xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Улинька (Чудаки, Княжнин): Солгала на меня; Но, нагло так меня бесстыдством ты виня, Скажи: когда тебе я в этом открывалась?
Марина (Чудаки, Княжнин): Не говорили вы, сама я догадалась.
Прият (Чудаки, Княжнин): Такою дерзостью меня ты погуби́шь. Марина! для чего неправду говоришь? На первый случай я доволен сожаленьем, И больше ничего не смею я хотеть.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Такого не видал охотника терпеть, Всегда откладывать и, веселясь мученьем, На свете только жить одним воображеньем. Узнайте, я его поверенный в делах. Услышьте просьбу вы его в моих устах... Вы видите, как худ он стал от жаркой страсти... Немного уж ему осталось догореть; А жизненной свечи прибавить в вашей власти... Не дай, сударыня! от вас нам умереть... Коль барин мой умрет, и я за ним туда же! Скажите, много ли его собою глаже? Молодчик хоть куда; и мастер так любить, Что этаких нельзя ни за́ что и купить. Скажите же ему: не тщетно ты мной страстен.
Марина (Чудаки, Княжнин): Когда за барина умел ты проболтать, Равно за барышню мне должно отвечать. Ты знаешь: жребий мой родителям подвластен; Прият! когда они согласны будут в том... Окончите теперь остаток вашим ртом.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Согласна буду я.
Прият (Чудаки, Княжнин): О, радость несказанна! Мне жизнь обновлена прещедрым божеством!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я вижу гостя здесь, Маринушка, нежданна. Выходит Высонос; отсель подите прочь.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Я так сердит, что свет кажется, как ночь. Надеяся на то, что глупый этот струсит, Намерен я его на поединок звать... Ну, ежели его черт храбрости укусит И если вместо он того, чтобы дрожать, Приободрившися, не вздумает бежать?.. Пропал я!.. Но тому быть, кажется, не можно. Слыхал я: филозо́ф не любит умирать. Притом же поступил я очень осторожно: Бумаги десть на грудь взложил я вместо лат.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Зачем ты здесь один, любезный друг и брат?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Один? любезный друг и брат! — о! он робеет! Коль чести правила бездельник разумеет...
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ну что ж?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Ну, только... Черт его пускай возьмет! Он смотрит, будто бы меня совсем сожрет.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Его мне бледный вид добра не предвещает: Он, кажется, меня, как репку, искусает.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Ну, милый Высонос! приободрись, дружок! Он храбрым кажется, быть может, только с рожи. Ты знаешь ли, на что твои дела похожи?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): На что?
Высонос (Чудаки, Княжнин): На то, за что сажают вас в острог.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): От ужаса ни рук не чувствую, ни ног, Однако должно скрыть мне робость ради чести.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Изрядно! он дрожит! Что ж ты не говоришь? Не видя ничего, уж ты как лист дрожишь.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Не горячися так; сказать тебе без лести, От сердца я дрожу и бойся ты меня.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Бояться мне? тебя!.. тебя? такого пня? Ты должен отвечать за смертную обиду, Котора сделана и барину и мне. Хоть тресни, но отсель дотоле я не выду, Доколе кортиком не прилеплю к стене.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Разбойник ты! ведь я, ты видишь, безоружен!
Высонос (Чудаки, Княжнин): Ты судишь по себе равно и обо мне: О чести знать тебя я более досужен. Для защищения тебе коль кортик нужен, Возьми, вот он, и знай: я честный человек.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Увидишь, я каков; твои кортик поднимаю; Но, как я филозо́ф, то ведай, что вовек Я первый брани, драк ни с кем не начинаю. Ты наступай.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Нет, ты.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ведь ты обижен был.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Ты правду говоришь, я это позабыл. Давай! Постой! еще мы не уговорились, Колоться ль должно нам иль рубку произвесть
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Что до меня, моя рубиться любит честь.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Моя колоть.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Так мы еще не согласились?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Не соглашуся я рубиться никогда.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): А я колоть, — итак, дуэль не состоялся.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Хоть трусом почитал тебя я завсегда, Не думал, чтоб Пролаз колоться отказался.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Кто колет, разве тот считается храбрей?
Высонос (Чудаки, Княжнин): Конечно.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ин изволь, и стань же в позитуру. Увидишь, проколю как я твою фигуру! Да отчего, скажи, ты кажешься толстей? За час ты тоне был.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Трус только лишь худеет, А храбрый человек час от часу толстеет.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Да что та храбрость вся застегнута твоя? А пред тобою — на! — открыта вся моя.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Коль хочешь, ты себе, пожалуй, застегнися.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Послушай!.. Человек ты честный, говоришь?
