xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Ну как же! Не мало ты когда что-нибудь понимал. Видишь, осовел совсем; все спит. Теперь вон май месяц — народ в реке купается, а он, точно кот, все на лежанке трется. Не слушай ты его, сват, ни в чем. Нечего его слушать. Делай, как ты сам знаешь. Ведь ты у нас, все знают, какой ты умный; тебя умней никого в городе нет.
Князев (Расточитель, Лесков): Да, дураком не ставили.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да и Марьюшка вчера у меня вечером также была, так то ж говорит: как, говорит, дяденьке Фирсу Григорьичу, говорит, угодно, а надо, говорит, его ограничить. Не так, чтобы вполне, говорит, ограничить, а чтобы он только, говорит, ни до чего бы не доходил; а я бы, говорит, всем распоряжалася.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну разумеется она.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Потому что иначе она его никак с собой к любви не приведет. Видишь, вон он как позавчера без всякого стыда махнул к Маринке, так и теперь до сих пор там... и не бывал к жене. Легко это ей, Маше-то? Да и скажи ж, сват, сделай милость,— скоро ее, Марину-то, вышлют? Ведь неприятно это нам, что она тут живет.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну погоди, вышлют. Надо, чтобы добро-то прежде было в ваших руках, а тогда в ваших руках и правда будет.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Разумеется так! А этот еще упирается.
Мякишев (Расточитель, Лесков): Мне суда страшно.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Какого это суда?
Мякишев (Расточитель, Лесков): Страшного суда господня.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Так, стало быть, суд-то этот над тобою над одним, что ли, будет? Над всеми ведь этот суд будет. Так ведь на то же человеку положена молитва — отмолить можно. Да тебе и отмаливать-то нечего: ты молчи, да и только. Я, мол, что все, то и я; я ничего не знаю. Так тут и греха нет.
Князев (Расточитель, Лесков): Вот видишь, жена-то у тебя какая мозговитая. Ах ты, копье мурзомецкое! Гляди, как она командует.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): У тебя научилась.
Князев (Расточитель, Лесков): Э, девка, уж я и сам-то все позабыл: старо становится и ветхо.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Нет, видно, ты стар-то никогда не будешь. У тебя, у старого-то, все, слышно, идет не по-старому, а по-молодому.
Князев (Расточитель, Лесков): Толкуй. Нет, девушка, того уж нет, что тебе, может, помнится. Третьего дня, вечером, вздумал было на кладбище прогуляться. Приехал, ан уж ворота заперты и сторожей нет. Ах вы, волк вас съешь совсем! Через ограду думал перескочить... Что ж ты думаешь, ведь насилу перелез. Тут-то вот... в хрящах-то жестоко стало... не то, что бывало... Помнишь, Нюра! где нам с тобой большой дороги не было? А-а! Помнишь, что ль?
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Чай ведь не вовсе беспамятная.
Князев (Расточитель, Лесков): Ах ты, беспардонная! Уж я там, по кладбищу-то ходючи, тебя вспоминал, вспоминал, да и счет с памятью забыл. И тут-то Нюша; и вот здесь-то она; и вот тут не без нее... Тпфу ты, грехи наши тяжкие!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Не со мной ты с одной там прогуливался: у тебя стать вешать — до Москвы на столбах по одной не перевешаешь.
Князев (Расточитель, Лесков): Да не про то, глупая! Я говорю, что, тебя вспоминаючи, вспомнишь, какой народ-то был. И промеж вашей сестрой, промеж бабами тогдашними, и то люди были. И строгость была, и мужья, и свекровьи, а у нас все, бывало, свое идет: о полвечерни режешь себе прямо на могилки; а Нюша уж там... Сидит, разбойница, на камушке в кленочках... дожидается... А-а? Ни за что не обманет... А? Помнишь, что ль? Хе-хе-хе-хе! Эх ты; звезда восточная!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да ну тебя совсем! Нашел, про что и вспоминать? Знать, видно, молодые-то уж нонче прочь гонят, так хоть про старое поговорить.
