xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Я враг страны московской Но ах! несчастнейший отец, гетман Желковской; Мой сын, о государь! во узах у тебя, На выкуп за него привел я сам себя; Которая сего несчастного прельстила, София мне его погибель возвестила; Не есть лазутчик он, ни варвар, ни злодей, Он в ночь сию пришел в российский стан для ней. Я, я московскому злодеем был народу, Прими во плен меня, но дай ему свободу; Благотворение угодно небесам, Имеешь сына ты, имеешь сына сам. Зри слезы ты мои, внемли душевны муки, К тебе дрожащие взношу, Димитрий, руки; Колена, государь, объемлю я твои — Будь жалостлив, внемли стенания мои; Мне сын мой на земли утеха есть едина; Терзай, губи, карай и мучь отца за сына. Я весь в руках твоих, — меня ты за него В темницу заключи, но выпусти его.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Я жалость чувствовать к врагам моим умею И Вьянку свободить из плена власть имею; Ко правосудию почтение внушить, Допросом Вьянкиным хочу я поспешить. Полки я для сего оставил важна дела, Решу его, доколь война не воскипела.
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Моя, о государь! моя во Вьянке кровь: В ней нет вины другой, в ней вся вина — любовь! Он не был вам врагом, не возмущал Россию. Когда ж виновен тем, что любит он Софию, Так он на Севере преступник не один; И если то порок, так твой порочен сын: Он так же, как мой сын, княжной Пожарской страстен. Что ею он любим, за то ль мой сын несчастен?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Любил Софию он. Когда ж забыт Леон Пожарскою княжной — ее забудет он; Благоразумия те люди не имеют, Которые в любви к несклонным девам тлеют; Спокоен буду я, в нем склонность истребив, Но Вьянку отпустить нельзя, не допросив; Когда злодей он нам — на что злодеев множить, Которые наш край стараются тревожить? А если только в нем любовника сыщу, Твоим объятиям я сына возвращу. Хотя вы чаете России быть ужасны, Но мы, свободу вам давая, безопасны, И безопасна здесь, Желковский, жизнь твоя.
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Дарующу мне жизнь целую руку я; Жить в сладкой тишине россияне достойны, И думаю, что вы останетесь спокойны, Принужу от Москвы поляков отступить; В сем умысле меня сын может подкрепить, Он множество друзей в отечестве имеет, Которых преклонять во все страны умеет; Его вельможи чтут и любит Владислав, Ко миру склонит их, столицу вам отдав. Меня ты удержи, его пошли к полякам.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Сумнителен мне ты по дружественным знакам, России множество соделали вы зол: Вы к нам Отрепьева прислали на престол, Царя Василия в темницу заключили, Ливонцев против нас, черкасов ополчили, Во узы ввергнули российских вы бояр; Мы видели в Москве еще сей день пожар, Мы слышали набат. Тревоги зря такие, Как могут верить вам и я — и вся Россия?
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Не может кроток быть под игом польским град, Там каждый день мятеж, там каждый день набат. Свободу получив с моим любезным сыном, Клянемся помышлять о мире мы едином. Мой конь и меч готов, я к войску возвращусь И тамо удержать Литву от битвы льщусь; Мы ныне, может быть, сей град навек оставим.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Тогда мы небеса за ваш побег прославим. Я трепет ваших душ предусмотрел давно, — А ты воюй иль нет, Димитрию равно, Он жаждет тишины, но браней не боится. Поди, сейчас к тебе мой пленник возвратится; Но вот и сын твой здесь.
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Возлюбленный мой сын! Ты в узах! Не подав к предательству причин! Но будь спокоен ты! а я дерзаю льститься, Что сын мой в сей же день от уз освободится; Мое притворное покорство доверши И к нам доверенность Димитрию внуши; Пришел я за тебя в оковах здесь остаться. Как мог ты россам в плен, жив будучи, отдаться! Несносно мне тебя у них в неволе зреть.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Но что же должен был я делать?
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Умереть!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Умру, когда от уз не можно свободиться.
