xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Федя (Живой труп, Толстой): Ох, нет. У меня к ней жалости не было. У меня перед ней всегда был восторг, и когда она пела — ах, как пела, да и теперь, пожалуй, поет,— и всегда я на нее смотрел снизу вверх. Не погубил я ее просто потому, что любил. Истинно любил. И теперь это хорошее, хорошее воспоминание.
Петушков (Живой труп, Толстой): Вот понимаю, понимаю. Идеально.
Федя (Живой труп, Толстой): Я вам что скажу: были у меня увлечения. И один раз я был влюблен, такая была дама — красивая, и я был влюблен, скверно, по-собачьи, и она мне дала rendez-vous. И я пропустил его, потому что счел, что подло перед мужем. И до сих пор, удивительно, когда
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): вспоминаю, то хочу радоваться и хвалить себя за то, что поступил честно, а... раскаиваюсь, как в грехе. А тут с Машей — напротив. Всегда радуюсь, радуюсь, что ничем не осквернил это свое чувство... Могу падать еще, весь упасть, все с себя продам, весь во вшах буду, в коросте, а этот бриллиант, не брильянт, а луч солнца, да,— во мне, со мной.
Петушков (Живой труп, Толстой): Понимаю, понимаю. Где же она теперь?
Федя (Живой труп, Толстой): Не знаю. И не хотел бы знать. Это все было из другой жизни. И не хочу мешать с этой.
Петушков (Живой труп, Толстой): Да, ваша жизнь удивительная.
Федя (Живой труп, Толстой): Нет, самая простая. Всем ведь нам в нашем круге, в том, в котором я родился, три выбора — только три: служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость, в которой живешь. Это мне было противно, может быть не умел, но, главное, было противно. Второй — разрушать эту пакость; для этого надо быть героем, а я не герой. Или третье: забыться — пить, гулять, петь. Это самое я и делал. И вот допелся.
Петушков (Живой труп, Толстой): Ну, а семейная жизнь? Я бы был счастлив, если бы у меня была жена. Меня жена погубила.
Федя (Живой труп, Толстой): Семейная жизнь? Да. Моя жена идеальная женщина была. Она и теперь жива. Но что тебе сказать? Не было изюминки,— знаешь, в квасе изюминка? — не было игры в нашей жизни. А мне нужно было забываться. А без игры не забудешься. А потом я стал делать гадости. А ведь ты знаешь, мы любим людей за то добро, которое мы им сделали, и не любим за то зло, которое мы им делали. А я ей наделал зла. Она как будто любила меня.
Петушков (Живой труп, Толстой): Отчего вы говорите: как будто?
Федя (Живой труп, Толстой): А оттого говорю, что никогда не было в ней того, чтоб она в душу мне влезла, как Маша. Ну, да не про то. Она беременная, кормящая, а я пропаду и вернусь пьяный. Разумеется, за это самое все меньше и меньше любил ее. Да, да вот сейчас пришло в голову: оттого-то я люблю Машу, что я ей
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): добро сделал, а не зло. Оттого люблю. А ту мучал за то... не то что не люблю... Да нет, просто не люблю. Ревновал — да, но и то прошло.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Приятного аппетита. Познакомились с артистом-художником? Федя Да, мы знакомы.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Что ж, портрет кончил?
Петушков (Живой труп, Толстой): Нет, расстроилось.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Я не мешаю вам?
Петушков (Живой труп, Толстой): Федор Васильевич рассказывал про свою жизнь.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Тайны? Так я не мешаю, продолжайте. Я-то уж в вас не нуждаюсь. Свиньи.
Федя (Живой труп, Толстой): Не люблю этого господина.
Петушков (Живой труп, Толстой): Обиделся.
Федя (Живой труп, Толстой): Ну, бог с ним. Не могу. Как такой человек — у меня слова не идут. Вот с вами мне легко, приятно. Так что я говорил?
Петушков (Живой труп, Толстой): Говорили, что ревновали. Ну, а как же вы разошлись с вашей женой?
Федя (Живой труп, Толстой): Ах. Это удивительная история. Жена моя замужем.
Петушков (Живой труп, Толстой): Как же? Развод?
Федя (Живой труп, Толстой): Нет. Она от меня осталась вдовой.
