xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Матрена (Горячее сердце, Островский): Мне за тебя, за дрянь, да перед отцом отвечать...
Параша (Горячее сердце, Островский): Нечего тебе придумывать-то, чего быть не может. Не в чем тебе отвечать, сама ты знаешь; только ненависть тебя разжигает. Что, я мешаю тебе, что ли, что на дворе погуляю. Ведь я девушка! Только и отрады у нас, что летним делом погулять вечерком, подышать на воле. Понимаешь ли ты, на воле, на своей воле, как мне хочется.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Знаю я, зачем ты вышла-то; недаром Наркис-то говорил.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ты б стыдилась об Наркисе-то и поминать.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Так вот нет же... О! Чтоб вам пусто было! Измучили вы меня! В гроб вы меня вгоните!
Параша (Горячее сердце, Островский): За что ты надо мной тиранствуешь? У зверя лесного, и у того чувство есть. Много ль у нас воли-то в нашей жизни в девичьей! Много ли времени я сама своя-то? А то ведь я -- все чужая, все чужая. Молода -- так отцу с матерью работница, а выросла да замуж отдали, так мужнина, мужнина раба беспрекословная. Так отдам ли я тебе эту волюшку, дорогую, короткую. Все, все отнимите у меня, а воли я не отдам... На нож пойду за нее!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ах, убьет она меня! Ах, убьет!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Матрена! Что тебя не дозовешься!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Уйми дочь-то, уйми! Зарезать меня хочет.
Параша (Горячее сердце, Островский): Нечего меня унимать, я и так смирна.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Попала я в семейку, в каторжную. Лучше бы я у родителя в девичестве пребывала.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Эк, хватилась!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Там меня любили, там нежили, там и по сю пору обо мне убиваются.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты кричи шибче! И так почитай весь город у ворот, не пожар ли, мол.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А ты метлой-то ее!
Матрена (Горячее сердце, Островский): И сохрани тебя господи! Что я с тобой... Ты дочь избаловал, ты! У вас один умысел, погубить вы меня хотите. Вели дочери покориться! С места не сойду.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Прасковья, покорись!
Параша (Горячее сердце, Островский): Да в чем покориться-то? Я по двору погулять вышла, а она меня гонит. Что она обо мне думает? Зачем она меня порочит? Я честней ее! Мне это обида. Горькая обида!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Говори, лохматый шут...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Метлой-то ее!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Тебя метлой-то! Говори, заспанные твои буркалы: мое дело беречь ее?
Параша (Горячее сердце, Островский): Нечего того беречь, кто сам себя бережет! Не говори ты мне таких слов!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, что тут еще! Что за базар! Покорись, тебе говорят.
Параша (Горячее сердце, Островский): И ты говоришь: покорись? Ну, изволь... Я покорюсь. Я покорюсь, только вот я тебе при отце говорю -- это в последний раз, -- запомни ты мои слова! Вперед я, когда хочу и куда хочу, туда и пойду. А коли ты меня станешь останавливать, так докажу я вам, что значит у девки волю отнимать. Слушай ты, батюшка! Не часто мне с тобой говорить приходится, так уж скажу я тебе зараз. Вы меня, девушку, обидели. Браниться мне с тобой совесть не велит, а молчать силы нет; я после хоть год буду молчать, а тебе вот что скажу. Не отнимай ты моей воли дорогой, не марай мою честь девичью, не ставь за мной сторожей! Коли я себе добра хочу, -- я сама себя уберегу, а коли вы меня беречь станете... Не уберечь вам меня!
Силан (Горячее сердце, Островский): Посматривай!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Девушки, кто там позвонил? Вадим Григорьич, что ли?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Какой Вадим Григорьич, это я! Вадим-то Григорьич, чай, позже придет.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ах, матушка, Глафира Фирсовна! Да никакого и нет Вадима Григорьича; это я так, обмолвилась... Извините!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Сорвалось с языка, так уж нечего делать, назад не спрячешь. Эка досада, не застала я самой-то! Не близко место к вам даром-то путешествовать; а на извозчиков у меня денег еще не нажито. Да и разбойники же они! За твои же деньги тебе всю душеньку вытрясет, да еще того гляди вожжами глаза выхлестнет.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Что говорить! То ли дело свои...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что, свои? Ноги-то, что ли?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Нет, лошади-то, я говорю.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Уж чего лучше! Да только у меня свои-то еще на Хреновском заводе; все купить не сберусь: боюсь, как бы не ошибиться.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Так вы пешечком?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да, по обещанию, семь верст киселя есть. Да вот не в раз, видно, придется обратно на тех же, не кормя.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Посидите, матушка; она, надо быть, скоро воротится.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А куда ее бог понес?
