xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Родной, батюшка. Вить и я по отце Скотининых. Покойник батюшка женился на покойнице матушке. Она была по прозванию Приплодиных. Нас, детей, было с них восемнадцать человек; да, кроме меня с братцем, все, по власти господней, примерли. Иных из бани мертвых вытащили. Трое, похлебав молочка из медного котлика, скончались. Двое о святой неделе с колокольни свалились; а достальные сами не стояли, батюшка.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вижу, каковы были и родители ваши.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Старинные люди, мой отец! Не нынешний был век. Нас ничему не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца отдать в школу. К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, царство ему небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну робенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вы, однако ж, своего сынка кое-чему обучаете.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да ныне век другой, батюшка! Последних крох не жалеем, лишь бы сына всему выучить. Мой Митрофанушка из-за книги не встает по суткам. Материно мое сердце. Иное жаль, жаль, да подумаешь: зато будет и детина хоть куда. Вить вот уж ему, батюшка, шестнадцать лет исполнится около зимнего Николы. Жених хоть кому, а все-таки учители ходят, часа не теряет, и теперь двое в сенях дожидаются. В Москве же приняли иноземца на пять лет и, чтоб другие не сманили, контракт в полиции заявили. Подрядился учить, чему мы хотим, а по нас учи, чему сам умеешь. Мы весь родительский долг исполнили, немца приняли и деньги по третям наперед ему платим. Желала б я душевно, чтоб ты сам, батюшка, полюбовался на Митрофанушку и посмотрел бы, что он выучил.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я худой тому судья, сударыня.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Вот и учители! Митрофанушка мой ни днем, ни ночью покою не имеет. Свое дитя хвалить дурно, а куда не бессчастна будет та, которую приведет бог быть его женою.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Это все хорошо; не забудьте, однако ж, сударыня, что гость ваш теперь только из Москвы приехал и что ему покой гораздо нужнее похвал вашего сына.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Признаюсь, что я рад бы отдохнуть и от дороги и от всего того, что слышал и что видел.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, мой батюшка! Все готово. Сама для тебя комнату убирала.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Благодарен. Софьюшка, проводи же меня.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А мы-то что? Позволь, мой батюшка, проводить себя и мне, и сыну, и мужу. Мы все за твое здоровье в Киев пешком обещаемся, лишь бы дельце наше сладить.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Когда же мы увидимся? Отдохнув, я сюда приду.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Так я здесь и буду иметь честь вас видеть.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Рад душою.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так милости просим.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Что за бесовщина! С самого утра толку не добьешься. Здесь каждое утро процветет и погибнет.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): А наш брат и век так живет. Дела не делай, от дела не бегай. Вот беда нашему брату, как кормят плохо, как сегодни к здешнему обеду провианту не стало...
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Да кабы не умудрил и меня владыко, шедши сюда, забрести на перепутье к нашей просвирне, взалках бы, яко пес ко вечеру.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Здешни господа добры командеры!..
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Слыхал ли ты, братец, каково житье-то здешним чолядинцам; даром, что ты служивый, бывал на баталиях, страх и трепет приидет на тя...
