xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Советник (Бригадир, Фонвизин): Нет, братец, не говори того: супруга твоя воистину не такова. Да не похвалится всяка плоть пред богом; а хотя бы достойный и предостойный человек поискал в ней, право бы ничего не нашел. Вить это, мой друг, не город, — штурмом не возьмешь.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ты говоришь это, а я знаю, каков я.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Что ж вы, батюшка? Ха-ха-ха-ха! Неужели вы думаете сердце взять штурмом?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Иван, мне кажется, нет ли теперь штурмы в твоей головушке? Не можно ли потише?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вы сами шуметь больше всех любите. Я не знаю, для чего вы хотите, чтоб сын ваш не говорил того, что он думает? Вы ужесь как бизарны! Messieurs! я хочу оставить их продолжать важные их дискуры и вас прошу сделать то же.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Я иду за вами. Adieu, messieurs!
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Я воле вашей повинуюсь.
Советник (Бригадир, Фонвизин): И жена моя уже приметила, что ты на свою супругу нападаешь.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Нет, а я приметил, что она слишком горячо вступается за моего сына.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Я того не примечаю.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Том хуже.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А что же?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ничего, сват; однако я моей жене не советовал бы за чужого детину так при мне вступаться.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Ты думаешь, братец, что и я спустил бы жене моей, ежели б усмотрел я что-нибудь у нее блажное на уме... Слава богу, у меня глаза-то есть; я не из тех мужей, которые смотрят, да не видят.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я, с моей стороны, спокоен; жена моя другого не полюбит.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Целомудрие ее известно тому, кто, по несчастию, ослеплен ее прелестьми.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Однако такого дурака нет на свете, которому бы вспало на мысль за него волочиться.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Да за что же ты бранишься?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Кого? Нет, братец. Я говорю, что этакого скота еще не родилось, который бы вздумал искать в моей жене.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Будто я бранюсь, когда я говорю, что надобно быть великому скареду, ежели прельститься моею женою.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Будто ты и не бранишься? Почему же тот дурак, который бы пленился Акулиной Тимофеевной?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Потому что она дура.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А она так разумна, что все ее слова напечатать можно.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Для чего не напечатать? Я слыхал, сват, что в нонешних печатных книгах врут не умнее жены моей.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Возможно ли тому статься, чтоб в книгах врали? Да ведаешь ли ты, братец, что печатному-то надлежит верить всем нам православным? Видно, вера-то у нас пошатнулась. Еретиков стало больше.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): А мне кажется, что много печатного вздору у нас не оттого, что больше стало еретиков, а разве оттого, что больше стало дураков. Вить я, говоря о жене моей, не говорю того, чтоб она всех была глупее.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А я говорю о твоей супруге и всегда скажу, что нет ее разумнее.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Хотя бы мне с досады треснуть случилось, однако не отопрусь, что твоя хозяйка весьма разумна.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Всякому, братец, в чужой руке ломоть больше кажется. Я в своей жене много вижу, чего ты не видишь.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Положим, что это правда; однако и то не ложь, что я в супруге твоей также много теперь вижу, чего ты не видишь.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А что бы такое?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): То, что ты, может быть, увидишь, да поздно.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Я знаю, братец, к чему ты пригибаешь! Ты думаешь, что я мало смотрю за моею женою; однако для счастия мужей, дай, господи боже, чтоб все жены таковы целомудренны были, как моя.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Женщины обыкновенно бывают целомудренны с людьми заслуженными, а с повесами редко.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Мудрено, братец Игнатий Андреевич, меня обмануть.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): А всего мудренее, ежели я в этом обманываюсь.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Мы оба, кажется, не таковы, чтоб наши жены могли от нас полюбить чужого мужика. Я с первою женою жил лет с пятнадцать и могу, благодаря бога, сказать, что она так же жила, как и эта. Я в женах не бессчастен.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Разумею.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Жена какая бы ни была, да только ежели у доброго мужа, то ей и на ум не вспадет полюбить другого.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Не говори, братец. Со мною служил в одном полку секунд-майором — до имени нужды нет — мужик не дурак и на взгляд детина добр. Ростом чуть не вдвое меня выше...
Советник (Бригадир, Фонвизин): Этому статься нельзя, братец...