Петушков (Живой труп, Толстой): То есть как же?
Федя (Живой труп, Толстой): А так же: вдовой. Меня ведь нет.
Петушков (Живой труп, Толстой): Как нет?
Федя (Живой труп, Толстой): Нет. Я труп. Да.
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): Видите ли... Вам я могу сказать. Да это давно, и фамилию мою настоящую вы не знаете. Дело было так. Когда
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): я уже совсем измучал жену, прокутил все, что мог, и стал невыносим, явился покровитель ей. Не думайте, что что-нибудь грязное, нехорошее,— нет, мой же приятель и хороший, хороший человек, только прямая во всем противоположность мне. А так как у меня гораздо больше дурного, чем хорошего, то это и был и есть хороший, очень хороший человек: честный, твердый, воздержный и просто добродетельный. Он знал жену с детства, любил ее и потом, когда она вышла за меня, примирился с своей участью. Но потом, когда я стал гадок, стал мучать ее, он стал чаще бывать у нас. Я сам желал этого. И они полюбили друг друга, а я к этому времени совсем свихнулся и сам бросил жену. А тут еще Маша. Я сам предложил им жениться. Они не хотели. Но я все делался невозможнее и невозможнее, кончилось тем, что...
Петушков (Живой труп, Толстой): Как всегда...
Федя (Живой труп, Толстой): Нет. Я уверен и знаю, что они оставались чисты. Он, религиозный человек, считал грехом брак без благословенья. Ну, стали требовать развод, чтоб я согласился. Надо было взять на себя вину. Надо было всю эту ложь... И я не мог. Поверите ли, мне легче было покончить с собой, чем лгать. И я уже хотел покончить. А тут добрый человек говорит: зачем? И все устроили. Прощальное письмо я послал, а на другой день нашли на берегу одежду и мой бумажник, письма. Плавать я не умею.
Петушков (Живой труп, Толстой): Ну, а как же тело-то, не нашли же?
Федя (Живой труп, Толстой): Нашли. Представьте. Через неделю нашли тело какое-то. Позвали жену смотреть. Разложившееся тело. Она взглянула. — Он? — Он. — Так и осталось, Меня похоронили, а они женились и живут здесь и благоденствуют. А я — вот он. И живу и пью. Вчера ходил мимо их дома. Свет в окнах, тень чья-то прошла по сторе. И иногда скверно, а иногда ничего. Скверно, когда денег нет...
Артемьев (Живой труп, Толстой): Ну, уж простите, слышал вашу историю. История очень хорошая и, главное, полезная. Вы говорите — скверно, когда денег нет. Это нет сквернее. А вам в вашем положении надо всегда иметь деньги. Ведь вы труп. Хорошо.
Федя (Живой труп, Толстой): Позвольте. Я не вам рассказывал и не желаю ваших советов.
Артемьев (Живой труп, Толстой): А я желаю их вам подать. Вы труп, а если оживете, то что они-то — ваша супруга с господином, которые благоденствуют,— они двоеженцы и в лучшем случае проследуют в не столь отдаленные. Так зачем же вам без денег быть?
Федя (Живой труп, Толстой): Прошу вас оставить меня.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Просто пишите письмо. Хотите, я напишу, только дайте адрес, а вы меня поблагодарите.
Федя (Живой труп, Толстой): Убирайтесь. Я вам говорю. Я вам ничего не говорил.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Нет, говорили. Вот он свидетель. Половой слышал, что вы говорили, что труп.
Половой (Живой труп, Толстой): Мы ничего не знаем.
Федя (Живой труп, Толстой): Негодяй.
Артемьев (Живой труп, Толстой): Я негодяй? Эй, городовой. Акт составить.
Лиза (Живой труп, Толстой): Теперь уж едет со станции.
Мальчик (Живой труп, Толстой): Кто едет?
Лиза (Живой труп, Толстой): Папа.
Мальчик (Живой труп, Толстой): Папа едет со станции?
Лиза (Живой труп, Толстой): C’est étonnant comme il l’aime, tout-à-fait comme son père.
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Tant mieux. Se souvient-il de son père véritable?.
Лиза (Живой труп, Толстой): Я не говорю ему. Думаю, зачем его путать? А потом думаю, что надо сказать ему. Вы как думаете, maman?
