xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): «Горе вам, лицемеры, яко подобитесь гробам украшенным, иже снаружи являются красны, внутри же полны суть костей мертвых и всякой нечистоты!.. Так и вы извне являетесь человеком праведни, внутри же есте полны лицемерия и беззакония...»
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Правда, правда говорится здесь... ох! эти лицемеры!.. Вот у меня соседка Зарубова... такая богомольная кажется, всякой праздник у обедни, а намеднясь велела загнать своих коров и табун на мои озими — все потоптали, — злодейка...
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Да еще, сударыня, бранит вас повсюду по домам — такая змея... и людям-то своим велит на вас клепать нивесь что — мы хоть рабы, а как услышишь что-нибудь такое, так кровь закипит — так бы и вцепилась ей в волоса...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Продолжай...
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): «Дополняйте же вы меру злодеяния отцов ваших. Змеи, порождение ехиднины, как убежите от огня и суда геенны?»
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Не убежит она... Послушай, Дашка... возьми что-нибудь другое!..
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Из чьего Евангелия прикажете?
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): От Марка.
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): «Сего ради глаголю вам: вся, елика аще молящеся просите, веруйте, яко приемлете; и будет вам. И егда стоите на молитве, прощайте, аще что имате на кого, да и отец ваш, иже на небесех, отпустит вам согрешения ваша...»
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Что это?.. верно, мерзавцы что-нибудь разбили... сбегай-ка да посмотри!..
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ваша хрустальная кружка, с позолоченной ручкой и с вензелем...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Она!
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): В дребезгах лежит на полу...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ах, злодеи! кто разбил — кто этот окаянный?..
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Васька-поваренок!..
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Пошли его сюда... скорей... уж я ему дам, разбойнику, березовой каши.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как ты это сделал, мерзавец... знаешь ли, что она 15 рублей стоит? — эти деньги я у тебя из жалованья вычитаю. Как ты ее уронил, — отвечай же, болван?.. Ну — что ж ты? Говори. Как? ты еще оправдываться хочешь.. эх! брат, в плети его, в плети на конюшню... Вздор! я этим поклонам не верю... убирайся с чертом, прости, боже, мое согрешение... Убирайся... Моя лучшая кружка, с золотой ручкой и с моим вензелем!.. Нельзя ли, Дашка, ее поправить, склеить хоть как-нибудь...
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ни под каким видом нельзя-с.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Экая беда какая.
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Здоровы ли вы, матушка, нынче и хорошо ли почивали... я слышал, что вы долго не засыпали...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Да, батюшка, мне что-то не спалось — я всё думала об моем Юрьюшке... как это он поедет путешествовать, я боюсь за него — вот вы, отцы, не так беспокоитесь об детях!.. а мне так грустно с ним расставаться...
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Неужели вы думаете, что мне легче. Вы ошибаетесь, позвольте мне сказать. Я сына моего не меньше вас люблю; и этому доказательство то, что я его уступил вам, лишился удовольствия быть с моим сыном, ибо я знал, что не имею довольно состояния, чтоб воспитать его так, как вы могли.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Что, батюшка! как ваше дело, что говорит сенат?..
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сенат-с? — до него еще дело не доходило. А всё еще кутят да мутят в уездном суде да в губернском правлении... такие жадные, канальи, эти крючки подьячие, со всей сволочью, что когда туда приедешь, так и обступят — чутье собачье! знают, что у тебя в карманах есть деньги... и вот уж пять лет тянется вся эта комедия... впрочем, для меня совсем не смешная, потому что я действующее лицо!..
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): 152 Знаете ли, Николай Михалыч, я хочу, чтоб Юрьюшка ехал во Францию, а в Германию не заглядывал, — я терпеть не могу немцев! чему у них научишься!.. Все колбасники, шмерцы!..
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Позвольте перервать речь вашу, матушка, немцы хотя в просвещении общественном и отстали от французов, то есть имеют некоторые странности им приличные, в обхождении, не так ловки и развязны, но зато глубокомысленнее французов, и многие науки у них более усовершенствованы, и Юрий, в его лета, очень даже может сам располагать собою, ему 22 года, он уже имеет чин — и прочее...