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Однако я не лгу. В мое время, когда я еще был помоложе, народ был гораздо крупнее.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Только все не так крупен, как ты сказываешь. Правда, что и в нашей коллегии был канцелярист один, чуть не впятеро меня толще...
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Этому статься нельзя, братец...
Советник (Бригадир, Фонвизин): Конечно, так. Когда я был в коллегии, тогда, от президента до сторожа, все были люди дородные.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ты, братец, перебил только речь мою. Да о чем бишь я тебе хотел сказывать?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Право, не знаю.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): И я не ведаю... о чем бишь... да, о секунд-майоре. Он был мужик предорогой; целый полк знал, что жена его любила нашего полковника, подполковника, премьер-майора, или, лучше сказать, все ведали, что из наших штаб- и обер-офицеров не любила она одного его; а он, собачий сын, и мыслить не хотел, чтоб она кроме его кого-нибудь полюбить могла.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Что ж мы так долго одни заговорились?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): О деле я говорить нескучлив; однако пойдем туда, где все. Впрямь, ежели не переставая сказывать о том, как люди ошибаются, то мы не сойдем с места и до скончания нашей жизни.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Пойдем же, пойдем.
Мирон (Невольницы, Островский): Ну, вот я теперь могу разглагольствовать. Я теперь во всем развязен. Уж я думал, думал... Нет, надо поберечь Евдокима Егорыча... Хороший барин, хороший... Чтоб я допустил! Нет, погодите! Не допущу. Ишь что выдумали, а! Отравить!.. Скажите на милость. Это шутки плохие... Сообразное ли дело отравить человека хорошего, барина моего, Евдокима Егорыча, отравить, как крысу какую! Нет, шалишь! Разорвусь, а барина своего не выдам... Выведу, все на свежую воду выведу. Да вот он никак подъехал... Ну, там отопрут без меня, я теперь не при должности, -- отставной козы барабанщик, -- не мое дело. А мы еще посмотрим... Вот пусть он и поймет, какого он слугу было обидел!.. Нет, верные-то слуги нынче редкость, их ценить надо... Ну, так точно, это он, его походка.
Стыров (Невольницы, Островский): Ты еще здесь?
Мирон (Невольницы, Островский): Здесь, Евдоким Егорыч, здесь я, на страже стою, как есть я верный раб вашего здоровья.
Стыров (Невольницы, Островский): Не нужно мне твоего рабства, ступай! Я повторять приказаний не люблю.
Мирон (Невольницы, Островский): Но позвольте!.. Но пожалуйте сюда!
Стыров (Невольницы, Островский): Что такое? Ты пьян? Поди вон!
Мирон (Невольницы, Островский): Но извольте отпереть. Пьян... ну, пущай пьян... все перенесу, все... Я, может, и не пьян... Извольте отпереть!
Стыров (Невольницы, Островский): Как он сюда попал? Да говори же, что это значит?
Мирон (Невольницы, Островский): Сживают, с места меня сживают.
Стыров (Невольницы, Островский): Кто, кому нужно?
Мирон (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна.
Стыров (Невольницы, Островский): Что за вздор такой?
Мирон (Невольницы, Островский): Вот... хоть сейчас... с колокольным звоном.
Стыров (Невольницы, Островский): Да что с тобой говорить, ты пьян! Пошел вон!
Мирон (Невольницы, Островский): Пущай пьяный; но верный раб ваш... по гроб дней моих... сейчас ведите казнить... на мелкие части...
Стыров (Невольницы, Островский): Что такое?.. Я понять не могу.
Мирон (Невольницы, Островский): Батюшко, отец наш... не жить вам! Извести вас хотят, Евдоким Егорыч... Изведут вас, отец наш... на кого мы, бедные, останемся?
Стыров (Невольницы, Островский): Молчи! Встань и говори тихо и толком или убирайся!
Мирон (Невольницы, Островский): Тихо, очень тихо... это извольте... Что тут было, что тут было... Ах!
Стыров (Невольницы, Островский): Да что же, что? Дождусь ли я от тебя?
Мирон (Невольницы, Островский): Изведем, говорит, его; он нам помеха... Это про вас-то.
Стыров (Невольницы, Островский): Да кто говорит-то?
Мирон (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна. Припасена, говорит, у меня отрава; вот мы его и отравим.
Стыров (Невольницы, Островский): Какая отрава?
Мирон (Невольницы, Островский): Обыкновенная, чем волков травят. А он говорит: "И расчудесное дело".
