xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Борис (Царь Борис, Толстой): Кто смеет это говорить? Его Весь Углич мертвым видел! Ошибиться Не мог никто! Клешнин и Шуйский, оба Его в соборе видели! Нет, нет, То слух пустой; рассеется он скоро, Как ветром дым. Но злостным на меня Я вижу умысел. Опять в том деле Меня винят. Забытую ту ложь Из пыли кто-то выкопал, чтоб ею Ко мне любовь Русии подорвать!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Романовы Черкасских угощали Вчерашний день. За ужином у них Шла речь о том же. Слуги донесли.
Борис (Царь Борис, Толстой): Романовы? Которых я щадил? Они молву ту распускают? Нет — Нет, этого терпеть нельзя!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Давно бы Так, государь!
Борис (Царь Борис, Толстой): Не будем торопиться — Их чтит народ…
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Лишь развяжи мне руки!
Борис (Царь Борис, Толстой): Преступником в глазах народа царь Не может быть. Чист и безгрешен должен Являться он, чтобы не только воля Вершилася его без препинанья, Но чтоб в сердцах послушных как святыня Она жила! С Романовыми я Повременю. Но если кто в народе Дерзнет о слухе том лишь заикнуться — В тюрьму его! Ступай разведай, как И кем тот слух посеян на Москве? До корня докопайся — и о всем Мне донеси! Нет, этого нельзя, Нельзя терпеть! Хоть я не царь Иван, Но и не Федор также. Против воли Пришлось быть строгим. Человек не властен Идти всегда избранным им путем. Не можем мы предвидеть, что с дороги Отклонит нас. Решился твердо я Одной любовью править; но когда Держать людей мне невозможно ею — Им гнев явить и кару я сумею!
Царица (Царь Борис, Толстой): Скажи мне все; не бойся молвить правду; Твои слова не выйдут из покоя Из этого. Когда ты с Салтыковым Был в датскую посылан землю сватом, Что ты узнал о женихе?
Власьев (Царь Борис, Толстой): Все вести О нем я, матушка-царица, прямо, Как слышал, так и отписал к царю, Не утаил ни слова.
Царица (Царь Борис, Толстой): Не хитри Со мной, голубчик. Ты, чай, боле знаешь, Чем отписал. Зачем король покойный Услал его ребенком от себя?
Власьев (Царь Борис, Толстой): Не ведаю, великая царица.
Царица (Царь Борис, Толстой): Я ведаю. Король не почитал Его за сына. Так ли?
Власьев (Царь Борис, Толстой): Видит Бог, О том не знаю.
Царица (Царь Борис, Толстой): Афанасий Власьич, Тебе со мной ломаться не расчет. Ты думный дьяк, да только ведь и мы Не из простых. Иным словечком нашим Тебе не след бы брезгать. В гору может Оно поднять, да и с горы содвинуть! Ну, говори ж, да не утаи, дружок: Ведь до рожденья этого Хрестьяна В совете быть король уж перестал С своею королевой?
Власьев (Царь Борис, Толстой): Были толки.
Царица (Царь Борис, Толстой): Ну, видишь ли!
Власьев (Царь Борис, Толстой): Великая царица, Где ж толков не бывает? Мало ль что Болтает люд! По смерти королевы Король вернул его к себе; и жил же Он при дворе с своим со старшим братом, Как королевский сын!
Царица (Царь Борис, Толстой): Не зауряд ли? И старший брат, теперешний король, Кажись, не больно жаловал его. Так, что ли?
Власьев (Царь Борис, Толстой): Всяко люди говорят; Язык-то, благо, без костей. Не знаю, Как было прежде, ноне же они В согласии; король его зовет Своим любезным братом.
Царица (Царь Борис, Толстой): А когда Захочет царь, как он уже задумал, Его эстонским сделать королем, Тогда его как братец будет звать? Дороже, чай, эстонская земля Ему родства покажется с царем! Найдутся и улики. Ксенья ж наша Очутится за неким басурманом Без племени и роду!
Власьев (Царь Борис, Толстой): Эх, царица! Бояться волка — не ходить и в лес! Что толковать, когда царевна Ксенья Помолвлена!
Царица (Царь Борис, Толстой): Помолвка не венец. Когда бы ты, голубчик, согласился Сказать царю, что мне ты повестил…
Власьев (Царь Борис, Толстой): Побойся Бога, матушка-царица, Я ничего не говорил тебе!