Михевна (Последняя жертва, Островский): К вечеренке пошла.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): За богомолье принялась. Аль много нагрешила?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да она, матушка, всегда такая; как покойника не стало, все молится.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Знаем мы, как она молится-то.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, а знаете, так и знайте! А я знаю, что правду говорю, мне лгать не из чего. Чайку не прикажете ли? У нас это мигом.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Нет, уж я самоё подожду.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Как угодно.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, что ваш плезир-то?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Как, матушка, изволили сказать? Не дослышала я...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, как его поучтивей-то назвать? Победитель-то, друг-то милый?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Не понять мне разговору вашего, слова-то больно мудреные.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ты дуру разыгрываешь аль стыдишься меня? Так я не барышня. Поживешь с мое-то, да в бедности, так стыдочек-то всякий забудешь, ты уж в этом не сомневайся. Я про Вадима Григорьича тебя спрашиваю...
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ох, матушка, ох!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что заохала?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да стыдно очень. Да как же вы узнали? А я думала, что про это никому не известно...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Как узнала? Имя его ты сама сейчас сказала мне, Вадимом Григорьичем окликнула.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Эка я глупая.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да, кроме того, я и от людей слышала, что она в приятеля своего много денег проживает... Правда, что ли?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Верного я не знаю; а как, чай, не проживать; чего она для него пожалеет!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): То-то муж-то ее, покойник, догадлив был, чувствовало его сердце, что вдове деньги понадобятся, и оставил вам миллион.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, какой, матушка, миллион! Много меньше.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, уж это у меня счет такой, я все на миллионы считаю: у меня, что больше тысячи, то и миллион. Сколько в миллионе денег, я и сама не знаю, а говорю так, потому что это слово в моду пошло. Прежде, Михевна, богачей-то тысячниками звали, а теперь уж все сплошь миллионщики пошли. Нынче скажи-ка про хорошего купца, что он обанкрутился тысяч на пятьдесят, так он обидится, пожалуй, а говори прямо на миллион либо два, -- вот это верно будет... Прежде и пропажи-то были маленькие, а нынче вон в банке одном семи миллионов недосчитались. Конечно, у себя-то в руках и приходу и расходу больше полтины редко видишь; а уж я такую смелость на себя взяла, что чужие деньги все на миллионы считаю и так-то свободно об них разговариваю... Миллион, и шабаш! Как же она, вещами, что ль, дарит ему аль деньгами?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Про деньги не знаю, а подарки ему идут поминутно, и все дорогие. Ни в чем у него недостатка не бывает, -- и в квартире-то все наше; то она ему чернильницу новую на стол купит со всем прибором...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Чернильница-то дорогая, а писать нечего.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Какое писанье, когда ему; он и дома-то не живет... И занавески ему на окна переменит, и мебель всю заново. А уж это посуда, белье и что прочее, так он и не знает, как у него все новое является, -- ему-то все кажется, что все то же... До чего уж, до самой малости; чай с сахаром и то от нас туда идет...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Все еще это не беда, стерпеть можно. Разные бабы-то бывают: которая любовнику вещами, -- та еще, пожалуй, капитал и сбережет; а которая деньгами, ну, уж тут разоренье верное...
Михевна (Последняя жертва, Островский): Сахару больно жалко: много его у них выходит... Куда им пропасть этакая?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Как же это у вас случилось, как ее угораздило такой хомут на шею надеть?..
