xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Вы не разбогатеете, да и я не обеднею; а что чего стоит, я заплатить обязан. Кабы счеты, я бы вам как по пальцам разложил. Чай у вас хороший, на мое рыло ползолотника мало-с, кладите на кости полторы копейки; два куска сахару -- два золотника, -- рафинад нынче в цене: голову купить -- двадцать одна с денежкой за фунт, а по фунтам -- дороже; извольте класть воду, теперича уголья, услуга, посуда, вы от дела отрываетесь; в расчете -- лишнего ничего нет-с. Окромя всего-с, умный разговор от ученых людей и приятная компания.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Пока до чаю, об чем же мы спорить будем с вами, барышня?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ни об чем и никогда. Я рта не разину.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Я утверждаю, что вы меня завтра поцелуете.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Что вы, с ума сошли? С чего вы выдумали?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): На фунт конфет!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Вы проигранные-то отдайте прежде!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Утешайте, утешайте себя! Так в вашем воображении и останется.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Паре интересное.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ты-то что? Ты не хочешь ли пари подержать?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Нет-с, я проиграю, потому что от вас не смею надеяться.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да, я знаю, от кого ты надеешься; ты ведь в Наташу влюблен.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): А от них тем более не ожидаю.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Почему же тем более?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Сказать-с?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Скажи.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Потому что у них есть любовник.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Чепурин, быть тебе нынче битому.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Молчи, безобразный! Что ты говоришь!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Он правду говорит. Здравствуйте, господа!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да как же он смеет любовником называть?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): А как же назвать-то? Конечно, любовник. Чайку бы поскорей, устала; а денег не принесла, дяденька, подождать велели.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Не печалься, денег добудем; у меня есть в запасе старый товарищ, Матвей Потрохов. Богат, как Крез, а главное, сам навязался: "Приходи, говорит, когда нужно будет; мой бумажник всегда открыт для тебя". Надо ему сделать честь, занять у него! А вот ты нас словечком-то ушибла немножко.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Каким словечком? Любовник? Что ж, дело очень обыкновенное. Кабы мы были барышни как следует, так об нас и честней бы говорили. Барышни-то как замуж выходят? Придет в дом сваха, запрется с маменькой и шепчутся, потом маменька с папенькой запрутся и шепчутся, потом по всему кварталу шепот пойдет. Все шепчутся, а барышня ничего не знает, сидит в зале и на фортепьянах играет.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Все это так точно-с.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Потом снарядят старух разузнавать, каков человек; те всю подноготную выведают. Потом жених станет ездить в дом, благословят образом; а барышне останется только ходить, обнявшись с женихом, да поминутно целоваться. И чем больше народу смотрит на них с улицы, тем лучше.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Все это верно-с. Еще у окон-то соседи подмостки сделают, скамеек из своих домов натаскают да считают, сколько раз поцеловались: "Нынче, говорят, столько, а вчерась столько-то"; да спор из этого подымут.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): А мы с тобой, Женечка, должны сами женихов выбирать; а ведь для этого нужно познакомиться, видаться почаще, говорить по душе. Ну вот и пошел разговор, что любовник. А все дяденька виноват.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Коли не кто другой, так, должно быть, я; надобно же кому-нибудь быть виноватым.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Плохо за нами смотрите, никогда не побраните нас, коли мы ленимся работать, -- позволяете из дому уходить, куда нам угодно.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Это действительно с вашей стороны упущение, и никак нельзя вам за это чести приписать, потому как вы в доме живете заместо старшего.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): То-то и есть, что не старший, а заместо старшего; я и на свете-то живу не человеком, а заместо человека. Я и на службе-то был заместо кого-то, потому что служил исправляющим должность помощника младшего сверхштатного учителя приходского училища. Прослужил я целых три месяца, вышел в отставку и аттестат два раза терял, и живу теперь по копии с явочного прошения о пропавшем документе. Признаться вам сказать, друзья мои и сродники, уж начинаю я сомневаться, сам-то я не копия ли с какого-нибудь пропавшего человека.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вот от вашей оплошности, дяденька, могла бы беда случиться; да на мое счастье, человек-то вышел хороший. Увидала я его у знакомых у своих и полюбила. Уж, видно, без этого не обойдешься. Так ли, Женечка, милая? Ну, да важность-то бы небольшая: вздыхала б я издали, а дома когда и поплакала... А вышло то, чего я и не ожидала, вижу, что и он меня любит. Я, по простоте, сразу: "Любишь, так женись", -- говорю. А он говорит: "Изволь". Да так, вдруг, не задумавшись. Как хотите, господа, а ведь это очень приятно. Он красивый молодой человек, очень богат, щеголь, а я что? Бедная девочка, больше ничего.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да это можно умереть от счастья.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, я не умерла. Зачем умирать, коли впереди жизнь такая хорошая! Я как в раю теперь живу. Виделась я с ним почти каждый день, потом он в Саратов по своим делам уехал; а вот приедет, ну и милости прошу на свадьбу. Вот он какой хороший у меня!