xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, уж это не вашего ума дело.
Мирон (Невольницы, Островский): За какими он делами ходил? Еще это надо разобрать, до тонкости надо это постигнуть.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, где же вам такие дела постигать, коли это много выше вашего понятия! Да и не к чему.
Мирон (Невольницы, Островский): А то "передняя"! Нешто я для передней нанят? Я здесь существую совсем на других правах.
Марфа (Невольницы, Островский): Эх, Мирон Липатыч! А еще зарок дали!
Мирон (Невольницы, Островский): Какой зарок?
Марфа (Невольницы, Островский): А насчет неаккуратности.
Мирон (Невольницы, Островский): Зарок! Очень нужно! Да что я, дурак, что ли? Стану я сам себя такого удовольствия лишать? Какая мне крайность. А то зарок! Связывать-то себя! Да даже и грешно. Как вы говорите: зарок давать! Да может ли человек знать, что с ним даже через час будет?
Марфа (Невольницы, Островский): Да что мне! Не я говорила, вы говорили.
Мирон (Невольницы, Островский): Я вот шаг шагнул, а за другой... Да позвольте! Вы про Езопа знаете?
Марфа (Невольницы, Островский): Про какого там Езопа? На что он мне?
Мирон (Невольницы, Островский): Но, однако, позвольте! Спрашивает его барин: "Езоп, куда ты идешь?" -- "Не знаю", -- говорит. "Как же, говорит, ты не знаешь? Стало быть, ты, братец, мошенник и бродяга. Посадить, говорит, его в тюрьму". Вот и повели Езопа в тюрьму; а он барину и говорит: "Вот моя правда и выходит, -- знал ли я, что в тюрьму иду". Вот что! Должны вы это понять? Как же вы хотите, чтоб я зарок давал? С чего это сообразно?
Марфа (Невольницы, Островский): Ах, оставьте, пожалуйста; не я хочу, вы сами говорили.
Мирон (Невольницы, Островский): Когда? Не может этого быть, потому я еще, слава Богу, с ума не сошел.
Марфа (Невольницы, Островский): Да мне как хотите! Вы в таких летах, что сами об себе понимать можете. А только что вы сами говорили, что с Мироносицкой прикончили.
Мирон (Невольницы, Островский): Позвольте! Это точно. Только это совсем другой разговор. Был я тогда без места, какие были деньжонки, на Святой все прожил... ухнул. Ну, значит, и не на что было; поневоле пить перестанешь, коли денег нет. Что ж мне, воровать, что ли, прикажете?
Марфа (Невольницы, Островский): Да мне что за дело; хотите -- воруйте, хотите -- нет.
Мирон (Невольницы, Островский): Так еще согласен ли я воровать, вы меня спросите! Может, я не согласен. Я даже ужасно как этого боюсь. Попутает тебя грех в малом в чем, а на всю жизнь слава, что вор.
Марфа (Невольницы, Островский): Да что мне до вас! Как хотите. Только что нельзя свое место бросать.
Мирон (Невольницы, Островский): Какое свое место?
Марфа (Невольницы, Островский): Переднюю.
Мирон (Невольницы, Островский): Не мое это место; мое место много превозвышенное... я свыше поставлен.
Марфа (Невольницы, Островский): Толкуй еще!
Мирон (Невольницы, Островский): А вы как думали? Велика моя служба для барина, ох, велика! Ну, не знаю, между прочим, как оценит! А очень велика.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, ваше счастье, коли вы на такую высокую службу поставлены.
Мирон (Невольницы, Островский): Да, на высокую; а то как же ее назовете?
Марфа (Невольницы, Островский): Любопытно только знать, что эта за служба такая; потому что, может, вы и хвастаете.
Мирон (Невольницы, Островский): Что мне хвастать? Была оказия! Наблюдать я поставлен.
Марфа (Невольницы, Островский): Наблюдать? Над чем?
Мирон (Невольницы, Островский): За вами.
Марфа (Невольницы, Островский): За мной? Ну, уж это поздравляю вас соврамши!
Мирон (Невольницы, Островский): Не за вами собственно; кому до вас нужда, хоть бы вы там...
Марфа (Невольницы, Островский): Оставьте ваши глупости, прошу вас! Я их слушать не в расположении.
Мирон (Невольницы, Островский): Кому интересно за вами наблюдать? Смешно даже. А тут повыше... На это мне приказ есть строгий. Вот вы и знайте! И разговаривать теперь мне с вами больше уж не о чем.
