xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Вестник (Тамира и Селим, Ломоносов): Сверкнули острые и дали звук мечи; Как туча мрачная Мамай ярясь смутился, От глаз был блеск, как вал морской горит в ночи. Надежда на лице Селимовом блистала, И в мужестве была приятна красота; Везде рука его Мамая утесняла, Мамай искал себе спасенья от щита. Едва от скорых он ударов укрывался И действовать мечем не успевал своим; Уже и отступал и к бегу порывался; Но руку сильную занес в размах Селим; Ударил по щиту, звук грянул меж горами; Распался разом щит и конска голова. Мамай повержен был внезапно под ногами, И ближни потряслись падением древа. Селим тут мог попрать копытами Мамая; Однако сшед с коня, к восставшему спешил.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, дерзость!
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, беда!
Вестник (Тамира и Селим, Ломоносов): На храбрость уповая, К погибели своей великодушен был. Как чаял, что врага имел уж он во власти; Набегли невзначай Мамаевы мурзы. Он им вскричал: «Теперь спасите от напасти!» Ударились к нему...
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): О горькие часы! О щедры небеса, и мой живот скончайте!
Вестник (Тамира и Селим, Ломоносов): Мне свет из глаз отняв, погнала прочь боязнь! Я слышал только там: «Рубите и терзайте». Один из мурз вскричал: «Прими достойиу казнь».
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Любезный мой Селим, уж ты лежишь бездушен, И храбрость множеством твоя побеждена! На то ль ты столько был родителю послушен, Чтоб кости приняла твои чужа страна?
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): В отчаяньи своем уже я леденею, Терзаньем утомясь любовного огня! Отмсти ты, государь, отмсти сему злодею, За друга своего отмсти и за меня.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Пойду, не пощажу своей я хладной крови. Отмщу или умру! довольно и того, Что вашей принести сподоблюся любови На жертву живота остатки моего.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Какую может дать Надир уж мне отраду? Селима больше нет! Мамай вкруг ополчен! Иль скверного себе его ждать буду взгляду? И дам себя жива чудовищу во плен? Одно спасенье мне не ожидать спасенья. В покров природа смерть несчастливым дала. Имея вольный путь, не избегу мученья? Еще хочу я жить и не страшуся зла? Уж сердце за стеной Селимово терзают, Ах, лютой мой отец! убийцы по путям. О как и руки им твои не помогают! Поди и насладись невинной кровью сам. Насыть слезами грудь дочерними, родитель! И пагубой моей и роком веселись! Но знай, что будешь слыть на свете ты мучитель: Единым именем с Мамаем возгордись. А ты, мой брат, когда стал ныне друг Мамаю, То в жизни на тебя гнушаюсь я взглянуть; Когда ж ты от него погиб, как верно чаю, То в тот же за тобой спешить мне должно путь. Итак, несчастная Тамира, умирая, Родительских уже не будешь видеть слез. Одна сомкнешь глаза, со света убегая, Оставлена от всех, презренна от небес! И огорченный дух сойдет в места подземны, Себя от тяжких сих оковов разреша, И устремится вслед Селиму в хляби темны! Повей ко мне, повей, любезная душа: Соединись с моим последним здесь дыханьем И будь, когда нам рок жить вкупе запретил, Хотя по смерти мне соединен бежаньем Со света, что с тобой однем мне мог быть мил. Раскаешься уже, родитель мой, но поздно! Ах, поздно будешь ты над мертвою рыдать, Что принуждение твое могло мне грозно Надежду и живот во младости отнять! А ты почувствуешь, Мамай бесчеловечный, Которой отнял нынь две жизни у меня, Почувствуешь ты казнь и страхи бесконечны, Как наша пред тебя приступит тень стеня. Селимов будет дух и мой тебе мечтаться И лица бледные и кровь везде казать. Из степи будешь в степь от страху укрываться; Но места не найдешь, где б муки избежать.. Пока не видя ты своим мученьям краю, Погибнешь в горести, прокляв последний час. Сего, о небеса, тирану я желаю! И в жертву приношу последний с кровью глас! Уже мне вечность вход к блаженству отверзает, И смерть зовет меня к спокойству от трудов! Героев светлый лик Нарсима там встречает. А ты, мой дух, к нему еще ли не готов? Ты к делу славному начто ослабеваешь? Что должно потерять, то должно презирать. Зачем, рука моя, конца не ускоряешь? Мне легче смерть сама, как смерти ожидать. Я смертью лишь могла, Селим, тебя лишиться, Когда б наш век продлить изволилось судьбе. Но ныне не хочу и в смерти разлучиться: Ты умер для меня; я следую тебе.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Я жив, дражайшая, я жив и торжествую!
