xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Воротынский (Борис Годунов, Пушкин): Немало нас, наследников Варяга, Да трудно нам тягаться с Годуновым: Народ отвык в нас видеть древню отрасль Воинственных властителей своих. Уже давно лишились мы уделов, Давно Царям подручниками служим, А он умел и страхом, и любовью, И славою народ очаровать.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Он смел, вот всё — а мы… Но полно. Видишь, Народ идет, рассыпавшись, назад — Пойдем скорей, узнаем, решено ли.
Один (Борис Годунов, Пушкин): Неумолим! Он от себя прогнал Святителей, бояр и патриарха. Они пред ним напрасно пали ниц; Его страшит сияние престола.
Другой (Борис Годунов, Пушкин): О Боже мой, кто будет нами править? О горе нам!
Третий (Борис Годунов, Пушкин): Да вот верховный дьяк Выходит нам сказать решенье Думы.
Народ (Борис Годунов, Пушкин): Молчать! молчать! Дьяк думный говорит; Ш-ш — слушайте!
Щелкалов (Борис Годунов, Пушкин): Собором положили В последний раз отведать силу просьбы Над скорбною правителя душой. Заутра вновь святейший патриарх, В Кремле отпев торжественно молебен, Предшествуем хоругвями святыми, С иконами Владимирской, Донской, Воздвижется, а с ним синклит, бояре, Да сонм дворян, да выборные люди И весь народ московский православный, Мы все пойдем молить царицу вновь, Да сжалится над сирою Москвой И на венец благословит Бориса. Идите же вы с Богом по домам, Молитеся, да взыдет к небесам Усердная молитва православных.
Борис (Борис Годунов, Пушкин): Ты, отче патриарх, вы все, бояре, Обнажена моя душа пред вами: Вы видели, что я приемлю власть Великую со страхом и смиреньем. Сколь тяжела обязанность моя! Наследую могущим Иоаннам — Наследую и ангелу-царю!.. О праведник, о мой отец державный! Воззри с небес на слезы верных слуг И ниспошли тому, кого любил ты, Кого ты здесь столь дивно возвеличил, Священное на власть благословенье: Да правлю я во славе свой народ, Да буду благ и праведен, как ты. От вас я жду содействия, бояре. Служите мне, как вы ему служили, Когда труды я ваши разделял, Не избранный еще народной волей.
Бояре (Борис Годунов, Пушкин): Не изменим присяге, нами данной.
Борис (Борис Годунов, Пушкин): Теперь пойдем, поклонимся гробам Почиющих властителей России, А там — сзывать весь наш народ на пир, Всех, от вельмож до нищего слепца; Всем вольный вход, все гости дорогие.
Князь Воротынский (Борис Годунов, Пушкин): Ты угадал.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): А что?
Воротынский (Борис Годунов, Пушкин): Да здесь, намедни, Ты помнишь?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Нет, не помню ничего.
Воротынский (Борис Годунов, Пушкин): Когда народ ходил в Девичье поле, Ты говорил —
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Теперь не время помнить, Советую порой и забывать, А впрочем, я злословием притворным Тогда желал тебя лишь испытать, Верней узнать твой тайный образ мыслей; Но вот — народ приветствует царя — Отсутствие мое заметить могут — Иду за ним.
Воротынский (Борис Годунов, Пушкин): Лукавый царедворец!