Высонос (Чудаки, Княжнин): И очень.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Если так, ощупать мне велишь Ты прежде честь твою.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Нет, нет, ты тем не льстися, Она и без того, дружок! видна, как скло.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Однако ж твой кафтан не так ведь, как стекло. Не видно, под него какую вещь заправил. Знать надо, из чего ты честь твою составил, Котору грубо так ты скрыл под твой кафтан. Честь оттопырилась твоя, мне очень видно.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Так думать обо мне или тебе не стыдно?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Послушай: я, узнав преподлый твой обман, Когда начну колоть, то метить в рожу стану. Изрежу, проколю твое лицо насквозь.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Бездельник сделает мою красу хоть брось. Уверить чем тебя, что нет во мне обману? Божиться ль?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Не божись, а лучше договор Мы сделаем с тобой. Чтобы окончить спор, Положим кортики мы прежде на пол оба, Чтобы с оружием осталась наша злоба; Потом, по-дружески сошедшись, разберем; И если честь твоя толста не от обмана, Опять, коль хочешь ты, мы кортики возьмем.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Изволь, кладу тебе толь страшного тирана.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): И я. Вот я уже шагнул.
Высонос (Чудаки, Княжнин): #vysonos
Вместе (Чудаки, Княжнин): Раз, два, три.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Лишний шаг ты, плут, с меня слупил.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Изволь, я раз еще ступлю в твою угоду. Бездельник! храбрость вся рассыпалась твоя! Мошенник!
Высонос (Чудаки, Княжнин): Не спущу такому я уроду!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): К ружью! к ружью!
Высонос (Чудаки, Княжнин): К ружью! взбешен теперь-то я!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Кровопролитие у нас пойдет ужасно. Кто так сердит, как я, что может быть опасно! Бездельник! будь готов себя оборонять.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Прощайся с светом!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Нас никто нейдет разнять.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Как люди нонече немилосерды стали! Мы кровь лием, а к нам не выглянет никто!.. Я стану-ка шуметь, авось поможет то.
Оба вместе (Чудаки, Княжнин): Ге! ге! ге!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Никого. Как будто все пропали. Вот люди каковы: пожалуй, ты умри, — Никто из них тебе не скажет добра слова.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Пролаз! по совести, что ты ни говори, А чтобы умереть, в том много есть пустого.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ты правду говоришь... Что ж нам — начать ли снова Тот бой, который мы так храбро провели? Противу чести мы не сделали прорухи.
Высонос (Чудаки, Княжнин): Довольно, кажется, мы крови пролили, И помнится, у нас по полной оплеухе.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Мы равной храбрости и одинаких сил, И если б, Высонос, день целый мы дралися, Из нас никто б один другого не убил.
Высонос (Чудаки, Княжнин): А как у нас теперь и раны завелися, То мы скорее их пойдем перевязать.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Не лучше ль в доме нам питейном побывать? От храбрости всегда ужасна жажда мучит.
Высонос (Чудаки, Княжнин): То правда, у меня от ней и брюхо пучит. Привычка храбрецов приятна очень мне, Подравшись, утопить свою вражду в вине.
Семира (Семира, Сумароков): Уведомись, уже ль мой брат освобожден И во врата за град уже ли провожден? Боюся, Ростислав не отменил ли слова, И, ах, в мучение не ввержена ль я снова.
Оскольд (Семира, Сумароков): Я вольность получил. Благодарю богов. В сей час, Семира, я иду против врагов, Иду избавить град и киевски границы. Еще хранится дверь Оскольдовой темницы, И воины меня притворно там стрегут, Но в сей они мя час за стены проведут И скроются лица Олегова со мною. Есть тайный путь отсель, пойду дорогой тою, Сберу свои полки и приступлю к стенам.
Семира (Семира, Сумароков): Восставьте, небеса, вы падшу славу нам!
Оскольд (Семира, Сумароков): Для горьких слез твоих имею я свободу, Ты мне спасение и целому народу. Великой должен я твоей любови мздой; Пусть будет Ростислав супруг, Семира, твой! Хотя намеренье победой окончаю, Хоть смертию своей, тебя ему вручаю. Коль будет часть моя и в сей мне день вредна, Во воздаянье ты останешься одна, Которое могу я сделать Ростиславу, Последуй своея ты склонности уставу!
