xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ну что ж, что зато? Я тоже за то, но я зато не пью, не курю, не даю «на чай», не загибаю влево, не опаздываю, не... , не предаюсь излишествам, не покладаю рук...
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Это вы говорите про всё, чего вы «не, не, не»... Ну а есть что-нибудь, что вы «да, да, да»?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Да, да, да? Ну, да! Директивы провожу, резолюции подшиваю, связь налаживаю, партвзносы плачу́, партмаксимум получаю, подписи ставлю, печать прикладываю... Ну, просто уголок социализма. У вас там, должно быть, циркуляция бумажек налажена, конвейер, а?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Не знаю, про что вы говорите, но, конечно, бумага для газет подается в машину исправно.
Понт Кич (Баня, Маяковский): Кхе, кхе!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Плиз, сэр.
Понт Кич (Баня, Маяковский): Асеев, бегемот, дай в долг, лик избит, и стоимость снизилась май пуд часейшен...
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мистер Понт Кич хочет сказать, что он может по сходной государственной цене скупить, ввиду полной ненадобности, все часы, и тогда он поверит в коммунизм.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Понятно и без перевода. Сначала признайте – выгоды потом! Товарищи! Приходи́те вовремя, – ровно в двенадцать часов на станцию 2030 год отбывает первый поезд времени.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Уж люта брань кипит и кровь течет рекой. И Рурик, и Вадим убийственной рукой Друг в друге жизнь мою в сей час отнять стремятся. На то ль герои вы, чтоб только истребляться?.. О, как несчастна я! любовник и отец — Дражайши имена для сча́стливых сердец, А мне, а мне и вы источники страданий!.. В пучине горестей, смятений, колебаний Мой дух трепещущий, обоих вас любя, В сей час желал бы сам убегнуть от себя... Я в горести от всех оставлена, забыта, И ты, Селена, ты от глаз моих сокрыта, Не при́дешь смертну грусть со мною разделить И дружеством тоску смертельну утолить!.. Увы! в сей страшный час сама себе я в тягость... Могу ли умолить, бессмертны, вашу благость, Могу ли к жалости вас, боги, преклонить, Чтоб, жизнь мою прервав, то время упредить, Когда, поражена я брани окончаньем, Или отца моим прогневаю стенаньем, Иль в лаврах Рурика со ужасом узрю. Когда противным вам я пламенем горю, Разите, боги, грудь несчастием порочну, Исторгните с душой сию любовь беспрочну... Но звук пронзает слух!.. Свершилось всё!.. О, страх! Колеблется земля, и меркнет свет в глазах!..
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Тебя ли вижу я, возлюбленный родитель?
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Увял мой лавр, увы, и Рурик победитель! О, стыд! низвержен я в оковы наконец... Невольник Руриков — Рамиде не отец! Поди, не умножай моей тоски ужасной!.. О солнце! помрачи твой луч, иным прекрасный, А ненавистный мне и злейший вечной тьмы! Свершилось всё теперь, рабами стали мы!.. Рабами?.. Нет! Вадим превыше сей напасти! Вселенну, боги, вы, вратя по вашей власти, Возможете весь мир тиранам предавать И счастью и себя слепому подвергать; Злодеям сча́стливым пусть всё порабощенно, — Но сердце из того Вадима исключенно. Не можете души моей поколебать И, громом воружась, властителя мне дать... Чего ж я жду?.. О дщерь, несчастна и любезна! Когда отечеству жизнь наша бесполезна, Став праздными его свидетельми оков, Нам ползать ли в толпе тирановых рабов?.. Ты плачешь, горестью моею пораженна? Не плачь! утеха есть несчастным откровенна. Она для робких душ ужасна и горька, Великодушию приятна и сладка: Не быть, престать сей свет — тиранов жертву — видеть; Смерть — благо, ежели жизнь должно ненавидеть! Умрем, уклонимся от подлости и злоб, В одно несча́стливым убежище — во гроб! Умрем!.. Но что? О, рок!.. Я жизни ненавижу, А средства и умреть несчастный я не вижу. С мечом последней сей надежды я лишен! О ты, в которой дух мой должен быть внушен, О дочь отечества, упавшего со мною! Когда почтен равно в несчастьи я тобою, Коль в узах я тебе, как в лаврах был, отец — Соделай бедствиям ты нашим всем конец, Желанной смерти мне орудие достави И от позора жить себя со мной избави! Лети на крылиях и ускори принесть, Чем должно в сей же час избавить нашу честь От зренья лютого врага победоносна!.. Трепещешь!.. Жизнь твоя тебе без чести сносна? Я чувствую, что́ дочь отъемлет у меня. Злодействуешь отцу, еще твой жар храня, — Се робости твоей прегнусная причина, Се лютой участи Вадимовой вершина!.. О вы! за общество навек закрывши взор, Сколь счастливей меня вы днесь, Пренест, Вигор! Неувядаемым покрыты лавром оба, Вы славы на полях сошли во мраки гроба! Еще отечество дышало в оный час; Надежда сладкая сопровождала вас; А я — игралище меня гоняща рока И жертва низкая Рамидина порока, — Я должен горести несметные вкусить...
