xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Евлалия (Невольницы, Островский): Что же вы думали? Ах, не говорите, не огорчайте меня еще! Я и так глубоко, глубоко несчастная женщина.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, успокойтесь, успокойтесь! Я виноват действительно, я сознаюсь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Очень, очень виноваты.
Мулин (Невольницы, Островский): Я сознаюсь, сознаюсь. Ну, простите меня! Этого вперед не будет, поверьте. Простите меня.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я прощу вас, конечно... Что же мне делать? Только не покидайте меня так безбожно.
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, нет, уверяю вас. Успокойтесь, вы так взволнованы!
Евлалия (Невольницы, Островский): Погодите... погодите! Дайте мне собраться с мыслями!
Мулин (Невольницы, Островский): Я теперь вижу, какое беспокойство и огорчение я вам доставил, и прошу вас извинить меня. Моя прямая обязанность была беречь вас и покоить, удалять от вас всякие неприятности и огорчения...
Евлалия (Невольницы, Островский): Я не дурная женщина, Артемий Васильич. Вы не судите меня по моим вспышкам. Я иногда сама себя не узнаю, иногда сама пугаюсь своих слов.
Мулин (Невольницы, Островский): Ну, простите меня, и кончено дело.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я вас прощаю.
Мулин (Невольницы, Островский): Заключим вечный мир!
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, вечный, вечный.
Мулин (Невольницы, Островский): И чтоб уж больше не вспоминать никогда об этом.
Евлалия (Невольницы, Островский): Никогда.
Мулин (Невольницы, Островский): Ну вот, по рукам. Прекрасно. Через час или через полтора я приду к вам чай пить и останусь у вас, сколько вам угодно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Так смотрите же, я буду ждать вас! Через час?
Мулин (Невольницы, Островский): Через полтора.
Евлалия (Невольницы, Островский): Постойте! Вы поэт?
Мулин (Невольницы, Островский): Не замечал этого за собой.
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы скрываете. Принесите мне как-нибудь ваши стихи, мы будем читать вместе. Так через час?
Мулин (Невольницы, Островский): Через полтора. До свидания, до скорого и приятного свидания!
Евлалия (Невольницы, Островский): Так через час?
Мулин (Невольницы, Островский): Вернее, что через полтора.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Что, человек божий, хозяева не спят еще?
Силан (Горячее сердце, Островский): Надо быть, нет; ужинать хотят.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Что поздно?.
Силан (Горячее сердце, Островский): Да все раздор; бранятся подолгу, вот и опаздывают.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): А как дело?
Силан (Горячее сердце, Островский): Мне что! Говори с хозяином!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Сидоренко, Жигунов, вы подождите меня у ворот.
Сидоренко и Жигунов (Горячее сердце, Островский): Слушаем, ваше высокоблагородие.
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Березинского!
Силан (Горячее сердце, Островский): С золой?
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Малость.
Силан (Горячее сердце, Островский): А стекла толченого?
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Кладу по пропорции.
Силан (Горячее сердце, Островский): Что нюхать, что нюхать, братец ты мой? Стар стал, ничего не действует; не доходит. Ежели ты мне, -- так стекла клади больше, -- чтоб он бодрил... встряхивал, -- а это что! Нет, ты мне, чтоб куражил, до мозгов доходил.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ах ты, воля, моя воля, воля дорогая, Воля дорогая, девка молодая - Девка по торгу гуляла...
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Погулять вышли?
Параша (Горячее сердце, Островский): Погулять, Гаврюша. Дома-то душно.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Теперь самое такое время, что гулять-с, и для разговору с девушками это время самое для сердца приятное. Так-с, точно мечта какая али сон волшебный-с. По моим замечаниям, вы, Прасковья Павлиновна, меня любить не желаете-с?
Параша (Горячее сердце, Островский): Послушай, Гаврюша, ведь этак можно и надоесть! Который ты раз меня спрашиваешь! Ведь ты знаешь, что я другого люблю, так чего ж тебе?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Так-с. Я полагаю, что мне и напредки в ожидании не быть-с.
Параша (Горячее сердце, Островский): А напредки, голубчик, что будет, один бог знает; разве я в своем сердце вольна? Только, пока я Васю люблю, уж тебе нечего приставать. Ты погляди-ка лучше, не подошел бы кто, мне с ним поговорить нужно...
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Оченно могу-с. Потому желаю от всего моего чувствительного сердца хотя даже этакой малостью быть вам приятным.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ну, вот молодец! Вася, когда же?
