xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Стриженая девка косы не заплетет. Так начну порхать — живым манером.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот беда-то! Вот она где беда-то пришла на нас! Что теперь делать-то! Ну, плохо дело! Не миновать теперь несостоятельным объявиться! Ну, положим, хозяину что-нибудь и останется, а я-то при чем буду? Мне-то куда деться? В проходном ряду пылью торговать! Служил, служил лет двадцать, а там ступай мостовую грани. Как теперь это дело рассудить надо? Чем-нибудь попользоваться надо. Товаром, что ли? Вот векселя велел продать , тут, должно быть, попользоваться будет можно. Говорят, надо совесть знать! Да, известное дело, надо совесть знать, да в каком это смысле понимать нужно? Против хорошего человека у всякого есть совесть; а коли он сам других обманывает, так какая же тут совесть! Самсон Силыч купец богатейший, и теперича все это дело, можно сказать, так, для препровождения времени затеял. А я человек бедный! Если и попользуюсь в этом деле чем-нибудь лишним, так и греха нет никакого; потому он сам несправедливо поступает, против закону идет. А мне что его жалеть? Вышла линия, ну и не плошай, он свою политику ведет, а ты свою статью гони. Еще то ли бы я с ним сделал, да не приходится. Хм! Ведь залезет эдакая фантазия в голову человеку! Конечно, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, и, можно сказать, каких в свете нет, а ведь этот жених ее теперича не возьмет, скажет, денег дай! А денег где взять? И уж не быть ей теперь за благородным, потому денег нет. Рано ли, поздно ли, а придется за купца отдавать! А понабравши деньжонок, да поклониться Самсону Силычу, дескать я, Самсон Силыч, в таких летах, что должен подумать о продолжении потомства, и я, мол, Самсон Силыч, для вашего спокойствия пота-крови не жалел. Конечно, мол, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, да ведь и я, Самсон Силыч, не лыком шит, сами изволите видеть, имею капиталец и могу кругом себя ограничить на этот предмет. Отчего не отдать за меня? Чем я не человек? Ни в чем не замечен, к старшим почтителен! Да при всем том, как заложили мне Самсон Силыч дом и лавки, так и закладной-то можно пугнуть. А знамши-то характер Самсона Силыча, каков он есть, — это и очень может случиться. У них такое заведение: коли им что попало в голову, уж ничем не выбьешь оттедова. Все равно как в четвертом году захотели бороду обрить: сколько ни просили Аграфена Кондратьевна, сколько ни плакали, — нет, говорит, после опять отпущу, а теперь поставлю на своем, взяли да и обрили. Так вот и это дело: потрафь я по них, или так взойди им в голову — завтра же под венец и баста, и разговаривать не смей. Да от эдакого удовольствия с Ивана Великого спрыгнуть можно!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот он я пришел!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Послушай, Тишка, Устинья Наумовна здесь?
