xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Праволов (Ябеда, Капнист): Итак, надеяться уже, сударь, мне можно?
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Да прочих членов тож вам должно попросить.
Праволов (Ябеда, Капнист): Очи наклонны все мне право присудить; Лишь вам, сударь!..
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Когда уж все они согласны, Ин уж добро; по мне, вы будьте безопасны. Да слышу, вот валят все гуртом к нам они.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Хозяину поклон, счастливы, долги дни.
Атуев (Ябеда, Капнист): Желаю здравствовать, усердно поздравляю.
Хватайко (Ябеда, Капнист): Здоровы с праздником.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Я счастья вам желаю.
Радбын (Ябеда, Капнист): И-и я по-по-здра-здра-здра-здравляю вас.
Кохтин (Ябеда, Капнист): Да ниспошлет господь тьму благ на всяк вам час.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Благодарю, друзья! Жена, проси садиться.
Фекла (Ябеда, Капнист): Покорнейше прошу. Вели ж поторопиться И стулья нам подать.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): А-а, и милый друг Наш, Праволов, здесь!
Атуев (Ябеда, Капнист): Что, здорово ль?
Праволов (Ябеда, Капнист): Для услуг.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Да что-то не весел?
Хватайко (Ябеда, Капнист): Ведь наш он челобитчик.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ну! проповедь! — Прямой поп этот всех обидчик: Не жди конца, когда о взятках он начнет.
Фекла (Ябеда, Капнист): А сам ведь и с живых и с мертвых он дерет.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Родись, крестись, женись, умри, греши иль кайся, А кошельком за всё с ним начисто квитайся.
Паролькин (Ябеда, Капнист): Да ведь питает он себя от алтаря.
Хватайко (Ябеда, Капнист): Мы ж из насущного лишь служим у царя.
Радбын (Ябеда, Капнист): Но, пра-прав-право, он не без при-при-чи-чины...
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Другая проповедь!
Атуев (Ябеда, Капнист): А тут не жди кончины.
Радбын (Ябеда, Капнист): До-до-до-води-дит и-и-ино-ногда Нас пра-пра-правдою до-до-до сты-стыда.
Праволов (Ябеда, Капнист): Венгерский антал как?
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Зелен и хлебом пахнет.
Праволов (Ябеда, Капнист): Те своры крымских?
Атуев (Ябеда, Капнист): Ну уж, брат! хоть кто, так ахнет!
Праволов (Ябеда, Капнист): Карета какова, любезный прокурор?
Хватайко (Ябеда, Капнист): Так гибких в жизнь мою я не видал рессор.
Праволов (Ябеда, Капнист): Те с жемчугом часы?..
Паролькин (Ябеда, Капнист): Прекрасно репетуют.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): А что же нового по городу толкуют?
Паролькин (Ябеда, Капнист): Не знаю, правда ли, а громко говорят, Что губернатором к нам будет...
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Кто же, брат? Слышно́, что Правдолюб.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): О, упаси владыко! Вот тут-то, милые, уж в строку каждо лыко! Правдив, как Страшный суд, безмезден, копотун И человечества он общий опекун; Во всяку входит дрянь, кто б с просьбой ни втесался.
Атуев (Ябеда, Капнист): Да, право б, я его нимало не боялся: Пусть губернатор он, что ж? нам он не судья: Не дую в ус ему, сидя в Гражданской я.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Да он как дунет в ус, так, слышь, и с места сдует. Ведь как в Сенат кого вчерне он обрисует, Так по кормежной вмиг герольдия пашпорт...
Атуев (Ябеда, Капнист): Да без суда меня, хотя б он сам был черт, Не может осудить.
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Однако как рассудит За благо выгнать вон, то выйти вон принудит.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Ведь трудно, милый мой, нам прать против рожна!
Хватайко (Ябеда, Капнист): Послушайте: вот вам другая новизна: За взятки, говорят, уж велено...
Паролькин (Ябеда, Капнист): Простите, Что речь вам перебью. Для бога вразумите, Как можно взятками попасть в беду? Ведь тут Один для давшего и для принявших суд. Так черт ли понесет кого-нибудь с доносом?
Хватайко (Ябеда, Капнист): Ты огорошил нас заботливым вопросом. Но кратко я на то скажу тебе в ответ: Ты разве позабыл, что весь издревле свет Всё на авось-либо надежду полагает?
Кривосудов (Ябеда, Капнист): А что, жена? гостей ведь водка ожидает. Проси ж.
