xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пришла да села, как квашня.
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): О, о, о, ох! Ах, премудрость!
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Привел Господь, дожили!
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что вы бельмы-то выпучили?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень рады, что сподобились видеть тебя.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ох, сподобились!
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все сподобились.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ждем! что скажешь, мати Манефа.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ждем! ждали в сапогах, а приехали в лаптях.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Батюшки, батюшки! Запоминайте, запоминайте хорошенько!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я хотела спросить тебя...
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не спрашивай, вперед знаю. Знайка бежит, а незнайка лежит. Девкой меньше, так бабой больше.
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так, так, так!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нам человека-то знать нужно. Не скажешь ли чего рабе Марии? Может быть, во сне или в видении тебе...
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Было видение, было. Идет Егор с высоких гор.
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Скажите! Егор!
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ведь и Курчаев Егор.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Погоди. Кто же он такой?
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А я почем знаю? Увидишь, так узнаешь!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Когда же мы его увидим?
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Желанный гость зову не ждет.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Замечайте! Замечайте!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ты нам хоть приметы скажи.
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Первое дело: надо спросить, волосом каков. Всегда так спрашивают, как это вы не знаете!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, уж ты молчи! Волосом каков?
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): К кому бедокур, а к вам белокур.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Белокурый. Ведь и Курчаев белокурый. Может быть, он.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да ведь ты слышала — видение было. Разве может гусар благочестивым людям в видениях являться? Какая ты легкомысленная!
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, даже удивительно! И по картам выходит Егор.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что ты мелешь! Как ты по картам имя увидала?
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тьфу ты! Обмолвилась. Язык-то наш... то есть белокурый по картам-то.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тебе все известно, а мы грешные люди, мы в сомнении. Егоров много и белокурых тоже довольно.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Чуж чуженин далеко, а суженый у ворот.
Турусина и прочие (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): У ворот?
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сряжайтеся, сбирайтеся, гости будут.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Когда?
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В сей час, в сей миг. Приехали с орехами.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нил Федосеич Мамаев.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Один?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): С ними молодой барин, такой белокурый.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах! Будем ли мы живы?
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не во сне ли мы все это видели?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Проси! Ну, Машенька, услышаны мои молитвы!
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это так необыкновенно, ma tante, я вся дрожу.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поди, успокойся, друг мой: ты после выйдешь.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Конец — всему делу венец.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Возьмите ее под руки, да чаю ей, чаю.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто пьет чай, тот отчаянный.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, чего только ей угодно.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Одним бы глазком взглянуть.
2-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Умрешь, таких чудес не увидишь.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Софья Игнатьевна, позвольте представить вам моего племянника, Егора Дмитриевича Глумова.
