xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Зафира (Росслав, Княжнин): Небо, зря ужасну ту вину, Днесь молнии своей на казнь ему не мещет! Росслав умрет, а он!..
Росслав (Росслав, Княжнин): Увидь, как он трепещет, — Се казнь его; и зри души моей покой. Он страждет — я счастлив, оплаканный тобой. Величья своего сияния в средине, Он, может быть, моей завидует судьбине; И, гласа совести не могши истребить, Удобен ли он так, как я, счастливым быть?
Кедар (Росслав, Княжнин): Свершайте, царскому покорствуя уставу. Воины приступают вести Росслава.
Зафира (Росслав, Княжнин): Куда, куда его влекут?
Кедар (Росслав, Княжнин): На смерть!
Росслав (Росслав, Княжнин): На славу! О ты, которую мой рок не мне судил, Которую всего я более любил, Единый только долг тебе предпочитая, Владычествуй собой, печаль одолевая. Мой гроб в глазах моих блистательней, как трон. Вселенной там найду почтенье и твой стон. О, коль бесценная за смерть мою награда! А ты, отеческа, мой друг, достигнув града, Вещай мою, вещай к отечеству любовь: Что жертвой малою мою я чтил бы кровь, Но с жизнию моей Зафиру я теряю. Я больше делаю, как только умираю... Напомни россам, как я долг хранить умел, Что польза их виной моих всех славных дел. Блажен и всех моих желаний тем достигну, Коль смертию моей их к ревности подвигну Стремиться доступать бессмертия венца, — Но мне известны суть моих граждан сердца. Россию до небес взнесенну вображаю! Наполнен мыслью сей, с восторгом жизнь кончаю.
Зафира (Росслав, Княжнин): Где я?.. Росслав!.. где ты? мне твой не слышен глас. Увы! свершилось всё — в сей час, в сей страшный час Надежда для меня во гробе лишь осталась.
Любомир (Росслав, Княжнин): Еще не вся твоя надежда миновалась. Тревожит тайный слух обрадованный град, Что свергнется в сей день тиран со трона в ад И что уже Густав, Росславом сохраненный, К спасению граждан геройством устремленный, Летит со ветрами но Белтовым волнам. Какою помощью герой сей будет нам, Когда бы только лишь найти удобны средства Намяло удалить грозящей камни бедства! Но тратя сих минут, спеши народ узреть.
Зафира (Росслав, Княжнин): Бегу Росслава спасть иль купно умереть.
Львов (Иванов, Чехов): Пятый час. Должно быть, сейчас начнется благословение... Благословят и повезут венчать. Вот оно, торжество добродетели и правды! Сарру не удалось ограбить, замучил ее и в гроб уложил, теперь нашел другую. Будет и перед этою лицемерить, пока не ограбит ее и, ограбивши, не уложит туда же, где лежит бедная Сарра. Старая, кулаческая история... На седьмом небе от счастья, прекрасно проживет до глубокой старости, а умрет со спокойною совестью. Нет, я выведу тебя на чистую воду! Когда я сорву с тебя проклятую маску и когда все узнают, что ты за птица, ты полетишь у меня с седьмого неба вниз головой в такую яму, из которой не вытащит тебя сама нечистая сила! Я честный человек, мое дело вступиться и открыть глаза слепым. Исполню свой долг и завтра же вон из этого проклятого уезда! Но что сделать? Объясняться с Лебедевыми – напрасный труд. Вызвать на дуэль? Затеять скандал? Боже мой, я волнуюсь, как мальчишка, и совсем потерял способность соображать. Что делать? Дуэль?
Косых (Иванов, Чехов): Вчера объявил маленький шлем на трефах, а взял большой. Только опять этот Барабанов мне всю музыку испортил! Играем. Я говорю: без козырей. Он пас. Два трефы. Он пас. Я два бубны... три трефы... и представьте, можете себе представить: я объявляю шлем, а он не показывает туза. Покажи он, мерзавец, туза, я объявил бы большой шлем на без-козырях...
Львов (Иванов, Чехов): Простите, я в карты не играю и потому не сумею разделить вашего восторга. Скоро благословение?
