xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лера (Гондла, Гумилёв): Я понять бы хотела…
Лаге (Гондла, Гумилёв): Груббе всё рассказать вам готов, Очевидец нелепого дела На одном из старинных судов.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Расскажу. Что отрадней былого Для такого, как я, старика? Лере в пользу пойдёт это слово И вдобавок унизит щенка. Помню, помню, как злилась пучина, Мы с Гер-Педером рвали волну, Увозя королевского сына Из Ирландии в волчью страну. Сам король отпустил лебедёнка, Но Гер-Педер, затейник пустой, Взял с собой и другого ребёнка, Некрасивого, крови простой. С ним за это поспорил бы каждый, Но Гер-Педер был друг мне, не лгу, Мы варили кита не однажды С ним, на Страшном живя Берегу. С нами ехал и маленький Лаге, Сын любимый Гер-Педера, он Раз делил с королевичем флаги, Поднял ссору и, вмиг обозлён, Бросил бедного мальчика в море. — И беде не сумели помочь Ни Гер-Педер, ни я и ни Снорре, Потому что надвинулась ночь. До утра бушевала пучина, И Гер-Педер молчал до утра, — Всё он видел, как голову сына Отсекает удар топора. А на утро сказал: лебедёнка Всё равно мы теперь не вернём, Так давайте, другого ребёнка Королевичем мы назовём. Он молил нас, и мы согласились Неразумного Лаге спасти, Дальше поплыли, ветры бесились, Как гуляки, у нас на пути. Связки молний пылали на небе, И до тучи доплёскивал вал; Мы гадали по книге, и жребий На Гер-Педера трижды упал. И его мы швырнули в пучину, Но сперва поклялись перед ним, Что подложному царскому сыну Мы жестоко за всё отомстим.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Кто отец мой?
Груббе (Гондла, Гумилёв): Бродячий, ничтожный Скальд, забыли теперь про него.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Кто же мать моя?
Груббе (Гондла, Гумилёв): Нет, осторожно, Больше я не скажу ничего. Вот, короной венчан шутовскою, Он поднять не осмелится глаз.
Лера (Гондла, Гумилёв): Груббе, Лаге, оставьте со мною Эту… этого… Гондлу сейчас.
Лера (Гондла, Гумилёв): Что же, друг? Ты обманно назвался Королевичем? Значит, ты вор? Ты корону мне дать обещался, А даёшь только боль и позор. Полно! Есть и глумлению мера, Не превысит её человек! Иль ты думал, что глупая Лера, Как развратница, любит калек? Что рождённой отцом благородным Так уж лестно покинуть свой дом И повсюду идти за негодным Нищим, может быть, даже рабом? Где же лютня? Играй. Так уныло Воют волки в полях и лесах, Я тебя до сих пор не убила, Потому что мне дорог твой страх. Но ничто не бывает, ты знаешь, Окончательным, даже беда… Например: если ты утверждаешь, Что король ты и был им всегда, — Кто помеха тебе в этом деле? Снорре, Груббе? Их можно убрать. Лаге с нами. Мы б верно сумели Властелинами заново стать.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Там, в стране, только духам известной, Заждались короля своего, Мой венец не земной, а небесный, Лаик, терны — алмазы его.
Лера (Гондла, Гумилёв): Так? Ну, помни обет мой весёлый: Чуть погаснет на западе луч, Лаик будет за дверью тяжёлой, И у Лаге окажется ключ. Он войдёт к ней, её он измучит Ненасытным желаньем мужским. Он её наслаждаться научит, И смирится она перед ним. И на месте тоскующей Лаик Будет Лера и ночью и днём, Неустанно тебя проклиная, Называя трусливым щенком. Где вы, сильные, волки, не люди? Пусть же когти пустынных владык Вырвут низкое сердце из груди, Из гортани лукавый язык. Вот смотрите, он голову клонит. Кто убьёт его, будет мне друг…
Ахти (Гондла, Гумилёв): Но не прежде, чем лютню уронит, Гондла лютню уронит из рук.
