xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Известен, государь, известен я о всем.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Я страсть любовную, но вредну мне и люту, Конечно получил в несчастнейшу минуту. Я тщился Трувора на время удалить, Чтоб только их любовь кипящу утолить. Но вымысел судьба любови претворила, Которая меня безумству покорила, А то безумство мне приятно и теперь: Люблю, как душу, я твою прекрасну дщерь, И в сей тоске она в уме моем летает. Наполнен ею ум, и сердце ею тает, Прелестнее всего она на свете мне. Но как перед нее предстану в сей вине? О коль несчастлив я!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Хоть горько ты стонаешь, Но всех еще своих несчастий ты не знаешь.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Скажи, какой еще Синав разим судьбой?
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Ильмена навсегда рассталася с тобой.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Рассталась навсегда?
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Взгляни на ток сей кровной И сотвори конец ты мысли днесь любовной! Се кровь Ильменина.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Скончалась дочь твоя!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Тут вышел предо мной из тела дух ея, Кинжалом жизни здесь она себя лишила.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Уже ты все теперь, судьбина, совершила, Ты все свирепости явил, о рок! на мне: Представил ты меня тираном в сей стране И злейшей фурией, изверженной из ада. Я брату недруг стал, изгнал его из града, Смутил его весь ум, низверг его во гроб, И к умножению творимых мною злоб, Каких и дикие в лесах не знают звери, Лишил при старости отца любезной дщери, Героя, коим град сей бедства окончал И кто Синава здесь короною венчал; Без пользы мучил дух красавицы дражайшей, Горчайшу сделал жизнь из жизни ей сладчайшей, И от приятнейших Ильмениных очей Навеки отлучил свет солнечных лучей... Покоясь, учинив конец своей судьбине, О коль прещастливы, любовники, вы ныне! Вас весь жалеет град, оплакивая вас, А я стал мерзостью народною в сей час. Злодейски жалобы с раскаяньем бесплодным, Без жалости текут уже к сердцам народным. О жесточайша часть! О солнце, небеса! Какого дождался, о боги! я часа.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Тираном, государь, назвать тебя не можно. А что несчастлив ты, несчастлив ты не ложно. Но уж не пользует стенание тебе, Ищи ты крепости и мужества в себе.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Не ты кинжалом грудь прекрасную пронзила, Моя рука тебя, моя рука сразила! Ильмена! отпусти ты мне мою вину. Кляну злодействие, но поздно уж кляну. О сердце варварско! ты паче меры злобно! Коль страсти истребить мне было неудобно, Не мог ли своего я кончить живота? Увяла молодость, увяла красота, Закрылись очи те, которы кровь палили, Которы мучили меня и веселили. Чего ж я жду! Пойдем в тьму вечную за ней. О продолжители злой горести моей! Вы отняли мой меч: в нем вся моя отрада. Жить больше не хочу, отстав любезна взгляда. Туман из глаз моих скрывает солнца свет... Уж нет ни Трувора! ни, ах! Ильмены нет... Моя кипяща кровь на сердце замерзает... Или в сей страшный день вселенна исчезает!.. Проникли темноту лучи, сокрыта мгла: Природа небесам цвет прежний отдала... Но что вы, воины, вокруг меня дрожите? Куда отселе все, куда вы прочь бежите? Печальный Новград, ты рассеян ныне весь. О чем любезная Ильмена плачет днесь... Но кто поверженный там очи к небу мещет! Какой несчастливый в крови своей трепещет!.. Едва, едва дыша, томится человек... То Трувор, брат мой то: ах! он кончает век! Прости, любезный брат!.. Сие все мной творимо. О солнце! для чего еще ты мною зримо! Разлей свои валы, о Волхов! на брега, Где Трувор поражен от брата и врага, И шумным стоном вод вещай вину Синава, Которой навсегда его затмилась слава! Чертоги, где лила свою Ильмена кровь, Падите на меня, отмстите злу любовь! Карай мя небо, я погибель в дар приемлю, Рази, губи, греми, бросай огонь на землю!..
Кулигин (Гроза, Островский): Ночною темнотою покрылись небеса, Все люди для покою закрыли уж глаза, и проч.
Кабанов (Гроза, Островский): Домой. Слышал, братец, дела-то наши? Вся, братец, семья в расстройство пришла.
