xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Оброшенов (Шутники, Островский): Да, да! Я его бранил за это. Ужас как бранил! А он говорит: я шутил, я только испытать хотел. Я, говорит, уж давно жениться задумал за непочтение детей. И много невест смотрел, да все не по сердцу; а твоя по сердцу пришла. А это, говорит, я шутил, шутил; пусть не сердится: я шутил с ней.
Верочка (Шутники, Островский): Что это с нами все шутят?
Анна Павловна (Шутники, Островский): А вот, Верочка, будем жить богато да весело, а главное, не будем ни в ком нуждаться, так перестанут над нами шутить.
Оброшенов (Шутники, Островский): Перестанут, милые мои, родные мои, перестанут!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ты, как оно пригнато, в самый раз!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А что, Тишка, похож я на француза? а? Да издали погляди!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Две капли воды.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то, дурак! Вот ты теперь и смотри на нас! Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! А вы хотели за офицера итти-с. Чем же мы не молодцы? Вот сертучок новенький взяли да и надели.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы, Лазарь Елизарыч, танцовать не умеете.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, нешто не выучимся; еще как выучимся-то — важнейшим манером. Зимой в Купеческое собрание будем ездить-с. Вот и знай наших-с! Польку станем танцовать.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж вы, Лазарь Елизарыч, купите ту коляску-то, что смотрели у Арбатского.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же, Алимпияда Самсоновна-с! Надать купить, надать-с.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): А мне новую мантелью принесли, вот мы бы с вами в пятницу и поехали в Сокольники.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же-с, непременно поедем-с; и в Парк поедем-с в воскресенье. Ведь коляска-то тысячу целковых стоит, да и лошади-то тысячу целковых и сбруя накладного серебра, — так пущай их смотрят. Тишка! Трубку! Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! Пущай себе смотрят.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это вы, Лазарь Елизарыч, меня не поцелуете?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же! Помилуйте-с! С нашим удовольствием! Пожалуйте ручку-с! Скажите, Алимпияда Самсоновна, мне что-нибудь на французском диалекте-с.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что же вам сказать?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что-нибудь скажите — так малость самую-с. Мне все равно-с!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ком ву зет жоли.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А это что такое-с?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как вы милы!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот она у нас жена-то какая-с! Ай да Алимпияда Самсоновна! Уважили! Пожалуйте ручку!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Устинья Наумовна пришла.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Зачем ее еще чорт принес!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как живете-можете, бралиянтовые?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вашими молитвами, Устинья Наумовна, вашими молитвами.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это ты, как будто похорошела, поприпухла?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, какой ты вздор городишь, Устинья Наумовна! Ну с чего это ты взяла?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что за вздор, золотая; уж к тому дело идет. Рада не рада — нечего делать!.. Люби кататься, люби и саночки возить!.. Что ж это вы меня позабыли совсем, бралиянтовые? Али еще осмотреться не успели? Все, чай, друг на друга любуетесь да миндальничаете.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Есть тот грех, Устинья Наумовна, есть тот грех!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то же: какую я тебе сударушку подсдобила!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Много довольны, Устинья Наумовна, много довольны.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Еще б недоволен, золотой! Чего ж тебе! Вы теперь, чай, все об нарядах хлопочете. Много еще модного-то напроказила?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не так чтобы много. Да и то больше оттого, что новые материи вышли.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело, жемчужная, нельзя ж комиссару без штанов, хоть худенькие, да голубенькие. А каких же больше настряпала — шерстяных али шелковых?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Разных — и шерстяных и шелковых, да вот недавно креповое с золотом сшила.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сколько ж всего-то-на̀всего у тебя, изумрудная?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот считай: подвенечное блондовое на атласном чахле да три бархатных — это будет четыре; два газовых да креповое, шитое золотом — это семь; три атласных да три грогроновых — это тринадцать; гроденаплевых да гродафриковых семь — это двадцать; три марселиновых, два муслинделиновых, два шинероялевых — много ли это? — три да четыре семь, да двадцать — двадцать семь; крепрашелевых четыре — это тридцать одно. Ну там еще кисейных, буфмуслиновых да ситцевых штук до двадцати; да там блуз да капотов — не то девять, не то десять. Да вот недавно из персидской материи сшила.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ты, бог с тобой, сколько нагородила. А ты поди-ка выбери мне какое пошире из гродафриковых.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Гродафрикового не дам, у самой только три; да оно и не сойдется на твою талию; пожалуй, коли хочешь, возьми крепрашелевое.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): На какого мне жида трепрашельчатое-то: ну, уж видно нечего с тобой делать, помирюсь и на атласном, так и быть.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну и атласные тоже — как-то не того, сшиты по-бальному, открыто очень — понимаешь? А из крепрашелевых сыщем капот, распустим складочки, и будет в самую припорцию.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, давай трепрашельчатое! Твое взяло, бралиянтовая! Поди отпирай шкап.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Я сейчас, подожди немножко.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Подожду, золотая, подожду. Вот еще мне с супругом твоим поговорить надо. Что же это ты, бралиянтовый, никак забыл совсем свое обещание?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как можно забыть-с, помним!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж это такое, алмазный?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Сто целковых-с!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как так сто целковых? Да ты мне полторы тысячи обещал.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ты мне полторы тысячи обещал.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Не жирно ли будет, неравно облопаетесь?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж ты, курицын сын, шутить, что ли, со мной вздумал? Я, брат, и сама дама разухабистая.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да за что вам деньги-то давать? Диви бы за дело за какое!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): За дело ли, за безделье ли, а давай, — ты сам обещал!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Мало ли что я обещал! Я обещал с Ивана Великого прыгнуть, коли женюсь на Алимпияде Самсоновне, — так и прыгать?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж ты думаешь, я на тебя суда не найду? Велика важность, что ты купец второй гильдии, я сама на четырнадцатом классе сижу, какая ни на есть, все-таки чиновница.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да хоть бы генеральша — мне все равно; я вас и знать-то не хочу, — вот и весь разговор.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ан врешь — не весь: ты мне еще соболий салоп обещал.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Чего-с?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Соболий салоп! Что ты оглох, что ли?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Соболий-с! Хе, хе, хе...
