xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Я думаю, с каким там вкусом и великолепием даются балы!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Просто не говорите. На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я. И уж так уморишься играя, что просто ни на что не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж – скажешь только кухарке: «На, Маврушка, шинель...» Что ж я вру – я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит... А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж... ж... ж... Иной раз и министр... Мне даже на пакетах пишут: «ваше превосходительство». Один раз я даже управлял департаментом. И странно: директор уехал, – куда уехал, неизвестно. Ну, натурально, пошли толки: как, что, кому занять место? Многие из генералов находились охотники и брались, но подойдут, бывало, – нет, мудрено. Кажется и легко на вид, а рассмотришь – просто черт возьми! После видят, нечего делать, – ко мне. И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров! Каково положение? – я спрашиваю. «Иван Александрович, ступайте департаментом управлять!» Я, признаюсь, немного смутился, вышел в халате: хотел отказаться, но думаю: дойдет до государя, ну да и послужной список тоже... «Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так и быть, говорю, я принимаю, только уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо востро! уж я...» И точно: бывало, как прохожу через департамент, – просто землетрясенье, все дрожит и трясется, как лист. О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам Государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого... я говорю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш...
Городничий (Ревизор, Гоголь): А ва-ва-ва... ва...
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Что такое?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Не разберу ничего, всё вздор.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ва-ва-ва... шество, превосходительство, не прикажете ли отдохнуть?.. вот и комната, и все, что нужно.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Вздор – отдохнуть. Извольте, я готов отдохнуть. Завтрак у вас, господа, хорош... Я доволен, я доволен. Лабардан! лабардан!
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Вот это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху. Как вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чина?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Я думаю, чуть ли не генерал.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): А я так думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал, то уж разве сам генералиссимус. Слышали: Государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Прощайте, кумушка!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Страшно просто. А отчего, и сам не знаешь. А мы даже и не в мундирах. Ну что, как проспится да в Петербург махнет донесение? Прощайте, сударыня!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ах, какой приятный!
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, милашка!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Но только какое тонкое обращение! сейчас можно увидеть столичную штучку. Приемы и все это такое... Ах, как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила – все на меня поглядывал.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, маменька, он на меня глядел!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Пожалуйста, с своим вздором подальше! Это здесь вовсе неуместно.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Нет, маменька, право!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну вот! Боже сохрани, чтобы не поспорить! нельзя, да и полно! Где ему смотреть на тебя? И с какой стати ему смотреть на тебя?
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Право, маменька, все смотрел. И как начал говорить о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, может быть, один какой-нибудь раз, да и то так уж, лишь бы только. «А, – говорит себе, – дай уж посмотрю на нее!»
Городничий (Ревизор, Гоголь): Чш... ш...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Что?
Городничий (Ревизор, Гоголь): И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит... Так вот, право, чем больше думаешь... черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А я никакой совершенно не ощутила робости; я просто видела в нем образованного, светского, высшего тона человека, а о чинах его мне и нужды нет.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, уж вы – женщины! Все кончено, одного этого слова достаточно! Вам всё – финтирлюшки! Вдруг брякнут ни из того ни из другого словцо. Вас посекут, да и только, а мужа и поминай как звали. Ты, душа моя, обращалась с ним так свободно, как будто с каким-нибудь Добчинским.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Об этом я уж советую вам не беспокоиться. Мы кой-что знаем такое...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, уж с вами говорить!.. Эка в самом деле оказия! До сих пор не могу очнуться от страха! Мишка, позови квартальных Свистунова и Держиморду: они тут недалеко где-нибудь за воротами. Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а то худенький, тоненький – как его узнаешь, кто он? Еще военный все-таки кажет из себя, а как наденет фрачишку – ну точно муха с подрезанными крыльями. А ведь долго крепился давича в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись, век бы не добился толку. А вот наконец и подался. Да еще наговорил больше, чем нужно. Видно, что человек молодой.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Подойди сюда, любезный!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Чш!.. что? что? спит?
