xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Федя (Живой труп, Толстой): Обе лошади хороши. Дело в ездоке.
Стахович (Живой труп, Толстой): Гусев подлец. Надо только его в руках держать.
Коротков (Живой труп, Толстой): Нет!
Федя (Живой труп, Толстой): Ну постойте, я вас помирю. Дерби кто взял?
Коротков (Живой труп, Толстой): Взял, да ничего не стоит. Это случай. Кабы Кронпринц не заболел — посмотрел бы.
Афремов (Живой труп, Толстой): Что ты?
Лакей (Живой труп, Толстой): Госпожа приехали, спрашивают Федор Васильевича.
Афремов (Живой труп, Толстой): Какая? дама?
Лакей (Живой труп, Толстой): Не могу знать. Только настоящая дама.
Афремов (Живой труп, Толстой): Федя. К тебе дама!
Федя (Живой труп, Толстой): Кто это?
Афремов (Живой труп, Толстой): Не знает кто. Проси в залу.
Федя (Живой труп, Толстой): Да постой, я пойду посмотрю.
Коротков (Живой труп, Толстой): Кто это к нему? Наверно, Машка.
Стахович (Живой труп, Толстой): Какая Машка?
Коротков (Живой труп, Толстой): Цыганка Маша. Втюрилась в него, как кошка влюблена.
Стахович (Живой труп, Толстой): Какая милая. И поет.
Афремов (Живой труп, Толстой): Прелесть! Танюша да она. Вчера они с Петром пели.
Стахович (Живой труп, Толстой): Ведь экой счастливец этот...
Афремов (Живой труп, Толстой): Что его бабы любят, бог с ним.
Коротков (Живой труп, Толстой): Терпеть не могу цыганок. Никакого изящества нет.
Буткевич (Живой труп, Толстой): Ну, не говори.
Коротков (Живой труп, Толстой): Я их всех за одну француженку отдам.
Афремов (Живой труп, Толстой): Ну, да ты известный эстет. Пойти посмотреть, кто это.
Стахович (Живой труп, Толстой): Если Маша, так приведи ее сюда, пусть споет. Нет, теперь не то цыгане. Танюша была. Ах, черт возьми.
Буткевич (Живой труп, Толстой): А я думаю, что всё то же.
Стахович (Живой труп, Толстой): Как то же, когда романсы пошлые вместо песни?
Буткевич (Живой труп, Толстой): И романсы есть хорошие.
Коротков (Живой труп, Толстой): А хочешь пари, что я заставлю спеть, и ты не узнаешь: песня это или романс?
Стахович (Живой труп, Толстой): Коротков вечно пари.
Афремов (Живой труп, Толстой): Господа, это не Маша. А принять ее негде, кроме здесь. Пройдемте в биллиардную.
Коротков (Живой труп, Толстой): Давай пари. Что, заробел?
Стахович (Живой труп, Толстой): Хорошо, хорошо.
Коротков (Живой труп, Толстой): Вот и попадешь на бутылку.
Стахович (Живой труп, Толстой): Ну ладно. Вино захвати.
Федя (Живой труп, Толстой): Пойдем сюда. Ах, ах. Как это ты. Да, да...
Саша (Живой труп, Толстой): Федя, прости меня, если тебе неприятно, но, ради бога, выслушай меня.
Федя (Живой труп, Толстой): Слушаю.
Саша (Живой труп, Толстой): Федя, вернись домой.
Федя (Живой труп, Толстой): Я тебя очень понимаю, Саша, милая, и на твоем месте я бы сделал то же: постарался бы как-нибудь вернуть все к старому, но на моем месте, если ты, милая, чуткая девочка, была бы, как ни странно это сказать, на моем месте,— ты бы наверное сделала то, что я, то есть ушла бы, перестала бы мешать чужой жизни...
Саша (Живой труп, Толстой): Как мешать? Разве Лиза может жить без тебя?
Федя (Живой труп, Толстой): Ах, милая Саша, голубушка, может, может. И еще будет счастлива, гораздо счастливее, чем со мной.
Саша (Живой труп, Толстой): Никогда.
