xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Недоносков (Шутники, Островский): Ты, Саша, не робь!
Недоростков (Шутники, Островский): Валяй, значит, да и кончено дело!
Гольцов (Шутники, Островский): Я робею? Никогда! Я сейчас ему все...
Недоносков (Шутники, Островский): Что тебе занимать? Ведь отдавать надо будет.
Недоростков (Шутники, Островский): Мы бы дали, слова не сказали; да зачем у чужих, когда у него много?
Недоносков (Шутники, Островский): Он тебя надуть хотел.
Недоростков (Шутники, Островский): Да не на того напал. Ты ведь, Саша, голова!
Недоносков (Шутники, Островский): Еще бы Сашу-то обмануть! Да тот трех дней не проживет, кто его обманет.
Недоростков (Шутники, Островский): Сашка плут!
Гольцов (Шутники, Островский): Нет, уж меня не надуешь! Шалишь!
Недоносков (Шутники, Островский): Он видит, что ты влюблен, ну и прижимает.
Недоростков (Шутники, Островский): Он воображает, что на дурака напал.
Недоносков (Шутники, Островский): Ты ему прямо: давай, мол, денег; а то так и не надо. У него денег много, он сам сказывал.
Недоростков (Шутники, Островский): У меня, мол, другая невеста есть, и шабаш.
Гольцов (Шутники, Островский): Да, ишь вы разгулялись! Чтоб я Верочку-то оставил? Да никогда!
Недоносков (Шутники, Островский): Да что -- Верочка, Верочка! Ты поедем с нами; мы тебе такую невесту, значит, покажем... на редкость.
Гольцов (Шутники, Островский): Не поеду.
Недоростков (Шутники, Островский): Съедят, что ль, тебя? Ты погляди только! Примут как! Первый сорт.
Гольцов (Шутники, Островский): Да ну, хорошо.
Недоносков (Шутники, Островский): А ты, Сашка, бедовый!
Недоростков (Шутники, Островский): Уж я тебе говорил, что парень -- нашего поля ягода. Ты скорее, мы ждем.
Недоносков (Шутники, Островский): Еще б ему стаканчик!
Недоростков (Шутники, Островский): Нет, в самую припорцию. У меня на это размер верный: в самый раз.
Гольцов (Шутники, Островский): Он думает, что я влюблен, а как же мне? У меня такая крайность!.. Где ж я?.. Я не могу.
Оброшенов (Шутники, Островский): А, Саша, друг любезный, ты здесь?
Гольцов (Шутники, Островский): Я за деньгами.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что?
Гольцов (Шутники, Островский): За деньгами.
Оброшенов (Шутники, Островский): За какими деньгами?
Гольцов (Шутники, Островский): Какие деньги? Ха-ха-ха! Триста рублей.
Гольцов (Шутники, Островский): Триста рублей.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Молчите! Что вы! Завтра я вам, может быть, денег достану; а теперь ступайте домой!
Гольцов (Шутники, Островский): Завтра! Значит, правда, что у вас есть деньги. Завтра! Нет, это дудки!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Перестаньте! Ступайте домой!
Гольцов (Шутники, Островский): Оставьте, пожалуйста, я с вами не разговариваю.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, что с ним сделалось?
Оброшенов (Шутники, Островский): Саша! Саша! Не надо, не надо! Всякие шутки прочь! Ты еще молод, молод, любезный!
Гольцов (Шутники, Островский): Да-с, обмануть хотели. Он влюблен... без денег возьмет, а у вас денег много... Пожалуйте денег, а не то...
Оброшенов (Шутники, Островский): А то что? Ну, что? говори.
Гольцов (Шутники, Островский): Не надо ничего... вот и все...
