xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Чужехват (Опекун, Сумароков): А у меня не только голова, да и мошна не пуста, даром-то что она снаружи не нарядна и только из посконной холстины. Снаружи она убрана не по-французски, да в ней хорошо по присловице, что не красна изба углами, красна пирогами. А этот пирог начинен не кашею, да золотом и серебром, а медные деньги мне не по мысли. Пускай ясно видят безумцы, что медные деньги не то что золотые и серебряные, и платя при размене по три процента, верят тому, что и медные деньги такие ж, как золотые и серебряные, и что по положенной цене всякие деньги равны, из какого бы металла они и какой бы величины ни были.
Ниса (Опекун, Сумароков): Однако я за тебя, сударь, не пойду, хотя бы ты был богатее турецкого султана.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Хотя ты ко мне теперь и холодна, однако когда о моих червончиках поболее подумаешь, конечно поразгорячишься.
Ниса (Опекун, Сумароков): Достойны те люди почтения, которых сердца к любви деньги разгорячают, и благородны те чувствия, которые на сребролюбии основаны.
Сострата (Опекун, Сумароков): Валерий ко мне идет, оставь меня, Ниса. О любовь, любовь! Ничего нет на свете приятнее тебя, когда ты согласна со желаниями сердец наших, и ничего нет мучительнее, когда ты их желанию сопротивляешься.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я тебя, Валерий, целые три дня не видала.
Валерий (Опекун, Сумароков): Мне те три дня тремя показалися неделями.
Сострата (Опекун, Сумароков): Я уверена, что ты меня столько же любишь, как и я тебя, и измеряю твою любовь к себе собственным моим сердцем.
Валерий (Опекун, Сумароков): Счастлив тот любовник, которого любовь равномерна с любовью его любовницы.
Сострата (Опекун, Сумароков): И несчастлива та любовница, к которой любовь скоро простывает и вечно угасает. А еще несчастнее та, которая за искреннюю свою любовь обманута притворною своего любовника любовью, после мнимого почтения в действительное своему обманщику ввергается презрение и тщетно жалуется на заслуженное неосторожностию своею несчастие и праведное наказание.
Валерий (Опекун, Сумароков): Ты истинное мое к себе почтение видишь и о верности моей не сумневаешься. Так на что едакие речи?
Сострата (Опекун, Сумароков): На то они, чтобы я, напоминая таких скаредных обманщиков, которые приятнейшую и благороднейшую страсть портят и в варварскую превращают утеху, еще больше чувствовала то веселье, которое от тебя я имею и в котором я на высочайшую степень моего благополучия скоро взойти уповаю, сии приятнейшие минуты себе ежеминутно воображая.
Валерий (Опекун, Сумароков): О любовные минуты! дражайшие минуты! Вы и от самых строгих философов суетою мира назваться не можете. Я люблю тебя, Сострата, я люблю тебя всем сердцем моим, всем моим помышлением, всем моим чувствием: ты очам моим всего прекраснее в природе, ты душе моей всего милее на свете, разум мой тобою наполнен, очи мои привязаны к очам твоим, кровь моя тобою распалена, чувствие восхищенно, мысли тобою плененны; ты день и ночь в уме моем, ты из памяти моей не выходишь никогда: засыпаю, помышляю о тебе; пробужаюся, ты первая встречаешься мысли моей; ты присутственна и в сонных моих мечтаниях. Приятное и ежеминутное о тебе напоминание все места тобою наполняет и мне и тропки не украшает, по которым я ступаю; кажется мне, что они играют под ногами моими и сочувствуют тому веселию, которое мое сердце ощущает. Когда я представлю нетерпеливно мною ожидаемые будущие тобою радости, тогда я в восторге своем предчувствую утешение, кажущееся выше участия человеческого. Сострата. Все это я, Валерий, взаимно ощущаю, и только от того иногда трепещет дух во мне, чтобы это мое благоденствие твердо и неколебимо пребывало и чтобы скорее пришло к увенчанию нашего пламени, а пришед бы, никогда не изменилося.
