xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Я боялся, что не найду свободной минуты переговорить с вами, и для того заготовил это письмо. Почтенный благодетель мой, ваш дядюшка Честонов, и слышать не хочет, чтоб вы были за Посошковым. Он дал слово помогать нам, и если вы согласитесь..."
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, вот они! А мы искали Вас целый час в саду.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Мы роли повторяли.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Постой, еще! Да тут премножество грехов!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ага! И Вельский здесь? Ну, что твой Прямиков?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Уехал за город, однако же к обеду Хотел он быть домой.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так что же ты?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Я еду Опять к нему.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Боюсь, откажется злодей!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): О, верно, нет!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да ты узнал бы от людей, Куда уехал он.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Теперь его застану, Уж скоро пятый час.
Любский (Благородный театр, Загоскин): А если нет?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Так стану Искать его везде, и где-нибудь найду. Вы всё прочли?..
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ступай, скорей!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Сейчас, иду.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да этот Прямиков, как клад, нам не дается.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Эй, батюшка, поверь, нам вечером придется С отказом посылать ко всем...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Молчи, жена! И без тебя тоска! А всё твоя вина. Не знать наверное - да это хуже пытки! Один бы уж конец.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Напрасные убытки, Расходы, хлопоты и больше ничего.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, что?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Отправился.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Нельзя ли без него Кой-что пройти? Ведь он не нужен вам?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Нимало, Мы можем повторить весь первый акт сначала.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так что же? Повтори.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Извольте по местам. Явленье первое. Куда же вы?.. Не там, Вы здесь должны сидеть. А вы сюда поближе. Держите голову немножечко пониже! Да кто же в горести так весело глядит? Задумайтесь! Вот так! Еще печальней вид, Чтоб тотчас же была заметна горесть ваша. Явленье первое...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Постой, постой! Наташа, Подвинься-ка вперед - еще левей! Вот так.
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Матрена Савишна Кутермина.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Дурак! Скажи, что дома нет.
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Докладывал.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так что же?
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Изволит всё идти.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, вот! На что похоже! Ступай, животное! Скажи, что я...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Молчи! Она идет!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что мы...
Любская (Благородный театр, Загоскин): Да полно, не кричи!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Здорово, матушка! А, здравствуй, Федор Львович! Каков ты, мой отец? Ты здесь, Максим Петрович? Не стыдно ли? Совсем изволил нас забыть. Племянницы мои! Прошу их полюбить. Они сбирались к вам вчера, да поздно встали: На дежене дансан всю ночь протанцевали. Прыгуньи страшные.
Любская (Благородный театр, Загоскин): Давно ли здесь?
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Дней пять.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Поверите ль, гляжу и не могу понять, Как можно вырость так.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): А что, ведь не узнаешь. Вот Софья, старшая. - Ну, что ж не приседаешь? Вся в матушку свою, привычками, лицом, Ну, словом, сходства нет с покойником отцом, - Предобрая! А вот меньшая, Катерина, Не правда ль, что в отца? - Красавец был мужчина, А дочка вся в него.
1-я племянница (Благородный театр, Загоскин): И полноте, ma tante!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Когда бы знали вы, какой у них талант! Да вот на этих днях заедем к вам пораньше, И вы услышите! Большие музыкантши: Везде от их пенья все были без ума, Об этом из Москвы писала мне кума, Глафира Савишна, а кумушка не лгунья. Ты знаешь, чай, ее?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Проклятая болтунья! Я звал вас на вечер и очень буду рад...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): А кстати! Что у вас сегодня? Маскерад?..
Любский (Благородный театр, Загоскин): Театр, сударыня.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да, точно - виновата! Не знаю от кого, а помнится, от свата, Андрея Карпыча, я слышала... иль нет! От Ленской, кажется, что вы не то балет, Не то трагедию, а что-то дать хотите. Да дело не о том: племянницы, просите, Чтоб мне позволили и вас с собой привесть.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, так! Я это знал!.. Мы, верно бы, за честь Почли себе... и нам конечно... очень лестно, Что вы... Но, я боюсь, не будет ли им тесно...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Я вас, мои друзья, считаю за родных, Однако ж все-таки хотела прежде их Представить вам сама.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Напрасно вы трудились.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Помилуй, матушка! На что б они годились, Когда б учтивости не стали наблюдать? А нынче, нечего, лишь стоит волю дать, Тотчас нагрянут все - и даже есть нахалы, Которые везде втираются на балы, Хоть не были б никем туда приглашены. Вот я так нет! Люблю держаться старины И долг мой не считать за вежливость пустую. Всегда, как следует, сперва рекомендую, А там и привезу - и трудно ль в первый раз С визитом побывать? Сегодня я приказ Моим племянникам дала, и очень строго, Чтоб им... Ты знаешь их?