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Я думаю, Лиза, что это дело чувства, и если ты отдашься своему чувству, твое сердце подскажет тебе, что и когда надо сказать. Как удивительно умиротворяет смерть. Признаюсь, было время, когда он, Федя,— ведь я его знала ребенком,— был мне неприятен, но теперь я только помню его милым юношей, другом Виктора и тем страстным человеком, который хоть и незаконно, нерелигиозно, но пожертвовал собой для тех, кого любил. On aura beau dire, l’action est belle... Надеюсь, Виктòр не забудет привезти шерсти, сейчас вся выйдет.
Лиза (Живой труп, Толстой): Вот он и едет.
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): Кто-то с ним, дама. Маша! Я ее сто лет не видала.
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Виктòр меня встретил и увез.
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Прекрасно сделал.
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Да, разумеется. Думаю, когда еще увижу, и опять отложу, вот и приехала, если не прогоните,— до вечернего поезда.
Каренин (Живой труп, Толстой): А я как счастлив, поздравьте меня. Два дня дома. Завтра вес без меня сделают.
Лиза (Живой труп, Толстой): Прекрасно. Два дня. Давно не бывало. Съездим в пустынь. Да?
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Как похож! Какой молодец! Только бы не все наследовал: сердце отцовское.
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Но не слабость.
Лиза (Живой труп, Толстой): Всё, всё. Виктóр согласен со мной, что если бы только смолоду оно было направлено.
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Ну, я этого ничего не понимаю. Я только не могу подумать о нем без слез.
Лиза (Живой труп, Толстой): И мы тоже. Как он вырос в нашей памяти.
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Да, я думаю.
Лиза (Живой труп, Толстой): Как казалось неразрешимо одно время. И как вдруг все разрешилось.
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Ну, Виктòр, привез шерсть?
Каренин (Живой труп, Толстой): Привез, привез. Вот шерсть, вот одеколон, и вот письма, и вот конверт казенный на твое имя Ну-с, Марья Васильевна, если вам угодно помыться, то я проведу вас. Мне и самому нужно почиститься, а то сейчас обедать. Лиза! Ведь в нижнюю угловую Марью Васильевну?
UNKNOWN (Живой труп, Толстой): Что с тобой? Лиза! Что там?
Лиза (Живой труп, Толстой): Он жив. Боже мой! Когда он освободит меня! Виктòр! Что это?
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Что, да скажи же.
Каренин (Живой труп, Толстой): Это ужасно. Он жив. И она двоемужница, и я преступник. Это бумага от судебного следователя, который требует к себе Лизу.
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Какой ужасный человек... Зачем он это сделал?
Каренин (Живой труп, Толстой): Все ложь, ложь.
Лиза (Живой труп, Толстой): О, как я ненавижу его. Я не знаю, что я говорю.
Марья Васильевна (Живой труп, Толстой): Как же он остался жив?
Анна Дмитриевна (Живой труп, Толстой): Знаю только, что как только Виктор прикоснулся к этому миру грязи, они затянут его. Вот и затянули. Все обман, все ложь.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ Фоскин! Щиты, ослабляющие ветер, ставьте ординарные. Пятилетка приучила к темпу и скорости. Переход почти не будет заметен.
Фоскин (Баня, Маяковский): Стекло сменю. Полмиллиметра. Небьющееся.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ Двойкин! Проверьте рессоры. Смотрите, чтобы не трясло на ухабах праздников. Непрерывка избаловала плавным ходом.
Двойкин (Баня, Маяковский): Пройдем плавно, только б не валялись водочные бутылки на дороге.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ Велосипедкин! Следите за манометром дисциплины. Отклонившихся срежет и снесет.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ничего! Подтянем струною!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ Чудаков, готово?
Чудаков (Баня, Маяковский): Отметим линию стояния, и можно пускать пассажиров.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Тройкин, пускай!
UNKNOWN (Баня, Маяковский): Взвивайся, песня, рей, моя, над маршем красных рот! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! Вперед, страна, скорей, моя, пускай старье сотрет! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! Шагай, страна, быстрей, моя, коммуна – у ворот! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! На пятилетке премией мы – сэкономим год! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! Наляг, страна, скорей, моя, на непрерывный ход! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! Сильней, коммуна, бей, моя, пусть вымрет быт-урод! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед! Взвивайся, песня, рей, моя, над маршем красных рот! Впе- ред, вре- мя! Вре- мя, вперед!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Товарищ, я вас должен конфиденциально спросить – буфет будет? Так и знал! А почему не оповещено приказом? Забыли? Ну, ничего, питья хватит, с едой перебьемся. Заходите в наше купе. Которое местечко-то?
