xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Любская (Благородный театр, Загоскин): Живет расчетисто, богат и здешний житель.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Преумный человек! Актер и сочинитель.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Я этого не знал.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да это ничего: Здесь в обществах и жить не могут без него, На всё готов: завесть игру, затеять фанты...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Так Вельский от меня скрывал свои таланты?
Любская (Благородный театр, Загоскин): Что, что?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): По чести! Я совсем не знал об них.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как Вельский? - Что за вздор!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Кто ж Оленькин жених?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да разве жениха не может быть другого? С чего ты взял?
Любская (Благородный театр, Загоскин): Она идет за Посошкова.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Возможно ли!
Любская (Благородный театр, Загоскин): Жених, надеюсь, не худой!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Старик!..
Любская (Благородный театр, Загоскин): Какой старик! Он малый молодой.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Ему за пятьдесят...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Но все единогласно Со мною повторят, что можно даже страстно В него быть влюблену, - племянница сама... Со временем его полюбит без ума.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Когда со временем, так, видно, это значит...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Что, может быть, теперь немного и поплачет, Да слюбится вперед.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Эй! на душу греха Не должно брать.
Любский (Благородный театр, Загоскин): На что ей лучше жениха? Известен всем, умен.
Любская (Благородный театр, Загоскин): И к этому придачи Шестьсот наличных душ, луга, лесные дачи...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): И десять тысяч душ без собственной души Не значат ничего.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Эй, братец, не греши! Не значит ничего богатое именье!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Богатство при слезах - плохое утешенье, Оно должно быть здесь! - Поверь, кто сердцем чист...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Ты судишь, батюшка, как сущий атеист: Ведь деньги божий дар.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): А чаще - наказанье. Но дело не о том. При первом я свиданьи Намерен Волгина порядком побранить: Он дядя Вельскому, и, кажется, шутить Насчет племянника ему бы неприлично...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как! Волгин здесь?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да, здесь! и говорит публично О свадьбе Вельского.
Любский (Благородный театр, Загоскин): С чего ж он это взял? Хоть Вельский сватался...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Но ты ведь отказал?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Не то чтоб отказал... однако не дал слова.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Но если Оленька идет за Посошкова, Так должно отказать.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Я это знаю сам.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Зачем же ты молчишь?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ответ я завтра дам, Всё кончу поутру.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): А что ж тебе мешает Сказать теперь?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Нельзя! Сегодня он играет.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Сегодня? У тебя?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вот то-то и беда! Пришлось молчать. Зато уж после никогда Я Вельскому к себе и ездить не позволю. Лишь нынче б как-нибудь сыграл свою он ролю, А завтра кончено! Решительный отказ!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Я, право, от тебя не ждал таких проказ: Во всех делах твоих и тени нет рассудка.
Любский (Благородный театр, Загоскин): И, полно! Шутишь, брат.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Какая это шутка! Ну, пусть племянница идет за старика, За что ж из Вельского вам делать дурака?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Но мой театр...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Скажи! походит ли на дело? По милости твоей теперь он может смело С утра до вечера с ней роли проходить, Шептать ей на ухо, о страсти говорить, - И это всё сносить ты должен терпеливо.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Конечно, так, мой друг! Ты судишь справедливо, Да как же мой театр?..
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Эй, братец, не шути! Ну, если Оленька задумает уйти?.. Хотя племянница во всем тебе послушна, Но если к Вельскому она неравнодушна...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Недолго до греха!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ты точно, милый, прав! И если б не театр...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Какой несносный нрав! Кой черт! Да что тебя к театру привязало?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Меня?.. По мне, его хоть век бы не бывало, Но делать нечего - и плачу, да люблю: Ведь я, мой друг, один весь город веселю, Так хочешь или нет, а рассылай билеты.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Да, батюшка! Что день, то новые банкеты...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Молчи, жена!
Любская (Благородный театр, Загоскин): Ну, вот! Всегда один ответ. Помилуй, мой отец! Расходам счету нет. Уж этот нас театр доедет непременно.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Пустое! Вздор! - Хотя, признаться откровенно, Он несколько и мне становится тяжел. Что грех таить! С тех пор как я его завел, Покою нет; когда ж дойдет до представленья, Вот тут-то, брат, вертись: костюмы, освещенье... Ну, словом, голова у всех пойдет кругом.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Весь дом в последний раз поставили вверх дном; А сколько извели холстины на кулисы!..
