xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да чего ждать? Шли бы.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Как шли бы? Это странно! Мне нужно.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да вы приятель Вадима Григорьича или сродственник ему доводитесь?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ну, приятель, друг, как хочешь.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Так мы его самого ждем; а уж вы-то тут при чем же? Еще кабы сродственник, так не выгонишь, потому свой; а коли посторонний, так бог с тобой! Шел бы в самом деле домой, что уж!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Да коли я говорю, что у меня дело есть.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, какое дело! Обыкновенно, съесть что-нибудь послаще, винца выпить хорошенького, коли дома-то тонко. Как погляжу я на тебя, ты, должно быть, бедствуешь: все больше, чай, по людям кормишься.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Что говорит, что говорит! Ах!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Так, милый человек, на все есть время. Вот будет свадьба, так милости просим, кушайте и пейте на здоровье, сколько душа потребует, никто тебя не оговорит! Нам не жалко, да не ко времени.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ах, черт возьми! Вот положение! Вот она дружба-то! Кто тебе говорит о съестном? Ничего мне съестного не нужно, пойми ты! Мне надо говорить с Юлией Павловной!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Об чем говорить! Все переговорено, все покончено. Не твоего это ума дело. Заходи в другой раз, я тебя попотчую, а теперь не прогневайся.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ничего мне от тебя не надо, никакого потчеванья.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, как можно! Шел далеко и устал, и проголодался. По всему видно, что человек тощий. Да, милый, не в раз ты попал.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Как с такой бабой говорить! Вот тут и сохраняй свое достоинство.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Коли вправду что нужно, так подожди у ворот, а то лезешь прямо в комнаты.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): А! У ворот! С ума можно сойти.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Поди, поди, бог с тобой! Честью тебя просят.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Не пойду я, отойди от меня.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Так неужто за квартальным послать! Эх, страмник! Во всем доме только бабы одни, а он лезет насильно.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Вадим Григорьич еще не приезжал?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нету, матушка, много гостей было, а он не приезжал. Да вот тут приятель его толчется, невесть чего ему нужно, не выживу никак.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, Лука Герасимыч, я вас и не вижу. Вы от Вадима Григорьича?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): По его поручению-с.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Так бы и говорил, а то лепечет без толку.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Оставь нас, Михевна. Что, здоров? Он приедет сегодня? Конечно, приедет. Скоро он приедет?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Нет, вы не ждите, он никак не может.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Как? Почему? Болен он? Захворал вдруг? Да говорите же!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Совершенно здоров. Он уехал в Петербург.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Не может быть, вы лжете. Он бы должен сказать, предупредить меня. Как же это?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Он теперь должен быть... позвольте... на какой станции?.. Я думаю, в Клину-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Почему же он не предупредил меня? Что все это значит? Да скажите же, ради бога!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Почему не предупредил? Я это не знаю-с. Это, вероятно, впоследствии объяснится.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Когда впоследствии? Зачем впоследствии, отчего не теперь? Да что же это такое значит?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Он, вероятно, скоро напишет мне из Петербурга.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Вам? Да он мне должен писать, а не вам. Что это, что это...
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Конечно, и вам напишет; вы не беспокойтесь!..
