xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Варенцов (Расточитель, Лесков): Особенно этакими пустяками: ими как и считаться?
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Такое дело бог один рассудит; а ты, милуша, прошлым человека не кори.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): И посейчас оно есть.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Калина Дмитрич... слово здесь ответственно.
Молчанов (Расточитель, Лесков): О господи! И это мир, и это судьи! Решайте что-нибудь со мной скорей: я не могу здесь с вами оставаться! Это не суд, а разговоры возмутительные. Я не хочу этих разговоров слушать: у меня дело есть; меня люди дома ждут.
Князев (Расточитель, Лесков): Не торопись, не всюду разом поспешай. Кто ждет, так подождет; а то другая речь — была б постелюшка, а милый найдется.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Я просто думаю, что вы издеваетесь; это болтовня какая-то.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А дом, что куплен Гусляровой,— так это я соврал: дом этот я купил.
Князев (Расточитель, Лесков): Ха-ха-ха, проворовался, грешник...
Молчанов (Расточитель, Лесков): Не надо лгать, Калина Дмитрич: я купил. До этого никому дела нет: я свое дарю.
Князев (Расточитель, Лесков): Врешь, не свое, а детское.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вы врете! Я своим детям отец, а не холоп кабальный, чтобы при них уже ничем не смел распорядиться. Я долг, обязанность имею помочь Гусляровым.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Где ж это такая обязанность, в каком законе показана?
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): А ты еще знаешь ли то, что от любви-то дети бывают?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Знаю! Я и то знаю, что они, к стыду человеческому, у низких людей, каковы мы с вами, и без любви рождаются.
Канунников (Расточитель, Лесков): Ребята, что мокрицы, они везде водятся.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Ну так что ж ты? Так ты и должен помнить, что ведь и других детей надо будет награждать.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну где там нонче дети родятся, где их не хочут!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Господин голова! велите им молчать!.. Что это, в самом деле, такое? До чего это дойдет? Я протестуюсь и выйду вон отсюда.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): А для чего вы вздумали продать свое именье, Иван Максимыч, когда это тревожит вашу супругу?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Для чего?
Князев (Расточитель, Лесков): Да, для чего? Ты не верти шляпы-то, а то голова болеть будет.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вот для чего, чтоб этот гад из терпения бы меня не выводил.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч! Вы не в своем уме!
Князев (Расточитель, Лесков): Я дураку прощаю.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Но мы простить не можем: мы все оскорблены.
Молчанов (Расточитель, Лесков): он Вы!.. Вы?.. Да что такое вы? Когда он, вор, убийца, развратитель... когда не боится вас, так что ж такое вы? Я говорю вам: он убийца! Пишите протокол!! Он утопил в реке моего отца. Весь город это говорит! Что вы меня терзаете допросами, тогда как у меня отцовская кровь из сердца выступает!.. Вы злить меня вытребовали... Я понимаю вас... вы все здесь князевская шайка!.. Кто не дурак, тот плут; а кто не плут, так грош ему цена. Вы понагнали во двор сюда мещанишек, из которых Князев давно весь мозг повытряс. Он их угощал через своих сидельцев. Он их стращал, что фабрики через меня позакрываются и через меня ни у кого у них работы не будет. Вы научили доброму мою жену просить на мужа... Зачем еще детей моих сюда не привели?
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Нечего тебе здесь детей вспоминать.
Молчанов (Расточитель, Лесков): вы А вы! вы... голова, товарищ мой, вы с учеными, с поэтами водили дружбу. Социалист вы были, народник... славянин вы... из-за чего подличаете? Из-за того, что Фирсовым радетельством попали в головы... Простите вы меня, вы... вы не голова... а черт вас знает, что вы... вы мерзавец!
Князев (Расточитель, Лесков): Чего вы ищете?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Бумага, кажется, одна упала; да это ничего...
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вы расточители!.. Вы расточили и свою совесть и у людей расточили всякую веру в правду, и вот за это расточительство вас все свои и все чужие люди честные — потомство, бог, история осудят... Не расточителем, а стяжателем великим буду... если бог поможет мне хоть все, хоть до последнего алтына все отдать тому, кто бы сумел вдохнуть живую душу в грудь моим, открытым всякому пороку, детям!..
