xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что вы говорите! Это ужасно. Но, послушайте, вы не беспокойтесь очень-то, не расстроивайте себя! Еще дело может поправиться. Только вы не говорите, ради бога, Верочке, не пугайте ее!
Гольцов (Шутники, Островский): Что вы! Помилуйте! А можно мне их видеть-с?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Не знаю. Она сейчас только убежала в свою комнату и велела сказать вам, чтобы вы туда не ходили.
Гольцов (Шутники, Островский): И сами не выдут-с?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Право, не могу вам сказать. Кто же ее знает!
Гольцов (Шутники, Островский): Что я наделал! Ведь теперь Вера Павловна ни за что моей любви не поверит-с, как я ни уверяй. А я, Анна Павловна, ей-богу, влюблен, так влюблен, что я уж и не знаю как. Я давеча плакал все утро.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы думаете, что она вас разлюбила?
Гольцов (Шутники, Островский): Что ж мудреного, после этакого случая.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Да, конечно.
Гольцов (Шутники, Островский): Ах, боже мой! Желал ли я когда обидеть Веру Павловну! А вот что вышло!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы говорили с папенькой о Верочке?
Гольцов (Шутники, Островский): Как же-с! Об чем же мне говорить-то!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что ж он?
Гольцов (Шутники, Островский): Он-то ничего-с. Обнадеживал очень. "Поди, говорит, скажи Верочке, что я приказал ей с тобой помириться".
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ну так чего же вам бояться?
Гольцов (Шутники, Островский): Все-таки-с...
Анна Павловна (Шутники, Островский): Верочка! Поди сюда! Папенька приказал тебе помириться с Александром Петровичем.
Гольцов (Шутники, Островский): Вы меня поддержите!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нет, я вас оставлю вдвоем. Это, мне кажется, лучше будет.
Гольцов (Шутники, Островский): Нет, что вы! Помилуйте!
Анна Павловна (Шутники, Островский): А еще жених! Боитесь с невестой остаться! Ты слышала, что папенька приказал? Ну, вот мы и посмотрим, как она не послушает отца.
Гольцов (Шутники, Островский): Простите меня, Вера Павловна!
Верочка (Шутники, Островский): Я не могу вас не простить.
Гольцов (Шутники, Островский): Отчего же-с?
Верочка (Шутники, Островский): Так папаше угодно.
Гольцов (Шутники, Островский): Только потому-с?
Верочка (Шутники, Островский): Разумеется. Я бы и не вышла к вам ни за что на свете.
Гольцов (Шутники, Островский): В этом радости для меня не много-с. Я бы желал знать, что вы сами обо мне думаете-с.
Верочка (Шутники, Островский): Что вы ко мне пристаете!
Гольцов (Шутники, Островский): Позвольте-с!
Верочка (Шутники, Островский): Это что еще?
Гольцов (Шутники, Островский): Ручку поцеловать.
Верочка (Шутники, Островский): С чего это вы выдумали!
Гольцов (Шутники, Островский): Ведь уж вы меня простили?
Верочка (Шутники, Островский): Да, я вас простила, а руки не дам.
Гольцов (Шутники, Островский): И вы долго будете сердиться-с?
Верочка (Шутники, Островский): Долго! Вот новости! Всю жизнь.
Гольцов (Шутники, Островский): Да помилуйте, как же это можно-с, когда вы...
Верочка (Шутники, Островский): Что я?
Гольцов (Шутники, Островский): Да как же, вы изволили обещать-с...
Верочка (Шутники, Островский): Что такое?
Гольцов (Шутники, Островский): Да вчера изволили... быть столько добры-с... за меня замуж...
Верочка (Шутники, Островский): За вас замуж? Кто же это вам сказал?
Гольцов (Шутники, Островский): Да и Павел Прохорыч говорит-с...
Верочка (Шутники, Островский): Папаша может мне приказать помириться с вами, а этого не может.