Оброшенов (Шутники, Островский): А кто плакал вот здесь, на этом месте, руки мои целовал, чтоб я Верочку отдал? А теперь не надо?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, потише; а то Верочка услышит.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что я тебе говорил? Что я тебе говорил? Что ты молод, не умеешь на свете жить. Вот так оно и вышло. Еще ничего не видя, ты пьяный в дом лезешь да шумишь тут! Что же это ты делаешь с своей головой?
Гольцов (Шутники, Островский): Что вы с моей головой делаете? Мне теперь либо повеситься, либо... другую невесту искать с деньгами.
Оброшенов (Шутники, Островский): Хорошо, Саша, хорошо! Ну, бог с тобой! Нам, брат, денег взять больше негде.
Гольцов (Шутники, Островский): Павел Прохорыч, дайте денег, не скупитесь... а то смотрите: мне сватают.
Верочка (Шутники, Островский): Я сама не пойду за него ни за что на свете! Папаша, я с тобой останусь, я ни за кого не пойду.
Гольцов (Шутники, Островский): А давеча-то что?
Верочка (Шутники, Островский): Папаша, прогони его.
Гольцов (Шутники, Островский): Кого это? Меня-то?
Верочка (Шутники, Островский): Папаша, он меня давеча здесь целовал, обнимал, говорил, что всю жизнь так любить будет. Что же он теперь делает?
Оброшенов (Шутники, Островский): Как же ты, мальчишка...
Верочка (Шутники, Островский): Я его так полюбила...
Оброшенов (Шутники, Островский): Слышишь ты, полюбила.
Верочка (Шутники, Островский): Папаша, я сама виновата. Зачем я такая глупенькая девочка, что меня можно обманывать! Теперь уж я никому не буду верить. И ты, папаша, не верь! А то и тебя будут обманывать.
Оброшенов (Шутники, Островский): Слышишь ты, слышишь?
Анна Павловна (Шутники, Островский): И вам ее не жалко!
Гольцов (Шутники, Островский): А ему разве нас с Верочкой жалко? Деньги есть, а не хочет дать.
Оброшенов (Шутники, Островский): Как ты смеешь...
Гольцов (Шутники, Островский): Кабы не было денег! А то есть, и не дает. А я так люблю, так люблю.
Оброшенов (Шутники, Островский): Молчи, молчи! Видим мы, как ты любишь-то! Поди отсюда!
Гольцов (Шутники, Островский): Что ж это такое? Вы меня гоните, и вы меня гоните? Вам не жалко меня, что я совсем погибаю. Я ведь погибаю!
Верочка (Шутники, Островский): Нет, мне вас жалко. Папаша, не гони его. Он сам сейчас уйдет.
Гольцов (Шутники, Островский): Зачем же я уйду?
Верочка (Шутники, Островский): Вам очень стыдно станет, что вы нас обманули.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы только вспомните, что вы наговорили.
Гольцов (Шутники, Островский): Боже мой! Что же это со мной сделали? Простите меня. Прощайте!
Оброшенов (Шутники, Островский): Вот поди, узнай человека-то! Эка беда-то! Где ж бы мне теперь тебе жениха-то поискать?