Семира (Семира, Сумароков): Падением своим меня не возмущай И не такое мне спокойство предвещай! Я зрю перед собой тебя вооруженна, Отвсюду в сердце мне надежда вображенна. Я тщусь напасти все в веселье претворить, А ты старайся град Оскольду покорить. Не омрачай моих довольствий ныне боле. О небо, дай его мне видеть на престоле!
Оскольд (Семира, Сумароков): Зачем сюда я шел, я то тебе сказал.
Семира (Семира, Сумароков): Коль жар моей любви тебе свободу дал, Ступай отечества к преславной обороне!
Оскольд (Семира, Сумароков): Ты будешь зреть меня иль мертва, иль в короне.
Избрана (Семира, Сумароков): Еще печали знак я зрю в твоем лице.
Семира (Семира, Сумароков): Я брата своего не зрю еще в венце. Кто знает, как сей день судьбина окончает? С одной страны меня природа устрашает, С другой — тревожит дух мучительная страсть. Известно, какова моя, Избрана, часть. Лишь только счастие перед меня предстанет, Надеждой усладит и вдруг меня обманет, Пронзая темноту, как молния в ночи Скрывает от очей мгновенные лучи. В опасности Оскольд, и Ростислав подобно. Хотя они друзья, геройство в брани злобно, И могут ли спасти от всех друг друга стрел?!
Избрана (Семира, Сумароков): Им будет памятно и средь воинских дел, Что ты тому сестра, любовница другому; Приложат силы все к спасенью таковому.
Семира (Семира, Сумароков): Когда в ужасный час кровава брань горит, О страсти, о родстве она не говорит, Но ежели они друг другом и спасутся, Живыми в плен они друг другу не дадутся. Они сказали то, я знаю нравы их: Один, как камень, тверд в намереньях своих. Не поколеблется в том, что он предприемлет, И, кроме мужества, иного он не внемлет. Другой, хоть нежное имеет сердце он, Но в крайности умрет, пренебрежет мой стон. Там только честь одна предписывает правы. Не вспомнят обо мне среди гремящей славы!
Избрана (Семира, Сумароков): Отбей печальные ты мысли от себя И жди веселия, смущенье истреби. Подай спокойствие терпящим скорби членам! Всё в свете, что ни есть, подвержено пременам. Уже ты много дней несчастлива была.
Семира (Семира, Сумароков): На то меня и в свет судьба произвела, Живот мой так, как цепь, из многих бед составлен И, может быть, от них не будет ввек избавлен: Благополучие, в котором я росла, Которое, как прах, судьбина разнесла, Когда в моем уме себе воображает, Бесчисленны мои напасти умножает.
Олег (Семира, Сумароков): Твой брат и с стражею из града убежал, Он войско на меня не тщетно воружал, Но тщетно, может быть, со мною он сразится: Разгневанный Олег уж больше не смягчится. Твои то промыслы, что он отсель ушел, Но я не вижу в них твоих злодейских дел: Из той и ты, как он, родилася утробы, И к брату своему иметь не тщишься злобы. Хвалю еще тебя за дело таково. Лишь только знать хочу, кто выпустил его. Кого дарами ты, Семира, ослепила?
Семира (Семира, Сумароков): Свое богатство я тобою погубила И не могу дарить. Что ж ты вещаешь мне О брате, я того не зрела и во сне.
Олег (Семира, Сумароков): Скажи мне истину и не ответствуй ложно.
Семира (Семира, Сумароков): О чем не ведаю, того сказать не можно.
Олег (Семира, Сумароков): Упрямствуя, меня в жар гнева не введи И строгости мои, княжна, предупреди! По исполнении злодея крыть порочно И сожалеть о нем бесчестно и беспрочно. Когда ж не смыслишь ты о чести рассуждать, Так я тебе могу и наставленье дать. Что честно или нет, я это разумею, А научить тебя я способы имею.
Семира (Семира, Сумароков): Ты начал мне грозить! Или забыл ты то, Кто я и что меня не устрашит ничто? Когда мой брат спасен и войско наше в поле, Не ужасаюся твоей я власти боле. Ты хочешь научить меня о чести знать?! Старайся у меня ты лучше перенять! Не думай, что она со счастием спряженна И что противностьми быть может пораженна. Во злополучии никто хоть нам не льстит, Но добродетели, и молча, всякий чтит. Не мнишь ли, что наш пол к геройству неспособен И духу мужеску дух женский не подобен, Что устремляешься мя к трепету привлечь? Нет робости во мне, твоя бессильна речь.
