xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Честный человек, нечего сказать!.. Нет, мать моя, теперь не дам ему денег в руки -- вышел из веры. Сама пойду с ним к портному... Говорят, приходите завтра, теперь не до работы. Кстати, захватите и дерево ореховое у купца.
Груня (Окопировался, Лажечников): Отец!.. тс!.. Уложу его, а вы приходите через четверть часа, стукните в окно, я вам подам деньги.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Родная ты моя! невестушка ты моя дорогая!
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Что мне сказать? Язык не двигается... Накажи меня Господи, если я когда забуду, что вы для меня нынче сделаете.
Груня (Окопировался, Лажечников): С вами я тогда буду толковать, когда вы от начальника явитесь ко мне в новом платье.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Эти зачем?.. Опять браниться? Баба-яга?
Резинкина (Окопировался, Лажечников): А вот назло вам, Силай Ермилыч, мы поцелуемся с твоей и моей дочкой, да вот как!
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Видно, мировая... давай Бог! Сашка славный малый!.. Поцелуй и ты меня, Груня. Хмелен, душа моя, виноват, больно виноват... В последний раз... Спать иду, а завтра... за работу... и денежки скоро все твои отдам... отдам, говорю тебе.
Груня (Окопировался, Лажечников): Слава Богу, ушел скоро! Заснул... Как руки трясутся, точно чужое добро беру. Отчего ж?.. отдаю с радостию!.. Может быть, и от большой радости!.. Судьба моя и его в этих деньгах. Сердце стучит, как маятник! Смелей, дурочка!.. . Недолго сидели в клетке, пташки мои; ступайте на волю, гуляйте себе!.. Помню хорошо, тут положила... подле заветного колечка... кольцо цело... Деньги?.. Где мои деньги?.. Отец!.. Ты это сделал... Они!.. Идут!.. Что сказать?.. Украл у дочери деньги?.. Разойдется по всему городу... Нет, скроем... он все-таки отец мой.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Мы постучались... подождали... опять постучались... не подаешь голоса! Посмотрели в окошко ты одна... потолковали, да и вошли к тебе. Да что с тобою?.. У тебя и язык отнялся... стоишь словно громом тебя пришибло.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Что с вами, Аграфена Силаевна? Ради Бога, скажите.
Груня (Окопировался, Лажечников): Ничего... так...
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Не подать ли холодной воды? не сбегать ли за лекарем?
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Спрыснуть бы ее; не сглазил ли кто?
Груня (Окопировался, Лажечников): Нет, мне ничего не надо. Чего вы хотите?..
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Груня, душа моя, неужели ты забыла? Так скоро?.. Вспомни, сама обещала... деньги...
Груня (Окопировался, Лажечников): Деньги?.. Да... забыла... нет, не забыла, только...
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Что ж только?
Груня (Окопировался, Лажечников): Не знаю... как вам сказать.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Раздумала, что ли? жаль, что ли, стало?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Вспомните, я погиб... спасите меня, на коленах вас умоляю...
Груня (Окопировался, Лажечников): Спасти... не могу...
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Тронься, каменное сердце!
Груня (Окопировался, Лажечников): Говорят вам, не могу.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Вот добрая-то душа! вот невестушка дорогая! сама вызвалась... и такая и сякая... все, что у меня есть, то ваше... себя отдам... Славно сыграла камедь! А я еще хотела у ней ручку поцеловать! этого и адская эхидна не сделает.
Груня (Окопировался, Лажечников): Бог свидетель, не могу.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Встань, негодяй!.. Твоя ведь любезная!.. С этого дня чтоб и ноги твоей не было в этом доме; не то прокляну тебя.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Так вот ваша любовь, ваши обещания! Нет, вы меня никогда не любили. Сжальтесь, я погибаю... Нет ответа.
Груня (Окопировался, Лажечников): Нет.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Пойдем отсюда: мы найдем и без нее. У нас уже полажено с Поддевкиной; пришла к этой, хотела только Сашеньку потешить. Та хоть благородная, наша сестра; а эта... видно, из мужичек.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Слышите... чтобы спасти меня, я решусь исполнить волю матери моей... слышите, Прасковья Степановна будет моей женой... Все нипочем!.. Так прощайте, Аграфена Силаевна, прощайте, и навсегда.
