xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Кроме сего, у студента Андрея Ситникова при обыске найдено краткое стихотворение в копии, также подписано: А. Пушкин.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прочитайте, пожалуйста.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, неудобное.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): #nikolaj
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): В России нет закона. А – столб, и на столбе – корона.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Это он?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): В копии подписано: А. Пушкин.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Отменно любопытно то, что кто бы ни писал подобные гнусности, а ведь припишут господину Пушкину. Уж такова персона.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ты прав. Расследуйте.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Есть что-нибудь срочное?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Как же, ваше сиятельство: не позднее послезавтрашнего дня я ожидаю в столице дуэль.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Между кем и кем?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Между двора его величества камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком кавалергардского полка бароном Егором Осиповичем Геккереном-Дантес. Имею копию черновика оскорбительного письма Пушкина к барону Геккеренуотцу.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прочитай письмо.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): #dubelt
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он дурно кончит. Я говорю тебе, Александр Христофорович, он дурно кончит. Теперь я это вижу.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он бретер, ваше величество.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Верно ли, что Геккерен нашептывал Пушкиной?
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Посланник... Прости, Александр Христофорович, что такую обузу тебе навязал. Истинное мучение!
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Таков мой долг, ваше величество.
Николай I (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Позорной жизни человек. Ничем и никогда не смоет перед потомками с себя сих пятен. Но время отомстит ему за эти стихи, за то, что талант обратил не на прославление, а на поругание национальной чести. И умрет он не по-христиански. Поступить с дуэлянтами по закону. Спокойной ночи. Не провожай меня, Леонтий Васильевич. Засиделся я, пора спать.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Хорошее сердце у императора.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Золотое сердце.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Так как же быть с дуэлью?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Это как прикажете, ваше сиятельство.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Извольте послать на место дуэли с тем, чтобы взяли их с пистолетами и под суд. Примите во внимание – место могут изменить.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Понимаю, ваше сиятельство.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Дантес каков стрелок?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Туз – десять шагов.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Императора жаль.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Еще бы!
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Примите меры, Леонтий Васильевич, чтобы люди не ошиблись, а то поедут не туда...
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю, ваше сиятельство.
Бенкендорф (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Покойной ночи, Леонтий Васильевич.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя..." "Не туда"!.. Тебе хорошо говорить... "Буря мглою небо кроет..." Не туда? Ротмистра Ракеева ко мне.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Луша, здесь никого нет?
Луша (В чужом пиру похмелье, Островский): Никого.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Как тут хорошо, просторно, а в кухне сегодня угарно. Что в кухне-то сидеть за охота. Я такой же сын, как и Андрюша, а меня все в кухне взаперти держат.
Луша (В чужом пиру похмелье, Островский): Захотел ты сравняться с Андреем Титычем! Андрей Титыч у нас молодец, а ты что! Так, дурачок.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, дурачок, как же! У вас будешь дурачок. На цепь еще посадите!
Луша (В чужом пиру похмелье, Островский): Купидон Титыч, представь что-нибудь из тиатрального.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): "Прочь с дороги! Посторонитесь! Лев ушел из клетки! Бык с бойни сорвался! Посторонитесь!" Давай теперь сюда, кто меня дураком сделал, убью сразу.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Милости просим, Ненила Сидоровна, садиться покорнейше прошу. Луша, принеси-ка нам вареньица.
Луша (В чужом пиру похмелье, Островский): Сейчас-с.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как дела ваши?
