xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он очень мил, очень мил!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Оно, конечно, его расположение родственное... А ведь как хотите... близость-то такой очаровательной женщины в молодые его года... ведь ночи не спит, придет от вас, мечется, мечется...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он к вам доверчив, он от вас своих чувств не скрывает?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Грех бы ему было. Да ведь чувства-то его детские.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, конечно, детские... Ему еще во всем нужны руководители. Под руководством умной женщины он со временем... да, он может...
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поруководите его! Ему это для жизни очень нужно будет. Вы такая добрая...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да, добрая. Но ведь это, вы знаете, ведь это опасно; можно и самой... увлечься.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы, право, такая добрая.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы, я вижу, очень его любите.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Один, как не любить!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так давайте его любить вместе.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы меня заставите завидовать сыну. Да, именно он себе счастье нашел в вашем семействе. Однако мне и домой пора. Не сердитесь на меня за мою болтовню... А беда, если сын узнает, уж вы меня не выдайте. Иногда и стыдно ему, что у меня ума-то мало, иногда бы и надо ему сказать: какие вы, маменька, глупости делаете, а ведь не скажет. Он этого слова избегает из почтения к родительнице. А уж я бы ему простила, только бы вперед от глупостей остерегал. Прощайте, Клеопатра Львовна!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прощайте, душа моя, Глафира Климовна! На днях я к вам, мы с вами еще потолкуем о Жорже.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какая болтушка! Ну, если б услыхал ее сын, не сказал бы ей спасибо. Он так горд, подходит ко мне с такой холодною почтительностью, а дома вон что делает. Значит, я могу еще внушить молодому человеку истинную страсть. Так и должно быть. В последнее время, конечно, очень был чувствителен недостаток в обожателях; но ведь это оттого, что окружающие меня люди отжили и износились. Ну, вот, наконец-то. А, мой милый! Теперь я буду смотреть за тобой. Как он ни робок, но истинная страсть должна же прорываться. Это очень интересно наблюдать, когда вперед знаешь, что человек влюблен в тебя. Подите, подите сюда. Что же вы стоите? Разве племянники ведут себя так?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Здравствуйте, Клеопатра Львовна, с добрым утром.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Браво! Как это вы осмелились наконец, я удивляюсь!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я очень робок.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Будьте развязнее! Чего вы боитесь? Я такой же человек, как и все. Будьте доверчивее, откровенней со мной, поверяйте мне свои сердечные тайны! Не забывайте. что я ваша тетка.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я был бы откровеннее с вами, если бы...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Если б что?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Если б вы были старуха.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что за вздор такой! Я совсем не хочу быть старухой.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И я тоже не желаю. Дай вам бог цвести как можно долее. Я говорю только, что мне тогда было бы не так робко, мне было бы свободнее.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего же? Садитесь сейчас ко мне ближе и рассказывайте все откровенно, отчего вам было бы свободнее, если б я была старухой.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): У молодой женщины есть свои дела, свои интересы; когда же ей заботиться о бедных родственниках! А у старухи только и дела.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего ж молодая не может заботиться о родных?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Может, но ее совестно просить об этом; совестно надоедать. У ней на уме веселье, забавы, развлечения, а тут скучное лицо племянника, просьбы, вечное нытье. А для старухи это было бы даже удовольствием; она бы ездила по Москве, хлопотала. Это было. бы для нее , и занятие от скуки, и доброе дело, которым она после могла бы похвастаться.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, если б я была старуха, о чем бы вы меня попросили?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да. если б вы были; а ведь вы не старуха, а напротив, очень молодая женщина. Вы меня ловите.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все равно, все равно, говорите!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, не все равно. Вот, например, я знаю, что вам стоит сказать только одно слово Ивану Иванычу, и у меня будет очень хорошее место.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, я думаю, что довольно будет одного моего слова.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но я все-таки не буду беспокоить вас этой просьбой.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Потому, что это было бы насилие. Он так вами очарован.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы думаете?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я знаю наверное.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какой вы всеведущий. Ну, а я?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж это ваше дело.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он не ревнив, это странно.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он не смеет отказать вам ни в чем. Потом, ему ваша просьба будет очень приятна; заставить вас просить — все равно что дать ему взятку.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все это вздор, фантазии! Так вы не желаете, чтоб я за вас просила?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Решительно не желаю. Кроме того, мне не хочется, быть у вас в долгу. Чем же я могу заплатить вам?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А старухе чем вы заплатите?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Постоянным угождением: я бы ей носил собачку, подвигал под ноги скамейку, целовал постоянно руки, поздравлял со всеми праздниками и со всем, с чем только можно поздравить. Все это только для старухи имеет цену.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, конечно.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Потом, если старуха действительно добрая, я мог бы привязаться к ней, полюбить ее.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А молодую разве нельзя полюбить?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Можно, но не должно сметь.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Наконец-то!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И к чему же бы это повело? Только лишние страдания.
