xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Жадов (Доходное место, Островский): Уж как я буду трудиться, тетушка! Большего, вероятно, жена от меня не потребует. А если и случится даже некоторое время перенести нужду, так, вероятно, Полина, из любви ко мне, не покажет и виду неудовольствия. Но, во всяком случае, как бы жизнь ни была горька, я не уступлю даже миллионной доли тех убеждений, которыми я обязан воспитанию.
Вышневская (Доходное место, Островский): За вас-то можно поручиться; но ваша жена... молодая женщина! Ей трудно будет перенести какой бы то ни было недостаток. У нас очень дурно воспитывают девушек. Вы, молодые люди, представляете нас ангелами, а поверьте, Василий Николаич, что мы хуже мужчин. Мы корыстнее, пристрастнее. Что делать! нужно признаться: в нас чувства чести и строгой справедливости гораздо меньше. Что еще в нас нехорошо, так это -- недостаток деликатности. Женщина способна упрекнуть, что редкий развитой мужчина позволит себе. Самые обидные колкости нередки между короткими приятельницами. Иногда глупый попрек женщины тяжелее всякой обиды.
Жадов (Доходное место, Островский): Это правда. Но я сам буду ее воспитывать. Она еще совсем ребенок, из нее еще можно сделать все. Только надобно ее поскорей вырвать из семейства, пока не успели ее испортить пошлым воспитанием. А как сделают ее барышней, в полном смысле этого слова, тогда уж поздно.
Вышневская (Доходное место, Островский): Не смею сомневаться и не хочу вас разочаровывать. Было бы неблагородно с моей стороны охлаждать вас на первых порах. Давайте больше воли вашему сердцу, пока оно еще не зачерствело. Не бойтесь бедности. Бог вас благословит. Поверьте, что никто так не пожелает вам счастья, как я.
Жадов (Доходное место, Островский): Я всегда был в этом уверен, тетушка.
Вышневская (Доходное место, Островский): Одно меня беспокоит: ваша нетерпимость. Вы постоянно наживаете себе врагов.
Жадов (Доходное место, Островский): Да, мне все говорят, что я нетерпим, что от этого я много теряю. Да разве нетерпимость недостаток? Разве лучше равнодушно смотреть на Юсовых, Белогубовых и на все мерзости, которые постоянно кругом тебя делаются? От равнодушия недалеко до порока. Кому порок не гадок, тот сам понемногу втянется.
Вышневская (Доходное место, Островский): Я не называю нетерпимость недостатком, только знаю по опыту, как она неудобна в жизни. Я видала примеры... когда-нибудь вы узнаете.
Жадов (Доходное место, Островский): Как вы думаете, откажет мне дядюшка или нет? Я хочу попросить прибавки жалованья. Мне бы теперь очень кстати.
Вышневская (Доходное место, Островский): Не знаю. Попросите.
Вышневский (Доходное место, Островский): А, здравствуй! Садись! Садись, Аким Акимыч! Ты все ленишься, на службу редко ходишь.
Жадов (Доходное место, Островский): Делать нечего. Не дают дела.
Юсов (Доходное место, Островский): Мало ли дела у нас!
Жадов (Доходное место, Островский): Переписывать-то? Нет уж, я слуга покорный! На это у вас есть чиновники способнее меня.
Вышневский (Доходное место, Островский): Ты все еще не уходился, мой милый! Все проповеди читаешь. Представьте: читает в канцелярии писарям мораль, а те, натурально, ничего не понимают, сидят, разиня рот, выпуча глаза. Смешно, любезный!
Жадов (Доходное место, Островский): Как я буду молчать, когда на каждом шагу вижу мерзости? Я еще не потерял веру в человека, я думаю, что мои слова произведут на них действие.
Вышневский (Доходное место, Островский): Они уж и произвели: ты стал посмешищем всей канцелярии. Ты уж достиг своей цели, успел сделать так, что все с улыбкой переглядываются и перешептываются, когда ты входишь, и распространяется общий хохот, когда ты уйдешь.