Груня (Окопировался, Лажечников): Меня бьет лихорадка... в глазах мутит... Нет, не туда... там отец; мой; сюда, в темный чулан, в твою спальню, барышня!.. Умираю... помогите!
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Я слышал крик... звали на помощь... Не во сне, нет, почуяло сердце... Груня! где ты?.. Валяется на полу... Она!.. Жива ли еще?.. Узнала, что пьяница-отец украл у ней последнее добро... ведь хрупкое создание, как воск... долго ль до греха? Груня, голубка моя, дитятко мое дорогое! промолви хоть словечко... Не подает голосу, не шевельнется... Уж не убил ли я ее?.. Отец милосердый! сжалься над ней, не для меня, окаянного, а для нее... Ведь агнец чистый, непорочный, ангельская душа!.. Дай еще ей пожить на белом свете и увидеть красные денечки... и коли я с нынешнего часа возьму в рот хоть каплю проклятого зелия, разразись над моей головой всеми лютыми бедами: пусть умирать буду без покаяния, пусть бросят меня в глухую трущобу, как зачумленную собаку, и воронья расклюют меня. Слава Богу! сердце бьется... Побежать к лекарю... к добрым людям... Помогите, помогите... отец убил родную дочь свою!
Петр (Лес, Островский): Теренька! Влезь на дерево там, с краю, и, значит, смотри по дороге в оба... Да ты не засни, а то кто-нибудь застрелит заместо тетерева. Слышишь?
Мальчик (Лес, Островский): Слышу.
Петр (Лес, Островский): Как, значит, тятенька, ты в те поры так и катись с дерева турманом, и прямо сюда. Ну, пошел. Да, пожалуйста, братец, поразвязней!
Аксюша (Лес, Островский): Здравствуй, Петя!
Петр (Лес, Островский): Здравствуй; какие дела?
Аксюша (Лес, Островский): Все те же, немножко хуже.
Петр (Лес, Островский): А мы так наслышаны, что много лучше.
Аксюша (Лес, Островский): Что ты сочиняешь!
Петр (Лес, Островский): За благородного выходите? Оно лучше-с; может, еще на разные языки знает; и то уж много превосходнее, что пальты коротенькие носит, не то что мы.
Аксюша (Лес, Островский): Да полно ты, полно! Ведь знаешь, что этому не бывать, что ж прибираешь-то?
Петр (Лес, Островский): Как же, значит, не бывать, когда тетенька сами давеча...
Аксюша (Лес, Островский): Не бойся, не бойся!
Петр (Лес, Островский): Так уж ты прямо и говори, чья ты? Своя ты или чужая?
Аксюша (Лес, Островский): Своя, милый мой, своя. Да, кажется, меня и неволить не будут. Тут что-то другое.
Петр (Лес, Островский): Отвод?
Аксюша (Лес, Островский): Похоже.
Петр (Лес, Островский): А уж я давеча натерпелся. Тятенька таки о тебе словечко закинул, а она ему напрямки: "Просватана". Так веришь ты, пока они разговаривали, меня точно кипятком шпарили. А потом тятенька два часа битых ругал; отдохнет да опять примется. Ты, говорит, меня перед барыней дураком поставил.
Аксюша (Лес, Островский): Она бы рада меня с рук сбыть, да денег жаль. Что ж, отец-то твой все еще приданого ищет?
Петр (Лес, Островский): Меньше трех тысяч не мирится. "Ежели, говорит, за тебя трех тысяч не взять, не стоило, говорит, тебя и кормить. Хоть на козе, говорит, женю, да с деньгами".
Аксюша (Лес, Островский): Делать нечего, трех тысяч мне взять негде. У меня-то спрашивал ты, чья я; ты-то чей? Свой ли?
Петр (Лес, Островский): Я-то чужой, про меня что говорить! Я каторжный, по рукам, по ногам скованный навеки нерушимо.
