xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Чудаков (Баня, Маяковский): А ведь верно, верно... Как же это я ему всё рассказал? А он еще в блокнот вписывал! А ты чего же меня не одернул? Сам еще к двери ведешь, обнимаешься!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Дура, я его недаром обнимал. Бывшая беспризорщина пригодилась. Я не его – я карман его обнимал. Вот он, блокнот английский. Потерял блокнот англичанин.
Чудаков (Баня, Маяковский): Браво, Велосипедкин! Ну, а деньги?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Чудаков, я пойду на всё. Я буду грызть глотки и глотать кадыки. Я буду драться так, что щеки будут летать в воздухе. Я убеждал, я орал на этого Оптимистенко. Он гладкий и полированный, как дачный шар. На его зеркальной чистоте только начальство отражается, и то вверх ногами. Я почти разагитировал бухгалтера Ночкина. Но что можно сделать с этим проклятым товарищем Победоносиковым? Он просто плющит каждого своими заслугами и стажем. Ты знаешь его биографию? На вопрос: «Что делал до 17 года?» – в анкетах ставил: «Был в партии». В какой – неизвестно, и неизвестно, что у него «бе» или «ме» в скобках стояло, а может, и ни бе, ни ме не было. Потом он утек из тюрьмы, засыпав страже табаком глаза. А сейчас, через двадцать пять лет, само время засыпало ему глаза табаком мелочей и минут, глаза его слезятся от довольства и благодушия. Что можно увидеть такими глазами? Социализм? Нет, только чернильницу да пресс-папье.
Фоскин (Баня, Маяковский): Товарищи, что же я слюной буду запаивать, что ли? Тут еще двух поставить надо. Двести шестьдесят рублей минимаксом.
Поля (Баня, Маяковский): Деньги – смешно!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ну, гони! На такси гони! Хватай материал, помощников – и обратно. Ну, что, уговорила начальство по семейной линии?
Поля (Баня, Маяковский): Разве с ним можно просто? Смешно! Он шипит бумажным удавом каждый раз, когда возвращается домой, беременный резолюциями. Не смешно. Это Ночкин... это такой бухгалтерчик в его учреждении, я его и вижу-то первый раз... Прибегает сегодня в обед, пакет сует, передайте, говорит... секретно... Смешно! А мне, говорит, к ним нельзя... по случаю возможности подозрения в соучастии. Не смешно.
Чудаков (Баня, Маяковский): Может быть, эти деньги...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Да. Тут есть над чем подумать, что-то мне кажется... Ладно! Всё равно! Завтра разберемся. Готово?
Фоскин (Баня, Маяковский): Есть!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ну, айда! Валяй, товарищи!
Чудаков (Баня, Маяковский): Так, так... Проводки спаяны. Изоляционные перегородки в порядке. Напряжение выверено. Кажется, можно. Первый раз в истории человечества... Отойдите! Включаю... Раз, два, три!
Чудаков (Баня, Маяковский): это Это тому вперед Прыгайте! Гогочите! Смотрите на ! – письмо! Это написано пятьдесят лет тому вперед. Понимаете – !!! Какое необычайнейшее слово! Читайте!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Чего читать-то?.. «Бе дэ 5 – 24 – 20». Это что, телефон, что ли, какого-то товарища Бедэ?
Чудаков (Баня, Маяковский): Он оно Не «бе дэ», а «бу-ду». Они пишут одними согласными, а 5 – это указание порядковой гласной. А – е – и – о – у: «Буду». Экономия двадцать пять процентов на алфавите. Понял? 24 – это завтрашний день. 20 – это часы. , она, – будет здесь завтра – в восемь вечера. Катастрофа? Что?.. Ты видишь, видишь этот обожженный, снесенный край? Это значит – на пути времени встретилось препятствие, тело, в один из пятидесяти годов занимавшее это сейчас пустое пространство. Отсюда и взрыв. Немедля, чтоб не убить идущее оттуда, нужны люди и деньги... Много! Надо немедля вынести опыт возможно выше, на самый пустой простор. Если мне не помогут, я на собственной спине выжму эту махину. Но завтра всё будет решено. Товарищи, вы со мной!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Пойдем, товарищи, возьмем их за воротник, заставим! Я буду жрать чиновников и выплевывать пуговицы.
Преддомкома (Баня, Маяковский): Я сколько раз вам говорил: выметайтесь вы отсюда с вашей частной лавочкой. Вы воняете вверх ответственному съемщику, товарищу Победоносикову. И... и... вы-ы... здесь? Я говорю, бог на помощь вашей общественной деятельности. У меня для вас отложен чудный вентиляторчик. До свиданьица.
