибудь; ведь не убьют же меня, как приду; все-таки кормить станут и одевать, хоть плохо, станут.
Петр (Лес, Островский): Ну, что уж за жизнь!
Аксюша (Лес, Островский): А что ж жизнь? Я и прежде так жила!
Петр (Лес, Островский): Ведь так-то и собака живет, и кошка; а человеку-то, кажись, надо бы лучше.
Аксюша (Лес, Островский): Ах, милый мой! Да я-то про что ж говорю? Все про то же. Что жить-то так можно, да только не стоит. И как это случилось со мной, не понимаю! Ведь уж мне не шестнадцать лег! Да и тогда я с рассудком была, а тут вдруг... Нужда да неволя уж очень душу сушили, ну и захотелось душе-то хоть немножко поиграть, хоть маленький праздничек себе дать. Вот, дурачок ты мой, сколько я из-за тебя горя терплю.
Петр (Лес, Островский): Ах ты горькая моя! И где это ты так любить научилась? И с чего это твоя ласка так душу разнимает, что ни мать, кажется, и никто на свете... Только уж ты, пожалуйста! Ведь мне что же? Уж и мне за тобой... не миновать, выходит.
Аксюша (Лес, Островский): Ну, уж это твое дело. Ведь уж мне не узнать, будешь ли ты меня жалеть, или будешь смеяться надо мной. Мне с своей бедой не расстаться, а тебе дело до себя, мне легче не будет.
Петр (Лес, Островский): Нет, уж ты лучше подожди; хоть немного, да поживем в свою волю. Да что загодя и думать-то! Еще вот что твой братец скажет?
Аксюша (Лес, Островский): Конечно, коли есть случай, зачем его обегать.
Петр (Лес, Островский): Может, и выручит.
Аксюша (Лес, Островский): Может быть. Ты никого не видал в саду?
Петр (Лес, Островский): Геннадия Демьяныча камарден тут путался.
Аксюша (Лес, Островский): Так ты ступай! Время уж.
Петр (Лес, Островский): А ты, Аксюша, домой, чтоб... а то... и боже тебя охрани!
Аксюша (Лес, Островский): Домой, домой, не бойся. Что мне за охота: у меня теперь все-таки что-нибудь впереди есть.
Петр (Лес, Островский): Ну, то-то же, смотри! Я на тебя в надежде.
Несчастливцев (Лес, Островский): Женщина, прекрасная женщина. Ты женщина или тень?
Аксюша (Лес, Островский): Братец!
Несчастливцев (Лес, Островский): А! Я вижу, что ты женщина. А я желал бы теперь, в эту прекрасную ночь, побеседовать с загробными жителями.
Несчастливцев (Лес, Островский): Много тайн, много страданий унесли они с собой в могилу. Душа моя мрачна, мне живых не надо. Мне нечего говорить с живыми! Мне нужно выходцев с того света! Прочь!
Аксюша (Лес, Островский): Братец, и я много страдала, и я страдаю.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты?
Аксюша (Лес, Островский): Я. Я очень несчастна.
Несчастливцев (Лес, Островский): О, если ты несчастна, поди ко мне, поди на грудь мою. Я два раза тебе брат: брат по крови и брат по несчастию.
Аксюша (Лес, Островский): Братец, я виновата.
Несчастливцев (Лес, Островский): Нет, нет, не передо мной! Можешь ли ты быть виновата? Ты, такая юная, такая прекрасная? И перед кем же? Что я? Я отребие, обноски человечества.
Аксюша (Лес, Островский): Я виновата передо всеми, перед собой! Я люблю...
Несчастливцев (Лес, Островский): Дитя мое! люби, кого хочешь. На то тебе бог дал сердце, чтоб любить.
Аксюша (Лес, Островский): Ах, что вы говорите! Любить! Я люблю, не помня себя; но ведь мне нужно выйти за него замуж, нужно, нужно!
Несчастливцев (Лес, Островский): А кто ж тебе мешает?
Аксюша (Лес, Островский): Люди мешают, люди, которые власть имеют.
Несчастливцев (Лес, Островский): А ты их не слушай! Иди за того, кого любишь. И да будет над тобой мое благословение!
Аксюша (Лес, Островский): Он не женится на мне без приданого, отец ему не позволяет. Нужно приданое, а у меня его нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): Какой вздор! Счастье дороже денег.
Аксюша (Лес, Островский): Мне нет счастья без денег.
Несчастливцев (Лес, Островский): А много ль денег нужно?
Аксюша (Лес, Островский): Две тысячи рублей.
Несчастливцев (Лес, Островский): Какие пустяки! Неужели Раиса Павловиа откажет тебе в такой малости?
Аксюша (Лес, Островский): Откажет. Меня держат из милости, кормят из милости; смею ли я еще просить приданого! Корку хлеба дадут мне, а денег нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): И от такой ничтожной суммы зависит счастие девушки, счастие молодой души...
Аксюша (Лес, Островский): Нет, не счастие, а жизнь.
Несчастливцев (Лес, Островский): Жизнь? Силы небесные! Так ли ты сказала?
Аксюша (Лес, Островский): Так, братец.
Несчастливцев (Лес, Островский): Наконец, боже! Неужели я вижу женщину? И любовь твоя не простая прихоть? И ты готова на все жертвы?
Аксюша (Лес, Островский): Много я жертв принесла этой любви; а жизнь моя так горька, так горька, что ее и жалеть не стоит.
Несчастливцев (Лес, Островский): И ты без страха?
Аксюша (Лес, Островский): Без страха, хоть сейчас...
Несчастливцев (Лес, Островский): Ангелы божий, покройте ее своими крылами!