xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Прикажешь, что ли, сударь, Прокофья-то Иваныча принять? Полно сударь! ведь уж гроб у тебя за плечьми стоит, а зла позабыть не можешь, Иван Прокофьич! Ведь от твоего же чрева он плод... пустить, что ли?
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Принять, что ли, Андрей Николаич?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как хочешь, любезный друг!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да ты что же, сударь, на все стороны егозишь? А ты прямо говори, принимать или нет!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Охота вам, папенька, со всяким мужиком разговаривать! велите его прогнать, да и все тут.
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Больно уж ты востра, как посмотрю я, сударыня! Прокофий-то Иваныч тебе братец! Так ты чем папыньку-то сомущать должна бы по-християнски на мир его склонить... Видно, и взаправду, сударыня, светопреставленье приходит...достанется тебе на том свете на орехи!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 104 Что это, папенька, у вас всякий приказчик наставленья читать смеет! Я Семену Семенычу скажу, что у вас благовоспитанной даме в доме быть неприлично...
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не тронь ее, Прохорыч!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Больно они у тебя, сударь, волю с супругом-то взяли! я бы этакую егозу взял бы да, поднявши бы рубашоночку, зелененькою кашкой так бы накормил... право слово бы накормил!
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Молодец, старичина!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, вы еще что тут? невежа!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так вели ты его, сударь, к себе на глазки пустить! Вспомни ты, Иван Прокофьич, давно ли ты сам из звериного-то образа вышел? Давно ли ты палаты-то каменные себе выстроил? Давно ли тебя исправник таскал, да не за волосики, а все за браду: так, стало быть, и у тебя, сударь, борода была!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Полно врать, дурак!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это ужас! Даже слушать тошно!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вспомни родителя-то своего! Вспомни, как он, умираючи, тебе наказывал: «Ванька! паче всего браду свою береги!» Не зверь же он был, а человек, да такой еще человек, что, кажется, нынче и не родятся такие-то! Вспомни, как он жил! Не скобливши лица, так и в гроб лег, да и опояску тоже завсегда ниже пупа опущал!
Леночка (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ах, papa, какие непристойности!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ничего, душечка, потерпи.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да уйми ты его, Иван Прокофьич!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вспомни, сударь, и про супругу свою, Феклисту Семеновну, как она, сердечная, убивалася, когда ты браду-то свою князю власти воздушныя пожертвовал! От этой от прихоти твоей она, может, и в гроб пошла!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ах, ma chère, какое невежество!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Каких, сударь, тебе еще примеров надо?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ты видишь, Прохорыч, что Иван Прокофьич в здоровье слаб.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да я и не допущу; разве уж через мое грешное тело перейдет Прокофий Иваныч!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не блажи, сударыня!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Прохорыч!.. я теперь... нездоров... право!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 105 Растопи ты, сударь, свое сердце! ведь он прихоть твою исполнил, нарядился, как ты желал... допусти же ты его до себя, дай хоть глазки-то свои закрыть родному своему детищу.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Будто уж, кроме мужика, никто другой и закрыть не может!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что хорошего-то будет, как чужие да наемщики только и будут кругом тебя, как владыка небесный к тебе по душу пошлет! С чем ты, с какими молитвами к нему, к батюшке, на Страшный его суд предстанешь? Куда, скажет, девал ты Прокофья-то? А я, мол, его на наемницу да на блудницу променял!.. А ведь наемники-то, пожалуй, и тело-то твое, корысти ради, лекарю на наругательство продадут!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ты ври, да не завирайся, однако!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не егози, сударыня, я дело говорю!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, Иван Прокофьич, коли вы холопу скверному при себе обижать меня позволяете, так, стало быть, я не нужна вам?
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Полно, Прохорыч, перестань!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пустить, что ли?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Батюшка!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не пущу! не пущу! переступи ты через мое тело, а не пущу!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вели, сударь!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пусти, Анна Петровна, пущай подойдет! Здравствуй, Прокофий!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хоть бы Семен Семеныч пришел!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Этот Семен Семеныч только об добродетели умеет говорить, а вот как нужно когда, его и с собаками не сыщешь!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кланяйся, сударь, кланяйся родителю в ножки!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Батюшка! прости ты меня! Согрубил, власть твою великую родительскую преступил.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Поздно спохватился, почтенный!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Блажен муж, иже и скоты милует, сударыня!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, Прокофий, ничего... я зла на тебе не помню... только чего же ты теперь от меня хочешь?.. да ты встань!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ничего, сударь, и поползает перед родителем!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, батюшка, ничего не желаю... я прошу вас, как вы немощны, так позвольте только почаще навещать вас...
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это вы, братец, не худо выдумали.