Косых (Иванов, Чехов): Должно, скоро. Зюзюшку в чувство приводят. Белугой ревет, приданого жалко.
Львов (Иванов, Чехов): А не дочери?
Косых (Иванов, Чехов): Приданого. Да и обидно. Женится, значит долга не заплатит. Зятевы векселя не протестуешь.
Бабакина (Иванов, Чехов): Глупо! Мужик!
Косых (Иванов, Чехов): Совсем спятила баба! Пока в сиятельство не лезла – была баба, как баба, а теперь приступу нет. Мужик!
Львов (Иванов, Чехов): Слушайте, скажите мне искренно: какого вы мнения об Иванове?
Косых (Иванов, Чехов): Ничего не стоит. Играет как сапожник. В прошлом году, в посту, был такой случай. Садимся мы играть: я, граф, Боркин и он. Я сдаю...
Львов (Иванов, Чехов): Хороший он человек?
Косых (Иванов, Чехов): Он-то? Жох-мужчина! Пройда, сквозь огонь и воду прошел. Он и граф – пятак пара. Нюхом чуют, где что плохо лежит. На жидовке нарвался, съел гриб, а теперь к Зюзюшкиным сундукам подбирается. Об заклад бьюсь, будь я трижды анафема, если через год он Зюзюшку по миру не пустит. Он – Зюзюшку, а граф – Бабакину. Заберут денежки и будут жить-поживать да добра наживать. Доктор, что это вы сегодня такой бледный? На вас лица нет.
Львов (Иванов, Чехов): Ничего, это так. Вчера лишнее выпил.
Лебедев (Иванов, Чехов): , Здесь поговорим. Ступайте, зулусы, в залу к барышням. Нам по секрету поговорить нужно.
Косых (Иванов, Чехов): Картина! Козырная дама!
Лебедев (Иванов, Чехов): Проходи, пещерный человек, проходи! Садись, Шурочка, вот так... Слушай внимательно и с должным благоговением. Дело вот в чем: твоя мать приказала мне передать тебе следующее... Понимаешь? Я не от себя буду говорить, а мать приказала.
Саша (Иванов, Чехов): Папа, покороче!
Лебедев (Иванов, Чехов): Тебе в приданое назначается пятнадцать тысяч рублей серебром. Вот... Смотри, чтоб потом разговоров не было! Постой, молчи! Это только цветки, а будут еще ягодки. Приданого тебе назначено пятнадцать тысяч, но, принимая во внимание, что Николай Алексеевич должен твоей матери девять тысяч, из твоего приданого делается вычитание... Ну-с, а потом, кроме того...
Саша (Иванов, Чехов): Для чего ты мне это говоришь?
Лебедев (Иванов, Чехов): Мать приказала!
Саша (Иванов, Чехов): Оставьте меня в покое! Если бы ты хотя немного уважал меня и себя, то не позволил бы себе говорить со мною таким образом. Не нужно мне вашего приданого! Я не просила и не прошу!
Лебедев (Иванов, Чехов): За что же ты на меня набросилась? У Гоголя две крысы сначала понюхали, а потом уж ушли, а ты, эмансипе, не понюхавши, набросилась.
Саша (Иванов, Чехов): Оставьте вы меня в покое, не оскорбляйте моего слуха вашими грошовыми расчетами.
Лебедев (Иванов, Чехов): Тьфу! Все вы то сделаете, что я себя ножом пырну или человека зарежу! Та день-деньской рёвма-ревет, зудит, пилит, копейки считает, а эта, умная, гуманная, черт подери, эмансипированная, не может понять родного отца! Я оскорбляю слух! Да ведь прежде чем прийти сюда оскорблять твой слух, меня там на куски резали, четвертовали. Не может она понять! Голову вскружили и с толку сбили... ну вас! Не нравится мне, всё мне в вас не нравится!
Саша (Иванов, Чехов): Что тебе не нравится?
Лебедев (Иванов, Чехов): Всё мне не нравится! Всё!
Саша (Иванов, Чехов): Что всё?
