xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да вы потише, не очень громко, а то...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Разве они слышат? Спрячьте меня, спрячьте!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да куда же мне вас?.. Разве за драпировку?..
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да вот они идут... Вы меня погубили!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да тише, ради бога тише!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, что вы со мной сделали!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что я вижу? Друг мой!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Михайло Борисыч, Михайло Борисыч! Вот вы какой! Ах, притворщик!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, что ж! Ну, я женюсь.
Лакей (Волки и овцы, Островский): Глафира Алексеевна, лошади готовы.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, и люди тут! Что вы со мной сделали? Что теперь Меропа Давыдовна?..
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ах, бедная! Ты останься у меня!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не беспокойтесь! Я завтра утром буду у Меропы Давыдовны, я ей объясню все.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, что ж, я женюсь. Ты так и скажи, пожалуйста! Скажи, что я женюсь.
Николай (Батум, Булгаков): Пригласите.
Флигель-адъютант (Батум, Булгаков): Слушаю, ваше императорское величество.
Николай (Батум, Булгаков): Очень рад вас видеть, Николай Валерианович, прошу садиться. А вы портфель сюда... а то вам будет неудобно. Прошу вас, курите.
Министр (Батум, Булгаков): Благодарствуйте, ваше величество, я только что курил.
Николай (Батум, Булгаков): Как здоровье вашей супруги?
Министр (Батум, Булгаков): Благодарствуйте, ваше величество, но, увы, не совсем благополучно.
Николай (Батум, Булгаков): Ай-яй-яй! А что такое?
Министр (Батум, Булгаков): Последний месяц ее беспокоят какие-то боли вот здесь... в особенности по ночам...
Николай (Батум, Булгаков): Между ребрами?
Министр (Батум, Булгаков): Да.
Николай (Батум, Булгаков): Я вам могу дать очень хороший совет, Николай Валерианович. У императрицы были точно такие же боли и совершенно прошли после одного купанья в Саровском прудике. Да я сам лично, искупавшись, получил полное физическое и душевное облегчение.
Министр (Батум, Булгаков): Это тот самый прудик, в котором купался святой?
Николай (Батум, Булгаков): Да.
Министр (Батум, Булгаков): Говорят, что были случаи полного исцеления от самых тяжелых недугов?
Николай (Батум, Булгаков): Помилуйте! Я сам на открытии видел, как вереницы людей на костылях буквально ползли к прудику и, после погружения в воду, выходили, отбрасывали костыли и - хоть сейчас в гвардию!
Министр (Батум, Булгаков): Мне остается очень пожалеть, что моя жена не могла приехать на открытие мощей.
Николай (Батум, Булгаков): Этому горю можно помочь. Императрица захватила с собой оттуда ведра четыре этой воды, и мы ее разлили по пузырькам. И если б вы знали, сколько народу являлось уже к императрице благодарить ее! Я сегодня же попрошу ее, чтобы она послала вашей супруге пузыречек.
Министр (Батум, Булгаков): Чрезвычайно обяжете, ваше величество. Только позвольте спросить, каким способом лечить этой водой?
Николай (Батум, Булгаков): Просто натереть ею больное место, несильно, а потом завязать старенькой фланелькой. Недурно при этом отслужить и молебен новоявленному угоднику божию преподобному Серафиму, чудотворцу Саровскому.
Министр (Батум, Булгаков): Сию секунду. Я запишу, ваше величество. А я ничего этого не знал.
Николай (Батум, Булгаков): Не удивительно, что помогает затворник угодник божий. А вот там же, на открытии, мне представили обыкновенного странника. Василий босоногий. Никогда сапог не надевает.
Министр (Батум, Булгаков): Неужели и зимой?
Николай (Батум, Булгаков): Да. Он мне объяснил, что раз уж снял сапоги, то не надо их надевать никогда. Так вот Владимир Борисович... у него сделались судороги в ноге там же, в Сарове. Доктора ничем не могли помочь, а выкупаться ему было нельзя, потому что он был слегка простужен. И вот этот самый Василий, на моих глазах, исцелил Владимира Борисовича. Велел ему обыкновенные бутылочные пробки нарезать ломтиками, как режут колбасу, и нанизать на ниточку. И это ожерелье надеть на голую ногу, предварительно намазав слюною под коленом. Владимир Борисович пять минут походил с голою ногой, и все кончилось! Простите, вы боитесь сквозняка?