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Умри! А я лечу с Пожарским в поле биться. Прости!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Враги сии восстанут против нас.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Не мне приказывай, исполни мой приказ, Поди.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Скажи ты мне, скажи чистосердечно, С Пожарскою княжной ты в тайне был, конечно? Сердечны слабости умею извинять. Но умыслов ее нельзя тебе не знать; Какая искренность в ней дерзость возбудила? Зачем, почто она ко брату приходила? В ночи прийти сюда отважилась княжна, Причина быть должна сей смелости важна.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Законов совести я в узах не нарушу, София, чаю, вам свою открыла душу; Российская княжна то дерзостью не чла, Что с сердцем искренним к россиянам пришла, Где брата, где друзей, где сродников имеет; Кто совестью не чист, казаться тот не смеет, А деве таковой, которыя душа Как взор ее светла, как прелесть хороша, Прилично предлагать отечеству спокойство; Враждующих мирить есть ангельское свойство.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Что ты ни чувствуешь, что ты ни говоришь, Ты ею занят весь, везде Софию зришь; На узы ты взгляни и жребий свой напомни, Чего я требую, немедленно исполни.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Я знаю, что тебя и сына тем гневлю, Что я прельщен княжной, что я ее люблю; Но кто любить ее, ах! кто любить не станет, София на кого из смертных нежно взглянет?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Сей склонностью меня не можешь раздражать; Ты властен страсть гасить, ты властен умножать; От ваших нежностей не чувствую обиды; Но тайные ее ты мне поведай виды. Когда тебя она старалась соблазнить, Не думала ль к себе всю Польшу преклонить, Дабы коварств ее привесть пружины в действо И скипетр перенесть в Пожарского семейство? Для брата ли сестре усердно не радеть, Когда надежда есть престолом овладеть? Вы так ли думали? Скажи мне откровенно, И всё я извиню, мной будет всё забвенно.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Когда Пожарскую княжну я полюбил, С ней душу съединить мой умысл первый был; Не шли на мысли нам ни царствы, ни короны, Нам верные сердца златые были троны. Прости, что в узах сих толь дерзко говорю. Служа отечеству и польскому царю, Который покорил под власть свою Россию, На что бы мне склонять к предательству Софию? Я Владиславу быть не мог неверен сам. Но если было бы угодно небесам, Чтобы, вражду забыв, престол ему вручили, Вы б скоро царские награды получили, Короны бы одной недоставало вам; Почтенья придал бы боярским он правам, И, как в Эдеме, вы в Москве бы обитали, Тебя вторым царем в России бы считали, Ты б райску жизнь вкушал.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Оставь презренну лесть! Там лести места нет, где сердце чисто есть. Мы в поле возросли, не знаем сладких брашен; Не брани страшны нам, язык лукавых страшен; Я чувствую сии обманчивы цветы, Которыми прикрыть коварство хочешь ты. Такие выгоды, которы равны царским, Во блесках представляй пред князем ты Пожарским; А только истину поведай предо мной, Что было твоего прихода к нам виной, Что в мыслях ты имел? и что княжна имела? Мне узел развяжи сего сплетенна дела; Какую брат ее беседу с ней имел?
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Не зная о княжне, я знать о ней хотел; О их беседе я нимало неизвестен, Увы! несчастлив я — но сердцем прав и честен.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Когда ты искренно со мною говоришь, Не варвара во мне, но друга, Вьянко, зришь. Кто истины нагой друзьям своим не скажет, Тот небо раздражит и бог того накажет. Отец твой мне слова приманчивы вещал: Поляков преклонить сегодня обещал, Без брани из Москвы к Смоленску удалиться; Тобою в деле том он чает подкрепиться.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Благотворения, почтенный князь, твои Объемлют душу всю и чувства все мои. Я стану всей Литве твои щедроты славить И вскоре здешний град принужу их оставить; Мы браней более с Россией не хотим, Коль нас послушают, вам скипетр возвратим.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Но ежели Литва окажется упорна И будет вашему совету непокорна, Мы с молнией на вас приидем как враги, — Тогда с Софией ты из града убеги! Когда вы будете в осаде побежденны, Не будут жены там, ни дети пощаженны; Двух тающих сердец страданья не хочу, Их бог соединил, и я не разлучу; Любить Пожарскую я сыну запрещаю, Тебя, тебя для ней из плена отпущаю.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Прощает кто врагов, тот милостив, как бог; Льет слезы у твоих лежащий Вьянко ног!
Вестник (Освобожденная Москва, Херасков): Внимая новый шум и новый стон во граде, Всё наше воинство простерлося к осаде; В дыму казалась нам и в пламени Москва; Две вылазки на нас извергнула Литва, Великой стоила нам траты оборона, Увы! мы храброго лишились Руксалона; Он, гневом распален и мщеньем закипев, Один против Литвы пошел, как страшный лев; Он гнал, рубил, разил, как буря был ужасен; Но, пулей в грудь пронзен, упал с коня безгласен!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Да бог его вражду против меня простит!
