xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кабанов (Гроза, Островский): Да мы об вас, маменька, денно и нощно бога молим, чтобы вам, маменька, бог дал здоровья и всякого благополучия и в делах успеху.
Кабанова (Гроза, Островский): Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе; у тебя жена молодая.
Кабанов (Гроза, Островский): Одно другому не мешает-с: жена само по себе, а к родительнице я само по себе почтение имею.
Кабанова (Гроза, Островский): Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю.
Кабанов (Гроза, Островский): Да для чего же мне менять-с? Я обеих люблю.
Кабанова (Гроза, Островский): Ну да, да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.
Кабанов (Гроза, Островский): Думайте как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем.
Кабанова (Гроза, Островский): Что ты сиротой-то прикидываешься! Что ты нюни-то распустил? Ну, какой ты муж? Посмотри ты на себя! Станет ли тебя жена бояться после этого?
Кабанов (Гроза, Островский): Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня любит.
Кабанова (Гроза, Островский): Как зачем бояться! Как зачем бояться! Да ты рехнулся, что ли? Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то, по крайней мере, не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.
Кабанов (Гроза, Островский): Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить!
Кабанова (Гроза, Островский): Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее, и не пригрозить?
Кабанов (Гроза, Островский): Да я, маменька...
Кабанова (Гроза, Островский): Хоть любовника заводи! А! И это, может быть, по-твоему, ничего? А! Ну, говори!
Кабанов (Гроза, Островский): Да, ей-богу, маменька...
Кабанова (Гроза, Островский): Дурак! Что с дураком и говорить! только грех один! Я домой иду.
Кабанов (Гроза, Островский): И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем.
Кабанова (Гроза, Островский): Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не дожидаться! Знаешь, я не люблю этого.
Кабанов (Гроза, Островский): Нет, маменька! Сохрани меня господи!
Кабанова (Гроза, Островский): То-то же!
Кабанов (Гроза, Островский): Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки! Вот жизнь-то моя какая!
Катерина (Гроза, Островский): Чем же я-то виновата?
Кабанов (Гроза, Островский): Кто ж виноват, я уж не знаю.
Варвара (Гроза, Островский): Где тебе знать!
Кабанов (Гроза, Островский): То все приставала: «Женись да женись, я хоть бы поглядела на тебя, на женатого»! А теперь поедом ест, проходу не дает — все за тебя.
Варвара (Гроза, Островский): Так нешто она виновата! Мать на нее нападает, и ты тоже. А еще говоришь, что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя.
Кабанов (Гроза, Островский): Толкуй тут! Что ж мне делать-то?
Варвара (Гроза, Островский): Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу, что у тебя и на уме-то.
Кабанов (Гроза, Островский): Ну, а что?
Варвара (Гроза, Островский): Известно что. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с ним. Что, не так, что ли?
Кабанов (Гроза, Островский): Угадала, брат.
Катерина (Гроза, Островский): Ты, Тиша, скорей приходи, а то маменька опять браниться станет.
Варвара (Гроза, Островский): Ты проворней, в самом деле, а то знаешь ведь!
Кабанов (Гроза, Островский): Уж как не знать!
Варвара (Гроза, Островский): Нам тоже не велика охота из-за тебя брань-то принимать.
Кабанов (Гроза, Островский): Я мигом. Подождите!
Катерина (Гроза, Островский): Так ты, Варя, жалеешь меня?
Варвара (Гроза, Островский): Разумеется, жалко.
Катерина (Гроза, Островский): Так ты, стало быть, любишь меня?
Варвара (Гроза, Островский): За что ж мне тебя не любить-то!
Катерина (Гроза, Островский): Ну, спасибо тебе! Ты милая такая, я сама тебя люблю до смерти. Знаешь, мне что в голову пришло?
Варвара (Гроза, Островский): Что?
Катерина (Гроза, Островский): Отчего люди не летают!
Варвара (Гроза, Островский): Я не понимаю, что ты говоришь.
Катерина (Гроза, Островский): Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?
Варвара (Гроза, Островский): Что ты выдумываешь-то?
Катерина (Гроза, Островский): Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем.
Варвара (Гроза, Островский): Ты думаешь, я не вижу?
Катерина (Гроза, Островский): Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собою водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы — у нас полон дом был странниц да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было!
Варвара (Гроза, Островский): Да ведь и у нас то же самое.
Катерина (Гроза, Островский): Да здесь все как будто из-под неволи. И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду, и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается! А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облака, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила — не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то будто я летаю, так и летаю по воздуху. И теперь иногда снится, да редко, да и не то.
