xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Сержант (Тресотиниус, Сумароков): Для того часто едакие говорю слова, что часто едакие с нами истории бывают.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Не о том дело. Послушай, Кимар, госпожа твоя меня не любит; можешь ли ты мне сделать услугу и ей меня рекомендовать? А я тебя в роте своей сделаю капралом.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Не только в капралы, я генералом быть не хочу; как с меня на баталии схватят голову, так ты мне другой не наставишь.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Как ты военным будешь человеком, так ты тогда другое заговоришь.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Благодарствую за капральство, а я еще пожить хочу.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Хотя тебя на баталии убьют, но имя твое век в истории останется, и будешь в истории жить вечно.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Я лучше лет тридцать поживу еще на свете, нежели вечно в истории. Какие у жителей в истории забавы, я не ведаю, а как весело жить на свете, то у меня наизусть.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Получишь хорошую эпитафию, напишут: "Здесь лежит Кимар, который на войне убит и погребен со славою".
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): На что мне тогда слава, когда меня не будет; по мне хоть трава не расти.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Кто здесь имеется господин Оронт?
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Оронта здесь нет, а я его брат, ежели ты какое имеешь до него дело, то говори со мною.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Я его благородию вчера сочинил договор.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Подай. Я едаких вздоров не читаю.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Однакожде, господин офицер, я слышал, что у вашего благородия из вотчин приехали.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): А тебе что до того дела?
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Я слышал, что и запасу к вашей милости понавезли.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Я все то денщикам своим в провиянт роздал.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Не имеется ли и для нашего брата у вашего милосердия в остатках. А у меня жена родила, так также и нас посещают патроны.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Когда вы рождаетесь, так радоваться нечему.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Я это заявлю, господин мой, и буду на вас бить челом; так ты мне заплатишь бесчестье.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Сержант, арестуй.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Как? Арестовать? Приказного служителя? Нас и в приказах не арестуют, и весь нам штраф только в том, что нас на цепь сажают. А ты это в противность делаешь.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Вот право офицерское.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Это хоть и не так остро, однако иногда колет сильнее и шпаги. Я этому дому при времени заслужу. Чаю, что Оронт тебе скажет когда-нибудь спасибо.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Пускай его идет; как с едаким человеком свяжешься, так не скоро можно развязаться.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Отдай это господину Оронту и скажи ему о храбрости моей, которую ты теперь сам видел. Я мужеством своим от шуму и от споров и от взятков освободил; подпал под критику риторов и стихотворцев и под челобитье подьячих.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Я имею намерение на вас жениться; будете ль вы на это согласны?
Клариса (Тресотиниус, Сумароков): Вы без дальных околичностей любовь свою кратчайшими словами объявляете.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Я мнил, что я рожден к единой только брани, Карать противников и налагати дани; Но бог любви тобой ту ярость умягчил, Твой взор меня вздыхать и в славе научил.
Клариса (Тресотиниус, Сумароков): Что до вашего объявления касается, так я его не приемлю. А что надлежит до стихов, которые вы сказали, так я очень удивляюсь, что вы их не запамятовали: люди вашего сложения больше в воинских упражняются мыслях.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Я очень сожалею, что ты по молодости своей авантажей своих не знаешь и отметаешь то, что бы другая твоя сестра с радостью исполнила. Что славнее быть может, как быть преславного солдата женою, который был с лишком во сто кампаниях и который превозшел всех героев, даром что многие из них на триумфальных ездили колесницах.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Я сватаюсь на дочери твоей, а она, что мне весьма удивительно, желанию моему супротивляется.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Послушай, братец, у нее жених уж есть.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Как? Братец? Я братец тебе? Или ты то позабыл, что я капитан?
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): До кого мне нет дела, так нет; хотя б ты генерал был. Я человек старый и комплиментов ваших не знаю, а дочь свою выдам я за Тресотиниуса, которого ты в моем доме обидел. Вот здесь друг его, который за честь его вступится: Тресотиниус это на него положил, а он против тебя сочиняет сатиры.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): У меня на него вот сатира. Знаю я, как едаких сатириков усмиряют.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Побойся бога и помни, что кровь человеческую проливать грешно.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): В нем человеческой крови нет, в нем кровь сирская и халдейская. Я его в первой видел раз, однако каков его чин, таков его и поступок мне показался. Прямой титулярный неведомых нам языков учитель.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Пойдем, Клариса, нам нет до этого дела, как они себе хотят; здесь есть кому за Тресотиниуса вступиться.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Государь мой, знаешь ли ты, что господин Тресотиниус не только человек ученый, но и честный?