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Вот на! Слыхал ли? Я сам видал здесь беглый огонь в сутки сряду часа по три. Охти мне! Грусть берет.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): О, горе мне грешному!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): О чем вздохнул, Сидорыч?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): И в тебе смятеся сердце твое, Пафнутьевич?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): За неволю призадумаешься... Дал мне бог ученичка, боярского сынка. Бьюсь с ним третий год: трех перечесть не умеет.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Так у нас одна кручина. Четвертый год мучу свой живот. По сесть час, кроме задов, новой строки не разберет; да и зады мямлит, прости господи, без складу по складам, без толку по толкам.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): А кто виноват? Лишь он грифель в руки, а немец в двери. Ему шабаш из-за доски, а меня ради в толчки.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Тут мой ли грех? Лишь указку в персты, басурман в глаза. Ученичка по головке, а меня по шее.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Я дал бы себе ухо отнести, лишь бы этого тунеядца прошколить по-солдатски.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Меня хоть теперь шелепами, лишь бы выю грешничу путем накостылять.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Пока он отдыхает, друг мой, ты хоть для виду поучись, чтоб дошло до ушей его, как ты трудишься, Митрофанушка.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ну! А там что?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А там и женисся.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Слушай, матушка. Я те потешу. Поучусь; только чтоб это был последний раз и чтоб сегодни ж быть сговору.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Придет час воли божией!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Час моей воли пришел. Не хочу учиться, хочу жениться. Ты ж меня взманила, пеняй на себя. Вот я сел.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А я тут же присяду. Кошелек повяжу для тебя, друг мой! Софьюшкины денежки было б куды класть.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ну! Давай доску, гарнизонна крыса! Задавай, что писать.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Ваше благородие, завсегда без дела лаяться изволите.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, господи боже мой! Уж робенок не смей и избранить Пафнутьича! Уж и разгневался!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): За что разгневаться, ваше благородно? У нас российская пословица: собака лает, ветер носит.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Задавай же зады, поворачивайся.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Всё зады, ваше благородие. Вить с задами-то век назади останесся.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Не твое дело, Пафнутьич. Мне очень мило, что Митрофанушка вперед шагать не любит. С его умом, да залететь далеко, да и боже избави!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Задача. Изволил ты, на приклад, идти по дороге со мною. Ну, хоть возьмем с собою Сидорыча. Нашли мы трое...
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Трое.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): На дороге, на приклад же, триста рублев.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Триста.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Дошло дело до дележа. Смекни-тко, по чему на брата?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Единожды три — три. Единожды ноль — ноль. Единожды ноль — ноль.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что, что до дележа?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Вишь, триста рублев, что нашли, троим разделить.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Врет он, друг мой сердечный! Нашел деньги, ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Слышь, Пафнутьич, задавай другую.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Пиши, ваше благородие. За ученье жалуете мне в год десять рублев.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Десять.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Теперь, правда, не за что, а кабы ты, барин, что-нибудь у меня перенял, не грех бы тогда было и еще прибавить десять.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ну, ну, десять.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Сколько ж бы на год?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Нуль да нуль — нуль. Один да один...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Не трудись по-пустому, друг мой! Гроша не прибавлю; да и не за что. Наука не такая. Лишь тебе мученье, а все, вижу, пустота. Денег нет — что считать? Деньги есть — сочтем и без Пафнутьича хорошохонько.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Шабашь, право, Пафнутьич. Две задачи решены. Вить на поверку приводить не станут.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Не бось, брат. Матушка тут сама не ошибется. Ступай-ка ты теперь, Кутейкин, проучи вчерашнее.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Начнем благословясь. За мною, со вниманием. «Аз же есмь червь...»
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): «Аз же есмь червь...»
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Червь, сиречь животина, скот. Си-речь: «аз есмь скот».
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): «Аз есмь скот».
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): «А не человек».
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): «А не человек».
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): «Поношение человеков».
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): «Поношение человеков».
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): «И уни...»