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Не может более несчастна дочь сносить Сих молний из твоих мне столько грозных взоров, Сих смертных для меня неправедных укоров! Коль должно свергнуть мне сей жизни тяготы, Спокойся, государь, доволен будешь ты! Мне жизнь моя ничто, когда ее лишенье Тебе, родитель мой, быть может утешенье. Клянусь у ног твоих, клянусь в сей лютый час, Что я тебя уже в последний вижу раз И что впоследние, мои являя муки, Слезами горькими твои кроплю я руки. Блаженна, коль, мою пролив несчастну кровь, На гроб мой возвращу родительску любовь И стоны привлеку жаления сердечна! Но ты не ожидай, чтоб, дочь бесчеловечна, С отчаяньем твоим согласна я была И к смерти бы отцу я средство подала; Чтоб, став участницей отцеубийству люту, Кляла сама себя в последню я минуту. Прости, родитель мой, в последний раз прости!
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Не оставляй меня ты гнусну жизнь нести! Минута каждая, миг каждый мне — позоры! Куда ни обращу мои смятенны взоры, К мученью моему всё мой являет стыд. Мне кажется всё здесь, прияв унылый вид, Свободы требует, утраченный мною! Вздох каждый мой моей быть кажется виною! Сей воздух — чем дышу, земля — где я стою, И стены вопиют, кляня днесь жизнь мою: Уж нет отечества, а ты на свет взираешь; Не мог его спасти, а ты не умираешь!.. О, мысль смертельная, грызуща сердце мне, Подобна яростной в час бурных гроз волне, Опровергающа мой дух, толь прежде твердый: Се скоро при́дет к нам сей Рурик милосердый И, в благость лютую преобратя свой гром, Мне сердце разорвет прощения стыдом! О, крайность страшная! о, бездна посрамленья! Не дай дожить мне толь несносного виденья... Всё поздно!.. Се мой враг!.. Разверзися, земля, И в пропастях закрой несчастного меня!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Хоть был я принужден, Вадим, с тобой сражаться, Победой не могу моею наслаждаться, Когда она в тебе питает ту вражду, Которой от твоих я чувств себе не жду.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Что право подает тебе надеждой льститься, Когда ты победил, со мною примириться? Не сей ли на главе блистающий венец? Сие гнушение свободных всех сердец! Хоть иго днесь твое победой оправда́нно, Презренно право мной, одною силой данно Победа может ли венца закрасить зло? Желал бы я, когда б событься то могло, Чтоб, счастием в числе бессмертных помещенный, Хотел мне другом быть ты, громом воруженный, Я б с радостью тебя возмог на небе зреть, Чтоб с силою твоей тебя и там презреть!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Сей тщетной гордости бесплодное паренье Достойней, может быть, привлечь к себе презренье, Но чту в несчастий Рамидина отца, В сей день отечеству кровавых бед творца.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Для возвращенья вам потерянной свободы Почто не мог пролить всю кровь мою, народы!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Вельможи, воины, гражда́не, весь народ! Свободы вашея какой был прежде плод? Смятение, грабеж, убийство и насилье, Лишение всех благ и в бедствах изобилье. И каждый здесь, когда лишь только силен он, Одно законом чтил, чтобы свергать закон; Мечом и пламенем раздора воруженный, Ко власти тек, в крови гражданей погруженный. Священны у́злы все ваш рушил смутный град: Сыны против отцов, отцы противу чад, Тиранам чтоб служить, простерши люты длани, Отцеубийствию искали гнусной дани. Гражда́не видели друг в друге лишь врагов, Забыли честность все, забыли и богов. Прибыток здесь один был всех сердец владетель, Сребро — единый бог и алчность — добродетель...