Юсов (Доходное место, Островский): Да-с.
Жадов (Доходное место, Островский): Однако что же смешного в моих словах?
Вышневский (Доходное место, Островский): Все, мой друг. Начиная от излишнего, нарушающего приличия увлечения, до ребяческих, непрактических выводов. Поверь, что каждый писец лучше тебя знает жизнь; знает по собственному опыту, что лучше быть сытым, чем голодным философом, и твои слова, естественно, кажутся им глупыми.
Жадов (Доходное место, Островский): А мне кажется, что они знают только то, что взяточником быть выгоднее, нежели честным человеком.
Юсов (Доходное место, Островский): Гм, гм...
Вышневский (Доходное место, Островский): Глупо, мой милый! И дерзко, и глупо.
Жадов (Доходное место, Островский): Позвольте, дядюшка! Для чего же нас учили, для чего же в нас развивали такие понятия, которых нельзя выговорить вслух без того, чтобы вы не обвинили в глупости или дерзости?
Вышневский (Доходное место, Островский): Не знаю, кто вас там и чему учил. Мне кажется, что лучше учить делать дело и уважать старших, чем болтать вздор.
Юсов (Доходное место, Островский): Да-с, гораздо бы лучше.
Жадов (Доходное место, Островский): Извольте, я буду молчать; но расстаться с моими убеждениями я не могу: они для меня единственное утешение в жизни.
Вышневский (Доходное место, Островский): Да, на чердаке, за куском черного хлеба. Славное утешение! С голоду восхвалять свою добродетель и ругать товарищей и начальников за то, что они умели устроить свою жизнь и живут в довольстве, семейно и счастливо. Прекрасно! Тут и зависть пособит.
Жадов (Доходное место, Островский): Боже мой!
Вышневская (Доходное место, Островский): Это жестоко.
Вышневский (Доходное место, Островский): Пожалуйста, не думай, чтобы ты говорил что-нибудь новое. Всегда это было и всегда будет. Человек, который не умел или не успел нажить себе состояние, всегда будет завидовать человеку с состоянием -- это в натуре человека. Оправдать зависть тоже легко. Завидуюшие люди обыкновенно говорят: я не хочу богатства; я беден, но благороден.
Юсов (Доходное место, Островский): Медоточивые уста!
Вышневский (Доходное место, Островский): Благородная бедность хороша только на театре. А попробуй перенести ее в жизни. Это, мой друг, не так легко и приятно, как нам кажется. Ты же привык слушаться только самого себя, пожалуй, еще женишься. Что тогда будет? Вот любопытно!
Жадов (Доходное место, Островский): Да, дядюшка, я женюсь и хотел об этом говорить с вами.
Вышневский (Доходное место, Островский): И, вероятно, по любви, на бедной девушке, а еще, пожалуй, и на дуре, которая об жизни имеет столько же понятия, сколько и ты; но уж, наверно, она образованна и поет под расстроенные фортепьяно: "С милым рай и в шалаше".
Жадов (Доходное место, Островский): Да, она бедная девушка.
Вышневский (Доходное место, Островский): И прекрасно.
Юсов (Доходное место, Островский): Для размножения нищих-с...
Жадов (Доходное место, Островский): Аким Акимыч, не оскорбляйте меня. Я вам не давал на это никакого права. Дядюшка, брак дело великое, и я думаю, что каждый в этом деле должен следовать собственному внушению.
Вышневский (Доходное место, Островский): Сделай милость, тебе никто и не мешает. Только подумал ли ты вот об чем? Ты, конечно, любишь свою невесту?
Жадов (Доходное место, Островский): Разумеется, люблю.
Вышневский (Доходное место, Островский): Что же ты готовишь для нее, какие радости в жизни? Нищету, всевозможные лишения. По моему мнению, кто любит женщину, тот старается усыпать путь ее, так сказать, всеми наслаждениями.
