xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Он потерял ум, ежели он у него был.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Тьфу, какая пропасть! Слава богу. Я было обмерла, испугалась: думала, что и впрямь не пропало ль что-нибудь.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): А разве ум-от ничто?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Как ничто! Кто тебе это сказывал, батюшка? Без ума жить худо; что ты наживешь без него?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Без него! А без него нажила ты вот этого урода; не говаривал ли я тебе: жена! не балуй ребенка; запишем его в полк; пусть он, служа в полку, ума набирается, как то и я делывал; а ты всегда изволила болтать: ах, батюшка! нет, мой батюшка! что ты с младенцем делать хочешь? не умори его, свет мой! — Вот, мать моя, вот он здравствует! Вот за минуту применил меня к кобелю: не изволишь ли и ты послушать?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Quelles espèces!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Вот, говори ты с ним, пожалуй, а он лишь только рот дерет. Иван, не беси меня. Ты знаешь, что я разом ребра два у тебя выхвачу. Ты знаешь, каков я.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что ты, сударь, затеял? Возможно ль, чтоб я стерпела здесь такое barbarie?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я, матушка, хочу поучить немного своего Ивана.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как! Вы хотите поучить немного вашего сына, выломя у него два ребра?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Да вить, матушка, у него не только что два ребра: ежели я их и выломлю, так с него еще останется. А для меня все ровно, будут ли у него те два ребра или не будут.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Вот, матушка, как он о рождении своем говорить изволит.
Сын (Бригадир, Фонвизин): C'est l'homme le plus bourru, que je connais.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Знаете ли вы, сударь, что грубость ваша к сыну вашему меня беспокоит?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): А я, матушка, думал, что грубость его ко мне вас беспокоит.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Нимало. Я не могу терпеть пристрастия. Мериты должны быть всегда респектованы: конечно, вы не видите достоинств в вашем сыне.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Не вижу, да скажите же вы мне, какие достоинствы вы в нем видите?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Да разве вы не знаете, что он был в Париже?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Только ль, матушка, что в Париже он был! Еще во Франции. Шутка ль это!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Жена, не полно ль тебе врать?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Вот, батюшка, правды не говори тебе.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Говори, да не ври.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вы, конечно, не слыхивали, как он был в Париже принят.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Он этого сказать мне до сих пор еще не смел, матушка.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Скажи лучше, что не хотел; а ежели я вас, monsieur, попрошу теперь, чтоб вы о своем вояже что-нибудь поговорили, согласитесь ли вы меня контактировать?
Сын (Бригадир, Фонвизин): De tout mon coeur, madame; только в присутствии батюшки мне неспособно исполнить вашу волю. Он зашумит, помешает, остановит...
Советница (Бригадир, Фонвизин): Он для меня этого, конечно, не сделает.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Для вас, а не для кого больше на свете, я молчать соглашаюсь, и то, пока мочь будет. Говори, Иван.
Сын (Бригадир, Фонвизин): С чего же начать? Par où commencer?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Начните с того, чем вам Париж понравился и чем вы, monsieur, понравились Парижу.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Париж понравился мне, во-первых, тем, что всякий отличается в нем своими достоинствами.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Постой, постой, Иван! Ежели это правда, то как же ты понравился Парижу?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вы обещали, сударь, не мешать ему. По крайней море вы должны учтивостию дамам, которые хотят слушать его, а не вас.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я виноват, матушка, и для вас, а не для кого более, молчать буду.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Продолжайте, monsieur, continuez.
Сын (Бригадир, Фонвизин): В Париже все почитали меня так, как я заслуживаю. Куда бы я ни приходил, везде или я один говорил, или все обо мне говорили. Все моим разговором восхищались. Где меня ни видали, везде у всех радость являлася на лицах, и часто, не могши ее скрыть, декларировали ее таким чрезвычайным смехом, который прямо показывал, что они обо мне думают.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Не должны ли вы прийти в восхищение? Я, ничем не будучи обязана, я от слов его в восторге.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Я без ума от радости. Бог привел на старости видеть Иванушку с таким разумом.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что ж вы ничего не говорите?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я, матушка, боюся вас прогневать, а без того бы я, конечно, или засмеялся, или заплакал.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Continuez, душа моя.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Во Франции люди совсем не таковы, как вы, то есть не русские.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Смотри, радость моя, я там не была, однако я о Франции получила уже от тебя изрядную идею. Не правда ли, что во Франции живут по большей части французы?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Vous avez le don de déviner.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Как же, Иванушка! Неужели там люди-то не такие, как мы все русские?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Не такие, как вы, а не как я.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Для чего же! Вить и ты мое рождение.
