xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А потом, сударыня, мы закажем себе подобный же ключ, и как начнет он умирать... Впрочем, сударыня, подробности зараньше определить нельзя; тут все зависит от одной минуты.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да зачем же ключ-то фальшивый! Как он помрет, можно будет и настоящий с него снять...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Первое дело, грех мертвого человека тревожить... интересы свои соблюдать можно, а грешить зачем же-с? А второе дело, может быть, не ровен случай, и при жизни его придется эту штуку соорудить, при последних, то есть, его минутах... поняли вы меня?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А как же насчет денег-то?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): В этом отношении вы можете положиться на мою совесть, сударыня. Труды наши общие, следовательно, и плоды этих трудов должны быть общие.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): То-то, Семен Семеныч.... Да мне как-то боязно все... как это слепочек... и все такое.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Однако нет, Анна Петровна... это уж вы, значит, своего счастья не понимаете?.. Кто там еще?
Голос Настасьи Ивановны (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кончили вы, душечка? можно войти?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вы это сделаете, почтеннейшая Анна Петровна!.. Можешь войти, Настасья Ивановна, мы кончили!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Наговорились, что ли? Ну, теперь, голубушка Анна Петровна, и закусить не мешает.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуй, сударыня, давно ли, кажется, обедали — и опять за еду! ведь ты не шутя таким манером объесться можешь.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): И, батюшка, это на пользу.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я вот то же ему говорю... Да ведь и скука-то опять какая, Анна Петровна! Книжку возьмешь — сон клонит: что-то уж скучно нынче писать начали; у окна поглядеть сядешь — кроме своей же трезорки, живого человека не увидишь... Хоть бы полк, что ли, к нам поставили! А то только и поразвлечешься маненько, как поешь.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): У вас же поди еда-то не купленная!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, голубушка, вот нынче Антип Петрович завод закрыл, так муку тоже покупаем... А конечно, в ту пору, при Антип Петровичевом заводе, жить лучше было: первое, что и мука и весь провиянт непокупной, а второе, что свиней одних у него там бардой откармливали!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да что, мать моя, правду ли говорят, что от барды-то у свиней мясо словно жесткое бывает?
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Конечно, не смею солгать, голубушка Анна Петровна, барденная скотина все не придет противу хлебной... Ну, да на наши зубы и то хорошо!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Разумеется, даровому коню что в зубы смотреть... Так пойдем, что ли, закусить, матушка? По мне, поди старик-то давно стосковался.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пожалуйте, сударыня.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 88 Ну, кажется, с божиею помощью, это дело уладится... Вот Настасья Ивановна говорит: куда деньги копишь? Глупая баба! деньги всякому нужны: с деньгами всякая тварь человеком делается, без них и человек тварью станет. Господи! давно ли, кажется, давно ли я босиком, в одной рубашонке, к отческому дому гусей загонял! давно ли в земском суде, в качестве писца, для старших в кабак за водкой бегал, и за все сии труды не благодарность, а единственно колотушки в награду получал! И как еще колотили-то! Еще хоть бы с рассуждением, туда, где помягче, а то просто куда рука упадет — как еще жив остался! И вот теперь даже подумать об этом как-то странно! Кожа на ногах сделалась тонкая, тело белое, мягкое, неженное... и говорят еще, зачем тебе деньги? Как зачем? Вот я еще немножко здесь позаимствуюсь, потом перееду в Петербург, пущусь в откупа, а там кто знает, какую ролю провиденье назначило мне играть? Вот намеднись Василий Иваныч из Петербурга пишет, что у них на днях чуть-чуть откупщика министром не сделали... что ж, это правильно! потому что откупщик — он всю эту подноготную как «помилуй мя, боже» заучил! Ну а что, если и я?.. Нет, лучше бросить эту мысль!.. Ну, а если?., ведь бывали же такие примеры! Или вот суету мирскую брошу, от дел удалюсь, да и стану в правительствующем сенате на крылечке, с залогами в руках, отступного поджидать... я, дескать, в дела входить не желаю, я, по милости божией, много доволен, а вот отступным не побрезгуем-с... хе-хе-хе!.. Ведь достиг же я статского советника, происходя черт знает из какого звания... даже сказать постыдно! А всё деньги! Анна Петровна сказывала, что у старика до двух миллионов — ну, положим, хоть полтора... Если из них двести... нет, сто девяносто тысяч «именных» Прокофью... Что ж, ему это достаточно! платками да ситцами торговать можно и на сто рублей! Да в делах, да в залогах, да в недвижимости еще сколько! И все это Прокофью... предостаточно! Ну, десять тысяч Живоедовой за труды... остальные... Ну, что там еще?
