xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Я совершенно с вами согласен.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): А то ведь, пожалуй, Вера Александровна может подумать, что вы чувствуете себя нездоровыми — и больше ничего. Притом фигура ваша, хотя тоже во всех отношениях благовидная, не представляет ничего такого, что эдак в глаза, знаете ли, бросается, в глаза; а нынче это требуется.
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Нынче это требуется.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Девицам, по крайней мере, это нравится. Ну, да и лета ваши, наконец... словом, нам с вами любезностью брать не приходится. Стало быть, вам нечего думать о приятных словечках. Это опора плохая. Но у вас есть другая опора, гораздо более твердая и надежная, а именно ваши качества, почтеннейший Афанасий Иваныч, и ваши триста двадцать душ. Я на вашем месте просто сказал бы Вере Александровне...
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Наедине?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): О, непременно наедине! «Вера Александровна!» «Я вас люблю и прошу вашей руки. Я человек добрый, простой, смирный и не бедный: вы будете со мною совершенно свободны; я буду стараться всячески вам угождать. А вы извольте справиться обо мне, извольте обратить на меня немножко побольше внимания, чем до сих пор,— и дайте мне ответ, какой угодно и когда угодно. Я готов ждать, и даже за удовольствие почту».
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Почту. Так, так, так... я с вами согласен. Только вот что, Игнатий Ильич; вы, кажется, изволили употребить слово: смирный... дескать, смирный я человек...
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): А что ж, разве вы не смирный человек?
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Та-ак-с... но всё-таки мне кажется... Будет ли оно прилично, Игнатий Ильич? Не лучше ли сказать, например...
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Например?
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Например... например... Впрочем, можно, пожалуй, сказать и смирный.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Эх, Афанасий Иваныч, послушайтесь вы меня; чем проще вы будете выражаться, чем меньше украшений вы подпустите в вашу речь, тем лучше дело пойдет, поверьте мне. А главное, не настаивайте, не настаивайте, Афанасий Иваныч. Вера Александровна еще очень молода; вы ее запугать можете... Дайте ей время хорошо обдумать ваше предложение. Да! еще одно... чуть было не забыл; вы ведь мне позволили вам советы давать... Вам иногда случается, любезный мой Афанасий Иваныч, говорить: крухт и фост... Оно, пожалуй, отчего же... можно... но, знаете ли: слова — фрукт и хвост как-то употребительнее; более, так сказать, в употребление вошли. А то еще, помнится, вы однажды при мне одного хлебосольного помещика назвали бонжибаном; дескать, «какой он бонжибан!» Слово тоже, конечно, хорошее, но, к сожалению, оно ничего не значит. Вы знаете, я сам не слишком горазд насчет французского диалекта, а настолько-то смыслю. Избегайте красноречья, и я вам ручаюсь за успех. Да вот они, кстати, все идут сюда. Куда же вы? опять за грыбами? Главное дело не робеть!
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): А ведь Вере Александровне еще ничего неизвестно?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Еще бы!
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Впрочем, я на вас надеюсь...
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): А, здравствуйте, господа; здравствуйте, Шпигельский; я вас не ожидала сегодня, но я всегда вам рада. Здравствуйте, Афанасий Иваныч.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Вот этот барин непременно желал привезти меня сюда...
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): Я ему очень обязана... Но разве вас нужно заставлять к нам ездить?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Помилуйте! но... Я только сегодня поутру... отсюда... Помилуйте...
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): А, запутался, запутался, господин дипломат!
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Мне, Наталья Петровна, очень приятно видеть вас в таком, сколько я могу заметить, веселом расположении духа.
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): А! вы считаете нужным это заметить... Да разве со мною это так редко случается?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): О, помилуйте, нет... но...
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): foot Господин дипломат (франц.). Monsieur le diplomate, вы более и более путаетесь.
Коля (Месяц в деревне, Тургенев): Да что ж, maman, когда же мы будем змея пускать?
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): Когда хочешь... Алексей Николаич, и ты, Верочка, пойдемте на луг... Вас, господа, я думаю, это не может слишком занять. Лизавета Богдановна, и вы, Ракитин, поручаю вам доброго нашего Афанасья Иваныча.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да отчего, Наталья Петровна, вы думаете, что это нас не займет?
