xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Так умерла она? Ах! боже мой, как жалко!
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да, умерла, как быть - житье людское валко. Сегодня на земле, а завтра в землю слег; Да делать нечего - никто таков, как Бог!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Вестимо так, а всё, кажись бы, лучше было, Когда б не умирать. Ох! станет всё постыло, Когда подумаешь, что час придет, умрешь, А хуже и того - друзей переживешь.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Точь-в-точь покойница! Ну те же поговорки! Эх! укатали, жаль, коня крутые горки, А то б хоть под венец. С тобою кой о чем Хочу поговорить. - Ну, сядем же рядком.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Я не знаю.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Кой черт! с чего начать? Я очень знать желаю, По нраву ли тебе наш брат военный?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Я не лгу-с.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Я чаю, иногда Случалося, что ты о женихе смекала.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Что это?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Не стыдись.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Об этом не пристало Девицам говорить.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да ты не говори, А только отвечай, - и правду же, смотри!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А! только отвечать? Извольте, я готова. Что будет от него?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ну, онемел я снова!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да что ж мне отвечать?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А вот что: например, По нраву ли тебе гусарский офицер, Который добр и храбр, в сраженье хватско дрался, Имеет кое-что, хотя попромотался, Да жил уж весело?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах, Боже мой!
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Чего Ты испугалась?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах! вы знаете его?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Кого?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Его-с.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Кой черт! скажи, по крайней мере, О ком ты говоришь?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): О ком-с? Об офицере, Что промотался.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Как! я знаю ль сам себя?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да не об вас шла речь.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Не будь Карп Саввин я, Когда не обо мне.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): И! полноте смеяться.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Пусть черт меня возьмет!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Не грех ли вам чертаться.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Нет, и покойницы она еще простей! Та б догадалась вмиг. Ну, я скажу ясней: По сердцу ль я тебе? я? - Что ж? не догадалась?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А я так думала - и очень испугалась.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да что ж ты думала?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Я думала о нем.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): О ком? да скажешь ли?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Об офицере том, Который храбр и добр, в сраженьях славно дрался, Имеет кое-что, хотя попромотался...
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да это я!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): О нет! тот молод и пригож. Ах, боже мой! да он...
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Что он?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): На вас похож.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Только есть в вас разность небольшая.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А что?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): У вас усы и голова седая...
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Был этот ус как смоль десяток лет назад! Да есть ли у него такой гусарский взгляд, И молодечество, и сила, и дородство?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Нет, он потоньше вас, а есть большое сходство
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Так, по пословице, далёко* кулику До Петрова дня. Нет, давай мне, старику, Десяток нынешних, поджаристых гусаров, Всех за пояс заткну. - Где взять таких угаров, Как были в старину? Пить, драться и любить! Давай бери, - всё мы.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах! с вами говорить Мне очень весело.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Неужли? Отчего же?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да так.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Потешь, скажи.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Он говорит всё то же.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Так, по словам твоим, он малый хоть куда. А как его зовут?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах! то-то и беда, Что мне сказать нельзя, он запретил.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Вот дело. Послушай-ко, ты мне открыться можешь смело, Я, право, не скажу ни тетке, никому. Ты о любви своей призналась ли ему?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Не признавалась я, да сам он догадался.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): И что ж?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Стал свататься.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А после?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Обвенчался.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Так ты уж замужем?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Молчите-с!
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да к чему ж Скрываться, кажется, когда тебе он муж?
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Чтобы женился он, родня его не хочет.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): О вздоре, кажется, родня его хлопочет.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Я то же думаю.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Как быть! а, право, жаль, Что вышла замуж ты.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ох! это не печаль, Что вышла замуж я, а вот чего боюся: Как мужниным родным я чем не полюблюся, И сгонят с глаз меня!
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да есть ли где пример, Чтобы позволить мог гусарский офицер Так трактовать жену? - Нет, это мне уж больно, Я сам за вас вступлюсь!
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Как буду я довольна!
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах, братец! ты уж здесь?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Давно.
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ты не слыхал, Что, говорят, Любим сегодня прискакал?
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): И к тебе стремглав сейчас пустился.
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ну, вот те раз! А я вот с ней заговорился.
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Как показалася?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): А такова она, Что счастье, у кого такая есть жена.
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Ах! что греха таить, я очень бы желала Женить племянника на ней...
