xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Сатин (На дне, Горький): Почему же иногда шулеру не говорить хорошо, если порядочные люди... говорят, как шулера? Да... я много позабыл, но – еще кое-что знаю! Старик? Он – умница!.. Он... подействовал на меня, как кислота на старую и грязную монету... Выпьем, за его здоровье! Наливай... Старик живет из себя... он на все смотрит своими глазами. Однажды я спросил его: «Дед! зачем живут люди?»... «А – для лучшего люди-то живут, милачок! Вот, скажем, живут столяры и всё – хлам-народ... И вот от них рождается столяр... такой столяр, какого подобного и не видала земля, – всех превысил, и нет ему во столярах равного. Всему он столярному делу свой облик дает... и сразу дело на двадцать лет вперед двигает... Так же и все другие... слесаря, там... сапожники и прочие рабочие люди... и все крестьяне... и даже господа – для лучшего живут! Всяк думает, что для себя проживает, ан выходит, что для лучшего! По сту лет... а может, и больше – для лучшего человека живут!» «Все милачок, все, как есть, для лучшего живут! Потому-то всякого человека и уважать надо... неизвестно ведь нам, кто он такой, зачем родился и чего сделать может... может, он родился-то на счастье нам... для большой нам пользы?.. Особливо же деток надо уважать... ребятишек! Ребятишкам – простор надобен! Деткам-то жить не мешайте... Деток уважьте!»
Барон (На дне, Горький): Мм-да... для лучшего? Это... напоминает наше семейство... Старая фамилия... времен Екатерины... дворяне... вояки!.. выходцы из Франции... Служили, поднимались всё выше... При Николае Первом дед мой, Густав Дебиль... занимал высокий пост... богатство... сотни крепостных... лошади... повара...
Настя (На дне, Горький): Врешь! Не было этого!
Барон (На дне, Горький): Что-о? Н-ну... дальше?!
Настя (На дне, Горький): Не было этого!
Барон (На дне, Горький): Дом в Москве! Дом в Петербурге! Кареты... кареты с гербами!
Настя (На дне, Горький): Не было!
Барон (На дне, Горький): Цыц! Я говорю... десятки лакеев!..
Настя (На дне, Горький): Н-не было!
Барон (На дне, Горький): Убью!
Настя (На дне, Горький): Не было карет!
Сатин (На дне, Горький): Брось, Настёнка! Не зли его...
Барон (На дне, Горький): Подожди... ты, дрянь! Дед мой...
Настя (На дне, Горький): Не было деда! Ничего не было!
Барон (На дне, Горький): Сатин, скажи ей... шлюхе... ты – тоже смеешься? Ты... тоже – не веришь? Было, черт вас возьми!
Настя (На дне, Горький): А-а, взвыл? Понял, каково человеку, когда ему не верят?
Клещ (На дне, Горький): Я думал – драка будет...
Татарин (На дне, Горький): А-ах, глупы люди! Очень плохо!
Барон (На дне, Горький): Я... не могу позволить издеваться надо мной! У меня – доказательства есть... документы, дьявол!
Сатин (На дне, Горький): Брось их! И забудь о каретах дедушки... в карете прошлого – никуда не уедешь...
Барон (На дне, Горький): Как она смеет, однако!
Настя (На дне, Горький): Ска-ажите! Как смею!..
Сатин (На дне, Горький): Видишь – смеет! Чем она хуже тебя? Хотя у нее в прошлом, уж наверное, не было не только карет и – дедушки, а даже отца с матерью...
Барон (На дне, Горький): Черт тебя возьми... ты... умеешь рассуждать спокойно... А у меня... кажется, нет характера...
Сатин (На дне, Горький): Заведи. Вещь – полезная... Настя! Ты ходишь в больницу?
Настя (На дне, Горький): Зачем?
Сатин (На дне, Горький): К Наташе?
Настя (На дне, Горький): Хватился! Она – давно вышла... вышла и – пропала! Нигде ее нет...
Сатин (На дне, Горький): Значит – вся вышла...