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ай! ай! ай! ай! ай! Теперь-то я фижу! Умарит хатят репенка! Матушка ты мая! Сшалься нат сфаей утропой, катора тефять месесоф таскала, — так скасать, асмое тифа ф сфете. Тай фолю этим преклятым слатеям. Ис такой калафы толго ль палфан? Уш диспозисион, уш фсё есть.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Правда. Правда твоя, Адам Адамыч! Митрофанушка, друг мой, коли ученье так опасно для твоей головушки, так по мне перестань.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): А по мне и подавно.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Конец и богу слава.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Матушка мая! Што тепе надопно? Што? Сынок, какоф ест, да тал бог старовье, или сынок премудрый, так скасать, Аристогелис, да в могилу.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, какая страсть, Адам Адамыч! Он же и так вчера небережно поужинал.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Рассути ш, мать мая, напил прюхо лишне: пода. А фить калоушка-то у нефо караздо слапо прюха; напить ее лишне да и захрани поже!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Правда твоя, Адам Адамыч; да что ты станешь делать? Робенок, не выучась, поезжай-ка в тот же Петербург; скажут, дурак. Умниц-то ныне завелось мною. Их-то я боюсь.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Чефо паяться, мая матушка? Расумнай шеловек никахта ефо не сатерет, никахта з ним не саспорит; а он с умными лютьмн не сфясыфайся, так и пудет плаготенствие пожие!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Вот как надобно тебе на свете жить, Митрофанушка!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Я и сам, матушка, до умниц-то не охотник. Свой брат завсегда лучше.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Сфая кампания то ли тело!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Адам Адамыч! Да из кого ж ты ее выберешь?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Не крушинься, мая матушка, не крушинься; какоф тфой тражайший сын, таких на сфете миллионы, миллионы. Как ему не фыпрать сепе кампаний?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): То даром, что мой сын. Малый острый, проворный.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): То ли пы тело, капы не самарили ефо на ушенье! Россиска крамат! Арихметика! Ах, хоспоти поже мой, как туша ф теле остаёса! Как путто пы россиски тфорянин уш и не мог ф сфете аванзировать пез россиской крамат!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Под язык бы тебе труд и болезнь.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Как путто пы до арихметики пыли люти тураки несчетные!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Я те ребра-то пересчитаю. Попадесся ко мне.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ему потрепно спать, как шить ф сфете. Я снаю сфет наизусть. Я сам терта калашь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как тебе не знать большого свету, Адам Адамыч? Я чай, и в одном Петербурге ты всего нагляделся.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Тафольно, мая матушка, тафольно. Я сафсегда ахотник пыл смотреть публик. Пыфало, о праснике съетутца в Катрингоф кареты с хоспотам. Я фсё на них сматру. Пыфало, не сойту ни на минуту с косел.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): С каких козел?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ай! ай! ай! ай! Што я зафрал! Ты, матушка, снаешь, што сматреть фсегта лофче зповыши. Так я, пыфало, на снакому карету и сасел, та и сматру польшой сфет с косел.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Конечно, виднее. Умный человек знает, куда взлезть.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ваш трашайший сын также на сфете как-нипудь фсмаститца, лютей пасматреть и сепя покасать. Уталец!
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Уталец! Не постоит на месте, как тикой конь пез усды. Ступай! Форт!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Робенок, право, хоть и жених. Пойти за ним, однако ж, чтоб он с резвости без умыслу чем-нибудь гостя не прогневал.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Поти, мая матушка! Салётна птиса! С ним тфои гласа иатопно.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Прощай же, Адам Адамыч!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Эка образина!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Притча во языцех!
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Чему фы супы-то скалите, нефежи?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): А ты что брови-то нахмурил, чухонска сова?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ой! ой! шелесны лапы!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Филин треклятый! Что ты буркалами-то похлопываешь?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Пропаль я. Што фы истефаетесь, репята, што ли, нато мною?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Сам праздно хлеб ешь и другим ничего делать не даешь; да ты ж еще и рожи не уставишь.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Уста твоя всегда глаголаша гордыню, нечестивый.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Как фы терсаете нефешничать перед ушоной персоной? Я накраул сакричу.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): А мы те и честь отдадим. Я доскою...
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): А я часословом.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Я хоспоже на фас пошалаюсь.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Раскрою тебе рожу напятеро.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Зубы грешника сокрушу.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Ага! Поднял трус ноги!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Направи стопы своя, окаянный!
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Што фсяли, бестия? Сюта сунтесь.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Уплел! Мы бы дали тебе таску!
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Лих не паюсь теперь, не паюсь.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Засел пребеззаконный! Много ль там вас, басурманов-то? Всех высылай!
Вральман (Недоросль, Фонвизин): С атним не слатили! Эх, прат, фсяли!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Один десятерых уберу!