Царица (Царь Борис, Толстой): Ну, ну, добро! Мы знаем то, что знаем; Ступай, дружок, не бойся ничего! Дементьевна!
Дементьевна (Царь Борис, Толстой): Здесь, матушка-царица!
Царица (Царь Борис, Толстой): Ну, что ты там про них узнала?
Дементьевна (Царь Борис, Толстой): Встали Ранехонько; на Воробьевы горы Поехали; с царевичем жених Все ехал рядом; много говорили Промеж собой; смеялися; потом Скакались вместе; обскакал жених Царевича; но этот ничего, Сам будто рад; души, вишь, в нареченном Не чает зяте!
Царица (Царь Борис, Толстой): С толку вовсе немчин Его уж сбил.
Дементьевна (Царь Борис, Толстой): Вернулися к закуске; Откушавши с царевною втроем, В покое царском вместе оставались, Как царь поволил.
Царица (Царь Борис, Толстой): Новые порядки Заводит царь. Он с ними, что ль, сидел?
Дементьевна (Царь Борис, Толстой): Нет, матушка; спустя часок изволил Войти в покой; пришел Семен Никитич, Они ж ушли: царевич с женихом, Царевна во светлицу.
Царица (Царь Борис, Толстой): А часок Таки сидели вместе? Ну конечно, Коль выдают за немчина ее, Так и обычай надо ей немецкий Перенимать. Что слышала еще?
Дементьевна (Царь Борис, Толстой): Боярыня вернулась Василиса Из Киева. Твои повидеть очи Ждет позволенья.
Царица (Царь Борис, Толстой): Милости прошу. Пускай войдет. Здорово, Василиса! Вернулась с богомолья своего? Ну что, голубушка? Как можешь?
Волохова (Царь Борис, Толстой): Терпит Господь грехам, великая царица!
Царица (Царь Борис, Толстой): Что ж? Видела Печерскую ты лавру? Чай, хорошо?
Волохова (Царь Борис, Толстой): Ох, матушка-царица, Как хорошо! Ох-ох, как хорошо! Просвирку вот там вынула во здравье Твое, царица; а вот эту вот За упокой родителя твого, Григория Лукьяныча!
Царица (Царь Борис, Толстой): Спасибо, Голубушка. Ну, что путем-дорогой Узнала ты?
Волохова (Царь Борис, Толстой): Чудесное настало, Царица, время. Знаменья являет Везде Господь: всходили три луны Намедни враз; теленком двухголовым Корова отелилась; колокольни От ветра падают. И все то мне Печерский некий старец толковал: Великие настанут перемены, И скоро-де совсем не будет можно Узнать Руси!
Царица (Царь Борис, Толстой): Да. И теперь ее, Пожалуй, не узнаешь. Чай, слыхала? Посватали царевну!
Волохова (Царь Борис, Толстой): Как не слышать! От радости, поверишь ли, царица, И ноги подкосились!
Царица (Царь Борис, Толстой): Ну, немного Тут радости.
Волохова (Царь Борис, Толстой): Как, матушка?
Царица (Царь Борис, Толстой): Да разве Своих князей-то не было? Не то В Литве князей довольно православных! Чай, каждый рад бы выехать к царю, Аксиньюшку посватать!
Волохова (Царь Борис, Толстой): А еще бы! Еще б не рад!
Царица (Царь Борис, Толстой): Чем немчина Бог весть Отколь выписывать.
Волохова (Царь Борис, Толстой): Ах, свет-царица! Сказать ли правду? Как узнала я, Что немчин он, так и кольнуло в сердце! Ей-Богу, право!
Царица (Царь Борис, Толстой): Слушай, Василиса: Ведь неспроста оно могло случиться!
Волохова (Царь Борис, Толстой): А именно, что неспроста, царица! Не с ветру, матушка!
Царица (Царь Борис, Толстой): Он, окаянный, Приворожил царевну. И царя С царевичем, должно быть, обошел. Я Федора не узнаю с тех пор, Как на Москву жених приехал. Смотрит Ему в глаза, и только!
Волохова (Царь Борис, Толстой): Право дело, Царица-матушка! Вестимо, так! Признаться, я о том лишь услыхала, И говорю: «Владычица святая! Тут приворот!»
Царица (Царь Борис, Толстой): А как по-твоему? Помочь нельзя?
