xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Директор (Клоп, Маяковский): Товарищи! Я обрадован и смущен вашим вниманием. Учитывая и свое участие, я не могу всё же не принести благодарности преданным труженикам союза охотников, являющимся непосредственными героями поимки, а также уважаемому профессору института воскрешений, поборовшему замораживающую смерть. Хотя я и не могу не указать, что первая ошибка уважаемого профессора была косвенной причиной известных бедствий. По внешним мимикрийным признакам — мозолям, одежде и прочему — уважаемый профессор ошибочно отнес размороженное млекопитающее к «гомо сапиенс» и к его высшему виду — к классу рабочих. Не приписываю успех исключительно своему долгому обращению с животными и проникновению в их психологию. Мне помог случай. Неясная, подсознательная надежда твердила: «Напиши, дай, разгласи объявления». И я дал: «Исходя из принципов зоосада, ищу живое человечье тело для постоянных обкусываний и для содержания и развития свежеприобретенного насекомого в привычных ему, нормальных условиях».
Голос из толпы (Клоп, Маяковский): Ах, кой южас!
Директор (Клоп, Маяковский): Я понимаю, что ужас, я сам не верил собственному абсурду, и вдруг... существо является! Его внешность почти человеческая... Ну, вот как мы с вами...
Председатель совета (Клоп, Маяковский): Товарищ директор, я призываю вас к порядку!
Директор (Клоп, Маяковский): Простите, простите! Я, конечно, сейчас же путем опроса и сравнительной зверологии убедился, что мы имеем дело со страшным человекообразным симулянтом и что это самый поразительный паразит. Не буду вдаваться в подробности, тем более, что они вам сейчас откроются в этой в полном смысле поразительной клетке. Их двое — разных размеров, но одинаковых по существу: это знаменитые «клопус нормалис» и... и «обывателиус вульгарис». Оба водятся в затхлых матрацах времени. «Клопус нормалис», разжирев и упившись на теле одного человека, падает по́д кровать. «Обывателиус вульгарис», разжирев и упившись на теле всего человечества, падает на́ кровать. Вся разница! Когда трудящееся человечество революции обчесывалось и корчилось, соскребая с себя грязь, они свивали себе в этой самой грязи гнезда и домики, били жен и клялись Бебелем, и отдыхали и благодушествовали в шатрах собственных галифе. Но «обывателиус вульгарис» страшнее. С его чудовищной мимикрией он завлекает обкусываемых, прикидываясь то сверчком-стихоплетом, то романсоголосой птицей. В те времена даже одежда была у них мимикрирующая — птичье обличье — крылатка и хвостатый фрак с белой-белой крахмальной грудкой. Такие птицы свивали гнезда в ложах театров, громоздились на дубах опер, под Интернационал в балетах чесали ногу об ногу, свисали с веточек строк, стригли Толстого под Маркса, голосили и зазывали в возмутительных количествах и... простите за выражение, но мы на научном докладе... гадили в количествах, не могущих быть рассматриваемыми, как мелкая птичья неприятность. Товарищи! Впрочем... убеждайтесь сами!
Присыпкин (Клоп, Маяковский): На Луначарской улице я помню старый дом — с широкой темной лестницей, с завешенным окном!..
Директор (Клоп, Маяковский): Товарищи, подходите, не бойтесь, оно совсем смирное. Подходите, подходите! Не беспокойтесь: четыре фильтра по бокам задерживают выражения на внутренней стороне клетки, и наружу поступают немногочисленные, но вполне достойные слова. Фильтры прочищаются ежедневно специальными служителями в противогазах. Смотрите, оно сейчас будет так называемое «курить».
Голос из толпы (Клоп, Маяковский): Ах, какой ужас!
Директор (Клоп, Маяковский): Не бойтесь — сейчас оно будет так называемое «вдохновляться». Скрипкин, — опрокиньте!
Голос из толпы (Клоп, Маяковский): Ах, не надо, не надо, не мучайте бедное животное!