Чудаков (Баня, Маяковский): Становитесь рядом. Плечо к плечу. Об усталости не беспокойтесь. Только поворот вот этого колеса – и через секунду...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Звонка еще не было? Можно давать. Сразу второй! Товарищ, ты партийный? Да? Не в службу, а в дружбу, – помоги там с вещами. Документы важные, о-о-о!!! Нельзя доверять разным беспартийным носильщикам, носящим только за деньги, а тебе, как выдвиженцу, пожалуйста, – неси! Доверяю!.. Кто здесь завглавнач посадки? Где мое купе? Мое место, конечно, нижнее...
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Машина времени еще не вполне оборудована. Вам, как пионерам этого вида транспорта, придется стоять со всеми.
Победоносиков (Баня, Маяковский): При чем тут пионеры? Пионерский слет закончен, и попрошу никогда больше не надоедать мне с пионерами. Эта кампания проведена! Я просто не поеду! Черт знает что такое! Надо, наконец, научиться беречь старого гвардейца, а то я уйду из гвардии. Наконец я требую компенсации за неиспользованный отпуск! Одним словом, где вещи?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ, это что за громадный универмаг?
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да нет же ж. Это малюсенькое обрастание.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Ну, зачем вам? Хоть часть оставьте!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Конечно, товарищ, почтой дошлете.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Попрошу без замечаний! Развесьте себе стенную газету и замечайте там. Я должен представить циркуляры, литеры, копии, тезисы, перекопии, поправки, выписки, справки, карточки, резолюции, отчеты, протоколы и прочие оправдательные документы при хотя бы вещественных собаках. Я мог спросить дополнительный вагон-бис, но я не спрашиваю сообразно со скромностью в личной жизни. Не теряйте политику дальнего прицела. Вам это тоже очень и очень пригодится. Получив штаты, я переведу канцелярию в общемировой масштаб. Расширив штаты, я переведу масштаб в междупланетный. Надеюсь, вы не хотите обесканцелярить и дезорганизовать планету?
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Не возражайте, гражданка. Жалко же ж планету.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Только возитесь быстрее!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Я попрошу вас не вмешиваться не в свою компетенцию. Это слишком! Попрошу не забывать – это мои люди, и пока я не снят, я здесь распронаиглавный. Мне это надоело! Я буду жаловаться всем на все действия решительно всех, как только вступлю в бразды. Посторонитесь, товарищи! Ставьте вещи сюда. Где портфель светложелтого молодого теленка с монограммой? Оптимистенко, сбегайте! Не волнуйтесь, подождут! Я останавливаю поезд по государственной необходимости, а не из-за пустяков.
Поля (Баня, Маяковский): Пожалуйста, не шипи! Я прибирала дома, как ты велел, – сейчас вернусь, доприбираюсь. Вижу – забыл. Думаю – важное! Смешно! Прибежала – пожалуйста!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Принимаю портфель и принимаю к сведению. Надо напоминать раньше! В следующий раз я буду рассматривать это как прорыв и ослабление супружеской дисциплины. Провожатые, выйдите! Прощай, Поля! Когда я устроюсь, я тебе буду присылать треть чего-нибудь в согласии с практикой суда и вплоть до изменения устаревшего законодательства.
Понт Кич (Баня, Маяковский): Вор нагл драл с лип жасмин дай нам плюньте биллетер...
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мистер Кич хочет сказать и говорит, что он без билета, потому что не знал, какой нужен – партийный или железнодорожный, но что он согласен врастать в любой социализм, только чтоб это ему было доходно...
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Плиз, плиз, сэр. Доро̀гой договоримся.
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Привет! Наше вам и вашим и нашим достижениям. Еще одно последнее усилие – и всё будет изжито. Вы видали социализм? Я сейчас увижу социализм – удивительно интересно.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Итак, товарищи... Почему и на чем мы остановились?
