xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Марина (Расточитель, Лесков): Дети, дети! я отдаю вам вашего отца!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): О лебядь белая!.. о лебядь чистая!.. о лебядь прохладная!.. Нет! Не в любви людская погибель, а в том, что мала людская любовь на земле, что не выросла она еще на вершок выше звериной. Уж пошабашили фабричные. Пора! Надо им до свету добраться до станции, чтоб взять почтовых; а ночь-то вся нынче с воробьиный нос. Бог знает, все чего-то сердце замирает. Спаси их господи: они теперь на твой правдивый путь готовы!
Челночек (Расточитель, Лесков): Ах, когда бы эту кралию Подержать бы мне за талию.
Фабричные (Расточитель, Лесков): Наше почтенье, Калина Дмитрич!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Спасибо вам. Здравствуйте, ребятки!
Челночек (Расточитель, Лесков): Ой, что же вы, ребята, приуныли? Иль у вас, ребята, денег нету?
Обрезов (Расточитель, Лесков): Или еще, пустая голова, не все песни перезевал!
Приезжий парень (Расточитель, Лесков): А кто это у вас такой, что с нами сейчас сустретился?
Обрезов (Расточитель, Лесков): Приятель хозяйский, купец Дробадонов. По душе и по совести первый человек у нас в обществе.
Приезжий (Расточитель, Лесков): А собою на вид сколь ужасен.
Челночек (Расточитель, Лесков): Капидон; это он тот самый и есть Дробадон Дробадоныч Дробадонов, что, сказывали, что с одной стороны на медведя похож.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Скажи, антиресный какой! А должно еще того антиресней, что за супруга под пару ему пришлася?
Челночек (Расточитель, Лесков): А он у нас буки ер — кавалер, еще женишок по сию пору.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Неужто не женат? Это уж по купечеству не годится без хозяйки.
Челночек (Расточитель, Лесков): А неш их мало у нас по городу, хозяек-то? У нас из эстого просто.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Что ты это все врешь-то? Кто это про Калину Дмитрича сказать может?
Челночек (Расточитель, Лесков): Я совсем и не про него, а так говорю, что у нас насчет женского пола все по-душевному, по простоте. Надоть было обществу по-настоящему воспитательный дом, как в Петербурге, построить; ну да у нас про то покудова в слободе сталоверы: что угодно детей берут, только сдавать поспевай.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): А то тоже в колодезь — так и там они каши не просят.
Челночек (Расточитель, Лесков): Ну, это только Князеву такую механику подстроили, потому по-настоящему из-за чего у нас их губить, когда сталоверы сколько хочешь берут и в свою веру крестят; а уж это в колодезь — это не иначе, как на злость сделано, и я вот, рука отсохни, знаю, что больше никто другой это сделал, кроме как бабушки Дросиды Аленка.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): И поделом ему, Князеву-то.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Хоть бы и вдвое он поплатился, не жаль бы его.
Челночек (Расточитель, Лесков): Да он, небось, и не поплатится. Что ж ему такое, что в его колодце ребенка нашли? Колодезь на улице — не мало кто мимо его ходит. Самого б его если б туда головою...
Приезжий (Расточитель, Лесков): У вас, я вижу, этого Князева терпеть не могут.
Челночек (Расточитель, Лесков): Не могу-ут! С чего так, милый человек, не могут? Нет, брат, у нас мир-то того доброго короля стоит, что всем восхотел в своем королевстве угождение сделать. Докладают ему: пусть, говорят, пресветлый король, в нашем королевстве хоть разбойникам худо будет. Нет, на что же, говорит, их обижать: кто ж, говорит, у нас посля того без них людей будет резать?
Обрезов (Расточитель, Лесков): Шут его знает, что он только мелет, пустомеля!
Челночек (Расточитель, Лесков): Я, братцы, в Питере жимши, раз в Лександринском театре видел, как критику одну на купцов представляли. Выставлен бедовый купец; ну а все ему против нашего Фирса Григорьича далеко. Тот все с бабами больше баталь вел; а гусар его на пароме обругал, он так и голосу против него не выискал. Ну а наш ведь, одно слово, во всей форме воитель. Я в прошлом году, как у головы приезжий чиновник обедал, за столом прислуживал, так подаю кофей, а они меня не видят, потому что разговор у них неприятный. Чиновник говорит Фирсу: «Я, говорит, ясно удостоверился, что вы, Фирс Григорьич, здесь точно помещик на поместье сидите; все здесь по вашей дудке пляшет: все торги или выборы, какие бывают, то это только проформа одна... все вы кому хотите сдаете, кого вам нужно на общественные места сажаете»... А он сейчас этак спокойно взял его, этого чиновника, вот этак за пуговку, крутит ее, эту пуговицу, промеж пальцев, да и говорит: «Охота вам, говорит, ваше превосходительство, этакому вздору верить; вот мне, говорит, ваше превосходительство, один человек тоже за верное сказывал, что вы изволите взятки брать, так разве я этому верю?» Чиновник так и сел. Одно слово, кабы этому нашему Фирсу Григорьичу да хвост приладить, так и собаки не требовается.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Одно слово, за наши грехи у нас Терехи дьяки.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Это что за человек?
