xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Меня, маменька, меня! Вот теперь только б смелости, да время узнать, чтоб в самый раз всю душу свою открыть. Действовать?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Действуй!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): А как, маменька, карты? Что они мне говорят?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Путаница какая-то, не разберу. Вон, кажется, купец домой собирается; пойти велеть ему посветить.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): А ведь мы с тобой старые приятели.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Еще бы! Сколько лет. Герасим Порфирьич, знаешь что? Выпьем теперь. Сейчас я кучера к Бауеру...
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Нет, нет, и не проси!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Как ты это, братец, странно! Мне теперь вдруг фантазия; должен ты уважить?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Тебе эта фантазия-то часто приходит. Ты об деле-то... Завтра нужно нам к маклеру...
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Да что об деле! Я на тебя, как на каменную стену. Видишь, я тебя не забыл; вот где отыскал.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Благодарю, благодарю! Да, вот куда занесла меня судьба. Ты добрый человек, ты меня нашел; а другие бросили, бросили на жертву нищете. Дел серьезных почти нет, перебиваюсь кой-чем; а я люблю большие апелляционные дела, чтоб было над чем подумать, поработать. А вот на старости лет и дел нет, обегать стали; скучно без работы-то.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Скучно-то бы ничего, а ведь, чай, поди и голодно.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Да, да, и голодно.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Бодрись, Герасим Порфирьич! Авось с моей легкой руки... Уж ты, по знакомству, постарайся!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что за просьбы! Я свое дело знаю.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Заходи завтра вечерком. Не бойся, неволить не буду, легоньким попотчую.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Хорошо, хорошо, зайду.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ну, так, значит, до приятного.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ах, постой, постой! забыл. Подожди немного!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Чего еще?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Забыл тебе расписку дать, какие документы от тебя принял.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Вот еще! Не надо.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Нельзя, порядок.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Да не надо, чудак. Верю.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Не выпущу без того.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): И зачем только эти прокламации?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): В животе и смерти бог волен. Конечно, у меня не пропадут, я уж теперь осторожен стал...
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): А разве было что?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Было. Вот какой был случай со мной. Когда еще имя мое гремело по Москве, дел, документов чужих у меня было, хоть пруд пруди. Все это в порядке, по шкапам, по коробкам, под номерами; только, по глупости по своей, доверие я прежде к людям имел; бывало, пошлешь писарька: достань, мол, в такой-то коробке дело; ну, он и несет. И выкрал у меня писарек один документ, да и продал его должнику.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Велик документ-то?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): В двадцать тысяч.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ого! Ну, что ж ты?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Заплатил.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Все заплатил?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Все.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Как же ты извернулся?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Все свои трудовые денежки отдал, дом продал -- все продал, что можно продать было.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Так-то ты и в упадок пришел?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Да.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Пострадал занапрасно?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Небось нелегко было?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, уж я про то знаю, каково мне было. Веришь ли ты? Денег нет, трудовых, горбом нажитых, гнезда нет, жена и так все хворала, а тут умерла -- не перенесла, доверия лишился, хотел руки на себя наложить.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Что ты! Наше место свято! Полоумный ты, что ли?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Будешь полоумный. Вот так-то раз, вечером, тоска меня грызет, хожу по комнате, поглядываю, где петлю-то повесить...
