xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Ну смотри ж, бездельник. Я, командор, прошу тебя прийти К твоей вдове, где завтра буду я, И стать на стороже в дверях. Что? будешь? О боже!
Лепорелло (Каменный гость, Пушкин): Что? я говорил...
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Уйдем.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Я приняла вас, Дон Диего; только Боюсь, моя печальная беседа Скучна вам будет: бедная вдова, Все помню я свою потерю. Слезы С улыбкою мешаю, как апрель. Что ж вы молчите?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Наслаждаюсь молча, Глубоко мыслью быть наедине С прелестной Доной Анной. Здесь – не там, Не при гробнице мертвого счастливца – И вижу вас уже не на коленах Пред мраморным супругом.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Дон Диего, Так вы ревнивы. – Муж мой и во гробе Вас мучит?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я не должен ревновать. Он вами выбран был.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Нет, мать моя Велела мне дать руку Дон Альвару, Мы были бедны, Дон Альвар богат.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Счастливец! он сокровища пустые Принес к ногам богини, вот за что Вкусил он райское блаженство! Если б Я прежде вас узнал, с каким восторгом Мой сан, мои богатства, всё бы отдал, Всё за единый благосклонный взгляд; Я был бы раб священной вашей воли, Все ваши прихоти я б изучал, Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь Была одним волшебством беспрерывным. Увы! – Судьба судила мне иное.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Диего, перестаньте: я грешу, Вас слушая, – мне вас любить нельзя, Вдова должна и гробу быть верна. Когда бы знали вы, как Дон Альвар Меня любил! о, Дон Альвар уж верно Не принял бы к себе влюбленной дамы, Когда б он овдовел. – Он был бы верн Супружеской любви.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Не мучьте сердца Мне, Дона Анна, вечным поминаньем Супруга. Полно вам меня казнить, Хоть казнь я заслужил, быть может.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Чем же? Вы узами не связаны святыми Ни с кем. – Не правда ль? Полюбив меня, Вы предо мной и перед небом правы.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Пред вами! Боже!
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Разве вы виновны Передо мной? Скажите, в чем же.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Нет! Нет, никогда.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Диего, что такое? Вы предо мной не правы? в чем, скажите.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Нет! ни за что!
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Диего, это странно: Я вас прошу, я требую.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Нет, нет.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): А! Так-то вы моей послушны воле! А что сейчас вы говорили мне? Что вы б рабом моим желали быть. Я рассержусь, Диего: отвечайте, В чем предо мной виновны вы?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Не смею. Вы ненавидеть станете меня.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Нет, нет. Я вас заранее прощаю, Но знать желаю...
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Не желайте знать Ужасную, убийственную тайну.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Ужасную! вы мучите меня. Я страх как любопытна – что такое? И как меня могли вы оскорбить? Я вас не знала – у меня врагов И нет и не было. Убийца мужа Один и есть.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Идет к развязке дело! Скажите мне, несчастный Дон Гуан Вам незнаком?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Нет, отроду его Я не видала.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Вы в душе к нему Питаете вражду?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): По долгу чести. Но вы отвлечь стараетесь меня От моего вопроса. Дон Диего – Я требую...
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Что, если б Дон Гуана Вы встретили?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Тогда бы я злодею Кинжал вонзила в сердце.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Дона Анна, Где твой кинжал? вот грудь моя.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Диего! Что вы?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я не Диего, я Гуан.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): О боже! нет, не может быть, не верю.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я Дон Гуан.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Неправда.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я убил Супруга твоего; и не жалею О том – и нет раскаянья во мне.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Что слышу я? Нет, нет, не может быть.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я Дон Гуан, и я тебя люблю.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Где я?.. где я? мне дурно, дурно.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Небо! Что с нею? что с тобою, Дона Анна? Встань, встань, проснись, опомнись: твой Диего, Твой раб у ног твоих.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Оставь меня! О, ты мне враг – ты отнял у меня Все, что я в жизни...