Гольцов (Шутники, Островский): Значит, мне нельзя никакой и надежды иметь?
Верочка (Шутники, Островский): Никакой.
Гольцов (Шутники, Островский): Извините, что я вас побеспокоил. Делать мне здесь нечего-с. Прощайте-с! Честь имею кланяться.
Верочка (Шутники, Островский): Послушайте, куда же вы?
Гольцов (Шутники, Островский): Домой-с. Засвидетельствуйте мое почтение Павлу Прохоровичу.
Верочка (Шутники, Островский): Не ходите!
Гольцов (Шутники, Островский): Помилуйте, Вера Павловна! Что же мне здесь оставаться! Только одно мучение.
Верочка (Шутники, Островский): Если вы уйдете, я так рассержусь, так рассержусь, что...
Гольцов (Шутники, Островский): Ведь уж как ни сердитесь, хуже этого для меня не будет-с. Чего же еще! Вы даже и надежды не позволяете иметь.
Верочка (Шутники, Островский): Еще бы позволить! Нет, вы вот что скажите: если вы уйдете теперь, вы уж никогда больше не придете?
Гольцов (Шутники, Островский): Зачем же я пойду, рассудите сами-с.
Верочка (Шутники, Островский): Так никогда?
Гольцов (Шутники, Островский): Никогда-с.
Верочка (Шутники, Островский): Ну и прекрасно! И не надо вас! Не приходите! Прощайте!
Гольцов (Шутники, Островский): Прощайте! Бог с вами!
Верочка (Шутники, Островский): Прощайте! Уходите! Что ж вы нейдете?
Гольцов (Шутники, Островский): Что ж это за насмешки-с! Пожалуйте шляпу-с!
Верочка (Шутники, Островский): Нет уж, теперь не отдам.
Гольцов (Шутники, Островский): Ах, позвольте! Изломаете, право изломаете.
Верочка (Шутники, Островский): Ни за что, ни за что не отдам! Ну, уж возьмите!
Гольцов (Шутники, Островский): Вы уж лучше простите меня; помиримтесь как следует, тогда я сам останусь.
Верочка (Шутники, Островский): Отымите у меня шляпу, тогда помирюсь.
Гольцов (Шутники, Островский): Ведь захочу, так отниму-с.
Верочка (Шутники, Островский): Попробуйте!
Гольцов (Шутники, Островский): Извольте!
Верочка (Шутники, Островский): Это что еще! Кто вам позволил? Вы хотите, чтоб я вас прогнала?
Гольцов (Шутники, Островский): Виноват-с! Пожалуйте шляпу, я сам уйду.
Верочка (Шутники, Островский): Возьмите!
Гольцов (Шутники, Островский): Прощайте!
Верочка (Шутники, Островский): Саша!
Гольцов (Шутники, Островский): Что вам угодно-с?
Верочка (Шутники, Островский): Что вы воротились? Я совсем вас не звала. Это я про себя.
Гольцов (Шутники, Островский): Извините-с!
Верочка (Шутники, Островский): Саша! Саша! Саша! Ах, какой противный! Он, пожалуй, в самом деле уйдет. Саша! Саша, воротись! Воротился, воротился! Ты, Саша, такой... такой... нехороший! Ты не стоишь, чтоб тебя любили! Ты хотел уйти и никогда не приходить. И выходит, что ты злой, а я добрая.
Гольцов (Шутники, Островский): Значит, вы меня совсем прощаете?
Верочка (Шутники, Островский): Совсем.
Гольцов (Шутники, Островский): И я опять смею называть вас Верочкой?
Верочка (Шутники, Островский): Нет, не смеешь. Ну, да называй, пожалуй.
Гольцов (Шутники, Островский): И ручку поцеловать можно?
Верочка (Шутники, Островский): Можно. На!
Гольцов (Шутники, Островский): Мы уж, Верочка, об этой ссоре и поминать не будем.
Верочка (Шутники, Островский): Не будем.
