xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Павлин (Волки и овцы, Островский): Нет, что ж, давай бог, наживайтесь!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да и наживусь, и наживусь. Разговаривай еще! Посмотрю, что ль, я на кого! Я видал нужду-то, в чем она ходит. Мундир-то мой помнишь, давно ль я его снял? Так вытерся, что только одни нитки остались; сарафан ли это, мундир ли, не скоро разберешь.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Барыня молодая, добрая, понятия ни об чем не имеют; тут коли совесть не зазрит...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Зачем же ты совесть-то? К чему ты совесть-то приплел? В философию пускаться тебе не по чину...
Павлин (Волки и овцы, Островский): Барышня идут.
Староста (Волки и овцы, Островский): Ах, матушка! Дай ей, господи! Создай ей, господи!.. И костылек-то все тот же.
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Разве помнишь?
Староста (Волки и овцы, Островский): Да как не помнить? Тоже, как крепостными-то были...
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Так хаживал по вас?
Староста (Волки и овцы, Островский): Еще как хаживал-то!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Не в час, господа, пришли.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что так?
Павлин (Волки и овцы, Островский): И докладывать-то не смею. Наказанье нынче, сударь Вукол Наумыч, с прислугой. Сливок вскипятить не умеют, либо не хотят, что ли. Только и твердишь, чтоб пенок как можно больше, потому барышня страсть их любят. В такой малости не хотят барышне удовольствия сделать, ну и гневаются.
Староста (Волки и овцы, Островский): Что же теперича нам?
Павлин (Волки и овцы, Островский): А как-нибудь на неделе, что там бог даст.
Маляр (Волки и овцы, Островский): Ходишь, ходишь, только ма́ета одна.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Ну, уж будет! Поговорил и довольно! Ласково я с вами говорю или нет? Так вы грубого слова не дожидайтесь.
Столяр (Волки и овцы, Островский): Только и всего? С тем, значит, и итти?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Чего ж тебе? Угощенья для вас не припасено. До приятного свидания, господин Стропилин. Ну, так прощайте, добрые люди! Вам, сударь, в столовой фриштик приготовят.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Дай-ка табачку-то!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Пожалуйте. Уж придется вам повременить, потому барышня Аполлона Викторыча дожидаются.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Где же он?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Одно место у них. Просто срам, сударь! В городе-то стыдятся: так возьмут ружье, будто за охотой, да на Раззорихе, в трактире и проклажаются. И трактиришко-то самый что ни есть дрянной, уж можете судить, — в деревне, на большой дороге заведение, на вывеске: «Вот он!» написано. Уж так-то не хорошо, что и сказать нельзя. Дня по два там кантуют, ссоры заводят, — и что им там за компания! Барышня уж послали буфетчика Власа, велели их домой привезти.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А что ему дома-то делать?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Барышня хотят их установить и в хороший круг ввести; в гости с ними хотели сегодня ехать и даже все новое им платье приказали сшить.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Уж не женить ли хотят?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Похоже на это-с.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Жених завидный.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Вот теперь тоже Евлампия Николаевна вдовеют, господин Лыняев тоже холостой.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Обо всех-то у матушки Меропы Давыдовны забота.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Нельзя же-с. И ах, как они чудесно рассуждают! Евлампия Николаевна богаты очень — значит, им можно и небогатого жениха, только б молодого, вот как наш Аполлон Викторыч; Михаил Борисыч Лыняев тоже богаты и уж в летах, — для них теперь на примете есть барышня, княжеского рода; немолодая, это точно-с, и в головке у них словно как дрожание, а уж так образованы, так образованы, что сказать нельзя-с. Да вот, должно быть, барина привезли.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Так я в столовую.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ма тант у себя?
Павлин (Волки и овцы, Островский): У себя-с.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ох, уж эта охота мне! Устал, братец. А что делать-то? Страсть! Жить без охоты не могу. Халат теперь, да спать завалиться.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Нет уж, извольте здесь подождать, так приказано.
Влас (Волки и овцы, Островский): С рук на руки, Павлин Савельич, и барина, и всю сбрую, и амуницию.