Вышневский (Доходное место, Островский): Вместо шляпок там и разных мод, которые женщины считают необходимыми, ты будешь ей читать лекции о добродетели. Она, конечно, из любви тебя выслушает, а шляпок и салопов у нее все-таки не будет.
Вышневская (Доходное место, Островский): В его лета еще любовь не покупают.
Жадов (Доходное место, Островский): Тетушка говорит правду.
Вышневский (Доходное место, Островский): Я согласен, покупать любовь тебе нет надобности; но вознаградить ее, отплатить за любовь обязан всякий, иначе самая бескорыстная любовь остынет. Пойдут попреки, сетования на судьбу. Не знаю, каково будет тебе переносить, когда жена поминутно будет раскаиваться вслух, что, по неопытности, связала свою судьбу с нищим. Одним словом, ты обязан составить счастие женщины, которую ты любишь. А без богатства или, по крайней мере, довольства нет счастия для женщины. Ты, может быть, по своему обыкновению, станешь мне противоречить; так я тебе докажу, что это правда. Оглянись вокруг себя: какая умная девушка задумается выйти замуж за богатого старика или урода? Какая мать усомнится выдать дочь таким образом, даже против ее воли, считая слезы своей дочери за глупость, за ребячество и благодаря Бога, что он послал ее Машеньке или Аннушке такое счастье. Каждая мать наперед уверена, что дочь после будет благодарить ее. Да и для собственного спокойствия, которое тоже что-нибудь стоит, муж должен обеспечить жену совершенно в материальном отношении; тогда даже... даже если жена и не совсем счастлива, так не имеет права... не смеет жаловаться. Женщине, взятой из бедности и окруженной попечениями и роскошью, кто же поверит, что она несчастлива? Спроси у жены, правду ли я говорю.
Вышневская (Доходное место, Островский): Ваши слова так умны и убедительны, что могут обойтись и без моего согласия.
Жадов (Доходное место, Островский): Не все же женщины таковы, как вы говорите.
Вышневский (Доходное место, Островский): Почти все. Есть, конечно, исключения; но мудрено, чтоб на твою долю выпало это исключение. Для этого надобно пожить, поискать, а не влюбляться, как ты, в первую встречную. Послушай, я с тобой буду говорить как родственник, потому что мне жаль тебя. Что ты, в самом деле, о себе думаешь? Как ты будешь жить с женой без средств?
Жадов (Доходное место, Островский): Я буду жить трудом. Я надеюсь, что спокойствие совести может заменить для меня земные блага.
Вышневский (Доходное место, Островский): Труда твоего мало будет для поддержки семейства. Места хорошего ты не получишь, потому что ты с своим глупым характером не сумеешь ни одного начальника расположить в свою пользу, а скорее вооружишь. Спокойствие совести тоже не спасет тебя от голоду. Вот видишь, мой друг, в обществе заметно распространяется роскошь, а ваши спартанские добродетели не живут вместе с роскошью. Мне твоя мать поручила заботиться о тебе, и я обязан для тебя сделать все, что могу. Вот что я тебе советую в последний раз: укроти немного свой характер, брось завиральные идеи, брось, глупо ведь, служи, как служат все порядочные люди, то есть гляди на жизнь и на службу практически. Тогда я могу тебе помочь и советом, и деньгами, и протекцией. Ты уж не маленький -- жениться сбираешься.
Жадов (Доходное место, Островский): Никогда!
Вышневский (Доходное место, Островский): Как это громко: "никогда!" и как это глупо вместе с тем! Я так думаю, что ты возьмешься за ум; я довольно видел таких примеров, только смотри не опоздай. Теперь у тебя есть случай и покровительство, а тогда может не быть: ты испортишь карьеру, товарищи твои уйдут вперед, трудно будет тебе начинать опять сначала. Я говорю тебе как чиновник.
Жадов (Доходное место, Островский): Никогда, никогда!
