xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ах, Боже мой! Я, ей-ей, не виноват ни душою, ни телом. Не извольте гневаться! Извольте поступать так, как вашей милости угодно! У меня, право, в голове теперь... я и сам не знаю, что делается. Такой дурак теперь сделался, каким еще никогда не бывал.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, благословляй!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да благословит вас Бог, а я не виноват. Что за черт! в самом деле! Целуются! Ах, батюшки, целуются! Точный жених! Ай, Антон! Ай, Антон! Ай, городничий! Вона, как дело-то пошло!
Осип (Ревизор, Гоголь): Лошади готовы.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): А, хорошо... я сейчас.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Как-с? Изволите ехать?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да, еду.
Городничий (Ревизор, Гоголь): А когда же, то есть... вы изволили сами намекнуть насчет, кажется, свадьбы?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): А это... На одну минуту только... на один день к дяде – богатый старик; а завтра же и назад.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Не смеем никак удерживать, в надежде благополучного возвращения.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Как же, как же, я вдруг. Прощайте, любовь моя... нет, просто не могу выразить! Прощайте, душенька!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да не нужно ли вам в дорогу чего-нибудь? Вы изволили, кажется, нуждаться в деньгах?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): О нет, к чему это? А впрочем, пожалуй.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Сколько угодно вам?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, – я не хочу воспользоваться вашею ошибкою, – так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Сейчас! Еще, как нарочно, самыми новенькими бумажками.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): А, да! Это хорошо. Ведь это, говорят, новое счастье, когда новенькими бумажками.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Так точно-с.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Прощайте, Антон Антонович! Очень обязан за ваше гостеприимство. Я признаюсь от всего сердца: мне нигде не было такого хорошего приема. Прощайте, Анна Андреевна! Прощайте, моя душенька Марья Антоновна!
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Прощайте, ангел души моей Марья Антоновна!
Голос городничего (Ревизор, Гоголь): Как же это вы? прямо так на перекладной и едете?
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Да, я привык уж так. У меня голова болит от рессор.
Голос ямщика (Ревизор, Гоголь): Тпр...
Голос городничего (Ревизор, Гоголь): Так, по крайней мере, чем-нибудь застлать, хотя бы ковриком. Не прикажете ли, я велю подать коврик?
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Нет, зачем? это пустое; а впрочем, пожалуй, пусть дают коврик.
Голос городничего (Ревизор, Гоголь): Эй, Авдотья! ступай в кладовую, вынь ковер самый лучший – что по голубому полю, персидский. Скорей!
Голос городничего (Ревизор, Гоголь): Когда же прикажете ожидать вас?
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Завтра или послезавтра.
Голос Осипа (Ревизор, Гоголь): А, это ковер? давай его сюда, клади вот так! Теперь давай-ка с этой стороны сена.
Голос Осипа (Ревизор, Гоголь): Вот с этой стороны! сюда! еще! хорошо. Славно будет. Теперь садитесь, ваше благородие!
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Прощайте, Антон Антонович!
Голос городничего (Ревизор, Гоголь): Прощайте, ваше превосходительство!
Женские голоса (Ревизор, Гоголь): Прощайте, Иван Александрович!
Голос Хлестакова (Ревизор, Гоголь): Прощайте, маменька!
Голос ямщика (Ревизор, Гоголь): Эй вы, залетные!
Главный сыщик (Царь Борис, Толстой): Сейчас народ повалит из церквей! Вмешайтеся в толпу; глаза и уши Насторожить! Сегодня панихида Царевичу Димитрию идет, Отрепьева ж клянут; так будут толки!
Второй сыщик (Царь Борис, Толстой): Какие толки! Всяк теперь боится Промолвиться.
Первый (Царь Борис, Толстой): А мы на что? Зачем Двойную нам награду обещал Семен Никитич? Зачинайте смело Тот с тем, тот с этим разговор, прикиньтесь, Что вы к Москве Отрепьевым тем тайно Подосланы; когда ж кто проболтнется — Хвать за ворот его! А если будет Кому из вас нужна подмога — свистом Подать маяк! Ну, живо, рассыпайтесь! Идет народ!
