xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Э, полноте, пожалуйста, хороши уж и вы! Говорить-то только неохота, а, может, не менее ее имели в голове своей фанаберию, что вот-де экая честь выпала – барин дочку к себе приблизил, – то забываючи, что, коли на экой пакости и мерзости идет, так барин ли, холоп ли, все один и тот же черт – страм выходит!.. Али и в самотка век станут ублажать и барыней сделают; может, какой-нибудь еще год дуру пообманывают, а там и прогонят, как овцу паршивую! Ходи по миру на людском поруганье и посмеянье.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): И ништо ей, батюшко, будет, ништо!..
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Для чего ж доводить-то себя до того? Другое дело, кабы ее на худое-то толкали, а то только всеми силами отвести ее от того желают: сам свое сердце смирил, кажись, сколько только мог, и какой бы там внутри червяк ни сидел, все прощаю и забываю; ну, по пословице, что с возу упало, то пропало, – не воротишь! По крайности наперед себя поправить желается. И греха теперь бежавши, как и священник вот тоже советует, завтра же поедем со мною в Питер, а ежели насчет паспорта какое притеснение выйдет, так я и так увезу; прямо начальству объясню, почему и для чего это было делано.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Да ты, батюшко, так и сделай! Что на ее смотреть?!. И я тебя прошу о том. Чего и кого тебе бояться тут?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Не о боязни речь! А говоришь тоже, все еще думаючи, что сама в толк не возьмет ли, да по доброй воле своей на хороший путь не вступит ли... А что сделать, я, конечно, что сделаю, как только желаю и думаю. Муж глава своей жены!.. Это не любовница какая-нибудь: коли хороша, так и ладно, а нет, так и по шее прогнал... Это дело в церкви петое: коли что нехорошее видишь, так грозой али лаской, как там знаешь, а исправить надо.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Да как же, батюшко, не исправить. Коли бы нас, дур, баб не били да не учили, так что бы мы были! Ты вот хошь и гневаться на меня изволишь, а я прямо те скажу: на моих руках ты ее и не оставляй. Мне с ней не совладать: слов моих бранных она не слушает, бить мне ее силушки не хватает, значит, и осталось одно: послать ее к черту-дьяволу.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Проклинайте больше, проклинайте!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Али не прокляну, чтобы провалиться тебе, дьяволице, в тартары-тартаринские, на муки веченские, вот тебе мое материнское слово!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Перестаньте, полноте тут с вашей пустой болтовней.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Батюшко! Вывела уж она меня из всего моего терпения.
Работница (Горькая судьбина, Писемский): Ананий Яковлич! Бурмистр тамотка пришел: спрашивает тебя и Лизавету Ивановну.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Как Лизавету Ивановну?.. Подь сюда, взойди.
Работница (Горькая судьбина, Писемский): Да больно, батюшко, я необрядна: спрашивает... Таково много мужичья с ним привалило.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Это еще что за выдумки ихние?.. Погляди, что там такое?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ежели, теперича, разбойник этот ворвется сюда, и вы слово при нем промолвите, я жив с вами, Лизавета, не расстанусь.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ананий Яковлев дома?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Был да весь вышел... Что те надо?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Надо нам!.. Входите, братцы! Выборный, входи! Федор Петрович, входи, батюшко! Матвей!.. Кирило!.. Проваливайте, кто там еще есть... Я еще вчерасятко тебя на сходку звал, ты не пришел!.. Сегодня бабенка Спиридоньевна прибегала к нам и новые известия об тебе дала... Значит, я сам к тебе с миром на дом пришел.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Милости просим... Понравится ли только вам угощенье мое, не знаю.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Прозубоскалишься, погоди маненько... Я, теперича, господа мужички почтенные, позвал вас сюда, так как мне тоже одному с этим человеком делать нечего; на ваш, значит, суд и расправу предаю его, так вы то и заведомо свое имейте!
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Заведомо нам, Калистрат Григорьич, неча тут иметь, коли мы теперь ничего того не знаем, за што и про што привел ты нас сюда.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): А за то ты, старичок почтенный, приведен сюда, что мы вот, теперича, с тобой третьим господам служим; всего тоже видали на своем веку: у покойного, царство небесное, Алексея Григорьича, хоть бы насчет того же женского полу, всего бывало... И в твоем семействе немало происходило этого... не забыл еще, может, чай того.
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Чтой-то, помилуй, каким ты меня, старого человека, словом попрекаешь... Оставь меня, пожалуйста, прошу о том.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Не попрекают тебя, а что хошь бы тот же выборный... не потаит того: жена не жена, а все тоже близкий человек... сестра... Известно тоже, в каком в последние годы барина положеньи при нем была.