Кулигин (Гроза, Островский): Слышал, слышал, сударь.
Кабанов (Гроза, Островский): Я в Москву ездил, ты знаешь? На дорогу-то маменька читала, читала мне наставления-то, а я как выехал, так загулял. Уж очень рад, что на волю-то вырвался. И всю дорогу пил, и в Москве все пил, так это кучу, что на́-поди! Так, чтобы уж на целый год отгуляться. Ни разу про дом-то и не вспомнил. Да хоть бы и вспомнил-то, так мне бы и в ум не пришло, что тут делается. Слышал?
Кулигин (Гроза, Островский): Слышал, сударь.
Кабанов (Гроза, Островский): Несчастный я теперь, братец, человек! Так ни за что я погибаю, ни за грош!
Кулигин (Гроза, Островский): Маменька-то у вас больно крута.
Кабанов (Гроза, Островский): Ну да. Она-то всему и причина. А я за что погибаю, скажи ты мне на милость? Я вот зашел к Дикому, ну, выпили; думал — легче будет; нет, хуже, Кулигин! Уж что жена против меня сделала! Уж хуже нельзя...
Кулигин (Гроза, Островский): Мудреное дело, сударь. Мудрено вас судить.
Кабанов (Гроза, Островский): Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она как тень какая ходит, безответная. Только плачет да тает как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Кулигин (Гроза, Островский): Как бы нибудь, сударь, ладком дело-то сделать! Вы бы простили ей, да и по поминали никогда. Сами-то, чай, тоже не без греха!
Кабанов (Гроза, Островский): Уж что говорить!
Кулигин (Гроза, Островский): Да уж так, чтобы и под пьяную руку не попрекать! Она бы вам, сударь, была хорошая жена; гляди — лучше всякой.
Кабанов (Гроза, Островский): Да пойми ты, Кулигин: я-то бы ничего, а маменька-то... разве с ней сговоришь!..
Кулигин (Гроза, Островский): Пора бы уж вам, сударь, своим умом жить.
Кабанов (Гроза, Островский): Что ж мне, разорваться, что ли! Нет, говорят, своего-то ума. И, значит, живи век чужим. Я вот возьму да последний-то, какой есть, пропью; пусть маменька тогда со мной, как с дураком, и нянчится.
Кулигин (Гроза, Островский): Эх, сударь! Дела, дела! Ну, а Борис-то Григорьевич, сударь, что?
Кабанов (Гроза, Островский): А его, подлеца, в Тяхту, к китайцам. Дядя к знакомому купцу какому-то посылает туда на контору. На три года его туды.
Кулигин (Гроза, Островский): Ну, что же он, сударь?
Кабанов (Гроза, Островский): Мечется тоже; плачет. Накинулись мы давеча на него с дядей, уж ругали, ругали — молчит. Точно дикий какой сделался. Со мной, говорит, что хотите, делайте, только ее не мучьте! И он к ней тоже жалость имеет.
Кулигин (Гроза, Островский): Хороший он человек, сударь.
Кабанов (Гроза, Островский): Собрался совсем, и лошади уж готовы. Так тоскует, беда! Уж я вижу, что ему проститься хочется. Ну, да мало ли чего! Будет с него. Враг ведь он мне, Кулигин! Расказнить его надобно на части, чтобы знал...
Кулигин (Гроза, Островский): Врагам-то прощать надо, сударь!
Кабанов (Гроза, Островский): Поди-ка поговори с маменькой, что она тебе на это скажет. Так, братец Кулигин, все наше семейство теперь врозь расшиблось. Не то что родные, а точно вороги друг другу. Варвару маменька точила-точила; а та не стерпела, да и была такова — взяла да и ушла.
Кулигин (Гроза, Островский): Куда ушла?
Кабанов (Гроза, Островский): Кто ее знает. Говорят, с Кудряшом с Ванькой убежала, и того также нигде не найдут. Уж это, Кулигин, надо прямо сказать, что от маменьки; потому стала ее тиранить и на замок запирать. «Не запирайте, говорит, хуже будет!» Вот так и вышло. Что ж мне теперь делать, скажи ты мне! Научи ты меня, как мне жить теперь! Дом мне опостылел, людей совестно, за дело возьмусь — руки отваливаются. Вот теперь домой иду; на радость, что ль, иду?
