xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Курослепов (Горячее сердце, Островский): И с чего это небо валилось? Так вот и валится, так вот и валится. Или это мне во сне, что ль? Вот угадай поди, что такое теперь на свете, утро или вечер? И никого, прах их... Матрена! Ни дома, ни на дворе, чтоб им!.. Матрена! Вот как оно страшно, когда не знаешь, что на свете... Жутко как-то. И сон это я видел али что? Дров будто много наготовлено и мурины. Для чего, говорю, дрова? Говорят: грешников поджаривать. Неужто ж это я в аде? Да куда ж это все провалились? И какой это на меня страх сегодня! А ведь небо-то никак опять валится? И то валится... Батюшки! А теперь вот искры. И что, ежели вдруг теперь светопреставление! Ничего мудреного нет! Оченно это все может случиться, потому... вот смолой откуда-то запахло и пел кто-то диким голосом и звук струнный или трубный, что ли... Не поймешь. Раз, два, три, четыре, пять , шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Только? Пятнадцать!.. Боже мой, боже мой! Дожили! Пятнадцать! До чего дожили! Пятнадцать. Да еще мало по грехам нашим! Еще то ли будет! Ежели пойти выпить для всякого случаю? Да, говорят, в таком разе хуже, а надо чтобы человек с чистой совестью... Силантий, эй!..
Силан (Горячее сердце, Островский): Не кричи, слышу.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Где ты пропадаешь? Этакое дело начинается...
Силан (Горячее сердце, Островский): Нигде не пропадаю, тут стою, тут, тебя берегу.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Слышал часы?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, так что ж?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): То-то, мол! Живы еще все покудова?
Силан (Горячее сердце, Островский): Кто?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Домочадцы и все православные христиане?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты очувствуйся! Умойся поди!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Источники водные еще не иссяклись?
Силан (Горячее сердце, Островский): Нет. С чего им?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А где же теперь жена?
Силан (Горячее сердце, Островский): В гости ушла.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот этакий теперь случай; она должна при муже.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, уж это ее дело.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Какие гости! Нашла время! Страх этакий.
Силан (Горячее сердце, Островский): Какой?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Всем в услышание пятнадцать-то часов било.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, пятнадцать, не пятнадцать, а девятый час это точно... ужинать теперь бы самое время, да опять спать.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ты говоришь, ужинать?
Силан (Горячее сердце, Островский): Да, уж это беспременно. Уж ежели что положение, без того нельзя.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Так это, значит, мы вечером?
Силан (Горячее сердце, Островский): Вечером.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): И все, как бывает завсегда? Ничего такого?
Силан (Горячее сердце, Островский): Да чему же?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А я было как испугался! Мало ли я тут, сидя, чего передумал. Представилось мне, что последний конец начинается. Да ведь и то сказать, долго ли.
Силан (Горячее сердце, Островский): Что толковать.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): В соборе отошли?
Силан (Горячее сердце, Островский): Сейчас только.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Но, яко... Ты ворота запер?
Силан (Горячее сердце, Островский): Запер.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Пойти посмотреть за тобой.
Силан (Горячее сердце, Островский): Пройдись малость, лучше тебе...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да, "пройдись малость!" Все твое несмотрение. Везде свой глаз нужен. У меня две тысячи рублей пропало. Шутка! Наживи поди!
Силан (Горячее сердце, Островский): А ты спи больше, так и всего обворуют.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вам разве хозяйского жаль! Еще я с тобой... погоди.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну да, как же! Испугался! С меня взять нечего. Я свое дело делаю, я всю ночь хожу, опять же собаки... Я хоть к присяге. Не токма что вор, муха-то не пролетит, кажется. У тебя где были деньги-то?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Не успел я в сундук-то убрать, под подушкой были, в чулки спрятаны.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, кому же возможно, сам посуди! В чулки прячешь, -- так вот ты чулки-то и допроси хорошенько!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Рассказывай. А вот взять тебя за волосы, да, как бабы белье полощут...
Силан (Горячее сердце, Островский): Руки коротки!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Опять же вина не наготовишься, целыми бутылями пропадает.
Силан (Горячее сердце, Островский): С того ищи, кто пьет, а меня бог миловал.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Кто бы это украл?
Силан (Горячее сердце, Островский): Диковина!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Уж, кажется, кабы...
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, да уж и я бы...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Но, яко... Так ужинать ты говоришь?
Силан (Горячее сердце, Островский): Одно дело.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Пойти приказать.