Директор (Клоп, Маяковский): Товарищи, это же совсем не страшно: оно ручное! Смотрите, я его выведу сейчас на трибуну. А ну, скажите что-нибудь коротенькое, подражая человечьему выражению, голосу и языку.
Скрипкин (Клоп, Маяковский): Граждане! Братцы! Свои! Родные! Откуда? Сколько вас?! Когда же вас всех разморозили? Чего ж я один в клетке? Родимые, братцы, пожалте ко мне! За что ж я страдаю?! Граждане!..
Голоса гостей (Клоп, Маяковский): — Детей, уведите детей... — Намордник... намордник ему... — Ах, какой ужас! — Профессор, прекратите! — Ах, только не стреляйте!
Директор (Клоп, Маяковский): Простите, товарищи... Простите... Насекомое утомилось. Шум и освещение ввергли его в состояние галлюцинации. Успокойтесь. Ничего такого нет. Завтра оно успокоится... Тихо, граждане, расходитесь, до завтра. Музыка, марш!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Да, я люблю среди лавров и роз Смуглых сатиров затеи.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Да, я люблю и Лесбос и Парос.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Да, я люблю Пропилеи.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Да, я люблю, чтоб певец Демодок В душу вдыхал мне свой пламень.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Фивского мрамора белый кусок!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Тирский увесистый камень!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Туники складки!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Хламиды извив!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Пляску в движении мерном.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Сук, наклоненный под бременем слив.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Чашу с душистым фалерном!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Любо смотреть мне на группу борцов, Так охвативших друг друга!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Взмахи могучих люблю кулаков!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Мышцы, надутые туго.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Ногу — на столько подвинуть вперед!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Руку — вот этак закинуть!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Телу изящный придать поворот...
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Ногу назад отодвинуть!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Часто лежу я под сенью дерев.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Внемлю кузнечиков крикам.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Нравится мне на стене барельеф.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Я все брожу под портиком!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Думы рождает во мне кипарис.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Плачу под звук тетрахордин.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Страстно люблю архитрав и карниз.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Я же — дорический орден.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Барсову кожу я гладить люблю!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Нюхать янтарные токи!
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Ем виноград!
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Я ж охотно треплю Отрока полные щеки.
Клефистон (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): Свесть не могу очарованных глаз С формы изящной котурна.
Стиф (Спор древних греческих философов об изящном, Прутков): После прогулок моих утомясь, Я опираюсь на урну.
Известный писатель (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): С восходом этого дневного светила настает торжественный для меня и для моего товарища день! Я и товарищ мой намерены дать сегодня новый род драматического представления. Драматическими представлениями условились называть представления, которые бывают на театрах, а именно: в С.-Петербурге — на Большом, неосновательно называемом "Каменным"; на Александрийском, Михайловском и в цирке; а в Москве — на Большом и Малом. Представления подразделяются на многие отрасли, как-то: на комедии, трагедии, драмы, оперы, пантомимы, водевили и хороводы. Мой товарищ и я посвятили всю жизнь нашу и все наши зрелые лета на изобретение нового рода драматического представления. Мы с товарищем решились назвать его, после долгих соображений, скажу: страданий! — "естественно-разговорным представлением". Произведение наше называется: "Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?" Дай бог, чтоб это произведение было принято с тою же чистотою и откровенностью, с какими мы предлагаем его зрителям! Пора нам, русским, ознаменовать перевалившийся за другую половину девятнадцатый век новым словом в нашей литературе! Это, столь ожидаемое всеми, новое слово будет высказано сегодня мною с товарищем!.. Нужно ли повторять, что мы посвятили ему всю нашу жизнь и наши зрелые лета?! Кроме того, я отказался для него от выгодной партии с дочерью купца Громова, уступив ее другому моему товарищу. Итак, пусть начинают пьесу!.. Дай бог, говорю я, чтоб она принята была с тою же душевною чистотою и с сердечною откровенностью, с какими мой товарищ и я предлагаем ее нашим зрителям!