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да все эта дача проклятая. Как жили мы тогда, вскоре после покойника, на даче, -- жили скромно, людей обегали, редко когда и на прогулку ходили, и то куда подальше... тут его и нанесло, как на грех. Куда не выдем из дому, все встретится да встретится. Да молодой, красивый, одет как картинка; лошади, коляски какие! А сердце-то ведь не камень... Ну, и стал присватываться, она не прочь; чего еще -- жених хоть куда и богатый. Только положили так, чтоб отсрочить свадьбу до зимы: еще мужу год не вышел, еще траур носила. А он, между тем временем, каждый день ездит к нам как жених и подарки и букеты возит. И так она в него вверилась, и так расположилась, что стала совсем как за мужа считать. Да и он без церемонии стал ее добром, как своим, распоряжаться. "Что твое, что мое, говорит, это все одно". А ей это за радость: "Значит, говорит, он мой, коли так поступает; теперь у нас, говорит, за малым дело стало, только повенчаться".
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да, за малым! Ну, нет, не скажи! Что ж дальше-то?.. Траур кончился... зима пришла...
Михевна (Последняя жертва, Островский): Зима-то пришла, да и прошла, да вот и другая скоро придет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А он все еще в женихах числится?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Все еще в женихах.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Долгонько. Пора б порешить чем-нибудь, а то что людей-то срамить!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Да чем, матушка! Как мы живем? Такая-то тишина, такая-то скромность, прямо надо сказать, как есть монастырь: мужского духу и в заводе нет. Ездит один Вадим Григорьич, что греха таить, да и тот больше в сумеречках. Даже которые его приятели, и тем к нам ходу нет... Есть у него один такой, Дергачев прозывается, тот раза два было сунулся...
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Не попотчуют ли, мол, чем?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, конечно, человек бедный, живет впроголодь, -- думает и закусить и винца выпить. Я так их и понимаю. Да я, матушка, пугнула его. Нам не жаль, да бережемся; мужчины чтоб ни-ни, ни под каким видом. Вот как мы живем... И все-то она молится да постится, бог с ней.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Какая ж тому причина, с чего ей?..
Михевна (Последняя жертва, Островский): Чтоб женился. Уж это всегда так.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А я так думаю, что не даст ей бог счастья. Родню забывает... Уж коли задумала она капитал размотать, так лучше бы с родными, чем с чужими. Взяла бы хоть меня; по крайности и я бы пожила в удовольствие на старости лет...
Михевна (Последняя жертва, Островский): Это уж ее дело; а я знаю, что у ней к родным расположение есть.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Незаметно что-то. Сама прочь от родных, так и от нас ничего хорошего не жди, особенно от меня. Женщина я не злая, а ноготок есть, удружить могу. Ну, вот и спасибо, только мне и нужно, все я от тебя вызнала. Что это, Михевна, как две бабы сойдутся, так они наболтают столько, что в большую книгу не упишешь, и наговорят того, что, может быть, и не надо?
Михевна (Последняя жертва, Островский): Наша слабость такая женская. Разумеется, по надежде говоришь, что ничего из этого дурного не выдет. А кто же вас знает, в чужую душу не влезешь, может, вы с каким умыслом выспрашиваете. Да вот она и сама, а я уж по хозяйству пойду.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, тетенька, какими судьбами? Вот обрадовали!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Полно, полно, уж будто и рада?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да еще бы! конечно, рада.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Бросила родню-то, да и знать не хочешь! Ну, я не спесива, сама пришла, уж рада не рада ль, а не выгонишь, ведь тоже родная.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да что вы! Я родным всегда рада, только жизнь моя такая уединенная, никуда не выезжаю. Что делать-то, уж такая я от природы! А ко мне всегда милости просим.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что это ты, как мещанка, платком покрываешься? Точно сирота какая.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да и то сирота.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): С таким сиротством еще можно жить. Ох, сиротами-то зовут тех, кого пожалеть некому, а у богатых вдов печальники найдутся. Да я бы на твоем месте не то что в платочке, а в аршин шляпку-то соорудила, развалилась в коляске, да и покатывай! На, мол, смотри!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Не удивишь нынче никого, что ни надень. Да и мне рядиться-то не к чему и не к месту было, я к вечерне ходила.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да, уж тут попугаем-то вырядиться не для кого, особенно в будни. Да что ты долго? Вечерни-то давненько отошли.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да после вечерни-то свадьба была простенькая, так я осталась посмотреть.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Чего это ты, милая, не видала? Свадьба как свадьба. Чай, обвели да и повезли, не редкость какая.