xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Не знаю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Так позови их скорее!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Иван Федулыч! вас Наташа зовет. Маланья, иди и ты!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Хорошо! Я мигом, далеко ль тут, лавочка-то внизу.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Куда ты?
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Не твое дело. Не до тебя нам.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Должно быть, чайку захотела.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Видно, ей полегче.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Не знаю. Встала, сидит. Вот только белое платье меня очень пугает. Зачем это оно?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А что ж белое платье?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Есть у нее белое кисейное платье. Никогда она его не надевала; а вот, если болезнь какая ходит по Москве, так она его вынет и гладит. Коли, говорит, умру, так положите меня в нем. Мы хоть бедные девушки, а все ж нужно, чтобы было прилично; чтоб, если кто войдет в церковь, видел бы, что девушку хоронят. А сама гладит да все бантики, все оборочки раздувает, чтоб пышней было. Складки расправит, да и говорит: "Ты вот тогда на мне также складочки расправь".
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): У меня есть радость для нее; но я боюсь: эта радость может и оживить и убить ее.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Что ты делаешь?
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Приказали, так и делаю. Вот попотчуют тебя, так ты пить будешь, небось не откажешься. Готово; а за батюшкой сейчас схожу.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Что у вас тут такое?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Не знаю, юноша; что-то на похороны похоже.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Дяденька, благословите нас на трудовую жизнь!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, нет, не мне, не этим рукам благословлять тебя, дитя мое! Вот, вот тебе вместо благословения; находка, золотая находка. Прочти, что писала твоя мать одному богатому барину!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): "Благодарю вас за участие, но вы меня оскорбляете, присылая мне деньги. Посылаю вам их обратно. Пока я жива, я не приму от вас денег. Дочери моей останется немного, но ей и не надо многого; она привыкла жить трудом и должна жить трудом, если захочет исполнить завет умирающей матери. Я умираю, вы меня переживете, прошу вас уважить мою волю, не помогайте Наташе, пусть она даровых денег не знает. Разве уж вы узнаете, что она в своей честной, трудовой жизни мало знает радостей, не видит светлых дней, так пошлите ей какую-нибудь безделицу на обновку, на сладкий кусочек, на дешевенькие удовольствия. Пошлите потихоньку и напишите, что это мать посылает ей вместе с благословением из-за гроба". Благодарю вас, благодарю вас. Я думала, что мне и не пережить горя; а вот слышу слова матери, и у меня в душе радость и счастье. Вот я и богата.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Вот и деньжонки есть, только немного, как завещано, -- сторублевый билетец.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Отдайте Ивану Федулычу.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Что ни есть, все наше будет-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Получай, брат!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Покорнейше благодарю-с. Не велики деньги, а все на черный день годятся. Так мы их и беречь будем. Не читайте, не утруждайте себя! На все время будет. Извольте сесть, успокоиться.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Поздравляю, Иван Федулыч.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Еще погодите поздравлять, вот батюшка благословит, тогда честь честью-с.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Да я тебя с деньгами поздравляю, ты уж их в карман положил. Я сам разбогател. Сроду столько денег не видывал.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Запродался?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Закабалился.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Далеко ли?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): В Уфу. Задаток взял, завтра ехать.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Что вы говорите? Завтра ехать?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Да, барышня, в Уфу. Прощаться пришел с милыми друзьями.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да как же это можно? Что вы делаете!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): А что ж, барышня, не с кем вам спорить будет?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да нет, нет, что за споры! Разве я серьезно!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Должен-то я вам, так заплачу.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Какой долг, что вы!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): А два фунта конфет... Первое пари проиграл и второе...