Вышневский (Доходное место, Островский): Ну, так живи, как знаешь, без поддержки. На меня уж не надейся. Мне надоело и говорить-то с тобой.
Жадов (Доходное место, Островский): Боже мой! Поддержка будет для меня в общественном мнении.
Вышневский (Доходное место, Островский): Да, дожидайся! У нас общественного мнения нет, мой друг, и быть не может, в том смысле, в каком ты понимаешь. Вот тебе общественное мнение: не пойман -- не вор. Какое дело обществу, на какие доходы ты живешь, лишь бы ты жил прилично и вел себя, как следует порядочному человеку. Ну, а если ты будешь ходить без сапог и читать всем мораль, так уж извини, если тебя не примут в порядочных домах и будут говорить о тебе как о пустом человеке. Я служил в губернских городах: там короче знают друг друга, чем в столицах; знают, что каждый имеет, чем живет, следовательно, легче может составиться общественное мнение. Нет, люди -- везде люди. И там смеялись при мне над одним чиновником, который жил только на жалованье с большою семьей, и говорили по городу, что он сам себе шьет сюртуки; и там весь город уважал первейшего взяточника за то, что он жил открыто и у него по два раза в неделю бывали вечера.
Жадов (Доходное место, Островский): Неужели это правда?
Вышневский (Доходное место, Островский): Поживи, так узнаешь. Пойдем, Аким Акимыч.
Жадов (Доходное место, Островский): Дядюшка!
Вышневский (Доходное место, Островский): Что такое?
Жадов (Доходное место, Островский): Я получаю очень мало жалованья, мне нечем жить. Теперь есть вакансия, -- позвольте мне занять ее, я женюсь...
Вышневский (Доходное место, Островский): Гм... Для этого места мне нужно не женатого, а способного человека. Я не могу, по совести, дать тебе больше жалованья: во-первых, ты его не стоишь, а во-вторых, ты мой родственник, сочтут лицеприятием.
Жадов (Доходное место, Островский): Как вам угодно. Буду жить на те средства, какие имею.
Вышневский (Доходное место, Островский): Да вот еще, мой милый! скажу тебе один раз навсегда: мне твой разговор не нравится, выраженья твои резки и непочтительны, и я не вижу никакой надобности для тебя расстроиваться. Не думай, чтобы я считал твои мнения оскорбительными -- это слишком много чести для тебя, я просто считаю их глупыми. И потому все мои отношения к тебе, кроме начальнических, ты можешь считать совершенно конченными.
Жадов (Доходное место, Островский): Так я лучше перейду в другое место.
Вышневский (Доходное место, Островский): Сделай милость.
Юсов (Доходное место, Островский): Ха, ха, ха, ха!..
Жадов (Доходное место, Островский): Чему вы смеетесь?
Юсов (Доходное место, Островский): Ха, ха, ха!.. Да как же не смеяться-то? С кем вы спорите? ха, ха, ха! Да на что же это похоже?
Жадов (Доходное место, Островский): Что же тут смешного?
Юсов (Доходное место, Островский): Что ж, дядюшка-то глупее вас? А, глупее? Меньше вас понимает в жизни? Да ведь это курам на смех. Ведь этак вы когда-нибудь уморите со смеху. Помилуйте, пощадите, у меня семейство.
Жадов (Доходное место, Островский): Вы этого, Аким Акимыч, не понимаете.
Юсов (Доходное место, Островский): Понимать-то тут нечего. Хоть тысячу человек приведите, все бы померли со смеху, глядя на вас. Этого человека вам бы слушать надобно было, разиня рот, чтобы словечка не проронить, да слова-то его на носу зарубить, а вы спорите! Ведь это комедия, ей-богу, комедия, ха, ха, ха!.. Вот вас дядюшка-то и отделали, хе, хе, хе! да еще мало. То ли бы следовало. Будь я на его месте...