Федя (Живой труп, Толстой): Это тебе кажется. Да не в том дело, то есть не то что не в том дело, а главное дело в том, что я-то не могу. Знаешь, толстую бумагу перегибай так и этак. И сто раз перегнешь. Она все держится, а перегнешь сто первый раз, и она разойдется. Так между мной и Лизой. Мне слишком больно смотреть ей в глаза. И ей также — поверь.
Саша (Живой труп, Толстой): Нет, нет.
Федя (Живой труп, Толстой): Говоришь нет, а сама знаешь, что да.
Саша (Живой труп, Толстой): Я могу только по себе судить. Если бы я была на ее месте и ты бы ответил то, что ты отвечаешь, это было бы ужасно для меня.
Федя (Живой труп, Толстой): Да, для тебя.
Саша (Живой труп, Толстой): Неужели так и останется?
Федя (Живой труп, Толстой): Должно быть.
Саша (Живой труп, Толстой): Федя, вернись.
Федя (Живой труп, Толстой): Спасибо тебе, милая Саша. Всегда ты мне останешься дорогим воспоминанием... но прощай, голубушка. Дай мне поцеловать тебя.
Саша (Живой труп, Толстой): Нет, я не прощаюсь и не верю, и не хочу верить... Федя...
Федя (Живой труп, Толстой): Ну так слушай же. Только слово, что то, что я тебе скажу, никому не скажешь. Даешь слово?
Саша (Живой труп, Толстой): Разумеется.
Федя (Живой труп, Толстой): Ну так слушай, Саша. Правда, что я муж, отец ее ребенка, но я лишний. Постой, постой не возражай. Ты думаешь, я ревную? Нисколько. Во-первых, не имею права, во-вторых, не имею повода. Виктор Каренин старый ее друг и мой тоже. И он любит ее, и она любит его.
Саша (Живой труп, Толстой): Нет.
Федя (Живой труп, Толстой): Любит, как может любить честная, нравственная женщина, которая не позволяет себе любить никого, кроме мужа, но она любит и будет любить, когда препятствие это будет устранено. И я устраню его, и они будут счастливы.
Саша (Живой труп, Толстой): Федя, не говори так.
Федя (Живой труп, Толстой): Ведь ты знаешь, что это правда, и я буду рад их счастью, и лучше я ничего не могу сделать, и не вернусь, и дам им свободу, и так и скажи. И не говори, не говори, и прощай.
Саша (Живой труп, Толстой): Федя, я восхищаюсь перед тобой.
Федя (Живой труп, Толстой): Прощай, прощай.
Федя (Живой труп, Толстой): Да, да, чудесно, прекрасно.
Федя (Живой труп, Толстой): Позовите барина.
Федя (Живой труп, Толстой): И правда, и правда.
Афремов (Живой труп, Толстой): Как же устроил?
Федя (Живой труп, Толстой): Чудесно. «И божилась, и клялась...» Чудесно. Где все?
Афремов (Живой труп, Толстой): Да там, играют.
Федя (Живой труп, Толстой): Отлично. Пойдем... «побывать ко мне на час».
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Чем, боже! пред тобой я тако согрешил, Что сына ты меня в цветущи дни лишил, Единыя моей при старости отрады И лучшей в жизни мне утехи и награды? Рача о нем, я всё старанье приложил, Я в нем отечеству, а он во мне служил. Конечно, пред тобой я, боже! стал виновным, Что наказуюся бесчестием сыновным; Тебя он раздражить грехами не успел, Я жил и раздражить тебя случй имел; За что же он, не я, мой творче, наказуюсь? Ты так судил, твоим законам повинуюсь; Тебе я предаюсь, о щедрый мой творец! Созданье я твое — увы! но я отец; Креплюся и хочу тебе повиноваться, А слезы из очей неволею катятся. Я плачу — слезы те суть действие родства, Но дух мой волей весь исполнен божества. Над сыном пусть моим свершает смерть свирепость, Родительской душе лишь дай, мой боже, крепость.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Кто будет мне в моем желаньи предводитель? Где казнь приемлет он? И где его родитель? Но кто сей человек, что сходен тако с ним И взором, и лицом?..