Наталья Петровна (Месяц в деревне, Тургенев): Вы люди умные... Вам это должно казаться шалостью... Впрочем, как хотите. Мы не мешаем вам идти за нами... Пойдемте.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Добрый наш Афанасий Иваныч, дайте же руку Лизавете Богдановне.
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Я с большим удовольствием...
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): 331 А мы пойдем с вами, если позволите, Михайло Александрыч. Вишь, как они бегут по аллее. Пойдемте, посмотримте, как они будут змей пускать, хотя мы и умные люди... Афанасий Иваныч, не угодно ли вперед идти?
Большинцов (Месяц в деревне, Тургенев): Сегодня, погода, очень, можно сказать, приятная-с.
Лизавета Богдановна (Месяц в деревне, Тургенев): Ах, очень!
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): А мне с вами, Михайло Александрыч, нужно переговорить... О чем вы?
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Так... ничего... Мне смешно, что мы в ариергард попали.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Авангарду, вы знаете, очень легко сделаться ариергардом... Всё дело в перемене дирекции.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Мне радостен сей мир; но на тебя взирая, Сугубо чувствую веселие в себе. Таков его был взор и бодрость в нем такая, И именем и всем подобен был тебе, Селим, которого любовь и добродетель К Нарсиму и ко мне коль искренна была, Тому прекрасный брег Геонских вод свидетель.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Седины вижу те и те черты чела! Теперь мне небеса надежду укрепляют! Возлюбленный Надир, тебя здесь вижу я, Которого понынь места воспоминают, Где праведна еще цветет хвала твоя, Хотя и никому твой царской род незнаем, Которой и друзьям твоим был потаен? Но где твой сын, мой друг?
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): На брань пошел с Мамаем. Однако он царем, не мной, на свет рожден. Родившись от одной с Муметом я утробы, Нарсима сыном звал, он звал меня отцом; И не хотя, как ты, открыть своей особы, Высочество таил в названии простом.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): О щедрая судьба! Нарсим! он брат Тамире! Приятель искренней! когда бы здесь он был, То, может быть, при сем возобновленном мире В желании моем мне промысл споспешил.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Его обратно царь всечасно ожидает.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Однако и твоя поможет мне приязнь. Позволь мне объявить, чего мой дух желает; Узнаешь нынешних от прежних мыслей разнь. Тебе все склонности и жизнь моя известна, Как был я в Индии с Нарсимом и с тобой; Бывала ль красота очам моим прелестна? Бывал ли нарушен любовью мой покой? Всегда исполнен тем, что мудрые брамины С младенчества в моей оставили крови, Напасти презирать, без страху ждать кончины, Иметь недвижим дух и бегать от любви; Я больше как рабов имел себя во власти, Мой нрав был завсегда уму порабощен, Преодоленны я имел под игом страсти И мраку их не знал, наукой просвещен. Других волнения смотрел всегда со брегу. Но нынь под общей я подвержен стал закон И мыслей быстрого сдержать несилен бегу, Я им последую и отдаюсь в полон. Не ради слабых сил оставил я осаду, Любовь исторгнула из рук военных меч; Тамира, не полки, была защита граду, Она мне шлем с главы, броню сложила с плеч.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Что слышу я? и как?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Сквозь самы тверды стены, Меж копей, меж щитов любви свободен путь. Я в перемирны дни на град сей утесненный, Приближившись ко рву, едва успел взглянуть, Прекрасны очи грудь пронзили из бойницы. Смущен и изумлен спросил, как ехал прочь: Мне пленник объявил, что смотрят тут девицы И что Муметова в средине оных дочь. С того часа война в крови моей восстала; Я вам спокойство дав, с собою брань имел: Любовь поставить мнр, честь к бою побуждала. Вчера любовну страсть мой разум одолел. Я в руки принял меч; но сердце вопияло: Селим, на то ли ты дерзаешь устремлен, Чтоб око нежное на кровь граждан взирало, Которое меня в приятной взяло плен, И чтоб в слезах лице Тамирино прекрасно От падающих стен покрыл сгущенный прах. Я сим движениям противился напрасно И удержать не мог оружия в руках. Дражайший мой Надир, познав причину мира И дружбу вспомянув, потщись мне пособить. Царю напомяни, что может лишь Тамира Триумф мой и сих стен мне целость заплатить.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Твои заслуги мзды толикия достойны, Достойны качества и славный царский род; Ты мысли между тем имей, Селим, спокойны, Когда твой объявлю царю сюда приход.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Отраду, может быть, в моей печали крайной Второй мне даст отец... кого я вижу здесь? Клеона, ах! куда?
