xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Нет, зачем ей все знать? Как можно! Помилуй! Стало быть, и про коляску для мадемуазель Клеманс написать, и про все ее магазинные счеты, по которым я платил и еще должен заплатить? Зачем же я ее праведную душу буду грязнить своими признаниями?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да и то правда. Ну, а как насчет жизни-то? Ты решился совсем, окончательно?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Окончательно и бесповоротно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Значит, все оставил?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Все.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И мамзель Клеманс?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Конечно, еще бы!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Давно ли?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Недавно-то недавно, но только уж все кончено. Да ты, кажется, сомневаешься? Так вот тебе доказательство! Видишь? Книг накупил душеспасительных, читаю, стараюсь вникать.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И действует?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да, кроме шуток. Заметно серьезней становлюсь: уж прежнего образа мыслей нет; вижу, братец, вижу, что все это суета. Теперь уж жизнь пойдет другая; я торгую для Ксении Васильевны имение в Крыму, и мы поедем туда с ней вместе.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Когда же ты ждешь Ксению Васильевну?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да, вероятно, завтра, а может быть, и сегодня если поторопится. Экипаж и человека я уже послал. Надо было поехать самому встретить, да мне необходимо быть в театре, хоть на полчаса, хоть только показаться своим. Новая оперетка нынче. Да Ксения, вероятно, завтра приедет, а впрочем, я скоро ворочусь; если что, так ты пришли за мной. Входит Мардарий.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Фирс Лукич Барбарисов.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Проси. Вот он, гусь-то лапчатый! С ним надо осторожней; вероятно, с подсылом от тещи.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Честь имею кланяться! Я к вам по Поручению Евлампии Платоновны.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Извините, мне сейчас нужно ехать.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Я вас не задержу, я на несколько минут. Евлампия Платоновна поручила мне спросить вас, не имеете ли вы каких известий от Ксении Васильевны?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): То есть каких известий? Об ее здоровье, что ли? Так она здорова.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): О здоровье мы знаем; нет ли каких особенных известий?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Особенных никаких.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Евлампия Платоновна получили телеграмму от Ксении Васильевны.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А получила телеграмму, так, значит, получила и известия.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна уведомляет, что она едет сюда.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да, я жду ее.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Евлампия Платоновна интересуется знать, зачем, собственно, Ксения Васильевна приедет.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Представьте, и я тем же интересуюсь, и только что хотел ехать к Евлампии Платоновне спросить у нее, зачем жена моя едет ко мне.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Вы шутите, вы должны знать.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Решительно не знаю... имею некоторые предположения.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): И мы имеем; но ваши, конечно, вернее. Так как же вы полагаете?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): По зрелом размышлении, я полагаю, что жена моя едет за тем же, за чем все домой ездят. Вот и я тоже, куда ни поеду, в театр ли, в клуб ли, всегда домой возвращаюсь. По русской пословице: в гостях хорошо, а дома лучше.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Но Ксения Васильевна очень долго не возвращалась, так что можно было думать...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Думать можно все, что угодно, это никому не запрещается. Здесь климат был вреден для ее здоровья.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): А теперь?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А теперь она настолько поправилась, что может жить и здесь. Извините! Мне пора ехать.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Извините меня, что я вас задержал. Позвольте мне написать у вас две-три строчки Евлампии Платоновне. Я пошлю с кучером, а самому мне заезжать к ней некогда.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Сделайте одолжение! Вот вам и бумага и все, что нужно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович, Виталий Петрович!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Что тебе?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Два слова.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Так поди сюда!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Хитрит. Он знает, это по всему заметно. Тут непременно какая-нибудь штука с его стороны. Не к тещиным ли капиталам подбирается? Надо держать ухо востро. Вот документик-то интересный! Экая прелесть! А вот и еще! Это приобресть не мешает на всякий случай.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): До свиданья!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ничего не прикажете сказать Евлампии Платановне?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Скажите, что почтительнейше целую ее ручки, и больше ничего. Так ты распорядись, как я тебе сказал.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Не много же интересного я могу сообщить Евлампии Платоновне.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да что за нетерпение! Завтра же, вероятно, Евлампия Платоновна узнает от самой Ксении Васильевны, зачем она приехала.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Евлампия Платоновна себя не помнит от радости, что дочь приедет. Зачем бы она ни приехала, ей все равно, только б видеть дочь. У Ксении Васильевны есть сестра Капитолина Васильевна.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Знаю.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Она тоже любит Ксению Васильевну, но благоразумия не теряет. Она находит, что Ксении Васильевне совсем и приезжать не надо.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Это почему же?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да, помилуйте! Она очень больна, мы имеем верные сведения.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Неправда; она сама писала, что здорова.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Из эгоистических целей беспокоить, выписывать почти умирающую женщину!..