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Любезная сестра, твой здравствует Нарсим!
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Уже меж мертвыми я вижу тень драгую!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): В каком отчаяньи!
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): И дух Нарсимов с ним!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Тебя, дражайшая, Селим твой поздравляет, Что враг наш погублен, уж больше не страшись. Нас верность и любовь и счастье возвышает; Великой радостью ты с нами ободрись.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Возможно ль быть тому? Селим! Нарсим! я с вами! Я с вами в жизнь еще увидеться могла? Я вижу ясно, что рука твоя над нами, О боже мой, в беде и в горести была! Но мне Мамаева еще ужасна сила!
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Умывшись в варварской рука моя крови Вселенныя концы от страху свободила, Мне мщенье воздала и вашей долг любви.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Нарсим, ты здесь! тебя я вижу, сын любезный? Колику радость ты нечаянно принес! Один ты иссушишь мои потоки слезны, Что пролил мне удар разгневанных небес! Мамаю не хотя Тамира быть супругой Всего лишает нас, что нам он обещал И что ты приобрел своей к нему услугой.
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Я всю уж, государь печаль твою скончал, И, побежден, к тебе с победой возвращаюсь; Димитрий одолел; и враг наш поражен.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Внимая странну весть, в сомненьи ужасаюсь!
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Коль чудно я для вас от пагубы спасен! Спасен, сей град, тебя, Тамиру и Селима Избавить от беды, Мамая погубив. Повержен сопостат и разоритель Крыма, Что полк мой низложил; чуть я остался жив.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): О небо!
Заисан (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, удар!
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): О промысл милосердый!
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Не мне ли в честь конец имеет наша пря?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Сама судьба есть щит любови нашей твердый.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): О льстивые слова коварного царя! Скажи, любезный сын, скажи мне всё подробно И сделай всем моим смущениям конец.
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Не слыхано еще на свете зло подобно, Какое предприял Мамай, тиран н льстец. Уже чрез пять часов горела брань сурова, Сквозь пыль, сквозь пар едва давало солнце луч. В густой крови кипя, тряслась земля багрова, И стрелы падали дождевых гуще туч. Уж поле мертвыми наполнилось широко; Непрядва, трупами спершись, едва текла. Различный вид смертей там представляло око, Различным образом поверженны тела. Иной с размаху меч занес на сопостата, Но прежде прободен, удара не скончал. Иной забыв врага, прельщался блеском злата, Но мертвый на корысть желанную упал. Иной, от сильного удара убегая, Стремглав на низ слетел и стонет под конем. Иной пронзен угас, противника пронзая, Иной врага поверг и умер сам на нем. Российские полки, отвсюду утесненны, Казалося, что в плен дадутся иль падут. Мамай, растерзанны противных видя члены, Великой гордостью промолвил мне надут: «Нарсим, Димитрия во узах предо мною, Когда он жив еще, немедленно поставь; Но ежели он мертв, с противничей главою Поспешно возвратясь, мне радости прибавь». Я, будучи его тобою отдан воле, Немедля поскакал к российскому полку Димитрия искать в его стану и в поле; По трупам перешел кровавую реку. Со всех сторон меня внезапно окружили Избранны воины Мамаевых полков И тех, что круг меня вооруженны были, Дерзнули сечь. Я тут узнал проклятый ков. Узнал, что не вотще его я опасался, И к защищению себя вооружил. Один из них ко мне уж прямо устремлялся И стрелу на меня в свирепости пустил. Она, пробив мой щит, увязла посредине.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): К какой ужасной я послал тебя беде!