Клещ (На дне, Горький): Интересно – кто кого крепче всадит? Васька – Василису, или она его?
Настя (На дне, Горький): Василиса – вывернется! Она – хитрая. А Ваську – в каторгу пошлют...
Сатин (На дне, Горький): За убийство в драке – только тюрьма...
Настя (На дне, Горький): Жаль. В каторгу – лучше бы... Всех бы вас... в каторгу... смести бы вас, как сор... куда-нибудь в яму!
Сатин (На дне, Горький): Что ты? Свесилась?
Барон (На дне, Горький): Вот я ей в ухо дам... за дерзости!
Настя (На дне, Горький): Попробуй! Тронь!
Барон (На дне, Горький): Я – попробую!
Сатин (На дне, Горький): Брось! Не тронь... не обижай человека! У меня из головы вон не идет... этот старик! Не обижай человека!.. А если меня однажды обидели и – на всю жизнь сразу! Как быть? Простить? Ничего. Никому...
Барон (На дне, Горький): Ты должна понимать, что я – не чета тебе! Ты... мразь!
Настя (На дне, Горький): Ах ты несчастный! Ведь ты... ты мной живешь, как червь – яблоком!
Клещ (На дне, Горький): Ах... дура! Яблочко!
Барон (На дне, Горький): Нельзя... сердиться... вот идиотка!
Настя (На дне, Горький): Смеетесь? Врете! Вам – не смешно!
Актер (На дне, Горький): Катай их!
Настя (На дне, Горький): Кабы я... могла! я бы вас – вот как!
Татарин (На дне, Горький): Зачем посуда бить? Э-э... болванка!..
Барон (На дне, Горький): Нет, я ее сейчас... научу манерам!
Настя (На дне, Горький): Черт вас возьми!
Сатин (На дне, Горький): Эй! Полно! Кого ты пугаешь? В чем дело, наконец?
Настя (На дне, Горький): Волки! Чтоб вам издохнуть! Волки!
Актер (На дне, Горький): Аминь!
Татарин (На дне, Горький): У-у! Злой баба – русский баба! Дерзкий... вольна! Татарка – нет! Татарка – закон знает!
Клещ (На дне, Горький): Трепку ей надо дать...
Барон (На дне, Горький): М-мерзавка!
Клещ (На дне, Горький): Готова! А хозяина ее – все нет... Горит парнишка...
Сатин (На дне, Горький): Теперь – выпей!
Клещ (На дне, Горький): Спасибо! Да и на боковую пора...
Сатин (На дне, Горький): Привыкаешь к нам?
Клещ (На дне, Горький): Ничего... Везде – люди... Сначала – не видишь этого... потом – поглядишь, окажется, все люди... ничего!
Барон (На дне, Горький): Гляди!
Сатин (На дне, Горький): Оставь! Он – хороший парень... не мешай! Я сегодня – добрый... черт знает почему!..
Барон (На дне, Горький): Ты всегда добрый, когда выпьешь... И умный...
Сатин (На дне, Горький): Когда я пьян... мне все нравится. Н-да... Он – молится? Прекрасно! Человек может верить и не верить... это его дело! Человек – свободен... он за все платит сам: за веру, за неверие, за любовь, за ум – человек за все платит сам, и потому он – свободен!.. Человек – вот правда! Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они... нет! – это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет... в одном! Понимаешь? Это – огромно! В этом – все начала и концы... Всё – в человеке, всё для человека! Существует только человек, все же остальное – дело его рук и его мозга! Чело-век! Это – великолепно! Это звучит... гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо! Выпьем за человека, Барон! Хорошо это... чувствовать себя человеком!.. Я – арестант, убийца, шулер... ну, да! Когда я иду по улице, люди смотрят на меня как на жулика... и сторонятся и оглядываются... и часто говорят мне – «Мерзавец! Шарлатан! Работай!» Работать? Для чего? Чтобы быть сытым? Я всегда презирал людей, которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми... Не в этом дело, Барон! Не в этом дело! Человек – выше! Человек – выше сытости!..