Гольцов (Шутники, Островский): И замуж, Верочка, пойдешь за меня?
Верочка (Шутники, Островский): Пойду. Только ты не уходи.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Целуйтесь, целуйтесь, я не помешаю. Это лучше, чем ссориться.
Гольцов (Шутники, Островский): Уж теперь кончено-с.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ну и прекрасно!
Верочка (Шутники, Островский): Он теперь опять мой жених.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Очень рада твоей радости.
Верочка (Шутники, Островский): А вот калитка стукнула, должно быть папаша.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Он и есть.
Гольцов (Шутники, Островский): Не денег ли несет! Вот бы счастливый-то день для меня.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Должно быть, что-нибудь есть; что-то он очень весел.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну, козы, прыгайте!
Верочка (Шутники, Островский): Зачем, папаша?
Оброшенов (Шутники, Островский): От радости. Я бы и сам прыгал, да ноги устарели. Ах, дурочки вы мои, дурочки! Право, дурочки!
Верочка (Шутники, Островский): Папаша, за что ты бранишься?
Оброшенов (Шутники, Островский): Нет, он-то, он-то! Плачет; несчастие, говорит; чужие деньги затратил. Ха-ха-ха, хи-хи!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, я вижу, вы денег достали?
Оброшенов (Шутники, Островский): Нет, что он-то, Аннушка, говорит! Погибаю, говорит, из суда выгонят! Ах чудак, чудак!
Гольцов (Шутники, Островский): Да вы говорите! Достали, что ли?
Оброшенов (Шутники, Островский): Голенький ох, а за голеньким бог! Никогда не отчаявайся! Помни: голенький ох, а за голеньким бог.
Гольцов (Шутники, Островский): Значит, достали?
Оброшенов (Шутники, Островский): Еще бы! Я-то не достану! Ах ты, Саша, Саша! Кто ж и достанет, как не я!
Гольцов (Шутники, Островский): Много ли?
Оброшенов (Шутники, Островский): На всех хватит. Еще дом купим; лошадей тебе пару куплю.
Верочка (Шутники, Островский): Откуда же это, папаша?
Оброшенов (Шутники, Островский): Много будешь знать, скоро состареешься.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Разве ты не видишь, папенька шутит.
Оброшенов (Шутники, Островский): Шучу? Нет, уж будет шутить! Что? Удивил вас? Удивил? Погодите, еще так ли вас удивлю! Вицмундир мне надо, Аннушка. Там он?
Верочка (Шутники, Островский): На что вам, папаша, вицмундир?
Оброшенов (Шутники, Островский): Еду, еду! Нельзя в этом ехать, неприлично.
Верочка (Шутники, Островский): А обедать?
Оброшенов (Шутники, Островский): Какой теперь обед! Пойдет ли на ум! Надо скорей ехать! Скорей объявить... Шш! Шш! Никто! Пальцем никто! Слышите!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что ж это такое? Я ничего не понимаю.
Верочка (Шутники, Островский): Саша, что это такое? Что там под шляпой?
Гольцов (Шутники, Островский): Не знаю. Должно быть, нашел на дороге деньги. Хочет поехать объявить и получить третью часть.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ах, дурачки вы мои, дурачки! Много тут денег, много! Вы столько никогда и не видывали. Вот они! Ну-ка, посмотрите! "Со вложением шестидесяти тысяч банковыми билетами". Может быть, тут есть билетик в двадцать тысяч на имя неизвестного. Вот его-то мне и пожалуйте. Третья часть! Имею право... по закону могу требовать. Видишь ты, конверт подрезан! Это всегда так. Вот и поглядим! Это не то. Ишь ты, завернули в бумагу для осторожности. Где же тут? Где же? На пол как не упали ли? Поглядите хорошенько! А! Да!.. А еще старик! Осторожный человек! Это я, Аннушка, конверт-то вот так... вот этой стороной... в карман-то... понимаешь ты? Тут разрезано... вот они и вывалились туда... в карман-то. Они там... в сертуке... в кармане-то, в боковом-то... Понимаете вы? Ну да, там, там! А то где же им быть-то? ну где же им быть-то? Ну, рассудите! Вот сейчас пойду и принесу вам... принесу вам. Экой я! Экой я неосторожный! Сейчас сюда принесу, и положим... положим в конверт-то. Что я там ищу! Они тут.
