xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
София (Горе от ума, Грибоедов): Ах! этот человек всегда Причиной мне ужасного расстройства! Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Вы в размышленье.
София (Горе от ума, Грибоедов): Об Чацком.
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Как его нашли по возвращеньи?
София (Горе от ума, Грибоедов): Он не в своем уме.
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Ужли с ума сошел?
София (Горе от ума, Грибоедов): Не то, чтобы совсем...
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Однако есть приметы?
София (Горе от ума, Грибоедов): Мне кажется.
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Как можно, в эти леты!
София (Горе от ума, Грибоедов): Как быть! Готов он верить! А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить, Угодно ль на себе примерить?
Г N (Горе от ума, Грибоедов): С ума сошел!.. Ей кажется... вот на! Недаром? Стало быть... с чего б взяла она! Ты слышал?
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Что?
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Об Чацком?
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Что такое?
Г N (Горе от ума, Грибоедов): С ума сошел!
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Пустое.
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Не я сказал, другие говорят.
Г D (Горе от ума, Грибоедов): А ты расславить это рад?
Г N (Горе от ума, Грибоедов): Пойду, осведомлюсь; чай кто-нибудь да знает.
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Верь болтуну! Услышит вздор, и тотчас повторяет! Ты знаешь ли об Чацком?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Ну?
Г D (Горе от ума, Грибоедов): С ума сошел!
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): А! знаю, помню, слышал. Как мне не знать? примерный случай вышел; Его в безумные упрятал дядя-плут... Схватили, в желтый дом, и на́ цепь посадили.
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Помилуй, он сейчас здесь в комнате был, тут.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Так с цепи, стало быть, спустили.
Г D (Горе от ума, Грибоедов): Ну, милый друг, с тобой не надобно газет, Пойду-ка я, расправлю крылья, У всех повыспрошу; однако, чур! секрет.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Который Чацкий тут? — Известная фамилья. С каким-то Чацким я когда-то был знаком. Вы слышали об нем?
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Об ком?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Об Чацком, он сейчас здесь в комнате был.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Знаю. Я говорила с ним.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Так я вас поздравляю: Он сумасшедший...
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Что?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Да, он сошел с ума.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Представьте, я заметила сама; И хоть пари держать, со мной в одно вы слово.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Ah! grand'maman, вот чудеса! вот ново! Вы не слыхали здешних бед? Послушайте. Вот прелести! вот мило!..
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Мой труг, мне уши залошило; Скаши покромче...
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Время нет! Il vous dira toute I'histoire. Пойду, спрошу...
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Что? что? уж нет ли здесь пошара?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Нет, Чацкий произвел всю эту кутерьму.
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Как, Чацкого? Кто свел в тюрьму?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны.
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Что? К фармазанам в клоб? Пошел он в пусурманы?
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Ее не вразумишь.
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Антон Антоныч! Ах! И он пешит, все в страхе, впопыхах.
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Князь, князь! Ох, этот князь, по палам, сам чуть тышит! Князь, слышали?
Князь (Горе от ума, Грибоедов): А-хм?
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Он ничего не слышит! Хоть, мошет видели, здесь полицмейстер пыл?
Князь (Горе от ума, Грибоедов): Э-хм?
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): В тюрьму-та, князь, кто Чацкого схватил?
Князь (Горе от ума, Грибоедов): И-хм?
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Тесак ему, да ранец, В солтаты! Шутка ли! переменил закон!
Князь (Горе от ума, Грибоедов): У-хм?
Графиня бабушка (Горе от ума, Грибоедов): Да!.. в пусурманах он! Ах! окаянный волтерьянец! Что? а? Глух, мой отец; достаньте свой рошок. Ох! глухота польшой порок.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): С ума сошел! прошу покорно! Да невзначай! да как проворно! Ты, Софья, слышала?
Платон Михайлович (Горе от ума, Грибоедов): Кто первый разгласил?
Наталья Дмитриевна (Горе от ума, Грибоедов): Ах, друг мой, все!
Платон Михайлович (Горе от ума, Грибоедов): Ну, все, так верить поневоле, А мне сомнительно.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): О чем? о Чацком, что ли? Чего сомнительно? Я первый, я открыл! Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет! Попробуй о властях, и невесть что наскажет! Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом, Хоть пред монаршиим лицом, Так назовет он подлецом!..