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): А для чего же сказано: остави останки младенцам своим?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Они богаче будут, оставшись нищими, да не с такой волей слабой и не с таким ничтожным сердцем, какое тут — какое тут у их несчастного отца!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что это? Все ушли! Иван Максимыч! Не время спать! Он сомлел... Что делать, господи! Га! заперта! Мы здесь в ловушке! Приди, приди в себя! Через минуту кончат суд и нет спасенья!
Молчанов (Расточитель, Лесков): А!.. что такое? лес...
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Народ! мир! люди, на ком есть крест! кто в бога верует! глядите: это человек... Не слышат!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что?.. Где Калина Дмитрич? Все ушли... Что это было? Я их бранил, я вел себя как мальчик... Пойду им в ноги кинусь... ведь осудят... Калина Дмитрич говорит! Великий господи! когда судили Гуса, соловей запел, и чье-то сердце дрогнуло от этой песни,— неужто же их и человеческое слово не тронет!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ух!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Опека.
Служанка (Расточитель, Лесков): Что это здесь упало, Калина Дмитрич?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что упало, то подняли.
Служанка (Расточитель, Лесков): Что ж тут случилось?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Деревня мужика переехала. Пошла, принеси мне иголку с ниткою, да поздоровее.
Князев (Расточитель, Лесков): Обирайте руки-то, не расходившись.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Не расходитесь, господа! Прошу сейчас же подписать приговор!
Князев (Расточитель, Лесков): 446 Про что ведь говорил?.. Молчанов-то, я говорю, про что говорил? Смех! Ха-ха-ха! Только задень их, сейчас дурь замелят. Даже про историю... Ну скажите вы, пожалуйста, кто же этой парши у нас бояться станет?.. Сам себя осудил! А Дробадонов-то как было вырвался... Хи-хи-хи... Нет, это, брат, не то! Тебя за добродетели твои, за справедливости могут чтить, кто хочет... а тут на голодном брюхе музыка построена, а не на справедливости... Хе-хе... Я слово чуть одно сказал, а подголоски подхватили, что ты корысть имеешь в том, чтоб стали фабрики, ну и... на кулачьях вынесли... Но он уж начал не жалеть и самого себя: такие люди в обществе негодны. Купец Калина Дробадонов!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Пишет.
Князев (Расточитель, Лесков): Что? от мира, видно, не прочь.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): На мир не челобитчик.
Князев (Расточитель, Лесков): «кипец» А? Опять . Читай!
Минутка (Расточитель, Лесков): «1867 года, мая... »
Князев (Расточитель, Лесков): Не все, а суть одну читай.
Минутка (Расточитель, Лесков): Мм... м... м. «А посему приговорили: признать его, Ивана Молчанова, на основании всего вышеизложенного, злостным расточителем и, в ограждение разрушаемого им благосостояния жены своей и двух малолетних детей, устранить его от права распоряжения своим имуществом и сдать оное в опеку благонадежным людям... »
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что? что такое?
Князев (Расточитель, Лесков): В опеку. В опеку тебя приговорили.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нет! Этого не может быть!
Князев (Расточитель, Лесков): Ну да, не может.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да где ж был этот суд?
Князев (Расточитель, Лесков): Вот видишь, за руганьем-то ты не видел, как и овин сгорел.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Тут разговоры одни шли.
Князев (Расточитель, Лесков): А разве в чем же суд, как не в разговоре? Ты все парламентов смотришь; а у нас это просто.
Молчанов (Расточитель, Лесков): За что же, господа!.. За что в опеку? Помилуйте! мне тридцать лет...
Князев (Расточитель, Лесков): Хотя б и триста; а мир тебя ребенком признал.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Господа! Фирс Григорьич! За что ты целый век меня преследуешь? Пусти меня на волю — я уйду! Или ты, может быть, униженья моего хотел?.. Смотри, я здесь при всех перед тобою на коленях... прости меня... прости меня... в моей перед тобою невинности! прости!
Князев (Расточитель, Лесков): Вот так-то бы давно, сынок! Не гордыбаченьем у старых людей берут, а почтением. А вы все, молодость, цены себе нынче не сложите. Мы, дескать, честь свою и гордость выше всего ставим; а все это вздор, ваши и честь и гордость! Пока лафа вам — ходите, как павы, хвост раскинувши, а сунет вас клюкою хороший старичок— и поползете жабами. Нехорошо так, друг!.. Ведь вот теперь смирился пылкий Шлипенбах — стоишь передо мною на коленях, и в этом умный человек тебя не покорит. Ты знаешь, перед кем стоишь; не пню почтенье отдал. Ну, бог тебя простит. Теперь вот попроси людей, чтобы тебя простили за грубости.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Простите. Я себя не помнил!