Сын (Бригадир, Фонвизин): N'importe! Всякий, кто был в Париже, имеет уже право, говоря про русских, не включать себя в число тех, затем что он уже стал больше француз, нежели русский.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Скажи мне, жизнь моя: можно ль тем из наших, кто был в Париже, забыть совершенно то, что они русские?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Totalement нельзя. Это не такое несчастье, которое бы скоро в мыслях могло быть заглажено. Однако нельзя и того сказать, чтоб оно живо было в нашей памяти. Оно представляется нам, как сон, как illusion.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Матушка, позволь мне одно словцо на все ему сказать.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Cela m'excède, je me retire.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Что он, матушка, это выговорил? Не занемог ли Иванушка, что он так опрометью отсюда кинулся? Пойти посмотреть было.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вот что вы сделали. Вы лишили меня удовольствия слышать историю вашего сына и целого Парижа.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): А я бы думал, что я избавил тебя от неудовольствия слышать дурачествы. Разве, матушка, тебе угодно шутить над моим сыном?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Разве вам, сударь, угодно шутить надо мною?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Над тобою! Боже меня избави. Я хочу, чтоб меня ту минуту аркибузировали, в которую помышлю я о тебе худо.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Благодарствую, сударь, за вашу эстиму.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Не за что, матушка.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ваш сын, я вижу, страждет от ваших грубостей.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Теперь для вас ему спускаю; однако рано или поздно я из него французский дух вышибу; я вижу, что он и вам уже скучен.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вы ошиблись; перестаньте грубить вашему сыну. Ведаете ли вы, что я его словами восхищаюсь?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Какими?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Разве вы глухи? Разве вы бесчувственны были, когда он рассказывал о себе и о Париже?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я бы хотел так быть на этот раз, матушка; я вижу, что вы теперь шутить изволите; рассказы его — пустошь. Он хотя и мой сын, однако таить нечего; где он был? в каких походах? на которой акции? А ежели ты охотница слушать и впрямь что-нибудь приятное, то прикажи мне, я тебе в один миг расскажу, как мы турков наповал положили, я не жалел басурманской крови. И сколь тогда ни шумно было, однако все не так опасно, как теперь.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как теперь? Что это такое?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Это то, о чем я, матушка, с тобой давно уже поговорить хотел, да проклятый сын мой с безделками своими мешал мне всякий раз; и ежели тебе угодно, то я его завтра же за это без живота сделаю.