Аксюша (Лес, Островский): Что ты такой грустный, неласковый?
Петр (Лес, Островский): Да чему радоваться-то? Я и то уж по лесу-то хожу, да все на деревья посматриваю, который сук покрепче. Самой-то, чай, тоже не веселей моего.
Аксюша (Лес, Островский): Мне ни скучно, ни весело, я уж замерла давно. А ты забудь свое горе на время-то, пока я с тобой!
Петр (Лес, Островский): Так-то так, да все радости-то мало.
Аксюша (Лес, Островский): Ах ты глупый! Как же тебе не радость, какая девушка тебя любит.
Петр (Лес, Островский): Да что ж меня не любить-то? Я не мордва некрещеная. Да что вам делать-то больше, как не любить? Ваша такая обязанность.
Аксюша (Лес, Островский): Поди ты прочь, коли так.
Петр (Лес, Островский): Нечего сердиться-то! У меня теперь засад в голове, – третий день думаю, да мозги что-то плохо поворачиваются; и так кину, и этак...
Аксюша (Лес, Островский): Об чем это ты думаешь? Ты бы обо мне-то подумал; нужно ведь подумать-то.
Петр (Лес, Островский): О тебе-то и думаю. У меня надвое; вот одно дело: приставать к тятеньке. Нынче он, примерно, поругает, а я завтра опять за то же. Ну, завтра, будем так говорить, хоть и прибьет, а я послезавтра опять за то же; так, покудова ему не надоест ругаться. Да чтоб уж кряду, ни одного дня не пропускать. Либо он убьет меня поленом, либо сделает по-моему; по крайности развязка.
Аксюша (Лес, Островский): А другое-то что?
Петр (Лес, Островский): А другое дело почудней будет. У меня есть своих денег рублев триста; да ежели закинуть горсть на счастье в тятенькину конторку, так пожалуй что денег-то и вволю будет.
Аксюша (Лес, Островский): А потом что ж?
Петр (Лес, Островский): А потом уж "унеси ты мое горе" – сейчас мы с тобой на троечку; "ой вы, милые!" Подъехали к Волге; ссь... тпру! на пароход; вниз-то бежит он ходко, по берегу-то не догонишь. Денек в Казани, другой в Самаре, третий в Саратове; жить, чего душа просит; дорогого чтоб для нас не было.
Аксюша (Лес, Островский): А знакомых встретишь?
Петр (Лес, Островский): А вот взял сейчас один глаз зажмурил, вот тебе и кривой; и не узнают. Я так тебе дня три прохожу. А то еще раз какой со мной случай, я тебе скажу. Посылал меня тятенька в Нижний за делом, да чтоб не мешкать. А в Нижнем-то нашлись приятели, заманили в Лысково съездить. Как быть? Узнают дома – беда. Вот я чужую чуйку надел, щеку подвязал, еду. На пароходе как раз тятенькин знакомый; я, знаешь, от него не прячусь, хожу смело, он все поглядывает. Вот вижу, подходит. "Вы, говорит, откуда едете?" – "Из Мышкина", – говорю. А я там сроду и не бывал. "Что-то, говорит, лицо ваше знакомо". – "Мудреного нет", – говорю; а сам, знаешь, мимо. Подходит он ко мне в другой раз все с тем же, подходит в третий, все пытает. Взяло меня за сердце. "Мне самому, говорю, лицо ваше знакомо. Не сидели ли мы с вами вместе в остроге в Казани?" Да при всей публике-то. Так он не знал, как откатиться от меня; ровно я его из штуцера застрелил. Встреча что!
Аксюша (Лес, Островский): А проживем мы деньги, что ж потом?
Петр (Лес, Островский): Вот тут-то я не додумал еще. Либо ехать виниться, либо выбрать яр покруче, а место поглубже, да чтоб воду-то воронкой вертело, да и по-топорному, как топоры плавают. Надо подумать еще...
Аксюша (Лес, Островский): Нет, уж ты, Петя, лучше первое-то попробуй.