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Что ж такое за важность! Знаем-с. Копров Егор Николаев. Вы говорите, что он в Саратов уехал, а он и сейчас здесь-с.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Как? Разве вернулся?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): И не ездил никуда-с.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Шутки в сторону, Иван Федулыч! Я девушка серьезная, и дело мое серьезное.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Как я смею шутить-с! Вот накажи меня бог!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да как же! он простился со мной, и знакомые его говорят, что он уехал!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Многие думают, что его нет в Москве, потому как он скрывается; а все-таки его встретить можно, он каждый день в Таганку к купцу к одному богатому ездит. Да вот извольте посмотреть, не он ли в коляске мимо едет. Остановился, с каким-то барином разговаривает.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Егор Николаевич! Егор Николаевич! подождите!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Domine, да ведь это он!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Кто он-то?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Тот франт, которого я у Мурина видел.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Не бегите-с. Это вам довольно даже стыдно. Ничего из этого хорошего не будет.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Не твое дело, безобразный!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Что за стыд! Я и в огонь и в воду.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да он-то вас не желает видеть, закрылся воротником и укатил.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Как? Неужели? Бедная я, несчастная девушка!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Позволено ль слуге открытно рассуждать? Севодни в службу к вам, суда́рь, определяся И в первый раз я честь имея отдавать, Не смею...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Говори, меня ты не бояся. Я искренность люблю. Я чудный господин, Я странный человек, — так свет о мне болтает. Но филозофия те враки презирает. Кажуся странным я за то, что я один Таков, как должно быть. Скажи: кому мешаю, Что я по дудочке всемирной не пляшу?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): За это вас, суда́рь, я боле почитаю; Но, барин...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Говори открытно, я прошу.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Извольте: всё скажу, что на́ сердце имею. Вы согласитеся, у всякого ведь есть Своя — у барина ль, царя ль, слуги ли — честь, Однако ж таки честь.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Я это разумею И знаю, что не род приносит честь с собой.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот точно я таков: унижен хоть судьбой, Но духом я высок. Я не могу измерить, Как выше я других, — аршином ли, двумя ль, Да только честь люблю и в том могу уверить Ох, горько, сударь, мне! Ох, горько!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Что? Не я ль Разгневал чем тебя? Не я ли досаждаю?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вы, сударь, вы! Я вас впервые одеваю; От девяти часов ударит скоро час, А вы еще, а вы и вполы не о одеты Вот это честь мою и колет прямо в глаз Вы знаете, суда́рь, дурных людей наветы; Злоречье скажет так: не барин виноват, Слуга его один и глуп и непроворен.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Весь свет лишь глупостьми и злобою богат; И в платье видно то, сколь свет сей зол и черен. Чтоб мучить лишь меня и всех честны́х людей, Он бездну выдумал и петель и завязок, И пуговиц пустых, и пряжек и подвязок. На что? На то, чтобы, подобно как злодей, День каждый мучася, терзался и давился И, как невольник, бы в оковах я томился И думать некогда. Не бедны ль мы, скажи? Что свяжешь поутру, то к ночи развяжи. И вот у всех у нас главнейше упражненье.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): То правда; но тому возможно бы помочь И сократить, скорей одевшися, мученье. Уж пять часов не отхожу я прочь, — В такое время бы оделась и кокетка.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Садись. Садись, суда́рь, я говорю тебе.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Мне, сударь?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Да, тебе.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Иль то от вас наветка, Что смело говорить я волю дал себе? Я замолчу, суда́рь.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты думаешь пустое. Мой друг! Я не сержусь; садись и будь в покое.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Да я ведь ваш слуга.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Так что ж?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Где ни служил — У мелких, у господ, у всякого народа, — При барах завсегда я стоя жил И думал: господа совсем отменна рода.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Кто честный человек, тот равен мне во всем.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Давно вертелось то, суда́рь, в уме моем. Я рад, что разум ваш с моим сошелся близко. Чтобы слуга сидел, почто для барь то низко? Итак, коль честному даете право сесть, Без угрызения моя садится честь.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Вот это я люблю. Простое обхожденье И поступь дружеска милее мне всего. Как в платье, так во всем на свете принужденье: А этого мне нет несносней ничего. Приемы вежливы, учтивые изгибы — Коварства гнусного один лишь только лак: То сети грубые для самой глупой рыбы, Чему не верит, кто хоть мало не дурак Не правда ли, мой друг, не правда ль?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Точно так.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не прав ли я, когда со всеми поступаю Иначе от других? Надень и ты колпак.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Нельзя правее быть, я в этом уверяю. То правда, что для всех то кажется смешно; Но что людей смешит, не всё ведь то грешно. Насмешки, сударь, их считаю за пустое. Пусть все себе стоят, сидеть мы будем двое.