xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Постой! Представь себе, что человек бедный, самый бедный, который всю жизнь не видал в руках гроша, нашел вдруг груду золота...
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Превосходней ничего быть не может!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Погоди! И вдруг эта груда оказывается мусором. Что тогда?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да, если человек жаден, и золото очень мило ему показалось, так после такого превращения уж он непременно зацепит петельку на гвоздик, да и начнет вправлять туда свою шею.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, так слушай!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Философия пошла. Нет, Гриша, нет, ты меня своей философией не май, не томи!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да ведь есть же разница между добром и злом?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Говорят, есть какая-то маленькая; да не наше это дело. Нет, ты меня философией не донимай! А то я затоскую так же, как ты. Направимся-ка лучше в "Собрание веселых друзей".
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): О, варвары! Что они делают с моим сердцем! Но уж кто-нибудь мне ответит за мои страдания: или они, или она!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот страсти-то! Вот и сиди да трясись! Луша, гляди хорошенько!
Луша (Тяжелые дни, Островский): Ах, матушка Настасья Панкратьевна, ведь идет!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Кто идет?
Луша (Тяжелые дни, Островский): Да будочник, матушка!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ох, грех! Уж не за Кит ли Китычем? Беги скажи, что дома нет.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Нет, не к нам; на ту сторону перешел.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, слава богу! Смотри, Луша, хорошенько!
Луша (Тяжелые дни, Островский): Андрей Титыч с каким-то барином.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Отопри поди да запять запри на запор. Вот не ждали - не чаяли, какая беда случилась. Теперь всякого человека, который по улице идет, бойся. А уж про полицию и говорить нечего! Сохрани господи, квартальный покажется, да я тут же, кажется, на месте умру! Все мне вот так в глазах и представляется: придут вдруг неизвестные люди, покажут бумагу, возьмут Кит Китыча - только я его и видела! Вон он, голубчик мой, в тарантасе сидит один, точно сирота какая!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Где тятенька?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): При них-то можно говорить?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Сделайте одолжение, не конфузьтесь!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вон он, мой батюшка, сидит в тарантасе один-одинехонек.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Зачем его туда занесло?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Скрывается, батюшка. Урлап Гаврилыч приказал; стряпчий такой есть, Мудров; знаете?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Он-то его и посадил?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Он, батюшка. А разве от этого пользы не будет?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Пускай сидит, коли ему нравится.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Что, маменька, барин еще не был?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Нет еще, Андрюша. Вот все в страхе ходим, все ждем. Это ты по тятенькиному делу, что ли, привел?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да, маменька!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Как их звать-то?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Василий Митрич.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Похлопочи, Василий Митрич! Если ты нам наше дело хорошо сделаешь, я уж и не знаю что! Я тебя в поминанье запишу. Ты холостой, чай?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Холостой.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Я тебе невесту найду хорошую; богатую высватаю.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Надобно франта-то этого видеть, физику-то его посмотреть; тогда можно прямо сказать, чего дело стоит.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Какие-то два барина подъехали.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот грех-то! Вот беда-то! Ведь это они! Пускать ли уж?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Пустите. А я из другой комнаты посмотрю на них да послушаю, что говорить будут; тогда дело видно будет.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, пусти поди!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Кто же это другой-то с ним?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Приказного какого-нибудь для острастки взял.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Господин Брусков дома?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Нет, батюшка, нету.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Как же он мне сказал, что будет меня ждать для переговоров! Это черт знает что такое. А скоро ли он будет?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Не знаю, батюшка.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Садись, подождем.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Вы их супруга, должно быть?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да, батюшка.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Деток имеете?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Два сына, батюшка.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Нехорошо, сударыня, нехорошо-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что ж делать-то, батюшка, грех попутал. Уж, видно, бес как-нибудь их благородие под руку-то подсунул.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Кончать надобно, сударыня, кончать. Коли дело до суда дойдет, так вашему мужу очень плохо будет.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Мы этого знать не можем.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Что ты с ними толкуешь! Они не понимают, какие громы могут обрушиться над их головами.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Вы посоветуйте вашему супругу, чтобы он кончил с господином Перцовым.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Да, в противном случае я поступлю с ним жестоко.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Пусть он удовлетворит господина Перцова суммою, которую он требует...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Где ж нам взять таких денег! Легко сказать, триста тысяч!