Марфа (Невольницы, Островский): Скажите пожалуйста, какой наблюдатель нашелся!
Евлалия (Невольницы, Островский): С кем ты тут разговаривала?
Марфа (Невольницы, Островский): С Мироном Липатычем.
Евлалия (Невольницы, Островский): А я думала, кто приехал. Тоска ужасная.
Марфа (Невольницы, Островский): Липатыч-то немного не в своем разуме, вот и рассыпает свои разговоры.
Евлалия (Невольницы, Островский): А разве он пьет?
Марфа (Невольницы, Островский): Да-таки частенько; он и прежде жил у Евдокима Егорыча, так за это же самое его сослали.
Евлалия (Невольницы, Островский): Зачем же его опять взяли?
Марфа (Невольницы, Островский): Не знаю, не наше дело. Коли ему поверить, так он очень важный человек в доме.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какой важный? Что это значит?
Марфа (Невольницы, Островский): Да так, я думаю, городит он зря. Поверить-то мудрено, чтобы Евдоким Егорыч такое доверие сделал пьяному человеку.
Евлалия (Невольницы, Островский): Евдоким Егорыч знает, кому какое доверие сделать. Это до тебя не касается; об его распоряжениях судить ты не должна.
Марфа (Невольницы, Островский): Кабы не касалось, я бы и не говорила. В том-то и дело, что касается и меня, и вас, да и обидно очень.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что за вздор такой! Не может быть!
Марфа (Невольницы, Островский): Бывать-то оно бывает, только что, конечно...
Евлалия (Невольницы, Островский): Да что такое?
Марфа (Невольницы, Островский): Изволите ли видеть, Липатыч величается, что будто Евдоким Егорыч поручил ему наблюдение...
Евлалия (Невольницы, Островский): Какое наблюдение?
Марфа (Невольницы, Островский): А над вами, Евлалия Андревна: кто в доме бывает? Как вы кого принимаете? Ну, и все такое.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, я не верю: это что-то уж глупо очень.
Марфа (Невольницы, Островский): Нет, оно не вовсе глупо. Бывают жены, которых точно что без присмотру оставить нельзя никак. Ну, а другой женщине, которая себя чувствует не в том направлении, даже и обидно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да не только что обидно, это оскорбительно, невыносимо, это жить нельзя. И если это правда...
Марфа (Невольницы, Островский): Да позвольте, надо дело разобрать толком. Может, Евдоким Егорыч так что-нибудь сказали, к слову; а Липатыч принял за серьезное, да и возмечтал.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да неужели Евдоким Егорыч способен на такую низость?
Марфа (Невольницы, Островский): Ведь и мужей, вот хоть бы Евдокима Егорыча взять, тоже надо судить по человечеству. Другой жену так любит, так любит, до страсти, ну и наставит сторожей на каждом шагу. Ведь они так думают, что это, мол, от любви от сильной, значит, жене обижаться нечего. Ну, пускай бы уж сторожей ставили, да только путных; а то пьяному человеку такое доверие делать, на что ж это похоже! У другой и в помышлении-то нет дурного, а пьяный лакей славит везде, что он надзирателем поставлен над барыней.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ужасно, ужасно!
Марфа (Невольницы, Островский): Да вы не извольте беспокоиться; этому Мирону у нас не жить, уж я устрою. Вот только Евдоким Егорыч приедет, уж я подведу штуку. Что вам себя расстроивать, из чего? Диви бы кто путный говорил, а то Мирон; ему верить-то один раз в год можно. Какой он слуга! Вы изволили уехать, а он, не спросясь, ушел, оставил дом пустой. Я уходила, так я спросилась.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, ты спросилась. Куда ты ходила?
Марфа (Невольницы, Островский): В разных местах, матушка, была. К племяннику заходила в аптеку, он там в мальчиках помаленьку обучается.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да... в аптеку... что ж там?
Марфа (Невольницы, Островский): Да что, еще к чему важному его не приставляют покуда; при пластырях да при девичьей коже находится. Заходила навестить его, кстати уж отравы попросить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какой отравы?
Марфа (Невольницы, Островский): Для всякого гаду; в кладовой развелись. А я же боюсь их до страсти. Вчера на мыша наступила, так час без чувств в забвении лежала. Вот и дали мне такого яду.
Евлалия (Невольницы, Островский): Яду?
