xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Да-с, это я сейчас явил, Моим усерднейшим стараньем, И прысканьем, и оттираньем; Не знаю для кого, но вас я воскресил.
София (Горе от ума, Грибоедов): Вы вечером к нам будете?
Скалозуб (Горе от ума, Грибоедов): Как рано?
София (Горе от ума, Грибоедов): Пораньше: съедутся домашние друзья, Потанцевать под фортопияно, Мы в трауре, так балу дать нельзя.
Скалозуб (Горе от ума, Грибоедов): Явлюсь, но к батюшке зайти я обещался, Откланяюсь.
София (Горе от ума, Грибоедов): Прощайте.
Скалозуб (Горе от ума, Грибоедов): Ваш слуга.
София (Горе от ума, Грибоедов): Молчалин! как во мне рассудок цел остался! Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога! Зачем же ей играть, и так неосторожно? Скажите, что у вас с рукой? Не дать ли капель вам? не нужен ли покой? Пошлемте к доктору, пренебрегать не должно.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Платком перевязал, не больно мне с тех пор.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ударюсь об заклад, что вздор, И если б не к лицу, не нужно перевязки; А то не вздор, что вам не избежать огласки: На смех того гляди подымет Чацкий вас; И Скалозуб, как свой хохол закрутит, Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
София (Горе от ума, Грибоедов): А кем из них я дорожу? Хочу люблю, хочу скажу. Молчалин! будто я себя не принуждала? Вошли вы, слова не сказала, При них не смела я дохнуть, У вас спросить, на вас взглянуть.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Нет, Софья Павловна, вы слишком откровенны.
София (Горе от ума, Грибоедов): Откуда скрытность почерпнуть! Готова я была в окошко, к вам прыгну́ть. Да что мне до кого? до них? до всей вселенны? Смешно? — пусть шутят их; досадно? — пусть бранят.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Не повредила бы нам откровенность эта.
София (Горе от ума, Грибоедов): Неужто на дуэль вас вызвать захотят?
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Ах! злые языки страшнее пистолета.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Сидят они у батюшки теперь, Вот кабы вы порхнули в дверь С лицом веселым, беззаботно: Когда нам скажут, что хотим, Куда как верится охотно! И Александр Андреич, — с ним О прежних днях, о тех проказах Поразвернитесь-ка в рассказах: Улыбочка и пара слов, И кто влюблен — на все готов.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Я вам советовать не смею.
София (Горе от ума, Грибоедов): Хотите вы?.. Пойду любезничать сквозь слез; Боюсь, что выдержать притворства не сумею. Зачем сюда бог Чацкого принес!
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Веселое созданье ты! живое!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Прошу пустить, и без меня вас двое.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Какое личико твое! Как я тебя люблю!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): А барышню?
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Ее По должности, тебя...
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): От скуки! Прошу подальше руки!
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Есть у меня вещицы три: Есть туалет, прехитрая работа — Снаружи зеркальце, и зеркальце внутри, Кругом всё прорезь, позолота; Подушечка, из бисера узор; И перламутровый прибор: Игольничек и ножинки, как милы! Жемчужинки, растертые в белилы! Помада есть для губ, и для других причин, С духами сткляночки: резеда и жасмин.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Вы знаете, что я не льщусь на интересы; Скажите лучше, почему Вы с барышней скромны, а с горнишной повесы?
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Сегодня болен я, обвязки не сниму; Приди в обед, побудь со мною; Я правду всю тебе открою.
София (Горе от ума, Грибоедов): Была у батюшки, там нету никого. Сегодня я больна, и не пойду обедать. Скажи Молчалину, и позови его, Чтоб он пришел меня проведать.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ну! люди в здешней стороне! Она к нему, а он ко мне, А я... одна лишь я любви до смерти трушу, — А как не полюбить буфетчика Петрушу!