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Вы не извольте пугаться этой суммы! Это так, примерно сказано, сгоряча. Господин Перцов, вероятно, будут так снисходительны, что сделают уступочку.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Да, если уж очень расплачутся, так уступлю что-нибудь.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Я думаю, что господин Перцов на половину согласится, если только сейчас деньги.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Только в таком случае. Так вы и скажите своему мужу и повелителю.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Хорошо, батюшка.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Ну, пойдем! Что ж нам его дожидаться!
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Так вы, сударыня, скажите господину Брускову, что если он не удовлетворит сегодня же господина Перцова, то завтра дело пойдет в суд. Часа через два я зайду наведаться. Затем прощения просим.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Он еще не учен.
Неизвестный (Тяжелые дни, Островский): Да-с. Благородное обращение плохо понимает.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Ну, так я выучу. Василиск Перцов выучит обращению.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Господин Перцов! Вас ли я вижу?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Здравствуйте, господин Досужев! Представьте, какой со мной страшный случай!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да, я слышал.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Вся жизнь моя преисполнена разными приключениями.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Господа, мне нужно с господином Перцовым по секрету поговорить.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Мы, батюшка, уйдем. Пойдем, Андрюша!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Сего неизвестного тоже отправьте домой! Что ему здесь делать?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Как же без вознаграждения? Ему довольно будет самого незначительного.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Уж это ваше дело!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вы опять за свой промысел?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Как вы могли подумать! Вы меня обижаете, господин Досужев! Вся жизнь моя есть игра непостижимости. Вот и сегодня я поехал в Марьину рощу наслаждаться благами природы - и попал в хаос необразованности.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ловкий вы человек!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Я несчастный человек, господин Досужев. Удары судьбы...
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Во сколько же вы цените вашу обиду?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Какими же деньгами можно оценить оскорбление, господин Досужев!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я с вами согласен. Значит, вы денег не хотите. Да оно и подло деньги брать! Вызовемте его на дуэль!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Ну, нет; ежели бы приличную сумму...
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Так вы бы взяли?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): И я надеюсь, господин Досужев, что вы, как благородный человек, мне мешать не станете.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Как можно! Я хочу хлопотать за вас. Хотите, я даже назначу сумму, которую Брусков должен вам отдать, и он меня послушает.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Merci, господин Досужев! Вы не жалейте этого бессмысленного невежду; требуйте с него больше, мы с вами поделимся.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я уж и так много назначаю, больше требовать нельзя.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Позвольте узнать хоть приблизительно.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Сто целковых.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Злая насмешка, господин Досужев!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Неужели ж вам в самом деле полтораста тысяч дать!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): От полутораста тысяч до ста рублей еще расстояние велико.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Берите сто рублей; я вам советую. Хорошие деньги.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Вы знаете, что я человек непреклонный.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Не хотите ста, так и ничего не получите.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Мало, господин Досужев!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Берите, право берите. Вы меня понимаете?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Господин Досужев, только для вас соглашаюсь, только для вас.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот и прекрасно! Андрюша, пришли перо с чернильницей да лист бумаги!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): К чему это, господин Досужев?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вы дадите подписку, что на Брускова претензии не имеете и за обиду считаете себя удовлетворенным. Давай сюда! Недурна девочка-то.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Приятный сюжетец.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Кто из хозяев с тобой ласковее-то? Чай, Андрюша? али сам старик?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Ты, душенька, говори, не конфузься!
