xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Позвольте уж и нам...
Любский (Благородный театр, Загоскин): На всех пошло! И вы жениться захотели?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Когда позволите, на будущей неделе...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Хоть завтра поутру, лишь только не теперь. Гей, малый! Кто-нибудь! Смотри, чтоб в эту дверь Никто не проходил.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Подите, подрумяньтесь: Вам так играть нельзя.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Пожалуйте!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Останьтесь! Я это сделаю.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, верно, лучше всех, Кто опытен, как вы...
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Что значит этот смех?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Эх, полноте! Ступай!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Он сердится.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вот то-то! К чему шутить! И что за смертная охота Дразнить Лилеева!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Прошу же не толкать!
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Нельзя, сударь!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Пусти!
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Не велено пускать!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Возможно ль! - Прямиков!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как? Этот заседатель, Что к нам в актеры-то хотел?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Ага, приятель! Ты спрятался!.. - Да вздор! Тебя везде найдут. Скажи-ка мне... Ахти! Опять проклятый шут! И, кажется, хмелен...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да что ж он в самом деле! Вот я его! Зачем вы здесь? - И как вы смели? Ступайте, сударь, вон!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Ну, так! Совсем готов! Ах, батюшки! Да здесь коллекция шутов! Один, два... три!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Вы что! - Упрямы или глупы? Вам, сударь, сказано, что вы для нашей труппы Ненадобны, - и вам актером не бывать! Ступайте вон сейчас!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Прошу не приставать! Послушай, брат! Ведь я сердит! - Ей, будет схватка! Уйми его! - Кой черт! Пристал, как лихорадка!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Не трогайте его!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Пожалуйста, отстань! Поди-ка, брат, сюда! - Вот так, - поближе стань!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Что значит твой приезд?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): А это, сударь, значит, Что Волгина никто никак не одурачит. Ты что мне обещал?.. Твердил и то и се... Нет, шутишь, душенька! - Теперь я знаю всё. Подай племянника! Подай!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): А что ты знаешь?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Что ты со мной и с ним прескверно поступаешь, Что все вы заодно, - твой брат, его жена И даже Оленька. Сейчас Кутермина, Матрена Савишна, мне всё пересказала. Вот дело в чем: у вас актера недостало - Так вы племянника ласкали для того, Чтоб он играл. Теперь вы держите его Для ваших нужд, игры, комиссий и рассылок, А после этого забреете затылок?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Но выслушай меня!..
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Нет! Я ведь не дурак... Подай племянника!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да он женат!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Кто!.. Как!.. На ком?..
Честонов (Благородный театр, Загоскин): На Оленьке.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Когда ж они успели?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Сейчас лишь от венца.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Неужто в самом деле?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Ах, дядюшка! Вы здесь!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Поди сюда, пострел! Так ты меня позвать на свадьбу не хотел? Он женится, а я себе и в ус не дую.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Где Оленька?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): А вот она. Рекомендую!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Его жена, мой друг.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Я очень, очень рад! Прошу любить меня!.. Да точно ль ты женат? Смотри!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): О! В этом нет сомненья никакого.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Что это значит всё? Вы поняли?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ни слова!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): А вот мой брат.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): С тобой мы с лишком сорок лет Не виделись...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так вы?..
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Гусарский тот корнет, Проказник, балагур, твой старый сослуживец, Ну - Волгин!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Да, да! - Ты был всегда счастливец И в картах и в любви, теперь, чай, не таков?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Приятель наш, Авдей Михайлыч Посошков.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Неужели?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Вы с ним немного посчитались...
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Так вы, сударь, не шут?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Мы оба ошибались, И я вас принимал совсем не за того.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Мне, право, совестно...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, сударь, - ничего!