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Дела ничего, слава богу. Одна печаль у меня: дочерей больно много.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Видно, матушка, Немила Сидоровна, всякому своя ноша тяжела. Вот вы об дочерях, а я об сыновьях. Что у кого болит, тот о том и говорит. А по-моему, дочери все-таки легче.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Глаз да и глаз нужно, Настасья Панкратьевна. Ведь нынче время-то какое! Люди-то какие! Верите ли, боишься в сад выпустить.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что дочери! Дочерей и запереть можно, да и хлопот с ними меньше, ни учить, ни что. Ну, конечно, замуж выдавать хлопотно, возни много. А вам и то с полА-горя, Ненила Сидоровна, ведь вы денег много даете за дочерьми-то, так вам нечего бояться, что в девках засидятся.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Про это что толковать. Дочь не домашний товар; как не как, а надо с рук сбывать. Ну, там уж не наша беда; живи, как хочешь. А покедова-то вот! Ведь у нас приказчики, ну и другого постороннего народу много.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Присмотр нужен, я про это вам и докладываю, зато уж больше-то никаких хлопот. Мальчики-то ведь на воле, Немила Сидоровна, как за ними усмотришь; везде ходят. У меня всего-то два сына: Андрюша да Купидоша, да и то голова кругом идет. Андрюша мальчик шустрый, проворный, до всего понятливый, так, сударыня моя, от дому совсем отбивается: то не хорошо, другое не по нем, учиться, говорит, хочу. Что ж, мы разве его не учили! И рихметике и граматике гимназист учил. На что ему много-то знать? И так боек, а как обучат-то всему, тогда с ним и не сговоришь; он мать-то и уважать не станет; хоть из дому беги.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, вот насчет ученья-то. У нас соседка отдала сына учиться, а он глаз и выколол.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Это долго ли. А вот теперь влюбился. Да в кого! Немила Сидоровна, в кого! Во что влюбиться-то! Так, одна непокорность к родителям.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): В кого же, Настасья Панкратьевна? Скажите по секрету.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что за секрет; весь околоток в трубы трубит. Знаете учителя Иванова, так в его дочь; ну, и погибает совсем.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Знаю, знаю, видала. Скажите! Где же глаза-то у него были! Так, творение какое-то... ни живности, ничего.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, вот сами рассудите.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что говорить!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Каково матери-то?
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Подсыпали чего-нибудь. Это бывает.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж я и сама так думаю.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): А вы вот что... нехорошо только говорить-то...
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ничего.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): А сразу снимает.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Помогает?
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Помогает. То-то вот, хитры они, ан хитрей их есть. На всякий приворот средство есть; только знать нужно. Я много знаю: и от глазу, и от запою, и против бородавок у меня симпатия есть.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Так надоть попробовать, а то что же хорошего! Мы теперь его женить хотим; нам надо невесту с большими деньгами, потому сами богаты. Что за неволя нам бедную-то брать.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Разумеется.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, вот, матушка моя, теперь есть такая на примете, отец нашел; а он скрывается от отца-то. Всякая мать баловница; другой раз расплачется, -- глядишь, и жалко, и сама его прикрываю по малости. А все-таки нехорошо.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Нельзя похвалить.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): А другой, Купидоша, так совсем какой-то ума рехнувший по театру. Да табак курит, Немила Сидоровна, такой крепкий, просто дышать нельзя. В комнатах такого курить нельзя ни под каким видом, кого хочешь стошнит. Так все больше в кухне пребывает. Вот иногда скучно, позовешь его, а он-то и давай кричать по-тиатральному, ну и утешаешься на него. С певчими поет басом, голос такой громкий, так как словно из ружья выпалит.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Говорят, маленьких нехорошо по голове бить, глупеют от этого.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Кто их знает, может, и правда. Да вот он.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Кто? Дурачок-то? Позовите, Настасья Панкратьевна.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Купидоша, Купидоша!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ты, Купидоша?
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я так, ничего... Пятачок мне надо.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): На что?
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Табачку купить... Без табаку-то скучно.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, хорошо, дам. Представь что-нибудь нам с Немилой Сидоровной.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): "Изумлю мир злодейства, и упокойники в гробах спасибо скажут, что умерли!"
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что это, матушка! Что это такое! Страсть какая! Он у вас, должно быть, порченый!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): А вот мой другой сын, Немила Сидоровна.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Этот умный?
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Умный. Отец тебя нынче целый день ищет, никак хочет вечером к невесте ехать.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я опять убегу-с.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ты, что ты! Уж от своей судьбы не уйдешь! Что кому суждено, тому и быть.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да почем же вы, маменька, знаете, что мне суждено жениться на дуре неотесанной!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну вот, изволите видеть, Немила Сидоровна, можно с ним разговаривать?
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ах, молодой человек, молодой человек!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ты, умней отца с матерью хочешь быть! Выше лба глаза не растут, яйцы курицу не учат.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Маменька, да ведь мне с ней жить-то будет!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как ты можешь грубить! Кто с тобой говорит-то? Мать али нет? Должен ты это понимать.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что понимать-то? Понимать-то нечего.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот видите, какую заразу на него напустили.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Послушайте, молодой человек, я постарше вас, все эти штуки, все эти подходы и все эти дела видала.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Так, так, Немила Сидоровна. А ты слушай, что старшие-то говорят. И ты тоже, Купидоша. Все это вам на пользу.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да что слушать-то? Слыхал я эти разговоры-то.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Не груби, говорю тебе, не груби!