Савелов (Мысль, Андреев): Да к черту, наконец, Керженцева! Поймите вы оба, и ты пойми это, Федорович, что Керженцев мне надоел как горькая редька! Ну и пусть болен, ну и пусть с ума сошел, ну и пусть опасен -- ведь не могу же я думать только о Керженцеве. К черту! Послушай, Федорович, ты был на вчерашнем докладе в литературном обществе? Что интересного там говорили?
Федорович (Мысль, Андреев): Интересного мало. Так, больше препирались да ругались, я рано ушел.
Савелов (Мысль, Андреев): Меня ругали?
Федорович (Мысль, Андреев): Ругали, брат, и тебя. Они всех там ругают.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, послушай, Алеша, послушай, не раздражайся: Александр Николаевич просто хочет предупредить тебя относительно Керженцева... Нет-нет, постой, нельзя же быть таким упрямым. Ну, если ты мне не веришь и думаешь, что я преувеличиваю, то поверь Александру Николаевичу, он посторонний человек: Александр Николаевич, скажите, вы сами были на этом обеде и сами все видели?
Федорович (Мысль, Андреев): Сам.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну и что же, говорите!
Федорович (Мысль, Андреев): Ну, и не подлежит сомнению, что это был припадок форменного бешенства. Достаточно было посмотреть на его глаза, на лицо -- форменное исступление! Пену-то на губах не сочинишь.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну?
Федорович (Мысль, Андреев): Керженцев-то ваш и вообще никогда не производил на меня впечатления кроткого человека, этакое идолище поганое на вывернутых ногах, а тут и всем стало жутко. Было нас человек десять за столом, так все и рассыпались кто куда. Да, брат, а Петр Петрович было лопнул: при его толщине да такое испытание!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ты не веришь, Алексей?
Савелов (Мысль, Андреев): А чему мне прикажете верить? Вот же странные люди! Он бил кого-нибудь?
Федорович (Мысль, Андреев): Нет, бить он никого не бил, хотя на Петра Петровича покушался... А посуду побил, это верно, и цветы поломал, пальму. Да что -- конечно, опасен, кто может поручиться за такого? Народ мы нерешительный, все на деликатности стараемся, а положительно надо бы сообщить полиции, пусть посидит в больнице, пока отойдет.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Необходимо сообщить, так оставлять этого нельзя. Бог знает что! Все смотрят, и никто...
Савелов (Мысль, Андреев): Оставь, Таня! Просто надо было его связать, и больше ничего, и на голову ведро холодной воды. Если хотите, я верю в сумасшествие Керженцева, отчего же, всяко бывает, но страхов ваших решительно не понимаю. Почему именно мне он захочет причинить какой-нибудь вред? Чепуха!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Но я же рассказывала, Алеша, что он тогда вечером говорил мне. Он так меня тогда напугал, что я была сама не своя. Я почти плакала!
Савелов (Мысль, Андреев): Извини, Танечка: ты мне действительно рассказывала, но я ничего, голубчик, не понял из твоего рассказа. Какая-то нелепая болтовня на слишком острые темы, которых, конечно, следовало избегать... Ты знаешь, Федорович, ведь он когда-то сватался за Татьяну? Как же, любовь тоже!..
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Алеша!
Савелов (Мысль, Андреев): Ему можно, он свой человек. Ну и, понимаешь, что-то вроде любовной отрыжки -- э, да просто блажь! Блажь! Никого и никогда не любил Керженцев и любить не может. Я это знаю. Довольно о нем, господа.
Федорович (Мысль, Андреев): Хорошо.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, Алеша, миленький, ну что стоит это сделать -- для меня! Ну, пусть я глупая, но я страшно беспокоюсь. Не надо его принимать, вот и все, можно ласковое письмо ему написать. Ведь нельзя же пускать в дом такого опасного человека -- не правда ли, Александр Николаевич?
Федорович (Мысль, Андреев): Правильно!
