xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Даю вам два дня на размышление. Если вы согласитесь, жалование будет повышено вам до восемнадцати фунтов. Майкрофт?
Майкрофт (Остров мира, Петров): Я поеду с вами, сэр.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Я и не ожидал от вас другого ответа. Надеюсь, что и Кэтрин последует за нами?
Экономка (Остров мира, Петров): Я очень рада, мистер Джекобс, мне, право, было очень приятно вас слушать, сэр. Я все поняла. Ведь едут же люди в Индию и остаются живы. Видите ли, мистер Джекобс, -- спицы. Меня очень интересуют спицы, сэр. Мне часто нужны обыкновенные металлические спицы, и я не знаю, можно ли будет покупать спицы в том городе, куда вы изволите собираться, сэр, мистер Джекобс.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Если вы хотите, я заготовлю для вас хоть целую тонну превосходных спиц наивысшего качества.
Экономка (Остров мира, Петров): Спасибо, сэр. Я всегда говорила, что если мужчина за что-нибудь берется, это всегда получается у него очень прилично и респектабельно.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Что касается остальных слуг, то вы, друзья, обдумайте все, что я сказал, и сообщите мне завтра о своем решении. foot В рукописи слово пропущено. Теперь самый сложный и тонкий вопрос. Артур -- еще мальчик, ему двадцать лет и о женитьбе ему еще рано. Через десять лет он вернется в Лондон возмужавшим молодым человеком тридцати лет и тогда, конечно, составит свое счастье. Остается Памела, перед которой стоит такой важный жизненный вопрос, как замужество. Я, разумеется, далек от мысли искать для нее жениха среди дикарей Острова Мира. Здесь все свои, и я хочу быть откровенным. На днях один весьма достойный молодой человек...
Памела (Остров мира, Петров): Я не люблю его.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Дай же мне договорить, Пэми. Весьма достойный молодой человек сделал Памеле предложение. Я и Мэри это предложение приняли.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Мне хотелось бы слышать, что скажет по этому поводу граф.
Памела (Остров мира, Петров): Его нет. Я послала его за персиками.
Ламперти (Остров мира, Петров): Вот персики, Памела. М-м-м... Удивительное событие. Я... м-м-м... шел из Лондона пешком. Какие-то люди забрали у меня, так сказать, автомобиль и дали мне вот эту бумажку.
Полковник (Остров мира, Петров): Это происходит пробная эвакуация женщин и детей. Я думаю, граф, что автомобиль будет вам завтра возвращен.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Если позволите, граф, я поговорю с вами немного попозже. Я еще раз обращаюсь к тебе, Мэри: поедешь ли ты с нами или ты бросишь свою семью?
Майкрофт (Остров мира, Петров): Миссис Джекобс, вам срочная телеграмма.
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Ах!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): "В Филадельфии взрывом совершенно уничтожен пороховой завод "Бэрри энд компани лимитед". Акции падают с катастрофической быстротой. Немедленно сообщите, как поступить. Гроппер".
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Мое состояние погибло.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Ты едешь с нами, Мэри?
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Да.
Полковник (Остров мира, Петров): Не волнуйтесь, господа, это опытная стрельба противовоздушной артиллерии.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Господи! Ты, создавший все живое, создавший человека по своему образу и подобию, как терпишь ты все это, как допускаешь ты, чтобы человек убивал человека, чтобы над мирными городами и селами стоял этот позорный, бесстыдный грохот, грохот войны!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Кафтан весь испорчен. Еремеевна, введи сюда мошенника Тришку. Он, вор, везде его обузил. Митрофанушка, друг мой! Я чаю, тебя жмет до смерти. Позови сюда отца.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А ты, скот, подойди поближе. Не говорила ль я тебе, воровская харя, чтоб ты кафтан пустил шире. Дитя, первое, растет; другое, дитя и без узкого кафтана деликатного сложения. Скажи, болван, чем ты оправдаешься?
Тришка (Недоросль, Фонвизин): Да ведь я, сударыня, учился самоучкой. Я тогда же вам докладывал: ну, да извольте отдавать портному.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так разве необходимо надобно быть портным, чтобы уметь сшить кафтан хорошенько. Экое скотское рассуждение!
Тришка (Недоросль, Фонвизин): Да вить портной-то учился, сударыня, а я нет.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ища он же и спорит. Портной учился у другого, другой у третьего, да первоет портной у кого же учился? Говори, скот.