Один посадский (Царь Борис, Толстой): Великий грех служить Живому человеку панихиду!
Другой (Царь Борис, Толстой): Тяжелый грех!
Третий (Царь Борис, Толстой): А кто же тот Отрепьев, Кому они анафему гласили?
Первый (Царь Борис, Толстой): Монах какой-то подвернулся.
Второй (Царь Борис, Толстой): Что ж, Какое дело до того монаха Царевичу Димитрию?
Первый (Царь Борис, Толстой): Молчи! Нас слушают.
Сыщик (Царь Борис, Толстой): О чем вы, государи, Ведете речь?
Первый (Царь Борис, Толстой): Да говорим: дай Бог Изменщика, Отрепьева того, Что Дмитрием осмелился назваться, Поймать скорей!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Гм! Эти-то с чутьем!
Один (Царь Борис, Толстой): Вишь, изворот затеяли какой! Безбожники!
Другой (Царь Борис, Толстой): Знать, плохо им пришлось, Губителям!
Третий (Царь Борис, Толстой): Романовы в тюрьму Посажены.
Четвертый (Царь Борис, Толстой): Помилуй Бог, за что?
Пятый (Царь Борис, Толстой): Боятся их за то, что много знают!
Одна баба (Царь Борис, Толстой): Да постой, голубушка, куда ж ты спешишь?
Вторая (Царь Борис, Толстой): В собор, в собор, матушка! Панафиду, вишь, служат и большую анафему поют!
Первая (Царь Борис, Толстой): Да кто ж это скончался?
Вторая (Царь Борис, Толстой): Никак, Гришка Отрепьев какой-то! Ох, боюсь опоздать.
Третья баба (Царь Борис, Толстой): Не Гришка, не Гришка, матушка! Царевича Дмитрием зовут!
Первая (Царь Борис, Толстой): Так ему, стало, анафему служат? А панафида по ком же?
Вторая (Царь Борис, Толстой): По Гришке, должно быть!
Четвертая баба (Царь Борис, Толстой): Постойте, кормилицы, и я с вами! По какому Гришке царевич панафиду служит?
Все четверо вместе (Царь Борис, Толстой): Да пойми ты, мать,— я в толк не возьму.— Ахти, опоздаем!— Да побойтесь Бога — кто же скончался-то? — Пойдем, пойдем! Анафема скончался, Гришка-царевич служит панафиду!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Проваливай, бабье! От вас ни шерсти, Ни молока!
Первый (Царь Борис, Толстой): Федюха! А Федюха! Смотри, у энтого какая сзади Коса болтается! Чай, из духовных?
Второй (Царь Борис, Толстой): Божественный, должно быть, человек. Покажем лист ему!
Первый (Царь Борис, Толстой): Нешто, покажем! Отец родной, позволь тебя спросить: Ты грамотный, никак?
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Господь сподобил.
Первый (Царь Борис, Толстой): Так сделай Божескую милость: вот Какой-то лист нашли у подворотни; Прочти его, родимый!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Предъяви! «Мы, Божиею милостью, Димитрий Иванович, царь и великий князь Всея Руси, ко всем русийским людям: Господним неким превеликим чудом Сохранены и спасены…» Гм, гм! «И первых тех, которые навстречу Со хлебом-солью к нам придут, тех первых Пожалуем». Эй, люди, говорите: Кто дал вам лист?
Первый (Царь Борис, Толстой): Нашли под воротами, Ей-Богу-ну!
Второй (Царь Борис, Толстой): Под самой подворотней!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): А кто подкинул?
Первый (Царь Борис, Толстой): Видит Бог, не знаем!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Не знаете? Хватайте этих двух! В застенок их!
Первый (Царь Борис, Толстой): Отец родной, за что?
Второй (Царь Борис, Толстой): За что, помилуй?
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Вам в застенке скажут!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Да что, почтенный, что за торг у нас? Себе в наклад ведь продаем сегодня. А с немцов пошлин половину снял! Какой тут торг!
