xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): Когда наш общий глас бессилен над тобою. То сжалься, государь, хоть над своей судьбою! Нам к миру путь открыт... Послав к Мамаю дань, Умолим гнев его, отклоним грозну брань, И в домы отчески мы с миром возвратимся. Но что предпримешь ты, коль ныне удалимся? Ордынцам можешь ли один противостать, Иль мира для себя от хана ожидать? Мамай душой свиреп, к тебе неумолимый, Не возвестил ли нам, что враг непримиримый Димитрию он стал, что гнев окончит свой Над павшею твоей кичливою главой? В сраженьи смерть найдешь и в бегстве гибель равну.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): В сраженьи смерть найду, но смерть завидну, славну И предпочтительну той жизни, кою стыд Побега вашего по гроб обременит. Идите: вас от клятв я ныне разрешаю; Сложите верность мне, покорствуйте Мамаю, Влачите на себе неволю и позор! Но, верные рабы, свершите приговор, Сего властителя над мною изреченной; Купите мир главой, им к смерти осужденной, Сей дар ему от вас достойно удружит. Тверский, твоей руке сей дар принадлежит: Сорви мою главу, коль смелости довольно, И, сердце ты свое увеселив крамольно, Спеши к Мамаю с ней и данью похвались! Иль лучше с оною пред Ксению явись! Заставь ее над сей главой окровавленной Произнести обет любови принужденной! Но знай, и здесь тебе пред всеми я клянусь, Что искры жизненной доколе не лишусь, Доколь главу ношу, ты Ксению дотоле Не поведешь, Тверский, ко храму поневоле.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Димитрий, долго здесь терпение храня, Слова твои сносил обидны для меня; С намереньем молчал и время дал свободно В речах твоих излить тебе киченье сродно: Всю меру ты моей надежды совершил И сердца гордостью судьбу свою решил. Доволен, не хочу здесь оставаться доле; Терпенье, может быть, в моей не будет воле. Иду отсель. Но верь, что без руки моей Паденье скорое найдешь главе своей. Мечом татар моя изгладится обида; И бледная глава, безмолвна и без вида, Вонзенно на копье, к смирению сердец, Покажет гордости погибель и конец.
Смоленский (Димитрий Донской, Озеров): Почто ж и нам, друзья, здесь доле оставаться? Склонить Димитрия не тщетно ли стараться? Его гордынею отвергнут наш совет; Стремится в пропасть он: пусть в оную падет! От участи его мы отделимся ныне И покорим главы Мамаю и судьбине!
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): И так свободы луч, сей дар благой небес, Нам временно блеснул и молнией исчез! И храбры воины, с надеждою приятной За Дон стремившися, предпримут путь возвратный С печалию в душе, с позором на челах, И в домы принесут смущение и страх, И цепи тяжкия сугубыя неволи! Такой ли, государь, ждала Россия доли, Под знамена твои собрав своих сынов На поражение давнишних ей врагов, К завоеванию и чести и свободы, По коих, рабствуя, вздыхает многи годы, И кои были ей терпения предмет: Но в день, но в час один, надежду стольких лет Опровергаешь ты неистовым упорством, Ты, первый вождь ее, ты, коего геройством Одушевилися князья, народ, весь край, Кого во брани сам вострепетал Мамай, Покрыв тот трепет свой гордынею суровой.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Коль, смерть в бою приняв, возмог бы жизнью новой России жертвовать, пожертвовал бы вновь И в дар отечеству пролить в сраженьи кровь Не только долгом чту, за первую чту славу. Но Ксению предать насильственному праву И безпокровной здесь в защите отказать, Не для отечества Тверскому угождать, И вам, колеблемым сомненьем неизвестным, Такою слабостью я б сделался бесчестным. А в чести, князь, моей не властен я и сам. Пример принадлежит потомству и векам. И только я могу Мамая встретить в поле И мстивши умереть.