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Уже Вадим, свершив со славою войну, Приходит наконец в отеческу страну; Но свой возврат почто от всех граждан скрывает И только лишь двоих зреть нас удостояет? Почто назначил он свиданья с нами час, Доколь не осветит луч солнца наших глаз, На самой площади, нам прежде толь священной, Новградский где народ, свободой возвышенный, Подвластен только быв законам и богам, Уставы подавал полнощным всем странам?
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Самодержавна власть всё ныне пожирает, И Рурик многих здесь веков плоды сбирает, — Вот, мыслю, скрытности Вадимовой вина. Противна для него отеческа страна, Где, уклоняяся пред смертным на престоле, Увидит он себя в одной с рабами доле. Се он; и вслед за ним тех ратников толпы, Которых славы в путь вели его стопы.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Я вас ли зрю, Вигор, Пренест великодушны?
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Мы повелениям твоим всегда послушны, Для нас священный твой исполнили приказ.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Друзья! в отечестве ль моем я вижу вас? Уже заря верхи тех башен освещает, Которые Новград до облак возвышает. Се зрим Перунов храм, где гром его молчит, — В недействии Перун, злодейства видя, спит! И се те славные, священные чертоги, Вельможи наши где велики, будто боги, Но ровны завсегда и меньшим из граждан, Ограды твердые свободы здешних стран, Народа именем, который почитали, Трепещущим царям законы подавали. О Новград! что ты был и что ты стал теперь? Героев сонм! его величье ты измерь; А я от горести, его в оковах видя, Бессилен то свершить, я жизни ненавидя... Вы содрогаетесь?.. И как не трепетать, Когда из рабства бездн осмелимся взирать На прежню высоту отечества любезна! Вся сила Севера, пред оным бесполезна, Его могущество, не знающе врагов, Равняла в ужасе с могуществом богов. А днесь сей пышный град, сей Севера владыка — Могли ли ожидать позора мы толика! — Сей гордый исполин, владыки сам у ног Повержен, то забыл, что прежде он возмог. Забыл! — Но как забыть? Что взор ни поражает, Всё славу падшую его изображает. Воззрим ли на поля — еще звучит там гром, Которым готф сражен, дерзнув нам быть врагом; Иль очи обратим на внутренности града, Реками где текла с свободою отрада, — Повсюду те стези, где гордые цари Покорство нам несли, по тщетной с нами при. Вот место самое, тех почестей свидетель, Когда здесь наш народ, владыкам благодетель, Гонимого царя варяг прияв под кров, Заставил в трепете молчать его врагов. Граждане! вспомните то славой полно время; Но вспомните — дабы низвергнуть гнусно бремя!.. О, стыд! Сей царь, тогда покорен, удручен, С молением представ, в средине наших стен Свое чело на прах пред нами уклоняет; А днесь — о, грозный рок! — он нами обладает — Сей Рурик!.. Не могу я боле продолжать; Но ваше чувство вам то может докончать, Чего в отчаяньи свершить мой глас не может.
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): И наше сердце грусть, твоей подобна, гложет. Отечество мы зря низверженно в напасть, В отчаяньи его оплакиваем часть.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Оплакиваете? — О, страшные премены! Оплакиваете? — Но кто же вы? — Иль жены? Иль Рурик столько мог ваш дух преобразить, Что вы лишь плачете, когда ваш долг — разить?
