xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, ты послушай, что дальше-то! «Вам вчера не угодно было принять моего племянника. Если б вы были дома одни или вели очень скромную жизнь, я б ничего не сказала, а то у вас были люди, которые ничем его не лучше. Он такой же дворянин, как и Лыняев, и уж, верно, не глупее его. Или вы сделали это не подумавши, или вас научил какой-нибудь умный человек. Если уж вы забыли все мои одолжения и милости к вам, так должны были помнить, что за обиду я никогда в долгу не остаюсь. Вы так развлеклись или увлеклись, что забыли, что у вас с Аполлоном есть тяжба. Мы, по простоте и по доброте своей, думали пожалеть вас, подобно как малого беззащитного ребенка, и хотели кончить все дело миром, истинно по-христиански, в любви и согласии. Но коль скоро вы сами отворачиваетесь от нас и презираете благодетелей, то уж не гневайтесь на нас. Взыскание с вас очень большой суммы, чего и все ваше имение не стоит, я произведу со всею строгостию и жалеть вас и плакать о вас не буду. Бывшая ваша благодетельница Меропа Мурзавецкая». Как тебе это покажется?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Не пугает ли она тебя?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вот сюрприз! Я не знаю, что и отвечать. Надо подождать этих господ, посоветуюсь с ними. Вот тебе поневоле приходится остаться.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Уж приехали ведь... что же вы!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Неужели они?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да кому ж?..
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так я пойду оденусь.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Само собой уж... нешто хорошо!.. Почитай, чужой...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Попросите их подождать!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да воя уж... Сюда... из саду.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Пойдем!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Чтоб раньше-то!.. Говорила уж...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот, Анфуса Тихоновна, рекомендую вам друга. Василий Иваныч Беркутов.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Уж знаю... давно ведь...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Как ваше здоровье, почтенная Анфуса Тихоновна?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ничего... так... голова иногда. Обождать уж... хоть здесь... просила... сейчас, мол...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не беспокойтесь, Анфуса Тихоновна, мы подождем.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну, то-то!.. Не долго, чай... что ей там. Не взыщите!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот она сама тебе расскажет, как выманили у нее тысячу рублей.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не горячись, пожалуйста, не горячись!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как не горячись? Не могу не горячиться; ведь это подлог, понимаешь ты, подлог!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Успокойся! Никакого подлога нет.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да Горецкий признался. Чего ж тебе! Жаль, я проспал и не успел еще расспросить его хорошенько сегодня утром; потом ты приехал и утащил его у меня.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я долго говорил с Горецким и в город с ним ездил. Он тебя обманул. Ему понадобились деньги, он и сказал напраслину на себя. Хорош и ты, поверил Горецкому.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что ни говори, а это дело не чисто.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): По-моему, в вашем обществе Меропа Давыдовна должна стоять выше подозрений. Хорошо общество, где все смотрят друг на друга, как на разбойников.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): От Меропы всего ждать можно.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Провинциалы любят уголовщину, уж это известно. Вам скучно без скандалов, подкапываетесь друг под друга; больше вам делать-то нечего.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да ведь грабят Евлампию Николаевну.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ну, как хочешь, а пока я здесь, ты в ее дела не путайся, пожалуйста; я тебя прошу. Поищи себе другое занятие!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): По-твоему, и Чугунов хороший человек?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А что ж Чугунов? Подьячий как подьячий, — разумеется, пальца в рот не клади. Ведь вы, горячие юристы, все больше насчет высших взглядов, а, глядишь, простого прошения написать не умеете. А Чугуновы — старого закала, свод законов напамять знают; вот они и нужны.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Хорошо тебе — ты приедешь не надолго; а каково жить с этим народом! Попробовал бы ты.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Кто умеет жить, тот везде уживется; а кто ребячится, как ты, тому везде трудно. Я уживусь.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Посмотрим. Значит, ты к нам надолго?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет. После, может быть, и совсем здесь поселюсь; а теперь мне некогда: у меня большое дело в Петербурге. Я приехал только жениться.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): На ком?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что за вопрос! На Евлампии Николаевне.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Разве у вас уж кончено?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Еще и не начиналось.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Еще и не начиналось, а ты уж так уверенно говоришь?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да никаких причин не вижу сомневаться... Ох, брат, уж я давно поглядываю.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): На Евлампию Николаевну?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, на это имение, ну и на Евлампию Николаевну, разумеется. Сколько удобств, сколько доходных статей, какая красивая местность. Погляди, ведь это роскошь! А вон, налево-то, у речки, что за уголок прелестный! Как будто сама природа создала его...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Для швейцарской хижинки?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, для винокуренного завода. Признаюсь тебе — грешный человек, я уж давно подумывал: Купавин — старик старый, не нынче завтра умрет, останется отличное имение, хорошенькая вдова... Я уж поработал-таки на своем веку, думаю об отдыхе; а чего ж лучше для отдыха, как такая усадьба, красивая жена, какая-нибудь почетная должность...