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да опоздала.
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Так, правда, наш Любим...
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да не Любим... Прощай, А то с тобой болтнешь.
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Да кто?
Майор (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Никто. - Я чай, Племянник ждет меня. Секрет я славный знаю, Да не скажу тебе. Небось, не разболтаю. Надейся на меня.
Наташа (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Надеюсь я теперь, И опыт удался, мне кажется?
Вельдюзева (Своя семья, или замужняя невеста, Шаховской): Поверь, Что неудач тебе не надобно бояться. Любим пошел со всей роднёю повидаться, А мы теперь, мой друг, в крестовую пойдем И у окна его возврата подождем.
Кулигин (Гроза, Островский): «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...» Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу.
Кудряш (Гроза, Островский): А что?
Кулигин (Гроза, Островский): Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется.
Кудряш (Гроза, Островский): Нешто́!
Кулигин (Гроза, Островский): Восторг! А ты: «нешто́!» Пригляделись вы, либо не понимаете, какая красота в природе разлита.
Кудряш (Гроза, Островский): Ну, да ведь с тобой что толковать! Ты у нас антик, химик!
Кулигин (Гроза, Островский): Механик, самоучка-механик.
Кудряш (Гроза, Островский): Все одно.
Кулигин (Гроза, Островский): Посмотри-ка, брат Кудряш, кто это там так руками размахивает?
Кудряш (Гроза, Островский): Это? Это Дико́й племянника ругает.
Кулигин (Гроза, Островский): Нашел место!
Кудряш (Гроза, Островский): Ему везде место. Боится, что ль, он кого! Достался ему на жертву Борис Григорьич, вот он на нем и ездит.
Шапкин (Гроза, Островский): Уж такого-то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать еще! Ни за что человека оборвет.
Кудряш (Гроза, Островский): Пронзительный мужик!
Шапкин (Гроза, Островский): Хороша тоже и Кабаниха.
Кудряш (Гроза, Островский): Ну, да та хоть по крайности все под видом благочестия, а этот как с цепи сорвался!
Шапкин (Гроза, Островский): Унять-то ею некому, вот он и воюет!
Кудряш (Гроза, Островский): Мало у нас парней-то на мою стать, а то бы мы его озорничать-то отучили.
Шапкин (Гроза, Островский): А что бы вы сделали?
Кудряш (Гроза, Островский): Постращали бы хорошенько.
Шапкин (Гроза, Островский): Как это?
Кудряш (Гроза, Островский): Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шелковый сделался. А про нашу науку-то и не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался.
Шапкин (Гроза, Островский): Недаром он хотел тебя в солдаты-то отдать.
Кудряш (Гроза, Островский): Хотел, да не отдал, так это все одно что ничего. Не отдаст он меня: он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.
Шапкин (Гроза, Островский): Ой ли!
Кудряш (Гроза, Островский): Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за что ж он меня держит? Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и не боюсь, а пущай же он меня боится.
Шапкин (Гроза, Островский): Уж будто он тебя и не ругает?
Кудряш (Гроза, Островский): Как не ругать! Он без этого дышать не может. Да не спускаю и я: он — слово, а я — десять; плюнет, да и пойдет. Нет, уж я перед ним рабствовать не стану.
Кулигин (Гроза, Островский): С него, что ль, пример брать! Лучше уж стерпеть.
Кудряш (Гроза, Островский): Ну, вот, коль ты умен, так ты его прежде учливости-то выучи, да потом и нас учи! Шаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет.
Шапкин (Гроза, Островский): А то что бы?
Кудряш (Гроза, Островский): Я б его уважил. Больно лих я на девок-то!
Шапкин (Гроза, Островский): Отойдем к стороне: еще привяжется, пожалуй.
Дикой (Гроза, Островский): Баклуши ты, что ль, бить сюда приехал! Дармоед! Пропади ты пропадом!
Борис (Гроза, Островский): Праздник; что дома-то делать!
Дикой (Гроза, Островский): Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: «Не смей мне навстречу попадаться»; тебе все неймется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый! Что ты как столб стоишь-то! Тебе говорят аль нет?
Борис (Гроза, Островский): Я и слушаю, что ж мне делать еще!
Дикой (Гроза, Островский): Провались ты! Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. Вот навязался!