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Дивлюсь словам твоим; Чьего родителя, чью казнь ты вспоминаешь?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): О муж, почтенный муж! коль веру почитаешь, Когда ко ближнему ты чувствуешь любовь, Не дай, дабы лилась невинна в граде кровь! Когда имеешь ты лицо с Корансом сходно, И сердце можешь ты иметь ему подобно. Скорей к отцу его, скорей меня веди! Мне время дорого; иди со мной, иди!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Прилична ль речь сия монашескому чину? Скажи мне наперед предстательства причину.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Не медли, сжалься ты, коль сам имеешь чад; Услышишь после то и весь услышит град; Коранса я спасти от смерти восхотела.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Конечно, умысл ты злодейский с ним имела? Коль так, беги отсель, беги, себя храни!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Напрасно ты меня, несчастну, не вини; Я с саном ангельским согласный дух имею И для того о нем пекуся и жалею.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Нельзя, чтоб странному не быти тут чему; Мне те известны все, известен кто ему; Когда и как они знакомы оба стали? Или по злым делам друг друга вы узнали?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Конечно, он мне стал знаком по злым делам, Свидание бедой обоим стало нам, Обоим должно нам прошедших дел стыдиться; Я им небес лишусь, он жизни мной лишится. Когда ты справедлив, веди меня к суду, Сей милости прошу, сего я только жду!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Открой мне таинство, души ее содетель!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Хранишь ли ты, скажи, хранишь ли добродетель? Имеет ли в тебе какую жалость дух? Не затворяется ль к плачевным просьбам слух? Могу ли на тебя, могу ли положиться И ввериться тебе и в тайне сей открыться? Но ты, смущаясь, мне не хочешь отвечать, Знать, ты Корансу враг, знать, жизнь ему скончать! О! если б где отца Корансова сыскала, Он сжалился б, когда б два слова я сказала, Не мешкал бы спасти он сына своего! Я, может быть, прошу гонителя его, Обманута твоим наружным постоянством. Не слыхано сердец таких меж христианством! Чтоб казнь приял Коранс, нарочно время длишь, Пойду искать отца!..
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ах! ты пред ним стоишь!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Как! ты его отец? Мне то невероятно; Отцу спасение сыновне неприятно. Когда прошу тебя к суду меня вести, Чтоб жизнь несчастного Коранса соблюсти, Нарочно медлил ты, нарочно отрекался!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Я преж сего отцом Корансу назывался; Когда ж он в гнусные дела изменой впал, Он сыном мне, а я отцом ему не стал!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): За что родительской любви его лишаешь? За что его, за что злодеем называешь? Чем имя он сие и гнев твой заслужил? Не тем ли, что его ты нежным в свет родил? Знай, винен тем Коранс, что он несчастно любит. Увы! за страсть свою и честь, и жизнь он губит.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Как хочешь, чтоб твоим поверил я словам, Когда в бездельстве он своем признался сам? Ты смеешь оправдать изобличенно дело И мне ответствуешь так дерзостно и смело! Я, сына не щадя, не пощажу тебя.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Я смею всё сказать, сама его любя. От варварской души друг друга люди губят, Знать, жалость в тех лишь есть, которы верно любят! Где кроется, увы! небесная любовь, Когда не жалостна отцам сыновня кровь? Что сделал сын тебе? Что сделал он народу? И чем он посрамил, скажи, свою природу? Не спорю, что слаба в любви душа его, А что невинен он, ручаюсь за него!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Что страстно любит он, о том я неизвестен, Но только знаю то, что сделался бесчестен. С отцами толковать о детях льзя ль чужим? Он взрос в моих очах, я был всечасно с ним, Он честен был, но честь сразил своей виною.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Неправа та вина, а он стал винен мною.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Я не могу твоих речей никак понять; Как можешь сердце ты его так верно знать?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Знай, сердце я его в своей имея власти, Узнала по моей к нему взаимной страсти. Хоть непорочность я свою чрез то врежу, Вот чем его тебе невинность докажу! Он сам ко мне писал...
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): «Неверная Занета! Жестокостью своей меня ты гонишь с света. Когда я от тебя тобой гоним пошел, Жизнь горестну скончать злой случай я нашел; Захвачен стражею, злодеем я сказался, Отец мне был судья, отцу я в зле признался. Несносен быв тебе, хочу на смерть идти И, честь твою храня, приемлю казнь; прости!»
