xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я знаки ваши все приметил...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Замолчи.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Что? Я же замолчи! - А, помнишь ли, в карете?..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Всё слышал опекун.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Где он?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Здесь в кабинете.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я вытащу его.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Да перестань, шалун.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Покорнейше прошу. - Почтенный опекун, Вы инквизицию заводите здесь: браво!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Дай руку, брат Ветрон. - Я виноват.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ну, право, Вам должно бы еще послушать... Так ли, брат?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ты вывел бы небось?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да, про него молчат. А вправду... Так ли, брат?
Слуга (Лукавин, Писарев): Пускать ли Моисея?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Нет! Занят я и, вас удерживать не смея...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Мы здесь останемся.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Так я вернусь тотчас. Об этой девочке прошу быть скромным вас.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ах, друг мой, знаешь ли, каких он редких правил. Будь чаще с ним - тебя он несколько б исправил. Что может лучше быть чувствительных людей!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Он слишком для меня чувствителен. - Ей-ей, Не стыдно ль? Дверь его для женщин всех закрыта.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ты ошибаешься. - Хоть он не волокита, Однако ж... человек.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Пустынник.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Вот занес! Ему расскажут всё.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Как! Разве вы в донос?
Досажаев (Лукавин, Писарев): О нет! Не утерплю: скажу! Ты хочешь, верно, Над братом пошутить?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Хочу ли я? Чрезмерно!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Скажу! За кабинет тогда с ним буду квит. Послушай: девушка за ширмами стоит.
Ветрон (Лукавин, Писарев): У брата? Можно ли?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Торговка молодая.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я посмотрю ее.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Вот ветреность какая!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нет, право, посмотрю.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Я не пущу тебя.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Напрасно. Можно ли, чтобы ни вы, ни я О вкусе братнином понятья не имели? Нам вместе должно бы взглянуть.
Досажаев (Лукавин, Писарев): И в самом деле! Посмотрим: дурен ли, хорош ли вкус его.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Постойте, господа! - Что это?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ничего. От скуки только мы торговку... назидали.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Всё виноват Ветрон.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Но вы мне обещали...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Конечно...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Полно, брат. Ведь я в твои дела Мешаться не люблю.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Мила ль она?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Мила. Почтенный опекун!.. Я, братец, был в надежде. Почтенный опекун!.. Вы обещали прежде...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Конечно... Обещал...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Что вижу! Боже мой! Здесь вы, сударыня!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Жена моя!.. Разбой!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ну, право, эдакой хорошенькой торговки Я сроду не видал. - Что это за уловки? Не новая ль игра, сударыня? - Молчит. Брат, растолкуй хоть ты?.. И он не говорит. - Я не могу понять!.. Но, верно, вам понятно. Прощайте, господа. - Мне, братец, неприятно: Почтенный человек тобою оскорблен. Любезный опекун, прередких правил он: Что может лучше быть чувствительных!.. Прощайте.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я виноват кажусь, но я невинен... Знайте...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Что знать, сударь?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Жене... супруге вашей я... Давно известна вам и ей любовь моя... Моя страсть к Машеньке... А так... как вы ревнивы, Она... ее пугал ваш нрав нетерпеливый... Она здесь спряталась. - Вы поняли меня?
Досажаев (Лукавин, Писарев): О! Как вас не понять! - Да и жена моя, Мне кажется, за вас порукой быть готова.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Напротив. - Он солгал.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Даю честное слово!..
Досажаева (Лукавин, Писарев): Умолкни, лицемер! - Я всё сама скажу.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Что скажешь ты сама, мой ангел, погляжу! Ты басню мне сплетешь.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Ах, нет! Клянусь вам богом! Не к Маше страсть была к приезду мне предлогом: Вы первые, сударь, сказали мне о том. Нет, я обманута бесчестнейшим льстецом! И если не брала участья в преступленья, Всё... слушала его преступны предложенья.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Я вижу: ты не лжешь.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Она, сударь, больна. Она забылась...