Павлин (Волки и овцы, Островский): В ягдташе-то, сударь, не то что дичи, а и перышков-то нет.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Незадача, братец, дьявольская незадача! Выход нехорош был, вернуться б надо: заяц дорогу перебежал, какая уж тут охота! Что ни приложусь, паф! — либо пудель, либо осечка.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Снеси к барину в комнату, положи осторожнее!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Фу, духота какая! Тамерлан! Ах, проклятый! Ну, погоди ж! Человек, приведи сюда Тамерлана да подай мне арапник!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Нет уж, этого ни под каким видом нельзя: не приказано-с. И какой же это Тамерлан? Нешто такие Тамерланы бывают? Уж много сказать про него, что Тлезор, и то честь больно велика; а настоящая-то ему кличка Шалай.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Много ты понимаешь!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Да я всю его родословную природу знаю. Окромя что по курятникам яйцы таскать, он другой науки не знает. Его давно на осину пора, да что и на осину-то! Вот, бог даст, осень придет, так его беспременно, за его глупость, волки съедят. Недаром мы его волчьей котлеткой зовем. А вы бы, сударь, фуражку-то сняли, неравно барышня войдут.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Не твое дело; ты знай свое место! Я разговаривать с вашим братом не люблю.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Слушаю-с.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Фу, чорт возьми, что это мне как будто не по себе, нездоровится что-то? Ноги, должно быть, промочил в болоте. Человек, водки!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Здесь, сударь, не в раззорихинском трактире.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ну, что же, что не в раззорихинском трактире, ну, что же?
Павлин (Волки и овцы, Островский): А то, что здесь не подадут-с.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ну пожалуйста, Павлин Савельич, ну будь другом, ну я тебя прошу. Не в службу, а в дружбу, братец, понимаешь?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Вот то-то же, сударь.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Право, так что-то фантазия пришла. Павлин Савельич, я с тобою буду откровенен: адски хочется, братец.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Уж, видно, нечего с вами делать.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Кузина, удостойте взглядом! Глазки-то, фу! Все отдашь!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что вам угодно?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что мне угодно? Вот странно! Мне угодно расцеловать вас, но...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы глупы.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Пардон, мадемуазель!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Adieu, monsieur!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Постойте! Нет, в самом деле, ма тант иррите?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Как вы дурно говорите по-французски!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ничего, по нашей губернии сойдет.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, я не думаю, чтоб она была довольна вами.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Атанде! Поклон.
Глафира (Волки и овцы, Островский): От кого?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): От Лыняева.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Благодарю вас. Что это ему вздумалось?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): На охоте встретились, денег у него занял, чорт его возьми! Шуры-муры завели? Ну, что ж, признавайтесь! А еще важность на себя напускаете.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Извольте кушать поскорее, а то, чего доброго, барышня выдут.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Фу! Кабачная водка, собачья закуска! Пошел!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Какая есть, и за ту спасибо скажите, сударь!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что ты важничаешь? Точно какое одолжение мне сделал. Я тебе приказал, ты мне подал, вот и все. Смел бы ты не подать!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Хорошо-с, так и будем знать.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Хам — и важничает! Это смешно даже.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ты расселся? Не видишь! Встань!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, пардон, ма тант! Я так, что-то не в духе сегодня, не в расположении.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А очень мне нужно! Поди затвори двери; и не принимать никого, пока я не прикажу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот теперь садись, когда приказывают.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): О, ма тант, не беспокойтесь.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что не беспокоиться-то? Будешь вертеться передо мной, как бес; терпеть не могу. Садись! Долго ты меня будешь мучить да срамить?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что такое? Я, ма тант, ваших слов не понимаю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А то, что ты шляешься по трактирам, водишься с мужиками, ссоры у вас там... Мурзавецкому-то это прилично, а?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Вот превосходно, вот превосходно! Однакож меня ловко оклеветали перед вами.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Где уж клеветать; про тебя и правду-то мне сказать, так люди стыдятся. Да чего и ждать от тебя? Из полка выгнали...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Позвольте, ма тант!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Молчи! Уж не болело б у меня сердце, кабы за молодечество за какое-нибудь: ну, растрать ты деньги казенные, проиграй в карты, — все б я тебя пожалела; а то выгнали свои же товарищи, за мелкие гадости, за то, что мундир их мараешь.