Силан (Горячее сердце, Островский): А что ж ворота?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): После. Ты у меня... Слушай! Я, брат, ведь нужды нет, что ты дядя. А у меня, чтоб всё, двери, замки, чтоб все цело! Пуще глазу, как зеницу ока, береги. Мне из-за вас не разориться.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, да уж и довольно! Сказано, и будет.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Где приказчики?
Силан (Горячее сердце, Островский): А кто их знает.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ежели которого нет, не отпирай, пусть за воротами ночует; только хозяйку пусти. А ежели посторонних кого к ним, хоть знакомый-раззнакомый, ни под каким видом. У меня тоже дочь невеста.
Силан (Горячее сердце, Островский): Вылезай, ничего!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ушел?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ушел. Вот теперь поужинает, да опять спать. А отчего это он спит так? Оттого, что капитал! А ты вот тут майся всю ночь. Награбил денег, а я ему их стереги! Две тысячи рублей! Легко сказать! От твоего, говорит, несмотрения! Каково мне на старости лет попреки слушать! Уж, кажется, кабы мне этого вора! Уж я б ему!.. То есть, кажется, зубами бы загрыз! Ну, вот покажись теперь, вот так метлой прямо ему... Постой, постой! Вот он! Погоди, дай ему с забору-то слезть. Караул!
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ты, что ты! Не кричи, я свой!
Силан (Горячее сердце, Островский): И то, никак, свой! О, чтоб тебя! Перепугал. Ты зачем же через забор-то? Кара...
Вася (Горячее сердце, Островский): Не кричи, сделай милость. Я к вам посидеть, больно скучно дома-то.
Силан (Горячее сердце, Островский): Коли ты к нам честью, на то есть ворота.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ворота заперты, а стучать -- пожалуй, хозяин услышит.
Силан (Горячее сердце, Островский): А где ж это показано, чтоб через забор? Ка... ка...
Вася (Горячее сердце, Островский): Сделай такую милость! Ведь ты меня знаешь; разве я в первый раз?
Силан (Горячее сердце, Островский): Знаю я, что ты и прежде через забор лазил, да раз на раз не приходит; прежде взыску не было, а теперь вон две тысячи рублей пропало. Вот оно что значит вас баловать!
Вася (Горячее сердце, Островский): Ведь не я украл, ты сам знаешь, какое ж мне до этого дело!
Силан (Горячее сердце, Островский): Тебе нет дела! -- Тебе нет дела! Стало быть, я один за всех отвечай! Вам никому нет дела. Все я! Вот ты у меня теперь запоешь! Караул!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да полно ты его мытарить-то.
Силан (Горячее сердце, Островский): Кланяйся в ноги! Вот так!
Вася (Горячее сердце, Островский): Зачем же ты меня опять за ворот-то взял?
Силан (Горячее сердце, Островский): Для всякой осторожности. Что, отец здоров?
Вася (Горячее сердце, Островский): Слава богу!
Силан (Горячее сердце, Островский): Знаю ведь я, зачем ты пришел; да нет ее дома, в гости ушла.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да пусти.
Силан (Горячее сердце, Островский): В гости ушла, друг любезный. Вот погоди, придет. Вот придет, так повидайся, что ж!
Вася (Горячее сердце, Островский): Да полно тебе мудрить-то надо мной. Что ты меня за ворот-то держишь?
Силан (Горячее сердце, Островский): А вот что: не свести ли мне тебя к хозяину покудова?
Вася (Горячее сердце, Островский): Силантий Иваныч, есть ли на тебе крест?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, бог с тобой. Сиди здесь! Только чтоб честно и благородно; а ежели что, сейчас руки назад и к хозяину. Понял?
Вася (Горячее сердце, Островский): Что же мне понимать-то?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, то-то же. Мне было б сказано.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что тебя не видать давно?
Вася (Горячее сердце, Островский): Недосужно было. Ну, Гаврик, какие я чудеса видел, так, кажется, всю жизнь не увидишь!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Где ж это?
Вася (Горячее сердце, Островский): У Хлынова был.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): У подрядчика?
Вася (Горячее сердце, Островский): Да. Он уж теперь подряды бросил.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Разве у тебя уж делов теперь нет никаких?
Вася (Горячее сердце, Островский): Какие дела! Все врозь ползет, руки отваливаются. В люди итти не хочется от этакого-то капиталу; я тоже человек балованый...
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А ведь поневоле пойдешь, как есть-то нечего будет.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ну, там что бог даст, а покуда погуляю.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что же ты, какие диковины видел у Хлынова?
