xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Вот и еще молодец! Приходи, Яшенька, ужо к нам наверх с девушками песни попеть, ты ведь мастер, да гитару захвати.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Хорошо-с, это нам не в труд, а еще, можно сказать, в удовольствие-с.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Ну, прощайте. Пойти соснуть полчасика.
Гуслин и Митя (Бедность не порок, Островский): Прощайте-с.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Что народу было на катанье!.. И ваши были. Что ж ты не был?
Митя (Бедность не порок, Островский): Да что, Яша, обуяла меня тоска-кручина.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Что за тоска? Об чем тебе тужить-то?
Митя (Бедность не порок, Островский): Как же не тужить-то? Вдруг в голову взойдут такие мысли: что я такое за человек на свете есть? Теперь родительница у меня в старости и бедности находится, ее должен содержать, а чем? Жалованье маленькое, от Гордея Карпыча все обида да брань, да все бедностью попрекает, точно я виноват... а жалованья не прибавляет. Поискать бы другого места, да где его найдешь без знакомства-то. Да, признаться сказать, я к другому-то месту и не пойду.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Отчего же не пойдешь? Вот у Разлюляевых жить хорошо — люди богатые и добрые.
Митя (Бедность не порок, Островский): Нет, Яша, не рука! Уж буду все терпеть от Гордея Карпыча, бедствовать буду, а не пойду. Такая моя планида!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Отчего же так?
Митя (Бедность не порок, Островский): Так, уж есть тому делу причина. Есть, Яша, у меня еще горе, да никто того горя не знает. Никому я про свое горе не сказывал.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Скажи мне.
Митя (Бедность не порок, Островский): Зачем!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Да скажи, что за важность!
Митя (Бедность не порок, Островский): Говори не говори, ведь не поможешь!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): А почем знать?
Митя (Бедность не порок, Островский): Никто мне не поможет. Пропала моя голова! Полюбилась мне больно Любовь Гордеевна.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Что ты, Митя?! Да как же это?
Митя (Бедность не порок, Островский): Да вот как никак, а уж сделалось.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Лучше, Митя, из головы выкинь. Этому делу никогда не бывать, да и не ра̀живаться.
Митя (Бедность не порок, Островский): Знамши я все это, не могу своего сердца сообразить. «Любить друга можно, нельзя позабыть!..» «Полюбил я красну девицу пуще роду, пуще племени!.. Злые люди не велят, велят бросить, перестать!»
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Да и то надоть бросить. Вот Анна Ивановна мне и ровня: у ней пусто, у меня ничего, да и то дяденька не велит жениться. А тебе и думать нечего. А то заберешь в голову, потом еще тяжельше будет.
Митя (Бедность не порок, Островский): Что на свете прежестоко? — Прежестока есть любовь!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Читал, а что?
Митя (Бедность не порок, Островский): Как он описывал все эти чувства!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): В точности описывал.
Митя (Бедность не порок, Островский): Уж именно что в точности. Яша!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Что?
Митя (Бедность не порок, Островский): Я сам песню сочинил.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Ты?
Митя (Бедность не порок, Островский): Да.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Давай голос подберем, да и будем петь.
Митя (Бедность не порок, Островский): Хорошо. На, вот. А я попишу немного — дело есть: неравно Гордей Карпыч спросит.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Здравствуйте, братцы!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Эко, дурак! На что это ты гармонию-то купил?
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Известно на что — играть. Вот так...
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Ну уж, важная музыка... нечего сказать! Брось, говорят тебе.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Одна гора высока, А другая низка; Одна мила далека, А другая близка.
Митя (Бедность не порок, Островский): Дело есть.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Митя, а Митя, а я гуляю, брат... право слово, гуляю. Ух, ходи!.. Митя, а Митя! весь праздник буду гулять, а там за дело... Право слово! Что же, у нас денег, что ли, нет? Вот они... А я не пьян... Нет, так гуляю... весело...
Митя (Бедность не порок, Островский): Ну, гуляй на здоровье.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): А после праздника женюсь!.. Право слово, женюсь! Возьму богатую.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Ну, вот слушай-ка, так-то ладно ль будет?
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Спой-ка, спой, я послушаю.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Нет то злей, постылее Злой сиротской доли, Злее горя лютого, Тяжелей неволи! Всем на свете праздничек, Тебе не веселье!.. Буйной ли головушке Без вина похмелье! Молодость не радует, Красота не тешит; Не зазноба-девушка — Горе кудри чешет.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ух! Как гусара не любить! Это не годится!