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Позвольте спросить, Юрий Николаевич поедет морем?
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сохрани бог!.. Нет, ни за что.
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Так ему надо ехать чрез Германию, иначе невозможно, хоть на карту взгляните.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как же быть! А я не хочу, чтоб он жил с немцами, они дураки...
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Помилуйте! у них философия преподается лучше, нежели где-нибудь! Неужто Кант был дурак?..
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сохрани бог от философии! Чтоб Юрьюшка сделался безбожником?..
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Неужели я желаю меньше добра моему сыну, чем вы? Поверьте, что я знаю, что говорю. Философия не есть наука безбожия, а это самое спасительное средство от него и вместе от фанатизма. Философ истинный — счастливейший человек в мире, и есть тот, который знает, что он ничего не знает. Это говорю не я, но люди умнейшие... И всякий тот, кто хотя мало имеет доброго смысла, со мною согласится.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Стало быть, я его совсем не имею... это слишком самолюбиво с вашей стороны... уверяю вас!..
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): 153 Лучше сами поверьте, что отец имеет более права над сыном, нежели бабушка... Я, сжалясь над вами, уступил единственное свое утешение, зная, что вы можете Юрия хорошо воспитать... Но я ожидал благодарности, а не всяких неприятностей, когда приезжаю повидаться к сыну... Вы ошибаетесь очень: Юрий велик уж, он сделался почти мужем и может понимать, что тот, кто несправедлив противу отца, недостоин уважения от сына... Я говорю правду, вы ее не любите — прошу вашего извинения... впрочем, знайте, что я не похож на низких ваших соседей и не могу не говорить о том, что чувствую: я очень огорчен вашим против меня нерасположением... Но что ж делать, вы задели меня за живое: я отец и имею полное право над сыном... Он вам обязан воспитанием и попечением, но я ничем не обязан. Вы платили за него в год по 5 тысяч, содержали в пансионе, — но я сделал еще для вас жертву, которую не всякий отец сделает для тещи, уж не говорю об имении... прошу извинить.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как, и вы можете меня упрекать, ругать, как последнюю рабу, — в моем доме... Ах! Дашка, Дашка, палку.
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сию минуту.
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): О боже мой! может ли сумасшествие женщины дойти до такой степени!..
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Вот что значит, братец, спорить с бабами! А отчего это всё, отчего не мог ты взять просто сына своего от нее: не хотел заплатить 3000 за бумагу крепостную. Ведь она тебе отдавала имение — что за глупое великодушие не брать! — или брать на честное слово, что всё равно. Вот она и сделала условие, что если ты возьмешь к себе сына, так она его лишит наследства, а тебя не сделала опекуном. Что, брат! видно, поздно!..
Николай Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Но ее слово, уверения брата ее — я почему мог отгадать, что они меня обманут?..
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Что, скажи мне, ты шутишь? — честное слово! ха! ха! ха!.. Нынче это нуль по левую сторону единицы.
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Он желает говорить со мною здесь наедине, в это время, — что такое значит? Юрий хочет со мною говорить — об чем? Между нами не может быть и не должно быть ничего такого, что бы нельзя было сказать при свидетелях. Однако ж я не должна опасаться, хотя говорят, что девушки должны бояться мужчин. Зачем мне бояться Юрия?.. Ах! часто, когда на меня устремлял он свои взоры неподвижные, светлые, — что-то чудное происходило в груди моей; сердце билось. Быть может, он в меня влюблен? Нет! нет! сему не случиться никогда! я не верю этой любви. Он не может на мне жениться, так на что ему безнадежною страстью себя мучить. Зеркало мне говорит, что я хороша собой, что могу нравиться, но он, он столько знал красавиц лучше меня. И если бы это было в самом деле, если я любима, то он должен столько уважать меня, он должен думать, что добродетель не позволит мне явно отвечать ему, — к тому ж я, кажется, не показала ему ничего такого, что бы могло возбудить его страсти; неужели он приметил биение моего сердца. Ах! нет!.. он сам, Юрий, был со мной всегда мрачен, холоден, он вряд ли способен любить нежно... Но зачем ему было свидание?.. это письмо!.. не понимаю, чего хотел он... Но вот луна взошла, всё тихо и прохладно — а он нейдет. Как я глупо сделала, что пришла сюда, непонятное влечение управляло моими шагами. Что если нас увидят вместе... моя честь погибла — о, безумная!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Любовь!.. вы здесь уже!..