Приживалки (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, Егор! Ах, белокурый!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Полюбите его.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благодарю вас! Я полюблю его, как родного сына.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Герр профессор изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы собрались вот в этой гостиной к часу дня. Без четверти час. Хочет о чем-то поведать миру.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вероятно, какое-нибудь дело.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Никаких у него нет дел. Пишет чепуху, брюзжит и ревнует, больше ничего.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Дядя!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ну, ну, виноват. Полюбуйтесь: ходит и от лени шатается. Очень мило! Очень!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы целый день жужжите, всё жужжите – как не надоест! Я умираю от скуки, не знаю, что мне делать.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Мало ли дела? Только бы захотела.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Например?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Хозяйством занимайся, учи, лечи. Мало ли? Вот когда тебя и папы здесь не было, мы с дядей Ваней сами ездили на базар мукой торговать.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Не умею. Да и неинтересно. Это только в идейных романах учат и лечат мужиков, а как я, ни с того, ни с сего, возьму вдруг и пойду их лечить или учить?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): А вот я так не понимаю, как это не идти и не учить. Погоди, и ты привыкнешь. Не скучай, родная. Ты скучаешь, не находишь себе места, а скука и праздность заразительны. Смотри: дядя Ваня ничего не делает и только ходит за тобою, как тень, я оставила свои дела и прибежала к тебе, чтобы поговорить. Обленилась, не могу! Доктор Михаил Львович прежде бывал у нас очень редко, раз в месяц, упросить его было трудно, а теперь он ездит сюда каждый день, бросил и свои леса и медицину. Ты колдунья, должно быть.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Что томитесь? Ну, дорогая моя, роскошь, будьте умницей! В ваших жилах течет русалочья кровь, будьте же русалкой! Дайте себе волю хоть раз в жизни, влюбитесь поскорее в какого-нибудь водяного по самые уши – и бултых с головой в омут, чтобы герр профессор и все мы только руками развели!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Оставьте меня в покое! Как это жестоко!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ну, ну, моя радость, простите... Извиняюсь. Мир.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): У ангела не хватило бы терпения, согласитесь.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): В знак мира и согласия я принесу сейчас букет роз; еще утром для вас приготовил... Осенние розы – прелестные, грустные розы...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Осенние розы – прелестные, грустные розы...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вот уже и сентябрь. Как-то мы проживем здесь зиму! Где доктор?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): В комнате у дяди Вани. Что-то пишет. Я рада, что дядя Ваня ушел, мне нужно поговорить с тобою.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): О чем?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): О чем?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ну, полно, полно... Полно.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Я некрасива.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): У тебя прекрасные волосы.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нет! Нет! Когда женщина некрасива, то ей говорят: «у вас прекрасные глаза, у вас прекрасные волосы»... Я его люблю уже шесть лет, люблю больше, чем свою мать; я каждую минуту слышу его, чувствую пожатие его руки; и я смотрю на дверь, жду, мне все кажется, что он сейчас войдет. И вот, ты видишь, я все прихожу к тебе, чтобы поговорить о нем. Теперь он бывает здесь каждый день, но не смотрит на меня, не видит... Это такое страдание! У меня нет никакой надежды, нет, нет! О, боже, пошли мне силы... Я всю ночь молилась... Я часто подхожу к нему, сама заговариваю с ним, смотрю ему в глаза... У меня уже нет гордости, нет сил владеть собою... Не удержалась и вчера призналась дяде Ване, что люблю... И вся прислуга знает, что я его люблю. Все знают.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): А он?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нет. Он меня не замечает.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Странный он человек... Знаешь что? Позволь, я поговорю с ним... Я осторожно, намеками... Право, до каких же пор быть в неизвестности... Позволь! И прекрасно. Любит или не любит – это не трудно узнать. Ты не смущайся, голубка, не беспокойся – я допрошу его осторожно, он и не заметит. Нам только узнать: да или нет? Если нет, то пусть не бывает здесь. Так? Легче, когда не видишь. Откладывать в долгий ящик не будем, допросим его теперь же. Он собирался показать мне какие-то чертежи... Поди скажи, что я желаю его видеть.