Любский (Благородный театр, Загоскин): Спасибо, что теперь домашние актрисы, А то - хоть из дому беги! С ума сойдешь. Бывало, никого на пробу не сберешь: То некогда прийти, то роля не готова, То на вечер звана, другая нездорова... Поверишь ли? Тоска! - Подчас хоть в петлю рад. Сегодня, например, хоть всё идет на лад, А несмотря на то дрожу, боюсь...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Чего же?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, если мой театр, чего избави боже! Навыворот пойдет? Что делать мне тогда?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): А что! И подлинно, большая ведь беда!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Шути себе, шути! А я меж тем уверен, Что если бы и ты...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Я спорить не намерен, А просто мнение мое тебе скажу: Что ты завел театр, нимало не тужу, Я сам любил играть, но только не для славы. Бывало - в два часа, для собственной забавы, Готов я вытвердить хоть дюжину страниц, Но если эта страсть выходит из границ, То верь, мой друг, придет с веселостью проститься И скуки ждать одной. Тот худо веселится, Кто, смыслу здравому идя наперелом, Забаву делает каким-то ремеслом. Вот сам ты, например, скажи мне, ради бога...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да ты не знаешь, брат, судить-та будут строго. Здесь много знатоков, недолго до беды: Распишут так...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): И вот тщеславия плоды! Чтоб только твой театр хорошим называли, Готов ты уморить племянницу с печали, Замучить сам себя, именье разорить...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Ну, слышишь, батюшка?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да что тут говорить! Бывало, в старину мы резвимся для смеха, А нынче заведи театр - пошла потеха! Волненье страшное, тревога, кутерьма! Хозяева в чаду, актеры без ума; Тот пламенной игрой и чувством удивляет: Забытого детьми Эдипа представляет, А сам детей своих давно уже забыл. На сцене, для другой, один супруг лишь мил, Им дышит, им живет - тогда как в самом деле Действительный супруг лежит больной в постеле. Интригам нет конца, насмешки, сплетни, лесть... А ссоры вздорные нельзя и перечесть: Один желает быть отцом, другой тираном, Тот ролю выплакал, тот взял ее обманом, Та теткой хочет быть, тот просится в слуги, Тому любовника давай - ну, вон беги! И, словом, труппа вся, признаться должно в этом, Прекрасным может быть комическим сюжетом.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Всё это пустяки, мой друг, одни слова! Хоть в этом мне поверь, я труппе всей глава; Так дело ведь мое, чтоб жили мы согласно.
Местонов (Благородный театр, Загоскин): Не верю, милый мой.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Зачем судить пристрастно? Ты прежде посмотри, а после уж брани.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): И вы не ссоритесь?
Любский (Благородный театр, Загоскин): О! Боже сохрани! И знать не знаем мы, что есть на свете ссоры.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Зачем?
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Беда, сударь! Поссорились актеры.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Охти! За что?
Наташа (Благородный театр, Загоскин): А вот, спросите сами их.
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Я вам, сударь, сказал, что грубостей таких Сносить я не хочу.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Играть изволит франта! Тогда как надобно...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Так нет во мне таланта?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я это говорил, еще вам говорю И буду говорить.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Сейчас их помирю. Стыдитесь, господа! На что это похоже! За что вы ссоритесь?
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Мне честь всего дороже, И я не дам себя обидеть никому!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да что, скажите мне!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Прилично ли тому, Кто сам плохой актер...
Любский (Благородный театр, Загоскин): И, как тебе не стыдно!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Торжественно скажу, он хочет, очевидно, Испортить всё.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да что? Добьюсь ли толку я? О чем вы спорите?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так будьте ж вы судья! Он ролю старика взялся без принужденья, Охотой, сам, играть...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Ну, да! Из снисхожденья.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И что ж играет он? Терпенья, право, нет! Наместо старика - мальчишку в двадцать лет.
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): За что ж винить меня? Вините в том натуру, Которая дала такую мне фигуру.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так знайте ж, господин столетний Селадон...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Столетний!..