Верочка (Шутники, Островский): Я, папаша, не пойду ни за кого, кроме него! А за него тоже не пойду... он не стоит.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Какое приятное занятие эти танцы! Ведь уж как хорошо! Что может быть восхитительнее? Приедешь в Собранье али к кому на свадьбу, сидишь, натурально, вся в цветах, разодета, как игрушка али картинка журнальная, — вдруг подлетает кавалер: «Удостойте счастия, сударыня!» Ну, видишь: если человек с понятием али армейской какой — возьмешь да и прищуришься, отвечаешь: «Извольте, с удовольствием!» Ах! оча-ро-ва-тель-но! Это просто уму непостижимо! Больше всего не люблю я танцовать с студентами да с приказными. То ли дело отличаться с военными! Ах, прелесть! восхищение! И усы, и эполеты, и мундир, а у иных даже шпоры с колокольчиками. Одно убийственно, что сабли нет! И для чего они ее отвязывают? Странно, ей-богу! Сами не понимают, как блеснуть очаровательнее! Ведь посмотрели бы на шпоры, как они звенят, особливо, если улан али полковник какой разрисовывает — чудо! Любоваться — мило-дорого! Ну, а прицепи-ка он еще саблю: просто ничего не увидишь любопытнее, одного грома лучше музыки наслушаешься. Уж какое же есть сравнение: военный или штатский? Военный — уж это сейчас видно: и ловкость, и все, а штатский что? Так какой-то неодушевленный! Удивляюсь, отчего это многие дамы, поджавши ножки, сидят? Формально нет никакой трудности выучиться! Вот уж я на что совестилась учителя, а в двадцать уроков всё решительно поняла. Отчего это не учиться танцовать! Это одно только суеверие! Вот маменька, бывало, сердится, что учитель все за коленки хватает. Все это от необразования! Что за важность! Он танцмейстер, а не кто-нибудь другой. Воображаю я себе: вдруг за меня посватается военный, вдруг у нас парадный сговор, горят везде свечки, ходят официанты в белых перчатках; я, натурально, в тюлевом либо в газовом платье, тут вдруг заиграют вальс. А ну как я перед ним оконфужусь. Ах, страм какой! Куда тогда деваться-то? Что он подумает? Вот, скажет, дура необразованная! Да нет, как это можно! Однако я вот уж полтора года не танцовала! Попробую-ка теперь на досуге. Раз... два... три... раз... два... три...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так, так, бесстыдница! Как будто сердце чувствовало: ни свет ни заря, не поемши хлеба божьего, да уж и за пляску тотчас!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как, маменька, я и чай пила, и вотрушку скушала. Посмотрите-ка, хорошо? Раз, два, три... раз... два...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так что ж, что ты скушала? Нужно мне очень смотреть, как ты греховодничаешь!.. Говорю тебе, не вертись!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что за грех такой! Нынче все этим развлекаются. Раз... два...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Лучше об стол лбом стучи, да ногами не озорничай! Да что ж ты, с чего ж ты взяла не слушаться!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как не слушаться, кто вам сказал! Не мешайте, дайте кончить, как надобно! Раз, два, три...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Долго ль же мне бегать-то за тобой на старости лет! Ух, замучила, варварка! Слышишь, перестань! Отцу пожалуюсь!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Сейчас, сейчас, маменька! Последний кружок! Вас на то и бог создал, чтоб жаловаться. Сами-то вы не очень для меня значительны! Раз, два...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как! ты еще пляшешь, да еще ругаешься! Сию минуту брось! Тебе ж будет хуже: поймаю за юбку, весь хвост оторву.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, да рвите на здоровье! Вам же зашивать придется! Вот и будет! Фу... фу... как упаточилась, словно воз везла! Ух! Дайте, маменька, платочка пот обтереть.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Постой, уж я сама оботру! Ишь, уморилась! А ведь и то сказать, будто неволили. Коли уж матери не почитаешь, так стен-то бы посовестилась! Отец, голубчик, через великую силу ноги двигает, а ты тут скачешь, как юла какая!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Подите вы с своими советами! Что ж мне делать, по-вашему! Самой, что ли, хворать прикажете? Вот другой манер, кабы я была докторша! Ух! Что это у вас за отвратительные понятия! Ах! какие вы, маменька, ей-богу! Право, мне иногда краснеть приходится от ваших глупостей!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Каково детище-то ненаглядное! Прошу подумать, как она мать-то честит! Ах ты, болтушка бестолковая! Да разве можно такими речами поносить родителей? Да неужто я затем тебя на свет родила, учила да берегла пуще соломинки?