Лера (Гондла, Гумилёв): Сладко мне улыбнуться героям!
Груббе (Гондла, Гумилёв): Не бывало подобной жары, Жилы словно наполнены зноем, И в глазах огневые шары.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Мы оленя убили, тяжёлый, Словно лошадь, достанет на всех.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Я же браги хмельной и весёлой Захватил полувёдерный мех.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Гондла, живо костёр! Поднимаю Первый кубок за Леру мою.
Снорре Груббе и Ахти (Гондла, Гумилёв): Пьём за Леру мы все!
Лера (Гондла, Гумилёв): Принимаю И за Лаге могучего пью.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Вот олень. Жира, жира-то сколько! Ну, волкам не пропасть без еды.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Сердце — Лере.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Конечно, но только Прежде вымою. Гондла, воды!
Лаге (Гондла, Гумилёв): Ах, вино мне удвоило силы.
Лера (Гондла, Гумилёв): Я любовью и солнцем пьяна, Этой ночью не правда ли, милый, Ты придёшь ко мне?
Лаге (Гондла, Гумилёв): Гондла, вина!
Снорре Груббе и Ахти (Гондла, Гумилёв): Гондла, музыки! Лютня такая Для чего у тебя, нелюдим? Целый день проведёшь ты играя, А под вечер тебя мы съедим.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Как мучительно рот мой находит Твой кровавый, смеющийся рот!
Лера (Гондла, Гумилёв): Посмотрите, горбатый уходит.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ну, далёко от нас не уйдёт.
Режиссер (Баня, Маяковский): Товарищи, не волнуйтесь! На несколько минут придется задержать третье действие по независящим обстоятельствам.
Режиссер (Баня, Маяковский): Одну минуту, товарищи! Ну что, идут? Неудобно так затягивать. Переговорить, наконец, можно и потом; пройдите в фойе, как-нибудь вежливо намекните. А, идут!.. Пожалте, товарищи. Нет, что вы! Очень приятно! Ну, несущественно, одну минуту, даже полчаса, это ж не поезд, всегда можно задержать. Каждый понимает, в такое время живем. Могут быть всякие там государственные, даже планетарные дела. Вы смотрели первый и второй акт? Ну, как, как? Нас всех, конечно, интересует впечатление и вообще взгляд...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ничего, ничего! Мы вот говорим с Иваном Ивановичем. Остро схвачено. Подмечено. Но все-таки это как-то не то...
Режиссер (Баня, Маяковский): Так ведь это всё можно исправить, мы всегда стремимся. Вы только сделайте конкретные указания, – мы, конечно... оглянуться не успеете...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Сгущено всё это, в жизни так не бывает... Ну, скажем, этот Победоносиков. Неудобно все-таки... Изображен, судя по всему, ответственный товарищ, и как-то его выставили в таком свете и назвали еще как-то «главначпупс». Не бывает у нас таких, ненатурально, нежизненно, непохоже! Это надо переделать, смягчить, опоэтизировать, округлить...
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да, это неудобно! У вас есть телефон? Я позвоню Федору Федоровичу, он, конечно, пойдет навстречу... Ах, во время действия неудобно? Ну, я потом. Товарищ Моментальников, надо открыть широкую кампанию.
Моментальников (Баня, Маяковский): Эчеленца, прикажите! Аппетит наш невелик. Только слово, слово нам скажите, – изругаем в тот же миг.
Режиссер (Баня, Маяковский): Что вы! Что вы, товарищи! Ведь это в порядке опубликованной самокритики и с разрешения Гублита выведен только в виде исключения литературный отрицательный тип.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Как вы сказали? «Тип»? Разве ж так можно выражаться про ответственного государственного деятеля? Так можно сказать только про какого-нибудь совсем беспартийного прощелыгу. Тип! Это все-таки не «тип», а, как-никак, поставленный руководящими органами главначпупс, а вы – тип!! И если в его действиях имеются противозаконные нарушения, надо сообщить куда следует на предмет разбирательства и, наконец, проверенные прокуратурой сведения – сведения, опубликованные РКИ, претворить в символические образы. Это я понимаю, но выводить на общее посмешище в театре...