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Там наверху. Да и стракулист идет.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Так ты поставь водку-то на стол да и закусочки достань.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А, наше вам-с!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): К вам, батюшка Лазарь Елизарыч! К вам! Право. Думаю, мол, мало ли что, может, что и нужно. Это водочка у вас? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. Что-то руки стали трястись по утрам, особенно вот правая; как писать что, Лазарь Елизарыч, так все левой придерживаю. Ей-богу! А выпьешь водочки, словно лучше.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего же это у вас руки трясутся?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): От заботы, Лазарь Елизарыч, от заботы, батюшка.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Так-с! А я так полагаю от того, что больно народ грабите. За неправду бог наказывает.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Эх, хе, хе... Лазарь Елизарыч! Где нам грабить! Делишки наши маленькие. Мы, как птицы небесные, по зернышку клюем.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, стало быть, по мелочам?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Будешь и по мелочам, как взять-то негде. Ну еще нешто, кабы один, а то ведь у меня жена да четверо ребятишек. Все есть просят, голубчики. Тот говорит — тятенька, дай, другой говорит — тятенька, дай. Одного вот в гимназию определил: мундирчик надобно, то, другое. А домишко-то эвоно где!.. Что сапогов одних истреплешь, ходимши к Воскресенским воротам с Бутырок-то.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно-с.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А зачем ходишь-то: кому просьбишку изобразишь, кого в мещане припишешь. Иной день и полтины серебром домой не принесешь. Ей-богу, не лгу. Чем тут жить? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. А я думаю: забегу, мол, я к Лазарь Елизарычу, не даст ли он мне деньжонок что-нибудь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А за какие же это провинности-с?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как за какие провинности ? Вот уж грех, Лазарь Елизарыч! Нешто я вам не служу? По гроб слуга, что хотите заставьте. А закладную-то вам выхлопотал.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ведь уж вам заплачено! И толковать-то вам об одном и том же не приходится!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно, Лазарь Елизарыч, заплачено. Это точно! Эх, Лазарь Елизарыч, бедность-то меня одолела.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Бедность одолела! Это бывает-с. А у нас вот лишние есть-с: девать некуда.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вы, Лазарь Елизарыч, неужто лишние? Небось, шутите?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Окромя всяких шуток-с.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А коли лишние, так отчего же бедному человеку не помочь. Вам бог пошлет за это.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А много ли вам требуется?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Дайте три целковеньких.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что так мало-с?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, дайте пять.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вы просите больше.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, уж коли милость будет, дайте десять.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Десять-с! Так, задаром?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как задаром! Заслужу, Лазарь Елизарыч, когда-нибудь сквитаемся.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Все это буки-с. Улита едет, да когда-то она будет. А мы теперь с вами вот какую материю заведем: много ли вам Самсон Силыч обещали за всю эту механику?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Стыдно сказать, Лазарь Елизарыч, тысячу рублей да старую шубу енотовую. Уж меньше меня никто не возьмет, ей-богу, вот хоть приценитесь подите.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну так вот что, Сысой Псоич, я вам дам две тысячи-с за этот же самый предмет-с.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Благодетель вы мой, Лазарь Елизарыч! С женой и с детьми в кабалу пойду.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Сто серебром теперь же-с, а остальные после, по окончании всего этого происшсствия-с.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну вот, как за эдаких людей богу не молить! Только какая-нибудь свинья необразованная может не чувствовать этого. Я вам в ножки поклонюсь, Лазарь Елизарыч!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это уж на что же-с! Только, Сысой Псоич, уж хвостом не вертеть туда и сюда, а ходи в акурате, — попал на эту точку и вертись на этой линии. Понимаете-с?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как не понимать! Что вы, Лазарь Елизарыч, маленький, что ли, я! Пора понимать!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что вы понимаете-то! Вот дела-то какие-с. Вы прежде выслушайте. Приезжаем мы с Самсоном Силычем в город, и эрестрик этот привезли, как следует. Вот он пошел по кредиторам: тот не согласен, другой не согласен; да так ни один-таки и нейдет на эту штуку. Вот она какая статья-то.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Что вы это говорите, Лазарь Елизарыч! А! Вот поди ж ты! Вот народ-то!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как бы нам теперича с этим делом не опростоволоситься! Понимаете вы меня али нет?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): То есть насчет несостоятельности, Лазарь Елизарыч?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Несостоятельность там сама по себе, а насчет моих-то делов.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Хе, хе, хе... То есть дом-то с лавками... эдак... дом-то... хе, хе, хе...