Луша (Тяжелые дни, Островский): Да будет вам, бесстыдники!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Так вот-с. Вот подпишите. А деньги получите завтра утром от меня. Верите мне или нет? А то возьмите расписку.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Помилуйте, господин Досужев, между благородными людьми довольно одного слова.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Значит, до свидания!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Честь имею пребыть-с.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Как дела, Василий Митрич?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот и мировая готова; а сторговаться с твоим отцом Перцов мне поручил.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Много ли ж вы с тятеньки возьмете?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Страсть! Ограблю!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Вы хоть меня-то пожалейте! Если вы с тятеньки много денег возьмете, он рассердится так, что беда, и уж тогда не видать мне Александры Петровны, как ушей своих.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Какое же мне дело до тебя и до твоей Александры Петровны!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Что ж мне теперь делать?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да что хочешь, то и делай! Я человек бедный, должен о себе заботиться, а не о вас.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): У меня, Василий Митрич, только и надежды было, что на вас. А теперь, значит, все одно хоть умирай!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Разговаривай еще!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): А еще приятелем называетесь! Разве так приятели делают?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Мало ты еще на свете жил, коли на приятелей надеешься! Так-то, мой милый! Деньги всегда дороже приятелей.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): А вы думаете, так вам тятенька и даст денег! Как же! Дожидайтесь.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А не даст, так в смирительном посидит.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Господи, что же это такое! Это уж еще хуже! Какой страм-то! Какая мараль на все семейство!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, да что мне с тобой разговаривать! Поди зови отца из тарантаса!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Не хотите вы меня теперь пожалеть, ну, так после пожалеете, да уж поздно будет.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Посмотрим, что это за зверь Тит Титыч! Уж я не рад, что взялся за дело-то! Ведь, черт его знает, поколотит, пожалуй. Еще в чужом доме с ним, говорят, можно разговаривать; а уж к нему-то прийти, все равно что к медведю в берлогу. Главное, не робеть!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Здравствуй!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): И ты здравствуй!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ты Андрюшин знакомый?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ты какой такой? Благородный аль так?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да тебе разве не все равно?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Стало быть, не равно, когда спрашиваю. Какой на тебе чин, такой с тобой и разговор будет.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я губернский регистратор.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Это что ж такое?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Пятнадцатого класса. Нас во всей России только двое.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну садись, гость будешь!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я не люблю садиться; я лучше стоя.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Сказано, садись, так и садись. Что ты, как бес, будешь передо мной вертеться! Терпеть не могу.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, будь по-твоему, сяду.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ты что там еще? Не смей трогать стульев! Они на месте поставлены. Садись вот здесь, подле меня!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ты не очень командуй!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да коли ты непорядок делаешь, как же тебе не сказать!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, будет о пустяках-то! Пора и о деле. Мне ведь некогда.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну вот, теперь давай о деле! Только ты меня не рассерди смотри; а то я и разговаривать не стану и прогоню. Я уж одного прогнал.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, хорошо, хорошо!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Много ль ты с меня взять хочешь?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): За что?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): За что? Известно, за что. За это дело?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Помирить, что ли?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Нет, не помирить, а оправить совсем, чтобы я чист был.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да как же тебя оправить, когда ты виноват?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Виноват! Это я и сам знаю, что виноват. Зачем же ты и стряпчий, коли ты не можешь оправить человека? А ты такую кляузу напиши, чтоб я был не виноват ни в чем.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Этого нельзя. Надобно помириться.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ни под каким видом! Ты не смей и заикаться! Я и слышать не хочу.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Буянить твое дело, а мириться так вот не хочешь!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да ты с кем говоришь! Учить, что ли, ты меня пришел у меня-то в доме! Хочу буянить, и буяню; нешто ты мне заказать смеешь! Вот я ужо Андрюшке задам, чтобы он этаких стракулистов ко мне не водил.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да ты потише! От меня ведь в тарантас не спрячешься.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да ты к чему тут пристал? Ты человек посторонний! Зачем ты ко мне в дом зашел? Тебе что тут нужно? Ишь ты, влез в гостиную, расселся, тоже важничает. Как ты смел придти меня беспокоить? Я вот сейчас велю тебя со двора согнать, чтоб ты и носу сюда показывать не смел. Я тебя и знать не хочу.