Стыров (Невольницы, Островский): Да кто он-то?
Мирон (Невольницы, Островский): Ох! Неизвестный человек.
Стыров (Невольницы, Островский): Господи! Что он говорит! Невозможно! Да понимаешь ли ты, что с тобой невозможно разговаривать? Бывал он здесь?
Мирон (Невольницы, Островский): И утром, и вечером, и в ночь, и за полночь.
Стыров (Невольницы, Островский): Какой он из себя?
Мирон (Невольницы, Островский): Рябоватый.
Стыров (Невольницы, Островский): Только? Да еще-то какой?
Мирон (Невольницы, Островский): Рябоватый -- это верно; так и сказано, что рябоватый.
Стыров (Невольницы, Островский): Так ты сам не видал? Тебе сказано. Кто ж тебе сказал?
Мирон (Невольницы, Островский): Бабка-гадалка. Это уж верно; так и сказала: думай, говорит, на рябоватого! Ну... я и думаю.
Стыров (Невольницы, Островский): Невозможно! Убирайся! Я себе простить не могу, что связался разговаривать с тобой. Только ты меня расстроил. Убирайся, и чтоб я тебя не видал.
Мирон (Невольницы, Островский): Вот так, вот хорошо, вот уж покорно благодарю! За мою-то службу? Не того я, признаться, ожидал от вас, Евдоким Егорыч. Все верно, все очень верно; а что насчет яду, так извольте сейчас у Марфы Савостьяновны спросить.
Стыров (Невольницы, Островский): Позови Марфу!
Мирон (Невольницы, Островский): Да-с; коли вы мне не верите, что я тут, может быть, всю свою утробу полагал, так я позову вам Марфу. Сейчас всю верность мою, как на ладони, увидите!
Стыров (Невольницы, Островский): Как бы я желал, чтоб вся история оказалась самым глупым вздором! Это был бы отличный урок для меня. Связываться с прислугой мне и сначала казалось не очень приглядным, а теперь уж выходит что-то и вовсе гадкое. Вон Мирон считает мою жизнь в опасности и утробу свою за меня полагает, так уж когда ему чистотой заниматься, до того ли! Нет, гадко очень.
Стыров (Невольницы, Островский): Какой тут у вас яд? Мне Мирон говорил какие-то глупости, которых понять никак нельзя.
Марфа (Невольницы, Островский): Что ж! ежели уж вам известно, так я молчать не должна. Сама-то я давеча сказать вам не посмела.
Стыров (Невольницы, Островский): Чего не посмела? Отчего не посмела?
Марфа (Невольницы, Островский): Оттого и не посмела, что ума у нас нет: сболтнешь сдуру-то, а потом окажется, что не так; ты же останешься виновата.
Стыров (Невольницы, Островский): Да какой яд, зачем он попал в дом?
Марфа (Невольницы, Островский): Уж вы меня извините, Евдоким Егорыч; яд этот самый я в дом принесла... Только ведь я не знала и даже вздумать не могла... Я принесла его для домашней надобности; а Евлалия Андревна у меня его отобрали. Стало быть, он им нужнее.
Стыров (Невольницы, Островский): Да на что же ей яд?
Марфа (Невольницы, Островский): Они мне этого не говорили. Промеж себя они, конечно, разговаривают и даже нисколько не стесняются... Только это не наше дело.
Стыров (Невольницы, Островский): Об чем же они промеж себя разговаривают?
Марфа (Невольницы, Островский): Да разве у меня язык поднимется; да, кажется, ни в жизнь!
Стыров (Невольницы, Островский): Промеж себя. С кем она разговаривала?
Марфа (Невольницы, Островский): Вся воля ваша, Евдоким Егорыч; а как я в свою жизнь доносчицей не была, так и теперь вы от меня доносов никаких не дождетесь. Уж это пущай кто другой, но не я.
Мирон (Невольницы, Островский): Да что вы ломаетесь! Ведь он весноватый.
Марфа (Невольницы, Островский): Кто весноватый? Вовсе нет, неправда ваша.
Мирон (Невольницы, Островский): Да и то, что я? Язык-то один, приболтается... Рябоватый, я говорю.