Иван Семеныч (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Дочь купца Громова за мною... У меня много детей, не считая рожденных от первого брака и нечаянно. Но это в сторону! — Автор ушел. Предлагаемая пьеса начинается. Надо играть увертюру. Вот ноты в этом веке написанного романса: "Не шей ты мне, матушка, красный сарафан"... Не надо; я всегда без этого!
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!
Кутило-Завалдайский (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Сколько у него было душ и десятин пахотной земли?
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Главное его имение, село Курохвостово, не помню: Астраханской или Архангельской губернии? Душ по последней ревизии числилось пятьсот; по крайней мере, так выразился, говоря со мною, заседатель гражданской палаты Фирдин, Иван Петрович.
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Фирдин?.. Какой Фирдин? Не тот ли, который ранен был на дуэли ротмистром Кавтыревым?
Либенталь (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Нет, не Кавтыревым! Кавтырев мне свояк. С ним действительно был случай; но он на дуэли не убит, а просто упал с лошади, гоняя ее на корде вокруг павильона на даче Мятлева. При этом еще он вывихнул безымянный палец, на котором носил чугунный перстень с гербом фамилии Чапыжниковых.
Кутило-Завалдайский (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Я не люблю чугунных перстней, но предпочитаю с сердоликом или с дымчатым топазом.
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Позвольте, вы ошибаетесь!.. Сердолик и топаз, в особенности дымчатый, как вы весьма справедливо сказали, - два совершенно различные именованья!.. И их не надо смешивать с малахитом, столь искусно выделываемым его превосходительством Демидовым; так, что даже могу сказать перед целым миром и своею совестью: он получил за это диплом из собственных рук парламента, с английской печатью.
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Насчет Демидова!.. Правда ли, что он завещал все свое богатство Ламартину?
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Был у него, смело могу сказать, один только недостаток: он был твердо убежден, что при природном даровании можно играть на скрипке без канифоли. Я вам расскажу постигнувший его случай. В день своих имении, - как теперь помню: двадцать первого октября, - он приглашает власти... Был какой-то час. Шум. Входят. Собираются. Садятся на диваны... Чай выпит... Все ожидают... "Подай мне ящик!" - говорит Иван Семеныч. Ящик принесен. Иван Семеныч вынимает скрипку, засучивает рукава и отворачивает правый борт своего вицмундира. Виц-губернатор одобрительно ожидает. Преданный Ивану Семенычу камердинер подносит на блюдечке канифоль. "Не надо! - говорит он. - Я всегда без канифоли". Развертывает всем известные какие-то ноты; взмахивает смычком... Все притаили взволнованное дыхание. Самонадеянный покойник ударяет по струнам - ничего!.. Ударяет в другой раз - ничего!.. В третий раз - решительно ничего! Четвертый удар - увы! - был нанесен его карьере, несмотря на то что он был женат на дочери купца первой гильдии, Громова!.. Обиженный губернатор встает и, подняв руку к плафону, говорит: "Мне вас не нужно, - говорит, - я не люблю упрямых подчиненных; вы вообразили теперь, что можете играть без канифоли; весьма возможно, что захотите писать бумаги без чернил! Я этаких бумаг читать не умею и тем более подписывать не стану; видит бог, не стану!"
Кутило-Завалдайский (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Говорят, что цены на хлеб в Тамбовской губернии значительно возвысились?
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Насчет Тамбова!.. Сколько верст от Москвы до Рязани и обратно?
Либенталь (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): В один конец могу сказать, даже не справившись с календарем, но обратно не знаю.
Либенталь (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Могу вас уверить!.. Ведь от рождества до пасхи столько-то дней, а от пасхи до рождества столько-то, но не столько, сколько от рождества до пасхи. Следовательно...