Советница (Бригадир, Фонвизин): За что, сударь, хотите вы его так изувечить?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): За то, что, может быть, без него я давно бы тебе сказал мой секрет и взял бы от тебя ответ.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Какой секрет? Какой ответ?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я чинов не люблю, я хочу одного из двух: да или нет.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Да чего вы хотите? Что вы так переменились?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): О, ежели бы ты знала, какая теперь во мне тревога, когда смотрю я на твои бодрые очи.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что это за тревога?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Тревога, которой я гораздо больше опасаюсь, нежели идучи против целой неприятельской армии. Глаза твои мне страшнее всех пуль, ядер и картечей. Один первый их выстрел прострелил уже навылет мое сердце, и прежде, нежели они меня ухлопают, сдаюся я твоим военнопленным.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я, сударь, дискуру твоего вовсе не понимаю и для того, с позволения вашего, я вас оставляю.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Постой, матушка. Я тебе вытолкую все гораздо яснее. Представь себе фортецию, которую хочет взять храбрый генерал. Что он тогда в себе чувствует? Точно то теперь и я. Я как храбрый полководец, а ты моя фортеция, которая как ни крепка, однако все брешу в нее сделать можно.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так дело твое уже решено?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Решено, сударь.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): О! Черт их побери! Который раз принимаюсь, да не дадут кончить!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что ж вы, сударь?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Матушка! Это не такое дело, о котором бы я говорил при вашем сожителе. Я с досады тресну.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Да ты как рано о деле своем сведал?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Сейчас.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как? Вы ваш процесс выиграли?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Так, сударыня; состояние мое гораздо поправилось. Я имею две тысячи душ.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Две тысячи душ! О создатель мой, господи! И при твоих достоинствах! Ах, как же ты теперь почтения достоин!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Да не были ли вы притом и в Париже?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Нет, сударыня.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Жаль: это одно все мериты помрачить может.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Однако ежели у кого есть две тысячи душ, то, мне кажется, они все пороки наградить могут. Две тысячи душ и без помещичьих достоинств всегда две тысячи душ, а достоинствы без них — какие к черту достоинствы; однако, про нас слово, чудно мне, что ты мог так скоро выходить свое дело и, погнавшись за ним, не растерял и достальное.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Ваша правда. Корыстолюбие наших лихоимцев перешло все пределы. Кажется, что нет таких запрещений, которые их унять бы могли.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А я так всегда говорил, что взятки и запрещать невозможно. Как решить дело даром, за одно свое жалованье? Этого мы как родились и не слыхивали! Это против натуры человеческой... Как же ты дошел до того, что наконец дело твое решено стало?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Мы счастливы тем, что всякий, кто не находит в учрежденных местах своего права, может идти, наконец, прямо к вышнему правосудию; я принял смелость к оному прибегнуть, и судьи мои принуждены были строгим повелением решить мое дело.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Хорошо, что твое дело право, так ты и мог идти далее; ну, а ежели бы оно было не таково, как бы ты далее-то с ним пошел?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Я бы не только не пошел тогда далее, да и не стал бы трудить судебное место.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так хорошее ли это дело? А в мое время всякий и с правым и неправым делом шел в приказ и мог, подружась с судьею, получить милостивую резолюцию. В мое время дале не совались. У нас была пословица: до бога высоко, до царя далеко.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Мне кажется, что вам время уже себя этаблировать, время жениться.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Я ни на ком жениться не хочу, когда вы не соглашаетесь за меня отдать дочь вашу.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Друг мой сердечный, ты был недостаточен, да к тому же и мои обстоятельствы не таковы.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я с моей стороны никогда в вашем сватовстве не препятствовала.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Однако я уже льститься могу...
Советник (Бригадир, Фонвизин): Теперь мне ни того, ни другого сказать нельзя. Пойдем-ка лучше да выпьем по чашке чаю. После обеда о делах говорить неловко. Я всегда интересные дела решал по утрам.
Мирон (Невольницы, Островский): Трещит моя головушка, врозь разваливается! Ого, физиономия-то! Эна, а! Ах, шут-те! Точно из аду на время выпущен. Отделал я себя за неделю-то! Что говорил, что творил, ничего не помню. Барин-то приехал, посмотрел на меня, только головой покачал. Как ее теперь поправишь? Вона, глаза-то! Как у разбойника; точно в семи душах повинился. Разве вот что?.. Постой! Я щеку завяжу, будто зубы болят. Вот так. Ну, вот, теперь не в пример лучше. Больной человек, больше ничего сказать нельзя. Теперь кто ни взгляни, особенно если он человек с душой, так пожалеть должен, а не то чтобы... За что взяться-то, не знаю, руки-то точно не свои. В кабинете-то с самого баринова отъезду не убирал ни разу. Пыли-то, пыли-то! Уж не трогать , а то хуже. После уберу.
Марфа (Невольницы, Островский): Мирон Липатыч, где Евдоким Егорыч? Евлалия Андревна прислали узнать.
Мирон (Невольницы, Островский): В контору пошел.
Марфа (Невольницы, Островский): Что это вы, как подвязались?
Мирон (Невольницы, Островский): Зубами маюсь.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, да ведь оно даром-то не проходит; надо ж чему-нибудь быть. Жаловаться не на кого. Ведь оно, вино-то, разно уродует человека: у кого зубы, у кого что; а кого и вовсе перекосит. Как Евдоким Егорыч рано приехали!