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Купец был, да, тонувши, тронулся в уме.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Скажите, страсть какая!
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Он смирен: никого не трогает. Облюбовал вот сад хозяйский, вон там в дуплище и ночует. Не любит только, если к нему подойти туда изнавести, и то не сердится, а с перепугу обхватит и держится, что никак не оторвать его. Все думает, что тонет.
Челночек (Расточитель, Лесков): А я опять, ребята, к Фирсу. Что я на него, братцы мои, только, в Питер ездивши с ним, насмотрелся! Молодчина! Поедем, бывало, на бал куда или в маскарад: я сижу с шубой на лестнице,— смотрю, что ни лучшую какую барыню, француженку там или англичанку, мой Фирс Григорьич и тащит; а какую пониже сортом — Иван Максимыч. Привезут их домой, и уж тут такое колыванье пойдет, что аж чертям ужасно — ничего не пожалеет для женщины. «Что, говорит, вы вулеву? Потому вулеву вы, говорит, так вулеву; а не вулеву, так и как хотите».— «По болоту, говорит, охотиться хочу, амазонкой».— «Делай, говорит, нам, Пашка, болото». Ну и лей на пол шампанское по самые щиколотки. «Будь, говорит, лягашом, запей»,— я лягу и локчу, а она смеется. Скусное вино — прелестное. А наутро, глядишь, Иванушке, хоть молодешенек, да головы не поднимет, а этот соколом встрепенется, подкрасится, подфабрится, взденет фрак и пошел к министрам там да к сенаторам дела обделывать. Устали ему никогда нет.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Да и посейчас он такой.
Челночек (Расточитель, Лесков): Ему, брат, так кукушка накуковала: ему, пока под святые положат, перемены не будет.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Он и помрет-то, так его не сразу похоронишь.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Да одно слово — анафема.
3-й фабричный (Расточитель, Лесков): Разбойник.
4-й фабричный (Расточитель, Лесков): Блудник и душегубец.
Челночек (Расточитель, Лесков): А что про блуд, так вы это и оставьте! Это вот этот змей, что в сказке сказывается, что из озера выходил, да что ни есть всех первых красавиц-то себе забирал,— это вот он самый и есть.
Обрезов (Расточитель, Лесков): А не к лицу б уж бабушке девичьи пляски.
Челночек (Расточитель, Лесков): Ну, это ты напрасно его, дядя, бабушкой-то зовешь! Он еще как ястреб: зацелует курочку до последнего перушка. Он, вот видите, ноне все бросил и за Мариной Николавной попер... уж это он от нее теперь ни в жизнь свою не отстанет.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Врешь ты, дурак, не такая Марина Николавна.
Челночек (Расточитель, Лесков): 459 Да уж какая она ни будь, от него не отвертится. Ни одной ведь такой еще не было. Он уж, я знаю, он чего захотел, так он ведь не ест, не пьет, глаз не сведет, а все думает, и уж тут вот скажи ты ему, что его смерть за это ожидает, пусть вот море целое перед ним разольется, он так и в море полезет. А опять же и то сказать, что ведь и господь бабу из кривого ребра создал: никто ведь и за нее вперед отвечать не может.
Голоса фабричных (Расточитель, Лесков): Не такая Марина Николавна.
Челночек (Расточитель, Лесков): Опять же таки я ведь ничего в ее обиду не сказал. Я так говорю, что кто знает, что бабе на ум придет. Вон мне в Петербурге сказывали, что там одна барышня арапа родила. Чернищий-пречерный, говорят, родился, и как только родился, сейчас как гаркнет по-черкесски: я, говорит, в вас пынжал пущу! Окрестили в нашу веру — перестал.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Да, за женщину как поручиться!
