xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Тянислов (Проказники, Крылов): Да вот только лекаря убью, да и в церковь!
Иван (Проказники, Крылов): Не зевать было тебе, сударь; невесту-то твою уж увели.
Тянислов (Проказники, Крылов): Как увели? Врешь ты.
Иван (Проказники, Крылов): Нет, сударь, не вру; я сам видел.
Тянислов (Проказники, Крылов): Не верю.
Иван (Проказники, Крылов): Да почему же?
Тянислов (Проказники, Крылов): Разве увезли, а не увели.
Иван (Проказники, Крылов): Чудо, сударь вы! Да не все ли, сударь, равно, увезли ли, увели ли ее? для вас, я думаю, все не слишком выгодно.
Тянислов (Проказники, Крылов): Нет, друг мой, не все равно. Я еще нигде не читал, чтоб любовниц уводили, а увозят, так много. Например, Парис Елену.
Иван (Проказники, Крылов): Экой, сударь, человек! да я не о Борисе с Оленой говорю, а о нашей барышне. Вам надобно их догонять поскорее.
Тянислов (Проказники, Крылов): Дай ты мне только лекаря-то убить, а то я сам за ними побегу.
Иван (Проказники, Крылов): Пешком, сударь? ну, да как и этого в книгах-то нет, чтоб пешком погони отправлять?
Тянислов (Проказники, Крылов): И вподлинну так... так я возьму извозчика. Но поди отсель, я лекаря жду.
Иван (Проказники, Крылов): Коли и тот так же храбр, как этот, так сражение-то не кровопролитное будет. Побегу искать боярыню и барина.
Тянислов (Проказники, Крылов): Убежать было мне... подлинно! да нет, лишь про деньги вспомню, то сердитая одурь меня возьмет. Как оставить у Ланцетина такое богатство!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Пластыри-то привязаны немножко крепко... я еще нигде не ранен, а чувствую, что уже везде нарывает. Вся голова пузырем стала. Не упетать бы самому себя!
Тянислов (Проказники, Крылов): Все ли то эпитафии целы?.. все, кажется... Однако я позабыл одну еще пришпилить к голове. Как же быть? Обо всем вдруг не вспомнишь!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Кажется, довольно остер этот меч; только короток немного.
Тянислов (Проказники, Крылов): Позабыл я надеть башмаки с бантиками: в них бы сам чорт меня не догнал.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Нет ли здесь кого?
Тянислов (Проказники, Крылов): Я здесь, берегись!
Ланцетин (Проказники, Крылов): А, господин поединщик, я проучу тебя! Становись-ка в позитуру... Нет, постой, какое оружие у тебя?
Тянислов (Проказники, Крылов): Тесак.
Ланцетин (Проказники, Крылов): То-то, кажется, у тебя долог, и моего длиннее, так нам; сражаться с тобою нельзя.
Тянислов (Проказники, Крылов): У меня длиннее!.. врешь ты, господин лекарь; я не выбирал, мне какой достался; выходи-тка, я тебя проучу!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Обороняйся: наступаю.
Тянислов (Проказники, Крылов): Защищайся или отдай деньги!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Тише же, по рукам не бей: вить мне не зубами операции-то делать.
Тянислов (Проказники, Крылов): Тише же и ты, по ушам задеваешь, а я и позабыл на них эпитафию привесить.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Раз, два… Что ж?
Тянислов (Проказники, Крылов): Кажется, машу храбро, а ни разу не попаду. Дай-ко, подойду поближе.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Что за дьявольщина! не могу утрафить... Дай-ко зайду сзади, не попасть бы на грех!
Тянислов (Проказники, Крылов): Доволен, доволен! зарезали меня!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Караул! караул! лежачего колют!
Тройкина (Проказники, Крылов): Что вы это, собаки! что вы! перегрызлись, мои батюшки!
Азбукин (Проказники, Крылов): Сказывай, кто без головы? Надо скорее объявку подать!
