xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Боровцов (Пучина, Островский): Известно для чего -- для страха, чтоб не очень забывались. А то нешто мы так живем, как в законе написано? Нешто написано, что на улице трубку курить, а ты за воротами сидишь с трубкой. Нешто писано, что по десяти процентов в месяц брать, а он берет же.
Турунтаев (Пучина, Островский): Нешто писано, что гнилым товаром торговать, а ты торгуешь же.
Боровцов (Пучина, Островский): Да, и торгуем.
Боровцова (Пучина, Островский): Нешто писано, что по пятницам скоромное есть, а ведь люди едят же. Уж коли судить, так всех судить: нас судить за товар, и их судить за молоко.
Переярков (Пучина, Островский): Эка у тебя голова-то на плечах золотая, как раз дело рассудил.
Боровцов (Пучина, Островский): А не так, что ль?
Переярков (Пучина, Островский): Так, верно.
Боровцов (Пучина, Островский): Зятек, Кирюша! Так ведь?
Кисельников (Пучина, Островский): Должно быть, папенька, так-с. По практическому-то смыслу оно так выходит.
Переярков (Пучина, Островский): Да вот мы еще с полковником спорили, что лучше: ум или практика. Ну, да это после, а теперь бы в карточки.
Турунтаев (Пучина, Островский): Сразиться не мешает.
Боровцов (Пучина, Островский): Есть, что ли, карты-то какие-нибудь старенькие? А коли нет, так к нам послать.
Кисельников (Пучина, Островский): Есть, папенька, садитесь.
Глафира (Пучина, Островский): Что вы там провалились с чаем-то! Ждешь вас, не дождешься.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Не торопись, матушка, поспеешь.
Глафира (Пучина, Островский): Топчетесь только в доме, а толку нет.
Боровцова (Пучина, Островский): Ну, ты потише, потише! А ты при людях-то не кричи! Нехорошо. Здравствуйте, сватьюшка!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Здравствуйте, матушка. Кирюша, бери чай-то. Гости дорогие, пожалуйте.
Боровцов (Пучина, Островский): А, старушка Божья! На свет выползла? Погоди, мы тебе еще жениха найдем.
Переярков (Пучина, Островский): Да вот Ион Ионыч холост гуляет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): И на том спасибо, Пуд Кузьмич.
Глафира (Пучина, Островский): Что ж вы, маменька, тут стали, как будто вам дела нет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Пойду, матушка, пойду. Ах, я и забыла! Кирюша, тебя какой-то человек спрашивает. Знаю, что товарищ твой, и видала его, а как звать, забыла.
Глафира (Пучина, Островский): Поди! Кого там еще к тебе принесло? Если из ваших служащих, так ты знай, что ему с моим тятенькой не компания. Очень у меня муж непризнательный.
Боровцов (Пучина, Островский): Что ж так?
Глафира (Пучина, Островский): Видимое дело, что он глупее меня, а признаться никак не хочет.
Кисельников (Пучина, Островский): Гостя веду, гостя!
Глафира (Пучина, Островский): Что это ты уж очень обрадовался?
Кисельников (Пучина, Островский): Шесть лет не видались. Поздравь жену-то, братец, сегодня она у меня именинница.
Погуляев (Пучина, Островский): Честь имею вас поздравить.
Глафира (Пучина, Островский): Благодарю покорно. Только нынче мы чужих не ждали, промежду своих хотим время провести.
Кисельников (Пучина, Островский): Садись, братец, садись, потолкуем.
Погуляев (Пучина, Островский): Ну, как же ты живешь? Семья велика?
Кисельников (Пучина, Островский): Порядочная, трое детей теперь живых, да двоих, слава Богу, схоронил.
Погуляев (Пучина, Островский): Как "слава Богу"? Разве тебе их не жаль?
Кисельников (Пучина, Островский): Уж очень, брат, тягостно.
Погуляев (Пучина, Островский): Да ты служишь?
