xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Да не нужно, говорю тебе. Я и так знаю, что хорошо.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Ну не надо, так не надо. Что ты такая сегодня? Левой ногой с постели встала, должно быть.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Что-то нездоровится, да и встала рано, работала сидела.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Себе платье шила? Ах ты, бедная! Я прыгаю, веселюсь, а она вон работает сидит. Как судьба-то несправедлива! Ты лучше меня в тысячу раз и умнее, а живешь бедно; а я вот, ни с того ни с сего, разбогатела.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Как же это ни с того ни с сего?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Да, конечно. Свалилось богатство нежданно-негаданно; сошел человек, на старости лет, с ума и наградил. Спасибо ему, я его всегда буду добром поминать; по его милости я как раз и мужа нашла.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Поздравляю тебя!
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Не с чем, душечка!
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Разве ты не любишь своего жениха?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Да как его любить-то? Шут его знает, что он за человек. Словам его я не верю, да и верить-то им нельзя.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Богат?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Какое богатство! Голь перекатная!
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Значит, хорош собой?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Ну, нельзя сказать; так себе.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Так хорошей фамилии, в больших чинах?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Да, в чинах. Ваше высоко-ничего, вот и весь его чин.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Так на что ж ты польстилась? Для чего идешь за него замуж?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Вот я тебе объясню для чего. Я теперь стала богата, а жить-то по-богатому не умею. То есть умею только деньги по магазинам развозить, на это у меня ума хватает; а как вести счеты да расчеты, да управлять имением, я аза в глаза не знаю. Достались мне акции да билеты; вот я поверчу, поверчу их перед глазами да опять положу; а сколько тут денег, ни в жизнь мне не счесть. Считать-то я училась по пальцам, а тут пальцев-то и не хватает. А с имениями-то да заводами что я стану делать? Положиться на управляющих да на приказчиков, так они сейчас мою премудрость постигнут и будут обирать как им угодно. А теперь я в барышах: управляющий даром, да он же и муж, человек молодой, ловкий, - чего ж мне еще! Да к тому же он еще клятву дал из повиновения не выходить.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Однако у тебя будет муж хороший, почтительный.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Ну, какой бы ни был, а уж у нас дело слажено. После свадьбы мы сейчас поедем в Петербург; он перейдет туда на службу; я еще молода, недурна собой; посмотри, каких мы делов наделаем.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Твой жених чиновник?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Да, чиновник.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): А где служит?
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Не знаю, право. Так, болтается где-то, у начальника на посылках, должно быть. Да вот, не хочешь ли, я тебе покажу его? Со мной карточка.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Покажи, покажи!
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Кажется, я ее в карман сунула. Да вот она. Измялась немножко. Вот гляди!
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Ах! Ах!
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Что с тобой?
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Ничего, я оперлась рукой на стол и накололась на булавки.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Ах, бедная! Больно тебе?
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): На, возьми.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Ну, что, каков?
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Не знаю, что сказать тебе. Наружность у людей так обманчива.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Да, это правда. Но если он обманет меня, так ему же хуже. Со мной шутки плохи. Я ведь не поцеремонюсь, я его, милого дружка Григория Львовича, и за дверь вытолкаю. Однако мне пора. Я бы и посидела у тебя, да пропасть хлопот в городе. Приезжай на свадьбу, сделай милость!
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Нет, нет, благодарю тебя.
Шелавина (Без вины виноватые, Островский): Милая моя, ты нездорова. Поди ложись, я тебе пришлю доктора. Если тебе что нужно, ты только скажи мне, пришли ко мне; я для тебя все готова... Ну, прощай, милая, голубка!
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Уходите!
Муров (Без вины виноватые, Островский): Любушка, выслушай!
Муров (Без вины виноватые, Островский): Твои деньги...
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Уходите, говорю я вам.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Что ты, Архиповна?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): К вам, матушка.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Как же ты ребенка бросила? Зачем ты в городе?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да, матушка , ребеночек-то...