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Не вы учили — посторонние; полноте, пожалуйста; вы и сами-то, признаться сказать, ничему не воспитаны. Ну, что ж? Родили вы — я была тогда что? Ребенок, дитя без понятия, не смыслила обращения. А выросла да посмотрела на светский тон, так и вижу, что я гораздо других образованнее. Что ж мне, потакать вашим глупостям! Как же! Есть оказия.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уймись, эй, уймись, бесстыдница! Выведешь ты меня из терпения, прямо к отцу пойду, так в ноги и брякнусь, житья, скажу, нет от дочери, Самсонушка!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, вам житья нет! Воображаю. А мне есть от вас житье? Зачем вы отказали жениху? Чем не бесподобная партия? Чем не капидон? Что вы нашли в нем легковерного?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): А то и легковерного, что зубоскал! Приехал, ломался, ломался, вертелся, вертелся. Эка невидаль!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, много вы знаете! Известно, он благородный человек, так и действует по-деликатному. В ихнем кругу всегда так делают. Да как еще вы смеете порочить таких людей, которых вы и понятия не знаете? Он ведь не купчишка какой-нибудь. Душка, милашка!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, хорош душка! Скажите, пожалуйста! Жалко, что не отдали тебя за шута за горохового. Ведь ишь ты, блажь-то какая в тебе; ведь это ты назло матери под нос-то шепчешь.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Видимый резон, что не хотите моего счастья. Вам с тятенькой только кляузы строить да тиранничать.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, как ты хочешь, там думай. Господь тебе судья! А никто так не заботится о своем детище, как материнская утроба! Ты вот тут хохришься да разные глупости выколупываешь, а мы с отцом-то дённо и нощно заботимся, как бы тебе хорошего человека найти да пристроить тебя поскорее.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, легко вам разговаривать, а позвольте спросить, каково мне-то?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Разве мне тебя не жаль, ты думаешь? Да что делать-то! Потерпи малость, уж коли много лет ждала. Ведь нельзя же тебе вдруг жениха найти: скоро-то только кошки мышей ловят.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что мне до ваших кошек! Мне мужа надобно! Что это такое! Страм встречаться с знакомыми, в целой Москве не могли выбрать жениха — всё другим да другим. Кого не заденет за живое: все подруги с мужьями давно, а я словно сирота какая! Отыскался вот один, так и тому отказали. Слышите, найдите мне жениха, беспременно найдите!.. Вперед вам говорю, беспременно сыщите, а то для вас же будет хуже: нарочно, вам назло, по секрету заведу обожателя, с гусаром убегу, да и обвенчаемся потихоньку.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что, что, беспутная! Кто вбил в тебя такие скверности! Владыко милосердый, не могу с духом собраться... Ах ты, собачий огрызок! Ну, нечего делать! Видно, придется отца позвать.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Только и ладите, что отца да отца; бойки вы при нем разговаривать-то, а попробуйте-ка сами!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так что же, я дура, по-твоему, что ли? Какие у тебя там гусары, бесстыжий твой нос? Тьфу ты, дьявольское навождение! Али ты думаешь, что я не властна над тобой приказывать? Говори, бесстыжие твои глаза, с чего у тебя взгляд-то такой завистливый? Что ты прытче матери хочешь быть! У меня ведь недолго, я и на кухню горшки парить пошлю. Ишь ты! Ишь ты! А!.. Ах, матушки вы мои! Посконный сарафан сошью да вот на голову тебе и надену! С поросятами тебя, вместо родителей-то, посажу!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же! Позволю я над собой командовать! Вот еще новости!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Молчи, молчи, таранта Егоровна! Уступи верх матери! Эко семя противное! Словечко пикнешь, так язык ниже пяток пришью. Вот послал господь утешение! Девчонка хабальная! Мальчишка ты, шельмец, и на уме-то у тебя все неженское! Готова, чай, вот на лошадь по-солдатски вскочить!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, я воображаю, приплетете скоро всех буточников. Уж молчали бы лучше, коли не так воспитаны. Все я скверна, а сами-то вы каковы после этого! Что, вам угодно спровадить меня на тот свет прежде времени, извести своими капризами? Что ж, пожалуй, я уж и так, как муха какая, кашляю.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, полно, полно! Ну, полно ты, полно! Говорят тебе, перестань! Ну, я виновата, перестань только, я виновата. Липочка! Липа! Ну, будет! Ну, перестань! Ну, не сердись ты на меня ... бабу глупую... неученую... Ну, прости ты меня... сережки куплю.