Вася (Горячее сердце, Островский): Чудеса! Он теперь на даче живет, в роще своей. И чего-чего только у него нет! Б саду беседок, фонтанов наделал; песельники свои; каждый праздник полковая музыка играет; лодки разные завел и гребцов в бархатные кафтаны нарядил. Сидит все на балконе без сертука, а медали все навешаны, и с утра пьет шампанское. Круг дому народ толпится, вес на него удивляются. А когда народ в сад велит пустить, поглядеть все диковины, и тогда уж в саду дорожки шампанским поливают. Рай, а не житье!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А ведь из крестьян недавно.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ум такой имеет в себе. Уж каких-каких только прихотей своих он не исполняет! Пушку купил. Уж чего еще! Ты только скажи! А? Пушку! Чего еще желать на свете? Чего теперь у него нет? Все.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да на что же пушку?
Вася (Горячее сердце, Островский): Как на что, чудак! По его капиталу необходимая это вещь. Как пьет стакан, сейчас стреляют, пьет другой -- стреляют, чтобы все знали, какая честь ему передо всеми. Другой умрет, этакой чести не дождется. Хоть бы денек так пожил.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Где уж нам! Ты моли бога, чтобы век работа была, чтобы сытым быть.
Вася (Горячее сердце, Островский): Еще барин с ним. Он его из Москвы привез, за сурьезность к себе взял и везде возит с собой для важности. Барин этот ничего не делает и все больше молчит, только пьет шампанское. И большое ему жалованье положено за вид только за один, что уж очень необыкновенные усы. Вот тоже этому барину житье, умирать не надо.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Эх, брат Вася! Кому ты позавидовал! Нынче он этого барина шампанским поит, а завтра, может быть, надругается да прогонит. Хорошо, как деньжонки есть, а то и ступай пешком в Москву. А ты, хоть с грошом в кармане, да сам себе господин.
Вася (Горячее сердце, Островский): А то у него еще другой атютант есть, здешний мещанин, Аристарх.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Знаю.
Вася (Горячее сердце, Островский): Этот только на выдумки: как что сделать почуднее, выпить повеселее, чтоб не все одно и то же. Машины Хлынову делает, флаки красит, фонтаны в саду проводит, цветные фонари клеит; лебедя ему сделал на лодке на косу, совсем как живой; часы над конюшней на башне поставил с музыкой. Этот не пьет и денег берет немного; зато ему и уважения меньше. "У тебя, говорит, золотые руки, наживай капиталы от меня!" -- "Не хочу, говорит Листарх, и твой-то капитал весь несправедливый". -- "Как ты, говорит, смеешь грубить, я тебя прогоню". Аристарх ему прямо так: "Гони, говорит, не заплачу, по мою жизнь вас, дураков, хватит". И так будто побранятся. Только Аристарх его ничего не боится, грубит ему и ругает в глаза. А Хлынов его за это даже любит; да и то надо сказать, денег у Хлынова много, а жить скучно, потому ничего он не знает, как ему эти деньги истратить, чтоб весело было. "Коли, говорит, не будет у меня Листарха, стану их так просто горстями бросать". Вот ему Аристарх и нужен, чтоб думать за него. А коли что сам выдумает, все нескладно. Вот недавно придумал летом в санях ездить по полю. Тут недалеко деревня; собрали двенадцать девок и запрягли их в сани. Ну, что за удовольствие! На каждую девку дал по золотому. А то вдруг на него хандра нападет: "Не хочу, говорит, пьянствовать, хочу о своих грехах казниться". Позовет духовенство, посадит всех в гостиной по порядку, кругом, на кресла и начнет потчевать; всем в ноги кланяется; потом петь заставит, а сам сидит один посреди комнаты и горькими слезами плачет.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что ж ты у него делал?
Вася (Горячее сердце, Островский): Меня Аристарх позвал. Они теперь эту самую игру-лодку всю по-своему переделали. Лодка настоящая и ездят по пруду кругом острова, а на острову закуска и вина приготовлены, а Аристарх хозяином, одет туркой. Три дня кряду эту игру играли, надоела.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Я что ж, я, пожалуй, с вами вместе сяду, нужды нет, что вы мне не компания.
Вася (Горячее сердце, Островский): Как разбойники раза два кругом острова объедут, и все атаман глядит в трубу подзорную, и вдруг закричит не своим голосом, и сейчас причаливают, и грабить, а хозяин кланяется и всех потчует.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Какие это такие разбойники проявились и откудова? Мне это чтобы сейчас было известно.
Вася (Горячее сердце, Островский): И хозяин говорит по-турецки, итак похоже, вот как быть надо.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Есть тоже, которые разговаривать не хотят, но тоже и бьют их за это довольно порядочно.