Вася (Горячее сердце, Островский): Дела-то у нас с тятенькой порасстроились.
Параша (Горячее сердце, Островский): Знаю. Да ведь вы живете; значит, жить можно; больше ничего и не надобно.
Вася (Горячее сердце, Островский): Так-то так...
Параша (Горячее сердце, Островский): Ну, так что ж? Ты знаешь, в здешнем городе такой обычай, чтобы невест увозить. Конечно, это делается больше по согласию родителей, а ведь много и без согласия увозят; здесь к этому привыкли, разговору никакого не будет, одно только и беда: отец, пожалуй, денег не даст.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ну, вот видишь ты!
Параша (Горячее сердце, Островский): А что ж за важность, милый ты мой! У тебя руки, у меня руки.
Вася (Горячее сердце, Островский): Я уж лучше осмелюсь да так приду когда-нибудь, отцу твоему поклонюсь в ноги.
Параша (Горячее сердце, Островский): Вася, голубчик, терпенья моего нехватает.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да как же быть-то, право, сама посуди.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ты по воле ходишь, а я-то, голубчик, подумай, что терплю. Я тебе говорю по душе: нехватает моего терпенья, нехватает!
Вася (Горячее сердце, Островский): Уж ты малость-то, Параша, потерпи еще для меня!
Параша (Горячее сердце, Островский): Вася, нешуточные это слова, -- пойми ты! Видишь ты, я дрожу вся. Уж коли я говорю, что терпенья нехватает, -- значит, скоро ему конец.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ну, полно! Что ты! Не пугай!
Параша (Горячее сердце, Островский): Что ты пуглив больно! Ты вот слов моих испугался, а кабы ты в душу-то мою заглянул, что там-то! Черно, Вася, черно там. Знаешь ли ты, что с душой-то делается, когда терпенью конец приходит? Знаешь ли ты, парень, какой это конец-то, где этот конец-то терпенью?
Вася (Горячее сердце, Островский): Да видит бог!.. Ну, вот, что ж мне! Нешто не жаль, ты думаешь!
Параша (Горячее сердце, Островский): Так держи ты меня, держи меня крепче, не выпускай из рук. Конец-то терпенью в воде либо в петле.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да вот, вот, как маленько с делами управлюсь, так сейчас к отцу твоему, а то, пожалуй, и так, без его ведома.
Параша (Горячее сердце, Островский): Да когда ж, когда? День-то скажи! Уж я так замру до того дня, заморю сердце-то, зажму его, руками ухвачу.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да вот как бог даст. Получения тоже есть, старые должишки; в Москву тоже надо съездить...
Параша (Горячее сердце, Островский): Да ты слышал, что я тебе сказала? Что ж, я обманываю тебя, лишнее на себя наговариваю?
Вася (Горячее сердце, Островский): Да бог с тобой! Что ты!
Параша (Горячее сердце, Островский): Слышал ты, слышал? Даром я, что ль, перед тобой сердце-то из груди вынимала? Больно ведь мне это, больно! Не болтаю я пустяков! Какой ты человек? Дрянной ты, что ли? Что слово, что дело -- у меня все одно. Ты меня водишь, ты меня водишь, -- а мне смерть видимая. Мука нестерпимая, часу мне терпеть больше нельзя, а ты мне: "Когда бог даст; да в Москву съездить, да долги получить"! Или ты мне не веришь, или ты дрянь такая на свет родился, что глядеть-то на тебя не стоит, не токмо что любить.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ну, что ж ты так? Вот вдруг...
Параша (Горячее сердце, Островский): За что ж это, господи, наказанье такое! Что ж это за парень, что за плакса на меня навязался! Говоришь-то ты, точно за душу тянешь. Глядишь-то, точно украл что. Аль ты меня не любишь, обманываешь? Видеть-то тебя мне тошно, только ты у меня духу отнимаешь.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да постой, Параша, постой!
Параша (Горячее сердце, Островский): Ну, ну! Надумался, слава богу! Пора!
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ж ты так в сердцах-то уходишь, нешто так прощаются? Что ты в самом деле!
Параша (Горячее сердце, Островский): Ну, ну, говори. Милый ты мой, милый!
Вася (Горячее сердце, Островский): Когда ж мне к тебе еще побывать-то? Потолковали бы, право, потолковали.
Параша (Горячее сердце, Островский): Я думала, ты за делом. Хуже ты девки; пропадай ты пропадом! Видно, мне самой об своей голове думать! Никогда-то я, никогда теперь на людей надеяться не стану. Зарок такой себе положу. Куда я сама себя определю, так тому и быть! Не на кого, по крайности, мне плакаться будет.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ну что, поговорил?