Министр (Батум, Булгаков): Нет, ради бога, не беспокойтесь, ваше величество!
Николай (Батум, Булгаков): Что же у вас там, в портфеле?
Министр (Батум, Булгаков): На ваше повеление дело о государственном преступлении, совершенном крестьянином Горийского уезда Тифлисской губернии Иосифом Виссарионовичем Джугашвили.
Николай (Батум, Булгаков): Вот так-так! Крестьянин!
Министр (Батум, Булгаков): Он, ваше величество, крестьянин только по сословию, землепашеством не занимался. Он проходил курс духовной семинарии в Тифлисе.
Николай (Батум, Булгаков): Срам!
Министр (Батум, Булгаков): Обвинен в подстрекательстве батумских рабочих к стачкам и в участии в мартовской демонстрации прошлого года в Батуме.
Николай (Батум, Булгаков): Какая же это демонстрация?
Министр (Батум, Булгаков): Шеститысячная толпа рабочих явилась к зданию казарм с требованием освобождения арестованных.
Николай (Батум, Булгаков): Ай-яй-яй!
Министр (Батум, Булгаков): Толпа была рассеяна войсками.
Николай (Батум, Булгаков): Были ли убитые?
Министр (Батум, Булгаков): Четырнадцать убитых пятьдесят четыре раненых.
Николай (Батум, Булгаков): Это самое неприятное из всего, что мне доложили. Какая часть стреляла?
Министр (Батум, Булгаков): Рота 7-го кавказского батальона.
Николай (Батум, Булгаков): Этого без последствий оставить нельзя. Придется отчислить от командования командира батальона, и командира роты. Батальон стрелять не умеет. Шеститысячная толпа - и четырнадцать человек.
Министр (Батум, Булгаков): Что угодно будет вашему величеству повелеть относительно Джугашвили? Преступление, подобное совершенному Джугашвили, закон карает высылкой в Восточную Сибирь.
Николай (Батум, Булгаков): Мягкие законы на святой Руси.
Николай (Батум, Булгаков): Запела! Целое утро ничего не мог от нее добиться! Николай Валерианович, не в службу, а в дружбу... ей надо подыграть на органчике... будьте так добры, там, на столике... повертите ручку!
Министр (Батум, Булгаков): Поразительно! Что же это за такая чудесная птица?
Николай (Батум, Булгаков): Ее презентовал мне один тульский почтовый чиновник. Год учил ее.
Министр (Батум, Булгаков): Потрясающее явление!
Николай (Батум, Булгаков): Ну, правда, у них там, в Туле, и канарейки какие! Опять что-то в ней заело!
Министр (Батум, Булгаков): Все-таки какое же искусство!
Николай (Батум, Булгаков): Среди тульских чиновников вообще попадаются исключительно талантливые люди.
Министр (Батум, Булгаков): Она поет только первую фразу гимна?
Николай (Батум, Булгаков): И то слава богу! Так на чем же мы остановились, Николай Валерианович?
Министр (Батум, Булгаков): Срок. Полагается трехлетний.
Николай (Батум, Булгаков): Эхе-хе... Ну что же...
Министр (Батум, Булгаков): Разрешите формулировать, ваше величество? "На основании высочайшего повеления, последовавшего сего числа июля 1903 года по всеподданнейшему докладу министра юстиции, крестьянин Иосиф Виссарионович Джугашвили, за государственное преступление, подлежит высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года".
Николай (Батум, Булгаков): Утверждаю.
Министр (Батум, Булгаков): Разрешите откланяться, ваше величество?
Николай (Батум, Булгаков): До свиданья, Николай Валерианович, был очень рад повидать вас. Пригласите.
Флигель-адъютант (Батум, Булгаков): Слушаю, ваше величество.