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Мы тебя в предводители.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Мы! А много ль вас-то? Вы тут ссоритесь, на десять партий разбились. Ну, вот я пристану к вам, так ваша партия будет посильнее. Знаешь, что я замечаю? Твое вольнодумство начинает выдыхаться; вы, провинциалы, мало читаете. Вышло много новых книг и брошюрок по твоей части; я с собой привез довольно. Коли хочешь, подарю тебе. Погляди книжки две, так тебе разговору-то лет на пять хватит.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот спасибо. Значит, у тебя за малым дело стало, только жениться?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да, жениться, мой друг, жениться поскорей. Имение я знаю, как свои пять пальцев; порядки в нем заведены отличные; надо торопиться, чтоб не успели запустить хозяйство. Умен был старик Купавин!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Под старость, кажется, немножко рехнулся.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Почему ты думаешь?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Лесу накупил тысяч на сто.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Эка умница! Вот спасибо ему!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Зато чистых денег Евлампии Николаевне оставил мало; она теперь нуждается.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): И прекрасно сделал. Оставь он деньги, так их давно бы не было, а лес-то стоит да растет еще.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да куда его девать? На лес у нас никакой цены нет.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Лес Купавиной стоит полмиллиона. Через десять дней вы услышите, что здесь пройдет железная дорога. Это из верных источников, только ты молчи пока.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ай, ай! Ловко! А вот что! Я ведь тебе говорил, бланк-то она выдала Чугунову, бланк-то.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Могла скверная штука выйти.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как «могла»?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Если б бланк попался в другие руки.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А Чугунов помилует, что ли?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): У Чугунова, как у всех старых плутов, душа коротка, да и потребности ограничены. Я справлялся: он тут пустошь торгует, — три тысячи просят. Вероятно, он этим и удовольствуется.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Значит, препятствий нет, и ты женишься. Но любопытно, как ты это устроишь.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ну, как — я еще не знаю, глядя по обстоятельствам; только, во всяком случае, это будет. Женщины любят думать, что они свободны и могут располагать собой, как им хочется. А на деле-то они никак и никогда не располагают собой, а располагают ими ловкие люди.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Извините, господа!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нас извините, что мы не во-время.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Моя торопливость простительна, я так давно не видал вас... Нетерпение мое было так велико...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что, если б крылья...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я бы прилетел еще раньше.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, для амура ты уж немножко тяжел стал.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да уж и стрелы, я думаю, порастратили.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нет, он еще приберег для случая.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Уж разве немного, и то не очень острые.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Зато я стал бережливее и не раскидываю их понапрасну.
Купавина (Волки и овцы, Островский): А стреляете только наверное?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): По крайней мере не трачу даром, и то хорошо.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не позволите ли вы мне погулять по саду? А то, если я после обеда долго в комнате...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так сон клонит?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Угадали.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сделайте одолжение, поступайте, как вам угодно.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Чей это экипаж у вас на дворе?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Мурзавецкая прислала за Глафирой Алексеевной.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так она уезжает?
Купавина (Волки и овцы, Островский): А вам жаль?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не скажу, чтоб очень. А скоро уезжает?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сейчас.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Счастливый путь, скатертью ей дорожка!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Надолго вы к нам?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, к несчастию, на короткое время; я приехал по делу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): По делу?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я бы мог обмануть вас, сказать, что приехал собственно затем, чтоб увидать вас, чтоб полюбоваться на вас; но, во-первых, вы этому не поверите...
Купавина (Волки и овцы, Островский): А может быть, и поверю.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ну, так я не хочу вас обманывать. После двух лет разлуки, как я смею рассчитывать, что мои нежности будут вам приятны. Вы могли перемениться, да, вероятно, и переменились. Вы теперь женщина богатая и свободная, ухаживать за вами не совсем честно; да и вы на каждого вздыхателя должны смотреть, как на врага, который хочет отнять у вас и то, и другое, то есть и богатство, и свободу. Прежде — другое дело: вы были в зависимом положении, да и оба мы были помоложе. Ах, какое хорошее время было!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так вы совершенно отказываетесь ухаживать за мной?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Совершенно. А вам хотелось помучить меня, позабавиться? Не запирайтесь! Уж я вижу по глазам вашим. Ну, бог с вами. Поберегите кокетство для других; обожателей у вас будет много. Побеседуем как деловые люди! Я приехал продать усадьбу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что вам вздумалось? Родовое имение!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Так что ж, что родовое? Доходов очень мало, нет выгоды иметь его; чистые деньги мне больше дадут.