Досажаева (Лукавин, Писарев): Нет! Опомнилась она! Не смею думать я, чтоб вы меня простили, Чтоб мне поверили... Но вы меня любили. Я всё подслушала - и всё осталось здесь. Так, я клянуся вам, что век мой будет весь На то лишь посвящен, чтоб заслужить прощенье И ветреность мою привесть у вас в забвенье! А этот лицемер... он гнусен для меня!..
Досажаев (Лукавин, Писарев): Оставь его, мой друг. - Всё забываю я. Дай ручку мне свою залогом примиренья.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я плачу с радости.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Какое восхищенье! Чему ты рад?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Тому, что я успел в благом Намеренья.
Досажаев (Лукавин, Писарев): В благом намереньи! В каком?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вас помирить с женой. - Чему же удивляться? Не я ль обоим вам назначил здесь собраться? Не я ль, сударыня, за ширмы вас пустил? И ссоры кончил тем?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Так ты нас помирил?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Конечно. - Вы во всем открылись мне, как другу. Я спрятал вашу здесь лишь для того супругу, Чтоб видела она, как любите ее, Чтоб знала цену вам. - Намеренье мое Не вовсе удалось: вы оба рассердились... Но я доволен тем, что с нею помирились. Бог мне воздаст за то, что я вам услужил. И сам же пострадал.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Так, он нас помирил!
Досажаева (Лукавин, Писарев): Зачем же он в любви мне делал здесь признанье?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Эге! Злодей, зачем?
Лукавин (Лукавин, Писарев): То было испытанье. Я даже вас и брак нарочно разбранил, Чтоб дать почувствовать...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Так, он нас помирил! Мой друг, я виноват!..
Досажаева (Лукавин, Писарев): Опомнитесь! Как можно Отдать себя в обман столь явный и безбожный? Чего же струсил он?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Да, струсил ты чего?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я не хотел открыть вам плана моего. Тот прямо добр, сударь, кто одолжает тайно. Вот правила мои! - А если вы случайно Узнали мой секрет, не я виновен был. Но мир окончил всё.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Так, он нас помирил! Мой друг, прости меня!..
Досажаева (Лукавин, Писарев): Как вам, сударь, не стыдно Поверить наглой лжи бездельника? Так видно, Что вас он навсегда собой обворожил.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Пойдем: я докажу, что он нас помирил.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Прогорели совсем дрова, хоть закрывать, так в ту ж пору. Угару бы не было! Ну, да ведь голова-то своя, а за дрова деньги плачены. Что тепло-то на ветер пускать! Аль погодить? Кого это бог несет? Какая-то женщина, да словно как незнакомая. Отпереть пойти. Пожалуйте! Кого вам угодно?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ты меня не узнала?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ах, матушка Варвара Харитоновна! И то не узнала. Как это ты подкралась?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Я на извозчике; в карете-то ездить в вашу сторону неловко; сейчас явятся любопытные: кто приехал, да к кому, да зачем; прислуга болтлива. А мне не хочется, чтоб знали, что я у тебя была сегодня.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да и не узнает никто.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Стряпчий дома?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Нет, матушка, ушел спозаранку.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): А дочь его?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Она не войдет, что ей здесь делать! Мы только по вечерам здесь работаем вместе, чтобы врознь лишней свечи не жечь; а то целый день сидит в своей комнате. Да нынче же либо больна, либо расстроена... Тебе что нужно-то, дорогая моя?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Николая Андреича.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Сейчас покличу. А ты не беспокойся, я постерегу; коли стряпчий придет, я тебя спрячу.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Здравствуйте! Вот я приехала.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вижу. Привезли деньги?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Привезла.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Все?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Все... А разве все нужны?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Конечно. Вы на что же надеялись?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): На вас, мой друг.
Николай (Поздняя любовь, Островский): За кого же вы меня принимаете?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Я вас всегда принимала за благороднейшего человека; но вы так меня любите... Для любимой женщины можно решиться...
Николай (Поздняя любовь, Островский): И вы совершенно уверены в любви моей?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Да разве это не правда, разве я не вижу по глазам вашим...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вы проницательны. Вероятно, вам не раз приходилось испытывать силу ваших прелестей над мужскими сердцами?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Да, бывало. Я в этом счастлива, для меня жертвовали очень многим.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Так что вы нисколько бы не удивились, если бы и я...