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Наместо вольности небесной красоты Ты, своеволия являя нам черты...
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Дай кончить мне всё то, что я сказать желаю Меж нами судией народ я поставляю Хотя победа днесь подвергла мне тебя...
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Подвергла?.. Можешь ли, рассудок погубя, Воображать себе, о ты, рабов властитель! Что ты Вадимова и духа победитель?
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Я, правы счастия умея позабыть, Принужу истиной тебя мне другом быть.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Мне другом? ты? в венце? Престани тем пленяться! Скорее небеса со адом съединятся!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Желал ли я венца, ты ведаешь то сам. Я нес не для себя спасенье сим странам: Народом призванный, закрыв его я бездну, Доволен тем, что часть окончил вашу слезну, Благотворение хотел ли я продать И цену дел моих мздой трона унижать? Искал ли власти я, от коей отрицался? И может ли то быть, чтоб скиптром я прельщался? Иль славы придал мне трон пышностью своей? Кто спас народ от бед — превыше тот царей, В утехах дремлющих под сению короны. Но сограждан твоих тогда плачевны стоны Мой дух принудили их счастья не лишить. Начав благотворить, был должен довершить. Отверженную мной я принял здесь корону, Чтоб вашему для вас покорствовать закону. Я чем мрачу мой трон? Где первый судия? Вы вольны, счастливы; стонаю только я! Который гражданин, хранящий добродетель, Возможет укорить, что был я зла содетель? Единой правды чтя священнейший устав, Я отнял ли хотя черту от ваших прав? И если иногда от строгости закона Из уст несча́стливых я слышал жалость стона, Чего я правдою стонающих лишал, За то — щедротою моею утешал. Скажите: истину ль, гражда́не, я вещаю? В свидетели и вас я, боги, призываю! Вы знаете, что я, имея вашу власть, Страшился слабостей под бременем упасть И, прихоть гордости я долгом удручая, Нес иго скипетра, себя не примечая. Я помнил завсегда, что есть на небесах Судьи, гремящие земных владык в сердцах, Которые, царя колебля на престоле, Всечасно вопиют его всевластной воле: «Нам каждая слеза текущая видна, Котора пышностью твоей допущена; Мы слышим каждый стон, не внемлемый тобою, Из слабого влеком насильственной рукою; Мы каплю каждую пролитой крови зрим — Вострепещи со всем сиянием твоим! Не оправдай себя, велик обремененьем, Необходимостью — тиранов извиненьем». Вещай, народ, моей державою храним, Гневил ли я богов правлением моим? Но ты не помышляй, что, власти вышней жаден, На то являю я мой скипетр толь отраден, Чтобы склонить народ, мной счастлив в сей стране, Из милости венец еще оставить мне; И чтобы гордости, не славе я покорен, Противу воли всех один владеть упорен, Хотел я удержать правления бразды, Ища насилием моей заслуге мзды. Когда ж проти́в тебя подвигся я ко брани, Не властолюбию платил, но чести дани: Я должен был мою и славу поддержать, И общества ко мне почтенье оправдать; Я должен был, мою желая власть оставить, И тенью робости себя не обесславить. И с трона нисходя — иль прямо в гроб вступить, Иль жало клевете победой притупить. Теперь я ваш залог обратно вам вручаю; Как принял я его, столь чист и возвращаю. Вы можете венец в ничто преобратить Иль оный на главу Вадима возложить
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Вадима на главу! Сколь рабства ужасаюсь, Толико я его орудием гнушаюсь!
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Увиди, государь, у ног твоих весь град! Отец народа! зри твоих моленье чад; Оставь намеренья, их счастию претящи!
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): О, гнусные рабы, своих оков просящи! О, стыд! Весь дух гражда́н отселе истреблен! Вадим! се общество, которого ты член!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Коль власть монаршу чтишь достойной наказанья, В сердцах граждан мои увиди оправданья; И что возможешь ты против сего сказать?