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): О случай невзначайной!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): О радостной восторг! я цепенею весь! Драгая, не мятись сим взором необычным, Но слуху своего глас слезный удостой И красоте твоей воззрением приличным Трепещущую кровь и сердце успокой. Хотя учтивость мне и скромность возбраняет Продерзостную мысль нечаянно открыть; Но время краткое отнюдь не позволяет, И сердце не дает движения таить. Ты видишь пред собой, прекрасная царевна, Тобой плененного презрителя любви; Тобой мне будет жизнь блаженна иль плачевна. Коль хочешь, оживи, коль хочешь, умертви.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Каким смущаюсь я внезапно разговором! Тебя, Селим, тебя могу я умертвить? Коль странна речь!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Твоим пронзенно сердце взором Бунтующей душе велит твоею быть. Вотще против тебя, против себя воюю: У стен, в полках, в полях твою сретаю тень, И в трубный шум твое я в мысли имя чую, Тебя мне мрак ночной и ясность кажет в день. Приятностей твоих везде мне блеск сияет; Тобой исполнен я и в яве и во сне. Недвижимый мой дух и крепость оставляет, Я больше уж себя не нахожу во мне. На горькое смотря, дражайшая, мученье, Поверь, что мой живот в любезной сей руке.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Какое дать могу тебе я облегченье, В лютейшей будучи погружена тоске?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Дражайшая, какой свирепости возможно Тебе малейшую противность учинить? Какое сердце есть на свете толь безбожно, Которое тебя дерзает оскорбить? Тебя, пред коею жар бранный погасает И падают из рук и копья и щиты, Геройских мыслей бег насильный утихает, Удержан силою толикой красоты! Но если ты меня, драгая, удостоишь Причину твоего смущения узнать, То свой ты через то и мой дух успокоишь: Во всем любовь моя возможет помощь дать. На все любовь моя готова устремиться, Готова все беды и смерть в ничто вменить; Лишь только бы твоей отрадой веселиться И чтоб любовь твою взаимно заслужить.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, тщетны все слова! напрасны обещанья! Гонимой от своих поможет ли чужой? Одне остались мне со плачем воздыханья: Не множь их, и себя от глаз моих укрой. Меня судьба зовет и должность понуждает Оставить здешний град и в дальный край спешить, Престань того желать, что небо запрещает, Так промысл положил, и нельзя пременить.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Поспешно твоему отшествию иль косно, Чрез море должно быть или пространством поль; То, ежели тебе мое присутство сносно, Дражайшая, себе последовать позволь. И удостой меня взирать слезящим оком На знаки нежные возлюбленных следов. Но ежель не дано тебе предела роком, Где должно странствовать, оставя дом отцов, Последуй мне в луга багдатские прекрасны, Где в сретенье тебе Евфрат прольет себя, Где вешние всегда господствуют дни ясны, Приятность воздуха, достойная тебя. Царицу воспринять великую стекаясь, Богинею почтит чудящийся народ, И красоте твоей родитель удивляясь Превыше всех торжеств поставит твой приход.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Хотя таких, Селим, даров не презираю, Но выше в них твоим достоинством цена. Ах, что прельщаюсь тем, чья быть не уповаю? Как сердце я отдам, в котором невольна? Велика держит внутрь мой робкой голос сила; Но большая тоя от сердца гонит вон! Когда против твоей я воли возлюбила, О небо! то скончай ударом громным стон! Уж долее таить мой дух не позволяет, И толь великих бурь не может грудь вместить. Селим, любовь моя равно к тебе пылает, Которую судьба стремится погасить. Отеческая власть желаниям противна Иному отдает тобою полну грудь, И с коим жизнь моя была бы неразрывна, Едва я на того дерзаю и взглянуть.