Барон (На дне, Горький): Ты – рассуждаешь... Это – хорошо... это, должно быть, греет сердце... У меня – нет этого... я – не умею! Я, брат, боюсь... иногда. Понимаешь? Трушу... Потому – что же дальше?
Сатин (На дне, Горький): Пустяки! Кого бояться человеку?
Барон (На дне, Горький): Знаешь... с той поры, как я помню себя... у меня в башке стоит какой-то туман. Никогда и ничего не понимал я. Мне... как-то неловко... мне кажется, что я всю жизнь только переодевался... а зачем? Не понимаю! Учился – носил мундир дворянского института... а чему учился? Не помню... Женился – одел фрак, потом – халат... а жену взял скверную и – зачем? Не понимаю... Прожил все, что было, – носил какой-то серый пиджак и рыжие брюки... а как разорился? Не заметил... Служил в казенной палате... мундир, фуражка с кокардой... растратил казенные деньги, – надели на меня арестантский халат... потом – одел вот это... И всё... как во сне... а? Это... смешно?
Сатин (На дне, Горький): Не очень... скорее – глупо...
Барон (На дне, Горький): Да... и я думаю, что глупо... А... ведь зачем-нибудь я родился... а?
Сатин (На дне, Горький): Вероятно... Человек рождается для лучшего! Так... хорошо!
Барон (На дне, Горький): Эта... Настька!.. Убежала... куда? Пойду, посмотрю... где она? Все-таки... она...
Актер (На дне, Горький): Татарин! Князь! За меня... помолись...
Татарин (На дне, Горький): Чего?
Актер (На дне, Горький): Помолись... за меня!..
Татарин (На дне, Горький): Сам молись...
Актер (На дне, Горький): Ушел!
Сатин (На дне, Горький): Эй ты, сикамбр! Куда?
Медведев (На дне, Горький): Верблюд – он вроде... осла! Только без ушей...
Бубнов (На дне, Горький): Брось! Ты сам – вроде осла.
Медведев (На дне, Горький): Ушей вовсе нет у верблюда... он – ноздрей слышит...
Бубнов (На дне, Горький): Друг! Я тебя искал по всем трактирам-кабакам! Возьми бутылку, у меня все руки заняты!
Сатин (На дне, Горький): А ты – положи крендели на стол – одна рука освободится...
Бубнов (На дне, Горький): Верно! Ах ты... Бутарь, гляди! Вот он, а? Умница!
Медведев (На дне, Горький): Жулики – все умные... я знаю! Им без ума – невозможно. Хороший человек, он – и глупый хорош, а плохой – обязательно должен иметь ум. Но насчет верблюда, ты – неверно... он – животная ездовая... рогов у него нет... и зубов нет...
Бубнов (На дне, Горький): Где – народ? Отчего здесь людей нет? Эй, вылезай... я – угощаю! Кто в углу?
Сатин (На дне, Горький): Скоро ты пропьешься? Чучело!
Бубнов (На дне, Горький): Я – скоро! В этот раз капитал я накопил – коротенький... Зоб! Где Зоб?
Клещ (На дне, Горький): Нет его...
Бубнов (На дне, Горький): У-у-ррр! Барбос! Бррю, брлю, брлю! Индюк! Не лай, не ворчи! Пей, гуляй, нос не вешай... Я – всех угощаю! Я, брат, угощать люблю! Кабы я был богатый... я бы... бесплатный трактир устроил! Ей-богу! С музыкой и чтобы хор певцов... Приходи, пей, ешь, слушай песни... отводи душу! Бедняк-человек... айда ко мне в бесплатный трактир! Сатин! Я бы... тебя бы... бери половину всех моих капиталов! Вот как!
Сатин (На дне, Горький): Ты мне сейчас отдай все...
Бубнов (На дне, Горький): Весь капитал? Сейчас? На! Вот – рубль... вот еще... двугривенный... пятаки... семишники... все!
Сатин (На дне, Горький): Ну и ладно! У меня – целее будет... Сыграю я на них...