Человек (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Иван Иваныч Городулин-с.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я пойду к дядюшке в кабинет, у меня есть работа-с.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Проси!
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Имею честь представиться.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хорош, хорош! Садитесь! Каким ветром, какой бурей занесло вас ко мне?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ветром, который у меня в голове, и бурей страсти, которая бушует в моем сердце.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благодарю. Очень мило с вашей стороны, что вы не забыли меня, заброшенную, покинутую.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Где он? Где тот несчастный, который вас покинул? Укажите мне его! Я нынче в особенно воинственном расположении духа.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы первый, вас-то и надобно убить, или что-нибудь другое.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж лучше что-нибудь другое.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я уж придумала вам наказание.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Позвольте узнать. Объявите решение, без того не казнят. Если вы решили задушить меня в своих объятиях, я апеллировать не буду.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, я хочу явиться к вам просителем.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): То есть поменяться со мной ролями?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разве вы проситель? вы сами там где-то чуть ли не судья.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так, так-с. Но перед дамами я всегда...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Полно вам болтать- то. У меня серьезное дело.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Слушаю-с.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Моему племяннику нужно...
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что же нужно вашему племяннику? Курточку, панталончики?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы мне надоели. Слушайте и не перебивайте! Мой племянник совсем не ребенок, он очень милый молодой человек, очень хорош собой, умен, образован.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тем лучше для него и хуже для меня.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ему нужно место.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какое прикажете?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разумеется, хорошее! У него отличные способности.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отличные способности? Жаль! С отличными способностями теперь некуда деться; он остается лишний. Такие все места заняты: одно Бисмарком, другое Бейстом [1].
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Послушайте, вы меня выведете из терпения, мы с вами поссоримся. Говорите, есть ли у вас в виду место?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Для обыкновенного смертного найдется.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И прекрасно.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нам люди нужны. Позвольте мне хоть одним глазком взглянуть на этот феномен: тогда я вам скажу определительно, на что он годен и на какое место можно будет его рекомендовать.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Егор Дмитрич! Жорж! Подите сюда. Я вас оставлю с ним на несколько времени. Вы после зайдите ко мне! Я вас подожду в гостиной. Представляю вам моего племянника. Егор Дмитрич Глумов. Иван Иваныч хочет с вами познакомиться.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы служите?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Служил, теперь не служу, да и не имею никакой охоты.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уменья не дал бог. Надо иметь очень много различных качеств, а у меня их нет.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Мне кажется, нужно только ум и охоту работать.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Положим, что у меня за этим дело не станет, но что толку с этими качествами? сколько ни трудись, век будешь канцелярским чиновником. Чтобы выслужиться человеку без протекции, нужно совсем другое.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А что же именно?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не рассуждать, когда не приказывают, смеяться, когда начальство вздумает сострить, думать и работать за начальников и в то же время уверять их со всевозможным смирением, что я, мол, глуп, что все это вам самим угодно было приказать. Кроме того, нужно иметь еще некоторые лакейские качества, конечно в соединении с известной долей грациозности: например, вскочить и вытянуться, чтобы это было и подобострастно и неподобострастно, и холопски и вместе с тем благородно, и прямолинейно, и грациозно. Когда начальник пошлет за чем-нибудь, надо уметь производить легкое порханье, среднее между галопом, марш-марш и обыкновенным шагом. Я еще и половины того не сказал, что надо знать, чтоб дослужиться до чего-нибудь.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прекрасно. То есть все это очень скверно, но говорите вы прекрасно; вот важная вещь. Впрочем, все это было прежде, теперь совсем другое.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что-то не видать этого другого-то. И притом, все бумага и форма. Целые стены, целые крепости из бумаг и форм. И из этих крепостей только вылетают, в виде бомб, сухие циркуляры и предписания.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как это хорошо! Превосходно, превосходно! Вот талант!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я очень рад, что вы сочувствуете моим идеям. Но как мало у нас таких людей!