Лебедев (Иванов, Чехов): Так вот я рассядусь перед тобою и стану рассказывать. Ничего мне не нравится, а на свадьбу твою я и смотреть не хочу! Ты меня извини, Шурочка, может быть, твоя свадьба умная, честная, возвышенная, с принципами, но что-то в ней не то, не то! Не походит она на другие свадьбы. Ты – молодая, свежая, чистая, как стеклышко, красивая, а он – вдовец, истрепался, обносился. И не понимаю я его, бог с ним. Шурочка, прости, но что-то не совсем чисто. Уж очень много люди говорят. Как-то так у него эта Сарра умерла, потом как-то вдруг почему-то на тебе жениться захотел... Впрочем, я баба, баба. Обабился, как старый кринолин. Не слушай меня. Никого, себя только слушай.
Саша (Иванов, Чехов): Папа, я и сама чувствую, что не то... Не то, не то, не то. Если бы ты знал, как мне тяжело! Невыносимо! Мне неловко и страшно сознаваться в этом. Папа, голубчик, ты меня подбодри, ради бога... научи, что делать.
Лебедев (Иванов, Чехов): Что такое? Что?
Саша (Иванов, Чехов): Так страшно, как никогда не было! Мне кажется, что я его не понимаю и никогда не пойму. За все время, пока я его невеста, он ни разу не улыбнулся, ни разу не взглянул мне прямо в глаза. Вечно жалобы, раскаяние в чем-то, намеки на какую-то вину, дрожь... Я утомилась. Бывают даже минуты, когда мне кажется, что я... я его люблю не так сильно, как нужно. А когда он приезжает к нам или говорит со мною, мне становится скучно. Что это все значит, папочка? Страшно!
Лебедев (Иванов, Чехов): Голубушка моя, дитя мое единственное, послушай старого отца. Откажи ему!
Саша (Иванов, Чехов): Что ты, что ты!
Лебедев (Иванов, Чехов): Право, Шурочка. Скандал будет, весь уезд языками затрезвонит, но ведь лучше пережить скандал, чем губить себя на всю жизнь.
Саша (Иванов, Чехов): Не говори, не говори, папа! И слушать не хочу. Надо бороться с мрачными мыслями. Он хороший, несчастный, непонятый человек; я буду его любить, пойму, поставлю его на ноги. Я исполню свою задачу. Решено!
Лебедев (Иванов, Чехов): Не задача это, а психопатия.
Саша (Иванов, Чехов): Довольно. Я покаялась тебе, в чем не хотела сознаться даже самой себе. Никому не говори. Забудем.
Лебедев (Иванов, Чехов): Ничего я не понимаю. Или я отупел от старости, или все вы очень уж умны стали, а только я, хоть зарежьте, ничего не понимаю.
Шабельский (Иванов, Чехов): Черт бы побрал всех и меня в том числе! Возмутительно!
Лебедев (Иванов, Чехов): Тебе что?
Шабельский (Иванов, Чехов): Нет, серьезно, нужно во что бы то ни стало устроить себе какую-нибудь гнусность, подлость, чтоб не только мне, но и всем противно стало. И я устрою. Честное слово! Я уж сказал Боркину, чтобы он объявил меня сегодня женихом. Все подлы, и я буду подл.
Лебедев (Иванов, Чехов): Надоел ты мне! Слушай, Матвей, договоришься ты до того, что тебя, извини за выражение, в желтый дом свезут.
Шабельский (Иванов, Чехов): А чем желтый дом хуже любого белого или красного дома? Сделай милость, хоть сейчас меня туда вези. Сделай милость. Все подленькие, маленькие, ничтожные, бездарные, сам я гадок себе, не верю ни одному своему слову...
Лебедев (Иванов, Чехов): Знаешь что, брат? Возьми в рот паклю, зажги и дыши на людей. Или еще лучше: возьми свою шапку и поезжай домой. Тут свадьба, все веселятся, а ты – кра-кра, как ворона. Да, право... Батюшки!.. Матвей!.. граф!.. Что с тобою? Матюша, родной мой... ангел мой... Я обидел тебя? Ну, прости меня, старую собаку... Прости пьяницу... Воды выпей...
Шабельский (Иванов, Чехов): Не нужно.
Лебедев (Иванов, Чехов): Чего ты плачешь?