Чужехват (Опекун, Сумароков): С роду моего я себе не представлял этого, чтобы женщина могла сопротивляться любви такого человека, у которого много денег, и это мне совсем неестественно кажется. Деньги всего преимущественнее в мире, и потому-то, что человек их иметь может, и создан он по образу и по подобию Божию. Естество две имеет души: солнце и деньги. Солнце сотворил Бог, а деньги сотворил человек, и потому-то он уподобляется создателю подсолнечный, для того что во всей подсолнечной ничего нет полезнее солнца и денег.
Сострата (Опекун, Сумароков): Что это, сударь, такое?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Надобно скорее послать за лекарем; Нисаньке надо кровь пустить.
Сострата (Опекун, Сумароков): Да она совсем здорова: я ее теперь видела.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Даром-то, что ты ее теперь видела, однако она в жестокой горячке и бредит, и в уме совсем повредилася.
Сострата (Опекун, Сумароков): Из чего вы это заключаете?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Из того, что я хочу на ней жениться, а она за меня нейдет.
Валерий (Опекун, Сумароков): Кровь-то пустить надобно ему, а не ей.
Сострата (Опекун, Сумароков): Это, сударь, удивительно, что она за вас нейдет.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Чудно и непонятно.
Валерий (Опекун, Сумароков): Это мне чудно и непонятно, что она за вас не выходит. Однако и то мне чудно ж и непонятно, ради чего вы за меня Состраты выдать не хотите.
Сострата (Опекун, Сумароков): И предпочитаете ему многих безумцев, которых вы мне в женихи избираете.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Коли вы меня это сказать принуждаете, так я вам это на прямые выговорю денежки. Те, которых я избираю, люди или совершенно староманериые, или совершенно новоманерные, а ты, друг мой, ни то ни се, ни мясо ни рыба и не следуешь никакой моде, ни прародительской, ни нынешней.
Валерий (Опекун, Сумароков): Я следую, сударь, только чистосердечию, здравому рассудку, простоте природы и благопристойности вкуса; а эта мода никогда не переменяется, хотя и не всеми, да только одними теми последуема, которые достойны имени человеческого.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Однако кафтан-ат на тебе не по простоте природы сделан, волосы-то у тебя не по простоте природы, а о манжетах-то природа и не думывала.
Валерий (Опекун, Сумароков): Я, сударь, и в этом не скоропостижен, а в таких мелочах на что от людей отставать; выдумывать моды -- мелочь, отставать от моды -- такая ж мелочь. На что платье выдумывать, когда такая выдумка ни малейшей славы не приносит? А отставать от моды разве ради того, чтобы дураки имели причину пересмехать и досаждать.
Сострата (Опекун, Сумароков): Не моды, сударь, у вас в уме, да для того вы меня хотите выдать за какого-нибудь дурака, чтобы вам можно было моего мужа обмануть и удержать мое имение, мне после моего отца принадлежащее.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Да меня и ты, государь мой, не перетягаешь, и не впрямь-то я так стар, что не могу ни жениться, ни кнута вытерпеть.
Валерий (Опекун, Сумароков): Пойдем, сударыня, во твои комнаты. Пускай он об этом другому говорит, а не мне; а я этого слышать не могу.
Чужехват (Опекун, Сумароков): А, а! Едакой молодец! Еще не дошло до того, а он уж испугался; а я хотя и старик, однако ударов пятьдесят еще вытерплю.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Кнута я не боюсь, да боюся я вечной муки, а мне ее, как видно, не миновать. О великий Боже! Хорошо бы жить было на свете, ежели бы тебя в нем не было; не давали бы мы ни в чем никому по сокровенным делам отчета, А ныне от тебя никаким образом не можно укрыться. На что такая в законе строгость: не бери чужого. Вить я и овладев чужим, чужого из твоего мира не вынесу, так не все ли равно, что он в того хозяина или в другого в сундуках: Господня земля и все ее исполнение. Великий Боже! Не вниди в суд со рабом твоим! Каюся пред тобою от всего моего сердца и от искренности души моей. Отпусти мне мое согрешение, но не взыскивай от меня, чтобы я то, что я себе присвоил беззаконно, отдал назад, ибо сие выше человечества. Вем, Господи, яко плут и бездушник есмь, и не имею ни к тебе, ни ко ближнему ни малейшей любви. Однако, уповая на твое человеколюбие, вопию к тебе: помяни мя, Господи, во царствии твоем. Спаси мя, боже, аще хощу или не хощу! Аще бо от дел спасеши, несть се благодать и дар, но долг паче. Аще бо праведника спасеши, ничто же велие, а аще чистого помилуеши, ничто же дивно: достойны бо суть милости твоей, но на мне плуте удиви милость твою!