Кисельников (Пучина, Островский): Какая моя служба! Неспособен оказался, совсем неспособен. И туда совался, и сюда, и в надворном служил, и в сиротском, теперь в магистрате. До столоначальников не добьюсь никак, глядишь, семинарист какой-нибудь и перебьет; дельней нас оказываются, много дельнее.
Погуляев (Пучина, Островский): А жалованья много ли?
Кисельников (Пучина, Островский): У нас ведь не из жалованья служат. Самое большое жалованье пятнадцать рублей в месяц. У нас штату нет, по трудам и заслугам получаем; в прошлом году получал я четыре рубля в месяц, а нынче три с полтиной положили. С дому сто рублей получаю. Кабы не дележка, нечем бы жить.
Погуляев (Пучина, Островский): Какая дележка?
Кисельников (Пучина, Островский): По субботам столоначальник делит доходы с просителей, да я посмирнее, так обделяет.
Погуляев (Пучина, Островский): Вот как!
Переярков (Пучина, Островский): Проходимец какой-нибудь; вижу, насквозь его вижу.
Турунтаев (Пучина, Островский): Мошенник!
Погуляев (Пучина, Островский): Что ж, это все те же гуси-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Да, мы всё своим кружком, -- так смирненько, ладненько, -- слава Богу.
Погуляев (Пучина, Островский): Ну, а деньги твои?
Кисельников (Пучина, Островский): Ты потише. Тысячи две прожил сначала-то, а остальные у тестя.
Погуляев (Пучина, Островский): Отчего же тише? Разве не отдает или процентов не платит?
Кисельников (Пучина, Островский): Да не то чтобы он совсем, а все как-то, знаешь, туго, с большим трудом. Вот и дом наш он тоже в залоги представил. Он мне за это пятьдесят рублей заплатил. Нельзя отказать, -- родня.
Погуляев (Пучина, Островский): Ох, уж эта родня!
Боровцов (Пучина, Островский): Надо быть, от семьи отбивает.
Турунтаев (Пучина, Островский): Гляди, он его в трактир уведет да напоит.
Переярков (Пучина, Островский): А вот дайте мне срок, я с ним поговорю. Я с ним по-своему поговорю.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, а ты как?
Погуляев (Пучина, Островский): Я тоже, брат, плохо: и без денег, и без места.
Турунтаев (Пучина, Островский): Говорю, что мошенник.
Погуляев (Пучина, Островский): Теперь уроков ищу. За границей был три года.
Переярков (Пучина, Островский): Вон куда пошло!
Погуляев (Пучина, Островский): Ездил с одним богатым семейством в учителях. Мальчик-то в университет поступил, я и остался без места.
Кисельников (Пучина, Островский): Что ж, хорошо за границей-то?
Погуляев (Пучина, Островский): Еще бы! И жить хорошо, а учиться, так раздолье; просто кабы деньги, опять бы поехал.
Переярков (Пучина, Островский): Сейчас я его. Да-с! За границей! Что же там, реки сытовые, берега кисельные?
Погуляев (Пучина, Островский): Нет, этого нету. И птицы Сирен не видал.
Переярков (Пучина, Островский): Вы говорите, что там хорошо; значит, нам надобно ехать туда. Поедемте, господа.
Боровцов (Пучина, Островский): Поедем; и я с женой поеду.
Глафира (Пучина, Островский): Это должно к стыду к вашему приписать, что вы семейных людей, обязанных, смущаете.
Переярков (Пучина, Островский): Да-с, а мы вот не поедем.
Погуляев (Пучина, Островский): И прекрасно сделаете.
Переярков (Пучина, Островский): И почему мы не поедем, вам этого не понять-с. Вот почему-с: во-первых, Замоскворечье -- моя родина, а во-вторых, у нас промежду собой нежность есть; все мы всегда вместе, вот и теперь -- сидим, играем, чаек пьем, а может быть, и ромцу подадут, дружески, приятельски, -- вот где рай-то! а не за границей. Тихо, смирно, благодушно, душа в душу.
