xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Риваль (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Бене, бене, бене, бене!
Хор врачей (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Новус доктор дигнус эст!
Дю Круази (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Например, вот скажем, – луэс?
Мольер (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Схватишь – лечишь восемь лет!
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Браво, браво, браво, браво, Замечательный ответ!
Риваль (Кабала святош (Мольер), Булгаков): У него большие знанья...
Дю Круази (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Так и рубит он сплеча!
Муаррон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): И в раю получит званье...
Хор врачей (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Бакалавра и врача!
Мольер (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Мадлену мне! Посоветоваться... Помогите!.. Партер, не смейся, сейчас, сейчас...
Монашка (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Где его костюмы?
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Господа, господин де Мольер, исполняющий роль Аргана, упал... Спектакль не может быть окончен.
Муаррон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Кто крикнул про деньги?
Бутон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Кто мог крикнуть это?
Муаррон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Вы или вы? Грязный зверь! Иди, иди. Подойди сюда!
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Да дайте же занавес! Господа, помогите мне! Господа, прошу... разъезд... У нас несчастье.
Риваль (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Господа, прошу вас... Господа... Господа...
Дю Круази (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Господа... Господа...
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Гасите огни!
Риваль (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Войдите в положение, господа!.. Разъезд, господа... Спектакль окончен...
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Кто остался здесь? Кто здесь?
Бутон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Это я. Бутон.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Почему вы не идете к нему?
Бутон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Не хочу.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): "Семнадцатое февраля. Было четвертое представление пьесы "Мнимый больной", сочиненной господином де Мольером. В десять часов вечера господин де Мольер, исполняя роль Аргана, упал на сцене и тут же был похищен без покаяния неумолимой смертью". В знак этого рисую самый большой черный крест. Что же явилось причиной этого? Что? Как записать?.. Причиной этого явилась немилость короля и черная Кабала!.. Так я и запишу!
Маша (Чайка, Чехов): Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя... Жить без него не может...
Медведенко (Чайка, Чехов): Боится одиночества. Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.
Маша (Чайка, Чехов): На озере волны. Громадные.
Медведенко (Чайка, Чехов): В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
Маша (Чайка, Чехов): Ну, вот...
Медведенко (Чайка, Чехов): Поедем, Маша, домой!
Маша (Чайка, Чехов): Я Здесь останусь ночевать.
Медведенко (Чайка, Чехов): Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.
Маша (Чайка, Чехов): Пустяки. Его Матрена покормит.
Медведенко (Чайка, Чехов): Жалко. Уже третью ночь без матери.
Маша (Чайка, Чехов): Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой,– и больше от тебя ничего не услышишь.
Медведенко (Чайка, Чехов): Поедем, Маша!
Маша (Чайка, Чехов): Поезжай сам.
Медведенко (Чайка, Чехов): Твой отец не даст мне лошади.
Маша (Чайка, Чехов): Даст. Ты попроси, он и даст.
Медведенко (Чайка, Чехов): Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?
Маша (Чайка, Чехов): Ну, завтра. Пристал...
UNKNOWN (Чайка, Чехов): Зачем это, мама?
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.
Маша (Чайка, Чехов): Давайте я...
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Старый что малый...
Медведенко (Чайка, Чехов): Так я пойду. Прощай, Маша. Прощайте, мамаша.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Ну! Иди с богом.
Медведенко (Чайка, Чехов): Прощайте, Константин Гаврилыч.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. И красивый стал... Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..
Маша (Чайка, Чехов): Оставьте его, мама.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Она славненькая. Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.
Маша (Чайка, Чехов): Вот и рассердили. Надо было приставать!
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Жалко мне тебя, Машенька.
Маша (Чайка, Чехов): Очень нужно!
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.
Маша (Чайка, Чехов): Все глупости. Безнадежная любовь – это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды... Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда – все забуду... с корнем из сердца вырву.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Костя играет. Значит, тоскует.
Маша (Чайка, Чехов): Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.
Медведенко (Чайка, Чехов): У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.
Дорн (Чайка, Чехов): Вот тут и вертись.
Медведенко (Чайка, Чехов): Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.
Дорн (Чайка, Чехов): Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.
Маша (Чайка, Чехов): Ты не уехал?
Медведенко (Чайка, Чехов): Что ж? Когда не дают лошади!
Маша (Чайка, Чехов): Глаза бы мои тебя не видели!
Дорн (Чайка, Чехов): Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.
Маша (Чайка, Чехов): Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.
Сорин (Чайка, Чехов): Где сестра?
Дорн (Чайка, Чехов): Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.
Сорин (Чайка, Чехов): Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.
Дорн (Чайка, Чехов): А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?
Сорин (Чайка, Чехов): Ну, начинается философия. О, что за наказание! Это для меня постлано?
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Для вас, Петр Николаевич.
Сорин (Чайка, Чехов): Благодарю вас.
Дорн (Чайка, Чехов): «Месяц плывет по ночным небесам...»