Купец (Царь Борис, Толстой): Так, так, родимый: сами Концов свести не можем. Разоренье Пришло на нас!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Одна надежда ноне — Царь Дмитрий Иоаннович. Не терпит Ни немцов он, ни англичан. Пусть только Пожалует!
Купец (Царь Борис, Толстой): А что?
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Подметный лист Попался мне: всех, говорит, купцов От пошлин свобожу!
Купец (Царь Борис, Толстой): Подай-то Бог!
Сыщик (Царь Борис, Толстой): Так вот ты как! Так ты стоишь за вора? Эй, наши! Эй!
Посадские и народ (Царь Борис, Толстой): Да что вы! Бойтесь Бога! За что его?
1-й сыщик (Царь Борис, Толстой): А вы чего вступились? Хватай их всех!
Народ (Царь Борис, Толстой): Нет, всех-то не перехватаешь! Бей их, ребята! Довольно нам терпеть от сыщиков!
Пристав (Царь Борис, Толстой): Раздайтесь! Место! Место! Боярин князь Василь Иваныч Шуйский!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): С чего, миряне, подняли вы шум? Грех вам мутиться!
Народ (Царь Борис, Толстой): Батюшка, Василий Иванович! Вступись, отец родной! Твой род ведь всегда за нас стоял, а ноне нам от сыщиков житья нет! Вступись, батюшка!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Опомнитесь, миряне. Царь Борис Феодорыч так приказал. Он знает, Кого хватать. А вы пройти мне дайте До Лобного до места; по указу По царскому я речь скажу.
Один из народа (Царь Борис, Толстой): Нет, этот Не вступится!
Другой (Царь Борис, Толстой): Да, не чета Иван Петровичу!
Третий (Царь Борис, Толстой): Какую ж речь он скажет?
Первый (Царь Борис, Толстой): А вот послушаем.
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Народ московский! Вам всем: гостям и всем торговым людям, Всем воинским, посадским, и слободским, Митрополичьим всем, и монастырским, И вольным, и кабальным всяким людям, Я, князь Василь Иваныч Шуйский, бью Напред челом! Вам ведомо, что некий Еретик злой, расстрига, чернокнижник И явный вор, Отрепьев Гришка, Бога Не убоясь, диаволу в угоду, Дерзнул себя царевичем покойным, Димитрием Иванычем назвать… ''Ропот.'' И с помощью литовской рати ныне Идет к Москве, а с ним немало наших… Из Северской земли…
Один (Царь Борис, Толстой): Слышь, с ним и наши!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Изменников. И хочет он, расстрига, Великого, почтенного от Бога Царя Бориса Федорыча свергнуть, И церковь православную попрать, И вовлекти в латинскую нас ересь. Что ведая, великий государь Мне повелел вам повестить сегодня Все, что своими видел я очами, Когда, при Федоре-царе, посылан Я в Углич был, чтоб розыск учинить: Как там царевич Дмитрий Иоанныч Упал на нож и закололся.
Другой (Царь Борис, Толстой): Знаем!
Третий (Царь Борис, Толстой): Слыхали то!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): И по приезде мы, С Андреем со Петровичем, в собор Отправились, с Луп-Клешниным, и там Увидели младенца бездыханна, Пред алтарем лежаща, и его Пресечена была гортань.
Третий (Царь Борис, Толстой): Да кто же Младенец был?
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Что Гришка же Отрепьев Не Дмитрий есть, а некий беглый вор, От церкви отлученный и проклятый,— В том я клянусь и крест на том целую, И не видать мне царствия небесна, И быть на Страшном Божием суде Мне прокляту, и в огнь идти мне вечный, Когда солгал!
Первый (Царь Борис, Толстой): Да в чем же он клянется?
Второй (Царь Борис, Толстой): Что Дмитрий не Отрепьев.
Третий (Царь Борис, Толстой): Без него Мы знаем то!