Порфирий (Батум, Булгаков): Она больше Франции... Что ж тут поделаешь... тунгузы... Вот так ночка... Черт месяц украл и спрятал в карман... Да... Ну что, есть что-нибудь?
Наташа (Батум, Булгаков): Ничего нет ни у кого.
Порфирий (Батум, Булгаков): Я так и ожидал. Надо глядеть правде в глаза. Нет вести ни у кого. И больше никто и никогда от него вестей не получит.
Наташа (Батум, Булгаков): Что это значит? Почему?
Порфирий (Батум, Булгаков): Потому, Наташа, что он погиб.
Наташа (Батум, Булгаков): Что ты говоришь и зачем? Ведь для того, чтобы так сказать, нужно иметь хоть какое-нибудь основание.
Порфирий (Батум, Булгаков): Основание у меня есть. Никто так, как я, не знал этого человека! И я тебе скажу, что, куда бы его ни послали, за эти два месяца он сумел бы откуда угодно подать весть о себе. А это молчание означает, что его нет в живых.
Наташа (Батум, Булгаков): Что ты каркаешь, как ворон? Почему непременно он должен был погибнуть?
Порфирий (Батум, Булгаков): Грудь... у него слабая грудь. Они знают, как с кем обойтись: одних они хоронят, прямо в землю зарывают, а других в снег! А ты не знаешь, что такое Сибирь. Эта Иркутская губерния больше, чем Франция! Там в июле бывает иногда иней, а в августе идет снег! Стоило ему там захворать, и ему конец. Я долго ломал голову над этим молчанием, и я знаю, что говорю. Впрочем, может быть и еще одно: кто поручится, что его не застрелили, как Ладо Кецховели, в тюрьме?
Наташа (Батум, Булгаков): Все это может быть, но мне больно слушать. Ты стал какой-то малодушный. Что ты все время предполагаешь только худшее? Надо всегда надеяться.
Порфирий (Батум, Булгаков): Что ты сказала? Я малодушный? Как у тебя повернулся язык? Я спрашиваю, как у тебя повернулся язык? Кто может отрицать, что во всей организации среди оставшихся и тех, что погибли, я был одним из самых боевых! Я не сидел в тюрьме? А? Я не был ранен в первом же бою, чем я горжусь? Тебя не допрашивал полковник Трейниц? Нет? А меня он допрашивал шесть раз! Шесть ночей я коверкал фамилию Джугашвили и твердил одно и то же - не знаю, не знаю, не знаю такого! И разучился на долгое время мигать глазами, чтобы не выдать себя! И Трейниц ничего от меня не добился! А ты не знаешь, что это за фигура! Я не меньше, чем вы, ждал известий оттуда, чтобы узнать, где он точно! Я надеялся... почему? Потому что составлял план, как его оттуда добыть!
Наташа (Батум, Булгаков): Это был безумный план.
Порфирий (Батум, Булгаков): Нет! Он безумным стал теперь, когда я всем сердцем чувствую, что некого оттуда добывать! И сказал я тебе это для того, чтобы мы зря себя не терзали. Это бесполезно. Кто же это может быть? Отец стучать в окно не станет.
Порфирий (Батум, Булгаков): Такая тьма, не разберу...
Наташа (Батум, Булгаков): Солдат не солдат... Чужой...
Порфирий (Батум, Булгаков): Ах, чужой... Тогда это нам не надо. Я знаю, какие чужие иногда попадаются. Опытные люди! Погоди, я спрошу. Что нужно, кто там?
Сталин (Батум, Булгаков): Сильвестр еще здесь живет?
Порфирий (Батум, Булгаков): Но его нету дома. А кто вы такой?
Сталин (Батум, Булгаков): А Наташу можно позвать?
Порфирий (Батум, Булгаков): Да вы скажите, кто спрашивает?
Сталин (Батум, Булгаков): А кто это говорит?
Порфирий (Батум, Булгаков): Квартирант.
Сталин (Батум, Булгаков): А Порфирия нету дома?
Порфирий (Батум, Булгаков): Да вы скажете, кто вы такой, или нет?
Наташа (Батум, Булгаков): Постой, постой, постой! Что ты делаешь?
