xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Шабельский (Иванов, Чехов): Ну, нет, огурец лучше... Ученые с сотворения мира думают и ничего умнее соленого огурца не придумали. Петр, поди-ка еще принеси огурцов да вели на кухне изжарить четыре пирожка с луком. Чтоб горячие были.
Лебедев (Иванов, Чехов): Водку тоже хорошо икрой закусывать. Только как? С умом надо... Взять икры паюсной четверку, две луковочки зеленого лучку, прованского масла, смешать все это и, знаешь, этак... поверх всего лимончиком... Смерть! От одного аромата угоришь.
Боркин (Иванов, Чехов): После водки хорошо тоже закусывать жареными пескарями. Только их надо уметь жарить. Нужно почистить, потом обвалять в толченых сухарях и жарить досуха, чтобы на зубах хрустели... хру-хру-хру...
Шабельский (Иванов, Чехов): Вчера у Бабакиной была хорошая закуска – белые грибы.
Лебедев (Иванов, Чехов): А еще бы...
Шабельский (Иванов, Чехов): Только как-то особенно приготовлены. Знаешь, с луком, с лавровым листом, со всякими специями. Как открыли кастрюлю, а из нее пар, запах... просто восторг!
Лебедев (Иванов, Чехов): А что ж? Repetatur, господа! Будемте здоровы... Должно быть, не дождусь я Николаши. Пора мне ехать. У Бабакиной, ты говоришь, грибы подавали, а у нас еще не видать грибов. Скажи на милость, за каким это лешим ты зачастил к Марфутке?
Шабельский (Иванов, Чехов): Да вот, женить меня на ней хочет...
Лебедев (Иванов, Чехов): Женить?.. Тебе сколько лет?
Шабельский (Иванов, Чехов): Шестьдесят два года.
Лебедев (Иванов, Чехов): Самая пора жениться. А Марфутка как раз тебе пара.
Боркин (Иванов, Чехов): Тут не в Марфутке дело, а в Марфуткиных стерлингах.
Лебедев (Иванов, Чехов): Чего захотел: Марфуткиных стерлингов... А гусиного чаю не хочешь?
Боркин (Иванов, Чехов): А вот как женится человек, да набьет себе ампоше, тогда и увидите гусиный чай. Облизнетесь...
Шабельский (Иванов, Чехов): Ей-богу, а ведь он серьезно. Этот гений уверен, что я его послушаюсь и женюсь...
Боркин (Иванов, Чехов): А то как же? А вы разве уже не уверены?
Шабельский (Иванов, Чехов): Да ты с ума сошел... Когда я был уверен? Псс...
Боркин (Иванов, Чехов): Благодарю вас... Очень вам благодарен! Так это, значит, вы меня подвести хотите? То женюсь, то не женюсь... сам черт не разберет, а я уж честное слово дал! Так вы не женитесь?
Шабельский (Иванов, Чехов): Он серьезно... Удивительный человек!
Боркин (Иванов, Чехов): В таком случае, зачем же было баламутить честную женщину? Она помешалась на графстве, не сшит, не ест... Разве этим шутят?.. Разве это честно?
Шабельский (Иванов, Чехов): А что, в самом деле, не устроить ли себе эту гнусность? А? Назло! Возьму и устрою. Честное слово... Вот будет потеха!
Лебедев (Иванов, Чехов): Эскулапии наше нижайшее... «Доктор, батюшка, спасите, смерти до смерти боюсь...»
Львов (Иванов, Чехов): Николай Алексеевич еще не приходил?
Лебедев (Иванов, Чехов): Да нет, я сам его жду больше часа. Милый, ну, как здоровье Анны Петровны?
Львов (Иванов, Чехов): Плохо.
Лебедев (Иванов, Чехов): Можно пойти засвидетельствовать почтение?
Львов (Иванов, Чехов): Нет, пожалуйста, не ходите. Она, кажется, спит...