Фекла (Ябеда, Капнист): Покорнейше...
Бульбулькин (Ябеда, Капнист): Ведите.
Атуев (Ябеда, Капнист): Должно вам.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Прошу же, милые мои, не по чинам.
Первый чиновник (Шутники, Островский): Так женился Пыжиков-то?
Второй чиновник (Шутники, Островский): Женился.
Первый чиновник (Шутники, Островский): Так это верно?
Второй чиновник (Шутники, Островский): Верно.
Первый чиновник (Шутники, Островский): Да неужто так, как говорили? За пару платья только?
Второй чиновник (Шутники, Островский): Да, за пару платья. Что ж делать-то! Не в чем было в суд ходить; а теща сшила ему все.
Первый чиновник (Шутники, Островский): И больше ничего?
Второй чиновник (Шутники, Островский): Больше ничего.
Первый чиновник (Шутники, Островский): А как износит?
Второй чиновник (Шутники, Островский): Ну уж тогда как хочешь.
Девушка (Шутники, Островский): Вы отстанете от меня или нет?
Молодой человек (Шутники, Островский): Да за что вы сердитесь?
Девушка (Шутники, Островский): Вы видите, что не хотят с вами говорить, а вы все пристаете! Это должно к стыду к вашему относиться.
Солидный человек (Шутники, Островский): Именно к стыду. Нынче в молодых людях нравственности не ищи, пристают ко всем без разбору. Вы, милая, станьте сюда, поближе.
Девушка (Шутники, Островский): Покорно вас благодарю.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Дождик-с... Ничего не поделаешь! До лобного дошел -- ничего-с, а там стало так понуждать, что заячьей рысью действовать пришлось... Одеяние легкое-с! Этого струменту с собой не захватил; ну, значит, и удирай до первых ворот. Наше почтение-с!
Маменька (Шутники, Островский): Здравствуй, батюшка!
Дочка (Шутники, Островский): Кто такой, маменька?
Маменька (Шутники, Островский): А кто его знает.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Пожалуйте, вот здесь к сторонке-с! Покупки изволили сделать?
Маменька (Шутники, Островский): Да, батюшка. Не гляди ты по сторонам, говорю я тебе!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Из каких предметов, из шерстяных или из шелковых-с?
Маменька (Шутники, Островский): Шерстяное, батюшка! Чтой-то ты, страмница, все головой-то вертишь!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Позвольте полюбопытствовать-с! Мы сами кругом этого товару ходим-с.
Маменька (Шутники, Островский): Уж ты нам, батюшка, и цену скажи, настоящую.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Оченно во вкусе-с. Гривенок на шесть-с?
Маменька (Шутники, Островский): Что ты, батюшка! по три четвертака платила!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Не дорого-с. Дешевле копейки взять нельзя-с. Позвольте, заверну-с.
Девушка (Шутники, Островский): Я вам сказала, чтоб вы отстали от меня. Чего ж вам еще нужно?
Солидный человек (Шутники, Островский): Вам лучше бы уйти отсюда. И я бы... пошел.
Шилохвостов (Шутники, Островский): В мастеричках изволите жить?
Девушка (Шутники, Островский): А вам какое дело?
Шилохвостов (Шутники, Островский): А вы не будьте так довольно горды! В вашем звании оно нейдет-с.
Девушка (Шутники, Островский): А вы почем знаете мое звание? Может быть, вы оченно ошибаетесь?
Шилохвостов (Шутники, Островский): По мундиру-то по вашему оно сейчас видно-с.
Маменька (Шутники, Островский): Перестанешь ты вертеться али нет?
Шилохвостов (Шутники, Островский): Это от малодушества-с.
Маменька (Шутники, Островский): Какое малодушество! Как она себе шею-то не свернет!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Что это, мыло у тебя?
Татарин (Шутники, Островский): Сама настоящя, казанскя. Хорош товар, купи для вечера.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Сами, брат, этим товаром торгуем.
Лакей (Шутники, Островский): Посторонитесь, господа, посторонитесь!
Важная особа (Шутники, Островский): Посторонись же, любезный!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Пожалуйте, ваше превосходительство! Вот здесь просторно-с!
Дочка (Шутники, Островский): Мерси-с!
Маменька (Шутники, Островский): Ну уж, дай ты мне только домой прийти! Вот ты тогда увидишь!
Дочка (Шутники, Островский): На учтивость обнакновенно надобно учтивостью ответить. Нешто вы что понимаете!
Маменька (Шутники, Островский): Ну, ладно!
