xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Жаль; вы такой добрый, вас можно бы любить, но вы такой развратный человек.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я развратный человек?... Да вы добродетельней меня не найдете. Я вам сейчас докажу.
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Докажите!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Извольте! Я вам представлю моего соперника, который уничтожит меня в вашем сердце.
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Это совсем не так трудно; гораздо легче, чем вы думаете.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нашел, вот он здесь-с.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ах, как вы меня испугали! Благодарю вас. Андрей, вели коляске дожидаться у театра.
Андрей (Бешеные деньги, Островский): Слушаю-с.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Савва Геннадич!
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Какое имя!... Он иностранец?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Из Чухломы.
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Какая это земля? Я не знаю. Ее нет в географии.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Недавно открыли. Позвольте вам представить моего друга Савву Геннадича Василькова. Он бывал в Лондоне, в Константинополе, в Тетюшах, в Казани; говорит, что видел красавиц, но подобных вам - никогда.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да перестаньте же! Я конфужусь.
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Вы знаете в Казани мадам Чурило-Пленкову?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Когда же нет!
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Она, говорят, разошлась с мужем.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ни боже мой!
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Подворотникова знаете?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Он мой шабёр.
Лидия (Бешеные деньги, Островский): На каком он языке говорит?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Он очень долго был в плену у ташкентцев.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): У него прииски, самые богатые по количеству золота, из каждого пуда песку фунт золота намывают.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Неужели?
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Он сам говорит. Оттого он так и дик, что все в тайге живет, с бурятами.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Скажите! По наружности никак нельзя догадаться.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Как же вы золотопромышленника узнаете по наружности? Не надеть же ему золотое пальто! Довольно и того, что у него все карманы набиты чистым золотом; он прислуге на водку дает горстями.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Как жаль, что он так неразумно тратит деньги.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А для кого же ему беречь, он человек одинокий. Ему нужно хорошую жену, а главное, умную тещу.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): А он ведь и собой недурен...
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Да, между тунгусами был бы даже красавцем.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Пройдем, Лидия, еще раз. Господа, я гуляю, мне доктор велел каждый вечер гулять. Кто с нами?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Если позволите.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Благодарю вас, очень рада.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, комедия начинается.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ты таки сказал?
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Разве я пропущу такой случай!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): То-то она поглядывала на него очень сладко.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Пусть маменька с дочкой за ним ухаживают, а он тает от любви; мы доведем их до экстаза, да потом и разочаруем.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Не ошибись. Поверь мне, что он женится на Чебоксаровой и увезет ее в Чебоксары. Мне страшно его, точно сила какая-то идет на тебя.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): foot А в Испании, а в Испании... тысяча и три... Ма in Ispania, ma in Ispania... mille e tre...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Здравствуй, князинька!
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Какую я сегодня кулебяку ел, господа, просто объеденье! Mille e tre...
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Не на похоронах ли, не от кондитера ли?
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Что за вздор! Ма in Ispania... Купец один зазвал. Я очень много для него сделал, а теперь ему нужно какую-то привилегию иметь. Ну, я обещал. Что для меня значит!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Да и обещать-то ничего не значит.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Какой у тебя, братец, язык злой! Уж ты дождешься, выгонят тебя из Москвы. Смотри. Мне только слово сказать.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Да ты давно бы сказал; может быть, бог даст, попаду в общество людей поумней вас.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, ну! С тобой не сговоришь.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А коли не сговоришь, так и не начинай. Я всегда так делаю.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Mille e tre... Да, да, да! Я и забыл. Представьте, какой случай: я вчера одиннадцать тысяч выиграл.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ты ли, не другой ли кто?
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Где и как, говори скорей!
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): В купеческом клубе.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): И получил?
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Получил.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Рассказывай по порядку!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Удивительно, если правда.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ничего нет удивительного! Будто уж я и не могу выиграть! Заезжаю я вчера в купеческий клуб, прошел раза два по залам, посмотрел карточку кушанья, велел приготовить себе устриц...
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Какие теперь устрицы!
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Нет, забыл, велел приготовить перменей. Подходит ко мне какой-то господин...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Незнакомый?