Вася (Горячее сердце, Островский): А одеты все в бархат, настоящий, веницейский.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Может, и другой кто одеться-то умеет, так что и купцу в нос бросится.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Поди ты с своими духами!
Наркис (Горячее сердце, Островский): И супиры тоже можем иметь, что, которые купеческие дети есть, так, может, и не видывали. А про разбойников про ваших все узнается, потому прикрывать их не показано.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да, может, ты сам разбойник-то и есть, кто тебя знает!
Наркис (Горячее сердце, Островский): И за такие слева тоже суд с вашим братом короткий.
Вася (Горячее сердце, Островский): Я когда в Москве был, "Двумужиицу" видел, так там с лодки прямо так из ружья и стреляют. Уж на что лучше.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Я вот поеду в Москву, я погляжу, я погляжу, так ли ты говоришь.
Вася (Горячее сердце, Островский): Уж этому актеру трепали, трепали в ладоши, -- страсть!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ты погоди врать-то, вот я погляжу, еще, может, твоя неустойка выдет.
Вася (Горячее сердце, Островский): А это купец, а не актер, а больше на разбойника похож.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Умного у вас разговору, я вижу, нет, слушать мне нечего. А между прочим, надобно сказать, я сам скоро в купцы выду.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А ты послушай, какую я песню наладил.
Вася (Горячее сердце, Островский): Валяй!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ни папаши, ни мамаши, Дома нету никого, Дома нету никого, Полезай, милый, в окно!
Силан (Горячее сердце, Островский): Тише ты, никак хозяин...
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Дома нету никого, Полезай, милый, в окно! Милый ручку протянул, Казак плеткой стеганул. На то сени, на то двери, На то новы ворота.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Гаврюшка! Вот кто гудит-то. Какое такое столпотворение ты тут на дворе заводишь!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Батюшки! Бери скорей гитару да полезай в кусты.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Кому я говорю! Глух ты, что ли! Иди сейчас сюда на глаза и с бандурой!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Гитары нет у меня, Павлин Павлиныч, провалиться на месте, нет-с, это я так...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Как так? Как так, мошенник!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Я, Павлин Павлиныч, на губах, право, на губах.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Поди сюда, поди сюда, говорят тебе!
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты, братец, иди, коли велят; уж делать, стало быть, нечего.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что же такое! Я иду-с!
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, маленько потреплет, уж без того нельзя, на то он хозяин.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ой! Пострел! Под ребро! Под самое -- под сердце! Я ж тебя, погоди! Ты чему смеешься, чему?
Параша (Горячее сердце, Островский): Захотела смеяться и смеюсь.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Эко зелье! Эко зелье!
Параша (Горячее сердце, Островский): Не подходи лучше, нехорошо тебе будет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Запру тебя, в чулан запру, вот и весь раз говор.
Параша (Горячее сердце, Островский): Нет, не весь, много у нас с тобой разговору будет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Эко зелье зарожденное! А ты откуда взялся? Уж ты на людей метаться стал! Ишь ты какой всклоченный! Трепали тебя, да, должно быть, мало.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что ж, хорошо, что ль, трепать людей-то! Есть чем хвастаться! Ведь это все отчего людей-то треплют?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Отчего? Ну, говори, отчего?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): От необразования.
Матрена (Горячее сердце, Островский): От необразования? Тебя, видно, мало? Пойдем, я еще к хозяину сведу.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да что вы в самом деле! Пустите! Я уж и так топиться от вас хочу.
Матрена (Горячее сердце, Островский): И чудесно! Вон и Парашка хочет топиться, так уж вы вместе, и нас-то развяжете.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ну, я-то уж таковский, а за что вы на дочь-то? Никакого ей житья от вас нет. Это даже довольно подло с вашей стороны.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ах ты, тварь ползущая! Смеешь ли ты так хозяйке?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ведь это в вас невежество ваше так свирепствует.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Молчи! Сейчас я тебя всех твоих прав решу.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Каких прав? У меня и нет никаких. А что мне молчать? Я по всему городу кричать буду, что вы над падчерицей тиранствуете. Вот вы и знайте!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Это ты, Наркис?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Нет, не я.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Как ты можешь со мной так неучтиво! Хозяйка желает с тобой нежно разговаривать, -- есть ее такое теперь желание...
Наркис (Горячее сердце, Островский): Вообразите! И что еще будет?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты, как есть, мужик неотесанный.