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Что скажешь ты теперь?
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О весть! о время грозно! Ах! оправдание сие, Занета, позно.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Не позно, ежели жалеешь ты о нем!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ах, позно! он уже скончался под мечом.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Он умер! Боже мой! что слышу я, несчастна!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О! мой несчастный сын...
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): О ведомость ужасна! Затмись в моих глазах, затмись скорее, свет, Не нужен ты, когда в тебе Коранса нет! Спеши, он, может быть, еще не принял казни; Я вслед тебе пойду, не чувствуя боязни, И кинуся на меч, подъятый на него.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Напрасно льстишься ты, уж в свете нет его. Я отдал сам на казнь его своей рукою; Не возвратим его мы просьбой никакою. Увидим тело мы, лишенное души, Зачем туда идти?..
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Спеши туда, спеши! С час времени письмо его я получила; Он был в неволе жив...
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ты час не упредила. Представ на казнь, меня привел в смущенье он, Я, скроясь вдалеке, его услышал стон; Глас томный, смертный глас ушам моим касался, Он обезглавлен мне и весь в крови мечтался. Но он мечтается мне здесь, о боже! вновь.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Так пролилась, Коранс, твоя невинна кровь! Ты умер для меня в мучении жестоком, И я была твоей плачевной смерти роком! Не возвратишься ты уже вовеки к нам, Мне страшен без тебя весь мир и божий храм!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ах! ты, несчастная, Коранса погубила!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Могла ль его губить, когда его любила? Несчастен стал Коранс, что он прельстился мной, Моя к нему любовь всех бед его виной; Несчастны оба мы, горя взаимной страстью, Преобратилась нам теперь она напастью. Его отсутствие, монашеский мой чин Причиною тому, что принял казнь твой сын.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Почто же в той любви мой сын мне не открылся?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Знать, строгостью моих ответов огорчился! Он скрылся от меня на смерть себя предать.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Я должен мучиться, и ты должна страдать!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Уж мучуся и так подобно как во аде И не найду вовек спокойствия к отраде: Всё станет мне мой грех по всем местам казать, Всё будет душу рвать и мысль мою терзать! Уж нет ни на земле, ни под землею места, Где б успокоилась Корансова невеста. Здесь совесть, там душа принуждены страдать; Здесь радостей, а там прощения не ждать!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Благодарю творца, что стал о всем известен. Мой сын был слаб в любви, но умер не бесчестен. Пойду, сие письмо народу покажу И, что мой сын Коранс невинен, докажу.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Любезное письмо в последний лобызаю, Иду — куда? — во храм вступить я не дерзаю.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Я боле нахожу жалеть о нем причин: Тебе любовник он, а мне Коранс был сын; Невинной кровью он обязан мне своею.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Тебе он кровию, мне сердцем и душею. Ах! как мне не жалеть? в нем жизнь была твоя, Три жизни отняла в своем упрямстве я, И вдруг я три души, несчастна, погубила, Твою, сыновнюю и, ах! свою убила. Как можно небесам преступницу простить!.. Однако надлежит всегда творца просить. Введи меня во храм, страшусь одна явиться, Против убийцы огнь оттоле возгорится! Ввергает в горесть жизнь, и смерть ввергает в страх, Непримут в гроб к себе родители мой прах. Страшна я сделалась самой земной утробе И недостойна быть в одном с отцами гробе. Дай волю мне и клясть греха не воспрещай, Убийцу своего ты сына не прощай! Соедини со мной и ты свое моленье, Да мне ниспошлет бог за смерть его отмщенье! А ты, надежды всей навек меня лиша, Сияй пред господом, любезная душа! Чтоб часть спасения с тобой соединилась, Которой я своим несчастием лишилась. Прошед сквозь чистый свет небесного огня, Не вспоминай моей досады, ни меня, Не помни суетной любви моей измены! Прости! Введи меня в сии святые стены, Хочу в раскаяньи прибегнуть ко творцу И приготовиться к последнему концу! Мне казнь жестокая — любезного лишенье, Прости, да бог тебе ниспошлет утешенье!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Тебя прискорбно мне, увы! и горько зреть.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Спокоить дух отца, должна я умереть.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Бог нам един отец, он грешных утешитель.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): За кровь невинную бывает бог отмститель! Прости!..