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Трепещет грудь моя!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Коль близко был к кончине!
Нарсим (Тамира и Селим, Ломоносов): Внезапно шум восстал по воинству везде. Как туча бурная ударив от пучины, Ужасной в воздухе рождает бегом свист, Ревет и гонит мглу чрез горы и долины, Возносит от земли до облак легкой лист, Так сила росская, поднявшись из засады, С внезапным мужеством пустилась против нас; Дождавшись таковой в беде своей отрады, Оставше воинство возвысило свой глас. Во сретенье своим россияне вскричали, Великой воспылал в сердцах унывших жар. Мамаевы полки, увидев, встрепетали, И ужас к бегствию принудил всех татар. Убивцы от меня для страху удалились. Я кверьху смутные возвел свои глаза. Тогда над росскими полками отворились И ясный свет на них спустили небеса. Ударил гром на нас, по оных поборая. И подал знак, что бог на помощь им идет! Глазами я искал и не нашел Мамая; С бегущими и сам побег ему вослед. Внимая страшный стон, с холма я оглянулся; Какую пагубу увидел наших сил! Увидел купно всех попранных, ужаснулся! Мамаю отомстить за всё я зло спешил.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): О счастье льстивое, как души ослепляешь! Тамира, я тебя напрасно озлоблял!
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Ты словом сим живот с надеждой возвращаешь!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Уже я вознесен, как мой соперник пал! И очи, государь, мои тем насладились, Что отнял жизнь ему при мне любезный друг. Когда мы на поле один с другим сразились, Вооруженные наехали к нам в луг. Я чаял, что Мамай с другими согласился, Чтоб множеством меня коварно одолеть; Однако я стоять против вооружился И предприял, лишась любезной, умереть. Тотчас тут усмотрел любезного Нарсима, Которой, яростью к Мамаю устремлен, Летел к отмщению колеблемого Крыма. Он тяжко восстенал, мечем сквозь грудь пронзен. Как тигр уж на копье хотя ослабевает, Однако посмотрев на раненой хребет, Глазами на ловца кровавыми сверькает И ратовище, злясь, в себе зубами рвет, Так меч в груди своей схватил Мамай рукою, Но пал, и, трясучись, о землю тылом бил. Из раны черна кровь ударилась рекою; Он очи злобные на небо обратил. Разинул челюсти! но гласа не имея, Со скрежетом зубным извергнул дух во ад. Нарсимовы слуги бездушного злодея Остались истребить огнем последний яд.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Толь тяжко с высоты бог гордых повергает!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Вторично, государь, я ныне предложу О том, к чему моя толь сильно грудь пылает И жизни для чего своей я не щажу.
Мумет (Тамира и Селим, Ломоносов): Я с небом и с судьбой и с вами соглашаюсь, Исполню, что велит любовь и красота. Я счастием своим и вашим утешаюсь! Живи в веселии, любезная чета. Коль всем нам был сей день печален и ужасен, Что мог нас в пагубе конечной утопить; Толь будет завсегда он весел и прекрасен, Что в оный промысл вас судил соединить. Взаимная любовь меж вас не принужденна Всегдашней верностью пусть даст иным пример. Мамаева притом кичливость пораженна Других пусть устрашит гордиться выше мер. К готовому теперь вы олтарю за мною Последуйте пред ним в супружество вступить; Клеониною я хоть оскорблен виною, Но радость нынешня велит ей всё простить.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Нет, так это продолжаться не может! Я об этом еще поговорю. Я и в стенную газету про это напишу. Обязательно напишу!!! С бюрократизмом и протекционизмом надо бороться. Я требую пропустить меня вне очереди!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Товарищ Победоносиков, да какой же может быть бюрократизм перед проверкой и перед отбором? Не треба вам ее беспокоить. Идите себе вне очереди. Вот очередь пройдет, и валяйте прямо сами по себе и без всякой очереди.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Мне нужно сейчас!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Сейчас? Пожалуйста, сейчас! Только же ж у вас часы с ихними часами не согласованы. У нее же ж, товарищ, время другое, и как она мне скажет, вы сейчас же ж и пойдете...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Так ведь мне ж надо в связи с переброской выяснить массу дел: и оклад, и квартиру, и прочее.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Тьфу! Да я же ж вам говорю, не суйтесь вы с мелочами в крупное госучреждение! Мы мелочами заниматься не можем. Государство крупными вещами интересуется: фордизмы разные, машины времени, то, сё...