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нам идеи что! Кто же их не имеет, таких идей? Слова, фразы очень хороши. Знаете ли, вы можете сделать для меня великое одолжение.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все, что вам угодно.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Запишите все это на бумажку!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извольте, с удовольствием. На что же вам?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вам-то я откроюсь. Мы с вами оба люди порядочные и должны говорить откровенно. Вот в чем дело: мне завтра нужно спич говорить за обедом, а думать решительно некогда.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извольте, извольте!
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сделайте для меня это по-дружески.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Стоит ли говорить, помилуйте! Нет, вы дайте мне такую службу, где бы я мог лицом к лицу стать с моим меньшим братом. Дайте мне возможность самому видеть его насущные нужды и удовлетворять им скоро и сочувственно.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отлично, отлично! Вот уж и это запишите! Как я вас понимаю, так вам, по вашему честному образу мыслей, нужно место смотрителя или эконома в казенном или благотворительном заведении?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Куда угодно. Я работать не прочь и буду работать прилежно, сколько сил хватит, но с одним условием: чтобы моя работа приносила действительную пользу, чтобы она увеличивала количество добра, нужного для благосостояния массы. Переливать из пустого в порожнее, считать это службой и получать отличия — я не согласен.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж и это бы кстати: "Увеличивать количество добра". Прелесть!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хотите, я вам весь спич напишу?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Неужели? Вот видите, долго ли порядочным людям сойтись! Перекинули несколько фраз — и друзья. А как вы говорите! Да, нам такие люди нужны, нужны, батюшка, нужны! Заезжайте завтра ко мне часу в двенадцатом. Очень приятно, очень приятно.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А, ты здесь! Поди сюда! Крутицкий давеча заезжал ко мне посоветоваться об одном деле. Добрый старик! Он там написал что-то, так нужно ему обделать, выгладить слог. Я указал на тебя. Он у нас в кружке не считается умным человеком и написал, вероятно, глупость какую-нибудь, но ты, когда увидишься с ним, польсти ему несколько.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот, дядюшка, чему вы меня учите.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Льстить нехорошо, а польстить немного позволительно. Похвали что-нибудь из пятого в десятое, это приятно будет старику. Он может вперед пригодиться. Ругать его будем мы, от этого он не уйдет, а ты все-таки должен хвалить, ты еще молод. Мы с тобой завтра к нему поедем. Да, вот еще одно тонкое обстоятельство. В какие отношения ты поставил себя к тетке?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я человек благовоспитанный, учтивости меня учить не надо.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну вот и глупо, ну вот и глупо. Она еще довольно молода, собой красива, нужна ей твоя учтивость! Врага, что ли, ты нажить себе хочешь?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я, дядюшка, не понимаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не понимаешь, так слушай, учись! Слава богу, тебе есть у кого поучиться. Женщины не прощают тому, кто не замечает их красоты.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да, да! Скажите! Из ума вон!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): То-то же, братец! Хоть ты и седьмая вода на киселе, а все-таки родственник; имеешь больше свободы, чем просто знакомый; можешь иногда, как будто по забывчивости, лишний раз ручку поцеловать, ну, там глазами что-нибудь. Я думаю, умеешь?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не умею.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Экий ты, братец! Ну, вот так.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Полноте, что вы! Как это можно!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, да ты перед зеркалом хорошенько поучись. Ну, иногда вздохни с томным видом. Все это немножко щекочет их самолюбие!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покорнейше вас благодарю