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ты мне скажешь всю правду?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Да, конечно. Мне кажется, что правда, какая бы она ни была, все-таки не так страшна, как неизвестность. Положись на меня, голубка.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Да, да... Я скажу, что ты хочешь видеть его чертежи... Нет, неизвестность лучше... Все-таки надежда...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Что ты?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ничего.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Нет ничего хуже, когда знаешь чужую тайну и не можешь помочь. Он не влюблен в нее – это ясно, но отчего бы ему не жениться на ней? Она не красива, но для деревенского доктора, в его годы, это была бы прекрасная жена. Умница, такая добрая, чистая... Нет, это не то, не то... Я понимаю эту бедную девочку. Среди отчаянной скуки, когда вместо людей кругом бродят какие-то серые пятна, слышатся одни пошлости, когда только и знают, что едят, пьют, спят, иногда приезжает он, не похожий на других, красивый, интересный, увлекательный, точно среди потемок восходит месяц ясный... Поддаться обаянию такого человека, забыться... Кажется, я сама увлеклась немножко. Да, мне без него скучно, я вот улыбаюсь, когда думаю о нем... Этот дядя Ваня говорит, будто в моих жилах течет русалочья кровь. «Дайте себе волю хоть раз в жизни»... Что ж? Может быть, так и нужно... Улететь бы вольною птицей от всех вас, от ваших сонных физиономий, от разговоров, забыть, что все вы существуете на свете... Но я труслива, застенчива... Меня замучит совесть... Вот он бывает здесь каждый день, я угадываю, зачем он здесь, и уже чувствую себя виноватою, готова пасть перед Соней на колени, извиняться, плакать...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Добрый день! Вы хотели видеть мою живопись?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вчера вы обещали показать мне свои работы... Вы свободны?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): О, конечно. Вы где родились?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): В Петербурге.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): А получили образование?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): В консерватории.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Для вас, пожалуй, это неинтересно.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Почему? Я, правда, деревни не знаю, но я много читала.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Здесь в доме есть мой собственный стол... В комнате у Ивана Петровича. Когда я утомлюсь совершенно, до полного отупения, то все бросаю и бегу сюда, и вот забавляюсь этой штукой час-другой... Иван Петрович и Софья Александровна щелкают на счетах, а я сижу подле них за своим столом и мажу – и мне тепло, покойно, и сверчок кричит. Но это удовольствие я позволяю себе не часто, раз в месяц... Теперь смотрите сюда. Картина нашего уезда, каким он был 50 лет назад. Темно- и светло-зеленая краска означает леса; половина всей площади занята лесом. Где по зелени положена красная сетка, там водились лоси, козы... Я показываю тут и флору, и фауну. На этом озере жили лебеди, гуси, утки, и, как говорят старики, птицы всякой была сила, видимо-невидимо: носилась она тучей. Кроме сел и деревень, видите, там и сям разбросаны разные выселки, хуторочки, раскольничьи скиты, водяные мельницы... Рогатого скота и лошадей было много. По голубой краске видно. Например, в этой волости голубая краска легла густо; тут были целые табуны, и на каждый двор приходилось по три лошади. Теперь посмотрим ниже. То, что было 25 лет назад. Тут уж под лесом только одна треть всей площади. Коз уже нет, но лоси есть. Зеленая и голубая краски уже бледнее. И так далее, и так далее. Переходим к третьей части: картина уезда в настоящем. Зеленая краска лежит кое-где, но не сплошь, а пятнами; исчезли и лоси, и лебеди, и глухари... От прежних выселков, хуторков, скитов, мельниц и следа нет. В общем, картина постепенного и несомненного вырождения, которому, по-видимому, остается еще каких-нибудь 10–15 лет, чтобы стать полным. Вы скажете, что тут культурные влияния, что старая жизнь естественно должна была уступить место новой. Да, я понимаю, если бы на месте этих истребленных лесов пролегли шоссе, железные дороги, если бы тут были заводы, фабрики, школы, – народ стал бы здоровее, богаче, умнее, но ведь тут ничего подобного! В уезде, те же болота, комары, то же бездорожье, нищета, тиф, дифтерит, пожары... Тут мы имеем дело с вырождением вследствие непосильной борьбы за существование; эта вырождение от косности, от невежества, от полнейшего отсутствия самосознания, когда озябший, голодный, больной человек, чтобы спасти остатки жизни, чтобы сберечь своих детей, инстинктивно, бессознательно хватается за все, чем только можно утолить голод, согреться, разрушает все, не думая о завтрашнем дне... Разрушено уже почти все, но взамен не создано еще ничего. Я по лицу вижу, что это вам неинтересно.