Глаша (Гроза, Островский): Тихон Иваныч, батюшка!
Кабанов (Гроза, Островский): Что еще?
Глаша (Гроза, Островский): Дома у нас нездорово, батюшка!
Кабанов (Гроза, Островский): Господи! Так уж одно к одному! Говори, что там такое?
Глаша (Гроза, Островский): Да хозяюшка ваша...
Кабанов (Гроза, Островский): Ну, что ж? Умерла, что ль?
Глаша (Гроза, Островский): Нет, батюшка; ушла куда-то, не найдем нигде. Сбились с ног, искамши.
Кабанов (Гроза, Островский): Кулигин! надо, брат, бежать искать ее. Я, братец, знаешь, чего боюсь? Как бы она с тоски-то на себя руки не наложила! Уж так тоскует, так тоскует, что ах! На нее-то глядя, сердце рвется. Чего ж вы смотрели-то? Давно ль она ушла-то?
Глаша (Гроза, Островский): Недавнушко, батюшка! Уж наш грех, недоглядели. Да и то сказать: на всякий час не остережешься.
Кабанов (Гроза, Островский): Ну, что стоишь-то, беги! И мы пойдем, Кулигин!
Катерина (Гроза, Островский): Нет, нигде нет! Что-то он теперь, бедный, делает? Мне только проститься с ним, а там... а там хоть умирать. За что я его в беду ввела? Ведь мне не легче от того! Погибать бы мне одной! А то себя погубила, его погубила, себе бесчестье — ему вечный покор! Да! Себе бесчестье — ему вечный покор. Вспомнить бы мне, что он говорил-то? Как он жалел-то меня? Какие слова-то говорил? Не помню, все забыла. Ночи, ночи мне тяжелы! Все пойдут спать, и я пойду; всем ничего, а мне как в могилу. Так страшно в потемках! Шум какой-то сделается, и поют, точно кого хоронят; только так тихо, чуть слышно, далеко, далеко от меня... Свету-то так рада сделаешься! А вставать не хочется, опять те же люди, те же разговоры, та же мука. Зачем они так смотрят на меня? Отчего это нынче не убивают? Зачем так сделали? Прежде, говорят, убивали. Взяли бы да и бросили меня в Волгу; я бы рада была. «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи да мучайся своим грехом». Да уж измучилась я! Долго ль еще мне мучиться!.. Для чего мне теперь жить, ну для чего? Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет божий не мил! А смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что ни увижу, что ни услышу, только тут больно. Еще кабы с ним жить, может быть, радость бы какую-нибудь я и видела... Что ж: уж все равно, уж душу свою я ведь погубила. Как мне по нем скучно! Ах, как мне по нем скучно! Уж коли не увижу я тебя, так хоть услышь ты меня издали! Ветры буйные, перенесите вы ему мою печаль-тоску! Батюшки, скучно мне, скучно! Радость моя, жизнь моя, душа моя, люблю тебя! Откликнись!
Борис (Гроза, Островский): Боже мой! Ведь это ее голос! Где же она?
Катерина (Гроза, Островский): Увидела-таки я тебя!
Борис (Гроза, Островский): Ну, вот и поплакали вместе, привел бог.
Катерина (Гроза, Островский): Ты не забыл меня?
Борис (Гроза, Островский): Как забыть, что ты!
Катерина (Гроза, Островский): Ах, нет, не то, не то! Ты не сердишься?
Борис (Гроза, Островский): За что мне сердиться?
Катерина (Гроза, Островский): Ну, прости меня! Не хотела я тебе зла сделать; да в себе не вольна была. Что говорила, что делала, себя не помнила.
Борис (Гроза, Островский): Полно, что ты! что ты!
Катерина (Гроза, Островский): Ну, как же ты? Теперь-то ты как?
Борис (Гроза, Островский): Еду.
Катерина (Гроза, Островский): Куда едешь?
Борис (Гроза, Островский): Далеко, Катя, в Сибирь.
Катерина (Гроза, Островский): Возьми меня с собой отсюда!
Борис (Гроза, Островский): Нельзя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя посылает, уж и лошади готовы; я только отпросился у дяди на минуточку, хотел хоть с местом-то тем проститься, где мы с тобой виделись.
Катерина (Гроза, Островский): Поезжай с богом! Не тужи обо мне. Сначала только разве скучно будет тебе, бедному, а там и позабудешь.