Любский (Благородный театр, Загоскин): А что - который час?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Без малого уж восемь.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Пора бы начинать.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Сейчас! Покорно просим!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Пойдем-ка, милый мой! Посмотрим молодых.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Вот так-то бы всегда, без вычуров пустых, Женились, да и всё! - А то, глядишь, бедняжки Прождали б целый год. Отсрочки да оттяжки! - А всё ведь я, мой друг, их свадьбой повернул!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Конечно, ты!.. - Пойдем!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Насилу отдохнул. Ступайте же!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я вас прошу: не молодитесь! Играйте старика!
Лилеев (Благородный театр, Загоскин): Тьфу пропасть! - Отвяжитесь! Я знаю лучше вас, как должно мне играть.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Ну, вот увидите! Он точно будет врать!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Я счастья своего никак не постигаю: Афишку сочинял, женюсь - и сам играю!
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Всё это хорошо; однако же пойдем!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Теперь сомненья нет, театр мы заведем И, верно, с честию поддержим наше званье!
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Ну, что ж! Пойдем!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Постой! - Еще одно желанье: Без этого, мой друг, всё прочее хоть брось, А признаюсь, когда б и это удалось - Афишку бы тогда я в рамочки повесил...
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Что ж надобно?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Чтоб нам похлопали из кресел!
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Отвечать, конечно, что будете, отчего не остановили его и не заарестовали.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Удивительное дело это, каким образом у целой деревни один мужик убежал!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Оробели, ваше благородие, так совершенно, что оробели: я в те поры, как он в окно-то махнул, почесть две версты за ним бежал, так он обернется да и грозит: "Только кто, говорит, подойди ко мне, так живой на месте не останется". Я, ваше благородие, человек тоже уж немолоденький: мне не очень с ним совладать; они вон пудов по семи говядины на башке носят.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Где он, каналья, может скрываться?.. Другая ведь уж неделя теперь пошла...
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Поблизости ему, ваше благородие, тут быть негде; он бы давно уж себя заявил. Я по первоначалу-то и ждал, что он либо селенье выжжет, либо над нами кем что сделает; а коли все благополучно, так наверняк надо полагать, что в Питер махнул: мало там разве беспашпортных-то проживает. Старуха, теща его, сказывала, что у него тысяча целковых в кармане было, с экими деньгами везде спокойно проживет; а ты вот за него мучься и отвечай. Только теперь на вашу милость и надежду мы полагаем, коли вы защитите и помилуете нас.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Нам тут много делать нечего – старше нас член есть. Губернаторских-то молокососов нынче этих развелось. Всю дорогу мне в тарантасе объяснял, как он тут всю подноготную выкапывать хочет.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Позвольте, сделайте милость!.. Хошь, конечно, мы теперь точно мужики – народ необразованный, а все тоже маненько понимать можем так, что господин этот чиновник смешнеющий: другой день теперь изволит ходить и под окнами по избам подслушивать, как будто кто из вотчины может что про господина сказать. Вон и Сергей Васильич приказать мне изволили: "Поди, говорит, Калистрат, переговори с господином исправником и господином стряпчим, а что, говорит, с этим губернаторским чиновником я и дела никакого иметь не хочу – не стоит он того!"