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Рад бы не хотеть, да нельзя. Ты грамоте знаешь? Так вот смотри! Перцов дал подписку, что дело с тобой прекращает, и подписку эту отдал мне. Теперь я что хочу, то с тобой и сделаю. Захочу, отдам ее тебе, и дело кончено; а не захочу, подадим на тебя завтра прошение и упрячем тебя в смирительный.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Значит, я с тобой теперь должен дело делать?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Со мной.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, садись! Сейчас выпьем чего-нибудь.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Нет, уж прежде давай дело кончим!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, давай! Значит, я тебе за эту расписку должен деньги заплатить?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Похоже на то.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): А ты имей сколько-нибудь совести, не грабь меня. Грабить-то нехорошо. Пора уж вам эту привычку скверную бросить. Слышишь ты! Ты делай дело почестнее!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Слышу, слышу.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, много ли ж ты с меня потребуешь?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот, во-первых, сто целковых Перцову за обиду. Это ты пошли с сыном завтра утром.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Это ничего! Это на чести, не дорого! Это и в другой раз, коли случится.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Так ты опять поколотишь?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Эти деньги я всегда в состоянии заплатить, когда хочешь.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Нет, уж в другой-то раз тебе много дороже станет. Для меня только он с тебя сто целковых, а то просил полтораста тысяч. Ну, теперь за хлопоты.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Много ли ж тебе?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Мне много надобно.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Будь почестнее! будь почестнее, я тебе говорю. Нехорошо ведь. Много запросишь, ведь не дам. Только ты меня растревожишь! А я старый человек. Ну, прошу я тебя! Кончим по-дружески, много не ломи!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ты обещал женить сына на Кругловой?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Тебе что за дело?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Кабы не было мне дела, я б и разговаривать не стал.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Обещал, да раздумал.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, так ты передумай опять, да и жени его поскорее.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Как же ты можешь мне в таком деле указывать? Да где же это видано! Нет, ты, должно быть, сегодня от меня добром не хочешь уйти? Дождешься, что я тебя изуродую.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, видно, говорить с тобой нечего, а надо сейчас к полицеймейстеру ехать.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Постой, ты! Как тебя?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, что еще?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да ты почем знаешь, может я и сам хочу женить его на Кругловой, и передумывать мне нечего. Может быть, я тебя обманул!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Это уж твое дело.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): То-то! Ты не подумай, что это я тебя послушал! Это я сам. А если б не я сам, и никто б меня на свете... Слышишь ты, я сам. Слышишь ты, что я тебе говорю?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Я хочу, чтоб Андрюшка женился на Кругловой, так тому и быть! Никто мне ни указывать, ни приказывать не смеет. Что хочу, то у себя дома и делаю.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну вот, когда ты женишь сына, тогда я тебе расписку и отдам, так дело твое и кончится.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Эй! Кто там? Подайте шампанского, да идите все сюда!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, слава богу! Должно быть, дело на лад идет.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): А деньгами много ль тебе?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ничего.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ты не важничай! Ты проси! Проси, я тебе говорю: я, может быть, дам. Не в состоянии я, что ли, заплатить тебе?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я знаю, что в состоянии, да не надо мне.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Фальшивишь ты что-нибудь?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Кабы я для тебя хлопотал, так я бы с тебя взял денег много. Ну, много не много, а взял бы сколько следует. А я для сына твоего хлопочу, понимаешь ты?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Понимаю. Ты приходи ко мне чаще, я тебя полюбил.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Слушай ты, Андрюшка! Будет тебе по Москве собак-то гонять! Что ты шляешься, как саврас без узды! Пора тебе, дураку, за ум браться! Кабы не родители, кто бы о тебе, дураке, подумал? Собирайся сейчас к невесте с матерью! К Кругловым ступайте! Проси, чтобы отдали за тебя, за дурака.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да я теперь счастливее всех на свете! Кого же мне только за это благодарить-с? Я так думаю, что вас, Василий Митрич.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Разумеется, его: потому он все дело кончил благополучно.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Говорила я, что в тяжелый день ничего делать не нужно! Вот какая беда-то было вышла, кабы добрый человек не помог!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): За это мы все его будем благодарить так, что он, может, и не ожидает.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ничего мне от вас не надо. Живите, женитесь, плодитесь, ссорьтесь, миритесь, судитесь; а я буду глядеть на вас да радоваться!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Прекрасная мысль, Андрей! — Да выслушай, Маша?