Челночек (Расточитель, Лесков): То-то и дело. Кто ее знает, что и от нее отродится. Ведь вот с хозяином проклажается же. Может, разве, что у них промеж себя ничего опричь такой любви и нетути.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Это никак невозможно.
Челночек (Расточитель, Лесков): Ну, это тоже опять нельзя сказать, что невозможно. У господ есть такая ухватка, чтоб вдвоем черта дразнить. Сядут, обоймутся, да: «ах, как я вас!..» а та: «ах, сколь я сим счастлива!..»
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Вот и у хохлов безмозглых тоже такая мода.
Челночек (Расточитель, Лесков): Да, да, да. Жил я у князя Репнина, в Полтавской губернии, в имении, тоже видал это: сядут хохол с хохлушкой где-нибудь над овражком или над рекой, да и заведут : «Не помогут слезы счастью»... а естественного ничего.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): У нас этого нет.
Челночек (Расточитель, Лесков): Как можно! У нас из эстого просто.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Что вы всё про какой вздор мелете! Вот уж сколько раз я заметил, что где только этот Пашка замешался, там уж добрых речей не дожидайся. Давайте лучше про дело-то потолкуем. Иван Максимыч ведь сейчас придет и спросит, что же мы артель, что ли, составим? Надо это порешить. Он так хочет, чтобы всех приставников, что за материалами смотрят, прочь. Сами, говорит, устройте, чтоб нечего за вами смотреть было, и как воровства не будет, я вам процент дам.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Какой такой процент?
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Это не слыхано.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Да ведь вам в толк об этом Иван Максимыч рассказывал.
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): Поняли мы! да ведь кто его знает.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): Опять как же ты за других поручишься, что он не украдет?
Голоса (Расточитель, Лесков): Это никак невозможно.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Да с чего кто красть-то станет, если друг за друга поручимся?
1-й фабричный (Расточитель, Лесков): С чего? Мало ли с чего кто крадет!
Приезжий (Расточитель, Лесков): Иной привычку такую имеет, что к этому привержен.
2-й фабричный (Расточитель, Лесков): А есть такие, что просто со скуки крадут.
Челночек (Расточитель, Лесков): Да это что про то толковать! без этого никак невозможно.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Что ты это врешь-то! Почему это невозможно?
Челночек (Расточитель, Лесков): Потому, что мы в этом деле вроде как порченые: даже кому и не нужно, не своей охотой крадет.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Эка дура, что городит! Да ты сам-то русский или турка?
Челночек (Расточитель, Лесков): Я не русский и не турка, а из Питера фигурка.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Да турецкое у тебя и рассуждение.
Челночек (Расточитель, Лесков): Нет, дядя, я знаю, что это тоже неспроста, а по благословенью делается.
Обрезов (Расточитель, Лесков): От кого ж это могло быть такое благословение, чтобы красть?
Челночек (Расточитель, Лесков): От странника. Ходил такой странник по свету и был уловлен от дванадесяти язык и пропят на древе, и никто за него не заступится. Вот как он на древе начал томиться, и начали люди приходить к нему с жалостию, чтобы спасать его. Сунулись первые немцы, потому без них и вода не освятится, их везде спрашивают. «Господине честной, говорят, хочешь ли, мы тебя отторгуем?» Он покивал на них головою и говорит: «Ступайте, торгуйте себе целую жизнь». Так они по этому слову его завернулись и пошли, и всё торгуют, и до века всем торговать будут. Тут сейчас французы, народ этакой верткий. «Господине честной, давай, говорят, мы тебя отвоюем».— «Ступайте, говорит, воюйте себе целую жизнь». Таки они всё и будут целый век воевать, и все без толку. Тогда уж наши русаки,— как они против немцев и французов, разумеется, обстоятельней, то видят, что не хочет он ни торговлею, ни отъемом спасаться. «Господине честной, давай, говорят, мы тебя уворуем». А он нам и брякни: «Ступайте, говорит, воруйте себе целую жизнь». Вот нам этого никак переступить и невозможно: мы и воруем.
Обрезов (Расточитель, Лесков): О брехун, брехун! Так стало уж, по-твоему, до веку нам со всеми этими художествами и не расстаться?