Шабельский (Иванов, Чехов): Ничего, так...
Лебедев (Иванов, Чехов): Нет, Матюша, не лги... отчего? Что за причина?
Шабельский (Иванов, Чехов): Взглянул я сейчас на эту виолончель и... и жидовочку вспомнил...
Лебедев (Иванов, Чехов): Эва, когда нашел вспоминать! Царство ей небесное, вечный покой, а вспоминать не время...
Шабельский (Иванов, Чехов): Мы с нею дуэты играли... Чудная, превосходная женщина!
Лебедев (Иванов, Чехов): Ты еще что? Будет тебе! Господи, ревут оба, а я... я... Хоть уйдите отсюда, гости увидят!
Шабельский (Иванов, Чехов): Паша, когда солнце светит, то и на кладбище весело. Когда есть надежда, то и в старости хорошо. А у меня ни одной надежды, ни одной!
Лебедев (Иванов, Чехов): Да, действительно тебе плоховато... Ни детей у тебя, ни денег, ни занятий... Ну, да что делать! А ты-то чего?
Шабельский (Иванов, Чехов): Паша, дай мне денег. На том свете мы поквитаемся. Я съезжу в Париж, погляжу на могилу жены. В своей жизни я много давал, роздал половину своего состояния, а потому имею право просить. К тому же прошу я у друга...
Лебедев (Иванов, Чехов): Голубчик, у меня ни копейки! Впрочем, хорошо, хорошо! То есть я не обещаю, а понимаешь ли... отлично, отлично! Замучили!
Бабакина (Иванов, Чехов): Где же мой кавалер? Граф, как вы смеете оставлять меня одну? У, противный!
Шабельский (Иванов, Чехов): Оставьте меня в покое! Я вас ненавижу!
Бабакина (Иванов, Чехов): Что?.. А?..
Шабельский (Иванов, Чехов): Отойдите прочь!
Бабакина (Иванов, Чехов): Ах!
Зинаида Савишна (Иванов, Чехов): Там кто-то приехал... Кажется, женихов шафер. Благословлять время...
Саша (Иванов, Чехов): Мама!
Лебедев (Иванов, Чехов): Ну, все заревели! Квартет! Да будет вам сырость разводить! Матвей!.. Марфа Егоровна!.. Ведь этак и я... я заплачу... Господи!
Зинаида Савишна (Иванов, Чехов): Если тебе мать не нужна, если без послушания... то сделаю тебе такое удовольствие, благословлю...
Лебедев (Иванов, Чехов): Этого еще недоставало! Что такое?
Саша (Иванов, Чехов): Зачем ты?
Иванов (Иванов, Чехов): Виноват, господа, позвольте мне поговорить с Сашей наедине.
Лебедев (Иванов, Чехов): Это непорядок, чтоб до венца к невесте приезжать! Тебе пора ехать в церковь!
Иванов (Иванов, Чехов): Паша, я прошу...
Саша (Иванов, Чехов): Что тебе нужно?
Иванов (Иванов, Чехов): Меня душит злоба, но я могу говорить хладнокровно. Слушай. Сейчас я одевался к венцу, взглянул на себя в зеркало, а у меня на висках... седины. Шура, не надо! Пока еще не поздно, нужно прекратить эту бессмысленную комедию... Ты молода, чиста, у тебя впереди жизнь, а я...
Саша (Иванов, Чехов): Все это не ново, слышала я уже тысячу раз и мне надоело! Поезжай в церковь, не задерживай людей.
Иванов (Иванов, Чехов): Я сейчас уеду домой, а ты объяви своим, что свадьбы не будет. Объясни им как-нибудь. Пора взяться за ум. Поиграл я Гамлета, а ты возвышенную девицу – и будет с нас.
Саша (Иванов, Чехов): Это что за тон? Я не слушаю.
Иванов (Иванов, Чехов): А я говорю и буду говорить.
Саша (Иванов, Чехов): Ты зачем приехал? Твое нытье переходит в издевательство.