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Туда же из смешливых; Сказала что-то я — он начал хохотать.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Мне отсоветовал в Москве служить в Архивах.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Меня модисткою изволил величать!
Наталья Дмитриевна (Горе от ума, Грибоедов): А мужу моему совет дал жить в деревне.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Безумный по всему.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Я видела из глаз.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): По матери пошел, по Анне Алексевне; Покойница с ума сходила восемь раз.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): На свете дивные бывают приключенья! В его лета с ума спрыгну́л! Чай, пил не по летам.
Княгиня (Горе от ума, Грибоедов): О! верно...
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Без сомненья.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Шампанское стаканами тянул.
Наталья Дмитриевна (Горе от ума, Грибоедов): Бутылками-с, и пребольшими.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Нет-с, бочками сороковыми.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Ну вот! великая беда, Что выпьет лишнее мужчина! Ученье — вот чума, ученость — вот причина, Что нынче, пуще, чем когда, Безумных развелось людей, и дел, и мнений.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних От пансионов, школ, лицеев, как бишь их; Да от ланкартачных взаимных обучений.
Княгиня (Горе от ума, Грибоедов): Нет, в Петербурге институт Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут: Там упражняются в расколах и в безверьи, Профессоры!! — У них учился наш родня, И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерьи. От женщин бегает, и даже от меня! Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник, Князь Федор, мой племянник.
Скалозуб (Горе от ума, Грибоедов): Я вас обрадую: всеобщая молва, Что есть проект насчет лицеев, школ, гимназий; Там будут лишь учить по нашему: раз, два; А книги сохранят так: для больших оказий.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Сергей Сергеич, нет! Уж коли зло пресечь: Забрать все книги бы, да сжечь.
Загорецкий (Горе от ума, Грибоедов): Нет-с, книги книгам рознь. А если б, между нами, Был ценсором назначен я, На басни бы налег; ох! басни — смерть моя! Насмешки вечные над львами! над орлами! Кто что ни говори: Хотя животные, а все-таки цари.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Отцы мои, уж кто в уме расстроен, Так все равно, от книг ли, от питья ль, А Чацкого мне жаль. По-христиански так, он жалости достоин, Был острый человек, имел душ сотни три.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Четыре.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Три, суда́рь.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Четыреста.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Нет! триста.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): В моем календаре...
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Всё врут календари.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Как раз четыреста, ох! спорить голосиста!
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Нет! триста! — уж чужих имений мне не знать!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Четыреста, прошу понять.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Нет! триста, триста, триста.
Наталья Дмитриевна (Горе от ума, Грибоедов): Вот он.
Графиня внучка (Горе от ума, Грибоедов): Шш!
Все (Горе от ума, Грибоедов): Шш!
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Ну как с безумных глаз Затеет драться он, потребует к разделке!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): О господи! помилуй грешных нас! Любезнейший! Ты не в своей тарелке. С дороги нужен сон. Дай пульс. Ты нездоров.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Да, мочи нет: мильон терзаний Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков. Душа здесь у меня каким-то горем сжата, И в многолюдстве я потерян, сам не свой. Нет! недоволен я Москвой.
Хлёстова (Горе от ума, Грибоедов): Москва, вишь, виновата.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Подальше от него. Гм, Софья! — Не глядит!