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Чему тут удивляться, мой друг!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да, вы правы.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ах! Я так и ожидала. Благодарю вас, милый друг мой! Вот этой любви, этой страсти можно поверить.
Николай (Поздняя любовь, Островский): И наградить.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Да, конечно, вы стоите. Но, милый мой Николай Андреич, подождите немного. Ведь сердцем нельзя располагать по произволу... если оно занято, что ж делать?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Но, кроме сердца вашего...
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Деньги, хотите вы сказать? О! деньги я отдам. Хотя не вдруг -- я сама нуждаюсь; но я вам понемногу выплачу все, что обещала -- это мой первый долг.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Но позвольте! я дело сделал: у вас в руках ценный документ, а у меня ничего, только одни обещания, слова, которые не имеют никакой цены. Вы меня обманываете.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Нет, я все исполню, только не вдруг. Подождите!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Возвратите мне документ!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Вы либо сами очень просты, либо меня за дурочку считаете, мой друг.
Николай (Поздняя любовь, Островский): В таком случае, я заявлю, что вы похитили у меня документ; вас обыщут... Я вас не выпущу отсюда.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ах, как страшно! Вы так не шутите! Ну что, если б я была женщина нервная, ведь вы бы меня ужасно перепугали. Хорошо еще, что у меня есть характер и никогда я не теряю присутствия духа. Вот и теперь я поступлю очень ловко и осторожно.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Что вы делаете?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Посмотрите, как весело горит: как быстро исчезают строчки! Вот даже и пепел улетел в трубу, не осталось и следа моего долга.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Мне уж остается только удивляться вам.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ох, отлегло от сердца! Мне теперь совсем легко.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Верю.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Как скоро и просто это сделалось! И знаете ли, мне и винить себя не в чем. Все чужими руками, не правда ли, я почти не виновата.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Разговаривайте, разговаривайте, я слушаю.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Что вы так презрительно смотрите на меня? Вы разве лучше? Конечно, я предлагала деньги; но ведь надо было, чтоб нашелся такой джентльмен, который бы решился на такой подвиг. Когда за деньги все на свете можно сделать, поневоле соблазнишься. Я себя, как вам угодно, виноватой не считаю. Да мне бы и в голову не пришло; я живу хоть и открыто, но окружена все людьми более или менее порядочными. Ведь надо ж было, чтоб в наше общество явился такой милый, обязательный молодой человек, такой любезный, который... конечно, за деньги...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ну, довольно уж! Дайте и мне поговорить немножко! Вы, поручая мне это нечистое дело, желали испытать, стою ли я любви вашей; по крайней мере вы так говорили. Ну, представьте себе, что и я, доверяясь вам, тоже желал испытать, стоите ли вы моей любви.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): И оказалось, что не стою. Очень жаль! Но что ж делать, на всех не угодишь. Впрочем, вам легко утешиться, вас любит девушка, которая, вероятно, имеет все достоинства, нужные для вас. Вы можете быть счастливы с ней.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да, уж постараюсь.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): И прекрасно. Я не завистлива.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Стряпчий, матушка, идет, я его издали признала.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Спрячь меня покуда, душа моя; а когда он придет, ты меня выпроводи.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Я тебя задним крыльцом провожу.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Помни, Фелицата Антоновна, я у тебя не была и ты меня не видала.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Хорошо, матушка, не видала, в глаза не видала. Уж зачем тебе это нужно, я не знаю; а только, хоть побожиться, не видала. Чай, тоже ведь у тебя свои резоны есть.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Само собой. Карету я оставила близехонько, у зоологического сада; погуляю да минут через десять опять к тебе подкачу, уж тогда, значит, взаправду приехала.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да как твоей душеньке угодно, так и будет. Твори, что только в голову тебе придет, а наше дело потрафлять по тебе.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Как все это тонко и хитро!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Нам, женщинам, нельзя жить без хитростей.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Вот правда-то, вот слова-то твои справедливые! Схитришь да солжешь, только и поживешь в свое удовольствие.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну, идем! Скажи своему сыну, что я у него в долгу не останусь.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): И говорить не хочу. Разве он смеет сомневаться.