Лебедев (Иванов, Чехов): Симпатичная, славная... В Шурочкин день рождения, когда она у нас в обморок упала, поглядел я на ее лицо и тогда еще понял, что уж ей, бедной, недолго жить. Не понимаю, отчего с нею тогда дурно сделалось? Прибегаю, гляжу: она, бледная, на полу лежит, около нее Николаша на коленях, тоже бледный, Шурочка вся в слезах. Я и Шурочка после этого случая неделю как шальные ходили.
Шабельский (Иванов, Чехов): Скажите мне, почтеннейший жрец науки, какой ученый открыл, что при грудных болезнях дамам бывают полезны частые посещения молодого врача? Это великое открытие! Великое! Куда оно относится: к аллопатии или гомеопатии? Какой уничтожающий взгляд...
Лебедев (Иванов, Чехов): А тебя дергает нелегкая за язык! За что ты его обидел?
Шабельский (Иванов, Чехов): А зачем он врет? Чахотка, нет надежды, умрет... Врет он! Я этого терпеть не могу!
Лебедев (Иванов, Чехов): Почему же ты думаешь, что он врет?
Шабельский (Иванов, Чехов): Я не могу допустить мысли, чтобы живой человек вдруг, ни с того, ни с сего, умер. Оставим этот разговор!
Косых (Иванов, Чехов): Дома Николай Алексеевич? Здравствуйте! Дома?
Боркин (Иванов, Чехов): Его нет.
Косых (Иванов, Чехов): В таком случае, прощайте! Поеду дальше... Дела... Замучился... Еле на ногах стою...
Лебедев (Иванов, Чехов): Откуда ветер принес?
Косых (Иванов, Чехов): От Барабанова. Всю ночь провинтили и только что кончили... Проигрался в пух... Этот Барабанов играет как сапожник! Вы послушайте: все время несу я черву... Он ходит бубну, я опять черву, он бубну... Ну, и без взятки. Играем четыре трефы. У меня туз, дама-шост на руках, туз, десятка-третей пик...
Лебедев (Иванов, Чехов): Уволь, уволь, ради Христа, уволь!
Косых (Иванов, Чехов): Понимаете: туз, дама-тост на трефах, туз, десятка-третей пик...
Шабельский (Иванов, Чехов): Уходите, не желаю я слушать!
Косых (Иванов, Чехов): И вдруг несчастье: туза пик по первой бьют...
Шабельский (Иванов, Чехов): Отойдите, стрелять буду!..
Косых (Иванов, Чехов): Черт знает... Неужели даже поговорить не с кем? Живешь как в Австралии: ни общих интересов, ни солидарности... Каждый живет врозь... Однако, надо ехать... пора. Время дорого... Пас!..
Авдотья Назаровна (Иванов, Чехов): Чтоб тебе пусто было, с ног сшиб!
Все (Иванов, Чехов): А-а-а!.. вездесущая!..
Авдотья Назаровна (Иванов, Чехов): Вот они где, а я по всему дому ищу. Здравствуйте, ясные соколы, хлеб да соль...
Лебедев (Иванов, Чехов): Зачем пришла?
Авдотья Назаровна (Иванов, Чехов): За делом, батюшка! Дело вас касающее, ваше сиятельство. Велели кланяться и о здоровье спросить... И велела она, куколочка моя, сказать, что ежели вы нынче к вечеру не приедете, то она глазочки свои проплачет. Так, говорит, милая, отзови его в стороночку и шепни на ушко по секрету. А зачем по секрету? Тут всё люди свои. И такое дело, не кур крадем, а по закону да по любви, по междоусобному согласию. Никогда, грешница, не пью, а через такой случай выпью!
Лебедев (Иванов, Чехов): И я выпью. А тебе, старая скворешня, и сносу нет. Лет тридцать я тебя старухой знаю...
Авдотья Назаровна (Иванов, Чехов): И счет годам потеряла... Двух мужей похоронила, пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать. Детей душ восемь было... Ну, дай бог, дело хорошее мы начали, дай бог его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да радоваться! Совет им и любовь... Строгая водка!
