xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Не был. Не привел бог. Мне идти?
Андрей (Три сестры, Чехов): Можешь идти. Будь здоров. Будь здоров. Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай... Он ушел. Да, дела...
Маша (Три сестры, Чехов): Не знаю. Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди – это военные.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.
Маша (Три сестры, Чехов): Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Так... да.
Маша (Три сестры, Чехов): Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?
Маша (Три сестры, Чехов): Почему?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?
Маша (Три сестры, Чехов): Вы сегодня немножко не в духе.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел. Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...
Маша (Три сестры, Чехов): Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Вы с предрассудками?
Маша (Три сестры, Чехов): Да.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Странно это. Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.
Маша (Три сестры, Чехов): Здесь светлей...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!
Маша (Три сестры, Чехов): Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... А впрочем, говорите, мне все равно... Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.
Ирина (Три сестры, Чехов): Как я устала!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... Это вы? Здравствуйте.
Ирина (Три сестры, Чехов): Вот я и дома, наконец. Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?
Ирина (Три сестры, Чехов): Отдохнуть. Устала.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...
Ирина (Три сестры, Чехов): Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.
Маша (Три сестры, Чехов): Ты похудела... И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Это от прически.
Ирина (Три сестры, Чехов): Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей... Доктор стучит. Милый, постучите. Я не могу... устала... Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.
Маша (Три сестры, Чехов): Что ж теперь делать!
Ирина (Три сестры, Чехов): Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!
Маша (Три сестры, Чехов): Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.
Ирина (Три сестры, Чехов): Ей, я думаю, все равно.
Маша (Три сестры, Чехов): Вот пришел... Он заплатил за квартиру?
Ирина (Три сестры, Чехов): Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.
Маша (Три сестры, Чехов): Как он важно сидит!
Ирина (Три сестры, Чехов): Что вы молчите, Александр Игнатьич?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! C утра ничего не ел...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ирина Сергеевна!
Ирина (Три сестры, Чехов): Что вам?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Пожалуйте сюда. Venez ici. Я без вас не могу.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Давайте. О чем?
Вершинин (Три сестры, Чехов): О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Что ж? После нас будет летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» – и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет,– дело не в сроке,– настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее – и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Что вы?
Маша (Три сестры, Чехов): Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков. Не я, то хоть потомки потомков моих.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Нет.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас? Смейтесь! Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...
Маша (Три сестры, Чехов): Все-таки смысл?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?
Маша (Три сестры, Чехов): Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Все-таки жалко, что молодость прошла...
Маша (Три сестры, Чехов): У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Бальзак венчался в Бердичеве. Даже запишу себе это в книжку. Бальзак венчался в Бердичеве.
Ирина (Три сестры, Чехов): Бальзак венчался в Бердичеве.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.
Маша (Три сестры, Чехов): Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Все равно... Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. Рабочие, должно быть, спят крепко!
Федотик (Три сестры, Чехов): Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...
Ирина (Три сестры, Чехов): Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... Какая прелесть!
Федотик (Три сестры, Чехов): А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...
Родэ (Три сестры, Чехов): Доктор, сколько вам лет?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Мне? Тридцать два.
Федотик (Три сестры, Чехов): Я сейчас покажу вам другой пасьянс...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Однако, какой ветер!
Маша (Три сестры, Чехов): Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.
Ирина (Три сестры, Чехов): Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.
Федотик (Три сестры, Чехов): Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. Значит, вы не будете в Москве.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Цицикар. Здесь свирепствует оспа.
Анфиса (Три сестры, Чехов): Маша, чай кушать, матушка. Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...
Маша (Три сестры, Чехов): Принеси сюда, няня. Туда не пойду.
Ирина (Три сестры, Чехов): Няня!
Анфиса (Три сестры, Чехов): Иду-у!
Наташа (Три сестры, Чехов): Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.
Соленый (Три сестры, Чехов): Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы.
Наташа (Три сестры, Чехов): Грубый, невоспитанный человек!
Маша (Три сестры, Чехов): Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...
Вершинин (Три сестры, Чехов): На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Где же конфекты?
Ирина (Три сестры, Чехов): Соленый съел.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Все?