Вестник (Освобожденная Москва, Херасков): Пожарский за него со гневом ярым мстит; Вокруг московских стен как молния летает; Препятства он себе нигде не обретает. Он лествицы к стенам приставить повелел; По ним хотел взлетать, как в облако орел. Те, кои лествицы ко граду утвердили, В отважности такой его предупредили; От тяжести ли войск, коварством ли врагов, Незапно лествица обрушилася в ров; И закипела брань с другой страны московской. Мне в поле сретился теперь гетман Желковской, С немногими людьми спешит он ко стенам.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Желковский мужествен, но безопасен нам.
Вестник (Освобожденная Москва, Херасков): Полки твои, мой князь, ко приступу готовы, И только ждут тебя.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Сними с него оковы.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Доколе будет кровь россиян верных течь!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Вот меч Желковского!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Отдай ему сей меч, Его невинность я пред всеми возвещаю! Исполни мой приказ, вину твою прощаю, Я клятву дал к отцу сейчас его пустить. Лежащему у ног злодею подло мстить. Пойдем!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): С тебя сложил родитель мой оковы, Но сыну узы он приуготовил новы: Ты, сердцем будучи коварен и лукав, Перед отцом моим казаться можешь прав; Но правым никогда не будешь предо мною; Твою свободу чту я новою виною.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Стоящий узник твой в свободе, без оков, Себя я оправдать перед тобой готов.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Еще ты пленник здесь, еще, еще в неволе, Но дай ты клятву мне со мной сразиться в поле. Вот меч твой! Ведай ты, доколе жив Леон, Княжной тебе владеть не даст спокойно он; Теперь я клятвою родительскою связан, Но бой со Вьянкой мне во брани не заказан.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Могу ли на тебя я руку воружить? К ногам твоим сей меч приду я положить.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Российских слабых жен презренный соблазнитель, Знай, я тебе за них непримиримый мститель! За подлую к тебе Софиину любовь Я б должен был теперь твою исчерпать кровь; Твою пронзил бы грудь за грудь ее неверну И выгнал бы из ней литовску душу черну; Но держит мой кинжал родительский приказ. Жду в поле я тебя, беги моих ты глаз! Я тамо жизнь мою или твою скончаю.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): С Софией избежать твоих гонений чаю; Любовь служила мне успехом в сей стране, И счастье, может быть, поспешествует мне. Но чувствую у ног трепещущую землю! Я звуки бранных труб и топот конский внемлю. Здесь ужас! страхи здесь! отселе убежим.
Воин (Освобожденная Москва, Херасков): Ты, Вьянко, здесь? увы! простись с родителем своим; Он ранен!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Небеса! где он?
Другой воин (Освобожденная Москва, Херасков): О рок наш слезный! Погибли мы теперь!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Родитель мой любезный! Ты весь в крови!
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Когда мой сын освобожден, Так я еще живу, еще не побежден. За наше варварство нас небо наказало; И что неправы мы, пред светом доказало. Увы! чрез множество грядущих вижу лет, Я вижу, вижу я, что Польши в мире нет! О! как несчастны мы! несчастны и потомки! Угаснут их дела, которы были громки, Мне зрится некое с перуном божество!.. Но будущих судеб сокрыто существо; Вступила в очи тьма; коль беден род Желковских! О сын мой! убеги скорей из стен московских; Советуй ты Литве, советуй Польше ты Оставить гордые о славе их мечты; Безумной вольности тщетой не ослепляться, Мятежною против России не являться. Мятеж есть язва царств, а вольность в царстве яд! Препроводи меня, препроводи во град. Пожарский учинил сию в груди мне рану, Не мсти ему.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Я мстить ему слезами стану!
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Смерть Руксалонова полякам отмщена, Запечатлела их падение она; Наш будет благ конец, когда наш благ начаток, Димитрий польских войск развеял в прах остаток. Как агнцы робкие, они от нас бегут, Но пусть скрываются, их стены не спасут; Коль инако нельзя нам в град войти со громом, Так мы войдем в Москву отверстым сим проломом. Сей должен день судьбу отечества решить, Иль славой увенчать, иль славы нас лишить.
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Но что! ты ранен, князь! ты наших войск надежда, Насквозь прострелена стрелой твоя одежда.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Когда я воинство ко брани ополчал, Себя от польских стрел, от ран не исключал; Стрела меня почтить сей славой не хотела, Она приближилась — и с шумом пролетела.
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Ты смерти подвергал отчаянной себя.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Пренебрегаю смерть, отечество любя!
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Я робкими тебя искал в полках очами, Увидел наконец, увидел пред мечами: Ты кровь сарматскую реками проливал, Служил как ратник сам, другим повелевал; Отважность стоила кончины Руксалону!