Борис (Гроза, Островский): Что обо мне-то толковать! Я вольная птица. Ты-то как? Что свекровь-то?
Катерина (Гроза, Островский): Мучает меня, запирает. Всем говорит и мужу говорит: «Не верьте ей, она хитрая». Все и ходят за мной целый день и смеются мне прямо в глаза. На каждом слове все тобой попрекают.
Борис (Гроза, Островский): А муж-то?
Катерина (Гроза, Островский): То ласков, то сердится, да пьет все. Да постыл он мне, постыл, ласка-то его мне хуже побоев.
Борис (Гроза, Островский): Тяжело тебе, Катя?
Катерина (Гроза, Островский): Уж так тяжело, так тяжело, что умереть легче!
Борис (Гроза, Островский): Кто ж это знал, что нам за любовь нашу так мучиться с тобой! Лучше б бежать мне тогда!
Катерина (Гроза, Островский): На беду я увидела тебя. Радости видела мало, а горя-то, горя-то что! Да еще впереди-то сколько! Ну, да что думать о том, что будет! Вот я теперь тебя видела, этого они у меня не отымут; а больше мне ничего не надо. Только ведь мне и нужно было увидать тебя. Вот мне теперь гораздо легче сделалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала, что ты на меня сердишься, проклинаешь меня...
Борис (Гроза, Островский): Что ты, что ты!
Катерина (Гроза, Островский): Да нет, все не то я говорю; не то я хотела сказать! Скучно мне было по тебе, вот что; ну, вот я тебя увидала...
Борис (Гроза, Островский): Не застали б нас здесь!
Катерина (Гроза, Островский): Постой, постой! Что-то я тебе хотела сказать! Вот забыла! Что-то нужно было сказать! В голове-то все путается, не вспомню ничего.
Борис (Гроза, Островский): Время мне, Катя!
Катерина (Гроза, Островский): Погоди, погоди!
Борис (Гроза, Островский): Ну, что же ты сказать-то хотела?
Катерина (Гроза, Островский): Сейчас скажу. Да! Поедешь ты дорогой, ни одного ты нищего так не пропускай, всякому подай, да прикажи, чтоб молились за мою грешную душу.
Борис (Гроза, Островский): Ах, кабы знали эти люди, каково мне прощаться с тобой! Боже мой! Дай бог, чтоб им когда-нибудь так же сладко было, как мне теперь. Прощай, Катя! Злодеи вы! Изверги! Эх, кабы сила!
Катерина (Гроза, Островский): Постой, постой! Дай мне поглядеть на тебя в последний раз. Ну, будет с меня! Теперь бог с тобой, поезжай. Ступай, скорее ступай!
Борис (Гроза, Островский): Катя, нехорошо что-то! Не задумала ли ты чего? Измучусь я дорогой-то, думавши о тебе.
Катерина (Гроза, Островский): Ничего, ничего! Поезжай с богом! Не надо, не надо, довольно!
Борис (Гроза, Островский): Ну, бог с тобой! Только одного и надо у бога просить, чтоб она умерла поскорее, чтобы ей не мучиться долго! Прощай!
Катерина (Гроза, Островский): Прощай!
Катерина (Гроза, Островский): Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу — все равно. Да, что домой, что в могилу!.. что в могилу! В могиле лучше... Под деревцом могилушка... как хорошо!.. Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастет, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие всякие... Так тихо! так хорошо! Мне как будто легче! А об жизни и думать не хочется. Опять жить? Нет, нет, не надо... нехорошо! И люди мне противны, и дом мне противен, и стены противны! Не пойду туда! Нет, нет, не пойду! Придешь к ним, они ходят, говорят, а на что мне это? Ах, темно стало! И опять поют где-то! Что поют? Не разберешь... Умереть бы теперь... Что поют? Все равно, что смерть придет, что сама... а жить нельзя! Грех! Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться... Руки крест-накрест складывают... в гробу! Да, так... я вспомнила. А поймают меня, да воротят домой насильно... Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя! Прощай!
Кулигин (Гроза, Островский): Говорят, здесь видели.
Кабанов (Гроза, Островский): Да это верно?
Кулигин (Гроза, Островский): Прямо на нее говорят.
Кабанов (Гроза, Островский): Ну, слава богу, хоть живую видели-то.