Шабельский (Иванов, Чехов): Но что, понимаешь, курьезнее всего, так это то, что они думают серьезно, будто я... Удивительно! А то в самом деле, Паша, не устроить ли себе эту гнусность? Назло... Этак, мол, на, старая собака, ешь! Паша, а? Ей-богу...
Лебедев (Иванов, Чехов): Пустое ты городишь, граф. Наше, брат, дело с тобою об околеванце думать, а Марфутки да стерлинги давно мимо проехали... Прошла наша пора.
Шабельский (Иванов, Чехов): Нет, я устрою! Честное слово, устрою!
Львов (Иванов, Чехов): Я прошу вас уделить мне только пять минут.
Лебедев (Иванов, Чехов): Николаша! Здравствуй, дружище... Я тебя уж целый час дожидаюсь.
Авдотья Назаровна (Иванов, Чехов): Здравствуйте, батюшка!
Иванов (Иванов, Чехов): Господа, опять в моем кабинете кабак завели!.. Тысячу раз просил я всех и каждого не делать этого... Ну, вот, бумагу водкой облили... крошки... огурцы... Ведь противно!
Лебедев (Иванов, Чехов): Виноват, Николаша, виноват... Прости. Мне с тобою, дружище, поговорить надо о весьма важном деле...
Боркин (Иванов, Чехов): И мне тоже.
Львов (Иванов, Чехов): Николай Алексеевич, можно с вами поговорить?
Иванов (Иванов, Чехов): Вот и ему я нужен. Подождите, вы после... Чего тебе?
Лебедев (Иванов, Чехов): Господа, я желаю говорить конфиденциально. Прошу...
Иванов (Иванов, Чехов): Паша, сам ты можешь пить, сколько тебе угодно, это твоя болезнь, но прошу не спаивать дядю. Раньше он у меня никогда не пил. Ему вредно.
Лебедев (Иванов, Чехов): Голубчик, я не знал... Я даже внимания не обратил...
Иванов (Иванов, Чехов): Не дай бог, умрет этот старый ребенок, не вам будет худо, а мне... Что тебе нужно?..
Лебедев (Иванов, Чехов): Видишь ли, любезный друг... Не знаю, как начать, чтобы это вышло не так бессовестно... Николаша, совестно мне, краснею, язык заплетается, но, голубчик, войди в мое положение, пойми, что я человек подневольный, негр, тряпка... Извини ты меня...
Иванов (Иванов, Чехов): Что такое?
Лебедев (Иванов, Чехов): Жена послала... Сделай милость, будь другом, заплати ты ей проценты! Веришь ли, загрызла, заездила, замучила! Отвяжись ты от нее, ради создателя!..
Иванов (Иванов, Чехов): Паша, ты знаешь, у меня теперь нет денег.
Лебедев (Иванов, Чехов): Знаю, знаю, но что же мне делать? Ждать она не хочет. Если протестует вексель, то как я и Шурочка будем тебе в глаза глядеть?
Иванов (Иванов, Чехов): Мне самому совестно, Паша, рад сквозь землю провалиться, но... но где взять? Научи: где? Остается одно: ждать осени, когда я хлеб продам.
Лебедев (Иванов, Чехов): Не хочет она ждать!
Иванов (Иванов, Чехов): Твое положение неприятное, щекотливое, а мое еще хуже. И ничего не придумаешь... Продать нечего...