Петр (Лес, Островский): Надоедать, стало быть?
Аксюша (Лес, Островский): Да. Ну, а уж там, коли... там подумаем. Ты проберись завтра к нам в сад попозднее, у нас рано ложатся.
Петр (Лес, Островский): Ладно. Что?
Мальчик (Лес, Островский): Тятенька.
Петр (Лес, Островский): Значит, шабаш. Бежать во все лопатки! Прощай!
Несчастливцев (Лес, Островский): Аркашка!
Счастливцев (Лес, Островский): Я, Геннадий Демьяныч. Как есть весь тут.
Несчастливцев (Лес, Островский): Куда и откуда?
Счастливцев (Лес, Островский): Из Вологды в Керчь-с, Геннадий Демьяныч. А вы-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Из Керчи в Вологду. Ты пешком?
Счастливцев (Лес, Островский): На своих-с, Геннадий Демьяныч. А вы-с, Геннадий Демьяныч?
Несчастливцев (Лес, Островский): В карете. Разве ты не видишь? Что спрашиваешь? Осел!
Счастливцев (Лес, Островский): Нет, я так-с...
Несчастливцев (Лес, Островский): Сядем, Аркадий!
Счастливцев (Лес, Островский): Да на чем же-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Я здесь, а ты где хочешь.
Счастливцев (Лес, Островский): Что это у вас за ранец-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Штука отличная. Сам, братец, сшил для дороги. Легко и укладисто.
Счастливцев (Лес, Островский): Хорошо, кому есть что класть. Что же у вас там-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Пара платья, братец, хорошего, в Полтаве еврей сшил. Тогда я в Ильинскую, после бенефиса, много платья сделал. Складная шляпа, братец, два парика, пистолет тут у меня хороший, у черкеса в карты выиграл в Пятигорске. Замок попорчен; как-нибудь, когда в Туле буду, починить прикажу. Жаль, фрака нет; был фрак, да я его в Кишиневе на костюм Гамлета выменял.
Счастливцев (Лес, Островский): Да на что же вам фрак-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Как ты еще глуп, Аркашка, как погляжу я на тебя! Ну, приду я теперь в Кострому, в Ярославль, в Вологду, в Тверь, поступлю в труппу, – должен я к губернатору явиться, к полицеймейстеру, по городу визиты сделать? Комики визитов не делают, потому что они шуты, а трагики – люди, братец. А у тебя что в узле?
Счастливцев (Лес, Островский): Библиотека-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Большая?
Счастливцев (Лес, Островский): Пиес тридцать и с нотами.
Несчастливцев (Лес, Островский): Драмы есть?
Счастливцев (Лес, Островский): Только две-с, а то все водевили.
Несчастливцев (Лес, Островский): Зачем ты такую дрянь носишь?
Счастливцев (Лес, Островский): Денег стоит-с. Бутафорские мелкие вещи есть, ордена...
Несчастливцев (Лес, Островский): И все это ты стяжал?..
Счастливцев (Лес, Островский): И за грех не считаю, жалованье задерживают.
Несчастливцев (Лес, Островский): А платье у тебя где ж?
Счастливцев (Лес, Островский): Вот, что на мне-с, а то уж давно никакого нет-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, а как же ты зимой?
Счастливцев (Лес, Островский): Я, Геннадий Демьяныч, обдержался-с. В дальнюю дорогу точно трудно-с; так ведь кто на что, а голь на выдумки. Везли меня в Архангельск, так в большой ковер закатывали. Привезут на станцию, раскатают, а в повозку садиться, опять закатают.
Несчастливцев (Лес, Островский): Тепло?
Счастливцев (Лес, Островский): Ничего, доехал-с; а много больше тридцати градусов было. Зимняя дорога-то Двиной, между берегов-то тяга; ветер-то с севера, встречу. Так вы в Вологду-с? Там теперь и труппы нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): А ты в Керчь? И в Керчи тоже, брат, труппы нет.
Счастливцев (Лес, Островский): Что же делать-то-с, Геннадий Демьяныч, пройду в Ставрополь или в Тифлис, там уж неподалеку-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Мы с тобой в последний раз в Кременчуге виделись?