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Незнакомый. Говорит: не угодно ли вашему сиятельству в бакару? Извольте, говорю, извольте! Денег со мной было много, рискну, думаю, тысчонку-другую. Садимся, начинаем с рубля, и повезло мне, что называется, дурацкое счастье. Уж он менял, менял карты, видит, что дело плохо; довольно, говорит. Стали считаться - двенадцать с половиной тысяч... Вынул деньги...
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Ты говорил, одиннадцать.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Уж не помню хорошенько. Что-то около того.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Кто же это проигрывает по двенадцати тысяч в вечер? Таких людей нельзя не знать.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Говорят, приезжий.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Да я вчера был в купеческом клубе, там никакого разговора не было.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Я приехал очень рано, почти еще никого не было, и всю игру-то мы кончили в полчаса.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): С тебя ужин сегодня.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ужин у нас есть с Василькова, а ты нас поди коньячком попотчуй, что-то сыро становится.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да ты, пожалуй, целую бутылку выпьешь; ведь это по рюмкам-то дорого обойдется.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Нет, я рюмку, много две.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Коли две, пожалуй. А я вас в воскресенье обедом накормлю дома, дам вам севрюгу свежую, ко мне из Нижнего привезли живую, дупелей и такого бургонского, что вы...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Пойдем, пойдем! У меня уж зубы начинают стучать от сырости; пожалуй, лихорадку схватишь.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вели коляске подъехать поближе!
Андрей (Бешеные деньги, Островский): Слушаю-с!
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Благодарю вас, нам пора ехать. Прошу вас бывать у нас.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Когда прикажете?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Когда угодно. Я принимаю от двух до четырех; лучше всего вы приезжайте к нам обедать запросто. По вечерам мы ездим гулять.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Почту за счастье быть у вас при первой возможности. Лидия Юрьевна, я человек простой, позвольте мне выразить вам все мое удивление к вашей несравненной красоте,
Лидия (Бешеные деньги, Островский): Благодарю вас. .
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Так мы вас ждем.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Не преминую. Завтра же воспользуюсь вашим обязательным приглашением. Я живу недалеко от вас.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): В одном доме, только по другой лестнице.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Как она ласкова со мною! Удивительно! Должно быть, она или очень доброе сердце имеет, или очень умна, что через грубую провинциальную кору видит мою доброту. Но как еще я сердцем слаб! Вот что значит очень долго и постоянно заниматься чистой и прикладной математикой. При сухих выкладках сердце скучает, зато, когда представится случай, оно отметит и одурачит математика. Так и мне сердце отметило; я вдруг влюбился, как несовершеннолетний, влюбился до того, что готов делать глупости. Хорошо еще, что у меня воля твердая и я, как бы ни увлекался, из бюджета не выйду. Ни боже мой! Эта строгая подчиненность однажды определенному бюджету не раз спасала меня в жизни. О, Лидия, Лидия! Как сердце мое тает при одном воспоминании о тебе! Но ежели ты бессердечна, ежели ты любишь одни только деньги!... Да, такая красавица легко может взять власть над моей младенческой душой. Я чувствую, что буду игрушкой женщины, ее покорным рабом. Хорошо еще, что у меня довольно расчета, и я никогда не выйду из бюджета.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну что, познакомились? Легче стало на душе? Поздравляю.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я вам много обязан и, поверьте, не забуду.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Если забудете, я вам напомню. За вами бутылочка, поедемте ужинать, там и разопьем. Князинька, вот наш новый приятель, Савва Геннадич Васильков.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): А! Да! Вы приезжий?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Приезжий, ваше сиятельство.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Нет, он не сиятельство, он просто Гриша Кучумов, а это мы так его зовем оттого, что очень любим.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да! Наше общество слишком взыскательно, слишком высоко, довольно трудно попасть новичку; много, много надо иметь...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Что он вздор-то говорит!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Кабы наше общество было взыскательнее, так бы нам с тобой туда не попасть.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А вот что, не выпить ли здесь разгонную?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Если общество желает. Человек, подай бутылку шампанского.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): И четыре больших стакана.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ну да, четыре. Я тоже сделаю вам честь, выпью c вами.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Отсюда прямо в клуб, вот нас партия. Мы твои вчерашние двенадцать тысяч-то пересчитаем.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Не приложи своих.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Гришка! Григорий Алексеич! Григорий Алексеевич, наденьте на меня пальто! Карета моя близко?
