xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так об чем же, яхонтовый?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А о том, что лета наши подвигаются преклонные, здоровье тоже ежеминутно прерывается, и один создатель только ведает, что будет вперед: то и положили мы еще при жизни своей отдать в замужество единственную дочь нашу, и в рассуждении приданого тоже можем надеяться, что она не острамит нашего капитала и происхождения, а равномерно и перед другими прочими.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ведь, как сладко рассказывает, бралиянтовый.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А так как теперь дочь наша здесь налицо, и при всем том, будучи уверены в честном поведении и достаточности нашего будущего зятя, что для нас оченно чувствительно, в рассуждении божеского благословения, то и назначаем его теперича в общем лицезрении. Липа, поди сюда.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вам, тятенька, угодно?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Поди ко мне, не укушу, — небось. Ну, теперь ты, Лазарь, ползи.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Давно готов-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, Липа, давай руку!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как, что это за вздор? С чего это вы выдумали?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Хуже, как силой возьму!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Господи, да что ж это такое?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Не хочу, не хочу! Не пойду я за такого противного!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): С нами крестная сила!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Видно, тятенька, не видать мне счастия на этом свете! Видно, не бывать-с по вашему желанию!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же не бывать, коли я того хочу? На что ж я и отец, коли не приказывать? Даром, что ли, я ее кормил?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты! Что ты! Опомнись!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Знай сверчок свой шесток! Не твое дело! Ну, Липа! Вот тебе жених! Прошу любить да жаловать! Садитесь рядком да потолкуйте ладком — а там честным пирком да за свадебку.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же, — нужно мне очень с неучем сидеть! Вот оказия!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А не сядешь, так насильно посажу да заставлю жеманиться.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Где это видано, чтобы воспитанные барышни выходили за своих работников?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Молчи лучше! Велю, так и за дворника выдешь.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вразуми, Аграфена Кондратьевна, что это за беда такая.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сама, родная, затмилась, ровно чулан какой. И понять не могу, откуда это такое взялось?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Господи! Семой десяток живу, сколько свадьб праздновала, а такой скверности не видывала.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): За что ж вы это, душегубцы, девку-то опозорили?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, очень мне нужно слушать вашу фанаберию. Захотел выдать дочь за приказчика, и поставлю на своем, и разговаривать не смей; я и знать никого не хочу. Вот теперь закусить пойдемте, а они пусть побалясничают, может быть и поладят как-нибудь.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Пойдемте, Самсон Силыч, и я с вами для компании рюмочку выпью. А уж это, Аграфена Кондратьевна, первый долг, чтобы дети слушались родителей. Это не нами заведено, не нами и кончится.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что же это, маменька, такое? Что я им, кухарка, что ли, досталась?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Маменька-с! Вам зятя такого, который бы вас уважал и, значит, старость вашу покоил, окромя меня, не найтить-с.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же это ты, батюшка?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Маменька-с! В меня бог вложил такое намерение, потому самому-с, что другой вас, маменька-с, и знать не захочет, а я по гроб моей жизни должен чувствовать-с.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, батюшки! Да как же это быть?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Жена, поди сюда!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сейчас, батюшка, сейчас!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, маменька, вспомните это слово, что я сейчас сказал.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Алимпияда Самсоновна-с! Алимпияда Самсоновна! Но, кажется, вы мною гнушаетесь? Скажите хоть одно слово-с! Позвольте вашу ручку поцеловать.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы дурак необразованный!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За что вы, Алимпияда Самсоновна, обижать изволите-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Я вам один раз навсегда скажу, что не пойду я за вас, не пойду.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это как вам будет угодно-с! Насильно мил не будешь. Только я вам вот что доложу-с...