Ундертон (Баня, Маяковский): Мы остановились на «Итак, товарищи...»
Победоносиков (Баня, Маяковский): Да! Прошу слово! Беру слово! Итак, товарищи, мы переживаем то время, когда в моем аппарате изобретен аппарат времени. Этот аппарат освобожденного времени изобретен именно в моем аппарате, потому что у меня в аппарате было сколько угодно свободного времени. Настоящий текущий момент характеризуется тем, что он момент стоячий. А так как в стоячем моменте неизвестно, где заключается начало и где наступает конец, то я сначала скажу заключительное слово, а потом вступительное. Аппарат прекрасный, аппарату рад – рад и я и мой аппарат. Мы рады потому, что, раз мы едем раз в год в отпуск и не пустим вперед год, мы можем быть в отпуску каждый год два года. И наоборот, теперь мы получаем жалованье один день в месяц, но раз мы можем пропустить весь месяц в один день, то мы можем получать жалованье каждый день весь месяц. Итак, товарищи...
Голоса (Баня, Маяковский): – Долой! – Довольно!! – Валяй без молебнов!!! – Чудаков, выключи ему время!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): В свою очередь беру слово от лица всех и скажу вам прямо в лицо, невзирая на лица, что нам всё равно, какое лицо стои́т во главе учреждения, потому что мы уважаем только то лицо, которое поставлено и стои́т. Но скажу нелицеприятно, что каждому лицу приятно, что это опять ваше приятное лицо. Поэтому от лица всех подношу вам эти часы, так как эти идущие часы будут к лицу именно вам, как лицу, стоящему во главе...
Голоса (Баня, Маяковский): – Долой!!! – Посолите ему язык!! – Закрути ему кран, Чудаков!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищи! По первому сигналу мы мчим вперед, перервав одряхлевшее время. Будущее примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта, роднящая с коллективом коммуны, – радость работать, жажда жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать гордость человечностью. Удесятерим и продолжим пятилетние шаги. Держитесь массой, крепче, ближе друг к другу. Летящее время сметет и срежет балласт, отягченный хламом, балласт опустошенных неверием.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Отойди, Поля!
Ночкин (Баня, Маяковский): Мне бы только добежать до социализма, уж там разберут.
Милиционер (Баня, Маяковский): Держи!!!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Раз, два, три!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Слезай, приехали!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Поля, Полечка! Пощупай меня, осмотри меня со всех сторон. Кажется, меня переехало временем. Полина!.. Увезли?! Задержать, догнать и перегнать! Который час?
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Отдавайте, отдавайте часы, гражданин! Бытовая взятка нам не к лицу как таковая, коль скоро я один от лица всех месячное жалованье в эти часы вложил. Мы найдем себе другое лицо, чтобы подносить часы и уважать.
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Лес рубят – щепки летят. Маленькие... большие недостатки механизма. Надо пойти привлечь советскую общественность. Удивительно интересно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Художник, лови момент, изобрази живого человека в смертельном оскорблении!
Бельведонский (Баня, Маяковский): Не-е-ет! Ракурс у вас какой-то стал неудачный. На модель надо смотреть, как утка на балкон. У меня только снизу вверх получается вполне художественно.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Хорошо, хорошо, пускай попробуют, поплавают без вождя и без ветрил! Удаляюсь в личную жизнь писать воспоминания. Пойдем, я с тобой, твой Носик!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Я уже с носиком, и даже с носом, и даже с очень большим. Ни социализма не смогли устроить, ни женщину. Ах вы, импо... зантная фигурочка, нечего сказать! Гуд бай, адье, ауфвидерзейн, прощайте!!! Плиз, май Кичик, май Пончик!
Победоносиков (Баня, Маяковский): И она, и вы, и автор – что вы этим хотели сказать, – что я и вроде не нужны для коммунизма?!?
