xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Что мне, ваше благородие, уличать его?.. Нечего! Не очень они нас, стариков, слушают... ты его наставляешь на хорошее: "Делай-мо, паря, так и так..." – так он тебя только облает... Я сам, ваше благородие, питерец коренной: не супротив их, может, человек был; мне тоже горько переносить от них это, – помилуйте!
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Ты говорил, что жена его была в связи с барином?
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Али нету? Она сама, ваше благородие, тут сидит... Что не говоришь?.. Сказывай, чертовка!.. Нам вас тоже прикрывать не из чего!.. Немного, ваше благородие, от них вина-то видели... свое пьем, – верно так! Вон он из Питера пришел... полштофчиком поклонился, да и шабаш на том.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): О черт, кричит тут! Выведите ее.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Пойдем: экая какая ты!..
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Что ж? Возражай ему!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нечего мне, судырь, возражать, пускай болтает, что хочет; а я только то и знаю, что мой грех до меня, видно, пришел, и никто тому не причинен.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Эти слова его, господа, не угодно ли вам записать?
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Нет, не угодно; потому что я знаю других сообщников. Вон один тут налицо. Ты у меня, рожа твоя подлая, сегодня последний день не в кандалах, и одно твое спасенье, если ты станешь говорить правду.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Мне, ваше благородие, лгать тоже тут не гляче, – дело мое стороннее!.. Как перед богом, так и перед вами доложить, что я ни про што, почесть, тут совершенно неизвестен.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): А! Ты неизвестен, неизвестен!..
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Совершенно так, ваше благородие.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Неизвестен, борода твоя скверная!!. Неизвестен, как приходил к нему с народом и уводил от него насильно жену!..
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): В том точно что, ваше благородие, виноваты, значит... Мы люди подчиненные, сами изволите знать; что прикажут нам, то мы и делаем.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Значит, ты приходил к нему?
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Помилуйте, ваше благородие, господин теперь приказывает, чтоб он бабу не забижал, а он промеж тем бьет и тиранит ее... должен же я, по своей должности проклятой бурмистерской, был остановить его.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Как же ты говоришь, что никто в твоем деле не причинен?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Коли говорит на себя, пускай по его будет... а я ничего того не помню и не знаю.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): О-то дурак, дурак!
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Ваше благородие, теперь бить да наказывать ни за што изволите... За неволю наболтаешь, чего никогда отродясь и не бывало...
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Опять уже не бывало – а?.. Сотского сюда, коли так... давайте мне сотских сюда... Заковать его сейчас в кандалы и в холодную избу посадить.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Нарукавников-то других, ваше благородие, нету.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Ты у меня, бестия, где хочешь возьми да закуй его.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Пойдемте-с.
Бурмистр (Горькая судьбина, Писемский): Хоша на огне, ваше благородие, палить прикажите, – я ни в чем тут не виноват.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Иди, говорят тебе, покуда я не убил тебя на месте.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): А ты – дурак, совершенный дурак! Пойми ты, рожа твоя глупая, что когда ты докажешь, что у жены твоей был незаконный ребенок, ты наказанье себе облегчишь: вместо того, чтоб тебя, каналью, отдать под кнут, сошлют, может быть, только на покаяние.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Все это, судырь, я сам оченно знаю, но и себя тоже чувствуешь: ежели паче чаяния, что и сделали они супротив меня, не мне их судьей и докащиком быть: мой грех больше всех ихних, и наказанье себе облегчить нисколько того не желаю; помоги только бог с терпеньем перенесть, а что хоша бы муки смертные принять готов, авось хоша за то мало-мальски будет прощенье моему великому прегрешенью.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Нет, ты не богу, а тому же дьяволу хочешь служить, потому что подкуплен.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Не для чего мне, судырь, теперь ни на какой подкуп идти: я вот свои, кровным трудом нажитые, 500 целковых имею и те представляю... Так как теперь тоже, может, доступу ко мне не будет, так я желаю, чтобы священник наш их принял. Дело мое они знают и как им угодно: младенца ли на них поминать, в церковь ли примут, али сродственникам – семейству моему – раздадут, – ихняя воля; а мне они не для чего.