Елохов (Не от мира сего, Островский): Про кого вы это? Ничего ведь этого нет.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Мне, конечно, все равно; я посторонний человек; одно обидно, что нигде, решительно нигде на свете не найдешь справедливости.
Елохов (Не от мира сего, Островский): О какой справедливости вы говорите?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да как же! У Евлампии Платоновны две дочери; она должна любить их одинаково. А это на что ж похоже? Для одной готова душу отдать, а другая, как и не дочь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да ведь им назначено приданое равное.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да что такое приданое? У Евлампии Платоновны и кроме приданого большой капитал. Кому он достаться-то должен, да весь, весь, неприкосновенно? Это видимое дело... Ксения Васильевна и замуж-то вышла против воли матери; детей у нее нет, а теперь больна, много ль ей и жить-то? Вы не подумайте... Я только о справедливости...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Матери слепы.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да детям-то от этого не легче. Матери к детям слепы, я это знаю; но надо все-таки уметь разбирать хоть посторонних-то людей. Надо же видеть, что один мотает, распутничает, а другой...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Кто это другой-то?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Все равно, кто бы он ни был. Есть такой человек, который давно любит Капитолину Васильевну и давно принят у них в доме, как родственник.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, понимаю теперь.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Евлампия Платоновна женщина особенная; требования ее огромные: и непоколебимые нравственные правила требуются, и красноречивые рассуждения на нравственные темы... В этом семействе добродетели довольно суровые, старинные: и отречение от удовольствий, и строгое воздержание в пище, постничанье... По настоящему-то времени много ли найдется охотников? Ведь это подвиг! Надо его ценить!
Елохов (Не от мира сего, Островский): А разве не ценят?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ценят-то ценят; нельзя не ценить; а все как-то страшно. Вот любимая дочка явится, глядишь -- в маменькином-то капитале и произойдет брешь порядочная. А ведь разочаровываться-то в надеждах не легко. Ведь приносишь жертвы. Тогда только труд и не тяжел, когда имеешь уверенность, что он будет вознагражден впоследствии. Ведь каждую копейку, даром брошенную, жаль. Порок должен быть наказан.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А добродетель награждена?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да-с. А мы видим противное: награждается-то порок. Может быть, вас удивляет, что я неспокойно говорю об этом предмете? Что ж делать! Я такой человек: несправедливость меня возмущает; я хочу, чтоб каждый получал должное, по своим заслугам.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Кабы вашими устами да мед пить.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): До свиданья!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Честь имею кланяться!