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Всем должно жертвовать для веры и закону!
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Но должно жизнь свою начальнику блюсти, Дабы он войско мог в несчастии спасти.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Примером воинство начальник ободряет, Родится сто других, когда он жизнь теряет, На жертву дни мои России я принес, Продлить иль кончить век, зависит от небес. Отсюда мы начнем притворную осаду, Но тайно припадем от Яузы ко граду; Немногий отдых мы полкам своим дадим И, силы подкрепив, к сраженью полетим. Ты, солнце, от Москвы еще лучей не скрыло; О! если б в ней царя в сей день ты озарило!
Иван (Бесприданница, Островский): Мазик-то пожалуйте!
Робинзон (Бесприданница, Островский): Не отдам. Ты играй со мной! Отчего ты не играешь?
Иван (Бесприданница, Островский): Да как же играть с вами, когда вы денег не платите!
Робинзон (Бесприданница, Островский): Я после отдам. Мои деньги у Василия Данилыча, он их увез с собой. Разве ты не веришь?
Иван (Бесприданница, Островский): Как же вы это с ними на пикник не поехали?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Я заснул; а он не посмел меня беспокоить, будить, ну, и уехал один. Давай играть!
Иван (Бесприданница, Островский): Нельзя-с, игра не равна; я ставлю деньги, а вы нет; выигрываете — берете, а проигрываете — не отдаете. Ставьте деньги-с!
Робинзон (Бесприданница, Островский): Что ж, разве мне кредиту нет? Это странно! Я первый город такой вижу; я везде, по всей России все больше в кредит.
Иван (Бесприданница, Островский): Это я оченно верю-с. Коли спросить чего угодно, мы подадим; знавши Сергея Сергеича и Василья Данилыча, какие они господа, мы обязаны для вас кредит сделать-с; а игра денег требует-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Так бы ты и говорил. Возьми мазик и дай мне бутылку... чего бы?..
Иван (Бесприданница, Островский): Портвейн есть недурен-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Я ведь дешевого не пью.
Иван (Бесприданница, Островский): Дорогого подадим-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Да вели мне приготовить... знаешь, этого... как оно...
Иван (Бесприданница, Островский): Дупелей зажарить можно; не прикажете ли?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Да, вот именно дупелей.
Иван (Бесприданница, Островский): Слушаю-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Они пошутить захотели надо мной; ну, и прекрасно, и я пошучу над ними. Я, с огорчения, задолжаю рублей двадцать, пусть расплачиваются. Они думают, что мне общество их очень нужно — ошибаются; мне только бы кредит; а то и один не соскучусь, я и solo могу разыграть очень веселое. К довершению удовольствия, денег бы занять...
Иван (Бесприданница, Островский): Дупеля заказаны-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Я здесь театр снимаю.
Иван (Бесприданница, Островский): Дело хорошее-с.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Не знаю, кому буфет сдать. Твой хозяин не возьмет ли?
Иван (Бесприданница, Островский): Отчего не взять-с!
Робинзон (Бесприданница, Островский): Только у меня — чтоб содержать исправно! И, для верности, побольше задатку сейчас же!
Иван (Бесприданница, Островский): Нет, уж он учен, задатку не дает: его так-то уж двое обманули.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Уж двое? Да, коли уж двое...
Иван (Бесприданница, Островский): Так третьему не поверит.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Какой народ! Удивляюсь. Везде поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну, не надо, не нуждаюсь я в нем. Ты ему не говори ничего, а то он подумает, что и я хочу обмануть; а я горд.
Иван (Бесприданница, Островский): Да-с, оно, конечно... А как давеча господин Карандышев рассердились, когда все гости вдруг уехали! Очень гневались, даже убить кого-то хотели, так с пистолетом и ушли из дому.
Робинзон (Бесприданница, Островский): С пистолетом? Это нехорошо.
Иван (Бесприданница, Островский): Хмельненьки были; я полагаю, что это у них постепенно пройдет-с. Они по бульвару раза два проходили... да вон и сейчас идут.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Ты говоришь, с пистолетом? Он кого убить-то хотел — не меня ведь?
Иван (Бесприданница, Островский): Уж не могу вам сказать.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Где ваши товарищи, господин Робинзон?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Какие товарищи? У меня нет товарищей.
Карандышев (Бесприданница, Островский): А те господа, которые обедали у меня с вами вместе?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Какие ж это товарищи! Это так... мимолетное знакомство.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Так не знаете ли, где они теперь?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Не могу сказать, я стараюсь удаляться от этой компании; я человек смирный, знаете ли... семейный...