Турунтаев (Пучина, Островский): А ты что к нему в карты-то смотришь! Вы и так прошлый раз меня ограбили, восемь гривен кровных отняли. Ты что ему больно подслуживаешься, уж не банкротиться ль он задумывает?
Боровцов (Пучина, Островский): Ты очнись. Типун бы тебе на язык-то. Я с тебя за эти слова бесчестье потребую.
Турунтаев (Пучина, Островский): Держи карман-то! Велико тебе бесчестье! Вам, аршинникам, обанкрутиться-то, что нашему брату рюмку водки выпить.
Переярков (Пучина, Островский): Говорил бы кто, да не ты. Кашей бессмертный! Ты сирот грабишь, закладами только и живешь; по десяти процентов в месяц берешь. У тебя и квартиры-то нет, чулан один для складу вещей, -- ни ложки, ни плошки нет, -- ты по должникам пить-есть ходишь.
Турунтаев (Пучина, Островский): Хожу. А ты конкурсами только и живешь, -- день-то плутничаешь да фальшивые документы составляешь, а вечером собираешь к себе несостоятельных да садишься с ними по большой в карты играть; они тебе нарочно проигрывают, чтоб только в Сибирь нейти. Тем ты и состояние-то нажил.
Переярков (Пучина, Островский): Уж ты судился за лихвенные-то проценты.
Турунтаев (Пучина, Островский): А ты от своего имени прошений не смеешь писать, -- всем сенатом ябедником признан, и в газете публиковано.
Переярков (Пучина, Островский): Процентщик! Кащей! Иуда!
Турунтаев (Пучина, Островский): Вор, денной вор!
Боровцов (Пучина, Островский): Что ж ты лаешься-то!
Турунтаев (Пучина, Островский): А ты что, аршинник!
Погуляев (Пучина, Островский): Вот тебе и душа в душу.
Кисельников (Пучина, Островский): Папенька, Господи, что же вы это! Оставьте, пожалуйста! Играйте!
Турунтаев (Пучина, Островский): Не хочу я с мошенниками играть.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, сделайте милость, помиритесь.
Погуляев (Пучина, Островский): Прощай, брат.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, постой, погоди! Ах, Боже мой! Ах, какое несчастие! Папенька, как же это вы?..
Боровцов (Пучина, Островский): Ну, будет! Пошутили, да и будет. Садитесь играть.
Турунтаев (Пучина, Островский): Садитесь! Пересдать карты, тогда я сяду.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, пересдать, так пересдать.
Боровцов (Пучина, Островский): Кирюша, ты в самом деле нас ромком бы попотчевал.
Глафира (Пучина, Островский): Где ром-то? Где ром-то? Да и деньги-то есть ли у тебя? Ах ты, мучитель! Вылетело у тебя из башки-то, что ром для тятеньки первое удовольствие. Так-то ты об моей родне-то помнишь.
Кисельников (Пучина, Островский): Где ж взять-то? Где ж взять-то? Эко горе-то! Вот какая беда-то! Брат, нет ли?
Погуляев (Пучина, Островский): На вот, последние, я-то как-нибудь добуду.
Кисельников (Пучина, Островский): Вот спасибо, вот, брат, одолжил! Век не забуду. Сейчас, папенька. Поди пошли поскорей.
Глафира (Пучина, Островский): Помни ты это!
Кисельников (Пучина, Островский): Вот, брат, вот, вот... совсем деньжонками порасстроился. А ведь будут, знаю, что будут... Я тебе отдам. У меня непременно в этом месяце будут. У меня есть примета верная. Выхожу я вечером на крыльцо, в руке хлеб, а месяц прямо против меня; я в карман, там серебро, мелочь, -- вот в одной руке хлеб, в другой серебро, а месяц напротив, значит, целый месяц и с хлебом, и с деньгами.
Погуляев (Пучина, Островский): Что ты такое говоришь? Друг мой, в уме ли ты?
Кисельников (Пучина, Островский): Оно, конечно, ведь это предрассудок, так ведь, Погуляев, предрассудок? А все-таки, когда человек кругом в недостатках, это утешает, утешает, брат, право, утешает.