Иванов (Иванов, Чехов): Нет, уж я не ною! Издевательство? Да, я издеваюсь. И если бы можно было издеваться над самим собою в тысячу раз сильнее и заставить хохотать весь свет, то я бы это сделал! Взглянул я на себя в зеркало – и в моей совести точно ядро лопнуло! Я надсмеялся над собою и от стыда едва не сошел с ума. Меланхолия! Благородная тоска! Безотчетная скорбь! Недостает еще, чтобы я стихи писал. Ныть, петь Лазаря, нагонять тоску на людей, сознавать, что энергия жизни утрачена навсегда, что я заржавел, отжил свое, что я поддался слабодушию и по уши увяз в этой гнусной меланхолии, – сознавать это, когда солнце ярко светит, когда даже муравей тащит свою ношу и доволен собою, – нет, слуга покорный! Видеть, как одни считают тебя за шарлатана, другие сожалеют, третьи протягивают руку помощи, четвертые, – что всего хуже, – с благоговением прислушиваются к твоим вздохам, глядят на тебя, как на второго Магомета, и ждут, что вот-вот ты объявишь им новую религию... Нет, слава богу, у меня еще есть гордость и совесть! Ехал я сюда, смеялся над собою, и мне казалось, что надо мною смеются птицы, смеются деревья...
Саша (Иванов, Чехов): Это не злость, а сумасшествие!
Иванов (Иванов, Чехов): Ты думаешь? Нет, я не сумасшедший. Теперь я вижу вещи в настоящем свете, и моя мысль так же чиста, как твоя совесть. Мы любим друг друга, но свадьбе нашей не быть! Я сам могу беситься и киснуть сколько мне угодно, но я не имею права губить других! Своим нытьем я отравил жене последний год ее жизни. Пока ты моя невеста, ты разучилась смеяться и постарела на пять лет. Твой отец, для которого было все ясно в жизни, по моей милости перестал понимать людей. Еду ли я на съезд, в гости, на охоту, куда ни пойду, всюду вношу с собою скуку, уныние, недовольство. Постой, не перебивай! Я резок, свиреп, но, прости, злоба душит меня, и иначе говорить я не могу. Никогда я не лгал, не клеветал на жизнь, но, ставши брюзгой, я, против воли, сам того не замечая, клевещу на нее, ропщу на судьбу, жалуюсь, и всякий, слушая меня, заражается отвращением к жизни и тоже начинает клеветать. А какой тон! Точно я делаю одолжение природе, что живу. Да черт меня возьми!
Саша (Иванов, Чехов): Постой... Из того, что ты сейчас сказал, следует, что нытье тебе надоело и что пора начать новую жизнь!.. И отлично!..
Иванов (Иванов, Чехов): Ничего я отличного не вижу. И какая там новая жизнь? Я погиб безвозвратно! Пора нам обоим понять это. Новая жизнь!
Саша (Иванов, Чехов): Николай, опомнись! Откуда видно, что ты погиб? Что за цинизм такой? Нет, не хочу ни говорить, ни слушать... Поезжай в церковь!
Иванов (Иванов, Чехов): Погиб!
Саша (Иванов, Чехов): Не кричи так, гости услышат!
Иванов (Иванов, Чехов): Если неглупый, образованный и здоровый человек без всякой видимой причины стал петь Лазаря и покатил вниз по наклонной плоскости, то он катит уже без удержа, и нет ему спасения! Ну, где мое спасение? В чем? Пить я не могу – голова болит от вина; плохих стихов писать – не умею, молиться на свою душевную лень и видеть в ней нечто превыспренное – не могу. Лень и есть лень, слабость есть слабость – других названий у меня нет. Погиб, погиб – и разговоров быть не может! Нам могут помешать. Слушай. Если ты меня любишь, то помоги мне. Сию же минуту, немедля откажись от меня! Скорее...
Саша (Иванов, Чехов): Ах, Николай, если бы ты знал, как ты меня утомил! Как измучил ты мою душу! Добрый, умный человек, посуди: ну, можно ли задавать такие задачи? Что ни день, то задача, одна труднее другой... Хотела я деятельной любви, но ведь это мученическая любовь!
