xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Софья (Невольницы, Островский): А коли он хороший, так и следует его любить за это; а от скуки, для развлечения, начните играть в карты, учитесь в винт.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет, что вы! Это такая проза, можно совсем опошлиться.
Софья (Невольницы, Островский): От добра добра не ищут. Да я и не знаю, право; здесь лучше вашего мужа и людей не найдешь...
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, не говорите! Есть один... идеальный молодой человек... в нем всё...
Софья (Невольницы, Островский): Не знаю, не слыхать что-то...
Евлалия (Невольницы, Островский): Он молод, хорош собою, умен, благороден, поэт.
Софья (Невольницы, Островский): Если так, то действительно идеальный.
Евлалия (Невольницы, Островский): Как он меня любит! Только...
Софья (Невольницы, Островский): А! Значит, и в солнце есть пятна?
Евлалия (Невольницы, Островский): Обещает иногда прийти, ждешь, ждешь его, а он не придет; а если придет, так ненадолго.
Софья (Невольницы, Островский): Да он богат?
Евлалия (Невольницы, Островский): Не богат.
Софья (Невольницы, Островский): Так надо денег давать ему побольше да почаще; он ни обманывать, ни опаздывать не будет, уж совсем идеальный сделается.
Евлалия (Невольницы, Островский): Денег! Что вы! Вы его не знаете... Денег дать! Да это обидеть, жестоко оскорбить его! Нет, как это возможно! Как я могу уважать его после этого!
Софья (Невольницы, Островский): Да зачем вам уважать, довольно с вас любить его! Кто же молодых людей уважает! Да и где их у нас взять таких, которых уважать можно!
Евлалия (Невольницы, Островский): Да нет, как это... как осмелиться предложить деньги?
Софья (Невольницы, Островский): Очень просто. Купите хороший, дорогой бумажник, а в бумажник-то положите рублей двести или триста. Вот и конфузиться нечего: вы дарите бумажник, а деньги в него нечаянно попали. Да мало ли как можно; хотите, я вас научу?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, нет, не надо. Да я вам не верю, вы шутите.
Софья (Невольницы, Островский): Что за шутки! Я сама дарю. Да и как не дарить! Молодому человеку одеться хочется поприличней, да и мало ли у них расходов; а жалованье небольшое...
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, пожалуйста, не продолжайте! Это что-то будничное, прозаическое. Мы с вами не понимаем друг друга; мы говорим о разных предметах. Я понимаю только любовь чистую, возвышенную.
Софья (Невольницы, Островский): Возвышенная-то, пожалуй, еще дороже обойдется.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что вы, что вы! Вы меня удивляете, вы меня поражаете!
Софья (Невольницы, Островский): Да, конечно. Возвышенная любовь гораздо скучнее, она очень надоедает молодым людям; на нее надо много времени даром тратить. Он бы почитал что-нибудь, пошел к приятелям, поиграл в карты, а тут надо возвышаться до возвышенной любви. Это очень тяжелое занятие.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что такое... что за слова я слышу от вас! Да если все мужчины таковы, разве можно любить кого-нибудь из них?
Софья (Невольницы, Островский): Можно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Скажите же мне, какого человека вы любите, какие у него качества, достоинства?
Софья (Невольницы, Островский): Он очень милый человек; у него есть ум, ловкость, некоторое остроумие.
Евлалия (Невольницы, Островский): И вы дарите ему вещи, деньги?
Софья (Невольницы, Островский): Дарю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да разве это любовь?
Софья (Невольницы, Островский): А то что же? Жалеть человека, входить в его положение до мельчайших подробностей, помогать ему, доставлять удовольствие, делать приятные сюрпризы -- разве это не значит любить? Это настоящая человеческая любовь; другая любовь, по-моему, хуже.
Евлалия (Невольницы, Островский): Извините меня; все это мне кажется как-то пошло; тут нет ничего такого... высокого... неземного.
Софья (Невольницы, Островский): Ну, а нет, так что ж делать, где же взять-то! Я люблю, как умею.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, моя любовь другая. Впрочем, это так и должно быть; я люблю поэта, вы любите простого, дюжинного человека.
Софья (Невольницы, Островский): Ну, нет, нельзя сказать, чтоб вовсе дюжинный.
Евлалия (Невольницы, Островский): Простите моему женскому любопытству!.. Если вы меня считаете достойной вашего доверия, скажите: кто он?