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Присесть за дело! С одной только доверенности семь копий писать. Хоть бы помог, что ли, в самом деле.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Давай, я наверху займусь; а ты, Дормедонт, сделай милость, кликни меня, когда Людмила Герасимовна выйдет из своей комнаты, мне нужно поговорить с ней прежде, чем она увидится с отцом.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Хорошо, кликну. Как же, дожидайся! Не о чем тебе с Людмилой Герасимовной разговаривать, у тебя только пустяки на уме. Нет, уж я, брат, глупостям не потатчик. Сиди себе наверху. Видно, не с чем в трактир идти, так ему скучно стало.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что ты смотришь на меня! Пиши, пиши! Устал, брат, я; хлопот куча, а уж стар становлюсь, не прежняя пора. А теперь бы мне бодрость-то и нужна; повалили дела, Дормедонт, повалили процессы. Вчера у Дородного был я на вечере, собралась эта пьющая компания, все тузы -- замотали меня совсем: у того дело, у другого тяжба, у третьего иск. "Покажи, говорят, нам свою честность, так мы тебя озолотим". Честность! Да я, говорю, честней вас всех. "Ну, говорят, и покорно благодарим". Теперь только бы кончить дела два-три хороших, зарекомендовать себя; а то деньги-то лопатой греби. Что, Людмилочка не выходила?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Не выходила-с.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Принесла мне давеча стакан чаю, сунула ключи от комода и ушла в свою комнату. Я-то занят был и словечка с ней не перекинул. Уж здорова ли?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Не знаю-с.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Пиши, пиши! Я только портфель возьму да к тебе подсяду. Пишешь ты довольно четко, а зато уж врешь ты так, что только руки врозь разведешь.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Врать я здоров-с, но без умыслу, Герасим Порфирьич, от мечты-с.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Уж ты не мечтай, когда дело делаешь. А то третьего дня, вместо "департамент", написал: "фиксатуар", да еще как четко вывел-то.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Это я завиться думал, так, чтоб волосы крепче держались, фиксатуар-то в уме и держал.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Надо "департамент", а ты "фиксатуар".
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Уж я теперь фиксатуара писать не стану-с.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, какой фиксатуар? Зачем фиксатуар? А ты пишешь!..
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Нет, шабаш! Мечтать мне невозможно. Все, что есть в голове, все и напишешь. Вот недавно гербовый лист в сорок копеек испортил, а ведь это расчет. Надо копию с купчей, "лета такого-то" выводить, а я: "Кольцо души девицы я в море уронил", да уж на четвертом стихе только опомнился да себя по лбу-то ударил.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): "Докажи нам свою честность!" Каково это слышать, Дормедонт! Да чем же я, говорю, свою бесчестность доказал? Вы, говорю, сами ко мне придите честности-то поучиться. Много ль у нас документов? посмотри-ка по списку.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Шестнадцать, а семнадцатый я вчера принес.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Вы, говорю, сами народ обманываете; так будь ты, говорят, один между нами честный человек, нам оченно нужно. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... Где же семнадцатый?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Поищите!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Где семнадцатый? Подай сюда список.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Извольте-с. Да уж все тут; ошиблись, обсчитались.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Заемного письма Лебедкиной нет.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Тут.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Нет, говорят тебе.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Нет. Смотри сам.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Не может быть, не верю!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ах ты глупый!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Не может быть. Потому честность у нас: вы отдали мне, велели домой снести, а у меня все одно, что у вас в кармане, так же честно и благородно. Я отдал Людмиле Герасимовне, они еще честней нас с вами; говорю: положите в портфель; ну, значит, оно в портфеле. Вот хоть убейте, хоть к присяге ведите. Что вы так смотрите? Что вы так страшно на меня смотрите?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ты разбойник!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Ну, нет-с. Не надеюсь, Герасим Порфирьич; не надеюсь быть разбойником.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Кто из вас бегал к Лебедкиной? Или она сама была здесь? Говори!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Вчера была-с, даже два раза была-с.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): За что обижаете?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Продали!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Возможно ли продать, коли я его Людмиле Герасимовне отдал? Не в портфеле, так у них.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Позови ее ко мне.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Людмила Герасимовна, можно войти? Не отвечают.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Постучи хорошенько!