Пасквин (Опекун, Сумароков): Конечно, сударь, скоро преставление света будет.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Почему?
Пасквин (Опекун, Сумароков): А потому, что вы каетесь.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Как не каяться, Пасквинушка, вить вечная-то мука не шутка.
Пасквин (Опекун, Сумароков): А когда она не шутка, так и шутить ею не надобно.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Когда бы бог милосерд был, так бы никакой муки не надобно было.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Послушай-ка, сударь: ежели бы был такой милосердный пастух, у которого бы собаки всякий грызли день овец, а он бы своих собак только гладил, так овцы его сказали ль бы, что этот пастух человек милосердный?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты все дела к наказанию пригибаешь.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Негодные дела сами к наказанию пригибаются. Что бы ты сделал, ежели бы я сто рублев украл?
Чужехват (Опекун, Сумароков): У кого?
Пасквин (Опекун, Сумароков): У кого ни есть, это все равно.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Коли бы ты украл у меня, так бы я тебя отдал на виселицу; а ежели бы не у меня, так бы я тебе и слова не сказал; какое мне до других людей дело. А я не Бога граблю, так на что ему в чужие мешаться дела? Есть ли тут хотя малое правосудие?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Видно, сударь, то, что вы изрядно покаялись.
Чужехват (Опекун, Сумароков): И положил еще на себя эпитимию.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Какую?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Чтобы понедельничать.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Милостивый государь! Позвольте мне на эту минуту сделаться рифмотворцем.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Да ты этому не учился.
Пасквин (Опекун, Сумароков): На Руси такая мода, что те около этой науки и трутся, которые мало грамоте знают.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ну, какая у тебя рифма?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Нежели понедельничать, лучше не бездельничать.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты меня побраниваешь?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Милостивый государь, стихотворцы говорят не то, что хотят, да то, что им велит рифма.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Дурацкая это наука, когда она заставляет говорить то, что велит рифма, а не то, что должно. А сверх этой моей эпитимии хочется мне в Киеве побывать. О Киеве, Киеве, Святый граде Киеве! Помилуй мя, недостойного раба твоего. От самого Петербурга пойду пешком туда, Пасквин.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Богу все это равно, пришел ли кто на молитву или приехал.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Однако идти-то потруднее.
Пасквин (Опекун, Сумароков): А ежели ты туда поползешь, так то еще и того труднее.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Да отселе до Киева-то не доползешь и в три года.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да зачем тебе туда?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Я человек самой грешной, и беззакония превзыдоша главу мою; так я, не уповая больше на милосердие божие, хотя и каюся, угодников божиих попрошу, чтобы они за меня слово замолвили.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Поверь, милостивый государь, тому, что ни один угодник божий за тебя не вступится, ради того, что они недобрых людей, следуя примеру божию, не любят.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Я их умилостивлю: сожгу воску пуда три.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Поколь не очистится твое сердце, так ты не умилостивишь ничем бога, хотя ты сожжешь триста ульев воску с медом и со пчелами.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты это бредишь, как басурман, а я проповедаю, как сын церкви.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Зачем вам, сударь, на старости ехать в Киев? Останьтеся здесь да молитеся: тот же бог и здесь, который в Киеве.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Там место освященное, а не такое, какое здесь; да здешнему городу еще и немецкое имя. Скажи мне, Пасквин, ради чего этот город называется по-немецки?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Этого я, право, не знаю.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Так то ста, Пасквин, идти в Киев хотя и трудновато. Жаль ног, а души еще и больше.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Виновата душа, а наказаны будут ноги.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Несчастливы у того человека ноги, у которого душа дурна. Вот так-то несчастлив тот поп, у которого жена хороша: попадья изменит, а с попа скуфья долой; а из этого видно, что скуфья гораздо почтеннее ордена: рогоносцы скуфей не носят, а ордены носят.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я не знаю, как у Валерия с Чужехватом дело окончится. Теперь они оба у Состраты и выслали меня, хотят поговорить наедине. Однако как видно по началу их речей, так они не согласятся ради того, что Чужехвату Сострате отдать ее имения и в мысли не приходит, а она своего, ей принадлежащего, уступить ему не намерена.