Григорий (Бешеные деньги, Островский): Здесь, сударь, у ворот.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Николай! Ну, что ж ты рот разинул! Стой здесь! Посадишь меня в карету.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Пожалуйте, господа, покорно прошу.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): За успех! Хотя вероятности очень мало.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): За хлопоты, а успеха не будет.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): За какой успех?
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Хочет жениться на Чебоксаровой.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да как это возможно! Да, наконец, я не позволю.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Твоего позволения и не спросят.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Угодно три тысячи пари? Я один держу против троих, что женюсь на Чебоксаровой.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Я никогда не держу пари.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Я бы и держал, да денег нет.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А я боюсь проиграть.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ха, ха, ха! Господа москвичи! Вы струсили! Так зачем же было смеяться! Идет, что ли, начистоту? Вот три тысячи. Вино развязало мне язык. Я полюбил Чебоксарову и женюсь на ней непременно. Что я сказал, то и будет, я даром слова не говорю. Поедемте ужинать.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Ермак! Достойный повелитель преданных тебе людей! Открой нам тайну великих твоих намерений. Мы разделяем с тобою все опасности и по слову твоему летели на смерть без всякого страха.
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Грубей! Давно ли ты считал мечтою все мои предприятия? Гнусное имя разбойника затмевало в глазах твоих геройскую мою душу. Но я уже почти совершил великое дело: мой меч покоряет царство Сибирское. Одна только столица его противустоит нашей храбрости, но вскоре Кучум испытает могущество руки нашей. Имя царя не защитит его столицы. Скоро сей гордый властитель татар упадет к ногам победителя.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): И Ермак будет царем Сибири.
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Нет, Грубей! Не обольщайся тем. Престол Сибири для меня ничто. Я чту добродетель выше всякого престола. Ты дивишься? Дивись! Для разбойника непонятно, что подобный ему разбойник умеет боготворить добродетель. Мщение привлекло меня к злодеянию, а раскаяние к победам. Я сын отечества и хочу служить ему самым моим преступлением. Никогда, может быть, ни одно отечество не видало столь ревностного сына, каков Ермак и в самом своем злодеянии. Самая эта ревность сделала меня злодеем. Ты знаешь, что Согдай коварствами своими достиг верховного начальства над казаками. Я не искал сего начальства, но оно мне принадлежало. Я стерпел унижение повиноваться недостойному, но не мог стерпеть презрения к своим собратиям, не мог стерпеть прибеглых к Согдаю иностранцев без имени и без достоинств. Согдай, не смея взирать на достоинство, окружил себя этими подлыми пришлецами, вознес их, и эти бродяги довершили унижение коренных казаков. Согдай способствовал пришлецам заграбить имущество наше и поработить почти всех нас нищете и презрению. Я возроптал на сие, а Согдай оклеветал меня перед царем Московским и подверг меня суду казацкаго Сейма. Кто ж были судии мои? Ни заслуги отца моего, неизвестные иноплеменным, ни моя служба, ничто не уважено. Мое имение нужно было Согдаю с его скопищем бродяг. Их большинство решило приговор мой к смерти. Я ушел, сделался разбойником. Ты знаешь, умерщвлял ли я кого-нибудь, кроме сих пиявиц иностранных, которые, подобно саранче, бегут поедать цветущее отечество наше.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Ты вооружен мщением, а мы оживлены твоею храбростию. Рассыплем остатки Кучумовых войск, соберем побежденные орды: они всюду потекут за своими победителями. Явимся страшными Согдаю, истребим имя его и очистим землю казаков от ржавчины иностранной, и тогда, если царь не поставит тебя начальником...
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Не договаривай! Лучше умертви меня, если не хочешь слепо мне повиноваться. Я разбойник, но не бунтовщик, я не могу оправдаться, но могу важною услугою загладить мое злодеяние: я хочу покорять народы моему государю.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Но государь и тогда велит казнить тебя.
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Тогда я умру без роптания; умру, почитая священную его волю. Но, ах, мой друг! Надежда питает меня. Мы получим прощение. Нет! Этого мало. Государь за услугу мою выслушает меня. Я открою ему обман, которым вельможи, обольстя его, подтачивают, как жадные черви, его царство. Если царь, услыша голос правды, истребит льстецов и притупит жало злоупотребительного начальства, пусть тогда казнит меня. Эта казнь принесет мне больше торжества и славы, нежели все победы.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Что ж мы будем без тебя?
