xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Юноша, а ты мечтал о селянке. Мне бы теперь сия снедь была зело полезна: я вчера хересом ошибся. Уж этот херес! Враг он мне: я еще в университете два раза за него в карцере сидел, да и память отшибает совсем.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Драма в душе моей!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Юноша! изобрази себе в мечтах блестящий чертог Гурина, музыки гром, бежит половой, несет графинчик листовочки, пар от селянки.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Два чувства борются во мне.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Какие это?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Любовь и дружба.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Как вы смеете говорить: любовь? Кто вам позволил любить меня?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Я сам себе позволил. Но когда человек обуреваем страстями, он должен призвать на помощь рассудок. Рассудок вот что говорит: у нас с вами есть еще пари на другой фунт конфет, что вы меня сегодня поцелуете; а так как я это пари непременно выиграю, то мы с вами поквитаемся.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Как вы смеете! Ах, сил моих нет! Какая уверенность!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): С вами мы поквитаемся.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Никогда, никогда!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): А пока не сбегать ли за водой для чаю?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): И с меня гривенничек получите!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Нет, господа, извините, мы теперь чай пить не будем, мы ждем гостя. Дяденька, Наташа просит вас, чтоб вы ушли куда-нибудь на полчасика. Она бы и сама вам сказала, да очень расстроена и конфузится.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Хорошо, хорошо, мы сейчас, мы мигом. Пойдем, юноша, селянку есть!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Теперича я вас понял-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, что ж я, по-твоему?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Самый ничтожный человек-с!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что же ты, благодетель мой, ругаешься?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Я вас принимал за ученого человека и всякое уважение и снисхождение вам делал; а теперь вижу, что ни ума, ни образования в вас нет, одно балагурство и даже ко вреду себе и людям.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ах ты, циклоп одноглазый!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Вас гонят из дому, а вы и рады. Да вы кто же? Хозяин в семействе или нахлебник? Коли вас из-за хлеба, ради шутовства, держат, так вам и цена такая от людей!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Засыпал он меня!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Какой такой гость приедет? Известны вы о нем или нет? Не складней ли будет его гнать, чем самому бежать?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Милый ты мой чухонец, как же я в чужое дело полезу?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да нешто она вам чужая? Да если и чужой у меня перед глазами тонет, я все-таки за ним в воду полезу.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А коли он лучше нас с тобой?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Так узнайте про него все доподлинно! Я-то его хорошо знаю. Всю Москву обегайте! Да прохлажаться-то нечего, сейчас надо за это приняться. Если он точно хороший человек, так пущай ездит, только чтоб не украдкой, а при вас, -- это гораздо пристойнее. А если он не стоящий внимания, так возьмите орясину...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Я-то орясину? Да ты погляди на меня!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): На своем гнезде всякий силен. А если вы чувствуете себя, что так малодушны, так на то есть хозяин в доме; позовите меня, я из него отбивных котлет изготовлю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Юноша! Обижают меня!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, он прав; он скиф, но прав.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Чем по трактирам-то бражничать, пойдемте лучше со мной, я вам все пути укажу.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Domine, иди! А я в Сокольники сбегаю, мне богатое место обещали в отъезд.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ушли?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ушли.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Кажется, здесь все в порядке, все чисто. Бедненько немного, ну да что же делать, пусть в чем застанет, в том и судит.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ведро, самовар... конфузно как-то.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Нет, зачем конфузиться! это глупо. Чисто, опрятно, чего ж еще! Мы живем по средствам, трудами; нам и жить лучше нельзя. Он поймет, если у него ум есть. Ну, на какие деньги, на какие доходы мы с тобой можем иметь квартиру хорошую и разодеться по моде? Странно от нас и требовать этого. Бедно, действительно, да откуда ж, Женечка, богатства-то нам взять! Кто посмеет от нас требовать, чтоб у нас богато было! Чисто, опрятно -- и довольно. Ты не конфузься, не теряй своего достоинства! Наша бедность -- гордость наша! Мы ею гордиться должны. Милая Женечка, мы с тобой хорошие, добрые девушки; что мы бедны -- мы не виноваты; забудь эти стены и представь себе, что мы королевны во дворце.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Едет, едет!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, милушка! Наташа!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, ты уйди, сначала я с ним одна поговорю.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Здравствуйте!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Здравствуйте!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Садитесь, пожалуйста. Давно возвратились?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Нет, не очень, а впрочем, когда я...