Софья (Невольницы, Островский): Он, после вашего мужа, пожалуй, лучший человек здесь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Но кто же он, кто?
Софья (Невольницы, Островский): Артемий Васильич Мулин.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах! Поддержите меня!
Софья (Невольницы, Островский): Что с вами?
Евлалия (Невольницы, Островский): Мне дурно. Ох! Благодарю вас!
Софья (Невольницы, Островский): Успокойтесь! Не принести ли вам воды?
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет, не надо... благодарю... Это пройдет... сейчас пройдет... Позвольте еще один вопрос... Вчера вечером Артемий Васильич был у вас?
Софья (Невольницы, Островский): Да, был, просидел весь вечер.
Евлалия (Невольницы, Островский): Он обещал быть у меня, я его ждала долго, очень долго.
Софья (Невольницы, Островский): Позвольте мне за него заступиться! Вот видите ли, ему нельзя было не прийти ко мне; вчера поутру я послала ему в подарок великолепные часы, так он приходил благодарить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, довольно об этом.
Софья (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, я вижу, что мы соперницы. Послушайте, уступите мне его бесспорно. Вам нужно людей идеальных, с возвышенными чувствами; а по мне он таковский, мне и этот годится. По Сеньке и шапка.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах! Мечта всей жизни...
Софья (Невольницы, Островский): Да уж будет вам мечтать-то, пора на землю опуститься. Так отдайте же!
Евлалия (Невольницы, Островский): Возьмите!.. Вот он идет... Позвольте мне сказать с ним два слова!
Софья (Невольницы, Островский): Сделайте одолжение! Я пойду в кабинет.
Евлалия (Невольницы, Островский): Подите сюда! Я вас... презираю!
Мулин (Невольницы, Островский): И слава Богу! Очень рад, Евлалия Андревна; благодарю вас!
Евлалия (Невольницы, Островский): Как мало в вас самолюбия! Вас презирают, и вы этому радуетесь.
Мулин (Невольницы, Островский): Да ведь какой камень-то с меня свалился! Ведь, бывало, когда вы меня еще не презирали-то, идешь к вам, так душа не на месте.
Евлалия (Невольницы, Островский): Чего же вы боялись?
Мулин (Невольницы, Островский): Любви вашей.
Евлалия (Невольницы, Островский): Это вздор. Мне Софья Сергевна сейчас призналась... Значит, вы любви не очень боитесь.
Мулин (Невольницы, Островский): Да ведь любовь-то бывает разная.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какая разная?
Мулин (Невольницы, Островский): Есть любовь, которую сама природа подсказывает женщине; на эту любовь нельзя не ответить; та любовь знает тайну. А то есть другая любовь, напускная, пансионского и институтского происхождения, так называемое обожание; эта любовь напоказ: ее ужасно боятся мужчины; особенно жутко бывает подчиненному человеку.
Евлалия (Невольницы, Островский): Подите от меня! Повторяю вам: я вас презираю!
Мулин (Невольницы, Островский): Презирать-то -- презирайте; а и поблагодарить меня вам тоже не мешает.
Евлалия (Невольницы, Островский): За что это?
Мулин (Невольницы, Островский): Вы сами признаетесь в любви и кидаетесь на шею человеку, которого вы совсем не знаете. Будь во мне поменьше совести и уважения к Евдокиму Егорычу или только просто не служи я у него, ведь из этого мог бы выйти скандал веселый. И сам-то бы я насмеялся над вами вдоволь, да и всему бы городу удовольствие большое доставил. Так вы сначала поблагодарите меня, что я этого не сделал, а потом уж презирайте, пожалуй.
Евлалия (Невольницы, Островский): Благодарю вас!
Коблов (Невольницы, Островский): Дурной пример вы подаете мужьям, Евдоким Егорыч. Я вам серьезно говорю. У нас ведь переймут сейчас; за вами, глядишь, другой и третий потянется. А там уж и все жены взбунтуются.
Стыров (Невольницы, Островский): Что мне за дело до других! Я у себя в доме хозяин: что хочу, то и делаю.
Коблов (Невольницы, Островский): Ну нет, это дело не личное ваше, это дело общественное. К свободе надо приучать исподволь; дай-ка вдруг волю-то, вы увидите, что от наших жен будет. Да всякая благоразумная женщина вам сама скажет, что сейчас после теремов к свободе привыкать нелегко.