Любский (Благородный театр, Загоскин): У вас родных так много...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Отец их, Пустельгин, двоюродный мой брат. Я знала наперед, что ты им будешь рад, Однако же сюда приехать им велела.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Помилуйте! На что?
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Я просто бы не смела Их на вечер привесть.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да что же я молчу? Позвольте вам сказать...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): И слушать не хочу!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вы беспокоили племянников напрасно.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Эх, батюшка, поверь, их баловать опасно: Как раз зазнаются, повадку только дай! Нет! Дружба дружбою, а долг свой наблюдай!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Не спорю, матушка, всё это справедливо...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): О, я на этот счет отменно щекотлива. Невежу не пущу к себе на полдвора. Да что ж они? Давно б приехать им нора, Мне кажется: я к ним сегодня до рассвета Отправила слугу... А вот и их карета! Приехали!
Любский (Благородный театр, Загоскин): В ней нет и на волос стыда.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Какой в ней стыд!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Сюда, голубчики! Сюда!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, можно ль быть кому бесстыдней и наглее!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Андрюша, Ванечка! Ступайте же скорее!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Вот, батюшка, они! С рук на руки сдаю. Племянник мой Андрей, от вас не потаю, Отцовский фаворит.
Любский (Благородный театр, Загоскин): О, в этом я уверен!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да то беда, служить он в коннице намерен, И вот, как видите, усы уж отпустил. Ох, эта молодежь! Отец его просил, Мы все: "Андрюшенька, убьют!" - Так нет! Всё даром - Решительно сказал, что хочет быть гусаром, И служба статская ему как острый нож. Вот Ванечка совсем на брата не похож, Ученый человек и даже был студентом. Племянник не сочтет, конечно, комплиментом, Когда при всех ему скажу в глаза, что он Чуть-чуть не философ, учен, переучен, Науки нет такой, где б он не отличился, Всё знает, мой отец, и - физике учился.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да этой болтовне не будет и конца.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Со свечкой поискать такого мудреца.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Отделайтесь скорей!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Я крайне сожалею, Что не могу никак... и даже их не смею Сегодня пригласить. Я очень бы желал Иметь их у себя, но наш театр так мал, Ко мне же назвалось гостей, конечно, вдвое, Чем мог я ожидать...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): И, батюшка, пустое! Два гостя лишние не значат ничего.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Клянусь вам, не могу...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Я ж места одного Для Ванечки прошу. Об этом, мой почтенный, Прошу не хлопотать: ведь он полувоенный - Протрется как-нибудь.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Охота ж время длить! Решитесь поскорей.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Извольте, так и быть!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Спасибо, мой отец!.. Ну, что ж? Благодарите!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Быть может, господа, в дверях вы постоите - Вперед вам говорю.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Взойти бы только в дверь, А там уж их беда.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Позвольте нам теперь Заняться пробою, нам, право, недосужно.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Сейчас, почтенный мой, сейчас! мне только нужно Минутки две. При мне карету запрягли, Так что ж они?