Гольцов (Шутники, Островский): Тут нет, уж вы искали.
Оброшенов (Шутники, Островский): Где ж они? Неужели я потерял? Вспомнил, вспомнил! Вынимал я конверт дорогой-то, любовался все на печати, тут и потерял. Чужие деньги! Шестьдесят тысяч! Побежим, Саша! Может, еще никто не поднял. Спрашивать будем, не поднимал ли кто? Шестьдесят тысяч!
Гольцов (Шутники, Островский): Тут денег и не было. Вот и записка безграмотная: "Не ганис за чужим добром!"
Оброшенов (Шутники, Островский): О, боже мой! Как над мальчишкой насмеялись! Над стариком-то! Над родительским чувством насмеялись! Да нет! Вы все лжете! Этак не шутят. Таких шуток не бывает! Какая это записка! Это вздор! Тут ничего и не написано! Шестьдесят ведь тысяч! Шестьдесят тысяч! Они там! Там в кармане... за подкладку как-нибудь завалились.
Верочка (Шутники, Островский): Ах, папаша! Что с ним? Ему дурно!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Бегите за доктором! Я боюсь, что он помешается. Не оставьте нас в несчастии, Александр Петрович! Верочка может сиротой остаться. Вы свое горе забудьте! Денег я вам достану, выпрошу у Хрюкова. Какого бы мне это унижения ни стоило, а уж выпрошу.
Верочка (Шутники, Островский): Беги, Саша, за доктором, беги!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот она, жизнь-то; истинно сказано: суета сует и всяческая суета. Чорт знает, и сам не разберешь, чего хочется. Вот бы и закусил что-нибудь, да обед испортишь, а и так-то сидеть одурь возьмет. Али чайком бы, что ль, побаловать. Вот так-то и всё: жил, жил человек, да вдруг и помер — так все прахом и пойдет. Ох, господи, господи!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ступай, ступай, моя крошечка; дверь-то побережнее, не зацепи. Посмотри-ка, Самсон Силыч, полюбуйся, сударь ты мой, как я дочку-то вырядила! Фу ты, прочь поди! Что твой розан пионовый! Ах ты, моя ангелика, царевна, херуимчик ты мой! Что, Самсон Силыч, правда, что ли? Только бы ей в карете ездить шестерней.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Проедет и парочкой — не великого полета помещица!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж известно, не енаральская дочь, а всё, как есть, красавица!.. Да приголубь ребенка-то, что как медведь бурчишь.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А как мне еще приголубливать-то? Ручки, что ль, лизать, в ножки кланяться? Во какая невидаль! Видали мы и понаряднее.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты что видал-то? Так что-нибудь, а ведь это дочь твоя, дитя кровная, каменный ты человек.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж что дочь? Слава богу — обута, одета, накормлена; чего ей еще хочется?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Чего хочется! Да ты, Самсон Силыч, очумел, что ли? Накормлена! Мало ли что накормлена! По христианскому закону всякого накормить следствует; и чужих призирают, не токма что своих, — а ведь это и в люди сказать грех: как ни на есть, родная детища!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Знаем, что родная, да чего ж ей еще? Что ты мне притчи эти растолковываешь? Не в рамку же ее вделать! Понимаем, что отец.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да коли уж ты, батюшка, отец, так не будь свекором! Пора, кажется, в чувство притти: расставаться скоро приходится, а ты и доброго слова не вымолвишь; должен бы на пользу посоветовать что-нибудь такое житейское. Нет в тебе никакого обычаю родительского!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А нет, так что ж за беда; стало быть, так бог создал.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Бог создал! Да сам-то ты что? Ведь и она, кажется, создания божеская, али нет? Не животная какая-нибудь, прости господи!.. Да спроси у нее что-нибудь.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А что я за спрос? Гусь свинье не товарищ: как хотите, так и делайте.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да на деле-то уж не спросим, ты покедова-то вот. Человек приедет чужой-посторонний, все-таки, как хочешь, примеривай, а мужчина — не женщина — в первый-то раз наедет, не видамши-то его.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Сказано, что отстань.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Отец ты эдакой, а еще родной называешься! Ах ты, дитятко моя заброшенная, стоишь, словно какая сиротинушка, приклонивши головушку. Отступились от тебя, да и знать не хотят. Присядь, Липочка, присядь, душечка, ненаглядная моя сокровища!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, отстаньте, маменька! Измяли совсем.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так я на тебя издальки посмотрю!