Порфирий (Батум, Булгаков): Что такое?
Наташа (Батум, Булгаков): Да ты глянь!.. Постой! Остановись, вернись!
Порфирий (Батум, Булгаков): Не разберу...
Наташа (Батум, Булгаков): Смотри!
Порфирий (Батум, Булгаков): Этого не может быть!.. Coco!..
Сталин (Батум, Булгаков): Здравствуй, Порфирий. Ты меня поверг в отчаяние своими ответами. Я подумал, куда же я теперь пойду?
Порфирий (Батум, Булгаков): Но, понимаешь... понимаешь, я не узнал твой голос...
Наташа (Батум, Булгаков): Да снимай шинель!
Порфирий (Батум, Булгаков): Нет, постой! Не снимай! Не снимай, пока не скажешь только одно слово... а то я с ума сойду! Как?!
Сталин (Батум, Булгаков): Бежал.
Порфирий (Батум, Булгаков): Из Сибири?! Ну, это... это... я хотел бы, чтобы его увидел только один человек, полковник Трейниц! Я хотел бы ему его показать! Пусть он посмотрит! Через месяц бежал! Из Сибири! Что же это такое? Впрочем, у меня было предчувствие на самом дне души...
Наташа (Батум, Булгаков): У тебя было предчувствие? На дне души? Кто его сейчас хоронил, только что вот? Он тебя сейчас только похоронил здесь, у печки... у него, говорит, грудь слабая...
Сталин (Батум, Булгаков): Огонь, огонь... погреться...
Порфирий (Батум, Булгаков): Конечно, слабая грудь, а там - какие морозы! Ты же не знаешь Иркутской губернии, что это такое!
Сталин (Батум, Булгаков): У меня совершенно здоровая грудь и кашель прекратился... Я, понимаете, провалился в прорубь... там... но подтянулся и вылез... а там очень холодно, очень холодно... И я сейчас же обледенел... Там все далеко так, ну, а тут повезло: прошел всего пять верст и увидел огонек... вошел и прямо лег на пол... а они сняли с меня все и тулупом покрыли... Я тогда подумал, что теперь я непременно умру, потому что лучший доктор...
Порфирий (Батум, Булгаков): Какой доктор?
Сталин (Батум, Булгаков): А?.. В Гори у нас был доктор, старичок, очень хороший...
Порфирий (Батум, Булгаков): Ну?
Сталин (Батум, Булгаков): Так он мне говорил: ты, говорит, грудь береги... ну, я, конечно, берегся, только не очень аккуратно... И когда я, значит, провалился... там... то подумал: вот я сейчас буду умирать. Конечно, думаю, обидно... в сравнительно молодом возрасте... и заснул, проспал пятнадцать часов, проснулся, а вижу - ничего нет. И с тех пор ни разу не кашлянул. Какой-то граничащий с чудом случай... А можно мне у вас ночевать?
Наташа (Батум, Булгаков): Что же ты спрашиваешь?
Порфирий (Батум, Булгаков): Как же ты спрашиваешь?
Сталин (Батум, Булгаков): Наташа, дай мне кусочек чего-нибудь съесть. "
Наташа (Батум, Булгаков): Сейчас, сейчас, подогрею суп...
Сталин (Батум, Булгаков): Нет, нет, не надо, умоляю! Я не дождусь. Дай чего-нибудь, хоть корку, а то, ты знаешь, откровенно, двое суток ничего не ел...
Порфирий (Батум, Булгаков): Сейчас, сейчас, я ему дам... Пей.
Наташа (Батум, Булгаков): Coco, ты что? Очнись...
Сталин (Батум, Булгаков): Не могу... я последние четверо суток не спал ни одной минуты... думал, поймать могут... а это было бы непереносимо... на самом конце...
Порфирий (Батум, Булгаков): Так ты иди ложись, ложись скорей!
Сталин (Батум, Булгаков): Нет, ни за что! Хоть убей, не пойду от огня... пусть тысяча жандармов придет, не встану... я здесь посижу...
Порфирий (Батум, Булгаков): Что же с ним делать?