Выборный (Горькая судьбина, Писемский): Я, помилуйте, судырь, как, значит, совершенно все жил в Питере, как же, теперича, мог, значит, знать, какие там положенья есть?.. А хоша бы и теперича, как привязан, значит, стал в свою должность, тоже ничего не знаю ни про себя, ни про других кого.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Не про то, глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою бабу наказать бы следовало за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему, все терпит.
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): О, батюшка, нашел, на кого указывать. Не с сего дня я наплевал на то: бог с ней!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да, а тут вот другое говорят: дебош хотят делать.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Послушай, Калистрат Григорьев, смеяться ли ты надо мной пришел с этими дураками, али совсем уж меня до худова довести хочешь, – скажи ты мне только одно?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Нечего мне тебе сказывать! Я уж пел тебе свою песню-то: колькие годы теперь, жеребец этакой, в Питере живет; баловства, может, невесть сколько за собой имеет, а тут по деревне, что маненько вышло, так и стерпеть того не хочешь, да что ты за король-Могол такой великий?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Великий, коли сам себя знаю!.. И тебе меня не учить, как понимать себя.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я имею... Барин, теперича, приказал с ответом всей вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так барин за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все единственно, как и я же, отвечать за то будете.
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Почто ж мы отвечать за то будем, коли ничем тому не причиной?
Выборный (Горькая судьбина, Писемский): Господин, значит, помилуйте! Сам волен теперь: что прикажут, то мы и сделаем.
Кривой мужик (Горькая судьбина, Писемский): Известно, что – господская воля.
Рябой мужик (Горькая судьбина, Писемский): Не уйдешь от нее тоже, паря, никуда.
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Кабы мы теперь супротивники, что ли, какие были, ну так то бы дело было.
Молодой парень (Горькая судьбина, Писемский): У нас тоже просто насчет того; тогда меня на миру отбаловали, и сам не ведаю за что.
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Как же, голова, помилуй! Хошь бы и насчет Ананья Яковлича, какая воля барская есть, разе мы знаем то...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Какая ж тут воля барская?.. Ах, вы, окаянный, дикий народ; миром еще себя имянуют!.. Коль я вам, теперича, на суд ваш дурацкий предан, какая же и чья тут воля может быть?.. Али пословица-то, видно, справедливотка, что мирской разум везде ныне из кабака пошел, так я вам, лопалам, три бочки выкачу, только говори, помня бога и в правиле.
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Что ж мы сказали не в правиле... Это, братец, одна только напраслина твоя... Как вон, ну, на миру говорят о земельке, что ли, али по податной части, известно, мужичка кажиннова дело – всякий скажет, а тут, теперича, в эком случае, ничего мы того не знаем, и что ж мы сказать можем.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет, ты, старый человек, должен был бы сказать, и не то, что в ихней шайке быть, а остановить бы душегуба этого, да и другим тоже внушить, коли хоша маненько себя поумней и почестней других полагаешь.
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Мне тоже, Ананий Яковлич, не распинаться стать из-за тебя... Я сам, выходит, человек подначальный.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Вижу я, что вы все одинаковы Иуды-то предатели... Тебе вон только словом намекнули на твое дело прошлое и забытое, так ты и то со стыда-то всю рожу в бороду спрятал... Какой-нибудь пискун выборный про сестру свою посконную, и то от себя отпихивает, – за что ж вы меня-то опосля того почитаете? Али всамотка совсем к подлецу Давыдке применить хотите, коли в дом мой приходите и этакой смертельной обидой меня язвите? Души моей больше не хватает переносить того: я наперед вам говорю, – кому голова своя дорога, так убирайся отседова... топор у меня вострый!
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Как же это можно, братец, топором ты нам грозишь?.. Дураками и лопалами нас облаял да топором еще грозишь, – за что это?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): А за то, что вам мало еще, право! Хорошенько их, Анашка! Взял да и пошел валять того да другого в зубы: нате, мол, вам, господа миряне, коли дураки вы такие.