Кабанова (Гроза, Островский): А ты уж испугался, расплакался! Есть о чем. Не беспокойся: еще долго нам с ней маяться будет.
Кабанов (Гроза, Островский): Кто ж это знал, что она сюда пойдет! Место такое людное. Кому в голову придет здесь прятаться.
Кабанова (Гроза, Островский): Видишь, что она делает! Вот какое зелье! Как она характер-то свой хочет выдержать!
Один из народа (Гроза, Островский): Что, нашли?
Кабанова (Гроза, Островский): То-то, что нет. Точно провалилась куда.
Несколько голосов (Гроза, Островский): Эка притча! Вот оказия-то! И куда б ей деться!
Один из народа (Гроза, Островский): Да найдется!
Другой (Гроза, Островский): Как не найтись!
Третий (Гроза, Островский): Гляди, сама придет.
Кулигин (Гроза, Островский): Кто кричит? Что там?
Кабанов (Гроза, Островский): Батюшки, она ведь это! Маменька, пустите, смерть моя! я ее вытащу, а то так и сам... Что мне без нее!
Кабанова (Гроза, Островский): Не пущу, и не думай! Из-за нее да себя губить, стоит ли она того! Мало нам она страму-то наделала, еще что затеяла!
Кабанов (Гроза, Островский): Пустите!
Кабанова (Гроза, Островский): Без тебя есть кому. Прокляну, коли пойдешь.
Кабанов (Гроза, Островский): Хоть взглянуть-то мне на нее!
Кабанова (Гроза, Островский): Вытащут: взглянешь.
Кабанов (Гроза, Островский): Что, голубчики, не видать ли чего?
1-й (Гроза, Островский): Темно внизу-то, не видать ничего.
2-й (Гроза, Островский): Словно кричат что-то, да ничего не разберешь.
1-й (Гроза, Островский): Да это Кулигина голос.
2-й (Гроза, Островский): Вон с фонарем по берегу ходят.
1-й (Гроза, Островский): Сюда идут. Вон и ее несут.
Один из возвратившихся (Гроза, Островский): Молодец Кулигин! Тут близехонько в омуточке у берега; с огнем-то оно в воду-то далеко видно: он платье и увидал, и вытащил ее.
Кабанов (Гроза, Островский): Жива?
Другой (Гроза, Островский): Где уж жива! Высоко бросилась-то: тут обрыв, да, должно быть, на якорь попала, ушиблась, бедная! А точно, ребяты, как живая! Только на виске маленькая ранка, и одна только, как есть одна, капелька крови.
Кулигин (Гроза, Островский): Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней что хотите! Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас!
Кабанов (Гроза, Островский): Катя! Катя!
Кабанова (Гроза, Островский): Полно! Об ней и плакать-то грех!
Кабанов (Гроза, Островский): Маменька, вы ее погубили! вы, вы, вы...
Кабанова (Гроза, Островский): Что ты? Аль себя не помнишь! Забыл, с кем говоришь!
Кабанов (Гроза, Островский): Вы ее погубили! Вы! Вы!
Кабанова (Гроза, Островский): Ну, я с тобой дома поговорю. Спасибо вам, люди добрые, за вашу услугу!
Кабанов (Гроза, Островский): Хорошо тебе, Катя! А я-то зачем остался жить на свете да мучиться!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Да, он нас помирил.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Какой ты, брат, упрямый! Ну, право, сущий муж.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Пустою епиграммой Ты не докажешь мне племянника вину.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Но можно выслушать...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Кто слушает жену, Тот вечно в дураках.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ты очень любишь спорить.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Уж не удастся вам приятелей поссорить. Я докажу тебе, что он нас помирил. Да что доказывать? - Ты сам к нему ходил. Как принял он тебя? Скажи чистосердечно.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Приема этого я не забуду вечно. Он обласкал меня, как бедную родню Ласкают нынче все.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Вот это я люблю! Что скажете? Потом?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Просил меня садиться.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Что скажете? Потом?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Потом он стал божиться, Что бедным помогать есть первый в мире долг.. Но денег не дал мне.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Он верно бы помог, Но, видно, деньги все по бедным роздал.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Видно!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Там проводил меня учтиво.
Досажаев (Лукавин, Писарев): И не стыдно Вам после этого невинность клеветать? Что скажете?