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Какой благочестивый! Ах, вы окаянный народец! Человека убил да свечку потолще поставил и думает, что бог простит ему. Нет, он лучше бы помиловал тебя, как бы ты говорил правду.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Какую еще правду ему говорить? Вы бьете и сажаете в кандалы людей, заставляя их пристрастные показанья делать, обещаете преступнику облегчить наказанье с тем только, чтоб он оговаривал... Не угодно ли, господа, обо всем этом составить особое постановление?
Чиновник (Горькая судьбина, Писемский): Сколько вам угодно, я ничего не боюсь и сейчас еду к губернатору, потому что тут все в стачке: и мужики и чиновники. Пускай пришлют, кого хотят...
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Вот дурак-то! Наболтает он тут: пропадешь ни за грош.
Золотилов (Горькая судьбина, Писемский): Никогда этого быть не может. Я сам поеду к губернатору и объяснюсь... Нельзя же какому-нибудь мальчишке-молокососу выдавать дворянина с руками и ногами.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Известно что-с.
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Господин чиновник, ваше благородие, Ананья приказал беспременно, чтоб сейчас в острог под караулом справить.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): А бурмистра что же? Тоже?
Сотский (Горькая судьбина, Писемский): Бурмистра, ваше благородие, они простили-с... Раз пятнадцать, пожалуй, им в ноги поклонился: "Коли, говорит, начальство теперь станет меня спрашивать, я все доложу".
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Гм?.. Собирайте, значит, подводу. Отправляйся, братец, делать нечего.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Позвольте, ваше благородие, поклониться народу.
Исправник (Горькая судьбина, Писемский): Сделай милость.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Простите меня, христиане православные!..
Давыд Иванов (Горькая судьбина, Писемский): Прощай, Ананий Яковлич... виноват, брат, что привел тя... сам просился.
Никон (Горькая судьбина, Писемский): Все там, Анаша, будем, все – до единова.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Отнимите ее маненько... Прощайте-с... благословите, коли не очень гневаетесь. Еще раз земно кланяюсь: не помяните меня окаянного лихом и помолитесь о моей душе грешной!
Старейший вождь (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Уж мрачные везде простерла ночь покровы, Сверкают молнии, из грозных туч, багровы: К отмщению настал давно желанный час, Почто ж Вельзена нет еще досель меж нас?.. Он дал обет прийти в час ночи к нам с Инсларом, Воспламенив нас всех любви к отчизне жаром. Так!.. Вельзен, голос твой есть наших глас сердец... Ты рек: "Поборник нам вселенныя творец!"
Второй воин (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Он рек, что час приспел, чтоб нам себя прославить, От рабства лютого отечество избавить; Что тени предков, днесь почивших во гробах, Восстанут, чтоб скрепить дух мужества в полках! И что железный трон, весь кровью обагренный, Отеческой страны на персях утвержденный, Низвергнем! — вознесем наш край, упавший в прах: Да расцветет он вновь в блистающих лучах...
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Друзья! Скажите мне, вы те ль еще герои, Которых за собой на неисчетны бои Дерзавших с мужеством мне сладко было зреть; Которы, как на пир, текли на брань и смерть?.. Вы те ль, которые неволю проклинали И цепи разорвать позорные алкали?.. Вы те ль, которых стон разил мой слух всегда С тех пор, как лютая постигла нас беда? Вы те ль, чии сердца столь горько сокрушались, Как стоны гибнущих собратий к ним касались?.. Или, под бременем неволи и оков, Прияли на себя вы подлых вид рабов? Или злосчастье в вас все чувства притупило И прежний жар святой из сердца истребило; Иль сладко под ярем вам выи уклонять?..
Старейший вождь (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Постой, Вельзен! постой! престань нас укорять! За что друзей своих напрасно порицаешь? Ты с лютой речью сей нам в сердце нож вонзаешь... Иль можешь в подлости винить кого из нас?..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Нет, нет, друзья! всегда героев вижу в вас! Отчаяньем во мне все чувства возмущенны! Везде предательство! везде я зрю измены!.. Злосчастие во мне смущает ум и дух... Все бедства надо мной в сей час свершились вдруг: Уже я вам открыл мой жребий лютый, слезный; А днесь, к свершенью мук, Инслар, вам всем любезный, Исчез!.. Быть может, он врагам достался в плен... О, если б знали вы, сколь люто я сражен!..