Князев (Расточитель, Лесков): Опять же не про то! Что молодые! Тпфу!.. Козлихи они все нонче, и совки, да неловки. Их самих-то надо еще по всякий час учить... Не то, что вот эта мать-лебедушка: босой ножкой, бывало, выйдет, встретит и проведет и выведет... Ишь, окаянная, и теперь еще пульсы бьются!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): По-оди про-очь!
Князев (Расточитель, Лесков): Глупа, как ступа конопляная, эта женщина, а с большим огнем была. Чуть-чуть, бывало, ей кивни, она уж тут — и время выищет, и случай, и, как звезда, куда положено и катит. Смерть люблю таких женщин за обычай! Вот у Марины обычай совсем другой: это репеек колючий... Ну, да я и этаких тоже люблю. Хуже себе ничего не могу представить, как то, что после моей смерти на земле вино, деньги и красивые бабы останутся!.. Вот так-то рассуждайте, кто как любит! Говорят: «я тебя всем сердцем люблю». По-моему, это ничего не значит. А я вот ... я все чувствую... как только вспомню про Марину... так физические нервы мои болят. Особенно вот тут, вот в самых в пальчиках ноет... Весь болен даже стану; а мне свое здоровье мило... Да уж по этому по одному мне нельзя пожалеть Молчанова... нельзя, никак нельзя... я болен!.. Я не виноват, что это у меня так не проходит!
Мякишев (Расточитель, Лесков): Знаете, я что? Я молчать буду.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Давно б вот так-то лучше.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): С лучком.
Мякишев (Расточитель, Лесков): А, брат, Калина Дмитрич, здравствуй! Как? все ли в своем?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Живу. Благодарю покорно.
Князев (Расточитель, Лесков): Глядите, пожалуйста, этого только и боялся: и этот жук-отшельник выполз. В два года раз на сходку ходит, а нынче явился... Противный человек. Все его любят, а я век целый его терпеть не могу. Но нынче ему подстроено,— спотыкнется.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Хозяевам и Фирс Григорьичу.
Князев (Расточитель, Лесков): Здравствуй и ты, Илья Сергеич! А что, как твоя супружница?
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Благодарю покорно — опасности нет,— свинка у нее сделалась.
Минутка (Расточитель, Лесков): В самой вещи свинка?
Князев (Расточитель, Лесков): Ну... ты опять с своей самой вещью! У русских свинки в горле бывают. Фиалкового меду надо давать.
Варенцов (Расточитель, Лесков): Здоровья всякого.
Князев (Расточитель, Лесков): Спасибо, брат, спасибо. Что это у тебя забор, что ль, новый нынче будут ставить?
Варенцов (Расточитель, Лесков): Нет, старенький пересыпаю, Фирс Григорьич. Что! уж с этими заборами у нас одна беда: без забора скотина все повытравит, а поставь забор — сейчас его народ на топку растащит.
Князев (Расточитель, Лесков): А ты взакрой вели забор-то забирать, не на шипы чтобы сажали доску, а взакрой: доска взакрой сидит плотнее; а сверху скобочку пускай прибьют: так вот оно живет и плотно. А что воришки, так мы с головою на воришек открыли средство: на той неделе голова предложит приговор, чтоб их при первом же наборе всех без очереди сдать. В газетах поместим, чтоб всякий знал и, уж попавшись бы, на общество не плакался. А ты, наш Баян Петрович, будто нездоров?
Канунников (Расточитель, Лесков): Как быть здоровым, Фирс Григорьич, когда всю ночь не спал.
Князев (Расточитель, Лесков): Банчишку, что ли, с головой метали?
Канунников (Расточитель, Лесков): Да нет! Какое там банчишка! Собаки всё проклятые. Вот надоели! То мечутся, то рвут, то воют... тпфу ты совсем, ровно в самом деле перед пропастью какою. Заснул было — надавило. Дай, думаю себе, спрошу, как старые люди учат: к добру или к худу? Спросил — говорит: «к худу». Ну где ж тут спать? А проснулся — опять псы воют.
Князев (Расточитель, Лесков): А ты бы под собой подушку перевернул: они бы и выть перестали. Это у тебя жар в голове, с жару не спится.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): И тут знает, что посоветовать.