Марфа (Невольницы, Островский): Да-с, чем волков травят. Шарики такие из хлеба скатаны. Они сказывали, да названье-то такое мудреное. Вот он у меня.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет, дай сюда, дай! Я боюсь, ты как-нибудь, по неосторожности, нас отравишь. Я уберу подальше. Когда тебе нужно, спроси! При мне и сделаешь шарики.
Марфа (Невольницы, Островский): Хорошо-с. Потом у племянницы была; она в горничных живет в хорошем доме, у немцев у богатых; чайку у ней попила. Новость я там слышала. Вам, Евлалия Андревна, скоро лишний расход будет.
Евлалия (Невольницы, Островский): Как расход?
Марфа (Невольницы, Островский): Придется платье богатое шить либо два.
Евлалия (Невольницы, Островский): Зачем? У меня много.
Марфа (Невольницы, Островский): Сколько бы ни было, а все надо новые шить, уж никак не миновать; на свадьбе пировать придется.
Евлалия (Невольницы, Островский): На какой свадьбе?
Марфа (Невольницы, Островский): Уж не знаю, говорить ли; может, это дело в секрете содержится. Да оно, конечно, какой уж секрет, коли в другом доме прислуга знает. Где племянница-то моя живет, так рядом с ними дом купца Барабошкина; у них барышня есть, не больно чтобы красива: рябовата немножко и косит малость -- все как будто назад оглядывается, -- ну, и конфузлива.
Евлалия (Невольницы, Островский): Так что же?
Марфа (Невольницы, Островский): Коли вдруг покраснеет при посторонних, так уж никакими способами заставить ее разговаривать невозможно. Лучше отстать, а то хуже: вовсе заплачет. Но только денег за ней дают очень много, даже если считать, так, кажется, ни в жизнь не сочтешь. Так вот и говорят, что наш Артемий Васильич сватается. Ну, а коли сватается, так и женится -- чего ж еще им? Жених во всей форме.
Евлалия (Невольницы, Островский): Кто, ты говоришь, сватается?
Марфа (Невольницы, Островский): Артемий Васильич.
Евлалия (Невольницы, Островский): Не может быть, не может быть; я бы знала.
Марфа (Невольницы, Островский): Уж так точно, будьте спокойны. Вот жаль только, к Барабошкиным-то я не зашла, у меня там тоже кума есть, узнала бы все до ниточки.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, так что же ты?.. Как же это, ну, как же не зайти?
Марфа (Невольницы, Островский): Да не посмела, домой торопилась.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да нет... как не зайти!.. Да, Господи Боже мой! Что же это, право! Ведь надо, надо узнать.
Марфа (Невольницы, Островский): Так далеко ли тут; я ведь и сбегаю, коли прикажете.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да ты пойми... как же это? Ведь он мне ничего не говорил... ведь надо же мне узнать-то?
Марфа (Невольницы, Островский): Да сейчас... Что ж такое!
Евлалия (Невольницы, Островский): Ведь он мне ни слова, решительно-таки ни слова... Отчего ж он не говорил? Все бы уж лучше сказать, а то как же так, потихоньку-то? Ну, зачем, зачем он это?
Марфа (Невольницы, Островский): Да что вы, матушка, что вы? Вот мы сейчас разберем.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ведь не шутки, в самом деле... Он обманывал меня, утешал, как ребенка; он за шутку, что ли, считал?.. Шутить над сердцем!
Марфа (Невольницы, Островский): Да успокойтесь, матушка Евлалия Андревна!
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, оставь меня!
Марфа (Невольницы, Островский): Так я побегу.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что ты смотришь? Это я так... Это со мной вдруг... Вот я какая! А ты все-таки сходи!
Марфа (Невольницы, Островский): Я мигом. Не за горами, тут близко.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да поскорей, пожалуйста, поскорей!
Евлалия (Невольницы, Островский): Что же он думает обо мне, за кого меня принимает? При его уме, при его благородстве такой поступок необъясним... Он не легкомыслен, его деньги привлекать не могут; такие люди на богатство не прельщаются. Я его знаю, понимаю... он должен презирать богатство... Значит, он меня не любит? Тогда зачем жить? Мечта моя исчезает, и что ж остается? Муж... человек мелочной, без души... родные, знакомые, все это эгоисты, холодные... Что за жизнь, что за жизнь!.. Нет, без него весь мир пустеет для меня. Был один человек в этом скучном мире, человек с возвышенным умом... с нежными, благородными чувствами... честный, бескорыстный... моя душа поняла его, оценила... и его нет. Если спросить меня, зачем я живу... я не найду ответа... Цели в жизни нет... жила для него... его нет... Да, у меня ничего нет, ничего нет, все оборвалось... Вот придет, что-то скажет?.. Что скажет?.. Еще какой-то луч надежды блестит.