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Я вас слушать не хочу, отстаньте от меня! Как бы вы были учтивый кавалер: вы видите, что я ни за какие сокровища не хочу за вас итти, — вы бы должны отказаться.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот вы, Алимпияда Самсоновна, изволите говорить: отказаться. Только если я откажусь, что потом будет-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): А то и будет, что я выйду за благородного.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За благородного-с! Благородный-то без приданого не возьмет.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как без приданого? Что вы городите-то! Посмотрите-ка, какое у меня приданое-то, — в нос бросится.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тряпки-то-с! Благородный тряпок-то не возьмет. Благородному-то деньги нужны-с.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж! Тятенька и денег даст!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Хорошо, как даст-с! А как дать-то нечего? Вы дел-то тятенькиных не знаете, а я их оченно хорошо знаю: тятенька-то ваш банкрут-с.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как банкрут? А дом-то, а лавки?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А дом-то и лавки — мои-с!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ваши?! Подите вы! Что вы меня дурачить хотите? Глупее себя нашли!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот у нас законные документы есть!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Так вы купили у тятеньки?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Купил-с!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Где же вы денег взяли?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Денег! У нас, слава богу, денег-то побольше, чем у какого благородного.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж это такое со мной делают? Воспитывали, воспитывали, потом и обанкрутились!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, положим, Алимпияда Самсоновна, что вы выйдете и за благородного — да что ж в этом будет толку-с? Только одна слава, что барыня, а приятности никакой нет-с. Вы извольте рассудить-с: барыни-то часто сами на рынок пешком ходят-с. А если и выедут-то куда, так только слава, что четверня-то, а хуже одной-с купеческой-то. Ей-богу, хуже-с. Одеваются тоже не больно пышно-с. А если за меня-то вы, Алимпияда Самсоновна, выйдете-с, так первое слово: вы и дома-то будете в шелковых платьях ходить-с, а в гости али в театр-с — окромя бархатных, и надевать не станем. В рассуждении шляпок или салопов — не будем смотреть на разные дворянские приличия, а наденем какую чудней! Лошадей заведем орловских. Если вы насчет физиономии сумневаетесь, так это, как вам будет угодко-с, мы также и фрак наденем да бороду обреем, либо так подстрижем, по моде-с, это для нас все одно-с.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы все перед свадьбой так говорите, а там и обманете.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): С места не сойти, Алимпияда Самсоновна! Анафемой хочу быть, коли лгу! Да это что-с, Алимпияда Самсоновна! Нешто мы в эдаком доме будем жить? В Каретном ряду купим-с, распишем как: на потолках это райских птиц нарисуем, сиренов, капидонов разных — поглядеть только будут деньги давать.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Нынче уж капидонов-то не рисуют.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так мы пукетами пустим. Было бы только с вашей стороны согласие, а то мне в жизни ничего не надобно. Как я несчастлив в своей жизни, что не могу никаких комплиментов говорить.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Для чего вы, Лазарь Елизарыч, по-французски не говорите?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А для того, что нам не для чего. Осчастливьте, Алимпияда Самсоновна, окажите эдакое благоволение-с. Прикажите на колени стать.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Станьте!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот у вас какая жилетка скверная!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Эту я Тишке подарю-с, а себе на Кузнецком мосту закажу, только не погубите! Что же, Алимпияда Самсоновна-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Дайте подумать.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да об чем же думать-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же можно не думать?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы не думамши.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Знаете что, Лазарь Елизарыч!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что прикажете-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Увезите меня потихоньку.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да зачем же потихоньку-с, когда так тятенька с маменькой согласны?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да так делают. Ну, а коли не хотите увезти, — так уж, пожалуй, и так.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Алимпияда Самсоновна! Позвольте ручку поцеловать! Тятенька-с!..
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Лазарь Елизарыч, Лазарь Елизарыч! Подите сюда!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вам угодно-с?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, если бы вы знали, Лазарь Елизарыч, какое мне житье здесь! У маменьки семь пятниц на неделе; тятенька как не пьян, так молчит, а как пьян, так прибьет того и гляди. Каково это терпеть образованной барышне! Вот как бы я вышла за благородного, так я бы и уехала из дому и забыла бы обо всем этом. А теперь все опять пойдет по-старому.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет-с, Алимпияда Самсоновна, не будет этого! Мы, Алимпияда Самсоновна, как только сыграем свадьбу, так перейдем в свой дом-с. А уж мы им-то командовать не дадим-с. Нет, уж теперь кончено-с! Будет-с с них — почудили на своем веку, теперь нам пора!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы такие робкие, Лазарь Елизарыч, вы не посмеете тятеньке ничего сказать, а с благородным-то они немного наговорили бы.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Оттого и робкий-с, что было дело подначальное — нельзя-с. Прекословить не смею. А как заживем своим домом, так никто нам не указ. А вот вы все про благородных говорите. Да будет ли вас так любить благородный, как я буду любить? Благородный-то поутру на службе, а вечером по клубам шатается, а жена должна одна дома без всякого удовольствия сидеть. А смею ли я так поступать? Я всю жизнь должен стараться, как вам всякое удовольствие доставить.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Так смотрите же, Лазарь Елизарыч, мы будем жить сами по себе, а они сами по себе. Мы заведем все по моде, а они — как хотят.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж это как и водится-с.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, теперь зовите тятеньку.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тятенька-с! Тятенька-с! Маменька-с!..