Погуляев (Пучина, Островский): Ах ты, бедный! Прощай.
Кисельников (Пучина, Островский): Увидаться бы... мне бы тебе деньги-то...
Погуляев (Пучина, Островский): Да уж не знаю, придется ли. Ах, Кнрюша! Подымайся как-нибудь. Бедность страшна не лишениями, не недостатками, а тем, что сводит человека в тот низкий круг, в котором нет ни ума, ни чести, ни нравственности, а только пороки, предрассудки да суеверия. Прощай.
Кисельников (Пучина, Островский): Спасибо, брат, спасибо, вот одолжил! Вот друг-то, так уж друг! Что тут делать-то, кабы не он! Куда деваться? Это мне его за мою правду да кротость Бог послал. Вот этаких бы друзей-то побольше, так легче бы было на свете жить! Не будь его, так совсем бы я перед тестем осрамился.
Кисельников (Пучина, Островский): Что дети, маменька?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что мы без доктора-то знаем! Все в жару. Теперь уснули.
Кисельников (Пучина, Островский): Эх, сиротки, сиротки! Вот и мать-то оттого умерла, что пропустили время за доктором послать. А как за доктором-то посылать, когда денег-то в кармане двугривенный? Побежал тогда к отцу, говорю: "Батюшка, жена умирает, надо за доктором посылать, денег нет". -- "Не надо, говорит, все это -- вздор". И мать то же говорит. Дали каких-то трав, да еще поясок какой-то, да старуху-колдунью прислали; так и уморили у меня мою Глафиру.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ну, Кирюша, надо правду сказать, тужить-то много не о чем.
Кисельников (Пучина, Островский): Все ж таки она любила меня.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так ли любят-то! Полно, что ты! Мало ль она тебя мучила своими капризами? А глупа-то, как была, Бог с ней!
Кисельников (Пучина, Островский): Эх, маменька! А я-то что! Я лучше-то и не стою. Знаете, маменька, загоняют почтовую лошадь, плетется она нога за ногу, повеся голову, ни на что не смотрит, только бы ей дотащиться кой-как до станции: вот и я таков стал.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Зачем ты, Кирюша, такие мысли в голове держишь! Грешно, друг мой! Может быть, мы как-нибудь и поправимся.
Кисельников (Пучина, Островский): Коли тесть даст денег, так оживит. Вот он теперь несостоятельным объявился. А какой он несостоятельный. Ничего не бывало. Я вижу, что ему хочется сделку сделать. Я к нему приставал; с тобой, говорит, поплачусь. А что это такое "поплачусь"?.. Все ли он заплатит или только часть? Да уж хоть бы половину дал или хоть и меньше, все бы мы сколько-нибудь времени без нужды пожили; можно бы и Лизаньке на приданое что-нибудь отложить.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да, да! Уж так нужны деньги, так нужны!
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, вы пишете, что нужно-то? Я вас просил записывать, а при первых деньгах мы все это и исполним.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Записано, Кирюша. "Во-первых, за квартиру не заплачено за два месяца по шести рублей, да хорошо бы заплатить за полгода вперед. Во-вторых, чаю, сахару и свеч сальных хоть на месяц запасти. В-третьих, купить в эту комнату недорогой диванчик. В-четвертых, в лавочку пятнадцать рублей шестьдесят одна копейка, -- очень лавочник пристает. В-пятых, фрачную пару..." Уж тебе без этого обойтись никак нельзя. "И в-шестых, ситчику Лизаньке на платье..." Ей уж тринадцатый год, стыдиться начинает лохмотьев-то. Вот что нужно-то. А пуще всего за квартиру да еще детям на леченье. Денег-то у меня, Кирюша, немного осталось.
Кисельников (Пучина, Островский): Из чего остаться-то. Три недели тому назад я вам дал пять целковых.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Немножко-то есть, -- два двугривенных, да пятиалтынный, да что-то медными. А все ладонь чешется, все ладонь чешется, -- надо быть, к деньгам.