Варвара (Гроза, Островский): А что же?
Катерина (Гроза, Островский): Я умру скоро.
Варвара (Гроза, Островский): Полно, что ты!
Катерина (Гроза, Островский): Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что-то со мной недоброе делается, чудо какое-то. Никогда со мной этого не было. Что-то во мне такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или... уж и не знаю.
Варвара (Гроза, Островский): Что же с тобой такое?
Катерина (Гроза, Островский): А вот что, Варя, быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за что.
Варвара (Гроза, Островский): Что с тобой? Здорова ли ты?
Катерина (Гроза, Островский): Здорова... Лучше бы я больна была, а то нехорошо. Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану — мыслей никак не соберу, молиться — не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про такие дела нехорошие. И то мне представляется, что мне самое себя совестно сделается. Что со мной? Перед бедой перед какой-нибудь это! Ночью, Варя, не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно голубит меня, точно голубь воркует. Уж не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы; а точно меня кто-то обнимает так горячо-горячо, и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду...
Варвара (Гроза, Островский): Ну?
Катерина (Гроза, Островский): Да что же это я говорю тебе: ты — девушка.
Варвара (Гроза, Островский): Говори! Я хуже тебя.
Катерина (Гроза, Островский): Ну, что ж мне говорить? Стыдно мне.
Варвара (Гроза, Островский): Говори, нужды нет!
Катерина (Гроза, Островский): Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись...
Варвара (Гроза, Островский): Только не с мужем.
Катерина (Гроза, Островский): А ты почем знаешь?
Варвара (Гроза, Островский): Еще бы не знать!..
Катерина (Гроза, Островский): Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала, чего уж я над собой не делала! Не уйти мне от этого греха. Никуда не уйти. Ведь это нехорошо, ведь это страшный грех, Варенька, что я другова люблю?
Варвара (Гроза, Островский): Что мне тебя судить! У меня свои грехи есть.
Катерина (Гроза, Островский): Что же мне делать! Сил моих не хватает. Куда мне деваться; я от тоски что-нибудь сделаю над собой!
Варвара (Гроза, Островский): Что ты! Что с тобой! Вот погоди, завтра братец уедет, подумаем; может быть, и видеться можно будет.
Катерина (Гроза, Островский): Нет, нет, не надо! Что ты! Что ты! Сохрани господи!
Варвара (Гроза, Островский): Чего ты так испугалась?
Катерина (Гроза, Островский): Если я с ним хоть раз увижусь, я убегу из дому, я уж не пойду домой ни за что на свете.
Варвара (Гроза, Островский): А вот погоди, там увидим.
Катерина (Гроза, Островский): Нет, нет, и не говори мне, я и слушать не хочу!
Варвара (Гроза, Островский): А что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют, что ль, тебя! Как же, дожидайся. Так какая ж неволя себя мучить-то!
Барыня (Гроза, Островский): Что, красавицы? Что тут делаете? Молодцов поджидаете, кавалеров? Вам весело? Весело? Красота-то ваша вас радует? Вот красота-то куда ведет. Вот, вот, в самый омут! Что смеетесь! Не радуйтесь! Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой! Вон, вон куда красота-то ведет!
Катерина (Гроза, Островский): Ах, как она меня испугала! я дрожу вся, точно она пророчит мне что-нибудь.
Варвара (Гроза, Островский): На свою бы тебе голову, старая карга!
Катерина (Гроза, Островский): Что она сказала такое, а? Что она сказала?
Варвара (Гроза, Островский): Вздор все. Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, — грозит на них палкой да кричит «Все гореть в огне будете!»
Катерина (Гроза, Островский): Ах, ах, перестань! У меня сердце упало.
Варвара (Гроза, Островский): Есть чего бояться! Дура старая...
Катерина (Гроза, Островский): Боюсь, до смерти боюсь! Все она мне в глазах мерещится.
Варвара (Гроза, Островский): Что это братец нейдет, вон, никак, гроза заходит.
Катерина (Гроза, Островский): Гроза! Побежим домой! Поскорее!
Варвара (Гроза, Островский): Что ты, с ума, что ли, сошла! Как же ты без братца-то домой покажешься?
Катерина (Гроза, Островский): Нет, домой, домой! Бог с ним!
Варвара (Гроза, Островский): Да что ты уж очень боишься: еще далеко гроза-то.
Катерина (Гроза, Островский): А коли далеко, так, пожалуй, подождем немного; а право бы, лучше идти. Пойдем лучше!