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Молодой человек, вы мало жили, мало видели свет, вы еще не знаете, как люди хитры.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, да. У нас у кучера поддевку украли в одну минуточку. И кто же украл-то? Приятель его.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот вы теперь влюблены, мне ваша маменька говори-ла: вы думаете, это спроста?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Этот разговор надоть кончить-с.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет, позвольте-с. Мы тоже бывали молоды, у меня у самой семь дочерей.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, да, вот слушай, что умные-то люди говорят, и ты тоже, Купидоша, слушай.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Будем прямо говорить. Кругом вас, по соседству, есть какие грузди! Из всякого сословия! Уж можно сказать, что наша сторона этим отличается! Чего б, кажется, лучше! Так нет, вам не по сердцу. А эта что? Диви бы собой... или что другое! Вот только стыдно говорить-то, а то бы сказала. Во что влюбиться-то молодому человеку?
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, да.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Значит, механика и выходит... с их стороны.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Говорите, что угодно, мне все равно-с. Ей моею женой не быть. Такие девушки не про нас-с. Где нам, дуракам! Мы их и понимать-то не умеем. Говорить-то всякий умеет, кто почаще, кто пореже, да толку-то в этом немного; слушать-то нечего. Вот кабы я умел вам объяснить, какая в этом разни-ца -- образованная девушка или необразованная, так бы другой разговор был. А то не умею. Да хоть бы и умел, так вы не поймете ничего. Значит, лучше молчать.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Попробуйте, что я говорила.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Непременно попробую.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вы хотите меня теперича женить, -- так найдите невесту, чтоб хоть мало-мальски была на человека похожа. Я, пожалуй, женюсь, ведь уж не отбегаешься. А эта ваша мне уж очень противна. Маменька, спрячьте меня куда-нибудь от тятеньки! А то уж жените, что ли, поскорей, чтоб я не мучился.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Какая же в этом мука, глупый! Ничего, окромя хорошего. Ты, я вижу, такой же дурак, как и Купидошка.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): "Умолкни, чернь непросвещенна!"
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Полно орать-то! Ишь, затрубил.
Капитон Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Брат, дай три гривенника, пойду нынче в театр, душу отвести.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): На, Капитоша.
Луша (В чужом пиру похмелье, Островский): Сам приехал!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Поди, спрячься в спальню, там и сиди. Я скажу, когда выйти.
Ненила Сидоровна (В чужом пиру похмелье, Островский): Прощайте, Настасья Панкратьевна. К нам как-нибудь.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Прощайте, Немила Сидоровна. Вы такая, право, умная и обходительная женщина, что мне завсегда очень приятно вас видеть. Я, признаться вам сказать, сама-то не из дальних, ведь уж не скроешь; так мне лестно позаняться от умных-то. Как-нибудь на днях беспременно заеду.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Фу ты, черт возьми! Впервой отроду со мной такая беда! Меня не уважать! Меня ругать! Меня! Брускова! Нет, погоди!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Кто тебя не уважил, Кит Китыч? Кто смел?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Молчи, не твое дело! За мои же деньги да меня обругали! Меня выгнали! Жив быть не хочу! Настасья!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что прикажете, Кит Китыч?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Отыскать Захарыча сию минуту.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да он тут где-то путается: я его в окно сейчас видела. Эй, Луша! Что ты там с молодцами все играешь! Нет на вас времени! Сыщи сейчас Захарыча да приведи сюда.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Чтоб я перенес такую обиду над собой! От дряни, от учителишки! Да что ж это за времена пришли! Нет, стой! Я сроду ни от кого обиды не видывал. Настасья! Смеет меня кто обидеть?
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Никто, батюшка, Кит Китыч, не смеет вас обидеть. Вы сами всякого обидите.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я обижу, я и помилую, а то деньгами заплачу. Я за это много денег заплатил на своем веку.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Много, Кит Китыч, много.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Молчи! Они только тем и взяли, что я в чужой квартире был. А ты, поди-ка, здесь со мной потолкуй, так я тебя уконтентую по-своему.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Эй ты, Сахар Сахарыч, благодетель я тебе али нет?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Благодетель, батюшка Тит Титыч.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты человек, внимания не стоющий, потерянный человек, а я тебя призрел. Не гнушаюсь тобой, к себе в дом пущаю. Дочь твою пристроил... за межевого, за вольнопрактикующего. Уж не моя это вина, что он пьяница.
