xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я сама стражду, душа моя, от моего урода. Муж мой — прямая приказная строка. Я живу несколько лет с ним здесь в деревне и клянусь тебе, что все способы к отмщению до сего времени у меня отняты были. Все соседи наши такие неучи, такие скоты, которые сидят по домам, обнявшись с женами. А жены их — ха-ха-ха-ха! — жены их не знают еще и до сих пор, что это — дезабилье, и думают, что будто можно прожить на сем свете в полшлафроке. Они, душа моя, ни о чем больше не думают, как о столовых припасах; прямые свиньи...
Сын (Бригадир, Фонвизин): Pardieu! Поэтому мать моя годится в число ваших соседок; а давно ли вы живете с такою тварью?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Муж мой пошел в отставку в том году, как вышел указ о лихоимстве. Он увидел, что ему в коллегии делать стало нечего, и для того повез меня мучить в деревню.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Которую, конечно, нажил до указа.
Советница (Бригадир, Фонвизин): При всем том он скуп и тверд, как кремень.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Или как моя матушка. Я без лести могу сказать о ней, что она за рубль рада вытерпеть горячку с пятнами.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Мой урод при всем том ужасная ханжа: не пропускает ни обедни, ни завтрени и думает, радость моя, что будто бог столько комплезан, что он за всенощною простит ему то, что днем наворовано.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Напротив того, мой отец, кроме зари, никогда не маливался. Он, сказывают, до женитьбы не верил, что и черт есть; однако, женяся на моей матушке, скоро поверил, что нечистый дух экзистирует.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Переменим речь, je vous en prie; мои уши терпеть не могут слышать о чертях и о тех людях, которые столь много на них походят.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Madame! Скажите мне, как вы ваше время проводите?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, душа моя, умираю с скуки. И если бы поутру не сидела я часов трех у туалета, то могу сказать, умереть бы все равно для меня было; я тем только и дышу, что из Москвы присылают ко мне нередко головные уборы, которые я то и дело надеваю на голову.
Сын (Бригадир, Фонвизин): По моему мнению, кружева и блонды составляют голове наилучшее украшение. Педанты думают, что это вздор и что надобно украшать голову снутри, а не снаружи. Какая пустота! Черт ли видит то, что скрыто, а наружное всяк видит.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Так, душа моя: я сама с тобою одних сентиментов; я вижу, что у тебя на голове пудра, а есть ли что в голове, того, черт меня возьми, приметить не могу.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Pardieu! Конечно, этого и никто приметить не может.
Советница (Бригадир, Фонвизин): После туалета лучшее мое препровождение в том, что я загадываю в карты.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Вы знаете загадывать, grand dieu! Я сам могу назваться пророком. Хотите ли, чтоб показал я вам мое искусство?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, душа моя! Ты одолжишь меня чрезвычайно.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Сперва вы мне отгадайте, а там я вам.
Советница (Бригадир, Фонвизин): С радостью. Изволь загадывать короля и даму.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Загадал.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, что я вижу! Свадьба! Король женится.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Боже мой! Он женится! Что мне этого несноснее!
Советница (Бригадир, Фонвизин): А дама его не любит...
Сын (Бригадир, Фонвизин): Черт меня возьми, ежели и я люблю. Нет, нет сил более терпеть. Я загадал о себе. Ah, madame! Или вы не видите того, что я жениться не хочу?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вы жениться не хотите? Разве падчерица моя не довольно пленила ваше сердце? Она столько постоянна!
Сын (Бригадир, Фонвизин): Она постоянна!.. О, верх моего несчастья! Она еще и постоянна! Клянусь вам, что ежели я это в ней, женяся, примечу, то ту же минуту разведусь с нею. Постоянная жена во мне ужас производит. Ah, madame! Ежели б вы были жена моя, я бы век не развелся с вами.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, жизнь моя! Чего не может быть, на что о том терзаться? Я думаю, что и ты не наскучил бы мне лишними претензиями.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Позволь теперь, madame, отгадать мне что-нибудь вам. Задумайте и вы короля и даму.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Очень хорошо. Король трефовый и керовая дама.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Король смертно влюблен в даму.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, что я слышу! Я в восхищении. Я вне себя с радости.
