xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Будет вам! Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная... Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» – Да, говорит, именно consecutivum... а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом...
Ирина (Три сестры, Чехов): А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым... А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Начальница еще не приехала?
Ирина (Три сестры, Чехов): Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли... Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу... Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь... Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение... Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший... И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать... Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Реникса. Чепуха.
Наташа (Три сестры, Чехов): Начальница!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Приехала начальница. Пойдем.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Тара-ра... бумбия... сижу на тумбе я...
Маша (Три сестры, Чехов): Сидит себе здесь, посиживает...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): А что?
Маша (Три сестры, Чехов): Ничего... Вы любили мою мать?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Очень.
Маша (Три сестры, Чехов): А она вас?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Этого я уже не помню.
Маша (Три сестры, Чехов): Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Нет еще.
Маша (Три сестры, Чехов): Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. Вот тут у меня кипит... Вот Андрей наш, братец... Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей...
Андрей (Три сестры, Чехов): И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Скоро. У меня часы старинные, с боем... Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час. А я завтра.
Андрей (Три сестры, Чехов): Навсегда?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает... все равно...
Андрей (Три сестры, Чехов): Опустеет город. Точно его колпаком накроют. Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. Пора бы, кажется, уж... В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой... Пиф-наф. Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.
Маша (Три сестры, Чехов): У кого?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): У Соленого.
Маша (Три сестры, Чехов): А у барона?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Что у барона?
Маша (Три сестры, Чехов): В голове у меня перепуталось... Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше – не все ли равно? Пускай! Все равно! Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.
Андрей (Три сестры, Чехов): По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Это только кажется... Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем... И не все ли равно!
Маша (Три сестры, Чехов): Так вот целый день говорят, говорят... Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры... Я не пойду в дом, я не могу туда ходить... Когда придет Вершинин, скажете мне... А уже летят перелетные птицы... Лебеди, или гуси... Милые мои, счастливые мои...
Андрей (Три сестры, Чехов): Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): А жена?
Андрей (Три сестры, Чехов): Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи... уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.
Соленый (Три сестры, Чехов): Доктор, пора! Уже половина первого.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Сейчас. Надоели вы мне все. Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас... Охо-хо-хо!
Соленый (Три сестры, Чехов): Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. Что вы кряхтите, старик?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ну!
Соленый (Три сестры, Чехов): Как здоровье?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Как масло коровье.
Соленый (Три сестры, Чехов): Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом. Так-с... Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Бумаги подписать...
Андрей (Три сестры, Чехов): Отстань от меня! Отстань! Умоляю!
Ферапонт (Три сестры, Чехов): На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.
Ирина (Три сестры, Чехов): Это понятно. Наш город опустеет теперь.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Милая, я сейчас приду.
Ирина (Три сестры, Чехов): Куда ты?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Мне нужно в город, затем... проводить товарищей.
Ирина (Три сестры, Чехов): Неправда... Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня? Что вчера произошло около театра?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Через час я вернусь и опять буду с тобой. Ненаглядная моя... Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!
Ирина (Три сестры, Чехов): Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян. У тебя беспокойный взгляд.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь. Скажи мне что-нибудь...
Ирина (Три сестры, Чехов): Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Скажи мне что-нибудь.
Ирина (Три сестры, Чехов): Что? Что сказать? Что?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Что-нибудь.
Ирина (Три сестры, Чехов): Полно! Полно!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь! Надо идти, уже пора... Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая... Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.
Ирина (Три сестры, Чехов): И я с тобой пойду.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Нет, нет! Ирина!
Ирина (Три сестры, Чехов): Что?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили...
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.
Андрей (Три сестры, Чехов): О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны... Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают... родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери... Что тебе?
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Чего? Бумаги подписать.
Андрей (Три сестры, Чехов): Надоел ты мне.
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал... Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.
Андрей (Три сестры, Чехов): Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства...
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве – не упомню.
Андрей (Три сестры, Чехов): Милые мои сестры, чудные мои сестры! Маша, сестра моя...
Наташа (Три сестры, Чехов): Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours. Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Слушаю
Андрей (Три сестры, Чехов): Я говорю тихо.
Наташа (Три сестры, Чехов): Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!
Андрей (Три сестры, Чехов): Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу...
Наташа (Три сестры, Чехов): Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!
Ольга (Три сестры, Чехов): Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дал этим музыкантам что-нибудь!..
Анфиса (Три сестры, Чехов): Уходите с богом, сердечные. Горький народ. От сытости не заиграешь. Здравствуй, Ариша! И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой – определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила... Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и – о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора. Я желаю вам всего, всего... Где Мария Сергеевна?
Ирина (Три сестры, Чехов): Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Будьте добры. Я тороплюсь.