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Все-таки, тетенька, интересно на чужую радость посмотреть.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, посмотрела, позавидовала чужому счастью, и довольно! Аль ты свадьбы-то смотришь, как мы, грешные? Мы так глаза-то вытаращим, что не то что бриллианты, а все булавки-то пересчитаем. Да еще глазам-то не верим, так у всех провожатых и платья и блонды перещупаем, настоящие ли?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, тетенька, я в народе не люблю, я издали смотрела; в другом приделе стояла. И какой случай! Вижу я, входит девушка, становится поодаль, в лице ни кровинки, глаза горят, уставилась на жениха-то, вся дрожит, точно помешанная. Потом, гляжу, стала она креститься, а слезы в три ручья так и полились. Жалко мне ее стало, подошла я к ней, чтобы разговорить да увести поскорее. И сама-то плачу.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ты-то об чем, не слыхать ли?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Заговорили мы: "Пойдемте, -- говорю я, -- дорогой потолкуем! Мы тут со слезами-то не лишние ли?" -- "Вы-то, не знаю, говорит, а я лишняя". Посмотрела с минуточку на жениха, кивнула головой, прошептала "прощай", и пошли мы со слезами.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Дешевы слезы-то у вас.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Уж очень тяжело это слово-то "прощай". Вспомнила я мужа-покойника, очень я плакала, как он умер, а как пришлось сказать "прощай" в последний раз, так ведь я было сама умерла. А каково сказать "прощай навек" живому человеку, ведь это хуже, чем похоронить.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Эка у вас печаль по этим заблужденным! Да бог с ней! Всякая должна знать, что только божье крепко.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Так-то так, тетенька, да коли любишь человека, коль всю душу в него положила?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): И откуда это в вас такая горячая любовь проявляется?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Что ж делать-то? Ведь уж это кому как дано. Конечно, кто любви не знает, тем легче жить на свете.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Э, да что нам о чужих! Поговори о себе. Как твой-то сокол?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Какой мой сокол?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, как величать-то прикажешь? жених там, что ли? Вадим Григорьич.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да как же... Да откуда ж вы?..
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Откуда узнала-то? Слухом земля полнится: хоть в трубы еще не трубят, а разговор идет.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да теперь скоро, тетенька, свадьба у нас.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Полно, так ли? Ненадежен он, говорят, да и мотоват очень.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Уж каков есть, такого и люблю.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Удерживать бы немножко.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Как можно, что вы говорите! Ведь не жена еще, как я смею что-нибудь сказать? Вот бог благословит, тогда другое дело; а теперь я могу только лаской да угождением. Кажется, рада бы все отдать, только б не разлюбил.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что ты, стыдись! Молодая, красивая женщина, да на мужчину разоряться, не старуха ведь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да я и не разоряюсь и не думала разоряться, он сам богат. А все ж таки чем-нибудь привязать нужно. Живу я, тетенька, в глуши, веду жизнь скромную, следить за ним не могу; где он бывает, что делает... Иной раз дня три, четыре не едет, чего не передумаешь; рада бог знает что отдать, только бы увидать-то.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Чем привязать, не знаешь? А ворожба-то на что? Чего другого, а этого добра в Москве не занимать стать. Такие снадобья знают, испробованные! Я дамы четыре знаю, которые этим мастерством занимаются. Вон Манефа говорит: "Я своим словом на краю света, в Америке достану и там на человека тоску да сухоту нагоню. Давай двадцать пять рублей в руки, из Америки ворочу". Вот ты бы съездила.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, что вы, как это можно?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ничего. А то есть один отставной секретарь, горбатый, так он и ворожит, и на фортепьянах играет, и жестокие романсы поет -- так оно для влюбленных-то как чувствительно.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, ворожить я не стану.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А ворожить не хочешь, так вот тебе еще средство: коли чуть долго не едет к тебе, сейчас его, раба божьего, в поминанье за упокой!.. Какую тоску-то нагонишь, мигом прилетит...
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ничего этого не нужно.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Греха боишься? Оно точно что грех.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да и не хорошо.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Так вот тебе средство безгрешное: можно и за здравье, только свечку вверх ногами поставить: с другого конца зажечь. Как действует!