Марфа (Невольницы, Островский): Всё вы зря говорите, Мирон Липатыч; совсем у них чистое лицо. Только я вам докладываю, Евдоким Егорыч: служила я вам и всегда готова служить верой и правдой; а доносить на барыню я никогда не согласна. Я так считаю, что это низко. Да вот -- Евлалия Андревна сами идут, извольте у них спросить; а нам чем дальше от греха, тем гораздо покойнее.
Стыров (Невольницы, Островский): Хорошо, ступайте!
Евлалия (Невольницы, Островский): Кобловы что-то не едут.
Стыров (Невольницы, Островский): Они обещали рано приехать, часу в восьмом.
Евлалия (Невольницы, Островский): Значит, скоро?
Стыров (Невольницы, Островский): Сейчас, я думаю. А я, после обеда, успел еще два визита сделать. Я еще и не поговорил с тобой по душе после приезда.
Евлалия (Невольницы, Островский): Об чем?
Стыров (Невольницы, Островский): Как ты тут поживала, не скучала ли без меня?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, не скучала.
Стыров (Невольницы, Островский): Навещали тебя, были у тебя гости?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, кроме Артемия Васильича и Софьи Сергевны, никого не было.
Стыров (Невольницы, Островский): Никого?
Евлалия (Невольницы, Островский): Никого.
Стыров (Невольницы, Островский): Может быть, был кто-нибудь из старых знакомых?
Евлалия (Невольницы, Островский): Из каких старых?
Стыров (Невольницы, Островский): Из тех, которые были с тобой прежде знакомы, до замужества.
Евлалия (Невольницы, Островский): Кто был со мной знаком? Никто; точно так же, как и теперь. Жила в неволе и опять в неволе живу. Что за странные вопросы? Если вам нужно знать, кто бывал у меня, спросите прислугу, которой вы платите за то, чтоб она за мной подсматривала.
Стыров (Невольницы, Островский): Как тебе не стыдно! Что ты говоришь!
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, стыдно, действительно стыдно; да что ж мне делать-то! Мне еще стыднее было, когда ваша прислуга просила с меня полтораста рублей за то, чтоб доложить вам, что без вас я вела себя скромно и прилично.
Стыров (Невольницы, Островский): Ах! Что такое! Что за мерзости!
Евлалия (Невольницы, Островский): Я не хотела подкупать их; пусть они говорят правду. Подите разговаривайте с ними!
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, ты сердишься?
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, не сержусь. То, что я чувствую, я не могу объяснить вам; вы не поймете. Чтоб понять мое горе, нужно иметь хоть несколько деликатности в чувствах. У вас ее нет. Зачем я буду с вами говорить? Разве я могу найти сострадание к моему горю в душе человека, который шепчется потихоньку в передней с пьяным лакеем!
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, пощади, не казни меня! Какое твое горе? Ведь виноват в твоем горе могу быть только я.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да разве это не горе: быть совершенно одинокой? Отца я едва помню; мать -- директриса женского учебного заведения; она всю жизнь была моей гувернанткой, а не матерью. Остаетесь вы, муж... Ну, я не знаю ничего, не понимаю, ну, я глупенькая совсем институтка!.. Так ведь не мучить меня за это, а пожалеть надо. А вы, вместо того, чтоб руководить меня в жизни, быть мне вместо отца, нанимаете шпионов подсматривать за мной. Ах, подите прочь, пожалуйста!
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, ты не так поняла мои распоряжения, или тебе их не так передали. Я приказал беречь тебя, заботиться о тебе; за тобой нужно ухаживать, как за маленьким ребенком. Ты не имеешь никакого понятия об жизни, и, если не доглядеть за тобой, твои ребячества могут иметь дурные и даже опасные последствия. Вот, например, какой у тебя яд, и зачем он тебе?
Евлалия (Невольницы, Островский): Как мне жалко вас! Лгать, прибегать к уверткам... Как это должно быть тяжело и стыдно в ваши лета! Яд! И об яде вам доложили. Так не меня берегли ваши надзиратели, а я берегла себя и их. Я взяла яд у Марфы из рук и убрала его, чтоб она, по своей небрежности, не отравила нас или кого-нибудь. Только потом я догадалась, что этот яд быть может мне нужен.
Стыров (Невольницы, Островский): Значит, я прав, Евлалия. Ну, разве не ребячество то, что ты говоришь? Зачем тебе яд?