Мирон (Невольницы, Островский): Софья Сергевна-с!
Евлалия (Невольницы, Островский): А?
Мирон (Невольницы, Островский): Софья Сергевна приехали-с.
Софья (Невольницы, Островский): Что вы это? Что с вами? Вас узнать нельзя.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нездоровится что-то.
Софья (Невольницы, Островский): Не верю. Вы расстроены, огорчены чем-то. Знаете ли, когда человек очень огорчен, не надо сдерживать себя, надо или плакать, или браниться, или поскорей поделиться с кем-нибудь своим горем. А то начнешь думать, думать, и представится тебе, что больше твоего горя и на свете нет, что и жить-то тебе незачем. Здраво-то обсудить своего положения мы не можем, душа-то угнетена, и нанизываешь разные ужасы да несчастия, как на нитку. Нет, это вредно, это даже опасно. У вас я большого горя не подозреваю...
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, у меня очень большое горе.
Софья (Невольницы, Островский): Не верю; это вам только так кажется; но все-таки помочь вам надо. Я не любопытна и сама не откровенна, вообще откровенностей не люблю; но вас попрошу рассказать мне ваше горе, хоть намеком. Вы еще так неопытны.
Евлалия (Невольницы, Островский): Благодарю вас за участие. Вот мое горе: я люблю одного человека, очень давно люблю, да я больше никого и не любила в жизни... Мне казалось, что и он меня любит -- и я его теряю.
Софья (Невольницы, Островский): Он уезжает далеко? Вам грозит разлука?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет.
Софья (Невольницы, Островский): Он болен, умирает?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет. Он женится.
Софья (Невольницы, Островский): Он сам вам это сказал?
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет, потихоньку, обманом.
Софья (Невольницы, Островский): И вы, конечно, додумались, что уж вам теперь жить нельзя?
Евлалия (Невольницы, Островский): Цели в жизни нет, так зачем же?
Софья (Невольницы, Островский): Со мной очень недавно был точно такой же случай: я любила человека и верила ему; а он вздумал потихоньку от меня посвататься. Да вот видите, я жива и даже весела.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я жила только этой любовью, для меня другого интереса в жизни нет.
Софья (Невольницы, Островский): Да, я понимаю, у вас горе большое; а все-таки помочь ему можно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, оставьте меня с моим горем, помочь ему средств нет.
Софья (Невольницы, Островский): Напрасно, я знаю два. Каким из них я сама воспользовалась, я вам не скажу; а вышло хорошо. Вот первое: написать под разные женские руки несколько слезных писем с жалобами на обольстителя, а иные с угрозами, да и послать родителям невесты.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что вы, что вы! Можно ли решиться? Это так дурно, нечестно.
Софья (Невольницы, Островский): Нет, ничего, средство хорошее, особенно если человек женится по расчету, без любви, то есть меняет вас и вашу любовь на деньги. Такого жалеть нечего. Если ж действительно он полюбил девушку и она его, ну, тогда нужно другое средство.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какое?
Софья (Невольницы, Островский): Постараться забыть его и поскорей найти другого.
Евлалия (Невольницы, Островский): Найти другого? Да разве их много таких, кого любить можно? Может быть, только один и был, который стоит моей любви, который имеет все достоинства.
Софья (Невольницы, Островский): То-то и беда, что все эти достоинства только в вашем воображении. Полюбите вы самого обыкновенного, дюжинного человека, вообразите себе его героем, да и ждете от него разных подвигов: бескорыстной преданности, самоотвержения...
Евлалия (Невольницы, Островский): О нет, я люблю недюжинного человека.
Софья (Невольницы, Островский): Трудно верить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Таких людей немного, это исключение... в нем всё... мне кажется даже, что он поэт.
Софья (Невольницы, Островский): Мне жаль вас. Как бы мне хотелось поскорей разочаровать вас насчет этого поэта. Кто он такой, я не знаю; но я уверена, что все его достоинства сочинены вами.