Митя (Бедность не порок, Островский): Полно вам дурачиться-то. Давайте-ка лучше сядемте в кучку да полегоньку песенку споем.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ладно!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Размолодчики вы молоденькие, Вы дружки мои...
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что распелись! Горланят, точно мужичье! И ты туда ж! Кажется, не в таком доме живешь, не у мужиков. Что за полпивная! Чтоб у меня этого не было вперед. Что бумаги-то разбросал!..
Митя (Бедность не порок, Островский): Это я счета проверял-с.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): А это еще что за глупости?
Митя (Бедность не порок, Островский): Это я от скуки, по праздникам-с, стихотворения господина Кольцова переписываю.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Какие нежности при нашей бедности!
Митя (Бедность не порок, Островский): Собственно для образования своего занимаюсь, чтобы иметь понятие.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Образование! Знаешь ли ты, что такое образование?.. А еще туда же разговаривает! Ты бы вот сертучишко новенький сшил! Ведь к нам наверх ходишь, гости бывают... срам! Куда деньги-то деваешь?
Митя (Бедность не порок, Островский): Маменьке посылаю, потому она в старости, ей негде взять.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Матери посылаешь! Ты себя-то бы образил прежде; матери-то не бог знает что нужно, не в роскоши воспитана, чай, сама хлевы затворяла.
Митя (Бедность не порок, Островский): Уж пущай же лучше я буду терпеть, да маменька по крайности ни в чем не нуждается.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Да ведь безобразно! Уж коли не умеешь над собою приличия наблюдать, так и сиди в своей конуре; коли гол кругом, так нечего о себе мечтать! Стихи пишет, образовать себя хочет, а сам как фабричный ходит! Разве в этом образование-то состоит, что дурацкие песни петь? То-то глупо-то! Дурак! Ты и не смей показываться в этом сертучишке наверх. Слышишь, я тебе говорю! А ты тоже! Отец-то, чай, деньги лопатой загребает, а тебя в этаком зипунишке водит.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Что ж такое! Он новый!.. сукно-то французское, из Москвы выписывали, по знакомству... двадцать рублев аршин. Что ж, нешто мне этакую штуку надеть, как у Франца Федорыча, у аптекаря... кургузую; так его вон и дразнят все: страм пальто! Так что ж хорошего людей смешить!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Много ты знаешь! Да что, с тебя взыскать-то нечего! Сам-то ты глуп, да и отец-то твой не больно умен... целый век с засаленным брюхом ходит; дураками непросвещенными живете, дураками и умрете.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Уж ладно.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что?
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ладно, мол.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Неуч, и сказать-то путно не умеешь! Говорить-то с вами — только слова тратить; все равно, что стене горох, так и вам, дуракам.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Поди-ко-сь, какой грозный! Ишь ты, развоевался! Так вот тебя и испугались... Как же, держи карман-то!
Митя (Бедность не порок, Островский): Вот она жизнь-то моя какова! Вот каково мне сладко жить-то на свете!
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Одна гора высока, А другая низка; Одна мила далека, А другая близко.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Мир честно̀й компании!
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Милости прошу к нашему шалашу.
Митя (Бедность не порок, Островский): Наше почтение-с! Милости просим!.. Какими судьбами?..
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): А никакими, просто — взяли да и пришли. Гордей Карпыч уехал, а Пелагея Егоровна отдохнуть легла, так теперь наша воля... Гуляй — не хочу!..
Митя (Бедность не порок, Островский): Просим покорно садиться.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Надоело молча-то сидеть, орехи щелкать; пойдемте, говорю, девушки, к парням, а девушкам и любо.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Что ты выдумываешь-то? Мы не воображали сюда итти, это ты выдумала.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Как же не так! Да ты первая... Известное дело, кому что нужно, тот об том и думает: парни об девках, а девки об парнях.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ха, ха, ха!.. Это вы, Анна Ивановна, в точности говорите.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Вот уж никогда!
Маша (Бедность не порок, Островский): Ах, стыд какой!
Лиза (Бедность не порок, Островский): Это, Анна Ивановна, вы говорите совсем напротив.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Ах вы, скромность! Уж сказала бы словечко, да нехорошо при парнях-то... Сама была в девках, все знаю.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Девушка девушке рознь.
Лиза (Бедность не порок, Островский): Что вы говорите, это даже для нас оченно странно и, можно сказать, конфузно.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ха, ха, ха!..
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): А об чем сейчас наверху разговор был? Хотите, скажу!.. Ну, говорить, что ли? Что, присмирели!
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Ты что рот-то разинул! Не об тебе, небось.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Как гусара не любить! Это не годится!
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Что же ты, бандурист, когда на мне женишься?