Тришка (Недоросль, Фонвизин): Да первоет портной, может быть, шил хуже и моего.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Звал батюшку. Изволил сказать: тотчас.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так поди же вытащи его, коли добром не дозовешься.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да вот и батюшка.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что, что ты от меня прятаться изволишь? Вот, сударь, до чего я дожила с твоим потворством. Какова сыну обновка к дядину сговору? Каков кафтанец Тришка сшить изволил?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Ме... мешковат немного.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Сам ты мешковат, умная голова.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Да я думал, матушка, что тебе так кажется.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А ты сам разве ослеп?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): При твоих глазах мои ничего не видят.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Вот каким муженьком наградил меня господь: не смыслит сам разобрать, что широко, что узко.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): В этом я тебе, матушка, и верил и верю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так верь же и тому, что я холопям потакать не намерена. Поди, сударь, и теперь же накажи...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Кого? За что? В день моего сговора! Я прощу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у теня не всякая вина виновата. У меня в этом, сестрица, один обычай с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да вот, братец, на твои глаза пошлюсь. Митрофанушка, подойди сюда. Мешковат ли этот кафтан?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Нет.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Да я и сам уже вижу, матушка, что он узок.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я и этого не вижу. Кафтанец, брат, сшит изряднехонько.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Выйди вон, скот. Поди ж, Еремеевна, дай позавтракать робенку. Вить, я чаю, скоро и учители придут.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Он уже и так, матушка, пять булочек скушать изволил.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так тебе жаль шестой, бестия? Вот какое усердие! Изволь смотреть.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Да во здравие, матушка. Я вить сказала это для Митрофана же Терентьевича. Протосковал до самого утра.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, мати божия! Что с тобою сделалось, Митрофанушка?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Так, матушка. Вчера после ужина схватило.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да видно, брат, поужинал ты плотно.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): А я, дядюшка, почти и вовсе не ужинал.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Помнится, друг мой, ты что-то скушать изволил.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да что! Солонины ломтика три, да подовых, не помню, пять, не помню, шесть.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Ночью то и дело испить просил. Квасу целый кувшинец выкушать изволил.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): И теперь как шальной хожу. Ночь всю така дрянь в глаза лезла.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Какая ж дрянь, Митрофанушка?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да то ты, матушка, то батюшка.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как же это?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Лишь стану засыпать, то и вижу, будто ты, матушка, изволишь бить батюшку.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Ну, беда моя! Сон в руку!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Так мне и жаль стало.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Кого, Митрофанушка?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Тебя, матушка: ты так устала, колотя батюшку.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Обойми меня, друг мой сердечный! Вот сынок, одно мое утешение.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ну, Митрофанушка, ты, я вижу, матушкин сынок, а не батюшкин!
Простаков (Недоросль, Фонвизин): По крайней мере я люблю его, как надлежит родителю, то-то умное дитя, то-то разумное, забавник, затейник; иногда я от него вне себя и от радости сам истинно не верю, что он мой сын.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Только теперь забавник наш стоит что-то нахмурясь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Уж не послать ли за доктором в город?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Нет, нет, матушка. Я уж лучше сам выздоровлю. Побегу-тка теперь на голубятню, так авось-либо...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так авось-либо господь милостив. Поди, порезвись, Митрофанушка.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Что ж я не вижу моей невесты? Где она? Ввечеру быть уже сговору, так не пора ли ей сказать, что выдают ее замуж?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Успеем, братец. Если ей это сказать прежде времени, то она может еще подумать, что мы ей докладываемся. Хотя по муже, однако я ей свойственница; а я люблю, чтоб и чужие меня слушали.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Правду сказать, мы поступили с Софьюшкой, как с сущею сироткой. После отца осталась она младенцем. Тому с полгода, как ее матушке, а моей сватьюшке, сделался удар...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): С нами сила крестная.