Лакей (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Прокофий Иваныч пришли.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ах, а Анна Петровна еще здесь?
Лакей (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Здесь-с.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ах ты, господи! Уведи, уведи, братец, ты этого Прокофья; скажи, чтобы на кухне обождал, покуда эта ведьма тут. Что бы ему, однако ж, за надобность до меня?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Прощайте, Семен Семеныч, мне уж и до дому пора.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 89 Прощайте, сударыня; Иван Прокофьичу наше почтение... скажите, что мы за него денно и мощно к престолу всевышнего молитвы воссылаем! Что ж бы, однако, ему за надобность?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Здравствуй, любезный друг! ты не посетуй, что дожидаться заставил, тут Анна Петровна была. Да у меня и на кухне хорошо.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, ваше высокородие!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, что новенького?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мы люди темные, ваше высокородие: целый день все в лавке сидишь... хошь и бывают новости, так самые, можно сказать, несообразные...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Можешь присесть, любезный.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, уж позвольте постоять, ваше высокородие...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Стало быть, нужду до меня имеет! Как хочешь, любезный, я не неволю... а слышал, комета новая проявилась?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как же-с, вот Дементий Петрович из Москвы пишет, что надо звезде быть... там, слышь, много об этом в простонародье толков идет.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Какой это Дементий Петров? тот, что ли, что наемщиками торгует?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Тот самый-с.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Знаю, имел дела по рекрутскому присутствию.... Человек основательный!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Он теперь уж большими делами занимается... Нынче, сказывают, с наемщиками-то хлопот да строгостей...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, отчего же? можно и нынче! Это всё одни наругатели слух пущают, что нынче будто бы свет наизворот пошел, а он все тот же, как и прежде был! Да разве Дементий-то в «разврате» состоит?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да-с, ваше высокородие... он... точно... старинных обычаев держится...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Похвального мало. Умрет, как собака, без покаяния. Что ж он еще пишет?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да что пишет-с? Пишет, что великому надо быть перевороту, примерно так даже думать должно, что и кончина мира вскорости наступить имеет.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, а ты как?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мы что, ваше высокородие! Мы, можно сказать, на земле, каков есть червь, и тот не в пример превосходнее нашего будет... Мы даже у родителя под гневом состоим.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Поди сюда. Видишь ты этот стол.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вижу, ваше высокородие.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, если я этот стол отсюда велю переставить к стене, будет ли от этого светопреставление? Как по-твоему?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Отчего, кажется, тут светопреставлению быть!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну... теперь возьми ты, вместо стола, звезду и переставь ее с востока к западу — следует ли из этого, чтоб кончина мира была?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А Христос их знает, ваше высокородие! Мы тоже не свое болтаем... нам пишут так.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я тебе вот как на это скажу, что за такие безобразные толки надо в Сибирь ссылать... А ты коли понимаешь, что они вздор, так презри их, а не то чтоб в народ пущать! Тебе больше ничего не надобно?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я к вашему высокородию за советом пришел.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мы так уж удумали... чтоб нам тятенькиной воле... покориться надоть...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): То есть как? что ты там, любезный, городишь?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Точно так-с; нам без родительского благословения жить невозможно.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, и с украшением своим, чай, расстанешься?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Фрак наденешь, голову à la черт побери уберешь... ты, брат, уж прежде показаться приди.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, ваше высокородие, кабы не нужда наша...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 91 Что ж, любезный друг, это дело хорошее. Родительскую волю уважать надо. Только если ты насчет наследства хлопочешь, так это напрасно: папенька вчерашний день и духовную уж совершил. Припугнуть его!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне на этот-то счет и желательно бы с вашим высокородием разговор иметь.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Разговаривай, братец, разговаривай.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я так скажу, ваше высокородие, что если бы да этой духовной не было, так я тому человеку, который мне эту спекуляцию устроит, хорошую бы от себя пользу предоставил.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это резон... а как, например?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да если бы, например, миллион, так сто бы тысячек...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А не дурно придумал, бестия!.. Кабы на жадного человека, так и успел бы, пожалуй! Посмеяться разве над ним? Нет, уж прибавь еще полсотенки.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, и полсотенки прибавить можно.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А чем же ты меня заверишь, что обещание твое не на воде писано?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Неужто уж, ваше высокородие, мне не верите?.. Я готов хошь какой угодно образ со стены снять...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да-да... Так ты непременно хочешь бороду-то себе обрить?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да-с, это наше беспременное намеренье.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ты за кого же меня принимаешь?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, ваше высокородие...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, ты скажи, за кого ты меня принимаешь? Если ты пришел предложить мне продать почтенного старика, которым я, можно сказать, от головы до пяток облагодетельствован, стало быть, ты за кого-нибудь да принимаешь меня? Если ты пришел мне рассказывать, как ты веру переменять хочешь, стало быть, ты надеешься встретить мое одобрение? За кого же ты меня принимаешь? Нет, ты сказывай!