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ишь ты, бог с тобой!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Да заглянул в угол, кроватка там стоит, дочка спала, двух лет была тогда. Думаю, кто ж у ней-то останется. А? Понял ты?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Как не понять, голова!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Кто у ней останется, а? Да так это гляжу на нее, воззрелся на этого ангела, с места не могу сойти; а в душе-то у меня точно тепло какое полилось, все мысли-то супротивные точно мириться между себя стали, затихать да улегаться по своим местам.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): И такое это, выходит, произволение.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Слушай, слушай! И с тех пор я так и молюсь на нее, как на мою спасительницу. Ведь уж кабы не она, ау, брат!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Да, оно, точно, бывает; только сохрани бог всякого!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Так вот... Об чем я начал-то? Да, так вот с тех пор я осторожен, запираю на ключ, а ключ у дочери. Все у ней, и деньги и все у ней. Она святая.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ну, к чему это ты такие слова?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что, что! Ты не веришь? Святая, говорю тебе. Она кроткая, сидит работает, молчит; кругом нужда; ведь она самые лучшие свои года просидела молча, нагнувшись, и ни одной жалобы. Ведь ей жить хочется, жить надо, и никогда ни слова о себе. Выработает лишний рублик, глядишь, отцу подарочек, сюрприз. Ведь таких не бывает... Где ж они?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Замуж бы.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Да с чем, чудной ты человек, с чем?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ну вот, бог даст, ты мне дела-то на двести тысяч сделаешь, так уж тогда...
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, ты подожди, я сейчас тебе расписочку...
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ладно, подожду.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Дела-то на свете тоже всякие бывают, все разное, у всякого свое, и всякий должен о себе. И не пожалеть иного нельзя, а и жалеть-то всякого не приходится; потому вдруг с тобой самим может грех случиться, так жалость-то надо для себя поберечь. Строчи, строчи! Разве поговорить с тобой?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Чего-с?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ты... как тебя?.. Пописухин, поди сюда поближе!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Вы бы поучтивее, коли не знаете человека.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ах, извините, ваше благородие! А ты живи без претензиев, сытее будешь. Поди сюда, денег дам.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): За что-с?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Так, здорово живешь.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Покорно благодарю-с.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ах ты, шаршавый, не нашей державы!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Полноте! что вы?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): А что, милый друг, этот самый стряпчий не сфальшивит, если ему документы поверить?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Как можно, что вы!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Я бы и хорошему отдал, да те спесивы очень, надо его сударем звать, да и дорого. Так ежели ты какую фальшь заметишь, сейчас забеги ко мне, так и так, мол.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Да что вы! Уж будьте покойны.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Ну, поди строчи!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Да я кончил-с.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Только ты стряпчему ни гугу! Ты много ль жалованья получаешь?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Десять рублей в месяц.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Что ж, это ничего, хорошо. Тоже ведь и тебе питаться надо чем-нибудь. Всякий от своих трудов должен; потому, взгляни: птица ли, что ли...
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): На, спрячь!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Что это у тебя за писарек такой?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что ж, писарек? Ничего. Глуповат, а парень исправный.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Плут, я вижу, большой руки. За ним гляди в оба.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, не болтай пустого!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Доглядывай, советую. Ну, гости посидят, посидят, да и поедут. Постой! Вот было забыл. У меня дома еще документ, это дело особь статья; я его с теми и не мешаю. Уж я его хоть бросить, так в ту ж пору; да дай, думаю, посоветуюсь, что с ним делать, все-таки жалко.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): В чем же дело?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Этот самый документ достался мне по наследству от дяди, вот со всеми бумагами, которые я к тебе привез. Да какой-то он сумнительный. Ну, думаю, и так много досталось, этого и жалеть нечего, что по нем ни получи, все ладно, а то хоть и пропадай он.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): На кого документ-то?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): На бабу. Тут вдова есть одна, Лебедкина прозывается. Путаная бабенка.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Да у ней есть что-нибудь?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Как не быть! Поразмотала, а все-таки заплатить в силах.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Так давай, получим.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Получить можно, коли пугнуть.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Чем?
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Документ выдан за поручительством мужа, ей-то не больно верили, а поручительство-то фальшивое. Муж-то в параличе был, безо всякого движения, как она документ-то выдала.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Так и пугнуть.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Оно и следует; только обстоятельному купцу связываться с бабой, я так понимаю, мораль. Я тебе передам, ты, как хочешь, от своего имени, а мне чтоб не путаться.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, так ты считай, что эти деньги у тебя в кармане.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Получи хоть половину!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Все получу.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Не пожалеешь, стало быть?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Что плутов жалеть!