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Забыли? Да вы ездили ль куда?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Нет, не ездил.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Разумеется, признаться лучше. Так вы меня обманули?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Обманул. Много я народу в это время обманул.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вы меня обманули... Что ж вас привело теперь ко мне, я не понимаю.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да будет комедию-то играть, Наташа.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Извините меня, я вам прежнего обращения позволить не могу. Вы меня раз обманули, так уж прежнее все кончено. Что же вам угодно?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ничего не угодно. Захотел посмотреть на вас, вот и все.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Захотели посмотреть? Это непонятно. Не знаю, как вам, а всем вообще порядочным людям обыкновенно бывает совестно смотреть на тех, кого они обманывают.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Вы бы лучше меня не принимали; а уж от упреков и наставлений увольте.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да это странно.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ничего странного нет. Целый месяц я прятался от людей, от ближних, от вас, ну, даже от света божьего, был как в тюрьме; вот вырвался на волю, и рад-радехонек, что могу опять всех видеть. Все так естественно и просто.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Зачем же вы прятались?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Должен был много.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): А от меня зачем?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Чтоб вы не узнали правды. Объяснять вам, как я ошибся в расчетах, как запутались дела мои, как я влез по уши в долги, -- это было бы и скучно и едва ли понятно для вас. Вы бы увидали только, что человек, который говорил вам о своем богатстве и обещал вам приятную жизнь, вдруг попался в чем-то, что нынче-завтра у него все опишут и самого посадят в долговое отделение: ну, значит, он виноват, он обманщик. Так обыкновенно судят у нас. Не лучше ль было решиться на разлуку с вами, а тем временем устраивать свои дела, платить долги. Так я и поступил; а уж вы судите меня как хотите.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вы все долги заплатили?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Нет, еще не все; но уж остались пустяки, которые меня не тяготят. Кроме того, у меня в виду выгодное дело. Ну, что ж, вы сердитесь на меня или нет?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Сержусь. Сами согласитесь, нельзя не сердиться, когда обманывают. Я не ангел.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да сердиться-то, пожалуй, сердитесь, только не переставайте любить!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Любить? Любить можно и не уважая человека и не веря ему... да ведь такая любовь -- обида.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, так жалейте меня!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Я все еще не могу убедиться, действительно ли вы стоите сожаления.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Конечно, стою. Что я перенес в этот месяц, я не могу вспомнить без ужаса. Доставать деньги, когда они нужны до зарезу, -- это значит прямо обречь себя на всевозможные адские мучения. Не говорю уж, что я платил процентов два рубля за рубль, я должен был дрожать, трепетать, унижаться, плакать, чуть не в ноги кланяться перед самыми гнусными личностями.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, это ужасно.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Я изломался, изуродовал себя нравственно, я готов был на всякие средства, чтоб только достать денег.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вы прежде имели состояние, имели деньги?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Имел очень много.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Отчего ж вы запутались?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Оттого, что захотел иметь больше.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Зачем же вам больше?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Затем, что больше -- лучше.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): А потом опять больше, и так далее, где же конец?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Конца нет. Ведь совершенства тоже нет на земле, а все-таки всякий стремится к нему: умный желает быть умнее, ученый -- ученее, добродетельный -- добродетельнее; ну, а богатый желает быть еще богаче.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Зачем же так уж очень много денег?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Чтоб иметь возможность удовлетворять всем своим потребностям. Потребности неудовлетворенные причиняют страдание, а кто страдает, того нельзя назвать счастливым. Например, у меня синяя коляска и серые лошади, вдруг мне понравится зеленая коляска и вороные лошади... Конечно, я не умру, если не куплю их сейчас же, но все-таки это причинит мне некоторое страдание. И я тогда только сочту себя покойным и счастливым, когда получу возможность иметь во всякое время всякую коляску, какая только мне понравится.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Значит, по-вашему, счастлив только очень богатый? Я с вами не согласна; можно быть счастливым и на небольшие, трудовые деньги.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, я, признаюсь, в трудовом хлебе особенной прелести не вижу. Либо я во вкус не вошел, либо вовсе не рожден быть ремесленником. Конечно, человек может до крайности умалить свои потребности, может приучить себя ко всяким лишениям, довольствоваться только одной коркой хлеба; но для кого ж тогда будут расти ананасы! Потребности животных однообразны: вода, сено, овес и никакого платья; а у людей разнообразны, и чем человек развитее, тем разнообразнее.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Такие рассуждения безнравственны.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Постойте! Когда я вам обещал обеспеченное состояние, удовольствия и даже роскошь, вы не отказывались, не называли такую жизнь безнравственной; так не судите и других. Трудиться хорошо, но ведь тяжело?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, не легко.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Обеспеченная жизнь приятнее?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, но потому только, что в нас мало...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Почему бы то ни было, а ведь приятнее?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Конечно, приятнее.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, и довольно. Ваши мнения о трудовом хлебе я уважаю, их нельзя и не уважать, и, пожалуйста, не судите обо мне по моим словам; я очень скромен в моих желаниях. Дня через два-три мои волнения и хлопоты кончатся, я буду иметь ровно столько, сколько мне нужно, и ограничусь этим. Теперь, чтоб мое предприятие удалось вполне, мне нужна очень небольшая сумма.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Опять занимать?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А как же иначе? На улице не найдешь.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): И платить огромные проценты?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да уж не помилуют; ростовщики мягкостью сердца не отличаются.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Зачем же у ростовщиков занимать?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да у кого же больше? Кто дает деньги, тот и ростовщик. С удовольствием бы я занял у вас, например, да ведь у вас денег нет.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Нет, у меня есть деньги.