Первый (Царь Борис, Толстой): Постой, он говорит!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): И ведомый еретик тот и вор Великого, почтенного от Бога И милосердного царя Бориса Кусательно язвит, а от себя Вам милостей немало обещает, И Юрьев день обратно вам сулит. И вам велит великий государь Тому расстриге веры не давать; А кто поверит или кто посмеет Сказать, что он есть истинный Димитрий,— Великий царь тому немедля вырвать Велит язык. Я все сказал — простите!
Один (Царь Борис, Толстой): Вот те и речь!
Другой (Царь Борис, Толстой): К чему он вел ее?
Третий (Царь Борис, Толстой): Знать, близко тот.
Первый (Царь Борис, Толстой): И наших с ним довольно.
Четвертый (Царь Борис, Толстой): И милости, слышь, обещает нам.
Второй (Царь Борис, Толстой): Да, Юрьев день, слышь, отдает.
Пятый (Царь Борис, Толстой): Так что же?
Первый (Царь Борис, Толстой): А то, что, слышь, язык свой береги.
Четвертый (Царь Борис, Толстой): Побережем.
Пятый (Царь Борис, Толстой): А не идти ль туда?
Второй (Царь Борис, Толстой): Куда туда?
Пятый (Царь Борис, Толстой): Навстречу-то?
Третий (Царь Борис, Толстой): Ну, ну, Чай, подождем.
Пятый (Царь Борис, Толстой): Да долго ль ждать?
Второй (Царь Борис, Толстой): А здесь-то Спужались, чай.
Третий (Царь Борис, Толстой): Да, есть с чего спужаться: Ведь тот-то прирожонный!
Четвертый (Царь Борис, Толстой): Подождем!
Второй (Царь Борис, Толстой): Ну, подождем.
Первый (Царь Борис, Толстой): И вправду подождем.
Марфа (Царь Борис, Толстой): Четырнадцать минуло долгих лет Со дня, как ты, мой сын, мой ангел Божий, Димитрий мой, упал, окровавленный, И на моих руках последний вздох Свой испустил, как голубь трепеща! Четырнадцать я лет все плачу, плачу, И выплакать горючих слез моих Я не могу. Дитя мое, Димитрий! Доколь дышу, все плакать, плакать буду И клясть убийцу твоего! Он ждет, Чтоб крестным целованьем смерть твою Я пред народом русским утвердила — Но кто б ни был неведомый твой мститель, Идущий на Бориса,— да хранит Его Господь! Я ни единым словом Не обличу его! Лгать буду я! Моим его я сыном буду звать! Кто б ни был он — он враг тебе, убийца,— Он мне союзник будет! Торжество Небесные ему пошлите силы, Его полки ведите на Москву! Иди, иди, каратель Годунова! Сорви с него украденный венец! Низринь его! Попри его ногами! Чтоб он, как зверь во прахе издыхая, Тот вспомнил день, когда в мое дитя Он нож вонзил! Но слышатся шаги — Идут! Меня забила дрожь, и холод Проникнул в мозг моих костей — то он! Убийца тут — он близко, матерь Божья! Дай мне владеть собой! Притворством сердце Исполни мне — изгладь печаль с лица — Перероди меня — соделай схожей Коварством с ним, чтоб на моих чертах Изобразить сумела бы я радость О мнимом сыне, возвращенном мне!
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица Марья Федоровна, бью Тебе челом!
Марфа (Царь Борис, Толстой): Пострижена царица По твоему указу. Пред тобой Лишь инокиня Марфа.
Борис (Царь Борис, Толстой): Твой обет Не умаляет званья твоего. Я пред тобой благоговею ныне, Как некогда благоговел, когда Сидела ты с царем Иваном рядом.
Марфа (Царь Борис, Толстой): Благодарю.
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица, до тебя Уж весть дошла…
Марфа (Царь Борис, Толстой): Что сын мой отыскался? Дошла, дошла! Благословен Господь! Когда его увижу я?
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица, В уме ли ты? Твой сын, сама ты знаешь, Четырнадцать уж лет тому, в недуге Упал на нож…
Марфа (Царь Борис, Толстой): Зарезан был. Ты то ли Хотел сказать? Но я лишилась чувств, Когда та весть достигла до меня — Его я мертвым не видала!