Савелов (Мысль, Андреев): Нет! Мне даже неловко слушать тебя, Таня. Действительно, только этого не хватает, чтобы я из-за какого-то каприза... ну, не каприза, я извиняюсь, я не так выразился, ну, вообще из-за каких-то страхов я отказал бы человеку от дома. Не надо было болтать на такие темы, а теперь нечего. Опасный человек... довольно, Таня!
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Хорошо.
Савелов (Мысль, Андреев): И вот еще что, Татьяна: ты не вздумай ему написать без моего ведома, я тебя знаю. Угадал?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ничего ты не угадал, Алексей. Оставим лучше. Когда же вы в Крым, Александр Николаевич?
Федорович (Мысль, Андреев): Да думаю на той недельке двинуть. Трудно мне выбраться.
Савелов (Мысль, Андреев): Денег нет, Федорчук?
Федорович (Мысль, Андреев): Да, нет. Аванса жду, обещали.
Савелов (Мысль, Андреев): Ни у кого, брат, денег нет.
Федорович (Мысль, Андреев): А поехал бы ты со мною, Алексей! Все равно ведь ничего не делаешь, а там мы с тобою здорово бы козырнули, а? Забаловался ты, жена тебя балует, а там двинули бы мы пешком: дорога, брат, белая, море, брат, синее, миндаль цветет...
Савелов (Мысль, Андреев): Не люблю Крыма.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Он совершенно не выносит Крыма. Но а если бы так, Алеша: я с детьми осталась бы в Ялте, а ты с Александром Николаевичем поезжай на Кавказ. Кавказ ты любишь.
Савелов (Мысль, Андреев): Да чего ради я вообще поеду? Я вовсе никуда не собираюсь ехать, у меня тут работы по горло!
Федорович (Мысль, Андреев): Для детей хорошо.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Конечно!
Савелов (Мысль, Андреев): Ну и поезжай с детьми, если хочешь. Ведь это, ей-богу, невозможно! Ну, и поезжай с детьми, а я тут останусь. Крым... Федорович, ты любишь кипарисы? А я их ненавижу. Стоят, как восклицательные знаки, чтобы их черт побрал, а толку никакого... точно рукопись дамы-писательницы о каком-то "загадочном" Борисе!
Федорович (Мысль, Андреев): Нет, брат, дамы-писательницы больше многоточия любят...
Саша (Мысль, Андреев): Антон Игнатьевич пришли и спрашивают, можно к вам?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну вот, Алеша!
Савелов (Мысль, Андреев): Конечно, просить! Саша, попросите Антона Игнатьича сюда, скажите, что мы в кабинете. Чаю дайте. А, Антоша! Здравствуй. Что это ты бедокуришь? Мне все рассказывают. Полечись, брат, надо серьезно полечиться, так этого оставлять нельзя.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, кажется, немного захворал. Завтра думаю поехать в санаторию, отдохнуть. Надо отдохнуть.
Савелов (Мысль, Андреев): Отдохни, отдохни, конечно. Вот видишь, Таня, человек и без вас знает, что ему надо делать. Тут так, брат, тебя костили вот эти двое...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Алеша! Хотите чаю, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): С удовольствием, Татьяна Николаевна.
Савелов (Мысль, Андреев): Ты что так тихо. говоришь, Антон? "Алеша, Алеша..." Не умею я по-вашему молчать... Садись, Антон, что ж ты стоишь?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вот, Татьяна Николаевна, возьмите, пожалуйста.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Что это?
Керженцев (Мысль, Андреев): Игорю игрушки. Я уже давно обещал, да как-то все не было времени, а сегодня кончал все свои дела в городе и вот, к счастью, вспомнил. Я к вам ведь проститься.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Спасибо, Антон Игнатьич, Игорь будет очень рад. Я его сюда позову, пусть от вас получит.
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, Танечка, мне не хочется шуму. Придет Игорь, потом и Танька потащится, и такая тут начнется персидская революция: то ли на кол сажают, то ли "ура" кричат!.. Что? Лошадь?