Канунников (Расточитель, Лесков): Какое с жару: со страху. На даче был вчера да запоздал: жутко одному; ночь темная, лошадь черная: не знай, на чем и едешь.
Князев (Расточитель, Лесков): А ты б пощупывал.
Канунников (Расточитель, Лесков): Да еще лошадь-то из рабочих, ленивая, ободрать ее, попалась, что не дошлешься ее.
Князев (Расточитель, Лесков): Драться надо было с ней хорошенько, когда ленивая.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ха-ха-ха-ха!
Князев (Расточитель, Лесков): Чего так расхватило?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): С радости, что и с лошадьми уж учишь драться.
Князев (Расточитель, Лесков): А вот и мир весь в сборе.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Теперь можно и батьку убить.
Минутка (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч идет. Все. Тссс!
Канунников (Расточитель, Лесков): Тихий ангел летает.
Князев (Расточитель, Лесков): Нет, не узнал. Ноне говорят: это мировой судья родится.
Канунников (Расточитель, Лесков): А воров страх берет.
Князев (Расточитель, Лесков): Тпфу! слон египетский, как испугал. Ступай, проси сюда скорей голову!
Минутка (Расточитель, Лесков): Они идут-с.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Мое почтение, господа! Марья Парменовна, прошу вас. Все здесь?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Которых надо — все.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): А, и вы, Калина Дмитрич, нынче с нами. Простите, не заметил.
Князев (Расточитель, Лесков): Махонький — не вот-те-на его рассмотришь. Чихнул, так дома чуть-чуть не опрокинул. Вот то-то значит, что безгрешный человек: над ним хоть крыша упади, так он не побоится смерти.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч! Прежде чем я через минуту, как должностное лицо, открою собрание по вашему делу, я, как честный человек, прошу у вас извинения, что полчаса тому назад не мог принять вас. Я вас не мог принять как потому, что я вчера уже рассматривал с бывшими вашими опекунами ваши бумаги и составил себе о вашем деле определенное мнение, так потому, что в то время, когда вы ко мне заехали, у меня была ваша супруга и мы с нею рассуждали о вас. Я нарочно за тем пришел... Тпфу!.. Простите: я затем к вам обращаюсь, чтобы оправдаться перед вами.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Я не знаю, в чем вы так много извиняетесь: и оскорбление невелико, и всякий волен кого хочет принять или не принять в своем доме.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): На то ворота вешают.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Нет, квартального, хоть и вороты есть, а не смеешь не пустить: в Москве купчиху за это новым судом судили.
Князев (Расточитель, Лесков): Дробадон что-то дробадонит... Надо бы ему больничку в губу вдернуть.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Прошу занять место и объявляю вам, что заседание открыто. Мы взяли эту комнату для заседания, потому что присутственная камера Думы тесна для такого большого собрания, в каком, по справедливости, следует судить дело Ивана Максимовича. Впрочем, Дума здесь же, за этою стеною, в доме Пармена Семеныча, и, я надеюсь, никто ничего не будет иметь против того, что мы собрались по сю сторону стены, а не по ту сторону?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Не в этом дело.
Князев (Расточитель, Лесков): Да, он умнее всех сказал: не в этом дело. Пускай дело начинается.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Господа! внимание! Читайте.
Минутка (Расточитель, Лесков): «Душеприказчики покойного коммерции советника, потомственного почетного гражданина и первой гильдии купца, Максима Петровича Молчанова, а впоследствии опекуны и попечители единственного его сына и наследника, Ивана Максимова Молчанова, купцы Фирс Григорьич Князев и Пармен Семенов Мякишев, довели до сведения общества и городского головы, что сказанный купец Иван Максимов Молчанов, с детства своего постоянно отличаясь страстию к расточительству, во время бытности своей в опеке, а потом до двадцати одного года, согласно желанию покойного отца его, под попечительством, был от сей вредной склонности постоянно воздерживаем».
Молчанов (Расточитель, Лесков): Позвольте!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимович, вы будете иметь слово.