Гуслин (Бедность не порок, Островский): А вот когда от Гордея Карпыча разрешенье выдет. Куда нам торопиться-то, над нами не каплет. Поди-ка сюда, Анна Ивановна, мне нужно сказать тебе одно дело.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Что ты говоришь?.. Неужто!
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Уж это верно так.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Ну, так хорошо, молчи!
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Ты, Митя, придешь ко мне ужо вечером?
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): И я приду. Я больно плясать горазд. Девушки, полюбите меня кто-нибудь.
Маша (Бедность не порок, Островский): Как вам не стыдно! Что это вы такое говорите!
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Что ж такое за важность! Я говорю: полюбите меня... да... за мою простоту.
Лиза (Бедность не порок, Островский): Этого не говорят девушкам. А должны были сами дожидаться, чтобы вас полюбили.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Как гусара не любить!
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Может быть, кто-нибудь и любит кого-нибудь, да не скажет: надобно самому догадаться.
Лиза (Бедность не порок, Островский): Какая же девушка в мире может сказать это!
Маша (Бедность не порок, Островский): Конечно.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Уж и как это видно, Коли кто кого любит — Против милого садится, Тяжеленько вздыхает.
Митя (Бедность не порок, Островский): На чей счет это принимать нужно?
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Уж мы знаем, на чей.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Стойте, девушки, я вам песню спою.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Спой, спой!
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Летал медведь по поднебесью...
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): А ты хуже этой-то не знаешь?
Лиза (Бедность не порок, Островский): Даже можно принять это за насмешку.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ах, бей в доску, Поминай Москву! Москве хочется жениться — Коломну взять. А Тула-то хохочет, Да в приданое не хочет! А гречиха по четыре, Крупа по сороку, Вот просо у нас гривна, А ячмень три алтына. Вздешевел бы и овес — Больно дорого провоз!
Маша (Бедность не порок, Островский): Это к нам не относится.
Лиза (Бедность не порок, Островский): Мы мукой не торгуем.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Да ты что пристал! Ты вот отгадай загадку. Что такое: кругла — да не девка; с хвостом — да не мышь?
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Эта штука мудреная.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): То-то мудреная!.. Вот ты и думай! Ну, девушки, пойдемте. Парни, пойдемте.
Митя (Бедность не порок, Островский): А я после приду. Я тут уберу кой-что.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Вечор девки, Вечор красны, Вечор девки пиво варивали. Зашел к девкам, Зашел к красным, Зашел к девкам да незванный гость.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Перестаньте, не дурачьтесь. Не пускают!.. Ах, какие! Баловницы, право!..
Митя (Бедность не порок, Островский): Присядьте, Любовь Гордеевна, побеседуйте минуточку. Я очень рад, видемши вас у себя.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Чему тут радоваться, я не понимаю.
Митя (Бедность не порок, Островский): Да как же-с!.. Мне очень приятно-с видеть с вашей стороны такое внимание, сверх моих для вас заслуг. Вот уж другой раз я имею счастие-с...
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Ну, что ж! Пришла, посидела и ушла, в этом важности не состоит. Я, пожалуй, и сейчас уйду.
Митя (Бедность не порок, Островский): Ах, нет, не уходите-с!.. Для чего же-с! Позвольте мне презентовать вам мой труд... как умею, от души.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Это что такое?
Митя (Бедность не порок, Островский): Собственно для вас сочинил стихи.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Еще, может быть, глупость какая-нибудь... не стоит читать.
Митя (Бедность не порок, Островский): Этого я не могу судить, потому как сам я это писал и притом не учимшись.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Прочитай!
Митя (Бедность не порок, Островский): Не цветочек в поле вянет, не былинка — Вянет, сохнет добрый молодец-детинка. Полюбил он красну девицу на горе, На несчастьице себе да на большое. Понапрасну свое сердце парень губит, Что неровнюшку девицу парень любит: Во темну ночь красну солнцу не всходити, Что за парнем красной девице не быти.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Дай сюда. Я тебе сама напишу.
Митя (Бедность не порок, Островский): Вы-с?
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Только стихами я не умею, а так, просто.
Митя (Бедность не порок, Островский): За великое счастие почту для себя ваше такое одолжение-с. Извольте-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Жаль только, что скверно пишу-то. Только ты не смотри, а то я брошу писать и изорву.
Митя (Бедность не порок, Островский): Я не буду смотреть-с. Но вы позвольте мне на ваше снисхождение соответствовать тем же, сколь могу, и написать для вас стихи вторично-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Пиши, пожалуй... Только пальцы все выпачкала; кабы знала, лучше бы не писала.