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): А второе выиграли.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Как выиграл?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): А вот как! Ну, и квиты.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot Превосходно, отлично! (лат.) Ого, барышня! Optime!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Только это нехорошо... Так не делают. Бог с вами. Ну, на что похоже, скажите, пожалуйста... завтра... вдруг завтра... Я вас не пущу.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, так вот что, барышня! Я поеду в Уфу, там мне обещали место в гимназии; если прочно устроюсь, так приеду в Москву на святки, а из Москвы-то назад, пожалуй, уж вместе поедем. По рукам?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Уж теперь не заспорю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Юноша! ты Крез теперь, -- значит, кутим.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Всенепременно. Мне чтоб только на дорогу в обрез осталось. Я фунтов пять конфет принес да три бутылки шампанского, все это у Маланьи находится.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Это оченно кстати-с. Мы сейчас вытребуем. Только позвольте спросить... конечно, само собой, я отчета требовать не смею, а все-таки интересно, как насчет тех денег-с?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Молчи, молчи, что ты!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Не бойтесь, говорите, я уж теперь покойна.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Пойду ли я по городу гулять, Пойду ли я по Бежецкому. Куплю ли я покупку себе.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!
Марина (Чудаки, Княжнин): Что сказывали мне о женихах чудесных, Которых приводил для Улиньки Трусим, Смешно мне...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Бросим то. Старанием твоим Каков теперь Прият во чувствах куролесных Вертлявой Улиньки? дай лучше знать о том.
Марина (Чудаки, Княжнин): Я сделала моим проворным языком, Что искра прежняя, под пепелом закрыта, Уж сердце начала девицы шевелить; Что голова ее, повесою набита, Уже перестает дурачиться, шалить. Старайся с барином теперь Прията сладить, А я уж Улиньки сердчишком поверну; А пуще бы всего нам барыню отвадить От Ветромаха...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): О! его я оттяну.
Марина (Чудаки, Княжнин): Ох, это мудрено!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Мне это так, как плюнуть.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не верю этому.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Тебе ль о том судить! От разных я наук умел на свете клюнуть. Ты знаешь?
Марина (Чудаки, Княжнин): Знаю.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ну, о чем же говорить.
Марина (Чудаки, Княжнин): Какая может тут наука пособить, Коль хочет женщина чего безмерно алчно!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Искусству моему всё может быть удачно. Наука первая — водить людей за нос. Маринушка, Пролаз в науке этой взрос. Ты знаешь, ремеслом таким весь свет торгует. Здесь всякий, почитай, на счет других пирует. И, честность становя одну себе в предмет, До чести крадется, как будто плут весь свет. В науке этой я умел себя прославить; И если захочу кому я крюк поставить, То мудрено тому мой крюк перешагнуть.
Марина (Чудаки, Княжнин): Ты, право, хвастовством себе надсадишь грудь.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Когда я намекну, что разум мой готовит, Не будешь хвастуном Пролаза ты злословить. В той куче женихов, которых видел я, Полезну мысль мне дал отставленный судья. Он в ябеде себе находит содержанье, Из одного в другой переходя приказ. Иной ему дает хлеб, мясо, соль указ, Иной — вино, его нужнейше пропитанье. Ему-то щеголя руками я отдам... Поди отсель, ко мне идет судья и сам; А между тем кажи ты Высоносу виды, Которы были бы наполнены обиды. Беси его, беси!
Марина (Чудаки, Княжнин): Увидишь, как взбешу.
Судья (Чудаки, Княжнин): Га! га! ты с красными девицами шу-шу, Сиречь всё шепотом, дружок, да тихомолком.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Какая ну́жда вам?
Судья (Чудаки, Княжнин): Мне ну́жда до всего. Пожалуй, одолжи нижереченным толком: Девица эта кто? и ты мне для чего Велел прийти, чтобы с тобою повидаться?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Так вы не можете о этом догадаться?
Судья (Чудаки, Княжнин): Никоим образом; ответствуй на допрос.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Нечуток может ли быть так судейский нос? На первый пункт акажу: здесь бывшая девица, Служанка Улиньки, любезна очень ей; А на второй — что вы из отставных судей Миляй мне всех. За вас огонь мне и водица — Все беды — трин-трава. Я броситься готов...
Судья (Чудаки, Княжнин): Таких ни от кого не слыхивал я слов. Мне должно приписать какому это чуду? Скажи же, от чего любовь твоя? откуду? И для каких причин? и как? и почему?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Друг друга любим мы не часто по уму, А так. Я думаю, случалось то и с вами, Что любите кого, где знаючи и сами За что...