Молодой парень (Горькая судьбина, Писемский): Что ж вы так наши-то зубы оченно уж дешево ставите – коли он нас начнет бить, так и мы его станем.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ты мне бей не бей его, а хоша свяжи, да бабу ослободи мне от него, потому самому, что не могу ее оставить при нем. Мне тут за ним не углядеть: с сего же дня она будет у меня во дворе, в особой келейке жить, коли я теперь за нее отвечать должон!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Будто?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ну да, будто!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Будто?.. А ежели я скорей по уши в землю ее закопаю, чем ты сделаешь то! Не выводи ты меня из последнего моего терпенья, Калистрат Григорьев: не по барской ты воле пришел сюда, а только злобу свою тешить надо мной; идем сейчас к господину, коли на то пошло.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ну да, так вот сейчас и пойдут. Сидишь и тут хорош!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Не станут с тобой тут сидеть; ты к тому только, видно, и ведешь человека, что либо мне, либо тебе остаться жить на свете. Побереги ты своих седых волос!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ничего я тебя не боюсь, власти твоей не хватит ничего сделать ни мне, ни бабе твоей!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Бабе моей! Когда она, бестия, теперь каждый шаг мой продает и выдает вам, то я не то, что таючись, а середь белого дня, на площади людской, стану ее казнить и тиранить; при ваших подлых очах наложу на нее цепи и посажу ее в погреб ледяной, чтоб замерзнуть и задохнуться ей там, окаянной!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Нету! Нету!.. Не бывать по-вашему никогда!.. Довольно вы надо мной поначальствовали... Я вот, господин бурмистр, теперь заявляю вам – он тиранил меня, а что напредь еще сделает, неизвестно то: сам про то не сказывает...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Лизавета, уйди... Бога ради, уйди, оставь меня при моем деле.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Это не ваше дело, а мое! Все вы, может, видели, как я повенчана-то за него была... в свадебных-то санях почесть что связанную везли. Честь мою девичью мне легче бы было кинуть разбойнику в лесу, чем ему – так с меня спрашивать тоже много нечего: грешница, али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь, значит, ведите меня к господину – последней коровницей али собакой, но при них быть желаю, а уж слушаться и шею свою подставлять злодею своему не хочу. Он теперь обувку и одежду обобрал – не остановит меня то, уйду к барину...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Лизавета, еще раз тебе говорю, не делай ты этого.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Нечего тут, не делай. Дай ей своего полушубка и сапог, – до усадьбы только довести ее.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Господа миряне! Что же это такое? Заступитесь, хоша вы, за меня, несчастного! Примените хоша маненько к себе теперешнее мое положенье: середь белого дня приходят и этакой срам и поруганье чинят. Слезно и на коленях прошу вас, обстойте меня хоша сколько-нибудь и не доводите меня до последнего. Бог вас наградит за то...
Федор Петров (Горькая судьбина, Писемский): Я, друг любезный, это что? Ничего: по тебе говорить надо!.. Как же ты, мужняя жена, сходишь от мужа и как ты смеешь то! Ты спроси, позволит ли и барин те сделать это.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Позволено, коли делают. Старый черт, суется туда же. Говорят тебе, скорей разболокайся и давай полушубок и сапоги.
Молодой парень (Горькая судьбина, Писемский): Нет у меня про это ни полушубка, ни сапогов.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): О, дьявол, грубиян-народ! На, Лизавета, надевай мою сибирку.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Давайте, судырь! Я в нее младенца, красавчика моего заверну, а сама и так добегу: мне ничего.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Не дам я тебе младенца!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Черт, прибьет еще бабу-то!.. Свяжите его, ребята, сейчас же!
Голос Лизаветы (Горькая судьбина, Писемский): Подай младенца, подай, а то ослеплю тебя.
Голос Анания Яковлева (Горькая судьбина, Писемский): Ах ты, бестия, смела еще руку свою поднять на меня. На, вот, тебе твое поганое отродье!
Голос Лизаветы (Горькая судьбина, Писемский): Батюшки, убил младенца-то.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Согрешили грешные! Говорил вам, кажется, черти-дьяволы, вяжите его.
Рябой мужик (Горькая судьбина, Писемский): Чего вязать-то?.. Давайте веревку-то... Где веревка-то?
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): На, вот те веревку-то, входи туда!
Рябой мужик (Горькая судьбина, Писемский): Чего входить?.. Цапнет топором еще, пожалуй. Сунься-ко сам.
Голос Лизаветы (Горькая судьбина, Писемский): Батюшки, совсем уж не дышит, вся головка раскроена!
Выборный (Горькая судьбина, Писемский): Ничего, значит, не цапнет: окно высадил и убег.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Караул! Бей скорей в набат и ловите его, окаянный народ!.. Что теперь барин-то с нами сделает – пропали наши головы!..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Не правда ли, Эдвальд, не раз дивился ты, Что я, достигнув здесь престола высоты, В могуществе покрыт всех почестей лучами, Вздыхал наедине с слезящими очами? Стенают и цари! — грусть обща смертных часть,
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Стенают слабые, а тот, чья мощна власть, Главы надменных царств под длань свою склоняет; Кто словом смерть иль жизнь народам изрекает, Тот может ли страдать? — в дни счастья и побед Тебя, открывшего по лаврам к трону след, В величьи, в роскоши, в сияньи громкой славы, Владеюща судьбой трепещущей державы, — Что может возмущать? — ты всех смирил врагов...