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ведь у нас день свадьбы назначен. Вы знаете, вы слышали, что в среду наша свадьба.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Нужно отложить-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да надолго ли? Когда этому конец будет? Надолго ли еще откладывать?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): На неопределенное время-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет у него жалости ко мне. Истерзалась я, истерзалась. Лука Герасимыч, ну, будьте судьей. Назначить через пять дней свадьбу и вдруг уехать, не сказавшись. Ну разве это делают? Честно это? Ну разве это не мучение для женщины? За что же, ну скажите, за что же. Отчего же не показался? Говорите, отчего он не показался?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Может быть, ему совестно.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Совестно? Что же он сделал? Что же сделал?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Он ничего не сделал-с. Денег нет у него, а сегодня по векселю платить нужно.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Как нет денег? У него были деньги, я знаю, что были. Это вздор!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Да, он получил вчера каких-то шесть тысяч. Так велики ли деньги, надолго ль ему? Он имел несчастие или, лучше сказать, неосторожность проиграть их тут же в полчаса. Разве вы его не знаете?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Что вы говорите? Уж и не верится. Да нет, не может быть, нельзя ему проиграть этих денег: они слишком дороги для него и для меня. Слышите вы -- слишком дороги!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): А вот проиграл-с. Я останавливал; да что же делать -- слабость.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, нет! Бессовестно, безбожно! Не оправдывайте его! Грех проиграть эти деньги, обида кровная, чему верить после этого! Всего можно ждать от такого человека.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Я Вадима не оправдываю, оправданий ему нет.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Скажите, еще-то что, что еще-то?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ах, не спрашивайте! Вы расстроены... уехал в Петербург за деньгами, вот и все. Что я вам могу еще сказать?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Очень-то дурного ничего нет?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Не знаю, не знаю-с. Я все сказал, что мне приказано.
Юлия (Последняя жертва, Островский): А!! Вы говорили, что вам приказано? Вы говорили не то, что было, что знаете, а то, что вам приказано; значит, вы говорите неправду, вы меня обманываете? Видно, все вы одинаковы! Вам ничего не стоит обмануть женщину. Бессовестные, бессовестные!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Я лучше уйду-с, что мне в чужом пиру похмелье принимать!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да ступайте, кто вас держит... Погодите... Надо же мне знать... Совсем, что ли, он хочет меня бросить? Так вы бы и говорили! Да и как еще он смеет это сделать? Как смеет?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Помилуйте, как я могу отвечать вам на такие вопросы?
Юлия (Последняя жертва, Островский): А не можете, так зачем вы пришли? Зачем вы пришли, я вас спрашиваю?.. Только расстроивать, только мучить меня.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Меня послали к вам, я и пришел, и сказал все, что велено.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да ведь не верю я вам; ни вам, ни ему не верю я ни в одном слове. Какой же тут разговор?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Не верите, а сами спрашиваете. Я ухожу, Юлия Павловна, прощайте!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Давно бы вам догадаться! Разве вы не видите, в каком я положении? Ах, постойте! Нет, прощайте.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Точно сердце чувствовало, так вот и ждала, что какая-нибудь помеха случится... Однако совестно ему: не показался... Ну, да как не совеститься!.. Проиграл деньги, которые я с таким стыдом... А ведь покажись, пожалуй, простила бы... ну, само собой, простила бы... боится меня. Нет, еще есть в нем совесть, значит, еще не совсем он испорчен... В Петербург поехал за деньгами... Какие у него там деньги... Долго ль он за ними проездит?.. Ничего не известно... Пожалуй, целый месяц пройдет. А в месяц мало ли что может случиться... Чего не передумаешь!.. С ума можно сойти... Давеча этот цветок, этот иммортель... как он очутился в картоне? И не трогала я этого картона, до нынешнего дня не прикасалась к нему... Понять не могу. Это еще что такое? "Лавр Мироныч Прибытков покорнейше просит сделать ему честь -- пожаловать на бал и вечерний стол по случаю помолвки дочери его Ирины Лавровны с Вадимом Григорьичем Дульчиным". "С Вадимом Григорьичем Дульчиным..." Михевна, Михевна!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Кто... кто был без меня? Вот это кто привез?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Лавр Мироныч, матушка.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Лавр Мироныч... Лавр Мироныч... на бал и вечерний стол...
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да, матушка, очень просили-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Очень просили... По случаю помолвки Ирины Лавровны с Вадимом Григорьичем Дульчиным.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Что ты, матушка, бог с тобой! Разве другой какой!..
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, он, Михевна, сердце говорит, что он... Он, он! Михевна, я поеду, я поеду... Давай шляпку!..
Михевна (Последняя жертва, Островский): Зачем, матушка, зачем ехать?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Надо ехать, надо... Я поеду сейчас.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Куда? Что ты! Не пущу.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да мне видеть его только; в глаза посмотреть... Какие у него глаза-то...