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Сергею Васильичу хорошо на нас указывать, а тут как после что выдет, так он и в стороне.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Мало еще, что в стороне, да первый еще тебя перед губернатором подлецом и взяточником и облает... Не с сего дня мы его знаем.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Позвольте, ежели теперича таким манером, так Сергей Васильич и знать про то совершенно не должен: мне не то что как другому вотчино-начальнику, барину, что ли, докладывать, али с вотчины по грошам да по гривнам сбивать надо. Вон я сейчас полтораста целковых имею и представляю их. Делить только, дурак, не умею как, а деньги готовы.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Брать-то бы еще, братец, пока не за что: ничего еще не сделали.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да это не то, что за дело какое-нибудь, а так только из уважения моего к вам... приношу и земно о том только кланяюсь, принять их и не побрезговать.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Для чего брезговать – не поганые... Берите, получайте, сколько вам следует.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Не знаю-с я, сколько мне, по-вашему, следует.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Как же не знаете: всегда, кажется, с вами по-братски делили пополам, вот и тут 75 рублей ровно – берите... Человечек уж – нечего сказать!.. Да что барин-то в самом деле болен, али так?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Оченно нездоровы! Горячка, сказывают... как тогда встревожились... слегли... все хуже и хуже... не знаем, и жив останется ли, – подлец и разбойник, что наделал... Что те надо! Дурак! Лезет.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Народ тамотка согнал.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Давайте спрашивать пока: что ж нам его дожидаться-то.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Спрашивайте.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Со старухи Матрены, может, ваше благородие, изволите начать.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Да хоть с Матрены.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Давай сюда Матрену. А насчет болтовни, ваше высокоблагородие, вы и опасаться не извольте. Сами можете увидать: у меня не то, что старшим всем на рот замки повешены, а какие малые ребята были, так я и тех всех велел верст за тридцать отседова увезти, чтобы лишнего не наболтали.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Подходи тут ближе!.. Что рыло-то уж больно в землю уткнула...
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Как тебя зовут?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, батюшко... Господи.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Матреной, ваше высокородие, верно так-с, – извольте писать.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Да точно ли?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Точно так – помилуйте, станем ли обманывать; для чего это.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Сколько тебе от роду лет?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, батюшко... сударики мои.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да, старый пес, сказывай... что и того не говоришь.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Я, батюшко, что!.. Помилуйте.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Стара, ваше благородие, извольте писать. Живет только старая кочерга, а что оченно стара; на седьмой десяток, поди, идет...
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Какой ты веры и бываешь ли на исповеди и у святого причастия?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, батюшко, вестимо что...
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Что же такое вестимо?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Вестимо, батюшко.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Бывает, ваше благородие, извольте писать: и в великий пост, и в Успенки, чай, исполняет это... Давно уж, тоже, поди, к савану-то себя готовит.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Каким это образом, бабушка, у тебя зять младенца-то убил?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Я, батюшко, что!.. Господи!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ее не было, ваше благородие, совершенно так, что не было... Сказывай, что ли, дьявол эдакой, что тебя не было там.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Не было, господин бурмистр, не было.
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Не было, так не было.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Там я мужика привел!.. Задержать его, чтоб ни с кем тут не столкнулся...
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Мы уж, извините, начали без вас.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): И что же?
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Показание вот-с!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Гм! Ничего-незнайка, по обыкновению. Ну, ты у меня, старая, будешь знать.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Батюшко, господи!.. Виновата...
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Прочь! Еще тут с поклонами!.. Нечего с ней проклажаться: вытащите ее и позовите сюда жену убийцы.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Волоки ее, паря, и позови сюда поскорей Лизавету.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Ты что тут за распорядитель и зачем здесь в следственной каморе?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Так как, значит, ваше высокородие, народ тоже, теперича, привел сюда.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Это дело земской полиции, а не твое... Пошел вон!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Что ты ее ведешь таким образом? Оставь ее!
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Никак на ногах-то, ваше высокородие, не стоит: все, вон, и на помосте-то тут валялась.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Ты ли жена Ананья Яковлева?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Я... грешница, грешница...
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): С кем ты прижила незаконного ребенка?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Нету его, батюшка, моего красавчика, нету! Убили, отняли его у меня!..
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Держи ее, дуралей!
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Что все падаешь? Постой хоть немного перед начальством-то!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Притворщица какая, а?
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Какое уж тут притворщица... человек совсем, как видно, ошеломленный.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): В те поры, ваше благородие, как младенца-то убили, как ухватила его: руки окоченели... Я прибежал и едва, почесть, выцарапал его у ней, а теперь только то и вопит, что грешница да грешница... В рассудке что ли маненько тронулась?
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Я приведу ее в рассудок. Она у меня сейчас опомнится. Я не из чувствительных и все знаю, как дело шло и происходило, сколько тут ни замазывали. Не пускать ее и посадить вот тут на кресло и позвать этого мужика из сеней... Я ей вотру в рожу краску, коли она совсем ее потеряла.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Кликните, ребята, Никона. Ну, садись вот тут... не хочешь ли водицы испить?