Керженцев (Мысль, Андреев): Да. Пришел я в магазин и растерялся, никак не могу угадать, что ему понравится.
Федорович (Мысль, Андреев): Мой Петька теперь уже автомобиль требует, не хочет лошади.
Савелов (Мысль, Андреев): Ну, еще бы! Тоже ведь растут. Скоро до аэропланов доберутся... Вам что, Саша?
Саша (Мысль, Андреев): Мне звонили.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Это я, Алеша. Вот, Саша, отнесите, пожалуйста, в детскую и отдайте Игорю, скажите, дядя ему принес.
Савелов (Мысль, Андреев): А что же ты сама, Таня, не пойдешь? Лучше сама отнеси.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Мне не хочется, Алеша.
Савелов (Мысль, Андреев): Таня! Нелепая женщина! Это она тебя боится, Антон!
Керженцев (Мысль, Андреев): Меня?
Савелов (Мысль, Андреев): Да. Представилось что-то женщине, и вот тоже, вроде тебя, с ума сходит. Считает тебя опасным человеком.
Федорович (Мысль, Андреев): Чья эта карточка, Алексей?
Савелов (Мысль, Андреев): Актрисы одной. Ты что ей наговорил тут, Антоша? Напрасно, голубчик, ты таких тем касаешься. Я убежден, что для тебя это было шуткой, а Таня моя насчет шуток плоха, ты ее знаешь не хуже меня.
Федорович (Мысль, Андреев): А кто эта актриса?
Савелов (Мысль, Андреев): Да ты ее не знаешь! Так-то, Антон, не следовало бы. Ты улыбаешься? Или серьезен? Ну, конечно, шутки. А все-таки брось ты шутить, Антон! Знаю я тебя с гимназии, и всегда в твоих шутках было что-то неприятное. Когда шутят, брат, то улыбаются, а ты как раз стараешься в это время такую рожу скорчить, чтобы поджилки затряслись. Экспериментатор! Ну, что, Таня?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну конечно, рад. О чем вы здесь так горячо?
Савелов (Мысль, Андреев): О шутках. Я советовал Антону не шутить, так как не всем его шутки кажутся одинаково... удачными.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Да? А что же чаю, милый Антон Игнатьич,-- вам еще не подали! Простите, я и не заметила!
Керженцев (Мысль, Андреев): Я попросил бы стакан белого вина, если это не нарушит вашего порядка.
Савелов (Мысль, Андреев): Ну какой такой у нас порядок!.. Саша, дайте сюда вина и два стакана: ты будешь вино, Федорович?
Федорович (Мысль, Андреев): Стаканчик выпью, а ты разве нет?
Савелов (Мысль, Андреев): Не хочется.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Белого вина дадите, Саша, и два стакана.
Савелов (Мысль, Андреев): Ты в какую санаторию хочешь, Антон?
Керженцев (Мысль, Андреев): Мне Семенов посоветовал. Есть чудесное местечко по Финляндской дороге, я уже списался. Больных, вернее, отдыхающих там мало -- лес и тишина.
Савелов (Мысль, Андреев): А!.. Лес и тишина. Ты что же не пьешь вино? Пей. Федорович, наливай. А на что же тебе понадобились лес и тишина?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Для отдыха, конечно, о чем ты спрашиваешь, Алеша? Правда, Александр Николаевич, что сегодня наш Алеша какой-то бестолковый? Вы не сердитесь на меня, знаменитый писатель?
Савелов (Мысль, Андреев): Не болтай, Таня, неприятно. Да, конечно, для отдыха... Вот, Федорович, обрати внимание на человека: ему совершенно чуждо простое чувство природы, способность радоваться солнцу, воде. Правда, Антон? Нет, и при этом он думает, что он ушел вперед,-- понимаешь, Федорович? А мы с тобой, которые еще могут наслаждаться солнцем и водой, кажемся ему чем-то атавистическим, убийственно отсталым. Антон, ты не находишь, что Федорович очень похож на твоего покойного орангутанга?