Медведев (На дне, Горький): Я – свидетель... отданы деньги на сохранение... числом – сколько?
Бубнов (На дне, Горький): Ты? Ты – верблюд... Нам свидетелей не надо...
Алешка (На дне, Горький): Братцы! Я ноги промочил!
Бубнов (На дне, Горький): Иди – промочи горло... Только и всего! Милый ты... поёшь ты и играешь, очень это хорошо! А – пьешь – напрасно! Это, брат, вредно... пить – вредно!..
Алешка (На дне, Горький): Эх, кабы мое рыло Не красиво было – Так меня бы кума моя Вовсе не любила!
Медведев (На дне, Горький): Мм... а если спросить – кто такая кума?
Бубнов (На дне, Горький): Отстань! Ты, брат, теперь – тю-тю! Ты уж не бутошник– кончено! И не бутошник, и не дядя...
Алешка (На дне, Горький): А просто – теткин муж!
Бубнов (На дне, Горький): Одна твоя племянница – в тюрьме, другая – помирает...
Медведев (На дне, Горький): Врешь! Она – не помирает, она у меня без вести пропала!
Бубнов (На дне, Горький): Все равно, брат! Человек без племянниц – не дядя!
Алешка (На дне, Горький): У кумы – есть деньги, У меня – ни гроша! Зато я веселый мальчик. Зато я хороший!
Кривой Зоб (На дне, Горький): Бубнов! Ты чего сбежал?
Бубнов (На дне, Горький): Иди сюда! Садись... запоем мы, брат! Любимую мою... а?
Татарин (На дне, Горький): Ночь – спать надо! Песня петь днем надо!
Сатин (На дне, Горький): Ну, ничего, князь! Ты – иди сюда!
Татарин (На дне, Горький): Как – ничего? Шум будет... когда песня поют, шум бывает...
Бубнов (На дне, Горький): Князь! Что – рука? Отрезали тебе руку?
Татарин (На дне, Горький): Зачем? Погодим... может – не надо резать.... Рука – не железный, резать – недолго...
Кривой Зоб (На дне, Горький): Яман твое дело, Асанка! Без руки ты – никуда не годишься! Наш брат по рукам да по спине ценится... Нет руки – и человека нет! Табак твое дело!.. Иди водку пить... больше никаких!
Квашня (На дне, Горький): Ах, жители вы мои милые! На дворе-то, на дворе-то! Холод, слякоть... Бутошник мой здесь? Бутарь!
Медведев (На дне, Горький): Я!
Квашня (На дне, Горький): Опять мою кофту таскаешь? И как будто ты... немножко того, а? Ты что же это?
Медведев (На дне, Горький): По случаю именин... Бубнов... и – холодно... слякоть!
Квашня (На дне, Горький): Ты гляди у меня... слякоть! Не балуй... Иди-ка спать...
Медведев (На дне, Горький): Спать – я могу... я хочу... пора!
Сатин (На дне, Горький): Ты чего... больно строга с ним?
Квашня (На дне, Горький): Нельзя, дружок, иначе. Подобного мужчину надо в строгости держать. Я его в сожители взяла, – думала, польза мне от него будет... как он – человек военный, а вы – люди буйные... мое же дело – бабье... А он – пить! Это мне ни к чему!
Сатин (На дне, Горький): Плохо ты выбрала помощника...
Квашня (На дне, Горький): Нет – лучше-то... Ты со мной жить не захочешь... ты вон какой! А и станешь жить со мной – не больше недели сроку... проиграешь меня в карты со всей моей требухой!
Сатин (На дне, Горький): Это верно, хозяйка! Проиграю...
Квашня (На дне, Горький): То-то! Алешка!
Алешка (На дне, Горький): Вот он – я!
Квашня (На дне, Горький): Ты – что про меня болтаешь?
Алешка (На дне, Горький): Я? Все! Все, по совести. Вот, говорю, баба! Удивительная! Мяса, жиру, кости – десять пудов, а мозгу – золотняка нету!
Квашня (На дне, Горький): Ну, это ты врешь! Мозг у меня даже очень есть... Нет, ты зачем говоришь, что я бутошника моего бью?