Пасквин (Опекун, Сумароков): А тебя за меня выдать он и не удерживая твоего имения не захочет, когда влюбился в тебя он сам. Я доволен тем, Нисанька, что ты презираешь его богатство, да не доволен тем я, что ты меня презираешь.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я дворянская дочь; так выйти мне за тебя нельзя, покаместь ты не будешь дворянин.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да я дворянином и в век не буду. Дворянство дается за особливые отечеству услуги.
Ниса (Опекун, Сумароков): На что отечеству услуги? Поди в подьячие да добейся до регистраторского чину, так и будешь дворянин.
Пасквин (Опекун, Сумароков): А они разве дворяне?
Ниса (Опекун, Сумароков): Как же не дворяне; им даются шпаги и офицерские чины.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Так поэтому и дворянские камердинеры имеют чины регистраторские; и они шпаги носят?
Ниса (Опекун, Сумароков): Конечно. А потому, я думаю, что и они имеют офицерское и дворянское достоинство.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да кто их в офицеры-то и во дворяне жалует?
Ниса (Опекун, Сумароков): Те, которые жалуют им шпаги. Кто шпагу дать может, тот может пожаловать и в офицеры, и во дворяне.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да есть ли какой на это указ?
Ниса (Опекун, Сумароков): Конечно есть. Как бы кто смел без указу шпаги давать или дозволяти их носить?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Так я лучше пойду в камердинеры, нежели в подьячие: лучше вдруг получити чин, нежели еще дослуживаться. А я скорее научуся подвивать волосы, нежели писать, потому что волосоподвивательная наука у нас во совершенстве и учителей сыскать можно довольно. А хорошо писать научиться трудновато, потому что такие учители гораздо редки; а я ни об одном не слыхивал. А не научившися хорошо писать, без благодетелей регистраторского чина не получишь.
Ниса (Опекун, Сумароков): Ежели бы только таких людей в регистраторы посвящали, которые хорошо писать умеют, так бы не было на Руси ни одного регистратора. Ни один регистратор писать не умеет: я об этом от Валерия слышала, а он почитается человеком весьма знающим. А в камердинеры-то тебя хотя и возьмут, однако шпаги ты не получишь, ради того, что ты нашего закона, а по нашему закону носить господскому служителю шпагу -- грех тяжкий и смертный. Так только одни камердинеры иноверцы шпаги в России носят.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Так видно, что мне шпаги не нашивать и тебе за мною не бывать, когда русским волосоподвивателям шпаг носить не дозволяется. А в приказные служители я не пойду, хотя бы я и мог добиться шпаги. Лучше имети благородное сердце, нежели благородное железо, подобно, как лучше имети превосходительный ум, нежели превосходительный чин, хотя люди и не по умам, да по чинам почитаются.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я и сама-то благородство ненавижу, которое в одном состоит имени, да что делать? Выйти дворянской дочери не за дворянина нельзя, будет она презираема. Однако как скоро твой сыщется крест, так ты дворянство получишь, я тебя уверяю: а это я не без причины говорю.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Кресту моему не сыскиваться.
Ниса (Опекун, Сумароков): Да как его с тебя стащили? Разве ты пьян был и так заспался?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Я никогда не пьянствую, ведая то, что пьяница -- человек самый негодный и почти в число добрых людей не полагается.
Ниса (Опекун, Сумароков): Отчего же на тебя такой крепкий нашел сон?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Оттого, что я во всю не спал ночь и заснул уже почти на свету. Так не спав целую ночь, заснув, конечно крепко спать будешь.
Ниса (Опекун, Сумароков): Разве ты книгу читал?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Будто во здешнем городе книги читать можно?
Ниса (Опекун, Сумароков): А для чего не можно?