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): О радостные вдруг минуты и плачевны! Я вознесен до звезд и в бездну погружен! Начто соединил сердца, о промысл гневный, Когда союз их ввек тобой не утвержден? Но ныне о твоей любови я уверен, Дражайшая, против судьбы вооружусь. Мой дух так напряжен, коль пламень мой безмерен; Умру, или с тобой в триумфе возвращусь.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Я сердце уж тебе, любезный, поручаю И верность данную пребуду век храня. К неистовому я не преклонюсь Мамаю. Пусть весь свет победит, не победит меня.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Мамай! Тиран во плен толику добродетель, Чудовище влечет толику красоту? О солнце, ты сего возможешь быть свидетель И света не лишишь такую срамоту! Я коль великим то и славным почитаю, Чтоб век Тамириной любовию гореть; Толь напротив того позорно быть вменяю Такого варвара соперником иметь.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Спокойством пользуясь я ныне безопасным Тебя пришел почтить и видеть, государь, И договором мир возобновить согласным, К чему мне дал всю власть меня родивший царь. По воле я его Таврийскую вершину Прешел и воинством наполнил корабли, От страху свободил Эвксинскую пучину, Что ваши подданны разбоем навели. Отмстив купечества грабеж, я мир дал граду, Имея гром в руке, ударить не хотел: За дом, за Крым, за жизнь желанну дай награду, Которой я свою победу предпочел.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Причину твой отец имел вооружиться, Какую завсегда к войне легко сыскать. Котора может власть на свете похвалиться, Чтоб так всех подданных могла она держать, Как мирны требуют от оных договоры, И многи б тысящи имели мысль одну? И кто угодит тем, что будто б рушить ссоры, Наносят для хвалы неправедну войну? Хоть наша жизнь кратка и оныя прибавить Чрез храбрые дела героям долг велит, Но меру праведну желаниям поставить, В том больше похвала чрез целой свет гремит. Тебе довольно быть, Селим, я уповаю, Когда повинным казнь достойну наложу.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Спокойство утвердив, я больше не желаю, Но токмо дружество взаимно предложу. На светлое лице взирая, восхищаюсь, Что в оном начертан любезный мой Нарсим, И та, которою пылаю и терзаюсь, Пленяет красота воззрением твоим. Союза нашего залог и совершенство И вечная печать быть может дочь твоя. Тамира даст одна и сохранит блаженство, Которого вовек лишуся без нея. Как если данный мир земли твоей полезен, За тое надлежит воздать моей любви. И буде, государь, твой сын тебе любезен, То друга ты его себе усынови.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Что сын мой друг тебе, то мне весьма приятно. Он, так же как и я, за счастие почтет, Что в город сей пришед с победою обратно, Тебя союзником, а не врагом найдет. При нем нам небеса помогут всё устроить, Его к отраде я по вся минуты жду.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Надеясь чрез него я сердце успокоить На Понтски берега с веселием пойду, И прежде дружнего потщусь сюда приходу Всё воинство свое на корабли вместить.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Взирая на любовь, особу и породу, Не в силе мыслей я своих соединить. Приметив ненависть Нарсимову к Мамаю, Союз к супружеству с Тамирою таил. Но ныне большие препятствия сретаю: Нарсим Селиму друг, а ей Мамай постыл. Не должно царское царю быть слово ложно; Но как я кровь свою тиранствовать могу?