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Мы алчем вслед тебе навек себя прославить, Разрушить гордый трон, отечество восставить; Но хоть усердие в сердцах у нас горит, Однако способов еще к тому не зрит. Пренебрегая дни, и гнусны и суровы, Коль должно умереть, мы умереть готовы; Но чтобы наша смерть нетщетная от зла Спасти отечество любезное могла И чтобы, узы рвать стремяся мы в неволе, Не отягчили бы сих уз еще и боле. Познаешь сам, Вадим, сколь трудно рушить трон, Который Рурик здесь воздвигнул без препон, Прошеньем призванный от целого народа. Уведаешь, как им отъятая свобода Прелестной властию его заменена. Узнаешь, как его держава почтена И истинных сынов отечества сколь мало, Которы, чувствуя грызуще рабства жало, Стыдилися б того, что в свете смертный есть, В руках которого их вольность, жизнь и честь. Коварством Рурика граждански слабы силы; А воинством варяг наполнен град унылый. Нам должно помощи бессмертных ожидать, И боги случай нам удобный могут дать.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Так должно на богов нам только полагаться И в стаде человек без славы пресмыкаться? Но боги дали нам свободу возвратить: И сердце чтоб дерзать, и руку — чтоб разить! Их помощь в нас самих. Какой еще хотите? Ступайте, ползайте, их грома тщетно ждите; А я, один за вас во гневе здесь кипя, Подвигнусь умереть, владыки не терпя. О, рок! Отечества три лета отлученный, За славою его победой увлеченный, Оставя вольность я, блаженство в сих стенах, На нас воздвигшихся свергаю гордость в прах; Я подвигов моих плоды несу народу; Что ж вижу здесь? Вельмож, утративших свободу, Во подлой робости согбенных пред царем И лобызающих под скиптром свой ярем. Скажите, как вы, зря отечества паденье, Могли минуту жизнь продлить на посрамленье? И если не могли свободы сохранить — Как можно свет терпеть и как желать вам жить?
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Как прежде, мы горим к отечеству любовью...
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Не словом, доказать то должно б — вашей кровью! Священно слово толь из ваших бросьте слов. Или отечество быть может у рабов?
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Имея праведно дух, грустью огорченный, Напрасно, против нас ты гневом омраченный, Тягчишь невиннейших толь лютою виной. Едва пред войском ты расстался с сей страной, Вельможи многие, к злодейству видя средство И только сильные отечества на бедство, Гордыню, зависть, злость, мятеж ввели во град. Жилище тишины преобратилось в ад. Святая истина отселе удалилась. Свобода, встрепетав, к паденью наклонилась. Междуусобие со дерзостным челом На трупах сограждан воздвигло смерти дом. Стремяся весь народ быть пищей алчных вранов, Сражался в бешенстве за выборы тиранов. Весь Волхов, кровию дымящийся, кипел. Плачевный Новград! ты спасения не зрел! Почтенный Гостомысл, украшен сединами, Лишася всех сынов под здешними стенами И, плача не о них — о бедстве сограждан, Един к отраде нам бессмертными был дан. Он Рурика сего на помощь приглашает; Его мечом он нам блаженство возвращает. В то время, ле́тами и бедством изнурен, Дни кончил Гостомысл, отрадой озарен, Что мог отечества восстановить спокойство; Но, отходя к богам, чтя Рурика геройство, Народу завещал, да сохранит он власть, Скончавшую его стенанья и напасть. Народ наш, тронутый заслугой толь великой, Поставил над собой спасителя владыкой.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Владыкой! Рурика! Кого народ сей спас? Пришед на помощь нам, что делал он для нас? Он долг платил!.. Но коль его благодеянья Казалися вам быть достойны воздаянья— Иль должно было вам свободою платить И рабство ваше в дар заслуге, положить? О души низкие! падущие под роком И увлекаемы случайности потоком, Ах! если б вы себя умели почитать! Блажен бы Рурик был, когда б возмог он стать, В порфире облечен, гражданам нашим равен: Великим титлом сим между царей ввек славен, Сей честью был бы он с избытком награжден. Гласите: Гостомысл, геройством убежден, Вам узы завещал, чтоб кончить ваше бедство. Иль вольность сограждан была его наследство? Иль мог он вас, равно как тех животных, дать, Которых для себя всяк может обуздать? Закрытый в гордости отечества любовью И кровь соединя свою со царской кровью, Под видом прекратить всеобщую напасть, Он сыну дочери своей здесь отдал власть; А я тому дам дочь мою единородну, Имея душу кто не рабску, благородну, Стремясь отечества к спасенью мне вослед И жизни не щадя, всех смертных превзойдет. Рамида та цена, котору предлагаю. Тиранов враг — мой сын!.. К ней страсть я вашу знаю. Вы знаете, ее прельщенны красотой, Алкали чести быть цари в родстве со мной; Но я пренебрегал приять тирана в сына И, гражданин, хотел новградска гражданина. Явите, имени сего достойны ль вы. Иль, идола рабов воздвигнув на главы, Меня, и честь, и все ему предайте в жертву, — Увидьте и мою вы дщерь сраженну, мертву.
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Чтобы достойным быть дражайшей толь руки, Готов один презреть несметные полки, Которыми престол свой Рурик утверждает.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Колико счастия сего мой дух алкает И сколько я мое отечество люблю, — С оружием в руках я то тебе явлю.