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Я знал его!.. Мы странствовали с ним в горах Востока и тоску изгнанья делили дружно. Что за страна Восток!.. Вообразите: направо - гора, налево - гора, впереди - гора; а сзади, как вы сами можете себе представить, синеет гнилой Запад!.. Наконец вы с отвращеньем въезжаете на самую высокую гору... на какую-нибудь остроконечную Сумбеку; так что вашей кобыле и стоять на этом мшистом шпице невозможно; разве только, подпертая горою под самую подпругу, она может вертеться на этой горе, как на своей оси, болтая в то же время четырьмя своими ногами. И тогда, вертяся вместе с нею, вы замечаете, что приехали в самую восточную страну: ибо и впереди восток, и с боков восток, а запад?.. Вы, может, думаете, что он все-таки виден, как точка какая-нибудь, едва движущаяся вдали?
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Конечно!
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Неправда! И сзади восток!.. Короче: везде и повсюду один нескончаемый восток!
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Насчет востока!.. Я вам расскажу мой сон.
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Расскажите, расскажите!
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Видела я, что в самой середине...
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Питая к вам с некоторых пор должное уважение, я вас прошу... именем всех наших гостей... об этом сне умолчать.
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Почему же? почему же?
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Вам известно, что он жил безбедно, но хотел казаться человеком более богатым, чем был в самой вещи...
Г-жа Разорваки (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Разве у него было бархатное стуло?!
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Нет... он не любил бархата. И даже на самом животе он носил треугольник из фланели, в виде какого-нибудь синапизма.
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): У меня там тоже есть синапизм. А кроме того, люблю носить на правой руке фонтенель, на левой гишпанскую мушку, в ушах канат, во рту креозот, а на затылке заволоку.
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Покажите, покажите!
Кн Батог-Батыев (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Весьма охотно; но только после чаю.
Миловидов (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Все, что у него было приятного, исчезло вместе с ним!.. Когда Иван Семеиыч задавал обеды и приглашал власти, то любил угостить тончайшим образом. Лежавшие в супе коренья изображали все ордена, украшавшие груди присутствующих лиц... Вокруг пирожков, вместо обыкновенной какой-нибудь петрушки, посыпались жареные цветочные и фамильные чаи! Пирожки были с кисточками, а иногда с плюмажами!.. Косточки в котлетах были из слоновой кости и завернуты в папильотки, на которых каждый мог прочесть свойственный его чину, нраву, жизни и летам - комплимент!.. В жареную курицу вечно втыкался павлиний хвост. Спаржа всегда вздевалась на проволоку; а горошек нанизывался на шелковинку. Вареная рыба подавалась в розовой воде! Пирожное разносилось всем в конвертах, запечатанных казенною печатью, какого кто ведомства! Шейки бутылок повязаны были орденскими ленточками и украшались знаками беспорочной службы; а шампанское подавалось обвернутое в заграничный фуляр!.. Варенье, не знаю почему, не подавалось... По окончании обеда преданный Ивану Семенычу камердинер обрызгивал всех о-де-лаваном!.. Вот как жил он! И что же? Канифоль, канифоль погубила его и свела в могилу! Его уже нет, и все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Ах!.. Иван Семеныч!.. Иван Семеныч!..
Иван Семеныч (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Не дивитеся, друзья, Что как раз Между вас На пиру веселом я Проявляюся! Ошибаешься, Данила!.. Разорваки соврала!.. Канифоль меня сгубила, Но в могилу не свела!
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Иван Семеныч!.. Как?! Вы живы?!
Иван Семеныч (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Жив, жив, говорю вам!.. Скажу более! У вас есть внук турецкого происхождения!.. Я сейчас расскажу вам, каким образом сделано мною это важное открытие.
Все (Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?, Прутков): Расскажите, Иван Семеныч!.. Расскажите!..
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Послушай, Франц, в последний раз говорю тебе как отец: я долго терпел твои проказы; а долее терпеть не намерен. Уймись или худо будет.