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, соболий! Что ты смеешься-то, что горло-то пялишь!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Еще рылом не вышли-с в собольих-то салопах ходить.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж это вы в самом деле — ограбить меня, что ли, хотите?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что за грабеж, а ступайте с богом, вот и все тут.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж ты гнать меня стал; да и я-то, дура бестолковая, связалась с вами, — сейчас видно: мещанская-то кровь!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Так-с! Скажите, пожалуйста!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А коли так, я и смотреть на вас не хочу! Ни за какие сокровища и водиться-то с вами не соглашусь! Кругом обегу тридцать верст, а мимо вас не пойду! Скорей зажмурюсь да на лошадь наткнусь, чем стану глядеть на ваше логовище! Плюнуть захочется, и то в эту улицу не заверну! Лопнуть на десять частей, коли лгу! Провалиться в тартарары, коли меня здесь увидите!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы, тетенька, легонько: а то мы и за квартальным пошлем.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж я вас, золотые, распечатаю: будете знать! Я вас так по Москве-то расславлю, что стыдно будет в люди глаза показать!.. Ах я, дура, дура, с кем связалась! Даме-то с званием, с чином... Тьфу! Тьфу! Тьфу!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ты, расходилась дворянская-то кровь! Ах ты, господи! Туда же чиновница! Вот пословица-то говорится: гром-то гремит не из тучи, а из навозной кучи! Ах ты, господи! Вот и смотри на нее, дама какая!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Охота вам была, Лазарь Елизарыч, с ней связываться!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да помилуйте, совсем несообразная женщина!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Никак тятеньку из ямы выпустили — посмотрите, Лазарь Елизарыч!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, нет-с: из ямы-то тятеньку не скоро выпустят; а надо полагать, его в конкурс выписывали, так отпросился домой... Маменька-с! Аграфена Кондратьевна! Тятенька идет-с!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Где он? Где он? Родные вы мои, голубчики вы мои!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тятенька, здравствуйте, наше почтение!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Голубчик ты мой, Самсон Силыч, золотой ты мой! Оставил ты меня сиротой на старости лет!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Полно, жена, перестань!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это вы, маменька, точно по покойнике плачете! Не бог знает что случилось.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Оно точно, дочка, не бог знает что, а все-таки отец твой в ямс сидит.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, тятенька, сидят и лучше нас с вами.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Сидят-то сидят, да каково сидеть-то! Каково по улице-то итти с солдатом! Ох, дочка! Ведь меня сорок лет в городе-то все знают, сорок лет все в пояс кланялись, а теперь мальчишки пальцами показывают.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): И лица-то нет на тебе, голубчик ты мой! Словно ты с того света выходец!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Э, тятенька, бог милостив! Все перемелется — мука будет. Что же, тятенька, кредиторы-то говорят?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что: на сделку согласны. Что, говорят, тянуть-то, — еще возьмешь ли, нет ли, а ты что-нибудь чистыми дай, да и бог с тобой.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего же не дать-с! Надать дать с! А много ли, тятенька, просят?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Просят-то по двадцать пять копеек.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это, тятенька, много-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): И сам, брат, знаю, что много, да что ж делать-то? Меньше не берут.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Кабы десять копеек, так бы ладно-с. Семь с половиною на удовлетворение, а две с половиною на конкурсные расходы.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Я так-то говорил, да и слышать не хотят.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Зазнались больно! А не хотят они осемь копеек в пять лет?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, Лазарь, придется и двадцать пять дать, ведь мы сами прежде так предлагали.