Волохова (Царь Борис, Толстой): Как, матушка-царица, Как не помочь! Разведать только надо: В чем сила-то его? Да эту силу И сокрушить. Следок его, царица, Дай вынуть мне и погадать на нем.
Царица (Царь Борис, Толстой): Ну, а потом?
Волохова (Царь Борис, Толстой): Потом его и силу Мы сокрушим. Есть корешок такой.
Царица (Царь Борис, Толстой): Спасибо, мать. Прости ж теперь. Об этом С тобою после потолкуем мы. Спесив уж больно стал со мной Борис Феодорыч. Дочь вздумал, не спросись У матери, за басурмана выдать! Нет, погоди! Еще поспорим вместе!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Хорош бы день, да некого бить. Кто сегодня на Калужской засеке?
Решето (Царь Борис, Толстой): Саранча с десятью молодцами.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): А у Красного Столба?
Решето (Царь Борис, Толстой): Шетопер с Поддубным. Митька сидит коло московской дороги.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Один, что ли?
Решето (Царь Борис, Толстой): Кого ему еще? Он и один десятерых стоит!
Наковальня (Царь Борис, Толстой): Атаман! Обходчики еще пять человек крестьян привели; к тебе просятся. Вот уж третья артель на этой неделе.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Эк их подваливает! Кажинный день новые! Давай сюда. А повесили тех молодцов, что к нам воевода вчера подослал?
Решето (Царь Борис, Толстой): Чем свет обоих вздернули.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ладно.
Голоса (Царь Борис, Толстой): В ноги! В ноги!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Зачем пришли?
Крестьяне (Царь Борис, Толстой): К твоей милости!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Чего просите?
Один крестьянин (Царь Борис, Толстой): Защити, отец родной. От вотчинников своих утекли. Хотим служить тебе вольными людьми!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Что, солоно, чай, на привязи пришлось?
Другой крестьянин (Царь Борис, Толстой): Невмоготу, родимый. Работы ну-тебе, а уходить не смей. Напред того, бывало, нелюбо тебе у кого — иди куда хошь! Который вотчинник будет пощедливей, к тому и иди! А ионе, каков ни будь, где тебя указ тот застал, там и сиди; хошь волком вой, а сиди.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Спасибо царю: о нас постарался; нашего полку прибыло.
Все крестьяне (Царь Борис, Толстой): Защити, отец! Прими к себе!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Много вас приходит; да так уж быть, приму. А уговор такой: что прикажу — то, не разговаривая, делать. А кто что не так — одна расправа: петля на шею. Согласны?
Крестьяне (Царь Борис, Толстой): Согласны, батюшка! Будем служить тебе!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ну, ступайте в курень!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Кто здесь Хлопко?
Разбойники (Царь Борис, Толстой): Этот откуда выскочил? — Кто он такой? С неба свалился? — Да ты знаешь ли, куда попал? — Смотри, и шапки не ломает!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Глухи вы, что ли? Где атаман ваш?
Один разбойник (Царь Борис, Толстой): Вишь, какой шустрый! Да ты разве о двух головах?
Посадский (Царь Борис, Толстой): А вы, чай, с придурью? Да я и без вас найду его! Ты Хлопко-Косолап!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Косолап и есть. Неладно скроен, да крепко сшит. Побываешь в моих лапах — узнаешь меня!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Хаживали на медведя, не в диковину нам. А коли ты атаман, так чего смотришь? За полверсты отсель меня с двумя товарищи остановил тюлень какой-то, здоровее тебя будет. Я ему толкую: мы к тебе; а он, увалень, не говоря ни слова, сгреб их двух да и потащил.
Разбойники (Царь Борис, Толстой): Ха-ха-ха! Да это они на Митьку наткнулись!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Я бы разбил ему череп, да с тобой ссориться не хотел.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Эй, милый человек! Да ты, я вижу, без чинов!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Не в моем обычае.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): А вот я тебя, душа моя, сперва на сук вздерну, а потом спрошу об имени-прозвище.