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, брат, не знаю... у меня и в голове что-то мешаться стало... что ж, кажется, это можно?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): При твоих, сударь, немощах... да он тебя, сударь, только из себя выводить станет!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Только ты, брат, не часто... я нынче уж не тот, брат... скоро вот умирать начну!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, Иван Прокофьич! чай, не чужой он тебе человек! Если что и непригожее увидит, как сын простит.
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да ты встань, брат!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне, батюшка, не вставать, а помереть бы у ног ваших следовало за все мои грубости!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ничего... это дело прошлое! вставай!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Позвольте, братец, посмотреть на вас, как вы изменились... сестрица Мавра Григорьевна, я думаю, вне себя от удовольствия... Вы из Петербурга, конечно, платье свое выписывали?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Экая ты заноза, сударыня!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): И не того достоин я, Прохорыч, за мои прегрешения. Как я в окаянстве своем родительскую волю презрел...
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это ты хорошо сделал, что очувствовался... Поцелуемся, брат!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Покорно благодарим, ваше превосходительство.
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): За ваше здоровье, Прокофий Иваныч!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, что нового в городу делается?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мы, батюшка, люди слепенькие; если что и делается, так, можно сказать, мимо нас все проходит... в опчествах больших не бываем...
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, как торги?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Какие наши торги-с! Конечно, по милости вашей, насущный хлеб иметь можем-с... платочков да ситчиков рублика на три в день продашь, и будет целковичек на пропитанье...
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): С малых делов к большим привыкают. Я и сам по крупицам, брат, собирал.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это конечно-с.
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как малым доволен будешь, так с большим совладать не мудрость... это первое правило!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мы вашими милостями много довольны, батюшка... по грехам своим и не того еще заслуживаем!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кланяйся, сударь!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не нужно! Я, брат, этого не люблю; это все мужицкая привычка... Ну, как Мавра Григорьевна?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Слава богу-с. Сокрушается только, батюшка...
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, приводи ее как-нибудь... сумеречками... посмотрю я на нее.
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): За красоту, сударь, за красоту за себя взял!
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да, бабенка лакомая! черт их знает, как эти расколки делают, а прехорошенькие!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Слышал, брат, слышал.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, батюшка, какая у нее красота! Конечно, для нас, худых, что называется, по Сеньке и шапка.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Только где же ты, сударь, эту сенькину шапку принимать будешь? Ведь к тебе господа хорошие ездят, а она поди в телогрее ходит, да и платка-то у ней носового еще не заведено! Ну, как кто ее в хороших-то горницах увидит: «А это, скажет, что, мол, за паневщица?» А это, мол, дочка моя!.. Полно, сударь! только страмиться хочешь на старости лет!
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это ничего, сударыня. Древние российские царицы завсегда в телогреях ходили...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так то, сударь, царицы! Ты вот только без ума перебиваешь меня завсегда... Воля, сударь, твоя, а я ее дальше кухни не пушу!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ты, Прокофий, приводи ее сумеречками... Я, брат, человек невольный...
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А ну, Прокофий Иваныч, выпьем-ка, брат, на радости!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, ваше превосходительство, мы много довольны...
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А что, видно, претит хлебное! вот она где познается, искренность-то!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж где ему хлебное вино пить!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пей, братец!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пей, сударь. Вот и я тоже християнин, а пью же.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Поди, чай, он, отсюда домой пришедши, в баню сходит, чтоб только грех-то с себя этот смыть, что в таком поганом месте был.
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А это именно доложу я вашему превосходительству, что водка во многих случаях пробный камень. У меня был приятель исправник, так он, бывало, даже для шутки мне показывал: «А хочешь, говорит, посмотреть, который в вере не тверд?» — и подзовет к себе да нальет ему рюмку водки: «Выпей, брат!» Так ни за что не выпьет, хоть вы на куски его режьте!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Папеньке честь имею свидетельствовать мое глубочайшее почтение! Как изволите в здоровье своем находиться? Генерал! Елена Андреевна! Анна Петровна! как поживаете? Здравствуй и ты! Я, папенька, сейчас по дороге встретил вашего домашнего врача, и он мне сообщил утешительную новость, что ваше здоровье удовлетворительно... Дай бог! дай бог! не нужно ни богатств, ни почестей, если человек не пользуется первым благом в жизни — здоровьем!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не видишь, что ли? посмотри!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А! и вы, братец, здесь? Вам, конечно, папенька, неизвестно, что вчера Прокофий Иваныч вас за полтораста тысяч продавал!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Полно, сударь, врать-то!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как продавал?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Точно так-с. Пришел вчерась ко мне и говорит: «Устройте, говорит, так, чтоб тятенька — извините, папенька, это его собственное выражение — духовной не оставлял, так я, говорит, вам полтораста тысяч подарю». Право-с! Я еще с ним поторговался немного, а то бы за сто тысяч продал!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так вот, брат, ты как!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Помилуйте, батюшка, никогда этого не бывало!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне, папенька, лгать не из чего-с. Я в этих ихних дрязгах по наследству вмешательства не имею. Меня чем бог самого благословил, тем я и доволен, потому что знаю, что ничто так жизнь человеческую не сокращает, как завистливый взгляд на чужое достояние. Что папеньке будет угодно, по милости своей, мне назначить, я всем буду доволен, а если и ничего не назначит, и тут роптать не стану, а пролию печаль мою ко господу, потому что на это власть их родительская... Только мне вот что обидно будет, если, помимо людей достойных, достанется все тебе, который, кроме черной неблагодарности, ничем другим не заплатил за все благодеяния...