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Что, что?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Помирает, матушка.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Как? Что? Аннушка, Аннушка! Платок, платок! да беги за извозчиком!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да я на извозчике.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Что же, что же? Говори, ради бога! Он вчера здоров был.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Вдруг, матушка.... Захрипит, захрипит да весь почернеет.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Доктора, скорей доктора!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Доктор у нас, матушка. Тут земский приехал к нам в слободу, так я его позвала. Он меня и послал.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Что ж он говорит?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Дурно, говорит, самая болезнь опасная. Часу, говорит, не проживет.
Отрадина (Без вины виноватые, Островский): Ай, ай! Побежим, побежим! Ну, теперь вы совсем свободны.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я за вами поеду.
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Скажи, пожалуйста, где ты пропадаешь? Ты точно сквозь землю провалился. У нас без тебя никакого веселья нет.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Какое веселье! Проходи мимо! Я теперь всего себя посвятил на пользу человечества.
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Полно! Я тебя знаю: ты ведь шут гороховый! Какую ты пользу можешь оказать человечеству! У тебя какая-нибудь новая потеха на уме.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот видишь ты, я теперь изучаю нравы одного очень дикого племени и по мере возможности стараюсь быть ему полезным.
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Ничего не понимаю. Ты скажи по крайней мере, где ты живешь теперь?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, я объяснюсь проще: я оставил службу и занимаюсь частными делами. А живу в той стороне, где дни разделяются на легкие и тяжелые; где люди твердо уверены, что земля стоит на трех рыбах и что, по последним известиям, кажется, одна начинает шевелиться: значит, плохо дело; где заболевают от дурного глаза, а лечатся симпатиями; где есть свои астрономы, которые наблюдают за кометами и рассматривают двух человек на луне; где своя политика, и тоже получаются депеши, но только все больше из Белой Арапии и стран, к ней прилежащих. Одним словом, я живу в пучине.
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Где же эта пучина?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Везде; стоит только опуститься. Она к северу граничит с северным океаном, к востоку с восточным и так далее. Я переехал на самое дно. Милости просим. Вот мой адрес. Заезжай ко мне, я тебе покажу такие чудеса, что останешься доволен.
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Какие выгоды доставляет тебе твое занятие?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Выгоды довольно большие; а главное, что ни дело, то комедия.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Bonjour! Вот, например, господин Перцов! Рекомендую. Знаешь ли ты, чем он занимается?
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Почем же мне знать!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Он сочинитель, сочиняет фальшивые документы.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Послушайте, господин Досужев, при посторонних такие слова...
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ничего, будьте как дома. Ну, где это может быть, кроме пучины? Человек ничего ровно не делает, живет барином на чужой счет, буйством приводит в ужас всю окрестность и пьет, как сорок тысяч братьев не могут пить.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Неуместные шутки, господин Досужев!
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Ну, прощай!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Прощай, заходи!
Молодой человек (Тяжелые дни, Островский): Непременно зайду.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, и... Чего ж вы еще дожидаетесь? Дело кончено, и толковать нам с вами не о чем.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Послушайте, господин Досужев, вы мне скажите, как благородный человек: отдадите вы мне этот документ или нет?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): За четверик бриллиантов, извольте.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): К чему эти злые насмешки над несчастием ближнего? Вы знаете, я беден.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Но благороден.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Кто же смеет сомневаться!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А фальшивые-то документы зачем писать? Какое же это благородство?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Удары судьбы и роковая необходимость заставили меня прибегнуть к этому не всеми одобряемому способу.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Какая же роковая необходимость? Вы могли бы служить, у вас такая величественная физиономия. Да и кроме физиономии, вы всем обеспечены: ваши родные дают вам квартиру, стол, да и денег гораздо больше, чем мы своим горбом заработываем. А вы за это на сестру фальшивый вексель написали да передали какому-то мошеннику.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Господин Досужев, это дела или, лучше сказать, тайны семейные. Они должны быть скрыты под покровом неизвестности.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Хороши тайны! Женщина ни душой, ни телом не виновата, вдруг с нее требуют по векселю деньги, да еще стращают, хотят представить ко взысканию. Если б она повела дело-то как следует, то есть допустила вас представить вексель ко взысканию, да и подала бы отзыв, что подпись-то под векселем фальшивая: что бы тогда произошло? Штука плачевная!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Я сознаюсь вам, как человеку благородному, что в этом случае я вышел из пределов приличия и подвергал себя большой неприятности.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А как вы думаете, какой?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Я мог провести остаток дней моих в тундрах севера.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Совершенно справедливо, именно в тундрах севера.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Господин Досужев, я очень хорошо понимаю мое ослепление; но войдите в мое положение, и вы поймете все фибры души моей, которые подвигнули мою совесть действовать без зазрения. Имея возможность жить под покровом благодеяния моих родных, я оставил службу; но, хотя я и предался бездейственной и праздной жизни, все-таки они не должны забывать, что я имею благородное звание, которое приобрел на поприще службы.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Они и не забывают.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Да. Но, по их невежественному заблуждению, я не всегда имею достаточно финансовых средств для поддержки нашей фамилии, которую я облагородил. Я с некоторого времени лишился даже кредиту.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): В Марьиной роще?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): И в некоторых других заведениях. Я несколько раз обращался с требованием к моим родственникам, но, не видя для себя благоприятного результата, я решился...