Челночек (Расточитель, Лесков): Как можно до веку художеству быть? Это все до тех пор художество, пока у петербургских свинтусов в грудях живое сердце забьется. Мне один человек на Неве на перевозе сказывал: «Видишь, говорит, молодец, перед художеств академией две каменных собаки в колпаках лежат? Это говорит, не собаки, а свинтусы. Из города Фив, из Египта их привезли; с тем, говорит, их и привезли, что пока в этих свинтусах живое сердце не затрепещется, до тех пор чтоб ш-ша! чтоб ничему, значит, настоящему не быть, а будет все только как для виду». Так и Иван Максимыч, хоша он и желает это сделать, но только все это для виду будет. Да и то сказать, сам-то он еще против Фарса уцелеет ли? Не довелось бы еще скоро ему самому из-под печи поросят мануть.
Обрезов (Расточитель, Лесков): А типун бы тебе на язык за это.
Челночек (Расточитель, Лесков): Да ведь это вчерне сказано: коли не нравится, и похерить можно.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Ноне суд не такой, чтоб такие беззакония с рук сходили.
Челночек (Расточитель, Лесков): Что суд! Что такое, милый человек, суд! У нас до суда заворотят тебя туда и сюда хуже мороженого. Неужли ж ты так думаешь, что если этот суд точно правый, так против его упираться будет некому? Наш брат в самый последний секунд — и тогда еще норовит штуку выкинуть, чтоб от чего следует уворачиваться. Я вот вам к примеру скажу, я в Вильне видел, как поляков вешали. Идут, бывало, который еще с фантазией, а который плачет. Ну уж как увернуться, и думки в них не видно. А наш и тут свой термин держит: все норовит на выдумки. В Крыму я, в ратниках бывши, видел, как двух мещанишек вешали, что провиянт неприятелю продавали. Так и не очень чтоб авантажно их и вешали-то — в простой деревушке,— ну только всех нас эти висельники посмешили. Спрашивает одного командир: не имеет ли, говорит, какой просьбы?— «Имею», говорит. Что такое? «А чтоб меня за шею, говорит, ваше благородье, не вешать, потому я, говорит, щекотки боюсь... » Нет, брат, хоть ежели чему и неминучее быть, так все это хоть на минутую чем-нибудь за угол заводить станут.
Приезжий (Расточитель, Лесков): А вон это, гляди, ваш хозяин с компанией идет.
Челночек (Расточитель, Лесков): Он и есть. Иван Максимыч, Дробадонов и Марина Николавна. Вот ты теперь и посмотри ее: одно слово, хрящик.
Приезжий (Расточитель, Лесков): Может быть, уйти нам отсюда.
Челночек (Расточитель, Лесков): Нет. У нас из эстого просто — никому гулять не заказано.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Здравствуйте, ребята!
Голоса (Расточитель, Лесков): Здравствуйте, Иван Максимыч!
Марина (Расточитель, Лесков): Ребятки! слетайте кто-нибудь в дом, принесите оттуда сюда столик, и самовар пусть сюда вынесут. Только живо, ребятки!
Челночек (Расточитель, Лесков): Сейчас, Марина Николавна.
Марина (Расточитель, Лесков): Да Дейчу вели, чтобы бутыль вина прислал. Хозяин вас желает попотчевать.
Челночек (Расточитель, Лесков): Сейчас. Андрюшка, дуем вместе.
Марина (Расточитель, Лесков): Вот видишь, Ваня, как хорошо и как легко теперь на свет смотреть. И выйдет все наше горе не к горю, а к радости. Не грянул бы гром, мы бы не перекрестились! Спасибо тебе, Калина Дмитрич! Десять раз я тебя уже благодарила, а еще и в одиннадцатый не погнушайся. Дай я тебя, Калина Дмитрич, поцелую! Спасибо, друг наш истинный! Ты нам голову поставил на плечи.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ну легко ли — есть за что благодарить! Слово сказать всякий скажет, не всякая только душа принять его может.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нет, брат Калина Дмитрич, твоей услуги я повек не забуду. Спасибо тебе, спасибо.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Теперь справляй дела, да не сердись: помни, что на Руси у нас на сердитых воду возят.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Дела! Да, буду делать дела и вернусь... и все здесь застану... все постылое будет, одного милого не встречу.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А ты не сживай со света постылую, чтобы сохранил бог милую.
Марина (Расточитель, Лесков): Послушай, Ваня! такого уговора не было, чтобы скучать. Вот видишь, какой ты некрепкий.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Марина, за что ты меня любила? Ничего, таки ровно ничего я не дал тебе, кроме слез вместе и слез в разлуке.
Марина (Расточитель, Лесков): Не упрекай себя. Не ты в том виноват. Кто любил, тот и плакал. Она, любовь, как в песне спето про нее: «горюча любовь, слезами полита,— такова любовь на свете создана».