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, беда!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Что значит этот тон?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Послушайте!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Кому вы это говорите?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): О, верно уж не вам! Вот зеркало, взгляните!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Насмешки, дерзости... но я вам отплачу, Извольте ролю взять, играть я не хочу.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как! Что! Помилуй, брат! Сегодня представленье, А ты...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Чтоб я сносил такие оскорбленья!..
Любский (Благородный театр, Загоскин): Позволь...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Я вам сказал, что честь мне дорога.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да выслушай!..
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Нет, нет! Покорный ваш слуга!
Любский (Благородный театр, Загоскин): В уме ли ты! Постой!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): О, глупое созданье! Поверьте мне, в нем нет и капли дарованья.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ушел! Совсем ушел!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Тем лучше, очень рад!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Зарезал без ножа!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я бьюся об заклад, Что он и смолоду прескверным был актером, Ему под шестьдесят - а хочет быть Линдором.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что делать мне теперь? Весь город приглашен, А наш театр...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Никак попасть не может в тон. Где должно говорить с душой - одни лишь крики.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Эх, братец!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Никогда не ждет своей реплики.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Несносный человек!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Что скажет, то соврет.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да, слышишь ли, злодей! Театр наш не пойдет!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, что вы! Для него? Да это уж безбожно! Неужто заменить Лилеева не можно?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Посмотрим! Говори! Кого ты назовешь?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Хоть это не легко...
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Не вдруг теперь найдешь
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, что молчишь? Скорей зарежь одним уж разом!
Любская (Благородный театр, Загоскин): Послать бы, батюшка, скорей ко всем с отказом.
Любский (Благородный театр, Загоскин): С отказом! Боже мой! Вот дожил до чего!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Позвольте... точно так! Я знаю одного Охотника играть, старинный мой приятель, И дальний родственник... Уездный заседатель...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да, кто такой?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Андрей Степаныч Прямиков. Он был всегда в числе хороших знатоков, И мастер сам играть.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ах, сделай одолженье!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Возьмется ль выучить?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Без всякого сомненья.
Любский (Благородный театр, Загоскин): И! Роля ничего! Решился б только взять...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Она ж невелика, всего страничек пять.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ступай же поскорей!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Я не прощаюсь с вами.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): И я с тобой.
Любский (Благородный театр, Загоскин): А ты куда? Обедай с нами.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Нельзя, мне надобно кой-что распорядить. С тобою должен я о многом говорить.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ох, этот мне театр! Прекрасная забава! Ложись да умирай!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Зато какая слава!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Кто этот Прямиков? Я здесь живу давно, А что-то не слыхал.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Эх, братец, всё равно! Ну, что тут спрашивать? Актера нет другого, Пойдемте, господа! Чай, кушанье готово.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Придется попоздней сегодня нам начать.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Добро, мой друг! За всё ты будешь отвечать.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Не видать, баунька... Ничуть еще!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну где еще чуть! Поди, чай, дорога-то переметенная, все лошадке-то в упор... Прут, чай, шагом.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Да кто, баунька, стрешником-то к нему поехал?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Кто стрешником?.. На чужой уж, мать, подводе поехали; дядя Никон, спасибо, поохотился, нанялся за четвертачок, да чтобы пивца там испить, а то хоть плачь: свой-то, вон, пес работник другую неделю заехал на мельницу и не ворочает.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): А Лизавета-то, баунька, поехала?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Поехала... женино тоже, мать, дело: как было не стретить... О, господи, господи... грехи наши тяжкие, светы наши темные!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Опасается она, поди, баунька, его шибко?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Как бы, кажись, мать, не опасаться! Человек этакой из души гордый, своебышный... Сама ведаешь, родителю своему... и тому, что ни есть, покориться не захотел: бросивши экой дом богатый да привольный, чтобы только не быть ни под чьим началом, пошел в наше семейство сиротское, а теперь сам собою раздышамшись, поди, чай, еще выше себя полагает.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Как не полагать! Может, мнением своим, сударыня, выше купца какого-нибудь себя ставит. Сказывали тоже наши мужички, как он блюдет себя в Питере: из звания своего никого, почесть, себе и равного не находит... Тоже вот в трактир когда придет чайку испить, так который мужичок победней да попростей, с тем, пожалуй, и разговаривать не станет; а ведь гордость-то, баунька, тоже враг человеческий... Может, за нее теперь бог его и наказует: вдруг теперь экую штуку брякнут ему!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Да, эку штуку брякнут!.. Может, и жизни ее не пощадит: немало я над ней, псовкой, выла; слез-то уж ажно не хватает... "Вот, говорю, Ананий Яковлич из Питера съедет; как нам, злодейка, твое дело ему сказывать!" – "Что ж, говорит, мамонька, не твое горе: я в грехе, я и в ответе".