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Еще одно, последнее сказанье — И летопись окончена моя, Исполнен долг, завещанный от Бога Мне, грешному. Недаром многих лет Свидетелем Господь меня поставил И книжному искусству вразумил: Когда-нибудь монах трудолюбивый Найдет мой труд усердный, безымянный; Засветит он, как я, свою лампаду И, пыль веков от хартий отряхнув, Правдивые сказанья перепишет, Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро — А за грехи, за темные деянья Спасителя смиренно умоляют. На старости я сызнова живу; Минувшее проходит предо мною — Давно ль оно неслось, событий полно, Волнуяся, как море-окиан? Теперь оно безмолвно и спокойно: Не много лиц мне память сохранила, Не много слов доходит до меня, А прочее погибло невозвратно!.. Но близок день, лампада догорает — Еще одно, последнее сказанье.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Всё тот же сон! Возможно ль? В третий раз! Проклятый сон!.. А всё перед лампадой Старик сидит да пишет — и дремотой, Знать, во всю ночь он не смыкал очей. Как я люблю его спокойный вид, Когда, душой в минувшем погруженный, Он летопись свою ведет; и часто Я угадать хотел, о чем он пишет: О темном ли владычестве татар? О казнях ли свирепых Иоанна? О бурном ли новогородском вече? О славе ли отечества? Напрасно: Ни на челе высоком, ни во взорах Нельзя прочесть его сокрытых дум; Всё тот же вид смиренный, величавый. Так точно дьяк, в приказах поседелый, Спокойно зрит на правых и виновных, Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева.
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Проснулся, брат.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Благослови меня, Честный отец.
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Благослови Господь Тебя и днесь и присно и вовеки.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Ты всё писал и сном не позабылся, А мой покой бесовское мечтанье Тревожило, и враг меня мутил: Мне снилося, что лестница крутая Меня вела на башню; с высоты Мне виделась Москва, что муравейник; Внизу народ на площади кипел И на меня указывал со смехом; И стыдно мне, и страшно становилось — И, падая стремглав, я пробуждался… И три раза мне снился тот же сон. Не чудно ли?
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Младая кровь играет; Смиряй себя молитвой и постом, И сны твои видений легких будут Исполнены. Доныне — если я, Невольною дремотой обессилен, Не сотворю молитвы долгой к ночи — Мой старый сон не тих и не безгрешен; Мне чудятся то шумные пиры, То ратный стан, то схватки боевые, Безумные потехи юных лет!
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Как весело провел свою ты младость! Ты воевал под башнями Казани, Ты рать Литвы при Шуйском отражал, Ты видел двор и роскошь Иоанна! Счастлив! А я от отроческих лет По келиям скитаюсь, бедный инок! Зачем и мне не тешиться в боях, Не пировать за царскою трапезой? Успел бы я, как ты, на старость лет От суеты, от мира отложиться, Произнести монашества обет И в тихую обитель затвориться.
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Не сетуй, брат, что рано грешный свет Покинул ты, что мало искушений Послал тебе Всевышний. Верь ты мне: Нас издали пленяют слава, роскошь И женская лукавая любовь. Я долго жил и многим насладился; Но с той поры лишь ведаю блаженство, Как в монастырь Господь меня привел. Подумай, сын, ты о царях великих: Кто выше их? Единый Бог. Кто смеет Противу их? Никто. А что же? Часто Златой венец тяжел им становился, Они его меняли на клобук. Царь Иоанн искал успокоенья В подобии монашеских трудов. Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал: Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами, А грозный царь игумном богомольным. Я видел здесь, вот в этой самой келье (В ней жил тогда Кирилл многострадальный, Муж праведный; тогда уж и меня Сподобил Бог уразуметь ничтожность Мирских сует), здесь видел я царя, Усталого от гневных дум и казней: Задумчив, тих сидел меж нами Грозный; Мы перед ним недвижимо стояли, И тихо он беседу с нами вел. Он говорил игумну и всей братье: «Отцы мои, желанный день придет, Предстану здесь алкающий спасенья; Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл, Вы все — обет примите мой духовный, Прииду к вам, преступник окаянный, И схиму здесь честную восприму, К стопам твоим, святый отец, припадши». Так говорил державный государь, И сладко речь из уст его лилася, И плакал он. А мы в слезах молились, Да ниспошлет Господь любовь и мир Его душе, страдающей и бурной. А сын его Феодор? На престоле Он воздыхал о мирном житии Молчальника. Он царские чертоги Преобратил в молитвенную келью; Там тяжкие, державные печали Святой души его не возмущали. Бог возлюбил смирение царя, И Русь при нем во славе безмятежной Утешилась — а в час его кончины Свершилося неслыханное чудо: К его одру, царю едино зримый, Явился муж необычайно светел, И начал с ним беседовать Феодор И называть великим патриархом, И все кругом объяты были страхом, Уразумев небесное виденье, Зане святый владыка пред царем Во храмине тогда не находился. Когда же он преставился, палаты Исполнились святым благоуханьем И лик его как солнце просиял — Уж не видать такого нам царя. О страшное, невиданное горе! Прогневали мы Бога, согрешили: Владыкою себе цареубийцу Мы нарекли.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Давно, честный отец, Хотелось мне тебя спросить о смерти Димитрия царевича; в то время Ты, говорят, был в Угличе.