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Слезы те минули. Теперь другое будет... Будет наша Маринушка жить тихонько, за Невой широкою; будем мы наезжать к ней в Питер в гости; встретимся, поцелуемся, разойдемся — друг о друге помолимся... доживем тихой старости, станем с клюкою под ручки друг с дружкой в церковь ходить да на твоих детей радоваться... Полно задумываться!
Марина (Расточитель, Лесков): Ваня! не весь головы.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Не вешай головы, тебе говорят. Примета скверная, если конь перед битвой голову весит.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нет, я ничего.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ну, я пойду, скажу, чтоб запрягали. Пора вам: уж совсем стемнело.
Марина (Расточитель, Лесков): Иди, вели закладывать.
Марина (Расточитель, Лесков): Вот Паша молодец! А я тебя еще впервой и вижу, как ты вернулся. Ты ведь теперь совсем заграничный сделался. Ну что ж ты делал там, за границей?
Челночек (Расточитель, Лесков): Трактир Корещенкову в Париже, Марина Николавна, становили.
Марина (Расточитель, Лесков): Понравилось тебе в Париже?
Челночек (Расточитель, Лесков): Н-ничего городишко.
Марина (Расточитель, Лесков): Лучше нашего?
Челночек (Расточитель, Лесков): Совсем не сравнивать, Марина Николавна. Гораздо нашего превосходнейше.
Марина (Расточитель, Лесков): Скажи пожалуйста! Что ж ты там что заметил такое?
Челночек (Расточитель, Лесков): Как же, Марина Николавна, не заметить! Много есть прикрасного. Как только сейчас первый шаг, как из самого агона выйдешь, сейчас надписи всякие: тут «пур для дам», тут «пур для мужчин». Прикрасно все.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ишь над чем остановился!
Челночек (Расточитель, Лесков): «тру-ля-ля тру-ля-ля»,— И обращение, Иван Максимыч, совсем другое. Запрещениев тоже меньше. У них, что господа, что такие, идут по улице да всё — а у нас теперь Фирс Григорьич Князев даже такой строкуляр издал, чтоб даже по городу голосу никто взвесть не смел, а там все горланят.
Марина (Расточитель, Лесков): А ему что, Фирсу, ваши песни помешали?
Челночек (Расточитель, Лесков): Да так это, Марина Николавна, значит для политики, чтоб запрет от него исходил.
Марина (Расточитель, Лесков): Эх, ребята, смотрю я на вас, стыдно вас и ребятами-то звать. Залучили б вы его в темном месте, да такую б политику ему шпандарем задали... Это одному страшно, а ведь вас сколько на фабриках! на всех ведь не розыщется и со всех не взыщется. А хотя б и взыскалось! Рыло в крови, да наше взяло — вот молодцовская ухватка!
Челночек (Расточитель, Лесков): Да разве, Марина Николавна, в том? Разумеется, если б он сюда, то б... Тут ба его по кусочку не достало!
Голоса фабричных (Расточитель, Лесков): Э, если б он здесь-то показался.— Тут ба его и решение!
Марина (Расточитель, Лесков): Ну, это я шутила. А ты опять заневестился, голову нуришь! Ваня! Ваня! Ванюша! Ваня! Ваня! Ах какой характер! Тебя в руки берешь, а ты рассыпаешься. Не весь головы! Уедем так, чтоб наше горе смеялось. Ребята! повеселите-ка хозяина: он что-то скучен! Песню! песню, ребята! песню! такую, чтоб горе смеялось.
Фабричные (Расточитель, Лесков): Сейчас, Марина Николавна!
Хор (Расточитель, Лесков): Во лузях, во лузях, Во лузях, во зеленых лузях. Выросла, выросла, Выросла трава шелковая. Врознь пошли, врознь пошли, Врознь пошли духи малиновые.
Марина (Расточитель, Лесков): Живо, ребята, живо!
Хор (Расточитель, Лесков): Уж я той, уж я той, Уж я той травой выкормлю коня.
Марина (Расточитель, Лесков): Чаще!
Хор (Расточитель, Лесков): Выкормлю, выкормлю, Уж я выкормлю, вывожу его. Поведу, поведу, Поведу я коня к батюшке.
Хор (Расточитель, Лесков): Государь, государь, Государь ты мой батюшка.
Хор (Расточитель, Лесков): Ты прими, ты прими, Ты прими мово ворона коня.
Хор (Расточитель, Лесков): Ты услышь, ты услышь, Ты услышь слово ласковое, Ты прими слово приветливое.