Сын (Бригадир, Фонвизин): И дама к нему не без склонности.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, душа моя, не без склонности! Скажи лучше, влюблена до безумия.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Я бы жизнь свою, я бы тысячи жизней отдал за то, чтоб сведать, кто эта керовая дама. Вы краснеете, вы бледнеете. Конечно, это...
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ах, как несносно признаваться в своей пассии!
Сын (Бригадир, Фонвизин): Так это вы...
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я, я сама.
Сын (Бригадир, Фонвизин): А кто этот преблагополучный трефовый король, который возмог пронзить сердце коровой дамы?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ты хочешь, чтоб я все вдруг тебе сказала.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Так, madame, так. Я этого хочу, и ежели не я тот преблагополучный трефовый король, так пламень мой к вам худо награжден.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как! И ты ко мне пылаешь?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Ты керовая дама!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ты трефовый король!
Сын (Бригадир, Фонвизин): О счастье! О bonheur!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Может быть, ты, душа моя, и не ведаешь того, что невеста твоя влюблена в Добролюбова и что он сам в нее влюблен смертно.
Сын (Бригадир, Фонвизин): St... St... Они идут. Ежели это правда, oh, que nous sommes heureux! Нам надобно непременно оставить их в покое, чтоб они со временем в покое нас оставили.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Вы изволили здесь остаться одни, матушка; я нарочно пришла к вам для того, чтоб вам одним не было скучно.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): А я, сударыня, взял смелость проводить ее к вам.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Нам очень здесь нескучно. Мы загадывали в карты.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Мне кажется, mademoiselle, что вы как нарочно сюда, сведать о вашей свадьбе.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Что это значит?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Мы загадывали о тебе, и если верить картам, которые, впрочем, никогда солгать не могут, то брак твой не очень удачен.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я это знаю и без карт, матушка.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Вы это знаете, на что ж вы рискуете?
Софья (Бригадир, Фонвизин): Тут никакого риску нет, а есть очевидная моя погибель, в которую ведут меня батюшка и матушка.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Пожалуй, сударыня, на меня вины не полагай. Ты сама знаешь, что я отроду того не хотела, чего отец твой хочет.
Сын (Бригадир, Фонвизин): На что такие изъяснения? Madame, мы друг друга довольно разумеем; не хотите ли вы сойтиться с компаниею?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Для меня нет ничего комоднее свободы. Я знаю, что все равно, иметь ли мужа или быть связанной.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да разве вы никогда отсюда вытти не намерены...
Советница (Бригадир, Фонвизин): Изволь, душа моя.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Они нас оставили одних. Что это значит?
Софья (Бригадир, Фонвизин): Это значит то, что мой жених ко мне нимало не ревнует.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): А мне кажется, что и мачехе твоей не противно б было, если б твоя свадьба чем-нибудь разорвалась.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Это гораздо приметно. Мне кажется, что мы очень некстати к ним взошли.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Тем лучше, ежели этот дурак в нее влюбился, да и ей простительно им плениться.
Софья (Бригадир, Фонвизин): В рассуждении ее кокетства очень простительно, и она лучшего себе любовника найти, конечно, не может; однако я жалею о батюшке.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): О, пожалуй, о нем не тужите. Батюшка ваш, кажется мне, с отменною нежностью глядит на бригадиршу.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Нет. Этого я не думаю. Батюшка мой, конечно, и для того мачехе моей не изменит, чтоб не прогневить бога.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Однако он ведает и то, что бог долготерпелив.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Ежели ж это правда, то кроме бригадирши, кажется мне, будто здесь влюблены все до единого.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Правда, только разница состоит в том, что их любовь смешна, позорна и делает им бесчестие. Наша же любовь основана на честном намерении и достойна того, чтоб всякий пожелал нашего счастия. Ты знаешь, что ежели б мой малый достаток не отвратил отца твоего иметь меня своим, то бы я давно уже был тобою благополучен.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я тебя уверяла и теперь уверяю, что любовь моя к тебе кончится с жизнию моею. Я все предпринять готова, лишь бы только быть твоей женою. Малый твой достаток меня не устрашает. Я все на свете для тебя снести рада.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Может быть, и достаток мой скоро умножится. Дело мое приходит к концу. Оно давно б уже и кончилось, только большая часть судей нынче взяток хотя и не берут, да и дел не делают. Вот для чего до сих пор бедное мое состояние не переменяется.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Мы долго заговорились. Нам надобно идти к ним для избежания подозрения.