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Был вольнопрактикующий, а теперь праздношатающийся.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Все-таки я тебе благодетель. А ты отчего у меня давно не был?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет никаких возможностей, Тит Титыч, терпенья никакого не хватает. Мальчишки очень одолевают. Как только к рынку подходишь, и откуда их нанесет, туча тучей, бегут, укают: у-у-у-у. Приказчики из лавок подсвищут: такой гам подымут, хоть сквозь землю провались.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А ты вечером ходи. Да не в том дело. Можешь ты такое прошение написать, чтобы в Сибирь сослать по этому прошению?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Кого, Тит Титыч?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Троих человек. Тебе все равно, что одного, что троих?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Все равно, Тит Титыч.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Надоть сослать учителя Иванова, дочь его и хозяйку их. Я так хочу.
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что же писать прикажете?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А ты вот что пиши: что обидели такого-то купца, а с сына оного купца учитель, против всяких прав, взял расписку, чтобы жениться на его дочери. Вот тебе и расписка. Я никаких денег не пожалею, коли сделаешь. Можешь ты это сделать?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Могу-с.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, так садись и пиши при мне. Вон тебе чернила и бумага на столе. Да дай ему графин водки!.. Нет, не надо.
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Для воображения, Тит Титыч!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет, после, а то я тебя знаю. Ну, теперь ты мне сына подай. А ты строчи!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да его нету дома. Кит Китыч.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Настасья! Кто я?
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Кит Китыч Брусков.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что я приказываю? Ты знаешь, у меня слово -- закон!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Слушаю, Кит Китыч. Андрюша, Андрюша, поди, отец кличет.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, Андрей, что мне теперича с тобой делать?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что вам угодно-с, вся ваша воля.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты благодари бога, что сердце у меня прошло. Попадись ты мне давеча, я бы тебя изуродовал. Ты для чего скрываешься?
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Тятенька, можно с вами говорить откровенно?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты, что хочешь, говори, только дело, а то смотри!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я вам, тятенька, во всю жизнь свою ни в одном слове не перечил.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Еще бы ты смел!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Конечно, я должен повиноваться своим родителям. А коли которую вы мне теперь невесту сватаете, да ежели она мне не нравится, что же должен я делать?.. На всю жизнь страждить? Ежели мне нравится другая?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Знаю, знаю.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Почем же вы их знаете-с?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Сейчас сам был у них.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А сами видели, так лучше всего-с. Истинно достойная девушка, можно чести приписать. Не то что...
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот я тебе такое достоинство задам! Ты уж лучше меня не серди. Молчи, я тебе говорю. Вон, видишь, строчило пишет. Это вот прошение на них. Пиши хорошенько! Они с тебя, дурака, расписку взяли, а с меня за нее тысячу целковых вытребовали.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Кто же это-с?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Все они же. И красавица твоя тут же. Так вас, дураков, и обманы-вают. А ты рот-то разинул, ты думаешь, тебя так, даром станут любить, на красоту свою надеешься. Как же не так. Еще хорошо, что на тысяче помирились, а то заломили было три.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Кому ж теперь на свете верить после этого! Истинная правда, тятенька, что нас кругом обманывают.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот для этого-то для самого я и хочу тебя женить, чтоб ты не баловался. Ну, теперь, что ты еще будешь разговаривать, я послушаю.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ничего не могу говорить против вас, потому сам кругом виноват-с.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Так-то вот лучше. Собирайся к невесте.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Милостивый государь, извините, я ничего не знал...
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А, теперь извините, за разум взялся! Нет, уж поздно. Видишь, вон пишет! Это прошение на вас с дочерью.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Милостивый государь, ни я, ни дочь тут ни в чем не виноваты. Это, без нашего ведома, сделала глупая женщина... Мы живем смирно, мы никого не трогаем, мы занимаемся своим делом.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Знать ничего не хочу!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Тятенька, что ж вы мне говорили? Вот она правда-то, наружу выходит.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Молчи, не дыши!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот ваши деньги, возьмите их.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Деньги! Ты деньги принес? Что за диковина такая! Деньги назад принес! Тут нет ли подвоху какого? Сахарыч, как ты думаешь, взять деньги али нет? Обману нет ли?
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Деньги возьмите, ничего.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, давай деньги. Все ли? На, Андрей, сочти.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Все, все. Не мучьте вы меня, не считайте.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Так тебе и поверить! Как же!
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Все-с.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, теперь ступай! А за обиду я с тобой разочтусь. Видишь, пишет.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Отдайте мне расписку.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Какую это расписку? Что Андрей-то дал?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Эту самую.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ты, очумел, что ли? Слышишь, Сахар Сахарыч, расписку просит.