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Алимпияда Самсоновна согласны-с!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Бегу, батюшки, бегу.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, вот и дело! То-то же. Я знаю, что делаю, уж не вам меня учить.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Маменька с! Позвольте ручку поцеловать.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Целуй, батюшка, обе чистые. Ах ты, дитятко, да как же это давеча-то так? А? Ей-богу! Что ж это такое? А уж я и не знала, как это дело и рассудить-то. Ах, ненаглядная ты моя!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Я совсем, маменька, не воображала, что Лазарь Елизарыч такой учтивый кавалер! А теперь вдруг вижу, что он гораздо почтительнее других.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот то-то же, дурочка! Уж отец тебе худа не пожелает. Ах ты, голубушка моя! Эка ведь притча-то! А? Ах, матушки вы мои! Что ж это такое? Фоминишна! Фоминишна!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Бегу, бегу, матушка, бегу.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Постой ты, таранта! Вот вы садитесь рядом, — а мы на вас посмотрим. Да подай-ка ты нам бутылочку шипучки.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сейчас, батюшка, сейчас!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Поздравь жениха-то с невестой, Устинья Наумовна! Вот бог привел на старости лет, дожили до радости.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да чем же поздравить-то вас, изумрудные? Сухая ложка рот дерет.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот мы тебе горлышко промочим.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот это дело другого рода. Ну, дай вам бог жить да молодеть, толстеть да богатеть. Горько, бралиянтовые!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Дай-ка я поздравлю. Живите, как знаете, свой разум есть. А чтоб вам жить-то было не скучно, так вот тебе, Лазарь, дом и лавки пойдут вместо приданого, да из наличного отсчитаем.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, тятенька, я и так вами много доволен.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что тут миловать-то! Свое добро, сам нажил. Кому хочу — тому и даю. Наливай еще! Да что тут разговаривать-то. На милость суда нет. Бери все, только нас со старухой корми да кредиторам заплати копеек по десяти.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Стоит ли, тятенька, об этом говорить-с. Нешто я не чувствую? Свои люди — сочтемся.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Говорят тебе, бери все, да и кончено дело. И никто мне не указ! Заплати только кредиторам. Заплатишь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, тятенька, первый долг-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Только ты смотри — им много-то не давай. А то ты, чай, рад сдуру-то все отдать.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да уж там, тятенька, как-нибудь сочтемся. Помилуйте, свои люди.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то же! Ты им больше десяти копеек не давай. Будет с них... Ну, поцелуйтеся!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, голубчики вы мои! Да как же это так? Совсем вот как полоумная.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж и где же это видано, Уж и где же это слыхано, Чтобы курочка бычка родила, Поросеночек яичко снес!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Выпей, Сысой Псоич, на радости!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Не могу, Самсон Силыч, претит.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Полно ты! Выпей на радости.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Еще туда же, ломается!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Претит, Самсон Силыч! Ей-богу, претит. Вот я водочки рюмочку выпью! А это натура не принимает. Уж такая слабая комплекция.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах ты, проволочная шея! Ишь ты — у него натура не принимает! Да давайте я ему за шиворот вылью, коли не выпьет.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Неприлично, Устинья Наумовна! Даме это неприлично. Самсон Силыч! Не могу-с! Разве бы я стал отказываться? Хе, хе, хе, да что ж я за дурак, чтобы я такое невежество сделал; видали мы людей-то, знаем, как жить; вот я от водочки никогда не откажусь, пожалуй хоть теперь рюмочку выпью! А этого не могу — потому претит. А вы, Самсон Силыч, бесчинства не допускайте, обидеть недолго, а не хорошо.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Хорошенько его, Устинья Наумовна, хорошенько!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Врешь, купоросная душа, не уйдешь!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Караул!!!