Гольцов (Шутники, Островский): Мне, право, совестно и глядеть-то на вас.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну ничего, ничего! Ишь ты вымочил сертучок-то!
Гольцов (Шутники, Островский): Они мне приказали прийти к ним, сказали, что денег дадут. Вот я от вас и зашел; они завтракают сидят. Налили мне стакан шампанского. Вы знаете, я не пью.
Оброшенов (Шутники, Островский): И не пей, Саша, не пей!
Гольцов (Шутники, Островский): Я и отказывался, да насильно заставили, в рот влили; хотели облить всего. Я бы и ушел, да они все останавливали, обещали сейчас денег дать. Потом другой таким же манером заставили выпить, а уж третий, должно быть, я и не отказывался. Тут, уж как я захмелел-то, они и стали мне говорить: "Мы бы тебе и дали денег, да зачем тебе у чужих занимать, после отдавать надо будет; ты попроси у нареченного тестя". Я говорю, что у вас денег нет, что вы все на дом истратили. "Он, говорят, тебя обманывает, у него денег много награблено: это всем известно; он сам сказывал".
Оброшенов (Шутники, Островский): Ах, разбойники! Ах, разбойники!
Гольцов (Шутники, Островский): "Вот, говорят, ты теперь выпил для храбрости и ступай к нему. Припугни его хорошенько, он тебе сейчас и даст денег непременно. А не даст, так и не надо; у нас, говорят, есть невеста и лучше, и денег больше". И говорить-то совестно.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ничего, говори, говори!
Гольцов (Шутники, Островский): Что у вас делал, сами знаете. Провалиться сквозь землю легче. Как ушел я от вас, повезли они меня к невесте. Привезли меня куда-то в дом, стали еще потчевать, народу сошлось много, вывели невесту. Только как я ни был пьян, а сейчас заметил, что это горничная переряженная. Так мне стыдно и обидно стало! А что ж делать! Сам виноват. Схватил шляпу, да бежать без оглядки. А они мне вслед кричат: "Ну, Саша, потешил ты нас сегодня!" Потешил я их... А каково мне!.. Как я к вам глаза покажу!..
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну ничего, ничего. Ты почем это сукно-то брал?
Гольцов (Шутники, Островский): Да что сукно! Не утешайте вы меня, Павел Прохорыч! Не стою я этого. Какими глазами мне теперь смотреть на Веру Павловну!
Оброшенов (Шутники, Островский): Велика птица Вера Павловна! С кем греха не бывает! Ну, виноват, да и конец! Не век же будет помнить!
Гольцов (Шутники, Островский): Как сказать-то, что виноват? Кажется, от стыда слова не выговоришь. Они могут подумать, что со мной это часто случается.
Оброшенов (Шутники, Островский): Могут подумать! Ничего она не подумает, она и думать-то еще ничего не умеет. Ты ведь ее любишь? Будешь беречь? Ведь это ребенок, Саша! Ангельская душка!
Гольцов (Шутники, Островский): Уж поверьте, Павел Прохормч, жизни своей не пожалею для Веры Павловны! Это только случай со мной несчастный, за который я всю жизнь буду казниться.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну и хорошо, Саша, хорошо! Я тебе верю. Ты уж не бойся, я вас помирю; я тебе это дело устрою. Ах, Саша, Саша! А ты сокрушаться вздумал, что об тебе девчонка подумает! Хе-хе-хе! Право, девчонка: так, дрянь какая-то! У нас есть дела поважнее, есть о чем думать, кроме этого. Тебе на что деньги-то нужны, ты мне скажи!
Гольцов (Шутники, Островский): И не спрашивайте, Павел Прохорыч!
Оброшенов (Шутники, Островский): Как не спрашивать! Как не спрашивать! Коли нужно, так поискать надо будет, похлопотать.
Гольцов (Шутники, Островский): Вот как нужно, Павел Прохорыч, хоть в петлю полезай.
Оброшенов (Шутники, Островский): Да скажи, чудак-человек!
Гольцов (Шутники, Островский): Я чужие деньги затратил.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ты! Господь с тобой!
Гольцов (Шутники, Островский): Крайность заставила, Павел Прохорыч. Делал я кое-какие делишки одному помещику, исправлял поручения, в Совет деньги вносил.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну, ну!
Гольцов (Шутники, Островский): Вот он и прислал мне денег в Совет внести за имение: триста рублей. Тут у меня матушка умерла, на похороны было взять негде: за квартиру нужно было за четыре месяца отдавать... я больше половины денег-то и истратил.