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О боже мой! на смерть я сына осудил, Почто ты мало мой рассудок просветил? Почто родительско мне сердце не сказало, Что не преступника в Корансе наказало? Почто из глаз его не мог я прочитать, Что сына я врагом не должен почитать? Почто и он, почто в любви своей таился? Он скромностью своей врагом мне учинился! Но суд всевышнего для нас непостижим; За скромность он погиб, а честь осталась с ним. Пойду и сим письмом изображу то ясно, Что сын мой честен был и принял казнь напрасно! Он жизнь не посрамил, мне нечего жалеть; Нам всем когда-нибудь потребно умереть. Что ж делать, что не я лишился жизни прежде? Нередко в той отцы обмануты надежде. Но что ко мне Жером с поспешностью идет? Знать, хочет мне сказать, как сын оставил свет!
Жером (Венецианская монахиня, Херасков): Весь город, весь сенат, родня твои и други Уважили твои к отечеству заслуги, Корансу твоему прощение дают; А за вину ему определяет суд, Чтоб только он отсель на время удалился, Потом бы паки в град к родителю явился.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ты жив еще, Коранс! еще ты видишь свет! Мне к жизни весть сия прибавит много лет; От поношения и скорби я избавлен. О боже! буди ты за милости прославлен! Ты сына отдал мне и прежню славу с ним, Троих ты поразил, но жизнь даешь троим. Беги в сей храм, беги, сыщи скорей Занету, С ней должно видеться для важного совету; Скажи ей, чтоб сюда скорей пришла она И что Корансу жизнь уже возвращена. Теперь пойду просить народное правленье, Да в браке учинит Занете разрешенье. О! если бы, Коранс, не так ты скромен был, Не огорча меня, ее бы получил!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): На что мне жизнь дарить, на что давать свободу? Я щедрость ту за казнь приемлю от народу; Не требую от вас теперь ни малых благ, Мне должно умереть; я есть злодей и враг!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): На что тебе, мой сын, в любови укрываться И, честным будучи, злодеем называться? То малодушия единого плоды — В отчаяньи себя вводить в напасть, в беды. Что казни ты искал злодейской самовольно, К мученью моему уже того довольно. Простительно тебе, что больше ты любил, Чем славу, чем ты жизнь родительску щадил; Но если небеса о мне пекутся сами, За что меня разить безумными словами? Коль бога помнишь ты, то помни и отца, Непослушанием не раздражай творца; Хоть слабым ты рожден, не буди малодушен, Но будь и в горести родителю послушен.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Что дух мой ни таил, что прежде я ни знал, Всю тайну и тебе, и граду я сказал; Сказал, что я злодей; но я в злодействе честен, Безвинно умирал...
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Уж я о всем известен! Напрасно ты свою срамишь почтенну кровь, Не зло тебя на смерть приводит, но любовь. Своей неправедной и вымышленной ложью Меня бесчестишь ты и тратишь милость божью; Она тебе нужна, в ней благость вся твоя; Но надобно тебе к ней помощь и моя. Я нежностям твоим, мой сын, не воспрещаю И, как отец, тебя во всех винах прощаю. Престань известное мне таинство таить, Ты друга верного в отце обязан чтить.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Я тайну всю сказал...
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О! как ты непокорен! Упрям к признанию, нежалостлив, притворен! А если пред тобой всю тайну развяжу И умыслов твоих причину покажу, Признаешься ль, что ты передо мной виновен?
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Известен ты о всем? Я стал теперь бессловен.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Твое ль сие письмо и ты ль его писал?
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Кто, кто тебе о всем, родитель мой, сказал?
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Та, кем твоя душа напрасно огорчалась И чьей любви твоя в отмщенье жизнь кончалась; Невинность чья письмом была искушена, Кем ты еще любим...