Мирон (Невольницы, Островский): Марфе Савостьяновне!
Марфа (Невольницы, Островский): Мирон Липатыч! Да взойдите, ничего... Какими судьбами?
Мирон (Невольницы, Островский): Барина навестить пришел, наслышан, что приехали.
Марфа (Невольницы, Островский): Приехали, Мирон Липатыч.
Мирон (Невольницы, Островский): На теплых водах были?
Марфа (Невольницы, Островский): На теплых водах. Были и в других разных землях, два раза туда путешествовали... Ну, и в Петербурге подолгу проживали. Много вояжу было; прошлое лето вот тоже в Крым...
Мирон (Невольницы, Островский): И вы завсегда с ними?
Марфа (Невольницы, Островский): В Крыму была; а то все в Петербурге при доме оставалась.
Мирон (Невольницы, Островский): Постарел, я думаю, Евдоким Егорыч-то?
Марфа (Невольницы, Островский): Конечно, уж не к молодости дело идет, а к старости, сами знаете. Ведь вот и вы, Мирон Липатыч...
Мирон (Невольницы, Островский): Ну, мы другое дело: у нас это больше... знаете... от неаккуратности.
Марфа (Невольницы, Островский): А вы неаккуратность-то эту все еще продолжаете?
Мирон (Невольницы, Островский): Нет, будет, довольно, порешил... все равно как отрезал. Теперь уж ни Боже мой, ни под каким видом.
Марфа (Невольницы, Островский): И давно вы это... урезонились?
Мирон (Невольницы, Островский): С Мироносицкой предел положил. Думал еще со Страшной закончить; ну, да, знаете, Святая... потом Фомина... тоже, надо вам сказать, неделя-то довольно путаная. Поправная неделя она числится; голова-то поправки требует, особенно на первых днях. Ну, а с Мироносицкой-то уж и установил себя как следует. И вот, надо Бога благодарить, Марфа Савостьяновна, до сих пор... как видите! И чтобы тянуло тебя, манило, али тоска... ничего этого нет.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, укрепи вас Бог!
Мирон (Невольницы, Островский): Очень чувствительный я человек, Марфа Савостьяновна, -- сердце мое непереносчиво! Обидит кто или неприятность какая, ну, и не сдержишь себя. Не то чтоб у меня охота была или какое к этой дряни пристрастие; а все от душевного огорчения.
Марфа (Невольницы, Островский): Разно бывает, Мирон Липатыч: кто от чего. Но, при всем том, безобразие-то все одно.
Мирон (Невольницы, Островский): Так, значит, состарились мы с Евдокимом Егорычем?
Марфа (Невольницы, Островский): Да, таки порядочно. Коли вы его давно не видали, так перемену большую заметите.
Мирон (Невольницы, Островский): Три года не видал. Как тогда поженились, так мне от места отказали, молодую прислугу завели. Нет, Марфа Савостьяновна, пожилому на молоденькой жениться не след.
Марфа (Невольницы, Островский): Да ведь она не то чтобы очень молоденькая, двадцати пяти лет замуж-то шла.
Мирон (Невольницы, Островский): Самый цвет... вполне...
Марфа (Невольницы, Островский): Да вот уж три года замужем.
Мирон (Невольницы, Островский): Все-таки женщина в полном своем удовольствии; а мы-то с Евдокимом Егорычем уж скоро грибы будем. Старый-то на молодой женится, думает, что сам помолодеет; а заместо того еще скорее рушится, в затхлость обращается.
Марфа (Невольницы, Островский): Почему вы так полагаете? Отчего ж бы это?
Мирон (Невольницы, Островский): От сумления.
Марфа (Невольницы, Островский): Может быть, и правда ваша.
Мирон (Невольницы, Островский): Старый человек понимает, что молодая его любить как следует не может; ну, и должен он всякий час ее во всем подозревать; и обязан он, коли он муж настоящий, за каждым ее шагом, за каждым взглядом наблюдать, нет ли какой в чем фальши. А ведь это новая забота, ее прежде не было. А вы сами знаете: не лета человека старят, а заботы.
Марфа (Невольницы, Островский): Да, уж настоящего спокою нет.