Режиссер (Баня, Маяковский): Товарищ, вы совершенно правы, но ведь это по ходу действия.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Действия? Какие такие действия? Никаких действий у вас быть не может, ваше дело показывать, а действовать, не беспокойтесь, будут без вас соответствующие партийные и советские органы. А потом, надо показывать и светлые стороны нашей действительности. Взять что-нибудь образцовое, например, наше учреждение, в котором я работаю, или меня, например...
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да, да! Вы пойдите в его учреждение. Директивы выполняются, циркуляры проводятся, рационализация налаживается, бумаги годами лежат в полном порядке. Для прошений, жалоб и отношений – конвейер. Настоящий уголок социализма. Удивительно интересно!
Режиссер (Баня, Маяковский): Но, товарищ, позвольте...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Не позволю!!! Не имею права и даже удивляюсь, как это вообще вам позволили! Это даже дискредитирует нас перед Европой. Это вы не переводите, пожалуйста...
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Ах, нет, нет, ол райт! Он только что поел икры на банкете и теперь дремлет.
Победоносиков (Баня, Маяковский): А кого вы нам противопоставляете? Изобретателя? А что он изобрел? Тормоз Вестингауза он изобрел? Самопишущую ручку он выдумал? Трамвай без него ходит? Радиолярию он канцеляризировал?
Режиссер (Баня, Маяковский): Как?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Я говорю, канцелярию он рационализировал? Нет! Тогда об чем толк? Мечтателей нам не нужно! Социализм – это учет!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да. Вы бывали в бухгалтерии? Я бывал в бухгалтерии – везде цифры и цифры, и маленькие, и большие, самые разные, а под конец все друг с другом сходятся. Учет! Удивительно интересно!
Режиссер (Баня, Маяковский): Товарищ, не поймите нас плохо. Мы можем ошибаться, но мы хотели поставить наш театр на службу борьбы и строительства. Посмотрят – и заработают, посмотрят – и взбудоражатся, посмотрят – и разоблачат.
Победоносиков (Баня, Маяковский): А я вас попрошу от имени всех рабочих и крестьян меня не будоражить. Подумаешь, будильник! Вы должны мне ласкать ухо, а не будоражить, ваше дело ласкать глаз, а не будоражить.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Да, да, ласкать...
Победоносиков (Баня, Маяковский): После разных заседаний – нам не радость, не печаль, нам в грядущем нет желаний, нам, тарам, тарам, не жаль...
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Ну, конечно, искусство должно отображать жизнь, красивую жизнь, красивых живых людей. Покажите нам красивых живчиков на красивых ландшафтах и вообще буржуазное разложение. Даже, если это нужно для агитации, то и танец живота. Или, скажем, как идет на прогнившем Западе свежая борьба со старым бытом. Показать, например, на сцене, что у них в Париже женотдела нет, а зато фокстрот, или какие юбки нового фасона носит старый одряхлевший мир – сконапель – бо монд. Понятно?
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да! Сделайте нам красиво! В Большом театре нам постоянно делают красиво. Вы были на «Красном маке»? Ах, я был на «Красном маке». Удивительно интересно! Везде с цветами порхают, поют, танцуют разные эльфы и... сифилиды.
Режиссер (Баня, Маяковский): Сильфиды, вы хотели сказать?
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да, да! Это вы хорошо заметили – сильфиды. Надо открыть широкую кампанию. Да, да, да, летают разные эльфы... и цвельфы... Удивительно интересно!