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Бабенка-то оборотиста, не оплела бы тебя на старости лет; заговорит -- растаешь.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ну, вот еще! Толкуй тут! Вот тебе рука моя, что через два дня все деньги у тебя.
Дороднов (Поздняя любовь, Островский): Значит, эту статью из головы вон. Завтра я тебе документ отдам. Ну, да ведь всего не переговоришь, что-нибудь к завтрему оставим; а теперь, по-моему, коли не пить, так самое время спать. Прощай!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Посветите там кто-нибудь!
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ужинать не прикажете ли?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Ужинайте, коли хотите, я ужинать не буду. Людмилочка, я нынче долго просижу, ты спи, меня не дожидайся.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я сама хочу нынче посидеть подольше, поработать. Вы сейчас будете ужинать, никого ждать не будете?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да надо бы подождать.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Ну, так я с вами посижу.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Нет ли уж дельца и мне, Герасим Порфирьич, за компанию?
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Погоди, будет и тебе дело. Людмила, у меня дела, опять дела. Фортуна улыбается; повезло, повалило счастье, повалило.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Как я рада за тебя, папа!
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): За меня? Мне уж, Людмила, ничего не нужно; я для тебя живу, дитя мое, для одной тебя.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): А я для тебя, папа.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Полно! Бог даст, будет у нас довольство; в нашем ремесле, коли посчастливится, скоро богатеют -- вот поживешь и для себя, да как поживешь-то!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я не умею жить для себя; в том только и счастье, когда живешь для других.
Маргаритов (Поздняя любовь, Островский): Не говори так, дитя мое, не принижай себя; ты меня огорчаешь. Я знаю свою вину, я загубил твою молодость, ну, вот я же и поправить хочу свою вину. Не обижай отца, не отказывайся наперед от счастья, которого он тебе желает. Ну, прощай! Ангел-хранитель над тобой!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): И над тобой, папа.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Вот что видеть-то приятно, а у меня сынки...
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Маменька, я-то? Разве я вас не покою, разве я для дому не радетель?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Так-то так, да ждать-то от тебя много нечего. А вот брат и с умом, да... уж и не говорить лучше! Замучил мать! Майся с ним, точно с калечищем каким. Ну, стучится, недолго дожидались. Пойти велеть пустить, да ворота запереть.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Не теперь ли начать? Людмила Герасимовна, вы как о брате понимаете?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я его не знаю совсем.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Однако по его поступкам?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): По каким?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Против маменьки.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что же он против нее сделал?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): А в трактире сидит.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Может быть, ему там весело.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Мало что весело. Этак бы и я пошел.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что ж вы нейдете?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Нет-с, я не таких правил. Для меня дома лучше-с.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Полноте! Что здесь хорошего! Ну, уж про нас нечего и говорить; а мужчине-то, особенно молодому...
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Да-с, когда он не чувствует.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): А вы что же чувствуете?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Да я то-с, да я-с...
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Помешали!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что с вами?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да вот чадо-то мое...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что такое?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Вот прислал с мальчиком из трактира.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Можно прочесть?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Прочитайте!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): "Маменька, не ждите меня, я заигрался. Со мной неприятный случай -- я проигрываю; я связался играть с игроком, который гораздо сильнее меня. Он, как кажется, порядочный человек, ему нужно отдать деньги, а у меня денег нет; поэтому я не могу прекратить игры и все больше затягиваюсь. Если хотите спасти меня от стыда и оскорблений, пришлите мне с посланным тридцать рублей. Кабы вы знали, как я страдаю из-за такой ничтожной суммы!"
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Скажите пожалуйста, "ничтожной"! Выработай-ка, поди!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): "Я, для скорости, послал мальчика на извозчике; я жду и считаю минуты... Если у вас нет, найдите где-нибудь, займите! Не жалейте денег, пожалейте меня! Не губите меня из копеечных расчетов! Или деньги, или вы меня не увидите больше. Деньги пришлите в запечатанном конверте. Любящий вас сын Николай".