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Пожалуй, смотрите, да только не фантазируйте! Фи, маменька, нельзя одеться порядочно: вы тотчас расчувствоваетесь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так, так, дитятко! Да как взгляну-то на тебя, так ведь эта жалости подобно.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, надо ведь когда-нибудь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Все-таки жалко, дурочка: ростили, ростили, да и выростили — да ни с того ни с сего в чужие люди отдаем, словно ты надоела нам да наскучила глупым малым ребячеством, своим кротким поведением. Вот выживем тебя из дому, словно ворога из города, а там схватимся да спохватимся, да и негде взять. Посудите, люди добрые, каково жить в чужой дальней стороне, чужим куском давишься, кулаком слезы утираючи! Да, помилуй бог, неровнюшка выйдется, неровен дурак навяжется аль дурак какой — дурацкий сын!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот вы вдруг и расплакались! Право, как не стыдно, маменька! Что там за дурак?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да уж это так говорится, — к слову пришлось.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А об чем бы ты это, слышно, разрюмилась? Вот спросить тебя, так сама не знаешь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не знаю, батюшка, ох, не знаю: такой стих нашел.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то вот сдуру. Слезы у вас дешевы.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ох, дешевы, батюшка, дешевы; и сама знаю, что дешевы, да что ж делать-то?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Фи, маменька, как вы вдруг! Полноте! Ну, вдруг приедет — что хорошего!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Перестану, дитятко, перестану; сейчас перестану!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Здравствуйте, золотые! Что вы невеселы — носы повесили?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): А уж мы заждались тебя.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что, Устинья Наумовна, скоро приедет?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Виновата, сейчас провалиться, виновата! А дела-то наши, серебряные, не очень хороши!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как? Что такое за новости?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты еще там выдумала?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А то, бралиянтовые, что жених-то наш что-то мнется.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ха, ха, ха! А еще сваха! Где тебе сосватать!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уперся, как лошадь, — ни тпру, ни ну; слова от него не добьешься путного.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ж это, Устинья Наумовна? Да как же это ты, право!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, батюшки! Да как же это быть-то?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да давно ль ты его видела?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Нынче утром была. Вышел как есть в одном шлафорке; а уж употчевал — можно чести приписать. И кофию велел, и ромку-то, а уж сухарей навалил — видимо-невидимо. Кушайте, говорит, Устинья Наумовна! Я было об деле-то, знаешь ли, — надо, мол, чем-нибудь порешить; ты, говорю, нынче хотел ехать обзнакомиться-то; а он мне на это ничего путного не сказал. Вот, говорит, подумамши, да посоветамшись, а сам только что опояску поддергивает.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж он там спустя рукава-то сантиментальничает? Право, уж тошно смотреть, как все это продолжается.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): И в самом деле, что он ломается-то? Мы разве хуже его?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А, лягушка его заклюй, нешто мы другого не найдем?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, уж ты другого-то не ищи, а то опять то же будет. Уж другого-то я вам сам найду.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, найдешь, на печи-то сидя; ты уж и забыл, кажется, что у тебя дочь-то есть.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот увидим!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что увидать-то! Увидать-то нечего! Уж не говори ты мне, пожалуйста, не расстраивай ты меня.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ты, как вырядилась, — платьице-то на тебе какое авантажное. Уж не сама ль смастерила?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот ужасно нужно самой! Что мы нищие, что ли, по-твоему? А мадамы-то на что?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Фу ты, уж и нищие! Кто тебе говорит такие глупости? Тут рассуждают об хозяйстве, что не сама ль, дескать, шила, — а то, известное дело, и платье-то твое дрянь.