Олег (Семира, Сумароков): Ты нудишь на себя Олега озлобляться. Льзя ль, боги, больше мне от гнева утоляться?! Не сих от пленницы Олег ответов ждал, Я прежде бытия Семиры побеждал, И у тебя мне жить учиться неприлично. Не тако пленникам ответствовать обычно. Не вспоминаючи о милости моей, На что надеешься ты в дерзости своей, И смельство таково далось тебе отколе, Подобно, как бы ты сидела на престоле? Не родом ты своим почтенна здесь, но мной. Лишь руку снять с тебя, ты будешь прах земной.
Семира (Семира, Сумароков): Хотя мне счастием судьбина тщетно льстила, Не прахом мя земным природа в свет пустила. Я — княжеская дочь, то ведает весь свет. Мне в милостях твоих нимало чести нет,
Олег (Семира, Сумароков): И милости мои уже позабываешь?
Семира (Семира, Сумароков): Коль ими ты меня почтенну быти чаешь, Не помню больше их.
Олег (Семира, Сумароков): Не помню их и я, Но помню то, что ты — невольница моя. Неблагодарная! Во мне отца ты зрела, А ныне я — твой враг, коль ты того хотела. Распространяйся, гнев, по сердцу моему, Не покажусь тобой тираном никому: Ты праведен во мне! А ты уже здесь будешь В ином почтеньи жить и гордость позабудешь.
Семира (Семира, Сумароков): Пошли мне, небо, смерть, лишь брат бы победил И град отеческий от ига свободил.
Олег (Семира, Сумароков): Теперь рассмотришь ты, теперь рассмотришь ясно, Что ты о ней вздыхал и мучился напрасно. Как ты ее мнил быть, она не такова, Открыта злоба в ней чрез дерзкие слова,
Семира (Семира, Сумароков): Я вижу то, что мне твой гнев приготовляет: Немилосерду казнь мне образ твой являет, Но, сколько я робка, ты будешь это зреть. Я — смертна; всё равно, когда ни умереть. Тиранствуй, ежели душа твоя в то вникла! Не страшны муки мне, я к ним уже привыкла. Знай, волею моей избавился мой брат, Но знать не будешь ты, кем выпущен за град! Хоть сердце извлечи из тела можно злобно, Но вырвать тайны сей из сердца не удобно.
Ростислав (Семира, Сумароков): Коль ты отважилась свою вину сказать, На что уже тебе злодея укрывать?
Олег (Семира, Сумароков): Не скроешь. Воины!
Ростислав (Семира, Сумароков): Что делать начинаешь?
Олег (Семира, Сумароков): Сию противницу ты тщетно защищаешь!
Ростислав (Семира, Сумароков): Под образом ея свою я душу зрю, В несносном пламени Семирой я горю: Мой полон ею ум, живу на свете ею, Гнушаюсь без нея и жизнию своею. Ея и в славе я невольник красоты. Терзаючи ее, меня терзаешь ты. Она угрозы все внимает без боязни. Готовя казни ей, ты мне готовишь казни. Не можешь, государь, свирепства ей явить, Которым бы не мог ты сына уразить. Быть счастливы хотя надежды мы лишенны, Но наши с ней сердца навек соединенны.
Олег (Семира, Сумароков): Я всё прощаю ей и ярость укрочу, Когда то сведаю, что ведать я хочу.
Семира (Семира, Сумароков): Не льстися тем, а я прощенья не желаю.
Олег (Семира, Сумароков): Под стражу!..
Ростислав (Семира, Сумароков): Я сыскать злодея обещаю, Лишь только укроти намеренье свое!
Семира (Семира, Сумароков): Опомнись, Ростислав!
Олег (Семира, Сумароков): Прощение твое, Хотя Семирино лице ему любезно, Во обстоятельствах опасных бесполезно. На что, любезный сын, мы тщимся побеждать, Когда предателям мы станем угождать.
Ростислав (Семира, Сумароков): Кого ты ищешь, сей предатель пред тобою.
Олег (Семира, Сумароков): О гневные судьбы!
Семира (Семира, Сумароков): Что сделал ты с собою!
Олег (Семира, Сумароков): Чего достоин ты?
Ростислав (Семира, Сумароков): С мученьем умереть.
Олег (Семира, Сумароков): Восстани! То, что рек, ты должен претерпеть.