Все (Расточитель, Лесков): Бог простит.
Князев (Расточитель, Лесков): Нельзя так, друг, не помнить. Ну да уж это прощено. Читай, Минутка!
Минутка (Расточитель, Лесков): «И опекунами к имению Молчанова назначить жену его Марью Парменовну и с нею вместе соопекуном отца ее, купца Пармена Мякишева; а как сей Мякишев на сходе от такой обязанности отказался, то вместо его поручить сию должность с полною за целость имущества ответственностию купцу Фирсу Григорьевичу, Князеву». Иван Максимыч, подпишитесь, что вам объявили!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ты! ты!.. ты мой опекун!
Князев (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч, не шали!.. У нас, дружок, для этаких хватов есть упокойчик темненький, в смирительном. С согласия моей соопекунши, сегодня объявляю всем словесно, а завтра пошлем в газетах напечатать, чтобы Молчанову ни от кого никакого доверия не было и никаких его долгов, ни векселей и ни расписок мы принимать не будем.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Господа, прошу покорно закусить!
Князев (Расточитель, Лесков): Адмиральский, господа, ударил. Пора и закусить.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Калина Дмитрич! что ж это?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А ты б поболее бесился.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Неужто ж это не во сне, а вправду?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да, Фирс Григорьич молодец! И не один я его похвалю, а и черт, и тот его похвалит. Пойду смотреть, как запивает мир, поевши человечины.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Калина Дмитрич!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что?
Молчанов (Расточитель, Лесков): И ты... и ты... ты, честный человек... один, которому я с детства верил... и ты своей рукой подписал!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч, ты вправду, знать, не знаешь, что такое мир? Спроси о нем мои бока. Редко я на него хожу, а все ж это им не первый снег на голову... Один на мир не челобитчик. Тверез ты или пьян, все говорят, что пьян: ступай и спать ложись, а то силком уложат.
Молчанов (Расточитель, Лесков): ты подписал! Ты подписал!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Велик и силен кажется тебе купец Калина Дробадонов?.. а мир ядущ: сожрет, сожрет и этого с кишками.
Марина (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Марина! Бог с тобой! Зачем ты здесь? Беги отсюдова! беги скорей! беги!
Марина (Расточитель, Лесков): Не бойся. Я видела в окно: все за столом сидят. Я за тобой пришла, чтобы ты не оставался здесь.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нет... мне отсюдова нельзя... Я Фирса жду...
Марина (Расточитель, Лесков): Вздор говоришь! Иди! Тебе не нужно больше видеть Фирса!.. Идем!.. идем!..
Марина (Расточитель, Лесков): Не будь ребенком. Не злобься и не ползай... Скорей, одной минуты не теряя, в Петербург, ищи суда... В судах, в сенатах не найдешь защиты,— к царю иди... пади к его ногам, скажи ему: Надежа, защити! я умален до возраста младенца! будь бог земной — создай меня во человека... Идем! Я буду стоять перед тобой и молиться, чтобы господь управил сердце государя. Идем, идем! что бы ни встретилось, живые в руки не дадимся!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Я умален до возраста младенца... Будь бог земной — создай меня во человека!..
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Куда? куда? Я ведь все слышала... Нет, я его не отпускаю.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): У-у-ух, как вся земля закружилась!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Это тебе с хересу... У меня и у самой кружится...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Кто там?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я, мой друг.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Затвори дверь!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Зачем?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Шляются тут и подслушивают.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): У вас, мой друг, нервы.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну да, нервы; будут тут нервы. Не понимаю. Просто все помешались; в здравом уме таких вещей нельзя делать.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Вы это про кого?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Про публику, про вчерашний спектакль. Ну, что такого особенного в Кручининой, чтобы так бесноваться? Ну, скажи? Я тебя спрашиваю, что в ней особенного?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Тонкая французская игра.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Дурак! Убирайся от меня! Зачем вы ходите ко мне в уборную? Чтобы глупости говорить. Так я этого не желаю. Ведь ты меня злишь, злишь нарочно.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Разве же я не могу свое мнение иметь?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Конечно, не можешь, потому что ты ничего не понимаешь. Да это и не по-товарищески. Пусть публика с ума сходит, а вам что! У вас есть своя актриса, которую вы должны поддерживать. Вы ни меня, ни моего расположения ценить не умеете. И ты-то, ты-то! Кажется, должен бы...