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Занетою!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Она! Мне ею ваши все намеренья открылись, Которы от меня тобой одним таились.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Так ты, неверная, и то могла сказать, Чем слабости мои удобно доказать! В тот час, как ей о мне крушиться должно было, Ее моей любви мне сердце изменило. О! как она слаба и коль несчастен я!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Невинна пред тобой любовница твоя. Напрасно ты ее неверной почитаешь, Ты злобу большую в груди своей питаешь. Когда она, тебя лишаяся, рвалась, О гибели твоей слезами здесь лилась. Советы ей мои совсем напрасны были И малодушия ее не истребили; Не ожидающа небесных благ себе, Крушилась об одном лишь только о тебе. Вы оба любите, и малодушны оба; Но в ней одна любовь, в тебе любовь и злоба. Она монашеску поддерживает честь, А ты, Коранс, и слаб, и неумерен есть; Стыдися сам себя, стыдися предо мною, Что духом меньше ты пред слабою женою.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): На что мое письмо родителю казать?
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Чтобы невинность мне в любови доказать, Тебя предупредить в твоем безумном деле И честь твою спасти, доколе дух твой в теле.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Она причиною моих злодейств была.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О ком же здесь она потоки слез лила? По ком стенания и вздохи испускала, Когда о чаемом конце твоем узнала? Зачем перед народ она хотела течь И за кого она хотела жизнь пресечь?
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Словам родительским не верить я не смею, Но, ах! в ее любви сомнение имею.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О сын мой! я живу на свете много лет, Всё в мире я видал, и мне известен свет, Умею разобрать с пустой беседой дело; Что ею ты любим, тому я верю смело, — Не обманулся я крушением ее.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Внимай теперь, внимай стенанье и мое! О ней ты сетуя, о мне, о мне печалься; Коль сжалился над ней, над бедным сыном сжалься, Ты сам мне прежню мысль, отец мой, возвратил И в хладной сей груди любовь воспламенил. Когда уже тебе Занета всё открыла, Что я ее любил и что меня любила, — Я признаюсь тебе и сам в вине моей: Измену я отмщал моею смертью ей. Закрыть несчастное с Занетою свиданье В отчаяньи пошел на казнь и на страданье; Когда жив ней любовь не престает гореть, Так жить хочу для ней или без ней умреть.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Надежды не теряй. Который дал свободу, Тому я вашу страсть изображу народу; Смягчится для тебя, он сжалится над ней. Отчаянье оставь, надежду возымей.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Поди, достойнейший на свете сем отец, Соделай двух сердец мучению конец; Хотя в Занете есть ко браку непокорство, Твоя одна слеза смягчит ее упорство.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): На нежного отца, о сын мой! положись; Но будь в рассудке тверд, в несчастиях крепись.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Идет ли к нам она, увидимся ль мы с нею?
Жером (Венецианская монахиня, Херасков): От ужаса еще смущаюся и млею! Не можно вобразить страшнее ничего! Лишь в стены я вступил монастыря сего, Увидел бедную монахиню стенящу, Увидел на гробах родительских лежащу; Она отчаянна, она в слезах была, Не слезный ток у ней, но кровь из глаз текла! Лишенна зрения, она о гробы билась, То лобызала их, рыдала и молилась; Молитв и слов ее расслушать я не мог, Но только часто был призыван ею бог. Я, тронут жалостью, спросил тоски причину; Она ответствует: «Оставь меня едину, Причину горести моей всевышний зрит».
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Что я ни слышу, всё как гром меня разит!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О творче мой!
Жером (Венецианская монахиня, Херасков): Смущенный встречею такою, Спешил исполнить я веленное тобою; Когда искомая была возглашена, Призналася, увы! что то сама она. Всю горесть отложа, вдруг крепость возымела, Пред вас сама предстать поспешно восхотела. Но се ее ведут!..
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Льзя ль жалость снесть сию!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Пришли ли мы туда? Пред вами ль я стою?
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ты с нами, дщерь моя!..
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Что вижу я? Занета! Какое зрелище!..
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Уже не вижу света! Но мнится мне, что я Корансов слышу глас, Скажи мне, здесь ли ты, нашла ль с отцом я вас?
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Познай ты нас, познай по тяжкому стенанью!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): По вздохам, по слезам, по смертному страданью! Я весь окаменен, моя хладеет грудь. Занета! прогляни, на смерть мою взглянуть!