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Вы когда-нибудь бывали в очереди? Я первый раз бываю в очереди. Удивительно неинтересно!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищи, сегодняшняя встреча – наспех. Со многими мы проведем года. Я расскажу вам еще много подробностей нашей радости. Едва разнеслась весть о вашем опыте, ученые установили дежурство. Они много помогли вам, учитывая и корректируя ваши неизбежные просчеты. Мы шли друг к другу, как две бригады, прорывающие тоннель, пока не встретились сегодня. Вы сами не видите всей грандиозности ваших дел. Нам виднее: мы знаем, что́ вошло в жизнь. Я с удивлением оглядывала квартирки, исчезнувшие у нас и тщательно реставрируемые музеями, и я смотрела гиганты стали и земли, благодарная память о которых, опыт которых и сейчас высятся у нас образцом коммунистической стройки и жизни. Я разглядывала незаметных вам засаленных юношей, имена которых горят на плитах аннулированного золота. Только сегодня из своего краткого облета я оглядела и поняла мощь вашей воли и грохот вашей бури, выросшей так быстро в счастье наше и в радость всей планеты. С каким восторгом смотрела я сегодня ожившие буквы легенд о вашей борьбе – борьбе против всего вооруженного мира паразитов и поработителей. За вашей работой вам некогда отойти и полюбоваться собой, но я рада сказать вам о вашем величии.
Чудаков (Баня, Маяковский): Товарищ, простите, я вас перебью. Но времени остается наших шесть часов, и мне нужны ваши последние указания. Сколько будет отправлено, год назначения, быстрота?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Направление – бесконечность, скорость – секунда – год, место – 2030 год, сколько и кто – неизвестно. Известна только станция назначения. Здесь – ценность неясна. Будущему прошлое – ладонь. Примут тех, кто сохранится в ста годах. Приступайте, товарищ! Кто с вами?
Фоскин (Баня, Маяковский): Я!
Двойкин (Баня, Маяковский): Я!
Тройкин (Баня, Маяковский): Я!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): А кто из математиков – для чертежей и руководства?
Фоскин (Баня, Маяковский): Мы!
Двойкин (Баня, Маяковский): Мы!
Тройкин (Баня, Маяковский): Мы!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Как? Вы и рабочие, вы и математики?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Очень просто! Мы и рабочие, мы и вузовцы.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Для нас просто. Я не знала, прост ли для вас переход от конвейера к управлению, от рашпиля к арифмометру.
Двойкин (Баня, Маяковский): Не такие переходы делали, товарищ. Мы броненосцы делали, потом зажигалки, с зажигалками кончили – штыки начали, штыков наделали – на трактора перешли, да еще всякую учебу на вуз наматывали. И у нас многие не верили, только мы это неверие в рабочий класс ликвидировали. Когда вы наше время изучали, у вас небольшой просчетец вышел. Вы, кажется, про прошлый год думаете?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Я вижу, с вашим подвижным курьерским мозгом встать бы прямо в наши ряды и в нашу работу.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Этого мы и боимся, товарищ. Машину мы пустим и, конечно, пойдем, если ячейка пошлет. Но, пожалуйста, лучше пока не берите нас никуда. У нас как раз наш цех на непрерывку переходит – очень важно и интересно знать, выполним ли мы пятилетку в четыре года.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Обещаю одно. Остановимся на станции 1934 год для получения справок. Но если таких, как вы, много, то и справок не надо.