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но позвольте же!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Куда как хорошо, приятно для всей нашей фамилии!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но позвольте же в оправдание... два слова.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ничего ты не скажешь, — нечего тебе сказать.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, уж позвольте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, говори, сделай такую милость!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Судьба, ма тант, судьба; а судьба — индейка.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Только?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Судьба — индейка, я вам говорю, вот и все.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах, Аполлон, Аполлон! Если жалеть тебя и любить как следует, так ведь с ума сойдешь, глядя на тебя. Вот что ты мне скажи: совладать-то с собой ты можешь али нет, — ну, хоть не надолго?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я-то, я-то с собой не совладаю? Вот это мило! Покорно вас благодарю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ведь если б ты был хоть немного поприличнее, я бы тебе и службу достала, и невесту с хорошим приданым.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ма тант, ручку! Мерси!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Только уж чтоб ни-ни, чтоб и духу этого не было!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что вы мне говорите! Как будто я не понимаю, я очень хорошо понимаю. Дурачусь! А коли вам угодно, так хоть сейчас — ни капли, абсолюман.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не верю.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Пароль донёр! Честное слово благородного человека.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Давно это слово-то я слышала.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ну, хотите пари, пари, ма тант, какое вам угодно?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, уж я лучше без пари, я вот не пущу тебя никуда из дому да выдержу хорошенько.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Все, что вам угодно, ма тант...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Выезжать ты будешь только со мной, и вот сегодня же...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Тамерлан, соте, соте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Полоумный! Что ты, опомнись! С грязными-то лапами в окно!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Пардон. Куш, куш, анафема!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Опомнись, опомнись! Сядь, сию минуту сядь!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, ма тант, вы не понимаете: собаке строгость нужна, а то бросить ее, удавить придется.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Шалопай! Кому я говорю?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Сейчас, ма тант, к вашим услугам. Куш, говорят тебе! Где арапник? Человек, подай арапник!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Арапник-то нужен для тебя. Об чем я тебе говорила, ты слышал, слышал?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, ма тант, как меня этот пес расстроил!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, вот тебе мой приказ: поди выспись, а вечером к невесте поедем! Оденься хорошенько, к Евлампии Николаевне поедем!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Боже мой, как я влюблен-то в нее! Уж это... уж это... тут, ма тант, слов нет. Мерси, мерси! Вот за это мерси!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Поди спать!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Доне муа де ляржан!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не считаю нужным.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Так прикажите принести!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Чего еще?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Енпё, маленький флакончик и закусить. Вообразите, вчера до ночи по болотам; страсть, ма тант, куска во рту не было.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А кто пари предлагал?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, я оставлю; уж сказал, так и оставлю. Только не вдруг, сразу нельзя: знаете, бывают какие случаи, ма тант? Трагические случаи бывают. Вот один вдруг оборвал и, как сидел, так... без всяких прелюдий, просто даже без покаяния, ма тант. Вот оно что!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Бог не без милости, может быть, и не умрешь.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах! Ах, ай, ай! Вот оно!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что случилось?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Насквозь, ма тант, от сердца да под лопатку.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Пройдет, ничего.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ой!.. Ох, ох! Точно кинжалом.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, ступай! Я прикажу, — только уж в последний раз, слышишь?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Уж не знаю, дойду ли до комнаты. Долго ль, в самом деле, умереть! Мне жизнь копейка, да ведь без покаяния, ма тант...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Смотреть за Аполлоном Викторычем, чтоб ни шагу из дому! Вели людям сидеть в передней безвыходно! Тебе я приказываю, с тебя и спрошу.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Осмелюсь доложить, сударыня, они в окно даже иногда...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Убери все платье! Вели взять, будто почистить, да и не давай! В халате не уйдет.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Осмелюсь доложить, сударыня, они и в халате, ежели к вечеру...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Где он деньги берет?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Заимствуются-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): У кого?