Пасквин (Опекун, Сумароков): Ради того, что здесь целый день от утра до ночи пьяницы дерут горло и ревут по улицам, как медведи в лесу, несмотря на то, что здесь престольный город и что этого кроме Москвы и Петербурга ни в одном российском городе не терпят, да и здесь, и в Москве лет двадцать тому назад не важивалося. А другая причина, отчего слуху, а следовательно, и душе целый день нет покою, что многие хозяева в корабельное ударилися мастерство и разрубливают мерзлые барки, хотя их и пилить можно, избавляя чувство соседнего слуха от незаслуженного наказания.
Ниса (Опекун, Сумароков): Ну а ночью-то какое беспокойство; вить и те школы, в которых чернь обучается пьянствовать, по ночам запираются; а и дров также по ночам не рубят?
Пасквин (Опекун, Сумароков): А по ночам во всем городе, и на улицах, и на дворах лают собаки, хотя и этого лет двадцать тому назад не много было. А у нашего соседа на дворе прикован басист, который без отдыха увеселяет нежный его слух и слух его соседей, неохотников до его музыки, мучит. Этот-то басист в эту ночь паче всех ночей меня тревожил. А потом настал колокольный звон.
Ниса (Опекун, Сумароков): Колокольный звон Божией славе служит.
Пасквин (Опекун, Сумароков): А я думал то, что он человеческому служит беспокойству и увеселению звонарей. Этого я истинно не знал до этого времени. Вот то-то, Нисанька; век жить, век учиться. Ну а когда это ко славе божией, так можно бы днем только звонить, а ночью-то ради чего звонят? Ежели для того, чтобы бог во все часы прославляем был, так бы во все часы и звонить надлежало. А ночь, я думаю, на то от бога уставлена, чтобы человеку иметь отдохновение: так воля божия определила к отдохновению тишину, а не стук.
Ниса (Опекун, Сумароков): Этого я, право, и не знаю. Об этом и спрошу у своего отца духовного, а он и по-латыни знает.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да разве на колокольнях-то звонят по-латыни?
Валерий (Опекун, Сумароков): Открылося твое участие: ты брат Валериев, ты брат мой. Возвещаю тебе твою породу, возвещаю тебе твою радость и сорадуюся с тобою.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Не сон ли я вижу! Что это такое? Растолкуй мне.
Сострата (Опекун, Сумароков): Все это растолкуется тебе сегодня, а крест твой сняла с тебя я: у Валерия такой же крест; это, что ты двойнишник -- истина. И не один нас твой крест о том уверяет. Развязалося все твое дело, почему ты Валериан и брат Валериев, а не Пасквин и не холоп.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Да что такое сделалося?
Ниса (Опекун, Сумароков): Видно, что все то сделалося, чего я с крайним ожидала желанием, и что все то разрешилося, что союзу сердец наших препятствовало.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Я вижу, что восхожу на самый верх моего благополучия; благородство сердца моего со благородным сопрягается именем. Валерий, почитаемый мною паче всех тех дворян, которых я в жизни моей видел и от которого я, никакой не зная науки, ежедневно изощрял разум мой и очищал мое сердце, брат мой. Прекрасная Сострата будет моя невестка. А ты, дорогая Ниса, обладай мною вечно, ежели я обладания твоего достоин. О Ниса! Ниса! Ты мне милее света очей моих, не променяю тебя я на все сокровища земные и на все счастие человеческое.
Ниса (Опекун, Сумароков): Новое твое состояние умножает мою надежду, а любви моей к тебе уже ничто умножить не может. Сострата свидетельница тайных моих о тебе воздыханий, темные ночи свидетельницы тяжких моих о тебе стенаний, а постеля моя, свидетельница горьких о тебе слез моих, неоднократно ими орошаема. Окончеваются, Сострата, окончеваются все те препятствия, которые терзали сердце мое. Валерий. Я спешу теперь, Сострата. Ты им расскажи, что делается.