Анфиса (Три сестры, Чехов): Пойду и я поищу. Машенька, ау! А-у, а-у!
Вершинин (Три сестры, Чехов): Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. Город давал нам что-то вроде завтрака; пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас... Привык я к вам.
Ольга (Три сестры, Чехов): Увидимся ли мы еще когда-нибудь?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Должно быть, нет. Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится...
Ольга (Три сестры, Чехов): Да, да, конечно. Будьте покойны. В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь... Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Ну... Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так... Много, очень уж много я говорил – и за это простите, не поминайте лихом.
Ольга (Три сестры, Чехов): Что ж это Маша не идет...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее! Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. Мне, однако, пора...
Ольга (Три сестры, Чехов): Вот она идет.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Я пришел проститься...
Маша (Три сестры, Чехов): Прощай...
Ольга (Три сестры, Чехов): Будет, будет...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Пиши мне... Не забывай! Пусти меня... пора... Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже... пора... опоздал...
Ольга (Три сестры, Чехов): Будет, Маша! Перестань, милая...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ничего, пусть поплачет, пусть... Хорошая моя Маша, добрая моя Маша... Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было... Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека... вот и Оля свидетельница... Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека...
Маша (Три сестры, Чехов): У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... златая цепь на дубе том... Я с ума схожу... У лукоморья... дуб зеленый...
Ольга (Три сестры, Чехов): Успокойся, Маша... Успокойся... Дай ей воды.
Маша (Три сестры, Чехов): Я больше не плачу...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Она уже не плачет... она добрая...
Маша (Три сестры, Чехов): У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Кот зеленый... дуб зеленый... Я путаю... Неудачная жизнь... Ничего мне теперь не нужно... Я сейчас успокоюсь... Все равно... Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.
Ольга (Три сестры, Чехов): Успокойся, Маша. Ну, вот умница... Пойдем в комнату.
Маша (Три сестры, Чехов): Не пойду я туда. Я в дом уже не хожу, и не пойду...
Ирина (Три сестры, Чехов): Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду... Похож на учителя немецкого языка... Не правда ли? Сметные эти мальчишки.
Маша (Три сестры, Чехов): В самом деле похож на вашего немца.
Ольга (Три сестры, Чехов): Да.
Ирина (Три сестры, Чехов): Будет, Маша!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Очень похож...
Наташа (Три сестры, Чехов): Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми... Ты завтра уезжаешь, Ирина,– такая жалость. Останься еще хоть недельку. Ну вас совсем, испугали! Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой – пусть там пилит! – а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и – «мама»!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Прекрасный ребенок, это верно.
Наташа (Три сестры, Чехов): Значит, завтра я уже одна тут. Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый... Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс... Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах... Зачем здесь на скамье валяется вилка? Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? Молчать!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Разошлась!
Ольга (Три сестры, Чехов): Уходят.
Маша (Три сестры, Чехов): Уходят наши. Ну, что ж... Счастливый им путь! Надо домой... Где моя шляпа и тальма...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Я в дом отнес... Принесу сейчас.
Ольга (Три сестры, Чехов): Да, теперь можно по домам. Пора.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ольга Сергеевна!
Ольга (Три сестры, Чехов): Что? Что?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ничего... Не знаю, как сказать вам...
Ольга (Три сестры, Чехов): Не может быть!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Да... такая история... Утомился я, замучился, больше не хочу говорить... Впрочем, все равно!
Маша (Три сестры, Чехов): Что случилось?
Ольга (Три сестры, Чехов): Ужасный сегодня день... Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая...
Ирина (Три сестры, Чехов): Что? Говорите скорей: что? Бога ради!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Сейчас на дуэли убит барон.
Ирина (Три сестры, Чехов): Я знала, я знала...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Утомился... Пусть поплачут... Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я... Не все ли равно!
Маша (Три сестры, Чехов): О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить... Надо жить...
Ирина (Три сестры, Чехов): Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить... надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать...
Ольга (Три сестры, Чехов): Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Тара... ра... бумбия... сижу на тумбе я... Все равно! Все равно!
Ольга (Три сестры, Чехов): Если бы знать, если бы знать!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Опасность лютых бед и страх мой истребя, Благодарю теперь, о друг мой, я тебя! Еще меня в моей ты скорби не оставил, Я помощью твоей княжну мою избавил. О ужас, коим я смущаюсь и теперь! Уже к погибели была отверста дверь, Уже прекрасная между убийц стояла И только своея кончины ожидала... Ах! если б я еще хоть миг не поспешил, Уж рок бы всё свое свирепство совершил. Теперь она жива, и помощью твоею В чертогах кроется, неведомых злодею; Когда чертогов сих не знает Магомет, Так больше от него опасности нам нет. Но для чего меня еще он призывает? Неу́жель сей тиран меня подозревает? Мне сказано, чтоб я удар свой удержал И осужденныя на смерть не поражал, — Во ужас приведен я вестию такою, Не мнит ли он ее сразить своей рукою? Или́ сей лютый тигр, неукротимый зверь, Ко милосердию склонился и теперь Не хочет умертвить невинныя напрасно? И милосердие сие мне преужасно!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Почто оставила убежище свое?