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что-о-с?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет-с, это я так, Лазарь Елизарыч, по глупости, как будто для шутки.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то для шутки! А вы этим не шутите-с! Тут не то что дом, у меня теперь такая фантазия в голове об этом предмете, что надо с вами обширно потолковать-с! Пойдемте ко мне-с. Тишка!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Прибери тут все это. Ну, пойдемте, Сысой Псоич!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Постой, постой! Эх, братец, какой ты глупый! Видишь, что хотят пить, ты и подожди. Ты и подожди. Ты еще мал, ну так ты будь учтив и снисходителен. Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Пейте, да только поскореича, того гляди, сам приедет.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Сейчас, батюшка Лазарь Елизарыч, сейчас! Да уж мы лучше ее с собой возьмем.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж пореши ты её нужду, Устинья Наумовна! Ишь ты, девка-то измаялась совсем, да ведь уж и время, матушка. Молодость-то не бездонный горшок, да и тот, говорят, опоражнивается. Я уж это по себе знаю. Я по тринадцатому году замуж шла, а ей вот через месяц девятнадцатый годок минет. Что томить-то ее понапрасну. Другие в ее пору давно уж детей повывели. То-то, мать моя, что ж ее томить-то.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сама все это разумею, серебряная, да нешто за мной дело стало; у меня женихов-то, что борзых. Да ишь ты, разборчивы очень они с маменькой-то.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что их разбирать-то! Ну, известное дело, чтоб были люди свежие, не плешивые, чтоб не пахло ничем, а там какого ни возьми — все человек.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Присесть, серебряная. Измучилась я нынче день-то деньской, с раннего утра словно отымалка какая мычуся. А ведь и проминовать ничего нельзя, везде, стало быть, необходимый человек. Известное дело, серебряная, всякий человек — живая тварь: тому невеста понадобилась, той жениха хоть роди, да подай, а там где-нибудь и вовсе свадьба. А кто сочинит — все я же. Отдувайся одна за всех Устинья Наумовна. А отчего отдувайся? Оттого, что так уж видно устроено, — от начала мира этакое колесо заведено. Точно, надо правду сказать, не обходят и нас за труды: кто на платье тебе материи, кто шаль с бахромой, кто тебе чепчик состряпает, а где и золотой, где и побольше перевалится, — известно, что чего стоит, глядя по силе возможности.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что говорить, матушка, что говорить!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Садись, Фоминишна, — ноги-то старые, ломаные.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): И, мать! Некогда. Ведь какой грех-то: сам-то что-то из городу не едет, все под страхом ходим; того и гляди, пьяный приедет. А уж какой благой-то, господи! Зародится же ведь эдакой озорник!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело: с богатым мужиком, что с чортом, не скоро сообразишь.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж мы от него страсти-то видали. Вот на прошлой неделе, ночью, пьяный приехал: развоевался так, что на̀ поди. Страсти да и только: посуду колотит... «У! — говорит, — такие вы и эдакие, убью сразу!»
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Необразование.
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж и правда, матушка! А я побегу, родная, наверх-то — Аграфена-то Кондратьевна у меня там одна. Ты, как пойдешь домой-то, так заверни ко мне, я тебе окорочек завяжу.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Зайду, серебряная, зайду.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А! Устинья Наумовна! Сколько лет, сколько зим-с!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Здравствуй, живая душа, каково попрыгиваешь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что нам делается-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Мамзельку, коли хочешь, высватаю.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Покорно благодарствуйте, — нам пока не требуется.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Сам, серебряный, не хочешь, — приятелю удружу. У тебя ведь, чай, знакомых-то по городу, что собак.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, есть-таки около того-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, а коли есть, так и слава тебе господи! Чуть мало-мальски жених, холостой ли он, не женатый ли, вдовец ли какой, — прямо и тащи ко мне.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Так вы его и жените?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так и женю. Отчего ж не женить, и не увидишь, как женю.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это дело хорошее-с. А вот теперича я у вас спрошу, Устинья Наумовна, зачем это вы к нам больно часто повадились?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А тебе что за печаль! Зачем бы я ни ходила. Я ведь не краденая какая, не овца без имени. Ты что за спрос?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да так-с, не напрасно ли ходите-то?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как напрасно? С чего это ты, серебряный, выдумал! Посмотри-ка, какого жениха нашла. Благородный, крестьяне есть, и из себя молодец,