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты золотом, мой друг любезный, говоришь! Не видывал ни в ком ума я толь прямого! Ты истину сказал. То, чем людей смешишь, Нимало не грешно. Для этакого слова Достоин ты, мой друг, чтоб обнял я тебя. Я, разность глупую меж нами истребя, Хочу, прошу, чтоб ты мне другом назывался.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вам другом быть, суда́рь, я сердцем обязался. Да... только... опыты потребны для друзей. Что до меня, то я, полушки не имея, Уверю в дружбе вас лишь честностью моей. Я вам всю честь отдам, такой безделки не жалея. Вот всё, сударь, вот всё, чем я служить могу.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты, рок, сокровище мне дал, а не слугу! То правда: опытом лишь дружество крепится. Ты обещаешь мне твое именье — честь; Поверь и мне, мой друг я говорю не лесть: Твоим и всё мое именье становится. Я обещаю то.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): А я, суда́рь, не скуп: Теперь же чести вам, сколь надо, отсчитаю... Для филозо́фа он немного слишком туп: Не понимает он того, чего желаю... Когда бы, например, я был, как вы, богат, А вы бы голы так, как я, — я уверяю, Что случаю тому я был бы очень рад: Пустые бы места у вас тотчас наполнил И опыт дружества без просьбы я б исполнил.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты знаешь, всякий мне противен обиняк; И для чего ты мне не говоришь открытно? Вот весь мой кошелек.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Любезнейший чудак! Сложить мне у него как будет любо, сытно. Но осторожно мне с ним надо поступать.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты что-то говоришь?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я то теперь считаю, Мне сколько в кошельке на нужды надо взять. Корысть мне острый нож; я деньги презираю, И остальное вам...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Что деньги почитаю Я более тебя, иль думаешь ты так? Что другу отдал, я того не возвращаю; Не обижай меня.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Что? разве я дурак? Я филозофию равно люблю как душу И нежной совести ни для чего не рушу.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Час от часу милей! Что скажешь, знатный род? Красней ты от стыда, такую честность видя! И, в слабостях своих себя возненавидя, Признайся, верь ты мне, что ты пред ним урод.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Он что-то честь мою безмерно выхваляет: Боюся, кошелька чтоб не́ взял он назад. Коль бескорыстие мое вас оскорбляет, Могу найти тому для нас обоих лад. Взяв нужное, отдам остатки я убогим И, чести следуя, суда́рь, законам строгим...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Прекрасно! этому я средству очень рад! — О вы! которые суе́тностями льститесь. Вы у Пролаза все быть честными учитесь!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): А я, суда́рь, у вас учиться буду сам. Ах! сколько я за то благодарю судьбам, Что вас они теперь мне к счастию послали. Доселе я служил профессору морали; Хотя профессор он, пред вами — ничего. Пред вашею, сударь, его мораль пустая: На языке была лишь только у него, Ребятам ка́занья сухие соплетая, — На деле точно так жила, как все живут. Твердила всем одно, а делала другое. Без практики, сударь, теория — пустое. Чтоб словом то сказать, мораль его преплут: Она себе одно на пользу всё клонила И жалованья мне мораль недоплатила.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ты видишь то, мой друг, все люди каковы; Для нас с тобою их поступки не примеры.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Из собственной всё брать нам должно головы, Одни лишь люди мы, другие — лицемеры; Мы лучше всех.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Еще один лишь договор Хочу, любезный друг! я заключить с тобою. Не умножай меня ты, говоря со мною; Рассудку здравому не говори в упор «Вы» вместо «ты». О том пусть гордость лишь хлопочет, Котора, в пышности не стоя одного, На свете многими в одном казаться хочет; Все эти «вы» и «вас» не значат ничего, Когда один ничто.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Всегда я думал то же. Как рок меня во всем подобным вам создал! Я было говорить «ты» барам начинал, Но мне сказали так, что это мне не к роже. Ты видишь ли, мой друг! каков развратен свет.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Мой муж сидит с слугой? — Не может быть; нет, нет. Да! так, с слугой сидит! — что этого ужасней! О, люта часть моя! — и оба в колпаках! — О, подлая душа! — ах, кто меня несчастней! Я чувств лишаюся, и меркнет свет в глазах!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Что сделалось тебе, супруга дорогая?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Так эта женщина, мой друг! жена твоя?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Бездельник! смеешь ли ты, с места не вставая, Почтенья не казать, забывши то, кто я?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Или нельзя сидеть, тебя мне почитая?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Ты видишь глупости твоей теперь плоды. Какую горьку я должна с тобой пить чашу! Подлец дерзает мне...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Поди и сядь сюды; И филозофию не разрушай ты нашу.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Дивлюсь великому терпенью моему. Мне должно бы, позвав моих лакеев штатных, Ударов тысячу велеть влепить ему.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот филозофскому какая честь уму! Мой друг, что скажешь ты при нравах столь развратных? Системы нашей мне страдальцем должно ль быть? Я опыт дружества готов тебе явить, Мое именье, честь, подвергнувши побоям, Твоей премудрости казать себя героем.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не бойся ничего и будь подобен мне.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Как камень просижу.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Увидим то, — гей, люди!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Суровости моей приличны ли жене? Сенека...