Режиссер (Баня, Маяковский): Простите, но эльфов было уже много, и их дальнейшее размножение не предусмотрено пятилеткой. Да и по ходу пьесы они нам как-то не подходят. Но относительно отдыха я вас, конечно, понимаю, и в пьесу будут введены соответствующие изменения в виде бодрых и грациозных дополнительных вставок. Вот, например, и так называемый товарищ Победоносиков, если дать ему щекотящую тему, – может всех расхохотать. Я сейчас же сделаю пару указаний, и роль просто разалмазится. Товарищ Победоносиков, возьмите в руки какие-нибудь три-четыре предмета, например, ручку, подпись, бумагу и партмаксимум, и сделайте несколько жонглерских упражнений. Бросайте ручку, хватайте бумагу – ставьте подпись, берите партмаксимум, ловите ручку, берите бумагу – ставьте подпись, хватайте партмаксимум. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Сов-день – парт-день – бю-ро-кра-та. Сов-день – парт-день – бю-ро-кра-та. Доходит?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Хорошо! Бодро! Никакого упадочничества – ничего не роняет. На этом можно размяться.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Вуй, сэ трэ педагожи́к.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Легкость телодвижений, нравоучительная для каждого начинающего карьеру. Доступно, просто, на это можно даже детей водить. Между нами, мы – молодой класс, рабочий – это большой ребенок. Оно, конечно, суховато, нет этой округленности, сочности...
Режиссер (Баня, Маяковский): «Труд и капитал актеров напитал».
Победоносиков (Баня, Маяковский): Браво! Прекрасно! И как вы можете с таким талантом размениваться на злободневные мелочи, на пустяшные фельетоны? Вот это подлинное искусство – понятно и доступно и мне, и Ивану Ивановичу, и массам.
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да, удивительно интересно! У вас есть телефон? Я позвоню... Кому-нибудь позвоню. Прямо душа через край. Это заражает! Товарищ Моментальников, надо открыть широкую кампанию.
Моментальников (Баня, Маяковский): Эчеленца, прикажите! Аппетит наш невелик. Только хлеба-зрелищ нам дадите, – всё похвалим в тот же миг.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Очень хорошо! Всё есть! Вы только введите сюда еще самокритику, этаким символистическим образом, теперь это очень своевременно. Поставьте куда-нибудь в сторонку столик, и пусть себе статьи пишет, пока вы здесь своим делом занимаетесь. Спасибо, до свидания! Я не хочу опошлять и отяжелять впечатления после такой изящной концовочки. С товарищеским приветом!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): С товарищеским приветом! Кстати, как фамилия этой артисточки, третья сбоку? Очень красивое и нежное... дарование... Надо открыть широкую кампанию, а можно даже и узкую, ну так... я и она. Я позвоню по телефону. Или пускай она позвонит.
Моментальников (Баня, Маяковский): Эчеленца, прикажите! Стыд природный невелик. Только адрес, адрес нам дадите, – стелефоним в тот же миг.
Капельдинер (Баня, Маяковский): Гражданин, а гражданин, вас вежливо просют, убирайтесь вы отсюда! Куда вы прете?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Мне нужно в первый ряд...
Капельдинер (Баня, Маяковский): А бесплатных пирожных вам не нужно? Вас вежливо просют, гражданин, а гражданин? У вас билет в рабочей полосе, а вы в чистую публику прете.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Я иду в первый ряд к товарищу Победоносикову по делу.
Капельдинер (Баня, Маяковский): Гражданин, а гражданин, в театр для удовольствий ходют, а не по делу. Вам вежливо говорят, катитесь отсюда колбасой!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Удовольствие дело послезавтрашнее, а я по делу по сегодняшнему, и, если будет надо, не только первый – мы вам все ряды переворотим с ложами.
Капельдинер (Баня, Маяковский): Гражданин, вам вежливо говорят, выметайтесь отсюда! За гардероб не платили, программу не купили, да еще без билета!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Да я не смотреть пришел. С моим делом я и по партийному билету сюда пройду... Я к вам, товарищ Победоносиков!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Чего вы кричите? И кто это такой? Какой-то Победоносиков? ! !