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): От которого она и на тот свет пошла. Дядюшка ее, господин Стародум, поехал в Сибирь; а как несколько уже лет не было о ном ни слуху, ни вести, то мы и считаем его покойником. Мы, видя, что она осталась одна, взяли ее в нашу деревеньку и надзираем над ее имением, как над своим.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что, что ты сегодня так разоврался, мой батюшка? Ища братец может подумать, что мы для интересу ее к себе взяли.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Ну как, матушка, ему это подумать? Ведь Софьюшкино недвижимое имение нам к себе придвинуть не можно.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А движимое хотя и выдвинуто, я не челобитчик. Хлопотать я не люблю, да и боюсь. Сколько меня соседи ни обижали, сколько убытку ни делали, я ни на кого не бил челом, а всякий убыток, чем за ним ходить, сдеру с своих же крестьян, так и концы в воду.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): То правда, братец: весь околоток говорит, что ты мастерски оброк собираешь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Хотя бы ты нас поучил, братец батюшка; а мы никак не умеем. С тех пор как все, что у крестьян ни было, мы отобрали, ничего уже содрать не можем. Такая беда!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Изволь, сестрица, поучу вас, поучу, лишь жените меня на Софьюшке.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Неужели тебе эта девчонка так понравилась?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Нет, мне нравится не девчонка.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Так по соседству ее деревеньки?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): И не деревеньки, а то, что в деревеньках-то ее водится и до чего моя смертная охота.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): До чего же, братец?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Люблю свиней, сестрица, а у нас в околотке такие крупные свиньи, что нет из них ни одной, котора, став на задни ноги, не была бы выше каждого из нас целой головою.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Странное дело, братец, как родня на родню походить может. Митрофанушка наш весь в дядю. И он до свиней сызмала такой же охотник, как и ты. Как был еще трех лет, так, бывало, увидя спинку, задрожит от радости.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Это подлинно диковинка! Ну пусть, братец, Митрофан любит свиней для того, что он мой племянник. Тут есть какое-нибудь сходство; да отчего же я к свиньям-то так сильно пристрастился?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): И тут есть же какое-нибудь сходство, я так рассуждаю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что так весела, матушка? Чему обрадовалась?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Я получила сейчас радостное известие. Дядюшка, о котором столь долго мы ничего не знали, которого я люблю и почитаю, как отца моего, на сих днях в Москву приехал. Вот письмо, которое я от него теперь получила.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как! Стародум, твой дядюшка, жив! И ты изволишь затевать, что он воскрес! Вот изрядный вымысел!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Да он никогда не умирал.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Не умирал! А разве ему и умереть нельзя? Нет, сударыня, это твои вымыслы, чтоб дядюшкою споим нас застращать, чтоб мы дали тебе волю. Дядюшка-до человек умный; он, увидя меня в чужих руках, найдет способ меня выручить. Вот чему ты рада, сударыня; однако, пожалуй, не очень веселись: дядюшка твой, конечно, не воскресал.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Сестра, ну да коли он не умирал?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Избави боже, коли он не умирал!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как не умирал! Что ты бабушку путаешь? Разве ты не знаешь, что уж несколько лет от меня его и в памятцах за упокой поминали? Неужто таки и грешные-то мои молитвы не доходили! Письмецо-то мне пожалуй. Я об заклад бьюсь, что оно какое-нибудь амурное. И догадываюсь от кого. Это от того офицера, который искал на тебе жениться и за которого ты сама идти хотела. Да которая бестия без моего спросу отдает тебе письма! Я доберусь. Вот до чего дожили. К деушкам письма пишут! деушки грамоте умеют!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Прочтите его сами, сударыня. Вы увидите, что ничего невиннее быть не может.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Прочтите его сами! Нет, сударыня, я, благодаря бога, не так воспитана. Я могу письма получать, а читать их всегда велю другому. Читай.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Мудрено.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): И тебя, мой батюшка, видно, воспитывали, как красную девицу. Братец, прочти, потрудись.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я? Я отроду ничего не читывал, сестрица! Бог меня избавил этой скуки.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Позвольте мне прочесть.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): О матушка! Знаю, что ты мастерица, да лих не очень тебе верю. Вот, я чаю, учитель Митрофанушкин скоро придет. Ему велю...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А уж зачали молодца учить грамоте?