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ах!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Вы испугались?
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Нет... вы мне что-то хотели сказать — я готова слушать — со вниманием.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): 155 Да — я много хотел сказать вам... вы помните: с тех пор, как мы с вами знакомы, вы никогда не отказывались от маловажной и легкой для вас просьбы моей... теперь... я вас прошу дать мне честное слово, сказать мне правду, правду чистую — как ваше сердце...
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Мое слово?.. Хорошо.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Прошедшую ночь, когда по какому-то чудному случаю я уснул спокойно, удивительный сон начал тревожить мою душу: я видел отца, бабушку, которая хотела, чтоб я успокоил ее старость на счет благополучия отца моего, — с презреньем отвернулся я от корыстолюбивой старухи... и вдруг ангел-утешитель встретился со мной, он взял мою руку, утешил меня одним взглядом, одним неизъяснимым взглядом обновил к жизни... и... упал в мои объятья. Мысли, в которых крутилась адская ненависть к людям и к самому себе, — мысли мои вдруг прояснились, вознеслись к небу, к тебе, создатель, я снова стал любить людей, стал добр по-прежнему. Не правда ли, это величайшее под луною благодеяние? И знаешь ли еще, Любовь, в этом утешителе, в этом небесном существе, — я узнал тебя!.. Ты блистала в чертах его, это была ты, прекрасная, как теперь... никто на свете, ни самый ад меня не разуверит!.. Ах! это была минута, но минута блаженная, — это был сон, но сон божественный!.. Послушай, Любовь, теперь исполни свое обещание, отвечай как на исповеди, может ли этот сон осуществиться... умоляю тебя всем, чем ты дорожишь теперь или когда-нибудь будешь дорожить, — говори как на исповеди... знай, что одно твое слово, одно слово, может много сделать добра и зла... И ты молчишь!.. Любовь...
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Нет!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как! что нет, говори, что нет!..
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сон твой никогда не сбудется!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): 156 Небо! что она хочет делать?.. Скажи: да!.. Отчего не хочешь сказать: да... это слово, этот звук мог бы восстановить мою жизнь, возродить меня к счастью! Ты не хочешь? — что я тебе сделал, за что так коварно мстишь мне, неужели женщина не может любить, неужели она не радуется, когда видит человека, ей обязанного своим блаженством, — когда знает, что это стоит одного слова, хотя бы оно выходило и не от сердца... скажи: да!
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Нет.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): И в тебе есть совесть?..
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Я не могу сказать: да. На что искушать тебя: моим ты никогда, никогда не будешь — узы родства, которые связывают нас вместе, разрывают сердца наши... забудь свои мечты! Ты не хочешь погубить бедную девушку, не правда ли? — так забудь свои безумные желанья, забудь их!.. Ты поедешь в чужие края, разные, новые предметы развлекут твои мысли, тебе понравится другая...
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Я не поеду... у ног твоих, я говорю тебе, у ног твоих счастье целой жизни человека — не раздави безжалостно!.. А если ты меня отвергнешь, — ах, то, верно, никакая дева не будет больше мне нравиться — я окаменею, быть может, навеки.
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Посмотри, брат мой, как прекрасен взошедший месяц, какая тихая, светлая гармония в усыпающей природе, — а в груди твоей бунтуют страсти, страсти жестокие, мятежные, противные законам. Посмотри на эти рассеянные облака, светлые, как минуты удовольствий, и мимолетные, как они; посмотри, как проходят эти путники воздушные... Перестань страдать, друг мой, — полно!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ах!.. Какие звуки, они поразили мою душу... кто их произвел... не с неба ли, не из ада ли... нет... но вот опять... опять... всесильный бог!.. Пускай весь мир на нас обрушится: я люблю тебя. Скажи и ты: люблю!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Не верю... не обманешь — я прочел в глазах твоих... только... я недоволен... скажи: люблю!