Купавина (Волки и овцы, Островский): И вас ничто не привязывает к месту вашего рождения, вам ничего не жаль здесь?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Может быть, и жаль, да расчету нет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Все расчеты, расчеты, и нисколько сердца.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Остывает оно с годами-то, Евлампия Николаевна. Купите у меня имение!
Купавина (Волки и овцы, Островский): У меня денег нет, да я и плохая хозяйка.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вы скромничаете. У вас все так хорошо, все в таком цветущем виде, везде порядок, чистота.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Чистота дело женское и очень немудреное; а как идет хозяйство у меня, я не имею и понятия. Бывают дела, которые выше моего соображения; я должна доверяться посторонним людям и, конечно, могу быть обманута.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что же, например?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да вот и теперь у меня есть дело, которое меня очень беспокоит.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Если не секрет, скажите!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нимало не секрет, я даже хотела посоветоваться с вами и просить вашей помощи.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Всей душой рад помочь вам, если только время позволит. В чем дело?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Рассказывать долго, а вот лучше прочтите это письмо.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Прочел-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что же вы скажете?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Надо узнать, как велика претензия, осмотреть документы.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я слышала, что двадцать пять тысяч. А потом?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Потом поскорей заплатить деньги, чтоб не доводить до процесса. На всякий случай надо иметь тысяч тридцать. Есть у вас?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, у меня денег очень мало.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Это вот дурно.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы меня пугаете.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нисколько не пугаю; зачем мне вас пугать? Я только объясняю вам ваше положение.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какое же мое положение?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Незавидное. Вы очень богатая женщина, но эти тридцать тысяч так могут расстроить ваше состояние, что вам его никогда не поправить.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Почему же?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вы должны или заложить имение в банк...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вот и деньги!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Но тогда почти все доходы уйдут на проценты, и вам мало останется на прожитие.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так закладывать не надо.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): В таком случае надо продать часть имения, лес например. У вас есть тысячи полторы десятин лесу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Как полторы? Четыре тысячи.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): В другом месте это огромное богатство, а здесь на лес цены низки: лесопромышленники дадут вам рублей по десяти за десятину, — значит, надо продать его почти весь. А без лесу имение стоит грош. Дадут и дороже десяти рублей, но с рассрочкой платежа, по вырубке, а вам нужны деньги сейчас. Вот какое ваше положение!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, я теперь вижу.
Лакей (Волки и овцы, Островский): Василий Иваныч, вас межевой спрашивает. Говорит, что непременно нужно вас видеть.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Позвольте мне в вашем присутствии сказать Горецкому десять слов, не более. Я посылаю его в Вологду межевать леса в моем имении.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сделайте одолжение. Позови! Мы поговорить еще успеем.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что вам угодно?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): За мной дядя прислал, велит сейчас при езжать. Как прикажете?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вы не знаете, зачем?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Говорят, дело есть.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Поезжайте и сделайте все, что вам прикажут. А между тем сбирайтесь; вы поедете завтра на пароходе в полдень. Утром вы мне будете нужны; постарайтесь меня увидать прежде, чем я буду у Меропы Давыдовны; выходите ко мне навстречу, на дорогу.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Хоть за пять верст, если прикажете.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Так далеко не нужно. Только постарайтесь, чтобы вас не заметили; вообще не будьте очень откровенны и не болтайте пустяков. Вы отдали пятнадцать рублей Михаилу Борисычу?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Сейчас в саду отдал-с. Денег мне не дадите?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Завтра утром пятьдесят рублей, а теперь ни гроша. Прощайте!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Виноват. С Горецким я кончил и весь к вашим услугам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Угодно вам продолжать наш разговор? Утешьте меня!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Очень рад, очень рад. Я удивляюсь, как вы до сих пор не сочлись с Мурзавецкой, — вы видитесь с ней часто. Надо было хорошенько разобрать дело, — на слово никому верить не должно, — и сойтись на какую-нибудь сделку, склонить ее на уступку, на рассрочку, чтоб расплатиться без затруднений и без хлопот. Вы, как видно, не успели привести в ясность ни имения вашего, ни доходов, ни обязательств, которые лежат на вашем имении. Вы скажете: «я все пела». Прекрасно. С вас и требовать многого нельзя: вы неопытны, ваше положение новое для вас. Но неужели у вас, кроме продажного подьячего, не было ни близких, ни знакомых, кто бы мог привести в порядок дела по вашему имению? Неужели вы ни в ком не видели участия к вам, не имели ни от кого доброго совета?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, имела.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да что же?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да не послушала.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): И даже не отвечали на письмо...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Довольно странное, в котором...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Было все, что нужно для вас: дружеское участие и практические советы.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы сердитесь на меня?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так докажите, что не сердитесь, и помогите мне добрым советом!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Это моя обязанность. Но примете ли вы мой совет? Дайте мне слово, что вы меня послушаете.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Связать себя словом, не зная...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не бойтесь, мой совет бескорыстен: я имею в виду только вашу одну пользу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): В таком случае я приму. Что ж вы мне посоветуете?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Выходите поскорей замуж!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Замуж? За кого?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): За Мурзавецкого.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы меня оскорбляете.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): И в помышлении не имел ничего, кроме доброго расположения к вам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я не знаю, как они осмелились! Намеки Меропы Давыдовны очень понятны были.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да отчего ж им не сметь? Он — дрянь мальчик; но ведь своих недостатков он не замечает. Он дворянин, еще молод, может получить кой-что от тетки, и нельзя сказать, чтобы вы, с вашим приданым, стояли для него очень высоко.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы или шутите, или хотите обидеть меня.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ни то, ни другое; всякий умный человек скажет вам то же, что я.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так, по-вашему, для меня единственное средство — выйти за Мурзавецкого?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не единственное, но лучшее, чтоб сохранить в целости имение и не разориться.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так выходить? Я вас решительно спрашиваю...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да, выходите! Хорошо сделаете, очень хорошо.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какой тон у вас равнодушный! Вы, как медик, приговариваете к смерти без сострадания.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Но когда обращаются к медику, так от него не сострадания требуют, а знания своего дела и полезного совета.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я могла надеяться, судя по нашим прежним отношениям...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Беспощадное время уносит все.