Лебедев (Иванов, Чехов): Съездил бы к Мильбаху, попросил, ведь он тебе шестнадцать тысяч должен. Вот что, Николаша... Я знаю, ты станешь браниться, но... уважь старого пьяницу! По-дружески... Гляди на меня, как на друга... Студенты мы с тобою, либералы... Общность идей и интересов... В Московском университете оба учились... Alma mater... У меня вот есть заветные, про них ни одна душа в доме не знает. Возьми взаймы... Брось самолюбие, а взгляни по-дружески... Я бы от тебя взял, честное слово... Вот они на столе: тысяча сто. Ты съезди к ней сегодня и отдай собственноручно. Нате, мол, Зинаида Савишна, подавитесь! Только, смотри, и виду не подавай, что у меня занял, храни тебя бог! А то достанется мне на орехи от кружовенного варенья! Ну, ну, не надо! Не надо! Я пошутил... Извини, ради Христа! Мутит на душе? Да, дела... Настало для тебя время скорби и печали. Человек, братец ты мой, все равно что самовар. Не все он стоит в холодке на полке, но, бывает, и угольки в него кладут: пш... пш! Ни к черту это сравнение не годится, ну, да ведь умнее не придумаешь... Несчастия закаляют душу. Мне тебя не жалко, Николаша, ты выскочишь из беды, перемелется – мука будет, но обидно, брат, и досадно мне на людей... Скажи на милость, откуда эти сплетни берутся! Столько, брат, про тебя по уезду сплетен ходит, что, того и гляди, к тебе товарищ прокурора приедет... Ты и убийца, и кровопийца, и грабитель, и изменник...
Иванов (Иванов, Чехов): Это все пустяки, вот у меня голова болит.
Лебедев (Иванов, Чехов): Все оттого, что много думаешь.
Иванов (Иванов, Чехов): Ничего я не думаю.
Лебедев (Иванов, Чехов): А ты, Николаша, начихай на все да поезжай к нам. Шурочка тебя любит, понимает и ценит. Она, Николаша, честный, хороший человек. Не в мать и не в отца, а, должно быть, в проезжего молодца... Гляжу, брат, иной раз и не верю, что у меня, у толстоносого пьяницы, такое сокровище. Поезжай, потолкуй с нею об умном и – развлечешься. Это верный, искренний человек...
Иванов (Иванов, Чехов): Паша, голубчик, оставь меня одного...
Лебедев (Иванов, Чехов): Понимаю, понимаю... Я понимаю. Прощай. Мне еще на освящение школы ехать. Умная... Вчера стали мы с Шурочкой насчет сплетен говорить. А она афоризмом выпалила: «Папочка, светляки, говорит, светят ночью только для того, чтобы их легче могли увидеть и съесть ночные птицы, а хорошие люди существуют для того, чтобы было что есть клевете и сплетне». Каково? Гений! Жорж Занд!..
Иванов (Иванов, Чехов): Паша! Что со мною?
Лебедев (Иванов, Чехов): Я сам тебя хотел спросить об этом, да, признаться, стеснялся. Не знаю, брат! С одной стороны, мне казалось, что тебя одолели несчастия разные, с другой же стороны, знаю, что ты не таковский, чтобы того... Бедой тебя не победишь. Что-то, Николаша, другое, а что – не понимаю!
Иванов (Иванов, Чехов): Я сам не понимаю. Мне кажется, или... впрочем, нет! Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий Семен, которого ты помнишь. Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать перед девками своею силой, взвалил себе на спину два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне кажется, что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом хозяйство, школы, проекты... Веровал я не так, как все, женился не так, как все, горячился, рисковал, деньги свои, сам знаешь, бросал направо и налево, был счастлив и страдал, как никто во всем уезде. Все это, Паша, мои мешки... Взвалил себе на спину ношу, а спина-то и треснула. В двадцать лет мы все уже герои, за всё беремся, всё можем, и к тридцати уже утомляемся, никуда не годимся. Чем, чем ты объяснишь такую утомляемость? Впрочем, быть может, это не то... Не то, не то!.. Иди, Паша, с богом, я надоел тебе.
Лебедев (Иванов, Чехов): Знаешь что? Тебя, брат, среда заела!
Иванов (Иванов, Чехов): Глупо, Паша, и старо. Иди!
Лебедев (Иванов, Чехов): Действительно, глупо. Теперь и сам вижу, что глупо. Иду, иду!..