Борис (Царь Борис, Толстой): Но Он мертв, царица,— он убился, в том Сомнений нет…
Марфа (Царь Борис, Толстой): Так мнила я сама…
Борис (Царь Борис, Толстой): Его весь Углич мертвым видел…
Марфа (Царь Борис, Толстой): Я Не видела его!
Борис (Царь Борис, Толстой): На панихиде Ты у его молилась трупа…
Марфа (Царь Борис, Толстой): Слезы Мои глаза мрачили; я другого За сына приняла. Теперь я знаю, Димитрий жив! Приметы мне его Все сказаны — он жив, он жив, мой Дмитрий! Он жив, мой сын!
Борис (Царь Борис, Толстой): Возможно ль? Радость блещет В твоих очах? Ужель ты вправду веришь, Что жив твой сын? Ужель мне сомневаться? Ужели был и Клешниным и Шуйским Обманут я?
Царица (Царь Борис, Толстой): Не прогневись, Борис Феодорыч. Твой разговор с царицей Я слышала за дверью. Невтерпеж, Свет-государь, мне стало: поклониться Царице Марфе захотелось. Земно Тебе я, матушка-царица Марфа Феодоровна, кланяюся. Слышу: Царевича ты мертвым не считаешь? Так, стало, тот, кто в Угличе убился, Тебе не сын?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Не знаю, кто убился,— Димитрий жив! От ваших рук он Божьим Неведомо был промыслом спасен! Хвала творцу и матери пречистой, Мой сын спасен!
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица, если веришь Ты истинно тому, что говоришь,— Поведай мне: кто подменил его? Кем он и как из Углича похищен? Где он досель скрывался? Чтобы веру Тебе я дал, я должен ведать все!
Марфа (Царь Борис, Толстой): Какое дело мне, ты веришь, нет ли? Верь или нет — довольно: жив мой сын — Не удалось твое злодейство!
Борис (Царь Борис, Толстой): Нет! Не может быть!Неправда! Быть не может! Как спасся он?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Дрожишь ты наконец!
Борис (Царь Борис, Толстой): Как спасся он? Царица, берегися — Тебя могу заставить я сказать Всю правду мне!
Царица (Царь Борис, Толстой): Свет-государь Борис Феодорыч, быть может, обойдемся Без пытки мы! Ты, матушка-царица, Его убитым не видала?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Нет!
Царица (Царь Борис, Толстой): А полно, так ли, матушка? Подумай.
Марфа (Царь Борис, Толстой): Могла ль его убитым видеть я, Когда убит он не был?
Царица (Царь Борис, Толстой): А посмотрим. Войди, голубка! Знаешь ты ее?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Она! Она! Прочь, прочь ее возьмите! Возьмите прочь!
Царица (Царь Борис, Толстой): Что, матушка, с тобой? Что взволновалася ты так? Зачем Тебя приводит в ужас Василиса?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Прочь! Прочь ее! Кровь на ее руках! Кровь Дмитрия! Будь проклята вовеки! Будь проклята!
Царица (Царь Борис, Толстой): Довольно, Василиса, Ступай себе. Ну, батюшка Борис Феодорыч? Уверился теперь, Что нет в живых ее царенка? То-то! Уж ты за пытку было! Ты умен, А я простая баба, дочь Малюты, Да знаю то, что пытки есть иные Чувствительней и дыба и когтей. Чего ж ты, свет, задумался? Забыл ли, Зачем пришел? Опомнися, царица! Опомнись, мать. Ну, государь?
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица, Ты выдала себя. Теперь мы знаем, Не можешь ты за сына почитать Обманщика, дерзнувшего назваться Димитрием. Как ни погиб царевич — Хотя б о том мне ложно донесли,— Но он погиб. Твоя печаль, поверь, Почтенна для меня, и тяжело Мне на душу твое ложится горе. Я б много дал, чтоб прошлое вернуть, Но прошлое не в нашей власти. Мы Должны теперь о настоящем думать. Великую, царица, можешь ты Беду от царства отвратить: лишь стоит Перед народом клятву дать тебе, Что Дмитрий мертв и погребен. Согласна ль На это ты?