Павлин (Волки и овцы, Островский): У разных господ-с, которые знакомые, вот у господина Лыняева и у прочих. Осмеливаюсь доложить, сударыня, ни одного гостя не пропущают, чтоб не попросить.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, уж терпенья моего не хватает!.. Женю я его... Уж суди меня бог, а я его женю!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Чего бы лучше-с!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что это за народ был у крыльца и здесь?
Павлин (Волки и овцы, Островский): За получением-с; давно ждут, сударыня-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, пусть еще подождут.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Одолеют, сударыня, беспокойство для вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А что мне беспокоиться-то? У меня нужды не бывает, — мне на нужду посылается, сколько нужно. Что ты смотришь? Да, сколько нужно, столько и пошлется: понадобится мне тысяча, будет тысяча, понадобится пятьдесят тысяч, будет и пятьдесят. А сказывал ли ты им, что кому я должна, я тех помню, я за тех молюсь; а кому заплатила, тех и из головы вон?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Сказывал, да понимать не хотят — деньги требуют-с. Необразование, а при всем том и закоренелость.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А ведь бывали примеры, Павлин, что за мои молитвы-то счастье посылается, барыши большие... Ну, что ж, коли им деньги нужны, так заплатим.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Срок бы им какой назначить-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Зачем срок? Что мне себя связывать! Отдам — вот и все тут. Я еще не знаю, сколько у меня денег и есть ли деньги, да и копаться-то в них за грех считаю. Когда понадобятся, — да не то что когда понадобятся, а когда захочу отдать, так деньги найдутся, стоит только пошарить кругом себя. И найдется ровно столько, сколько нужно. Вот какие со мной чудеса бывают. Да ты веришь аль нет?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Как же я смею не верить-с?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так об чем, и разговаривать? Беспокоиться о долгах я не желаю. Куда торопиться-то? Почем мы знаем, может быть так и нужно, чтоб они ждали, — может быть, им через меня испытание посылается?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Это действительно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Позови ко мне Чугунова.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Вукол Наумыч, пожалуйте к барышне. Идут-с.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): С праздником, Меропа Давыдовна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Здравствуй, Вукол Наумыч! Садись.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ручку позвольте, благодетельница! Присылать изволили?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Посылала. Дело у меня важное, Вукол, дело большое; третью ночь я об нем думаю, да не знаю, как расположиться-то на тебя, поверить-то тебе боюсь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да разве у меня совесть подымется против благодетельницы...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): У тебя совести нет.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нельзя совсем не быть, матушка-благодетельница. Все уж сколько-нибудь да есть.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ну, как вам угодно, как вам угодно, спорить не смею. Я только одно окажу: вы у меня после бога...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Лжешь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): И не знаю я за собой греха против вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Потому что боишься меня, знаешь, что я могу тебя и с места теплого турнуть и из городу выгнать, — проказ-то немало за тобой; и придется тебе в волостные писаря проситься. Да ведь у меня недолго, я как раз.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нет уж, благодетельница, не лишайте ваших милостей!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Садись! Дело вот какое: брат мой, Виктор Давыдыч, отец Аполлона, имел дела с Купавиным, с мужем Евлампии.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Деньги занимали у Купавина, а больше никаких дел не имели-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, занимал, и Купавин ему давал. А вот перед смертью братец стал бумажный завод строить, и не хватило у него денег; Купавин обещал дать, да и не дал.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Так точно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А если б Купавин не отказал?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Тогда вага братец выстроили бы завод. Отчего ж на чужие деньги не выстроить?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, выстроил бы и, по его расчету, за уплатой всех долгов нажил бы пятьдесят тысяч. Значит, виноват Купавин, что Аполлон нищий остался. Ну, надо правду сказать, Вукол, братец покойник прихвастнуть любил, я всегда ему только вполовину верила; так вот я теперь, может, и себя обижаю, а считаю за Купавиной только двадцать пять тысяч, а не пятьдесят.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Считать можно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да и говорю везде, по всему городу славлю, что Купавины должны Аполлону, что они ограбили у меня племянника.