Наташа (Батум, Булгаков): Оставь! Оставь его! Отец вернется, вы его тогда сонного перенесете.
Порфирий (Батум, Булгаков): Ага... Ну, хорошо... Вот отец! Только молчи, ничего не говори! Стой здесь!
Сильвестр (Батум, Булгаков): Что?! Вернулся?..
Порфирий (Батум, Булгаков): Вернулся!
Росслав (Росслав, Княжнин): Се час, последний час моих приходит дней; В последний раз узрю свет утренних лучей; Уж мрачныя врата мне вечности отверсты; Уж емлет косу смерть во грозны смертным персты; Иду — к отечеству любовью подкреплен, Утешен совестью и славой озарен, Иду без горести, о смерть, твою пить чашу! Тобою жизнь мою и паче я украшу И, показав, как росс свой должен век кончать, Тобою положу бессмертия печать... С каким спокойством тот, о смерть! тебя встречает, Кого глас совести ничем не уличает. О добродетель! всё заключено в тебе, Что праведна душа в награду ждет себе; Отрад предвечных тех еще не постигая, Тобой предчувствует она блаженство рая; Надежды чистыя лучом себя пленя, Смерть — тихий вечер ей прошедша светла дня. Одной любовию спокойство сердца рушу; Зафира! ты одна мою колеблешь душу, Со всеми прелестьми воображаясь мне. Я зрю несчастную в сей варварской стране, Я вижу на моем рыдающую гробе И Христиерновой подверженную злобе. Я зрю влекомую, как жертву, к алтарю Немилосердому супругой быть царю. Я внемлю вопль ее и жалостно рыданье... Сокройся от меня, плачевное мечтанье!.. Я слышу стук; идут... идут меня вести Ко смерти.
Зафира (Росслав, Княжнин): Наконец могу тебя спасти, Могу я удалить героя от гробницы; Ступай: отверста дверь ужасныя темницы. Любовь народную и всё употребя На то, чтоб только лишь, Росслав, спасти тебя, Отечество, к венцу я право покидаю; Что мне во всем? я всё в Росславе обретаю. Ты видишь токи слез, текущи из очей! Се слезы, радостью пролитые моей, Которых сладости я в первый раз вкушаю. О, как блаженна я! Росслава я спасаю! И купно с ним могу от сих ужасных стран Препроводить его в жилища сограждан. Ступай... Но что, Росслав! ты мне не отвечаешь! Недвижим...
Росслав (Росслав, Княжнин): Мне бежать?
Зафира (Росслав, Княжнин): Тебе. Что здесь теряешь? Оковы, смертну казнь. Я покидаю трон, Отечество, но я не зрю себе препон. Росслав колеблется, а я не размышляю.
Росслав (Росслав, Княжнин): Что скажут?
Зафира (Росслав, Княжнин): Что тебя всему предпочитаю, Что в свете для меня нет счастья, ни отрад, Что троны без тебя, венцы и всё мне ад, Что, где Росслав со мной в какой-нибудь судьбине, Мне тамо рай везде, в лесах ли иль в пустыне.
Росслав (Росслав, Княжнин): Тебя, дражайшая, как душу я любя, В утрате света я теряю лишь тебя. Я вижу счастие в тебе неизреченно; Но должностью сие мне счастье воспрещенно. Я чувствую, что я, с тобою сопряжен, Превыше б человек на свете был блажен. Когда б мой долг с моей отрадой соглашался, С лучами б я небес в твоих очах встречался. В тебе одной я б мог всю благость неба зреть; Но то не для меня — мне должно умереть! Мой долг, мой строгий долг отверз меж нами бездну, В которую паду, терзаючи любезну.
Зафира (Росслав, Княжнин): Какой злодейский долг — несчастну погубить!
Росслав (Росслав, Княжнин): Ты помни жизнь мою, чтоб смерть мою забыть. И, видя мой пример, россиянам устроен, Утешься, что я в гроб вхожу тебя достоин. Я счастлив должен быть лишь только тем одним, Что гроб ты мой почтишь стенанием твоим.