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Вели отдать мне меч и буду отвечать.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Се мой последний час, и всё теперь свершится!
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Подай!.. Теперь Вадим с тобою примирится. Се способ лишь один, чтоб другом быть твоим.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Будь боле — и отцом соделайся моим. В великой ты душе почувствуй глас природы. Иль тот, кого твои толико чтут народы, Кто их отец, твоим не стоит сыном быть? Чтоб гнев неправедный твой вовсе истребить — Коль мало счастия отечества любезна, Которого моей рукой закрыта бездна; Коль мало и самих мне щедрых толь небес, Стенящей дочери воззри на токи слез, Которы горестна моей душе отрава: В ее ты сердце зри мои священны пра́ва, Чтоб ею ты себя со мной соединил.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Всё кончилось теперь, коль меч ты возвратил. О небо! Боле сей не требую награды! Меж нами рушатся все страшные преграды: Доволен будешь ты, народ, и дочь, и я!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): О небо! Чем воздам щедроте твоея? О, час, блаженный час! Нечаянна премена! Позволь и дочери, и мне объять колена Героя и отца. Ты слез лиешь поток, Когда престал быть к нам родитель твой жесток! О ты, награда мне одна за добродетель, В которой мне любовь гражда́н твоих свидетель, Душа души моей! Какой ужасный мрак Дражайших прелестей затмил прекрасный зрак?
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Я боле не могу сносить толь гнусна вида!.. Внемли ты, Рурик, мне, народ и ты, Рамида: Я вижу, власть твоя угодна небесам. Иное чувство ты гражданей дал сердцам. Всё пало пред тобой: мир любит пресмыкаться; Но миром таковым могу ли я прельщаться? Ты хочешь рабствовать, под скипетром попран! Нет боле у меня отечества, граждан! Ты предана любви и серднем, и душею — Итак, и дочери я боле не имею...
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Постой, родитель мой! Не довершай сих слов... Постой! мой дух тебя изобличить готов, Что дочь несчастную напрасно презираешь... Я знаю то, что ты в сей час предпринимаешь; И твой великий дух, пред мною весь открыт, Что́ должно делать мне, мне ясно говорит. Исполню я твою ужаснейшую волю И в нежной младости мою разрушу долю, Котора для меня сплеталась из цветов. Когда соделалась порочной та любовь, Для коей жизнию прельщалась я моею, Смотри — достойна ль я быть дочерью твоею.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): О, исступление, погибельное мне!
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): О, радость! Всё, что я, исчезнет в сей стране! О дочь возлюбленна! Кровь истинно геройска! В средине твоего победоносна войска, В венце, могущий всё у ног твоих ты зреть, — Что ты против того, кто смеет умереть?
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): О, рок, о, грозный рок! О праведные боги! За что хотели вы ко мне быть столько строги, Чтоб смертию меня Рамиды поразить? Умели в сердце вы меч вечный мне вонзить, Лиша меня всего и счастья, и отрады!.. За добродетель мне уж в свете нет награды!.. В величии моем лишь только тягость мне! Страдая, жертвой я быть должен сей стране, И, должности моей стенающий блюститель, Чтоб быть невольником, быть должен я властитель!.. Я буду, и себя с пути не совращу, Где, вам подобен став, вам, боги, отомщу!
Добров (Ябеда, Капнист): Ба, ба! да это что? Что за трактирна стойка? Как вижу, тут была изрядная попойка, И не пирушечка, а полновесный пир. Какой расстроенный бутылочный ранжир! Знать, речками везде текло вино и пиво И не оскудевал сей чан пуншеточивый. Скажи, как клюковки все гости налились?
Анна (Ябеда, Капнист): Что называется, до положенья риз. По лестнице к крыльцу уж не сошли, спустились, И чадом вейновым так сильно зарядились, Что не опомнятся, я думаю, дня в три.
Добров (Ябеда, Капнист): Не так оплошные они богатыри; Верь, что, хоть напролет всеночну пропуншуют, Проспавшись, как ни в чем вновь мертву чашу дуют, И что не клюнувши и чарки, и другой, В суд ни один из них не ступит и ногой. Да, кажется, почти и время им сходиться.