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Ох, помню! Привел меня Бог видеть злое дело, Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич На некое был послан послушанье; Пришел я в ночь. Наутро в час обедни Вдруг слышу звон; ударили в набат; Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я Спешу туда ж — а там уже весь город. Гляжу: лежит зарезанный царевич; Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаяньи рыдает, А тут народ, остервенясь, волочит Безбожную предательницу-мамку… Вдруг между них, свиреп, от злости бледен, Является Иуда Битяговский. «Вот, вот злодей!» — раздался общий вопль, И вмиг его не стало. Тут народ Вслед бросился бежавшим трем убийцам; Укрывшихся злодеев захватили И привели пред теплый труп младенца, И чудо — вдруг мертвец затрепетал. «Покайтеся!» — народ им загремел, И в ужасе под топором злодеи Покаялись — и назвали Бориса.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Каких был лет царевич убиенный?
Пимен (Борис Годунов, Пушкин): Да лет семи; ему бы ныне было (Тому прошло уж десять лет… нет, больше: Двенадцать лет) — он был бы твой ровесник И царствовал; но Бог судил иное. Сей повестью плачевной заключу Я летопись свою; с тех пор я мало Вникал в дела мирские. Брат Григорий, Ты грамотой свой разум просветил, Тебе свой труд передаю. В часы, Свободные от подвигов духовных, Описывай, не мудрствуя лукаво, Всё то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны — А мне пора, пора уж отдохнуть И погасить лампаду… Но звонят К заутрене… благослови, Господь, Своих рабов!.. подай костыль, Григорий.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Борис, Борис! всё пред тобой трепещет, Никто тебе не смеет и напомнить О жребии несчастного младенца — А между тем отшельник в темной келье Здесь на тебя донос ужасный пишет; И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от Божьего суда.
Патриарх (Борис Годунов, Пушкин): И он убежал, отец игумен?
Игумен (Борис Годунов, Пушкин): Убежал, святый владыка, вот уж тому третий день.
Патриарх (Борис Годунов, Пушкин): Пострел, окаянный! Да какого он роду?
Игумен (Борис Годунов, Пушкин): Из роду Отрепьевых, галицких боярских детей; смолоду постригся неведомо где, жил в Суздале, в Ефимьевском монастыре, ушел оттуда, шатался по разным обителям, наконец пришел к моей чудовской братии; а я, видя, что он еще млад и неразумен, отдал его под начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма грамотен, читал наши летописи, сочинял каноны святым; но, знать, грамота далася ему не от Господа Бога…
Патриарх (Борис Годунов, Пушкин): буду царем на Москве буду царем на Москве Уж эти мне грамотеи! Что еще выдумал! ! Ах он сосуд диавольский! Однако нечего царю и докладывать об этом; что тревожить отца-государя? Довольно будет объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку Ефимьеву. Этака ересь! !.. Поймать, поймать врагоугодника, да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен?
Игумен (Борис Годунов, Пушкин): Ересь, святый владыка, сущая ересь.
Первый (Борис Годунов, Пушкин): Где государь?
Второй (Борис Годунов, Пушкин): В своей опочивальне. Он заперся с каким-то колдуном.
Первый (Борис Годунов, Пушкин): Так, вот его любимая беседа: Кудесники, гадатели, колдуньи. Всё ворожит, что красная невеста. Желал бы знать, о чем гадает он?