Мирон (Невольницы, Островский): Какой спокой! И я про то ж говорю. Я теперь Евдокима Егорыча -- ох! как понимаю. Опять же не из своего круга взята.
Марфа (Невольницы, Островский): Какого вам еще круга? Маменька их в заведении, которое для барышень, главная начальница.
Мирон (Невольницы, Островский): Мадамина дочь, вроде как из иностранков.
Марфа (Невольницы, Островский): Вы это напрасно... Только что обучена на всякие языки, а природы нашей, русской.
Мирон (Невольницы, Островский): А промежду себя они?..
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, конечно, не так, как молодые...
Мирон (Невольницы, Островский): Контры выходят?
Марфа (Невольницы, Островский): А все ж таки...
Мирон (Невольницы, Островский): Стражаются?
Марфа (Невольницы, Островский): Что вы, как можно! Несогласия между ними незаметно.
Мирон (Невольницы, Островский): И часто у них это бывает?
Марфа (Невольницы, Островский): Что?
Мирон (Невольницы, Островский): Стражение?
Марфа (Невольницы, Островский): Да что вы, какое стражение? Из-за чего им? Живут как следует, как все прочие господа.
Мирон (Невольницы, Островский): Ведь вы правды не скажете: женская прислуга всегда за барыню; плутни у вас заодно, а за маклерство вам большой доход. У Евдокима Егорыча, как я вижу, нет никого, чтобы преданный ему человек был: поберечь его некому. Значит, Евдокиму Егорычу верный слуга нужен. Я теперь понял из ваших слов все дело.
Марфа (Невольницы, Островский): Вы зачем же к Евдокиму Егорычу?
Мирон (Невольницы, Островский): Слышал, что у них камардина нет; так хочу опять к ним проситься.
Марфа (Невольницы, Островский): Теперь гости у нас; а подождите немножко в кухне, Мирон Липатыч, по времени я доложу.
Мирон (Невольницы, Островский): Что же не подождать! Екстры нет, больше ждали.
Стыров (Невольницы, Островский): Пошли узнать, дома ли Артемий Васильич! Если дома, просить его ко мне. Будем продолжать прежний разговор. Я похож на нищего, который вдруг нашел огромную сумму денег и не знает, куда с ними деться, как их уберечь; все боится, чтоб их не украли.
Коблов (Невольницы, Островский): О чем вы жалеете, в чем вы раскаиваетесь, я не понимаю.
Стыров (Невольницы, Островский): Ну, положим, что я не жалею и не раскаиваюсь; довольно с меня и того, что я чувствую неловкость своего положения. Вы, я думаю, понимаете, что человеку с моим состоянием весьма естественно желать себе спокойствия и всякого удобства.
Коблов (Невольницы, Островский): Как не понимать! Но вы меня извините, я никакой неловкости, никакого неудобства в вашем положении не вижу.
Стыров (Невольницы, Островский): О таком деликатном предмете, разумеется, я могу говорить только с одними вами: у нас общие дела, общие интересы, и уж мы привыкли поверять друг другу то, что для посторонних должно оставаться тайной.
Коблов (Невольницы, Островский): Уж позвольте и мне говорить с вами откровенно. Вы знаете, как я глубоко уважаю Евлалию Андревну: поэтому, чтобы не стеснять себя в разговоре, мы будем говорить не о вас и не о ней собственно, а вообще, то есть о всяком муже и жене, какие бы они ни были.
Стыров (Невольницы, Островский): Хорошо. Вы, я думаю, знаете сами, что для счастья в супружеской жизни весьма важно, чтобы выбор с обеих сторон был непринужденный и вполне свободный.
Коблов (Невольницы, Островский): Да, это условие нелишнее, хотя нельзя сказать, чтобы необходимое.
Стыров (Невольницы, Островский): А ведь Евлалию Андревну выдали за меня почти насильно. Мать до двадцати пяти лет держала ее взаперти и обращалась с ней, как с десятилетней девочкой. Я ее купил у матери.
Коблов (Невольницы, Островский): Да хоть бы украли. Ведь вы венчаны, значит, вы находитесь в положении мужа и жены. Отношения эти известны, определены, и задумываться тут не над чем.
Стыров (Невольницы, Островский): И притом неравенство возрастов...
Коблов (Невольницы, Островский): Да ведь она видела, за кого идет.