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Я один понесу наказание, а в прощении вы все участники будете. Если ж я погибну, то погибну так, чтоб плодами побед моих вы наслаждались.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Не могу постигнуть тебя. Огорченный Согдаем, ты показал первый опыт храбрости своей над его сыном. Он выслал его против тебя с толпою иностранцев. Ты разбил их в прах, младого Согдая обезоружил и вместо оков содержишь сего пленника в чести. Умертви сына врага твоего, он шел против тебя.
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Он исполнял свою должность, он сражался, как храбрый казак. Пришлецы, возвышенные отцом его, при первом ударе нашем утекли, оставили своего начальника. И чего другого ждать от презренной сволочи безотечественных бродяг. Согдай один перестал повелевать, но не перестал сражаться. Его неустрашимость меня удивила и наполнила душу мою почтением к нему. Я сохраню его не отцу, но отечеству. Славнее быть побежденным от героя, нежели рассыпать многие полчища робкой сволочи. Поверь мне, если б имя разбойника не затмевало подвигов наших, то бы каждый шаг наш прославило потомство в грядущие веки. Но оставим рассуждать о том. Человек не властен в будущем. Судьба решит мой жребий... Ах, Грубей! Ты знаешь больше всех, что звук войны не сотрясал моего сердца: я с бесстрастием летел на тысячу смертей, а теперь...
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Что теперь?
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Познай слабость мою; познай и страшись обвинять ее. Теперь воображение смерти ужасает меня.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Разве тогда ты умрешь, когда мы все погибнем. Но чтобы пробить эту грудь, мало Кучумовых войск. Ты знаешь, я никогда не скажу того, чего не сделаю. С тобою окопы, стены, горы, рвы -- для нас путь гладкий. Остановили ли нас леса и реки? Нет, все упало перед нами, И Ермак страшится смерти?..
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Так, я страшусь ее. Это чувствование ты возродил во мне. Когда мы напали на стан Кучумов, где познали в первый раз, что татары умеют сопротивляться, Кучумова рука едва не нанесла мне решительный удар, но ты отразил летевшую на меня смерть. Раны царевы даровали нам победу. Ты пленил весь стан его и в то же самое время отдал в плен сердце твоего повелителя: ты представил мне пленную девицу. Ужас на лице ее возбудил во мне жалость, а слезы ее жесточае стрел татарских пробили грудь мою. Я в первый раз почувствовал силу красоты и в первый раз пожелал для нее жить. Я онемел перед нею и готов был броситься к ногам своей пленницы. Палимая огнем войны, душа моя алчет прохлады в любви. Так, мой друг! Я люблю. Унылое молчание пленницы раздирает мое сердце, и, кажется, в ее взгляде заключена судьба моя.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Что ты сказал?.. Не верю словам твоим! Победоносный Ермак, ужас целой Сибири, побежден! И кем?.. Глазами пленницы!.. Стыдись... и благодари судьбу, что никто, кроме меня, не слышит голоса твоей слабости. Подумай, что скажут твои ратники?.. Каким унынием поразишь твердые наши груди!.. Если малейшая искра малодушия видна будет на глазах твоих, огонь нашей храбрости потухнет. Ты, приведя нас к торжеству и славе, запинаешься ступить единый только и последний шаг! Пленяся красотою, о чем ты думаешь?.. Она в твоей власти. Неужели умел ты покорить наши сердца для того, чтобы после рвение наше к тебе посрамить твоим унижением?.. Ермак! Слава твоя дороже нам всего на свете. Скорый и решительный шаг оторвет от сердца твоего все мучения... Смерть пленницы...
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Смерть... Убийца недостойный! Или кровожадный твой язык, кроме сего пагубного изречения, ничего произносить не может? Знай, чудовище, что, если кто-нибудь вознесет руку на несчастную пленницу, тот во мне будет иметь ужасного мстителя. Ты дерзаешь напомнить мне о славе? Тебе ли чувствовать ее восторги? Повиноваться мне -- вот что ты удобен ощущать. Твоя слава -- исполнять мои повеления. Ступай, служи пленнице владыки твоего, примечай ее мановения и первым долгом поставляй исполнить их. Введи ее ко мне, и если помыслишь хоть взором преступить к ней должное уважение...