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Милое созданье! Я всем готов удар мой искупить, У ног твоих жду только приказанья, Вели – умру; вели – дышать я буду Лишь для тебя...
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Так это Дон Гуан...
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Не правда ли, он был описан вам Злодеем, извергом. – О Дона Анна, – Молва, быть может, не совсем неправа, На совести усталой много зла, Быть может, тяготеет. Так, разврата Я долго был покорный ученик, Но с той поры, как вас увидел я, Мне кажется, я весь переродился. Вас полюбя, люблю я добродетель И в первый раз смиренно перед ней Дрожащие колена преклоняю.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): О, Дон Гуан красноречив – я знаю, Слыхала я; он хитрый искуситель. Вы, говорят, безбожный развратитель, Вы сущий демон. Сколько бедных женщин Вы погубили?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Ни одной доныне Из них я не любил.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): И я поверю, Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз, Чтоб не искал во мне он жертвы новой!
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Когда б я вас обманывать хотел, Признался ль я, сказал ли я то имя, Которого не можете вы слышать? Где ж видно тут обдуманность, коварство?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Кто знает вас? – Но как моглиприйти Сюда вы; здесь узнать могли бы вас, И ваша смерть была бы неизбежна.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Что значит смерть? за сладкий миг свиданья Безропотно отдам я жизнь.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Но как же Отсюда выйти вам, неосторожный!
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): И вы о жизни бедного Гуана Заботитесь! Так ненависти нет В душе твоей небесной, Дона Анна?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Ах если б вас могла я ненавидеть! Однако ж надобно расстаться нам.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Когда ж опять увидимся?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Не знаю. Когда-нибудь.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): А завтра?
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Где же?
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Здесь.
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): О Дон Гуан, как сердцем я слаба.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): В залог прощенья мирный поцелуй...
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Пора, поди.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Один, холодный, мирный...
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Какой ты неотвязчивый! на, вот он. Что там за стук?.. о скройся, Дон Гуан.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Прощай же, до свиданья, друг мой милый. А!..
Дона Анна (Каменный гость, Пушкин): Что с тобой? A!..
Статуя (Каменный гость, Пушкин): Я на зов явился.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): О боже! Дона Анна!
Статуя (Каменный гость, Пушкин): Брось ее, Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
Статуя (Каменный гость, Пушкин): Дай руку.
Дон Гуан (Каменный гость, Пушкин): Вот она... о, тяжело Пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти – пусти мне руку... Я гибну – кончено – о Дона Анна!
Пасквин (Опекун, Сумароков): Нет, ради всех сокровищ света не остануся я больше в этом поганом доме. Подлинно это правда, что каков поп, таков и приход. И может ли это быти, чтобы господин был бездельник, а слуги бы у него были добрые люди? Всего меня обокрали, а напоследок украли с меня и крест. Конечно, это кто-нибудь по обещанию подтяпал. Прости, Сострата! прости, моя возлюбленная Ниса! пришло вас покидать, хотя и не хочется. Здешние воры так хитры, что они и душу у человека украсть могут. Надобно отсюда выйти, доколе я жив, а после будет поздно, потому что у тела, в котором нет души, ноги более не ходят.
Сострата (Опекун, Сумароков): Что ты здесь один поговариваешь?
Пасквин (Опекун, Сумароков): А поговариваю я то, что я во здешнем доме больше служить не намерен.
Ниса (Опекун, Сумароков): А для чего?
Пасквин (Опекун, Сумароков): А для того, что здешние люди, обокрав меня всего, украли нынешнею ночью с меня и крест.
Сострата (Опекун, Сумароков): Какой он был, и велик ли?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Маленький и золотой.
Сострата (Опекун, Сумароков): Так я тебе дам золотой и большой.
Пасквин (Опекун, Сумароков): На нем же было вырезано мое имя и год и день моего рождения.
Сострата (Опекун, Сумароков): И я это велю вырезать, и Пасквиново имя.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Это не прямое мое имя.
Сострата (Опекун, Сумароков): Как же?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Прямое мне имя Валериян, потому что так на кресте у меня вырезано.