Евлалия (Невольницы, Островский): А вот вы сейчас узнаете, ребячество это или нет? Ведь могу же я когда-нибудь в жизни встретить и полюбить человека, который стоит любви? Ведь это может случиться? Пусть моя любовь будет преступна в ваших глазах; но ведь я буду лелеять ее в своей груди, буду беречь ее. Она мне будет дорога... поймите меня! Я полюбила и почувствовала себя женщиной, а до тех пор я считала себя куклой! Я буду таить эту любовь, как сокровище, буду беречь ее не только от осуждения, но даже от самого теплого дружеского участия, уж и оно мне покажется оскорблением моей святыни. И вдруг эта лелеянная, береженная девственным чувством тайна волочится, треплется от передней и кухни до кабинета мужа! Вот тогда мне нужен яд, для того чтоб не загрязненной очной ставкой с прислугой умереть с улыбкой счастья на лице.
Стыров (Невольницы, Островский): Евлалия, виноват, виноват, но не терзай же, не казни меня так!
Евлалия (Невольницы, Островский): Успокойтесь, до этого дело не дойдет, оно кончится проще. Я не могу жить с вами. Я пойду в гувернантки, в сельские учительницы, но здесь жить не останусь. Ищите себе за ваши деньги другую женщину. Я и так виновата перед собой, что без любви вышла за вас, я должна поправить этот поступок. И уж теперь я не возьму никаких миллионов, чтоб возвратиться к вам.
Стыров (Невольницы, Островский): Я тебе и не предложу миллионов, Евлалия; я предложу другое, что, может быть, тебе покажется дороже.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что же?
Стыров (Невольницы, Островский): Полную свободу.
Евлалия (Невольницы, Островский): Свободу? Ах! Это что-то хорошее... Я ее не знала с детства... Ах, погодите! Я и рада, и путаюсь в мыслях... Что это такое? Это новое... Я еще цены ему не знаю... Погодите, я подумаю.
Стыров (Невольницы, Островский): Что я люблю тебя очень, в этом ты сомневаться не должна; только выражал-то я свою любовь пошло: подарками. Я с самого начала должен был дать тебе свободу и оказать полное доверие. Вот в чем моя ошибка или вина, как тебе угодно.
Евлалия (Невольницы, Островский): И вы это говорите серьезно?
Стыров (Невольницы, Островский): Я всегда говорю серьезно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я от вас никак ожидать не могла.
Стыров (Невольницы, Островский): Я ведь не дурной человек, а только слабый и бесхарактерный: я подчинился чужому влиянию, послушался чужих советов. Я очень люблю тебя и желаю, чтобы ты была счастлива, -- я только не сообразил, что без свободы нет счастья для женщины.
Евлалия (Невольницы, Островский): И я совершенно свободна?
Стыров (Невольницы, Островский): Совершенно. Я велю великолепно отделать твои комнаты; живи полной хозяйкой на своей половине, имей свою прислугу, принимай, кого хочешь, выезжай, когда и куда угодно.
Евлалия (Невольницы, Островский): И вы не шутите?
Стыров (Невольницы, Островский): Нисколько не шучу. Я ни в твои распоряжения, ни в твои дела мешаться не буду; я только тогда подам свой голос, когда ты сама попросишь моего совета.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я не знаю, смеяться мне или плакать от радости. Вы -- благородный человек.
Стыров (Невольницы, Островский): Напрасно ты сомневалась в этом.
Евлалия (Невольницы, Островский): Благодарю, благодарю! Я еще не могу опомниться.
Стыров (Невольницы, Островский): Ах ты, бедная моя женка! Сиротлива ты, я вижу. Спасибо, что высказалась. Может быть, и много еще у тебя на душе, да прячешь ты, со мной не поделишься. Не пара я тебе. Живи, пользуйся жизнью; а коли горе какое случится или обидит кто, так приходи ко мне, приласкаю, как умею.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, как я счастлива! У меня теперь будет и хороший отец, и...
Стыров (Невольницы, Островский): И кто?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я хотела сказать... Ах, вон, кажется, подъехал кто-то! Не Софья ли Сергевна!
Стыров (Невольницы, Островский): И кто же еще, Евлалия?
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, муж, разумеется... а то кто ж?
Стыров (Невольницы, Островский): Что ж это значит: "У меня добрый отец и..."? Не договорила и сконфузилась... Добрый отец и еще-то кто же? Неужели хороший любовник? А вот посмотрим, посмотрим... Коли в самом деле хорош, так нечего делать...