Иванов (Иванов, Чехов): Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы еще любить меня и уважать. Как я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги, свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Еще года нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми руками, говорил так, что трогал до слез даже невежд, умел плакать, когда видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза родной матери... А теперь, о, боже мой! утомился, не верю, в безделье провожу дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идет прахом, леса трещат под топором. Земля моя глядит на меня, как сирота. Ничего я не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха перед завтрашним днем... А история с Саррой? Клялся в вечной любви, пророчил счастье, открывал перед ее глазами будущее, какое ей не снилось даже во сне. Она поверила. Во все пять лет я видел только, как она угасала под тяжестью своих жертв, как изнемогала в борьбе с совестью, но, видит бог, ни косого взгляда на меня, ни слова упрека!.. И что же? Я разлюбил ее... Как? Почему? За что? Не понимаю. Вот она страдает, дни ее сочтены, а я, как последний трус, бегу от ее бледного лица, впалой груди, умоляющих глаз... Стыдно, стыдно! Сашу, девочку, трогают мои несчастия. Она мне, почти старику, объясняется в любви, а я пьянею, забываю про все на свете, обвороженный, как музыкой, и кричу: «Новая жизнь! счастье!» А на другой день верю в эту жизнь и в счастье так же мало, как в домового... Что же со мною? В какую пропасть толкаю я себя? Откуда во мне эта слабость? Что стало с моими нервами? Стоит только больной жене уколоть мое самолюбие, или не угодит прислуга, или ружье даст осечку, как я становлюсь груб, зол и не похож на себя... Не понимаю, не понимаю, не понимаю! Просто хоть пулю в лоб!..
Львов (Иванов, Чехов): Мне нужно с вами объясниться, Николай Алексеевич!
Иванов (Иванов, Чехов): Если мы, доктор, будем каждый день объясняться, то на это сил никаких не хватит.
Львов (Иванов, Чехов): Вам угодно меня выслушать?
Иванов (Иванов, Чехов): Выслушиваю я вас каждый день и до сих пор никак не могу понять: что собственно вам от меня угодно?
Львов (Иванов, Чехов): Говорю я ясно и определенно, и не может меня понять только тот, у кого нет сердца...
Иванов (Иванов, Чехов): Что у меня жена при смерти – я знаю; что я непоправимо виноват перед нею – я тоже знаю; что вы честный, прямой человек – тоже знаю! Что же вам нужно еще?
Львов (Иванов, Чехов): Меня возмущает человеческая жестокость... Умирает женщина. У нее есть отец и мать, которых она любит и хотела бы видеть перед смертью; те знают отлично, что она скоро умрет и что все еще любит их, но, проклятая жестокость, они точно хотят удивить Иегову своим религиозным закалом: всё еще проклинают ее! Вы, человек, которому она пожертвовала всем – и верой, и родным гнездом, и покоем совести, вы откровеннейшим образом и с самыми откровенными целями каждый день катаетесь к этим Лебедевым!
Иванов (Иванов, Чехов): Ах, я там уже две недели не был...
Львов (Иванов, Чехов): С такими людьми, как вы, надо говорить прямо, без обиняков, и если вам не угодно слушать меня, то не слушайте! Я привык называть вещи настоящим их именем... Вам нужна эта смерть для новых подвигов; пусть так, но неужели вы не могли бы подождать? Если бы вы дали ей умереть естественным порядком, не долбили бы ее своим откровенным цинизмом, то неужели бы от вас ушла Лебедева со своим приданым? Не теперь, так через год, через два, вы, чудный Тартюф, успели бы вскружить голову девочке и завладеть ее приданым так же, как и теперь... К чему же вы торопитесь? Почему вам нужно, чтобы ваша жена умерла теперь, а не через месяц, через год?..
Иванов (Иванов, Чехов): Мучение... Доктор, вы слишком плохой врач, если предполагаете, что человек может сдерживать себя до бесконечности. Мне страшных усилий стоит не отвечать вам на ваши оскорбления.
Львов (Иванов, Чехов): Полноте, кого вы хотите одурачить? Сбросьте маску.