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Хороша любовь, нечего сказать!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что же вы хотите делать?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Что делать? Где же я возьму? У меня всего десять рублей, да и то на провизию отложены.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): А ведь надо послать.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Проиграл, видите ли! А кто его заставлял играть? Сидел бы дома, так дело-то лучше.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Об этом уж теперь поздно разговаривать.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Диви бы в самом деле нужда! А то проиграл, крайность-то небольшая.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Нет, большая. Вы слышали, что он пишет: "вы меня больше не увидите".
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ну, так, батюшки мои, не разорваться ж мне из-за него. Тиран, мучитель! Вот наказанье-то! А за что, за что? Я ль его не любила...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Позвольте! К чему эти разговоры? Только время проходит, а он там ждет, страдает, бедный.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Страдает он, варвар этакий! Бери, Дормедоша, бумагу, напиши ему: с чего ты, мол, выдумал, чтоб маменька тебе деньги прислала? Ты бы сам должен в дом нести, а не из дому тащить последнее.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Постойте! Так нельзя, это бесчеловечно! Дайте мне конверт! Надпишите только!
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Что вы, что вы! Пятьдесят рублей!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Теперь менять негде, да и некогда.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да еще не последние ли у вас?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Это именно такой случай, когда посылают последние.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ведь он сдачи-то не принесет; теперь сколько же за эти деньги вам заживать у меня придется?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Нисколько, вы свое получите. Эти деньги я не вам даю, с ним считаться и буду.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да ангел вы небесный! Ах ты, боже мой! Где ж такие родятся. Ну, уж я бы...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Несите, несите! он ведь ждет, считает минуты.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Дормедоша, иди ужинать, пожалуйте и вы; я сейчас...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я не буду.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Дормедоша, иди! Есть же ведь на свете такие добродетельные люди.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Вот теперь, должно быть, в самый раз... Как вы к нашему семейству-то...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что вы?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Какое, говорю, расположение...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Да, да.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Конечно, не всякий... Постойте, маменька. Конечно, я говорю, не всякий может чувствовать...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Я не понимаю.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Вы вот для брата, а чувствую я. Разве он может...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Покойной ночи! Эх, маменька! Тут, может, вся моя судьба, а вы мешаете! Вот ушла. Ну, в другой раз; кажется, дело-то на лад идет.
Лизанька (Горе от ума, Грибоедов): Светает!.. Ах! как скоро ночь минула! Вчера просилась спать — отказ. «Ждем друга». — Нужен глаз да глаз, Не спи, покудова не скатишься со стула. Теперь вот только что вздремнула, Уж день!.. сказать им... Господа, Эй! Софья Павловна, беда. Зашла беседа ваша за́ ночь. Вы глухи? — Алексей Степаныч! Сударыня!... — И страх их не берет! Ну, гость неприглашенный, Быть может, батюшка войдет! Прошу служить у барышни влюбленной! Да расходитесь. Утро. — Что-с?
Голос Софии (Горе от ума, Грибоедов): Который час?
Лизанька (Горе от ума, Грибоедов): Все в доме поднялось.
София (Горе от ума, Грибоедов): Который час?
Лизанька (Горе от ума, Грибоедов): Седьмой, осьмой, девятый.
София (Горе от ума, Грибоедов): Неправда.
Лизанька (Горе от ума, Грибоедов): Ах! амур проклятый! И слышат, не хотят понять, Ну что бы ставни им отнять? Переведу часы, хоть знаю: будет гонка, Заставлю их играть.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ах! барин!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Барин, да. Ведь экая шалунья ты девчонка. Не мог придумать я, что это за беда! То флейта слышится, то будто фортопьяно; Для Софьи слишком было б рано?..
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Нет, сударь, я... лишь невзначай...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Вот то-то невзначай, за вами примечай; Так верно с умыслом. Ох! зелье, баловница.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Вы баловник, к лицу ль вам эти лица!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Скромна, а ничего кроме Проказ и ветру на уме.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Пустите, ветренники сами, Опомнитесь, вы старики...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Почти.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ну кто придет, куда мы с вами?