Марина (Расточитель, Лесков): Да услышь же, Ваня, слово ласковое и прими слово приветливое!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Жизнь моя! что я с тобою теряю!
Князев (Расточитель, Лесков): Люблю девку за издевку!.. Это хоть бы и на театре представить не стыдно!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Это что еще за штука новая.
Марина (Расточитель, Лесков): Ванюша! Ваня, не горячись!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Постой,— я даже вовсе не сержусь. Я только смотреть хочу, что это? Вломились в дом!
Князев (Расточитель, Лесков): Что же, голосистые соловушки? Или песня кончена?
Челночек (Расточитель, Лесков): Ух, глазищи! В молоко взглянет, молоко скиснется.
Князев (Расточитель, Лесков): Ты, как тебя? Павлушка, кажется?
Челночек (Расточитель, Лесков): Я, Фирс Григорьич, здесь машионально... Я чай подал по Марины Николаевниному приказанию.
Князев (Расточитель, Лесков): А она здесь у вас приказывает? Вон!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Ну, это ж не разбойник ты? Есть же еще, думаешь, после этого хуже тебя человек на свете. А ты что здесь прохлаждаешься? Я ведь тебя здесь не боюсь.
Марина (Расточитель, Лесков): Прочь!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Ишь ты какая!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Отойди от нее, Маша, отойди.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): И-ишь!.. А ты не очень-то!
Марина (Расточитель, Лесков): Мужеедка!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Кто им ворота отпер?
Князев (Расточитель, Лесков): А кто б смел опекунам не отпереть ворот? Я здесь хозяин нынче, а не ты, беспутник! Его сегодня только что немножечко остепенить хотели, а он, изволишь видеть, как остепеняется: вино, фабричные, да вот распутная бабенка, сбежавшая от мужа... продажная красавица.
Марина (Расточитель, Лесков): Молчи, молчи, Иван Максимыч!
Князев (Расточитель, Лесков): Прошу полюбоваться, господа! Хорош, хорош купец, супруг жене своей, отец детям и доброму отцовскому хозяин Иван Максимыч! А эта скромница ... на всех глядит, не знает, кого выбрать, чтоб под полу кинуться.
Марина (Расточитель, Лесков): Оставь, оставь: он нас нарочно дразнит!
Князев (Расточитель, Лесков): Вот говорят, что нечему нам поучаться у молодых! Как нечему? Грешили, может, люди и в наши дни, да все это бывало со стыдом, от глаз человеческих прятались, а нынче видите. Жена вот она, вот теща-матушка и тесть, а вот супруг с любовницей обнявшись стоят, и словно быть всему тому так следует. Дай протереть глаза. Стоят, действительно стоят! Ну, будет этого! Я вас прошу, господин голова, сейчас потребовать у него все счеты и фактуры, которые у меня украдены и ему переданы. Они мне нужны, чтоб принять дела. А ты ступай к жене!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вы хоть опомнитесь! Мне кажется, вы уж с ума свихнули с тех пор, как глупая толпа дала вам в руки власть. Прошу вас дальше. Не вводите в грех: я сам дам сдачи.
Князев (Расточитель, Лесков): Ты сдачи дашь? ты? Вяжи его, ребята! Я объявляю вам, он вор. Он утаил билет в две тысячи. Обыскивай его. Ну! Держи его!
Марина (Расточитель, Лесков): Беги, и с богом!
Князев (Расточитель, Лесков): Машута! друг, бежи за ним! Чего ж ты смотришь, глупая! Бежи скорей, останови. Ведь он твой муж... еще, пожалуй, в озеро прыгнет. Господа! а вы-то что ж? ведь все в ответе будете! Ловите! Топись теперь, дурак! Мне этого и надо.
Марина (Расточитель, Лесков): Боже, что я наделала? Подай! подай назад. Подай! Разбойник!
Князев (Расточитель, Лесков): Ага! пеструшечка, ты вот она. Послушай! Не дурачься, не дурачься...
Марина (Расточитель, Лесков): Подай! подай бумаги!
Князев (Расточитель, Лесков): Ты одурела!
Марина (Расточитель, Лесков): Эй люди!.. люди!.. люди!..
Князев (Расточитель, Лесков): Кличь ветра в поле!..
Марина (Расточитель, Лесков): Я с тобой и без людей, одна справлюсь.
Князев (Расточитель, Лесков): Га! Без людей справишься!.. Ну так при людях же не справишься! Эй, люди! люди! Свести ее в полицию, чтоб к мужу выслали.