Осип (Ревизор, Гоголь): Нет еще, немножко потягивается.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Послушай, как тебя зовут?
Осип (Ревизор, Гоголь): Осип, сударыня.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Полно, полно вам! Ну что, друг, тебя накормили хорошо?
Осип (Ревизор, Гоголь): Накормили, покорнейше благодарю; хорошо накормили.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну что, скажи: к твоему барину слишком, я думаю, много ездит графов и князей?
Осип (Ревизор, Гоголь): А что говорить? Коли теперь накормили хорошо, значит, после еще лучше накормят. Да, бывают и графы.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Душенька Осип, какой твой барин хорошенький!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А что, скажи, пожалуйста, Осип, как он...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да перестаньте, пожалуйста! Вы этакими пустыми речами только мне мешаете. Ну что, друг?..
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А чин какой на твоем барине?
Осип (Ревизор, Гоголь): Чин обыкновенно какой.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ах, Боже мой, вы всё с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Осип (Ревизор, Гоголь): Да, порядок любит. Уж ему чтоб все было в исправности.
Городничий (Ревизор, Гоголь): А мне очень нравится твое лицо. Друг, ты должен быть хороший человек. Ну что...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Послушай, Осип, а как барин твой там, в мундире ходит, или...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет о жизни человека... Ну что, друг, право, мне ты очень нравишься. В дороге не мешает, знаешь, чайку выпить лишний стаканчик, – оно теперь холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.
Осип (Ревизор, Гоголь): А покорнейше благодарю, сударь. Дай Бог вам всякого здоровья! бедный человек, помогли ему.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Хорошо, хорошо, я и сам рад. А что, друг...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Послушай, Осип, а какие глаза больше всего нравятся твоему барину?
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Осип, душенька! какой миленький носик у твоего барина!..
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да постойте, дайте мне!.. А что, друг, скажи, пожалуйста: на что больше барин твой обращает внимание, то есть что ему в дороге больше нравится?
Осип (Ревизор, Гоголь): Любит он, по рассмотрению, что как придется. Больше всего любит, чтобы его приняли хорошо, угощение чтоб было хорошее.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Хорошее?
Осип (Ревизор, Гоголь): Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-Богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» – «Плохо, ваше высокоблагородие!» – «Э, говорит, это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». – «А, – думаю себе , – Бог с ним! я человек простой».
Городничий (Ревизор, Гоголь): Хорошо, хорошо, и дело ты говоришь. Там я тебе дал на чай, так вот еще сверх того на баранки.
Осип (Ревизор, Гоголь): За что жалуете, ваше высокоблагородие? Разве уж выпью за ваше здоровье.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Приходи, Осип, ко мне, тоже получишь.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Осип, душенька, поцелуй своего барина!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Чш! Боже вас сохрани шуметь! Идите себе! полно уж вам...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Пойдем, Машенька! я тебе скажу, что я заметила у гостя такое, что нам вдвоем только можно сказать.
Городничий (Ревизор, Гоголь): О, уж там наговорят! Я думаю, поди только да послушай, – и уши потом заткнешь. Ну, друг...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Чш! экие косолапые медведи – стучат сапогами! Так и валится, как будто сорок пуд сбрасывает кто-нибудь с телеги! Где вас черт таскает?
Держиморда (Ревизор, Гоголь): Был по приказанию...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Чш! Эк как каркнула ворона! Был по приказанию! Как из бочки, так рычит. Ну, друг, ты ступай приготовляй там, что нужно для барина. Все, что ни есть в доме, требуй. А вы – стоять на крыльце, и ни с места! И никого не впускать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного из них впустите, то... Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, а хоть и не с просьбою, да похож на такого человека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо и толкайте! так его! хорошенько! Слышите? Чш... чш...