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Кому сюда прийти? Ведь Софья спит?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Сейчас започивала.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Сейчас! А ночь?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ночь целую читала.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Вишь, прихоти какие завелись!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Все по-французски, вслух, читает запершись.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Скажи-ка, что глаза ей портить не годится, И в чтеньи прок-та не велик: Ей сна нет от французских книг, А мне от русских больно спится.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Что встанет, доложусь, Извольте же идти; разбудите, боюсь.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Чего будить? Сама часы заводишь, На весь квартал симфонию гремишь.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Да полноте-с!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Помилуй, как кричишь, С ума ты сходишь?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Боюсь, чтобы не вышло из того...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Чего?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Пора, суда́рь, вам знать, вы не ребенок; У девушек сон утренний так тонок; Чуть дверью скрипнешь, чуть шепнешь: Всё слышат...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Все ты лжешь.
Голос Софии (Горе от ума, Грибоедов): Эй, Лиза!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Тс!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ушел!.. Ах! от господ подалей; У них беды себе на всякий час готовь, Минуй нас пуще всех печалей И барский гнев, и барская любовь.
София (Горе от ума, Грибоедов): Что, Лиза, на тебя напало? Шумишь...
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Конечно вам расстаться тяжело? До света запершись, и кажется все мало?
София (Горе от ума, Грибоедов): Ах, в самом деле рассвело! И свет и грусть. Как быстры ночи!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Тужите, знай, со стороны нет мочи, Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла; Вертелась перед ним, не помню что врала; Ну что же стали вы? поклон, сударь, отвесьте. Подите, сердце не на месте; Смотрите на часы, взгляните-ка в окно: Валит народ по улицам давно; А в доме стук, ходьба, метут и убирают.
София (Горе от ума, Грибоедов): Счастливые часов не наблюдают.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Не наблюдайте, ваша власть; А что в ответ за вас, конечно, мне попасть.
София (Горе от ума, Грибоедов): Идите; целый день еще потерпим скуку.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Бог с вами-с; прочь возьмите руку.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Что за оказия! Молчалин, ты, брат?
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Я-с.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Зачем же здесь? и в этот час? И Софья!.. Здравствуй, Софья, что ты Так рано поднялась! а? для какой заботы? И как вас бог не в пору вместе свел?
София (Горе от ума, Грибоедов): Он только что теперь вошел.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Сейчас с прогулки.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Друг, нельзя ли для прогулок Подальше выбрать закоулок? А ты, сударыня, чуть из постели прыг, С мужчиной! с молодым! — Занятье для девицы! Всю ночь читает небылицы, И вот плоды от этих книг! А все Кузнецкий мост, и вечные французы, Оттуда моды к нам, и авторы, и музы: Губители карманов и сердец! Когда избавит нас творец От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок! И книжных и бисквитных лавок!
София (Горе от ума, Грибоедов): Позвольте, батюшка, кружится голова; Я от испуга дух перевожу едва; Изволили вбежать вы так проворно, Смешалась я.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Благодарю покорно, Я скоро к ним вбежал! Я помешал! я испужал! Я, Софья Павловна, расстроен сам, день целый Нет отдыха, мечусь как словно угорелый. По должности, по службе хлопотня, Тот пристает, другой, всем дело до меня! Но ждал ли новых я хлопот? чтоб был обманут...
София (Горе от ума, Грибоедов): Кем, батюшка?
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Вот попрекать мне станут, Что без толку всегда журю, Не плачь, я дело говорю: Уж об твоем ли не радели Об воспитаньи! с колыбели! Мать умерла: умел я принанять В мадам Розье вторую мать. Старушку-золото в надзор к тебе приставил: Умна была, нрав тихий, редких правил. Одно не к чести служит ей: За лишних в год пятьсот рублей Сманить себя другими допустила. Да не в мадаме сила. Не надобно иного образца, Когда в глазах пример отца. Смотри ты на меня: не хвастаю сложеньем; Однако бодр и свеж, и дожил до седин, Свободен, вдов, себе я господин... Монашеским известен поведеньем!..