Судья (Чудаки, Княжнин): Нет; не было за мной того греха, Чтоб я любил кого безвинно, сиречь даром. Там только любо мне, где ложка не суха.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Коль делаете вы любовь свою товаром, Так знайте ж вот: меня нельзя не полюбить.
Судья (Чудаки, Княжнин): А как? за что?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я вам желаю пособить.
Судья (Чудаки, Княжнин): А в чем? когда? и как?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Хотите вы жениться На Улиньке?
Судья (Чудаки, Княжнин): О том ты можешь ли сумниться? Ну, будем же друзья. Пожалуй, помоги, А от меня — ей-ей! — придет на сапоги.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Готов; однако же вы можете поверить, Что можете себе не менее меня Или и более еще помочь.
Судья (Чудаки, Княжнин): Кто, я? А как?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Молодчика вам должно подтетерить, Который вам, суда́рь, как будто спица в глаз: Соперник ваш, одно препятство он для вас. И ежели его, сударь, с седла сшибете, То ваша Улинька...
Судья (Чудаки, Княжнин): Ни для чего, нет, нет, Чрез драку не введу моей души в лабет. Чтоб я дрался, того в судах вы не найдете, А многажды был бит и брал с того доход.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Да кто же говорит, чтоб вам подраться? Законами к нему вы можете придраться И, сделав вексельным уставом оборот, Указов силою отбить его невесту.
Судья (Чудаки, Княжнин): Вот это сказано по сердцу, кстати, к месту. Но только намекни, молодчик кто таков? В отставке, в службе ли и много ли долгов?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Известный Ветромах...
Судья (Чудаки, Княжнин): Ну, этого довольно. И сердцу моему то было б очень больно, Когда бы победил меня сей Ветромах, Которого весь ум в французских лишь словах, В помадах и духах и в пудре благовонной Как модная мадам, так точно пахнет он. Молчи ж, коли то так, колодезь ты бездомный! Ты рода знатного, но есть у нас закон.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Мать Улиньки своим пленил он родом знатным; И если бы ее в том можно убедить...
Судья (Чудаки, Княжнин): Молчок! могу его не только засадить... Ни слова... сделаюсь по-свойски с ним, развратным. Он жизни за меня своей не будет рад.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот как изволил наш судья разгорячиться! А! барин.
Прият (Чудаки, Княжнин): Я, скажи, умел ли нарядиться?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Прекрасно! надо лишь принять суровей взгляд, Высматривать на всех печально, исподлобья, И точно говорить, читают как надгробья.
Прият (Чудаки, Княжнин): Какую пользу даст мне этот весь обряд?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ведь я вам сказывал, Марина то ж твердила. Уж сердце Улиньки она поворотила. Вам надобно теперь понравиться отцу, Чтоб это привести удачливо к концу. Забыв, что вы Прият, вам надо быть Семеном; Не «вы» ему, а «ты» и в шляпе говорить. Еще ли надо мне вам то же повторить, Что тысячу я раз твердил?
Прият (Чудаки, Княжнин): Я чту законом Всё то, что ты сказал. Лишь то противно мне, Что надо грубым быть, подобно как стене, Против родившего красы неоцененны.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Лишь только от того успехи несомненны, Вы слышите ль, суда́рь, вам Улиньку достать!
Прият (Чудаки, Княжнин): Ин быть по-твоему... Однако что сказать, Когда увижусь с ним? — Что ты твердил недавно, То всё из памяти к тебе ушло назад. Могу я оробеть и молвить невпопад.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Могу и в этом вам я пособить исправно. Я стану вместо вас высказывать слова. Смотрите же, сударь, чтоб ваша голова Всегда была смежна с моею головою, Чтоб голос мой всегда казаться вашим мог. Вот он сам.