Кисельников (Пучина, Островский): Завтра утром к тестю заеду. Не отдаст честью, просто за ворот возьму.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ну, где тебе! Ты лучше попроси хорошенько. Взять бы с него, что придется, да и развязаться с ним. Много тебе писать-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Всю ночь пропишешь. Да ведь это не свое дело, это за деньги. Слава Богу, что еще дают работу; вон сколько набрал ее, рублей на шесть.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Никак кто-то калиткой стукнул? Не слыхал ты?
Кисельников (Пучина, Островский): Кто-то стукнул. Кому ж бы это?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Тесть твой, тесть. Тереби его хорошенько! Я уйду.
Кисельников (Пучина, Островский): Прежде я с ним все лаской, а теперь грубить стану; право, маменька, грубить стану.
Боровцов (Пучина, Островский): Помешали, что ль, тебе?
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, ничего. Всего дела не переделаешь. Мне всю ночь-то писать, так уж полчаса куда ни шло. Что хорошенького скажете?
Боровцов (Пучина, Островский): Дай присесть-то, потом и разговаривать начнем.
Переярков (Пучина, Островский): Надо тебе будет одну бумажку подписать.
Кисельников (Пучина, Островский): Что вы мне всё носите бумаги подписывать; а деньги-то когда же? Хоть что-нибудь дайте!
Боровцов (Пучина, Островский): Что теперь с меня взять? В упадок пришел, -- я теперь, брат, невинно-упадший, хоть в работники к тебе, так в ту ж пору.
Кисельников (Пучина, Островский): Да что ж вы, папенька, со мной делаете! Ведь мы -- нищие совсем.
Боровцов (Пучина, Островский): Что ж, брат, делать-то? И я нищий, -- Божья воля. Ведь я не злостный, не умышленный, а несостоятельный, несчастный, невинно-упадший.
Кисельников (Пучина, Островский): Кто вас несчастным-то признал, -- подставные кредиторы, которым вы дутых векселей надавали. Что у вас за несчастие! Ни пожара, ни пропажи не было. Зажали деньги-то, папенька. Пожалейте хоть внучат-то, вон они больные лежат.
Боровцов (Пучина, Островский): Тише ты, тише! Нешто так говорят со старшими? А ты по заповедям живи, старших-то почитай.
Кисельников (Пучина, Островский): Ведь мне с детьми-то по миру приходится идти!
Боровцов (Пучина, Островский): Все под Богом ходим. Я тебе помогал в твоей бедности, пока я был в силах.
Кисельников (Пучина, Островский): Вы меня приданым обманули, ничего денег не дали; ну, да уж я этого не ищу; а мои-то где, мои собственные? Дом-то где?
Боровцов (Пучина, Островский): Что ты кричишь-то! Ведь я не взаймы у тебя брал, векселя тебе не давал, а расписку; ты мне на оборот дал, разжиться захотел. А оборот -- дело обоюдное: либо наживешь, либо проживешь. Вот мы и прожили; с кого ж теперь искать? Ищи на тех, за кем твои деньги пропали. А что дом захряс в залогах, я чем виноват? Твоя была воля отдавать. Подряд все одно, что лотерея, -- на счастье пускается.
Кисельников (Пучина, Островский): Папенька, отец-благодетель! У вас деньги есть, -- вы припрятали, много припрятали, -- не дайте нам умереть с голоду.
Боровцов (Пучина, Островский): Да что говорить! Деньги есть, как без денег жить, я не дурак.
Кисельников (Пучина, Островский): Вот вы сами говорите, что у вас деньги остались. Вот сейчас, папенька, сказали, ведь вы сами сказали. А у меня нет, ей-богу, ничего нет.
Боровцов (Пучина, Островский): Да хоть и остались, все-таки я тебе не дам; надо же нам со старухой как-нибудь век доживать. На нужду, коли уж тебе невмочь, да забежишь ты ко мне -- ну, когда откажу, а когда и не откажу совсем-то, а умрем -- все ваше останется. Из вещей что-нибудь дадим; вот фортепьянишки есть старенькие; нам теперь, при нашем несчастии, держать их не пристало.