Второй (Борис Годунов, Пушкин): Вот он идет. Угодно ли спросить?
Первый (Борис Годунов, Пушкин): Как он угрюм!
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Достиг я высшей власти; Шестой уж год я царствую спокойно, Но счастья нет моей душе. Не так ли Мы смолоду влюбляемся и алчем Утех любви, но только утолим Сердечный глад мгновенным обладаньем, Уж, охладев, скучаем и томимся?.. Напрасно мне кудесники сулят Дни долгие, дни власти безмятежной — Ни власть, ни жизнь меня не веселят; Предчувствую небесный гром и горе. Мне счастья нет. Я думал свой народ В довольствии, во славе успокоить, Щедротами любовь его снискать — Но отложил пустое попеченье: Живая власть для черни ненавистна. Они любить умеют только мертвых. Безумны мы, когда народный плеск Иль ярый вопль тревожит сердце наше. Бог насылал на землю нашу глад; Народ завыл, в мученьях погибая; Я отворил им житницы; я злато Рассыпал им; я им сыскал работы — Они ж меня, беснуясь, проклинали! Пожарный огнь их домы истребил; Я выстроил им новые жилища — Они ж меня пожаром упрекали! Вот черни суд: ищи ж ее любви! В семье моей я мнил найти отраду, Я дочь мою мнил осчастливить браком — Как буря, смерть уносит жениха… И тут молва лукаво нарекает Виновником дочернего вдовства Меня, меня, несчастного отца!.. Кто ни умрет, я всех убийца тайный: Я ускорил Феодора кончину, Я отравил свою сестру царицу, Монахиню смиренную… всё я! Ах, чувствую: ничто не может нас Среди мирских печалей успокоить; Ничто, ничто… едина разве совесть — Так, здравая, она восторжествует Над злобою, над темной клеветою. Но если в ней единое пятно, Единое, случайно завелося, Тогда беда: как язвой моровой Душа сгорит, нальется сердце ядом, Как молотком стучит в ушах упрек, И всё тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда… ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Чем-то мне вас потчевать, старцы честные?
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Чем Бог пошлет, хозяюшка. Нет ли вина?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Как не быть, отцы мои! Сейчас вынесу.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Что ж ты закручинился, товарищ? Вот и граница литовская, до которой так хотелось тебе добраться.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Пока не буду в Литве, до тех пор не буду спокоен.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Что тебе Литва так слюбилась? Вот мы, отец Мисаил да я, грешный, как утекли из монастыря, так ни о чем уж и не думаем: Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли, всё нам равно, было бы вино… да вот и оно!..
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Складно сказано, отец Варлаам.
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Вот вам, отцы мои. Пейте на здоровье.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Спасибо, родная, Бог тебя благослови.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Что же ты не подтягиваешь, да и не потягиваешь?
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Не хочу.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Вольному воля…
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): А пьяному рай, отец Мисаил! Выпьем же чарочку за шинкарочку… Однако, отец Мисаил, когда я пью, так трезвых не люблю: ино дело пьянство, а иное чванство; хочешь жить, как мы, милости просим — нет, так убирайся, проваливай: скоморох попу не товарищ.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Пей да про себя разумей, отец Варлаам!.. Видишь, и я порой складно говорить умею.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): А что мне про себя разуметь?
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Оставь его, отец Варлаам.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Да что он за постник? Сам же к нам навязался в товарищи, неведомо кто, неведомо откуда — да еще и спесивится.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Куда ведет эта дорога?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): В Литву, мой кормилец, к Луёвым горам.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): А далече ли до Луёвых гор?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Недалече, к вечеру можно бы туда поспеть, кабы не заставы царские да сторожевые приставы.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Как, заставы! что это значит?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Кто-то бежал из Москвы, а велено всех задерживать да осматривать.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Вот тебе, бабушка, Юрьев день.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Эй, товарищ! да ты к хозяйке присуседился. Знать, не нужна тебе водка, а нужна молодка, дело, брат, дело! у всякого свой обычай; а у нас с отцом Мисаилом одна заботушка: пьем до донушка, выпьем, поворотим и в донушко поколотим.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Складно сказано, отец Варлаам....