Сострата (Опекун, Сумароков): Слышишь ли, Ниса? Так это и очень походит на правду, а я этого не рассмотрела.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Я сроду не лыгал, и что крест у меня украли, это правда, как и правда то, что я Валериян, а не Пасквин. А тебе где было это видети? Вить ты моего креста не видала.
Сострата (Опекун, Сумароков): Как же тебе имя-то переменили?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Нрав переменити у человека трудно, а имя легко. Я знал людей, которых подьячими называли; после дали им имена регистраторов, после секретарями называти стали, а потом судьями. Имена им даваны новые, а нравы у них осталися прежние. А что я и Валериян и Пасквин, так это может быть ради того, что я двойнишник. Да пускай я от отца и не имею два имени и дано мне другое имя после, однако я тот же, и нрав у меня тот же, и, имев у матери в брюхе себе я собеседника, без беседы и поныне быть не могу, по присловице: каков в колыбельку, таков и в могилку; или лучше так о себе я скажу: каков вышел я из брюха, таков пойду я и во гроб, только лишь без товарища. Нрав очень редко переменяется. Слуги здешнего дому воры были, воры ныне, воры и впредь будут.
Сострата (Опекун, Сумароков): Слышишь ли, Ниса? Он и Валериян, и двойнишник.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да у него же и крест украли.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я тебе уже сказала, что я тебе вместо украденного креста другой дам.
Пасквин (Опекун, Сумароков): От того креста зависело все мое благополучие, а от этого оно зависеть не будет.
Ниса (Опекун, Сумароков): Как это?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Мне сказал хиромантик то, что я по тому кресту счастлив быть могу.
Сострата (Опекун, Сумароков): Вот и это правдою пахнет. . Только это не хиромантик был.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Конечно хиромантик. Почему это знати другому? А ежели вы этому не верите, так я вам его укажу и это засвидетельствую им самим; а я его иногда и во здешнем видаю доме. Он у батюшки твоего бывает и он то меня ему во услужение и препоручил, подговорив меня у хозяина, у которого я в доме вырос.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я думаю, что все это дело сегодня же развяжется.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Трудно развязаться. Воры здешнего дому очень хитры, и таковы же хитры в этом, как их господин. У других сыщут они и чужое все, а у них ничего не сыщешь и своего собственного. Это они у ябедников переняли. А я во здешнем доме жить больше не хочу.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я прошу тебя, чтобы ты еще здесь побыл.
Ниса (Опекун, Сумароков): И я тебя прошу.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да ежели бы я ведал то, что будешь ты за Валерием, а ты за мною, так бы я на это согласился.
Сострата (Опекун, Сумароков): Погоди только.
Ниса (Опекун, Сумароков): Только погоди.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Как ни годи, только тебе не бывать за мною, а тебе за Валерием.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Дай же мне во уверение поцеловать ручку. А ты во уверение поцелуй меня.
Ниса (Опекун, Сумароков): Погоди немного.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Что это у тебя за пословица: погоди да погоди, да и госпожу-то этому же научила; конечно, ты подьяческая дочь.
Ниса (Опекун, Сумароков): Вот тебе во уверение рука моя: ее поцелуй.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Ну я погожу, а что будет, увидим.
Сострата (Опекун, Сумароков): Вот, Ниса, не выходит ли чаяние мое истиною?
Ниса (Опекун, Сумароков): Да пожалуй, растолкуй мне это все подробно.