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Но враг, лютейший всех, в душе моей — любовь!
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Любовь?!
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Я свет узрел меж дикого народа, Где вечно хмурится унылая природа... Ты знаешь сам, что я, средь наших блат в лесах, Под шумом вечных битв, воспоен на щитах! Война, от юных лет, была моя забава, Мне другом был мой меч, а целью в жизни — слава! Треск копий, звук браней и бранный жар в крови — Вот всё, что ведал я; ах! я не знал любви... Здесь я узнал ее; здесь в первый раз стал страстен; И, царство покорив, рабыне сам подвластен!.. Подвластен!.. Нет, порыв я нежных чувств смирю: Рассудку хладному жар страсти покорю... Слыхал я, что в любви бывают слабы, нежны, — Страшусь сего: нет! пусть все страсти вдруг мятежны В груди моей кипят: мне казнь — любовь одна! Быть может, от небес ниспослана она; От праведных небес, за стон сих стран, в отмщенье. Но тщетно рок послал любовь мне на мученье: Любя, не буду слаб; не покорюсь любви, Я буду лют, жесток и страсть сгашу в крови!..
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Какая ж смертная, предъизбрана судьбою, Могла, о государь, пленить тебя собою?
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Годмила — Вельзена строптивого жена...
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Счастливая из жен! Годмила?
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Так, она! Надменной сей рабы пленен я красотою, Узрев ее, престал считать любовь мечтою... Ее прелестный вид и томный, нежный взгляд Вливал мне тайно в грудь досель безвестный яд; Стыдяся сам себя, тая сердечны стоны, Я с сердцем в брань вступал и клал любви препоны: Но тщетно все!.. Бежал покой и сон от глаз, И образ мне ее мечтался всякий час... А в ночь сию она еще милей казалась: В тоске, в отчаяньи сим боле украшалась; Когда повсюду огнь со треском воспылал, Ты знаешь, скрыться я в лес ближний поспешал, Какое зрелище явилось мне пред очи! Сквозь вихри пламенны, разгнавши мраки ночи, Когда раздался вкруг мечей и копий треск, На небе и в морях разлился зарев блеск: Чрез зыбкий пепл, сквозь дым, сквозь искры, устрашенна, Вспрянув от сна, едва одеждой покровенна Бежит Годмила! — сын к груди ее припал... Ланиты бледные в ней томность умножали, И слезы на очах, сквозь блеск очей, сверкали!.. Не знаю отчего, от блеску ль темноты, Сугубу видел в ней я прелесть красоты? Пылало всё вокруг, и сам горел я в страсти!..
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Теперь свершилось всё, в твоей Годмила власти... Я мыслил, государь, что дух твой возмущен Единым мщением... что замок в пепл сожжен Лишь только гордого Вельзена к усмиренью, И что супруги он.,. Но коль вина хищенью Снедающа тебя к жене сей тайна страсть, Спокойся!.. днесь над ней имеешь полну власть. Ты можешь...
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Так, явил усердье ты не ложно... Приказ исполнил мой поспешно, осторожно, Годмила днесь моя, она в моих руках; Но чем я покажусь теперь в ее глазах? Злодеем, извергом неистовым, ужасным! Который, жертвуя своим порывам страстным, Пренебрегая всё, не зря препон ни в чем, Преграды все низверг пожаром и мечом, — Как, вдруг узря ее средь страха и смущенья, Начну ей изъяснять души своей мученья? И как внезапно ей сказать мне о любви И руку к ней простерть, дымящуся в крови?
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Напрасно ты себя смущаешь сим мечтаньем! Согласно будет всё, монарх! с твоим желаньем. Понравиться тебе — верх счастья для рабы, Царева сердца дар есть первый дар судьбы!