Жадов (Доходное место, Островский): Да, разговаривайте! Не верю я вам. Не верю и тому, чтобы честным трудом не мог образованный человек обеспечить себя с семейством. Не хочу верить и тому, что общество так развратно! Это обыкновенная манера стариков разочаровывать молодых людей: представлять им все в черном свете. Людям старого века завидно, что мы так весело и с такой надеждой смотрим на жизнь. А, дядюшка! я вас понимаю. Вы теперь всего достигли -- и знатности, и денег, вам некому завидовать. Вы завидуете только нам, людям с чистой совестью, с душевным спокойствием. Этого вы не купите ни за какие деньги. Рассказывайте что хотите, а я все-таки женюсь и буду жить счастливо.
Вышневский (Доходное место, Островский): На ком он женится?
Юсов (Доходное место, Островский): На Кукушкиной. Дочь вдовы коллежского асессора.
Вышневский (Доходное место, Островский): Ты знаком с ней?
Юсов (Доходное место, Островский): Так-с, с мужем был знаком. Белогубов на другой сестре жениться хочет.
Вышневский (Доходное место, Островский): Ну, Белогубов другое дело. Во всяком случае, ты к ней съезди. Растолкуй ей, чтобы она не губила своей дочери, не отдавала за этого дурака.
Юсов (Доходное место, Островский): Что это за время такое! Что теперь на свете делается, глазам своим не поверишь! Как жить на свете! Мальчишки стали разговаривать! Кто разговаривает-то? Кто спорит-то? Так, ничтожество! Дунул на него, фу! -- вот и нет человека. Да еще с кем спорит-то! -- С гением. Аристарх Владимирыч гений... гений, Наполеон. Ума необъятного, быстрота, смелость в делах. Одного не достает: в законе не совсем тверд, из другого ведомства. Кабы Аристарх Владимирыч, при его уме, да знал законы и все порядки так, как его предшественник, ну и конец... конец... и разговаривать нечего. Поезжай за ним, как по железной дороге. Так ухватись за него, да и ступай. И чины, и ордена, и всякие угодья, и дома, и деревни с пустошами... Дух захватывает!
Иван (Проказники, Крылов): Ваша голова, боярыня, беспрестанно вертится.
Таратора (Проказники, Крылов): Ст!.. Предмет моей души и лекарь чувств и духа... духа!.. Ванька! какой бы сыскать стих к слову Духа?
Иван (Проказники, Крылов): Чтоб у этого проклятого лекаря отрезать оба уха! Он причиною тому, что вашу голову поймать не можно.
Таратора (Проказники, Крылов): И ты еще, мошенник, смеешь мне указывать! Да знаешь ли ты, что я дух из тебя вымучу палками? Твое дело, бездельник, чесать мне голову!
Иван (Проказники, Крылов): Да чем же я виноват? Вы так ворочаетесь, что мне и за волосы схватить вас нельзя.
Таратора (Проказники, Крылов): Ну, перестань же. Разве ты позабыл, что мне сегодня надобно скорей обыкновенного, часу к двенадцатому убраться, для того, что у меня уже будет свадьба моей дочери с Милоном... Почти все... однако еще не все его достоинства описаны. Ванька, не знаешь ли ты каких-нибудь дарований в нашем лекаре Ланцетине?
Иван (Проказники, Крылов): Каких дарований?
Таратора (Проказники, Крылов): То есть чего-нибудь хорошенького.
Иван (Проказники, Крылов): Ну, где мне его так знать, как вам, боярыня; мое дело холопское: я в нем ничего хорошего не вижу.
Таратора (Проказники, Крылов): Как, бездельник! да разве не для того он сюда вхож, чтоб вас лечить? неблагодарные канальи! и разве не лечит он вас?.. В нем нет ничего хорошего!
Иван (Проказники, Крылов): Ну, ведь не что говорить, боярыня: да он только лечил Петруху покойника да покойницу Дарью, а за нас еще, слава богу, ни за кого не принимался.
Таратора (Проказники, Крылов): Да его ль вина, бестия, что вы все здесь ходите, как слоны, и ни одного из вас чорт не придавит?.. Чеши же, говорю!