Карандышев (Бесприданница, Островский): Вы семейный?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Очень семейный... Для меня тихая семейная жизнь выше всего; а неудовольствие какое или ссора — это боже сохрани; я люблю и побеседовать, только чтоб разговор умный, учтивый, об искусстве, например... Ну, с благородным человеком, вот как вы, можно и выпить немножко. Не прикажете ли?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Не хочу.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Как угодно. Главное дело, чтобы неприятности не было.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да вы должны же знать, где они.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Кутят где-нибудь: что ж им больше-то делать!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Говорят, они за Волгу поехали?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Очень может быть.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Вас не звали с собой?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Нет; я человек семейный.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Когда ж они воротятся?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Уж это они и сами не знают, я думаю. К утру вернутся.
Карандышев (Бесприданница, Островский): К утру?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Может быть, и раньше.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Все-таки надо подождать; мне кой с кем из них объясниться нужно.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Коли ждать, так на пристани; зачем они сюда пойдут! С пристани они прямо домой проедут. Чего им еще? Чай, и так сыты.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да на какой пристани? Пристаней у вас много.
Робинзон (Бесприданница, Островский): Да на какой угодно, только не здесь; здесь их не дождетесь.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Ну, хорошо, я пойду на пристань. Прощайте. Не хотите ли проводить меня?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Нет, помилуйте, я человек семейный. Иван, Иван! Накрой мне в комнате и вино перенеси туда!
Иван (Бесприданница, Островский): В комнате, сударь, душно. Что за неволя!
Робинзон (Бесприданница, Островский): Нет, мне на воздухе вечером вредно; доктор запретил. Да если этот барин спрашивать будет, так скажи, что меня нет.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Ты смотрел на Волгу? Не видать наших?
Иван (Бесприданница, Островский): Должно быть, приехали.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Что так?
Иван (Бесприданница, Островский): Да под горой шум, эфиопы загалдели.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Хорошо съездили?
Илья (Бесприданница, Островский): И, хорошо! Так хорошо, не говори!
Гаврило (Бесприданница, Островский): Господа веселы?
Илья (Бесприданница, Островский): Разгулялись, важно разгулялись, дай бог на здоровье! Сюда идут; всю ночь, гляди, прогуляют.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Так ступайте усаживайтесь! Женщинам велю чаю подать, а вы к буфету — закусите!
Илья (Бесприданница, Островский): Старушкам к чаю-то ромку вели — любят.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Кажется, драма начинается.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Похоже.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Я уж у Ларисы Дмитриевны слезки видел.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да ведь у них дешевы.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как хотите, а положение ее незавидное.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Дело обойдется как-нибудь.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, едва ли.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Карандышев посердится немножко, поломается, сколько ему надо, и опять тот же будет.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да она-то не та же. Ведь чтоб бросить жениха чуть не накануне свадьбы, надо иметь основание. Вы подумайте: Сергей Сергеич приехал на один день, и она бросает для него жениха, с которым ей жить всю жизнь. Значит, она надежду имеет на Сергея Сергеича; иначе зачем он ей!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Так вы думаете, что тут не без обмана, что он опять словами поманил ее?
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да непременно. И, должно быть, обещания были определенные и серьезные; а то как бы она поверила человеку, который уж раз обманул ее!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Мудреного нет; Сергей Сергеич ни над чем не задумается: человек смелый.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да ведь как ни смел, а миллионную невесту на Ларису Дмитриевну не променяет.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Еще бы! что за расчет!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Так посудите, каково ей, бедной!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Что делать-то! мы не виноваты, наше дело сторона.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): А, милорд! Что во сне видел?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Богатых дураков; то же, что и наяву вижу.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Ну, как же ты, бедный умник, здесь время проводишь?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Превосходно. Живу в свое удовольствие и притом в долг, на твой счет. Что может быть лучше!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Позавидуешь тебе. И долго ты намерен наслаждаться такой приятной жизнью?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Да ты чудак, я вижу. Ты подумай: какой же мне расчет отказываться от таких прелестей!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Что-то я кг помню: как будто я тебе открытого листа не давал?
Робинзон (Бесприданница, Островский): Так ты в Париж обещал со мной ехать — разве это не все равно?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Нет, не все равно! Что я обещал, то исполню; для меня слово — закон, что сказано, то свято. Ты спроси: обманывал ли я кого-нибудь?
Робинзон (Бесприданница, Островский): А покуда ты сбираешься в Париж, не воздухом же мне питаться?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Об этом уговору не было. В Париж хоть сейчас.