xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Друг мой! Что сказал я о дворянине, распространим теперь вообще на человека. У каждого свои должности. Посмотрим, как они исполняются, каковы, например, большею частию мужья нынешнего света, не забудем, каковы и жены. О мой сердечный друг! Теперь мне все твое внимание потребно. Возьмем в пример несчастный дом, каковых множество, где жена не имеет никакой сердечной дружбы к мужу, ни он к жене доверенности; где каждый с своей стороны своротили с пути добродетели. Вместо искреннего и снисходительного друга, жена видит в муже своем грубого и развращенного тирана. С другой стороны, вместо кротости, чистосердечия, свойств жены добродетельной, муж видит в душе своей жены одну своенравную наглость, а наглость в женщине есть вывеска порочного поведения. Оба стали друг другу в несносную тягость. Оба ни во что уже ставят доброе имя, потому что у обоих оно потеряно. Можно ль быть ужаснее их состояния? Дом брошен. Люди забывают долг повиновения, видя в самом господине своем раба гнусных страстей его. Имение растощается: оно сделалось ничье, когда хозяин его сам не свой. Дети, несчастные их дети, при жизни отца и матери уже осиротели. Отец, не имея почтения к жене своей, едва смеет их обнять, едва смеет отдаться нежнейшим чувствованиям человеческого сердца. Невинные младенцы лишены также и горячности матери. Она, недостойная иметь детей, уклоняется их ласки, видя в них или причины беспокойств своих, или упрек своего развращения. И какого воспитания ожидать детям от матери, потерявшей добродетель? Как ей учить их благонравию, которого в ней нет? В минуты, когда мысль их обращается на их состояние, какому аду должно быть в душах и мужа и жены!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ах, как я ужасаюсь этого примера!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): И не дивлюся: он должен привести в трепет добродетельную душу. Я еще той веры, что человек не может быть и развращен столько, чтоб мог спокойно смотреть на то, что видим.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Боже мой! Отчего такие страшные несчастии!..
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко с сердцем советуют. Дело о том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии вопросу нет. Никому и в голову не входит, что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная любовь ваша...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Да как достойного мужа не любить дружески?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Так. Только, пожалуй, не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее. Тогда после двадцати лет женитьбы найдете в сердцах ваших прежнюю друг к другу привязанность. Муж благоразумный! Жена добродетельная! Что почтеннее быть может! Надобно, мой друг, чтоб муж твой повиновался рассудку, а ты мужу, и будете оба совершенно благополучны.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Все, что вы ни говорите, трогает сердце мое...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): И мое восхищается, видя твою чувствительность. От тебя зависит твое счастье. Бог дал тебе все приятности твоего пола. Вижу в тебе сердце честного человека. Ты, мой сердечный друг, ты соединяешь в себе обоих полов совершенства. Ласкаюсь, что горячность моя меня не обманывает, что добродетель...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ты ею наполнил все мои чувства. Где она?..
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Она в твоей душе. Благодарю бога, что в самой тебе нахожу твердое основание твоего счастия. Оно не будет зависеть ни от знатности, ни от богатства. Все это прийти к тебе может; однако для тебя есть счастье всего этого больше. Это то, чтоб чувствовать себя достойною всех благ, которыми ты можешь наслаждаться...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Истинное мое счастье то, что ты у меня есть. Я знаю цену...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Откуда?
Камердинер (Недоросль, Фонвизин): Из Москвы, с нарочным.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Граф Честан. А! Софьюшка! Очки мои на столе, в книге.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Тотчас, дядюшка.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Он, конечно, пишет ко мне о том же, о чем в Москве сделал предложение. Я не знаю Милона; но когда дядя его мой истинный друг, когда вся публика считает его честным и достойным человеком... Если свободно ее сердце...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Нашла, дядюшка.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): «...Я теперь только узнал... ведет в Москву свою команду... Он с вами должен встретиться... Сердечно буду рад, если он увидится с вами... Возьмите труд узнать образ мыслей его». Конечно. Без того ее не выдам... «Вы найдете... Ваш истинный друг...» Хорошо. Это письмо до тебя принадлежит. Я сказывал тебе, что молодой человек, похвальных свойств, представлен... Слова мои тебя смущают, друг мой сердечный. Я это и давеча приметил и теперь вижу. Доверенность твоя ко мне...