Мирон (Невольницы, Островский): В семь часов, я только успел глаза продрать.
Марфа (Невольницы, Островский): Уж вы больно долго нежитесь. Нет, уж я чай пила, как Евдоким Егорыч приехал. Сейчас свежего чаю заварила хорошего, в одну минуту и подала ему. Оно и хорошо; с дороги-то приятно, и спрашивать да дожидаться не заставила; значит, аккуратность, как будто его ждали!
Мирон (Невольницы, Островский): Что ж аккуратность! И у меня, кажется, все в порядке.
Марфа (Невольницы, Островский): Уж какой порядок! Черт ногу переломит. Вы посмотрите, что в кабинете-то! У хорошего кучера в конюшне чище.
Мирон (Невольницы, Островский): Вы сами не знаете, что говорите. Нешто вы можете понимать, что такое кабинет?
Марфа (Невольницы, Островский): Жаль, не знала я, что здесь такой беспорядок, я бы убрала на досуге за вас.
Мирон (Невольницы, Островский): Ну да, как же! Так бы я вас и пустил в кабинет! Сюда без Евдокима Егорыча, окромя меня, никому ходу нет; потому за каждую малость я отвечаю. Он не любит, чтобы в кабинете какую вещь трогали; у него что где лежало, чтобы там и было. Как же я тут стану убирать? А ну, сдвинешь, переложишь али пошевелишь что! Ан за это неприятность бывает нашему брату. Нет , тут чтобы ни синя пороха!.. А вот Евдоким Егорыч посмотрит, увидит, что все на своем месте, ну, тогда я и уберу. А то беспорядок! Да в кабинете так и должно! Вы этого понимать не можете.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, а в передней? Щетки сапожные у вас по полу раскиданы, сапоги на окне, вакса на столике перед зеркалом, вместе с гребенками и головными щетками. Это тоже так нужно?
Мирон (Невольницы, Островский): Ну, а в передней я уберу, это минутное дело. Есть об чем разговаривать! Вот нашли материю!
Марфа (Невольницы, Островский): "Никого не пущу в кабинет". Ишь ты, строгий какой! Всю неделю ничего не делал, палец об палец не ударил, одним только безобразием занимался, да еще важничает. "Я не за тем в доме, чтобы комнаты убирать, я над вами надзирателем поставлен". Лежа на боку, ябедничеством выслужиться хочет. "Чтобы все на своем месте было". Погоди ж ты! Куда б его спрятать подальше, чтоб не скоро нашли? Погоди! Я его положу в шахматный столик в гостиной, благо он не заперт; а ключик суну куда-нибудь на стол в бумаги. Вот и пусть Евдоким Егорыч посмотрит, все ли на своем месте у исправного слуги. Да никак Евдоким Егорыч там с Евлалией Андревной разговаривает? Словно его голос-то! Побегу поскорей!
Стыров (Невольницы, Островский): Что ты, Марфа?
Марфа (Невольницы, Островский): Ах, Евдоким Егорыч, я вас и не видала... Да вот ключик какой-то на полу подняла.
Стыров (Невольницы, Островский): Покажи!
Марфа (Невольницы, Островский): Извольте!
Стыров (Невольницы, Островский): Это от шахматного столика. Что за беспорядок у меня! Этого никогда не было. Что же Мирон-то делал?
Марфа (Невольницы, Островский): Убрали бы и без него, да он не пущал никого; без вас чтобы никто в кабинет не ходил. Один тут распоряжался.
Стыров (Невольницы, Островский): Не начал ли он опять?
Марфа (Невольницы, Островский): Греха таить нечего; без вас он осторожности над собою не наблюдал!
Стыров (Невольницы, Островский): Ну, как же вы тут жили без меня?
Марфа (Невольницы, Островский): Да как жили? День да ночь -- сутки прочь. Скучали без вас, Евдоким Егорыч!
Стыров (Невольницы, Островский): Отчего Евлалия Андревна как будто расстроена немножко?
Марфа (Невольницы, Островский): Да все от того же, от скуки.
Стыров (Невольницы, Островский): Чай, навещали Евлалию Андревну? Без меня кто бывал у вас?