Сострата (Опекун, Сумароков): Выслушай. Этот бездельник, у которого мы ныне имеем несчастие жити в доме, как был помоложе, казался добрым человеком и хитростию своею все свои плутни преобращал в добродетель и вкрался в сердца многих. Притворство у несовершенно проникающих людей и у тех, которые о всем по своим сердцам рассуждают, более нагой добродетели имеет успеха; потому что добродетель редко хитростию укрепляется, хотя нагая добродетель от того часто и вредна бывает и следственно тогда и она несколько, а иногда и гораздо порочна. Батюшка мой по смерти поручил меня этому злодею, а я при всем моем достатке претерпеваю ныне нужду. Твой батюшка был хотя и скудной человек, однако дворянин; а ты поручена по смерти от него этому плуту ныне служанкою в доме. Таким же образом, как мы поручены ему Валерий и брат его. Валерий отдан был, по счастию, на воспитание приятелю отца своего, человеку разумному и богатому, после которого получил он и наследство, а о Валериане слух носится, что он украден. Намнясь как были мы в день Валериева рождения у него, так он рассказывал то, что он двойнишник, и что вырезано на кресте у него, когда он родился, в доказательство, сколько ему лет, и что такая верная записка старым женщинам, которые молодятся и кокетствуют, убавляя себе бесстыдным образом лет по десятку, закрывая морщины белилами и румянами, конечно не была б угодна, и что такой же крест надет и на брата его, который с ним родился. А я ныне нечаянно увидела у Пасквина едакой крест и нарочно отрезала его у него ночью, отчасти подумав, не брат ли уже он его, потому что от Чужехвата всякого бездельства надеяться можно; а теперь это дело уже не на издевку походит. И хотя я и не посмотрела, что на его кресте вырезано, не важным еще почет это дело, да только малое сумнение имев. Однако сказал уже Пасквин то, что на кресте его вырезано; и ежели этот не ему крест надлежит, так конечно он получил его от того, кому он от Валериана достался, будучи маленький; а от этого о смерти Валериановой великое подается сумнение. Надобно это дело поразведать. Я об этом поговорю с Валерием, а между тем посмотрю, то ли вырезано на кресте, что и у Валерия, тот ли год и число, и не понаслышке ли о Валерияне Пасквин это наговорил.
Ниса (Опекун, Сумароков): Что же бы за прибыль была в этом нашему Чужехвату, чтобы брата Валериева не было?
Сострата (Опекун, Сумароков): Та прибыль ему, чтобы, потеряв его, овладеть его наследством. А в завещании написано, что ежели кто из братьев у них умрет, так наследник он по них за воспитание и труды.
Ниса (Опекун, Сумароков): Для чего же к этому выбрал он одного Валерияна?
Сострата (Опекун, Сумароков): Валерия видно оставил он ради того, что очень бы уже подозрительно было обоих потерять младенцев колыбельных, а из дву их пал, видно, жребий на меньшого.
Ниса (Опекун, Сумароков): К изрядному попалися мы душеприказчику!
Чужехват (Опекун, Сумароков): Мерзкие, негодные, плюгавые, скаредные! Долго ли мне вас учить? Я думаю, что мне от вас до гробовой доски покою не будет!
Сострата (Опекун, Сумароков): Что такое сделалося?
Чужехват (Опекун, Сумароков): У Пасквина крест украли, а он жалуется да из дому вон хочет.
Сострата (Опекун, Сумароков): Кража-та, сударь, обыкновенное здесь ремесло, и кажется, можно уже вам привыкнуть к этому здешних людей бездельству и поменьше гневаться.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Не о том дело, что они крадут; пускай бы крали, не касаяся господскому и не у своих, так бы в доме помаленьку прибавлялось; а у своего украсти, так это из кармана в карман перекладывать да шум делать, а мне беспокойство. Пускай бы крали, кто без греха и кто бабе не внук. А хотя бы по слабости что и у своих товарищей тихонько взять, да надобно концы хоронити, чтобы и не подумали, что свой взял. Тому-то я их учу, да дурака хотя век учи, так не научишь. А об этом говорю ли я, чтобы не крали. Вить они не на каторге; для чего у них волю отнимать? Кража не великая вина, потому что она страсть общая слабости человеческой. Мошна дело первое на свете: пуста мошна, пуста и голова. Давать ради Христа спасительнее, нежели просить ради Христа. Честь да честь! Какая честь, коли нечего есть? До чести ли тогда, когда брюхо пусто? Пуста мошна, пусто и брюхо.
Сострата (Опекун, Сумароков): Изрядное нравоучение!