Иванов (Иванов, Чехов): А когда ты станешь моею женой, задачи будут еще сложней. Откажись же! Пойми: в тебе говорит не любовь, а упрямство честной натуры. Ты задалась целью во что бы то ни стало воскресить во мне человека, спасти, тебе льстило, что ты совершаешь подвиг... Теперь ты готова отступить назад, но тебе мешает ложное чувство. Пойми!
Саша (Иванов, Чехов): Какая у тебя странная, дикая логика! Ну, могу ли я от тебя отказаться? Как я откажусь? У тебя ни матери, ни сестры, ни друзей... Ты разорен, имение твое растащили, на тебя кругом клевещут...
Иванов (Иванов, Чехов): Глупо я сделал, что сюда приехал. Мне нужно было бы поступить так, как я хотел...
Саша (Иванов, Чехов): Папа, ради бога, прибежал он сюда, как бешеный, и мучает меня! Требует, чтобы я отказалась от него, не хочет губить меня. Скажи ему, что я не хочу его великодушия! Я знаю, что делаю.
Лебедев (Иванов, Чехов): Ничего не понимаю... Какое великодушие?
Иванов (Иванов, Чехов): Свадьбы не будет!
Саша (Иванов, Чехов): Будет! Папа, скажи ему, что свадьба будет!
Лебедев (Иванов, Чехов): Постой, постой!.. Почему же ты не хочешь, чтобы была свадьба?
Иванов (Иванов, Чехов): Я объяснил ей почему, но она не хочет понимать.
Лебедев (Иванов, Чехов): Нет, ты не ей, а мне объясни, да так объясни, чтобы я понял! Ах, Николай Алексеевич! Бог тебе судья! Столько ты напустил туману в нашу жизнь, что я точно в кунсткамере живу: гляжу и ничего не понимаю... Просто наказание... Ну, что мне прикажешь, старику, с тобою делать? На дуэль тебя вызвать, что ли?
Иванов (Иванов, Чехов): Никакой дуэли не нужно. Нужно иметь только голову на плечах и понимать русский язык.
Саша (Иванов, Чехов): Это ужасно, ужасно! Просто как ребенок!
Лебедев (Иванов, Чехов): Остается только руками развести в больше ничего. Послушай, Николай! По-твоему, все это у тебя умно, тонко, по всем правилам психологии, а по-моему, это скандал и несчастие. Выслушай меня, старика, в последний раз! Вот что я тебе скажу: успокой свой ум! Гляди на вещи просто, как все глядят! На этом свете все просто. Потолок белый, сапоги черные, сахар сладкий. Ты Сашу любишь, она тебя любит. Коли любишь – оставайся, не любишь – уходи, в претензии не будем. Ведь это так просто! Оба вы здоровые, умные, нравственные, и сыты, слава богу, и одеты... Что ж тебе еще нужно? Денег нет? Велика важность! Не в деньгах счастье... Конечно, я понимаю... имение у тебя заложено, процентов нечем платить, но я – отец, я понимаю... Мать как хочет, бог с ней; не дает денег – не нужно. Шурка говорит, что не нуждается в приданом. Принципы, Шопенгауэр... Все это чепуха... Есть у меня в банке заветные десять тысяч... Про них в доме ни одна собака не знает... Бабушкины... Это вам обоим... Берите, только уговор лучше денег: Матвею дайте тысячи две...
Иванов (Иванов, Чехов): Паша, разговоры ни к чему. Я поступаю так, как велит мне моя совесть.
Саша (Иванов, Чехов): И я поступаю так, как велит мне моя совесть. Можешь говорить что угодно, я тебя не отпущу. Папа, сейчас благословлять! Пойду позову маму...
Лебедев (Иванов, Чехов): Ничего не понимаю...