Марфа (Невольницы, Островский): Софья Сергевна раза два-три заезжала да Артемий Васильич забегал кой-когда, больше никого не было.
Стыров (Невольницы, Островский): А сама-то она выезжала?
Марфа (Невольницы, Островский): Разве погулять когда, а то все дома. Вот вчера самовар до одиннадцати часов ночи на столе стоял: все поджидали, не подойдет ли кто; так никого и не было, весь вечер одне сидели.
Стыров (Невольницы, Островский): Да, скучно ей; я понимаю, что скучно. Ну, вот теперь я приехал, так будет жить повеселее. Что я своего портсигара не вижу? Он всегда на одном месте лежит, вот здесь!
Марфа (Невольницы, Островский): Не знаю, Евдоким Егорыч, ничего я здесь не знаю; надо у Мирона Липатыча спросить.
Стыров (Невольницы, Островский): Пошли его сюда.
Марфа (Невольницы, Островский): Мирон Липатыч! Вас Евдоким Егорыч требуют.
Стыров (Невольницы, Островский): Что ты щеку-то завязал, зубы, что ль, болят?
Мирон (Невольницы, Островский): У-у-у! Страсть!
Стыров (Невольницы, Островский): Что-то пыли много в кабинете, я замечаю.
Мирон (Невольницы, Островский): Как же ей не быть, коли я тут ни до чего не касался. Ни-ни! Неравно, что стронешь; а этого господа не любят. Где что есть, чтобы там и было. Я даже никого близко к кабинету не подпущал. Вот теперь вы изволите видеть: все на своем месте, вот я и приберу.
Стыров (Невольницы, Островский): Ты и сам ничего не трогал, и других не пускал?
Мирон (Невольницы, Островский): И... ни синя пороха!
Стыров (Невольницы, Островский): Благодарю. А где же сигары? Их было больше пол-ящика; а теперь что? Посмотри!
Мирон (Невольницы, Островский): Сигары. Это я виноват-с; уж очень зубы одолели, хоть на стену лезь, -- так парочку взял. А что касается другого прочего, так уж я за всем блюл. Никого не подпускал, потому я один должен отвечать, с меня спросят.
Стыров (Невольницы, Островский): Да, с тебя. Ну, сигары ты выкурил?
Мирон (Невольницы, Островский): Это -- виноват-с.
Стыров (Невольницы, Островский): А портсигар где?
Мирон (Невольницы, Островский): Какой же это портсигар-с?
Стыров (Невольницы, Островский): Мой портсигар, золотой.
Мирон (Невольницы, Островский): Золотой. Знаю-с, как же мне не знать!
Стыров (Невольницы, Островский): Где же он?
Мирон (Невольницы, Островский): Портсигар... надо быть, здесь-с.
Стыров (Невольницы, Островский): Я знаю, что ему надо быть здесь; только нет его.
Мирон (Невольницы, Островский): Нет? Где ж ему быть? Оказия!
Стыров (Невольницы, Островский): Он лежит всегда на одном и том же месте.
Мирон (Невольницы, Островский): Да знаю, как не знать-с! Вот здесь ему лежать следствует.
Стыров (Невольницы, Островский): Да, здесь следствует. А здесь ли он?
Мирон (Невольницы, Островский): Никак нет-с.
Стыров (Невольницы, Островский): Ну, так вот ищи!
Мирон (Невольницы, Островский): В столе изволили смотреть?
Стыров (Невольницы, Островский): Изволил.
Мирон (Невольницы, Островский): Как же это так? Я, кажется, не брал.
Стыров (Невольницы, Островский): Плохо дело, коли тебе только кажется.
Мирон (Невольницы, Островский): Вором я еще не бывал. Есть за мной слабость, это точно, а этого качества нет.
Стыров (Невольницы, Островский): Да я тебя вором и не называю; только портсигара нет.
Мирон (Невольницы, Островский): Это я разыщу, я так не могу оставить. Я, коли что, так и к ворожее пойду. Она скажет.
Стыров (Невольницы, Островский): Ведь ты говорил, что никто сюда не ходил, что ты один тут был; так об чем же тут ворожить?