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За чем же дело стало-с?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ни за чем не стало! Хотел завтра приехать да обзнакомиться. А там обвертим, да и вся недолга.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Обвертите, попробуйте, — задаст он вам копоти.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ты, здоров ли, яхонтовый?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот вы увидите!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): До вечера не дожить; ты, алмазный, либо пьян, либо вовсе с ума свихнул.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж об этом-то вы не извольте беспокоиться, вы об себе-то подумайте, а мы знаем, что знаем.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ты знаешь-то?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Мало ли что знаем-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А коли что знаешь, так и нам скажи; авось язык-то не отвалится.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): В том-то и сила, что сказать-то нельзя.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Отчего ж нельзя, меня, что ль, совестишься, бралиянтовый, ничего, говори, нужды нет.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тут не об совести дело. А сам скажи, вы, пожалуй, и разболтаете.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Анафема кочу быть, коли скажу — руку даю на отсечение.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то же-с. Уговор лучше денег-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело. Ну, что же ты знаешь-то?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот что-с, Устинья Наумовна: нельзя ли как этому вашему жениху отказать-с!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ты, белены, что ль, объелся?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ничего не объелся-с! А если вам угодно говорить по душе, по совести-с, так это вот какого роду дело-с: у меня есть один знакомый купец из русских, и они оченно влюблены в Алимпияду Самсоновну-с. Что, говорит, ни дать, только бы жениться; ничего, говорит, не пожалею.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж ты мне прежде-то, алмазный, не сказал?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Сказать-то было нечего, по тому самому, что я и сам-то недавно узнал-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж теперь поздно, бралиянтовый!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж какой жених-то, Устинья Наумовна! Да он вас с ног до головы золотом осыплет-с, из живых соболей шубу сошьет.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, голубчик, нельзя! Рада бы я радостью, да уж я слово дала.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, как угодно-с! А за этого высватаете, так беды наживете, что после и не расхлебаете.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, ты сам рассуди, с каким я рылом покажусь к Самсону-то Силычу? Наговорила им с три короба, что и богат-то, и красавец-то, и влюблен-то так, что и жить не может, а теперь что скажу? Ведь ты сам знаешь, каково у вас чадочко Самсон-то Силыч, ведь он, неровён час, и чепчик помнет.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ничего не помнет-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да и девку-то раздразнила, на дню два раза присылает: что жених, да как жених?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вы, Устинья Наумовна, не бегайте от своего счастия-с. Хотите две тысячи рублей и шубу соболью, чтобы только свадьбу эту расстроить-с? А за сватовство у нас особый уговор будет-с. Я вам говорю-с, что жених такой, что вы сроду и не видывали, только вот одно-с: происхождения не благородного.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А они-то разве благородные? То-то и беда, яхонтовый! Нынче заведение такое пошло, что всякая тебе лапотница в дворянство норовит. Вот хоть бы и Алимпияда-то Самсоновна, конечно, дай ей бог доброго здоровья, жалует по-княжески, а происхождения-то небось хуже нашего. Отец-то, Самсон Силыч, голицами торговал на Балчуге; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили. Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не панёвница — из Преображенского взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в прынцессы норовит. А все это денежки. Вот я, чем хуже ее, а за ее же хвостом наблюдай. Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям, тям, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли в нос пущу.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну вот видите ли — за купцом-то быть ей гораздо пристойнее.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же мне с женихом-то быть, серебряный? Я его-то уж больно уверила, что такая Алимпияда Самсоновна красавица, что настоящий тебе патрет, и образованная, говорю, и по-французскому, и на разные манеры знает. Что ж я ему теперь-то скажу?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да вы и теперь то же ему скажите, что, мол, и красавица, и образованная, и на всякие манеры, только, мол, они деньгами порасстроились, так он сам откажется!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А что, ведь и правда, бралиянтовый! Да нет, постой! Как же! Ведь я ему сказала, что у Самсона Силыча денег куры не клюют.