Прият (Чудаки, Княжнин): Помоги, любви всесильный бог!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Старайтесь быть, сударь, всегда передо мною. Никак не двигайте ни языка, ни ног.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот тот знакомец мой, умом набитый, честью, Тот твердый филозо́ф и, словом, — вот Семен.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): То сказывает вид, как честен он, умен.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты это видишь сам, что не знаком он с лестью. Пролаз сказал, что ты хотел меня узнать, Итак, к тебе пришел я, этому поверя. То правда ли, скажи, что ты, всё честью меря, Не смотришь ни на что? Иль лучше так сказать, Что, не хотя плясать по светской подлой дудке, К ногам твоим поверг поганы предрассудки?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты слышал правду. Кто ж тебе сказал о том?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Весь свет, смеясь, тебя считает дураком, А я же, несмотря глупцов на гнусну едкость, Тебя за Феникса считаю и за редкость.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): О, чудо наших дней! и в младости такой! Пожалуй, твоего знакомства удостой.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): «Знакомства удостой»! и то тебе не стыдно? Ты не очистился еще от дрязгу, видно, И светский комплимент сказал.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты очень прав. Я признаюсь, что, быв со глупим светом близок, Остатки от него еще мой кажет нрав. Прости мне то, что был теперь я столько низок.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Другой проступочек ты сделал предо мной: Иль будь со мной простей иль я уйду домой... Просить прощения честно́му человеку!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Коль хошь, побей меня, терпенье лишь возьми. Тобой кажусь себе к златому близок веку. Любезный мой Пролаз, меня ты обними, Ты мне доставил дар бесценный и небесный.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Теперь, суда́рь, скорей стрелчка отселе дай.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты видишь, молодец какой он пречудесный.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): О мудрый мой Семен, будь другом мне и знай, Что я... Да где же он?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Пришла охота, видно, Ему иль есть, иль стать. Он так, как я с тобой, Без принуждения.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Зачем пошел домой? Он мог бы у меня — или казалось стыдно?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Иль может нашему что стыдно быть уму? Однако у себя спокойнее ему.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты сделаешь ли мне навеки одолженье?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Скажи, и я готов.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не пощади всех сил, Мой друг, чтобы Семен мне сделал утешенье, Переселясь ко мне, со мною б вечно жил.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Трудненько это мне, однако постараюсь... Да знаешь ли, что мысль мою теперь тягчит? Не менее тебя Семену удивляюсь, Но, видя, он каков, я совестью терзаюсь: Бунтуя, честь моя против меня шумит. Как! счастье действует над мудрецами даже? Я буду зять тебе, а лучший наш Семен...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Да склонен ли, скажи, мой друг, к женитьбе он?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Верь мне, жениться он меня умеет глаже. Я помню, говорил он мне однажды так, Что для того себе считает нужным брак, Чтоб вывести семью премудрых, нам подобных; И, свет стараяся совсем преобразить, Побольше развести людей честны́х, не злобных. Не должно ль мне ему невесту уступить? Мне это честь велит; тебе велит честь тоже Дать Улиньку тому, кто больше филозо́ф. Семену более на ней жениться к роже. Ты видишь, мудростью преодолев любовь И всё, я честности несу на жертву счастье И лучшему меня я право отдаю. А за мое, мой друг, толь редко беспристрастье, Коль можно, мне отдай Марину ты твою. Премудрости моей довольно и Марины.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): О, честный человек! не согласиться как На филозофские толь важные причины! Что ты сказал, верь мне, мой друг, тому быть так.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Я к вам, мосье, пришел exprès, чтоб извиниться.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Оставь меня, оставь, иль должен я взбеситься.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Оставьте вы теперь французские слова.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Да без того моя в пень станет голова.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Как можно жалобней по-русски говорите.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Превозмогу себя. Меня, суда́рь, простите...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Какая подлость то — прощения просить!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Кто так пестер, кудряв, могу ль тому простить?