1-й племянник (Благородный театр, Загоскин): В одну усесться не могли.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ах, боже мой! Еще? Нет, это уж злодейство!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да, да! Еще кой-кто из нашего семейства: Сейчас представлю вам, сейчас!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Напрасный труд! Я вам уж объяснял.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Их тотчас привезут. Что ж делать, мой отец! Уж я дала им слово! К тому же всё свои, ни одного чужого: Мусьё Ле Гро, жена его, мадам Ад ель, Отличный человек; немецкая мамзель Шарлотта Карловна, немножечко болтлива, Зато уж как добра, тиха, неприхотлива! Как ходит за детьми! На шаг не отстает. Старательна, умна и дешево берет. А там еще кой-кто, но этою безделкой Не стоит затруднять тебя - народ всё мелкой. Послушай, душенька, голубчик, золотой! Потешь моих внучат! - Всего-то их... постой! Танюша, Верочка, Акуленька и Глаша, Да, кажется, еще...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Еще? - Нет, воля ваша...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Приехали. Сюда, мусьё, ведите их!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что вижу! Боже мой! Весь род Кутерминых!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Позволь им, батюшка! Ты этим мне докажешь, Что истинный мой друг! Неужели откажешь?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да что ж, помилуйте! Ведь дом мой не трактир.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): И! Что ты, мой отец!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вы этак целый мир Готовы привести.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Но ты мне сам позволил...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Где видано?..
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): За что разгневаться изволил?
Любский (Благородный театр, Загоскин): За что? Да вы ко мне пристали, как с ножом.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Ах, батюшки! - И век не загляну в твой дом, А с горя не умру. Ступайте вон!.. Ну что же! Не знала, батюшка, что вам театр дороже Таких друзей, как я! Возможно ль! Отказать В такой безделице! А правду-то сказать: Чего смотреть?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Чего? Нет, это уж бесстыдство Из меры вон!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да, да! И что за любопытство? Большая невидаль - театр! Ах, боже мой! Вы с братьями сейчас в карету и домой! Племянницы и племянники уходят.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Позвольте доложить! Вы сердитесь напрасно...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): За вежливость мою наказана прекрасно! Добро, ты грубиян!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Мне, право, очень жаль...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Конечно, и для нас ужасная печаль! Я знаю, ваш театр - осьмое в свете чудо.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Мы целый день ее не выживем отсюда, Уйдемте поскорей.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): О, если б я могла Порядком отплатить!
Любский (Благородный театр, Загоскин): У нас свои дела, Итак, позвольте нам...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Кто держит вас? Идите.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): На пробу нам пора.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Прошу вас, не взыщите, Что мы оставим вас одних. Пойдем, жена!
Любская (Благородный театр, Загоскин): Позволь хоть мне...
Любский (Благородный театр, Загоскин): И, вздор! Пускай сидит одна!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Два слова, душенька! Но только с уговором: Всю правду мне скажи! Ты также здесь актером?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Кто, я-с? Что грех таить! Уж, видно, так судьбе Угодно, матушка...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Не стыдно ли тебе, Проживши столько лет, на старости срамиться!
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Так, так, сударыня!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Ну, можно ль согласиться?..
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Всё знаю, матушка! - Меня как на убой Ведут...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Они в глаза смеются над тобой.
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): А что! И подлинно!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да, это очевидно. Эх, батюшка, Максим Петрович! - Как не стыдно Хотеть в твои лета нарядным шутом быть!
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Так, так!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Эй, будешь ты в бубенчиках ходить! Ну, ежели они тебя оденут франтом?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Навеки осрамят.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Добро б ты был с талантом, А то - подумай сам! Ну, что ты за актер?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Ох, точно так! Беда! - Бесчестье и позор!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Да что ты охаешь? К чему все эти вздохи? Не сам ли ты пошел охотой в скоморохи?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Охотой, матушка? Да кто бы мне велел! Помилуйте, за что?
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Так ты, сударь, хотел Всем разом угодить?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Какое угожденье! Я Любского боюсь: опишет всё именье.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Опишет? - Почему?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Ведь я его должник.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Должник?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): По векселю, хоть долг мой невелик, Но я уплатою отменно озабочен.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): И срок уже прошел?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Давным-давно просрочен - Как раз потянет в суд.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Смотри, какой злодей! А сколько должен ты?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): До тысячи рублей. Поверите ль, какой терплю я недостаток: Копейки в доме нет. Вот если бы до Святок Хотел он подождать, иль только до зимы...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Послушай! Так и быть! Я дам тебе взаймы, Но только с тем, чтоб ты от роли отказался.
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Ах, боже мой! Да как?
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Чего ж ты испугался?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): А Любский, матушка? Беда! Ведь он презлой!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Так хочешь ты, чтоб все смеялись над тобой, Не только взрослые, но даже и ребята? Подумай, у тебя давно уж есть внучата, Хоть их-то не срами!