Чудаков (Баня, Маяковский): Идем, товарищи!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Подумаешь, какой-то Чудаков пользуется тем, что изобрел какой-то аппаратишко времени и познакомился с этой бабой, ответ-женщиной, раньше. Я еще не уверен вообще, что здесь не просто бытовое разложение и вообще связи фридляндского порядка. Пол и характер! Да! Да! Подчиненный товарищ Оптимистенко, вы же должны понять, что вопрос касается важнейшей вещи о поездке моей, ответственного работника, во главе целого учреждения в столетнюю служебную командировку.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да не согласовано ваше путешествие!
Победоносиков (Баня, Маяковский): То есть как это не согласовано? Я уже с утра себе и литеры и мандаты выписал!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Ну, видите, а с НКПС не увязано.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Но при чем же тут НКПС? Это же головотяпство! Это же ж не поезд. Тут в одну секунду сорок человек или восемь лошадей мчат вперед на целый год.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Отказать! Нежизненно! Кто же ж согласится ездить в командировку, когда ему за сто лет суточных треба, а ему секундочные выписывать будут?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищи...
Поля (Баня, Маяковский): Прошу слова! Простите за навязчивость, я без всякой надежды, какая может быть надежда! Смешно! Я просто за справкой, что такое социализм. Мне про социализм товарищ Победоносиков много рассказывал, но всё это как-то не смешно.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Вам недолго осталось ждать. Вы поедете вместе с мужем, с детьми.
Поля (Баня, Маяковский): С детьми? Смешно, у меня нет детей. Муж говорит, что в наше боевое время лучше не связываться с таким несознательным не то элементом, не то алиментом.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Хорошо. Вас не связывают дети, но ведь вас связывает многое другое, раз вы живете с мужем.
Поля (Баня, Маяковский): Живу? Смешно! Я не живу с мужем. Он живет с другими, равными ему умом, развитостью. Не смешно!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Почему же вы называете его мужем?
Поля (Баня, Маяковский): Чтобы все видели, что он против распущенности. Смешно!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Понимаю. Значит, он просто заботится о вас, чтобы у вас всё было?
Поля (Баня, Маяковский): Да... он заботится, чтобы у меня ничего не было. Он говорит, что обрастание меня новым платьем компрометирует его в глазах товарищей. Смешно!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Не смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Поля? Ты как здесь? Доносила? Жаловалась?!
Поля (Баня, Маяковский): Жаловалась? Смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ты ей, главное, рассказала, как мы шли вместе, плечо к плечу, навстречу солнцу коммунизма? Как мы боролись со старым бытом? Женщины любят сентиментальность. Ей это понравилось? Да?
Поля (Баня, Маяковский): Вместе? Смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ты смотри, Поля! Ты не должна запятнать мою честь как члена партии с выдающимся стажем. Ты должна помнить про партийную этику и не выносить сора из избы. Кстати, ты пошла бы в избу, то есть в квартирку, и убрала бы, вынесла сор и уложила вещи. Я еду. Я против совместительства и пока поеду один, а тебя выпишу, когда вообще буду выписывать родственников. Иди домой, Поля, а то...
Поля (Баня, Маяковский): Что «а то»? Не смешно!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Выбор на ваше учреждение пал случайно, как и изобретения кажутся случайными. Пожалуй, лучшие образцы людей в том учреждении, в котором работают Тройкины и Двойкины. Но у вас на каждой пяди стройка, хорошие экземпляры людей можно вывезти и отсюда.
Ундертон (Баня, Маяковский): Скажите, а мне можно с вами?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Вы отсюда?
Ундертон (Баня, Маяковский): Пока ниоткуда.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Как так?
Ундертон (Баня, Маяковский): Сократили.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Что это значит?
Ундертон (Баня, Маяковский): Губы, говорят, красила.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Кому?
Ундертон (Баня, Маяковский): Себе.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Больше ничего не делали?
Ундертон (Баня, Маяковский): Перестукивала. Стенографировала.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Хорошо?
Ундертон (Баня, Маяковский): Хорошо.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Отчего ж ниоткуда?
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Почему?
Ундертон (Баня, Маяковский): Губы красила.
Ундертон (Баня, Маяковский): Да себе ж!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Так какое ж им дело?