Полоний (Гамлет, Сумароков): Возлюбленная дщерь, последок рода славна! О дщерь! твоя мне жизнь всегда в уме мысль главна. Уж я состарелся, и дни к концу веду, Предстать на страшный суд и смерти вскоре жду. Кто будет о тебе, как я умру, стараться? Кто знает, в каковом житье тебе остаться? И, может быть, поймет супруг тебя такой, Которым без меня затмится корень мой. Вступи в супружество при мне, и дай мне зрети, Какую ты по мне здесь будешь часть имети. Согласна ль ты на то? а я тебе явлю, Какие для тебя я способы ловлю.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Но кто есть сей супруг, которого желаешь Ты дочери своей? кого мне представляешь?
Полоний (Гамлет, Сумароков): Кто вознесет тебя на сей высокий трон. Тебе являются слова сии как сон, Однако будет так.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Я радостно внимаю, И кто он, я теперь уже разумеваю. В каком я счастии на свете буду жить! Хочу в толь славно мне супружество вступить. Когда толь счастлива Офелиина доля, Да будет в том твоя непрекословна воля.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Я зрю, что речи ты моей не поняла: Не Гамлет будет то; ты счастьем назвала, Кто суетно венца и скиптра ожидает. Надежда иногда и тщетно услаждает.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Почто ты возмутил дух, счастием взманя? Приятная мечта, ты скрылась от меня! Надежда отошла и мысли помрачила, Желанна мною честь лишь сердце отягчила. Мне на престоле быть иной дороги нет. Иного дочь твоя супружества не ждет.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Какая сделалась во всей тебе тревога! Не сетуй, к трону есть еще тебе дорога, Которой ты еще скоряе притечешь.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Напрасно мысль мою к надежде ты влечешь; Иной дороги нет.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Но будь ты терпелива. Я радуюсь, что мысль в тебе толь горделива, И вижу из сего, что ты достойна быть Моею дочерью, и титло то носить! Есть способ быть тебе, Офелия, царицей. — — —
Офелия (Гамлет, Сумароков): Нет больше способа, а я умру девицей!
Полоний (Гамлет, Сумароков): А ежели наш царь супруг твой будет сам? И естьли Клавдий то и обещал уж нам?
Офелия (Гамлет, Сумароков): Наш царь? — — — супругом мне? — — — иль мы живем в поганстве? Когда бывало то доныне в християнстве? Закон наш две жены имети вдруг претит.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Гертрудиной рукой супруг ея убит. Ратудою уже убийство обличенно, И все злодействие жены царю внушенно. По сем известии как может с ней он жить? Когда она того дерзнула погубить, Так может жизнь отнять и у него подобно.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Жена могла иметь, жена толь сердце злобно К супругу своему?! — я верить не могу.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Ты знаешь, как я честь, Офелия, брегу: Колико б было то Полонию бесславно, Когда б он сон сказал тебе за дело явно!
Офелия (Гамлет, Сумароков): Так что ж намерен царь с Гертрудой учинить?
Полоний (Гамлет, Сумароков): Оставити ей честь; и тайно умертвить!
Офелия (Гамлет, Сумароков): По сих намереньях его старашуся зрака; Я тако не хочу с монархом света брака.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Толико счастливу ты отметая часть, Офелия, влечешь Полония в напасть.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Ты мне отец, и ты дал сердце мне такое, Что гнусно перед ним намерение злое. Я слыша, трепещу, толико странну весть. Что мне ни дорого, — всего дороже честь. Царица пусть умрет, когда умреть ей должно; Но мне быть царскою супругой не возможно. Не будет! чтобы я свой долг пренебрегла, Я добродетельно всю жизнь свою жила. Не соглашаюся я в тайне вашей с вами И к трону не пойду кровавыми стопами. Скажи царю, чтоб он на одр меня не ждал И с сей надеждою в убийство не вступал. Когда бы ярости в нем сердце не имело, И в правосудии б оно о ней жалело: Где жалость, где любовь в суровости такой? Она еще жива, — он ищет уж другой.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Подобьем таковым младенцы рассуждают, Которы все дела грехами поставляют, И что безумие жен старых им втвердит, Все мыслят, что то им в них совесть говорит.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Я суеверия с законом не мешаю, И Бога чистою душею почитаю, Который в естестве мне добродетель влил, И откровением меня в ней утвердил.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Когда полезные советы я теряю, Ты дочь, а я отец; так я повелеваю.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Не принуждай ты дочь противиться себе И помни, как была послушна я тебе.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Знай: я тебя уже царицей нарицаю, А инако тебя за дочь не признаваю.