Тянислов (Проказники, Крылов): Да вот, за суету в кровь передрались.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Ты на меня, как вор, напал сзади; а у меня вить там пластыря не было.
Тянислов (Проказники, Крылов): Врешь, здесь все свидетели, что это неправда. Перевяжи мне хоть раны-то, собака!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я собака?
Тройкина (Проказники, Крылов): Ах, ты! погубил ты и меня и себя! Да где у тебя рана-то?
Тянислов (Проказники, Крылов): Это не мое дело! он, как лекарь, должен про то знать.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я после освидетельствую. Дайте мне наперед свои пересчитать.
Азбукин (Проказники, Крылов): Да за что у вас сталось?
Ланцетин (Проказники, Крылов): За деньги, сударь... Ба! да где же наш посредник? Честному ль то человеку я поверил деньги?
Тянислов (Проказники, Крылов): Ну, что ж ты деньги-то? или я мало доказал себя?..
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я божусь тебе, что я отдал их Славолюбову, а он и с ними пропал.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да хотел ли воротиться?
Таратора (Проказники, Крылов): Поди, сударь, поди! я перед всем светом обличу твою измену.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Да помилуй, матушка, нам обоим будет стыдно!
Таратора (Проказники, Крылов): Как, возможно ли, за несколько десятков лет непоколебимой моей верности, за мою любовь, за мою горячность ты ищешь мне изменять, когда я стараюсь во всем угождать тебе! Я разведусь с тобою, сударь! Ты недостоин иметь такую жену, как я!
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Помилуй, да помолчи хоть немного! ты видишь, что здесь люди.
Таратора (Проказники, Крылов): Это-то мне и мило: я хочу остыдить тебя пред целым светом.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Ты и так стыдишь меня перед всем светом. Но с чего ты взяла свое подозрение? Почему ты знаешь, для чего я здесь? Зачем ты сама переоделась?
Таратора (Проказники, Крылов): Ах ты, бесчестный человек! можешь ли ты подозревать мою невинность? Да если дело дойдет до суда, то все мои знакомые за нее подпишутся, и ты, сударь, должен всякую минуту радоваться, что имеешь такую тихую и прекрасную жену, которая тебя славным делает. Не думаешь ли ты, что я по тебе славна? нет! Если б я была и не замужем, то меня бы не меньше знали, сколько я известна и замужем.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Кто с тобою спорит о том, свет мой, ты очень разумна; но и моя голова...
Таратора (Проказники, Крылов): Твоя голова, сударь, баранья! Ты изменник! Я не хочу более тебя видеть, ты пришел сюда за тем, чтоб...
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Ну, а ты зачем пришла?
Таратора (Проказники, Крылов): Я тебя хотела испытать, неверный; я хотела узнать, любишь ли ты меня.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Когда так, то тебе не на что и жаловаться. Я, кажется, не был к тебе суров.
Азбукин (Проказники, Крылов): Да за что он бранится, сестра? я ни слова не пойму.
Тройкина (Проказники, Крылов): Разве ты не знаешь, что они лет с тридцать обвенчаны: может быть, за то.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Им надобно обоим головы выбрить, вымыть льдом и кровь пустить; а без того они в опасности умереть, не принявши лекарств.
Тянислов (Проказники, Крылов): Перестаньте браниться, государи мои, пойдем лучше догонять невесту. Я слышал что ваша племянница ушла!
Азбукин (Проказники, Крылов): На ком же обвенчается Милон? Ты меня притащила сюда, чтоб ему дать позволение; я уже ему и позволил.
Тройкина (Проказники, Крылов): Не опасайся ничего.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Моя племянница ушла? не худо б, если б и жена ушла; я бы не принял ее вместо Постояны...
Таратора (Проказники, Крылов): Она ушла? да как?.. куда? рано я дала записку, не каяться бы мне мужу. Вот, сударь, так ли должно стеречь девиц? не ты ли должен смотреть за честным поведением дочери.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Но я думал, что ты, свет мой...