Досажаева (Лукавин, Писарев): Молчу.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Да нечего сказать. Стыдитесь, что могли порочить добродетель!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну, брат, а ежели ты будешь сам свидетель, Что он, к несчастию, обманщик, лицемер, Что скажешь ты тогда?
Досажаев (Лукавин, Писарев): А чем бы, например, Могли вы доказать мне эти небылицы?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Чем? Очевидностью.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Всему ведь есть границы. Ты, братец, ослеплен.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Лукавина здесь нет?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я слышу Змейкина... Ступайте в кабинет.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Зачем?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Узнаете.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Но что?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Пустым болтаньем Испортишь всё, ступай и слушай со вниманьем.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Уехал со двора, сюда не приезжал, А я, по милости его, почти пропал!.. А! Здравствуй, старичок: ведь ты из нашей шайки?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Конечно, так.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ну, брат Процентов, без утайки Скажу, что нам грозит ужасная беда.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Какая, боже мой!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Пожаловал сюда Совсем нежданный гость.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Кто?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Дядюшка Ветрона.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ахти! Узнает он, что я с аукциона Портреты покупал.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Уж знает всё злодей: Как я обыгрывал, как грабил Моисей, Как торговался ты, как научал Лукавин.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Неужто?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Старый хрыч ужасно своенравен И всех бездельников попотчует тюрьмой.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну, плохо ж будет вам!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Что ж делать, милый мой! Уж за Лукавиным повсюду я гонялся.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Зачем?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Затем, чтоб нас он выпутать старался.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Он скоро будет здесь.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Так я дождусь его.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Скажите между тем: не знаете ль чего Об ширмах? До меня дошли такие слухи...
Змейкин (Лукавин, Писарев): И всё уж переврать успели, чай, старухи!.. Я расскажу тебе всё дело поверней: Лукавин наш привык любить своих друзей, А более - их жен.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Прекрасная привычка!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Хозяйка здешняя, как ветреная птичка, Вспорхнув от старика, приехала к нему.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Проказница!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Но всё напрасно.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Почему?
Змейкин (Лукавин, Писарев): А потому, что муж расстроил их свиданье. Да у Лукавина готово оправданье: Он отпираться стал, и, что всего смешней, Что бедный муж его ж благодарил.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ей-ей, Мне этот муж смешон! - Но если вам солгали?..
Змейкин (Лукавин, Писарев): О нет! Нелживые мне люди рассказали. Но что всего верней, что мне Лукавин сам Про эту страсть свою открылся.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нужно ль вам Еще доказывать?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Старик, что это значит?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): А то, что дядя - я.
Досажаев (Лукавин, Писарев): И что он вас дурачит.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ах, боже мой! Беда! Всё выведал злодей! Клянусь вам совестью...
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Чьей совестью? - Твоей? Нет, брат, я эдаких порук не принимаю.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Мое раскаянье...
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Послушай, обещаю Прощение, но чур исполнить уговор!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Какой? Готов в огонь и воду!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Экий вздор! Мне надобно, чтоб ты к Лукавину явился При мне, не говоря, что мне проговорился, Скажи ему всё то, что ты сказать хотел. Ну, будь покуда здесь.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Что, братец, присмирел? И нечего сказать, Лукавин малый славный.
Досажаев (Лукавин, Писарев): А черт его возьми!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Какой ты своенравный! Я давеча бранил - так спорил ты со мной, Теперь хвалю - а ты всё споришь.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Милый мой, В наш век судить людей, ей-богу, очень трудно, Кто честен на словах, тот вправду...
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Это чудно, Что ты перестаешь оправдывать его.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ах! ширмы...
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Да, они исправят хоть кого. Уж как я хохотал!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Плохая шутка эта!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): А как Ветрон тебя тащил из кабинета, Хорош ты был!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Да, да, всё это страх смешно: Я всех теперь смешу.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Досадно мне одно, Что не видал тебя, как ширмы-то упали.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Как ширмы... Жаль, что все об этом не слыхали!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну полно, не сердись. Мне даже и теперь Смеяться хочется.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Я сам смеюсь.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Поверь, Что это не тебе - Лукавину ж бесчестье. Но кстати: ты послал к племянникам известье, Что дядя их в Москве?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Они придут сейчас.