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Да кого ж им надобно? Кто бежал из Москвы?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): А Господь его ведает, вор ли, разбойник, только здесь и добрым людям ныне прохода нет. А что из того будет? Ничего, ни лысого беса не поймают: будто в Литву нет и другого пути, как столбовая дорога! Вот хоть отсюда свороти влево да бором иди по тропинке до часовни, что на Чеканском ручью, а там прямо через болото на Хлопино, а оттуда на Захарьево, а тут уж всякий мальчишка доведет до Луёвых гор. От этих приставов только и толку, что притесняют прохожих да обирают нас, бедных. Что там еще? Ах, вот они, проклятые! дозором идут.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Хозяйка! нет ли в избе другого угла?
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Нету, родимый, рада бы сама спрятаться. Только слава, что дозором ходят, а подавай им и вина, и хлеба, и неведомо чего, — чтоб им издохнуть, окаянным! чтоб им…
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Здорово, хозяйка!
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Добро пожаловать, гости дорогие, милости просим.
Один пристав (Борис Годунов, Пушкин): Ба! да здесь попойка идет; будет чем поживиться. Вы что за люди?
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Мы Божии старцы, иноки смиренные, ходим по селениям да собираем милостыню христианскую на монастырь.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): А ты?
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Наш товарищ…
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Мирянин из пригорода; проводил старцев до рубежа; отселе иду восвояси.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Так ты раздумал…
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Молчи.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Хозяйка, выставь-ка еще вина — а мы здесь со старцами попьем да побеседуем.
Другой пристав (Борис Годунов, Пушкин): Парень-то, кажется, гол; с него взять нечего; зато старцы…
Первый (Борис Годунов, Пушкин): Молчи, сейчас до них доберемся. — Что, отцы мои, каково промышляете?
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Плохо, сыне, плохо! Ныне христиане стали скупы; деньгу любят, деньгу прячут. Мало Богу дают. Прииде грех велий на языцы земнии. Все пустилися в торги, в мытарства; думают о мирском богатстве, не о спасении души. Ходишь, ходишь; молишь, молишь; иногда в три дни трех полушек не вымолишь. Такой грех! Пройдет неделя, другая, заглянешь в мошонку, ан в ней так мало, что совестно в монастырь показаться; что делать? с горя и остальное пропьешь; беда да и только. — Ох, плохо, знать пришли наши последние времена…
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Господь помилуй и спаси!
Первый пристав (Борис Годунов, Пушкин): Алеха! при тебе ли царский указ?
Второй (Борис Годунов, Пушкин): При мне.
Первый (Борис Годунов, Пушкин): Подай-ка сюда.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Что ты на меня так пристально смотришь?
Первый пристав (Борис Годунов, Пушкин): А вот что: из Москвы бежал некоторый злой еретик, Гришка Отрепьев, слыхал ли ты это?
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Не слыхал.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Не слыхал? Ладно. А того беглого еретика царь приказал изловить и повесить. Знаешь ли ты это?
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Не знаю.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Умеешь ли ты читать?
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Смолоду знал, да разучился.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Не умудрил Господь.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Так вот тебе царский указ.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): На что мне его?
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Мне сдается, что этот беглый еретик, вор, мошенник — ты.
Мисаил (Борис Годунов, Пушкин): Я? Помилуй! что ты?
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Постой! держи двери. Вот мы сейчас и справимся.
Хозяйка (Борис Годунов, Пушкин): Ах они окаянные мучители! и старца-то в покое не оставят!
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Кто здесь грамотный?
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Я грамотный.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Вот на… А у кого же ты научился?
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): У нашего пономаря.
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Читай же вслух.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): «Чудова монастыря недостойный чернец Григорий, из роду Отрепьевых, впал в ересь и дерзнул, наученный диаволом, возмущать святую братию всякими соблазнами и беззакониями. А по справкам оказалось, отбежал он, окаянный Гришка, к границе Литовской…»
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Как же не ты?