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Зачем тебе признанье, если ты прочел всё в глазах моих!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Я любим — любим — любим — теперь все бедствия земли осаждайте меня — я презираю вас: она меня любит... она, такое существо, которым бы гордилось небо... и оно мне принадлежит! Как я богат!.. Ты не знаешь, девушка, как много добра сделала ты в сию минуту... О, если бы мой отец видел это, как восхитился бы он взаимным пламенем двух сердец.
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Твой отец!.. Что ты говоришь?..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Да, да... ты говоришь правду, я не должен никому об этом сказывать, всё восхищение, вся сладость сих незабвенных минут должны остаться здесь, здесь, в груди моей — всякий день я буду упиваться воспоминанием, ни одно горькое чувство ненависти и раскаяния не проникнет туда, где я схороню мое сокровище... Теперь один поцелуй на прощанье. О!!!.. я слишком счастлив для человека!..
Любовь (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как он любит... добрый юноша!.. Кажется, я ничего дурного не сделала, ни одно преступление не тяготеет на мне, мне не в чем упрекнуть себя... а сердце бьется и трепещет как птичка, попавшаяся в сеть нечаянно!.. Однако ночь сгущается, и месяц дошел до половины небес. Меня будут искать везде, — а здесь так пусто, страшно... Ангел-хранитель! не допусти случиться чему-нибудь с бедной девушкой, она предается тебе, прости ей слабости... и охрани от нечистого духа.
Кий (Хорев, Сумароков): Ужель к отшествию?..
Сталверх (Хорев, Сумароков): Готово всё теперь. Но ты обманам сим не верь, о князь, не верь! С отшествием ея беда во град готова. Завлох, приявши дочь, не сдержит данна слава И с тою ж яростью пойдет против у стен. Брегися, государь, нечаянных измен!
Кий (Хорев, Сумароков): Любезну зрети дочь чрез таковое средство, Преобратится лесть ему же в пуще бедство. Что может, рассуди, изменник учинить? Народ бесчисленный удобно ль возмутить, В котором множество мне сердцем покоренно? Владычество мое любовью утвержденно, Меня мои раби непринужденно чтят, Мне верности давно их внутренну явят. Хотя моя рука от старости слабеет И хладна кровь во мне сил прежних не имеет, Возлюбленный мой брат, наследник мой и сын, Соизволение прещедрых мне судьбин Своею силою исполнит и с размаху Против врагов моих пойдет, как лев, без страху.
Сталверх (Хорев, Сумароков): Великий государь! Но мужество его Ты будешь ли иметь наместо своего?
Кий (Хорев, Сумароков): Сумнения в том нет. Строптивые соседы По Северу гласят до волн его победы. Сармация дрожит руки его меча. Орда, как ветра прах, бежит его плеча. Недавно от него бесстрашные народы Текли через леса, чрез горы и чрез воды. Казалось им, что он всю землю мот потрясть И всю вселенную России дать под власть. Или, что знают все, Сталверху неизвестно? Дела Хоревовы гласятся повсеместно.
Сталверх (Хорев, Сумароков): Весь Север знает то. Но он велик — себе. Коль славен мужеством, толь вреден он тебе.
Кий (Хорев, Сумароков): Хорев?.. мой брат?.. мой сын… Хорев меня обманет? Опомнися: Хорев против меня восстанет?
Сталверх (Хорев, Сумароков): А если будет так, что скажешь ты тогда? Раскаянье живет и поздно иногда. Питай водами лавр, доколе не увянет, И скройся грозных туч, доколе гром не грянет,
Кий (Хорев, Сумароков): Чем можешь ты меня, Сталверх, уверить в том? И предвещаешь ты, скажи, какой мне гром?