Борис (Царь Борис, Толстой): Нелепая, безумная та весть — Не выдумка! Неведомый обманщик, Под именем Димитрия, на нас Идет войной; литовскую он шляхту С собой ведет, и воеводы наши Передаются в ужасе ему! Кто этот вор, неслыханный и дерзкий? Селения к нему перебегают — Молвой Москва встревожена — его Нам презирать нельзя! Доколь не сможем Назвать его по имени, он будет Димитрием в глазах толпы! Возможно ль? Меня бродяга изменить заставит Исконное решение мое! Не благостью, но страхом уже начал Я царствовать. Где ж свет тот лучезарный, В котором мне являлся мой престол, Когда к нему я темной шел стезею? Где светлый мир, ценою преступленья Мной купленный? Вступить на путь кровавый Я должен был или признать, что даром Прошедшее свершилось. Колебаться Теперь нельзя. Чем это зло скорей Я пресеку, тем мне скорее можно Вернуться будет к милости. Ну, что? Что ты узнал? Кто этот человек?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Сам сатана, я думаю! Нигде Я до следов его не мог добраться. Под стражу мы людей довольно взяли, Пытали всех; но ни с огня, ни с дыба Нам показаний не дал ни один.
Борис (Царь Борис, Толстой): Мы знать должны, кто он! Во что б ни стало Его назвать — хотя пришлось бы имя Нам выдумать!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Найти такое можно. Был в Чудове монах, Григорьем звали, Стрелецкий сын, из Галича. Бежал Недавно он и, пьяный, похвалялся: «Царем-де буду на Москве!»
Борис (Царь Борис, Толстой): Зачем Меня не известили?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Государь, То был пустой, беспутный побродяга, Хвастун и враль; монахи все ему В глаза смеялися.
Борис (Царь Борис, Толстой): Но, может быть, То он и есть?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Нет, государь, не он. Тот вор умен, мечом владеть умеет, А этот только бражничал да лгал.
Борис (Царь Борис, Толстой): Каких он лет?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Лет двадцати иль боле.
Борис (Царь Борис, Толстой): Куда бежал?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): На Стародуб. Оттоль Ушел в Литву.
Борис (Царь Борис, Толстой): Как прозывался он?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Отрепьевым.
Борис (Царь Борис, Толстой): Он нам пригоден. Им Того пока мы вора назовем. Лишь то, что нам является в тумане, Смущает нас; что осязать мы можем Или назвать — свою теряет силу. Гонца в Литву отправить к королю: Чтобы скорей свою унял он шляхту; Что стыдно-де пособие чинить Негодному, беспутному бродяге; Что Гришка-де Отрепьев, беглый инок, Морочит их; что если в мире быть Со мной хотят — чтоб выдали его! Разведчиков умножить. Знать я должен, Что говорят, что думают бояре. Им на руку пришлася эта весть! Романовым избрание мое Досель как нож; ближайшею роднею Они себя Феодору считают; А Шуйские мне рады б отомстить За князь Иван Петровича; все ж вместе Мне Юрьев день простить они не могут! Что слышно в городе?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): По вечерам К Романовым съезжаются бояре И шепчут много, но от слуг они Хоронятся. И чью-то чашу пили В молчании.
Борис (Царь Борис, Толстой): Изменничье гнездо! Я знаю чью! Награду обещать Тому, кто мне на них найдет улику!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Улика будет.
Борис (Царь Борис, Толстой): Голод между тем Досель еще свирепствует. Напрасно Народу я все житницы открыл, Истощены мои запасы. В день, Когда венец я царский мой приял, Я обещал: последнюю рубаху Скорей отдать, чем допустить, чтоб был Кто-либо нищ иль беден. Слово я Теперь сдержу. Открыть мою казну И раздавать народу: царь-де помнит, Что обещал. Когда казны не станет, Он серебро и золото отдаст, Последнюю голодным он одежду Свою отдаст — но чтоб лихих людей Не слушали; чтобы ловили всех, Кто Дмитрия осмелится лишь имя Произнести! Мстиславскому сказать, Чтоб воеводство над войсками принял. Украинским уж боле воеводам Не верю я. Ступай, исполни все, Как я велел.
Федор (Царь Борис, Толстой): Отец, так это правда? Земле грозит опасность? Этот дерзкий, Безумный самозванец в самом деле Мог обмануть украйны? Мог рубеж Переступить? И на тебя войною Теперь идет?
Борис (Царь Борис, Толстой): Недолго будет он, Надеюсь я, торжествовать. Улики У нас в руках.
Федор (Царь Борис, Толстой): Но между тем у нас Он города берет? Отец, пошли, Пошли меня и брата Христиана К твоим войскам! Вели, чтоб под начало Он взял меня!
Борис (Царь Борис, Толстой): Сын Федор, если б враг Достойный шел на Русь, быть может, я Послал бы вас; но с этим темным вором Царевичу всея Руси сразиться Не есть хвала. Кто плахе обречен — Не царскими тот имется руками.
Федор (Царь Борис, Толстой): Не княжескими также. Ты, однако, Мстиславского на этого врага Сейчас послал. Его ты, стало быть, Ничтожным не считаешь. Ты велишь Хватать всех тех, кто произносит имя Покойного царевича; отец, Нам правосудье ведомо твое — Ты мог ли бы то сделать, если б ты Опасности не чаял? Мы со Ксеньей Об этом долго толковали; горько Казалося и непонятно нам, Что ты, отец, который столько раз Нам говорил: я лишь дела караю, Но ни во чью не вмешиваюсь мысль,— Что начал ты доискиваться мыслей, Что ты за мысль, за слово посылаешь Людей на казнь! Но мы решили так! Насилуешь свое, отец, ты сердце Затем, что Русь в опасности. И если Оно так есть — и если в самом деле Опасность ей грозит,— кому ж, отец, Встречать ее, кому, коли не мне?
Борис (Царь Борис, Толстой): Кипит в нас быстро молодости кровь; Хотел бы ты во что б ни стало доблесть Свою скорее показать; но разум Иного требует. Ты призван, сын, Русийским царством править. Нам недаром Величие дается. Отказаться От многого должны мы. Обо мне Со Ксенией вы вместе толковали — В одном вы не ошиблись: неохотно Ко строгости я прибегаю. Сердце Меня склоняет милостивым быть. Но если злая мне необходимость Велит карать — я жалость подавляю И не боюсь прослыть жестоким.
Федор (Царь Борис, Толстой): Видишь! Ты говоришь: необходимость — стало, Опасность есть!
Борис (Царь Борис, Толстой): Она явиться может — И, чтоб ее предупредить, я должен Теперь быть строг. Когда придет пора, Я к милости вернусь. Где Ксенья? Мы Не виделись сегодня. Пусть она Ко мне придет. Мне кажется, когда Ее услышу голос, легче будет Мне на душе. Царенья моего Безоблачна взошла заря. Какую Она, всходя, мне славу обещала! Ее не может призрак помрачить! С минувшим я покончил. Что свершилось, То кануло в ничто! Какое право Имеет прах? Земля меня венчала, А хочет тень войти в мои права! Я с именем, со звуком спорить должен! Поди ко мне, дитя мое, садись — Но что с тобой? Ты плакала?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Отец…
Борис (Царь Борис, Толстой): Ты так глядишь, как будто ты какую Утрату понесла?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Да, мой отец, Ты молвил правду — понесла утрату Я страшную! Не я одна — мы все — Все понесли ее! Тебя, отец мой, Утратили мы все — ты стал не тот! Куда твоя девалась благость? Ты ли, Ты ль это предо мной? Когда, бывало, Народу ты показывался — радость Во всех очах сияла; на тебя С любовию смотрели и с доверьем — Теперь же — о, какая перемена! Теперь со страхом смотрят на тебя! Взгляни вокруг: везде боязнь и трепет — Уж были казни — о доносах шепчут, Которые ты награждать велишь,— Москва дрожит — так было, говорят, Во времена царя Ивана…
Борис (Царь Борис, Толстой): Ксенья…
Ксения (Царь Борис, Толстой): Ты стал жесток…
Борис (Царь Борис, Толстой): Опомнись, Ксенья. Ты Меня довольно знаешь. Если я, Которого терпение тебе Так ведомо, решаюся карать — То, стало быть, я не могу иначе! Ты то пойми.
Ксения (Царь Борис, Толстой): Нет, этого понять Я не могу, нет, не могу, отец! Зачем твой гнев? Чего боишься ты? Тебя в убийстве гнусном обвиняют? Ты чист как день! Презрением лишь должен Ты отвечать на эту клевету!
Борис (Царь Борис, Толстой): Так на нее доселе отвечал я. Но, Ксения, презрение мое Почли за страх. Ты слышала, какую Они сплели об этом деле басню,— Неведомый воспользовался вор Молвою той, и ныне…
Христиан (Царь Борис, Толстой): Государь, Могу ли я?..
Борис (Царь Борис, Толстой): Войди.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Великий царь, Дозволишь ли мне молвить?
Борис (Царь Борис, Толстой): Говори.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Отец и царь! Уверен ли ты в том, Что человек, который на тебя Идет войной,— не истинный Димитрий?
Борис (Царь Борис, Толстой): В уме ль ты, королевич? Кто в тебя Вселил ту мысль?
Христиан (Царь Борис, Толстой): Молва такая ходит — За тайну мой советник Гольк сегодня Мне повестил, что слышал где-то он: Не сам царевич Дмитрий закололся, Но был убит. Иные ж говорят, Что не его убили, но другого, Ошибкою. Один противоречит Другому слух. Кто знает, государь, Не скрыто ль что в сем деле от тебя? И все ль тебе подробности известны Димитриевой смерти? Может быть, В те дни и вправду было покушенье На жизнь его и спасся он? Я тотчас Подумал, царь, что если в самом деле Димитрий жив — ты первый поспешишь Его признать!
Борис (Царь Борис, Толстой): И ты не обманулся. Когда б нежданно истинный Димитрий Явился нам — я первый бы навстречу Ему пошел и перед ним сложил бы Я власть мою и царский мой венец. Но Дмитрий мертв! Он прах! Сомнений нет! И лишь одни враги Руси, одни Изменники тот распускают слух! Забудь о нем. В Димитриевой смерти Уверен я.
Федор (Царь Борис, Толстой): Но так ли он погиб, Как донесли тебе, отец? В том слухе Об углицком убийстве часто правда Мне чуялась. Со дня ж, как мамку ту Увидел я…
Борис (Царь Борис, Толстой): Где встретился ты с ней?
Федор (Царь Борис, Толстой): У матушки.
Борис (Царь Борис, Толстой): Ей во дворце не место. За клевету Нагих ее в ту пору Я щедро наградил; с нее довольно — Ей здесь не место!
Федор (Царь Борис, Толстой): Стало быть, и ты, Отец, ее подозреваешь?
Борис (Царь Борис, Толстой): Нет! Нет, никого подозрить не могу. Доказано мне верно: закололся В недуге он!
Стольник (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Царица к милости твоей идет!
Борис (Царь Борис, Толстой): Что надо ей? Мне некогда!
Стольник (Царь Борис, Толстой): Она Уж у дверей.
Борис (Царь Борис, Толстой): Оставьте, дети,нас!
Царица (Царь Борис, Толстой): Не прогневись, свет-государь Борис Феодорыч, и на свою рабу Не наложи опалы за докуку! А вы, голубушки, ступайте в сени, Пождите там.
Борис (Царь Борис, Толстой): Какой тебя, царица, Приводит спех?
Царица (Царь Борис, Толстой): Ох, свет мой государь, Мы все спешим! Ты Ксеньюшку посватать Вот поспешил, а королевич твой Спешит проведать, как пропал царенок Там в Угличе. И немчины его Промеж себя толкуют: уж не вправду ль Зарезан был царенок? Как оно По-твоему? По-моему, негоже; Им толковать не след.
Борис (Царь Борис, Толстой): Их толкам я Не властен помешать; все ж речи их Мне ведомы.