Эрик (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Поверь, что чувствуем мы все твои напасти!..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Но вы не зрите ли и той плачевной части, В котору ввержены все жители сих стран? Не ощущаете ль им нанесенных ран?.. Повсюду злость врага! — там голодом томимых И свирепейшими болезньми одержимых Отечество, в слезах, зрит гибнущих сынов. Там с дикими зверьми в лесах они таятся Или окованы среди темниц томятся, Имея Тартара теней бледнейших вид! Кого их горький стон и вопль не поразит?..
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Страдальцев вздохи, стон мы в сердце исчисляем!
Старейший вождь (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Веди нас! Мы сей час врага разить желаем.
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Клянитесь небу в том!..
Старейший вождь и прочие (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Клянемся небесам! Превыше грозных бурь сам бог да внемлет нам!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Вселенныя творец! невинных покровитель, Ты, молний и громов разящих повелитель! Превыше светлых звезд, где, с истиной святой Сидя, ты суд творишь для смертных правотой... Вняв пламенной мольбе, отец и бог вселенной! Соделай, чтобы рог тиранства вознесенной, Чрез помощь мы твою, могли в сей час сотерть! Пошли свободу нам, творец! иль славну смерть! Вы содрогаетесь, зря всюду молньи яры, Страшат вас горние гремящие удары! Друзья! в смятении ужасном естества Внемлите голос вы всемощна божества!.. Гремящею грозой в сей час не возмущайтесь; Надеждой, верою и мужеством скрепляйтесь! Клянитесь жизнь свою для отчества презреть.
Все (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Клянемся за него с восторгом умереть!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): О боже ужасов! о боже всемогущий! Внемли ты клятве сей, творец повсюду сущий!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Друзья! Творец в сей час мольбы и клятвы внял. Падет тиран, как царь лесов, сраженный, пал!.. Клянитесь вы еще освободить супругу, Мою несчастную и горестну подругу.
Все (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Клянемся за ее обиду отомстить И тысячью смертей тирана поразить!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Довольно; лишь скорей ко воинам спешите И к достохвальному их подвигу ведите!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Во гласе шумных бурь гремяще божество Тирану или мне готовит торжество?.. Быть может, вскоре я злодеем низложуся... Творец небес! Ты зришь, я смерти не страшуся; Но смерть моя беды сих стран усугубит, И за супругу кто несчастную отмстит?.. Из глубины души, творец, услышь моленья И помощь ниспошли для правого отмщенья! О ты, чья мещет длань перуны грозны в мир, Во гневе сокруши злодействия кумир!..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Что зрю? О друг души, бесценная супруга! Ты ль это? ах! спеши, пади в объятья друга!..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Беги!.. страшись ко мне приблизиться, Вельзен! Весь воздух вкруг меня злосчастьем заражен. От гнева рока вслед перуны мне летают И дерзких, кто ко мне приблизится, — сражают! Сопровождаюсь я повсюду тьмою бед...
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ах, для любви моей ни в чем препоны нет! Со всеми бедствами Вельзен готов сразиться, Чтобы с возлюбленной супругой съединиться, Пусть все напасти вдруг стекутся надо мной: Готов страдать, умреть, но быть хоть миг с тобой. Ты жизнь души моей! лети на грудь супруга! Приди! Забудем всё, увидев вновь друг друга... О боже благости! в сей миг, счастливый миг, Земного счастия вершины я достиг; Но кем блаженны мы, бесценная Годмила? От бед тебя спасла какая мощна сила? Я зрю, хранил тебя податель всех отрад: Он утешается земных блаженством чад!.. Ужель престала гнать нас лютая судьбина? Но для чего в сей час с тобой не вижу сына?..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Еще не онемел разящий гнев судьбин! Увы! в тирановых руках наш страждет сын!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Какая весть! о рок! наш сын в сей лютой доле! Свободна ты одна?..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ах, нет, и я в неволе!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): В неволе ты в тот час, когда супруг с тобой, Когда стрежет тебя героев грозный строй, Которы все на смерть в сей миг лететь готовы?..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Никто не сокрушит злосчастия оковы: Невидимая цепь связует днесь меня...