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, какие деньги! Рублей сто -- полтораста.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Гораздо больше.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Уж и гораздо. А если и есть, так они вам самим нужны.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, эти деньги заветные.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Всякие деньги бывают, а заветных я не видал. Покажите, пожалуйста, что за диковина такая.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Пожалуй, извольте! Женечка, поди сюда! Вот сестра моя Евгения Львовна.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Вы любите вашу сестру?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, очень, очень, больше всех!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Не может быть.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Как не может быть? Я вас уверяю.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да что значит: больше всех? То есть вы ее любите больше, чем все другие?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Или то, что вы ее любите больше, чем кого-нибудь другого?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Тоже да.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А я думаю, что ни то, ни другое.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Почему же так?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Во-первых, потому, что я люблю ее больше, чем вы.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ну, уж сомневаюсь.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А во-вторых, потому, что вы любите кого-нибудь больше, чем ее.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Это невозможно.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Много ль вам лет?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Двадцать.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, нечего и толковать. Какой он: брюнет или блондин?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, что вы, что вы!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Барин, чиновник, студент?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да как вы можете?..
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, студент, непременно студент. Как зовут? Аркадий, Валериан, Виктор?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Какой Виктор? Никакого Виктора нет.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А, так проще: Карп, Сидор?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Уж будто непременно каждая девушка...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да, непременно.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): С вами говорить нет никакой возможности.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Очень можно говорить со мной, надо только быть откровенней.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вот какие деньги у меня!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Хорошие деньги, отличные, но почему же они заветные?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Их нельзя тратить.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Как нельзя? вы ошибаетесь. Кто вам сказал? Очень можно.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Я не имею права.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да ведь это жалость, это неблагоразумно: держать деньги без всякой пользы. Хотите, я вам дам за них двадцать процентов в год?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Нельзя, я не могу отдавать их за проценты.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Она может отдать их даром.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ах, Женечка, молчи, пожалуйста!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Что за секреты у вас?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да никаких секретов. Вы сейчас сказали, что любите Наташу.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Женечка!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да, люблю.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Так она может отдать вам эти деньги.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Объясните, пожалуйста, эту тайну.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да скажи, Наташа, чего ты конфузишься! А то я скажу.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Нет уж, оставь. Вот видите ли, это деньги моей маменьки.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Значит, теперь ваши.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Только с условием: я их не могу тратить, а должна отдать...
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Жениху. Вот вам и все.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да... Вместе с рукой моей.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Только-то? Ну, так получите с меня расписку.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Как... расписку?..
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да, расписку, потому что и жениху глупо отдавать без расписки деньги: мало ль что может случиться.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Но, Егор Николаич, говорите ясней!.. Ведь жизнь моя... вся жизнь от этого зависит... Мне нужно подумать.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Думать не нужно, я денег назад не отдам.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Я бы желала говорить о таком деле серьезно, мне больно от ваших шуток.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): После успеем поговорить и серьезно, время от нас не уйдет.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Но прежде, нежели решиться, я бы желала знать всё...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Что все-то? Ну, вот вам все: я опять богат по-прежнему, жизнь вас ожидает приятная, без трудов, с человеком, который вас любит. Ну что еще? Наташа, не приводи меня в отчаяние!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Душечка, Наташа, не думай!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): И уж этих... обманов не будет больше?..
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты меня обижаешь! На, возьми, пожалуй.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Не надо. Оставь у себя.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Благодарю, моя милая. Расписку я пришлю, а завтра заеду, -- мы поговорим хорошенько. Ах, да, забыл! Вот тебе вперед проценты. Деньги тебе, я думаю, нужны. Ну, прощай, до завтра! Прощайте, барышня, поклонитесь от меня своему студенту!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Какой студент! Никакого нет студента.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Не могу перевести дух.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, Наташа, как это неожиданно!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Погоди, у меня кружится голова. Мне кажется, мы сделали что-то не то...
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, Наташа, да разве это не счастье! Ведь уж кончено.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Кончено ли?..
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да ведь уж деньги отданы, он взял.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, взял... Что ж я думаю!.. Неужели же...
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Вот об чем думать-то: надо сшить поскорей платье или два, хорошеньких.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да, да... надо, непременно надо. Я сейчас иду в город, так уж куплю себе и тебе. Дай-ка шляпу и бурнус!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Благодарю, милая.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Вот барина-то сейчас видно, по всему знать. Я и ручку у него поцеловала.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Об чем ты говоришь?