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Мне ни до наук его, ни до честности нет дела.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Что он человек честный, против этого мы не спорим, а чтоб он был человек ученый, этого об нем кроме господина Оронта никто не думает.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Не твое дело. Знаешь ли ты, что я ему друг и что у меня шпага остра.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Что ты ему друг, то может статься, а чтоб шпага твоя остра была, то мне весьма сумнительно.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Знать, что эта акция-та все прочие, которыми вы прославились, превосходит.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Сержант, не ранен ли я? Сержант, жив ли я еще? Храбрый генерал, пощади меня, я смерти не боюсь, того только ужасаюсь, что осиротеют дети, а они и так полусироты, матери не имеют.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Обещаешься ли, чтоб тебе в дом сюды никогда не ходить?
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Не только в дом, ни мимо.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Ты башню кулаком проломил и одним взмахом сто голов ссек...
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Подлинно так было, да в те поры я еще молод был, а ныне уж устарел.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): С таким договором, чтоб тебе сюды не ходить и Тресотиниуса нигде не трогать, я тебе дарую живот.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Прехрабрый Геркулес, все, что ты ни прикажешь, я исполнять буду.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Как тебя Тресотиниус бранить ни станет, хоть в стихах, хоть в прозе, тебе ему ни шпагой, ни палкой не отомщать.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Ничем.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): А помелом или кочергой можно?
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Клянись.
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Клянусь рыцарством своим и всеми славными своими делами, что хотя Тресотиниус три стопы против меня бумаги вымарает, что храброе свое сердце буду против него держать в узде и в шляпе мимо двора его не пройду...
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): А в шапке можно?
Брамарбас (Тресотиниус, Сумароков): Ни в парике.
Ераст (Тресотиниус, Сумароков): Дарую тебе живот. Скажи все это, Кимар, господину Оронту, а я пойду и сообщу об этом другу своему, Тресотиниусу.
Кимар (Тресотиниус, Сумароков): Много едаких рыцарей на свете есть, которые на словах с Бовою Королевичем равны, а как придет к делу, так мы и паши.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Ты знаешь, Кимар, что сегодня быть сговору. Сходи по подьячего, чтоб он свадебный договор принес, который я ему написать приказал. А вот наш и жених, а вот и подьячий.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Покажи мне, как ты написал, не ошибся ль ты в чем.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Исправно, благодетель мой, исправно.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Покажи.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Вас уж не переучишь, вы таки и не стараетесь, чтоб вам знать орфографию, то есть правописание. Однако пускай уж так будет, только в заглавии поправь. Запись -- тут поставь зело.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Благодетель мой, у нас зела в приказах не пишут; ныне зела и в письменных азбуках нет.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Я хочу, и действительно хочу, чтоб стояло зело, а не земля.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Да я зела и написать не умею.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Поскреби, я тебе напишу. Такие это люди, что ничего доброго перенять не могут.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Вот та ж запись, да лучше стала. Что ты написал, ежели господин Оронт, паче чаяния, в слове не устоит.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Я написал: "и ему будет стыдно".
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Нет, я этим не доволен, мне надобна неустойка.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Я и неустойку написать готов, для того, что я намерения своего не переменю.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Мне еще и того мало; надобны свидетели, я для того господина Бобембиуса и господина Ксаксоксимениуса сюды просил, чтоб они нашу запись засвидетельствовали.
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): У меня другая запись заготовлена, в которой и неустойка написана; неустойка в ней имеется в такой силе, что ежели господин Оронт в слове своем не устоит, то все его движимое и недвижимое имение отдать вам бесповоротно. Да как знал я, что и зело, а не землю в заглавие написал.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Покажи. . Хорошо, вижу, вижу, хорошо, и смотреть нечего, и все написано по орфографии. Видно, что в тебе путь есть. Достоин ты секретарем быть.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Я тотчас подпишу.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Господин Бобембиус.