Зафира (Росслав, Княжнин): Коль любишь ты меня, страшись! Сраженна роком, Опла́чу смерть твою не стоном — крови током. Но нет, когда любовь мою вообразит, Росслав меня, Росслав так люто не сразит. Или Зафирины ему стенанья сладки? Спеши: осталися уже минуты кратки, Уже спасительной бледнеет ночи тень, Багряная заря влечет кровавый день! О, день погибели моей с тобою купно! Иль сердце к жалости Росслава неприступно? Ты должен жизнь мою, жестокий! возвратить; Хоть благодарностью мне должен отплатить, Когда не чувствуешь ты пламени подобна, Которым лишь одним я жизнь питать удобна. Воспомни, сколько раз спасала я тебя. В сей лютой крайности все чувства погубя И увядающа тобой во цвете века, Могу я снисходить до низости упрека; И, смерти твоея снести бессильна вид, Могу дать чувствовать тебе укоров стыд. Воспомни все мое к тебе благодеянье И жизнью лишь твоей мне сделай воздаянье.
Росслав (Росслав, Княжнин): Какой я гнусный дар Зафире принесу, Когда бесчестьем жизнь и робостью спасу; Когда, позорный бег предпочитая гробу, Подвигну варвара несытую я злобу Плененным россам здесь за стыд мой отомщать И кровь граждан моих невинну проливать. Или, что зляй того, я дам тирану права За жизнь постыдную бегущего Росслава Обратно требовать плоды моих побед, Которы князь мой так охотно предает... Предатель низкий благ отечества драгого, Преступник долга я, толико мне святого, Ты хочешь, чтоб я всё у ног твоих забыл И целой жизни честь в минуту погубил. Отчаян, потеряв я славы всю награду, Где скроюсь от себя и в чем найду отраду?
Зафира (Росслав, Княжнин): В моей любви.
Росслав (Росслав, Княжнин): Она мне станет вспоминать, Что за нее меня свет должен презирать; И, став виновницей преступков всех Росслава, В чем было счастие, в том будет мне отрава. Я, зря всечасно...
Зафира (Росслав, Княжнин): Нет, не любишь ты меня, И, тщетно нежности Зафириной маня, Ты и не чувствовал ко мне любови вечно... Умри! — коль сердце так в тебе бесчеловечно; Когда желаешь ты погибели моей, — Умри! — но ты не льстись в жестокости твоей, Что лютого часа в страдании дождуся, В который казнию твоею поражуся. Не мысли ты, что я, надежды всей лишась, Зря близку смерть твою, умеренно крушась, Обыкновенну страсть во сердце заключая И смертию моей тебя лишь устрашая, Могу последний вздох Росславов пережить, Чтоб плакать, а потом утешенною быть. Нет, варвар! нет! в сей час увидишь, как пылаю; Узнаешь, как люблю, увидя, что́ дерзаю; Не льстись убегнуть в гроб от смерти моея; В жилище мрачное тебе предыду я, Где будет нас судить небесно правосудье. Страшись! се острие — отчаянья орудье. Когда спасенья мне уже в Росславе нет, Оно к убежищу несчастну приведет И даст утеху мне моей пролитой кровью, Коль любишь ты меня, карать тебя любовью; А если вид любви в тебе обман скрывал И к пущей гибели лишь лесть ты мне являл, Когда, мой слыша стон, душа твоя спокойна, Увидишь ты теперь, того ли я достойна. Насыться зреньем сим и торжествуй, герой, Виновник бед моих, зри смерть мою...
Росслав (Росслав, Княжнин): Постой! Постой, жестокая! иду, тебе покорен. Я трепещу!.. К чему мне путь тобой отворен?
Зафира (Росслав, Княжнин): Ко счастью нашему. Меня коль любишь ты, Перед светильником любви падут мечты, Которыми тебя геройство ослепляет. Твое мне сердце всю вселенну заменяет; Коль любит так Росслав, как он мне то твердит, Вселенную ему Зафира заменит. Ступай!.. Но что! иль дух мой тщетно утешался?
Росслав (Росслав, Княжнин): Довольствуйся и тем, что я поколебался.