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Сделать фальшивый вексель...
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Но ведь сестра заплатила по нем, значит признала его.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): То-то и есть, что нет. Она его и не видала; я заплатил деньги и получил его с бланковою надписью.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): На что же он вам?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Для редкости. Я такие вещи собираю.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Никакой редкости нет, дело очень обыкновенное. Я очень хорошо знаю, что вы выкупили его на сестрины деньги; не захотите же вы требовать с нее в другой раз по этому векселю.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А почем вы знаете? Может быть, придет время, когда я и потребую?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Но будет ли это благородно?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Очень. Она в другой раз и не заплатит, а дело пойдет прямо в уголовный суд.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Господин Досужев, вы готовите новые испытания для суровой души моей; вы хотите, чтобы мой жалкий жребий находился в ваших руках...
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Может быть.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Но для чего?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Для того, чтобы изредка напоминать вам о тундрах севера.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Но зачем же играть, как игрушкой, судьбой человека души непреклонной?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Я вам скажу зачем. Вы страх и трепет для всей окрестности; вы наводите ужас на мирных обывателей; при одном вашем имени весь женский пол в нашей стороне приходит в содрогание; все извозчики от вас разъезжаются, все лавочники от вас разбегаются, как от чумы; из всякой малости вы заводите мамаево побоище.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Я согласен, я жесток; но я караю только за неуважение.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вы караете тех, кто слабее вас и с кого взять нечего. А с богатыми людьми у вас другая политика: вы заводите ссору, лезете в драку да потом требуете за бесчестье.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Моя личность, как благородного человека, ограждена законом против всяких превратностей, и я по праву требую бесчестье за оскорбление.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот по этому-то случаю я, как сосед ваш, и хочу, для безопасности, иметь всегда под руками оружие на случай встречи с вами.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Послушайте, господин Досужев, покроемте все это дело покровом вечного забвения.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): То есть как же?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Отдайте мне вексель!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Нет, уж это зачем же?
Перцов (Тяжелые дни, Островский): А если так, пусть он останется у вас; но, господин Досужев, бойтесь разорвать завесу, скрывающую эту тайну.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Нет, уж лучше вы бойтесь меня!
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Не ожидал, господин Досужев, не ожидал. Но я надеюсь, что мы, как благородные люди, останемся друзьями.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Очень приятно.