Михевна (Последняя жертва, Островский): В таком ты огорчении, да со двора ехать! Нет, нет!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Захотел он меня обидеть, ну, бог с ним!.. Я с него потребую, я возьму деньги мои... Ведь как же мне жить-то? Ведь все он взял.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, Флор Федулыч, горе, горе! Вот посмотрите!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Какая неосторожность-с.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да разве я, батюшка, знала?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Флор Федулыч, помогите! Хоть бы деньги-то мне воротить, хоть бы деньги-то!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Вам одно остается, Юлия Павловна, пренебречь!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Конечно, не надо мне его, не надо. А деньги-то, Флор Федулыч, ведь почти все мое состояние... Я хочу получить.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Получить с него невозможно-с; но вы не беспокойтесь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, я возьму... За что же? После такой обиды... Нет, помилуйте, за что же я ему подарю?..
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): У него ничего нет-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Как нет? Есть у него имение большое, богатое... Он мне планы показывал.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Положительно ничего нет-с. Я верные известия имею. Было после отца имение, да давным-давно продано и прожито-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Значит, и это был обман. Обман! Все, все брошено даром.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Успокойтесь, успокойтесь!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я покойна... Да неужели, да неужели он так бесстыден?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Вы очень доверчивы-с... Пренебречь его следует, пренебречь!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ограблена и убита! Я нищая, обиженная совсем... За что же они еще смеются-то надо мной, на свадьбу-то приглашают? Ах, ах!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Им дурно. Поскорей спирту, что-нибудь-с.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Сероватое платье-то себе заказала... Правду люди-то говорили, а я не верила... Теперь как же?.. Две у него невесты-то? Сероватое я платье-то... я заказала. Ах, нет, желтоватое. Ах, что это я говорю!.. Ха, ха, ха! Флор Федулыч! Ха, ха, ха! Надеть подвенечное платье и флердоранж, да и ехать на бал... ха, ха, ха!.. Они рядом будут сидеть... взять бокал... Совет вам да любовь... ха, ха, ха! Ну, поцелуйтесь!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Опять обморок, и руки похолодели. Этим не шутят-с; скорей за доктором-с... Это уж близко смерти-с.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что ж, успел ли что сведать?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): По приказанию вашему, все хитрости употреблял и ни минуты не потерял, чтоб узнать все, что в этом доме делается.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну, что скажешь?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): foot ...тороват...-- тороватый, щедрый. Госпожа тужит, а господин часом скуп, часом тороват, весел и грустен, любит и ненавидит, горд и низок на одном часу.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Это я все без тебя знаю.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): А Флену Осиповну все хвалят, почитают и любят.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): И это-таки я знаю.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Проведал я также, что многие вексели бариновы Лафлером доведены в третьи руки и что он доверенностию господскою карманы свои потуже старается набить и уехать, товарищ же ему и помощник в плутнях дворецкий.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А болван-то не видит и их двух только и слушает. Постарайся достать какое-нибудь доказательство, которым бы могли ему глаза насильно раскрыть; разведай все что можешь.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Приказание ваше с усердием и не замедля исполню.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): За усердие и повиновение его другие недостатки в нем прощаю.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Скажи, пожалуй, что за находку ты в французе своем находишь?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Он, сударыня, усерден, проворен и лучше наших слуг угодить умеет.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Угодности свои дорого, я чаю, и продает; знаешь ли ты, что оы тебя обирает и что большая часть твоих долгов им перепродана в другие руки?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Не могу верить этому, сударыня, вы противу его убеждены.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Терпение теряю.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Очень хорошую вещь теряете.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Подумай, мой свет, как отвечает! Добро, бестолковая голова, я скоро, может быть, с доказательством твоего легковерия ворочуся.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Тетушке все ненравно, что мне надобно; но я мало бы печалился, если бы прелестная и любимая ее племянница иначе противу меня была расположена.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Мое о вас мнение не должно вами быть так уважено, как заключение тетушкино; я удивляюсь, что вы так мало стараетесь приобресть ее к себе милость.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Я, кажется, стараюсь, да как угодить ей? Ну что ей бедный Лафлер сделал? Я его кликну. Гей, Лафлер! -- и вы, верно, услышите его оправдание.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Я никакого желания не имею быть свидетелем сего исследования и пристойности в этом не нахожу.