Сострата (Опекун, Сумароков): Палемон, друг покойного отца Валериева, пишет то, что дело в коллегии юстиции разобрано по его доношению, которым он доказал ясно, как Чужехват, вынув из колыбели Валериева двойнишного брата, отдали чужим людям нека-кою старухою; которая также допрашивана, как и те, которые младенца приняли и знали о нем, чей он сын. И как они, пришед в убожество, приемыша своего из дому маленького отдали другим, которые его не приемышем, да только из одного человеколюбия возрастили и, возрастив, отпустили его на собственное пропитание и которые также допра-шиваны, как и та кормилица, которая его кормила. И что положено объявить о том Валериану и Чужехвату для пременения их состояния: первому для обретения, а другому для потеряния благородного имени.
Пасквин (Опекун, Сумароков): О приятные часы!
Ниса (Опекун, Сумароков): О радостные минуты!
Сострата (Опекун, Сумароков): О преблаженный день! День общего нашего благополучия! День возмездия беззаконию и добродетели! Оставайтеся одни, я не хочу вам мешать предощущати будущее ваше веселие.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я тебе, Валериян, даю мою руку, а с сею рукою даю тебе и сердце мое. Говорю, что тебе до смерти верна буду, и не клянуся. Бездельника и клятва к добродетели не пригвождает, а доброго человека к ней и едино слово пригвождает: этот не раздражает и человечества, а тот и божество раздражает; этот и человека ко утверждению доброго своего намерения в поруки не призывает, ведая, что ему и без порук верят, а та мерзкая гадина и ко прикрытию своего обмана с небеси всемогущего бога в поруки призывати дерзает.
Пасквин (Опекун, Сумароков): И я, следуя примеру твоему, не клянуся тебе, Ниса, однако и без клятвы верность мою к тебе сохраню до гроба. Нет ничего более Бога на небеси и более правосудия на земли. А злодеи ничем не поражают толико добродетели, как именем Божиим и видом правосудия, хотя все законы, и Божеские и человеческие, против единых бездельников уставлены. О человеки, человеки! Какое вы в добродетели пред скотами имеете преимущество? Я лучше буду жити с лютыми зверями в темных и непроходных лесах, нежели с лютыми человеками в великолепнейших чертогах. А с тобою, любезная моя Ниса, готов я жить на всяком месте: везде мне рай, где ты со мною.
Ниса (Опекун, Сумароков): Мне и хижина та, где ты со мною будешь, царским домом казаться станет.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Что, Нисанька, одумалася ли ты?
Ниса (Опекун, Сумароков): В чем, сударь!
Чужехват (Опекун, Сумароков): А в том-то, сударыня, чтобы тебе выйти за меня замуж.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, вам это уже сказала, что я за вас нейду.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Так ты червонцев-то себе не воображала: какой у них вид, какое сияние и какая в них притягательная сила?
Ниса (Опекун, Сумароков): Нет, сударь.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ни империялов?
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, и в бедности моей этой подлости не имею, чтобы мне утешаться воображением денег.
Чужехват (Опекун, Сумароков): О великий и всемогущий Боже! Как ты слышишь такие душепагубные речи и терпишь такое беззаконие? Удивляюся твоему долготерпению.
Пасквин (Опекун, Сумароков): И я, сударь, удивляюся, что бог ей такое великое терпит беззаконие.
Ниса (Опекун, Сумароков): Я, сударь, не икона и чудесами не прославлена, и золота и серебра вашего мне не надобно. А кажется мне, что хотя и хорошо, кто от усердия святые и по справедливости нами почитаемые иконы золотом и серебром украшает, а особливо те, которые показывают Божией премудрости знамения сотворшего премудростию своею небо и землю, однако еще лучше пригвоздить сердце свое к Богу, нежели кусок золота или серебра к иконе его.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Серебро-то и золото, Нисанька, к иконе приложить можно, хотя и не то на уме, а сердца-то к Богу, когда не то в мысли, не приложишь. А я, за келью между нами молвить, к Богу-то никакого усердия не имею и в этом вам, как добрый человек и православный христианин, чистосердечно признаваюсь. А тебя, рублевичек мой, червончик мой, империальчик мой, возьму я за себя и силою; лучше отнять волю у человека и спасти его, нежели оставить ему ее на его погибель. А молодым людям воли давать никогда не надобно, потому что они не знают еще, что им полезно и что вредно.
Ниса (Опекун, Сумароков): Нет, сударь, силою вы на мне жениться не можете.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Этого, сударь, не водится.