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): А-а-й! Караул!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что такое?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Убита! Герасим Порфирьич, убита, без движения! А-а-й!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Как? Неужели? Кто ж из вас?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Ах, как вы меня испугали!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): А зачем же у вас на столике, возле кровати, пистолет?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Не ваше дело, молчите, пожалуйста! Я ночью почти не спала, прилегла теперь и так сладко заснула.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ах ты глупец! Ах ты глупец! Что ты со мной делаешь?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Нет, вы спросите, что со мной-то было! Был ли я жив? У меня по сю пору сердце-то, как овечий хвост, дрожит.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, садись, пиши! Да не наври с перепугу-то.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Так буду стараться, что на удивление.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Людмила, отдал он тебе заемное письмо Лебедкиной?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Отдал.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Что? Говорил я вам.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Извини, брат! Ну, теперь я спокоен. Пиши! пиши!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Честность необыкновенная.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Так оно у тебя?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): У меня его нет.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Где ж оно?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я отдала его.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Как! Кому отдала? Зачем?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Так нужно было; я не могла иначе поступить.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Как! Как не могла! Дочь моя, ты ли это говоришь? Ты не могла сохранить, уберечь чужого, что нам не принадлежит, что доверили твоему отцу, надеясь на его честность? Я ничего не понимаю.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Да, не могла сохранить.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Или я стар и глуп стал, или все перевернулось на свете -- ни чужой собственности, ни честности не стало, воровство перестали называть воровством!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я не могла иначе поступить.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Скажи ты мне, какими хитростями, ловушками поймали тебя? Каких дьяволов вызывали из ада, чтоб обмануть, обольстить твою праведную душу?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Ничего не было: никто меня не обольщал, не обманывал, я сама отдала. Я видела, что человек гибнет, что если не помочь ему сейчас же, ему грозит позор и, быть может, самоубийство. Когда мне было думать! Надо было помогать, спасать, отдавать все, что только было под руками.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Брат, мучил ты нас, мало тебе этого; погубить ты нас захотел совсем.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Так это он?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Он.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Вот когда я нищий, презренный старичишка! Был я беден, был я жалок, но тогда была у меня дочь, теперь нет ее.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Ты от меня отказываешься?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Нет, нет, прости меня! я сам не знаю, что говорю. Как же мне бродить по свету без тебя? Поди ко мне, я тебя прощу, будем мыкать горе вместе, вместе оплакивать новый грех, твою слабость. О, нет, нет, я тебя не брошу! Мне самому страшно стало!.. Неужели я тебя оставлю ему?.. Моту, пьянице...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я тебя умоляю...
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Вору.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Умоляю тебя.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Замолчи, старик!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Чужим горем живет он, чужими слезами. Мать, брат в поте лица работают, а он пропивает их выстраданные копейки. Да какие деньги у бедной семьи? Разве их на разврат хватит? Нет ли еще где бедных тружеников попроще? И тех обобрать, пусть они плачут да горе мычут. Что ему за дело до чужих слез! Ему веселье нужно. Дитя мое, поди ко мне, уйдем от них!
Николай (Поздняя любовь, Островский): На вашу брань я бранью отвечать не буду, вы очень стары. Без брани, но гораздо больнее я накажу вас за вашу несправедливость. Не к нему, а ко мне подите! Ко мне сюда. Меня надо утешить, я обижен и обижен напрасно.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): О чудовище! Людмила, беги! Ко мне, ко мне!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Папа, я пойду...
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Иди ко мне, иди!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я пойду к нему.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Стой, стой! Ты мне возвратила жизнь однажды, ты же сама и отнимаешь ее.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Судьба связала меня с ним... что же мне делать?.. Я вижу, я чувствую, что убиваю тебя... Я и сама умираю, но я... его. О, если б я могла жить для вас двоих! Оттолкни, прокляни меня, но... полюби его!