Митя (Бедность не порок, Островский): Пожалуйте-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): На, возьми. Только ты не смей читать при мне, а прочти после, когда я уйду.
Митя (Бедность не порок, Островский): Будет по вашему желанию-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Придешь к нам наверх?
Митя (Бедность не порок, Островский): Приду-с... сию минуту-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Прощай.
Митя (Бедность не порок, Островский): До приятного свидания-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Ах!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Стой! Что за человек? По какому виду? За каким делом? Взять ее под сумнение.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Это вы, дяденька!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Я, племянница! Что, испугалась! Ступай, не бось! Я не доказчик, кладу все в ящик, разберу после, на досуге.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Прощайте!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Митя, прими к себе купеческого брата Любима Карпова сына Торцова.
Митя (Бедность не порок, Островский): Милости просим.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Брат выгнал! А на улице, в этом бурнусе, немного натанцуешь! Морозы... время крещенское — бррр!.. И руки-то озябли, и ноги-то ознобил — бррр!
Митя (Бедность не порок, Островский): Погрейтесь, Любим Карпыч.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ты меня не прогонишь, Митя? А то ведь замерзну на дворе-то... как собака замерзну.
Митя (Бедность не порок, Островский): Как можно, что вы говорите!..
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ведь вот брат выгнал же. Ну, пока деньжонки были, шлялся кой-где по теплым местам; а денег нет — нигде не пускают. А и денег-то было два франка да несколько сантимов! Не велик капитал! Каменный дом не выстроишь!.. Деревни не купишь!.. Как же надо поступить с этим капиталом? Куда его деть? Не в ломбард его несть! Вот я этот капитал взял да пропил, промотал. Туда ему и дорога!
Митя (Бедность не порок, Островский): Зачем же вы пьете, Любим Карпыч? Через это вы сами себе враг!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Зачем я пью?.. От глупости! Да, от своей глупости. А ты думал, от чего?
Митя (Бедность не порок, Островский): Так вы лучше перестаньте.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Нельзя перестать: на такую линию попал.
Митя (Бедность не порок, Островский): Какая же это линия?
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): А вот слушай ты, живая душа, какая это линия! Только ты слушай да на ус мотай. Остался я после отца, видишь ты, мал-малехонек, с коломенскую версту, лет двадцати несмышленочек. В голове-то, как в пустом чердаке, ветер так и ходит! Разделились мы с братом: себе он взял заведение, а мне дал деньгами, да билетами, да векселями. Ну, уж как он там разделил — не наше дело, бог ему судья. Вот я и поехал в Москву по билетам деньги получать. Нельзя не ехать! Надо людей посмотреть, себя показать, высокого тону набраться. Опять же я такой прекрасный молодой человек, а еще свету не видывал, в частном доме не ночевывал. Надобно до всего дойти! Первое дело, оделся франтом, знай, дескать, наших! То есть такого-то дурака разыгрываю, что на редкость! Сейчас, разумеется, по трактирам... Шпилен зи полька, дайте еще бутылочку похолоднее. Приятелей, друзей завелось, хоть пруд пруди! По театрам ездил...
Митя (Бедность не порок, Островский): А ведь это, должно быть, Любим Карпыч, очень хорошо в театре представляют.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Я все трагедию ходил смотреть: очень любил, только не видал ничего путем и не помню ничего, потому что больше все пьяный. «Пей под ножом Прокопа Ляпунова!» Таким-то побытом деньжонки все я ухнул; что осталось, поверил приятелю Африкану Коршунову на божбу да на честное слово; с ним же я пил да гулял, он же всему беспутству заводчик, главный заторщик из бражного, он же меня и надул, вывел на свежую воду. И сел я, как рак на мели: выпить не на что, а выпить-то хочется. Как тут быть? Куда бежать, тоску девать? Продал платье, все свои модные штуки, взял бумажками, разменял на серебро, серебро на медные, а там только пшик, да и все тут!
Митя (Бедность не порок, Островский): Как же вы жили, Любим Карпыч?
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Как жил? Не дай бог лихому татарину. Жил в просторной квартире, между небом и землей, ни с боков, ни сверху нет ничего. Людей стыдно, от свету хоронишься, а выйти на божий свет надобно: есть нечего. Идешь по улице, все на тебя смотрят... Все видели, какие я штуки выделывал, на лихачах с градом закатывал, а теперь иду оборванный да обдерганный, небритый... Покачают головами, да и прочь пойдут. Страмота, страмота, страмота! Есть ремесло хорошее, коммерция выгодная — воровать. Да не гожусь я на это дело — совесть есть, опять же и страшно: никто этой промышленности не одобряет.