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Ну-ну, не стану: нишкни только!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Ах, вы, шельма народ! Я всех вас переберу и земскую полицию тут же вместе... только пакости и мерзости заведены по всему уезду: убийство сделали да и убийцу убрали, чтобы совсем концы спрятать.
Никон (Горькая судьбина, Писемский): О черти-дьяволы, право! Я завсегда могу быть перед господами чиновниками, – что вы?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Позвольте, господа, мне побеседовать тут. Я, как местный предводитель, имею, кажется, на это некоторое право.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Сделайте одолжение... Поди сюда... Говори, что ты мне давича рассказывал.
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Говорить надо-то, ваше высокородие, по-божески, значит: с Анашкой мы, теперича, ехали... мало разе у нас пановшины-то с ним было. Пьяный человек, известно, ваше благородие, колобродит.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Сам-то бы лучше зенки-то хорошенько продрал; а то, ишь, рожа-то у канальи: чертей в лесу пугать.
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Это верно так, ваше высокородие, потому самому, что я человек порченый: первый, может, мастер в амперии был, а чтобы, теперича, хозяина уважать... никогда того не моги: цыц! Стой! Слушай, значит, он моей команды... так ведь тоже, ваше высокородие, горько и обидно стало то: "На-ста, говорит, тысячу целковых и отшути ему эту шутку..." Человек, значит, и погибать чрез то должен, – помилуйте!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Имел ли господин ваш связь с женой Ананья?
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Было, ваше высокородие, совершенно так, что происходило это: барин у нас, помилуйте, молодой, ловкий... А баба наша, что она и вся-то, значит – тьфу! – того же куричьего звания: взял ее сейчас теперь под папоротки, вся ее и сила в том... Барин мне, теперича, приказывает: "Никашка, говорит, на какую ты мне, братец, бабу поукажешь..." – "Помилуйте, говорю, сударь, на какую только мановением руки нашей сделаем, та и будет наша..." Верно так!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Действительно ли эта женщина имела незаконного ребенка?
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Пригульной, ваше высокородие, мальчик был: не сказывают только, потому самому, что народ эхидный... Мы-ста да мы-ста; а что вы-ста? Мы сами тоже с усами... У меня, ваше высокородие, своя дочка есть... "Как, говорю, бестия, ты можешь?.. Цыц, стой на своем месте..." Потому самому, ваше высокородие, что я корень такой знаю... как сейчас, теперь, обвел кругом человека, так и не видать его... хошь восемь тысяч целковых он бери тут, не видать его.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Черт знает, что такое городит.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Запишите его показание...
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Я полагаю, господа, что нельзя этого записывать, потому что он мертвецки пьян, на ногах не стоит.
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Никак нет-с, помилуйте! Я только то, что человек, значит, нездоровый: московской части, теперь, третьего квартала, в больнице тоже семь месяцев лежал, а там, как сейчас привели нашего брата, сейчас его в воду, в кипяток самый, сажают, за неволю, батюшка, Сергей Васильич, у кажинного человека расслабят всякие суставы в нем какие есть.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Молчи! Это, наконец, не служба, а каторга становится.
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Ананья, ваше благородие, я поймал и привел.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Ну, вот, слава богу.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Слава те, господи!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Где же ты поймал его?
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Я, батюшко, Сергей Васильич, виноват тоже, значит: на своей полоске боронил, глядь, он и выходит из-под Утробина, из лесу. "Давыд Иванов, говорит, начальство меня ищут?" – "Ищут, говорю, брат". – "Веди, говорит, меня к ним, хочешь связанного, а хочешь так..." – "Что, я говорю, мне тя связывать".
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Кто ж ему тут пристанодержательствовал?