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): На что мне сережки ваши, у меня и так полон туалет. А вы купите браслеты с изумрудами.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Куплю, куплю, только ты плакать-то перестань!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Тогда и перестану, как замуж выду.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Выдешь, выдешь, голубчик ты мой! Ну, поцелуй меня! Ну, Христос с тобой! Ну, дай я тебе слезки оботру. Вот нынче хотела Устинья Наумовна притти, мы и потолкуем.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах! кабы она поскорей пришла!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Угадайте-ка, матушка Аграфена Кондратьевна, кто к нам изволит жаловать?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не умею сказать. Да что я тебе, бабка-угадка, что ли, Фоминишна?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего ж ты у меня не спросишь, что я, глупее, что ли, вас с маменькой?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж и не знаю, как сказать; на словах-то ты у нас больно прытка, а на деле-то вот и нет тебя. Просила, просила, не токма чтобы что такое, подари хоть платок, валяются у тебя вороха два без призрения, так все нет, все чужим да чужим.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот уж этого, Фоминишна, я до скончания не разберу.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ишь она! Знать, пивца хлебнула после завтрака, налепила тут чудеса в решете.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вестимо так; что смеяться-то? Каково скончание, Аграфена Кондратьевна, бывает и начало хуже конца.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): С тобой не разъедешься! Ты коли уж начнешь толковать, так только ушами хлопай. Кто ж такой там пришел-то?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Мужчина али женщина?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): У тебя все мужчины в глазах-то прыгают. Да где ж это-таки видано, что мужчина ходит в чепчике? Вдовье дело — как следует назвать?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Натурально, незамужняя, вдова.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Стало быть, моя правда? И выходит, что женщина!
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Эка бестолковая! Да кто женщина-то?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то вот, умна, да не догадлива: некому другому и быть, как не Устинье Наумовне.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, маменька, как это кстати!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Где ж она до сих пор? Веди ее скорей, Фоминишна.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сама в секунту явится: остановилась на дворе, с дворником бранится: не скоро калитку отпер.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уф, фа, фа! Что это у вас, серебряные, лестница-то какая крутая: лезешь, лезешь, насилу вползешь.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, да вот и она! Здравствуй, Устинья Наумовна!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не больно спеши! Есть и постарше тебя. Вот с маменькой-то покалякаем прежде. Здравствуй, Аграфена Кондратьевна, как встала, ночевала, все ли жива, бралиянтовая?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Слава создателю! Живу — хлеб жую; целое утро вот с дочкой балясничала.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Чай, об нарядах все. Вот и до тебя очередь дошла. Что это ты словно потолстела, изумрудная?.. Пошли, творец! Чего ж лучше, как не красотой цвести!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Тьфу ты, греховодница! Еще сглазишь, пожалуй.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, какой вздор! Это тебе так показалось, Устинья Наумовна. Я все хирею: то колики, то сердце бьется, как маятник; все как словно тебя подманивает али плывешь по морю, так вот и рябит меланхолия в глазах.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, и с тобой, божья старушка, поцелуемся уж кстати. Правда, на дворе ведь здоровались, серебряная, стало быть и губы трепать нечего.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как знаешь. Известно, мы не хозяева, лыком шитая мелкота; а и в нас тоже душа, а не пар!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Садись, садись, Устинья Наумовна, что как пушка на колесах стоишь! Поди-ка вели нам, Фоминишна, самоварчик согреть.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Пила, пила, жемчужная; провалиться на месте — пила и забежала-то так, на минуточку.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж ты, Фоминишна, проклажаешься? Беги, мать моя, проворнее.