Софья (Невольницы, Островский): А я слышала, напротив; говорят, к палке привыкать трудно, к свободе гораздо легче.
Евлалия (Невольницы, Островский): Если речь идет обо мне, так я и не желаю никакой свободы, на что мне она!
Софья (Невольницы, Островский): Что вы! Опять экзальтация! От чего хотите отказывайтесь, только не от свободы. Не теперь, так вперед пригодится.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, да, конечно. Я сказала не подумавши. Свобода -- хороша... только я не знаю, что с ней делать...
Коблов (Невольницы, Островский): Ну, да что о пустяках-то толковать, пора бы и за серьезное дело, пора в винт садиться. Вон, кажется, партнеры подъехали.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я с вами.
Стыров (Невольницы, Островский): Как с нами?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я с вами в винт буду играть, я хочу учиться.
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, что ты говоришь? Верить ли мне ушам своим?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я теперь постоянно, каждый день буду играть; мне эта игра очень нравится.
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, милая Евлалия! Вот, господа, когда я счастлив вполне. Играй, Евлалия, играй по большой! проигрывай тысячи; я ничего для тебя не пожалею! Вот это, господа, праздник! Человек, шампанского, больше давай, больше!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Михевна, дай-ка там из шифоньерки картон!
Михевна (Последняя жертва, Островский): "Синенький?"
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да, синенький.
Михевна (Последняя жертва, Островский): "Запереть шифоньерку-то?"
Юлия (Последняя жертва, Островский): Не надо, после запрешь, от кого нам запираться-то?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Что это какой он легкий, ровно пустой?
Юлия (Последняя жертва, Островский): А вот посмотрим, что в нем.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ай, прелести какие!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я венчалась в этом, Михевна.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Помню, помню. Уж больно хорошо было смотреть на тебя; все как есть любовались. Вот опять бог привел, опять скоро наденешь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, надо новенький купить, да и цветы не годятся; я не девушка.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Вот еще разбирать, надела, да и все тут. Стоит на один раз покупать.
Юлия (Последняя жертва, Островский): И, мать моя, неловко, не годится. Да что на такое дело жалеть! Я и платье новое закажу. Я знаешь что думаю? Сделать себе убор из незабудок.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Из незабудок? Да, мол, не забудь меня.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Уж теперь мне чего бояться? Все мои страхи кончились: связаны будем на всю жизнь. И какой человек, Михевна, превосходный! Прямо можно сказать, что благородный человек.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Чего лучше! Бравый кавалер, ловкий, смелый, разительный. Кажется, ни перед кем на свете не сробеет.
Юлия (Последняя жертва, Островский): А что Глафира Фирсовна говорила: "Брось ты его сама, пока он тебя не бросил". За что так обижать человека, что он ей сделал?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Зависть: ненавистно чужое счастье.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я так и подумала. Конечно, я ему все свои деньги отдала; так ведь я не без рассудка, не без расчета это сделала. Я таки довольно скупа и на деньги жалостлива.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ох, жалостлива! К мужчинам-то вы больно жалостливы!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Что ж делать-то! А все-таки денег даром не брошу.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Как можно бросить. Вперед-то не угадаешь: бог знает, как придется век-то доживать.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да, да; первое дело себя обеспечить... Я, нужды нет, что женщина, а очень хорошо жизнь понимаю. И до чего он благороден! Он ведь ни одной копейки у меня так не взял, на всё документы выдал. А разве не все равно, что деньги, что документы? Значит, все мои деньги при мне. Разумеется, с другого взять нечего, а у него имение большое. Он мне все планы показывал и все рассказывал, где леса, где луга. Только оно еще не разделено с сестрицей, нужно часть какую-то ей выделить. Как разделятся, он все имение на мое имя запишет, а я ему документы отдам -- вот и квит. А имение-то гораздо дороже. Вот как благородно с его стороны. Летом будем в деревне жить, ты у меня будешь хозяйством заниматься. То-то всякой птицы разведешь.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ах, страсть моя! Вот уж душеньку-то отведу. Я вчера у соседей белых индюшек видела, так на чужих больше часу любовалась. Петуха кохинхинского мы отсюда своего возьмем; этакой красоты за сто рублей не сыщешь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Какое чувство в человеке! Вчера по его делам ему вдруг деньги понадобились; ну, я выручила его; так веришь ли: на коленях стоял, руки целовал, плакал, как ребенок.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Когда свадьбу-то думаете?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да мы решили, что в будущую середу. Сегодня приедет, поговорим, когда вечер сделать, родных позвать. Ах, что это, как попало сюда?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Что такое, матушка?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Иммортель, цветы с гроба. Это я на похоронах мужа в сумасшествии-то ухватила... Как они очутились здесь?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да что мудреного! Сунула сама как-нибудь; а то кому же?