Оброшенов (Шутники, Островский): Да ведь уж это, никак, с полгода?
Гольцов (Шутники, Островский): Больше полугоду-с. Я думал, что из жалованья я пополню; а тут начали за чин вычитать. Думал, награду дадут к празднику, не дали... Теперь последний срок приходит. Ну, как имение-то в опись назначат или вдруг сам приедет. Пожалуется председателю, ведь из суда выгонят. Да стыд-то какой! Боже мой!
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ж ты мне прежде не сказал?
Гольцов (Шутники, Островский): Совестно было.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ж ты это, Саша, наделал! Как теперь быть-то? Где денег-то взять? Вот беда-то! Ну уж не ожидал я от тебя, не ожидал!
Гольцов (Шутники, Островский): Как хотите, так меня и судите, Павел Прохорыч!
Оброшенов (Шутники, Островский): Да я тебя не виню, не виню. Полно ты! Какая тут вина, коли крайность. Только вот что, Саша, обидно, что между нас, бедных людей, не найдешь ты ни одного человека, у которого бы какой-нибудь беды не было. Ах ты, грех какой! Ума не приложу.
Гольцов (Шутники, Островский): Да что вам беспокоиться, Павел Прохорыч! У вас своей заботы много. Ищите себе другого жениха, а меня оставьте. Выпутаюсь -- хорошо, не выпутаюсь -- туда мне и дорога.
Оброшенов (Шутники, Островский): Нет, Саша, как можно, чтоб я тебя оставил! Нет, я попытаюсь, побегаю. Что мне значит побегать! Богатых людей много знакомых; знаешь, этак, дурачком, дурачком, паясом; может, и достану тебе денег. Ты очень-то не горюй!
Гольцов (Шутники, Островский): Выручите, Павел Прохорыч! Спасите меня!
Оброшенов (Шутники, Островский): Бог милостив, Саша, бог милостив! Отчаяваться не надо.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Однако ко щам начинает поталкивать. Нечего и на Спасских смотреть, и без того знаю, что время.
Важная особа (Шутники, Островский): Сегодня никто так не заслужил своего обеда, как я.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Тэк-с! Чего-с? Я в Ирбитской плачу-с.
Салопница (Шутники, Островский): Как изволили сказать?
Шилохвостов (Шутники, Островский): Я всегда вам всем в Ирбитской ярмарке плачу. Пора вам знать. Что же вы ко мне пристаете! Я сказал, что в Ирбитской! А то можно и Лютова позвать. Да, никак, это он идет; да, Лютов и есть.
Важная особа (Шутники, Островский): Кто такой Лютов?
Шилохвостов (Шутники, Островский): Чего-с?
Важная особа (Шутники, Островский): Кто такой Лютов? я тебя спрашиваю.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Ундер, ваше превосходительство! Эти просящие особенный страх к нему имеют.
Недоносков (Шутники, Островский): Сашка тут.
Недоростков (Шутники, Островский): Опять его накалить.
Недоносков (Шутники, Островский): Нет, теперь эта штука не выгорит; старик с ним.
Гольцов (Шутники, Островский): Вот они пришли.
Оброшенов (Шутники, Островский): Вот бы отчитать их хорошенько, Саша, да при народе! -- они этого терпеть не могут. Да, может быть, Саша, они твои благодетели? Они тебе прежде помогали чем-нибудь?
Гольцов (Шутники, Островский): Никогда я от них ни одной копейки не видал; кроме насмешки, ничего.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ну, так что ж на них смотреть! Вот кабы благодетели, тогда нельзя. Право, ты бы им выговорил -- так, легонько, поучтивее. Ну, что хорошего! Только что издеваются, а пользы от них никакой. Диви б маленькие. Коли ты хочешь утешаться, так ты бедному человеку сначала помоги, да потом и утешайся над ним. Так ведь я говорю, Саша?
Гольцов (Шутники, Островский): Конечно, правда.
Оброшенов (Шутники, Островский): Нет, ты им скажи: "Напрасно, мол, вы, господа, себе такие шутки позволяете!" Так и скажи! Вот и пусть они знают. А то всякий станет над тобой издеваться, и на свете жить нельзя будет.
Гольцов (Шутники, Островский): Здравствуйте, господа! Покорно благодарю за угощение!
Недоносков (Шутники, Островский): Не на чем.
Гольцов (Шутники, Островский): Насилу до дому дошел.