Франц (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Помилуй, батюшка; за что ты на меня сердишься? Я, кажется, ничего не делаю.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Ничего не делаю! то-то и худо, что ничего не делаешь. Ты ленивец, даром хлеб ешь да небо коптишь. На что ты надеешься? на мое богатство? Да разве я разбогател, сложа руки да сочиняя глупые песни? Как минуло мне четырнадцать лет, покойный отец дал мне два крейцера в руку да два пинка в гузно, да примолвил: ступай-ка, Мартын, сам кормиться, а мне и без тебя тяжело. С той поры мы уж и не видались. Славу богу, нажил я себе и дом, и деньги, и честное имя, – а чем? бережливостию, терпением, трудолюбием. Вот уж мне и за пятьдесят, и пора бы уж отдохнуть да тебе передать и счетные книги и весь дом. А могу ли о том и подумать? Какую могу иметь к тебе доверенность? Тебе бы только гулять с господами, которые нас презирают да забирают в долг товары. Я знаю тебя, ты стыдишься своего состояния. Но слушай, Франц. Коли ты не переменишься, не отстанешь от дворян, да не примешься порядком за свое дело – то, видит бог, выгоню тебя из дому, а своим наследником назначу Карла Герца, моего подмастерья.
Франц (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Твоя воля, батюшка; делай как хочешь.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): То-то ж; смотри...
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Вон и другой сумасброд. Зачем пожаловал?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Здравствуй, сосед. Мне до тебя нужда.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Нужда! Опять денег?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Да... не можешь ли одолжить полтораста гульденов?
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Как не так – где мне их взять? Я ведь не клад.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Пожалуй – не скупись. Ты знаешь, что эти деньги для тебя не пропадшие.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Как не пропадшие? Мало ли я тебе передавал денег? куда они делись?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): В дело пошли; но теперь прошу тебя уж в последний раз.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Об этих последних разах я слышу уж не в первый раз.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Нет, право. Последний мой опыт не удался от безделицы – теперь уж я всё расчислил; опыт мой не может не удаться.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Эх, отец Бертольд! Коли бы ты не побросал в алхимический огонь всех денег, которые прошли через твои руки, то был бы богат. Ты сулишь мне сокровища, а сам приходишь ко мне за милостыней. Какой тут смысл?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Золота мне не нужно, я ищу одной истины.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): А мне черт ли в истине, мне нужно золото.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Так ты не хочешь поверить мне еще?
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Не могу и не хочу.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Так прощай же, сосед.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Прощай.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Пойду к барону Раулю, авось даст он мне денег.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Барон Рауль? да где взять ему денег? Вассалы его разорены. А, славу богу, нынче по большим дорогам не так-то легко наживаться.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Я думаю, у него деньги есть, потому что у герцога затевается турнир, и барон туда отправляется. Прощай.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): И ты думаешь, даст он тебе денег?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Может быть, и даст.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): И ты употребишь их на последний опыт?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Непременно.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): А если опыт не удастся?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Нечего будет делать. Если и этот опыт не удастся, то алхимия вздор.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): А если удастся?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Тогда... я возвращу тебе с лихвой и благодарностию все суммы, которые занял у тебя, а барону Раулю открою великую тайну.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Зачем барону, а не мне?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): И рад бы, да не могу: ты знаешь, что я обещался пресвятой богородице разделить мою тайну с тем, кто поможет мне при последнем и решительном моем опыте.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Эх, отец Бертольд, охота тебе разоряться! Куда ж ты?– постой! Ну, так и быть. На этот раз дам тебе денег взаймы. Бог с тобою! Но смотри ж, сдержи свое слово. Пусть этот опыт будет последним и решительным.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Не бойся. Другого уж не понадобится...
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Погоди же здесь; сейчас тебе вынесу – сколько, бишь, тебе надобно?
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Полтораста гульденов.
Мартын (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Полтораста гульденов... Боже мой! и еще в какие крутые времена!
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Здравствуй, Франц, о чем ты задумался?
Франц (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Как мне не задумываться? Сейчас отец грозился меня выгнать и лишить наследства.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): За что это?
Франц (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): За то, что я знакомство веду с рыцарями.
Бертольд (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Он не совсем прав, да и не совсем виноват.
Франц (Сцены из рыцарских времен, Пушкин): Разве мещанин недостоин дышать одним воздухом с дворянином? Разве не все мы произошли от Адама?