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Ермак!..
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Молчи и повинуйся! Или... ты меня знаешь; я умею заставить уважать мои повеления.
Грубей (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Он в трепет меня приводит... Я повинуюсь.
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Еще в первый раз слово "смерть" потрясает мою душу! Какое новое чувство рождается во мне?.. Неужли это любовь?.. Любовь!.. А разве может быть закрыто мое сердце к ее ощущениям? Это чистое, верховное блаженство, которое служит наградою добродетели, почему не может быть моим чувствованием? Ермак! Ты добродетелен! Ты разбойник!.. Проклятое название! Оно похищает у тебя всю цену добрых дел твоих. Если бы веление царя стремило тебя на подвиг сей, то бы каждый шаг твой был знаменит, и ты бы возвращался в твое отечество по добычам твоего мужества. Ах! Если бы коварство никогда не дерзало являться пред царями, сколько бы отечество имело великих сынов! Но жребий брошен. Я не должен останавливаться на пути своем. Если бы не я предводил казаками, которых коварный Согдай заставил убежать, они бы все погибли, погубив множество своих одноземцев; а теперь ни одна капля крови не пролита ими; и те и другие мною спасены. Вот что услаждает мою душу! Я повергну пред царем земли, ему покоренные, повергну пред ногами его новое царство, мною побежденное. Он рассмотрит дела разбойника и дела гетмана. Он увидит в разбойнике истинного сына отечества, а в гетмане истинного разбойника.
Согдай (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Ужели ты решил судьбу мою? Скоро ли перестанет стенать в плену твоем сын твоего гетмана? Отними скорее жизнь мою, она мне несносна, когда я не мог покорить тебя законной власти отца моего. Когда жребий войны вырвал меч из рук моих, должен ли ты ругаться мною? На то ли оставляешь мне жизнь, чтобы всякое мгновение напоминало мне стыд мой... стыд, что раб отца моего поработил меня своей воле?..
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Согдай! Юная твоя горячность увеличивает чрезмеру твою гордость. Кто тебе сказал, что я должен быть рабом отца твоего? Коварство и клевета могут иногда преклонить на свою сторону счастие, но коль скоро мужество покажет лицо свое пред ним, то счастие улетает и оставляет коварство бездушным. Юноша! Научись терпению, взяв пример с меня. Если б достоинство и добродетель Согдая отняли у меня право на гетманство, я бы первый был поборник твоего отца, и ты опытом познал, коль страшна рука моя! Но я долго смирялся, терпел наглость пронырством обретенной власти... А ты, ты сражался с Ермаком как герой и достиг чести быть мною побежденным... Это славнее для тебя, нежели гордиться гетманством и рабствовать пришлецам иноплеменным. Отец твой, стыдясь своего сана и не дерзая смотреть на истинных сынов отечества, предал его безотечественной сволочи и в сем-то презренном скопище принужден искать своей безопасности. Ты видел, как тверда сия ограда. Юноша! Я хочу научить тебя любить свое отечество... Твое геройство и неустрашимость могут некогда послужить к его славе. Я согласен с тобою: горек опыт сей. Но всякая горесть услаждается любовию к отечеству.
Согдай (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Любовь к отечеству в устах разбойника!
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Разбойник покоряет ему царства, а гетман предает его в руки чужеземцев.
Согдай (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Кто поставил тебя судьею дел гетмана?
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Всеобщий стон коренных казаков. Отец твой, страшась, чтобы он не достигнул до престола царского, хотел с жизнию моею отнять и последнюю опору несчастных -- но я жив еще...
Согдай (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Если ты еще жив и если хочешь жить, то умертви меня, я не могу сносить ни плена моего, ни слов твоих. Или сильный разбойник не имеет в себе столько отваги, чтоб пронзить грудь одного человека?
Ермак (Ермак, покоритель Сибири, Плавильщиков): Ермак умеет сражаться, умеет побеждать... Ермак разбойник, но убийство ему неизвестно. Молодой человек! Научись от меня, как должно почитать достоинство и человека. Ты в плену, но здесь тебя уважают, здесь о тебе пекутся, здесь воздают тебе почести, достойные твоей храбрости. Скажи мне, что бы вы сделали, если б счастие предало вам в руки Ермака?