Бобембиус (Тресотиниус, Сумароков): Я свидетельствовать прежде не буду, покамест ты не признаешься, что треножное твердо правильнее одноножного.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Я лучше умру, нежели едакое неправедное и поносительное против одноножного тверда выговорю слово.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Господин Бобембиус, пожалуй для меня, не требуй этого от него. Вы спор в другое время иметь можете; пожалуй, для старости моей одолжите тем меня.
Бобембиус (Тресотиниус, Сумароков): Помните ж вы такие мои к вам услуги. Едакого снисхождения, какое я к вам имею, я и в древности не нахожу: смертную для вас презираю обиду. .
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): А ваше высокомудрие.
Ксаксоксимениус (Тресотиниус, Сумароков): Подаждь ми перо, и абие положу знамение преславного моего имени, его же не всяк язык изрещи может. .
Подьячий (Тресотиниус, Сумароков): Теперь надобно эту запись зану-мерить.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Слава богу! дела наша сделана.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Теперь я тебе терпеть больше не буду уже, когда ты что скажешь против грамматики; теперь уж ты в моих руках. "Дела наша сделана" -- это неправильно; надобно говорить: "Дело наше сделано". "Дело" есть роду среднего, а не женского, а ты изжил век свой, а еще говорить не научился.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Ах! согрешил я, что я это сделал, ничего не видя; уж он мною ругаться стал.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Еще и бит будешь, ежели правильно говорить не научишься.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Ах! Погиб я!
Клариса (Тресотиниус, Сумароков): Батюшка, отпустите мне винность мою, что вы меня обмануть себя принудили; вот мой жених, и его имя в записи написано, а не Тресотиниусово. Не жалуйте мне никакого приданого, хотя и наследства лишите, только простите мне мою вину и не разлучайте меня с тем, кто женится на мне не для богатства, да только для того, что он мил мне, а я ему мила.
Дорант (Тресотиниус, Сумароков): Я только той милости желаю, чтоб за мною дочь ваша была, а хотя вы приданого за нею и не пожалуете, я вас всегда как отца своего почитать буду.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Не во сне ли я это вижу?
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Ах! приказная душа, погубила ты меня.
Оронт (Тресотиниус, Сумароков): Я тебе, Клариса, даю благословение и половину своего имения, а как умру, то и все твое будет. А тобою я, дорогой зять, доволен. Вот, Тресотиниус, напрасно ты мне до времени грозить стал.
Тресотиниус (Тресотиниус, Сумароков): Я против вас наделаю сатир полтораста. А ты, Бобембиус, хоть радуйся несчастью моему, только ведай, что с тем умру, что одноножное твердо треножного правильнее.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Сюда, Эхион, налево! Здесь Вчера я выломал камень, Выломал, но не весь, Он был опутан корнями. До ночи я не управился — стар! Холодно было и сыро, С единорогом лягался кентавр, Блеяли в чаще сатиры. А ты всё силён, драконий зуб, Силён, как прежде, счастливый. С тобою донесу я упрямый уступ В наши юные Фивы. Где же Агава?
Эхион (Актеон, Гумилёв): Жена?
Кадм (Актеон, Гумилёв): Да.
Эхион (Актеон, Гумилёв): Чёрные руки ломает дриадам.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Рубит деревья?
Эхион (Актеон, Гумилёв): Рубит.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Для храма?
Эхион (Актеон, Гумилёв): Для храма.
Кадм (Актеон, Гумилёв): А храм кому, мой старый дракон?
Эхион (Актеон, Гумилёв): Тебе, господин.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Нет.
Эхион (Актеон, Гумилёв): Ну, так не знаю.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Нам не выломать камня.
Эхион (Актеон, Гумилёв): Выломать… с песней.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Отдай мне глыбу, земля! земля! Я взнесу её к небу, земля! земля! И она будет в храме, земля! земля! Бога чествовать с нами, земля! земля! Я сказал, ты исполни, слышишь, земля? Иль испробуешь молний Зевса, земля! Туша проклятая, кит глухой, Баба упрямая, ты не хочешь земля?