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Да как же, помилуй, скажи, три рубля... Что я! Я и жалованья-то полтора рубля... Ну-ка! Вот вам давно бы так.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ничего у тебя понять нельзя.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Как не понять? Приучили студента; что в нем? А это... одна коляска чего стоит!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Он женится на сестре.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Уж я знаю, как соседям-то сказать! что меня учить!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Не соседям только, а в самом деле женится.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Разводи бобы-то!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ну, будет, -- поговорила и будет.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Уж вы кому другому очки-то вставляйте, а мы и так, слава богу, хорошо видим.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да довольно, довольно.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Проводили гостя?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Проводили, дяденька; вы немножко не застали его.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Жалко. Наташа! Где Наташа?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Она ушла платья покупать себе и мне.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Защеголяли? На какой радости?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Деньги есть, вот и защеголяли. И радость есть.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ты легковерна, ибо ты женского рода, feminini generis.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да ведь Егор Николаич женится.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А, Чепурин! Он женится, а им радость! Какая вам радость, virgines, девицы?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Дяденька, что с вами? Поймите хорошенько: ведь Наташа выходит за него замуж. Уж это решено, кончено.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Чепурин, понимай ты за меня! Я темен, obscurus sum.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Однако ловко он петли-то мечет.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да что вы не верите! Ну, так я вам докажу сейчас.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Докажете-с? Очень приятно, мы будем слушать.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, это смешно. Да Наташа сама долго отказывалась, я даже удивлялась на нее. Потом уж, когда он объяснил все свои дела, она и согласилась; он и руку у нее целовал, благодарил: ну и все покончили. Он уж теперь жених -- как следует, совсем, совсем уж жених; вы кого увидите, всем так и говорите. Уж свадьба скоро, он и деньги взял.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Какие деньги?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ее деньги, которые ей оставлены, которые жениху...
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Дождались! Сберегли приданое! Уж лучше б вам пропить его; по вашей слабости оно простительнее было бы.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А!! Вот он как! Ну, так я с ним, с дружком... Я его! Я его!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Поздно хватились.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, вырву, вырву: как орел налечу...
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): И ничего этого не будет от вас.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Молчи, мужик! Ты думаешь, что взять можно только медвежьей силой; я его силой слова, убеждением, я плакать его заставлю.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Не выдет-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Я сам заплачу. Я ему нарисую эту картину-то, как умирающая сестра поручала мне дочь свою... Я бога призову во свидетели... Что? Мало ему этого? мало?.. Ну, так я... я... я сам буду умирать перед ним... Я умру... умру... и пусть он смотрит на меня, на мое мертвое лицо, на мои мертвые губы, на которых так и застынет проклятие.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Ах, брат, Асаф Наумыч!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Поди, оставь! Или ты думаешь, что у меня сил нет? Так знай же, что страсть, что отчаяние дают силу. Я лев теперь... лев. Я его!..
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Возьмите, дяденька!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Прочь! Прочь! Сторонитесь! Все сторонитесь! Я его!.. Я его!
Оскольд (Семира, Сумароков): Вот для ради чего я мужеством кипел! Кто столько горестей и в долгий век терпел?! Оковы я ношу в том доме, где родился, Где рос в величестве и царствовать учился! А ты еще на мя, о солнце! мещешь свет! И дом, сей дом на мя еще не упадет! Вот мной желанная с младенческих лет слава! Вот счастие мое, вот скипетр и держава! Что медлишь, смерть, когда противен я судьбе? О небо, вынь мой дух! Я мерзок сам себе. Но что сестры своей я здесь не обретаю? Увы! На что, на что я зреть тебя желаю?! Увижу токи слез, текущи из очей, И поколеблется дух в крепости моей. Мучительная жизнь! На что тебя имею? На жертву моему свирепому злодею, Который у меня, что было, всё отняв, Стремится пременить впоследок мой и нрав. Всё может рок отнять во времена дней гневных, Всё отнял у меня, но кроме сил душевных. Ты, войско, ждешь меня, собравшися в лесах, Но повелитель твой в темнице и цепях... Умрет на площади... Не медлите, разите, Спасите мой живот иль смерть мою отметите!
Оскольд (Семира, Сумароков): Куда несчастная пошла сестра моя?
Избрана (Семира, Сумароков): Ждала, чтоб ты предстал перед глаза ея: У Ростислава то Семира испросила И в нетерпении к темнице поспешила, Чтоб Ростиславом там исполнен был приказ: Во ожидании ей днем казался час. Но се она.
Семира (Семира, Сумароков): На тя ль в сем виде я взираю, Возлюбленный мой брат!
Оскольд (Семира, Сумароков): В оковах умираю. Ты слышала, что мой конец уже приспел?..