Софья (Недоросль, Фонвизин): Могу ли я иметь на сердце что-нибудь от вас скрытое? Нет, дядюшка. Я чистосердечно скажу вам...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Позвольте представить вам господина Милона, моего истинного друга.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Милон!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я почту за истинное счастие, если удостоюсь вашего доброго мнения, ваших ко мне милостей...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Граф Честан не свойственник ли ваш?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Он мне дядя.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мне очень приятно быть знакому с человеком ваших качеств. Дядя ваш мне о вас говорил. Он отдает вам всю справедливость. Особливые достоинствы...
Милон (Недоросль, Фонвизин): Это его ко мне милость. В мои лета и в моем положении было бы непростительное высокомерие считать все то заслуженным, чем молодого человека ободряют достойные люди.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я наперед уверен, что друг мой приобретет вашу благосклонность, если вы его узнаете короче. Он бывал часто в доме покойной сестрицы вашей...
Софья (Недоросль, Фонвизин): И матушка любила его, как сына.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мне это очень приятно. Я слышал, что вы были в армии. Неустрашимость ваша...
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я делал мою должность. Ни леты мои, ни чин, ни положение еще не позволили мне показать прямой неустрашимости, буде есть во мне она.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как! Будучи в сражениях и подвергая жизнь свою...
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я подвергал ее, как прочие. Тут храбрость была такое качество сердца, какое солдату велит иметь начальник, а офицеру честь. Признаюсь вам искренно, что показать прямой неустрашимости не имел я еще никакого случая, испытать же себя сердечно желаю.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я крайне любопытен знать, в чем же полагаете вы прямую неустрашимость?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Если позволите мне сказать мысль мою, я полагаю истинную неустрашимость в душе, а не в сердце. У кого она в душе, у того, без всякого сомнения, и храброе сердце. В нашем военном ремесле храбр должен быть воин, неустрашим военачальник. Он с холодною кровью усматривает все степени опасности, принимает нужные меры, славу свою предпочитает жизни; но что всего более — он для пользы и славы отечества не устрашается забыть свою собственную славу. Неустрашимость его состоит, следственно, не в том, чтоб презирать жизнь свою. Он ее никогда и не отваживает. Он умеет ею жертвовать.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Справедливо. Вы прямую неустрашимость полагаете в военачальнике. Свойственна ли же она и другим состояниям?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Она добродетель; следственно, нет состояния, которое ею не могло бы отличиться. Мне кажется, храбрость сердца доказывается в час сражения, а неустрашимость души во всех испытаниях, во всех положениях жизни. И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимостью человека государственного, который говорит правду государю, отваживаясь его прогневать. Судья, который, не убояся ни мщения, ни угроз сильного, отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой. Как мала душа того, кто за безделицу вызовет на дуэль, перед тем, кто вступится за отсутствующего, которого честь при нем клеветники терзают! Я понимаю неустрашимость так...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как понимать должно тому, у кого она в душе. Обойми меня, друг мой! Извини мое простосердечие. Я Друг честных людей. Это чувство вкоренено в мое воспитание. В твоей вижу и почитаю добродетель, украшенную рассудком просвещенным.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Душа благородная!.. Нет... не могу скрывать более моего сердечного чувства... Нет. Добродетель твоя извлекает силою своею все таинство души моей. Если мое сердце добродетельно, если стоит оно быть счастливо, от тебя зависит сделать его счастье. Я полагаю его в том, чтоб иметь женою любезную племянницу вашу. Взаимная наша склонность...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как! Сердце твое умело отличить того, кого я сам предлагал тебе? Вот мой тебе жених...