Ланцетин (Проказники, Крылов): И, конечно, так, сударыня! почто ему в чужие дела мешаться?
Тройкина (Проказники, Крылов): А! вот и племянник с Приятой! подите-ко сюда; здесь все перетревожились. Нам сказали, что вы ушли.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да, ушли; я точно это слышал от Ваньки, а Ванька лгать не станет.
Азбукин (Проказники, Крылов): Ну, что ж? ушли! а теперь и пришли; так, стало, что у нас все благополучно.
Милон (Проказники, Крылов): Простите, сударыня, проступок, который любовь заставила нас сделать.
Прията (Проказники, Крылов): Простите меня, матушка!
Таратора (Проказники, Крылов): Дерзкая! ты смела без моего позволения выйти замуж? позабыв примеры матери своей, ты ушла и тайно обвенчалась? Нет, ты недостойна прощения и не Рифмокрадова ты дочь.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Так, конечно; она говорит правду и неоспоримую правду. Мне все равно, за кем бы ты ни была; но для молодого человека очень нужно быть послушным и несамовольным.
Прията (Проказники, Крылов): Помилуйте, батюшка!.. я по вашему дозволению.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Ну, ну, перестань же, тише.
Милон (Проказники, Крылов): Вступитесь в наше состояние, сударыня! Вы сделали нас счастливыми: мы по вашему письму...
Таратора (Проказники, Крылов): Тише, тише, разве я оглохла?
Плутана (Проказники, Крылов): Перестаньте, сударыня! Вы так притворились сердитою, что нас перепужали; однако со всем тем служанка вашей племянницы покорнейше благодарит вас, что вы помните совет Славолюбова и хорошо играете сердитую ролю; она же просит простить ей маленькую хитрость...
Таратора (Проказники, Крылов): Ах, плутовка! ты не мужчина? Как я обманута! Нет, я никогда тебе не прощу этого.
Плутана (Проказники, Крылов): Вступитесь хоть вы за нас.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): За вас, прекрасная?
Плутана (Проказники, Крылов): Оставьте такие учтивости: этого много для служанки Плутаны.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Как! так ты не Постояна?.. как я легковерен! Хорошо, если б я хотя половину был обманут.
Плутана (Проказники, Крылов): Я у вас за все прошу прощения.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Боюсь быть открытым. Ты великая обманщица.
Плутана (Проказники, Крылов): Я женщина, сударь; простите меня... вступитесь хоть вы за нас, господин доктор!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Ба! это ты, господин Славолюбов? что тебе вздумалось надеть женское платье? вить оно не защищает ото всех болезней... но пожалуй мои деньги!
Тянислов (Проказники, Крылов): Какие твои? Мне, сударь, их отдайте. Я ему дал.
Плутана (Проказники, Крылов): Деньги принадлежали, сударь, молодой моей боярыне, так я их ей и отдала.
Таратора (Проказники, Крылов): Так денег у тебя уже нет? с двора долой, господин Ланцетин, и вечно на глазах моих не будь!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Как вы прикажете?
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Как вам угодно. Не худо, если бы вы послушались жены; я, право, и сам часто ее слушаюсь.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Да и я ее часто слушался... Но не жаль ли только вам меня будет? Вспомните, как меня все в вашем доме любят, а особливо ваши маленькие дети.
Таратора (Проказники, Крылов): Вон, сударь, вон! мне твои лекарства более не нужны!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Счастливо же вам немочь, государи мои; и если, чего я желаю, случится у вас лихорадка, водяная, колотье, удушье, так я уведомляю наперед, чтобы вы ко мне ни за чем не присылали в аптеку.
Тянислов (Проказники, Крылов): Ты позабыл спазмы, подагру, хирагру и прочая...
Ланцетин (Проказники, Крылов): Лопните вы, а я ничего не пришлю.
Азбукин (Проказники, Крылов): Ну, что ж он расхвастался! вить это, я чай, и в других аптеках продают.