Хиония (Не от мира сего, Островский): Можно войти?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Войдите, Хиония Прокофьевна.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Правда ли, Макар Давыдыч, что барыня приедет?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Правда, Хиония Прокофьевна.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Ох, напрасно, ох, напрасно!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Отчего же напрасно?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Потому как они дама больная, жить в таком городе для них только беспокойство одно. И опять же новые порядки пойдут: с ног собьешься. То не так, другое не так; на больного человека угодить трудно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна не капризна.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Хоша и не капризна, все уж не то, как ежели барин один. Мы уж к ним привыкли, даже всякий взгляд ихний понимаем. Виталий Петрович человек самых благородных правил; они во всякую малость входить не станут; ну, а женское хозяйство совсем другое дело. Виталий Петрович любят, чтобы все было хорошо и в порядке; только ими нужно; а уж до кляузов они не доходят никогда: чтобы, к примеру, каждую копейку усчитывать -- они этого стыда не возьмут, потому что мужчина всегда лучше себя понимает, ничем женщина, и гораздо благороднее. А ежели дама в хозяйство входит, так тут очень много всякого вздору бывает; другие дамы до такой низкости доходят, что говядину дома на своих весах перевешивают. Какой же прислуге интересно, когда о ней на манер как о воре понимают? Прислуге жить без доходу тоже нельзя: одним жалованьем не много составишь. Барин наш это очень хорошо понимает; где прислуга пользуется, там она этим местом дорожит, чтобы как не потерять его, а где есть сумление, так уж в прислуге старания нет, а все больше с неудовольствием да как-нибудь. Берите с малого! Хоть бы огарки. Неужели им счет вести? И так каждая малость. Господам внимания нестоющее, а нам на пользу.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Хиония Прокофьевна, барыня приехали.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Доложите Ксении Васильевне, что я здесь; может быть, она пожелает меня видеть.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Хорошо, доложу-с...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Мардарий, надо Виталия Петровича уведомить. Он в театре.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да уж я послал. Мы знаем, где их искать.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Живой о живом и думает. Вот и экономка, и та сокрушается, что с приездом барыни ей меньше доходу будет, и откровенно объявляет об этом. Виталий Петрович, как понадобились деньги, об жене встосковался, образ жизни переменил. Барбарисов тоже об живом думает, желает тещино состояние все вполне приобресть, безраздельно, чтоб рубля не пропало. Только одна Ксения Васильевна, женщина с большими средствами, с капиталом, о живом не думает, живет как птица, потому что не от мира сего. Ну, понятное дело, люди, которые о живом-то думают, додумались и до ее капитала: "Что, мол, он у нее без призрения находится!" И вот уж на ее капитал два претендента: муж да Барбарисов. Как-то они ее разделят, бедную? Где дело о деньгах идет, там людей не жалеют.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна, здравствуйте! Давненько, давненько не видались.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Здравствуйте, Макар Давыдыч.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Как вас бог милует? Устали?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да, устала. Здоровье попрежнему. Что Виталий Петрович? Как он себя чувствует?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Телесно-то он здоров; пока еще изъяну никакого не заметно; ну, а душевного состояния похвалить нельзя. Сердцем болен. Вы в нем много перемены увидите.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах! Да скажите вы мне, пожалуйста, что тут у вас делается? Вы, вероятно, знаете; он от вас ничего не скрывает.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Я все знаю; но что же мне вам сказать-то? Про что изволите спрашивать?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я так этого боюсь... столько я читала этих ужасов.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ужасов? Ужасов, бог миловал, никаких нет-с.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ну, как? Что вы от меня скрываете! Разве это не ужасы: огласка, следствие, потом этот суд? Адвокаты, прокуроры речи там говорят... всю жизнь человека разбирают, семейство его, образ жизни... ничего не щадят. Да это умереть можно от стыда.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Это действительно, Ксения Васильевна; старые люди говорят: от сумы да от тюрьмы не убережешься. Только нам с Виталием Петровичем до этого еще далеко.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Далеко ли, близко ли, да ведь это непременно будет... Уж ожидание-то одно...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, уж и "непременно"! Этого нельзя сказать-с.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах, да вы говорите, пожалуйста, откровенно! Не мучьте меня! Я знаю, что есть растрата... Большая она?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Вот вы изволите говорить: растрата. Если уж растрата, так большая, конечно, лучше.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да почему же?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Когда большая растрата, так дело короче и хлопот меньше. Коли есть характер, так садись равнодушно на скамью подсудимых и отправляйся, куда тебя определят, а коли нет характера, так пулю в лоб; вот и все-с.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вы меня терзаете.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Какое же терзание? Но понимаю. Мы растрату рассматриваем, так сказать, теоретически, без всякого отношения к личностям. А небольшая растрата, так тут хлопот много: мечется человек, убивается, как бы ее пополнить, чтоб не довести дела до суда; страдает, роковой-то День приближается, а все-таки, глядишь, попадется, как кур во щи. Вот и выходит, что лучше воровать-то большими кушами, покойнее.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вы сказали "роковой день"... Какой же это роковой день?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Первое число. По первым числам обыкновенно бывает свидетельство касс, а то бывают и внезапные ревизии.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да ведь первое число через два дня.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Так точно-с, через два дня.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Хорошо, что я поторопилась. Ну, что ж! Я готова отдать все, чтоб только спасти мужа. Какое же лучшее употребление я могу сделать из своих денег? Да я и постороннему готова...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да-с, вот куда дело пошло! Так успокойтесь! Ничего этого нет, никакой растраты. Дела его по службе в самом лучшем положении, он, вероятно, скоро будет назначен главным управляющим в одном большом предприятии и будет получать огромное жалование.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Так за что же вы меня мучили напрасно?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да зачем же вы спрашивали? Откуда вам в голову пришло, что у вашего мужа растрата?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Мне писали.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Кто?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Письмо было без подписи: "Не доверяйте мужу, берегите себя и свое состояние! Оставьте ваши деньги в руках матери! В городе идет слух, что в том банке, где служит ваш муж, большая растрата. Винят главным образом его".