Варвара (Гроза, Островский): Да ведь уж коли чему быть, так и дома не спрячешься.
Катерина (Гроза, Островский): Да все-таки лучше, все покойнее; дома-то я к образам да богу молиться!
Варвара (Гроза, Островский): Я и не знала, что ты так грозы боишься. Я вот не боюсь.
Катерина (Гроза, Островский): Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот что страшно. Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить! Ах!
Варвара (Гроза, Островский): Вот братец идет. Беги скорей!
Катерина (Гроза, Островский): Ах! Скорей, скорей!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я тиха, скромна, уединенна, Целый день сижу одна. И сижу обнакновенно Близ камина у огня. Я тиха, скромна, уединенна, Целый день сижу одна и т. д.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Знаешь что, Оленька, я хочу тут к окну-то занавеску повесить. Оно, конечно, красота небольшая, а вес как будто лучше.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я так думаю, что не к чему.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А к тому, что прохожие всё заглядывают.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ж, вы боитесь, что сглазят нас с вами?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сглазить-то не сглазят, да ты-то все у меня повесничаешь.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот что! Скажите пожалуйста!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, толкуй тут себе, а я все вижу.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же такое вы видите? Скажите, очень интересно будет послушать.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А ты бы вот меньше тарантила! А то не дашь матери рта разинуть, на каждое слово десять резонтов найдешь. Ты только знай, что от меня ничего не скроется.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Тем для вас больше чести: означает, что вы проницательная женщина.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да уж конечно.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А коли вы проницательны, так, значит, вы знаете моих обожателев.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Разумеется, знаю.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А вот ошиблись: у меня их нет!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты мне зубы-то не заговаривай.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, скажите, коли знаете!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Екзамент, что ли, ты мне хочешь делать? Сказано, что знаю, вот ты и мотай себе теперь на ус. Ты думаешь обмануть мать -- нет, шалишь: будь ты вдесятеро умней, и то не обманешь.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Коли вы чувствуете себя, что вы так длинновидны, пускай это при вас и останется.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да-с, длинновидны-с; потому что вам доверия сделать нельзя-с.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Отчего вы так воображаете обо мне, что мне нельзя сделать доверия?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Потому что все вы баловницы, вот почему; а особенно которые из магазина. Вот ты долго ли в магазине-то пожила, а прыти-то в тебе сколько прибыло!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Когда вы так гнушаетесь магазином, отдали бы меня в пансион.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): В какой это пансион? Из каких это доходов? Да я так думаю, что тебе это и не к лицу, нос короток! Пожалуй, сказали бы: залетела ворона в высоки хоромы.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не хуже бы других были, не беспокойтесь. Ну, да уж теперь тосковать об этом поздно.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, вот, сударыня, я было и забыла! Позвольте-ка вас спросить: какого вы это чиновника приучили мимо окон шляться?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Никого я не приучала, а и запретить, чтобы по нашей улице не ходили, тоже никому нельзя. Никто нашего запрету не послушает.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ты мне толкуешь! И без тебя я знаю, что запретить никому нельзя. Жильцы-то вон что говорят: что как он пройдет, ты накинешь что-нибудь на плечи да и потреплешься за ним.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Кому это нужно за мной наблюдать, я удивляюсь!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А ты думала перехитрить всех? Нет, уж нынче никого не обманешь. Скажи ты мне, сударыня, с чего это ты выдумала шашни-то заводить?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какие шашни?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да такие же. Ты у меня смотри, я ведь гляжу-гляжу да примусь по-своему.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же вы со мной сделаете?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Убью до смерти.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж будто и убьете?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Убью, своими руками убью. Лучше ты не живи на свете, чем страмить меня на старости лет.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не убьете, пожалеете.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, уж пощады не жди. Да я и не знаю, что с тобой сделаю, так, кажется, пополам и разорву.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот страсти какие!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты меня не серди, я с тобой не шутя говорю.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я думала, что вы шутите.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нисколько таки не шучу, и не думала шутить.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так неужели же в самом деле вы верите нашим жильцам?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как не верить-то, когда все говорят?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот прекрасно! Как же вы обо мне понимаете, после этого? Что же я такое, по-вашему? Всякий меня может поманить с улицы, а я так и пойду?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нешто я тебе такими словами говорила?