Прията (Проказники, Крылов): Склонитесь, тетушка, на нашу просьбу. Вы найдете во мне всегда послушную племянницу.
Милон (Проказники, Крылов): Во мне послушного сына.
Плутана (Проказники, Крылов): А во мне покорную служанку.
Таратора (Проказники, Крылов): Я не одна обманута... Ну, добро, я вас прощаю. Но ты, плутовка, ты великого наказания достойна.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): И я соглашаюсь вас простить! Забудем все, сударыня... Наша ссора будет смешнее происшедшего случая.
Тройкина (Проказники, Крылов): Ну, сударь, ты видишь, что тебе нет надежды жениться на Прияте; скоро ль же ты на мне женишься?
Тянислов (Проказники, Крылов): Как мои сочинения будут печататься четвертым тиснением.
Тройкина (Проказники, Крылов): Я тебе верю, обманщик; но постарайся хотя, чтоб я не долго ждала четвертого-то тиснения.
Азбукин (Проказники, Крылов): Пойдемте все, господа, в покои. Что теперь вам в саду делать? я чаю, здесь многие помнят что ночь на дворе.
Таратора (Проказники, Крылов): Как не помнить, батюшка!.. А ты, сударь, сыщи мне какого-нибудь лекаря; я чувствую, что я очень слаба.
Рифмокрад (Проказники, Крылов): Да чем ты больна, душа моя?
Иван (Проказники, Крылов): Так, сударь, мне давно приметно, что барыня больна, но не опасайтесь, я голову прозакладую, что ей чрез 30 лет будет легче.
Тянислов (Проказники, Крылов): Сомневаюсь, Иван, для того, что чем больше ее лечат, тем становится она слабее!
Карп (Лес, Островский): Ишь ты, забыла свою казну, а потом искать примется. Лучше уж не трогать, пущай тут лежит. Геннадия Демьяныча чай кушать дожидаться не станете?
Буланов (Лес, Островский): Вот еще! Очень нужно!
Карп (Лес, Островский): Как угодно-с.
Буланов (Лес, Островский): Да когда он придет, так доложи мне, а Раису Павловну не беспокоить!
Буланов (Лес, Островский): Я тебя прошу, Карп, исполнять мои приказания хорошенько. Я беспорядков в доме не потерплю. Я вам не Раиса Павловна; у меня все по струнке будете ходить, а то и марш со двора. У меня всякая вина виновата.
Карп (Лес, Островский): Что ж делать, сударь, будем исполнять. Мы и не то видали. Поживешь на свете-то, так всего насмотришься. Такие ли еще чудеса бывают.
Буланов (Лес, Островский): Да и не разговаривать. Я этого не люблю.
Карп (Лес, Островский): Можно и не разговаривать, оно еще и лучше. Что тут разговаривать! О чем? Дело видимое.
Буланов (Лес, Островский): Ну, и можешь идти.
Буланов (Лес, Островский): Здравствуйте, господин Несчастливцев!
Несчастливцев (Лес, Островский): Несчастливцев? Ты знаешь, что я Несчастливцев?
Буланов (Лес, Островский): Знаю.
Несчастливцев (Лес, Островский): Я очень рад, братец; значит, ты знаешь, с кем ты имеешь дело, и потому будешь вести себя осторожно и почтительно.
Буланов (Лес, Островский): Да что ж такое? Провинциальный актер, что за важность?
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, значит, ты не знаешь, кто такой Несчастливцев и как с ним разговаривать. Жаль! Мне придется тебя учить уму-разуму, что, разумеется, для меня будет неприятно, а для тебя еще неприятнее.
Буланов (Лес, Островский): Ну, еще неизвестно. Ведь это в древние времена физическая-то сила много значила.
Несчастливцев (Лес, Островский): Что ж, мне с тобою огнестрельное оружие, что ли, употреблять! Нет, брат, я – человек простой и люблю простые средства, натуральные.
Буланов (Лес, Островский): Оставим этот разговор. Позвольте узнать, что вам угодно?