Алешка (На дне, Горький): Я думал, ты его била, когда за волосы таскала...
Квашня (На дне, Горький): Дурак! А ты – будто не видишь. Зачем сор из избы выносить?.. И, опять же, обидно ему... Он от твоего разговору пить начал...
Алешка (На дне, Горький): Стало быть, правду говорят, что и курица пьет!
Квашня (На дне, Горький): У, зубоскал! И что ты за человек, Алешка?
Алешка (На дне, Горький): Самый первый сорт человек! На все руки! Куда глаз мой глянет, туда меня и тянет!
Бубнов (На дне, Горький): Идет! Все равно – спать не дадим! Петь будем... всю ночь! Зоб!
Кривой Зоб (На дне, Горький): Петь? Можно...
Алешка (На дне, Горький): А я – подыграю!
Сатин (На дне, Горький): Послушаем!
Татарин (На дне, Горький): Ну, шайтан Бубна... подноси вина! Пить будим, гулять будим, смерть пришол – помирать будим!
Бубнов (На дне, Горький): Наливай ему, Сатин! Зоб, садись! Эх, братцы! Много ли человеку надо? Вот я – выпил и – рад! Зоб!.. Затягивай... любимую! Запою... заплачу!..
Кривой Зоб (На дне, Горький): Со-олнце всходит и захо-оди-ит...
Бубнов (На дне, Горький): А а в тюрьме моей темно-о!
Барон (На дне, Горький): Эй... вы! Иди... идите сюда! На пустыре... там... Актер... удавился!
Сатин (На дне, Горький): Эх... испортил песню... дур-рак!
Марина (Расточитель, Лесков): А ты думаешь, я сама спокойна? Знает про то только грудь моя да подоплека, как я верю в хорошее.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А я опять скажу, не про что много и беспокоиться. Я для того и приговор подписал, чтобы и спора из пустого не заводить. Сегодня вы с Иваном Максимычем выедете; через четыре дня в Питере, и дело это нам только за смех вспоминаться станет.
Марина (Расточитель, Лесков): Все не про то ты говоришь. Опеку снимут, разумеется. Ну, а дальше что ж?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да дальше то ж, что было...
Марина (Расточитель, Лесков): Славное житье!.. А все я виновата: сколько любила, вдвое того погубила.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Не было в его жизни и до тебя много путного: души он честнейшей, да не строитель, по правде сказать. Так бы, прямою дорогой, да с прямыми людьми, он бы еще жил ничего; а тут, чтобы у нас, промеж нашим народом жить, надо, чтоб шкура-то у тебя слоновая стала. Тогда разве вынесешь. А ему где это вынесть: с него со всего кожа-то совсем словно содрана; к нему еще руку протягивают, а уж ему больно — кричит. Наш народ деликатности не разбирает, и этак в нем жить невозможно.
Марина (Расточитель, Лесков): А главней всего, что все спуталось да перепуталось. Чтоб в нем душу поднять, я его тешила тем, потому что имя государя в такую минуту много значит. А просить — как просить? Это хорошо с чистой совестью и к царю и к богу, а мы... Как он против своего закона, как и я... Где еще тут и рот разевать!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): То-то пузо-то у нас все в жемчуге, а сзади-то и у тех, которые чище-то, и то на аршин грязи налипло. О-их-хе-хе-хе-хе... Ну, да нечего и беспокоить государя: уповаю несомненно, что все это и так, по закону сделается.
Марина (Расточитель, Лесков): Надо уж было ему одному-одинешеньку жить; не путаться, не запутываться, чтобы не за что брать его было.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Разумеется, так бы лучше было; да ведь и одному с горем тож нерадостно.