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): На попугая нам возможно ли сердиться? Нам должно от него скорее удалиться.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты правду говоришь.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Позвольте всё сказать.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Как хочешь можешь ты, когда уйду, болтать.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Три слова лишь скажу, и после в вашей воле. Каков доныне был, таков не буду боле. Я чувствую, что я испорчен светом был, И вижу всё теперь.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты видишь ли притворство?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Системой вашей я глаза мои открыл. Вперед увидите мое к себе покорство; И ваших правил я прилежный ученик.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Смотри-ка ты, мой друг! какой промышленни́к!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Мы разве дураки? Окончи ты насмешки.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Бездельник, замолчи!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Вот как ты лучше стал! Поди, точи твои, кому ты хочешь, пешки.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): От нашей секты прочь, ты нас бы замарал.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Заплатишь мне, maraud! ты жизнию твоею. Что сделал я bassesse, о том лишь сожалею. О честь! ты мне obstacle бездельника убить, Который смеет мне, о, sort! ривалем быть. Я знатный дворянин, а он слуга ничтожный, А то бы на тот свет ссудил я подорожной. Ты, мой слуга, скажи, имеешь ли ты дух Из счету выключить его живущих слуг И умертвить?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Что вы, мосье! побойтесь бога. Иль мыслите, в Сибирь приятна мне дорога? Мосье! то на Руси не водится у нас, До смерти чтоб убить, и очень то бесчестно.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Иль право чести мне, ты мыслишь, неизвестно? Maraud! И можешь ли мне тем колоть ты в глаз, Чтоб point d’honneur возмог забыть в моей я мести? Хочу, чтоб ты убил путем французской чести.
Высонос (Чудаки, Княжнин): А как, мосье?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): О, sot! Служа так долго мне, Быть надобно тебе так глупу, как стене.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Скажите только как, готов убить я честно, То есть, чтоб не было за то чего спине. А впрочем, истребить его мне очень лестно. Я склонность чувствую отмстить не меньше вас. Марина, сколько мне догадкою известно, Неверный на него коробит также глаз.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Дуэлей истребить бездельника возможно. Ты вызови его, и с шпагами в руках...
Высонос (Чудаки, Княжнин): А ежели его, мосье, не про́ймет страх?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Он трус, поверь мне в том.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Мне разве осторожно, Искусненько, мосье, на это поступить. То есть чтоб чем-нибудь всё тело обложить, Чтоб проколоть нельзя.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Как хочешь, но исполни, Иль сто ударов я тебе... ты это помни.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Исполнить должно мне, отмстить за нашу честь И дело славное хоть разик произвесть. Но прежде, нежели я тем себя прославлю, Я в безопасность грудь мою от ран поставлю И множеством дестей бумаги обложу. Тогда-то храбрость я надежно покажу. Мне сделать то велят различные причины: И что из рук у нас выходит миллион, И хладнокровие изменницы Марины. Увидит то злодей, какой я дам трезвон! О ты, которого я столько ненавижу, Который столько мне причин сердиться дал, Дрожи!.. Притом же я в дуэле то увижу, Чего родясь еще я сам и не видал, То есть каков я храбр... А вот моя неверна.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Давно ль ты стала так мой свет, высокомерна, Что и присту́пу нет?
Марина (Чудаки, Княжнин): Пожалуй, ты отстань.
Высонос (Чудаки, Княжнин): И рожу в сторону воротишь.
Марина (Чудаки, Княжнин): Перестань. Мне время нет, поди.
Высонос (Чудаки, Княжнин): За что ж ты так вздурилась? А прежде — помнишь ли?..
Марина (Чудаки, Княжнин): Не помню ничего.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Я знаю, отчего ты столько возгордилась: Ты к филозофии с Пролазом пристрастилась.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не трогай ты ничем Пролаза моего.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Пролаза твоего?.. Ту грубую скотину? Не узнаю мою я более Марину.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не узнавай; о том лишь я тебя прошу.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Так знай же, твоему Пролазу отомщу! Ты будешь плакать, верь!
Марина (Чудаки, Княжнин): Вот как она уныла. Пилюли действуют, которы я дала.
Улинька (Чудаки, Княжнин): А я тебя ищу; скажи, где ты была?
Марина (Чудаки, Княжнин): Что вы печальны так?