Юлия (Последняя жертва, Островский): К добру ли?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ничего. Что ж тут дурного? Память. Съезди на могилку!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, сердце упало. Какая я глупая, суеверная, теперь все будет думаться. А ведь ехать надо платье заказывать, а то после некогда будет с хлопотами.
Михевна (Последняя жертва, Островский): А что ж, поезжай! Убрать кардон-то?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Оставь до меня, я скоро приеду.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Чего испугалась? Сама не знает, чего. Ну, вот и мы скоро заживем по-людски... А то всех стыдимся, от людей прячемся, только и свету в глазах, что Вадим Григорьич... Что хорошего? А насчет индеек я секрет знаю, я цыплят выхожу, всех выхожу. Главная причина, когда они будут оперяться... Кого бог дает? Гости за гостями! Что-то разъездились! А бывало, по месяцу человека не увидишь.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Никак, опять не застала?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Не застала, матушка.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): То-то я вижу, прокатила как будто она. Я было крикнула, не оглядывается, не бежать же мне за ней, я не скороход. Все-таки, думаю, зайду, хоть отдохну. Что новенького, с чем поздравить?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Свадьба у нас.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что ты говоришь? Когда?
Михевна (Последняя жертва, Островский): В середу.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну что ж, давай бог! Уж и вуаль подвенечный вынула, вот как торопится.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Платье заказывать поехала.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Подвенечное?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Подвенечное.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Какая заботливая!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Уж поскорей бы, да из головы вон. Легко ли дело, полтора года маемся.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Бывает, что и накануне свадьбы дело расходится.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, уж не дай бог и вздумать-то. Да она, кажется, не переживет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Все на свете бывает! Вольный человек, что ветер, как его удержишь? Как бы на цепь их приковывать, другое дело. Да я так болтаю. Пируйте, пируйте, да и нас зовите. Чтой-то, мать, стала я замечать за собой: меня около этого часу все как будто на пищу позывает.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нешто дурное дело! Значит, весь здоров человек. Там пирожок есть.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): В шкапчике?
Михевна (Последняя жертва, Островский): В шкапчике.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вон звонит кто-то. Ты не беспокойся, я дорогу знаю.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Юлия Павловна у себя?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нету, батюшка, нету; сейчас только выехала.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Скоро будут, может быть?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Не знаю, батюшка, к портнихе поехала.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Уж я дожидаться ни в каком случае не могу. Потрудись сказать, милая, что я сам заезжал.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Хорошо, батюшка, хорошо.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Так и скажи: Лавр Мироныч сами, мол, были.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Уж знаю, знаю.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Просят пожаловать завтра на вечер.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Хорошо, скажу.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Усерднейше, мол, просят.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да, да, так, так.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Убедительнейше, мол, просят.