Федорович (Мысль, Андреев): Что ж, отчасти это правда, Алексей. То есть не то что я похож...
Савелов (Мысль, Андреев): Не правда, а просто нелепость, своеобразная ограниченность... Что тебе, Таня? Что это за знаки еще?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ничего. Ты вина не хочешь? Послушайте, Антон Игнатьич, сегодня мы собрались в театр, вы не хотите с нами? У нас ложа.
Керженцев (Мысль, Андреев): С удовольствием, Татьяна Николаевна, хотя я не особенно люблю театр. Но сегодня я пойду с удовольствием.
Савелов (Мысль, Андреев): Не любишь? Странно! Отчего же ты его не любишь? Это в тебе что-то новое, Антон, ты продолжаешь развиваться. Знаешь, Федорович, ведь когда-то Керженцев хотел сам идти в актеры -- и, по моему мнению, он был бы прекрасный актер! В нем есть этакие свойства... и вообще...
Керженцев (Мысль, Андреев): Мои личные свойства здесь ни при чем, Алексей.
Керженцев (Мысль, Андреев): Я не люблю театр, потому что в нем плохо представляют. Для настоящей игры, которая, в конце концов, есть только сложная система притворства, театр слишком тесен. Не правда ли, Александр Николаевич?
Федорович (Мысль, Андреев): Я не совсем вас понимаю, Антон Игнатьич.
Савелов (Мысль, Андреев): А что же такое настоящая игра?
Керженцев (Мысль, Андреев): Истинная художественная игра может быть только в жизни.
Савелов (Мысль, Андреев): И поэтому ты не пошел в актеры, а остался доктором. Понимаешь, Федорович?
Федорович (Мысль, Андреев): Ты придираешься, Алексей! Насколько я понимаю...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Ну, конечно, он бессовестно придирается. Бросьте его, милый Антон Игнатьич, пойдемте лучше в детскую. Игорь непременно хочет поцеловать вас... поцелуйте же его, Антон Игнатьич!
Керженцев (Мысль, Андреев): Мне несколько тяжел сейчас детский шум, извините, Татьяна Николаевна.
Савелов (Мысль, Андреев): Конечно, пусть сидит себе. Сиди, Антон.
Керженцев (Мысль, Андреев): И я нисколько не... обижаюсь на горячность Алексея. Он всегда был горяч, еще в гимназии.
Савелов (Мысль, Андреев): Совершенно излишняя снисходительность. И я нисколько не горячусь... Что же ты не пьешь вино, Антон? Пей, вино хорошее... Но меня всегда удивляла твоя оторванность от жизни. Жизнь течет мимо тебя, а ты сидишь, как в крепости, ты горд в своем таинственном одиночестве, как барон! Для баронов время прошло, брат, их крепости разрушены. Федорович, ты знаешь, что у нашего барона недавно скончался его единственный союзник -- орангутанг?
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Алеша, опять! Это невозможно!
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, я сижу в крепости. Да. В крепости!
Савелов (Мысль, Андреев): Да? Скажи пожалуйста! Слушай, Федорович, это исповедь барона!
Керженцев (Мысль, Андреев): Да. И моя крепость -- вот: моя голова. Не смейся, Алексей, ты, мне кажется, еще не совсем дорос до этой мысли...
Савелов (Мысль, Андреев): Не дорос?..
Керженцев (Мысль, Андреев): Извини, я не так выразился. Но только вот здесь, в моей голове, за этими черепными стенами я могу быть совершенно свободен. И я свободен! Одинок и свободен! Да!
Савелов (Мысль, Андреев): Федорович, дай мне твой стакан. Спасибо. В чем же твоя свобода, мой одинокий друг?
Керженцев (Мысль, Андреев): А в том... А в том, мой друг, что я стою над той жизнью, в которой вы копошитесь и ползаете! А в том, мой друг, что вместо жалких страстей, которым вы подчиняетесь, как холопы, я избрал своим другом царственную человеческую мысль! Да, барон! Да, я неприступен в своем замке -- и нет той силы, которая бы не разбилась вот об эти стены!