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 92 Нет, ты ведь по городу пойдешь славить, что я с тобой заодно! ты вот завтра бороду себе оголишь да пойдешь своим безобразным родственникам сказывать, что статский советник Фурначев тебя к такому поступку поощрил!.. Так ты, стало быть, ограбить семью-то хочешь? Ты, стало быть, хочешь ограбить своего единственного сына и отдать отцовское достояние, нажитое потом и кровью... да, сударь, потом и кровью! — на поругание встречной девке, которую тебе вздумалось назвать своею женой? И ты хочешь, чтоб я был участником в таком деле? Ты хочешь, чтоб я в пользу твою продал и честь и совесть, которым я пятьдесят лет безвозмездно служу!.. Так у меня, сударь, беспорочная пряжка есть, которая ограждает меня от подобных подозрений!.. Вон!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Семену Семенычу наше наиглубочайшее! А! и ты, брат Прокофий Иваныч, здесь?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Очень рад, очень рад, ваше превосходительство! милости просим! у меня же тут кстати анекдот забавный случился... Нет, любезный друг, теперь стой! Я хочу, чтобы целый свет узнал, каковы твои нравственные правила!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, ваше высокородие... ведь старик уж я!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Тем более, сударь, стыда для тебя: молодой человек может отговариваться неопытностию...
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Д-да?.. стало быть, случилось что-нибудь?..
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Представьте себе, что почтеннейший благоприятель явился ко мне с предложением насчет смерти нашего уважаемого Ивана Прокофьича! Как вы думаете, хорош поступок со стороны почтительного сына?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Д-да? так вот ты, брат, как? Нет, ты посмотри мне в лицо-то!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 93 И представьте себе, что он мне за эту механику полтораста тысяч предлагает... Шутка сказать, полтораста тысяч! За кого же вы меня, сударь, считали, спрашиваю я вас?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А это, брат, ты не дурно придумал!.. Гм... свинья, брат, ты!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так как же вам, ваше превосходительство, кажется поступок этого почтительного сына? Да главное-то, впрочем, я и забыл вам сказать: ведь почтеннейший Прокофий Иваныч с завтрашнего дня бороду бреет и одевается в пиджак!..
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Государь мой! безнравственность вашего поступка так велика, что я за омерзение для себя считаю называться вашим родственником... Идите, государь мой, и помните, что сколько почтенна и достохвальна добродетель, столько же гнусен и непотребен порок!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, иди же за Клеонтом скорее.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Не за чем идти, вот они сами идут сюда.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ах,до чего вы кстати, господин Клеонт. А мы только что хотели за вами послать. Здравствуй, Ковьель.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Пошла ты к черту!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Что это значит?!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Отправляйся к своеи вероломной барышне и сообщи ей, что Клеонт не позволит смеяться над собою.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Что такое? Ничего не понимаю. Ковьель, в чем дело?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сгинь.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, поздравляю. Наш хозяин спятил, и эти двое тоже. Пойду расскажу барышне.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Так поступить с верным и преданным возлюбленным?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Да, сударь, уж и отмочили наши возлюбленные штучку!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Укажи мне, Ковьель, хоть кого-нибудь на свете, кто любил бы ее так нежно и пылко.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Никого, сударь, указать не могу.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Я не видел ее два дня, и эти два дня показались мне ужасными столетиями. Наконец счастливый случай сталкивает меня с нею на улице, я бросаюсь к ней, на моем лице было написано... Что было написано на моем лице, Ковьель?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Радость и страсть были написаны на вашем лице, сударь, будь я проклят.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): И что ж? Изменница отвращает от меня взор и проходит мимо меня так, как будто видит меня впервые в жизни. Что, Ковьель?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ничего, сударь, то же самое проделала со мной и Николь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): И это после тех слез, которые я столько раз проливал у ее коленей.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Что, сударь, слезы? Сколько ведер воды я ей перетаскал из колодца!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Какие ведра? Что ты?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Я говорю про Николь, сударь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Сколько раз я горел в огне моей страсти!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сколько раз я жарился на кухне, поворачивая за нее вертел.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Какая кухня? Ах, да, ты про Николь говоришь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Нет меры моему негодованию!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Какая уж тут мера.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Брани ее, Ковьель! Рисуй мне ее в дурном виде, чтобы я скорее забыл ее.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): С удовольствием, сударь. Глазки у нее маленькие, сударь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Что ты врешь? Ну, да, небольшие глазки, но зато сколько в них огня!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): А рот велик.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Это правда, но он обворожителен.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ростом не вышла.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Но зато как сложена!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Она глупа, сударь!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Как ты смеешь! У нее тончайший ум!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Позвольте, сударь, вы же не даете мне ее ругать.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, нет, ругай.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Она капризна, сударь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ей идут эти капризы, пойми!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, достаточно, сударь, я устал. Пусть вам ее ругает кто-нибудь другой.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Я не хочу с ней говорить. Помни, Ковьель, ни одного слова.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Будьте покойны, сударь.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Что означает ваше поведение, Клеонт?