Эхион (Актеон, Гумилёв): Белая кровь дракона, чёрное тело. Господин приказал приняться за дело. Зубы дракона, нас было много, Мы дрались долго, и убито много, Живые — люди, мёртвые — камни. Мы больше не будем драться. Земля, помоги мне Приподнять брата.
Агава (Актеон, Гумилёв): Здрасте, мужчины.
Эхион (Актеон, Гумилёв): Здравствуй, жена.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Женщина, здравствуй.
Агава (Актеон, Гумилёв): Где же Мальчики? Актеон part="I"Или Пентей?
Кадм (Актеон, Гумилёв): Их нет.
Агава (Актеон, Гумилёв): Всё те же. Значит, на рынке Пентей Дуракам диктует законы. Значит, гоняют зверей В долине псы Актеона. А вам, старикам — ничего, Как только ломать эту гору! Для вас дороже всего Ещё непостроенный город.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Ты, женщина, нас не поймёшь.
Агава (Актеон, Гумилёв): Может быть! Но только и я целый день как в угаре. Чтоб мальчикам было где время убить, Построила я лупанарий.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Сюда, товарищи, за этой чащей Звучат людские голоса, Они врываются всё чаще, чаще В тёмно-дремучие мои леса. О, я непрошенным носы отрежу, Чтоб не распугивали дичь. Скорей, товарищи, хватай… Я брежу. Отец, простишь мне мой дерзкий клич?
Кадм (Актеон, Гумилёв): Как, ты, Актеон? Но сегодня тебя я Поставил следить за прокладкой канала, А ты всё оставил, медведя гоняя. Рабов разбежалось, должно быть, не мало.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Отец, я виновен.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Ну, полно, к работе! Болтать будем после мы. Этот камень — На площадь Судилища вы снесёте, Даже вашими белыми руками.
Актеон (Актеон, Гумилёв): О, боги, он грязен!
Эхион (Актеон, Гумилёв): Лягушка грязнее!
Актеон (Актеон, Гумилёв): И как он тяжёл!
Агава (Актеон, Гумилёв): Мог бы быть тяжелее.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Отец?
Кадм (Актеон, Гумилёв): Замолчи, он для храма. Я вижу, как встанет он гордо и прямо.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Нет, я его не понесу. Довольно, лопнуло терпенье. Я для охоты здесь в лесу, Не перетаскивать каменья.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Не хочешь?
Актеон (Актеон, Гумилёв): Нет.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Так будь счастлив, Как травы, может быть как звери. Но дух твой не создан по образу Фив, Семибашенных, белых, будущих Фив, И к богам тебе заперты двери!
Эхион (Актеон, Гумилёв): Дитя, я многого не понимаю, Но слушай, когда говорит господин… А я тебе рыжего львёнка поймаю В пещере, которую знаю один.
Агава (Актеон, Гумилёв): Скорее, ведь камень совсем не тяжёлый, Его бы, пожалуй, одна я снесла. Тащи его в город… а город весёлый, Сирийских танцовщиц я там припасла.
Кадм (Актеон, Гумилёв): Берись!
Эхион (Актеон, Гумилёв): Берусь.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Отец, прости, Мне грустно, что такой ты сирый, Но руки должен я блюсти Для лука, девушек и лиры. И разве надобен богам, В их радостях разнообразных, Тобою выстроенный храм Из плит уродливых и грязных?! За тёмной тучею Зевес Блаженство вечное находит. И громы, падая с небес, На небо никогда не всходят. Золотокудрый Аполлон Блестит, великолепно-юный, Но им не плуг изобретён, А звонко-плачущие струны. А Геба розовая, Пан, А синеглазая Паллада, Они не любят наших стран, И ничего им здесь не надо. А если надо, то — родник, Лепечущий темно и странно, Павлина — Гебе, и тростник, Чтоб флейту вырезать — для Пана. Поверь, их знает только тот, Кто знает лес, лучей отливы, И бог вовеки не сойдёт В твои безрадостные Фивы.
Первый юноша (Актеон, Гумилёв): Вот здорово.
Второй юноша (Актеон, Гумилёв): Им так и надо.