София (Горе от ума, Грибоедов): Скажите, что вас так гневит?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): В той комнате незначущая встреча: Французик из Бордо, надсаживая грудь, Собрал вокруг себя род веча, И сказывал, как снаряжался в путь В Россию, к варварам, со страхом и слезами; Приехал — и нашел, что ласкам нет конца; Ни звука русского, ни русского лица Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями; Своя провинция. Посмотришь, вечерком Он чувствует себя здесь маленьким царьком; Такой же толк у дам, такие же наряды... Он рад, но мы не рады. Умолк. И тут со всех сторон Тоска, и оханье, и стон: Ах! Франция! Нет в мире лучше края! — Решили две княжны, сестрицы, повторяя Урок, который им из детства натвержён. Куда деваться от княжен! Я одаль воссылал желанья Смиренные, однако вслух, Чтоб истребил господь нечистый этот дух Пустого, рабского, слепого подражанья; Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой, Кто мог бы словом и примером Нас удержать, как крепкою возжой, От жалкой тошноты по стороне чужой. Пускай меня отъявят старовером, Но хуже для меня наш Север во сто крат С тех пор, как отдал все в обмен на новый лад, — И нравы, и язык, и старину святую, И величавую одежду на другую — По шутовскому образцу: Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, Рассудку вопреки, наперекор стихиям, Движенья связаны, и не краса лицу; Смешные, бритые, седые подбородки! Как платья, волосы, так и умы коротки!.. Ах! если рождены мы всё перенимать, Хоть у китайцев бы нам несколько занять Премудрого у них незнанья иноземцев; Воскреснем ли когда от чужевластья мод? Чтоб умный, бодрый наш народ Хотя по языку нас не считал за немцев. «Как европейское поставить в параллель С национальным — странно что-то! Ну как перевести мадам и мадмуазель? Ужли сударыня!!» — забормотал мне кто-то... Вообразите, тут у всех На мой же счет поднялся смех. «Сударыня! Ха! ха! ха! ха! прекрасно! Сударыня! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!» — Я, рассердясь и жизнь кляня, Готовил им ответ громовый; Но все оставили меня. — Вот случай вам со мною, он не новый; Москва и Петербург — во всей России то, Что человек из города Бордо Лишь рот открыл, имеет счастье Во всех княжен вселять участье; И в Петербурге и в Москве, Кто недруг выписных лиц, вычур, слов кудрявых, В чьей по несчастью голове Пять, шесть найдется мыслей здравых, И он осмелится их гласно объявлять, — Глядь...
Прямой (Мысль, Андреев): Добрый вечер. Васильева, что тут такое? Припадок?
Васильева (Мысль, Андреев): Да, Сергей Сергеич, припадок.
Прямой (Мысль, Андреев): Чья это комната?
Васильева (Мысль, Андреев): Керженцева, того самого, Сергей Сергеич. Убийцы.
Прямой (Мысль, Андреев): А, да. Так что с ним? Иван Петрович там?
Васильева (Мысль, Андреев): Там. Теперь ничего, успокоился. Вот Маша идет, ее можно спросить. Я только пришла.
Прямой (Мысль, Андреев): Послушайте, Маша, ну как?
Маша (Мысль, Андреев): Здравствуйте, Сергей Сергеич. Теперь ничего, стих. Лекарство несу.
Прямой (Мысль, Андреев): А! Ну, несите, несите. А профессор знает? Ему говорили?
Васильева (Мысль, Андреев): Да, докладывали. Они сами хотели прийти, да теперь ничего, отошел.
Прямой (Мысль, Андреев): А!
Васильева (Мысль, Андреев): Что, Сергей Сергеич, не привыкли еще?
Прямой (Мысль, Андреев): А? Ну-ну, привыкну. Что он, буйствовал или так?
Васильева (Мысль, Андреев): Не знаю.
Сиделка (Мысль, Андреев): Буйствовал. Насилу трое справились, так воевал. Такой уж он Мамай!
Прямой (Мысль, Андреев): Ну-ну! Нечего тут зубы скалить. А, Иван Петрович, здравствуйте. Как там у вас?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Ничего, ничего, прекрасно. Дайте-ка сигареточку. Что, на дежурстве сегодня?
Прямой (Мысль, Андреев): Да, на дежурстве. Да услыхал, что у вас тут что-то, зашел посмотреть. Сам хотел прийти?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Хотел, да теперь незачем. Кажется, засыпает, я ему такую дозу вкатил... Так-то, батенька, так-то, Сергей Сергеич, так-то, душечка. Крепкий господин Керженцев человек, хотя по подвигам его можно было ожидать и большего. Подвиг-то его знаете?
Прямой (Мысль, Андреев): Ну как же. А отчего, Иван Петрович, вы не отправили его в изоляционную?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Так обошлись. Сам идет! Евгений Иваныч!
Семенов (Мысль, Андреев): Здравствуйте, здравствуйте. Успокоился коллега?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Да, Евгений Иваныч, успокоился. Засыпает. Я только что хотел идти доложить вам.
Семенов (Мысль, Андреев): Ничего, ничего. Успокоился -- и слава богу. А что за причина -- или так, от погоды?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): То есть частью от погоды, а частью жалуется, что беспокойно, спать не может, сумасшедшие орут. Вчера с Корниловым опять припадок был, полночи завывал на весь корпус.
Семенов (Мысль, Андреев): Ну, этот Корнилов мне самому надоел. Керженцев опять писал, что ли?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Пишет! Надо бы у него эти писания отобрать, Евгений Иваныч, мне кажется, что это также одна из причин...