Анна (Ябеда, Капнист): Ахти! так надобно и мне поторопиться Следы вчерашнего присутствия прикрыть И бахусов кагал в судейску превратить.
Добров (Ябеда, Капнист): Напрасные труды! Не токмо что простыя, Но целый хоть ушат разлей воды святыя, То ябедничьих здесь не смоешь ты проказ. Послушай: окрещен кто уж в чернилах раз, Тот черн останется, хоть мой во Иордане.
Анна (Ябеда, Капнист): Да это не вода, остался пунш в стакане. Пусть пьет судейское питье судейский пол.
Добров (Ябеда, Капнист): Резон!
Анна (Ябеда, Капнист): Прошу помочь поставить к месту стол.
Добров (Ябеда, Капнист): Охотно.
Анна (Ябеда, Капнист): А куда девать бутылки?
Добров (Ябеда, Капнист): Строем Поставя их под стол, суконцем сим прикроем. Ведь множество оно привыкло прикрывать И не таких грехов!
Анна (Ябеда, Капнист): А как? прошу сказать.
Добров (Ябеда, Капнист): Вот как: когда судья желает, чтоб чье дело Лет несколько на свет господний не глядело, То он его кладет под красное сукно, А там — спокойна ночь, лежи и прей оно.
Анна (Ябеда, Капнист): Добро ж, поставим их под скромно покрывало, Но лишь боюсь, чтоб всё тут цело устояло.
Добров (Ябеда, Капнист): То правда, что нельзя наверно утвердить: Судейское чутье исправно.
Анна (Ябеда, Капнист): Так и быть, Хозяин будет сам сидеть на карауле, Ведь видит с кресел он, что крадет кто на стуле?
Добров (Ябеда, Капнист): Не завсегда: ино он смотрит лишь на то, Не надзирает ли за ним со стула кто?
Анна (Ябеда, Капнист): Мудрен свет! но мы всё порядком учредили, — Когда б, как этот стол, так чисты судьи были!
Добров (Ябеда, Капнист): Потише: берегись, — вот к нам валит весь суд.
Анна (Ябеда, Капнист): Что вижу, правде мат они теперь дадут.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Прошу пожаловать.
Атуев (Ябеда, Капнист): Нет, вам вперед довлеет: Вы нам глава.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ну, впрямь глава сия умеет Хоть чью бы ни было головушку вскружить, Когда путем кого захочет угостить; Как я ни скромничал и как ни укреплялся, Но ей, не помню, как с вчерашним днем расстался.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Изволите шутить.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Подите с шуткой прочь. Я из кареты вон не вылез целу ночь, Так ноги спутал мне ваш этот пунш проклятый.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Нет, нет! и угощал вас, право, плоховато, И ужин позабыл.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Да можно ль было есть? При винах эдаких уж ужина не в честь.
Радбын (Ябеда, Капнист): Воль-но же вам не по-по-по-ви-но-но-ваться, Я вам го-го-ворил — пора-pa убираться.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Но, милые мои, не час ли заседать?
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Извольте, я готов теперь дела ломать.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Не поломаешь всех: скопилось их довольно.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Повытчик! ну, возьми, читай реестр настольный.
Добров (Ябеда, Капнист): «Корнета Скудова иск за наследный дом, Отнятый у него секретарем Драчом». Уж третий год лежит в повытье это дело.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): О, мимо! Пусть лежит еще три года смело, Авось-либо тогда решим его судьбу. Он домом смел назвать пребедную избу.
Добров (Ябеда, Капнист): «Иск вексельный Луки Ссудихина, майора, На Володимира Хватайка, прокурора».
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Ах, мимо! Поскорей, скорей брось этот вздор! Помилуй, нам всего важнее прокурор.
Добров (Ябеда, Капнист): «Через опекуна прошенье Бедняковых О выкупе двух сел наследственных отцовых На подполковницу Чужхватову, вдову Ирину...»
Кривосудов (Ябеда, Капнист): С делом сим я после призову. Реченная, друзья, скажу меж нас, вдовица, Наместнику она ведь вну́чатна сестрица. Он жалует ее; так, знаете, — вперед!
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ну, береженого и бог ведь бережет.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Ну!