Митя (Бедность не порок, Островский): Последнее дело!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Говорят, в других землях за это по талеру плотят, а у нас добрые люди по шеям колотят. Нет, брат, воровать скверно! Это штука стара, ее бросить пора... Да ведь голод-то не тетка, что-нибудь надобно делать! Стал по городу скоморохом ходить, по копеечке собирать, шута из себя разыгрывать, прибаутки рассказывать, артикулы разные выкидывать. Бывало, дрожишь с утра раннего в городе, где-нибудь за углом от людей хоронишься да дожидаешься купцов. Как приедет, особенно кто побогаче, выскочишь, сделаешь колено, ну и даст, кто пятачок, кто гривну. Что наберешь, тем и дышишь день-то, тем и существуешь.
Митя (Бедность не порок, Островский): Вы бы лучше, Любим Карпыч, к брату ехали, чем так жить-то.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Нельзя, втянулся. Эх, Митя, попадешь на эту зарубку — не скоро соскочишь. Да ты не перебивай, твоя речь впереди. Ну, вот слушай! Простудился я в городе — зима-то стояла холодная, а я вот в этом пальтишке щеголял, в кулаки подувал, с ноги на ногу перепрыгивал. Свезли меня добрые люди в больницу. Как стал я выздоравливать да в рассудок приходить, хмелю-то нет в голове — страх на меня напал, ужасть на меня нашла!.. Как я жил? Что я за дела делал? Стал я тосковать, да так тосковать, что, кажется, умереть лучше. Так уж решился, как совсем выздоровею, так сходить богу помолиться да итти к брату, пусть возьмет хоть в дворники. Так и сделал. Бух ему в ноги!.. Будь, говорю, вместо отца! Жил так и так, теперь хочу за ум взяться. А ты знаешь, как брат меня принял! Ему, видишь, стыдно, что у него брат такой. А ты поддержи меня, говорю ему, оправь, обласкай, я человек буду. Так нет, говорит, куда я тебя дену. Ко мне гости хорошие ездят, купцы богатые, дворяне; ты, говорит, с меня голову снимешь. По моим чувствам и понятиям мне бы совсем, говорит, не в этом роду родиться. Я, видишь, говорит, как живу: кто может заметить, что у нас тятенька мужик был? С меня, говорит, и этого стыда довольно, а то еще тебя на шею навязать. Сразил он меня, как громом! С этих-то слов я опять стал зашибаться немного. Ну, да, я думаю, бог с ним, у него вот эта кость очень толста. Ему, дураку, наука нужна. Нам, дуракам, не впрок богатство, оно нас портит. С деньгами нужно обращаться умеючи... Митя, я полежу у тебя, мне соснуть хочется.
Митя (Бедность не порок, Островский): Прилягте, Любим Карпыч.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Митя, ты мне денег не давай... то есть много не давай, а немножко дай. Я вот сосну, да схожу погреться немного, понимаешь!.. Только я немного... ни-ни!.. Будет дурачиться.
Митя (Бедность не порок, Островский): Вот, извольте, сколько вам нужно.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Гривенник надо. Тут все серебро, мне серебра не надо. Ты дай мне еще семитку, вот и будет в настоящий такт. Вот и довольно. Добрая ты душа, Митя! Брат не умеет ценить тебя. Ну, да я с ним штуку сделаю. Дуракам богатство — зло! Дай умному человеку деньги, он дело сделает. Я походил по Москве-то, я все видел, все... Большую науку произошел! А дураку лучше денег не давай, а то он заломается... фу, фу, фу, трр!.. вот как брат, да как я, скотина... Митя, я ночевать к тебе приду.
Митя (Бедность не порок, Островский): Приходите. Теперь контора пустая... праздники...
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): А я с братом смешную штуку сделаю.
Митя (Бедность не порок, Островский): Что-то тут? Боюсь!.. Руки дрожат!.. Ну, уж что будет, то будет — прочитаю. «И я тебя люблю. Любовь Торцова».
Семен (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Сюда пожалуйте, тут ваши все живут. Сестрица с тетушкой дом этот занимает, А друг ваш Пронский здесь.
Князь (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Они меня не ждут Так скоро?
Семен (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Вовсе нет; и тетушка считает, Что вы до августа не будете к водам. Уж в Петербург она сбиралась ехать к вам.
Князь (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Однако мне сестра писала с восхищеньем, Что воды жизнь дают, что Липецк рай земной; Всех здешних жителей хвалилась угощеньем, Тобой особенно.