Савелов (Мысль, Андреев): Да, твой лоб великолепен, но не слишком ли ты полагаешься на него? Твое переутомление...
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Господа, оставьте, охота вам! Алеша!
Керженцев (Мысль, Андреев): Мое переутомление? Нет, меня не страшит... мое переутомление. Моя мысль послушна мне, как меч, острие которого направляет моя воля. Или ты, слепой, не видишь его блеска? Или ты, слепой, не знаешь этого восторга: заключать вот здесь, в своей голове, целый мир, распоряжаться им, царить, все заливать светом божественной мысли! Что мне машины, которые там где-то грохочут? Вот здесь, в великой и строгой тишине, работает моя мысль -- и сила ее равна силе всех машин в мире! Ты часто смеялся над моей любовью к книге, Алексей,-- знаешь ли ты, что когда-нибудь человек станет божеством, и подножием ему будем -- книга! Мысль!
Савелов (Мысль, Андреев): Нет, этого я не знаю. И твой фетишизм книги мне кажется просто... смешным и... неумным. Да! Есть еще жизнь!
Керженцев (Мысль, Андреев): И это говоришь ты, писатель?
Савелов (Мысль, Андреев): И это говорю я, писатель.
Татьяна Николаевна (Мысль, Андреев): Господа!
Керженцев (Мысль, Андреев): Жалкий же ты писатель, Савелов.
Савелов (Мысль, Андреев): Может быть.
Керженцев (Мысль, Андреев): Ты выпустил пять книг -- как же ты смел это сделать, если ты так говоришь о книге? Это кощунство! Ты не смеешь писать, не должен!
Савелов (Мысль, Андреев): Не ты ли мне запретишь?
Керженцев (Мысль, Андреев): Алексей! Савелов. Что?
Керженцев (Мысль, Андреев): Ты хуже моего орангутанга! Он сумел умереть от тоски!
Савелов (Мысль, Андреев): Он сам умер или ты его убил? Опыт? Смеешься? Презираешь?
Керженцев (Мысль, Андреев): Он не верит в мысль! Он смеет не верить в мысль! Он не знает, что мысль может все! Он не знает, что мысль может буравить камень, жечь дома, что мысль может...-- Алексей!
Савелов (Мысль, Андреев): Твое переутомление!.. Да, в санаторию, в санаторию!
Керженцев (Мысль, Андреев): Алексей!
Савелов (Мысль, Андреев): Что?
Керженцев (Мысль, Андреев): Смотри на меня. Ты видишь мою мысль? Савелов. Тебе надо в санаторию. Я смотрю. Керженцев. Смотри! Я могу убить тебя. Савелов. Нет. Ты... сумасшедший!!!
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, я сумасшедший. Я убью тебя вот этим! Опусти руку!
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): "Любила меня мать, обожала, что я ненаглядная дочь, а дочка-то с милым убежала в глухую ненастную ночь...> Что тебе, Вася? Антон Игнатьич приехал?
Василий (Мысль, Андреев): Дарья Васильевна!
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Ну? "Бежала я лесом дремучим..." Обедать сейчас давай, Вася. Ну, что ты?
Василий (Мысль, Андреев): Дарья Васильевна! Антон Игнатьич просют дать им чистое белье, рубашку, он в ванной комнате.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Это еще что? Какое еще белье? Обедать надо, а не белье, седьмой час.
Василий (Мысль, Андреев): Плохое дело, Дарья Васильевна, я боюсь. У него на всей одежде, на пиджаке и на брюках, кровь.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Ну, что ты! Откуда?
Василий (Мысль, Андреев): Почем же я знаю? Я боюсь. Стал шубу снимать, так даже в шубе на рукавах кровь, себе руки запачкал. Свежая совсем. Теперь в ванной моется и просит переодеться. Меня не пускает, через дверь говорит.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Вот это странно! Ну пойдем, сейчас дам. Хм! Операция, может, какая-нибудь, да для операции он халат надевает. Хм!