Минутка (Расточитель, Лесков): «По достижения же законного совершеннолетия, он, Молчанов, чувствуя сам сию слабость и влечение к рассеянной и беспутной жизни, сам уполномочил бывших опекунов своих Князева и Мякишева доверенностию на управление своим имением, а сам провел три года за границею, для изучения будто бы торгового дела, но сего не исполнил».
Молчанов (Расточитель, Лесков): Чего не исполнил? чего я не исполнил?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимович, вы будете иметь в свое время слово.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да это и есть мое время говорить, когда на меня клевещут. Я изучал фабричное дело и его знаю.
Князев (Расточитель, Лесков): Читай, Минутка.
Минутка (Расточитель, Лесков): «Прибыв же два года тому назад на родину и вступив в управление своим имением, в самое кратчайшее время привел все свои дела и счеты в беспорядок; расходы по фабрикации непомерно увеличил; доходы же привел к существующему ничтожеству и, кроме того, обнаружил во всей своей силе свои прежние склонности к мотовству и расточительству, как то: занимал у разных лиц деньги и выдавал на себя векселя; векселей этих своевременно не оплачивал, а переписывал, увеличивая сумму; затем имеющиеся получения расходовал заранее самым безрассудным образом и претензию в двести тысяч рублей уступил в пользу приютов вместо того, чтобы сею суммою расплатиться с долгами. И, наконец, он сделал безвкладными пайщиками в операциях фабричных ремесленников, дабы вредить прочим фабрикантам; купил дом для посторонней женщины в ущерб благосостояния своей семьи и, наконец, при многих свидетелях, подписавших акт, выразил непременное свое желание расточить все свое имение, лишь бы ничего не досталось его жене и детям. Такой образ действия Ивана Молчанова, несомненно клонящийся к прямому его разорению, вынудил душеприказчиков отца его обратить на сие внимание общества и просить об ограждении его наследственного имущества, составляющего обеспечение семейства, от разорения. Одновременно с сим подано прошение и женою Молчанова, Марьею Парменовною Молчановою, которая, подтверждая общее мнение, что муж ее есть расточитель, просит, в ограждение ее семейства от неминуемо угрожающей нищеты, взять мужа ее за расточительство в опеку».
Молчанов (Расточитель, Лесков): В опеку! Так вот кто первый выговорил это слово!
Князев (Расточитель, Лесков): Кого это ближе всех касается, тот и выговорил это слово!
Варенцов (Расточитель, Лесков): Нам исчужи жаль; а она мать.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Я мать; я должна детей обеспечивать.
Князев (Расточитель, Лесков): Дочитывай.
Минутка (Расточитель, Лесков): «Городской голова, члены сиротского суда и Думы, рассмотрев все это дело, нашли представление купцов Князева и Мякишева, а равно и прошение жены Молчанова заслуживающими внимания и постановили передать это дело на общее обсуждение всего общества и о том, что оно постановит, написать приговор».
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Вот, милостивые государи, предмет нашего сегодняшнего собрания. Иван Максимович и его супруга, голос которой имеет первое место, оба здесь. Купечество в полном сборе, мещане на дворе во всем своем составе и, как слышите, напоминают нам о себе этими воплями.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Как вороны, крови ждут.
Князев (Расточитель, Лесков): Сейчас им стерву выкинут.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч! вам что-то угодно было сказать? Может быть, вы против кого-нибудь что-нибудь имеете?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Я против всех имею.
Князев (Расточитель, Лесков): Никого, спасибо, не обидел.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Здесь всем выгодно, чтобы сделать мне какую-нибудь гадость; но я вас спрошу: по какому праву вы вздумали устроить этот суд? Пять дней тому назад меня никто не признавал ни расточителем, ни мотом, вы сами, господин голова, искали у меня перехватить тысячу рублей, для того чтобы истратить эти деньги на какую-то поездку. Я совсем человек был еще, такой же гражданин, как все здесь присутствующие, как Петр, Иван, Сергей: у меня можно было денег просить, и я мог дать их или не дать, считая вашу нужду не нуждою, а прихотью. И вы и каждый признавали меня в таком праве — и вдруг вы, те же самые, говорите, что я расточитель, и собираетесь отнять у меня вашим мещанским судом человеческие права, права, которые дали мне бог, природа. Где взяли вы такое право?