Семенов (Мысль, Андреев): Ну-ну, отобрать! Пусть себе пишет. Он интересно пишет, потом почитаете, я читал. Рубашку надели?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Пришлось.
Семенов (Мысль, Андреев): Как заснет, снимите тихонько, а то неприятно будет, как в рубашке проснется. Он ведь ничего помнить не будет. Пусть, пусть себе пишет, вы ему не мешайте, бумаги дайте побольше. На галлюцинации не жалуется?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Пока еще нет.
Семенов (Мысль, Андреев): Ну и слава богу. Пусть пишет, ему есть о чем поговорить. Перьев ему дайте побольше, коробку дайте, он перья-то ломает, когда пишет. Все подчеркивает, все подчеркивает! Вас ругает?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Случается.
Семенов (Мысль, Андреев): Ну-ну, он и меня поносит, пишет: а если вас, Евгений Иваныч, в халат одеть, то кто будет сумасшедший: вы или я?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Да. Несчастный человек. То есть никаких симпатий он мне не внушает, но...
Маша (Мысль, Андреев): Здравствуйте, Евгений Иванович.
Семенов (Мысль, Андреев): Здравствуйте, Маша.
Маша (Мысль, Андреев): Иван Петрович, вас Антон Игнатьич просит, проснулся.
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Сейчас. Может быть, вам будет угодно, Евгений Иванович?
Семенов (Мысль, Андреев): Нет уж, что его тревожить. Идите. Превосходная женщина эта Маша, моя любимица.
Третий врач (Мысль, Андреев): Дверей только никогда не замыкает. Оставить ее распоряжаться, так ни одного больного не останется, разбегутся. Я жаловаться вам хотел, Евгений Иваныч.
Семенов (Мысль, Андреев): Ну-ну, жаловаться! Другие запрут, а и убежит, так поймаем. Превосходная женщина, Сергей Сергеевич, вы вот к ней присмотритесь, вам это внове. Не знаю, что в ней есть такое, но чудесно действует на больных, да и здоровых оздоровляет! Этакий прирожденный талант здоровья, душевный озон. Что же вы не курите, господа?
Прямой (Мысль, Андреев): Я только что...
Семенов (Мысль, Андреев): Я бы на ней женился, до того она мне нравится; пусть книжками моими печку подтапливает, она и это может.
Третий врач (Мысль, Андреев): Это она может.
Прямой (Мысль, Андреев): Что ж, вы холостой, Евгений Иваныч, женитесь.
Семенов (Мысль, Андреев): Не пойдет, за меня ни одна женщина не пойдет, я на старую собаку, говорят, похож.
Прямой (Мысль, Андреев): А как ваше мнение, профессор, это очень интересует меня: доктор Керженцев действительно ненормален или же только симулянт, как он теперь уверяет? Как поклонника Савелова, случай этот в свое время меня чрезвычайно взволновал, и ваше авторитетное мнение, Евгений Иваныч...
Семенов (Мысль, Андреев): Видали?
Прямой (Мысль, Андреев): Да, но этот припадок ничего еще не доказывает. Бывают случаи...
Семенов (Мысль, Андреев): И не доказывает, и доказывает. Что говорить? Я этого Керженцева Антона Игнатьевича знаю пять лет, лично знаком, и человек он всегда был странный...
Прямой (Мысль, Андреев): Но это еще не сумасшествие?
Семенов (Мысль, Андреев): Это еще не сумасшествие, вон и про меня рассказывают, что я странный; да и кто не странный-то?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Просит снять рубашку, обещается, что не будет.
Семенов (Мысль, Андреев): Нет, рано еще. Был он у меня -- мы про вашего Керженцева говорим -- и перед самым почти убийством, советовался о здоровье; кажется, хитрил. И что вам сказать? По моему мнению, ему действительно каторгу надо, хорошую каторгу лет на пятнадцать. Пусть проветрится, кислородцем подышит!
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Да, кислород.
Третий врач (Мысль, Андреев): Не в монастырь же его!
Семенов (Мысль, Андреев): В монастырь не в монастырь, а к людям припустить его надо, он и сам каторги просит. Так я и мнение свое ставлю. Понастроил капканов, да сам в них и сидит; пожалуй, и не на шутку свихнется. А жалко будет человека.