Семира (Семира, Сумароков): Он — твой любезный сын, не будь свиреп ты сыну, Всему причина я, меня казни едину! Казни меня! Когда творити то возмнишь, Лютейшую ему ты муку учинишь. Он надобен тебе, он надобен народу. Мою возьми ты жизнь, коль отнял ты свободу! Будь милостив и мне, и сыну, и себе!
Ростислав (Семира, Сумароков): Коль честию своей я жертвовал тебе, Охотно за тебя я жизнь мою теряю: Одним несчастием другое умеряю. Смотри, в какие ты меня беды ввела! Затьмила все мои похвальные дела! Карай меня, карай, карай меня скоряе! На свете пребывать мне всех мучений зляе. Грызенье совести, раскаяние, стыд, Любовь к отечеству, твой гнев и грозный вид По всей моей крови яд смертный простирают, Колеблют весь мой ум и сердце раздирают. Почто твоею стал красою я прельщен?!
Семира (Семира, Сумароков): Почто и мой дух стал тобою возмущен?!
Олег (Семира, Сумароков): Единым, боги, мя вы сыном утешали, Различными его дарами украшали, Во младости своей он тьмой великих дел Желание мое далеко превзошел, Он взнесся, сколько мог герой когда взнестися, От имени его весь Север стал трястися, Но, — о плачевный день! — то всё перемени, Героя, сына, всё ты отнял у меня!
Ростислав (Семира, Сумароков): Без обличения я стражду нестерпимо, И имя днесь твое уже во мне не зримо. С горячностью твое почтенье погубя, Уже стыжусь теперь и зрети на тебя. Не сына шлешь на смерть — преступника, злодея! Суди и осуждай, щедроты не имея! Я — прежний Ростислав, низвергшийся в беду, Лишь тем, что к смерти я без робости иду.
Олег (Семира, Сумароков): Отдай свой меч. Поди отсель во мглу темницы!
Ростислав (Семира, Сумароков): Се меч, расширивший отечества границы, Поящий кровию стран Киевых пески.
Семира (Семира, Сумароков): Сей лютой и тогда не знала я тоски!
Олег (Семира, Сумароков): Поди! Сейчас тебе последний час на свете, И смелость при конце яви еще ты в цвете! Коль правосудие тебя винит теперь, Неукротима смерть, отверста гроба дверь. Умри и заплати преступок тяжкий кровью!
Семира (Семира, Сумароков): Увы!
Ростислав (Семира, Сумароков): Но сниду ль в гроб с родительской любовью? Не вображаючи моих жестоких вин, Скажи, родитель мой, что я еще твой сын!
Олег (Семира, Сумароков): Как сердце днесь мое тобой ни раздраженно, То к вечной горести не будет мной забвенно, Ты — сын, но уж не тот, который прежде был, Хотя тебя люблю, как прежде я любил. Поди!.. Впоследние теперь тебя объемлю.
Ростислав (Семира, Сумароков): Сокрой с родительской любовью прах мой в землю! А ты, мучительный, печальный вид очам, Не сетуй, что злой рок сопротивлялся нам, И, помня то, что я любил тебя не ложно, Не плачь о том, чего переменить не можно!
Семира (Семира, Сумароков): Зри гордости теперь Семириной конец! Любовник мой — герой, Олег — ему отец, Им град сей дан тебе, им я живу в неволе, Им Игорь царствует на пышном здесь престоле. Умерь, умерь свой гнев, свирепства не кажи И правосудие на милость преложи! Когда б нас боги так наказывать стали, В коликие вины пред ними мы впадали, Куда бы убежал от грома смертных род? В лесах ли б скрылся он, в горах иль в бездне вод? Последуй им и будь толь щедр, коль правосуден! Отцу ли к милости для сына зришь путь труден? Будь правый судия, но будь и человек! Представь себе, ты чей отъемлешь ныне век! Кого даешь на смерть?! Сей смерти я достойна, И мною толь твоя днесь участь беспокойна. Когда бы Ростислав очей моих не знал, По сей бы день еще невинен пребывал. От них отъемли свет! Прости любезна сына! Прости, о государь! Вины сей я причина.
Олег (Семира, Сумароков): Мое несчастие причиною тому. Невинна в этом ты, что ты мила ему И брата своего от смерти избавляла, Ты должности своей уставы тем являла. Коль мужественна ты, сноси и ты, как я. Я жалость чувствую не меньше твоея.