Недоростков (Шутники, Островский): Ты бы пил больше!
Гольцов (Шутники, Островский): Да вы меня насильно заставляли.
Недоносков (Шутники, Островский): Всякий сам об себе понимать должен.
Недоростков (Шутники, Островский): Кто ежели этому не подвержен, насильно не заставишь.
Гольцов (Шутники, Островский): Я не то что подвержен, я и в рот не беру.
Недоносков (Шутники, Островский): Оно и по глазам видно.
Недоростков (Шутники, Островский): Значит, у тебя совести нет, когда ты при людях сам говоришь, что вчера пьян был. Другой бы скрывал.
Недоносков (Шутники, Островский): Еще говоришь, что тебя насильно напоили. Кто же может теперича этому поверить? Кому нужно заниматься с тобой? Никто и внимания не возьмет. Антиресная канпания!
Недоростков (Шутники, Островский): Кому ты можешь канпанию составить? И выходит, что ты пустой человек, не стоящий внимания.
Оброшенов (Шутники, Островский): Вам тятенька много ли денег-то оставил на забавы?
Недоносков (Шутники, Островский): Это в состав не входит.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Вот и я тоже, как домой пьяный приду, сейчас жене и говорю: запутали, мол, ничего не поделаешь.
Гольцов (Шутники, Островский): Меня ж пристыдили! Не знаю, как и на людей смотреть. Я уж лучше пойду.
Оброшенов (Шутники, Островский): Куда?
Гольцов (Шутники, Островский): К вам. Хочется поскорей увидаться с Верой Павловной. У меня как камень на сердце лежит. Уж что-нибудь одно: либо пан, либо пропал.
Оброшенов (Шутники, Островский): Да ты не бойся! Эх, какой ты, право! Ничего, ступай смелей! А я после приду; мне тут нужно забежать на минуту. Скажи дома, что сейчас, мол, придет. Да скажи Верочке, что я приказал ей с тобой помириться. А с этими молодцами я еще поговорю.
Недоносков (Шутники, Островский): Не хочешь ли опохмелиться опосля вчерашнего?
Гольцов (Шутники, Островский): Опохмеляйтесь сами!
Оброшенов (Шутники, Островский): Эх, господа! Как не грех вам бедного малого обижать! Он человек хороший, смирный!
Недоносков (Шутники, Островский): Его смиренства никто и не снимает с него.
Недоростков (Шутники, Островский): Так это при нем и останется.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Смиренство еще не важное какое дело! В столице живешь, так поневоле будешь смирен. Потому что ежели драться станешь, сейчас лопатки скрутят.
Оброшенов (Шутники, Островский): Он вина-то и в рот не брал, а вы вчера...
Шилохвостов (Шутники, Островский): Вина не пьет, с воды пьян живет.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ты к чему пристал? Туда же: "пьян живет"! Видал ты его пьяным?
Шилохвостов (Шутники, Островский): Слухом земля полнится.
Оброшенов (Шутники, Островский): От кого ты слышал? Ну, сказывай!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Мне теща сказывала; она теперича в Астрахань уехала.
Оброшенов (Шутники, Островский): Выжига ты, вот что!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Уж и видно, что стракулист: так и цепляется.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что? что? что ты сказал?
Шилохвостов (Шутники, Островский): Ничего-с. Это я не про вас, а про мать кресну: она свой человек -- не обидится.
Оброшенов (Шутники, Островский): Вот нынче народ-то какой стал! Ни за что мальчика обругали да облаяли. Вот эти господа что вчера с ним сделали. Он вина в рот не брал, а они его насильно напоили да комедию себе на потеху состроили. Еще какую комедию-то!
Недоносков (Шутники, Островский): Что он там за разговоры развел!
Недоростков (Шутники, Островский): При людях срамить вздумал!
Оброшенов (Шутники, Островский): Видят, что человек ничего уж не понимает, в чужой дом повезли; там горничную девку невестой одели...
Один из толпы (Шутники, Островский): Что он говорит?
Другой (Шутники, Островский): Горничную невестой одели.
Недоносков (Шутники, Островский): Он на нас мараль пущает.
Недоростков (Шутники, Островский): Разговаривать-то можно, слушать-то только нечего.
Оброшенов (Шутники, Островский): Вот чем утешаются, знать дела-то другого нет у них! Коли есть дело, так глупости не пойдут на ум. Да и нашли кого обидеть! Парень безответный... Ведь этак они до того дошутятся, что могут совсем человека погубить. Разума-то у них хватит.