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Клянусь Перуновым я именем священным, Клянуси сердцем я, Рамидою прельщенным, На всё дерзать.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Прими ты клятву и мою.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): О, жар героев! Вас я ныне познаю! Надежда вы граждан! отечества отрада! Поборники мои! Оставим стены града И, пользуясь еще остатком слабой тьмы, В те дебри мрачные отсель отыдем мы, Где ратники мои, победою венчанны, Питая ярости стремленья несказанны, Котору в них возжег отечества урон, Решились умереть или низвергнуть трон. Вигор к героям сим последует за нами, Пренест останется здесь правити сердцами. Ступайте.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Я тебе вверяю нашу часть: Потщись воспламенить к отечеству ту страсть, Которая граждан героями творила, Которую в сердцах держава затворила. Что можешь чувствовать, дай чувствовать то им. Сравняй себя, Пренест, с почтением моим. Хоть в равный путь Вигор с тобою и стремится, Но твой успех моим желаньем становится. Блажен, когда, тебя обязан награждать, К Рамиде возмогу твой пламень увенчать.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): И дочерью твоей прекрасною прельщенный, И лестным мне твоим почтеньем восхищенный, Стыжуся я, неся мою на жертву кровь, Что жар к отечеству делит моя любовь. И может быть, твое почтенье уменьшает Награда, чем Вадим мне сердце утешает. Верь мне, хотя всего превыше чту сей дар, Но должности моей любви не вреден жар, В котором всё мое я счастье обретаю. И если к горести Рамидою я таю, Хотя несклонна мне пребудет навсегда, Несчастен быть могу, бесчестен — никогда! Увидишь ты меня, надежды всей лишенна, За общество в твой след геройский устремленна, Как и с надеждою равно несуща грудь, Пренебрегая жизнь, в кровавый славы путь.
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Сего надеюсь я, Пренеста сердце зная; Но дочь Вадимову так мало почитая, Почто ты думаешь ее несклонну зреть И общества в тебе спасителя презреть? В ней кровь моя: она не будет малодушна И — только должности своей всегда послушна — Те сердца слабости умеет обуздать, Которы нега в нас удобна возрождать. Воспитанныя мной, ты будешь в том свидетель, Ни власть моя — закон, а счастье — добродетель. Прости. Уж солнца луч, распространяя свет, В дремучие леса меня отсель зовет. Увы! когда уже здесь всё порабощенно, Здесь нет отечества — оно всё там вмещенно, Герои наши где, взносятся над судьбой, Готовы умереть, иль скиптр попрать ногой.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Но дочь не знающу Вадима возвращенья, Почто узреть тебя лишаешь утешенья?
Вадим (Вадим Новгородский, Княжнин): Прибытие мое брегись открыть и ей: Хоть горько для души родительской моей, Что час свидания я с нею отдаляю, Но я отечество себе предпочитаю. Спешу устроить всё, чтобы в грядущу ночь, Свободу здесь узрев, мою увидеть дочь.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Я рад, мой друг, что мы с тобою здесь столкнулись.
Добров (Ябеда, Капнист): Да вы, сударь, зачем в дом этот завернулись? Неужли за грехи какая вас напасть Иль тяжба, бог храни, втащила в эту пасть?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Так именно: процесс на шею навязался; Я от него уйти хоть всячески старался, Мирился, уступал, но потерял весь труд. И так уездный уж и верхний земский суд Прошед, где моему не льстили супостату, Вступило дело к вам в Гражданскую палату.
Добров (Ябеда, Капнист): Боюсь я, чтоб оно не оступилось здесь. Да с кем же вы, сударь, имеете процесс?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Сосед мой Праволов не весть с чего вцепился...
Добров (Ябеда, Капнист): Кто? Праволов?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Да, он. Чему ж ты удивился?
Добров (Ябеда, Капнист): Дивлюся, право я, как с умной головой Могли связаться вы с такой, сударь, чумой?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Сутяга хитрый он, однако ж не опасен.
Добров (Ябеда, Капнист): Кто? Он?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Уж в двух судах был труд его напрасен.
Добров (Ябеда, Капнист): Не знаете, сударь, сего вы молодца. Другого в свете нет такого удальца. Напрасен в двух судах! Да там лишь разбирают, А ведь в Гражданской вдруг решат и исполняют. Что за беда ему, что в тех его винят; Лишь только для него в Палате был бы лад, То он получит вдруг и право и именье. Вас с Праволовым в суд? Какое дерзновенье!