Маша (Модная лавка, Крылов): Проклятый француз! — Все ли оттоль выбрано, что нужно, Аннушка?
Аннушка (Модная лавка, Крылов): Начисто, и остались такие вещи, что полиция может только полюбоваться, а придраться будет не к чему.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Да что там у вас сделалось? Плюнь на все, Маша, и похвали лучше мою выдумку. — Андрей!
Маша (Модная лавка, Крылов): Да постойте на час и наперед посоветуемся; ведь вы видите, что мне не до вас! — Ну бронзы?
Аннушка (Модная лавка, Крылов): На чердаке.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Да что за дьявольщина! — у вас всех медных богов и богинь туда потаскали.
Маша (Модная лавка, Крылов): Ничего, сударь, ничего, — на них пришла маленькая беда, они от полиции сбежали на чердак.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Да разве что-нибудь дошло до ваших ушей? — Вздор, Маша! с сильными друзьями бояться нечего; послушай-ко лучше...
Маша (Модная лавка, Крылов): Ох! в одну минуту... а кружева?
Аннушка (Модная лавка, Крылов): О! я их запрятала в такое место, которое только мне известно, и куда уж, конечно, дороги полицейскому я не покажу.
Маша (Модная лавка, Крылов): Ну подите ж пока, да осмотритесь еще хорошенько.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Да что эта суматоха значит?
Маша (Модная лавка, Крылов): Гонение на нашу невинность. Есть некто негодный француз Трише, который грозил донести, будто у нас есть контрабанда.
Лестов (Модная лавка, Крылов): И в самом деле есть?
Маша (Модная лавка, Крылов): Ну нет; — хоть мы и правы, однако ж осторожность в таких случаях — не порок.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Трише! Трише! да что это за Трише?
Маша (Модная лавка, Крылов): Года за два он был то разносчиком, то нанимался в камердинеры и назывался Дюпре, — а теперь разбогател и пожаловал себя в мусье Трише.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Дюпре, — ах! да этот бездельник был у меня камердинером, обокрал меня кругом и бежал.
Маша (Модная лавка, Крылов): Он-то, проклятый, грозится на нашу лавку.
Лестов (Модная лавка, Крылов): Вздор! — я его усмирю, когда хочу. Посмотри наперед, что я вздумал... Андрей! — никак его чорт унес!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Чего изволите, сударь?
Лестов (Модная лавка, Крылов): Беги, и как можно скорей отыщи Сумбурову и тихонько, чтоб никто не знал, скажи ей... Да лети ж стрелой!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Лечу, сударь!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Андрей!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Чего изволите?
Лестов (Модная лавка, Крылов): Ты ведь догадался, что моим лакеем называться не должен, а будто отсель из лавки.
Андрей (Модная лавка, Крылов): Как же, сударь!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Ступай же. — Андрей!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Я, сударь!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Да чтоб старик, пуще всего, тебя не видал — никак.
Андрей (Модная лавка, Крылов): Знаю, сударь!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Еще, сударь!
Лестов (Модная лавка, Крылов): Проворство, и осторожность!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Слышу, сударь!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Еще!