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, батюшка братец! Уж года четыре как учится. Нечего, грех сказать, чтоб мы не старались воспитывать Митрофанушку. Троим учителям денежки платим. Для грамоты ходит к нему дьячок от Покрова, Кутейкин. Арихметике учит его, батюшка, один отставной сержант, Цыфиркин. Оба они приходят сюда из города. Вить от нас и город в трех верстах, батюшка. По-французски и всем наукам обучает его немец Адам Адамыч Вральман. Этому по триста рубликов на год. Сажаем за стол с собою. Белье его наши бабы моют. Куда надобно — лошадь. За столом стакан вина. На ночь сальная свеча, и парик направляет наш же Фомка даром. Правду сказать, и мы им довольны, батюшка братец. Он ребенка не неволит. Вить, мой батюшка, пока Митрофанушка еще в недорослях, пота его и понежить; а там лет через десяток, как войдет, избави боже, в службу, всего натерпится. Как кому счастье на роду написано, братец. Из нашей же фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лежа, летят себе в чины. Чем же плоше их Митрофанушка? Ба! да вот пожаловал кстати дорогой наш постоялец.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Братец, друг мой! Рекомендую вам дорогого гостя нашего, господина Правдина; а вам, государь мой, рекомендую брата моего.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Радуюсь, сделав ваше знакомство.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Хорошо, государь мой! А как по фамилии, я не дослышал.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я называюсь Правдин, чтоб вы дослышали.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Какой уроженец, государь мой? Где деревеньки?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я родился в Москве, ежели вам то знать надобно, а деревни мои в здешнем наместничестве.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А смею ли спросить, государь мой, — имени и отчества не знаю, — в деревеньках ваших водятся ли свинки?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Полно, братец, о свиньях-то начинать. Поговорим-ка лучше о нашем горе. Вот, батюшка! Бог велел нам взять на свои руки девицу. Она изволит получать грамотки от дядюшек. К ней с того света дядюшки пишут. Сделай милость, мой батюшка, потрудись, прочти всем нам вслух.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Извините меня, сударыня. Я никогда не читаю писем без позволения тех, к кому они писаны.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Я вас о том прошу. Вы меня тем очень одолжите.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Если вы приказываете. «Любезная племянница! Дела мои принудили меня жить несколько лет в разлуке с моими ближними; а дальность лишила меня удовольствия иметь о вас известии. Я теперь в Москве, прожив несколько лет в Сибири. Я могу служить примером, что трудами и честностию состояние свое сделать можно. Сими средствами, с помощию счастия, нажил я десять тысяч рублей доходу...»
Скотинин и оба Простаковы (Недоросль, Фонвизин): Десять тысяч!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): «...которым тебя, моя любезная племянница, тебя делаю наследницею...»
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Тебя наследницею!
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Софью наследницею!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ее наследницею!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Поздравляю, Софьюшка! Поздравляю, душа моя! Я вне себя от радости! Теперь тебе надобен жених. Я, я лучшей невесты и Митрофанушке не желаю. То-то дядюшка! То-то отец родной! Я и сама все-таки думала, что бог его хранит, что он еще здравствует.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ну, сестрица, скоряй же по рукам.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Постой, братец. Сперва надобно спросить ее, хочет ли еще она за тебя вытти?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Как! Что за вопрос! Неужто ты ей докладываться станешь?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Позволите ли письмо дочитать?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А на что? Да хоть пять лет читай, лучше десяти тысяч не дочитаешься.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Софьюшка, душа моя! пойдем ко мне в спальню. Мне крайняя нужда с тобой поговорить.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ба! так я вижу, что сегодни сговору-то вряд и быть ли.
Слуга (Недоросль, Фонвизин): Барин! барин! солдаты пришли, остановились в нашей деревне.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Какая беда! Ну, разорят нас до конца!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Чего вы испугались?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Ах ты, отец родной! Мы уж видали виды. Я к ним и появиться не смею.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Не бойтесь. Их, конечно, ведет офицер, который не допустит ни до какой наглости. Пойдем к нему со мною. Я уверен, что вы робеете напрасно.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Все меня одного оставили. Пойти было прогуляться на скотный двор.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Господину Стропилину! Невозможно, господа, невозможно. Что за базар!
Столяр (Волки и овцы, Островский): Всякий тоже из-за своего интересу.
Маляр (Волки и овцы, Островский): Другому деньги-то как нужны, — страсть!
Староста (Волки и овцы, Островский): Праздничное дело: слободно, — ну, значит, иди за получкой.
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Праздничное-то дело так бывает, друг сердечный, что и получишь, да домой не донесешь.
Столяр (Волки и овцы, Островский): Донесли бы, сумели, только б было что.
Маляр (Волки и овцы, Островский): Только б залучить деньги-то, а то вот как зажму, силой не отымешь.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Стало быть, вы барышню дожидаться хотите?
1-й крестьянин (Волки и овцы, Островский): Да уж подождем; наше дело такое, что дожидаться.
2-й крестьянин (Волки и овцы, Островский): И подождешь, ничего не поделаешь. Мы еще позапрошлую осень лес возили на баньку. Вон рыжий-то строил.
Маляр (Волки и овцы, Островский): А мы вот палисаду красили, звен двенадцать, да беседку умброй подводили.