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же, тятенька-с! Ведь вы тогда сами изволили говорить-с, больше десяти копеек не давать-с. Вы сами рассудите: по двадцати пяти копеек денег много. Вам, тятенька, закусить чего не угодно ли-с? Маменька! Прикажите водочки подать да велите самоварчик поставить, уж и мы, для компании, выпьем-с. А двадцать пять копеек много-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ты мне толкуешь-то: я и сам знаю, что много, да как же быть-то? Потомят года полтора в яме-то, да каждую неделю будут с солдатом по улицам водить, а еще того гляди в острог переместят, — так рад будешь и полтину дать. От одного страму-то не знаешь, куда спрятаться.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Голубчик ты мой! Кушай, батюшка, кушай! Чай, тебя там голодом изморили!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушайте, тятенька! Не взыщите, чем бог послал!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Спасибо, Лазарь! Спасибо! Пей-ка сам.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За ваше здоровье! Маменька! Не угодно ли-с? Сделайте одолжение!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): А, батюшки, до того ли мне теперь! Эдакое божеское попущение! Ах ты, господи боже мой! Ах ты, голубчик ты мой!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Э, маменька, бог милостив, как-нибудь отделаемся! Не вдруг-с!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Дай-то господи! А то уж и я-то, на него глядя, вся измаялась.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, как же, Лазарь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Десять копеечек, извольте, дам-с, как говорили.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А пятнадцать-то где же я возьму? Не из рогожи ж мне их шить.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Я, тятенька, не могу-с! Видит бог, не могу-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты, Лазарь, что ты! Да куда ж ты деньги-то дел?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы извольте рассудить: я вот торговлей завожусь, домишко отделал. Да выкушайте чего-нибудь, тятенька! Вот хоть мадерцы, что ли-с! Маменька! Попотчуйте тятеньку.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушай, батюшка, Самсон Силыч! Кушай! Я тебе, батюшка, пуншик налью!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Выручайте, детушки, выручайте!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот вы, тятенька, изволите говорить, куда я деньги дел? Как же-с? Рассудите сами: торговать начинаем, известное дело, без капиталу нельзя-с, взяться нечем; вот домик купил, заведеньице всякое домашнее завели, лошадок, то, другое. Сами извольте рассудить! Об детях подумать надо.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, тятенька, нельзя же нам самим ни при чем остаться. Ведь мы не мещане какие-нибудь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, тятенька, извольте рассудить: нынче без капиталу нельзя-с, без капиталу-то немного наторгуешь.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Я у вас, тятенька, до двадцати лет жила — свету не видала. Что ж, мне прикажете отдать вам деньги, да самой опять в ситцевых платьях ходить?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вы! Что вы! Опомнитесь! Ведь я у вас не милостыню прошу, а свое же добро. Люди ли вы?..
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело, тятенька, люди, а не звери же.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Лазарь! Да ты вспомни то, ведь я тебе все отдал, все дочиста, вот что себе оставил, видишь! Ведь я тебя мальчишкой в дом взял, подлец ты бесчувственный! Поил, кормил вместо отца родного, в люди вывел. А видел ли я от тебя благодарность какую? Видел ли? Вспомни то, Лазарь, сколько раз я замечал, что ты на̀ руку не чист! Что ж? Я ведь не прогнал тебя, как скота какого, не ославил на весь город. Я тебя сделал главным приказчиком, тебе я все свое состояние отдал, да тебе же, Лазарь. я отдал и дочь-то своими руками. А не случись со мною этого попущения, ты бы на нее и глядеть-то не смел.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, тятенька, я все это очень хорошо чувствую-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Чувствуешь ты! Ты бы должен все отдать, как я, в одной рубашке остаться, только бы своего благодетеля выручить. Да не прошу я этого, не надо мне, ты заплати за меня только, что теперь следует.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего бы не заплатить-с, да просят цену, которую совсем несообразную.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да разве я прошу! Я из-за каждой вашей копейки просил, просил, в ноги кланялся, да что же мне делать, когда не хотят уступить ничего?