Анфиса (Три сестры, Чехов): Вам письмо, батюшка.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Мне? От дочери. Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. Вечно эти истории...
Маша (Три сестры, Чехов): Что такое? Не секрет?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку...
Анфиса (Три сестры, Чехов): Куда же он? А я чай подала... Экой какой.
Маша (Три сестры, Чехов): Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... Надоела ты мне, старая!
Анфиса (Три сестры, Чехов): Что ж ты обижаешься? Милая!
Голос Андрея (Три сестры, Чехов): Анфиса!
Анфиса (Три сестры, Чехов): Анфиса! Сидит там...
Маша (Три сестры, Чехов): Дайте же мне сесть! Расселись тут с картами. Пейте чай!
Ирина (Три сестры, Чехов): Ты, Машка, злая.
Маша (Три сестры, Чехов): Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Не трогайте ее, не трогайте...
Маша (Три сестры, Чехов): Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.
Наташа (Три сестры, Чехов): Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...
Наташа (Три сестры, Чехов): Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas, проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите...
Ирина (Три сестры, Чехов): А куда ушел Александр Игнатьич?
Маша (Три сестры, Чехов): Домой. У него опять с женой что-то необычайное.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Всё вы сидите один, о чем-то думаете – и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку. Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!
Соленый (Три сестры, Чехов): Почему мириться? Я с вами не ссорился.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.
Соленый (Три сестры, Чехов): Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): И при чем тут Алеко...
Соленый (Три сестры, Чехов): Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!
Соленый (Три сестры, Чехов): Выпьем. Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.
Соленый (Три сестры, Чехов): Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Буду работать.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое – чехартма, мясное.
Соленый (Три сестры, Чехов): Черемша вовсе не мясо, а растение вроде вашего лука.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.
Соленый (Три сестры, Чехов): А я вам говорю, черемша – лук.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): А я вам говорю, чехартма – баранина.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.
Соленый (Три сестры, Чехов): Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.
Андрей (Три сестры, Чехов): Довольно, господа! Прошу вас!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Когда придут ряженые?
Ирина (Три сестры, Чехов): Обещали к девяти; значит, сейчас.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...
Андрей (Три сестры, Чехов): Сени новые, кленовые...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Решетчаты-е!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.
Соленый (Три сестры, Чехов): В какой? В Москве два университета.
Андрей (Три сестры, Чехов): В Москве один университет.
Соленый (Три сестры, Чехов): А я вам говорю – два.
Андрей (Три сестры, Чехов): Пускай хоть три. Тем лучше.
Соленый (Три сестры, Чехов): В Москве два университета! В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Браво, браво! Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый...
Маша (Три сестры, Чехов): Барон пьян, барон пьян, барон пьян!
Наташа (Три сестры, Чехов): Иван Романыч!
Ирина (Три сестры, Чехов): Что такое?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Нам пора уходить. Будьте здоровы.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Спокойной ночи. Пора уходить.
Ирина (Три сестры, Чехов): Позвольте... А ряженые?..
Андрей (Три сестры, Чехов): Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.
Ирина (Три сестры, Чехов): Бобик нездоров!
Маша (Три сестры, Чехов): Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. Не Бобик болен, а она сама... Вот! Мещанка!
Федотик (Три сестры, Чехов): Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...
Родэ (Три сестры, Чехов): Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!
Маша (Три сестры, Чехов): Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...
Андрей (Три сестры, Чехов): Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!
Андрей (Три сестры, Чехов): Пойдемте скорей.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Что же спешить? Успеем.
Андрей (Три сестры, Чехов): Я боюсь, жена бы не остановила.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): А!
Андрей (Три сестры, Чехов): Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.
Андрей (Три сестры, Чехов): Пройдем кухней.
Ирина (Три сестры, Чехов): Что там?
Анфиса (Три сестры, Чехов): Ряженые!
Ирина (Три сестры, Чехов): Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.
Соленый (Три сестры, Чехов): Никого нет... А где же все?
Ирина (Три сестры, Чехов): Ушли домой.
Соленый (Три сестры, Чехов): Странно. Вы одни тут?