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ты прав, Эдвальд, твои я мысли постигаю; Признаться, в том и сам надежду полагаю, Чтоб пышностью ее, сияньем ослепить, Величия мечтой и златом обольстить. Но, к сердцу путь открыв, готов открыть и к трону; Готов ей на главу взложить мою корону, И, жизни на пути рассыпав ей цветы, Я отклоню от ней все скорби, суеты: По тернам сам идя — пред ней рассею розы... Порфира царская отрет вдовицы слезы... Но если тщетно всё!.. мне мысль сия страшна! Когда упорная и гордая жена Посмеет огорчать царя сопротивленьем!.. О! я не посрамлю себя уничиженьем: Не стану воздыхать, томиться, слезы лить И, цепь любви влача, богиню в смертной чтить... Нет, рабской слабости не буду я причастен, Я царь — она раба; как бог, над ней я властен! Я всем пожертвую за нежность и любовь, Несклонность зря — пролью рабы преступной кровь! За претерпенны мной страданья и мученья Всю лютость истощу неутомима мщенья... Стократ ей грудь пронжу, и, в трепет всем и страх, Сей дерзкой я рабы развею самый прах! — Веди ее сюда.
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Увижу я Годмилу, Прельщу, склоню, смягчу иль ввергну здесь в могилу: Коль не пленит рабы ни скипетр мой, ни трон, То пусть услышу здесь ее смертельный стон! Ее последний вздох мне будет утешеньем: Исчезнет страсть моя с ее уничтоженьем... С ней вместе погребу несчастную любовь; Утехой будет мне: война, мечи и кровь. Но се, она идет! страшусь, чтоб не смягчиться, Мне должно твердостью и лестью воружиться...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): О боже! где я? где? — в местах ужасных сих Темнеет всё... и свет бежит от глаз моих!.. Скорбь грудь мою теснит; увы! я сил лишаюсь... Смерть! смерть идет!.. Я к ней в объятья повергаюсь...
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Сколь много прелестей! какая красота! Полмертвы бледностью покрытые уста, И томна полна грудь, вздымаема волною: Прекрасно всё! — скреплюсь, что сделалось со мною?
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Чудовища!.. куда влечете вы меня?.. Постойте!.. вас молю, скажите мне, где я?.. В вертепе ли убийц?.. Но что? иль изменяют Померкши очи мне?.. Кого они встречают? Тебя ль, о государь! в местах сих зрю в сей час? Невинность гибнуща к тебе возносит глас. Я в страхе не пустой мечтою оболыценна И зрю, что пред царя страны сей приведенна; Супруги, матери услыши скорбный стон! Да будет от врагов щитом ей твой закон!
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Годмила! прекрати стенанья бесполезны! Забудь все горести! твои печали слезны Потщимся в радости мы сладки пременить. Приди! твой царь тебе спокоиться велит.
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Возможно ль мне найти в сем мире спокоенье? Увы! почто не зришь лютейшее мученье, Которое в моей скрывается груди? О государь! зри скорбь, будь справедлив, суди! Могу ль покоем я в час лютый насладиться? Тут бездны... здесь земля готова расступиться... Могу ль и где найти хоть малый мне покой? Безвестье, ужас, страх" смущают разум мой... Ах! кто несчастнее меня быть в свете может, Разлука с милыми сколь люто дух тревожит! Где сын мой?.. где отец? и где драгой супруг?.. Ужель всех благ судьба лишит несчастну вдруг?..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Не сетуй! ты во мне найдешь отца и друга И, может быть, еще счастливейша супруга. С такими прелестьми, с такою красотой, Не властна ли пленить ты смертных всех собой?.. Ты не родилась быть рабыней в мрачной доле; Годмила! ты блистать достойна на престоле; Владыки царств земных за счастье бы почли, Когда б они собой пленить тебя могли. И я, владеющий обширными странами, На троне озарен блестящими честями, Я сам за редкий бы от неба дар почел, Когда б подобную из жен тебе нашел. Ах! нежность к ней моя не знала бы предела! Народом, троном, мной, она бы всем владела.,. Годмила! украшать должна ты трон собой!..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): О троне ль помышлять, гонимой мне судьбой... Но если ощутил к несчастной сожаленье, О государь! разрушь в сей час мое сомненье: Где сын, отец, супруг? — вели мне объявить.
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Страшусь их участью Годмилу огорчить. В сии печальные и горестны минуты Почто мне умножать твои страданья люты? Супруг твой...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Где? где он? о рок! ужель он пал?
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Он ков к погибели страны сей устроял, Презрев монаршие к себе благодеянья, Он явно здесь свершил ужасны злодеянья, Рассеяв мятежи и взволновав народ... Но на злодея гром ниспал уже с высот...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Он мертв!..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Нет, он еще в оковах пребывает И казни от моей десницы ожидает.
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Супруг в оковах мой! о рок! о грозна часть! Великий государь! столь лютую напасть Ты можешь отвратить щедротой лишь твоею.
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Он должен быть забвен супругою своею: Возжегший мятежи и враг державы сей Достоин может ли быть нежности твоей?