Белозерский (Димитрий Донской, Озеров): Димитрий может боле: И, волею своей полки соединив, Россию свободить, Мамая победив. С Московским воинством против Татарской силы. Не мщение найдешь, но верныя могилы, Могилы хладныя, где бесполезну смерть Из памяти должны текущи годы стерть. Но муж, отечеству доставивший свободу, Благотворителем останется народу, Доколе стогны сел, пременой вековой, Не прорастут везде пустынною травой, Или доколь сердцам, от плевел развращенным, Не будет на земле ничто уже священным. Помысли, государь! князей еще на час Удержит, может быть, просильный мой глас. Я к ним теперь спешу, чтоб убеждать их снова, И буду от тебя согласнаго ждать слова. Не дай, Димитрий, мне на старости моей Оплакивать конец твоих цветущих дней И с мыслью в гроб сойти, что вновь, на долго время, Татарского ярма на вые Росской бремя; Что в глубине могил с отцами будет прах Делить отечества и плач, и стон, и страх, Что прийдут сироты и горестны вдовицы Смущать наш смертный сон и тишину гробницы.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Или ничто тебя не может убедить?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): О, Бренский, ты вотще мне будешь говорить! Нет, после слышанных в сей день речей угрозных Я не могу принять ничьих советов поздных. Но, осуждая прав, или страсть мою виня, Оставить можешь ты в погибели меня. Иди, умножь число крамольная дружины И дай в бою искать сужденной мне кончины!
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Советов, государь, не стану повторять; Что дружба нежная тебе могла сказать, Вражда и гнев князей язвительно сказали И пропасть, под тобой лежащу, указали. Но где советами скучают наконец, Там скромный друг молчит, не так, как подлый, льстец, Который свой кумир в несчастье оставляет, Но так, как друга тень, с ним вместе погибает. Стремишься ты на смерть: и я стремлюсь с тобой И часть мою с твоей не разлучу судьбой.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Приди в объятия, о, сердца друг надежный, Во счастьи строгий мне и в злополучьи нежный! Погибнем вместе мы среди врагов в бою, Но жизнь в цене драгой им отдадим свою! Чтобы их тел вкруг нас не мог и взор исчислить Погибнем... Но почто нам унывать и мыслить, Что неизбежна смерть в сраженьи предлежит? Я с воинством еще: так пусть Мамай дрожит! Мой брат Серпуховской остался долгу верен, Полков Московских дух чрез опыты измерен, Против татарских орд не первый их поход; Иду, чтобы собрать бояр и воевод И возвестить князей постыдно отступленье. А ты иди к княжне, и ревности стремленье, Которым Ксению я столько огорчил, Прощенья коему еще не получил, Ты оправдай пред ней моим о том страданьем, Чтобы утешила она меня свиданьем, В котором с строгостью отказывает мне. Скажи, о верный друг! изобрази княжне, С каким отчаяньем паду мечом Мамая, Под гневом Ксении несчастно умирая. Но дух коль ободрит хоть взором лишь одним, Могу любить я жизнь и быть непобедим.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ай, ай! Подслушиваете? Не хорошо, Хиония Прокофьевна, не хорошо.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Не знаю уж я, хорошо ли, нет ли; для вас стараюсь, Фирс Лукич. Сами научили.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Старайтесь, старайтесь! Я шучу. Большое вознаграждение получите и от меня, и от Евлампии Платоновны. Кто там?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): А еще?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Да вот этот старик, Макар Давыдыч. Он совсем тут поселился.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): О чем же они?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Хорошо-то я не расслушала... Что-то про мебель... Он говорит: черного дерева, матовую, а она: дубовую резную... Кажется, хочет Виталию Петровичу сюрприз сделать, в кабинет ему новую мебель подарить.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): А еще что?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Еще ничего не слыхала явственно; не хочу лгать. Так, через десять слов, мельком, одно или два долетят, а потом и опять ничего не слышно. Но только если эти слова с умом разобрать, так можно понятие иметь.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): О чем понятие?
Хиония (Не от мира сего, Островский): А к чему какое слово сказано. Вот, к примеру, говорит Ксения Васильевна: "Постараюсь", потом не слышу, потом опять громко: "Чтоб ничего не осталось". Ну, к чему она такие слова сказать может? В каком смысле?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Не знаю. Вам лучше знать.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Уж из этих слов кто хочет поймет, что вся-то ее речь такая: "Постараюсь выманить у маменьки все деньги, чтобы сестре ничего не осталось".
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Вы полагаете?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Я как только первое слово услыхала: "Постараюсь", так и догадалась. Ну, думаю, поняла я вас. Потому, рассудите сами, о чем же ей больше стараться? Не о чем! больше; только одно должно быть на уме. Значит, оно так точно и выходит. Побожиться не грех. Уж это вы за верное можете считать, все равно, что сами слышали.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Однако вы проницательная женщина, Хиония Прокофьевна.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Я от вас деньги получаю, так должна свое усердие прилагать. Я тоже свою совесть берегу.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): А как они между собой-то?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Наглядеться друг на друга не могут. Прежде Ксения Васильевна была скромная женщина, совестливая, а теперь так на шею и кидается, так и виснет. Которая женщина в пожилых летах, вот как я, так даже глядеть не хорошо. Точно он ее приворожил чем. А ведь это бывает.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ну, уж не знаю, как вам сказать.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Только чтоб против женщин такое слово знать, надо много греха на душу принять: проклясть надо всего себя в треисподнюю.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Вот Виталий Петрович книгу барыне прислали.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Положите тут!