Прямиков (Ябеда, Капнист): Да чем же страшен так он мне? Прошу сказать. Я, в армии служа, не мог соседей знать. По замирении я в отпуск отпросился; Лишь в дом — он на меня с процессом и взвалился, И тут-то я узнал уж не от одного, Что он злой ябедник, да только и всего.
Добров (Ябеда, Капнист): Да только и всего! Так этого и мало? Вы добрый человек, мне жаль, сударь, вас стало! Покойный ваш отец мне благодетель был, — Я милостей его отнюдь не позабыл: Я помню, что его хлеб-соль едал довольно. В сетях сих видеть вас мне, право, очень больно. Коль нужен в чем, готов для ваших я услуг.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Чувствительно тебя благодарю, мой друг! Я должен искренно теперь тебе признаться, Что я не знаю, как за дело мне приняться. Во-первых, мне скажи: чем так соперник мой Мне страшен?
Добров (Ябеда, Капнист): Господи! что за вопрос такой! Он ябедник: вот всё уж этим вам сказали. Но чтоб его, сударь, получше вы узнали, То я здесь коротко его вам очерчу: В делах, сударь, ему сам черт не по плечу. В Гражданской уж давно веду я протоколы, Так видны все его тут шашни и крамолы, Которы, зеркалу судебной правоты Представ, невинности явили в нем черты. А сверх того еще, глас божий — глас народа, Подлоги, грабежи, разбои разна рода, Фальшивы рядные, уступки, векселя. Там отмежевана вдруг выросла земля, Тут верхни мельницы все нижни потопили; Там двести десятин два борова изрыли, Здесь выморочных сел наследничек воскрес; Там, на гумне, его дремучий срублен лес; На брата иск за брань и за бесчестье взносит, А пожилых с того и за умерших просит; Там люди пойманы его на воровстве, Окраденным купцам сыскалися в родстве И брали то, что им лишь по наследству должно. Но всех его проказ пересказать не можно: Довольно и того, что вам слегка сказал. Притом как знает он всех стряпчих наповал! Как регламе́нт нагнуть, как вывернуть указы! Как все подьячески он ведает пролазы! Как забежать к судье, с которого крыльца, Кому бумажек пук, кому пуд сребреца, Шестерку проиграть, четверку где иль тройку, Как залучить кого в пирушку, на попойку; И, словом, дивное он знает ремесло Неправду мрачную так чистить, как стекло. Так вам возможно ли с сим молодцом тягаться?
Прямиков (Ябеда, Капнист): И подлинно, его мне должно опасаться. Но дело ведь мое так право, ясно так!..
Добров (Ябеда, Капнист): Как солнце ясно будь, то будет аки мрак.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Но на судей ужли не можно положиться? Хозяин здешний?..
Добров (Ябеда, Капнист): Ах! Боюсь проговориться, Но вы не скажете, не слышит нас никто. Извольте ж про себя, сударь, вы ведать то, Что дому господин, гражданский председатель, Есть сущей истины Иуда и предатель, Что и ошибкой он дел прямо не вершил, Что с кривды пошлиной карманы начинил, Что он законами лишь беззаконье удит И без наличного дово́да дел не судит. Однако хоть и сам всей пятерней берет, Но вящую его супруга дань дерет: Съестное, питьецо — пред нею нет чужаго, И только что твердит: даянье всяко благо.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Вот на! Возможно ль быть? А члены?
Добров (Ябеда, Капнист): Всё одно: У них всё на один салтык заведено. Один член вечно пьян, и протрезвленья нету, — Так тут какому быть уж путному совету? Товарищ же его до травли русаков Охотник страстный: с ним со сворой добрых псов И сшедшую с небес доехать правду можно.
Прямиков (Ябеда, Капнист): А заседатели?
Добров (Ябеда, Капнист): Когда сказать не ложно, В одном из них души хотя немножко знать; Так что ж? Лих та беда, что не горазд читать, Писать и поготовь, а на словах заика; И так, хотя б и рад, помеха лих велика; Другой себя к игре так страстно пристрастил, Что душу бы свою на карту посадил. В суде по чермному с ним фараон гуляет, И у журналов он углы лишь загибает.
Прямиков (Ябеда, Капнист): А прокурор? Ужли и он...
Добров (Ябеда, Капнист): О! прокурор, Чтоб в рифму мне сказать, существеннейший вор. Вот прямо в точности всевидящее око: Где плохо что лежит, там зетит он далеко. Не цапнет лишь того, чего не досягнет. За праведный донос, за ложный он берет, Щечит за пропуск дел, за голос, предложенья, За нерешение решимого сомненья, За поздний в суд приход, за пропущенный срок, И даже он дерет с колодников оброк.