Переярков (Пучина, Островский): Да что вы за разговоры завели! За делом пришли, а не разговоры разводить; мне время-то дорого, у меня другие конкурсы есть. Вона, десятый час! Вот предложите зятю-то, коли в нем человеческие чувства есть, пусть подпишет эту бумагу-то.
Боровцов (Пучина, Островский): Есть в тебе чувство, Кирила? Говори.
Переярков (Пучина, Островский): Заплачь! Что ж ты не плачешь! Твое теперь дело такое, сиротское. Ведь перед другими же кредиторами будешь плакать. Придется и в ноги кланяться.
Боровцов (Пучина, Островский): Заплачу, право заплачу. Кирюша! Отец я тебе или нет? Благодетель я тебе был?
Кисельников (Пучина, Островский): Да что вы, папенька?
Боровцов (Пучина, Островский): Читай бумагу!
Кисельников (Пучина, Островский): "Я, нижеподписавшийся, будучи убежден вполне обстоятельствами дела, что несостоятельность бывшего купца, а ныне мещанина Пуда Кузьмича сына Боровцова произошла от разных несчастных случаев и от неплатежа и корыстной злонамеренности его должников, -- зная его всегдашнюю честность, преклонные лета и затруднительное болезненное состояние и удручение от трудов и семейства..."
Боровцов (Пучина, Островский): Видишь, видишь!
Кисельников (Пучина, Островский): "Признаю его невинно-упадшим и иск свой по расписке в пять тысяч рублей ассигнациями и претензию о доме сим совершенно и навсегда прекращаю".
Боровцов (Пучина, Островский): Вот оно, Кирюша, какое дело-то!
Кисельников (Пучина, Островский): Что же теперь... Я не знаю... Как же мне быть-то?
Переярков (Пучина, Островский): Подпиши, да и все тут. После всякого доброго дела на душе легче бывает, радость эдакая.
Кисельников (Пучина, Островский): Папенька, как же... так от всего и отказаться?
Боровцов (Пучина, Островский): Чужие мы, что ли? Не родня мы? Что ж, забуду я, что ль, такое твое благодеяние! Чай, мы христиане...
Переярков (Пучина, Островский): Ведь тебе уж все равно, а нам для формы нужно.
Кисельников (Пучина, Островский): Значит, папенька, я должен буду теперь только вашим словам поверить, что вы меня не оставите.
Боровцов (Пучина, Островский): Да как же не поверить-то, чудак! Уж я тебя потом... Уж озолочу потом.
Кисельников (Пучина, Островский): Вот, папенька... Ах, руки трясутся... Смотрите же, папенька, я душе вашей верю.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, вот и конец, а ты сомневался. Видишь, какой благородный зять-то у тебя; по скольку за раз дарит. А ты говорил: не уломаешь. Видишь, как скоро, да и без расходов.
Боровцов (Пучина, Островский): Да, теперь как гора с плеч. Ты, Кирюша, парень хороший, право хороший! А я думал было, что ты заломаешься. Ведь и другие то же пишут, что ты; да даром-то еще никто не подписал.
Кисельников (Пучина, Островский): Как, разве вы платили?
Боровцов (Пучина, Островский): Да как же не заплатить-то, чудак! Кому половину, кому двадцать пять, глядя по характеру. А ты вот молодец! Видно, что любишь тестя. Я думал, что и ты тоже заломишь, так приготовил было тысчонки две и с собой захватил. Заткнуть, мол, ему рот-то, чтоб не шибко кричал.
Кисельников (Пучина, Островский): Так они с вами? Дайте, папенька, дайте! Хоть тысячу дайте, я оживу!
Боровцов (Пучина, Островский): Ну нет, брат, другим годятся, кто посердитей. Ишь ты, дай ему тысячу! Легко сказать! Ты, видно, счет в деньгах-то позабыл, тысяча -- много денег.
