xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Нина (Чайка, Чехов): Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам,– вы один из миллиона,– выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения... Вы счастливы...
Тригорин (Чайка, Чехов): Я? Гм... Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.
Нина (Чайка, Чехов): Ваша жизнь прекрасна!
Тригорин (Чайка, Чехов): Что же в ней особенно хорошего? Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда... Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни... Ну-с, с чего начнем? Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую... Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан – нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро – новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение,– все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!
Нина (Чайка, Чехов): Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?
Тригорин (Чайка, Чехов): Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но... едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно... А публика читает: «Да, мило, талантливо... Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо – больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».
Нина (Чайка, Чехов): Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.
Тригорин (Чайка, Чехов): Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу... Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.
Нина (Чайка, Чехов): Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.
Тригорин (Чайка, Чехов): Ну, на колеснице... Агамемнон я, что ли?
Нина (Чайка, Чехов): За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы... настоящей, шумной славы... Голова кружится... Уф!..
Голос Аркадиной (Чайка, Чехов): «Борис Алексеевич!»
Тригорин (Чайка, Чехов): Меня зовут... Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!
Нина (Чайка, Чехов): Видите на том берегу дом и сад?
Тригорин (Чайка, Чехов): Да.
Нина (Чайка, Чехов): Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.
Тригорин (Чайка, Чехов): Хорошо у вас тут! А это что?
Нина (Чайка, Чехов): Чайка. Константин Гаврилыч убил.
Тригорин (Чайка, Чехов): Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась.
Нина (Чайка, Чехов): Что это вы пишете?
Тригорин (Чайка, Чехов): Так, записываю... Сюжет мелькнул... Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.
Аркадина (Чайка, Чехов): Борис Алексеевич, где вы?
Тригорин (Чайка, Чехов): Сейчас! Что?
Аркадина (Чайка, Чехов): Мы остаемся.
Нина (Чайка, Чехов): Сон!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Мы нынче, кажется, обедали по моде. Ну, так и есть! Легко ль! Четвертый час в исходе, А Вельского всё нет как нет! Эй, быть беде! Такого удальца не сыщет он нигде, Кто б ролю выучил сурьезно, не для шутки, Не только в несколько часов, но даже в сутки. Уж я ли в старину не делал чудеса? Бывало, выучить придется в два часа Осьмушек до шести, а всё, играть как станут, Такую дичь начнешь пороть, что уши вянут. Нет! Видно по всему, театру не бывать. А право, жаль! - Старик наш будет горевать. Что, если б мне?.. А что ж? Чем хуже я другого? - Лилеев дворянин - об этом я ни слова, Зато какой актер, последней уж руки, А я, сомненья нет, сыграю мастерски, И мой талант...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да, да! Вам с Вельским должно вместе Всю сцену повторить. Ну, что? Какие вести?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Покуда никаких.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так Вельский не бывал?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): И слуху нет о нем.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Куда же он пропал? Не стыдно ли ему! Он дал честное слово Как можно поскорей привесть к нам Прямикова...
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Да вряд ли приведет.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, что ты, братец! Вздор!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Постойте! Вот и он въезжает к нам на двор.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Один?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Один, сударь.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Неужто в самом деле? Ну, что? - Ах, боже мой! Войдите хоть в шинели, Да только поскорей.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Скажите, отчего Не с вами Прямиков?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Нет в городе его.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Нет в городе!.. Так мы остались без актера?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Когда позволите, так я...
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Он очень скоро Воротится домой, наверно в пять часов.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Да в роли у него не десять только слов: Когда ж успеть ему...
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Я вам ручаюсь смело, Что он...
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Сыграет как-нибудь.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да что за дело? Лишь только бы сыграл, но точно ль будет он?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Сомненья в этом нет.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Попасть как должно в тон, Реплики выучить - всё это не безделки.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, вздор!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Ох, эти мне актеры-скороспелки! Везде от них беда.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так ровно через час Он будет здесь?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Теперь, сударыня, от вас Зависит всё.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И вы уверены, что может Он к вечеру поспеть?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Старанье всё приложит, Ручаюсь за него.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Позвольте вас спросить: Здесь в роли у меня должны ошибки быть, - Вот тут?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Посмотрим. Где?
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Внизу.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Мне очень нужно Сказать вам слова два.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "С ним жить я стану дружно".
Наташа (Благородный театр, Загоскин): А, дружно? Точно так.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Мне с вами говорить Теперь нельзя, но я...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): А что б нам повторить...
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Позвольте! Вот еще тут что-то непонятно.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Как этих стариков обманывать приятно! Ну им ли женщин быть умнее и хитрей". Помилуй, матушка! Что ж этого ясней? Андрей Степанович! За чем же дело стало? Пройдемте сценки две.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Не лучше ли сначала Заняться вам со мной?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): На что же нам одним? Мы сцены две иль три все вместе повторим. Не правда ли?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): От всей души.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): А вы?