Марина (Расточитель, Лесков): А ты думаешь, что когда б не горе его, так промеж нас что-нибудь сталось бы? Ни в жизнь жизненскую! Горе это его меня ко всему к этому и вывело. Все было слышу, такой он, сякой, негодящий. Жена сама корит: уж что ж тут — стало быть, либо жена непутящая, либо это все правда? Вот и пойдет вспоминаться, как мы детьми, бывало, играем... В мужа с женой, бывало, всё играли ... не знали, что не муж с женой из нас будет, а чертово радовище... Ах, какое чудное было дитя! Я такой доброты, такой нежности с той поры ни в одном ребенке не видела.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А вот эта нежность-то на нашем народе, видишь, чем сказывается. Сам нежен, да и от других все нежности ждет. А нету ее — он сейчас на дыбы.
Марина (Расточитель, Лесков): Он простодушный.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Простодушный!.. А это тоже не везде кстати. Нас ведь этим не удивишь. У нас будь прост, рубашку скинь,— скажут, может еще крест серебряный есть на шее — его подай. У нас требуется, чтобы человек был во всеоружии своем, а не простоквашею да нетерпячкою. Это все ему еще белою соской рыгается.
Марина (Расточитель, Лесков): А все, будь у него в семье все как следует... Не таких, да и то берегут, ни до срама, ни до позора ни до какого не допускают.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Разумеется. Если бы ты бы жена-то его была, ну ты бы его сберегла и понежила и не допустила до этой несносливости. Так что ж, и тут ведь опять, и в этом деле ему его белая соска мешала. На тебе надо было жениться, надо было половину гамзы потерять. Он женился на той, которая у него все взять норовит.
Марина (Расточитель, Лесков): о Чудное было дитя!.. Я, как оса, так и росла такая ехидная. Бесстыжая была я девчонка, заведу его, бывало, куда-нибудь в ров или в сад далеко и прибью. Ежели есть что у него — отниму,— он все было терпит... А раз покойница мать увидела, как я его толкла на грядах, да есть не дала мне за это, и он есть не стал... ну, скажи ты пожалуйста!.. Взрыдался, всплакался: «Мою Маринушку! мою Маринушку! не обижайте мою Маринушку!..» Ах, чудное было дитя! ах, дитя было чудное!.. Ах! ах! когда б знали... вы, как я его любила!.. Мне десятый годочек ишел, когда его в Петербург увозили... я себя не помнила, чт со мной было. Фирс с ним в карете сидел; а я все догнать их хотела... бежала, бежала, пока ямщик кнутом чуть глаза все не выстегал, ножонки подкосились, как цыпленок в пыль и упала.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): То-то, дитя, не след, видно, нам, пешеходам, гоняться за теми, что ездят в каретах.
Марина (Расточитель, Лесков): Милый! хороший мой! смысл-то во мне какой в ту пору был? Я и через шесть-то лет, когда их венчали с Марьей Парменовной, не умнее была: сквозь народ в церковь пролезла, да о бок с ним становлюсь, чтобы будто мне с ним это венчание пето... Да и, кроме того, я скажу тебе, я ведь какая-то порченая, что ли: ни жизни, ни смерти мне нет, пока не добьюсь того, что в голову вступит. Из чужих краев когда он вернулся, я ведь уже тогда три года замужем была... В эту пору мы мельницу в Балках держали... Услыхала я, что он вернулся, что его здесь все злосудят опять,— вот словно могилу мою разрывать начали: так встосковалася. О полудне, как жар, бывало, нахлынет, разморит всех, спят, а я уйду тихонько под скрынь, где вода бьет с колес,— и веришь ли — кто-то со мною там все говорил... и я не боялася этого говора... я сама говорила о чем-то... Чародейкою стала... в грозу с серебра умывалась, чтобы ему полюбиться... в страшную бурю бегала в степь его по ветру кликать... и один раз... Это ночью случилось под Ивана Купала... мужа не было дома... о полуночи буря такая поднялась, что деревья с кореньями на землю клала... Темень и грохот этот душили меня. Я горькими слезами плакала, о чем — и сама я не знала... и тут в лицо мне все что-то из-за плеч, то с одной, то с другой стороны, взглянет... Я сорвалась с постели. Не помню, куда бежала, а только его все звала и... и тут он пришел... На охоту ходил; сбился с дороги... Ни жизни, ни смерти себе не чаяла, пока с ним, как хотела, не свиделась... Спознавалися сладко, а теперь тяжело расставаться... Калина Дмитрич! скажи мне: нам надо расстаться?.. Скажи?.. Ведь это, ведь все через меня поднимается вьюга? Ему было бы легче, когда б я, лиходейка, на шею ему не повисла... Не вкусивши любви, не так к ней манится... Он бы к детям ютился.— Правда? Калина Дмитрич!.. Калина Дмитрич!.. да что ж ты молчишь!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что, дитя, говорить против правды?