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты, что ты! Никак с ума сошла? Где у тебя глаза-то? С чего это ты конфузить вздумала?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это ты так разъерепенилась?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот оказия! Стану я терпеть такую напраслину. Да что я, девчонка, что ли, какая необразованная!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): С чего это ты взяла? Откуда нашел на тебя эдакий каприз? Разве я хулю твое платье? Чем не платье — и всякий скажет, что платье. Да тебе-то оно не годится, по красоте-то твоей совсем не такое надобно; исчезни душа, коли лгу. Для тебя золотого мало, подавай нам шитое жемчугом. Вот и улыбнулась, изумрудная! Я ведь знаю, что говорю!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Сысой Псович приказали спросить, можно ли, дескать, взойти. Они тамотка, у Лазаря Елизарыча.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Пошел, зови его сюда, и с Лазарем.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, недаром же закуска-то приготовлена — вот и закусим. А уж тебе, чай, Устинья Наумовна, давно водочки хочется?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело — адмиральский час — самое настоящее время.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, Самсон Силыч, трогайся с места-то, что так-то сидеть.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Погоди, вот те подойдут — еще успеешь.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Я, маменька, пойду разденусь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Поди, дитятко, поди.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Погоди раздеваться-то, — жених приедет.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Какой там еще жених, — полно дурачиться-то.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Погоди, Липа, жених приедет.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Кто же это, тятенька? Знаю я его или нет?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот увидишь, так, может, и узнаешь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты его слушаешь, какой там еще шут приедет! Так язык чешет.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Говорят тебе, что приедет, так уж я, стало быть, знаю, что говорю.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Коли кто в самом деле приедет, так уж ты бы путем говорил, а то приедет, приедет, а бог знает, кто приедет. Вот всегда так.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так я, маменька, останусь. Тятенька!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что тебе?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Стыдно сказать, тятенька!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что за стыд, дурочка! Говори, коли что нужно.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Стыд не дым — глаза не выест.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, ей-богу, стыдно!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну закройся, коли стыдно.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Шляпку, что ли, новую хочется?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот и не угадали, вовсе не шляпку.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Так чего ж тебе?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вытти замуж за военного!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Эк ведь что вывезла!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Акстись, беспутная! Христос с тобой!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, — ведь другие выходят же.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну и пускай их выходят, а ты сиди у моря да жди погодки.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты у меня и заикаться не смей! Я тебе и родительского благословенья не дам.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Здравствуйте, батюшка Самсон Силыч! Здравствуйте, матушка Аграфена Кондратьевна! Олимпиада Самсоновна, здравствуйте!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Здравствуй, братец, здравствуй! Садиться милости просим! Садись и ты, Лазарь!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Закусить не угодно ли? А у меня закусочка приготовлена.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего ж, матушка, не закусить; я бы теперь рюмочку выпил.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот сейчас пойдем все вместе, а теперь пока побеседуем маненько.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего ж и не побеседовать! Вот, золотые мои, слышала я, будто в газете напечатано, правда ли, нет ли, что другой Бонапарт народился, и будто бы, золотые мои...
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Бонапарт Бонапартом, а мы пуще всего надеемся на милосердие божие; да не об этом теперь речь.