Кулигин (Гроза, Островский): Что у вас, сударь, за дела с ним? Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить.
Борис (Гроза, Островский): Уж какая охота, Кулигин! Неволя.
Кулигин (Гроза, Островский): Да какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить. Коли можно, сударь, так скажите нам.
Борис (Гроза, Островский): Отчего ж не сказать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну?
Кулигин (Гроза, Островский): Ну, как не знать!
Кудряш (Гроза, Островский): Как не знать!
Борис (Гроза, Островский): Батюшку она ведь невзлюбила за то, что он женился на благородной. По этому-то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико казалось.
Кулигин (Гроза, Островский): Еще бы не дико! Уж что говорить! Большую привычку нужно, сударь, иметь.
Борис (Гроза, Островский): Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру; мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим, что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам заплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.
Кулигин (Гроза, Островский): С каким же, сударь?
Борис (Гроза, Островский): Если мы будем к нему почтительны.
Кулигин (Гроза, Островский): Это значит, сударь, что вам наследства вашего не видать никогда.
Борис (Гроза, Островский): Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало.
Кудряш (Гроза, Островский): Уж это у нас в купечестве такое заведение. Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, не́што кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны?
Борис (Гроза, Островский): Ну да. Уж он и теперь поговаривает иногда: «У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Чрез это я своих обидеть должен!»
Кулигин (Гроза, Островский): Значит, сударь, плохо ваше дело.
Борис (Гроза, Островский): Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была, и представить страшно.
Кудряш (Гроза, Островский): Уж само собой. Нешто они обращение понимают?
Кулигин (Гроза, Островский): Как же вы у него живете, сударь, на каком положении?
Борис (Гроза, Островский): Да ни на каком: «Живи, говорит, у меня, делай, что прикажут, а жалованья, что положу». То есть через год разочтет, как ему будет угодно.
Кудряш (Гроза, Островский): У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь, что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может, я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил.
Кулигин (Гроза, Островский): Что ж делать-то, сударь! Надо стараться угождать как-нибудь.
Борис (Гроза, Островский): В том-то и дело, Кулигин, что никак невозможно. На него и свои-то никак угодить не могут; а уж где ж мне!
Кудряш (Гроза, Островский): Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на ругательстве? А уж пуще всего из-за денег; ни одного расчета без брани не обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы он унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается.
Борис (Гроза, Островский): Тетка каждое утро всех со слезами умоляет: «Батюшки, не рассердите! голубчики, не рассердите!»
Кудряш (Гроза, Островский): Да нешто убережешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужиков переругает. Хоть в убыток проси, без брани все-таки не отойдет. А потом и пошел на весь день.
Шапкин (Гроза, Островский): Одно слово: воин!
Кудряш (Гроза, Островский): Еще какой воин-то!
Борис (Гроза, Островский): А вот беда-то, когда его обидит такой человек, которого он обругать не смеет; тут уж домашние держись!
Кудряш (Гроза, Островский): Батюшки! Что смеху-то было! Как-то его на Волге, на перевозе, гусар обругал. Вот чудеса-то творил!
Борис (Гроза, Островский): А каково домашним-то было! После этого две недели все прятались по чердакам да по чуланам.
Кулигин (Гроза, Островский): Что это? Никак, народ от вечерни тронулся?
Кудряш (Гроза, Островский): Пойдем, Шапкин, в разгул! Что тут стоять-то?
Борис (Гроза, Островский): Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь без привычки-то! Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак.
Кулигин (Гроза, Островский): И не привыкнете никогда, сударь.
Борис (Гроза, Островский): Отчего же?
Кулигин (Гроза, Островский): Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать. Знаете, что ваш дядюшка, Савел Прокофьич, городничему отвечал? К городничему мужички пришли жаловаться, что он ни одного из них путем не разочтет. Городничий и стал ему говорить: «Послушай, говорит, Савел Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят!» Дядюшка ваш потрепал городничего по плечу, да и говорит: «Стоит ли, ваше высокоблагородие, нам с вами об таких пустяках разговаривать! Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: недоплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо!» Вот как, сударь! А между собой-то, сударь, как живут! Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти. Враждуют друг на друга; залучают в свои высокие-то хоромы пьяных приказных, таких, сударь, приказных, что и виду-то человеческого на нем нет, обличье-то человеческое истеряно. А те им, за малую благостыню, на гербовых листах злостные кляузы строчат на ближних. И начнется у них, сударь, суд да дело, и несть конца мучениям. Судятся-судятся здесь, да в губернию поедут, а там уж их и ждут да от радости руками плещут. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается; водят их, водят, волочат их, волочат; а они еще и рады этому волоченью, того только им и надобно. «Я, говорит, потрачусь, да уж и ему станет в копейку». Я было хотел все это стихами изобразить...