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это ты справедливо, Семен, говоришь.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кто тебя родил? кто тебя воспитал? кто тебя человеком на свет пустил? И чем же ты заплатил за это? тем, что родителя своего готов на площади с аукционного торга продать! Нет, воля ваша, папенька, а я не могу, не могу его видеть!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ах, Прокофий Иваныч, Прокофий Иваныч! как же ты это так родителя-то своего за грошик отдать хотел!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не было этого, батюшка !
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ты говоришь: не было... А кого я вчерашнего числа при Андрее Николаиче уличал? Кого я вчера перед целым светом страмил? Андрей Николаич! говорите, ваше превосходительство! при вас это было?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не знаю я, сударь; моя изба с краю, что и слышу, так не знаю!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так ты, значит, отца своего продать захотел! Так зачем же ты сюда пришел? Если ты в наследники втереться хотел, так ведь это умеючи надо сделать... глуп, брат, ты!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Злость-то в сердце велика, а ума-то вот нет.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ведь вы то возьмите, папенька, что и дикие — и те к отцам своим уважение имеют!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вот он сказывал, что сам собственноручно отцу своему лоб забрил!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! да неужто ж и в самом деле вы, как праздника светлого, ждете не дождетесь, пока я издохну? Откупаться мне, что ли, от вас надобно, чтобы вы в глаза мне не смотрели да над душой-то у меня не сидели? Ведь вы, чай, и умереть-то мне порядком не дадите, так тут и передеретесь все... Да отстаньте, отстаньте вы от меня, черти этакие!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вы, папенька, напрасно себя беспокоите! Человек он внимания не стоящий, а не то чтоб из себя по этому случаю выходить.
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я вообще, сударь, говорю!
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Пиль, Семен!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж ты стал? Вон отсюда! Счастлив твой бог, что я ходить не могу!
Живновский (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это значит в три шеи, без комплиментов!
Иван Прокофьич (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! не поразит же господь громом таких Каинов! Да ступай же ты, аспид ты этакой!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ступайте, Прокофий Иваныч. Бог милостив, перемелется когда-нибудь...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ступай, ступай, пока бока целы!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это тебе урок, любезный! Если бы тебя смолоду учили, ты знал бы, что нет гнуснее порока, как лицемерие и неблагодарность!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Видно, и мне на печку идти! Эхма, попутали тебя деньги, Иван Прокофьич!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Да, угостила меня любезная супруга... Боже, Боже... Стыдно людям на глаза показаться... и все меня забыли как-то сразу... и никто не идет... и проклятые учителя провалились как сквозь землю... философией, что ли, заняться? Замечательный человек этот Панкрассс... утешительный человек... и философия — великая вещь... А в самом деле, может быть, никакого скандала за обедом и не было, а мне только показалось... надо будет себе это внушить. Не было скандала, и шабаш. Не было скандала. Не было скандала... Нет, был скандал. Не веселит меня философия... менуэт, что ли, протанцевать? Эй, Брэндавуан!
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Что прикажете, сударь?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Мне скучно, Брэндавуан.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): А вы закусите, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, не хочу. Супруги моей нету дома?
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Нету, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, и слава Богу. Вели-ка, чтоб мне сыграли менуэт.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Музыкантов сейчас нету, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вот... видишь... все меня бросили на произвол судьбы... Брэндавуан, спой ты мне менуэт.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Я, сударь, очень плохо пою.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ничего, давай вдвоем. А-ла-лала-ла-ла... Нет, все равно не весело. Уходи, Брэндавуан, от тебя еще скучнее.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Слушаю, сударь. Сударь, вас там какой-то ТУРОК спрашивает.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): ...Ла-ла-ла... Турок? Уж не пьян ли ты, голубчик? Откуда может быть турок?
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Не могу знать, сударь, откуда турок,
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, проси его сюда.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, я не знаю, имею ли я честь... быть вам известным?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, сударь.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): А я, сударь, знал вас вот таким крошкой...