Несчастливцев (Лес, Островский): Уж, разумеется, не тебя.
Буланов (Лес, Островский): Кого же?
Несчастливцев (Лес, Островский): Что, ты от рожденья глуп, или сегодня вдруг с тобой сделалось? Кого? Кого? Ты в этом доме то же, что в операх бывают неизвестные; а я здесь в родной семье. Я пришел чай пить к своей тетке.
Буланов (Лес, Островский): Извините.
Несчастливцев (Лес, Островский): В чем тебя извинить? Вот что: ты надень сумку через плечо, прицепи на пуговицу грифельную доску и поди доучиваться.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, извиняю.
Буланов (Лес, Островский): Не меня; Раиса Павловна просит извинения. Она не может вас принять; она не совсем здорова и чувствует, что посещения и разные гости, хотя бы даже и родные, ей теперь очень в тягость.
Несчастливцев (Лес, Островский): Она меня гонит? Но за что же?
Буланов (Лес, Островский): Это до меня не касается. Вообще она просит вас освободить ее от вашего присутствия, которое ее расстраивает.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, что делать! Я ее любил, я ее считал вместо матери. Что ж такое, что я актер? Всякий обязан делать, что умеет. Я ведь не разбойник, я честным, тяжелым трудом добываю хлеб свой. Я не милостыню пришел просить у нее, а теплого слова. Обидно!.. О, женщины! Если уж ей хотелось обидеть меня, неужели она хуже тебя никого не нашла?
Буланов (Лес, Островский): Послушайте, милостивый государь!
Несчастливцев (Лес, Островский): О, боже мой! Он разговаривает! Слушай, ты, гимназист, школьник, ученик приходского училища! Из уважения к этому дому я тебя милую, но если ты мне в другом месте попадешься...
Буланов (Лес, Островский): Мы еще посмотрим!
Несчастливцев (Лес, Островский): Молчи, таблица умножения! Корнелий Непот! Пифагоровы штаны! Ты выменяй образ моего ангела и молись утром и вечером, чтобы нам не встретиться. А если где завидишь меня, так беги без оглядки, творя обеты и молитвы!
Буланов (Лес, Островский): Да что вы, в самом деле! Вы потише! Раису Павловну беспокоите.
Несчастливцев (Лес, Островский): Она сама виновата: зачем она посылает ко мне не человека, а котенка. Нельзя равнодушно разговаривать с котенком.
Буланов (Лес, Островский): Да, кажется, и не о чем разговаривать.
Несчастливцев (Лес, Островский): Есть мне о чем говорить или нет, тут твоего ума не хватит, ты еще не дорос.
Буланов (Лес, Островский): Если вы желаете что-нибудь сказать Раисе Павловне, скажите мне, я передам.
Несчастливцев (Лес, Островский): Да ты что такое? Оруженосец, паж, что ли, Раисы Павловны? Менестрель? Ну, наконец, скороход, шут? Говори.
Буланов (Лес, Островский): Что я, это вы после узнаете.
Несчастливцев (Лес, Островский): Не желаю. Ну, кто бы ты ни был, передай Раисе Павловне, что я на нее не сержусь, что я желал бы по-родственному проститься; но если она не хочет, так бог с ней.
Буланов (Лес, Островский): Хорошо, я скажу-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ящик здесь, надо это принять к сведению. Погоди же!
Буланов (Лес, Островский): Больше ничего-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Ничего. Прощай, грифель!
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, уж теперь он сюда больше не заглянет. А у тебя есть манера, есть тон; я, признаюсь, этого не ожидала.
Буланов (Лес, Островский): Все зависит, Раиса, от обстановки. Что я такое был у тебя? Нахлебник, самое фальшивое положение. Согласись сама, что нахлебнику очень трудно вести себя с достоинством.
Гурмыжская (Лес, Островский): Однако я на тебя сердита за вчерашнее.
Буланов (Лес, Островский): Ты, Раиса, поставь себя на мое место! Я так обрадовался!