Сталверх (Хорев, Сумароков): Внемли, что я внимал, и рассуждай бесстрастно, Правдиво ли мое сумненье иль напрасно. Когда я шел сюда, Хорев отселе шел И из чертогов сих с собой Оснельду вел, Которая тебя убийцей называла И, плача, вот какой совет она давала: «Коль надобна, мой князь, тебе любовь моя, Так будь Завлоху друг, а я по смерть твоя». Услыша странное, я тотчас утаился, Чтоб ясно разговор начатый мне открылся. Он ей ответствовал: «Что зляй сего оказать?! Я кровь отцов твоих взнесу на трон опять. И, восприяв с тобой страны сея державу, Твой род возобновлю, воздвигну падшу славу».
Кий (Хорев, Сумароков): Сталверх! Ты верен мне, но дело таково Восходит выше сил понятья моего. Кому на свете сем вдруг верити возможно? Хочу равно и ложь и истину внимать И слепо никого не буду осуждать. Мятусь, и лютого злодея видя в горе. Князь — кормщик корабля, власть княжеская — море, Где ветры, камни, мель препятствуют судам, Желающим пристать к покойным берегам. Но часто кажутся и облаки горами, Летая вдалеке по небу над водами, Которых кормщику не должно обегать; Но горы ль то иль нет, искусством разбирать. Хоть все б вещали мне, там горы, мели тамо, Когда не вижу сам, плыву без страха прямо.
Кий (Хорев, Сумароков): Примай оружие, се долг тебя зовет, И слава на полях тебя с победой ждет, Котора много раз венцы тебе сплетала, Когда твоя рука в народы смерть метала. Вели в трубы гласить и на врагов восстань, Кинь в ветры знамена и исходи на брань, Ступай и победи и возвратися славно, Как с Скифския войны под лаврами недавно.
Хорев (Хорев, Сумароков): Науке бранной ты Хорева сам учил, Я имя славное тобою получил, И ты пять лет мне сам свидетель был вседневно, Страшился ль я когда врагов во время гневно? Как стал ты немощен, я твой наместник стал И воинством уже я сам повелевал, В трудах и подвигах возрос и укрепился И беспокойствовать бесскучно научился. Но сколько воинов смерть алчна пожрала? Возбудит ли вдовам супругов их хвала, Что в мужестве своем с мечми в руках заснули И трубы их в крови противничьей тонули! Колико в снедь зверям отцов, супругов, чад Повержено мечем? Колико душ взял ад? Когда на жертву нас злой смерти долг приносит, Помрем; но .жертвы сей теперь она не просит, Когда народ спасти не можно без нея, Мы в пропасть снидем все, и первый сниду я Но ныне страха нет народу и короне, А меч дается нам лишь только к обороне.
Кий (Хорев, Сумароков): Когда Завлох дерзнул сей город осадить, Так должно воинство ко брани учредить.
Хорев (Хорев, Сумароков): Он дочери своей одной от нас желает, А прочее нам всё безбранно оставляет. Ты сам пред сим часом людей своих щадил. Что сталося, что вдруг ты мысли пременил?
Кий (Хорев, Сумароков): Нет, князь, нейти на брань не ту вину имеешь, Что ты о воинстве печешься и жалеешь, — Твою я вижу мысль и что в уме твоем, О чем ты сетуешь в смятении своем: Ты хочешь, чтоб княжна свободу восприяла.
Хорев (Хорев, Сумароков): Хотя бы и того душа моя желала, Чтоб нам во тишине, а ей во воле жить, Желаньем сим тебя могу ли прогневить? Щедрота похвалы в победах умножает И человечество в душах изображает. Или подобиться во бранных действах нам В пустынях ужасно воюющим зверям, Которы никакой пощады не имеют? Не их примеры нам во бранях быть довлеют. Довольно в варварстве мы кровь свою пием, Когда по должности друг друга мы бием И защищение с отмщением мешаем. Под видом мужества мы зверство возвышаем. Какое имя ты, лесть груба, злу дала? Убийство и грабеж геройством назвала!