Заисан (Тамира и Селим, Ломоносов): Того уж, государь, переменить не можно: Кто другом был, тому открыто всё врагу. Когда кто сильному, что должен, отрицает, Тот будет принужден, что и не должен, дать. И долг к отечеству царям повелевает Блаженство оного родству предпочитать. Помысли, государь, коль будет дерзновенно Вооруженного Мамая раздражить; И коль полезно вам, похвально, несравненно Владение таким союзом укрепить.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Что меру превзошло, стоит над стремниною, Чтоб гордости пример паденьем звучным дать. Безумна власть падет своею тяготою; Что срамно приобресть, срамнее потерять. Видал я быстрые уже иссохши реки, Засыпанны песком, что рвали с берегов. Так царства, что цвели во славе многи веки, Упали тягостью поверженных врагов. Нарочно бог во тьме грядущее скрывает, Чтоб смертных гордые советы разорить. Мамай поля свои людьми опустошает, Дабы их трупами Российский край покрыть. Насильна власть стоять не может долговечно. Кто гонит одного, тот всякому грозит. Россию варварство его бесчеловечно Из многих областей в одну совокупит. На плач, на шум, на дым со всех сторон стекутся; Рассыпанных враждой сберет последний страх. Какою силою в единстве облекутся, Владимир нам пример и храбрый Мономах. Сей вредные своей земли отмстив набеги, Лавровым верьх венцем и царским увенчал, А оный, здешние покрыв полками бреги, Супругу в сих стенах и веру восприял.
Заисан (Тамира и Селим, Ломоносов): Мамаю следует везде с победой слава; Он с нею к нам спешит, Россией овладев. Великостию сил военны мерят права Великие цари и областию гнев.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Великодушный лев жар тотчас утоляет, Коль скоро видит он, что враг его лежит; Но хищной волк пота противника терзает, Пока последняя в нем кровь еще кипит.
Вестник (Тамира и Селим, Ломоносов): С придонских, государь, полей я от Нарсима К тебе приятную несу поспешно весть, Что к радости твоей и к утешенью Крыма Велику заслужил он храбростию честь. Побитых кровию Непрядвы ток сгустился, И грабят росской стан херсонские полки, И, ранами покрыт, от бою уклонился Димитрий, бегая Нарсимовой руки. Одно несчастие Мамая сокрушает, Что сильный Челубей пронзен в крови лежит, Лежит и поля часть велику покрывает! Но нам последуя победа уж гремит. Оставшим россам путь пресечен к бегу Доном, Или в бою падут, или дадутся в плен. Мамаю малым толь людей своих уроном Пространный север весь под область покорен.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Мамаю небеса Тамиру поручают, И слово данное сама судьба крепит. Хоть нравы разные с Нарсимом разделяют, Но обще счастье их в любовь соединит. Ты, верный Заисан, и ты, мой брат любезный, Подумав меж собой, придите в мой чертог Союзы утвердить и дать совет полезный, Дабы доволен быть Селим отказом мог.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Разве может быть суд пред рассветом? Солнце — лучший свидетель судьи, Королевич, подумав об этом, Отложи обвиненья твои.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Как сумели бы стать правосудней Правосудные вечно уста! Словно солнце июльских полудней, Засияет моя правота. Насмеявшись над правдой нетленной И законом исландской земли, Над моею короной священной Дерзко руку враги занесли. Я, как раненый лебедь в овраге, Мне и муки и смерти больней, Что сегодня насмешливый Лаге Спал с прекрасной невестой моей. Ненавистный, он брата ей ближе, Он один её видел нагой… Защити же меня, защити же, О могучий, от пытки такой. Пусть не ведает мщенье предела: Привяжи его к конским хвостам, Чтоб его ненасытное тело Разметалось по острым кустам. А потом запрети для примера Даже имя его называть, Чтобы я и несчастная Лера Друг на друга посмели взирать.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Что ты скажешь в своё оправданье, Человек неправдивый и злой, И какого ты ждёшь наказанья За поступок неслыханный твой?