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Но я в этом так мало понимаю...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): И понимать тут нечего, просто неинтересно.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Откровенно говоря, мысли мои не тем заняты. Простите. Мне нужно сделать вам маленький допрос, и я смущена, не знаю, как начать.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Допрос?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Да, допрос, но... довольно невинный. Сядем! Дело касается одной молодой особы. Мы будем говорить, как честные люди, как приятели, без обиняков. Поговорим и забудем, о чем была речь. Да?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Да.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Дело касается моей падчерицы Сони. Она вам нравится?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Да, я ее уважаю.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Она вам нравится, как женщина?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Еще два-три слова – и конец. Вы ничего не замечали?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Ничего.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы не любите ее, по глазам вижу... Она страдает... Поймите это и... перестаньте бывать здесь.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Время мое уже ушло... Да и некогда... Когда мне?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Фу, какой неприятный разговор! Я так волнуюсь, точно протащила на себе тысячу пудов. Ну, слава богу, кончили. Забудем, будто не говорили вовсе, и... и уезжайте. Вы умный человек, поймете... Я даже красная вся стала.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Если бы вы сказали месяц-два назад, то я, пожалуй, еще подумал бы, но теперь... А если она страдает, то, конечно... Только одного не понимаю: зачем вам понадобился этот допрос? Вы – хитрая!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Что это значит?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Хитрая! Положим, Соня страдает, я охотно допускаю, но к чему этот ваш допрос? Позвольте, не делайте удивленного лица, вы отлично знаете, зачем я бываю здесь каждый день... Зачем и ради кого бываю, это вы отлично знаете. Хищница милая, не смотрите на меня так, я старый воробей...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Хищница? Ничего не понимаю.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Красивый, пушистый хорек... Вам нужны жертвы! Вот я уже целый месяц ничего не делаю, бросил все, жадно ищу вас – и это вам ужасно нравится, ужасно... Ну, что ж? Я побежден, вы это знали и без допроса. Покоряюсь. Нате, ешьте!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы с ума сошли!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Вы застенчивы...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): О, я лучше и выше, чем вы думаете! Клянусь вам!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Я сегодня уеду, бывать здесь не буду, но... где мы будем видеться? Говорите скорее: где? Сюда могут войти, говорите скорее... Какая чудная, роскошная... Один поцелуй... Мне поцеловать только ваши ароматные волосы...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Клянусь вам...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Зачем клясться? Не надо клясться. Не надо лишних слов... О, какая красивая! Какие руки!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Но довольно, наконец... уходите... Вы забылись.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Говорите же, говорите, где мы завтра увидимся? Ты видишь, это неизбежно, нам надо видеться.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Пощадите... оставьте меня... Нет!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Приезжай завтра в лесничество... часам к двум... Да? Да? Ты приедешь?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Пустите! Это ужасно.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ничего... Да... Ничего...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Сегодня, многоуважаемый Иван Петрович, погода недурна. Утром было пасмурно, словно как бы на дождь, а теперь солнце. Говоря по совести, осень выдалась прекрасная... и озими ничего себе. Вот только что: дни коротки стали...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы постараетесь, вы употребите все ваше влияние, чтобы я и муж уехали отсюда сегодня же! Слышите? Сегодня же!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): А? Ну, да... хорошо... Я, Hélène, все видел, все...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Слышите? Я должна уехать отсюда сегодня же!
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Я сам, ваше превосходительство, что-то не совсем здоров. Вот уже два дня хвораю. Голова что-то того...