Вася (Горячее сердце, Островский): Поговорил.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): И как должно быть это приятно, в такую погоду, вечерком, и с девушкой про любовь говорить! Что в это время чувствует человек? Я думаю, у него на душе-то точно музыка играет. Мне вчуже было весело, что ты с Прасковьей Павлиновной говорил; а каково тебе?
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ж, ничего! Она нынче сердита что-то.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Будешь сердиться от такой-то жизни. Уж хоть ты-то ее не огорчай! Я бы, кажется, на твоем месте... Вот скажи она мне: пляши, Гаврило, -- я плясать, поди в омут -- я в омут. Изволь, мол, моя родная, изволь. Скажи мне, Вася, какой это такой секрет, что одного парня девушки могут любить, а другого ни за что на свете?
Вася (Горячее сердце, Островский): Надо, чтоб парень был видный, из себя красивый.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да, да, да. Так, так.
Вася (Горячее сердце, Островский): Это первое дело, а второе дело разговаривать нужно уметь.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Об чем, милый друг, разговаривать?
Вася (Горячее сердце, Островский): Об чем хочешь, только чтоб вольность в тебе была, развязка.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А я, братец ты мой, как мне девушка понравится, -- и сейчас она мне, как родная, и сейчас я се жалеть начну. Ну, и конец, и разговору у меня вольного нет. Другая и у хороших родителей живет, а все мне ее жалко что-то; а уж если у дурных, так и говорить нечего; каждый миг у меня за нее сердце болит, как бы ее не обидел кто. И начну я по ночам думать, что вот ежели бы я женился, и как бы я стал жену свою беречь, любить, и все для нее на свете бы делал, не только что она пожелает, но и даже сверх того, -- всячески бы старался для нее удовольствие сделать. Тем бы я утешался, что уж очень у нас женщины в обиде и во всяком забвении живут, -- нет такого ничтожного, последнего мужичонка, который бы не считал бабу ниже себя. Так вот я хоть одну-то за всех стал бы ублажать всячески. И было б у меня на сердце весело, что хоть одна-то живет во всяком удовольствии и без обиды.
Вася (Горячее сердце, Островский): Ну, и что ж из этого? Для чего уж ты об себе так мечтаешь? К чему это ведет? Это даже никак понять невозможно.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Что тут не понять? Все тебе ясно. А вот что горько: что вот с этакой-то я душой, а достанется мне дрянь какая-нибудь, какую и любить-то не стоит, а все-таки я ее любить буду; а хорошие-то достаются вам, прощалыгам.
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ж, ты эту всю прокламацию рассказываешь девкам аль нет?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Начинал, милый друг, пробовал, только я от робости ничего этого, как следует, не выговорю, только мямлю. И такой на меня конфуз...
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ж они тебе на ответ?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Известно что, смеются.
Вася (Горячее сердце, Островский): Черный ворон, что ты вьешься Над моею головой? Ты добычи не дождешься: Я не твой, нет, я не твой! Посмотри за куст зеленый! Дорожи теперь собой: Пистолет мой заряженный! Я не твой, нет, я не твой! Потом бросил гитару и пошел домой. Она мне после говорила: "Так ты мне все сердце и прострелил насквозь!" Да и что ж мудреного, потому было во мне геройство. А ты что говоришь? Какие-то плачевные слова и совсем неинтересно ничего. Погоди, я тебя как-нибудь обучу, как надо с ихней сестрой разговаривать и в каком духе быть. А ты это что? Это одна канитель. Теперь как бы мне выбраться! Мимо Силана итти не рука, махну опять через забор. Прощай!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Куда ты! Вернись назад, хозяева вышли; увидят -- беда! Притаимся в кустах, пока уйдут.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Давай, Серапион Мардарьич, выпьем мы теперича под древом! Ставь закуску под древо!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Выпьем под древом!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что вам на одном месте-то не сидится!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Брысь под лавку! Как же это ты с туркой-то воевал?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Так и воевал, очень просто. Что мы у них этих одних крепостей побрали!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да, может, ты неправду?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Брысь, говорят тебе!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что ты уж очень некстати! Что, я тебе кошка, что ли, в самом деле?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ты, Серапион Мардарьич, не осердись, помилуй бог! Ты и не гляди на нее, обернись ты к ней задом, пущай она на ветер брешет. Как же вы эти самые крепости брали?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Как брали? Чудак! Руками. У турки храбрость большая, а дух у него короткий, и присяги он не понимает, как надобно ее соблюдать. И на часах ежели он стоит, его сейчас за ногу цепью прикуют к пушке, или там к чему, а то уйдет. Вот когда у них вылазка из крепости, тогда его берегись, тут они опивум по стакану принимают.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Каким же это опивом?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, как тебе это растолковать? Ну, все одно олифа. И сейчас у него кураж; тут уж ему не попадайся, зубами загрызет. Так наши и здесь сноровку нашли. Как они повалят из крепости кучей, загалдят по-своему, наши сейчас отступать, отступать, все их заманивают дальше, чтоб у них кураж-то вышел; как отведут их далеко, дух-то этот храбрый весь у них вылетит, тут уж казаки заезжают с боков, да так их косяками и отхватывают. Уж тут его руками бери, сейчас аман кричит.