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Что с тобою, Ковьель?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Вы онемели, Клеонт?
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ты что, лишился дара слова?
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Вот настоящая злодейка!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Иуда!
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Ты права, Николь, они оба сошли с ума. Если вас расстроила вчерашняя встреча, то позвольте, я объясню, в чем дело.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, я не хочу слушать.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Дай я тебе объясню.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Нет.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Вчера утром...
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Нет.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Утром вчера...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Отпрыгни.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Клеонт, остановитесь!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Довольно лживых песен!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Послушай, Ковьель!..
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Заранее говорю, вранье.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, хорошо, раз вы не желаете слушать, — идем, Николь.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Идемте, барышня.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, извольте объяснить ваш поступок.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, мне не хочется говорить.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Выкладывай.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Нет.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Я прошу вас.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Оставьте меня.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, ну!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ни-ни.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Так вы уходите? Хорошо! Но знайте, жестокая, что я ухожу от вас, чтобы умереть! Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, я ныряю вслед за вами.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Остановитесь, Клеонт!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Постой, Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Стою.
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Слушайте же. Я шла вчера утром с отцом, а он мне запретил кланяться кому бы то ни было на улице, кроме маркизов. Я боялась даже кивнуть вам.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вот так штука!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Вы не обманываете меня, Люсиль?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Клянусь, нет!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Но вы-то любите меня?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): О Клеонт!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Ковьель!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А, Клеонт! Я рада вас видеть.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Милая госпожа Журден.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, Клеонт, я расстроена.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Что вас огорчает, сударыня?
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Огорчает меня один идиот, Клеонт.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): За что такие слова, сударыня, помилуйте!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, дружок, я не о вас говорю.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Стало быть, обо мне.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Идиот этот — мой муж, Клеонт. Да, да. Спятил он, как ни горько мне признаться. Помешался на том, что он знатный дворянин. Одним словом, Клеонт, делайте скорее предложение, пока он не размотал все наше состояние. Дочка любит вас, а мне вы также очень нравитесь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): О, сударыня, если бы вы знали, как мне сладки ваши слова!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Расцелуйте меня, Клеонт. А ты при чем здесь?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, сударыня, признаюсь вам, что и у меня есть свой план. Я люблю вашу служанку Николь. Надеюсь, что вы не учините никаких препятствий к моему браку.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Не учиню. Отстань! Ну, я сейчас его позову.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А, сударь!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, я прибыл к вам, чтобы сообщить, что честь быть вашим зятем так велика, что я не мог удержаться от того, чтобы не попросить у вас руки вашей дочери.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Очень приятно. Но прежде всего, сударь, скажите мне, на каком языке вы желаете разговаривать со мной?
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): На родном языке, сударь, если позволите. К тому же я не знаю никакого другого языка.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я прошу вас, перейдите тогда к этому уху, Это ухо предназначено у меня для родного языка. А другое ухо — для языков иностранных.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Слушаю, сударь.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вон оно какие дела!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Итак, сударь...
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Виноват. Вы хотите говорить со мной стихами или прозой?
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Прозой, если позволите. Я не умею говорить стихами.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, как жаль. Ну, слушаю вашу прозу.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Итак, сударь, я хотел бы жениться на вашей дочери. ,
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Это возможно.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Я обожаю ее, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): И это возможно.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Так что же вы скажете мне на это, о сударь...
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Это невозможно.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): О, сударь!..
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я спрошу вас, — вы дворянин, сударь?
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, сударь, я не дворянин. Говорю вам это прямо, потому что не привык лгать. Чего ты мне мигаешь?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Я не мигал вам, сударь, это вам послышалось. Продолжайте, сударь, но только умненько.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Да, сударь, я не умею лгать, я не дворянин.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): О, Господи!