Евлалия (Невольницы, Островский): Почему же вы так думаете?
Софья (Невольницы, Островский): Вас до двадцати пяти лет держали взаперти, в полном неведении, вас изуродовали глупым воспитанием. Знания людей и жизни у вас нет никакого, душа впечатлительная, жажда любви сильная; ну, понятное дело, как только вас выпустили на волю, первый встречный мужчина и должен вам показаться идеальным существом.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что же, я не должна, по-вашему, ни чувствовать, ни любить?
Софья (Невольницы, Островский): Кто вам говорит! Чувствуйте, любите, только умейте разбирать людей и пользоваться жизнию. Вы очень богаты, муж ваш очень добрый, ни в чем вам не отказывает; чего вам еще? Вам бы только жить да радоваться. Не налагайте на себя новых цепей, мы и так скованы. Выбирайте в жизни только легкое и веселое, а неприятностей-то нам и от мужей довольно. Старайтесь больше знать, тогда будете меньше воображать.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да что же я воображаю?
Софья (Невольницы, Островский): Все; и все, разумеется, навыворот.
Евлалия (Невольницы, Островский): Например?
Софья (Невольницы, Островский): Извольте. Вам случалось когда-нибудь долго ждать вашего поэта? То есть он обещал прийти, да нейдет.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, да, случалось.
Софья (Невольницы, Островский): Что же вы думали в это время?
Евлалия (Невольницы, Островский): Что он очень занят, что он спешит, торопится...
Софья (Невольницы, Островский): Лететь на крыльях любви? Вот это воображение; а в действительности ничего этого нет.
Евлалия (Невольницы, Островский): А что же есть?
Софья (Невольницы, Островский): Сидит он с приятелями, играет в карты, в винт, по двадцатой доле копейки, и думает: "Вот наказанье-то Божеское; надо идти нежничать".
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет. Что вы... в карты! Нет, не может быть!
Софья (Невольницы, Островский): Ну, вот, я вас хоть успокоить не успокоила, а все-таки развлекла, развеселила немного. Прощайте!
Евлалия (Невольницы, Островский): Благодарю вас.
Софья (Невольницы, Островский): Пожалуйста, не задумывайтесь, не отдавайтесь горю, делитесь им со мной! Мы обе несчастные женщины, обе изуродованные рабством; вы -- в детстве, а я -- в замужестве; мы обе невольницы; так будем друзьями! Я к вам завтра заеду, мы еще потолкуем.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, что? Говори скорей!
Марфа (Невольницы, Островский): Да ничего: не извольте беспокоиться.
Евлалия (Невольницы, Островский): Значит, вздор; сватовства никакого не было.
Марфа (Невольницы, Островский): Нет, сватовство-то было...
Евлалия (Невольницы, Островский): А!.. было...
Марфа (Невольницы, Островский): Да ничего не вышло.
Евлалия (Невольницы, Островский): Отказали?
Марфа (Невольницы, Островский): Отказали. Законфузилась невеста, что очень полирован, или что там другое, уж не знаю... Другой жених есть, побогаче и попроще.
Евлалия (Невольницы, Островский): Артемий Васильич хотел прийти к нам чай пить.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, что ж, пущай.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ты не знаешь, он дома?
Марфа (Невольницы, Островский): Дома, дома. Сейчас видела в окно, сидит...
Евлалия (Невольницы, Островский): Занимается?
Марфа (Невольницы, Островский): Нет, в карты играют с приятелями.
Евлалия (Невольницы, Островский): В карты?.. А как ты полагаешь, Софья Сергевна умная женщина?
Марфа (Невольницы, Островский): Чего еще? Тонкая дама... насквозь все видит: только взглянет на тебя, так, кажется, всю твою душу и знает.
Евлалия (Невольницы, Островский): Послушай, сходи, пожалуйста, к Артемию Васильичу, скажи ему, что я жду его чай пить, чтоб он шел сейчас.
Марфа (Невольницы, Островский): Слушаю-с.
Евлалия (Невольницы, Островский): Если он ответит, что ему некогда, что он занят делом, я сама пойду к нему и застану его за картами. Как ему будет стыдно!.. О, если б он поскорей пришел! Я боюсь, что у меня пройдет все негодование, весь гнев. Нет, я прощу ему, прощу все, только бы он не покидал меня. Разумеется, я ему выскажу, как он огорчил меня своим сватовством; но выскажу не с упреком, а с кроткой жалобой, со слезами. Он устыдится своего поведения, он будет раскаиваться. У него душа прекрасная... он еще легкомыслен немного, увлекается... но он оценит мою любовь и уж более изменять мне не будет.