Михевна (Последняя жертва, Островский): "Победительно просят". Так и скажу, отчего ж не сказать.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Нет, уж не надо; ты меньше говори, а лучше отдай вот это.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Записочку?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Да, записочку. Да скажи, что Лавр Мироныч сами заезжали.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Только не забудь, пожалуйста.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Кто ж его знает? Долго ль забыть-то! Какая память-то у меня плохая стала. Надо быть, что забуду.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Сделай милость, попомни!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Рада бы радостью. Погоди, батюшка, я вот что: я вот сюда положу. Коли я на грех забуду, так она сама увидит. Еще гости, ну! А может, и сама.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нету самой-то. Подождете разве?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, все вместе съехались.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Дяденька, честь имею кланяться. Заехал пригласить Юлию Павловну.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Для чего же это вам Юлия Павловна понадобилась?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да он всю Москву приглашает, так уж кстати.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Всю Москву мне и поместить негде, а что касается до Юлии Павловны, то у нас многие дамы лансье не танцуют, а они в этом танце всегда отличались.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, уж ей, чай, не до танцев будет.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Нет, уж вы, Лавр Мироныч, Юлию Павловну оставьте в покое-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Как им будет угодно, я им билет оставил, вот здесь на столе.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Совсем напрасно, совсем напрасно-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Моя обязанность, дяденька, была учтивость соблюсти против них.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Я вам объяснять теперь не стану, после сами узнаете, только напрасно, Лавр Мироныч, напрасно-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да убрать его, вот и вся недолга.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Приберите-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Я его себе возьму, на знак памяти. Вот на подвенечный его вуаль и положить. Он и мне билет завез. Где это ты такой бумаги взял? Уж такая деликатность, такая деликатность.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Заезжал, карточки для меню покупал, так понравилась бумага, я и взял.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): И меню напишете?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Да-с, разложить по кувертам.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Значит, у вас будет ужин во всей форме?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Где же, дяденька, во всей форме? На это капиталу моего не хватит. Я думал сначала а-ля фуршет, да после рассудил, что ужин будет солиднее.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Мороженое будет?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Без мороженого невозможно. Будет всех сортов.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А мое-то, которое я-то люблю?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Это какое же-с?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что в стаканчиках-то подают?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Пунш гласи! Собственно для вас особенное будет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вот спасибо. Только вели почаще подавать. Ты отсюда домой, что ли? Так подвез бы меня.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Я нынче дома ближе ночи не буду-с. Вот теперь занимаюсь цветами. К беседке на площадку нужно померанцевых деревьев в кадках. Ужинать будем на террасе, она парусиной покрыта; так чтоб замаскировать потолок, хотим распланировать гирлянды из живых цветов. При всем том букеты нужны, при входе будем каждой даме предлагать.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Чудесно, брат.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Опять же об музыке беспокоюсь. Приятно, дяденька, полный оркестр иметь, и чтоб настоящие артисты были. За ужином увертюру из "Аиды"; потому вещь новая. А ежели "Морской разбойник Цампа", так это довольно обыкновенно.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Я еще помню, когда из "Лодоиски" играли и из "Калифа Багдадского".
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): А в заключение "Барыню", и человек двенадцать вприсядку пускались. Прошли, дяденька, те времена. Европа-то бы от нас недалеко ушла, кабы у нас, у людей со вкусом, побольше капиталу было.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ты отсюда куда же?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): К Бутырской заставе в оранжерею.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, мне не по дороге.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Не беспокойтесь, я вас доставлю.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Дяденька, честь имею кланяться; Глафира Фирсовна, равномерно и вам.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Люблю молодца за обычай! Удивит Москву Лавр Мироныч.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да уж он давно удивляет: задает пиры, точно концессию получил.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): С деньгами-то не мудрено; а попробуй-ка без денег шику задать! Тут очень много ума нужно.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да-с, уж либо очень много ума иметь, либо совсем не иметь ни ума, ни совести. Вы зачем же собственно к Юлии Павловне пожаловали?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Рассказать ей про друга-то хотела.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Какую же в этом надобность вы находите?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ах, боже мой, какую надобность!.. Вы, Флор Федулыч, стало быть, женской натуры не знаете. Поди-ка, утерпи! Так тебя и подмывает, да чтоб первой, чтобы кто другой не перебил.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Нет, уж эту неприятную обязанность я на себя возьму-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Опять же и то любопытно посмотреть, как она тут будет руками разводы разводить да приговоры приговаривать. Ведь ишь ты, подвенечное платье поехала заказывать, а тут вдруг удар. Этакого представления разве скоро дождешься?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Нет, уж вы не извольте беспокоиться, из чужого горя для себя спектакль делать. Ежели не взять осторожности, так может быть вред для здоровья Юлии Павловны. Поедемте, я вас подвезу немного, а через четверть часа я заеду сюда опять, чтобы, сколько возможно, успокоить их.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А я к ней вечерком заеду понаведаться.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Уезжаете? Как же сказать-то, Флор Федулыч?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Ничего не говорите. Я заеду-с.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Разъехались, и слава богу. Того и гляди приедет Вадим Григорьич; что хорошего при чужих-то? Стыд головушке. Вот он, должно быть, и есть, либо сама.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Дома Юлия Павловна?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нету дома, нету, нету.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ну я подожду, хорошо, я подожду.