Василий (Мысль, Андреев): Скорее, Дарья Васильевна! Слышите, звонит. Я боюсь.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Ну, ну. Какой пугливый. Идем.
Керженцев (Мысль, Андреев): Обедать я не буду, Дашенька, можете убирать. Мне не хочется.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Как же так, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): А так. Ты чего испугалась, Даша? Тебе Василий чего-нибудь наговорил? Охота тебе слушать этого дурака. А где наш Джайпур? Нету. Умер наш Джайпур, Дарья Васильевна. Умер! Ты что, Дашенька, ты что?
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Зачем вы ванную заперли и ключи взяли к себе, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): А чтобы вас не расстраивать, Дарья Васильевна, чтобы вас не расстраивать! Я шучу. Скоро узнаешь, Даша.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Что узнаю? Вы где были, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Где был? Я был в театре, Даша.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Какой же теперь театр?
Керженцев (Мысль, Андреев): Да. Сейчас театра нет. Но я сам играл, Даша, я сам играл. И я играл великолепно, я играл великолепно! Жаль, что ты не можешь оценить, что ты не можешь оценить, я бы рассказал тебе про одну изумительную вещь, изумительную вещь -- талантливый прием! Талантливый прием! Надо только смотреть в глаза, надо только смотреть в глаза и... Но ты ничего не понимаешь, Даша. Поцелуй меня, Дашенька.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Нет.
Керженцев (Мысль, Андреев): Поцелуй.
Дарья Васильевна (Мысль, Андреев): Не хочу. Я боюсь. У вас глаза...
Керженцев (Мысль, Андреев): Что глаза? Ступай. Довольно глупостей! Но ты глупенькая, Даша, и я все-таки тебя поцелую. Жалко, Дашенька, что ночь не наша, что ночь... Ну, ступай. И скажи Василию, что через час или два у меня будут этакие гости, этакие гости в мундирах. Пусть не пугается. И скажи, чтобы дал мне сюда бутылку белого вина. Так. Все. Иди. А, это ты, Джайпур! Отчего я все забываю, что ты умер? Джайпур, ты умер от тоски? Глупая тоска, тебе надо было жить и смотреть на меня, как я смотрел на тебя! Джайпур, ты знаешь, что я сделал сегодня? Умер. Взял и умер. Глупо! Не видит моего торжества. Не знает. Не видит. Глупо! Но я устал немного -- еще бы не устать! Опусти руку -- сказал я. И он -- опустил. Джайпур! Обезьяна -- он опустил руку! Ты мог бы сделать это, обезьяна? Глупо! Умер, как дурак,-- от тоски. Глупо! Кто это? А? Это ты. Поставь. Иди. Нет, не хочу читать. Как приятно. Приятно. Приятно. Устал. Хочется спать; спать. Да! А весьма возможно,-- что -- доктор Керженцев действительно сумасшедший.-- Он думал,-- что он притворяется, а он действительно -- сумасшедший. И сейчас сумасшедший. Кто это сказал? Кто? Кто сказал? Кто? Кто? О, боже мой! Нет! Нет! Нет! Нет! Это неправда, я знаю. Стой! Всё стой! Стой, стой! Погоди же! Да не надо же сводить себя с ума. Не надо, не надо -- сводить себя -- с ума. Как это? Он думал, что он притворяется, что он притворяется, а он действительно сумасшедший. Так. Случилось. То, чего ждал, случилось. Кончено. Зеркало! Ага! Так, так, так. Ты думал, что ты притворяешься, а ты был сумасшедшим, у-гу-гу! Что, ловко? Ага! Ты маленький, ты злой, ты глупый, ты доктор Керженцев. Какой-то доктор Керженцев, сумасшедший доктор Керженцев, какой-то доктор Керженцев!..