Улинька (Чудаки, Княжнин): Сама себе постыла. И свет мне стал немил с тех самых пор, как ты Изобразила мне так черным Ветромаха. Исчезли предо мной те мнимы красоты.
Марина (Чудаки, Княжнин): Женою быть его, поверьте, много страха. Всё прожил, весь в долгу; не вами пле́нен он, А любит искренно ваш только миллион. И можно ль ожидать любви от вертопраха? У модных молодцов прелестна только та, Которая мотать им средство доставляет; А после — денег нет, и прелесть исчезает. И нынече жена подобно как руда: Лишь выйдет золото, оставят навсегда.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Речь каждая меня смертельно ужасает.
Марина (Чудаки, Княжнин): Вы скоро правду слов узнаете моих, Что мало женихов, каков Прият, таких.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Почто ж он был, почто так робок, непроворен?
Марина (Чудаки, Княжнин): Ему казался путь ко счастию затворен. Он, смертно полюбя, считал вас божеством И думал, что он вас не может быть достоин. Болезнь его, болезнь уверить может в том: Отъездом вашим был он столько беспокоен, Размучен, что без вас тотчас же занемог. Мне сказывали: он не мог таскать и ног, И тотчас после вас горячкой слег в постелю, И бредил Улинькой он целую неделю; Потом, как жар прошел, то прискакал сюда Затем, чтоб умереть у ваших ног от страсти; И шпагу уж купил.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Какая же беда! О, бедненький! Нельзя ль ему помочь в напасти?
Марина (Чудаки, Княжнин): Его вы можете лишь только исцелить. Он, право, хочет кровь свою при вас пролить. Он тотчас будет к нам и, ставши на колени, Вот так... «Сударыня! — тогда вам скажет он. — Вы не услышите ниже́ малейшей пени, Не вы виновны в том, что мне судьбы закон Велел, навеки в вас влюбяся, лишь терзаться. Однако не могу судьбе повиноваться. Я должен умереть, не могши быть любим. Когда надежды нет желаниям моим, — Прости, дражайшая!»
Улинька (Чудаки, Княжнин): Постой!.. Ах, как же я забылась! Казался сам Прият.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не грех ли будет вам, Когда от вас умрет Прият?.. Да вот он сам.
Прият (Чудаки, Княжнин): Беда! ах, Улинька от нас отворотилась!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Не стыдно ль! робость в вас опять, суда́рь, вселилась.
Прият (Чудаки, Княжнин): Отложим на сей раз открытие любви: От страха чувствую, Пролаз, мороз в крови.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Приближьтесь к Улиньке, и будет потеплее.
Марина (Чудаки, Княжнин): Смотрите, он дрожит, — кто может быть страстнее? Как бледен!
Улинька (Чудаки, Княжнин): Бедненький!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Хотите ль, чтобы я, За вас к ногам ее упав, открыл ваш пламень?
Прият (Чудаки, Княжнин): Любезный мой Пролаз, ты одолжишь меня.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вы знаете ль, сударь, что с вами треснет камень!
Прият (Чудаки, Княжнин): Пожалуй, не сердись. Иду... я трепещу! Как примет то она, что столько я нахально, При всех... Как горько мне и будет то печально, Когда рассердится... Я случай приищу, Когда куда-нибудь поедет на гулянье.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я разумею вас: на поле, на лужку, Овечек миленьких и пастухов в кружку... Не стыдно ль пропускать толь счастливо свиданье? Представьте вы себе Маринушку кустом, Меня хоть со́сною, себя же — пастушком, Пастушкой — Улиньку, а зеркало — рекою. Я к вам привел его и телом и душою.
Прият (Чудаки, Княжнин): У вас во власти всё: и жизнь и смерть моя... Не гневайтесь... или навек погибну я.
Улинька (Чудаки, Княжнин): За что сердиться мне? О вас я сожалела.
Прият (Чудаки, Княжнин): Что слышу! в радости... не знаю, что сказать, И сердце вон летит, и не могу дышать!
Марина (Чудаки, Княжнин): Мне барышня, суда́рь, велела то сказать, Что не противны вы.