Елохов (Не от мира сего, Островский): Хорошее письмо! Так жить нельзя, Ксения Васильевна! Или надо совсем разойтись с мужем и утешаться только анонимными письмами, или надо мужу верить и жечь эти письма не читая.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вы сказали, что Виталий Петрович переменился; что же, он похудел?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, не похудел. Худеть ему никакого расчета нет. Он стал серьезнее: глупых романов не читает, а читает книги дельные; глупых картин по стенам не вешает.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да вот и в кабинете обстановка совсем другая; бывало, стыдно войти.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Бросил совсем играть в карты, не ездит в оперетку, то есть ездит редко, а не каждый день. Положим, что он, по своей службе, должен постоянно обращаться в компании тузов, миллионщиков, которые проводят время довольно шумно и не очень нравственно, но он с волками живет, а по-волчьи не воет. Прежде, может быть, тоже выл, но теперь перестал. А главная перемена: влюблен.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Как влюблен, в кого?
Елохов (Не от мира сего, Островский): В вас.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах, какие глупости!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Действительно глупости. Жену довольно любить, а влюбленным быть в нее -- это излишняя роскошь. Но уж, видно, он так создан; ему мало быть мужем, ему хочется быть еще любовником своей жены. Вот посмотрите, он вам каждое утро будет букеты подносить.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Что за пустяки! К чему это!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Я сам видел, как он плакал, когда говорил о вас. Это очень понятно: он всегда вас любил; он видит, что вас стараются разлучить, а что теряешь, то кажется вдвое дороже.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я с вами согласна, но зачем преувеличивать! Любовь слово большое. А то вспомнит про жену, вспомнит, что она добрая женщина, появится у него теплое чувство, а ему сейчас уж представляется, что он влюблен. И себя обманывает и жену. Ведь любовью можно покорить какое угодно сердце... Значит, обманывать не надо, грех. Ведь любовь есть высшее благо, особенно для женщины кроткой.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Не от мира сего.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ведь это цель нашей жизни, венец всех желаний, торжество! Ведь это та неоцененная редкость, которую ищут все женщины, а находят очень немногие. Женщины кроткие, скромные меньше всего имеют надежды на это счастье; но зато они дороже его ценят. Как они благодарны тем мужьям, которые их любят, на какой пьедестал их ставят! Загляните в душу такой женщины! Ведь это храм, где совершается скромное торжество добродетели. Кроткая женщина не столько радуется тому, что ее любят, сколько торжествует, что род людской не совсем пал, что не одна красота, а и скромное, любящее сердце могут найти себе оценку. Это святое, духовное торжество, это ни с чем несравнимая радость победы добра и честной жизни над злом и развратом. Ну, вот и посудите теперь, честно ли обмануть такую женщину?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Женщину не от мира сего.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Вдруг она видит, что тот, кто плакал перед ней, клялся ей в вечной любви, полюбил другую женщину, которая, кроме презрения, ничего не заслуживает. Что у нее в душе-то делается тогда? Вы знаете, как тяжело переносить незаслуженную обиду; ну, так вот такой-то поступок со стороны мужа есть самая горькая, самая тяжелая обида, какую только можно вообразить. Храм разрушен, осквернен, кумир валится с пьедестала в грязь, вера в торжество добра и честности гибнет. Вместо светлой радости какой-то тяжелый, давящий туман застилает душу -- и в этом тумане начинаются мучительные грезы. Поминутно представляется, как он ласкается к этой недостойной женщине, как она отталкивает его, говорит ему: "Поди, у тебя есть жена", как он клянется, что никогда не любил жену, что жены на то и созданы, чтоб их обманывать, что жена