Иван (Проказники, Крылов): Вот уже почти и совсем.
Таратора (Проказники, Крылов): Я окончала!.. Как я рада! Элегия эта беспримерна... Ах, дорогой Ланцетин, в ней-то ты увидишь мои чувства!
Иван (Проказники, Крылов): Ну! все пошло к чорту, боярыня.
Таратора (Проказники, Крылов): Так, плут! в счастливую минуту сделал ты со мной свое дурачество; я бы дала тебе себя знать!.. Ну! что ж ты будешь делать с моею головою?
Иван (Проказники, Крылов): Да разве снова переделать, боярыня?.. а то ни к чорту не годится... я заложу ее в бумажки.
Таратора (Проказники, Крылов): Поскорее ж! Я ведь тебе сказывала, что здесь свадьба, да и лекарь именинник.
Иван (Проказники, Крылов): Смотри-тко, сколько у нас праздников столкнулось! Уж я постараюсь, чтоб ваша-то голова хоть для них была лучше.
Таратора (Проказники, Крылов): Как я рада, что все дописала!.. Постой же, я встану и возьму в бюро белой бумаги: надобно заставить это набело переписать... весь город будет восхищаться!
Иван (Проказники, Крылов): Так! лист, кажется, весь исписан; всю голову уверчу.
Таратора (Проказники, Крылов): Стихи такие, что ни мужу не написать; однако дам их ему прочесть: что-то он скажет? Где ж они?
Иван (Проказники, Крылов): Дьявол тебя побери! это чорт, не женщина! Ну где одному парикмахеру с нею возиться! Надобно их десять, чтобы ее держать!
Таратора (Проказники, Крылов): Ванька! да не видал ли ты моих стихов, что я написала?
Иван (Проказники, Крылов): Да вот они, садитесь поскорее, сударыня: ведь уже обед на дворе.
Таратора (Проказники, Крылов): Что? где они, плут?
Иван (Проказники, Крылов): Да вот, я вам говорю! за что тут браниться? Из вашей же головы, да на вашу же голову и пойдет. Ведь вы сказали, что все написано.
Таратора (Проказники, Крылов): Ну, что ты со мною, бездельник, сделал! Но я дам тебе знать, как должно почитать меня!
Иван (Проказники, Крылов): Помилуйте, боярыня! — да я вам десть белой бумаги принесу; а мараной-то хоть стопу у мастера выпрошу, и, верно, еще чернее вашей измарана будет.
Таратора (Проказники, Крылов): Вот я тебя, мошенник!
Тянислов (Проказники, Крылов): Все ли в добром здоровье, государыня моя милостивая? Иван, здорово!
Таратора (Проказники, Крылов): Помогите мне, господин Тянислов, управиться с этою бестиею; часа два прыгаю вкруг него и не достану до его плутовской рожи!
Тянислов (Проказники, Крылов): Только одну строфу переделаю, сударыня!
Таратора (Проказники, Крылов): Я тебе говорю, мошенник; дай мне свою плутовскую рожу!
Иван (Проказники, Крылов): Да помилуйте, боярыня!..
Таратора (Проказники, Крылов): Зажми рот, негодница!
Тянислов (Проказники, Крылов): foot Bon, fort bon (франц.) — хорошо, очень хорошо. Да что же... итак ладно! бон форбон!.. послушайте-ка, благодетельница.
Таратора (Проказники, Крылов): Эх, подите к чорту, сударь!.. разве не видите, что мне недосуг? Вон, бездельник! Я тебе покажу себя, увидишь ты, какова я!
Иван (Проказники, Крылов): Эдакая новина! уж ты давно себя кажешь по грехам нашим.
Таратора (Проказники, Крылов): Что ж ты ворчишь? Вон!.. Да помогите мне, сударь!
Тянислов (Проказники, Крылов): В минуту, сударыня! эта рифма не так чиста. Ну, да ведь не всем старцам в игумнах быть! уж зато по другим-то узнают, что я делал.