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): «И царь повелел изловить его…»
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): И повесить!
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): Тут не сказано «повесить».
Пристав (Борис Годунов, Пушкин): Врешь! не всяко слово в строку пишется. Читай: изловить и повесить.
Григорий (Борис Годунов, Пушкин): «И повесить. А лет ему, вору Гришке, от роду… за 50, а росту он среднего, лоб имеет плешивый, бороду седую, брюхо толстое».
Первый пристав (Борис Годунов, Пушкин): Ребята! здесь Гришка! Держите, вяжите его! Вот уж не думал, не гадал!
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): Отстаньте, сукины дети! что я за Гришка? как! 50 лет, борода седая, брюхо толстое! Нет, брат! молод еще надо мною шутки шутить. Я давно не читывал и худо разбираю, а тут уж разберу, как дело до петли доходит. «А лет е-му от ро-ду… 20». — Что, брат, где тут 50? Видишь, 20?
Второй пристав (Борис Годунов, Пушкин): Да, помнится, 20; так и нам было сказано.
Первый пристав (Борис Годунов, Пушкин): Да ты, брат, видно, забавник.
Варлаам (Борис Годунов, Пушкин): «А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая». Да это, друг, уж не ты ли?
Приставы (Борис Годунов, Пушкин): Держи! держи!
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Вина еще. Ну, гости дорогие, Последний ковш! Читай молитву, мальчик.
Мальчик (Борис Годунов, Пушкин): Царю небес, везде и присно сущий, Своих рабов молению внемли: Помолимся о нашем государе, Об избранном Тобой благочестивом Всех христиан царе самодержавном. Храни его в палатах, в поле ратном, И на путях, и на одре ночлега. Подай ему победу на враги, Да славится он от моря до моря. Да здравием цветет его семья, Да осенят ее драгие ветви Весь мир земной — а к нам, своим рабам, Да будет он, как прежде, благодатен, И милостив, и долготерпелив, Да мудрости его неистощимой Проистекут источники на нас; И, царскую на то воздвигнув чашу, Мы молимся Тебе, Царю небес.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Да здравствует великий государь! Простите же вы, гости дорогие; Благодарю, что вы моей хлеб-солью Не презрели. Простите, добрый сон.
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Насилу убрались; ну, князь Василий Иванович, я уж думал, что нам не удастся и переговорить.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Вы что рот разинули? Всё бы вам господ подслушивать. Сбирайте со стола да ступайте вон. — Что такое, Афанасий Михайлович?
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Племянник мой, Гаврила Пушкин, мне Из Кракова гонца прислал сегодня.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Ну.
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Странную племянник пишет новость. Сын Грозного… постой. Державный отрок, По манию Бориса убиенный…
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Да это уж не ново.
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Погоди: Димитрий жив.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Вот на! какая весть! Царевич жив! Ну подлинно чудесно. И только-то?
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Послушай до конца: Кто б ни был он, спасенный ли царевич, Иль некий дух во образе его, Иль смелый плут, бесстыдный самозванец, Но только там Димитрий появился.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Не может быть.
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Его сам Пушкин видел, Как приезжал впервой он во дворец И сквозь ряды литовских панов прямо Шел в тайную палату короля.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Кто ж он такой? откуда он?
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Не знают, Известно то, что он слугою был У Вишневецкого, что на одре болезни Открылся он духовному отцу, Что гордый пан, сию проведав тайну, Ходил за ним, поднял его с одра И с ним потом уехал к Сигизмунду.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Что ж говорят об этом удальце?
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Да слышно, он умен, приветлив, ловок, По нраву всем. Московских беглецов Обворожил. Латинские попы С ним заодно. Король его ласкает — И, говорят, помогу обещал.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Всё это, брат, такая кутерьма, Что голова кругом пойдет невольно. Сомненья нет, что это самозванец, Но, признаюсь, опасность не мала. Весть важная! и если до народа Она дойдет, то быть грозе великой!