Прямой (Мысль, Андреев): А страшная это вещь -- голова. Стоит немного покачнуться и... Так иногда и про себя подумаешь: а кто я сам-то, если хорошенько рассмотреть? А?
Семенов (Мысль, Андреев): Ну-ну, молодой человек! Не так страшно! Кто про себя думает, что он сумасшедший, тот еще здоровый, а сойдет, тогда и думать перестанет. Все равно как смерть: страшна, пока жив. Вот мы, которые постарше, должно быть, давно уж с ума посошли, ничего не боимся. Посмотрите на Ивана Петровича!
Прямой (Мысль, Андреев): Все-таки беспокойно, Евгений Иваныч. Непрочная механика. Что это?
Иван Петрович (Мысль, Андреев): Опять, вероятно, ваш Корнилов, чтоб ему пусто было. Всех измучил.
Третий врач (Мысль, Андреев): Мне идти. До свидания, Евгений Иваныч.
Семенов (Мысль, Андреев): Я сам к нему зайду, посмотрю.
Третий врач (Мысль, Андреев): Да что, плох, едва ли неделю выдержит. Горит! Так я буду вас ждать, Евгений Иваныч.
Прямой (Мысль, Андреев): А что Керженцев пишет, Евгений Иваныч? Я не из любопытства...
Семенов (Мысль, Андреев): А пишет он хорошо, вертляво: и туда может, и сюда может -- хорошо пишет! И когда доказывает, что здоровый, так и видишь сумасшедшего in optima forma {В лучшем виде }, а начнет доказывать, что сумасшедший,-- хоть на кафедру сажай лекции читать молодым докторам, такой здоровый. Ах, господа вы мои молоденькие, не в том дело, что пишет, а в том, что -- человек я есмь! Человек!
Маша (Мысль, Андреев): Иван Петрович, больной заснул, можно служителей отпустить?
Семенов (Мысль, Андреев): Отпустите, Маша, отпустите, сами только не уходите. Не обижает он вас?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, Евгений Иваныч, не обижает.
Семенов (Мысль, Андреев): Так-то. А жалко, что у меня вид собачий, женился бы я на Маше; да и ценз я давно потерял. Однако как соловей наш заливается, надо идти! Иван Петрович, пойдемте-ка, вы мне еще про Керженцева расскажете. До свидания, Сергей Сергеевич.
Прямой (Мысль, Андреев): До свидания, Евгений Иванович.
Керженцев (Мысль, Андреев): Маша!
Маша (Мысль, Андреев): Что, Антон Игнатьич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Хлораламиду в аптеке отпустили?
Маша (Мысль, Андреев): Отпустили, я сейчас принесу, когда за чаем пойду.
Керженцев (Мысль, Андреев): По моему рецепту?
Маша (Мысль, Андреев): По вашему. Иван Петрович посмотрел, ничего не сказал, подписал. Головой только покачал.
Керженцев (Мысль, Андреев): Головой покачал? Что же это значит: много, по его мнению, доза велика? Неуч!
Маша (Мысль, Андреев): Не бранитесь, Антон Игнатьич, не надо, миленький.
Керженцев (Мысль, Андреев): А вы ему сказали, какая у меня бессонница, что я ни одной ночи как следует не спал?
Маша (Мысль, Андреев): Сказала. Он знает.
Керженцев (Мысль, Андреев): Неучи! Невежды! Тюремщики! Ставят человека в такие условия, что вполне здоровый может сойти с ума, и называют это испытанием, научной проверкой! Ослы! Маша, нынче ночью этот ваш Корнилов опять орал. Припадок?
Маша (Мысль, Андреев): Да, припадок, очень сильный, Антон Игнатьич, насилу успокоился.
Керженцев (Мысль, Андреев): Невыносимо! Рубашку надевали?
Маша (Мысль, Андреев): Да.
Керженцев (Мысль, Андреев): Невыносимо! Он воет по целым часам, и никто не может его остановить! Это ужасно, Маша, когда человек перестает говорить и воет: человеческая гортань, Маша, не приспособлена к вытью, и оттого эти полузвериные звуки и вопли так ужасны. Хочется самому стать на четвереньки и выть. Маша, а вам, когда вы слышите это, не хочется самой завыть?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, миленький, что вы! Я ж здоровая.
Керженцев (Мысль, Андреев): Здоровая! Да. Вы очень странный человек, Маша... Куда вы?