Мирон (Невольницы, Островский): Все-таки лучше. Нет, к бабушке надо сходить, уж по крайности дело верное. На кого укажет, тот и виноват: может, и на меня укажет, ну, тогда, значит, я -- вор. Коли я не воровал, так мне ворожбы бояться нечего!
Стыров (Невольницы, Островский): Нет, уж лучше без ворожбы! Ступай ты от меня сегодня же. Не за воровство я тебя сгоняю -- может быть, ты и не виноват, -- а за то, что у тебя зубы болят. Мне здоровых слуг нужно. Жалованье за неделю в конторе получишь. Прощай!
Мирон (Невольницы, Островский): Ох! Догулялся! Вот так раз! Все и похмелье соскочило. Однако я влетел! Как мне теперь самого себя понимать, уж не знаю. Кажется, не брал. Эка память! Ежели мне так на себя думать, что я его украл да продал, -- так где же деньги? Тогда, значит, я бы богат был; а я нынче все утро по всем своим карманам шарю -- нигде пятачок не найду, самого-то нужного пятачка. Не взял ли я его похвастать, что вот, мол, какие у нас вещи, да, может, вытащили из кармана? Хошь зарежь, ничего не помню. А только я знаю, что не может этого быть, никогда я господских вещей не брал. Разве по ненависти кто подшутил? Вот это похоже на дело. Пуще всего теперь к ворожее надо. Не скажет ничего -- ну, конец, повешусь, -- больше мне себя определить некуда. А укажет человека, так я его, кажется... ух! что сделаю. Зубами съем. Тут что еще мотается? Ах, да, платок. Нет, уж теперь этот маскарад надо отменить. Надо приняться за розыск, вором остаться не желательно.
Стыров (Невольницы, Островский): Я сделаю несколько визитов, заеду к Кобловым. Не нужно ли сказать чего от тебя Софье Сергевне?
Евлалия (Невольницы, Островский): Пригласи ее к нам сегодня.
Стыров (Невольницы, Островский): Да, да! Я и еще кого-нибудь позову. И вы приходите! Поиграем в карты, поужинаем. Вот и прекрасно.
Мулин (Невольницы, Островский): Благодарю вас. Я приду, я нынче вечером свободен. Вот я принес записку, которую вы мне давали.
Стыров (Невольницы, Островский): Положите на стол. Вот еще есть дело. Посмотрите повнимательнее эту бумагу и сделайте на полях свои заметки.
Мулин (Невольницы, Островский): Я ее возьму с собой, а вечером вам доставлю.
Стыров (Невольницы, Островский): Нет, я прошу вас, займитесь здесь.
Мулин (Невольницы, Островский): Евдоким Егорыч, неужели вы мне не доверяете?
Стыров (Невольницы, Островский): Я вам вполне доверяю, но такого рода бумаги не должны выходить из моего кабинета. Да и дела-то тут всего на четверть часа; не стоит ходить взад и вперед. До свиданья!
Мулин (Невольницы, Островский): Вот положение!
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы меня обманули.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, у меня очень серьезное дело; позвольте мне его кончить прежде.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я вас ждала до одиннадцати часов.
Мулин (Невольницы, Островский): Что вы изволите говорить?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я измучилась; два раза посылала к вам. Сказали, что вас дома нет.
Мулин (Невольницы, Островский): Да, помилуйте, телеграмма... Надо было на телеграф ехать.
Евлалия (Невольницы, Островский): Занимайтесь, я вам не мешаю... Я только хотела у вас спросить...
Евлалия (Невольницы, Островский): Вы, вероятно, любите какую-нибудь девушку или женщину...
Мулин (Невольницы, Островский): Ах, Евлалия Андревна...
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, ведь я серьезно.
Мулин (Невольницы, Островский): Никого я не люблю.
Евлалия (Невольницы, Островский): И меня?
Мулин (Невольницы, Островский): Вам хочется слышать признание от меня?
Евлалия (Невольницы, Островский): Да. Потому что, если вы меня не любите, значит, вы любите другую женщину... Без любви жить нельзя.
Мулин (Невольницы, Островский): Можно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Не шутите со мной!