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Шутки в сторону, бросьте играться. Вы и есть он, и я к вам, который и есть главначпупс Победоносиков.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Надо-с узнать если не имя-отчество, то хотя бы фамилию, прежде чем обращаться к вышесидящему ответственному товарищу.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Так как ты ответственный, ты и отвечай, почему у тебя в канцелярии замораживают изобретение Чудакова? В нашем распоряжении минуты. Несчастие будет непоправимо. Отпустите немедленно деньги, вынесем опыт на максимально возвышенное место и...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Что за чепуха?! Какой Чудаков? Какие возвышенности? И я вообще сам сегодня выезжаю на возвышенности Кавказа.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Чудаков – это изобретатель...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Изобретателей много, а я один, и вообще прошу не беспокоить меня хотя бы в редкие, урегулированные подлежащими инстанциями минуты отдыха. Зайдите в пятницу.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): К тебе зайдут – и не в пятницу, а сегодня, и не я, а...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Пускай заходит кто угодно, и не ко мне, а к моему заместителю. Если в приказе объявлено о моем отпуске, значит меня нет. Надо понимать конструкцию нашей конституции. Это безобразие!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Втолкуйте ему, втелефонируйте ему, вы же обещали!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Приставать с делами к лицу, находящемуся в отпуску!!! Удивительно интересно! У вас есть телефон? Я позвоню Николаю Александровичу. Надо беречь здоровье старых ответственных, пока они еще молоды.
Режиссер (Баня, Маяковский): Товарищ Велосипедкин, умоляю вас, не устраивайте скандала! Он же ж не из пьесы. Он просто похож, и умоляю вас, чтоб они не догадались. Вы получите полное удовлетворение по ходу действия.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Прощайте, товарищ! Нечего сказать, называетесь ррреволюционным театром, а сами раздражаете... как это вы сказали?.. будоражите, что ли, ответственных работников. Это не для масс, и рабочие и крестьяне этого не поймут, и хорошо, что не поймут, и объяснять им этого не надо. Что вы из нас каких-то действующих лиц делаете? Мы хотим быть бездейственными... как они называются? – зрителями. Не-еет! В следующий раз я пойду в другой театр!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, да, да! Вы видали «Вишневую квадратуру»? А я был на «Дяде Турбиных». Удивительно интересно!
Режиссер (Баня, Маяковский): Что вы наделали? Вы чуть не сорвали весь спектакль. Пожалте на сцену! Пьеса продолжается!
Архип (Ябеда, Капнист): Тьфу, пропасть! как устал! я думал, надорвуся, Покуда с ношей сей на лестницу взберуся. В высоких так домах, на пагубу людей, Сам черт, знать, научил проклятых жить судей И выдумал для них таки крутые кры́льца. Схватясь, чтоб не упасть, я вырвал два перильца. Покуда барина они пооберут, Проклятые, меня безвинно надорвут. Уж лучше б в яме жить пиявкам сим годилось: Что б с улицы пустил, само бы к ним вкатилось.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Ну, что ты вопишь, брат? о чем твоя тоска? О, если б стряпчим был ты хотя полгодка, То б, верно, проклинать не стал твою судьбину. Когда б был принужден нагнуть сто раз в день спину, Верст тридцать обежать по городу пешком В дождь, слякоть иль мороз и зной бумаг с мешком, Под солнцем на поклон не опоздать до члена, Ждать часик у ворот, хоть грязь и по колена, И как ни гнали б прочь, а доступ получить, Указов наизусть сто сотен затвердить, Иль просидеть с пером тут ночи без засыпу, А до удушья там в архивну врыться кипу, Того ласкать, кого душой нельзя терпеть, От всякого сносить, ко всякому поспеть, А что несноснее: так целы дни поститься И всех перепоить, а самому трезвиться! Со всем тем после всех докук, трудов, хлопот, Как дело иногда бывает в черный год, В непользу барина свихнется сатаною, То прийдет тут еще отдуться и спиною. Вот жизнь! так ты, мой друг, Архипушка, молчи, Поди и около теленков хлопочи.