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Плюю я на всех твоих Сенек.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты этого, мой друг, пожалуй, не забуди, Что я, хоть филозо́ф, однако ж человек; И если у меня терпенья недостанет, То филозофия моя со стула встанет.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Как мне ни хочется за грубость наказать, Но я стыжусь сюда моих людей позвать: Увидя этот страм, они о том расскажут. Ну, сходно ли, суда́рь, то с честию твоей? Какое мнение к нам люди те привяжут, Которы делают мне честь нам быть родней; Те люди знатные, придворны и случайны! Мне страшно возразить, кружится голова! Такие подлости совсем необычайны...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Какие, матушка, пустые то слова! Ты честность бедную за подлость почитаешь, А ты сама того никак не примечаешь, Что языком твоим одна лишь правит лесть. Ты подлость делаешь, себе то ставя в честь, Что есть тебе в родне страмцы из знатна рода. Велико дело — быть почтенным для родни! Ты знай: родня моя — достоинства одни, А добродетели — одна моя порода.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Вот так-то завсегда та сволочь говорит, Котора, вышед в свет из черни самой грязной, Скрывая глупою премудростью свой стыд И с добродетелью, для света безобразной, Старается мрачить бесплодно знатный род. Но льзя ль, чтобы со львом когда сравнялся крот?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Нельзя; но человек всегда другому равен.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): О, чувство гнусное! ах, как же ты забавен!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Я знаю то, что я кажуся всем смешным, — То есть тебе, жена, и прочим же таким Ну, смейся, смейся, — я того-то и желаю.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот наши лавры!
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Я с досады умираю! Я будто всем равна! Как можно то сказать? Я, дочь, племянница князей и генералов, Могу ль я быть равна с жена́ми всех капралов! Ты хочешь, муж, меня до смерти затерзать.
Лакей (Чудаки, Княжнин): Здесь Ветромах...
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Поди скажи: я тотчас выду. Забыв мне всю твою смертельную обиду, Из милости у ног твоих прошу тебя, Чтоб ты, как я тебя учила, так убрался, Чтоб ты пред знатными хоть мало притворялся...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Чтобы притворствовать унизил я себя? Всегда гнушался я прегнусным толь искусством. Не будет никогда язык мой разен с чувством. Послушай: для тебя и так уж я дурак. Я там ношу парик, где прежде был колпак. Широкий мой сюртук я серенький оставил И платьем шалунов себя я обесславил. Не требуй более; вот всё, что я могу.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Для нашей дочери, которую ты любишь...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Твоими пыхами ты Улиньку погубишь; Собьешь ее с пути, — поверь мне, я не лгу. Научишь пялиться, как ты сама, за знатью; И, все достоинства включая в пышный род, Научишь почитать за дрянь всю нашу братью.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Иль хочешь ты, чтоб наш единородный плод Фамилии моей упадшей не восставил, Которой знатности ты мною поубавил, Женясь на мне.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Итак, испортил я ваш род?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Ты знаешь сам, кто я.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Была девица прежде, А стала женщиной, как вышла за меня. Вот всё, что ты.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): А я всегда была в надежде, Что сделала я честь, унизясь до тебя.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Честь эта пустяки, изволь ты это ведать. Все люди из всего выводят странну честь: Отправить свой поклон, жениться, отобедать И даже показать преподлу саму лесть. Всё честь да честь, а честности нимало. Коль честь ты сделала своим замужством мне, Я тою ж честию сам отслужил тебе; Мы квит; а сверх того, что мне принадлежало, Я сделал госпожой тебя, жена, над тем. Твоей я чести дал великие доходы, Чтоб пышна честь твоя дурачилася всем. Скажи, лишаю ли я честь твою свободы Казаться, нос подняв, в каретах золотых, В алмазах, в фандарах, в накладках кружевных, В повесах длинных тех, которы за тобою, Как башни, тащатся; спесивы, как кони, Что я твой муж, того не ведают они; Не при́дут никогда и посидеть со мною. Да дело не о том. Не делаю препятств, И честь твоя живет всегда, как ей то нравно: Плачу за все ее я придури исправно. Почто же честь мою лишать ее приятств? Пускай себе твоя в карете цугом скачет, Моя же у меня себя пусть в сердце прячет.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Согласна б я была, когда б не бедна дочь...