Кохтин (Ябеда, Капнист): «Иск асессора Ефрема Праволова На подполковника Богдана Прямикова».
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Вот это кстати бы сегодня разобрать.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Добро.
Радбын (Ябеда, Капнист): Хо-хорошо.
Паролькин (Ябеда, Капнист): И впрямь.
Атуев (Ябеда, Капнист): Вели подать.
Кохтин (Ябеда, Капнист): Там это на столе лежит оно особно.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Поближе; внятнее читай.
Добров (Ябеда, Капнист): «Экстракт подробный. Своею жалобой асессор Праволов Изобразил: майор покойный Прямиков, Скончавшись, всё свое наследное именье, Которому всему подробно означенье Приложено при сем, ближайшему родне Оставил по своей покойной же жене, А именно Фоме майору Чужпродаву. Сей по наследственну и по законну праву Именье оное всё и́стцу уступил И купчу на суде, как должно, утвердил. Законный срок прошел, и спора не явилось. Когда ж просителю за благо рассудилось Во обладание имений тех войтить, Чтоб с них законные доходы получить, То некакой Богдан, названье Прямикова, Не предъявя к тому предлога никакого, Взяв, сыном сам себя родным его назвал И и́стцу оных всех имений не давал...»
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Приметьте: не давал.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ну, не давал, вестимо.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Как это зло могло законом быть терпимо? Читай.
Добров (Ябеда, Капнист): «Хотя ж тогда проситель этот спор Разрушил, доказав, что Прямиков-майор Имел лишь одного во всю свою жизнь сына, Федота, коего скора была кончина... Затем, что оного нет более в живых, Но не уважа суд дово́дов таковых, Имение за сим Богданом же оставил И нескольких дворян в том присягнуть заставил, Что Прямикова сей Богдан законный сын И всем имениям наследник лишь один. Проситель, таковым обиженный решеньем, С вторичным с жалобным на то вступил прошеньем. Когда ж и тут ему суд в праве отказал, То апелляцию до срока он прислал, В которой наконец доказывает ясно, Что Прямикова с ним духовная согласно Федота одного за сына признает, А о Богдане в ней ниже полслова нет, Которым именем ответчик сей зовется, В чем на свидетелей он беспристрастных шлется, На подпись собственну по всем делам его, На совесть чистую Богдана самого И даже на его майорские патенты. А как где письменны найдутся документы, Там действовать уже присяги не должны...»
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ин память вечная ему.
Паролькин (Ябеда, Капнист): И в добрый час.
Атуев (Ябеда, Капнист): Эк спрятали куда остаточный запас.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Пошарь-ка, нет ли карт, так мы б переметнули.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Будь сыт тем, что вчера с Наумыча вы сдули.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Да ты не видел ведь, как даму я пригнул: Десятком рубликов за банк перешагнул.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Постой-ка. Кстати тут весьма приведены Патенты штабские. Тут имя ведь прямое... Так что он ни толкуй, уж, верно, всё пустое. Вот важный пункт!
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): И впрямь.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Ну, дале.
Добров (Ябеда, Капнист): «...не должны; А как судом они неправедно даны, То должно их почесть в сем деле за неважных, А присягателей всех за кривоприсяжных; Богдану ж с сей поры приказом запретить Чужое прозвище бесправно впредь носить, А Прямикова все имения и села Отдать просителю».
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Тут явна правость дела.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Как солнце ясное.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Прав без обиняков.
Атуев (Ябеда, Капнист): Да ведь на истину не много надо слов.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Тут правда сущая во всех словах приметна. Но что-то возвестит нам сторона ответна?
Добров (Ябеда, Капнист): «А Прямиков Богдан перед судом сказал На всё сие: «Хотя проситель показал, Что за кончиною майора Прямикова И сына-де его постигла смерть родного, Но утвердить сего он, и́стец, не успел Ни чрез свидетелей, ниже из гласных дел. Сколь совесть ни ломал, сколь в ябеде ни рылся, А напроти́в того, лишь только в суд явился, То ясно доказал...»
Кохтин (Ябеда, Капнист): Но ты стал бурмотать. Подай мне: слушай же и научись читать.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): И впрямь прочти-ка ты, а то он так невнятно...
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Коли уж что читать, так должно аккуратно.