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Меня теперь уверяли, что ты меня обманываешь и что под чужими именами во многих моих долгах ты мой заимодавец.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Кто уверяй вас?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Тетушка.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Я ошин несчастлив, шесно вам служи, угождай, а мадам Решим бранит.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Да ведь я ей не верю; она обо мне думает, что я пошлый дурак и что всякий меня проводить может.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot Здесь: со всеми любезен (фр.). Она не снай ваш разум, што косподин aimable.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Поди, будь спокоен, я ничему дурному об тебе не поверю.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Вы сам умен, знай луше всяки люди.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot надо уезжать (фр.). Я не снай, как узнаит эта Madame Решим. Кажиса, я не скажи никому? Il faut partir; Машенька я льюблю.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Машинька, любишь ти деньга?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Я в них по уши влюблена.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Я думай, ти луче люби шаловек, котори деньга имей?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Да и то не худо, коли шаловек-то того стоит.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Карош ли такой, как я?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Стану хвалить, что-то из этого выйдет... Очень карош.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Ти шутитса на мене кочешь; эта неправда?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Как неправда? Лафлер, да деньги! Что может быть этого лучше?
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Ти велика плутовка!
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Ти велика плут!
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Ну, так ми с тобой пара. Я качу знай, красависа, льюбишь ти мене?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): А это на что вашей милости?
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Ошень натабна?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Люблю, очень.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Кочешь са мной ехать a Paris?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Там и без меня много.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Я шенитса на тебе, и ми будем шить, слов слово, как смеятса; пожалиста, кочешь?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Какая удача! Мы его проведем... Ну быть так, я соглашаюсь.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot Хорошо (фр.). Bon, прошай!
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Ты, конечно, с этим иностранным плутом от скуки забавлялась?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Прощай, Андрей, я еду а Пари.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Куда это а Пари?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Я выду замуж за Лафлера и поеду с ним во Францию.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Полно французить-то; эта шутка трогает меня за живое.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Вот уж и задаток!
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Вот каковы девки! Они продают сердчишки с молотка; кто больше дал, тот и взял; небось, голубка, не уедешь, мы его здесь позадержим. Он прежде посидит в русской тюрьме, так вот тебе и а Пари.
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Хе... хе... Проворен-ста этот молодчик, да что ведь и говорить! Француз ведь знает, как срывать со всего барыши; не довольно, что обобрал господина, да и сманивает эту честную девицу.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Небось, не сманит.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Да какие же это у тебя деньги?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Куда ты догадлив! Разве ты не понимаешь, что деньги я с него взяла и за это его обещанием только подарила. Обманщика обмануть дозволяется.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Верить-то вам не очень можно.
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Как тебе, братец, не стыдно сумневаться? Неужели-таки ее слово не имеет и кредиту?
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Да не велик, ваша пречестность.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): А! Уж вы и здесь... Спасибо, брат, что детину-то привел.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): Прощайте ж, мне надобно к господину идти.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Не стыдно ли тебе промышлять сим ремеслом и покупать у плута вексели?
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Отруби-ста ту руку по локоть, которая добра себе не хочет. Дешевенькое-то всякому по зубам; а я почему знал, что хозяину здешнего дома твоя барыня придется тетка?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ты зачем здесь? Пошла! Ну что, Пролаз, сыскал ли ты, чем укорить Лафлеровы плутни? А ты зачем здесь?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Это купец, сударыня, который купил у Лафлера вексели вашего племянника.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А еще знакомый! Не думала я от тебя, чтоб ты был таков.
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Ваше высокородие, изволите знать, что наш брат и хлеб тем достает; а я не знал, что его милость -- векселедавец вашему благородию свой приходится, а то бы за ваши ко мне милости сделал бы это?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Худым же хлеб ты достаешь. Купец много имеет честных способов распространить свою торговлю.