Перцов (Тяжелые дни, Островский): Честь имею кланяться.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ишь ты, франт какой! Как же, отдам я тебе вексель, дожидайся! Я рад, что могу теперь безопасно по улицам ходить. Ты ведь разбойник известный!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А, милый друг, Андрюша, здравствуй!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Василью Митричу!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Покурить хочешь?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Пожалуйте папироску!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Куда, мой друг, стремительно спешишь?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Маменька послали к тятеньке, они теперь в суде по делу, так чтоб домой вместе. А то, пожалуй, уедут куда с судейскими, да и загуляют. А если они загуляют-с, так уж лучше беги все из дому вон, потому такая война пойдет дня на три, что хуже французского разорения. К тому же нынче маменька не пускали тятеньку в суд, потому нынче понедельник - тяжелый день, а маменька этому очень веруют; ну, а тятенька не послушались, так маменька еще больше боятся.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Отчего ж ты пешком? Лошадей, что ли, у вас нет? Врешь ты, должно быть. Не назначил ли здесь, в саду, какого свиданьишка?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Нет-с, Василий Митрич, не до того-с! Я вам скажу, просто нет никакой возможности на свете жить, вот что.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Отец, что ли, свирепствует?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Кому ж еще! Известно, тятенька! И прежде тятенька были люты, а теперь уж и описать нельзя. До того дошли, что никаких себе границ не знают.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Воюет, что ли, очень?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Теперича в газетах про черкесов пишут, что они злые хищники и бунтовщики; так поверьте душе моей, что ни одному черкесу того не сделать, что тятенька могут.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что ж за причина такая?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Все насчет моей женитьбы. Помыкают мной так, хуже чего быть не может. Повезут меня невесту смотреть, куда им вздумается, и сейчас там из-за приданого или из чего другого ссору заведут, крик подымут, так домой и уедут. Потом в другом месте то же самое. Вот теперь в Таганке: поверите ли, с матерью невесты два раза нехорошими словами ругались; поругаются, недели две не ездят, потом опять помирятся. А уж я не то чтоб сказать что, а и дышать-то не смею. Невесты же, Василий Митрич, вот уж мы их, никак, восемь смотрели, все мне не по сердцу-с; только что одно телесное сложение, а больше ничего нет-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Жаль, брат, мне тебя, Андрюша.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): И к тому же, по моим чувствам, мне теперь жениться никак невозможно-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Отчего же?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Я теперича оченно влюблен-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что ты!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Уж это так точно-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): В кого же?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Уж есть такая девушка-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Как же это тебя догадало?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да разве долго-с? Один раз взглянул - и довольно-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, что ж, старайся, хлопочи!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Хорошо вам разговаривать-то! Как тут хлопотать! Кабы я человек был, тогда другое дело; а то что я такое? Арестант какой-то, да еще хуже. Свободы никакой не имею, выходу из дому нет.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): А из каких она?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): То есть вы насчет моего предмета?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да, насчет твоего предмета.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Из купеческих, только не из богатых.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что ж, ты познакомился али одними взглядами пробавляешься?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Оченно хорошо знакомы, даже у нас в доме бывают-с; только оченно неспособно дома разговаривать-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что ж ты, в любви объяснился?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да вам на что же-с? Собственно только для смеху-с?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, вот еще!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Уж я вас знаю-с. Да мне что ж! Смейтесь, пожалуй! Мы свое дело знаем.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, как же ты с ней объяснялся? Скажи, Андрюша, голубчик!