Князев (Расточитель, Лесков): Минутка, прочитай ему закон.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Закон! Не нужно мне читать закона. Здесь дело не в законе. Ваши заботы не о том, чтобы обстоять закон, чтобы его исполнить, а о том, чтоб беззаконье сделать на законном основании. Таких расточителей, как я, полна Россия. Все люди расточители и все... быть может, более, чем я. Гусар, который без гроша верного дохода землянику ест зимой, по полтиннику за ягодку,— его в опеку; ремесленник, который в один час пропивает недельный заработок,— его в опеку; чиновник, который сто рублей в год жалованья получает, а в сто рублей жене одно платье шьет,— тож в опеку его...
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Этого хоть и в острог, так у места был бы.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Россия Опека Берите всех, всех в опеку... да и себя уж заравно в опеку сдайте. Так пусть и будет в круговую... даже в ландкартах географических, вместо , пусть пишут . Подводя меня под это, вы всех под то ведете и сами под то же лезете.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч, это все умно сказано и прекрасно, да к делу не идет.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Ты дело говори.
Мякишев (Расточитель, Лесков): А ты оправдывайся, Ваня.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да не знаю я, в чем мне оправдываться! Во всем этом деле я дела никакого не вижу. Я вижу только одно беззаконие, взмащивающееся на закон; одну придирку и ничего более. Я не хвалю себя! я молод был, кутил, любил веселую компанию. Что ж делать! знаю сам, что, может быть, полсотни тысяч промотал...
Князев (Расточитель, Лесков): Запиши.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Но это было, да прошло.
Князев (Расточитель, Лесков): А на полсотни тысяч что ведь могло быть сделано-то? Ведь это пяти... да что я говорю: пяти!— десяти, пятнадцати семействам до веку кусок хлеба дать бы можно.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): По три тысячи... Это бедной семье довечный капитал.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Правда, правда. Прокутить полсотни тысяч — это большая низость; но удивляюсь сердоболью вашему о бедных. Все вы такие, как и я. Вот здесь, недалеко ходя, сидят — ну, три, четыре человека, которым случай кинул по миллиону: кто же из вас рвался, чтобы свою гортань или чрево жадное унять и вспомнить неимущих?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Тут дело не о ближних, а о семье, Иван Макcимыч.
Князев (Расточитель, Лесков): Да, о семье.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): расточитель. За семью твою боятся: ведь вон жена что пишет:
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да позвольте мне спросить вас: вы отдаете отчет своим женам?
Несколько голосов (Расточитель, Лесков): Да наши жены что ж понимают?
Канунников (Расточитель, Лесков): Наших баб с постелей вставать и то петухи учат.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Ребят рожать им да рядиться — вот их рукомесло.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Так что ж моя-то жена? Особенное она что-нибудь, что ли? Воспитали ее, что ли, как-нибудь особенно, что при ней муж ничего не должен значить? Учили ее, что ли, чему-нибудь полезному?
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да чему полезному учить-то? Нешто в ученье польза-то бывает? У ученых денег-то меньше нашего.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): У нас то полезно, что в рот полезло.
Канунников (Расточитель, Лесков): Чего их учить-то, когда с ними и с неучеными не справишься! Хвосты в семь аршин пораспущают и ходят, как снофиды.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Что ж, это только значит, что наша женщина в постоянном угнетении.
Молчанов (Расточитель, Лесков): В угнетении! Гм! и вот она, угнетенная, пришла сюда судить пред всеми мужа! Она сидит здесь, с судьями моими, а я, которому она у алтаря господнего клялась быть мне подругою... нет... более того: господином, строителем семьи признавать меня... она мой обвинитель здесь; она сидит в почетном месте за то, что посмеялась над клятвой... Она, которой я перстом не тронул, которой сроду словом не обидел, сидит здесь с вами и судит мужа таким судом, каким еще Шемяка не судил, каким не дай бог Каину судиться; а я один стою, мне даже места нет; скамейки у коровницы не заняли, чтоб посадить меня по крайней мере!