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Да к тому, ваше сиятельство, потребен знатный капитал.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Нет, не знатный капитал, а добрая совесть и прилежание; добро, добро, где же вексели-то?
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Я их купил, милостивая государыня, за наличные у Лафлера; вот его и расписка в получении, я вашему высокородию ее вверяю. Истинно, ваше сиятельство, не знал, что вексели родственника вашего.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну хорошо, хорошо, поди себе.
Купец (Тоисиоков, Дашкова): Счастливо оставаться.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Я по приказанию вашему сведал еще, сударыня, что Здравомыслов влюблен в Флену Осиповну.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Так вот он почему друг бестолковому моему племяннику. А Флена-то любит ли его?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Этого никто не знает.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Так я узнаю, позови-ка ее сюда... Смотри, пожалуй, какие ныне люди: дружатся с зятем затем, чтобы подманить свояченицу. Дам же я ему знать, ежели успел он склонить и Фленушку; но я не думаю, чтоб ему удалось обольстить ее. Она у меня по ниточке маленькая ходила.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я узнала, Фленушка, такую новость, которая мне не очень приятна. Здравомыслов, сказывают, любит тебя; что ты так пасмурна, скажи искренно, любишь ли ты его?
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Как отвечать?.. Я могу вас уверить, что я без воли вашей ничего делать никогда не предприемлю.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Не помешал ли я вам, сударыня?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Нет-с, потому что мне в своей комнате с Фленушкой дело есть. Пойдем!
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Что это значит? Прогневать я не мог, я ни в чем не проступился; но докучать не надо, ее нрав более умягчается повиновением. На прекрасную ее племянницу надежду свою полагаю; пойду, однако ж, постараюсь узнать причину холодного сего приема.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Где Вьянко, узник твой?
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Под стражей пребывает... Но в узах об одной Софии унывает, Введенной мной во град.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Представь его ко мне; Я с ним беседовать хочу наедине.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Хоть кроток видом он, приветлив, благодарен, Учтив, признателен, но льстив он и коварен. Не верь, о государь! не верь словам его.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Не требую ни в чем совета твоего. Исполни что велю.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Что делать днесь, не знаю! Врученной властию скучать я начинаю; Мне тягостна она — о власть! верховна власть! Ты есть горчайшая для смертных в мире часть. Начальство над людьми, начальство есть почтенно, Но ах! с коликими трудами соплетенно! То блески, что вдали душе и сердцу льстят, Но кои, озарив, всю душу тяготят; За каждое от нас произнесенно слово Сужденье от людей всегда в устах готово; И нам подвластные нередко судят нас, Не вникнув в связи дел, не растворяя глаз; Властители людей осуждены ответом За малый общий вред пред богом и пред светом; Природа рушит ли воздушну тишину, Гремят ли небеса, — всё ставят им в вину. Россия зрится мне, Россия изъязвленна, Во узы ввержена, бледна, окровавленна; Вздыхает вкруг меня, мне слышится, земля: Телами вскоре здесь покроются поля, И кровию трава российской обагрится; Здесь воды закипят, весь воздух загорится. О, если бы я мог сей ужас отвратить! Хотел бы кровь мою один за всех пролить. Душа Димитрия изменам не причастна, Но гордость князя мне Пожарского опасна; От Волги с войском он, как хищный вран, летел, Почто под властью быть моей не захотел? Кто пользу общую в виду своем имеет, Равно тому, другим он служит иль владеет. Князь хочет быть царем иль хочет нас предать, Я стану следствий сих со страхом ожидать; При подозрениях, мне в сердце впечатленных, Не дам во власть ему людей, мне подчиненных; Увижу, в пользу ль нам он действовать начнет Или предаст...
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Но кто задумавшись идет? Он шествие ко мне с унылым стоном правит.
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Где я найду его? И кто ему представит?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Кого ты ищешь здесь?
Гетман Желковский (Освобожденная Москва, Херасков): Димитрия ищу; Я пасть к его ногам с почтением хочу.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Димитрий я! — Кто ты?