Чужехват (Опекун, Сумароков): Конечно изрядное. Так лучше по твоему поступать нравоучению? Намнясь видел я, как честной-то по-вашему и бесчестной, а по-моему, разумный и безумный принималися. Бесчестной-ат, по-вашему, приехал, так ему стул, да еще в хорошеньком доме: "Все ли в добром здоровьи? Какова твоя хозяюшка? Детки? Что так запал: ни к нам не жалуешь, ни к себе не зовешь?" А все ведают то, что он чужим и неправедным разжился. А честного-то человека детки пришли милостины просить, которых отец ездил до Китайчетова царства и был во Камчатном государстве и об этом государстве написал повесть. Однако сказку-то его читают, а детки-то его ходят по миру; а у дочек-то его крашенинные бостроки, да и те в заплатах. Даром то, что отец их во Камчатном был государстве, и для того-то, что они в крашенинном таскаются платье, называют их крашенинкиными.
Сострата (Опекун, Сумароков): А ежели бы это дошло до двора, так может быти, чтоб таких людей дети по миру таскаться и перестали.
Чужехват (Опекун, Сумароков): А когда у кого что свое есть, так ему нет нужды, знает ли о нем двор, или нет. Щей горшок да сам большой; а горшок-ат равно варит, хотя купленный, хотя краденый. Так-то, Нисанька! Да что ты задумалась?
Ниса (Опекун, Сумароков): Я о тебе, сударь, думаю.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Что такое?
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, не смею этого выговорить.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Говори, нет ничего; брань на вороту не виснет.
Ниса (Опекун, Сумароков): Мне думается, что ты разбойник и что тебе быть повешену.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Туда и дорога. А что пожито сладко, так то мое, по пословице: что взято, то свято. А эта присловица законная и в приказах наблюдалася ненарушимо, разве ныне по новому уложеныо отставится.
Ниса (Опекун, Сумароков): А душа-то куда, во ад?
Чужехват (Опекун, Сумароков): На что заранее мучить себя; и тогда спастися можно, когда петлю накидывати станут. Да в том я полно и винен ли, что плутую? Потому что без воли Божией ничего не делается, и не спадет со главы человеческой волос без воли Божией; так я плутую по воле божией, по пословице: что ежели бы не Бог, так бы кто мне помог.
Сострата (Опекун, Сумароков): Бог плутам не помогает и дал человеку волю избирати доброе и худое, за одно обещая воздаяние, а за другое грозя наказанием. А кто противу совести своей святой не повинуется истине, так тот суетно уповает на милость божескую.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Святая истина! Что это у тебя за святая? Ее и во святцах нет, так мы ей не молимся. А покаяние все грехи очищает. Покаюся часа за два до смерти, да в те же войду в царство небесное ворота, в которые и вы; а что пожито послаще и жито, как хотелося, так то в барышах.
Сострата (Опекун, Сумароков): Что вам это сделалося, что вы так бесстыдны стали под старость? Уж и я знаю, что вы не таковы были; а прежде сего все вас почитали добрым человеком, как я слышала. Ради чего вы прежде притворялися и старалися добрым казаться человеком?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Слыхала ли ты повесть о некоем попе римском?
Сострата (Опекун, Сумароков): Нет, сударь.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты, Нисанька, слыхала ли?
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, едаких повестей не слушаю.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Будешь же ты в раю.
Ниса (Опекун, Сумароков): А для чего же не быть? Разве мое спасенье от того зависит?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Как же не от того; вить Бог грешника без попа простить не может, а вить и ты не без греха-то таки. Ты же девушка молоденькая, так хотя не делом, ин мыслию согрешишь: един Бог без греха, а мы все грешники.
Ниса (Опекун, Сумароков): Все грешники, сударь, да не все бездельники.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Все бездельники, от них же первый есмь аз.
Ниса (Опекун, Сумароков): Конечно ради того, чтобы тебе это слово чистосердечнее выговаривать.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Так-таки, Нисанька. А повести о попах читай; они грехи прощают.