Иванов (Иванов, Чехов): Умный человек, подумайте: по-вашему, нет ничего легче, как понять меня! Да? Я женился на Анне, чтобы получить большое приданое... Приданого мне не дали, я промахнулся и теперь сживаю ее со света, чтобы жениться на другой и взять приданое... Да? Как просто и несложно... Человек такая простая и немудреная машина... Нет, доктор, в каждом из нас слишком много колес, винтов и клапанов, чтобы мы могли судить друг о друге по первому впечатлению или по двум-трем внешним признакам. Я не понимаю вас, вы меня не понимаете, и сами мы себя не понимаем. Можно быть прекрасным врачом – и в то же время совсем не знать людей. Не будьте же самоуверенны и согласитесь с этим.
Львов (Иванов, Чехов): Да неужели же вы думаете, что вы так непрозрачны и у меня так мало мозга, что я не могу отличить подлости от честности?
Иванов (Иванов, Чехов): Очевидно, мы с вами никогда не споемся... В последний раз я спрашиваю и отвечайте, пожалуйста, без предисловий: что собственно вам нужно от меня? Чего вы добиваетесь? И с кем я имею честь говорить: с моим прокурором или с врачом моей жены?
Львов (Иванов, Чехов): Я врач и, как врач, требую, чтобы вы изменили ваше поведение... Оно убивает Анну Петровну!
Иванов (Иванов, Чехов): Но что же мне делать? Что? Если вы меня понимаете лучше, чем я сам себя понимаю, то говорите определенно: что мне делать?
Львов (Иванов, Чехов): По крайней мере, действовать не так откровенно.
Иванов (Иванов, Чехов): А, боже мой! Неужели вы себя понимаете? Оставьте меня. Я тысячу раз виноват, отвечу перед богом, а вас никто не уполномочивал ежедневно пытать меня...
Львов (Иванов, Чехов): А кто вас уполномочивал оскорблять во мне мою правду? Вы измучили и отравили мою душу. Пока я не попал в этот уезд, я допускал существование людей глупых, сумасшедших, увлекающихся, но никогда я не верил, что есть люди преступные осмысленно, сознательно направляющие свою волю в сторону зла... Я уважал и любил людей, но, когда увидел вас...
Иванов (Иванов, Чехов): Я уже слышал об этом!
Львов (Иванов, Чехов): Слышали? Теперь уж, надеюсь, мы отлично понимаем друг друга!
Иванов (Иванов, Чехов): Шура, это ты?
Саша (Иванов, Чехов): Да, я. Здравствуй. Не ожидал? Отчего ты так долго не был у нас?
Иванов (Иванов, Чехов): Шура, ради бога, это неосторожно! Твой приезд может страшно подействовать на жену.
Саша (Иванов, Чехов): Она меня не увидит. Я прошла черным ходом. Сейчас уеду. Я беспокоюсь: ты здоров? Отчего не приезжал так долго?
Иванов (Иванов, Чехов): Жена и без того уж оскорблена, почти умирает, а ты приезжаешь сюда. Шура, Шура, это легкомысленно и бесчеловечно!
Саша (Иванов, Чехов): Что же мне было делать? Ты две недели не был у нас, не отвечал на письма. Я измучилась. Мне казалось, что ты тут невыносимо страдаешь, болен, умер. Ни одной ночи я не спала покойно. Сейчас уеду... По крайней мере, скажи: ты здоров?
Иванов (Иванов, Чехов): Нет, замучил я себя, люди мучают меня без конца... Просто сил моих нет! А тут еще ты! Как это нездорово, как ненормально! Шура, как я виноват, как виноват!..
Саша (Иванов, Чехов): Как ты любишь говорить страшные и жалкие слова! Виноват ты? Да? Виноват? Ну, так говори же: в чем?
Саша (Иванов, Чехов): Это не ответ. Каждый грешник должен знать, в чем он грешен. Фальшивые бумажки делал, что ли?
Иванов (Иванов, Чехов): Неостроумно!
Саша (Иванов, Чехов): Виноват, что разлюбил жену? Может быть, но человек не хозяин своим чувствам, ты не хотел разлюбить. Виноват ты, что она видела, как я объяснялась тебе в любви? Нет, ты не хотел, чтобы она видела...