Марфа (Невольницы, Островский): Сейчас идут.
Евлалия (Невольницы, Островский): Хорошо, ступай! Скажи Мирону, чтоб никого не принимал.
Мулин (Невольницы, Островский): Вы за мной посылали?
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, посылала. Вы, вероятно, забыли?
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, я ничего не забываю. Что вам угодно?
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы обещали со мной чай пить.
Мулин (Невольницы, Островский): Я это очень хорошо помню. Теперь еще рано; через час, через полтора я буду к вашим услугам.
Евлалия (Невольницы, Островский): А теперь разве вам некогда, у вас есть дело? Что вы делаете?
Мулин (Невольницы, Островский): Что бы я ни делал, это все равно; я не свободен. Через полтора часа я буду иметь честь явиться к вам.
Евлалия (Невольницы, Островский): Но мне нужно говорить с вами, у меня очень важное дело; я не могу ждать.
Мулин (Невольницы, Островский): Важное ли, Евлалия Андревна?
Евлалия (Невольницы, Островский): Очень важное и серьезное.
Мулин (Невольницы, Островский): Сомневаться не смею. Извольте, я слушаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, я просто не знаю, как начать...
Мулин (Невольницы, Островский): Начинайте с начала.
Евлалия (Невольницы, Островский): Это невыносимо!
Мулин (Невольницы, Островский): Слезы! Ну, по такому началу ничего хорошего ожидать нельзя.
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы... вы виноваты передо мной, непростительно виноваты, и вы имеете еще дерзость так разговаривать со мной! Что мне думать о вас?
Мулин (Невольницы, Островский): Я виноват перед вами? Не ожидал.
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы хотели жениться...
Мулин (Невольницы, Островский): Да, вот что! Но ведь я не давал обета безбрачия, сколько мне помнится.
Евлалия (Невольницы, Островский): И не сказали мне ни слова.
Мулин (Невольницы, Островский): Я не знаю, Евлалия Андревна, обязан ли я отдавать вам отчет в своих поступках.
Евлалия (Невольницы, Островский): Как вы дурно понимаете ваши обязанности! Вы знаете, что я вас люблю, что я только и живу этой любовью, и вы осуждаете меня на разлуку и не потрудились даже приготовить меня к ней, предупредить меня.
Мулин (Невольницы, Островский): Да ведь я не женился.
Евлалия (Невольницы, Островский): Не женились, потому что вам отказали. Довольно и того, что вы сватались.
Мулин (Невольницы, Островский): Послушайте, ведь я не мальчик, не под влиянием минутного увлечения, не очертя голову я хотел жениться; я должен думать о своей будущности, мне нужно составить себе положение.
Евлалия (Невольницы, Островский): Свататься потихоньку, украдкой от женщины, нежно любящей! Ведь вы знаете меня: я -- женщина несчастная, я очень ревнива. Для меня больно, когда вы даже разговариваете с какой-нибудь женщиной; я просила вас бросить все женские знакомства; я приказывала вам не целовать руки ни у кого, кроме меня.
Мулин (Невольницы, Островский): Приказывали! Но, Евлалия Андревна, ведь надо, чтобы я согласился исполнять ваши приказания.
Евлалия (Невольницы, Островский): Это выше сил моих! Нет! Вы будете исполнять мои приказания! Я буду следить за вами, не спущу с глаз. Если вы вздумаете свататься или ухаживать за какой-нибудь женщиной, я тогда не пожалею ни вас, ни себя; я не побоюсь никакого скандала: я открыто объявлю и мужу, и всем, что вы меня завлекали.
Мулин (Невольницы, Островский): Что вы, что вы!
Евлалия (Невольницы, Островский): Что я вышла замуж для вас, что между нами было условлено.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, успокойтесь!
Евлалия (Невольницы, Островский): Вам этого мало? Я лишу себя жизни. Вот видите!
Мулин (Невольницы, Островский): Nux vomica, это целибуха, стрихнин, этим не шутят.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да я и не шучу. Если бы ваше сватовство удалось, меня бы не было на свете. Все мечты, все надежды разбиты; разве можно жить после этого, разве можно?
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, я ведь не знал... я думал...