Офелия (Гамлет, Сумароков): За вас, любезна честь и Гамлет дорогой, За вас прогневался на мя родитель мой! Тебе, о честь! я жизнь до смерти посвятила, Тебя, мой князь, по смерть я в сердце заключила. Хотя б за вас мне жизнь случилось погубить, Ничто не может ввек во мне вас истребить. С тобою буду, честь, жить в бедности, в напасти, Довольней, как лишась тя, в лучшей смертных части, В великолепии, в порфире и в венце. За вас, увы! за вас, злодея зрю в отце! А ты, дражайший князь, хотя моим не будешь, Я знаю, что меня вовеки не забудешь. Будь царь, или не будь, хотя б ты был и раб; Офелия тебя любила и тогда б.
Гамлет (Гамлет, Сумароков): Умрите вы теперь, мучители, умрите! Пришел ваш лютый час, — — — но что вы, очи, зрите! Офелию, — — — в какой пришла сюда ты час! Сокрой себя теперь от Гамлетовых глаз!
Офелия (Гамлет, Сумароков): Что сделалось тебе? и для чего мне крыться? Что так понудило тебя на мя озлиться, Всегдашнее мя зреть желанье отменя? Иль ты злодейкою, князь, ставишь и меня? Какую я тебе досаду показала? За что, любезный князь, тебе противна стала? Днесь шлешь Офелью прочь, а прежде сам искал. За что ты толь свиреп мне вдруг, о Гамлет, стал? Мой разум омрачен, и все трепещут члены: Скажи причину мне сей странныя премены.
Гамлет (Гамлет, Сумароков): Восстаньте на меня вы, все случаи, вдруг, Которы можете еще смутить мой дух! Все скорби, все беды, сберитесь совокупно, Терзайте бедного и мучьте неотступно! Терзайте, чтобы жизнь моя скоряй прешла, И томная б душа спокойствие нашла!
Офелия (Гамлет, Сумароков): Мя кажда речь теперь из уст твоих пронзает И кажда быть твоей надежду отнимает. Дай помощь в слабости, в тоске душе моей, И сжалясь, вниди в страсть возлюбленной своей!
Гамлет (Гамлет, Сумароков): Нет жалости уже во мне немилосердом, И больше не ищи любови в сердце твердом. Затворены пути лучам очей твоих, Не чувствую уже заразов дорогих. Смотри, в какой я стал, Офелия, судьбине: Я всеми напоен свирепостями ныне.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Так ты ту, князь, любовь, котору ощущал, Из сердца своего совсем уже изгнал, Любовь, что быть должна была до сама гроба? Какой преступок мой иль паче кая злоба Понудила тебя сей пламень истребить? Возможно ли тебе Офелью не любить? Где будут клятвы те, которы я слыхала, И дни, которых я утешно ожидала? Какой я враг тебе? — тебе мой нрав знаком: Слыхал ли от меня ты вредну речь о ком? Какими обличить могу себя я пеньми? Злодей восходит к злу не вдруг, всегда степеньми. А я иль разве всех тиранов превзошла? Или к погибели другого не нашла, Чтоб на того, кого толь много я любила, На первого свои свирепствы обратила?
Гамлет (Гамлет, Сумароков): Не множь отчаянья, жестоким не зови; Я, может быть, еще достоин сей любви, Которая мою жестокость умаляет, И, ах! намеренье мое опровергает.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Скажи мне, кто враги твои, мой князь драгой! И почему я в их число кладусь тобой! Уж не отец ли? — — — ах! ты очи отвращаешь. О Гамлет! Гамлет, что ты днесь предприимаешь?
Гамлет (Гамлет, Сумароков): На добродетели я в ярость не вступлю, А беззакония я больше не стерплю.
Офелия (Гамлет, Сумароков): Так гнева твоего уже причину знаю; Но винным Клавдия в сем деле почитаю. — — —
Гамлет (Гамлет, Сумароков): Конечно, знаешь все: се новый гром ушам! И ты причислилась, и ты к моим врагам!
Офелия (Гамлет, Сумароков): Нет, я тебе верна, и ввек не пременюся; А в злобе, знай, что я ни с кем не соглашуся.