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да и для меня-то покойнее. Пойми, пойми!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Опять не понимаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Она женщина темперамента сангвинического, голова у ней горячая, очень легко может увлечься каким-нибудь франтом, черт его знает что за механик попадется, может быть, совсем каторжный. В этих прихвостнях Бога нет. Вот оно куда пошло! А тут, понимаешь ты, не угодно ли вам, мол, свой, испытанный человек. И волки сыты, и овцы целы... Ха, ха, ха! Понял?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ума, ума у вас, дядюшка!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Надеюсь.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А вот еще обстоятельство! Чтоб со стороны не подумали чего дурного, ведь люди злы, вы меня познакомьте с Турусиной. Там уж я открыто буду ухаживать за племянницей, даже, пожалуй, для вас, если вам угодно, посватаюсь. Вот уж тогда действительно будут и волки сыты, и овцы целы.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот, вот, вот! Дело, дело!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Клеопатре Львовне мы, разумеется, не скажем про Турусину ни слова. Не то что ревность, а, знаете, есть такое женское чувство.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кому ты говоришь! Знаю, знаю. Ни-ни-ни! и заикаться не надо.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Когда же мы к Турусиной?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Завтра вечером. Ну, теперь ты знаешь, что делать тебе?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что делать? Удивляться уму вашему.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Через две недели он будет определен.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Через две недели я вас поцелую.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А, Иван Иваныч! Я к вам заезжал сегодня, я хотел дать вам совет по клубному делу.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извините, Нил Федосеич, некогда. До свиданья.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так поедемте вместе, я вам дорогой. Мне в сенат нужно.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Целуйте ручку, ваше дело улажено.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вас не просил.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нужды нет, я сама догадалась.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благодарю вас.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Куда же вы?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Домой. Я слишком счастлив. Я побегу поделиться моей радостью с матерью.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы счастливы? Не верю.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Счастлив, насколько можно.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Значит, не совсем; значит, вы еще не всего достигли?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Всего, на что только я смел надеяться.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, вы говорите прямо: всего ли вы достигли?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Чего же мне еще! Я получу место..
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не верю, не верю. Вы хотите в таких молодых годах показать себя материалистом, хотите уверить меня, что думаете только о службе, о деньгах.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Клеопатра Львовна...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хотите уверить, что у вас никогда не бьется сердце, что вы не мечтаете, не плачете, что вы не любите никого.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Клеопатра Львовна, я не говорю этого.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А если любите, можете ли вы не желать, чтобы и вас любили?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я не говорю этого.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы говорите, что всего достигли.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я достиг всего возможного, всего, на что я могу позволить себе надеяться.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Значит, вы не можете позволить себе надеяться на взаимность. В таком случае, зачем вы даром тратите ваши чувства? Ведь это перлы души. Говорите, кто эта жестокая?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но ведь это пытка. Клеопатра Львовна.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Говорите, негодный, говорите сейчас! Я знаю, я вижу по вашим глазам, что вы любите. Бедный! Вы очень, очень страдаете?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы не имеете права прибегать к таким средствам. Вы знаете, что я не посмею ничего скрыть от вас.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кого вы любите?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сжальтесь!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Стоит ли она вас?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Боже мой, что вы со мною делаете!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Умеет ли она оценить вашу страсть, ваше прекрасное сердце?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хоть убейте меня, я не смею!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Смелее, мой друг, смелее!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кого люблю я?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вас!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах!