xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ступайте!.. Что? Да ничего, полноте!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Что она?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Робеет войти-то... "Чужой, говорит, господин тут".
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ничего, Лиза, поди!.. Это брат мой: он все знает.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Не стыдись, любезная, не стыдись... Люди свои.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ну, поди, садись!.. Что твой злодей?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Что, барин? Известно что!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Что же такое?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Собирается тиранить. Пропала, значит, моя головушка совсем как есть!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Говорила ли ты ему на меня, что я во всем виноват?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Говорила... пытала ему по вашим словам лгать, так разве верит тому?
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Каким же это образом он тиранить тебя хочет? Elle est très jolie.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Не знаю, судырь... Только то, что оченно опасно, теперь третью ноченьку вот не спим: как лютый змей сидит да глядит мне в лицо, словно умертвить меня собирается, – оченно опасно!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Это ужасно, ужасно!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Как же это может он сделать? Владимирка-то у нас указана про всех этаких, – знает то.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Что ему то?.. Кабы он был человек легкий: сорвал с своего сердца, да и забыл про то; а он теперь, коли против какого человека гнев имеет, так он у него, как крапива садовая, с каждым часом и днем растет да пуще жжется.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Скотина какая, скажите!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Это доподлинно так-с: человек ехидный!.. У нас и вообще народ грубый и супротивный, а он первый на то из всех них. Какой-нибудь год тогда в деревне жил, так хоть бросай я свою должность: на миру слова не давал мне сказать; все чтоб его слушались и по его делали.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Теперь главное то, барин, пужает он меня, что в Питер меня и с младенцем увезти ладит; а пошто мы ему?.. Чтобы мученья да притесненья терпеть от него!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Нет, я не допущу этого; суди меня бог, а я не допущу того!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): А мне его ничего не жаль; он теперь говорит, что я ему хуже дохлой собаки стала, то забываючи, что как под венец еще нас везли, так он, може, был для меня таким. По сиротству да по бедности нашей сговорили да скрутили, словно живую в землю закопали, и вся теперь ваша воля, барин: не жить мне ни с ним, ни при нем... Какая я теперь ему мужнина жена?..
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Никогда он, коли паспорта выдано не будет, не может увезти ни тебя, ни сына. Что тебе этим хоша бы себя и барина тревожить. За беглых, что ли, он вас предоставить хочет? Вот тут другой помещик сидит, и тот тебе то же скажет.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Разумеется, не может, и посмотри: какие у тебя славные глаза, а ты плачешь и натрудняешь их.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Ой, судырь, до глаз ли теперь!.. Какая уж их красота, как, может, в постелю ложимшись и по утру встаючи, только и есть, что слезами обливаешься: другие вон бабы, что хошь, кажись, не потворится над ними, словно не чувствуют того, а я сама человек не переносливый: изныла всей своей душенькой с самой встречи с ним... Что-что хожу на свете белом, словно шальная... Подвалит под сердце – вздохнуть не сможешь, точно смерть твоя пришла!..
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Послушай, не плачь, бога ради.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Как, барин, не плакать-то? Его теперь одно намеренье, чтобы как ни на есть, а отлучить меня от вас и при себе держать, а я не хочу того... Не желаю... не хочу! Он мне теперь, бог знает, супротивней чего выходит: хоша бы и на худое тогда шла всамотко не из-под страху какого, – разве вы у нас такой? Может, как вы еще молоденьким-то сюда приезжали, так я заглядывалась и засматривалась на вас, и сколь много теперь всем сердцем своим пристрастна к вам и жалею вас, сказать того не могу, и мое такое теперь намеренье, барин... пускай там, как собирается: ножом, что ли, режет меня али в реке топит, а мне либо около вас жить, либо совсем не быть на белом свете: как хотите, так и делайте то!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Знаю все, милая моя, все знаю... Но я, видишь ли, я ничтожнейшее существо, я подлец! Господи, пошли мне смерть!..
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Чтой-то, помилуй, братец: будь же хоть сколько-нибудь мужчиной!.. Смешно, наконец, на тебя смотреть.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Седьмой десяток теперь живу на свете, а таких господ не привидывал, ей-богу: мучают, терзают себя из-за какого-нибудь мужика – дурака необразованного. Ежели позвать его теперь сюда, так я его при вас двумя словами обрезонлю. Вы сами теперь, Сергей Васильич, помещик и изволите знать, что мужику коли дать поблажку, так он возьмет ее вдвое. Что ему так оченно в зубы-то смотреть?.. Досконально объяснить ему все, что следует, и баста: должен слушаться, что приказывают.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Ей-богу не знаю... Конечно, уж если так, так лучше с ним прямо говорить... Как только это для нее будет?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): А что мне, судырь, таиться перед ним?.. Не желаю я того; а что тоже, может, что не молвит Калистрат Григорьич, коли барин сами ему поговорят, так он и поиспужается маненько.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Извольте, я готов... Я переговорю с ним совершенно откровенно. Сейчас же позовите его. Позови его, Калистрат.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Слушаюсь; ее-то, по первоначалу, надо убрать. Подите к старухе моей, скажите, чтоб она сбегала и послала его сюда, а сами хошь у нас там, что ли, поспрятайтесь.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Пробегу задами-то, не увидит. Прощайте, голубчик барин!.. Я, может, ужотатка, как за коровами пойду, так зайду сюда; а то не утерпит без того сердце мое.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ну да, хорошо.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Прощайте и вы, судырь.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Прощай, прощай, моя милая.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Elle est très jolie, vraiment... Что же, однако, вы с этим господином говорить будете?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Говорить с ним то, что, во-первых, он на деньгу человек жадный: стоит теперь ему сказать, что барин отпускает его без оброка и там, ежели милость еще господская будет... так как они насчет покосу у нас все оченно маются, – покосу ему в Филинской нашей даче отвести, значит, и ступай с богом в Питер, – распоряжайся собой как знаешь! А что насчет теперь хозяйки... Так как у ней ребенок есть... барин не желает, чтобы он куда отлучен был от него... и кто теперь, выходит, окромя матери, может быть приставлен к своему дитю, и каким же манером ему брать ее с собой, – невозможно-с!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Знаю я, любезный, без твоих советов, как говорить.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Мало, судырь, знаете, извините меня на том; оченно мало знаете все эти порядки!.. Вот вы, Сергей Васильич, братец теперь ихней, может, не поговорите ли им, да не посоветуете ли: теперь, через эту ихнюю самую доброту, так у нас вотчина распущена, что хошь махни рукой: баба какая придет, притворится хилой да хворой: "Ай, батюшко, родиминькой, уволь от заделья!.." – "Ступай, матушка, будь слободна на всю жизнь...", – того не знаючи, что вон и медведи представляют в шутку, как оне на заделье идут, а с заделья бегут. Мужик какой-нибудь, шельма, пьяница, без креста из Питера сойдет: вместо того, чтобы с него втрое спросить за провинность... "Дать, говорит, ему льготу на два года: пускай поправляется".
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Это значит прямо баловать народ!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да как же, судырь, не баловать, помилуйте! Дворня теперь тоже: то папенькин камердинер, значит, и все семейство его палец о палец не ударит, то маменькина ключница, и той семья на том же положеньи. Я сам, господи, одному старому господину моему служил без году пятьдесят годов, да что ж из того?.. Должен, сколько только сил наших хватает, служить: и сам я, и жена-старуха, и сын али дочь, в какую только должность назначат! Верный раб, и по святому писанию, не жалеет живота своего для господина.
Лакей (Горькая судьбина, Писемский): Ананий Яковлев там пришел: спрашивать, что ли, вы изволили его.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Зови!..
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Я просил бы тебя, Сергей Васильич, выйти.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Уйду, не беспокойся!.. Зачем же водку-то пить!..
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Здравствуй, Ананий.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Оброк-с!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Не хлопочи!.. Хорошо нынче торговал?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Была торговля-с!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Все по дачам?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): По дачам летом только-с.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Им в Питере хорошо: денег, значит, много... пища тоже все хорошая, трактирная... вина вволю... раскуражил сейчас сам себя и к барышням поехал; бабы деревенские и наплевать, значит, выходит... Хорошо тамотка, живал я тоже, – помню еще маненичко!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): У кого блажь в голове сидит, так тому и здесь хорошо: может, ни с одного праздника не вернется, не нарезамшись, а заботливому человеку и в Питере не до гульбы.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Дело в том, Ананий, я призвал тебя потолковать: наши отношения, в которых мы теперь стоим с тобой, ты, вероятно, знаешь, и первая просьба моя: забудь, что я тебе господин и будь совершенно со мной откровенен. Как всех я вас, а тем больше тебя понимаю, Калистрат Григорьев может засвидетельствовать.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Всегда и каждому могу засвидетельствовать; а он и сам мужик умный; может рассудить ваши слова милостивые.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что мне тут рассуждать, коли я ничего не понимаю и, может, понимать того не хочу, к чему теперича один пустой этот разговор идти может... Нечего мне тут понимать!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Разговор этот, рано ли, поздно ли, должен был бы прийти к тому, и я опять тебе повторяю, что считай меня в этом случае совершенно за равного себе, и если я тебя обидел, то требуй какое хочешь удовлетворение! Будь то деньгами, и я сейчас перезакладываю именье и отдам тебе все, что мне выдадут...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Я хотя, судырь, и простой мужик, как вы, может, меня понимаете; однакоже чести моей не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и разговора того, может, и с глазу на глаз иметь с вами стыдился, а вы еще меня при третьем человеке в краску вводите: так господину делать нехорошо...
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Третий человек тут ничего не значит, это один только ложный стыд.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Чем же я те тут поперек горла стал: коли господин мне доверье делает, как же ты можешь лишать меня того.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Всегда могу! Я, хоша и когда-нибудь, немного вам разговаривать давал: забыли, может, чай, межевку-то, как вы с пьяницей землемером, за штоф какой-нибудь водки французской, всю вотчину было продали, – барин-то неизвестен про то! А что теперешнее дело мое, коли на то пошло, оно паче касается меня, чем самого господина, и я завсегда вам рот зажму.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): К какому слову ты тут межевку-то приплел? Что ты мне тем тычешь в глаза? Коли ты знал, дляче же ты в те поры барину не докладывал? Только на миру вы, видно, горло-то переедать люты, а тут, как самому пришло... узлом, так и на других давай сворачивать... Что я в твоем деле причинен?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Знаю я.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Знаешь?.. Да!
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Молчи, Калистрат! Дело в том теперь, Ананий, я человек прямой и решился с тобой действовать совершенно откровенно; ты, говорят, хочешь взять с собой в Петербург жену и ребенка?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ежели, судырь, вам уж, значит, доложено и про то, так тем паче я имею на то мое беспременное намеренье.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): А ежели это именно одно, чего я не могу позволить тебе сделать!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Никак нет-с. Когда я, значит, за себя и за жену оброк, хоша бы двойной, предоставлю, кто ж мне может препятствовать в том?..
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Я! Слышишь ли, Ананий, я! И тем больше считаю себя вправе это сделать потому что жена твоя не любит тебя.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Это уж, судырь, мое дело заставить там ее али нет полюбить себя.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): А мое дело не допустить тебя ни до чего... ни до иоты... Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает того. Тут, видит бог, не только что тени какого-нибудь насилья, за которое я убил бы себя, но даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви: будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня, все равно... И если в тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на барьер и станем стреляться: другого выхода я не вижу из нашего положения.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ваши слова, судырь, я за один только смех принять могу: наша кровь супротив господской ничего не стоящая, мы наказанье только потерпеть за то можем.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Отчего ж? Нисколько. Ты будешь прав, как муж, я прав... Пойми ты, Ананий, у меня тут ребенок, он мой, а не твой, и, наконец, даю тебе клятву в том, что жена твоя не будет больше моей любовницей, она будет только матерью моего ребенка – только! Но оставить в твоей власти эти два дорогие для меня существа я не могу, понимаешь ли ты, я не могу!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Коли теперича жена моя, и ребенок, значит, мой. Бог соединил, человек разве разлучает? Кто ж может сделать то?
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Я!.. Повторяю тебе, я! И считаю это долгом своим, потому что ты тиран: ты женился на ней, зная, что она не любит тебя, и когда она в первое время бегала от тебя, ты силою вступил в права мужа; наконец, ты иезуит: показывая при людях к ней ласковость и доброту, ты мучил ее ревностью – целые ночи грыз ее за какой-нибудь взгляд на другого мужчину, за вздох, который у нее, может быть, вырвался от нелюбви к тебе – я все знаю.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Позвольте, судырь! Коли теперича эта бесстыжая женщина, окромя распутства, меня оглашает и порочит каждому стречному, так я, может, и не то еще с ней сделаю.
Чеглов (Горькая судьбина, Писемский): Ничего ты с ней не сделаешь. Только перешагнув через мой труп, ты разве можешь что-нибудь сделать. Я вот, Калистрат, тебе поручаю и прошу тебя: сделай ты для меня это одолжение – день и ночь следи, чтоб волоса с головы ее не пало. Лучше что хотите надо мной делайте, чем над нею... Она дороже мне жизни моей, так вы и знайте, так и знайте!..
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Дурак-мужик, дурак, а еще питерец, право! Господин хочет ему сделать экие милости, а он, ну-ко!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Может, тебе какие милости надо, а я не прошу их.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Какие же тебе-то надо, султан великий? Другой мужик из того бы, что без оброку отпускают, готов был бы для господина сделать во всем удовольствие; а тут человека хотели навек счастливым сделать, хоша бы в том-то, сколь велика господская милость, почувствовал, образина эдакая чухонская!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Я еще даве, Калистрат Григорьев, говорил тебе не касаться меня. По твоим летам да по рассудку тебе на хорошее бы надо наставлять нас, молодых людей, а ты к чему человека-то подводишь! Не мне себя надо почувствовать, а тебе! Когда стыд-то совсем потерял, так хоть бы о седых волосах своих вспомнил: не уйдешь могилы-то, да и на том свету будешь... Может, и огня-то там не достанет такого, чтобы прожечь да пропалить тебя за все твои окаянства!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Какие ж мои окаянства? Что потачки вам не даю, вот вас всех злоба за что, – и не дам, коли поставлен на то. Старым господам вы, видно, не служивали, а мы им служили, – вот ведь оно откедова все идет! Ни одна, теперича, шельма из вас во сне грозы-то такой не видывала, как мы кажинный час ждали и чаяли, что вот разразится над тобой. Я в твои-то года, ус-то и бороду только что нажимши, взгляду господского немел и трепетал, а ты чего только тут барину-то наговорил, – припомни-ка, башка твоя глупая.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Может, вам так служить надо, а мне не дляче: я барского хлеба не продаю и магарычей чрез то не имею... Последний какой-нибудь оброшник теперь барина удовлетвори, да и вам предоставь, так тоже надо все это заслужить, а я живу честно... своими трудами... и на особые какие послуги... никогда на то не согласен.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ишь, господи, какой у нас честной человек и противу всех праведный выискался: дивуйтесь только и делайте все по его! Давайте ему буянить над женщиной и командовать.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Кто ж может промеж мужем с женой судьей быть! Ты, что ль?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): И я буду, коли в начальство тебе поставлен.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Начальство есть и повыше вас, мы и до того тоже дорогу знаем.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Да, так вот начальство сейчас и послушает тебя, рыжую бороду, так вот и скажут сейчас: "Сделайте одолжение, Ананий Яковлич, пожалуйте, приказывайте, как вам надо..." Ах ты, дурак-мужик необразованный, ехидная ты животина.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ты не лайся, пока те глотку-то не заткнули...
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Я те еще не так полаю, я те с березовой лапшой полаю.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Шалишь!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Шалят-то телята да малые ребята, а я не шалю.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Шалишь и ты!
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Тс! Тише, что вы тут, скоты, орете!.. Ты, любезный, до чего довел барина-то: он, по твоей милости, без чувств теперь лежит. На смерть, что ли, ты его рассчитываешь? Так знай, что наследниками у него мы, для которых он слишком дорог, и мы будем знать, кто его убийца. Я все слышал и не так деликатен, как брат: если, не дай бог, что случится с ним, я сумею с тобой распорядиться.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Мало, видно, он башки-то своей бережет; ему бы только на других указывать, того не зная, что, царство небесное, старый господин мой теперь, умираючи, изволил мне приказывать: "Калистрат, говорит, теперь сын мой остается в цветущих летах, не прикинь ты его!" Так я помню эти слова ихние, и всегда, в чем ни на есть господская воля, исполню ее: барин теперь приказал мне, чтобы волоса с головы бабы его не пало от него, и я вот при вас, Сергей Васильич, говорю, что ежели я, мало-мальски что услышу, – завтра же сделаю об ней распоряжение – на барский двор пшеницу мыть на всю зиму, на те: властвуй, командуй!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Никогда ты не можешь того сделать и никого я теперь не боюсь, коли никакой вины за собой не знаю.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Ну, будет, без рассуждений: можешь отправляться... Довольно с тобой, дураком, разговаривать...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Я сам, может, еще менее того желаю, хошь бы какой там ни на есть, разговор с вами иметь.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Не сделаю я?.. Сделаю!.. Не сегодня ты мне на сердце-то наскреб. Коли ты теперь стал подкопы под меня подводить, что я там на межевке что сделал, али хлеб воровски продаю, – так я тебе еще не то всучу... не так еще наругаюсь, и не прочихаешься, змея-человек!
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ступайте окончать предпринятое дело; Стремитеся, друзья, на сих бегущих смело! Потщитесь всех, пленив, увесть с собой сей час, За важный подвиг сей уж ждет награда вас!..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): О страх! повсюду огнь творит опустошенье, Где, где несчастна мать найдет себе спасенье? Везде летает гром разгневанных судьбин, Куда сокрыть тебя, несчастный, бедный сын?.. Куда сокрыть? пусть вся вселенна истребится, — Он грудью матери стенящей охранится... Коль сын спасется мой, ничто мне гнев небес. Прими под сень свою несчастных, мрачный лес!
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Друзья! Годмила здесь, скорей ее возьмите И тайными во град путями отведите, Уж вам известно всё, что должно исполнять...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Куда влечете вы несчастнейшую мать?.. Мой сын, ужели мы навеки разлученны, Что станется с тобой?.. Злодеи разъяренны Не внемлют жалобам, ни стонам, ни слезам! О боже! повели ниспасть на них громам!.. Вельзен, супруг драгой! где, где твой меч ужасной? Почто ты не летишь к спасению несчастной? Ах, не спасут меня ни дружба, ни любовь! Злодеи, пейте днесь невинной жертвы кровь!..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Уже свершилось всё!.. Исполнились желанья, Успех счастливейший венчал все начинанья. Эдвальд! благодарю за подвиг сей тебя; Ты можешь днесь просить награды для себя...
Эдвальд (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Награда для меня — одно твое воззренье. Мой долг во всем хранить к царю повиновенье: Я раб!
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Нет! дай себя, как друга, мне обнять!.. Потщись лишь в тайне всё глубокой содержать. Все жители сих мест тобой уже плененны, Иные же мечей ударами сраженны... Так, днесь я утолю палящей страсти жар... Но что?.. Идет сюда отчаянный Инслар! Я должен воплями несчастного смущаться... Нет!.. непричастным к злу потщусь ему казаться. Коварство я пред ним в сей час употреблю, А после и сего злодея погублю.
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Где дочь моя?.. Увы! никто не отвечает, Вотще мой скорбный глас пустыни наполняет. О вы, бесчувственны, жестокие сердца! Не внемлют!.. не смягчит их стон и вопль отца!..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Престань стенать, о князь, несчастный и почтенный, Ты зришь, я сам, в сей час тревогой возмущенный, Спешил в сии места, чтоб помощь вам подать, Но, ах, я не успел несчастных жертв спасать! Морские хищники, живущи грабежами, Приплыв в полночный час к нам с легкими судами, Всех жителей пленив, сокрылись за моря!..
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ах! к лютым извергам отмщением горя, Я сам бы полетел вслед дочери любезной, Чтобы страдалицы разрушить жребий слезной!.. Гнев ветров, шум морей меня б не удержал; Но се хлад старости несчастного ковал!.. Се древняя глава покрыта сединою, И грудь сокрушена печалью и тоскою; Скорбь люта, бремя лет отъемлют крепость сил! — О изверг! кто меня всех радостей лишил, Ты торжествуешь днесь над старцем в ликованьи!.. В отмщенье на тебя восшлю я заклинанья; Услышит мститель-бог и казнь врагу пошлет, Во ад преобратит злодею он сей свет; Не вкусит в жизни он спокойный минуты. Пусть фурии везде его терзают люты!.. Да будет на морях он ветрами гоним, Пусть в трепете земля расступится под ним, И ада зев пожрет виновника мученья!..
Флоран (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Мне должно усмирить в душе моей волненья. Бессильный старец пусть сзывает гром с небес, — Мне ль трепетать?.. Инслар! прерви ток горьких слез!.. Почто столь грозные творишь ты заклинанья?..