Гурмыжская (Лес, Островский): На все есть форма, мой друг. Ты только представь себе, как ты меня оскорбил своим поведением! Что ты подумал обо мне? Как ты мог себе позволить! Репутация моя тебе известна. Вся губерния уважает меня, а ты...
Буланов (Лес, Островский): Прости меня!
Гурмыжская (Лес, Островский): Прощаю, мой друг, прощаю. Я вообще очень снисходительна, это мой недостаток. Но ты всегда уважай деликатность женщины, ее целомудренное чувство.
Буланов (Лес, Островский): Разумеется, я еще мальчишка. Что говорить! Но твоя любовь, твоя опытность помогут. Мне бы только установиться прочнее, посмотри, как я буду себя вести – я приберу в руки весь уезд. А что касается твоих интересов, Раиса, так уж поверь...
Гурмыжская (Лес, Островский): Верю, верю, мой милый. Поди прикажи позвать ко мне Аксюшу.
Буланов (Лес, Островский): Да, об этой девушке надо подумать.
Гурмыжская (Лес, Островский): Что об ней думать! Особенно тебе, мой друг! Это тебя совсем не касается. Ты уж теперь должен совершенно забыть о ней. Она убежала ночью из дому, от нее надо избавиться.
Буланов (Лес, Островский): Она была у брата, Геннадия Демьяныча; он всю ночь декламировал ей монологи.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты почем знаешь? Погляди мне в глаза, погляди!
Буланов (Лес, Островский): Я видел, проходя мимо беседки.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я тебе верю. Но все-таки она оставаться здесь не может.
Буланов (Лес, Островский): Ты начинаешь принимать предосторожности.
Гурмыжская (Лес, Островский): Не лишнее, мой друг: ты еще так молод, что за себя отвечать не можешь, да и я не могу вполне на тебя надеяться.
Буланов (Лес, Островский): Да ведь нельзя ж ее на улицу выгнать, у нее нет никого. Ее бы выдать замуж.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но чтоб выдать ее из нашего дома и чтоб это было прилично, нужно ей дать приданое. А с какой же стати я стану роскошничать для нее? что вдруг за щедрость такая!
Буланов (Лес, Островский): Само собой! Нет, уж теперь, пожалуйста, Раиса, никаких лишних расходов! Кабы кто взял ее без приданого.
Гурмыжская (Лес, Островский): О, тогда другое дело. Чего же лучше! И все конвенансы были бы сохранены, и издержек немного. Я была бы посаженой матерью, ты посаженым отцом; устроили бы у себя вечер, девишник, благословили бы молодых, и бог с ними. Все это было бы благодетельно и недорого. Вот она сама. Поди, мой друг, поди!
Гурмыжская (Лес, Островский): Послушай, Аксюша, мне не хочется, чтоб ты обманывалась. Ты живешь здесь и, кажется, воображаешь, что это может вечно продолжаться. В твоем заблуждении виновата я: было одно время, когда я думала отдать тебя замуж за Алексея Сергеича. Теперь ты не должна и думать о нем.
Аксюша (Лес, Островский): Я и не думаю.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я тебе не верю; но все равно. Очень скоро я увидала, что вы не пара. Я тебе скажу прямо: ты не стоишь этого человека. Тебе даже и мечтать о нем было бы глупо. Что же ты молчишь?
Аксюша (Лес, Островский): Я слушаю.
Гурмыжская (Лес, Островский): Такие женихи не по вас, моя милая! Я не знаю, может быть, он даже за тобой и ухаживал...
Аксюша (Лес, Островский): Может быть.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но ты пойми, что это ничего не значит. Это просто прихоть, шалость. Может быть, и ты с ним кокетничала?
Аксюша (Лес, Островский): Нет, этого не может быть.
Гурмыжская (Лес, Островский): Положим; но я должна тебе сказать – уж приятно ли тебе будет, неприятно ли, это не мое дело – ты ему не нравишься. Вот тебе, милая.
Аксюша (Лес, Островский): Очень рада.