Иванов (Иванов, Чехов): И так далее, и так далее... Полюбил, разлюбил, не хозяин своим чувствам – все это общие места, избитые фразы, которыми не поможешь...
Саша (Иванов, Чехов): Утомительно с тобою говорить. Как хорошо собака нарисована! Это с натуры?
Иванов (Иванов, Чехов): С натуры. И весь этот наш роман – общее, избитое место: он пал духом и утерял почву. Явилась она, бодрая духом, сильная, и подала ему руку помощи. Это красиво и похоже на правду только в романах, а в жизни...
Саша (Иванов, Чехов): И в жизни то же самое.
Иванов (Иванов, Чехов): Вижу, тонко ты понимаешь жизнь! Мое нытье внушает тебе благоговейный страх, ты воображаешь, что обрела во мне второго Гамлета, а, по-моему, эта моя психопатия, со всеми ее аксессуарами, может служить хорошим материалом только для смеха и больше ничего! Надо бы хохотать до упаду над моим кривляньем, а ты – караул! Спасать, совершать подвиг! Ах, как я зол сегодня на себя! Чувствую, что сегодняшнее мое напряжение разрешится чем-нибудь... Или я сломаю что-нибудь, или...
Саша (Иванов, Чехов): Вот, вот, это именно и нужно. Сломай что-нибудь, разбей или закричи. Ты на меня сердит, я сделала глупость, что решилась приехать сюда. Ну, так возмутись, закричи на меня, затопай ногами. Ну? Начинай сердиться... Ну?
Иванов (Иванов, Чехов): Смешная.
Саша (Иванов, Чехов): Отлично! Мы, кажется, улыбаемся! Будьте добры, соблаговолите еще раз улыбнуться!
Иванов (Иванов, Чехов): Я заметил: когда ты начинаешь спасать меня и учить уму-разуму, то у тебя делается лицо наивное-пренаивное, а зрачки большие, точно ты на комету смотришь. Постой, у тебя плечо в пыли. Наивный мужчина – это дурак. Вы же, женщины, умудряетесь наивничать так, что это у вас выходит и мило, и здорово, и тепло, и не так глупо, как кажется. Только что у вас у всех за манера? Пока мужчина здоров, силен и весел, вы не обращаете на него никакого внимания, но как только он покатил вниз по наклонной плоскости и стал Лазаря петь, вы вешаетесь ему на шею. Разве быть женой сильного и храброго человека хуже, чем быть сиделкой у какого-нибудь слезоточивого неудачника?
Саша (Иванов, Чехов): Хуже!
Иванов (Иванов, Чехов): Почему же? Не знает об этом Дарвин, а то бы он задал вам на орехи! Вы портите человеческую породу. По вашей милости на свете скоро будут рождаться одни только нытики и психопаты.
Саша (Иванов, Чехов): Мужчины многого не понимают. Всякой девушке скорее понравится неудачник, чем счастливец, потому что каждую соблазняет любовь деятельная... Понимаешь? Деятельная. Мужчины заняты делом и потому у них любовь на третьем плане. Поговорить с женой, погулять с нею по саду, приятно провести время, на ее могилке поплакать – вот и все. А у нас любовь – это жизнь. Я люблю тебя, это значит, что я мечтаю, как я излечу тебя от тоски, как пойду с тобою на край света... Ты на гору, и я на гору; ты в яму, ж я в яму. Для меня, например, было бы большим счастьем всю ночь бумаги твои переписывать, или всю ночь сторожить, чтобы тебя не разбудил кто-нибудь, или идти с тобою пешком верст сто. Помню, года три назад, ты раз, во время молотьбы, пришел к нам весь в пыли, загорелый, измученный и попросил пить. Принесла я тебе стакан, а ты уж лежишь на диване и спишь как убитый. Спал ты у нас полсуток, а я все время стояла за дверью и сторожила, чтобы кто не вошел. И так мне было хорошо! Чем больше труда, тем любовь лучше, то есть она, понимаешь ли, сильней чувствуется.