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Как "положите"? Я должен руками отдать.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Так давайте, я снесу.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Нет, постойте! Дайте мне! Я погляжу, что такое за книга. Я потом сам передам Ксении Васильевне или вам, Хиония Прокофьевна.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): О, какая серьезность! Ловок Виталий Петрович, умеет попасть в тон. А вот мы в эту книжку и закладочку положим. Хиония Прокофьевна, возьмите! Ничего интересного нет, так, вздор какой-то написан. Только вы отдайте эту книгу Ксении Васильевне, когда она будет одна. Непременно! Слышите?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Слышу, слышу, так и сделаю. А вот, кажется, и голос Виталия Петровича слышен.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Я уйду. Вы, Хиония Прокофьевна, не говорите, что я здесь был, ни под каким видом не говорите. Скажут, пожалуй: эк он обрадовался, спозаранку приехал. Так не говорите!
Хиония (Не от мира сего, Островский): Хорошо, слушаю-с.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Он меня просит, чтоб я его исправляла от недостатков, а я его прошу, чтоб он меня исправлял.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да какие у вас недостатки? Откуда им взяться? Ваши недостатки в другой женщине были бы достоинствами.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах, нет, много недостатков. Вероятно, от воспитания. Мы с детства жили взаперти, время проводили все больше с прислугой, вот и наслушались.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ну, какие же ты знаешь за собой недостатки? Назови, Ксения, хоть один!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я очень впечатлительна: что меня хоть немножко поразит днем, во всю ночь потом мне представляется и во сне и наяву. А то вдруг мне покажется, что у меня в комнате лягушка, которых я боюсь до смерти, или змея, и я похолодею и вся сожмусь, хотя очень хорошо знаю, что забраться им неоткуда.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нервы расстроены, вам нужно побольше моциона и почаще быть на воздухе.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вот и еще... Да уж это я и сказать совещусь...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Что такое? Что такое? Не стыдись, пожалуйста.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да что вы! Да посмотрите, у наших барынь-то какие привередничества бывают! Уж, вероятно, почище ваших.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Знаешь что? Я боюсь людей.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Только-то? Да и надо их бояться; мало ли есть и дурных и злых?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да нет, не то, не то... Я так вдруг, без всякой причины, боюсь человека.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Как же это? Объясни!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вот, например, у тебя есть приятель Муругов...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да, есть.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я не могу глядеть на него без содрогания.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да это самый добрейший человек.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Он мухи во всю свою жизнь не обидел и не обидит.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Может быть, может быть; но как я увижу его, так мне кажется... мне кажется -- поверишь ли? -- что он пришел за душой моей...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ксения, ты в бреду.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, я в полном рассудке. Я думаю, это оттого, что у меня в детстве была книжка с картинками; я одной картинки очень боялась... Было нарисовано, как к одному бедняку приходит какой-то страшный человек и говорит: "Я пришел за душой твоей". Веришь ли, твой Муругов и этот страшный человек так похожи... Сходство поразительное!.. То же лицо, то же выражение...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Уж пора забыть эту книжку.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, вот не забываю. Я и книжки-то боялась, а посмотреть тянет; взгляну, спрячу книжку куда-нибудь подальше, да поскорей бежать из комнаты.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Все-таки нервы, все одна причина.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да, я вижу, с тобой возни много будет, пока твое здоровье в настоящий порядок приведешь. Ну, а еще какие недостатки у тебя?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да не знаю... много... Вот еще испуг постоянный... всего-то я боюсь: и стуку боюсь, и громкого разговора боюсь. И я вдруг или голос теряю, или память, так что ничего не помню, где я, зачем, и всему удивляюсь.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Господин Муругов!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах! Вот уж я и помертвела.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Хочешь, я его у себя приму?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, не надо; я хочу пересилить себя.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Смотри, Ксения, не повредило бы это тебе.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, нет; это будет мой первый урок.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Проси сюда.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вот я и успокоилась.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Успокоилась, а голос-то дрожит. Что же ты обманываешь?