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Во утрие избию вся грешныя земли!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что ты, зачем ты? Пошел домой! Сейчас пошел домой!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, домой я не пойду. Я вас дожидался. Нужно очень.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): На что я тебе?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Денег пожалуйте, государственных кредитных билетов!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Денег? Нет, нет, и не думай! Зачем тебе деньги?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Я своему сердцу отвагу даю, на гулянье иду.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): На какое гулянье? Сиди дома! Да полно тебе свистать-то! Что я тебе приказывал? Ни шагу чтобы, ни-ни...
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, это вы напрасно беспокоитесь! Без судебного приговора не буду я сидеть в заключении; приговорят — тогда сяду.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Зачем ты такие слова говоришь? Зачем?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ну, вот еще, слова! Нужно очень слова разбирать. Вы денег пожалуйте!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Где я тебе возьму?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Это ваше дело, это до меня не касается. Я вот про себя знаю, что запью сегодня, должно быть дней на двенадцать!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Уж так и на двенадцать? Вперед знаешь, что на двенадцать?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Только бы, дяденька, не больше. Пожалуйте!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ты это из города пешком?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Пешком.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нечего оказать, охота за каким-нибудь двугривенным десять верст пешком лупить!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Версты — это мне ничего; я с астролябией по две тысячи ходил. Я и за гривенником, когда он мне нужен, далеко пойду; только вот что: давайте по чести, двугривенного мало.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ишь ты, мало! Будет, заглаза будет.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Говорю, что мало. Божиться, что ли?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Сколько ж тебе надо?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Пятьдесят рублей.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): В своем ты разуме, Клашка, в своем?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ничего. Вот что после гулянья будет не знаю, а покуда в своем.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): У кого ты просишь? У кого ты просишь, говори!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): У вас. У кого ж мне просить? У кого деньги водятся, у того и прошу.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да что, банк, что ли, у меня?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Перед кем вы убогим-то притворяетесь? Вы уж это перед чужими; а я свой, родственник. У барыни имением управляете... вон усадьба-то какая! Да чтоб не грабить!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): «Грабить, грабить»! Невежа! Чурбан необразованный! Ну, так вот и есть деньги, да не дам.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Пожалеете.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Об чем?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): О том, что не дали. Можете большую неприятность получить.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): От кого?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): От меня.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что ты за птица такая важная?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Вот и не птица, а неприятность сделаю.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Какую?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Дом сожгу.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что ты! Какой дом? Что ты!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ваш.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ах ты!.. Эх, братец!.. Да как ты...
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Да вот так: пойду и зажгу.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): В кого ты такой каторжный уродился)
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Да кто ж у нас в родне святые-то? Вы, что ли? В кого путным-то уродиться?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Не груби, Клашка, не груби!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Дайте денег, так и грубости не услышите.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Отвяжись ты от меня! На! Провались ты куда-нибудь!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Что это? Пять рублей? Нет, я дороже стою.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Правда, правда, дороже стоишь; ты и пятьсот рублей стоишь, кабы тебя можно было в солдаты продать.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Не об солдатах речь! А за свое мастерство я дороже стою.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Хорошее мастерство! Хвались, хвались! Есть чем похвастаться!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Хорошее ли, дурное ли, а вам понадобилось, так платите. Уж вы покупайте меня, а то плохо.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ну, на еще!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Мало.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ишь ты, как разбойник в лесу, на дороге ловишь. Больше не дам, кончено.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ну, а если мне кто-нибудь больше даст, так, стало быть, продавать вас с Мурзавецкой-то?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Тише ты! У Евлампии Николаевны гости в саду.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): А мне что за дело!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ну тебя! Уйти от греха.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Дядя! Слушай! Коли больше дадут, я вас продам; вы так и знайте! Говорю я тебе, что мне гулять охота пришла. А коли мне в это время денег не дать, так я хуже зверя.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не понимаю, не понимаю, что за фантазия гулять по росе, когда можно очень покойно сидеть в комнате, ну, пожалуй, на балконе, если хотите быть на воздухе.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я хочу народное гулянье посмотреть.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не ходите! Что за удовольствие итти за две версты, да еще по горам, чтоб смотреть на пьяных.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Скажите лучше, что вам лень! Оставайтесь!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я бы пошел; но там, вероятно, ваши люди гуляют, мы их только стесним. Зачем расстраивать чужое веселье!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Мы издали посмотрим, с горы. Да уж оставайтесь, оставайтесь, я тетю возьму.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот и прекрасно; а впрочем, я, пожалуй...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, нет! Будете вздыхать да охать всю дорогу, жертву из себя представлять, и без вас обойдемся. Пойдем, тетя!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Я что ж... я, пожалуй...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ты останешься тоже? Оставайся, оставайся!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, у меня от шума голова кружится.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Подождите нас здесь!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Подождем, подождем.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вы только платье переменили, а скромность при себе оставили?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вам излишняя скромность не нравится?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как не нравится! Что вы, помилуйте! Нет, это хорошо, это очень хорошо.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Может быть, и хорошо, да зато скучно.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да разве вы обязаны развлекать меня? Это скорей моя обязанность, но и я... извините, и я могу предложить вам только поскучать со мной вместе.