Борис (Гроза, Островский): А вы умеете стихами?
Кулигин (Гроза, Островский): По-старинному, сударь. Поначитался-таки Ломоносова, Державина... Мудрец был Ломоносов, испытатель природы... А ведь тоже из нашего, из простого звания.
Борис (Гроза, Островский): Вы бы и написали. Это было бы интересно.
Кулигин (Гроза, Островский): Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть что послушать.
Феклуша (Гроза, Островский): Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная! Да что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростью и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлушко! За наше неоставление им еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых.
Борис (Гроза, Островский): Кабановых?
Кулигин (Гроза, Островский): Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем. Только б мне, сударь, перепету-мобиль найти!
Борис (Гроза, Островский): Что ж бы вы сделали?
Кулигин (Гроза, Островский): Как же, сударь! Ведь англичане миллион дают; я бы все деньги для общества и употребил, для поддержки. Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего.
Борис (Гроза, Островский): А вы надеетесь найти перпетуум-мобиле?
Кулигин (Гроза, Островский): Непременно, сударь! Вот только бы теперь на модели деньжонками раздобыться. Прощайте, сударь!
Борис (Гроза, Островский): Жаль его разочаровывать-то! Какой хороший человек! Мечтает себе и счастлив. А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого! В женщину, с которой даже и поговорить-то никогда не удастся. А все-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Вот она! Идет с мужем, ну и свекровь с ними! Ну не дурак ли я! Погляди из-за угла, да и ступай домой.
Кабанова (Гроза, Островский): Если ты хочешь мать послушать, так ты, как приедешь туда, сделай так, как я тебе приказывала.
Кабанов (Гроза, Островский): Да как же я могу, маменька, вас ослушаться!
Кабанова (Гроза, Островский): Не очень-то нынче старших уважают.
Варвара (Гроза, Островский): Не уважишь тебя, как же!
Кабанов (Гроза, Островский): Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг.
Кабанова (Гроза, Островский): Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видала да своими ушами не слыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят.
Кабанов (Гроза, Островский): Я, маменька...
Кабанова (Гроза, Островский): Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как ты думаешь?
Кабанов (Гроза, Островский): Да когда же я, маменька, не переносил от вас?
Кабанова (Гроза, Островский): Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.
Кабанов (Гроза, Островский): Ах ты, господи! Да смеем ли мы, маменька, подумать!
Кабанова (Гроза, Островский): Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдут детки-то по людям славить, что мать ворчунья, что мать проходу не дает, со свету сживает. А, сохрани господи, каким-нибудь словом снохе не угодить, ну и пошел разговор, что свекровь заела совсем.
Кабанов (Гроза, Островский): Нешто, маменька, кто говорит про вас?
Кабанова (Гроза, Островский): Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда не так заговорила. Ох, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори, что хочешь, про меня. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут.
Кабанов (Гроза, Островский): Да отсохни язык...
Кабанова (Гроза, Островский): Полно, полно, не божись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу.
Кабанов (Гроза, Островский): В чем же вы, маменька, это видите?
Кабанова (Гроза, Островский): Да во всем, мой друг! Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю.
Кабанов (Гроза, Островский): Да нет, маменька! что вы, помилуйте!
Катерина (Гроза, Островский): Для меня, маменька, все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.
Кабанова (Гроза, Островский): Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Варвара (Гроза, Островский): Нашла место наставления читать.
Катерина (Гроза, Островский): Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю.
Кабанова (Гроза, Островский): Да я об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось.
Катерина (Гроза, Островский): Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь?
Кабанова (Гроза, Островский): Экая важная птица! Уж и обиделась сейчас.
Катерина (Гроза, Островский): Напраслину-то терпеть кому ж приятно!
Кабанова (Гроза, Островский): Знаю я, знаю, что вам не по нутру мои слова, да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не будет. Вот уж тогда делайте что хотите, не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.