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то вот, прытки вы очень рассказывать-то. А почем вы знаете, сколько у Самсона Силыча денег-то, нешто вы считали?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да уж это кого ни спроси, всякий знает, что Самсон Силыч купец богатейший.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да! Много вы знаете! А что после того будет, как высватаете значительного человека, а Самсон Силыч денег-то не даст? А он после всего этого вступится да скажет: я, дескать, не купец, что меня можно приданым обманывать! Да еще, как значительный-то человек, подаст жалобу в суд, потому что значительному человеку везде ход есть-с: мы-то с Самсон Силычем попались, да и вам-то не уйти. Ведь вы сами знаете — можно обмануть приданым нашего брата, с рук сойдет, а значительного человека обмани-ка поди, так после и не уйдешь.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж полно тебе пугать-то меня! Сбил с толку совсем.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вы вот возьмите задаточку сто серебра, да и по рукам-с.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так ты, яхонтовый, говоришь, что две тысячи рублей да шубу соболью?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Точно так-с. Уж будьте покойны! А надемши-то шубу соболью, Устинья Наумовна, да по гулянью пройдетесь, — другой подумает, генеральша какая.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А что ты думаешь, да и в самом деле! Как надену соболью шубу-то, поприбодрюсь, да руки-то в боки, так ваша братья, бородастые, рты разинете. Разахаются так, что пожарной трубой не зальешь; жены-то с ревности вам все носы пооборвут.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно-с!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Давай задаток! Была не была!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А вы, Устинья Наумовна, вольным духом, не робейте!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Чего робеть-то? Только смотри: две тысячи рублей да соболью шубу.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Говорю вам, из живых сошьем. Уж что толковать!
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, прощай, изумрудный! Побегу теперь к жениху. Завтра увидимся, так я тебе все отлепартую.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Погодите! Куда бежать-то! Зайдите ко мне — водочки выпьем-с. Тишка! Тишка! Ты смотри, коли хозяин приедет, так ты в те поры прибеги за мной.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Полтина серебром — это нынче Лазарь дал. Да намедни, как с колокольни упал, Аграфена Кондратьевна гривенник дали, да четвертак в орлянку выиграл, да третёвось хозяин забыл на прилавке целковый. Эвось, что денег-то! Что там еще? Был да весь вышел! А я почем знаю; нешто он у меня спрашивается. Вот кабы спрашивался, я бы знал. Да что там у вас?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ведь Самсон Силыч приехал, да никак хмельной.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Фю! попались!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Беги, Тишка, за Лазарем, голубчик, беги скорей!
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что, Фоминишна, матушка, куда он идет-то?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да никак, матушка, сюда! Ох, запру я двери-то, ей-богу, запру; пускай его кверху идет, а ты уж, голубушка, здесь посиди. Поди, батюшка, поди усни, Христос с тобой!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ты, старая корга, с ума, что ли, сошла?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, голубчик ты мой! Ах, я мымра слепая! А ведь покажись мне сдуру-то, что ты хмельной приехал. Уж извини меня, глуха стала на старости лет.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Стряпчий был?
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): А стряпали, батюшка, щи с солониной, гусь жареный, драчёна.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты белены, что ль, объелась, старая дура!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, батюшка! Сама кухарке наказывала.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Пошла вон!
Фоминишна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, я дура, дура! Уж не взыщи на плохой памяти. Холодной-то поросенок совсем из ума выскочил.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Убирайся к свиньям! Что ты рот-то разинул! Аль тебе дела нет?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Говорили тебе, кажется!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Был-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Говорил ты с ним?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что, Самсон Силыч, разве он чувствует? Известно, чернильная душа-с! Одно ладит — объявиться несостоятельным.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, объявиться, так объявиться — один конец.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, Самсон Силыч, что это вы изволите говорить!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж, деньги заплатить? Да с чего же ты это взял? Да я лучше всё огнем сожгу, а уж им ни копейки не дам. Перевози товар, продавай векселя, пусть тащут, воруют кто хочет, а уж я им не плательщик.