Глафира (Волки и овцы, Островский): И прекрасно, очень вам благодарна.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не стоит благодарности.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, очень стоит.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да за что же?
Глафира (Волки и овцы, Островский): За спокойствие, разве этого мало? Проведя вечер с вами, можно уснуть без всяких волнений, сном праведника. Я еще никого не любила, Михайло Борисыч, но ведь эта пора придет; я в таких летах, что каждую минуту должна ждать любовной горячки.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Значит, вы такая же, как и все. А я думал, что вы...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что? Что я неспособна любить? Таких девушек не бывает, Михайло Борисыч.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так вы боитесь полюбить?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Как же не бояться? Любовь мне ничего не принесет, кроме страданий. Я девушка со вкусом и могу полюбить только порядочного человека; а порядочные люди ищут богатых. Вот отчего я и прячусь и убегаю от общества, — я боюсь полюбить. Вы не смотрите, что я скромна, тихие воды глубоки, и я чувствую, что если полюблю...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ой, страшно! Не говорите, пожалуйста, не продолжайте.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Но с вами я ничего не боюсь.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не боитесь?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нисколько. Вы меня увлекать не станете, да и увлечься вами нет никакой возможности.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но почему же вы так думаете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, полноте, какой вы любовник! Вы не обижайтесь, Михайло Борисыч! Вы очень хороший человек, вас все уважают; но любить вас невозможно. Вы уж и в летах, и ожирели, и, вероятно, дома в теплом халате ходите и в колпаке; ну, одним словом, вы стали похожи на милого, доброго папашу.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вы уж очень безжалостны ко мне. Нет, я еще...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, нет не обманывайте себя, — откажитесь от побед, Михайло Борисыч! Ха-ха-ха!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да чему же вы смеетесь, помилуйте!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Извините, пожалуйста! Мне сейчас смешная мысль в голову пришла. Ну если вы в меня влюбитесь и будете рассыпаться в нежностях передо мной, — ведь при всем уважении к вам не выдержишь, расхохочешься!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Однако какие вам мысли-то в голову приходят игривые.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так, дурачусь. Вам странно, что я развеселилась? Недолго мне.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Отчего ж недолго?
Глафира (Волки и овцы, Островский): В монастырь сбираюсь на-днях.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нет, вы шутите?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Не шучу. Прощайте! Не поминайте лихом! В самом деле, не сердитесь на меня за мои шутки! Мне хочется оставить добрую память по себе.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Оставить добрую память вы очень можете.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Каким образом?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Окажите мне маленькую услугу!
Глафира (Волки и овцы, Островский): С особенным удовольствием.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Почему ж с особенным?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так, вы очень милый человек.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Мне нужно хорошего писца на некоторое время.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Не могу. Хоть и хорошо пишу, а в писцы к вам не пойду.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вы не поняли или не хотите понимать...