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Не любит! Что ж это он аман кричит, зачем ?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): По-нашему сказать, по-русски: пардон.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты вот говоришь: пардон, а я слышала, что у них такие есть, которые совсем беспардонные.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Слышала ты звон, да не знаешь, где он.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Сделай ты для меня такую милость, не давай ты ей повадки, не слушай ее слов, пусть одна говорит. А то вот только малость дай ей за что уцепиться, так и жизни не рад будешь. Ну, вот мы с тобой теперича, после сражения турецкого, и выпить можем.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Это уж своим чередом! Вот я какой городничий! О турках с вами разговариваю, водку пью, невежество ваше всякое вижу, и мне ничего. Ну, не отец ли я вам, скажи?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да уж что толковать!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты пирожка не хочешь ли? Кушай на здоровье, Скорпион Мардарьич!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Боже ты мой милостивый! Да какой же я Скорпион! Это ты скорпион, а я Серапион.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что ты ко мне пристал, не я тебя крестила! Нешто я виновата, что тебе таких имен надавали! Как ни выворачивай язык-то, все тот же скорпион выдет.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Вот что, милая дама, ты бы пошла по хозяйству присмотрела; все-таки свой-то глаз лучше.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну, уж ты эти свои дьявольские подходы оставь! Не глупей я тебя, только что разве в Туречине не бывала. Я вижу, что вам прогнать меня хочется, а я вот останусь
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Брось ты ее! Вот охота! Не понимаю... Уж самое это последнее занятие: с бабой разговаривать. Диви бы дела не было! Вот она закуска-то!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, как же твои деньги? Как же нам с этим делом быть?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что с возу упало, то пропало.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Где они у тебя были?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, ты знаешь, моя каморка, така темненькая. Туда, кроме меня с женой, никто и не ходит.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Подозрение на кого-нибудь имеешь?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что грешить-то, ни на кого не имею.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Надо следствие.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну да, как же не средствие!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Беспременно надо.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Так вот я и позволю в моем доме тебе безобразничать.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Да мы тебя-то, пожалуй, и не спросимся.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Знаю я это средствие-то, для чего оно бывает.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Как тебе не знать, ты женщина умная. Мне нужно себя очистить, а то скажут, пожалуй: в городе грабеж, а городничий и не почешется.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну, как же! Совсем не для того, а для того, что ты человек алчный.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Разговаривай еще!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Обернись к ней задом!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Все тебе мало...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): И то мало. Ты знаешь наше жалованье-то, а у меня семья.
Матрена (Горячее сердце, Островский): И выходит, ты человек алчный! Как зародился на свет скорпион, так скорпион и есть.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Я с тобой побранюсь! Сказал я тебе, чтобы не смела ты меня скорпионом звать: я ведь капитан, регалии имею; я с тебя бесчестье сдеру, а то и в смирительный!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Хорошенько ее!
Матрена (Горячее сердце, Островский): В усмирительный? В уме ли ты?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Да еще на дуэль вызову.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Так вот я испугалась, как же! Тебе только с бабами и драться! Велика беда, что я тебя скорпионом назвала. Вашего брата, как ни назови, только хлебом накорми!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Не связывайся ты с ней! Я уж с ней давно ни об чем не разговариваю, очень давно; потому нет моей никакой возможности. Разговору у меня с ней нет, окромя: подай, прими, поди вон -- вот и все.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты свое средствие, а я свое средствие знаю. Запру вороты на запор, да собак выпущу, вот тебе и средствие. Ты бы лучше разбойников-то ловил, а то средствие...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Каких разбойников?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Брось ты ее!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Из Брынских лесов человек полтораста приплыли.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): По сухому-то берегу... Где ж ты их видела?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Оставь, молчи лучше, а то она такую понесет околесную, что только разве пожарной трубой уймешь.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ты бы ее останавливал.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Пробовал, хуже! А вот одно дело: дать ей на произвол, мели, что хочешь, а слушать и отвечать, мол, несогласны. Устанет, перестанет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Разбойники народ крещеный грабят, а они тут проклажаются, водку пьют.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Где грабят? Ну, сказывай! Кого ограбили?