Мякишев (Расточитель, Лесков): Сядь, Ваня, сядь, бесчастный!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Ну вот тебе и стул — садись.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Благодарю. Не надо.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Вот ты ведь и всегда такой. Ведь вот при всех теперь оно и видно: какой ты? То жаловался, места ему нет, а подали стул — и не надо. Ну, вот сюда иди, когда не хочешь там садиться. Иди же, что ль? Ведь кланяться не буду.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нам с вами вместе больше не жить и не сидеть.
Князев (Расточитель, Лесков): Кто нынче с женами из образованных людей живет!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Так что ж, тебе с чужою, стало быть, показано теперь уж жить? Стало, чужая лучше?
Князев (Расточитель, Лесков): А как же не лучше? в чужую жену черт меду ложку кладет.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Нет, ты когда женился, так живи. А не хочешь, так заставят.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Есть же правило, чтоб жен к мужьям отправлять, если требуют,— так теперь новый суд, не беспокойся, и на мужей закон выдаст. И вас приводить будут.
Князев (Расточитель, Лесков): Будут, сватья, будут. А ты, не так ты на это дело, друг Иван Максимыч, смотришь. Я, долго твои умные речи слушавши, вот что тебе скажу: строитель-то семьи ты строитель, а тебе жены чуждаться нечего, да и по нашему, по русскому закону невозможно. Ты сам ведь вспомянул сегодня, что вы с нею в церкви венчаны; а мы не немцы: у нас разводов нет. Она здесь просит на тебя! Да что ж такое? Мало ль жен, которые просили на мужей, не только что в обществе, а и у квартальных на мужей жаловались, да ведь не расстаются же с ними со всеми мужья — живут.
Канунников (Расточитель, Лесков): А у мещан и у мужиков так еще и розгами мужа на сходке по жениной жалобе отжарют, а всё опять живут. Домой придут, он ее пощелкает... У нас на этот счет просто.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Куда поденешься! закон свой надо соблюдать.
Варенцов (Расточитель, Лесков): И воют, да живут.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Иван Николаич, позвольте вас спросить, для чего я позван сюда перед обществом? За расточительность какую-то вы собрались судить меня, так прикажите про расточительность и говорить, а не про то... что здесь говорится.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Иван Максимыч, ведь мы еще не парламент, нам парламентские формы чужды. Мы народ.
Князев (Расточитель, Лесков): Мы простецы, так по-простому и рассуждаем, а по-ученому, по-заграничному не умеем и не поймем, пожалуй.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Быть может, в этом есть связь во всем...
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да как же не связно! Теперь уж заодно в одно время его судить и за расточительность и за нелюбовь.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): За нелюбовь, Анна Семеновна, нельзя судить.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): А отчего ж нельзя?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Нет оснований нравственных; закона нет.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): А разве всё по закону судят? Нет закона — по писанию судить можно.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну полно, сватья, врать. А я опять тебе, Иван Максимыч, решаюсь доложить. Может, ты и вправду честный человек...
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да в этом, я думаю, и сомневаться невозможно.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну да. Честный человек у нас, говорят, одну жену обманывает: так уж, стало быть, и потому ты честный. А вот ты говоришь, что такое в твоей жене особенного. Я тебе расскажу это. Ты вспомянул, что там вам было в церкви пето, а песни-то эти, должно, не всегда памятовал. Пять лет ты, женатым бывши, по Венам да по Парижам разъезжал — много ты о ней там вспомнил? А ведь она здесь, как пташка, взаперти сидела; детей твоих глядела, а суперантов, как другие прочие, не заводила. Имени-то твоего, беспутная ты голова, она ведь не замарала, хоша... стоил бы ты, может, того, и очень бы стоил.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вы за собой бы лучше посмотрели, Фирс Григорьич.
Князев (Расточитель, Лесков): Я не бросал жены; домов любовницам не покупал.
Молчанов (Расточитель, Лесков): А с заднего крыльца через садовую калитку всю слободу к себе переводили.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Тсс! Господа! господа!.. Иван Максимыч, ведь мы не на площади.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Не позволяйте оскорблять меня. Против жару и камень треснет.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Во всяком случае, Иван Максимыч, на оскорбленья можно жаловаться после; а домашними делами считаться здесь не место.