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Всё так... я знаю сам...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Послушай, душенька! Ведь я отсрочку дам Еще на целый год.
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): О, если так - извольте!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Нельзя ль еще кого?.. Да много ль вас?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Постойте! Во-первых я, потом какой-то Прямиков, Которого все ждут, там Вельский, Посошков...
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): И этот Вельский здесь? - Мальчишка преупрямый, Племянник Волгина?
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Да, матушка, тот самый.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Что, если б мне?.. А что ж? Попытка не беда. Отправлюсь к Волгину. - А ты ступай туда, Молчи, и в пять часов иль около шестого Явись ко мне домой. - Да слышишь ли - ни слова! Чтобы никто не знал...
Бирюлькин (Благородный театр, Загоскин): Когда угодно вам, Так я, сударыня, и виду не подам.
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Ну то-то же, ступай!
Кутермина (Благородный театр, Загоскин): Теперь-то постараюсь! Добро, мой друг! Уж я с тобою расквитаюсь, Все мерзости твои на деле докажу: Поеду к Волгину, о всем ему скажу, Раскрашу, распишу, где надобно прибавлю, Взбешу его - и ваш театр вверх дном поставлю.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Как ты хочешь, друг любезнейший, а я никак не могу уложить в своей голове, чтобы из-за какой-нибудь крестьянки можно было так тревожиться.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Что ж тут непонятного?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): А то, что подобные чувства могут внушать только женщины, равные нам, которые смотрят одинаково с нами на вещи, которые, наконец, могут понимать, что мы говорим. А тут что? Как и чем какая-нибудь крестьянская баба могла наполнить твое сердце?.. От них, любезный, только и услышишь: "Ах ты мой сердешненькой, ах ты мой милесинькой!.." Отцы наши, бывало, проматывались на цыганок; но те, по крайней мере, женщины страстные; а ведь наша баба – колода неотесанная: к ней с какой хочешь относись страстью, она преспокойно в это время будет ковырять в стене мох и думать: подаришь ли ты ей новый плат... И в подобное полуживотное влюбиться?
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Что ж ты мне все этой любовью колешь глаза? Какое бы ни было вначале мое увлечение, но во всяком случае я привык к ней; наконец, я честный человек: мне, бог знает, как ее жаль, видя, что обстоятельства располагаются самым страшным, самым ужасным образом.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Ничего я в твоих обстоятельствах не вижу ни страшного, ни ужасного.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): А муж теперь пришел: кажется, этого достаточно!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Что ж такое, что пришел?
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Как что такое? Ты после этого отнимешь у этих людей всякое чувство, всякой смысл? Должен же он узнать?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Ну, и узнает и очень еще, вероятно, будет доволен, что господин приласкал его супругу.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Это вы бываете довольны, когда у вас берут жен кто повыше вас, а не мужики.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Да... ну, я этого не знаю. Во всяком случае, если бы твой риваль даже и рассердился немного, ну, поколотит ее, может быть, раз-другой.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Не говори так, бога ради, Сергей Васильич: к больным ранам нельзя так грубо прикасаться. У меня тут, наконец, ребенок есть, моя плоть, моя кровь; поймите вы хоть это по крайней мере и пощадите во мне хоть эту сторону!..