Иванов (Иванов, Чехов): Слушай, бедняга... Объяснять тебе, кто я – честен или подл, здоров или психопат, я не стану. Тебе не втолкуешь. Был я молодым, горячим, искренним, неглупым; любил, ненавидел и верил не так, как все, работал и надеялся за десятерых, сражался с мельницами, бился лбом об стены; не соразмерив своих сил, не рассуждая, не зная жизни, я взвалил на себя ношу, от которой сразу захрустела спина и потянулись жилы; я спешил расходовать себя на одну только молодость, пьянел, возбуждался, работал; не знал меры. И скажи: можно ли было иначе? Ведь нас мало, а работы много, много! Боже, как много! И вот как жестоко мстит мне жизнь, с которою я боролся! Надорвался я! В тридцать лет уже похмелье, я стар, я уже надел халат. С тяжелою головой, с ленивою душой, утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как тень, слоняюсь я среди людей и не знаю: кто я, зачем живу, чего хочу? И мне уже кажется, что любовь – вздор, ласки приторны, что в труде нет смысла, что песня и горячие речи пошлы и стары. И всюду я вношу с собою тоску, холодную скуку, недовольство, отвращение к жизни... Погиб безвозвратно! Перед тобою стоит человек, в тридцать пять лет уже утомленный, разочарованный, раздавленный своими ничтожными подвигами; он сгорает от стыда, издевается над своею слабостью... О, как возмущается во мне гордость, какое душит меня бешенство! Эка, как я уходил себя! Даже шатаюсь... Ослабел я. Где Матвей? Пусть он свезет меня домой.
Голоса в зале (Иванов, Чехов): Женихов шафер приехал!
Шабельский (Иванов, Чехов): В чужом, поношенном фраке... без перчаток... и сколько за это насмешливых взглядов, глупых острот, пошлых улыбок... Отвратительные людишки!
Боркин (Иванов, Чехов): Уф! Где же он? Вас в церкви давно ждут, а вы тут философию разводите. Вот комик! Ей-богу, комик! Ведь вам надо не с невестой ехать, а отдельно со мною, за невестой же я приеду из церкви. Неужели вы даже этого не понимаете? Положительно, комик!
Львов (Иванов, Чехов): А, вы здесь? Николай Алексеевич Иванов, объявляю во всеуслышание, что вы подлец!
Иванов (Иванов, Чехов): Покорнейше благодарю.
Боркин (Иванов, Чехов): Милостивый государь, это низко! Я вызываю вас на дуэль!
Львов (Иванов, Чехов): Господин Боркин, я считаю для себя унизительным не только драться, но даже говорить с вами! А господин Иванов может получить удовлетворение, когда ему угодно.
Шабельский (Иванов, Чехов): Милостивый государь, я дерусь с вами!
Саша (Иванов, Чехов): За что? За что вы его оскорбили? Господа, позвольте, пусть он мне скажет: за что?
Львов (Иванов, Чехов): Александра Павловна, я оскорблял не голословно. Я пришел сюда как честный человек, чтобы раскрыть вам глаза, и прошу вас выслушать меня.
Саша (Иванов, Чехов): Что вы можете сказать? Что вы честный человек? Это весь свет знает! Вы лучше скажите мне по чистой совести: понимаете вы себя или нет! Вошли вы сейчас сюда как честный человек и нанесли ему страшное оскорбление, которое едва не убило меня; раньше, когда вы преследовали его, как тень, и мешали ему жить, вы были уверены, что исполняете свой долг, что вы честный человек. Вы вмешивались в его частную жизнь, злословили и судили его где только можно было, забрасывали меня и всех знакомых анонимными письмами, – и все время вы думали, что вы честный человек. Думая, что это честно, вы, доктор, не щадили даже его больной жены и не давали ей покоя своими подозрениями. И какое бы насилие, какую жестокую подлость вы ни сделали, вам все бы казалось, что вы необыкновенно честный и передовой человек!
Иванов (Иванов, Чехов): Не свадьба, а парламент! Браво, браво!..
Саша (Иванов, Чехов): Вот теперь и подумайте: понимаете вы себя или нет? Тупые, бессердечные люди! Пойдем отсюда, Николай! Отец, пойдем!
Иванов (Иванов, Чехов): Куда там пойдем? Постой, я сейчас все это кончу! Проснулась во мне молодость, заговорил прежний Иванов!
Саша (Иванов, Чехов): Я знаю, что он хочет сделать! Николай, бога ради!
Иванов (Иванов, Чехов): Долго катил вниз по наклону, теперь стой! Пора и честь знать! Отойдите! Спасибо, Саша!
Саша (Иванов, Чехов): Николай, бога ради! Удержите!
Иванов (Иванов, Чехов): Оставьте меня!