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): А ребенок-то где, баунька? Зыбки-то, словно, не видать.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): В горенку перенесла; вчерася-тко-сь целый день с работницей оттапливала; мне-то ни слова не голчит, а, вестимо, ради того, чтобы не так уж оченно прямо кинулся в глаза Ананью Яковличу.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Знает уж он, чай, баунька... Поди, еще в Питере разболтали ему: хорошее-то слово лежит, а дурное-то бежит.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Нету, родимушка, нету; тоже кто вот из землячков пойдет, пытала я молить да кланяться, чтобы не промолвились о том. Опасно тоже было: человек еще молодой, живет в Питере, услышамши про свое экое приключение, пожалуй, и сам с круга свернет... Не пожалела она, злодейка, ни моей старости, ни его младости!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): То, баунька, хоть бы с себя теперь взять, – баба еще не перестарок; добро бы она в наготе да в нищете жила, так бы на деньгу кинулась; а то, ну-ко, в холе да в довольстве жила да цвела.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Народом это, мать, нынче стало; больно стал не крепок ныне народ: и мужчины и женщины. Я вот без Ивана Петровича... Семь годков он в те поры не сходил из Питера... Почти что бобылкой экие годы жила, так и то: лето-то летенски на работе, а зимой за скотинкой да за пряжей умаешься да упаришься, – ляжешь, живота у себя не чувствуешь, а не то, чтобы о худом думать.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Это, баунька, что? Кто богу хоть бы этим не противен, царю не виноват: я сама, грешница великая, в девках вину имела, так ведь то дело: не с кем другим, с своим же братом парнем дело было; а тут, ну-ко, с барином... Как только смелости ее хватило... И говорить-то с ними, по мне, и то стыдобушка!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Не знаю, кто уж с кем у них заговаривал... Глупая да старая тоже ныне стала... Этта вот по осени болесть-то эта со мной была, так и остатки все иззабыла; а тоже помню, как он в те поры впервые в избу к нам пришел... Я на голбце лежала, соскочила. "Здравствуйте, говорю, ваше благородие!" А Лизунька-то что-то у печки тут возилась. "Здравствуй, говорит, старуха", и прямо к ней. "Твоими бы руками, Лизавета, надо золотом шить, а не кочергами ворочать. Ишь, говорит, какая ты расхорошая". А она, пес, стоит да ухмыляется ему. Я сглупа тоже поклонилась ему. "Благодарим, говорю, батюшко, покорно за ваше ласковое слово..." С этой, что ли, поры у них и пошло, – прах их знает!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Много у них места-то, баунька, и без твоей избы было. В позапрошлую жниву барская помочь была, коли помнишь... Барин целый день-деньской у Лизаветы с полосы не сошел, – все с ней разговаривал.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну вот!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Да, а тут как пошабашили, народ тоже подпил: девки да бабы помоложе, мало еще, кобылы экие, на полосе-то уходились, стали песни петь и в горелки играть. Глядь, и барин к ним пристал: прыгает, как козел, и все становится с твоей Лизаветой в паре и никак ладит, чтоб никто ее не поймал. Дивовали, дивовали мы в те поры: "Чтой-то, мол, это, матоньки мои, барин-то уж очень больно Матренину Лизавету ласкает?"
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ничего я, мать, не знала и не ведала... Слеп, видно, материнской-то глазок на худое в детках. Как бы не у матери родной, а у свекрови злой жила, так не посмела бы этого сделать. Хошь тоже много спасибо и добрым людям: подвели, может, да подстроили...