Муругов (Не от мира сего, Островский): А, Ксения Васильевна! Вот уж не ожидали!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Здравствуйте, Ардалион Мартыныч!
Муругов (Не от мира сего, Островский): Вот и разгадка вашего затворничества! Ну, понятное дело. Извините, что мы так настойчиво к вам приставали. Ксения Васильевна, вы так обрадовали нас своим приездом, что на этот раз мы охотно освобождаем вашего мужа в домашний отпуск. Но надеюсь, что вы не совсем отнимете его у нас. Не будьте так жестоки!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, нет, не берите его у меня.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна, он член общества и нарушать своих обязанностей по отношению к кружку, к которому он принадлежит, не должен.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да какие же обязанности могут быть выше семейных?
Муругов (Не от мира сего, Островский): Да, семейные обязанности -- это личное дело каждого человека, каждый должен их знать про себя, и они нисколько не должны мешать ни службе, ни отношению к обществу.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, нет, семейные обязанности выше всего. Я не отпущу его.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Успокойтесь! Мы и не возьмем его у вас. Мы понимаем, какая это радость в доме -- возвращение жены, и мы с глубоким уважением относимся к этой семейной радости.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да, и надо уважать, и надо.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Но, Ксения Васильевна, мы живем не в юртах, не в кибитках, не в шатрах. Там действительно каждая юрта, каждый чум составляет свой отдельный мирок, из которого обитатели выползают на четвереньках только в большие праздники, чтобы всем обществом теплую оленью кровь пить. У нас и клубы, и собрания, и множество общественных учреждений.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Не спорьте с ней, Ардалион Мартыныч! У них своя логика, логика сердца.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Извините меня, Ксения Васильевна, сделайте одолжение! Я и не думаю спорить. Да мне и спорить не о чем; мои мнения основаны на таком крепком фундаменте, что и не нуждаются в новых аргументах. Но я умею уважать и чужие убеждения. Одно только скажу, что требования Ксении Васильевны слишком высоки для нас, они нам не впору, -- очень идеальны. И в истории немного найдется примеров тех чистых семейных добродетелей, каких желает Ксения Васильевна. Кто же? Вот идеальная пара, если верить Овидию: Филемон и Бавкида. Да ведь и они создание поэта.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ха, ха, ха! Ксения, он нас с тобой называет Филемоном и Бавкидой.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Разве это не хорошо?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ничего лучшего быть не может.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Или вот создание другого поэта: Афанасий Иваныч и Пульхерия Ивановна.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Этим сравнением, Ардалион Мартыныч, можно и обидеться.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Тоже идиллия.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, уж извините, Ардалион Мартыныч! Тут сходства нет; те ели очень жирно и много, и у них нервы были крепки.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вы уж очень строги к женщинам.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, что ты? Он самый любезный кавалер, он только шутит.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И очень многие дамы любят Ардалиона Мартыныча за это.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да нельзя и не любить человека, который оживляет общество.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Нет, Ксения Васильевна, я не строг к женщинам; я их люблю и очень многих уважаю глубоко. Вот у меня есть одна знакомая дама, жена адвоката; я очень уважаю ее, несмотря на все ее странности.
Ксения (Не от мира сего, Островский): А какие же у нее странности?
Муругов (Не от мира сего, Островский): Она минуты не может быть без мужа и очень печалится, что муж не берет ее с собой в окружной суд на кафедру. Я бы, говорит, никому не мешала; я бы глядела ему в глаза и держала за руку.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Она дура?
Муругов (Не от мира сего, Островский): Нет, примерная жена и пишет стихи очень хорошо.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Видишь, как он мило рассказывает.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да, мило, только как-то больно делается.
Муругов (Не от мира сего, Островский): Ах, извините! Я и не воображал, что своими шутками доставлю вам какую-нибудь неприятность.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, ничего... Но я семью чту, как святыню, а вы ее так низко ставите.