Кисельников (Пучина, Островский): Уж вы отложили; вы хотели дать. Что вам стоит!
Боровцов (Пучина, Островский): А ты трудись.
Кисельников (Пучина, Островский): Тружусь, по ночам сижу, здоровье мое в этой работе уходит. Грош я вырабатываю, грош. Дайте денег, папенька, дайте! Я докажу, я донесу; вы меня ограбили.
Боровцов (Пучина, Островский): Каких тебе денег? Мы с тобой квиты. Если ты просишь теперича себе на бедность, так нешто так просят! Нешто грубиянить старшим ты можешь? Ты б грубиянил давеча, как право имел, пока не подписал. Тогда я тебе кланялся, а теперь ты мне кланяйся. Дураки-то и всё так живут! Был я у тебя в руках, так не умел пользоваться. А теперь прощай. Никто тебя, дурака, не неволил, силой тебя не тянули подписывать-то! Что смотришь-то?
Переярков (Пучина, Островский): Да об чем толковать-то! Дело покончили.
Кисельников (Пучина, Островский): Уж я ничего не понимаю... Прежде голодал, так хоть впереди надежда была какая-нибудь... Бедные дети, ведь они -- твои внуки!..
Боровцов (Пучина, Островский): Внуков не забудем; будь и ты почтительнее, и тебе лучше будет. Форсом ничего не возьмешь.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, с Турунтаевым ты так дешево не отделаешься.
Боровцов (Пучина, Островский): Турунтаеву ни копейки не дам; я теперь рассердился.
Переярков (Пучина, Островский): Не дайте-ка ему, так он удавится, право удавится... Его уж раз из петли вынимали.
Боровцов (Пучина, Островский): Пущай давится, -- черту баран... Пойдем. Прощай, Кирюша, спасибо тебе! Постой, так не уйду, не бойся; у меня тоже чувство-то есть; свои дети были. На вот! Купи детям чего-нибудь сладенького. Прощай!
Переярков (Пучина, Островский): Много ты тестю помог, много. Путал его этот долг, ты ему руки развязал. Ты послушай, что он говорил! Этот долг, Кирилин, не по документу, а по совести, я заплатить должен. А ты ему простил; какой ты праздник для него сделал!
Боровцов (Пучина, Островский): Как же не праздник-то, чудак! Больше пяти тысяч подарил. Прощай! Ну, уж и бумагу-то ты ловко написал! Станешь читать, так слеза и прошибает.
Кисельников (Пучина, Островский): Детки мои, детки! Что я с вами сделал! Вы -- больные, вы -- голодные; вас грабят, а отец помогает. Пришли грабители, отняли последний кусок хлеба, а я не дрался с ними, не резался, не грыз их зубами; а сам отдал, своими руками отдал последнюю вашу пищу. Мне бы самому людей грабить да вас кормить; меня бы и люди простили, и Бог простил; а я вместе, заодно с грабителями, вас же ограбил. Маменька, маменька!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, Кирюша?
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, посидите со мной, не уходите от меня.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да что ты, что ты? Бог с тобой!
Кисельников (Пучина, Островский): Приносил деньги-то.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ну так что же, Кирюша?
Кисельников (Пучина, Островский): Зачем вы меня на свет родили? Ведь я не взял денег-то.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты наделал! Варвар! Что ты с нами сделал!
Кисельников (Пучина, Островский): Принесли бумагу какую-то, сунули мне, я и подписал.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Эки злодеи, эки злодеи! На кого напали-то! Кого обидеть-то захотели! Бога они не боятся...
Кисельников (Пучина, Островский): Да, маменька, пришли, ограбили, насмеялись и ушли. Ах, маменька, как мне трудно стало, грудь схватило! А работы много, вон сколько работы! Нищие мы теперь, нищие!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Не ропщи, Кирюша, не ропщи.
Кисельников (Пучина, Островский): Ох, умереть бы теперь!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): А дети-то, дети-то!