Счастливцев (Лес, Островский): В Кременчуге-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты тогда любовников играл; что же ты, братец, после делал?
Счастливцев (Лес, Островский): После я в комики перешел-с. Да уж очень много их развелось; образованные одолели: из чиновников, из офицеров, из университетов – все на сцену лезут. Житья нет. Из комиков-то я в суфлеры-с. Каково это для человека с возвышенной душой-то, Геннадий Демьяныч? В суфлеры!..
Несчастливцев (Лес, Островский): Все там будем, брат Аркадий.
Счастливцев (Лес, Островский): Одна была у нас дорожка, Геннадий Демьяныч, и ту перебивают.
Несчастливцев (Лес, Островский): Оттого, что просто; паясничать-то хитрость не велика. А попробуй-ка в трагики! Вот и нет никого.
Счастливцев (Лес, Островский): А ведь игры хорошей у образованных нет, Геннадий Демьяныч.
Несчастливцев (Лес, Островский): Нет. Какая игра! Мякина!
Счастливцев (Лес, Островский): Канитель.
Несчастливцев (Лес, Островский): Канитель, братец. А как пьесы ставят, хоть бы и в столицах-то. Я сам видел: любовник тенор, резонер тенор и комик тенор; основания-то в пьесе и нет. И смотреть не стал, ушел. Ты зачем это эспаньолку завел?
Счастливцев (Лес, Островский): А что же-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Скверно. Русский ты человек али нет? Что за гадость? Терпеть не могу. Обрей совсем или уж бороду отпусти.
Счастливцев (Лес, Островский): Я пробовал бороду-с, да не выходит.
Несчастливцев (Лес, Островский): Как так? Что ты врешь?
Счастливцев (Лес, Островский): Да вместо волос-то перья растут, Геннадий Демьяныч.
Несчастливцев (Лес, Островский): Гм! Перья! Рассказывай еще! Говорю тебе, обрей. А то попадешь мне под сердитую руку... с своей эспаньолкой... смотри!
Счастливцев (Лес, Островский): Обрею-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): А я, брат Аркаша, там, на юге, расстроился совсем.
Счастливцев (Лес, Островский): Отчего же так-с, Геннадий Демьяныч?
Несчастливцев (Лес, Островский): Характер, братец. Знаешь ты меня: лев ведь я. Подлости не люблю, вот мое несчастие. Со всеми антрепренерами перессорился. Неуважение, братец, интриги; искусства не ценят, все копеечники. Хочу у вас, на севере, счастья попробовать.
Счастливцев (Лес, Островский): Да ведь и у нас то же самое, и у нас не уживетесь, Геннадий Демьяныч. Я вот тоже не ужился.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты... тоже!.. Сравнял ты себя со мной.
Счастливцев (Лес, Островский): Еще у меня характер-то лучше вашего, я смирнее.
Несчастливцев (Лес, Островский): Что-о?
Счастливцев (Лес, Островский): Да как же, Геннадий Демьяныч-с? Я смирный, смирный-с... Я никого не бил.
Несчастливцев (Лес, Островский): Так тебя били, кому только не лень было. Ха-ха-ха! И всегда так бывает: есть люди, которые бьют, и есть люди, которых бьют. Что лучше – не знаю: у всякого свой вкус. И смеешь ты...
Счастливцев (Лес, Островский): Ничего я не смею, а вы сами сказали, что не ужились.
Несчастливцев (Лес, Островский): Не ужились?.. А тебя из какого это города губернатор-то выгнал? Ну, сказывай!
Счастливцев (Лес, Островский): Что сказывать-то? Мало ли что болтают. Выгнал... А за что выгнал, как выгнал?
Несчастливцев (Лес, Островский): Как выгнал? И то слышал, и то известно, братец. Три раза тебя выбивали из города; в одну заставу выгонят, ты войдешь в другую. Наконец уж губернатор вышел из терпения: стреляйте его, говорит, в мою голову, если он еще воротится.