Марфа (Царь Борис, Толстой): Я выдала себя — Мой сын убит. Но как о том народу Я повещу? Ты в том ли мне велишь Крест целовать, что на моих глазах Тобою купленная мамка сына Убийцам в руки предала?
Борис (Царь Борис, Толстой): Клянусь, Я не приказывал того!
Марфа (Царь Борис, Толстой): Мой сын Тобой убит. Судьба другого сына Послала мне — его я принимаю! Димитрием его зову! Приди, Приди ко мне, воскресший мой Димитрий! Приди убийцу свергнуть твоего! Да, он придет! Он близко, близко — вижу, Победные его уж блещут стяги — Он под Москвой — пред именем его Отверзлися кремлевские ворота — Без бою он вступает в город свой — Народный плеск я слышу — льются слезы — Димитрий царь! И к конскому хвосту Примкнутого тебя, его убийцу, Влекут на казнь!
Царица (Царь Борис, Толстой): Пророчит гибель нам Твоя гортань? Так подавись же, сука!
Борис (Царь Борис, Толстой): Отчаянью прощаю твоему. Размыслишь ты, что месть твоя не может Царевича вернуть, но что в твоей, Царица, власти помешать потокам Кровавым течь и брату встать на брата. Не мысли ты, что до Москвы без боя Дойдет тот вор! Нет, он лишь чужеземцев К нам приведет! Раздор лишь воспалит он! Утраченный тебе твой дорог сын; Но менее ль тебе, царица, дорог Покой земли? Молчанием своим Усобице откроешь ты затворы, Тьма бед, царица, по твоей вине, Падет на Русь! За них пред Богом будешь Ты отвечать. О том раздумать время Даю тебе — прости! Свети мне, Марья!
Марфа (Царь Борис, Толстой): Ушли — и жало жгучее уносят В своих сердцах! Я ранила их насмерть, Я, Дмитриева мать! Теперь их дни Отравлены! Без сна их будут ночи! Лишь от меня спасения он ждал — Я не спасу его! Пусть занесенный Топор падет на голову ему! Прости, мой сын, что именем твоим Я буду звать безвестного бродягу! Чтоб отомстить злодею твоему, На твой престол он должен сесть; венец твой Наденет он; в твой терем он войдет; Нарядится он в золото и в жемчуг — А ты, мой сын, мое дитя, меж тем В сырой земле ждать будешь воскресенья, Во гробике! О Господи! Последний Ребенок нищего на Божьем солнце Волен играть — ты ж, для венца рожденный, Лежишь во тьме и в холоде! Не время Твои пресекло дни! Ты мог бы жить! Ты вырос бы! На славу всей земле Ты б царствовал теперь! Но ты убит! Убит мой сын! Убит, убит мой Дмитрий!
Борис (Царь Борис, Толстой): Не легче королевичу?
Врач (Царь Борис, Толстой): Увы, Великий царь, припадки стали чаще!
Борис (Царь Борис, Толстой): Надежда есть?
Врач (Царь Борис, Толстой): Не много, государь.
Борис (Царь Борис, Толстой): Но чем он так внезапно заболел?
Врач (Царь Борис, Толстой): Неведомые признаки сбивают Нас с толку, царь.
Борис (Царь Борис, Толстой): Послушай! Жизнь его Мне собственной моей дороже жизни! Сокровища не знаю я такого, Которого б не отдал за него! Скажи своим товарищам, скажи им — И помни сам,— нет почестей таких, Какими бы я щедро не осыпал Спасителя его!
Врач (Царь Борис, Толстой): Великий царь, Не почести нам знанья придадут. По долгу мы служить тебе готовы; Награда нам не деньги, а успех. Но случая подобного ни разу Никто из нас не встретил.