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Один у нас, голубонька, добрый человек, злодей наш бурмистр Калистрат Григорьич; вся деревня голосит теперь о том, не зажмешь рты-то. Кому теперь, окромя его, наустить господина на женщину замужнюю, а теперь, ну-ко, экими своими услугами да послугами такую над ним силу взял, что на удивленье: пьяный да безобразный, говорят вон дворовые, с праздника откедова приедет, не то, чтобы скрыться от барских глаз, а только то и орет во все горло: "Мне-ста барин все одно, что младший брат: что я, говорит, задумаю, то он и сделает..." Словно, мать, колдовство какое над ним сотворил, – право-тка!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, матушка, мудреное ли это колдовство: человек умный, богатый да лукавый! В те поры, как с злодейкой-то моей это приключилось, он приходит ко мне. "Матрена, говорит, у тебя баба без мужа понесла; мотри, чтобы она над собой али над ребенком чего не сделала, – ты за то отвечать будешь". Я так, мать, и ахнула, ничего того не думаючи и не ведаючи; а она, псовка, и входит на эти слова. Я было накинулась на нее, а он на меня затопал. "Не трожь, говорит, ее; сам барин про то знает и простил ее".
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Едут, баунька, едут!..
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну вот, слава те, царица небесная! Стать было: с хлебом и с солью тоже стретить охота.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Рядом, баунька, Ананий-то Яковлич с Лизаветой сидят. На-ка, глянь, под руки ее высадил; таково ласково; ничего еще, сердешный, видно, не знает!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Вот те, бабушка, купца питерского привез!.. У меня лошадь важная: сто пудов вали на нее, свезет, – верно!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Здравствуй, батюшка, сокол мой ясный!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Кланяйся, брат Ананий Яковлич, и мне в ноги; сделай и мне это почтение...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж, отчего? Можем-с!..
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Вот это, брат, так... ладно... Стариков, брат, уважай... На стариковском, значит, разуме свет держится, аки на китах-рыбах, – верно!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Возьмите уж и вы-с!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Поклонись, дура, сама-то ему в ноги!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Здравствуйте, батюшка, Ананий Яковлич, какой нарядный да хороший стали! Как живете-можете?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ничего-с: поманеньку, бог грехам терпит... Одолжите, пожалуйста, на минуточку кису-то.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): На-те вот вам черта-борова какова... Девки и бабы... значит... иди сюда, лапки! Всем будут подарки...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Пожалуйте-с!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ай, батюшка, благодарствую, красавец мой бриллиантовый!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ну вот, баунька, настоящий тебе старушечий: к лицу будет... оченно пойдет.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Нешто, мати!.. Наряжают да ублажают меня, а я, старая, и поблагодарить-то не умею как хорошенько.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Это для вас теперь... Пожалуйте-с!..
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Вона, мать, гарнитуры-то какие: мы и не видывали здесь этаких. На-ка, и бархатцу-то на оторочку привез. Словно кукла нарядная, будешь ходить у нас в шелках да в бархате.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): А вас, извините на том, не чаял здесь захватить... Позвольте, по крайности, хоть полтинничком поклониться...
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ой, чтой-то судырь-батюшка!.. Оченно вам благодарна...
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): А мне дляче красной шапки не привез? Это уж, брат, не ладно, право!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ныне народ-то прозорлив стал: и без красной шапки понимают человека.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Уж именно, судырь!.. Может, наскрозь видят, кто каков есть человек.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Садись, батюшка, за стол-то... Поди там, вынимай из печи-то, что есетко... Анна Спиридоньевна! Потрапезуй, матка, с нами... Полно, старый хрен, болтаться-то тут тебе, словно мотовило. Залезай в передний-то угол.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Залез, баушка!.. Я те водки привез, ей-богу! Шельма твой Анашка, питерский, ведь, кулак, распоясал мошну на один полштоф да и думает: баста! "Нет, брат, говорю, шалишь! С тетки Матрениным пирогом еще надо водку пить!.." Вот оно, благословенное-то мое!.. Вынимай, баушка, ковши да ендовы!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Пьешь и стаканчиками, – ныне вино-то дорогое!