Оленька (Благородный театр, Загоскин): Извольте.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): С чего бы нам начать?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Мне кажется...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Постойте! Явленье пятое... да! Точно с этих пор Мы можем повторить. А где же наш суфлер?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Я здесь, сударь.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Вот стул, прошу садиться. Возьми комедию... Да, чур, не торопиться. Вы в этом действии отменно хороши, А в вас бы я желал поболее души. Натура и душа! - без этих двух условий Искусство - ничего.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Нельзя без предисловий. Прикажете начать?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да, душенька, начни.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Явленье пятое. Сначала вы одни, Потом Эраст.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Живей как можно эту сцену!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Извольте. Вам.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Я в вас большую перемену Сегодня нахожу. Быть может, вас я этим рассержу, Но, право, мне смешно: вы плакали в постеле, Теперь вздыхаете... неужто в самом деле Боитесь вы?.."
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Всего! Ах, Машенька! Я так люблю его! И вот уж пятый день..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "К окну он не подходит. Так это-то с ума вас сводит? Да он уж не живет напротив нас".
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Возможно ли? Эраст..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Из нашего соседства Давно уж выехал и, верно, ищет средства Увидеть ближе вас. Ваш опекун хитер, а он еще хитрее И, может быть..."
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "А мне так кажется вернее, Что он уехал из Москвы".
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Да вот он налицо".
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Возможно ль! Это вы?"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Не то, совсем не то! Простое удивленье Не значит ничего. Где ж радость, восхищенье? Нет, нет, сударыня! Вы слишком холодны... Не правда ль, что в него вы страстно влюблены?
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Конечно, так.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Что с ним и видеться хотели? Что он любовник ваш... Ну, вот и покраснели! Ох, эта скромность мне! Пора вам быть смелей.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Я то же говорю.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Скажите веселей: "Возможно ль! Это вы!" Ну, что же! Говорите!
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Возможно ль! Это вы..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Куда же вы глядите? Смотрите на него: он главный персонаж.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Да, Лиза, это я - любовник верный ваш! Я с вами, вижу вас... и всё теперь, разлуку, Печаль, тоску... всё, всё забыл!"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Целуйте руку!
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Вы здесь, Эраст! И вы пять дней могли Не видеться со мной!"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Да будьте ж с ним построже: Легко ль, пять дней! - На дело не похоже! Мы чуть было от вас в постелю не слегли, С утра до вечера всё плакали, грустили..."
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Я ездил из Москвы".
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Вы ездили? Куда?"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Но вы везде со мною вместе были! Вы здесь и навсегда!"
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Ах, как он мил!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Я с вами расставался Затем, чтоб вечно вашим быть: Я ездил к дядюшке, во всем ему признался, Клялся ему вас век любить. Кто чувствует, как я, тому красноречивым Нетрудно быть: я все сомненья превозмог, Он мне позволил быть счастливым. Теперь я здесь, у ваших ног! От вашего зависит приговора Всё счастье, жизнь моя..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Ах, если бы актера Еще такого нам!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Скажите только: да! И я навеки, навсегда Любовник ваш, супруг..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Прекрасно, превосходно! Вот истинный талант!
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Притворство мне не сродно... Я вас люблю..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Нежней, сударыня, нежней!
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Я вас люблю, Эраст!.."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Подвиньтесь ближе к ней.
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Но я, к несчастию, свободы не имею Располагать собой".
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Я вас не разумею".
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Мой опекун..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Да что он за указ? И есть ли что-нибудь с ним общего у вас? Он стар - вы молоды; он дурен - вы прекрасны".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Что значит власть опекуна, Когда вы будете согласны Супругой быть моей?"
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Так я должна..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Должны, как следует, сначала колебаться, Твердить о том о сем, Поплакать, и потом - Сегодня убежать, а завтра обвенчаться".
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Что ждет меня? Насмешки, клеветы... Ах! Участь сироты Достойна сожаленья!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Решитесь быть моей, и мы сегодня в ночь Уедем к дядюшке, он примет вас, как дочь..."
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Но как решиться мне? Какое положенье! Предметом сделаться злословья, клеветы... Нет, нет, Эраст!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "О, если всё напрасно, И просьбы, и любовь..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Чего ж хотите вы? Не вдруг же ей сказать: - Извольте! Я согласна!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Как долго я обманывал себя! Вас пламенно любя, Я смел мечтать, что те же чувства Понятны и для вас, Что с сердцем искренним, без всякого искусства, Сказав: люблю! мне в первый раз, Навек вы сделались моею..."
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Вы сердитесь?.."
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "О нет! Я холоден как лед, Упреки делать вам я права не имею, - Его любовь дает. А вы..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Помилуйте! Ну то ли Вам должно говорить?"
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Но я не век остануся в неволе: Быть может, через год..."
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Без вас год целый жить! Без вас! - Ах, боже мой! Кто может быть порукой, Что я, измученный тоской и скукой, Еще год целый проживу?"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "И больше проживете".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Нет! Лучше навсегда оставлю я Москву, Тогда вы, верно, предпочтете Моей любви ваш собственный покой. Тогда соперник мой..."
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Соперник ваш?.. Какой?"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Ваш милый опекун..."