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Что ж такое ребенок? Я и тут не вижу ничего, что могло бы так особенно тебя тревожить; вели его взять хоть к себе в комнаты, а там поучишь, повоспитаешь его, сколько хочешь, запишешь в мещане или в купцы, и все дело кончено!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): В том-то и дело, милостивый государь, что эта женщина не такова, как вы всех их считаете: когда она была еще беременна, я, чтоб спасти ее от стыда, предлагал было ей подкинуть младенца к бурмистру, так она и тут мне сказала: "Нет, говорит, барин, я им грешна и потерпеть за то должна, а что отдать мое дитя на маяту в чужие руки, не потерпит того мое сердце". Это подлинные ее слова.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Слова очень понятные, потому что отними ты у нее ребенка, ваши отношения всегда бы могли быть кончены; а теперь напротив: муж там побранит ее, пощелкает, а она все-таки сохранит на тебя право на всю твою жизнь. Я очень хорошо, поверь ты мне, милый друг, знаю этот народ. Они глупы только на барском деле; но слишком хитры и дальновидны, когда что коснется до их собственного интереса.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Чувствуешь ли, Сергей Васильич, какие ты ужасные вещи говоришь и каким отвратительным толом Тараса Скотинина?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Я очень хорошо, любезный друг, знаю, что тон мой не должен тебе нравиться; но что делать? Я имею на него некоторое право, как муж твоей сестры, которая умоляла меня, чтоб я ехал образумить тебя.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): В чем же вам угодно образумить меня с сестрой моей?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): В том, что ты страдаешь, бог знает отчего. Взгляни ты на себя, на что ты стал похож. Ты изнурен, ты кашляешь, и кашляешь нехорошо. Наконец, милый друг, по пословице: шила в мешке не утаишь, – к нам отовсюду доходят слухи, что ты пьешь. Я к тебе приехал в одиннадцатом часу, а у тебя уж водка на столе стоит; ты вот при мне пьешь третью рюмку, так нам это очень грустно, и я убежден, что эта госпожа поддерживает в тебе эту несчастную наклонность, чтобы ловчей в мутной воде рыбу ловить.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Что я пью и очень много, это величайшая истина; но чтобы эта женщина поощряла меня к тому, это новая, низкая клевета ваших барынь-вестовщиц, – так и скажите им!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): То-то, к несчастию, не клевета, а сущая истина, в которой, впрочем, и обвинять тебя много нельзя, потому что в этой проклятой деревенской жизни человеку в твоем возрасте, при твоем состоянии, с твоим, наконец, образованием, что тут и какое может быть занятие?
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): А какое же, по вашему мнению, я в городах мог бы найти себе занятие?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Во-первых, ты должен был бы служить. Не делай, пожалуйста, гримасы... Я знаю всех вас фразу на это: "Служить-то бы я рад, подслуживаться тошно!" Но это совершенный вздор. Все дело в лености и в самолюбии: как-де я стану подчиняться, когда начальник не умней, а, может быть, даже глупее меня! Жить в обществе, по-вашему, тоже пошло, потому что оно, изволите видеть, ниже вас.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Действительно ниже!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Положим так; но вот ты закабалился в деревню; занялся ли по крайней мере хозяйством тут?
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Так хозяйничать, как вы, я не могу!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Что ж ты можешь после того делать? Заниматься только любовью к прекрасной поселянке? Но хуже всего, что и в этом положении, когда оно начинает тебе казаться несколько щекотливым, ты, чтобы заглушить в себе это, предался еще худшему пороку и, по твоему слабому здоровью, совершаешь над собой решительное самоубийство... Не ты первый и не ты последний из молодежи пример тому, – поверь ты мне: я вот теперь третье трехлетие служу предводителем и на каждом шагу вижу, что как только дворянин приблизил к себе подобную госпожу, из этого сейчас же все является: и пьянство, и домоседство, и одичалость. Собственно говоря, господи боже мой, ни я, ни сестра твоя ни слова не говорим про твою связь: имей их хоть двадцать, но только смотри на это иначе.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Как же это иначе, вот этого я не понимаю?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): А так, как все смотрят. И чтоб успокоить тебя, я приведу свой собственный даже пример, хоть это и будет не совсем скромно... Я вот женатый человек и в летах, а, может быть, в этом отношении тоже не без греха; однако чрез это ни семейное счастие наше с твоей сестрой не расстроено, ни я, благодаря бога, не похудел, не спился, и как-то вот еще на днях такого рода особа вздумала перед женой нос вздернуть, – я ее сейчас же ограничил: знай сверчок свой шесток!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ну, вы можете смотреть и понимать, как знаете, а я смотрю... Постой, однако, там кто-то есть... Шороху каждого боюсь, – вот мое положение!.. Кто там?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Я-с это!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): А, Калистрат, здравствуй! Что ты?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да так, ничего-с, доложить только пришел: Ананий Яковлев там из Питера сошел.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Да, знаю! Ну что же?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Оченно уж безобразничает. Баба-то со мной пришла: урвалась как-то...
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ах да, позови ее... Господи боже мой!