Маша (Мысль, Андреев): Я никуда, я здесь.
Керженцев (Мысль, Андреев): Побудьте со мной. Вы очень странный человек, Маша. Вот уже два месяца я приглядываюсь к вам, изучаю вас и никак не могу понять, откуда у вас эта дьявольская твердость, непоколебимость духа. Да. Вы что-то знаете, Маша, но что? Среди сумасшедших, воющих, ползающих, в этих клетках, где каждая частица воздуха заражена безумием, вы ходите так спокойно, словно это... луг с цветами! Поймите, Маша, что это опаснее, чем жить в клетке с тиграми и львами, с ядовитейшими змеями!
Маша (Мысль, Андреев): Меня никто не тронет. Я здесь уже пять лет, а меня никто даже не ударил, даже не обругал.
Керженцев (Мысль, Андреев): Не в том дело, Маша! Зараза, яд -- понимаете? -- вот в чем дело! Ваши все доктора уже наполовину сумасшедшие, а вы дико, вы категорически здоровы! Вы ласковы с нами, как с телятами, и ваши глаза так ясны, так глубоко и непостижимо ясны, как будто и вовсе нет в мире безумия, никто не воет, а только поют песенки. Почему в ваших глазах нет тоски? Вы что-то знаете, Маша, вы что-то драгоценное знаете, Маша, единственное, спасительное, но что? Но что?
Маша (Мысль, Андреев): Ничего я не знаю, миленький. Живу, как бог велел, а что мне знать?
Керженцев (Мысль, Андреев): Ну да, конечно, как бог велел.
Маша (Мысль, Андреев): И все так живут, не одна я.
Керженцев (Мысль, Андреев): Ну конечно, и все так живут! Нет, Маша, ничего вы не знаете, это ложь, и я напрасно цепляюсь за вас. Вы хуже соломинки. Послушайте, Маша, вы бывали когда-нибудь в театре?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, Антон Игнатьич, никогда не была.
Керженцев (Мысль, Андреев): Так. И вы неграмотны, вы не прочли ни одной книги. Маша, а евангелие вы хорошо знаете?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, Антон Игнатьич, откуда ж знать. Только то и знаю, что в церкви читается, да и то разве много запомнишь! Я в церкви люблю бывать, да не приходится, некогда, работы много, дай бог только на минутку вскочить, лоб перекрестить. Я, Антон Игнатьич, в церковь норовлю попасть, когда батюшка говорит: и всех вас, православных христиан! Услышу это, вздохну, вот я и рада.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вот она и рада! Она ничего не знает, и она рада, и в глазах у нее нет тоски, от которой умирают. Чепуха! Низшая форма или... что или? Чепуха! Маша, а вы знаете, что Земля, на которой вот мы сейчас с вами, что эта Земля крутится?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, голубчик, не знаю.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вертится, Маша, вертится, и мы вертимся с нею! Нет, вы что-то знаете, Маша, вы что-то знаете, о чем не хотите сказать. Зачем бог дал язык только дьяволам своим, а ангелы бессловесны? Может быть, вы ангел, Маша? Но вы бессловесны -- вы отчаянно не пара доктору Керженцеву! Маша, голубчик, вы знаете, что я скоро действительно сойду с ума?
Маша (Мысль, Андреев): Нет, не сойдете.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да? А скажите, Маша, но только по чистой совести,-- за обман вас накажет бог! -- скажите по чистой совести: я сумасшедший или нет?
Маша (Мысль, Андреев): Вы же сами знаете, что нет...
Керженцев (Мысль, Андреев): Ничего я сам не знаю! Сам! Я вас спрашиваю!
Маша (Мысль, Андреев): Конечно же не сумасшедший.
Керженцев (Мысль, Андреев): А убил-то я? Это что же?
Маша (Мысль, Андреев): Значит, так хотели. Была ваша воля убить, вот и убили вы.
Керженцев (Мысль, Андреев): Что же это? Грех, по-вашему?
Маша (Мысль, Андреев): Не знаю, миленький, спросите тех, кто знает. Я людям не судья. Мне-то легко сказать: грех, вертанула языком, вот и готово, а для вас это будет наказание... Нет, пусть другие наказывают, кому охота, а я никого наказывать не могу. Нет.
Керженцев (Мысль, Андреев): А бог, Маша? Скажи мне про бога, ты знаешь.