Марина (Расточитель, Лесков): Ты посоветуй, как быть мне?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Советовать надо, когда человек в заблужденье; а тебя господь сам ведет к чему-то чудному, так уж не человеку тут учить, когда он сам твоей души огненным перстом своим касается.
Марина (Расточитель, Лесков): Слушай! Пока его судили,— я над собою суд сотворила. Господь вправду был в душе моей... Наш путь, которым мы идем, кривой; а по кривой дороге вперед ничего не видно. Все это я решила кончить. Я с ним, как сказано, поеду в Петербург... поеду для того, чтоб поддержать его теперь... а там, как он с делами справится, я скроюсь... пропаду... со слуху сгину... Он попечалится; тоска в делах пройдет... а мне...
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Постой, постой, не части так часто. Помысел твой — помысел великий! От бога к нам, не от сластей земных такие помыслы нисходят; а с даром божьим бережливо обращайся. Ты говоришь: «что мне!» то есть тебе-то что? Ты сама о себе не думаешь; а в воле божьей, чтоб всем было добро и никому зло. Ты пропадешь, и слуху о тебе не будет. Ведь это ты ему по всякий час упрек создашь! Где ты? что сделалось с тобою? Быть может, в воду бросилась из-за него или бродягою непомнящей пошла в Сибирь по пересылке?.. А может, и того еще хуже... вступит, пожалуй, в сердце, что, может, ты и любви-то его не стоила... Этого с душой человеку перенести невозможно. Нет, друг, не пропадай, живи ему в подкрепленье! Не бегай от любви. На что? В любви господь нам указал спасать друг друга! но сотвори свою любовь во благо... Ты за его детей теперь в ответе! Его жена безумная законов ищет... да что закон в семейном деле может помогать! Она о деньгах упадает... да что ж в тех деньгах детям, когда нет сеятеля с ними, который сеял бы живое слово в их малые души? Ты только уразумей, что значит отец? Про птичье молоко хоть в сказках говорится, а отцовского слова довечного дитя и в сказке не услышит.
Марина (Расточитель, Лесков): Детки, детки! Ах, как мне жалко их!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Усугуби ж для них свою любовь к отцу. Любовь не разлучит отца с детьми: то грех, то сласть земная разлучает. Воздвигни свою любовь превыше этой сласти; его своим примером склони к тому же. Расстаньтеся, но пусть он знает, что ты жива, что с тобою ничего худого не сталося и — главное — что ты любишь его. Это большая сила несчастливому человеку. Не отрекайся от своей любви, зане я знаю, что любовь твоя, слезой твоей омытая теперь, будет безгрешна! Встань, голубица, встань! через час надо вам ехать. Он там бумаги уж все приготовил. Теперь время удобно: поди к нему с ласковым словом, с открытым лицом. Если и тяжко на сердце, как я и ожидаю того,— терпи... виду не дай, что страдаешь... Будь весела, если можешь, о чем попало говори, будто как это даже и в раздумье тебя не вводит. Слышишь, моя детка?
Марина (Расточитель, Лесков): Нет, нет! не бойся: я сердца не выдам.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Иди ж! Слезы твои будут в радость тебе... Детей его мать с бабкою учат тебя проклинать, а ты научи их благословить тебя. Их детское сердце и теперь уж, может, слышит, как твое сердце для них разрывается; а вырастут они, их почтению к тебе меры не будет. Ты счастливица в женах: твой рай сегодня начнется, как только ты вымолвишь слово...