Староста (Волки и овцы, Островский): А мы так бычка-опоечка в ту пору на солонину...
Столяр (Волки и овцы, Островский): Всякий за своим, ведь; и мы вот тоже два столика под орех, да в спальню к барышне...
Павлин (Волки и овцы, Островский): А вы, господин Стропилин?
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Со старым счетцем. Вышел из дому с утра по своим делам, так уж, думаю, пройду, мол, заместо моциону.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Ну, что ж мне делать прикажете! Допустить вас я не смею. Домой идите, други милые, вот что я вам скажу. После понаведайтесь, да не все вдруг!
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Нет, уж меня-то вы до барышни допустите, Павлин Савельич.
Голоса (Волки и овцы, Островский): Допущай до самой! Всех допущай до самой!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Я, пожалуй, допущу; только с уговором, господа. Вот первое: которые почище , останьтесь здесь , а вы к крыльцу. Второе дело: как барышня из экипажа, сейчас все к ручке; а кто, по усердию, может и в ножки. Об деньгах и не заикаться; с праздником можно поздравить, а об деньгах чтоб ни слова.
Маляр (Волки и овцы, Островский): Да коли мы за ними собственно пришли, как же так ни слова?
Павлин (Волки и овцы, Островский): А так же — ни слова, да и все тут. Пройдут барышня в гостиную, чаю накушаются, я им доклад сделаю; тогда вам всем резолюция и выдет. Как же вы хотите, чтоб праздничное дело, утром, да сейчас за суету? Барышня в это время тишину любят и чтоб никто их не беспокоил, особливо об деньгах. Вы то подумайте: когда они приедут из собора, сядут в размышлении и подымут глазки кверху, где душа их в это время бывает?
Подрядчик (Волки и овцы, Островский): Высоко, Павлин Савельич, высоко.
Староста (Волки и овцы, Островский): Уж так-то высоко, что ах!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Ну, вот то-то же! А ты с умброй! Эх, сырье! Когда вы отмякнете сколько-нибудь? Деньги деньгами, а тоже и время надо знать. Мы суеты всеми мерами избегать стараемся; а он за бычка-опоечка получать пришел. Ну, ступайте на свое место.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Набралось гостей со всех волостей.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Комиссия, сударь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Дай-ка березинского-то!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Пожалуйте.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Разбор делаешь: кому — подожди, кому — после приди?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Перемежка в деньгах, сударь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Это бывает. Перед деньгами, говорят.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Дай-то бог! Женское дело, сударь... От женского ума порядков больших и требовать нельзя.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Ну, не скажи! У Меропы Давыдовны ее женского ума на пятерых мужчин хватит.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Как же возможно против мужчины! Кабы столько ума было, так за вами бы не посылали; а то чуть кляузное дело, сейчас за вами и шлют.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да на кляузы разве ум нужен? Будь ты хоть семи пядей во лбу, да коли законов не знаешь...
Павлин (Волки и овцы, Островский): Понимаю я-с. Да от большого ума кляуз-то заводить не следует. Конечно, осуждать господ мы не можем, а и похвалить нельзя. У Меропы Давыдовны такой характер: с кем из знакомых размолвка — сейчас тяжбу заводить. Помилуйте, знакомство большое, размолвки частые, — только и знаем, что судимся.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да, другой раз просто не из чего дело затеваем.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Только что от всех знакомых господ неудовольствия.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да ведь мы никого не обидели: нам все отказывают, еще ни одного дела не выиграли.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Так ведь убытку много: протори платим да подьячих кормим.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Кто ж их кормить-то будет? Ведь и они кушать хотят, люди тоже.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Не считаю я их за людей, сударь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Напрасно. Ведь и я подьячий, Павлин Савельич.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Знаю-с.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А знаете, так будьте поучтивее. У меня таких-то хамов, как вы, полтораста животов было.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Было, да прошло.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да, прошло; был барином, а теперь вот сутягой стал да холопские разговоры слушаю.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Нельзя и не говорить; поневоле скажешь, коли вы барышню только смущаете. Можно вам теперь, сударь, кляузы-то бросить и опять барином зажить: золотое дело имеете.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Имею.
Павлин (Волки и овцы, Островский): По милости нашей барышни у госпожи Купавиной всем имением управляете, — ведь это легко сказать! Да оно и видно: и домик обстроили, и лошадок завели, да и деньги, говорят...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Заговорили уж, позавидовали!