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Вот это мастерская! Прямо смех! Лохмотья, ветошь, грязные стаканы... А все ж Рембрандту, одному из всех, Нанес визит наследный принц Тосканы. Не пожалею про заклад руки, Что это - признак близкого успеха, И, значит, вновь к нему в ученики Втереться надо мне, других объехав, Да что-то долго нету старика! Придется мне, пожалуй, через сутки Наведаться вторично, а пока Неплохо бы сыграть такую шутку. Вот нарисую золотой флорин Здесь на полу и дам скорее тягу. Воображаю, как, подвох открыв, Рассердится подслеповатый скряга!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Весь город обошел, а что за толк? Я так измучен. Сердце бьет, как молот. Никто, Рембрандт, тебе не верит в долг, Четвертый день твой собеседник - голод. Как быть тебе? Однако же постой! Я, видно, брежу: не флорин ли это? Мне повезло! На этот золотой Я холст куплю для нового портрета. Так это шутка? Кто ж ко мне проник И разыграл такую злую шутку? Ах, если б знал безжалостный шутник, Как мне сегодня тягостно и жутко! Я одинок и болен, слаб и сир, Глаза не видят, сердце жить устало. Спят небеса. Спит равнодушный мир, Спит Амстердам на ста своих каналах. Мой Амстердам! Мне без него и дня Прожить невмочь! Тут на любом канале Мне каждый мостик близок! Тут меня Любили, ненавидели и гнали. Плывущих лодок дремлют огоньки, Часы на башне полночь бьют в дремоте, Спят бюргеры, надвинув колпаки. Спят нищие, закутавшись в лохмотья. Ночных мышей скребущий, робкий звук Один тревожит тишь убогой кельи. Спит хитрый Сикс и громогласный Кук, И демоны стоят над их постелью. Я одинок: спит Саския в гробу, Спит рядом с нею Титус на кладбище, И, ожидая ангела трубу, Спит Хендрике в своей могиле нищей. Над спящими колокола звенят, Звезда в ночи падучий след свой чертит... Лишь я не сплю... Но вот уж и меня Забрала сладкая зевота смерти. Родные тени! Заклинаю вас Моей любовью - золотым оружьем: Сойдитесь в этот одинокий час Ко мне, живому, на прощальный ужин! Ты, Саския, на Стоффельс не сердись, Не мучь ее ревнивыми словами. Ты, Хендрике, с хозяйкой помирись И рядом сядь. Да будет мир меж вами! Я, Титус, место и тебе нашел! Сегодня мы невидимые брашна Поставим тесно на широкий стол И запируем весело!
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Мне страшно!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Там кто-то есть. Посмотрим, что за гусь. Ах, это ты! Вылазь, трусливый олух!
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Я до смерти покойников боюсь! Учитель мой! Не надо звать за стол их!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Спросонок ты иль вовсе во хмелю Попал сюда?
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Простите... грех случился...
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Монету ты нарисовал? Хвалю! Ты хоть чему-нибудь да научился У Миревольта.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Видит бог, - не я! Во-первых, мне...
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А в-третьих и четвертых, Ты станешь врать, господь тебе судья!
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Я вас прошу, не вызывайте мертвых!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А надо бы! Не стану, так и быть... Зачем пожаловал в мою обитель?
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Я воротился, чтобы изучить Секреты вашей техники, учитель.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А Миревольт?
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Какой уж колорит У Миревольта! И рисунок пресный! А как о вас он грубо говорит!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Вот это мне совсем неинтересно.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Позвольте мне вопрос задать: у вас Светлейший принц Тосканы был, я слышал? Про эту честь из уст в уста рассказ Идет по Амстердаму!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Был, да вышел.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Не понимаю, сударь, ничего.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я указал ему, как говорится, Где бог, а где порог: прогнал его.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Вы выгнали?!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я выгнал.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Принца?!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Принца. Ну, что ж! Пожалуй, я тебя приму. Мне пригодятся двадцать пять флоринов.
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Ох, как вредит желудку моему Ост-индская новинка - мандарины!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): В чем дело, Флинк?
Флинк (Рембрандт, Кедрин): Схватило за живот! Вот влопался! Как мне сбежать отсюда? И гнет, и режет, и кидает в пот! Я к вам назавтра непременно буду, А нынче болен.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Убирайся, пес, Покуда я тебя не выгнал взашей.
Фабрициус (Рембрандт, Кедрин): Кто был тут?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Флинк.
Фабрициус (Рембрандт, Кедрин): Жаль, ноги он унес, - Его швырнуть бы из мансарды нашей! Беда, хозяин: я назад принес Картину эту.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Чью картину?
Фабрициус (Рембрандт, Кедрин): Вашу.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Не может быть!