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Дочь бедна! чем? и как? наследница именья Несметна моего достойна ль сожаленья?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Верь, с чем приехала, поедет с тем же прочь. Не для того ли мы ее везли в столицу, Чтобы достойного сыскать ей жениха?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Конечно, для того.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Не сделай же греха Ее красой любовь уже поддела птицу, Котора всякий день летает томно к нам.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ну что же? Хорошо.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Когда ты все узнаешь Достоинства его, согласен будешь сам.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Когда согласна дочь, коль он, как уверяешь, Достойный человек.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Нельзя достойней быть. Всем барам лучший друг, и знатен, и чиновен, И, словом, Ветромах. Теперь ты стал бессловен? Но только лишь, чтобы его не упустить, Ты должен и себя хоть крохотку подладить; Возвысясь несколько, мещанский дух повадить Твой низкий род на свет за знатный выдавать.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не вправду ль?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Точно так.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Тому-то не бывать Прости, прошедшая княжна, иду я кушать. Я чувствую, ко мне приходит аппетит.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Еще нет двух часов — так рано есть! — о, стыд! Мещанам сродно то... Постой, изволь послушать.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Я докажу, что мой презнатный аппетит.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Куда ты в колпаке изволишь отправляться?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Премудрость и моя желает поклевать
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Постой... Бешуся я; но должно унижаться. Послушай: хочешь ли и мне ты угождать?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Коль филозофию не будет повреждать Угодливость моя, я ваш слуга покорный.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Оставь, пожалуйста, ты свой язык притворный И слушай.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Буду вам с прилежностью внимать.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Ты плут или дурак, ты то или другое.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Супруга вашего я ученик.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Пустое. Я вижу, пользуясь ты странностью его, Покорствуешь ему для счастья твоего. Я знаю, ты пред ним лишь только лицемеришь.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вы можете...
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Меня ничем ты не уверишь. Дай мне всё высказать и после отвечай. Против тебя могла б я быть строга, сурова, И выгнать из дому могла б, ты это знай; Но лучше я хочу с тобой без бранна слова, Одною ласкою вступая в договор, Тебе два ясные представить предложенья. Возможешь отвратить ты все мои мученья И мне помочь скрывать несносный тот позор, В который странностью меня мой муж приводит. Коль радости с тобой равняться он находит, Как хочешь, чудаком будь с ним наедине; Сиди и в колпаке, но только не при мне И ни при ком: чтоб всё то было скрыто, тайно, — И одолжишь меня ты этим чрезвычайно. Когда ж не то — беда тебе! ты это знай! Вот два предмета: ну, ты выбери из пары. Иль денег кошелек — иль палошны удары. Размысли, рассуди, любое принимай.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Или вы мыслите, что мудрецы так туты? Не думайте, чтоб я поколебаться мог, На выборы я скор: примаю кошелек.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Смотри ж.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): За вздор платить как люди все не скупы! Мой милостивый рок, каких господ мне дал! Вот деньги, чтоб сидел; вот деньги, чтоб стоял. Всё это хорошо; но горничной не вижу. Служанка Улиньки не кажется глазам... Да вот она.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я тем Марины не обижу. Я думаю, что я своей особой сам Являюсь ей.
Марина (Чудаки, Княжнин): Слуга влюбленного Прията У нас! зачем? и как осмелиться ты мог?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Что делать, пламень нас любовный в уголь сжег; И барин мой и я...
Марина (Чудаки, Княжнин): Надежда вся отнята Жениться вам на нас. Ступайте вы домой.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Так гордо? и домой! Так знай же, что я дома. Я здесь хочу зажить.
Марина (Чудаки, Княжнин): Я не люблю содома. Я позову людей.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Потише, светик мой.
Марина (Чудаки, Княжнин): И ты еще у нас быть хочешь грубияном!