Прямиков (Ябеда, Капнист): А о секретаре?..
Добров (Ябеда, Капнист): Дурак, кто слово тратит. Хоть гол будь, как ладонь, он что-нибудь да схватит. Указы знает все, как пальцев пять своих. Экстрактец сочинить без точек, запятых, Подчистить протокол, иль лист прибавить смело, Иль стибрить документ — его всё это дело; И с Праволовым он запазушны друзья. Он вам накаверзит, весьма уверен я. И дельцо, знать, к себе он прибрал по секрету, По крайности его в моем повытье нету.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Изрядно мне ты эту шайку описал! Какая сволочь!
Добров (Ябеда, Капнист): Я вам истину сказал, Но бога ради...
Прямиков (Ябеда, Капнист): Будь, пожалуй, будь спокоен. Но чем же мне начать? Я, право, так расстроен...
Добров (Ябеда, Капнист): Из слов, сударь, моих могли вы то понять, Что нечем тут начать, как тем, что дать и дать.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Изволь тебе, мой друг! Так, как знакомцу древню...
Добров (Ябеда, Капнист): Никак: благодарю. Давно бы я деревню Купил, когда б так брал, как многие берут, Впредь до решенья дел, за предлежащий труд. Таких неправедных нажитков я чуждаюсь; С женой, с детьми трудом и правдою питаюсь. А если правое чье дело верх берет И правый мне за труд в признательность дает, То, признаюсь, беру. Мне совесть не пеняет: Я принимаю дар, бездельник вынуждает. И не из прибыли я вам служить хотел, Я уж сказал, сударь, я вашу хлеб-соль ел.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Ну, как же ты, мой друг, совет мне предлагаешь, Которого ты сам исполнить не желаешь? Ты бедный человек, имеешь малый чин, Породы ты простой, не князь, не дворянин; Ты дому моему уже служил довольно, Но ты не взял, что я хотел дать добровольно. А мне советуешь, чтоб я пошел дарить, — Кого ж? Мне равного! Как может это быть! И как мне сметь его унизить, уничтожить!
Добров (Ябеда, Капнист): Не должно это вас, поверьте мне, тревожить. До рода, до чинов какая нужда тут? Давайте тем, сударь, которые берут. А чтоб предохранить их от уничтоженья, То придержитеся вы только умноженья: Чтоб чина пред другим вам не уничтожать, То по чинам лишь им извольте прибавлять.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Но оставляя их, о мне бы что сказали, Когда б меня одни лишь деньги оправдали? Не вправе ли тогда б и мой соперник был Сказать, что в кошельке я совесть задушил?
Добров (Ябеда, Капнист): Пусть врал бы он тогда, что на язык попало, Не переделалось тем дело бы нимало. И вы б сказать могли, что право в деле сем Вы были подкрепить должны не только тем, Что требовал закон, но и закона руки.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Нет, нет, не сроден я на эдакие штуки. Пускай подарками мой враг марает руки. Я мыслю, что мою тем правость помрачу, Когда я за нее монетой заплачу.
Добров (Ябеда, Капнист): Вы слишком песенку поете нам высоку, А на Руси твердят: не всяко лыко в строку.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Но я всё правдою привык, мой друг, строчить, Имений могут всех они меня лишить, Но не принудят ввек на подлость и пронырства.
Добров (Ябеда, Капнист): Что ж, вам от этого прибудет богатырства?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Честь.
Добров (Ябеда, Капнист): Честь, сударь, не в честь, как нечего с ней есть! Но надобно же вам подумать как ни есть...
Прямиков (Ябеда, Капнист): Я думаю, я прав.
Добров (Ябеда, Капнист): И неужель стоите Упрямо в том?..
Прямиков (Ябеда, Капнист): Стою.
Добров (Ябеда, Капнист): И им вы не дадите?
Прямиков (Ябеда, Капнист): Ни шелега не дам.
Добров (Ябеда, Капнист): Однако истец ваш, Я думаю, прислал тяжелый свой багаж И под фортецию суда подкоп уж роет.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Пусть.
Добров (Ябеда, Капнист): Ну, а как он залп из кошелька откроет, То праву вашему на воздухе гулять.
Прямиков (Ябеда, Капнист): Ну что ж? Хоть здесь они изволят сплутовать, То я наместнику на них подам прошенье.