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Об этом, ваше благородие, тоже разговору не было. Я тоже-тка все поодаль от него шел... опасно было: человек в эдакой отчаянности, пожалуй, что и сделает над тобой.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Поди, введи его сюда!
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Как ее-то, ваше благородие, прикинуть тут. Все вон понаваливается: попридерживаешь ее маненько.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): А хоть бы она сквозь землю провалилась, дурак эдакой.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Бурмистр его может привести. Скажите Калистрату, чтоб ввел сюда Ананья.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): С кандалами на руках и на ногах.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Скованным.
Голос за стеной (Горькая судьбина, Писемский): Слушаем, ваше благородие.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Что же вы?
Стряпчий (Горькая судьбина, Писемский): Пишу-с, только как ведь тут, – я не знаю...
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Я опять вам повторяю, господа, что нельзя этого писать. В противном случае я войду с отдельным мнением.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Я в вашем мнении совершенно не нуждаюсь.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): А я вас буду просить нуждаться в нем. Если бы дело шло о какой-нибудь пропавшей лошади или корове, вы бы могли быть свободны в ваших действиях – законных и незаконных; но когда оно касается дворянства, которому я имею честь служить, я всегда тут буду иметь свой голос. Господин исправник, вы тоже избраны нами, а потому не угодно ли вам сказать ваше мнение.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Пьяных, конечно, что-с, не велено спрашивать.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Но кроме этого, господа, поймите вы: главное то, что вы тут пьяницу мужика ставите на одну доску с дворянином, который, смею вас заверить, ничем не запятнал себя в уезде...
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Я служу правительству, а не дворянству, и во всяком случае прошу вас прекратить наш спор, потому что убийца приведен.
Одна из баб (Горькая судьбина, Писемский): Какой, мать, худой да ненарядный стал.
Мужик (Горькая судьбина, Писемский): Сам пришел – ну-ко?
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Молодец славный! Хоть тысячу плетей, так вынесет. Опросите его заголовок!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Тридцать бы словно шесть минуло.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Ну, полно, полно.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Веры церковной, и ко святым тайнам ходил тоже в Питере кажинный год.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Перестань, – право нишкни; а то хуже-тко накажут.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Прикажите, ваше высокородие, ее, несчастную, отсюда вывести: и мне-то уж тоже оченно непереносно.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Нет-с, я этого не сделаю; а нарочно буду ее держать, чтобы ты совесть почувствовал и говорил правду. Где ж ты все это время пробывал?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): В лесу на пустошах жил.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Я думаю. Кто ж тебе туда пищу доставлял?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Какая уж пища, – кто ее доставит? В первый-то день, только как уж очень в горле пересохнет, таки водицы изопьешь; а тут опосля тоже... все еще, видно, плоть-то человеческая немощна... осилит всякого... не вытерпел тоже... и на дорогу вышел: женщина тут на заделье ехала, так у ней каравай хлеба купил, только тем и питался.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Зачем же сдался? Жил бы там в пустыне, питался акридами.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Не жизни, судырь, я тамотка искать ходил, а смерти чаял: не растерзают ли, по крайности, думал, хотя звери лесные... от суда человеческого можно убежать и спрятаться, а от божьего некуда!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Гм! Философ какой! А давно ли и с кем именно жена твоя имела связь?
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Может быть, с барином?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ничего я того, судырь, не знаю... и, кажись, это и к делу вовсе не касающееся.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): А, не касающееся! Вследствие чего же ты убил младенца?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Убил... что дело в азарте было.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): А от чего же самый азарт этот произошел?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): От того, что я с малолетства, видно, окаянным человеком на свете был: на всякую малость гнев свой срывал да не сдерживал себя; все это теперь чувствуешь и понимаешь, как ад-то кромешный разверзся перед тобою со всех сторон.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Об аде помышляешь, а сам лжешь. Взгляни-ка на образ и повтори, что ты сказал. Ну, гляди же! Ах ты шельма, мерзавец! Ни бога, ни совести!.. Поди, уличай его!