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Всех наших бед еще не постигаю я. Супруга! объясни нам страшно приключенье! Какое над тобой свершил тиран мученье С тех пор, как завладел тобой и сыном он? Ужели не смягчил его твой плач и стон?
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Злодеи люты мать от сына отлучили И все мучения над нами истощили... Чудовище в венце, неистовый Флоран, Сей счастливый злодей, губитель наших стран, Давно питал ко мне огнь пагубныя страсти, И на главу мою навлек он все напасти!.. Сначала лестию хотел меня пленить И в сладостных речах мне в сердце яд пролить; Не вняв моим слезам, молению и стону, Он в дар мне предлагал и скипетр я корону; Но зря, что я кляну его и сан цариц, Вмиг гневом воскипел и в глубину темниц Мать, сына заключил, — в подземной страшной ночи, Дневного света где не зрят страдальцев очи, Там осудил он нас от гладу умереть. Уж я в отчаяньи ждала, как друга, смерть... Но вдруг печальный свет средь страшной тьмы разлился, Флоран с сверкающим кинжалом появился; На сыне нашем он грозил излить всю месть, Коль клятву пагубну умедлю произнесть. Уж он невинного, как змий шипящий жалом, Схвативши за власы, хотел пронзить кинжалом... Тут сердце матери забыло честь и долг И клятву от меня — увы!.. — злодей исторг...
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Безжалостный злодей! он все свершил мученья, Всю лютость истощил неумолима мщенья! Годмила! о мой друг, ты будешь отмщена!
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Я небом и судьбой на смерть осуждена, В злосчастной участи невинный сын страдает, И клятва страшная мой дух обременяет...
Посол от Флорана (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Твой царь меня прислал, смирится ли Вельзен? Страшись! уж войсками отвсюду ты стеснен. Гремит со всех сторон саксонов грозна сила. Смирись!.. или пускай свершит свой долг Годмила!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Годмила!..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): О супруг! познай ужасный долг, За нарушение которого сам бог Грозит послать на нас строжайше наказанье. Я клятвенно дала тирану обещанье: Супруг! ты должен вмиг оружье положить, Иль клятвы долг велит мне в плен к нему спешить; Но ты мне не внимай: отечества спасенье Гласит, чтоб ты терпел с супругой разлученье...
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Нет, я не разлучусь...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Но клятвы страшный долг!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ты клятву изрекла...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Тиран ее исторг!
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Что значит твой обет, коль клятва принужденна!..
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): А сын в залоге наш; ах! с ним я разлученна!..
Посол (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Твой сын и твой отец, — в плену уже Инслар! О Вельзен! усмири в груди мятежный жар, Иль всех, кто мил тебе, ты навсегда лишишься!
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Супруг! ужель со мной расстаться не решишься? Тебе ль устав судьбы и рока пременять?.. Позволь идти отца и сына мне спасать!..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Нет, нет, ты не пойдешь.
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Или не мать Годмила?
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Но ты супруга мне, и всей вселенной сила Нас ввек не разлучит! У хищника венца, Друзья, исторгнем мы и сына и отца! Идем! чего мы здесь напрасно ожидаем?
Вожди (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Герой, вослед тебе мы все лететь желаем.
2-й посол от Флорана (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Вельзен! через меня внемли монарха глас! Коль не придешь к нему с покорностью в сей час Или не возвратишь в сей самый миг Годмилы, То двигнутся на брань его все ратны силы... А сын твой и Инслар, на самых сих горах, Среди лютейших мук умрут в твоих очах...
Годмила (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Мой сын! отец! страшусь угроз событья страшных! Супруг! я полечу к спасению несчастных! Надежда мне и щит есть в небе мститель бог!.. Не медли, поспешай, супруг! свершить свой долг! Я чувствую, что враг падет в сей час сраженный; Мы свидимся с тобой... Прости, супруг бесценный!.. Ты для отечества Годмилу не щади... Быть дщерью, матерью позволь! о, позволь идти!..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Иди!..