Купавина (Волки и овцы, Островский): И по последнему письму...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): За последнее письмо извините! Сбираясь сюда не надолго и, вероятно, в последний раз, я хотел встретиться со всеми любезно и оставить по себе хорошее впечатление. Может быть, я пересолил, впал в пошлость...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Только?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Только. Вы еще не отвечали Мурзавецкой на письмо?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Надо отвечать.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я не знаю — что.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Это не мудрено. Если хотите, я вам помогу. Я завтра утром буду у Мурзавецкой и поговорю о вашем деле; может быть, оно и не так страшно, как кажется издали. Вы мне доверяете?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я прошу вас.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ходил, ходил по саду, еще хуже, так и клонит.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Этому горю помочь очень легко. Мы с Васильем Иванычем пойдем писать письмо Мурзавецкой, а вы можете расположиться здесь как вам угодно. Эту комнату мой муж нарочно и устроил для послеобеденных отдыхов: окна на север, кругом зелень, тишина, мягкие диваны...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Именно все это мне и нужно для того, чтоб быть совершенно счастливым.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так и будьте!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Постараюсь. Кто что ни говори, а холостая жизнь очень приятна. Вот теперь, например, если б я был женат, ведь жена помешала бы спать. «Не спи, душенька, нехорошо, тебе нездорово, ты от этого толстеешь». А того и знать не хочет, как ее «Душеньке» приятно уснуть, когда сон клонит и глаза смыкаются... А как хорошо просыпаться холостому! Как только откроешь глаза, первая мысль: что ты сам себе господин, что ты свободен. Нет, я неисправимый холостяк, я свою дорогую свободу не променяю ни на какие ласки бархатных ручек!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что вы со мной сделали?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я? Нет, что это вы-то со мной делаете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я не знаю... я помешалась... я не помню ничего. А во всем вы виноваты, вы...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ни душой, ни телом.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, вы, вы... Я вам говорила...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Чем я виноват, чем?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я вам говорила, я вас предупреждала, что сильная страсть может вспыхнуть во мне каждую минуту... Я такая нервная... Ну, вот, ну, вот!.. А вы, зная мою страстность...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да ведь я по вашему приказанию...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я вам говорила... а вы сводили меня с ума своими похвалами, целовали мои руки...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да ведь шутка, Глафира Алексеевна... шутка...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я вам говорила, что любовь, кроме страданий, ничего мне не доставит... Я ведь вам говорила, а вы... Ну вот я не спала всю ночь; я полюбила вас до безумия.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ах, вот беда-то! Ну, простите меня!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я вам говорила, что если уж я полюблю...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, говорили, кажется... но успокойтесь!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы меня погубили.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, я виноват, я каюсь. Ради бога извините! Я неумышленно...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Не дотрагивайтесь до меня!.. Я такая нервная...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но позвольте ж поцеловать вашу ручку на прощанье! И поезжайте, поезжайте!..
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, нет, оставьте... не трогайте!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): На прощанье! Я по крайней мере буду знать...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я такая нервная...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что вы меня не презираете.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я говорила вам...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ведь вы уедете?.. Уедете? Ну, и поезжайте!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, я такая нервная... Ах, ах!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что же это вы? Глафира Алексеевна! Глафира Алексеевна!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, сюда идут, кажется.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Они ходят по террасе.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, ах!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Глафира Алексеевна, Глафира Алексеевна, не беспокойтесь... они сюда не пойдут.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы меня погубили!.. Что подумают! Куда мне деться? Другого выхода нет...