Стыров (Невольницы, Островский): Не видала, я ослепил их с матерью. Когда я нечаянно познакомился с ними, меня сразу поразили некоторые особенности в характере Евлалии. В ней было что-то, чего я не встречал в других девушках; а я их видал-таки довольно на своем веку. Быстрые перемены в лице -- то оно как будто завянет, то вдруг оживится и осветится; порывистые движения, короткое, судорожное пожатие руки при встрече; прямая речь, без всякого жеманства, и почти детская откровенность. Все это вместе было довольно привлекательно. Но ведь не влюбился же я -- в мои годы этого не бывает, -- я просто захотел приобресть ее, как редкость. И упрекаю теперь себя за это, как за поступок неосторожный.
Коблов (Невольницы, Островский): Напрасно.
Стыров (Невольницы, Островский): Я пошел путем прямым и верным; я не давал опомниться им с матерью: бывал у них по три раза в день, делал безумные траты для их удовольствия, осыпал подарками... И вот в результате: старый, постоянно занятой делами муж и молодая, страстная и способная к увлечениям жена.
Коблов (Невольницы, Островский): Что ж из этого? К чему эти признания? Я и без вас знал, что мужья и жены не всегда бывают равны возрастом и одинаковы характером. Я опять-таки повторяю: ведь вы венчаны, значит, вы стали в известные отношения друг к другу -- вы муж и жена. Эти отношения уже определены, и они одинаковы и для молодых и для старых, и для страстных и для бесстрастных. Муж -- глава, хозяин; а жена должна любить и бояться мужа. Любить -- это надо предоставить жене: как ей угодно, насильно мил не будешь; а заставить бояться -- уж это дело мужа, и этой обязанностью он пренебрегать никак не должен.
Стыров (Невольницы, Островский): Но ведь она молода, ей жить хочется... Когда войдешь в ее положение...
Коблов (Невольницы, Островский): А зачем это вам входить в ее положение? Нет, вы этого не делайте! Начнете входить в положение жены, так можете приобресть дурную привычку входить в чужое положение вообще. Если последовательно идти по этому пути, так можно дойти до юродства. Там сирые да убогие, несчастные да угнетенные; придешь, пожалуй, к заключению, что надо имение раздать нищим, а самому с цветочком бегать босиком по морозу. Уж извините, такого поведения рекомендовать нельзя человеку деловому, у которого на руках большое коммерческое предприятие.
Стыров (Невольницы, Островский): Мы уклоняемся от предмета... Я говорил с вами не о житейских правилах: я имею свои, и довольно твердые, и в советах не нуждаюсь. Я говорил только о том исключительном положении, в котором я нахожусь, После свадьбы, вы знаете, сейчас же мы уехали в Петербург, два раза ездили в Париж, были в Италии, в Крыму, погостили в Москве; везде не подолгу, скучать ей было некогда. Теперь я должен прожить здесь, по своим делам, год или более; город довольно скучный, развлечений мало, притом же она может встретить кого-нибудь из своих прежних знакомых. Когда я женился, ей было двадцать пять лет; нельзя же предполагать, что у нее совсем не было привязанностей; а при скуке старые привязанности штука опасная.
Коблов (Невольницы, Островский): Конечно, опасная, если вы будете вольнодумствовать.
Стыров (Невольницы, Островский): Как "вольнодумствовать"... Что это значит?
Коблов (Невольницы, Островский): То есть пренебрегать правами мужа. Как, по вашему мнению, должен поступить муж в случае неверности жены?
Стыров (Невольницы, Островский): Ведь это, глядя по характеру... Я не знаю... может быть, я только заплакал бы; а может быть, и убил бы жену.
Коблов (Невольницы, Островский): Ну, вот видите ли! Значит, для вас прямой расчет не допускать неверности.
Стыров (Невольницы, Островский): Без сомнения; но как это сделать?
Коблов (Невольницы, Островский): Надо стараться устранить всякие поводы к соблазну, надо принять меры.
Стыров (Невольницы, Островский): Да какие меры? В том-то и дело.
Коблов (Невольницы, Островский): Во-первых, надо отнять совершенно свободу у жены, ограничить круг ее знакомства людьми, хорошо известными вам.
Стыров (Невольницы, Островский): Да тут знакомство и так невелико; выбирать-то не из кого... Известные лица... А кто здесь нам хорошо-то известен?