Счастливцев (Лес, Островский): Уж и стрелять! Разве стрелять можно?
Несчастливцев (Лес, Островский): Стрелять не стреляли, а четыре версты казаки нагайками гнали.
Счастливцев (Лес, Островский): Совсем и не четыре.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, будет, Аркадий! Не раздражай ты меня, братец! Подвигайся!
Счастливцев (Лес, Островский): Подвигаюсь, Геннадий Демьяныч.
Несчастливцев (Лес, Островский): Да, брат Аркадий, разбился я с театром; а уж и жаль теперь. Как я играл! Боже мой, как я играл!
Счастливцев (Лес, Островский): Очень хорошо-с?
Несчастливцев (Лес, Островский): Да так-то хорошо, что... Да что с тобой толковать! Что ты понимаешь! В последний раз в Лебедяни играл я Велизария, сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел. Кончил я последнюю сцену, выхожу за кулисы, Николай Рыбаков тут. Положил он мне так руку на плечо...
Счастливцев (Лес, Островский): Ой! Геннадий Демьяныч, батюшка, помилосердуйте! Не убивайте! Ей-богу, боюсь.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ничего, ничего, брат; я легонько, только пример...
Счастливцев (Лес, Островский): Ей-богу, боюсь! Пустите! Меня ведь уж раз так-то убили совсем до смерти.
Несчастливцев (Лес, Островский): Кто? Как?
Счастливцев (Лес, Островский): Бичевкин. Он Ляпунова играл, а я Фидлера-с. Еще на репетиции он все примеривался. "Я, говорит, Аркаша, тебя вот как в окно выкину: этой рукой за ворот подниму, а этой поддержу, так и высажу. Так, говорит, Каратыгин делал". Уж я его молил, молил, и на коленях стоял. "Дяденька, говорю, не убейте меня!" – "Не бойся, говорит, Аркаша, не бойся!" Пришел спектакль, подходит наша сцена; публика его принимает; гляжу: губы у него трясутся, щеки трясутся, глаза налились кровью. "Постелите, говорит, этому дураку под окном что-нибудь, чтоб я в самом деле его не убил". Ну, вижу, конец мой приходит. Как я пробормотал сцену – уж не помню; подходит он ко мне, лица человеческого нет, зверь зверем; взял меня левою рукой за ворот, поднял на воздух; а правой как размахнется, да кулаком меня по затылку как хватит... Света я невзвидел, Геннадий Демьяныч, сажени три от окна-то летел, в женскую уборную дверь прошиб. Хорошо трагикам-то! Его тридцать раз за эту сцену вызвали; публика чуть театр не разломала, а я на всю жизнь калекой мог быть, немножко бог помиловал... Пустите, Геннадий Демьяныч!
Несчастливцев (Лес, Островский): Эффектно! Надо это запомнить. Постой-ка! Как ты говоришь? Я попробую.
Счастливцев (Лес, Островский): Батюшка, Геннадий Демьяныч!..
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, не надо, убирайся! В другой раз... Так вот положил он мне руку на плечо. "Ты, говорит... да я, говорит... умрем, говорит"... Лестно. У тебя табак есть?
Счастливцев (Лес, Островский): Какой табак, помилуйте! Крошки нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): Как же ты в дорогу идешь, а табаком не запасся? Глуп.
Счастливцев (Лес, Островский): Да ведь и у вас нет?
Несчастливцев (Лес, Островский): "У вас нет". Смеешь ты мне это говорить? У меня такой был, какого ты и не видывал, одесский, первый сорт от Криона, да теперь вышел.
Счастливцев (Лес, Островский): И у меня тоже вышел-с.
Несчастливцев (Лес, Островский): А денег с тобой много?
Счастливцев (Лес, Островский): У меня и сроду много-то не было, а теперь копейки за душой нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): Как же в дорогу без денег-то? Без табаку и без денег. Чудак!
Счастливцев (Лес, Островский): Лучше, не ограбят-с. Да разве не все равно без денег-то, что на месте сидеть, что по дороге идти?