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Где же остальные? Не люблю я этого дома. Какой-то лабиринт. Двадцать шесть громадных комнат, разбредутся все, и никого никогда не найдешь. Пригласите сюда Марью Васильевну и Елену Андреевну!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Я здесь.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Прошу, господа, садиться.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что он сказал?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): После.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ты дрожишь? Ты взволнована? Я понимаю... Он сказал, что уже больше не будет бывать здесь... Да? Скажи: да?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): С нездоровьем еще можно мириться, куда ни шло, но чего я не могу переварить, так это строя деревенской жизни. У меня такое чувство, как будто я с земли свалился на какую-то чужую планету. Садитесь, господа, прошу вас. Соня! Соня! Не слышит. И ты, няня, садись. Прошу, господа. Повесьте, так сказать, ваши уши на гвоздь внимания.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Я, быть может, не нужен? Могу уйти?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Нет, ты здесь нужнее всех.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Что вам от меня угодно?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Вам... Что же ты сердишься? Если я в чем виноват перед тобою, то извини, пожалуйста.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Оставь этот тон. Приступим к делу... Что тебе нужно?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Вот и maman. Я начинаю, господа. foot всех ожидает одна ночь (лат.). Я пригласил вас, господа, чтобы объявить вам, что к нам едет ревизор. Впрочем, шутки в сторону. Дело серьезное. Я, господа, собрал вас, чтобы попросить у вас помощи и совета, и, зная всегдашнюю вашу любезность, надеюсь, что получу их. Человек я ученый, книжный и всегда был чужд практической жизни. Обойтись без указаний сведущих людей я не могу и прошу тебя, Иван Петрович, вот вас, Илья Ильич, вас, maman... Дело в том, что manet omnes una nox, то есть все мы под богом ходим; я стар, болен и потому нахожу своевременным регулировать свои имущественные отношения постольку, поскольку они касаются моей семьи. Жизнь моя уже кончена, о себе я не думаю, но у меня молодая жена, дочь-девушка. Продолжать жить в деревне мне невозможно. Мы для деревни не созданы. Жить же в городе на те средства, какие мы получаем от этого имения, невозможно. Если продать, положим, лес, то это мера экстраординарная, которою нельзя пользоваться ежегодно. Нужно изыскать такие меры, которые гарантировали бы нам постоянную, более или менее определенную цифру дохода. Я придумал одну такую меру и имею честь предложить ее на ваше обсуждение. Минуя детали, изложу ее в общих чертах. Наше имение дает в среднем размере не более двух процентов. Я предлагаю продать его. Если вырученные деньги мы обратим в процентные бумаги, то будем получать от четырех до пяти процентов, и я думаю, что будет даже излишек в несколько тысяч, который нам позволит купить в Финляндии небольшую дачу.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Постой... Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что ты сказал.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой останется, купить дачу в Финляндии.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Не Финляндия... Ты еще что-то другое сказал.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Я предлагаю продать имение.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Вот это самое. Ты продашь имение, превосходно, богатая идея... А куда прикажешь деваться мне со старухой-матерью и вот с Соней?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Постой. Очевидно, до сих пор у меня не было ни капли здравого смысла. До сих пор я имел глупость думать, что это имение принадлежит Соне. Мой покойный отец купил это имение в приданое для моей сестры. До сих пор я был наивен, понимал законы не по-турецки и думал, что имение от сестры перешло к Соне.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Да, имение принадлежит Соне. Кто спорит? Без согласия Сони я не решусь продать его. К тому же я предполагаю сделать это для блага Сони.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Это непостижимо, непостижимо! Или я с ума сошел, или... или...
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает, что хорошо и что дурно.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Нет, дайте мне воды. Говорите что хотите, что хотите!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что мой проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Я, ваше превосходительство, питаю к науке не только благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича жены брат, может, изволите знать, Константин Трофимович Лакедемонов, был магистром...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Постой, Вафля, мы о деле... Погоди, после... Вот спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Ах, зачем мне спрашивать? К чему?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто пять тысяч. Отец уплатил только семьдесят и осталось долгу двадцать пять тысяч. Теперь слушайте... Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет работал, как вол, и выплатил весь долг...
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Я жалею, что начал этот разговор.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Имение чисто от долгов и не расстроено только благодаря моим личным усилиям. И вот, когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Я не понимаю, чего ты добиваешься!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Двадцать пять лет я управлял этим имением, работал, высылал тебе деньги, как самый добросовестный приказчик, и за все время ты ни разу не поблагодарил меня. Все время – и в молодости, и теперь – я получал от тебя жалованья пятьсот рублей в год – нищенские деньги! – и ты ни разу не догадался прибавить мне хоть один рубль!