Муругов (Не от мира сего, Островский): На свое место, Ксения Васильевна. Представьте, что солдату нужно воевать, а жена его не пускает. И жена, конечно, по-своему права; но ведь право и начальство, которое говорит ему: "Коли ты солдат, так тебе следует воевать, а не на печке лежать". Честь имею кланяться! Спешу к отправлению моих общественных обязанностей. Семьи нет, холост. Коли женюсь, так, может быть, и я заговорю так же, как вы. Позвольте прислать вам фруктов или цветов. Что вам угодно?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Присылайте фруктов! Неона, так мы съедим.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, как вам показался наш Ардалион Мартыныч?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Он умный, только страшный. Он страшней, чем прежде был. Не говорите мужу!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ну, вот, не съел он тебя. Теперь ты его бояться не будешь?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, что его бояться!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Говорит: "Что его бояться", а у самой руки поледенели. Ты больна, Ксения?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я не знаю... нет, не больна... Так, немного расстроена.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Как не больна? Ты на себя не похожа.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я очень его испугалась. Смешалась и как-то поглупела вдруг. Сама чувствую, что глупости" говорю, а остановиться не могу. Хочу поправиться -- и скажу что-нибудь еще глупее.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Конфуз! Одичала ты, живши в деревне-то. Послушай! Прими капель и ложись, отдохни! Я сейчас пришлю к тебе Хионию Прокофьевну.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Не надо. Так пройдет. Со мной это бывает.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, все-таки лучше. Поди успокойся, успокойся, моя милая. Мы тебе мешать не станем. Мы пока с Макаром Давыдычем в шахматы поиграем.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я убита, уничтожена! Он унес мою душу. Какое холодное, безжалостное презрение к женским чувствам, к женскому сердцу! И муж не заступился за меня. Значит, он разделяет мнение Муругова... Значит, он меня только словами утешает, обманывает. Нет, нам, кротким и не знающим жизни женщинам, жить нельзя на свете, и не надо... Кому верить? На кого положиться? Вот муж мой... Я знаю, что он меня любит, но положиться на него я не могу... Он не говорит мне правды; он говорит только то, что мне приятно, старается попасть в мой тон, утешает меня... утешает и обманывает. Он, как ребенка, нянчит меня на руках, говорит мне: "Агу, душенька", -- пляшет передо мной, дарит куклы, конфеты, но умом своим, своим знанием жизни не делится со мной. Вместо того чтобы учить, руководить меня, он со мной соглашается; он боится оскорбить меня моим же невежеством; он боится, что я буду спорить против неоспоримых истин, и прячет их, скрывает от меня. И я уже ему верить не могу. Если он скрывает от меня свои убеждения, может скрывать и что-нибудь другое.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович прислали вам книжку.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Хорошо; положи на столик. Поди! Ты мне ненужна! Прислал книгу... И в этой книге, вероятно, нет правды... не то что нужно для меня, а какие-нибудь идиллии, небывалые добродетели... Филемон и Бавкида... Зачем это здесь? "По старому счету за коляску для г-жи Клеманс 500. За новый скат колес и гуттаперчевые шины 300 р. За доставленные мадемуазель Клеманс бриллиантовые серьги 2 000 р. По старому счету за взятые ею вещи 1 200 р." Ай! Ах, боже мой! Что это? Что это со мной? Я как будто забыла, что... Что, что я забыла? Да! Нет, я не сплю... Я одета... хорошо одета... Зачем я так оделась? Да... мы хотели ехать на вечер... Что ж мы не едем? Ах, да, я сделалась нездорова... Да, да, да, помню теперь... Меня ужалила змея... Где змея? Да какая змея? Откуда она?.. О, нет! Это я говорила про змею... Он сказал: отдохни, успокойся... прими капель! А я не легла... Надо успокоиться. Я отдохну, успокоюсь... вот так... Ай! я умираю!
Хиония (Не от мира сего, Островский): Маменька приехали и еще гости. Заснула. Ксения Васильевна, Ксения Васильевна!
Ксения (Не от мира сего, Островский): А? Что?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Маменька приехали и еще гости с ними. Они в зале, и Виталий Петрович там.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Кто приехал? Он, он?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Кто "он" -- то-с?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Муругов... Он пришел за душой моей... Ты не пускай его ко мне... Позови Виталия Петровича... Он за меня заступится... Тут змея, тут змея... Защитите!
Хиония (Не от мира сего, Островский): Батюшки! Что с ней? Виталий Петрович, Виталий Петрович! Ксения Васильевна умирает!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Что такое? Что такое? Ей дурно! Спирту дайте, спирту! Ксения! О, какое гнусное, гнусное коварство! Это убийство! Ксения, Ксения! Она жива, она не умрет. Ксения, не умирай, не умирай! Это коварство, коварство! Ничего этого нет.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Я вам говорил: не верьте даже глазам своим!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Этого нет?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, нет, милая Ксения. Одну тебя, одну тебя люблю я.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Сюда, поближе ко мне! Я... люблю... тебя.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): И прощаешь?
Ксения (Не от мира сего, Островский): И прощаю.
Алексей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ты у меня смотри, братец, чтобы все было в порядке...