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ах, мой друг, я очень, очень чувствую ваше расположение.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Я тебя и манерам-то выучила. Как ты себя держал? Как ты стоял, как ты ходил? Ну, что такое ты был на сцене? Цирюльник!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я вам благодарен; но зачем же такие выражения? Это резко, мой друг.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что за нежности! Поди прочь от меня! Ничего нет особенного, ничего. Чувство есть. Что ж такое чувство? Это дело очень обыкновенное; у многих женщин есть чувство. А где ж игра? Я видала французских актрис, ничего нет похожего. И досадней всего, что она притворяется; скромность на себя напускает, держится, как институтка, какой-то отшельницей притворяется... И все верят - вот что обидно.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Скромности у ней отнять нельзя.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Опять заступаться? Нет, уж ты про ее скромность рассказывай кому-нибудь другому, а я ее похождения очень хорошо знаю.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): И я знаю.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что же ты знаешь?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да, вероятно, то же, что и вы. Мне Нил Стратоныч рассказывал.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Хорош! С меня взял клятву, что я молчать буду, а сам всем рассказывает. Да и отлично; пусть его болтает, и я молчать не намерена; очень мне нужно чужие секреты беречь!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да ведь уж это давно было; а после того она...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что "после того она"? Нет, ты меня выведешь из терпения. Неужели вы все так глупы, что ей верите? Это смешно даже. Она рассказывает, что долго была за границей с какой-то барыней, и та оставила ей в благодарность за это свое состояние. Ну, какой чурбан этому поверит? С барином разве, а не с барыней. Вот это похоже на дело. Мы знаем, есть такие дураки, и обирают их. А то с барыней! Оставляют барыни состояние за границей, это сплошь да рядом случается, да только не компаньонкам. А коли у ней деньги, так зачем она в актрисы пошла, зачем рыщет по России, у нас хлеб отбивает? Значит, ей на месте оставаться нельзя, вышла какая-нибудь история, надо ехать в другое; а в другом - другая история, надо - в третье, а в третьем - третья.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Она много добра делает, я слышал.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Для разговору. С деньгами-то можно себя тешить. Она вон и за Незнамова просила. А для чего, спросите у нее? Так, сама не знает. Она-то уедет, а мы тут, оставайся с этим сахаром.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Жаль, что она едет-то скоро, а то бы он показал ей себя.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да это можно и теперь; у меня со вчерашнего дня сидит мысль в голове. Только положиться-то ни на кого из вас нельзя.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ах, зачем же такие слова, мой друг. Я для вас все, что угодно...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, смотри же! Честное слово?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Благородное, самое благородное.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Слушай, я хочу попросить Нила Стратоныча, чтобы он пригласил Кручинину к себе сегодня вечером; ведь спектакля у нас нет. Пригласим и Незнамова, подпоим его хорошенько; а там только стоит завести его, и пойдет музыка.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да Незнамов, пожалуй, не поедет к Нилу Стратонычу; он дичится общества.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, уж я умаслю как-нибудь. А ты прежде подготовь его, дай ему тему для разговора. Распиши ему Кручинину-то, что тебе жалеть ее. Ведь уж тут вертеться, мой милый, нельзя; я должна знать наверное: друг ты мне или враг.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): С ним разговаривать-то немножко страшно, он сильнее меня.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, уж это твое дело. Как же ты осмеливаешься играть драматических любовников, если ты боишься пожертвовать собой, хоть раз в жизни, для меня, за все, за все...
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ну, хорошо, мой друг, хорошо.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ты только вообрази себе, какой это будет спектакль! Что за прелесть!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): "Можно войти?"