Посадский (Царь Борис, Толстой): Ну, нет, шутишь. Раздумаешь вздернуть!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Да кто ж ты такой?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Сперва пошли свободить товарищей, а пока дай горло промочить. Эй! Вина! Я к тебе за делом, дядя; ты нужен мне. Как по-твоему, кто у нас царь на Руси?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Да ты и вправду не шутишь ли со мной?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Я не шучу. А ты не отлынивай, говори: кто царь на Руси?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Как кто? Борис Федорыч!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Неправда! Не отгадал! Дмитрий Иваныч.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Какой, шут, Дмитрий Иваныч?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Да разве их два? Вестимо какой! Сын царя Ивана! Тот, кого вор Годунов хотел извести, да не извел! Тот, кто собирает рать удальцов, на Москву вернуться, свой отцовский стол завоевать! Не веришь? Я от него к тебе прислан. Он жалеет вас; зовет тебя, со всеми людьми, к литовскому рубежу!
Говор (Царь Борис, Толстой): Слышь, слышь! Царевич зовет! Недаром шла молва, что жив царевич!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Молву-то мы знаем, да кто ж мне порукой, что этот к нам не подослан?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Какой тебе поруки? Через месяц, много через два услышишь о Дмитрии. Чем тебе здесь от Борисовых воевод отстреливаться, иди ко Брянску лесными путями, становись под царский стяг! Великий государь пожалует тебя; у него с тобой один супостат — вор Годунов!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): А, черт возьми, пожалуй, и правда!
Разбойники (Царь Борис, Толстой): Вот он и Митька! Ай да Митька! Ай да тюлень! Тащи, тащи! Не давай им упираться! Тащи их сюда, посмотрим, что они за люди!
Митька (Царь Борис, Толстой): Пущать, что ли?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Погоди пущать: допросим их сперва. Кто вы такие? Ты кто?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Смиренный инок Мисаил!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): А ты?
Григорий (Царь Борис, Толстой): Смиренный инок Григорий!
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Не сами пришли, пресветлый и многославный воевода! Влекомы есмы силою хищника сего!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Да в лес-то мой как вы попали?
Григорий (Царь Борис, Толстой): От немощи человеческий плотскими боримые похоти, из монастыря пречестного Чуда, что на Москве-реце, бежахом!
Мисаил (Царь Борис, Толстой): А простыми словами: из-под начала ушли; яви нам милость, повелитель, дай у себя пристанище!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Биться дубинами умеете?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Не сподобил Господь.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): А на кулаках деретесь?
Григорий (Царь Борис, Толстой): И сей не вразумлены мудрости.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Так на кой вы мне прах?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Прийми нас, славный витязь, душеспасения ради!
Григорий (Царь Борис, Толстой): Насыти нас, гладных, паче же утоли жажду нашу соком гроздия виноградного, сиречь: вели пеннику поднести!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Пеннику вам поднесут; только у меня такой обычай: кого к себе примаю, тот сперва должен свою удаль показать. Выходите оба с Митькой на кулачки. Коли вдвоем побьете его, будет вам и пристанище.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Пущай!
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Умилосердись, повелитель!
Григорий (Царь Борис, Толстой): Не обреки, воевода, членов наших сокрушению!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Да разве он один вам двоим не под силу?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Свиреп и страховиден!
Григорий (Царь Борис, Толстой): Дикообразен и скотоподобен!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Оставь их, дядя Косолап! Где инокам смиренным кулачиться? Вот я, пожалуй, выйду заместо их!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ты?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Ну да, я.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): На Митьку?
Посадский (Царь Борис, Толстой): На Митьку, коли он Митька.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Один?
Посадский (Царь Борис, Толстой): А то как же еще?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Да ты знаешь ли Митьку? Ведь коли ты подослан, я успею повесить тебя, а коли ты вправду от царевича, так не след тебе убиту быть.
Посадский (Царь Борис, Толстой): За меня не бойся!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ой ли? Ну, как знаешь, посмотрим. Становись, Митька!
Митька (Царь Борис, Толстой): Чаво становиться-то?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ну, собачий поп, не разговаривай, становись!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Померяемся, тезка! Побей меня.
Митька (Царь Борис, Толстой): А что ты мне сделал?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Так тебе надо что сделать сперва? Изволь!
Митька (Царь Борис, Толстой): Что ж ты это?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Мало с тебя?
Митька (Царь Борис, Толстой): Не замай — тресну!
Посадский (Царь Борис, Толстой): А я тебя!
Митька (Царь Борис, Толстой): А ну, подойди!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Что ж не бьешь?
Митька (Царь Борис, Толстой): А вот постой!
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Эх!
Григорий (Царь Борис, Толстой): Раз!