Сорин (Чайка, Чехов): Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L'homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором – и не сделался; хотел красиво говорить – и говорил отвратительно : «и всё и всё такое, того, не того»... и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться – и не женился; хотел всегда жить в городе – и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.
Дорн (Чайка, Чехов): Хотел стать действительным статским советником – и стал.
Сорин (Чайка, Чехов): К этому я не стремился. Это вышло само собою.
Дорн (Чайка, Чехов): Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь,– это не великодушно.
Сорин (Чайка, Чехов): Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
Дорн (Чайка, Чехов): Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.
Сорин (Чайка, Чехов): Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.
Дорн (Чайка, Чехов): Страх смерти – животный страх... Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых – какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству – только всего.
Сорин (Чайка, Чехов): Двадцать восемь...
Дорн (Чайка, Чехов): Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.
Треплев (Чайка, Чехов): Нет, ничего.
Медведенко (Чайка, Чехов): Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?
Дорн (Чайка, Чехов): Генуя.
Треплев (Чайка, Чехов): Почему Генуя?
Дорн (Чайка, Чехов): Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?
Треплев (Чайка, Чехов): Должно быть, здорова.
Дорн (Чайка, Чехов): Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?
Треплев (Чайка, Чехов): Это, доктор, длинная история.
Дорн (Чайка, Чехов): А вы покороче.
Треплев (Чайка, Чехов): Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?
Дорн (Чайка, Чехов): Знаю.
Треплев (Чайка, Чехов): Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершенно.
Дорн (Чайка, Чехов): А сцена?
Треплев (Чайка, Чехов): Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.
Дорн (Чайка, Чехов): Значит, все-таки есть талант?
Треплев (Чайка, Чехов): Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании. Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.
Дорн (Чайка, Чехов): То есть как, здесь?
Треплев (Чайка, Чехов): В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.
Медведенко (Чайка, Чехов): Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.
Треплев (Чайка, Чехов): Не придет она. Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!
Сорин (Чайка, Чехов): Прелестная была девушка.
Дорн (Чайка, Чехов): Что-с?
Сорин (Чайка, Чехов): Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.
Дорн (Чайка, Чехов): Старый ловелас.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Кажется, наши приехали со станции...
Треплев (Чайка, Чехов): Да, я слышу маму.
Шамраев (Чайка, Чехов): Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды... Светлая кофточка, живость... грация...
Аркадина (Чайка, Чехов): Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!
Тригорин (Чайка, Чехов): Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! Марья Ильинична!
Маша (Чайка, Чехов): Узнали?
Тригорин (Чайка, Чехов): Замужем?
Маша (Чайка, Чехов): Давно.
Тригорин (Чайка, Чехов): Счастливы? Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.
Аркадина (Чайка, Чехов): Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.
Треплев (Чайка, Чехов): Благодарю вас. Вы очень любезны.
Тригорин (Чайка, Чехов): Вам шлют поклон ваши почитатели... В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.
Треплев (Чайка, Чехов): Надолго к нам?
Тригорин (Чайка, Чехов): Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом – старая история. Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где – помните? – играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.
Маша (Чайка, Чехов): Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.
Шамраев (Чайка, Чехов): Лошадь... домой... Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.
Маша (Чайка, Чехов): Но ведь есть другие лошади... С вами связываться...
Медведенко (Чайка, Чехов): Я, Маша, пешком пойду. Право...
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Пешком, в такую погоду... Пожалуйте, господа.
Медведенко (Чайка, Чехов): Ведь всего только шесть верст... Прощай... Прощайте, мамаша. Я бы никого не беспокоил, но ребеночек... Прощайте...
Шамраев (Чайка, Чехов): Небось дойдет. Не генерал.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.
Аркадина (Чайка, Чехов): Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего.
Треплев (Чайка, Чехов): Свою повесть прочел, а моей даже не разрезал.
Аркадина (Чайка, Чехов): А ты, Костя?
Треплев (Чайка, Чехов): Прости, что-то не хочется... Я пройдусь.
Аркадина (Чайка, Чехов): Ставка – гривенник. Поставьте за меня, доктор.
Дорн (Чайка, Чехов): Слушаю-с.
Маша (Чайка, Чехов): Все поставили? Я начинаю... Двадцать два!
Аркадина (Чайка, Чехов): Есть.
Маша (Чайка, Чехов): Три!..
Дорн (Чайка, Чехов): Так-с.
Маша (Чайка, Чехов): Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!
Шамраев (Чайка, Чехов): Не спеши.
Аркадина (Чайка, Чехов): Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!
Маша (Чайка, Чехов): Тридцать четыре!
Аркадина (Чайка, Чехов): Студенты овацию устроили... Три корзины, два венка и вот...
Шамраев (Чайка, Чехов): Да, это вещь...
Маша (Чайка, Чехов): Пятьдесят!..
Дорн (Чайка, Чехов): Ровно пятьдесят?
Аркадина (Чайка, Чехов): На мне был удивительный туалет... Что-что, а уж одеться я не дура.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Костя играет. Тоскует, бедный.