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нет, уж вы оставьте! Зачем же!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А лучше-то всего, вот наш тебе совет: брось-ка ты его сама, пока он тебя не бросил.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ах, как можно, что вы! всю жизнь положивши, да я жива не останусь.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Потому как нам, родственным людям, сраму от тебя переносить не хочется. Послушай-ка, что все родные и знакомые говорят.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Да что им до меня! Я никого не трогаю, я совершеннолетняя.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А то, что нигде показаться нельзя, везде спросы да насмешки: "Что ваша Юленька? Как ваша Юленька?" Вот посмотри, как Флор Федулыч расстроен через тебя.
Юлия (Последняя жертва, Островский): И Флор Федулыч?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Я его недавно видела, он сам хотел быть у тебя сегодня.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ай, стыд какой! Зачем это он? Такой почтенный старик.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Сама себя довела.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я его не приму. Как я стану с ним разговаривать? С стыда сгоришь.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да ты не очень бойся-то. Он хоть строг, а до вас, молодых баб, довольно-таки снисходителен. Человек одинокий, детей нет, денег двенадцать миллионов.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Что это, тетенька, уж больно много.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Я так, на счастье говорю, не пугайся, мои миллионы маленькие. А только много, очень много, страсть сколько деньжищев! Чужая душа -- потемки, кто знает, кому он деньги-то оставит, вот все родные-то перед ним и раболепствуют. И тебе тоже его огорчать-то бы не надо.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Какая я ему родня! Седьмая вода на киселе, да и то по муже.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Захочешь, так родней родни будешь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Я этого не понимаю, тетенька, и не желаю понимать.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Очень просто: исполняй всякое желание его, всякий каприз, так он еще при жизни тебя озолотит.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Надо знать, какие у него капризы-то! Другие капризы и за ваши двенадцать миллионов исполнять не согласишься.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Капризные старики кому милы, конечно. Да старик-то он у нас чудной, сам стар, а капризы у него молодые. А ты разве забыла, что он твоему мужу был первый друг и благодетель. Твой муж пред смертью приказывал ему, чтоб он тебя не забывал, чтоб помогал тебе и советом и делом и был тебе вместо отца.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Так не я забыла-то, а он. После смерти мужа я его только один раз и видела.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Можно ль с него требовать? Мало ль у него делов-то без тебя! У него все это время мысли были заняты другим. Сирота у него была на попечении, красавица, получше тебя гораздо; а вот теперь он отдал ее замуж, мысли-то у него и освободились, и об тебе вспомнил, и до тебя очередь дошла.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Очень я благодарна Флору Федулычу, только я никаких себе попечителей не желаю, и напрасно он себя беспокоит.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Не отталкивай родню, не отталкивай! Проживешься до нитки, куда денешься? К нам же прибежишь.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Ни к кому я не пойду, гордость моя не позволит, да мне и незачем. Что вы мне бедность пророчите? Я не маленькая: и сама собою и своими деньгами я распорядиться сумею.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А я другие разговоры слышала.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Нечего про меня слышать. Конечно, от сплетен не убережешься, про всех говорят, особенно прислуга; так хорошему человеку, солидному, стыдно таким вздором заниматься.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вот так! Сказала, как отрезала. Так и знать будем.
Михевна (Последняя жертва, Островский): Чай готов, не прикажете ли?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Нет, чай, бог с ним! Вот чудо-то со мной, вот послушай! Как вот этот час настанет, и начинает меня на съестное позывать. И с чего это сталось?
Юлия (Последняя жертва, Островский): Так можно подать.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Зачем подавать? У тебя ведь, я чай, есть такой шкапчик, где все это соблюдается -- и пропустить можно маленькую и закусить! Я не спесива: мне огурец -- так огурец, пирог -- так пирог.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Есть, тетенька, как не быть!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вот мы к нему и пристроимся. Перекушу я малым делом, да уж и пора мне. Засиделась я у тебя, а мне еще через всю Москву шествовать.
Юлия (Последняя жертва, Островский): Неужели такую даль пешком? Тетенька, если вы не обидитесь, я бы предложила вам на извозчика. А то лошадь заложить?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Не обижусь. От другого обижусь, а от тебя нет, не обижусь, от тебя возьму. Когда тут лошадь закладывать!
Михевна (Последняя жертва, Островский): Ну, уж это Вадим Григорьич, по звонку слышу. Ох, чтоб тебя!