Митька (Царь Борис, Толстой): Ты чаво вертишься?
Посадский (Царь Борис, Толстой): Не буду, тезка. Изловчись, я подожду.
Митька (Царь Борис, Толстой): Так на ж тебе!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Убить аль жива оставить?
Разбойники (Царь Борис, Толстой): Ай да молодец! — Вот лихо было! — Невиданное дело! — Митьку оседлал!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Кого люблю, того и бью. Вставай, тезка, помиримся! Приходи в Северскую землю, под царский стяг! Царевич Дмитрий пожалует тебя!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Так ты, что ли, вправду от царевича? Побожись!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Как Бог свят, сам Дмитрий зовет вас! Много ль у тебя беглых крестьян, дядя Косолап?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Довольно есть, да мне все не верится…
Посадский (Царь Борис, Толстой): Православные! Когда сядет Дмитрий на свой отцовский стол, всем Юрьев день отдаст, все кабалы порешит, всем свобода постарому!
Крики (Царь Борис, Толстой): Воздай ему Господь! Помоги ему на престол!
Посадский (Царь Борис, Толстой): Казну Борисову меж вас разделит!
Крики (Царь Борис, Толстой): Живет Дмитрий Иваныч!
Посадский (Царь Борис, Толстой): А теперь, ребята, атаман велит про его царское здоровье допьяна напиться! Выставляйте чаны! Выкачивайте какие там у вас бочки! Дядя Косолап угощает!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Эй ты, пострел! Да где ж это он?
Один разбойник (Царь Борис, Толстой): Кто?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Как кто? Тот, кто взбудоражил нас!
Разбойник (Царь Борис, Толстой): Он сейчас тут стоял.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Куда ж он пропал? Насатанил да и провалился! Эй вы, отцы святые, кто это был?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): Не вем.
Григорий (Царь Борис, Толстой): Не сказался ми.
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Как, черти, не сказался? Ведь вы с ним пришли, наплешники?
Мисаил (Царь Борис, Толстой): На исходище путей стеклися, повелитель! Сладкоречием мужа сего прелыщенны есмы!
Григорий (Царь Борис, Толстой): Он же убеди нас купно с ним пред очеса предстати твоя, имени же своего не объяви!
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ну, диковина!
Крики (Царь Борис, Толстой): Эхма! Царевич в Северскую землю зовет! На Москву хочет вести! — Нам Борисову казну отдает! — К царевичу! К царевичу! Веди нас, атаман! — Когда к царевичу поведешь?
Хлопко (Царь Борис, Толстой): Ну, добро, добро, дьяволы! Завтра тронемся!
Серебряков (Леший, Чехов): Кто здесь? Соня, ты?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Это я...
Серебряков (Леший, Чехов): Ты, Леночка... Невыносимая боль!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): У тебя плэд упал на пол... Я, Александр, затворю окно.
Серебряков (Леший, Чехов): Нет, мне душно... Я сейчас задремал, и мне снилось, будто у меня левая нога чужая... Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорей ревматизм. Который теперь час?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Двадцать минут второго.
Серебряков (Леший, Чехов): Утром поищи в библиотеке Батюшкова. Кажется, он есть у нас.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): А?
Серебряков (Леший, Чехов): Поищи утром Батюшкова. Помнится, он был у нас. Но отчего мне так тяжело дышать?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Ты устал. Вторую ночь не спишь.
Серебряков (Леший, Чехов): Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь, как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть, противно на меня смотреть.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар.
Серебряков (Леший, Чехов): Тебе же первой я противен.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Скучно!
Серебряков (Леший, Чехов): Конечно, ты права. Я не глуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп. Что ж? Разве я не понимаю? И, конечно, глупо, что я до сих пор жив. Но погодите, скоро я освобожу вас всех. Недолго мне еще придется тянуть.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Саша, я изнемогаю. Если за бессонные ночи я заслуживаю награды, то об одном только прошу: молчи! Бога ради, молчи. Больше мне ничего не нужно.
Серебряков (Леший, Чехов): Выходит так, что благодаря мне все изнемогли, скучают, губят свою молодость, один только я наслаждаюсь жизнью и доволен. Ну да, конечно!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Замолчи! Ты меня замучил!
Серебряков (Леший, Чехов): Я всех замучил. Конечно!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Невыносимо! Скажи, чего ты хочешь от меня?