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Позвольте, маменька, я поскорей сбегаю; видите, какая она неповоротливая.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж не финти, где не спрашивают! А я, матушка Аграфена Кондратьевна, вот что думаю: не пригожее ли будет подать бальсанцу с селедочкой.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, бальсан бальсаном, а самовар самоваром. Аль тебе жалко чужого добра? Да как поспеет, вели сюда принести.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же уж! Слушаю!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну что, новенького нет ли чего, Устинья Наумовна? Ишь, у меня девка-то стосковалась совсем.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): И в самом деле, Устинья Наумовна, ты ходишь, ходишь, а толку нет никакого.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ишь ты, с вами не скоро сообразишь, бралиянтовые. Тятенька-то твой ладит за богатого: мне, говорит, хотя Федот от проходных ворот, лишь бы денежки водились, да приданого поменьше ломил. Маменька-то вот, Аграфена Кондратьевна, тоже норовит в свое удовольствие: подавай ты ей беспременно купца, да чтобы был жалованный, да лошадей бы хороших держал, да и лоб-то крестил бы по-старинному. У тебя тоже свое на уме. Как на вас угодишь?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Не пойду я за купца, ни за что не пойду. За тем разве я так воспитана: училась и по-французски, и на фортепьянах, и танцовать! Нет, нет! Где хочешь возьми, а достань благородного.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот ты и толкуй с ней.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что тебе дались эти благородные? Что в них за особенный скус? Голый на голом, да и христианства-то никакого нет: ни в баню не ходит, ни пирогов по праздникам не печет, а ведь хошь и замужем будешь, а надоест тебе соус-то с подливкой.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ты, Фоминишна, родилась между мужиков и ноги протянешь мужичкой. Что мне в твоем купце! Какой он может иметь вес? Где у него амбиция? Мочалка-то его, что ли, мне нужна?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не мочалка, а божий волос, сударыня, так-то-сь!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ведь и тятенька твой не оболваненный какой, и борода-то тоже не обшарканная, да целуешь же ты его как-нибудь.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Одно дело тятенька, а другое дело — муж. Да что вы пристали, маменька? Уж сказала, что не пойду за купца, так и не пойду! Лучше умру сейчас, до конца всю жизнь выплачу: слез недостанет, перцу наемся.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Никак ты плакать сбираешься? И думать не моги! И тебе как в охоту дразнить, Аграфена Кондратьевна!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): А кто ее дразнит? Сама привередничает.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Пожалуй, уж коли тебе такой апекит, найдем тебе и благородного. Какого тебе: посолидней али поподжаристей?
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ничего и потолще, был бы собою не мал. Конечно, лучше уж рослого, чем какого-нибудь мухортика. И пуще всего, Устинья Наумовна, чтобы не курносого, беспременно чтобы был бы брюнет; ну, понятное дело, чтоб и одет был по-журнальному. Ах, господи! А сама-то я нынче вся, как веник, растрепана.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А есть у меня теперь жених, вот точно такой, как ты, бралиянтовая, расписываешь: и благородный, и рослый, и брюле.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, Устинья Наумовна! Совсем не брюле, а брюнет.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, очень мне нужно на старости лет язык-то ломать по-твоему: как сказалось, так и живет. И крестьяне есть, и орген на шее; ты вот поди оденься, а мы с маменькой-то потолкуем об этом деле.
Липочка (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, голубушка, Устинья Наумовна, зайди ужо ко мне в комнату: мне нужно поговорить с тобой. Пойдем, Фоминишна.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ох, уж ты мне, егоза!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Не выпить ли нам перед чаем-то бальсанцу, Устинья Наумовна?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Можно, бралиянтовая, можно.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушай-ка на здоровье!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты бы сама-то прежде, яхонтовая.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Еще поспею!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уах! фу! Где это вы берете зелье этакое?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Из винной конторы.