Коблов (Невольницы, Островский): Да вот, например, все служащие у нас.
Стыров (Невольницы, Островский): Без исключения? И Мулин?
Коблов (Невольницы, Островский): И Мулин. Он нам предан, вся будущность его в наших руках, кроме того, он очень неравнодушен к деньгам и постоянно ухаживает за богатыми невестами. А не женился он до сих пор только потому, что все ждет, не появится ли еще побогаче.
Стыров (Невольницы, Островский): Итак, во-первых, знакомство; а во-вторых?
Коблов (Невольницы, Островский): А во-вторых, надо учредить негласный надзор над женой.
Стыров (Невольницы, Островский): То есть шпионство. На кого ж возложить эту обязаность?
Коблов (Невольницы, Островский): Прежде всего на прислугу.
Стыров (Невольницы, Островский): Что вы говорите! Да ведь это гадко.
Коблов (Невольницы, Островский): Вы бывали больны? Ну, конечно, бывали и принимали не одни только сладкие лекарства. Когда дело идет о здоровье, так вкуса в лекарствах не разбирают.
Стыров (Невольницы, Островский): Как хотите, а к такому средству можно прибегать разве уж в последней крайности.
Коблов (Невольницы, Островский): В крайности уж будет поздно. Тем-то это средство и хорошо, что предупреждает крайности. Всякое увлечение вначале очень невинно; тут-то его и накрывать. У женщины, Евдоким Егорыч, два главные двигателя всех их поступков: каприз и хитрость. Против каприза нужна строгость, против хитрости -- абсолютное недоверие и постоянный надзор.
Стыров (Невольницы, Островский): Но как же со всем этим вы согласите любовь к жене?
Коблов (Невольницы, Островский): Как? Очень просто. Ведь любим же мы своих маленьких детей, однако за капризы их наказываем и без нянек не оставляем.
Стыров (Невольницы, Островский): Но справедливо ли смотреть на женщин как на маленьких детей?
Коблов (Невольницы, Островский): Да мы, кажется, не о справедливости разговор начали, а о спокойствии для мужей.
Стыров (Невольницы, Островский): Хорошо. Благодарю вас! Я подумаю... и приму в соображение ваши слова. Не сыграем ли в шахматы? Мне прислали недавно резные, превосходной работы. Я их запираю от любопытных. Растеряют либо переломают.
Марфа (Невольницы, Островский): Телеграмму подали из конторы.
Стыров (Невольницы, Островский): Наш пароход с баржами остановился; значительное повреждение. Надо ехать самому. Скажи Евлалии Андревне, что я уезжаю на пароходе на несколько дней... Я поеду на пароходе через полчаса... Распорядись, чтобы мне приготовили и собрали все, что нужно, да вели закладывать лошадей.
Марфа (Невольницы, Островский): Слушаю-с. Мирон Липатыч тут дожидается.
Стыров (Невольницы, Островский): Какой "Липатыч"?
Марфа (Невольницы, Островский): Ваш бывший камардин.
Стыров (Невольницы, Островский): Что ему нужно?
Марфа (Невольницы, Островский): Должно быть, без места, так наведаться пришел.
Стыров (Невольницы, Островский): Хорошо; пошли его сюда.
Коблов (Невольницы, Островский): Надо как можно скорее исправить повреждение, время не ждет, а главное, надо разобрать, кто виноват.
Стыров (Невольницы, Островский): Я за тем сам и еду. А вы потрудитесь с вечерним пароходом нам механика прислать.
Стыров (Невольницы, Островский): Здравствуй, Мирон! Что ты?
Мирон (Невольницы, Островский): Слышал, что у вас человека нет, так желаю послужить вам, Евдоким Егорыч, по-старому, как прежде я вам... верой и правдой...
Стыров (Невольницы, Островский): По-старому? И пить будешь по-старому?
Мирон (Невольницы, Островский): Нет, зачем же, помилуйте! Это даже совсем лишнее.
Коблов (Невольницы, Островский): Не ехать ли мне с вами?
Стыров (Невольницы, Островский): Нет, вы, Никита Абрамыч, горячи очень; тут надо быть хладнокровнее. Ну, так как же?
Мирон (Невольницы, Островский): Зачем пить? Пить не надо, Евдоким Егорыч. Ну его! Я и врагу не желаю.