Серебряков (Леший, Чехов): Ничего.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Ну, так замолчи; я прошу.
Серебряков (Леший, Чехов): Странное дело, заговорит Жорж или эта старая идиотка Марья Васильевна – и ничего, все слушают, но скажи я хоть одно слово, как все начинают чувствовать себя несчастными. Даже голос мой противен. Ну, допустим, я противен, я эгоист, я деспот, но неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Жизнь моя была тяжела. Я и Иван Иваныч в одно время были студентами. Спроси его. Он кутил, ездил к цыганкам, был моим благодетелем, а я в это время жил в дешевом, грязном номере, работал день и ночь, как вол, голодал и томился, что живу на чужой счет. Потом был я в Гейдельберге и не видел Гейдельберга; был в Париже и не видел Парижа: все время сидел в четырех стенах и работал. А получив кафедру, я всю свою жизнь служил науке, как говорится, верой и правдой и теперь служу. Неужели же, я спрашиваю, за все это я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Никто не оспаривает у тебя этого права. Ветер поднялся, я закрою окно. Сейчас будет дождь. Никто у тебя твоих прав не оспаривает.
Серебряков (Леший, Чехов): Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к аудитории, к почтенным товарищам и вдруг ни с того ни с сего очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут пошлых людей, слушать ничтожные разговоры. Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут точно в ссылке. Каждую минуту тосковать по прошлом, следить за успехами других, бояться смерти... не могу! Нет сил! А тут еще не хотят простить мне моей старости!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Погоди, имей терпенье: через пять-шесть лет и я буду стара.
Соня (Леший, Чехов): Не знаю, отчего это так долго доктора нет. Я сказала Степану, что если он не застанет земского врача, то чтоб поехал к Лешему.
Серебряков (Леший, Чехов): На что мне твой Леший? Он столько же понимает в медицине, как я в астрономии.
Соня (Леший, Чехов): Не выписывать же сюда для твоей подагры целый медицинский факультет.
Серебряков (Леший, Чехов): Я с этим юродивым и разговаривать не стану.
Соня (Леший, Чехов): Это как угодно. Мне все равно.
Серебряков (Леший, Чехов): Который теперь час?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Второй.
Серебряков (Леший, Чехов): Душно... Соня, дай мне со стола капли!
Соня (Леший, Чехов): Сейчас.
Серебряков (Леший, Чехов): Ах, да не эти! Ни о чем нельзя попросить!
Соня (Леший, Чехов): Пожалуйста, не капризничай! Может быть, это некоторым и нравится, но меня избавь, сделай милость. Я этого не люблю.
Серебряков (Леший, Чехов): У этой девочки невозможный характер. Что же ты сердишься?
Соня (Леший, Чехов): И почему ты говоришь таким несчастным тоном? Пожалуй, кто-нибудь подумает, что ты в самом деле несчастлив. А на земле мало таких счастливых, как ты.
Серебряков (Леший, Чехов): Да, конечно! Я очень, очень счастлив!
Соня (Леший, Чехов): Разумеется, счастлив... А если подагра, то ведь ты знаешь отлично, что к утру припадок кончится. Что же тут стонать? Экая важность!
Войницкий (Леший, Чехов): На дворе гроза собирается... Вона как! Helene и Соня, идите спать, я пришел вас сменить.
Серебряков (Леший, Чехов): Нет, нет, не оставляйте меня с ним! нет! Он меня заговорит!
Войницкий (Леший, Чехов): Но надо же дать им покой! Они уж другую ночь не спят.
Серебряков (Леший, Чехов): Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.
Войницкий (Леший, Чехов): Прежней нашей дружбы... Это, признаюсь, для меня новость.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Замолчите, Жорж.
Серебряков (Леший, Чехов): Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.
Войницкий (Леший, Чехов): Это становится даже смешно. Вот доктор приехал.
Хрущов (Леший, Чехов): Какова погодка-то? За мной гнался дождь, и я едва ушел от него. Здравствуйте.
Серебряков (Леший, Чехов): Извините, вас побеспокоили. Я этого вовсе не хотел.
Хрущов (Леший, Чехов): Полноте, что за важность! Но что это вы вздумали, Александр Владимирович? Как вам не стыдно хворать? Э, нехорошо! Что с вами?
Серебряков (Леший, Чехов): Отчего это доктора обыкновенно говорят с больными снисходительным тоном?