Анна (Ябеда, Капнист): Что так, сударыня, бежите торопливо?
Софья (Ябеда, Капнист): Так, делать нечего.
Анна (Ябеда, Капнист): Да гости, неучтиво.
Софья (Ябеда, Капнист): Вот. А они ко мне учтивы ли?
Анна (Ябеда, Капнист): Как быть? Вы <пол>хозяйка, вам их должно угостить.
Софья (Ябеда, Капнист): Мне их? И впрямь! Они такие грубияны!
Анна (Ябеда, Капнист): Что делать!
Софья (Ябеда, Капнист): Не хочу; они такие пьяны! У тетушки у нас ввек не был пьян никто.
Анна (Ябеда, Капнист): Да то у тетушки, а здеся всё не то.
Софья (Ябеда, Капнист): Я вижу очень.
Анна (Ябеда, Капнист): Так вам должно применяться.
Софья (Ябеда, Капнист): Поди ты. Не хочу. Как эдак напиваться!
Анна (Ябеда, Капнист): Не вам, сударыня, советую я пить, Но пьяных здесь гостей по крайности сносить При матушке. Да ба! и это ново! Вино к десерту, знать, иль полднику готово. А вы зачем?
Наумыч (Ябеда, Капнист): Зачем, не спрашивай, а с чем! Запасец этот я своим принес плечом. Зато б меня, когда б была не столько люта, Ты подарить должна, бесценная Анюта!
Анна (Ябеда, Капнист): Мне нечем подарить.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Хоть малый поцелуй.
Анна (Ябеда, Капнист): Тьфу, эдакой наглец!
Наумыч (Ябеда, Капнист): Пожалуй же не плюй В колодец: может быть, испить ведь доведется.
Анна (Ябеда, Капнист): Поди же, отвяжись.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Ну! кто слегка так бьется? Коли ж скупи́шься ты... так я тебе дарю...
Анна (Ябеда, Капнист): Ин, вот мой поцелуй тебе.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Благодарю.
Фекла (Ябеда, Капнист): Что вижу, бестия! Кто больно так дерется?
Анна (Ябеда, Капнист): Да он, сударыня, не ведь куда несется... За вашу же я честь, не вытерпя, с сердца... Чтоб он с переднего не заходил крыльца С подарками.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Теперь ее измеря пяди, Я буду заходить, сударыня, уж сзади.
Фекла (Ябеда, Капнист): Но, дура! не давай ты воли-то рукам. А ты, мой милый друг, Наумыч, ведь и впрямь, Что прямо лезешь так, то делаешь негоже; Иному с стороны покажется похоже На нечто странное, и весть господь на что! Спасибо; но поди, чтоб не увидел кто. Как из-за столика они десертна встанут И на простор сюда гуртом уж все нагрянут, То приходи и ты.
Фекла (Ябеда, Капнист): А ты жеманна, дочь! Зачем оставила гостей и вышла прочь? У вас неужли то так на Москве ведется: Невеста прочь, жених один и остается?
Софья (Ябеда, Капнист): У нас в Москве отнюдь, божусь вам, женихов Мы не видали.
Фекла (Ябеда, Капнист): Добро. А Прямиков?.. Я знаю ведь уж всё, да я не помирволю, Не тетушкину, слышь, а делай нашу волю. Мы Праволова уж давно тебе сулим, Упрямься или нет, а быть тебе за ним. Итак, голубушка! смотри не зазнавайся, И нравиться ему как можно ты старайся.
Софья (Ябеда, Капнист): Ах, матушка! Прошу вас на коленях я, Избавьте от него, избавьте вы меня. Я нравиться ему уж не могу, божуся; Что не люблю его, и в том вам признаюся. Избавьте вы меня, — он мне несносен так!.. Но если упросить вас не могу никак И у себя меня держать вы не хотите, То к тетушке меня, прошу вас, отошлите. Не буду в тягость ей. Я сколько с ней жила, Божуся, лишнею отнюдь ей не была.