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): А вот как-с! Были они у нас как-то с матерью в гостях, да и засиделись, так что уж смерклось почти. Вот старуха-то и говорит: "Как же мы так поздно пойдем?" А маменька им на это: "Да вот Андрюша вас проводит". А я этому делу и рад; сейчас шапку в руки и говорю: "С большим нашим удовольствием". Вот пошли-с, старуха сзади, а мы впереди-с. Только она меня и спрашивает: "Вы, говорит, любите шибко ездить?" Я говорю: "Это первое мое удовольствие". - "Я тоже, говорит, сама до смерти люблю. Хорошо бы, говорит, знать, что человек думает". - "А для чего же, говорю, вам знать-с?" - "А для того, говорит, что сейчас можно видеть, правду человек говорит или нет". - "А разве, говорю, так нельзя этого заметить?" - "Я, говорит, никогда не могу заметить; я всему верю, что мне говорят. Отчего, говорит, вы никогда к нам не зайдете?" - "Оттого, говорю, что не своей волей живу". - "Вон, говорит, окошко, я всегда подле него сижу; вы каждый день мимо ездите, а никогда не взглянете; а я так не в вас, без того от окна не встану, чтобы не дождаться, как вы из городу проедете". Так меня эти слова за сердце и ухватили, а сказать ничего не умею. "Жаль мне вас, говорит, такой вы робкий". - "Я, говорю, очень робок-с". Тут мы подошли к дому, остановились, старуха прошла в калитку; а я сейчас оглянулся, вижу - на улице никого нет, не говоря худого слова, в охапку ее, да и поцеловал-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну и молодец!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Она как прыгнет в калитку, и сейчас ее захлопнула. Так мне стало совестно, лучше бы я, кажется, на этом самом месте сквозь землю провалился.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Вот хвалю! Ты всегда, что ли, так?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да что про меня, дурака, и говорить-с! Одно слово, невежа в высшей степени, облом, как есть. Поленом бы меня в те поры хорошенько.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, как же ты после? Подыгрался опять, или все еще сердится?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Все сердится-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ты девичьему-то сердцу не очень верь.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Разве я не знаю-с; да эта девушка-то другой сорт-с. Всем нашим барышням, которые даже и в пансионе воспитывались, до нее далеко. Я хоша и дурак, а вижу.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ну, твое счастье! Что ж, неужели ты так и бросил свое волокитство?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Эх, Василий Митрич! Уж так и быть, всю вам истинную правду расскажу. Вот проходит неделя, мучусь я совестью через свое невежество, а идти к ним боюсь. Проходит другая, третья; да уж и сам не знаю, как-то осмелился: дай, думаю, пойду. Что ни будет, то будет.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Разумеется.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Прихожу я к ним, она одна сидит, работает. Взглянула на меня-с, и вдруг у ней в одну минуту слезы на глазах-с. Начал я извинения просить в своем собственном невежестве, а она мне на мои извинения ничего не говорит, а твердит только одно: "Что ж вы не приходили? Что ж вы не приходили? Значит, это была только шалость с вашей стороны?" Я опять даже со слезами начинаю ее просить-с: "Вы, говорю, только меня простите, а уж я вперед, говорю, никогда не осмелюсь". Она взглянула на меня и засмеялась: "В чем, говорит, простить-то! Грех-то небольшой". А у самой, гляжу, опять слезы на глазах. Тут мать вошла, я за шапку да домой. Что же это такое, Василий Митрич?
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Известно, что. Значит, она тебя любит. Надо с тебя магарыч.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): За этим дело не станет-с. Только прихожу я домой-с, хочу ей самое жестокое письмо написать, а тятенька вдруг ко мне: "Что, говорит, ты шляешься, как саврас без узды! Собирайся, говорит, ехать невесту смотреть!" Как тут жить!
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что делать-то! Терпи, казак, атаманом будешь! Что ж, ты послал письмо?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Послал-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Что же ты написал? Ну, сделай милость, Андрюша, скажи!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Все чувства свои выразил, какие только есть. Три дни писал. И в конце пишу, чтобы она мне на ответ написала, где я ее могу видеть и когда, и чтобы никого при том не было, и что если мне будет в этом отказ, то я могу себя потерять через это, и она будет за меня богу отвечать. Это письмо я вчера отдал нашей девушке и сейчас же ответ получил. Я вас давеча обманул немного-с. Пишет, что она пойдет в город, и чтобы я сегодня утром был в Кремлевском саду, здесь мы и можем видеться.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Значит, ты в суд не пойдешь?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): В суд само собой-с. Да ведь еще теперь рано-с.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Ведь отец твой сам ничего не смыслит, кто же вам дела стряпает?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Был Сахар Сахарыч, да его теперича за безобразие прогнали; а теперь у нас умнейший человек: Харлампий Гаврилыч Мудров.
Досужев (Тяжелые дни, Островский): Да, дурак известный. Его лет тридцать тому назад из управы за взятки выгнали. И дела ничего не знает: он только те законы и помнит, которые при нем были. Даром деньги берет. А ты скажи отцу про меня; я и лучше сделаю, и возьму дешевле.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Хорошо-с. У нас ведь все больше дела по тятенькиному буйству-с. Уж вы, Василий Митрич, меня оставьте, а то нам будет совестно вас.