Матрена (Горячее сердце, Островский): А я почем знаю? Я что за сыщик? По лесам грабят.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Так это не мое дело, а исправника.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Чего тебе от нее хочется? Я тебе доподлинно объясняю, что нельзя с ней разговаривать. Вот попробуй, так я тебе, чем хочешь, отвечаю, что беспременно ты через полчаса либо с ума сойдешь, либо по стенам начнешь метаться; зарежешь кого-нибудь, чужого, совсем невиноватого. Потому это дело испробованное.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, уж видно, принесть тебе подарочек. Я в Бессарабии у казака купил, у киргиза.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Сделай такую милость!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Это что еще за выдумки?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): В орде плетена, ручка в серебро оправлена с чернетью. Для друга не жаль. А уж какая пользительная!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Умны вы больно, как погляжу я на вас! Это ты плеть хочешь подарить либо нагайку! Дорога твоя плеть, только стегать не по чем; потому это дороже вас обоих, не токма что твоей плети. Приноси свою плеть! Что ж, мы возьмем! Может, и пригодится на какую-нибудь невежу, на гостя неучливого!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Который у вас забор-то на пустырь выходит?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вон этот.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Обмерить надо, сколько сажен от дому.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Для чего?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Для порядку.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, что ж, можно.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Давай шагами мерять, ты от дому, а я от забору, так и сойдемся вместе.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, давай!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Шагайте, благо темно, смеяться-то на вас некому.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Раз, два, три...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Первый, другой, третий... погоди, сбился, начинай сначала.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Стой! что за человек? Сидоренко! Жигунов!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ай, убил, ай, убил! Караул! Держи его!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ах! Разбойники! Караул! Режут!
Силан (Горячее сердце, Островский): Где тут они?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Вон, в кустах, хозяина режут. Ах! Караул!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Вяжи, крути его, разбойника! Ты воровать, ты воровать? У меня, в моем-то городе? Хо-хо-хо!
Силан (Горячее сердце, Островский): Нет, уж ты мне что хочешь пой, а уж я тебя теперича поймал. Попался ты мне! Что я из-за тебя муки, что этого сумления...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Кого ты, кого ты? Хозяина-то! Возьми глаза-то в зубы.
Силан (Горячее сердце, Островский): Шалишь! Не обманешь! Что этого греха я за тебя принял.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): И его тащи сюда! Огня подайте!
Силан (Горячее сердце, Островский): Беги в молодцовскую, принеси фонарь.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ты с разбойниками вместе, ты на хозяина, а еще дядя!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Много ль их там, разбойников-то?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ни один не уйдет, все тут. Подержите, братцы. Где тут у меня веревка была?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Все? Ах, полтораста! Караул! Всех они вас, всех перекрушат и до меня доберутся.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Вяжите! Хо-хо-хо-хо! У меня-то в городе! Не нашли вы другого места!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Погоди ж ты! Дай ты мне только руки-то высвободить, великая тебе будет...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Давай их сюда! Сейчас допрос. Ух, устал. Вот она наша служба-то! Тут что еще! Мягко что-то! Никак мертвое тело? Еще забота! Фу, ты! Нет тебе минуты покою.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ах! До меня, до меня добираются.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ох, уж мне эта баба! Опять ты тут?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Пуще всего не режьте вы меня и не троньте моего тела белого!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну да, как же, очень нужно! Какая невидаль! Пошла домой! говорят тебе. Что ты тут судопроизводству мешаешь? Я свою должность правлю, сейчас арестовать велю.
Силан (Горячее сердце, Островский): Вот, ваше высоко... О, чтоб!.. И то, никак, хозяин.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что вы, оглашенные! Серапион Мардарьич! Господин городничий! Суди ты его! Я тебе кланяюсь, суди его сейчас! Ведь теперь тебя всякими разными казнями казнить надо, потому как ты купца, который от всего общества превозвышен и за разные пожертвования и для благолепия... опять же его иждивением... а ты ему руки назад, при народе: и что ты со мной сделал! Теперь все мои чины как есть в ничто...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Не бойся! Все при тебе останутся, садись!