Третий юноша (Актеон, Гумилёв): Какой ты умный, Актеон! Так говорить — одна отрада. Как жаль, что я не обучён.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Идите, товарищи, в этот вечер Мне хочется быть одному. Мы славно охотились; до новой встречи! Постойте, я вас обниму.
Первый юноша (Актеон, Гумилёв): Спать завалюсь.
Второй юноша (Актеон, Гумилёв): Напьюсь.
Третий юноша (Актеон, Гумилёв): Вот ловко: И спать и пить — равно уныло. Агава, старая чертовка, Здесь про танцовщиц говорила.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Идите же. Как хорошо вокруг! Так синевато-бледен тёплый воздух, Так чудно-неожидан каждый звук, Как будто он рождается на звёздах. Луна стоит безмолвно в вышине, Исполнена девической тревоги, И в голубой полощутся волне Серебряные, маленькие ноги. Я вижу чуть открытый красный рот, Мученье наше и отраду нашу, И розовые груди… А живот Похож на опрокинутую чашу. Ни облачка… Она совсем одна И кажется такою беззащитной, Что отрок пробуждается от сна, Неопытный ещё, но любопытный. Я лягу здесь, под этот мудрый вяз, Ведь хоть молчит, но знает он о многом. Я буду спать, не закрывая глаз, И, может быть, проснусь на утро богом.
Голоса охотниц (Актеон, Гумилёв): Аллали. Аллали. Кто вдали? Это лань Аллали. Аллали. Стрелой повали, На горло стань. Аллали. Аллали. Псы повели, Бежит, бежит… …Теперь лежит, Аллали, В пыли.
Крокале (Актеон, Гумилёв): Кто всех усталей?
Ранис (Актеон, Гумилёв): Хиале.
Хиале (Актеон, Гумилёв): А косы у кого расплелись?
Крокале (Актеон, Гумилёв): У Ранис.
Ранис (Актеон, Гумилёв): Ну да, но я первой увидела лань.
Хиале (Актеон, Гумилёв): А я повернула её у платана, О, если б не я, то она…
Крокале (Актеон, Гумилёв): Перестань! Открыла, настигла, убила Диана.
Диана (Актеон, Гумилёв): Время нам ноги омыть, расстегните ремни у сандалий, Сбросьте лёгкую ткань с ваших измученных плеч. Всех ты искусней, Ранис; распусти мне, пожалуйста, косы, Простоволосой, как ты, в чистый войду я ручей.
Ранис (Актеон, Гумилёв): Я встретила Ио. Бедняжка! Бежит, а оса над ней.
Крокале (Актеон, Гумилёв): Быть Зевсом любимой — тяжко.
Хиале (Актеон, Гумилёв): А Марсом — ещё тяжелей.
Ранис (Актеон, Гумилёв): Как, Марс тебя любит?
Хиале (Актеон, Гумилёв): В трущобы За мной он зашёл далеко.
Ранис и Крокале (Актеон, Гумилёв): Настиг?
Хиале (Актеон, Гумилёв): Нет, конечно.
Крокале (Актеон, Гумилёв): Ещё бы, Сознаться всем не легко.
Актеон (Актеон, Гумилёв): Я знал, что она придёт, Я знал, что я тоже бог, И мне лишь губ этих мёд, Иного я пить не мог. И мне снега этих рук, Алмазы светлых очей, И мне этот сладкий звук Её неспешных речей. Отец мой не смертный… Мать, Наверно любил Зевес И сыну решил он дать Женой усладу небес. Большие звёзды горят, Земная печаль — как дым, Я знаю, я стал крылат, Мой лук, он стал золотым.
Крокале (Актеон, Гумилёв): Подруги, человек!
Ранис (Актеон, Гумилёв): Скорей, Стеною станем вкруг богини И бедной наготой своей Прикроем вечные святыни.
Крокале (Актеон, Гумилёв): Дерзкий!
Хиале (Актеон, Гумилёв): Я изнемогаю, От стыда горя… Кто это?
Ранис (Актеон, Гумилёв): Его я знаю, Кадма сын, царя.