Ирина (Три сестры, Чехов): Одна. Прощайте.
Соленый (Три сестры, Чехов): Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...
Ирина (Три сестры, Чехов): Прощайте! Уходите.
Соленый (Три сестры, Чехов): Я не могу жить без вас. О, мое блаженство! О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...
Ирина (Три сестры, Чехов): Перестаньте, Василий Васильич!
Соленый (Три сестры, Чехов): Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!
Наташа (Три сестры, Чехов): Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.
Соленый (Три сестры, Чехов): Мне все равно. Прощайте!
Наташа (Три сестры, Чехов): А ты устала, милая, бедная моя девочка! Ложилась бы спать пораньше.
Ирина (Три сестры, Чехов): Бобик спит?
Наташа (Три сестры, Чехов): Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!
Ирина (Три сестры, Чехов): Куда?
Наташа (Три сестры, Чехов): Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками. Должно быть, Ольга. Как она поздно! Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. Какие странные эти мужчины... Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... Скажи, сейчас. Звонят... там Ольга, должно быть.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...
Ирина (Три сестры, Чехов): Все ушли.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?
Ирина (Три сестры, Чехов): Не задавайте вопросов... Я устала.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ну, капризница...
Ольга (Три сестры, Чехов): Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Да, и я устал на совете.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Устал. Не поеду. Устал. Жена домой пошла?
Ирина (Три сестры, Чехов): Должно быть.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и – о, fallacem hominum spem!.. Винительный падеж при восклицании...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Значит, один поеду.
Ольга (Три сестры, Чехов): Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова...
Ирина (Три сестры, Чехов): Все ушли. Никого нет.
Наташа (Три сестры, Чехов): Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко.
Ирина (Три сестры, Чехов): В Москву! В Москву! В Москву!
Ховун (Снежимочка, Хлебников): Нонче норовят все из нас книги... Старых разбойников нет. Те, что свистнут в два пальца, и откуда ни возьмись сивка-бурка пышет ноздрями.
1-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Складно сказано, дед. Читал ты, дедушка, Каутского?
Ховун (Снежимочка, Хлебников): Мы, барин, темные люди черной сотни. Живем в лесу, а и в гостях у нас либо ворон, либо вор. Не научены мы.
1-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): А, вот он, мракобес, где!
Ховун (Снежимочка, Хлебников): А ты, парень, ворона оставь. Ворон — гордая птица. А не то видишь? а?
1-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Ныне отпущаеши раба твоего, черного гордея, гордого ворона, заступничеством же лесного истинолюба.
Ховун (Снежимочка, Хлебников): А и шуточки свои оставь, парень. Не к месту они.
2-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Ну, дедка, успокойся, не злись, говорю. Сослужил службу немалую. Пришла осень — золотые вкушай плоды. Слушаешь. Вот. Мало? Бормочешь?
Ховун (Снежимочка, Хлебников): Я те бормочу, баринок, ворон молвит.
2-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Каков? а? Каков? Ну, и умник же ты, дедушка! Но твое дело.
Ховун (Снежимочка, Хлебников): А про батог забыл, барин? а? Разошлись не в своей избе.
Ховун (Снежимочка, Хлебников): Войдет, кто может.
Снежимочка (Снежимочка, Хлебников): Вхожу, дедушка. Здравствуй!
Ховун (Снежимочка, Хлебников): Морозный обычай, детка.
Снежимочка (Снежимочка, Хлебников): Людской обычай, дедушка. Здравствуй, ворон!
1-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Что это, из «Снегурочки» Римского-Корсакова? Ведь мы, товарищи, не спим? Ай, мошенник, чуть не выклевал глаза! Многоуважаемый товарищ Борис, не обсудить ли нам по-товарищески создавшееся положение вещей?
2-й собеседник (Снежимочка, Хлебников): Очень и очень даже кстати.
Снежимочка (Снежимочка, Хлебников): Кто это, дедушка?
Ховун (Снежимочка, Хлебников): А... руковерхники... Качались бы, как спелые вишни... Сидели бы скромненько... Так нет же... невежничают. Изобидели тебя, ворон, черняга?