Стыров (Невольницы, Островский): Здравствуй, Никита Абрамыч!
Коблов (Невольницы, Островский): Что вы задумались? О чем философствуете?
Стыров (Невольницы, Островский): Думаю, гадаю...
Стыров (Невольницы, Островский): Нет ли такой верной приметы, по которой бы можно было догадаться, влюблена женщина или нет?
Коблов (Невольницы, Островский): Позвольте! Одна примета есть верная.
Стыров (Невольницы, Островский): Какая?
Коблов (Невольницы, Островский): Если женщина имеет влечение к картам, так не влюблена.
Стыров (Невольницы, Островский): К картам?
Коблов (Невольницы, Островский): Да. Ну, азартные игры: рамсы, стуколки, я еще не считаю верной приметой, а как начала довольно старательно играть в винт, так баста -- конец всем амурам.
Стыров (Невольницы, Островский): Да почему же?
Коблов (Невольницы, Островский): Да нельзя влюбленной в эту игру играть: она, того гляди, ренонс сделает либо своего туза козырем покроет. С такой никто играть не станет.
Стыров (Невольницы, Островский): Да, правда ваша.
Коблов (Невольницы, Островский): Недавно один мой знакомый начал сомневаться насчет жены: "Стала, говорит, задумываться, что-то шептать про себя, стала бредить по ночам... Ну, думаю, говорит, беда: влюбилась в кого-нибудь либо идеи какие вредные забрала в голову -- конец моему спокойствию. Стал, говорит, я прислушиваться, слышу, бормочет: туз сам-друг, король сам-третей, дама, валет сам-пят. Тут я обеими руками перекрестился: ну, думаю, матушка, на настоящую ты линию попала, теперь мужу можно спать спокойно".
Стыров (Невольницы, Островский): Да, кабы Бог дал!.. Покойно, очень покойно.
Коблов (Невольницы, Островский): Винт игра хорошая для женщин: во-первых, серьезная, ни о чем другом думать не позволяет; во-вторых, занимательная, не видишь, как время идет. Часов до трех, до четырех утра она, милая, проиграет; потом спит целый день; а к вечеру опять забота, как бы партию составить.
Стыров (Невольницы, Островский): Уж чего бы лучше! Пойдемте-ка, пока партнеры-то не съехались, просмотрим биржевую хронику.
Софья (Невольницы, Островский): Что с вами? С чем вас поздравить? Вы так и сияете.
Евлалия (Невольницы, Островский): Кабы вы знали, сколько я перенесла сегодня! Сначала неприятности от прислуги, они наплели на меня разные глупости мужу...
Софья (Невольницы, Островский): Сами виноваты. Прислуге надо платить. Это составляет довольно значительный расход для женщины, у которой есть что скрывать от мужа. Я плачу всем, даже кучеру, и плачу очень дорого. Хорошо, что у меня мамаша очень богатая женщина и ни в чем мне не отказывает; а то хлопот было бы довольно. Чем же у вас эта история кончилась?
Евлалия (Невольницы, Островский): Кончилась совершенно неожиданно для меня. Я разгорячилась, расстроилась... Ну, конечно, ведь это обидно... Я высказала мужу все, что у меня накипело на душе.
Софья (Невольницы, Островский): Что же он?
Евлалия (Невольницы, Островский): Он и сам растрогался... Он, должно быть, любит меня. Он сказал: "С этих пор живи на своей половине, полной хозяйкой, как тебе угодно; я в твои дела мешаться не буду".
Софья (Невольницы, Островский): Какой милый! просто прелесть!
Евлалия (Невольницы, Островский): Я теперь жду не дождусь одного человека, чтоб поделиться с ним моей радостью: мы теперь можем видеться без всякого стеснения.
Софья (Невольницы, Островский): Да зачем вам этого одного человека? У вас муж такой милый, такой благородный!
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, действительно благородный и добрый человек.
Софья (Невольницы, Островский): При таком муже, да еще "один человек" -- это излишняя роскошь. Мне простительно, мне никак нельзя мужа любить, решительно не за что, придраться не к чему, ни одной хорошей стороны не найдешь, а любить нужно, любить хочется. А вам я завидую; вам, право, очень можно мужа любить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я и не спорю: он хороший человек; но это не мой идеал. Мне с ним скучно.