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Что вы говорите?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Да, вы были увлекательнейшим ребенком. И все дамы брали вас на руки специально с тем, чтобы облобызать вас.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Благодарю вас. Облобызать? Но вы, сударь, производите впечатление довольно молодого человека.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Это неудивительно, сударь, я в последнее время жил в Турции.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ага... Ага...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Да-с, сударь, я был в большой дружбе с вашим батюшкой. Покойник был настоящий дворянин.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Как, сударь, вы и с покойником были знакомы?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Еще бы!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): И вы говорите, что он был дворянин. Bы не ошибаетесь?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Неподдельный дворянин.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вы меня радуете, сударь. Прощу вас покорнейше, садитесь. Вы знаете, нашлись дураки, которые распустили по Парижу слух, что будто бы мой отец был купцом.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Какая глупость! Ваш отец был вежливый человек, понимавший толк в сукнах и других материях. Он покупал разные товары, а потом раздавал их, за деньги натурально, своим приятелям, чтобы доставить им удовольствие, не задевая их самолюбия.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, вы меня просто воскрешаете.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, вот видите... так вот, сударь, я пришел к вам, чтобы сообщить вам приятнейшую новость. В Париж прибыл сын турецкого султана!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я ничего не знал об этом.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вот видите. Я, милостивый государь, являюсь переводчиком его высочества. Садитесь, сударь, без церемоний. Я должен сообщить вам весьма важное дело... Нас никто не подслушивает?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Брэндавуан, пошел вон.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Слушаю, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Говорите смело, сударь.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Его высочество влюблен в вашу дочь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А... э... когда... почему... а где же он ее видел?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Случайно на улице. Да это не важно, где он ее видел, сударь. Важно то, что он хочет стать вашим зятем.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, я потрясен.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сегодня утром я заговорил с его высочеством. Вдруг он говорит: "Акчиам крок солер сншалла мустафа гиделлу аманахем варахани усерекарбулат".
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Так и сказал?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Совершенно этими словами. Каково?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Пороть бы моего родителя за то, что он меня не выучил по-турецки!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Нет, как вам это понравится? Сын турецкого султана!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Признаться вам сказать, господин переводчик, я немножко подзабыл турецкий язык... вы знаете, эти гувернантки... половину-то я понял... но вот...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): О, не беспокойтесь, я вам сейчас переведу. Это значит: "Видел ли ты прекрасную девушку, дочь парижского дворянина Журдена?" Я вежливо говорю: да, — по-турецки, разумеется. Он говорит: "Ах, марабаба сахем!", то есть, ах, как я влюблен в нее, — а потом приказывает мне: "Поезжай и проси ее руки у господина Журдена и объяви ему, что я его жалую чином мамамуши".
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Мамамуши?.. Возможно... А что такое — мамамуши?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Камергер.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ай-яй-яй!..
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Но этого мало, он сейчас сам приедет к вам.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Быть не может!.. Я...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Впрочем, может быть, вы против этого брака?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Господин переводчик, разве я смею? Боже, какое несчастье! Вы знаете, эта моя дочь, сумасбродная Люсиль, она влюблена в некоего Клеонта, а она упряма, признаюсь вам, как пень, и я боюсь...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, не тревожьтесь. Все уладится, лишь только она взглянет на принца. Шепну вам на ухо, только имейте в виду, это величайшая государственная тайна: сын турецкого, султана поразительно похож на этого Клеонта. Я его встречал на улице. Но, однако, сударь, поторопитесь, вам нужно переодеться в турецкое платье
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Как же быть? У меня ничего нет.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): О, сударь, все уже готово. Сейчас явится придворный портной, который вас оденет. Эй!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Да это же мой портной! Как, сударь, это вы?
Портной (Полоумный Журден, Булгаков): Так точно, сударь. Я поступил на службу к его турецкому высочеству. Пожалуйте в спальню.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Эй, господа! Я надеюсь, господа, что у вас все уже в полном порядке? Кроме того, господа, вы сохраните тайну.
Учитель танцев (Полоумный Журден, Булгаков): Не беспокойтесь, сударь. Мы настоящие люди искусства, а потому и служим своим искусством тому, кто нам платит деньги, не вдаваясь в долгие разговоры.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вот и правильно. Итак, идите. Принц сейчас прибудет. Эх, посторонний!.. Как неприятно.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Здравствуйте, сударь.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Коригар комбато.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Виноват?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Амбасу?
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Вы не говорите по-французски? Где-то я видел эту физиономию...
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Мой не понимайт.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Вы турок?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Турок, отвяжитесь. Ой!.. Микоси.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Какой там микоси! Ты — Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Тссс... сударь, ради Бога!