Таратора (Проказники, Крылов): Не стыдно ли, сударь, что ты не хотел вступиться за меня против этого бездельника и забыл ласку моего мужа и мою. Ежели вперед будешь столь неблагодарен, так я тебя велю вытолкать взашей с тем, чтобы никогда на двор не впускать.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да разве вы сердиты были?
Таратора (Проказники, Крылов): А ты разве не видал, что я делала?
Тянислов (Проказники, Крылов): Вы с Иваном своим дрались, и я вам обоим кланялся. Да что он перед вами согрешил?
Таратора (Проказники, Крылов): Изорвал мои стихи на завивные бумажки!
Тянислов (Проказники, Крылов): Да вы сами виноваты; вы бы делали подобно мне: с год уже как я своих стихов из кармана не выпускаю, и у меня с тех пор никто их на завивные бумажки не дерет.
Таратора (Проказники, Крылов): Эти стихи с ума у меня нейдут... Но как быть, оставим это! Был ли же ты хотя где нибудь? нет ли вестей каких?
Тянислов (Проказники, Крылов): Был, благодетельница, премиереман, я зашел...
Таратора (Проказники, Крылов): foot Прежде всего (франц.) Оставь, пожалуй, свою дурацкую привычку, не зная по-французски, болтать и портить французские слова, да и вечно мямлить. Ну, кстати ли говорить премиереман... premiérement надобно, сударь.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да что ж делать-то, коли у меня носом-то не выходит? Мое дарование — произносить слова твердо.
Таратора (Проказники, Крылов): Так лучше их совсем не говорить. Однако скажи: где ты был? что видел? что слышал?
Тянислов (Проказники, Крылов): Был во многих домах, слышал многое, а не видал ничего. В доме у Спознаева говорят, что ваш муж выкрадывает свои сочинения.
Таратора (Проказники, Крылов): Ну, оставь это. Еще что?
Тянислов (Проказники, Крылов): В доме у Разумова говорят, что сочинения его все выкрадены.
Таратора (Проказники, Крылов): Ну полно, еще что слышал?
Тянислов (Проказники, Крылов): В доме Твердомысла говорят, что он ворует свои сочинения.
Таратора (Проказники, Крылов): Ах, батька мой, да это одно и то же; и вот уже девять лет, как ты мне всё только такие вести приносишь.
Тянислов (Проказники, Крылов): Есть и еще кое-что; да я сказать не смею.
Таратора (Проказники, Крылов): Так, сударь, мне твоя робость уже не в первый раз досаждает. Ну, что ж такое?
Тянислов (Проказники, Крылов): Во всех сих домах согласно утверждают, что доктор Ланцетин вашему мужу, а моему благодетелю, не без ведома твоего, моей благодетельницы, рога ставит.
Таратора (Проказники, Крылов): Какое поношение! Что ж ты, сударь, слушая это, молчал, вытараща глаза, по твоему обыкновению?
Тянислов (Проказники, Крылов): И! нет, сударыня, я смотрел, от скуки, лекарство, присланное ко мне.
Таратора (Проказники, Крылов): Чтоб тебе околеть и с тем, кто его выдумал. Ты сущий оригинал, сударь!
Тянислов (Проказники, Крылов): Так, благодетельница моя, я всем генерал; но не я виноват...
Таратора (Проказники, Крылов): Поди вон, ты недостоин моего знакомства! За приятелей своих не так вступаются: ты бы должен был сказать, что этот лекарь знаком со мною для моих частых припадков, а особливо лечит моих маленьких детей; ты бы должен был сказать, что они, по милости его, еще здоровы и что без него этих маленьких ребяточек, может быть, на свете бы не было.
Тянислов (Проказники, Крылов): А я было расположился сегодни у вас за обедом прочитать одну тетрадь из моих прозаических сочинений; однако прощайте, я где-нибудь да прочту ее.