Софья (Недоросль, Фонвизин): И я люблю его сердечно.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вы оба друг друга достойны. От всей души моей даю вам мое согласие.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Мое счастье несравненно!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Кто может быть счастливее меня!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как искренно я рад!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мое удовольствие неизреченно!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Вот минута нашего благополучия!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Сердце мое вечно любить тебя будет.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): И я здесь.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Зачем пожаловал?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): За своей нуждой.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А чем я могу служить?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Двумя словами.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Какими это?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Обняв меня покрепче, скажи: Софьюшка твоя.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Не пустое ль затевать изволишь? Подумай-ко хорошенько.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я никогда не думаю и наперед уверен, что коли и ты думать не станешь, то Софьюшка моя.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Это странное дело! Человек ты, как вижу, не без ума, а хочешь, чтоб я отдал мою племянницу, за кого — не знаю.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Не знаешь, так скажу. Я Тарас Скотинин, в роде своем не последний. Род Скотининых великий и старинный. Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Эдак вы нас уверите, что он старее Адама.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А что ты думаешь? Хоть немногим...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): То есть пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Нет, право? Так ты доброго мнения о старине моего рода?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О! такого-то доброго, что я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Рассуди же, какое счастье Софьюшке быть за мною. Она дворянка...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Экой человек! Да для того-то ты ей и не жених.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Уж я на то пошел. Пусть болтают, что Скотинин женился на дворяночке. Для меня все равно.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Да для нее не все равно, когда скажут, что дворянка вышла за Скотинина.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Такое неравенство сделало б несчастье вас обоих.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ба! Да этот что тут равняется? А не отбивает ли?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мне так кажется.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да где черту!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Тяжело.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Кто ж из нас смешон? Ха-ха-ха-ха!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вижу, кто смешон.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Как мне мило, что вы веселы.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ба! Да ты весельчак. Давеча я думал, что к тебе приступу нет. Мне слова не сказал, а теперь все со мной смеешься.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Таков человек, мой друг! Час на час не приходит.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Это и видно. Вить и давеча был я тот же Скотинин, а ты сердился.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Была причина.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я ее и знаю. Я и сам в этом таков же. Дома, когда зайду в клева да найду их не в порядке, досада и возьмет. И ты, не в пропое слово, заехав сюда, нашел сестрин дом не лучше клевов, тебе и досадно.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ты меня счастливее. Меня трогают люди.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): А меня так свиньи.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Всё ль с тобою, друг мой?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ну, да уж не заботься.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Хорошо ли отдохнуть изволил, батюшка? Мы все в четвертой комнате на цыпочках ходили, чтоб тебя не обеспокоить; не смели в дверь заглянуть; послышим, ан уж ты давно и сюда вытти изволил. Не взыщи, батюшка...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О сударыня, мне очень было бы досадно, ежели б вы сюда пожаловали ране.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ты, сестра, как на смех, все за мною по пятам. Я пришел сюда за своею нуждою.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А я так за своею. Позволь же, мой батюшка, потрудить вас теперь общею нашею просьбою. Кланяйтесь.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Какою, сударыня?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Во-первых, прошу милости всех садиться. Вот в чем дело, батюшка. За молитвы родителей наших, — нам, грешным, где б и умолить, — даровал нам господь Митрофанушку. Мы все делали, чтоб он у нас стал таков, как изволишь его видеть. Не угодно ль, мой батюшка, взять на себя труд и посмотреть, как он у нас выучен?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О сударыня! До моих ушей уже дошло, что он теперь только и отучиться изволил. Я слышал об его учителях и вижу наперед, какому грамотею ему быть надобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина. Любопытен бы я был послушать, чему немец-то его выучил.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Всем наукам, батюшка.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Всему, мой отец. Митрофан. Всему, чему изволишь.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Чему ж бы, например?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Вот, грамматике.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вижу. Это грамматика. Что ж вы в ней знаете?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Много. Существительна да прилагателъна...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Дверь, например, какое имя: существительное или прилагательное?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Дверь, котора дверь?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Котора дверь! Вот эта.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Эта? Прилагательна.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Почему же?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Потому что она приложена к своему месту. Вон у чулана шеста неделя дверь стоит еще не навещена: так та покамест существительна.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): И ведомо.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Что, каково, мой батюшка?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Каково, мой отец?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Нельзя лучше. В грамматике он силен.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Я думаю, не меньше и в истории.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Митрофан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб выборный не рассказывал мне историй. Мастер, собачий сын, откуда что берется!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Однако все-таки не придет против Адама Адамыча.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А далеко ли вы в истории?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Далеко ль? Какова история. В иной залетишь за тридевять земель, за тридесято царство.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А! так этой-то истории учит вас Вральман?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вральман? Имя что-то знакомое.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Нет, наш Адам Адамыч истории не рассказывает; он, что я же, сам охотник слушать.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Они оба заставляют себе рассказывать истории скотницу Хавронью.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Да не у ней ли оба вы учились и географии?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Слышишь, друг мой сердечный? Это что за наука?