надоела ему своей глупой кротостью, своими скучными добродетелями. Со мной уж это было один раз. Я не знаю, как я не умерла тогда. У страстной, энергичной женщины явится ревность, она отомстит или мужу, или сопернице, для оскорбленного чувства найдется выход, а кроткая женщина и на протест не решится; для нее все это так гадко покажется, что она только уйдет в себя, сожмется, завянет... Да, цветок она, цветок... Пригреет его солнцем, он распустится, благоухает, радуется; поднимется буря, подует холодный ветер, он вянет без всякого протеста. Конечно, можно и не умереть от такой обиды, а уж жизнь будет надломлена. Женщина сделается или озлобленной, сухой, придирчивой моралисткой, или завянет, как цветок, и уж другой бури, другого мороза не выдержит, свернется. Да что он, в самом деле, что ли, опять полюбил меня?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что ж, я взятку, что ль, взял с него? С какой стати мне, старой, седой крысе, обманывать вас?
Ксения (Не от мира сего, Островский): А вот он взглянет на меня, такую растрепанную, усталую, так авось разочаруется.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да он вас не за красоту любит. У него только и слов о вашем здоровье, о вашем спокойствии. Он уж приторговал для вас имение в Крыму и хочет устроить свои дела так, чтобы иметь возможность уезжать туда вместе с вами месяца на три, на четыре в год.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Неужели? А я так мечтала об этом; он как будто угадал мои мысли.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Вот и план имения.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Покажите! Прелестно! Недалеко от моря и от Ялты. Все это очень хорошо! Я не ожидала. Но зачем он влюбился в меня? Мы просто будем уважать или, как там говорится, почитать друг друга. А любовь... Нет, я ее боюсь. Я боюсь... что поверю его любви. Мне как-то больно делается, точно притрагиваюсь к больному месту.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Уж это ваше дело. Как хотите, так и размежевывайтесь.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Не нуждается ли он в деньгах?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Едва ли. А, впрочем, как, чай, не нуждаться! Дом без хозяйки, грабят со всех сторон. Вероятно, путается в расчетах; только серьезных затруднений нет. Да вы с ним сами поговорите, только не пугайте его излишней строгостью.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Уж это завтра; нынче я с ним ни о чем не буду говорить.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Вот, кажется, он приехал. Бросился на вашу половину. Он теперь весь дом обегает, будет искать вас. Подите к нему.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Кажется, дело улаживается. Теперь можно и домой отправляться, а завтра что бог даст. Доживем, так увидим.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович просят вас подождать их.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Подождать? Ну, что ж, можно и подождать. Где он?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): В гостиной с барыней разговаривают,
Елохов (Не от мира сего, Островский): Чай, обрадовался, Виталий-то Петрович?
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да как же, помилуйте-с... Столько-то времени не видались... Опять же насчет здоровья сумлевались... Это доведись до всякого, так все одно-с. Мало ли что тут болтали? Прислуга от ихней маменьки ходит. Только, по видимости, все это пустяки.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна просит у тебя извинения; она не выйдет, отдохнуть хочет, устала.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, как она?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Мила необыкновенно; я уж теперь еще больше влюблен. О деле, говорит, завтра: "Утро вечера мудренее". Поцеловала меня... Холодненько немножко, а все-таки любезно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, не вдруг же.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ах, Макар, я теперь совершенно покоен и так счастлив, как еще никогда в жизни не бывал. Это я тебе обязан, ты ее настроил. О чем вы тут с ней толковали?