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, до Воронежа, положим, ты с богомольцами дойдешь, Христовым именем пропитаешься; а дальше-то как? Землей войска Донского? Там, не то что даром, а и за деньги не накормят табачника. Облика христианского на тебе нет, а ты хочешь по станицам идти: ведь казачки-то тебя за беса сочтут – детей стращать станут.
Счастливцев (Лес, Островский): Уж вы не хотите ли мне взаймы дать, Геннадий Демьяныч? Надо правду сказать, душа-то нынче только у трагиков и осталась. Вот покойный Корнелий, бывало, никогда товарищу не откажет, последними поделится. Всем бы трагикам с него пример брать.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ну, ты этого мне не смей говорить! И у меня тоже душа широкая; только денег я тебе не дам, самому, пожалуй, не хватит. А пожалеть тебя, брат Аркашка, я пожалею. У тебя нет тут поблизости родных или знакомых?
Счастливцев (Лес, Островский): Нет; да ведь если б и были, так они денег не дадут.
Несчастливцев (Лес, Островский): Не об деньгах речь! А хорошо бы отдохнуть с дороги, пирогов домашних, знаешь, наливочки попробовать. Как же это, братец ты мой, у тебя ни родных, ни знакомых нет? Что же ты за человек?
Счастливцев (Лес, Островский): Да ведь и у вас тоже нет.
Несчастливцев (Лес, Островский): У меня-то есть, да я было хотел мимо пройти, горд я очень. Да уж, видно, завернуть.
Счастливцев (Лес, Островский): Ведь и у родных-то тоже не велика радость нам, Геннадий Демьяныч. Мы народ вольный, гулящий, – нам трактир дороже всего. Я у родных-то пожил, знаю. У меня есть дяденька, лавочник в уездном городе, верст за пятьсот отсюда, погостил я у него, да кабы не бежал, так...
Несчастливцев (Лес, Островский): Что же?
Счастливцев (Лес, Островский): Нехорошо-с. Да вот я вам расскажу-с. Шлялся я без дела месяца три, надоело; дай, думаю, дяденьку навещу. Ну и пришел-с. Долго меня в дом не пущали, все разные лица на крыльцо выглядывали. Наконец выходит сам. "Ты, говорит, зачем?" – "Навестить, говорю, вас, дяденька". – "Значит, ты свои художества бросил?" – "Бросил", – говорю. "Ну, что ж, говорит, вот тебе каморка, поживи у меня, только прежде в баню сходи". Стал я у них жить. Встают в четыре часа, обедают в десять; спать ложатся в восьмом часу; за обедом и за ужином водки пей сколько хочешь, после обеда спать. И все в доме молчат, Геннадий Демьяныч, точно вымерли. Дядя с утра уйдет в лавку, а тетка весь день чай пьет и вздыхает. Взглянет на меня, ахнет и промолвит: "Бессчастный ты человек, душе своей ты погубитель!" Только у нас и разговору. "Не пора ли тебе, душе своей погубитель, ужинать; да шел бы ты спать".
Несчастливцев (Лес, Островский): Чего ж тебе лучше?
Счастливцев (Лес, Островский): Оно точно-с, я было поправился и толстеть уже стал, да вдруг как-то за обедом приходит в голову мысль: не удавиться ли мне? Я, знаете ли, тряхнул головой, чтоб она вышла, погодя немного опять эта мысль, вечером опять. Нет, вижу, дело плохо, да ночью и бежал из окошка. Вот каково нашему брату у родных-то.
Несчастливцев (Лес, Островский): Я бы и сам, братец, не пошел, да, признаться тебе сказать, устал, а еще до Рыбинска с неделю пропутешествуешь, да и дело-то найдешь ли, неизвестно. Вот, если бы нам найти актрису драматическую, молодую, хорошую...
Счастливцев (Лес, Островский): Тогда бы уж и хлопотать нечего-с, мы бы сами-с... остальных подобрать легко. Мы бы такую труппу составили... Я кассиром...
Несчастливцев (Лес, Островский): За малым дело стало, актрисы нет.