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): А я почем знаю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Не упрямься, душенька. Теперь-то себя и показать.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да я не возьму в толк, о чем спрашивают.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как, батюшка, назвал ты науку-то?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): География.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Слышишь, еоргафия.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да что такое! Господи боже мой! Пристали с ножом к горлу.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): И ведомо, батюшка. Да скажи ему, сделай милость, какая это наука-то, он ее и расскажет.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Описание земли.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А к чему бы это служило на первый случай?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): На первый случай сгодилось бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, — свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего не знает Митрофанушка.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О, конечно, сударыня. В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Без наук люди живут и жили. Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточек нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит. То-то эконом был! Жизни не жалел, чтоб из сундука ничего не вынуть. Перед другим не похвалюсь, от вас не потаю: покойник-свет, лежа на сундуке с деньгами, умер, так сказать, с голоду. А! каково это?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Препохвально. Надобно быть Скотинину, чтоб вкусить такую блаженную кончину.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да коль доказывать, что ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от него и не слыхивал, ни он ни от кого слышать не хотел: а какова была голоушка!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Что ж такое?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Вы, господин Скотинин, сами признаете себя неученым человеком; однако, я думаю, в этом случае и ваш лоб был бы не крепче ученого.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Об заклад не бейся. Я думаю, что Скотинины все родом крепколобы.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Батюшка мой! Да что за радость и выучиться? Мы это видим своими глазами и в нашем краю. Кто посмышленее, того свои же братья тотчас выберут еще в какую-нибудь должность.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А кто посмышленее, тот и не откажет быть полезным своим согражданам.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Бог вас знает, как вы нынче судите. У нас, бывало, всякий того и смотрит, что на покой. Ты сам, батюшка, других посмышленее, так сколько трудисся! Вот и теперь, сюда шедши, я видела, что к тебе несут какой-то пакет.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ко мне пакет? И мне никто этого не скажет! Я прошу извинить меня, что вас оставлю. Может быть, есть ко мне какие-нибудь повеления от наместника.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Поди, мой друг; однако я с тобою не прощаюсь.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я еще увижусь с вами. Вы завтре едете поутру?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Часов в семь.
Милон (Недоросль, Фонвизин): А я завтре же, проводя вас, поведу мою команду. Теперь пойду сделать к тому распоряжение.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ну, мой батюшка! Ты довольно видел, каков Митрофанушка?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ну, мой друг сердечный? Ты видишь, каков я?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Узнал обоих, нельзя короче.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Быть ли ж за мною Софьюшке?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Не бывать.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Жених ли ей Митрофанушка?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Не жених.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А что б помешало?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): За чем дело стало?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вам одним за секрет сказать можно. Она сговорена.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, злодей!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да он рехнулся.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Когда они выедут?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Вить ты слышала, поутру в семь часов.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): В семь часов.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Завтре и я проснусь с светом вдруг. Будь он умен, как изволит, а и с Скотининым развяжешься не скоро.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): В семь часов!.. Мы встанем поране... Что захотела, поставлю на своем... Все ко мне.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Завтре в шесть часов, чтоб карета подвезена была к заднему крыльцу. Слышишь ли ты? Не прозевай.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Слушаю, мать моя.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ты во всю ночь не смей вздремать у Софьиных дверей. Лишь она проснется, беги ко мне.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Не промигну, моя матушка.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ты, мой друг сердечный, сам в шесть часов будь совсем готов и поставь троих слуг в Софьиной предспальней, да двоих в сенях на подмогу.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Все будет сделано.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Подите ж с богом. А я уж знаю, что делать. Где гнев, тут и милость. Старик погневается да простит и за неволю. А мы свое возьмем.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Кажется, у тебя с Лыняевым дело подвигается.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, это только кажется.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Он вчера был так любезен с тобой.
Глафира (Волки и овцы, Островский): По заказу, — это была шутка.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ты теряешь надежду, бедная?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, не совсем. Надо еще раз увидать его, тогда я буду знать наверное, можно на него рассчитывать или нет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): А вот сегодня увидишь. Мне Горецкий принес письмо от него; он приедет, и угадай, с кем?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что угадывать-то! По глазам видно, что жениха дожидаешься.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, осчастливил нас Василий Иваныч Беркутов, прибыл из Петербурга.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Когда они приедут?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Конечно, вечером. Надо приодеться для такого дорогого гостя.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Но до вечера Меропа Давыдовна может прислать за мной лошадей.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Лошади и подождут.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Рассердится.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Посердится, да и помилует.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нескоро, на это она нетороплива.
Лакей (Волки и овцы, Островский): Меропа Давыдовна тарантас прислали и письмо приказали вам отдать.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, так я и знала! Эко несчастие! Опять черное платье, опять притворство и постничанье!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вукол Наумыч в усадьбе?
Лакей (Волки и овцы, Островский): Никак нет-с, они в городе.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что ж мне делать? Это так неожиданно... Я совершенно теряюсь.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что с тобой?
Купавина (Волки и овцы, Островский): А вот послушай, что Меропа Давыдовна пишет! Ступай, скажи, чтоб кучер подождал!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Читай, читай.
Купавина (Волки и овцы, Островский): «Милостивая государыня, Евлампия Николаевна!»
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что-то строго начинается.