Зафира (Росслав, Княжнин): Жестокий!
Зафира (Росслав, Княжнин): Любомир! соединись со мной Спасти Росслава.
Любомир (Росслав, Княжнин): Нет, уж труд напрасен твой. Храня условие, уставленное нами, Тебя с Росславом ждал за градскими стенами, Где море, согласясь с ночною темнотой, Способствовало нам желанной тишиной. Природа дремлюща успех обещавала; Но злобная душа Кедара не дремала. Познав устроенный отселе нами бег, Он воинами весь наполнил тихий брег. К спасенью нам тебя нималого нет средства. Се твердости твоей печальнейшие следства. Содетель бед твоих, ты гибнешь наконец.
Росслав (Росслав, Княжнин): Не гибну, славы я приемлю в дар венец. Ты смерть за общество бедою почитаешь, А ты, мой друг, себя ты россом называешь!
Любомир (Росслав, Княжнин): Ты твердостью души жестокость сердца чтишь; Зри скорбь прекрасный, зри, как ее разишь; Свирепость вся твоя на ней изображенна; Под игом горести несносной отягченна, Ее стенания спираются в груди. Жди казнь твою в сей час: в ее кончине жди. Молчанье смертное уста ее смыкает, Лишь взорами тебя за лютость укоряет. Виновник мук ее, зри смерть в ее глазах И душу нежную, текущую в слезах.
Росслав (Росслав, Княжнин): Сокройте от меня вы ваше сожаленье, Престаньте повергать мой дух во ослабленье; Почто о мне рыдать? Я с славой в гроб иду И за отечество от варвара паду. Почто о мне рыдать? Бесчестья не причастен... Кончаю жизнь, как росс, я, страху не подвластен. Но если, вашими стенаньями смущен, Хоть каплю слез пролить я буду принужден, Тогда погибну я, но я погибну вами. Не отнимайте вы слез горестных реками Последней в твердости утехи моея. Не сделайте того, явил чтоб слабость я; Чтобы тиран, меня со светом разлучая, Утешился б, во мне унынье примечая; Чтоб в ярости своей хвалиться он возмог, Что росса он своим терзанием содрог. Подверженну его бесчеловечной власти, Оставьте душу мне моей превыше части.
Кедар (Росслав, Княжнин): С какою горестью несу печальну весть!
Зафира (Росслав, Княжнин): Свершилось всё!
Любомир (Росслав, Княжнин): Злодей!
Кедар (Росслав, Княжнин): Храня твою я честь, Нашел к спасению тебя от казни средство. Коль неминуемо твоей кончины бедство, Коль друга не могу от смерти свободить, Позора горести могу тебя лишить. Предупреждающий на площади стыд казни, Прими сей лютый дар ты от моей приязни И смертью смерть твою бесчестну отжени.
Росслав (Росслав, Княжнин): Поди и дар ты сей для подлых душ храни, Которы, суждены приять достойну кару, Главу злодейскую смертельному удару Пред оком общества страшатся предъявить. Не казнь — один порок лишь должен нас стыдить. Да узрят смерть мою все общества и царства!
Кедар (Росслав, Княжнин): Ты дружбы моея...
Росслав (Росслав, Княжнин): Оставь твои коварства И часть мою свершай.
Любомир (Росслав, Княжнин): Тирана гнусный раб!.. Но душу описать твою язык мой слаб. Один небесный гром, таких, как ты, карая, То может изъяснить, Кедара истребляя.
Кедар (Росслав, Княжнин): Но дерзновение в тебе отколь сие?
Любомир (Росслав, Княжнин): Мне право подает бесчестие твое Открыть в сей час твою злодейством душу черну. Неверен другу ты, неверен Христиерну, Княжны несчастныя прельщаясь красотой, Во тайной ярости коварною рукой, Завесой дружбы скрыв намерения злобны, К успеху всякие считал пути удобны, И ты губи́шь — кого? свирепейший злодей! Кто, откровенностью обманутый своей, Превыше всех коварств, не зря твою отраву, С победой уступил тебе свою здесь славу, Под именем твоим кто спас сию страну, — Росслава!..