Ундертон (Баня, Маяковский): Губы, говорят, красила!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Так зачем же вы красили?
Ундертон (Баня, Маяковский): Не покрасить, тогда и совсем не примут.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Не понимаю. Если б вы еще кому-нибудь другому, скажем, приходящим за справками на работе красили б, ну, тогда б могли сказать – мешает, посетители обижаются. А так...
Ундертон (Баня, Маяковский): Товарищ, вы меня извините за губы. Что мне делать? В подполье я не была, а нос у меня в веснушках, на меня только и внимание обратят, что я губами бросаюсь. Если у вас и без этого на людей смотрят, вы скажите, только покажите вашу жизнь – хоть краешком! Конечно, там у вас все важные... с заслугами, там Победоносиковы разные. Я им на глаза попадаться не буду, но все-таки пустите... Если не подойду, я обратно вернусь... вышлете сейчас же. А в дороге я могу кой-чего поделать, впечатления будете диктовать или отчет в израсходовании – я настукаю.
Ночкин (Баня, Маяковский): А я подсчитаю. Я лучше у вас в МУУР заявлю, а то пока здесь суды разберутся...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Запишите, занесите в протокол! В таком случае я должен заявить, что я снимаю с себя всякую ответственность, и если вследствие незнакомства с предшествующей перепиской, а также неудачного подбора личного состава произойдет катастрофа...
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Ну, ето вы оставьте!.. Не угрожайте крупному государственному учреждению, нам нервничать и волноваться невдобно. А если произойдет катастрофа, мы тогда и доведем до сведения милиции на предмет составления протокола.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Как? Еще в учреждении?! Еще на свободе?!! Товарищ Оптимистенко! Почему не приняты меры? Но, впрочем, раз вы еще на свободе, вы не можете уклоняться от срочной работы. Надо сообразно с моими командировками выписать подъемные и суточные, исходя из нормального понятия о времени и среднего заработка за сто лет, ну и там командировочные и подотчетные... В случае порчи машины, может, где-нибудь придется простоять, на каком-нибудь глухом полугодии, лет двадцать, тридцать, надо всё это предусмотреть и принять во внимание. Нельзя так неорганизованно катиться...
Ночкин (Баня, Маяковский): А ты организованно катись колбасой!!!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Колбасой? Вы бывали на заседаниях? Я бывал на заседаниях. Везде бутерброды с сыром, с ветчиной, с колбасой – удивительно интересно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ну, хорошо, я уйду! При таком отношении я скажу, что я ухожу в отставку. Пускай потом изучают меня по воспоминаниям современников и портретам. Я ухожу, но вам же, товарищи, хуже!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Прием закрыт! Придите завтра, в порядке живой очереди.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Какой прием? Какое завтра? Какая очередь?!!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Согласно с основными законами.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): А, вы эту глупость снять забыли?!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Здравствуйте, здравствуйте, товарищ. Простите, что я опоздал, но эти дела... Я все-таки к вам заехал на минутку. Я отказывался. Но никто и слушать не хочет. Езжай, говорят, представительствуй. Ну, раз коллектив просит, – пришлось согласиться. Только имейте в виду, товарищ, я работник центрального значения, пускай другие колхозятся. Вы это учтите заранее и снеситесь. Товарищ Оптимистенко может дать молнией за наш счет. Вы, конечно, сами понимаете, что мне придется предоставить должность согласно стажу и общественному положению как крупнейшему работнику в своей области.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Товарищ, я никого никуда не определяю, я явилась к вам только для убедительности. Не сомневаюсь, что с вами поступят так, как вы заслуживаете.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Инкогнито́? Понимаю! Но между нами, как облеченными обоюдным доверием, не может быть тайн. И я, как старший товарищ, должен вам заметить, что вас окружают люди не вполне стопроцентные. Велосипедкин курит. Чудаков – пьет, должно быть, пьет сообразно с фантазией. Должен сказать и про жену, не смею утаить от организации, – мещанка и привержена к новым связям и к новым юбкам, совокупно именуемым старым бытом.
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Ну, какое вам дело? Работают зато...