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Внемли, любезный князь, отчаянье мое; Весь ум мой возмущен и сердце возмущенно; Погибли мы с тобой, о князь мой! непременно. Близ комнат сих, где Клит теперь меня сокрыл, Султан со стражею своею проходил; Изменником тебя сей варвар называет И воинам своим искать повелевает; Он хочет погрузить кинжал в твоей крови. Останови свой рок и месть останови, Оставь со мной сию кровавую державу.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Чтоб купно с ней мою оставил я и славу, Чтоб малодушие я свету показал, Чтоб свет, поступок мой узря, сие сказал: Когда Фемист возмог лишить тирана власти, Оставил жить его, страшась своей напасти, Под игом варвара оставил сограждан. На то ль, любезная, нам дух геройский дан, Чтоб мы от малых нам напастей унывали И в предприятии своем ослабевали? Я жертвы таковой любви не принесу, Доколь отечество от ига не спасу.
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Ты храбростию сей мой страх усугубляешь. Спасаючи его, себя ты погубляешь.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Я жизни потерять нимало не страшусь; Страшусь, когда тебя, прекрасная, лишусь. Познай, какие днесь я средства предприемлю, Которыми хочу тебя, народ и землю От ига лютого злодея свободить,— И словом, я хочу умреть иль победить! Ты плачешь?
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Ах, мой князь! всю страх меня объемлет, И сердце томное надежде сей не внемлет, Одно отчаянье стесненный дух мятет.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Ты плачешь, а еще опасности нам нет; Тиран не ведает, что мною ты спасенна, А войско мнит, что жизнь твоя уж пресеченна, И если на твою он так же дышит смерть, Захочет сам тебя сраженну мною зреть, Скажу, что мной твоя окончилась судьбина И что скончалась ты на гробе Константина, При смерти испрося един себе сей дар, Чтоб тамо произвел последний я удар; Сие то место есть, где с Клитом храбры греки Ударят и прольют кровей неверных реки; Прельщенного его туда я провожу И тамо лютого убийцу накажу, Наполненный народ к сему тирану злобы Омоет кровию родительские гробы, Благополучного я жду сему конца: Сражаться будет всяк за брата, за отца, За матерь, за жену, за чад, там побиенных; Недолго сей тиран нас видеть будет пленных. А если он сию напасть предупредит, Тебя, любезная, от казни свободит И видети еще захочет пред собою, Так мнит, конечно, он во брак вступить с тобою, Мне будет брачный день способен для того; Я в тот искореню злодея моего, Скажу ему, что ты злой казни устрашилась И в брак вступити с ним, в том страхе, согласилась.
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): С тираном в брак вступить, с тираном соглашусь? Пускай притворство то, притворства я страшусь. Язык мой вымолвить сего не может слова, Умрем мц, князь, с тобой умрети я готова! Не принуждай меня ему сего сказать.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Чтоб нам удобнее тирана наказать, Иного средства нет...
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Ужаснейшее средство!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Сим можем мы одним прервать народно бедство. Не должно ль, чтоб тому я лестию отмщал, Кто лестию своей других владык прельщал И клятвой Греции падение составил? Чрез хитрости его нас целый свет оставил; Он пропасть нам сию лукавством ископал, Так должно, чтоб в сию он пропасть сам ниспал. Теперь все способы к отмщению имея, Восстанем и пойдем на лютого злодея! Прельстим прельстившего обманами весь свет, Пойдем и свободим народ от лютых бед. Коль будет моея свет хитрости свидетель, Он хитрость такову почтет за добродетель, Которой варвара я области лишу. Сокройся ты, а я к отмщению спешу... Сокройся!.. ах, идут! беги скорей, спасайся!
Иеронима (Фемист и Иеронима, Майков): Ах, князь мой!.. небеса!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Беги и удаляйся.
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Пускай свирепствует впоследние тиран... Идут, се вопль ко мне со всех приходит стран, Я вижу варвара, толпами окруженна.
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Злодей! она уже тобою пораженна? Тобою я к сему убийству побужден, Тобою мучиться я вечно осужден. Страшися!
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): Государь!
Магомет (Фемист и Иеронима, Майков): Ты сам, злодей, трепещешь. О небо! для чего ты стрел своих не мещешь И ими не разишь чудовища сего?
Фемист (Фемист и Иеронима, Майков): За что достоин стал я гнева твоего?