Шамраев (Чайка, Чехов): В газетах бранят его очень.
Маша (Чайка, Чехов): Семьдесят семь!
Аркадина (Чайка, Чехов): Охота обращать внимание.
Тригорин (Чайка, Чехов): Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.
Маша (Чайка, Чехов): Одиннадцать!
Аркадина (Чайка, Чехов): Петруша, тебе скучно? Спит.
Дорн (Чайка, Чехов): Спит действительный статский советник.
Маша (Чайка, Чехов): Семь! Девяносто!
Тригорин (Чайка, Чехов): Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.
Маша (Чайка, Чехов): Двадцать восемь!
Тригорин (Чайка, Чехов): Поймать ерша или окуня – это такое блаженство!
Дорн (Чайка, Чехов): А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?
Аркадина (Чайка, Чехов): Представьте, я еще не читала. Все некогда.
Маша (Чайка, Чехов): Двадцать шесть!
Шамраев (Чайка, Чехов): А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.
Тригорин (Чайка, Чехов): Какая?
Шамраев (Чайка, Чехов): Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.
Тригорин (Чайка, Чехов): Не помню. Не помню!
Маша (Чайка, Чехов): Шестьдесят шесть! Один!
Треплев (Чайка, Чехов): Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.
Аркадина (Чайка, Чехов): Костя, закрой окно, а то дует.
Маша (Чайка, Чехов): Восемьдесят восемь!
Тригорин (Чайка, Чехов): У меня партия, господа.
Аркадина (Чайка, Чехов): Браво! браво!
Шамраев (Чайка, Чехов): Браво!
Аркадина (Чайка, Чехов): Этому человеку всегда и везде везет. А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.
Треплев (Чайка, Чехов): Не хочу, мама, я сыт.
Аркадина (Чайка, Чехов): Как знаешь. Петруша, ужинать! Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове...
Треплев (Чайка, Чехов): Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. «Афиша на заборе гласила... Бледное лицо, обрамленное темными волосами...» Гласила, обрамленное... Это бездарно. Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко... У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса – вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе... Это мучительно. Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души. Что такое? Ничего не видно... Кто-то пробежал вниз по ступеням. Кто здесь?
UNKNOWN (Чайка, Чехов): Нина! Нина! Нина! Нина! Это вы... вы... Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
Нина (Чайка, Чехов): Здесь есть кто-то.
Нина (Чайка, Чехов): Заприте двери, а то войдут.
Треплев (Чайка, Чехов): Никто не войдет.
Нина (Чайка, Чехов): Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери...
Треплев (Чайка, Чехов): Тут нет замка. Я заставлю креслом. Не бойтесь, никто не войдет.
Нина (Чайка, Чехов): Дайте я посмотрю на вас. Тепло, хорошо... Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
Треплев (Чайка, Чехов): Да... Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю... Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.
Нина (Чайка, Чехов): Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут... около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем. Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно... Слышите – ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я – чайка... Нет, не то. О чем я? Да... Тургенев... «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»... Ничего.
Треплев (Чайка, Чехов): Нина, вы опять... Нина!
Нина (Чайка, Чехов): Ничего, мне легче от этого... Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. Итак, вы стали уже писателем... Вы писатель, я – актриса... Попали и мы с вами в круговорот... Жила я радостно, по-детски – проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе... с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!
Треплев (Чайка, Чехов): Зачем в Елец?
Нина (Чайка, Чехов): Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.
Треплев (Чайка, Чехов): Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима,– я страдаю... Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни...
Нина (Чайка, Чехов): Зачем он так говорит, зачем он так говорит?
Треплев (Чайка, Чехов): Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами! Нина, зачем? Бога ради, Нина...
Нина (Чайка, Чехов): Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду... Дайте воды...
Треплев (Чайка, Чехов): Вы куда теперь?
Нина (Чайка, Чехов): В город. Ирина Николаевна здесь?
Треплев (Чайка, Чехов): Да... В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.
Нина (Чайка, Чехов): Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы... отдохнуть! Я – чайка... Не то. Я – актриса. Ну, да! И он здесь... Ну, да... Ничего... Да... Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом... А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького... Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно... Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я – чайка. Нет, не то... Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для небольшого рассказа... Это не то... О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так... Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы... Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – все равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.
Треплев (Чайка, Чехов): Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.
Нина (Чайка, Чехов): Тсс... Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь... Уже поздно. Я еле на ногах стою... я истощена, мне хочется есть...
Треплев (Чайка, Чехов): Останьтесь, я дам вам поужинать...
Нина (Чайка, Чехов): Нет, нет... Не провожайте, я сама дойду... Лошади мои близко... Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего... Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде... Сюжет для небольшого рассказа... Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства,– чувства, похожие на нежные, изящные цветы... Помните? «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом,– словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах...»
Треплев (Чайка, Чехов): Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму...
Дорн (Чайка, Чехов): Странно. Дверь как будто заперта... Скачка с препятствиями.