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Мы, тятенька, сказали вам, что больше десяти копеек дать не можем, — и толковать об этом нечего.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж ты скажи, дочка: ступай, мол, ты, старый чорт, в яму! Да, в яму! В острог его, старого дурака. И за дело! Не гонись за большим, будь доволен тем, что есть. А за большим погонишься, и последнее отнимут, оберут тебя дочиста. И придется тебе бежать на Каменный мост да бросаться в Москву-реку. Да и оттедова тебя за язык вытянут да в острог посадят. А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то итти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется. Вы подумайте только, каково по Ильинке-то итти. Это все равно, что грешную душу дьяволы, прости господи, по мытарствам тащат. А там мимо Иверской, как мне взглянуть-то на нее, на матушку?.. Знаешь, Лазарь, Иуда — ведь он тоже Христа за деньги продал, как мы совесть за деньги продаем... А что ему за это было?.. А там Присутственные места, Уголовная палата... Ведь я злостный — умышленный... ведь меня в Сибирь сошлют. Господи!.. Коли так не дадите денег, дайте христа-ради!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вы, что вы, тятенька? Полноте! Бог милостив! Что это вы? Поправим как-нибудь. Все в наших руках!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Денег надо, Лазарь, денег. Больше нечем поправить. Либо денег, либо в Сибирь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): И денег дадим-с, только бы отвязались! Я, так и быть, еще пять копеечек прибавлю.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Эки года! Есть ли в вас христианство? Двадцать пять копеек надо, Лазарь!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, это, тятенька, много-с, ей-богу, много!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Змеи вы подколодные!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Варвар ты, варвар! Разбойник ты эдакой! Нет тебе моего благословения! Иссохнешь ведь и с деньгами-то, иссохнешь, не доживя веку. Разбойник ты, эдакой разбойник!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Полноте, маменька, бога-то гневить! Что это вы клянете нас, не разобравши дела-то! Вы видите, тятенька захмелел маненько, а вы уж и на поди.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж вы, маменька, молчали бы лучше! А то вы рады проклясть в треисподнюю. Знаю я: вас на это станет. За то вам, должно быть, и других детей-то бог не дал.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сама ты молчи, беспутная! И одну-то тебя бог в наказание послал.
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): У вас все беспутные — вы одни хороши. На себя-то посмотрели бы: только что понедельничаете, а то дня не пройдет, чтоб не облаять кого-нибудь.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь ты! Ишь ты! Ах, ах, ах!.. Да я тебя прокляну на всех соборах!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Проклинайте, пожалуй!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да! Вот как! Умрешь, не сгниешь! Да!..
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Очень нужно!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, прощайте, дети.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вы, тятенька, посидите! Надобно же как-нибудь дело-то кончить!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что кончать-то? Уж я вижу, что дело-то кончено. Сама себя раба бьет, коли не чисто жнет! Ты уж не плати за меня ничего: пусть что хотят, то и делают. Прощайте, пора мне!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощайте, тятенька! Бог милостив — как-нибудь обойдется!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощай, жена!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощай, батюшка Самсон Силыч! Когда к вам в яму-то пущают?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Не знаю!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так я наведаюсь, а то умрешь тут, не видамши-то тебя.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощай, дочка! Прощайте, Алимпияда Самсоновна! Ну, вот вы теперь будете богаты, заживете по-барски. По гуляньям это, по балам — дьявола тешить! А не забудьте вы, Алимпияда Самсоновна, что есть клетки с железными решетками, сидят там бедные заключенные. Не забудьте нас, бедных заключенных.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Эх, Алимпияда Самсоновна-с! Неловко-с! Жаль тятеньку, ей-богу, жаль-с! Нешто поехать самому поторговаться с кредиторами! Аль не надо-с? Он-то сам лучше их разжалобит. А? Аль ехать? Поеду-с! Тишка!
Олимпиада Самсоновна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как хотите, так и делайте — ваше дело.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тишка! Подай старый сертук, которого хуже нет. А то подумают: богат, должно быть, в те поры и не сговоришь.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, матушка, Аграфена Кондратьевна, огурчиков еще не изволили солить?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, батюшка! Какие теперь огурчики! До того ли уж мне! А вы посолили?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же, матушка, посолили. Дороги нынче очень; говорят, морозом хватило. Лазарь Елизарыч, батюшка, здравствуйте! Это водочка? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А за чем это вы к нам пожаловали, не слыхать ли?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Хе, хе, хе!.. Какой вы шутник, Лазарь Елизарыч! Известное дело, за чем!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А за чем бы это, желательно знать-с?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): За деньгами, Лазарь Елизарыч, за деньгами! Кто за чем, а я все за деньгами!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да уж вы за деньгами-то больно часто ходите.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же не ходить-то, Лазарь Елизарыч, когда вы по пяти целковых даете. Ведь у меня семейство.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, вам не по сту же давать.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А уж отдали бы за раз, так я бы к вам и не ходил.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то вы ни уха, ни рыла не смыслите, а еще хапанцы берете. За что вам давать-то?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как за что? Сами обещали!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Сами обещали! Ведь давали тебе — попользовался, ну и будет, пора честь знать.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как пора честь знать? Да вы мне еще тысячи полторы должны.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Должны! Тоже должны! Словно у него документ! А за что — за мошенничество!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как за мошенничество? За труды, а не за мошенничество!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За труды!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, да там за что бы то ни было, а давайте деньги, а то документ.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Чего-с? Документ! Нет, уж это после придите.