Гурмыжская (Лес, Островский): Рада? Однако ты хитрая девушка, но меня перехитрить трудно. Погоди же, я тебя кольну почувствительнее. Я еще тебе скажу: ему нравится другая. Что? приятно тебе?
Аксюша (Лес, Островский): Что же мне за дело?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты не беспокойся, я ведь себя обмануть не дам! Он теперь не жених тебе, вы люди посторонние, и, следовательно, вам в одном* доме жить нельзя.
Аксюша (Лес, Островский): Как вам угодно.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты должна будешь оставить мой дом.
Аксюша (Лес, Островский): Когда прикажете?
Гурмыжская (Лес, Островский): Но куда же ты денешься?
Аксюша (Лес, Островский): Я очень благодарна вам* за ваши милости; но когда я оставлю ваш дом, я уж попрошу вас обо мне больше не беспокоиться.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но, может быть, ты думаешь поселиться где-нибудь поблизости?
Аксюша (Лес, Островский): Старушка-то ревнует.
Гурмыжская (Лес, Островский): Что ты шепчешь? Может быть, ты переедешь в город?
Гурмыжская (Лес, Островский): Но это невозможно.
Аксюша (Лес, Островский): Отчего же? Ведь город, Раиса Павловна, не в ваших владениях.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но это ужасно! Это очень близко.
Аксюша (Лес, Островский): Да, недалеко.
Гурмыжская (Лес, Островский): Послушай, Аксюша, милая, нет ли у тебя родных где-нибудь подальше; поезжай к ним, я тебя отправлю на свой счет. Я так боюсь за тебя, моя душа, Алексис такой ветреный мальчик.
Аксюша (Лес, Островский): Да, он очень ветрен.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты заметила?
Аксюша (Лес, Островский): Еще бы не заметить! И если б я только захотела...
Гурмыжская (Лес, Островский): Вот ты сама говоришь. Послушай, милая! Ну, поди ко мне поближе! Ну, сделай это для меня!
Аксюша (Лес, Островский): Для вас? Это дело другое, так бы вы и говорили. А то что вам за надобность беречь меня и смотреть за мной! Просто вы ревнуете. Вы знатная барыня, а я девочка с улицы, и вы ко мне ревнуете своего любовника.
Гурмыжская (Лес, Островский): Что за слова ты говоришь!
Аксюша (Лес, Островский): Ну да. Я говорю правду. Признайтесь хоть раз в жизни! А то вы всегда и для всех святая, а мы грешные.
Гурмыжская (Лес, Островский): Душа моя, я тоже женщина.
Аксюша (Лес, Островский): Признайтесь! Признайтесь, и я убегу от вас за тысячу верст.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты хочешь, чтоб я открыла тебе свою слабость? Да, я ревнива.
Аксюша (Лес, Островский): Мне только и нужно. Я ухожу от вас далеко, далеко.
Гурмыжская (Лес, Островский): За что, за что, моя милая?
Аксюша (Лес, Островский): За хлеб-соль.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ах, не надо, не надо! Дай бог тебе всякого счастья!
Аксюша (Лес, Островский): Я пойду собираться.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, слава богу, теперь все улажено, и я могу вполне наслаждаться своим счастьем. Сколько я перенесла неприятностей за эту глупую комедию с родственниками! И поделом. Но уж зато теперь я покойна совершенно. Алексис будет управлять имением, а я займусь только добрыми делами. Определю себе для этого сумму, конечно небольшую, и буду совершенно в своей сфере.
Карп (Лес, Островский): Геннадий Демьяныч желает вас видеть.
Гурмыжская (Лес, Островский): Скажи, что я...
Карп (Лес, Островский): Да они здесь-с; они никаких резонов не слушают.
Гурмыжская (Лес, Островский): Боже мой, опять!
Несчастливцев (Лес, Островский): Поди, Карп, и не пускай никого! Скажи, что мы заняты.
Гурмыжская (Лес, Островский): Какой костюм!