Сострата (Опекун, Сумароков): Они прощают именем Божиим, а не своим; а они только свидетели.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Так вот, Нисанька, не все ли мы бездельники? И сам Бог нам без свидетелей не верит.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, богословию не училась.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Однако священников-то не презирай.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я и так их не презираю.
Сострата (Опекун, Сумароков): Из чего вы это заключаете? К духовным добрый человек должен имети почтение, потому что они научают нас добродетели и собою примеры показывают. А презренны из них только те, которые этого недостойны имени.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Что ты это говоришь? Духовные презренны?
Сострата (Опекун, Сумароков): Да, сударь, и не только духовные, и государи те презренны, которые этого титла недостойны. Одни заключают нам пути ко временному благополучию, а другие к вечному. Одни за малейшие слабости людей казнят, а другие проклинают и, разными образами отъемля свободу, отягощают естество человеческое. А это мое толкование ни правосудным государям, ни добронравным духовным не может быти противно.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Вот коли бы я тебя не велел учить, так бы ты едакой наглости не имела и едакого бы вздору не молола. Не о том дело: слыхала ли ты о попе-то римском?
Сострата (Опекун, Сумароков): Я вам уже сказывала, что не слыхала.
Чужехват (Опекун, Сумароков): В римском царстве у соборной церкви был поп, здоровый человек, а ходил завсегда скорчася, чтобы смиреннее казался и чтобы за такое смирение сделали его поскорее ключарем, потому что это место там доходно, а молодых людей туда не избирают, не ведаю, ради чего. А как его только выбрали, так он тотчас и разогнулся и стал так бодр, как ты, говоря причетникам церковным, которые его спрашивали, что ему вдруг за причина дала здоровье: я ради того ходил нагнувшися, что искал тогда ключа к церкви; а теперь на что мне корчиться и в землю смотреть; ключ этот я уже сыскал.
Сострата (Опекун, Сумароков): Это рассказывают о Сиксте Пятом.
Чужехват (Опекун, Сумароков): В том нет нужды, о пятом или о десятом.
Сострата (Опекун, Сумароков): Да к чему вы эту историю привязываете?
Чужехват (Опекун, Сумароков): К тому-то, что я ради того лицемерил прежде, чтобы мне верили и не мешали разживаться. А теперь я уже доволен, так на что мне честное имя?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Валерий пришел, сударыня, к тебе.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Напрасно он суетится; не видать его ей мужем, как ушей своих.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я хотя в зеркале увижу их.
Чужехват (Опекун, Сумароков): А ты, Нисанька, куда?
Ниса (Опекун, Сумароков): Куда люди, туда и я.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Нет, останься; я с тобою о некоторой поговорю нужде.
Ниса (Опекун, Сумароков): Что это, сударь, за нужда?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты знаешь, Нисанька, с каким я тебя возрастил попечением?
Ниса (Опекун, Сумароков): Да, сударь, я в вашем выросла доме. Да к чему это предисловие?
Чужехват (Опекун, Сумароков): А к тому-то оно, что я хочу жениться; а это счастие сделаю тебе и учиню тебя участницею моего имения и моего сердца.
Ниса (Опекун, Сумароков): Едакой женитьбе и куры смеяться станут; мне семнадцать лет, а вам семьдесят.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Да я так бодр, как лучше быть нельзя, и молодого детину заткну за пояс.
Ниса (Опекун, Сумароков): Ты, сударь, бел как лунь: изволь посмотреться в зеркало.
Чужехват (Опекун, Сумароков): То-то и хорошо: без пудры белоголов. А ежели тебе надобен муж черноголовый или русый, так можно купить парик.
Ниса (Опекун, Сумароков): А французов, которые снаружи убирают головы, навезено много.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Много за грехи наши. А таких не вывозят, которые бы нам головы внутри убирали.
Ниса (Опекун, Сумароков): Ныне, сударь, во всем только об одной поверхности стараются, а о важности мало думают; так вот отчего у нас пустоголовых людей много.