Царица (Царь Борис, Толстой): Все ль, свет мой? А вот мне Оно не так сдается. Не смекнул ли Чего жених? Он эти дни с чего-то Стал пасмурен.
Борис (Царь Борис, Толстой): Не мнишь ли ты, он слухам Поверил тем?
Царица (Царь Борис, Толстой): Где мнить мне, государь! Ты лучше знаешь. Не хотел ты слушать, Что про его рождение тебе Сказала я. Когда ты положил, Чтоб этот безотецкий сын детей Сбил с разума,— твоя святая воля! Так, значит, быть должно!
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица Марья, Куда ты гнешь? Коли что знаешь ты, Скажи мне прямо!
Царица (Царь Борис, Толстой): Батюшки мои! Что ж я скажу? Ты разве сам не видишь? Жених с детьми толкует целый день; Те слушают; сомнение на них Уж он навел. Пожди еще немного, И скоро все они узнают.
Борис (Царь Борис, Толстой): Марья! Я запретил тебе напоминать Об этом мне!
Царица (Царь Борис, Толстой): Я, батюшка, молчу; Четырнадцать вот скоро лет молчала, Да не пришла ль пора заговорить? Не поздно ль будет, если немчин твой Доищется улики на тебя?
Борис (Царь Борис, Толстой): Чего ж ты хочешь?
Царица (Царь Борис, Толстой): Мне ль чего хотеть, Свет-государь! Свое я место знаю. Мне, бестолковой бабе, и негоже Советовать тебе. Ты дочь посватал Без моего совета; без меня же Ты сам найдешь что сделать!
Борис (Царь Борис, Толстой): В Христиане Уверен я.
Царица (Царь Борис, Толстой): Уверен, так и ладно. По моему ж, по бабьему уму, Не от народа ждать беды нам надо, Не от бояр — не в городе для нас Опасность есть, а в тереме твоем, Доколе в нем останется твой немчин — Спокойно спать не можем мы!
Борис (Царь Борис, Толстой): Довольно! Молчи о том. Царю Руси нет дела, Что дочери Скуратова Малюты Не по сердцу жених, избранный им, Не твоему то племени понять, Что для Руси величия пригодно!
Царица (Царь Борис, Толстой): Где, батюшка, нам это понимать! Родитель мой служил царю Ивану По простоте. Усердие его Царь жаловал. А ты меня посватал, Чтобы к царю Ивану ближе стать. Что ж? Удалось. Ты царским свояком, Ты шурином стал царским, а потом Правителем, а ныне государем. Где ж дочери Скуратова Малюты Указывать тебе! Перед тобой Поклонную я голову держать Всегда должна. Прости же, государь, Прости меня за глупую мою, За бабью речь. Вперед, отец, не буду!
Борис (Царь Борис, Толстой): Какие вести? Ну?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Чернигов взят!
Борис (Царь Борис, Толстой): Не может быть!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Изменники связали В нем воевод и к вору привели. Путивль, Валуйки, Белгород, Воронеж Ему сдались, Елец и Кромы также. Один лишь Северск держится. Басманов Засел в нем насмерть. Лаской и угрозой Старался вор склонить его, но он На увещанья отвечал ему Картечию.
Борис (Царь Борис, Толстой): Я не ошибся в нем!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Я говорил тебе: не верь боярам! Верь только тем, кто, как и мы с тобой, Не древней крови!
Борис (Царь Борис, Толстой): Что еще принес ты?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Мятежный дух как будто обуял Не только край, но самые войска. Что день, к врагу они перебегают, Скудеет рать…
Борис (Царь Борис, Толстой): О чем же воеводы Там думают? От страху ль потеряли Рассудок свой? Наказ послать им строгий, Чтоб вешали изменников! Чтоб всех, Кто лишь помыслит к вору перейти, Всех, без пощады, смертию казнили! Не то — я сам явлюся между них!
Стольник (Царь Борис, Толстой): Боярин князь Василь Иваныч Шуйский!