Лаге (Гондла, Гумилёв): Государь, я с простыми словами Появляюсь пред взором судей, Нас недаром прозвали волками Здесь, в отчизне твоей и моей. Что для девушки Гондла? Из меди Сердце Леры, и голос как рог, Я же часто косматых медведей Для неё поднимал из берлог. Что я сделал, то сделал по праву, Гондла слаб, я и смел и силён, Нашим предкам бессмертную славу Этот волчий доставил закон.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Ярлы, ум ваш и ясен и зорок, Так судите ж обиду и боль, Позабыв, и что Лаге вам дорог И что Гондла ирландский король.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Повелось по старинным обычаям: Если двое полюбят одну, То, не внемля причудам девичьим, Начинают друг с другом войну.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Это верно! Так было и будет, Как о правде другой ни кричи! Если люди людей не рассудят, Их наверно рассудят мечи.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Гондла, слышал решенье такое? Справедливым считаю и я, Что выходит герой на героя И копьё не бежит от копья. Мы твоей подивимся отваге, Лера доблесть оценит твою, Если Лаге, могучего Лаге, Ты повергнешь в открытом бою. Крепче стой! Я пред всеми отвечу За огонь в королевской крови. Неудержно бросается в сечу, Кто достоин девичьей любви. Помню, утром сияла пустыня, Где Марстана я бросил в песок, Сердце дрогнуло, словно богиня Протянула мне вспененный рог. А когда вместе с Эйриком Красным Я норвежцев погнал ввечеру, День казался мне столь же прекрасным, Как на самом роскошном пиру.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Конунг, судьи, вы знаете…
Конунг (Гондла, Гумилёв): Что же?
Гондла (Гондла, Гумилёв): Я горбат, вы забыли про то. По закону калеку не может К поединку принудить никто.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Дело бранное дивно и чудно, Смерть бежит от стремящихся в бой, Почему же бывает так трудно Трусу панцирь надеть боевой?
Гондла (Гондла, Гумилёв): К правосудью, судья, к правосудью! Удержи эту лживую речь, Или я королевскою грудью Упаду на отточенный меч. Поединок бессмыслен, а славу Получает в народе простом Царь, кладущий копьё и державу Покрывающий крепким щитом.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Не любовник, не царь и не воин… Бьётся ль сердце в подобной груди? Ты короны своей недостоин, Мы тебя не хотим. Уходи.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Волк, и с поступью лёгкою, волчьей! Я воды у него попросил, Он же уксусом, смертною жёлчью, Мой запёкшийся рот оросил.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ярлы, к вам обращается правый, Обвинённый в неправом суде, Не теряйте прадедовской славы, Вновь её не найдёте нигде. Осуждённый судебным решеньем, Опрокинутый вражьим мечом, Эгиль голову выкупил пеньем, Пред норвежским представ королём. Лютню мне! Лебединые саги Вам о роде моём я спою, Если знает такие же Лаге, Жизнь и честь отнимите мою.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Ты не знаешь, какого ты рода, Несуразный птенец и смешной, Поливают у нас огороды Королевскою кровью такой.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Где ты принцев видал, чтоб умели Лишь судиться, играть и рыдать, Опоздали к девичьей постели И меча не посмели поднять?
Снорре (Гондла, Гумилёв): Удивил бы тебя я безмерно, Рассказавши о роде твоём, Если б ведал, что конунг наверно Никогда не узнает о том.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Лютню, лютню! Исчезнет злословье, Как ночного тумана струи, Лишь польются мои славословья, Лебединые песни мои.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Эта лютня всегда приносила Славу самым плохим игрокам, В ней сокрыта волшебная сила Сердце радовать даже волкам.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Разгорается звёздное пламя… Нет, не то! На морском берегу… Ах, слова не идут мне на память, Я играю, а петь не могу.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ну, теперь мы увидим потеху! Эта лютня из финской страны, Эту лютню сложили для смеху, На забаву волкам колдуны. Знай же: где бы ты ни был, несчастный, В поле, в доме ли с лютней такой, Ты повсюду услышишь ужасный, Волчий, тихий, пугающий вой. Будут волки ходить за тобою И в глаза тебе зорко глядеть, Чтобы, занятый дивной игрою, Ты не мог, ты не смел ослабеть. Но когда-нибудь ты ослабеешь, Дрогнешь, лютню опустишь чуть-чуть И, смятенный, уже не успеешь Ни вскричать, ни взглянуть, ни вздохнуть. Волки жаждали этого часа, Он назначен им был искони, Лебединого сладкого мяса Так давно не терзали они.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Ты уверен ли в лютне?
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ещё бы! Хоть двойное заклятье на ней, Но от волчьей, от алчущей злобы Никогда не уйдёт дуралей.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Что за диво? Неясные звуки И тревожат меня и томят.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Я как будто проснулся от скуки И чему-то мучительно рад.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Этот Гондла придумает вечно, Как ему стариков огорчить.