Вельзен (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): А мы, о воины! вмиг вихрями помчимся И на злодейский стан внезапно устремимся!.. О боже праведный! всё счастие губя, Еще надежду я излагаю на тебя!..
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ой, нельзя идти мне Гришенька: от истомы мне неможется, резвы ноги подкосилися.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Недосуг бы, мухоморы ждут... Да уж сядем здесь, княгинюшка. Ты на пень, а я на муравейник. Экий бес-то у меня затейник! Возгордилась ты, княгинюшка, за столом за княжьим сидючи, не узнала друга прежнего. Вместе ведь ходили по миру. Дай мне бедному, безродному, дай озубочек голодному, дай мне щец хлебнуть хоть ложечку, дай просвирочки немножечко.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Были ягодки, да ты ж их съел.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Бес их съел... моей душой заел. То-то нам удача выпала! Шутка ль из болота ржавого угодити в ложню княжую? Вот уж прямь княгиня знатная; жаль что лапы-то лягушечьи. Ха, ха, ха, ха, ха, ха, ха!
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Не глумися, а одумайся; помни, что за грех свершил еси.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Старая погудка, старый лад! Я не грешник, Господу приспешник, рая светлого привратничек. Не губил я душ невинныих, причислял их к лику мученик, умножал Христово воинство.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Гриша, Гриша, замолчи и плачь! Плачь, коль слезы есть. Слезою выйдет.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Право жаль мне Гришу старого. Хорошо тому душа спасать, кто живет умом да хитростью. Скажет сердцу он послушному: "Коли глухо ты к чужой беде, мысли-помыслы поглубже спрячь! Будем делать повеленное, всех любить да лишь себя губить, нищих жаловать поганых псов: на том свете все окупится".
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Боже, смилуйся над Гришенькой, Ты пошли любви хоть крошечку, слезы дай ему умильныя!
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Вот как раз и осерчала! Видишь? Ну, давай молиться, если хочешь... Только не Ему; ведь на Него-то и смотреть нельзя: навек ослепнешь. Помолюсь-ко я сырой земли; научи меня земли молиться, научи-ко, научи, княгинюшка!
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Я ль не рада научить тебя? Повторяй же слово за слово. Ты земля, наша мати милосердная!
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Милосердная.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Всех поишь ты нас, кормишь злых и праведных.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Злых и праведных.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ты прости согрешенья Грише бедному!
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Грише бедному!
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): А греху нет названья, нет и имени.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): А не свесить греха-то и не вымерять.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ты земля, острупела от греха того.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Острупела, родная, вся растлилася.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ты пошли источник слез горючиих...
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Слез горючиих.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Чтобы было залить чем тебя черную...
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Тебя черную.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Чтоб омылась родная ажно добела...
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ажно добела.
ФЕВРОНИЯ (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): И на нивушке новой, белой как хартия, мы посеем с молитвой семя новое. И взойдут на той ниве цветы райские, и сама ты, родная, разукрасишься.
КУТЕРЬМА (Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии, Бельский): Ай! Кто с тобой сидит, княгинюшка? Страшен, темен и невзрачен он: смрадный дым из пасти сеется, очи словно угли пламенны, а от духу от нечистаго нам крещеным быть живым нельзя. Ой, помилуй, господине мой! Не казни холопа верного. Что прикажешь мне? Плясать, скакать? Поглумиться ль? на дуде играть? Ай люли, народился, ай люли, в нас вселился змий седьмиглавый, змий десятирожный. Ай люли, с ним жена, ай люли, рожена, зла и ненасытна, нага и бесстыдна. Ай люли, наливай чашу сладкую, ай люли, подавай мерзость адову. Страшно! Скрой меня, голубушка! Грудью, грудью защити меня! Что же мне? Душа-то девичья, что в оконнице слюда светла: неприязнь насквозь мне видима. Вот она! Глядит невзрачен бес. Из очей его поганыих спицы огненные тянутся, в сердце Гришеньке вонзаются, жгут его огнем кромешныим... Где бежать? Куда я скроюся? Га!