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, позвольте! Коли вы считаете, что я такого неосновательного поведения, зачем же вы живете со мной вместе? Для чего вам себя страмить? Я себе везде место найду, меня во всякий магазин с радостью возьмут.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ты еще выдумываешь-то! Пущу я тебя в магазин, как же!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Однако вы мне столько обидного наговорили, что ни одна девушка не может перенесть этого.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты, видно, не любишь, когда тебе дело-то говорят.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какое дело? Нешто вы сами видели? Когда сами увидите, тогда и говорите; а до тех пор нечего вам толковать да казни разные придумывать.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): То-то уж я и вижу, что ты губы надула. Ну, извините-с , что об такой особе да смели подумать. Извините-с! Пардон, мадмуазель!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нечего извиняться-то! Вы всегда сначала обидите, а потом и извиняетесь.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Больно уж ты что-то обидчива стала! Ну, да хороню, изволь, больше не буду об этом говорить. Теперь довольны вы?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Даже очень довольна-с.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Только все-таки помни ты, что ежели я замечу...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так убьете. Я уж слышала.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, и убью.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, хорошо, так и будем ожидать. Ну, радуйтесь! Теперь вам новостей на неделю будет.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А что?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пульхерия Андревна идет.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это наш телеграф; нам газет не нужно получать. А ведь и достается ей, бедной, за сплетни; ну, да благо невзыскательна; поругают, прогонят: она опять придет как ни в чем не бывала! Уж я сколько раз гоняла, а вот все идет.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Здравствуйте, здравствуйте! Сейчас нашу трактирщицу встретила, идет такая разряженная, платье новое. Я таки довольно долго ей вслед посмотрела. К чему, думаю, к чему!.. Муж-то вон уж задолжал много, говорят. Ну, как поживаете? Иду мимо, думаю: как не зайти? ну и зашла.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Садитесь! Что новенького?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какие у нас новости, в нашей глуши! С тоски пропадешь; словечка перемолвить не с кем.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж вам еще новостей не знать, так кому же! Знакомство у вас большое.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да помилуйте, какое знакомство? Народ все грубый, обращения никакого не знает; не то чтобы что-нибудь любопытное сказать, а норовят всё, как бы тебя обидеть, особенно купечество. Я даже со многими перессорилась теперь за их обращение. Вот хотя бы сейчас; зашла я к соседям, они приданое шьют, старшую дочь выдают. Отдают-то за лавочника, а приданое сделали графское, ну смех, да и только. Вот, говорю: "Не родись умен, не родись пригож, а родись счастлив; с нечесаной-то бородой да какое приданое возьмет". Так кабы вы посмотрели, как они все накинулись на меня, а особенно старуха, -- она у них пренасмешница и преругательнииа, да еще какую-то злобу к нашему благородному сословию имеет. Уж чего-чего она не прибрала! Да все в насмешку, словами непристойными, да все с рифмой. Я просто со стыда сгорела, насилу выкатилась. Знаете сами, я не люблю, когда со мной дурно обращаются; я хочу себя поддержать, как прилично благородной даме. А если мне позволить всякому наступить мне на ногу, я должна буду тогда свое звание уронить.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, конечно, что за оказия ронять себя!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я вам скажу, что во мне гордости даже очень много. Я и в порок этого себе не ставлю, потому что моя гордость благородная. Против себе равных у меня нет гордости, а против таких людей, которые, при всем их необразовании, превозносятся своим богатством, я всегда стараюсь показать, что я много выше их.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Супруг ваш здоров ли?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах, помилуйте, что ему делается! Деревянный человек, сами знаете, чувств не имеет; значит, что же его может тревожить в жизни? Только толстеет. Наградил бог муженьком, уж нечего сказать!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, вам грех на мужа жаловаться, он у вас добышник хороший.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Оно так, Татьяна Никоновна, только он по характеру мне совсем не пара; у меня характер легкий, увлекательный, а он сидит точно бирюк, ни до чего ему дела нет. А все-таки мы живем не хуже людей. Возьмемте хоть соседей: у Крутолобых через день драка. У Кумашниковых в неделю раз, уж это положенное.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сохрани господи!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): У нас хоть по крайней мере этого нет. А у Чепчуговых вчера история-то вышла: мне кухарка их сегодня на рынке сказывала,-- вот так уж комедия!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же такое?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сила-то, что ли, у ней не берет, так она какую же штуку придумала: взяла да мужу вареньем и лицо и бороду и вымазала. Насилу отмыли. Ну, скажите, на что это похоже!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Хорошего немного.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот так-то нынче жены-то с мужьями живут, Татьяна Никоновна, а всё люди женятся. Да еще на ком женятся-то! Норовят всё выше себя взять. Вот сейчас была я у Васютиных.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): У каких это Васютиных?