Семира (Семира, Сумароков): Коль сердце на суде от жалости не тает, Так суетно она и в сердце обитает. Без заблуждения никто нe проживет. Мы — смертны. Совершенств ни в ком из смертных нет. В суде, против бездельств имея сердце твердо, Взирай на слабости людские милосердо! Подвигнися хотя потоком слез моих, Тоской, стенанием и тьмой мучений сих, Которых груда мной, несчастной, обладает.
Олег (Семира, Сумароков): Зрит небо, что Олег равно тебе страдает; Но если не хочу пристрастия носить, Могу ль простить его?.. Престань о нем просить! Нам всем троим сей день стенания причина.
Семира (Семира, Сумароков): Смягчися, государь!
Олег (Семира, Сумароков): Пришла его кончина.
Семира (Семира, Сумароков): О преужасный день! Ко смерти ль прибегу?! Отрады в животе сыскати не могу! Кого, Семира, ты, кого ты днесь теряешь?! Мой князь, ты мной, ты мной, несчастный, умираешь; Свое геройское ты имя превознес, И слава дел твоих гремела до небес, Но взор очей моих всего тебя лишает И славные дела с бесславными мешает! О бедственны часы! О гневны небеса! Дни младости моей! Зловредная краса! Кого я, бедная, свирепствуя, терзаю! Кому?.. Любовнику дверь гроба отверзаю!
Избрана (Семира, Сумароков): Нет помощи ему, хоть страждешь ты, любя. Не вображай себе, как он любил тебя.
Семира (Семира, Сумароков): Ты мнишь, что может быть, чтоб я когда забыла, Как он меня любил, как я его любила, Иль долго б без него могла я жить стеня! Нельзя не вображать!.. Не унимай меня! Страдай, моя душа, коль так определенно! На то ль, о сердце, ты любовью воспаленно?!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Тебе чего тут надо?
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Проходи Своей дорогой, добрый человек!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да не твое здесь место; вам обитель Построена; живете за стенами, Тепло и сытно вам; а глушь лесную, Трущобную, оставьте нам, бездомным, Обиженным, гонимым. Я хозяин Лесных болот, оврагов, дебрей диких; Мое тут место, я его нашел, Облюбовал и занял.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты ошибся. Ищи другую дебрь, а эту занял Допрежь тебя молитвенник-пустынник.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да ты вглядись в меня! Чего уставил Глаза-то в землю?
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нам не подобает Глядеть на вас и речи говорить С мирянами; соблазну мы блюдемся.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да ведь и мы-то разговоров длинных Не жалуем; а голову сорвать Со встречного -- вот это наше дело. И вы того ж с пустынником дождетесь. Не малый ты ребенок; что же лезешь К медведю в пасть! Не с бабою убогой, Что с кузовком за клюквой да грибами По лесу бродит, повстречался ты, А с молодцом удалым.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Бог с тобою! До удали твоей какое дело Смиренникам? Твои угрозы глупы: Не смерти мы боимся, а греха. У нас черед молитвеннику воду И хлеб носить, то наше послушанье. Благословил сегодня настоятель На этот труд меня, и я пошел. Ослушаться пославшего не смею; Пожалуй, хоть убей. А наш пустынник Уж заживо лежит в гробу, готов На божий суд. Для отдыха и на ночь Ложится в гроб молитвенник. Коль хочешь, Поди взгляни в оконце. На молитве Поклоны правит иль в гробу лежит.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Давай ведро, я сам снесу!
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Изволь! Отказывать нельзя, коль есть усердье Для Бога послужить. Поставь у дверки! Авось Господь во что-нибудь поставит Труды твои и за грехи зачтет.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Челом тебе, Роман Петрович!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Здравствуй! Товарищи все целы, все здоровы?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Здоровы-то здоровы, только скучно: Работы нет, давно без дела бродим; Тоска взяла. Зачем ты нас покинул, Скрываешься?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да в городе забота Была дня на два, на три, да такая, Что не ордой, а надо одному Пролезть и вылезть, где ползком, где боком, Кругом болотца, в задние воротца.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Дуван дуванили, тебе на долю Бухарский лук.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Давай сюда, годится.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Казны пришлось немного.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): И не надо.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Камки и бархаты, цветное платье...
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): И рухляди не надо тоже. С низу Привольного привезено добра, Что не прожить. Лежит в укромном месте Припрятано; а там себе иль людям Достанется, вперед не угадаешь. Далеко наши?