Фекла (Ябеда, Капнист): Встань, дура! и молчи; про тетушку ни слова, Там прежни шашни с ней вы заведете снова. Не льстись, голубушка! Я раз сказала уж, Что Праволов тебе наверно будет муж. А ежели ему ты согрубишь хоть мало, Молись, чтоб моего терпения достало! Да вот все.
Анна (Ябеда, Капнист): Пьяные.
Фекла (Ябеда, Капнист): Знать, хочешь ты румян?
Хватайко (Ябеда, Капнист): Ну, стол, уж прямо стол! Всё вместе: сыт и пьян.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Десерт!
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Напиточки!
Атуев (Ябеда, Капнист): Откудова что взято!
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Нет, что-то повар наш сегодня плоховато...
Фекла (Ябеда, Капнист): Немного запился.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Да празднику кто рад, Тот до́ света уж пьян. А что? не правда ль, брат?
Хватайко (Ябеда, Капнист): Пословица не лжет.
Праволов (Ябеда, Капнист): А тот, кто время тратит, Она ж ведь говорит, что дорого заплатит.
Хватайко (Ябеда, Капнист): К чему словцо?
Праволов (Ябеда, Капнист): К тому, что множество червей В колодах сих давно свободы ждут своей.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Он прав: пора пустить их по зелену полю. Ну, прокурор! реши колодничью неволю, Тебе вступиться долг.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Изволь, мой друг, изволь! Кто как?
Праволов (Ябеда, Капнист): Мы наберем, я с вами в рокамболь, Советник в помощь вам.
Паролькин (Ябеда, Капнист): А кто ж в заповедную? Я банка не мечу.
Праволов (Ябеда, Капнист): Добро, и вас обдую: Я делаю вам банк. Наумыч! ты мечи, Да, знаешь, пяль глаза и всячески щечи.
Фекла (Ябеда, Капнист): А кто ж со мной в пикет?
Праволов (Ябеда, Капнист): Сударыня, простите, Вы нашу партию ведь окончать хотите. Я к вам. А за себя, чтоб вас не разлучить, Позвольте моего мне друга посадить.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): По мне вы как хотя.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): А я и рад размену.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Какую ж нашей мы игре поставим цену?
Праволов (Ябеда, Капнист): Я по пяти рублей, а меньше николи. Садись, мой друг, но лишь, пожалуй, не соли.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Да годовой оклад с нас эдак сбрить изволишь В три пули, ежели да нам не помирволишь.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Не горячись, а то и впрямь как раз бобыль.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Я рад бы, но когда пожалует шпадиль, Она не документ, не выбросишь из дела.
Наумыч (Ябеда, Капнист): Да что же на столе наличного нет мела?
Хватайко (Ябеда, Капнист): А много ль в банке-то наличных?
Наумыч (Ябеда, Капнист): Сотни три.
Праволов (Ябеда, Капнист): Наумыч, не ударь ты в грязь лицом, смотри!
Паролькин (Ябеда, Капнист): Как ни смотри, ни зги в две талии не взвидит.
Атуев (Ябеда, Капнист): А я боюсь, что он вельми нас всех обидит.
Хватайко (Ябеда, Капнист): Снимайте: полно вам пороть-та дребедень.
Фекла (Ябеда, Капнист): А мы по старине, по четверце поэнь.
Праволов (Ябеда, Капнист): Когда угодно вам.
Фекла (Ябеда, Капнист): И также всё с рефетом?
Праволов (Ябеда, Капнист): На что, сударыня, и спрашивать об этом.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Жена, рефетом ты не замори гостей.
Фекла (Ябеда, Капнист): Ах! кстати ль! Анна! Ну ж поди, почародей. И пуншик изготовь.