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да, конечно, что за вопрос! Отойди!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Здравствуй, Нил.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Как ваше здоровье, моя прелесть? Вы вчера были как будто расстроены?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): С чего вы взяли! Я совершенно здорова.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ну, тем лучше, тем лучше. Очень рад.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): У тебя запас большой?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Бери, сделай милость, без церемонии.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Когда же я с тобой, Нил, церемонюсь; ты меня обижаешь
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Позвольте вашу белоснежную ручку прижать к моим недостойным губам.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Я-то здорова, Нил Стратоныч, совершенно здорова; вот вам бы с доктором посоветоваться не мешало. Я за вас серьезно опасаться начинаю.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что так? Нет, я, грех пожаловаться, никакого изъяна в себе не замечаю.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Я боюсь, что вы окончательно с ума сойдете. Не болят руки-то после вчерашнего?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А, понимаю, понимаю. Восторгался, в экстаз приходил. Да ведь уж и игра! Ну, вот скажи, Петя; вот ты сам был на сцене. В сцене с тобой, например?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Со мной, Нил, всякой актрисе легко играть. У меня жару много.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Жару? Однако ты вчера два раза так соврал, что чудо.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ах, Нил, я горяч, заторопишься, ну и невольно с языка сорвется.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А как ты иностранные слова произносишь! Уж бог тебя знает, что у тебя выходит.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Роли плохо переписывают. Да для кого, Нил, стараться-то? Ну, хорошо, ты понимаешь, а другие-то! Им что ни скажи, все равно. Ведь у нас какая публика-то!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ну, уж зато кто понимает, так даже в изумление приходят. Думаешь, боже ты мой милостивый, откуда только он берет такие слова! Ведь разве только в ирокезском языке такие звуки найти можно. Ты, пожалуйста, не обижайся!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот еще. Ты, Нил, прав: не ты один, и другие мне то же говорили; да знаешь, жалованье небольшое, так не стоит очень стараться-то.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А вы, красота моя неописанная, не извольте гневаться. Я изящное люблю во всех видах. У людей со вкусом отношение к изящному совсем другое, особенное, совсем не то, что к живой красоте. Тут ревность неуместна.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да кто вам сказал, что я ревную! Я вам сейчас докажу противное!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Доказывайте, мое блаженство!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Вы восхищаетесь Кручининой, подаете ей венки, собираете деньги на подарок - вы думаете, это ей нужно? Всего этого она видала много. А вот догадки у вас нет, как доставить ей удовольствие. Она живет в дрянной гостинице, в грязном номере, сегодня спектакля нет: что она будет делать дома вечером? Приедут к ней два-три поношенных театрала с своими, извините, глупыми восторгами, - вы думаете, это весело? Вы ее не познакомили с обществом, да и с артистами она видится только на репетиции; что бы вам нынче у себя вечер устроить с хорошим ужином и пригласить ее, только чтобы общество было избранное. Вы пригласите кого-нибудь из знакомых; а артисты уж это дело мое, я знаю, кого пригласить. Нравится вам моя мысль? Похоже это на ревность?..
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): О нет, какая ревность! Вот это идея, идея! Merci, мое сокровище! Как это: женский ум... женский ум?..
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Женский ум лучше всяких дум.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вот что правда, то правда! И как это мне в голову не пришло, я, Петя, полагаю, что мы неблагодарны, что мало мы у женщин ручки целуем.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Меценату, просвещенному покровителю искусств и всяких художеств! Ну-ка, меценат, одолжите сигарочку!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Из каких тебе?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да уж я постоянно один сорт курю.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Какие же?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Чужие. Это после, за завтраком.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Шмага, ты не видал Незнамова? Будет он на репетиции?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Кто ж его знает! Я не нянька его.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Вы, кажется, такие неразрывные были.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Чего на свете не бывает. И мужья с женами расходятся, а не то что друзья.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вот чудо-то! Какая кошка между вами пробежала?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): В убеждениях не сошлись.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Вы не смешите! Ну какие у вас с Незнамовым убеждения?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): В самом деле, Шмага, что-то я у тебя прежде убеждений не замечал.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Напрасно; убеждения у меня есть твердые. Вчера у меня, сверх всякого ожидания, деньги завелись, так, бешеные набежали, с ветру.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да, видим, видим, что ты в обновке.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Мое убеждение такое, что надо их непременно пропить поскорее. А вы говорите, что у меня нет убеждений. Чем это не убеждение? И я убеждал Гришку отправиться в трактир "Собрание веселых друзей". Но убеждения мои не подействовали.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Отказался? Неужели?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да это он сказки рассказывает.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): И не только отказался, но оскорбил меня словесно и чуть-чуть не нанес оскорбления действием; немножко бог помиловал. Кончено! Гришка погиб для нашего общества!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Для какого?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Для "Собрания веселых друзей". Я потерял лучшего своего друга.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да что с ним сделалось?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Очень просто: нить в жизни потерял.