Борис (Царь Борис, Толстой): Воротись К нему скорей. Блюди его; науку Всю истощи свою! Во что б ни стало Спаси его! Скажи другим: пределов Не будет благодарности моей! Ступай, ступай! Ужели нас Господь Еще накажет этою потерей! Он то звено, которым вновь связал бы Я древнюю, расторгнутую цепь Меж Западом и русскою державой! Через него ей возвратил бы море Варяжское! Что Ярослав стяжал, Что под чужим мы игом потеряли — Без боя то, без спора возвратил бы Я вновь Руси! Со смертию его Все рушится. А Ксения моя! Чем чистая душа ее виновна, Что преступленье некогда свершил Ее отец? Ты, бедная! Легко Жилось тебе, и понаслышке только Ты ведала о горестях людских. Ужели их на деле испытать Так рано ты осуждена? Ужели Все беды съединятся, чтобы разом На нас упасть? Здесь умирает зять, А там растет тот враг непостижимый — Моя вина, которой утвердить Навеки я хотел работу жизни, Она ж тяжелой рушится скалой На здание мое!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Великий царь…
Борис (Царь Борис, Толстой): Какую новую беду еще Ты мне принес?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): То не беда, а дерзость, Великий государь; к тебе писать Осмелился тот вор…
Борис (Царь Борис, Толстой): Подай сюда, Вид царской грамоты имеет сверток; И царская привешена печать… Искусно все подделано. Прочти!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): «Великий князь и царь всея Русии Димитрий Иоаннович, тебе, Борису Годунову! От ножа Быв твоего избавлены чудесно, Идем воссесть на царский наш престол И суд держать великий над тобою. И казни злой тебе не миновать, Когда приимем наши государства. Но если ты, свою познавши мерзость, До нашего прихода с головы, Со скверный своея, сам сложишь Наш воровски похищенный венец, И в схиму облечешься, и смиренно Во монастырь оплакивать свой грех Затворишься,— мы, в жалости души, Тебя на казнь не обречем, но милость Тебе, Борису, царскую мы нашу Тогда явим. Путивль, осьмого марта».
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Тебя кручинит этот дерзкий лист?
Борис (Царь Борис, Толстой): Не оттого, что после всех трудов И напряженья целой жизни тяжко Лишиться было б мне венца! Всегда Я был готов судьбы удары встретить. Но если он мне милость предлагает, Рассчитывать он должен, что вся Русь Отпасть готова от меня! И он, Быть может, прав. Те самые, кто слезно Меня взойти молили на престол, Они ж теперь, без нуды и без боя, Ему предать меня спешат! И здесь, Здесь, на Москве, покорные наружно, В душе врагу усердствуют они! А что я сделал для земли, что я Для государства сделал — то забыто! Мне это горько.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Государь, что может Тот наглый вор?..
Борис (Царь Борис, Толстой): Таким его считал я, Таким считать велит его рассудок — Но после всех невзгод моих невольно Сомнения рождаются во мне. Свидетеля мне надо, кто бы видел Димитрия умершим!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Но царица Созналася…
Борис (Царь Борис, Толстой): Сознание ее Могло испугом вынуждено быть. Я ведаю, что было покушенье, Но знать хочу: была ли смерть?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Его Василий Шуйский мертвым видел…
Борис (Царь Борис, Толстой): Шуйский! Могу ли верить я ему?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Тогда Вели призвать Андрея Клешнина. Он схиму принял, Богу отдался, Он не солжет.
Борис (Царь Борис, Толстой): Послать за ним! Но тайно Пусть он придет. И говорить ни с кем Чтобы не смел!
Стольник (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Врачи тебе прислали повестить: Отходит королевич!
Борис (Царь Борис, Толстой): Боже правый!
Федор (Царь Борис, Толстой): Нет никого — войди, сестра!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Как мне Наедине с тобою быть хотелось! Что ты узнал о нем?
Федор (Царь Борис, Толстой): Не допустили Меня к нему; но я у двери слушал: Тебя зовет с собою громко он В Норвегию и то же обвиненье Твердит о нашем об отце…
Ксения (Царь Борис, Толстой): Ужасный, Ужасный бред!
Федор (Царь Борис, Толстой): Бред, говоришь ты?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Как? Ты думаешь, он вправду верит?
Федор (Царь Борис, Толстой): Ксенья, Когда б одно лишь это мог я думать!