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): И говорить можно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): «Можно» да «можно»! А чего нельзя-то, по-твоему?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нельзя этих денег получить-с. Никто не обязан взаймы деньги давать-с, на это есть добрая воля. Хоть Купавин и не дал взаймы вашему братцу, а все-таки по закону взыскать-с с него за это ничего нельзя, потому что строят-то на свои...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах ты, ворона! Да разве я глупей тебя? Разве я не понимаю, что по законам, по тем, что у вас в книгах-то написаны, тут долга нет? Так у вас свои законы, а у меня свои; я вот знать ничего не хочу, кричу везде, что ограбили племянника.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ваша воля, вам запретить никто не может.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так ведь не сдуру же я. Как ты думаешь, а? Сдуру я, или у меня есть в голове что-нибудь?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Стало быть, есть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): На совесть я на людскую надеюсь, все еще в совести людской не изверилась... Думаю: Евлампия женщина добрая, деликатная, не потерпит, чтоб про нее такой разговор был.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Полагаете, заплатит?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, не полагаю. Велики деньги, где ж заплатить! А мы мировую сделаем.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Сколько ж вы по мировой получить надеетесь?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ничего не хочу я получать; а женим Аполлона на ней, вот и квит. Из того только я и бьюсь, из того и сыр-бор загорелся, и разговор об долге пошел.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Матушка, матушка!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Чего ты испугался?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ведь уж тогда вы, благодетельница, все управление в свои ручки возьмете?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Разумеется, возьму.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А я-то куда же, благодетельница?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А куда хочешь. Вот, очень мне нужно! Будет с тебя, нагрел руки-то.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нет, матушка-благодетельница, нет, разве малость самую. Мне вот к усадьбишке пустошь прикупить хочется, рядом продается, три тысячи просят.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не жирно ли, Вукол?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): И ни за чем бы я больше не погнался, на всю жизнь кусок хлеба, и кляузы брошу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Коли дело сделается, я тебе тысячу рублей дам, а остальные сам промышляй покуда, сколачивай как-нибудь, я тебе не судья. Только не больше; а две тысячи хоть и у Купавиной своруешь, так не бойся, ее не разоришь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Только вы-то, благодетельница, не осудите, вы-то не осудите; а то никого мне не страшно, уж я себя не обижу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, об тебе-то довольно толковать, ты меня-то послушай!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Слушаю, благодетельница.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): По-моему, всякая баба — дрянь: хоть ты ее золотом осыпь, все ей самой-то цена — грош. А Евлампия теперь с деньгами-то, пожалуй, очень высоко думает о себе: тот ей не пара, другой не жених.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Насчет этого я в их мысли проникнуть не могу-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Я ведь — девица старая, я мужчин разбирать не умею; может быть, Аполлон и в самом деле плохой жених, да, понимаешь ты, что я этого и знать не хочу; я своему родному добра желаю, а до нее мне и горя мало... Так вот, если она заупрямится, надо нам с тобой, Вукол, придумать, чем пугнуть ее.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Будем придумывать, благодетельница!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, и думай! Как по-твоему, кому ты должен служить: мне или ей?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Никому, кроме вас, благодетельница.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот и сослужи своей благодетельнице службу великую, избавь ее от заботы! Ведь иссушил меня племянничек-то.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ничего-с, можно-с, не извольте беспокоиться. Я имею полную доверенность от Евлампии Николаевны, могу все дела вести и миром кончать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, так что же?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Надо бы какой-нибудь счетец старый найти, или в книгах конторских нет ли каких расчетов, на чем вам претензию основать... да я поищу-с. Потом мы с Аполлоном Викторычем дело и кончим миром у мирового. Я какой вам угодно долг признаю, хоть во сто тысяч. Выдадут Аполлону Викторычу исполнительный лист, вот уж тогда дело будет крепко, таким документом пугнуть можно-с! Выходи замуж, а то, мол, разорю.