Недоносков (Шутники, Островский): Я бы с него ничего не взял за такие его разговоры.
Недоростков (Шутники, Островский): Надоть бы его хорошенько!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Штуку какую-нибудь над ним сочинить почуднее! Надо заняться придумать.
Недоносков (Шутники, Островский): Что придумывать-то? Поди сюда! Вот тебе конверт! Поди положи газетной бумаги, в серединку положи записку; напиши... да и подкинь ему.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Я духом!
Певица (Шутники, Островский): Под вечер, осенью ненастной, Пустынным дева шла местам, И тайный плод любви несчастной Держала трепетным рукам. Все были тихи, лес и горы, Все спали в сумерки ночной, Она внимательные взоры Водила с ужасом вокруг...
Важная особа (Шутники, Островский): Довольно!
Певица (Шутники, Островский): И на невинном сим творенье...
Важная особа (Шутники, Островский): Довольно, я говорю!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Тяжеленько носить изволите.
Шарманщик (Шутники, Островский): Своя ноша не тянет.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Другой подумает, что его за непочитание родителей заставили этакую штуку таскать. Готово-с.
Недоносков (Шутники, Островский): Ну, теперь не зевай! Дождик-то проходит.
Шилохвостов (Шутники, Островский): Поднял-с!
Оброшенов (Шутники, Островский): Боже мой! Что это? Не во сне ли я вижу! Шестьдесят тысяч... объявить... третья часть -- двадцать тысяч... Я задыхаюсь... Батюшки!.. Отлегло. Саша! Верочка! Вот они, деньги-то, вот они!
Шилохвостов (Шутники, Островский): Держи его!
Важная особа (Шутники, Островский): Вот вам всем пример наказанного корыстолюбия.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Эх, житье, житье! Вот чем свет тут ты полы мети! А мое ли дело полы мести? У нас все не как у людей! У других-то хозяев коли уж мальчишка, так и живет в мальчиках — стало быть при лавке присутствует. А у нас то туда, то сюда целый день шаркай по мостовой как угорелый. Скоро руку набьешь, держи карман-то. У добрых-то людей для разгонки держат дворника, а у нас он с котятами на печке лежит либо с кухаркой проклажается, а на тебе спросится. У других все-таки вольготность есть: иным часом проштрафишься што либо-ошто, по малолетствию тебе спускается; а у нас — коли не тот, так другой, коли не сам, так сама задаст вытрепку; а то вот приказчик Лазарь, а то вот Фоминишна, а то вот... всякая шваль над тобой командует. Вот она жисть-то какая анафемская! А уж это чтобы урваться когда из дому, с приятелями в три листика, али в пристенок сразиться — и не думай лучше! Да уж и в голове-то, правда, не то! Здравствуйте, Тихон Савостьяныч! Как вы поживаете? Всё ли вы слава богу?.. А ну, Тишка, выкинь коленце. Вот оно что! Эвось оно как...
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А это ты, чертенок, что делаешь?
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что? Известно что! Пыль стирал.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Языком-то стирал! Что ты за пыль на зеркале нашел? Покажу я тебе пыль! Ишь, ломаешься! А вот я тебе заклею подзатыльника, так ты и будешь знать.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Будешь знать! Да было бы еще за что?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А за то, что за что! Поговоришь, так и увидишь, за что! Вот пикни еще!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, пикни еще! Я ведь и хозяину скажу, не что возьмешь!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Хозяину скажу!.. Что мне твой хозяин... Я, коли на то пошло... хозяин мне твой!.. На то ты и мальчишка, чтоб тебя учить, а ты думал что! Вас, пострелят, не бить, так и добра не видать. Прахтика-то эта известная. Я, брат, и сам огни, и воды, и медные трубы прошел.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Знаем, что прошел.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Цыц, дьяволенок!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Накось, попробуй! Нешто не скажу, ей-богу, скажу!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ты скажешь-то, чортова перечница!
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Что скажу? А то, что лаешься!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Важное кушанье! Ишь ты, барин какой! Поди-тко-сь! Был Сысой Псоич?
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Известно, был.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты, чертенок, говори толком! Зайти, что ль, хотел?
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Зайти хотел!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так ты сбегай на досуге.
Тишка (Свои люди – сочтемся, Островский): Рябиновки, что ли?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, рябиновки. Надо Сысоя Псоича попотчевать. Купи полштофа, а сдачу возьми уж себе на пряники. Только ты, смотри, проворней, чтобы не хватились!