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Ну, есть кого бояться!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Быть может, наконец ему повиноваться Решитесь вы, и целый свет Вас будет прославлять. Он сам... Нет, Лиза, нет! Ему ль понять блаженство Супругом вашим быть!.."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Какое совершенство! Ну, Вельский, признаюсь, от вас я без ума!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Недурно я сыграл?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Как Гаррик, как Тальма, Почти как я!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): О нет! Уж это слишком много.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Поверьте мне, я вас сужу отменно строго, Да иначе судить вас было бы грешно: Ведь вы талант! Вам всё натурою дано: Наружность славная, орган отлично гибок, Конечно, есть кой-что - нельзя же без ошибок, Подчас играете вы слишком горячо, Руками машете, да левое плечо Немножечко шалит.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Нет, это уж нападки: Позвольте вам сказать, все эти недостатки Так мелочны, что их смешно и замечать.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да Вельскому нельзя и мелочи прощать - Он истинный артист.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Всё так, но рассудите...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Нам спорить некогда. Извольте! Повторите Последние слова.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Последние?.. Да, да! "Супругом вашим быть".
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Ну, барышня, беда! Нам нет спасенья никакого".
Изведов (Благородный театр, Загоскин): "За сценой голос Сундукова".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Эй, люди! Дурачье! Да слышите ль? Кто там?"
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Ах, боже мой! Куда деваться нам?"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Я вас, разбойники!"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Пропали мы!"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Пустое! Не бойтесь ничего!"
Изведов (Благородный театр, Загоскин): "Явление шестое. Лишь только я с двора..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Эх, братец! Не спеши! "Лишь только я с двора, так в доме ни души... Кой черт! Да здесь проезжая дорога".
Оленька (Благородный театр, Загоскин): "Ах! ради бога, Уйдите поскорей!"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Ворота на запор! Ключи от всех дверей Принесть ко мне. Уж я тебя, скотина! Шататься всё, а нет, чтоб двор подместь... Пошел, болван!.. Эге! Да здесь и гости есть! Возможно ли - мужчина! Вы кто, сударь? Зачем и почему? Кого вам надобно?"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Извините! Я только что взошел".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Взошли... К кому?.. Что вижу, к вам?.. Вот я вас! Погодите! Взошли!.. Зачем, сударь? Да разве здесь корчма? Взошли, когда хозяина нет дома..."
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Вы всё узнаете из этого письма".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Рука, мне кажется, знакома".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "От дяди моего".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Да это всё равно. Письмо - письмом, а вам бы не мешало Без спроса не входить".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Вы дружны с ним давно. Степан Кондратьевич Окнов".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Окнов? Так стало, Он жив еще? Вы Сурский? Очень рад! Покойный ваш отец со мной знаком был лично, - А всё скажу, что вовсе неприлично Вломиться силой в дом".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Что ж делать - виноват!"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Так вы намерены жениться? Вот это хорошо! Я с вами подружиться Душою рад... Да только вот беда! Вы ездить будете напрасно - Меня нет дома никогда. Итак, вы любите? И очень страстно?.."
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "И сердце и душа - Всё ей принадлежит".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Уж, верно, хороша? И спрашивать не надо".
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Все в мире женщины ее не стоят взгляда".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Похвально! Хорошо! Прошу ко мне вперед! А что, соперник ваш и молод и прекрасен?"
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "О нет! Он вовсе не опасен: Седой старик, скупец, животное, урод..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Эх, батюшка, не то! Вам должно обозначить Насмешку тут: ведь вы должны меня дурачить.
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Да он, мне кажется, и так дурачит вас.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Побольше тонкостей! Играя в первый раз, Их все нельзя схватить, а вы, сударь, не внове: Вам стыдно их не знать. - "Урод!" - При этом слове Взгляните на меня.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Седой старик! скупец!.."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Вот, так!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Урод!"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Брависсимо!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "Глупец!"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Отлично! Хорошо!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): "А сверх того..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Увольте!.. Я брани не люблю. Ступайте вон!"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Позвольте Сказать вам слова два".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Ну, что же, говори!"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Хотите ли держать пари, Что этот господин приехал к вам недаром?"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Неужели?"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Тут что-нибудь да есть. Заметили ль, с каким он жаром Описывал любовь свою, а между тем Смотрел на барышню?"
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Смотрел? Зачем?"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Я этих сорванцов ужасно ненавижу. От них того и жди..."
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да, стань сюда! Я вижу. Закрой побольше их! Ах, нет! Еще вперед! Всё вижу, матушка: записку отдает, Вот шепчет на ухо!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Прочтите поскорее!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Не так! Позвольте мне! Проворней и хитрее; Смотрите на меня! Совсем не тот прием. Мы вот как, батюшка, записки отдаем. "Итак, мне должно опасаться?"
Наташа (Благородный театр, Загоскин): "Большой опасности тут нет".
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Всё может статься. Эх, Машенька, недолго до греха..."
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Позвольте! У меня последнего стиха В пиесе нет.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Ну, так! Вперед я сам засяду И буду списывать. Тут две ошибки сряду. Кто списывал ее?
Наташа (Благородный театр, Загоскин): Фома, буфетчик наш.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Ох, эти мне писцы! - Подай мне карандаш!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Угодно мой?