Диана (Актеон, Гумилёв): Нет, ты ошиблась, Ранис, то не сын благородного Кадма, Смертный не может зреть светлой моей наготы. Будь, чем ты должен быть! Успокойтесь, смотрите, подруги, Это — добыча стрелы, это — пугливый олень,
Актеон (Актеон, Гумилёв): Кажется, здесь были люди. А какая вкусная трава, Какая холодная вода, Мне хочется здесь пастись. Но что я говорю? Я человек, я Актеон… Нет, я олень, только олень, Иль это сонные чары?
Первый (Актеон, Гумилёв): Ты помнишь пламенные губы, Перед тобой они, гляди, Прильни, целуй, кусай их грубо…
Актеон (Актеон, Гумилёв): О, пощади, о, пощади!
Второй (Актеон, Гумилёв): Ты помнишь грудь, как плод созрелый, Перед тобой она, гляди, Сожми её рукою смелой…
Третий (Актеон, Гумилёв): Ты помнишь ослабевший пояс, Перед тобою он, гляди, Сорви его, не беспокоясь…
Все трое (Актеон, Гумилёв): Беги, сок жил твоих отравлен, Но ты склоняешься, дрожишь, Ты нашей воле предоставлен И никуда не убежишь.
Агава (Актеон, Гумилёв): Сыночек, сыночек, иди с нами, В доме тепло, а здесь сыро. А сыночек-то в шерсти и с рогами, Хуже самого последнего сатира.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Помилуй, батюшка Преслеп Трифонович! Затеваешь ты нынче сговор, ведь ты девку-то уморишь; разве она не дочь тебе? Неужели кроме дьячка Кутейкина нельзя сыскать ей жениха? Да ты же сам слово дал Неоха Тарасьевича сыну… Он поехал ненадолго и сего дни сюда будет.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Какая нужда, что будет. Я ему откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Да ведь они купцы не последние.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Последние ли, первые ли, только откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Да хорошее ли дело не держать слова.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Хорошее ли, не хорошее ли, только откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Бестолковый торопченин! Они друг друга полюбили. А Параша этого дьячка видеть боится, да и Пимен Неохыч не стерпит твоего отказу.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Стерпит ли, не стерпит ли, только откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Откажу да откажу; наладил, как сорока Якова… Параша и так горюет: она умрёт с тоски.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Умрёт ли, не умрёт ли, только откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Так не откажешь.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Вот откажу.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Не бывать по-твоему.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Вот будет.
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): А вот не будет…
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Соломонида! Не кочевряжься, а то я вмиг и виски остучу…
Параша (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Батюшка!
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Что? Драться?.. Нет, муженёк, погоди; я тебе прежде всю бороду выщиплю, нежели ты меня щелчком тронешь.
Параша (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Матушка!
Жена (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Когда тебе мил этот долгополый Кутейкин, так повесь его себе на шею да и целуйся с ним! Ты бы ещё радовался, отец добрый, что за дочь сватается такой достойный жених.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Кто? Этот щелкопёр, бусурман, который пьёт табак да волосы корчит? Параше за ним не бывать. Ты, проклятая, отдала её в Питер учиться, не бывать бы ей там, кабы меня бывший мой хозяин не услал в Сибирь на Кяхту… Да зачем ты её туда отдала? Там она научилась болтать по-французски, а я этой тарабарщины не люблю. Нашим девкам и грамота-то не годится; она мастачка лебезить кружева да петь заунывно— это на кой чёрт? Да к тому ж ещё она смыслит и полюбить. А ты, мать, потакаешь: она стала бусурманка, да и хочет за бусурмана же. Нет, друг мой! Выдь-ка за благочестивого человека… Он самый христианин; и его в школах-то учили, да вот в ком искра-то божия есть: как дошёл до какой-то риторики, а по-нашему ереси, так и упёрся: не хочу да не хочу. Что сделали? Лих отпустили: за то-то самое и взял его к себе в село Тарас Федулович Скотинин и, слышь ты, любит его без памяти. О этот самый состоятельный человек! Он тебя, Парасковьюшка, опять обратит в христианскую веру.
Параша (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Я никогда её не покидала.
Преслеп (Сговор Кутейкина, Плавильщиков): Что? И ты со мной заспорила, а знаешь ли пословицу: которая овца умнее отца, тое волк съест… Слышала ль?