Наркис (Горячее сердце, Островский): И то мужик, я себя барином и не ставлю. Что ты меня из кучеров-то приказчиком произвела, экономом, -- ты думаешь, что я сейчас барином и стал для тебя, как же! Ты выправь мне такой лист, чтобы был я, как есть, природный дворянин, да тогда учтивости от меня и спрашивай.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что ты выдумываешь-то, чего невозможно!
Наркис (Горячее сердце, Островский): А невозможно, я и так живу. Как был невежа, облом и грубиян, так, значит, и остался. И ничего я об этом не беспокоюсь, потому что мне и так оченно хорошо.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что ты какой неласковый сегодня?
Наркис (Горячее сердце, Островский): А вот неласковый, так и неласковый.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да отчего?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Так, ни от чего. Про разбойников много слышал.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Про каких?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Объявились в наших местах... человек полтораста. Шайками по лесам и по воде на лодках.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да врут, чай, поди.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Кто их знает; может, и врут.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что ж, ты боишься, что ли?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ну, вот еще выдумала! Стану я бояться, очень нужно!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты что вышел-то? Тебе не нужно ль чего?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Да, мне теперича очень требуется...
Матрена (Горячее сердце, Островский): Чего?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Денег.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Каких денег, что ты!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Таких денег, -- обыкновенных, государственных, а ты думала, игрушечных? Так я не маленький, мне не играть ими. Тысячу рублей давай!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да опомнись ты! Давно ли...
Наркис (Горячее сердце, Островский): Оно точно, что недавно; только, коли я требоваю, так, стало быть, нужно. Потому как я в купцы выходить хочу вскорости и беспременно, так, значит, чтоб мне была тысяча рублей.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Варвар ты, варвар!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Это точно, я варвар; это ты правду. Жалости во мне на вас нет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да ведь ты меня грабишь.
Наркис (Горячее сердце, Островский): А для чего ж мне тебя не грабить, коли я могу. Что же я теперича за дурак, что мне от своего счастья отказываться!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да, ненасытная твоя душа, ужли тебе мало еще?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Мало не мало, а коли есть мое такое желание, так, значит, подавай: разговаривать нечего. Ежели да мне с тебя денег не брать, это будет довольно смешно.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ах ты... Боже мой милостивый... что мне с тобой делать!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Уж теперь шабаш, ничего не поделаешь! Ты бы об этом прежде...
Матрена (Горячее сердце, Островский): Где ж я тебе денег возьму?
Наркис (Горячее сердце, Островский): А это не моего рассудка дело.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да подумай ты сам, дубовая башка, сам подумай!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Вот еще, очень нужно! Мне какое дело! Стану я для тебя голову ломать, как же! Думают-то петухи индейские. Я весь век прожил не думавши; а как сейчас что в голову придет, вот и конец.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Кровопивец ты, окаянный!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Постой, погоди. Не надо мне денег. Пошутил.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Вот так-то лучше.
Наркис (Горячее сердце, Островский): А чтобы падчерицу за меня замуж, Парашу.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну, не пес ты после этого?
Наркис (Горячее сердце, Островский): И денег, и приданого, всего как следует.
Матрена (Горячее сердце, Островский): У! Проклятый! Выколоть тебе бельмы-то твои завистливые.
Наркис (Горячее сердце, Островский): И сделай такую милость, свадьба чтоб была скорее. А то я таких делов наделаю, что и не расчерпаешь. Чего душа моя желает, чтоб это было! И пожалуйста, ты меня не задерживай. Вот тебе и сказ. Больше я с тобой разговаривать теперь не в расположении.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Попутал меня, ох, попутал! Накинула я себе петлю на шею! Вымотал он всю мою душеньку из бела тела. Ноженьки-то мои с места не двигаются. Точно меня громом ошарашил! Кабы эту чаду где бревном придавило, кажется бы в Киев сходила по обещанию.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Куда ты, куда выскочила?
Параша (Горячее сердце, Островский): Иди скорей, батюшка зовет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ступай передом, я за тобой.
Параша (Горячее сердце, Островский): Я не барабанщик, впереди тебя ходить.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Куда норовишь? Не бывать же по-твоему, не пущу я тебя ночью шляться по двору.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ну, так ведь уйду же и на улицу, коли ты стала разговаривать. И не зачем уйти, а уйду. Иди домой, кличет, говорят тебе.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Разорвусь пополам, а на своем поставлю.
Параша (Горячее сердце, Островский): Вынула ты из меня все сердце, вынула. Что тебе нужно от меня?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Как что нужно, как что нужно? Первый мой долг, я тебя соблюдать должна!
Параша (Горячее сердце, Островский): Себя соблюдай!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты мне не указ.
Параша (Горячее сердце, Островский): И ты мне не указ.