Кий (Хорев, Сумароков): Но если мщения Оснельда не забудет И ежели супруг ея таков мне будет, Как прежде был Хорев трепещущим ордам, Текущим от него по блатам и водам?
Хорев (Хорев, Сумароков): Привыкшие давно народы побеждати Не могут над собой победы ожидати. А ты, о государь, не жди моих измен! В сей час, в сей злейший час иду из градских стен И, ежели рука не дрогнет среди бою, Я буду под стеной с Завлоховой главою.
Кий (Хорев, Сумароков): Нельзя поверити, чтоб он изменник был И чтобы милости родительски забыл. Против у честности всегда любовь безмочна: Хоревова душа чиста и непорочна.
Астрада (Хорев, Сумароков): Глас трубный с градских стен полки на брань зовет. Или Оснельде, князь, уже свободы нет, Котору ты хотел освободити с честью? Она обманута надежды гневной лестью, Надеждой усладясь, горчайши слезы льет И, очи возводя на небо, вопиет, Чтоб небо сжалилось, чтоб боги смерть послали И данную б ей жизнь к себе возвратно взяли. Оставь отмщение, не буди в нем толь тверд И, сколько счастлив ты, будь столько милосерд, Отри от глаз ея лиющиеся реки И вспомни, что и мы такие ж человеки, Хотя нас брани бог тебе и покорил И, счастье наше взяв, им Кия одарил. И если ты его понудишь прогневиться, Так может и тебе подобное явиться. Благая смертным часть хвалы не принесет: И счастье и беды всем небо подает; Одним лишь тем тебе прославиться удобно, Что добродетелен и царствуешь незлобно.
Кий (Хорев, Сумароков): Я ею огорчен. Довольно и того Блаженства ныне ей от гнева моего, Что вольности ея оставшей не отъемлю. Я больше жалобы Оснельдиной не внемлю.
Астрада (Хорев, Сумароков): Пошлите казни все на мя, о боги, вдруг И выньте из меня стесненный в теле дух!
Астрада (Хорев, Сумароков): Нет помощи нигде, спасения не видно; Кий уши отвратил от жалобы бесстыдно; Надежды больше нет. Любезный твой Хорев Сбирает воинство, рыкая так, как лев.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Хорев в ружье! О льстец! И ты встаешь бесчинно На сердце, кое, ах, ни в чем тебе не винно, Но винно пред отцем, что ты ему стал мил Противу совести, когда в том долг претил? Пускай бы кем иным рвалась моя утроба И отверзалась мне рукой изной дверь гроба, А то тобой, тобой, кого я толь люблю. Последнюю мою надежду я гублю.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Смотри И веселись страданьями моими И буди восхищен заразами прямыми! Отдай ту власти часть, котору мне сулил, Ругаясь надо мной, кто вправду будет мил
Хорев (Хорев, Сумароков): Скажи и научи, что мне сказать, драгая, От повеления мне данна избегая? Без рассуждения я всё сказать хощу И меч в влагалище пред войском обращу. Бесчестье только я бессилен лишь носити: Сего, дражайшая, мне легче смерть вкусити. Бесчестием тебе кто станет угождать, Достоин ли, скажи, тобою обладать? С бесславьем смешана любовнице услуга, Помысли, какова сулит, ей дать супруга.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Ступай и побеждай, не буду я претить И не стараюся твоих побед затмить; Но взглянешь ли на лавр веселыми глазами, Который орошен моими весь слезами?
Хорев (Хорев, Сумароков): Пошлите, боги, смерть скоряй мой дух извлечь И выньте из руки моей кровавый меч, Чтоб слава многих лет, мгновенно не упала И честь моя, к стыду, в любви не утопала, Иль истребите вы во внутренней любовь И лишь к одной войне воспламеняйте кровь!
Оснельда (Хорев, Сумароков): Почто богам, почто о помощи вещаешь? Уже и без того любви не ощущаешь; Когда бы рок тебе любить меня велел, Так ты б тогда меня и слез моих жалел, Которы пред тобой в отчаянии трачу. Ты в ярости своей не видишь, как я плачу.