xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Иванов (Иванов, Чехов): Деятельная любовь... Гм... Порча это, девическая философия, или, может, так оно и должно быть... Черт его знает! Шура, честное слово, я порядочный человек!.. Ты посуди: я всегда любил философствовать, во никогда s жизни я не говорил: «наши женщины испорчены» или: «женщина вступила на ложную дорогу». Ей-богу, я был только благодарен и больше ничего! Больше ничего! Девочка моя, хорошая, какая ты забавная! А я-то, какой смешной болван! Православный народ смущаю, по целым дням Лазаря пою. Бу-y! бу-у! Но уходи, Саша! Мы забылись...
Саша (Иванов, Чехов): Да, пора уходить. Прощай! Боюсь, как бы твой честный доктор из чувства долга не донес Амию Петровне, что я здесь. Слушай меня: ступай сейчас к жене и сиди, сиди, сиди... Год понадобится сидеть – год сиди. Десять лет – сиди десять лет. Исполняй свой долг. И горюй, и прощения у нее проси, и плачь – все это так и надо. А главное, не забывай дела.
Иванов (Иванов, Чехов): Опять у меня такое чувство, как будто я мухомору объелся. Опять!
Саша (Иванов, Чехов): Ну, храни тебя создатель! Обо мне можешь совсем не думать! Недели через две черкнешь строчку – и на том спасибо. А я тебе буду писать...
Боркин (Иванов, Чехов): Николай Алексеевич, можно? Виноват, я и не вижу... Бонжур!
Саша (Иванов, Чехов): Здравствуйте...
Боркин (Иванов, Чехов): Вы пополнели, похорошели.
Саша (Иванов, Чехов): Так я ухожу, Николай Алексеевич... Я ухожу.
Боркин (Иванов, Чехов): Чудное видение! Шел за прозой, а наткнулся на поэзию... «Явилась ты, как пташка к свету...» А в ней, Nicolas, есть что-то такое, этакое, чего нет в других. Не правда ли? Что-то особенное... фантасмагорическое... В сущности, самая богатая невеста во всем уезде, но маменька такая редька, что никто не захочет связываться. После ее смерти все останется Шурочке, а до смерти даст тысяч десять, плойку и утюг, да еще велит в ножки поклониться. Покурить де-лос-махорос. Не хотите ли? Хорошие... Курить можно.
Иванов (Иванов, Чехов): Сию же минуту чтоб ноги вашей не было у меня в доме! Сию же минуту! Вон сию же минуту!
Боркин (Иванов, Чехов): Nicolas, что это значит? За что вы сердитесь?
Иванов (Иванов, Чехов): За что? А откуда у вас эти сигары? И вы думаете, что я не знаю, куда и зачем вы каждый день возите старика?
Боркин (Иванов, Чехов): Да вам-то что за надобность?
Иванов (Иванов, Чехов): Негодяй вы этакий! Ваши подлые проекты, которыми вы сыплете по всему уезду, сделали меня в глазах людей бесчестным человеком! У нас нет ничего общего, и я прошу вас сию же минуту оставить мой дом!
Боркин (Иванов, Чехов): Я знаю, все это вы говорите в раздражении, а потому не сержусь на вас. Оскорбляйте сколько хотите... А меланхолию пора бросить. Вы не гимназист...
Иванов (Иванов, Чехов): Я вам что сказал? Вы играете мною?
Боркин (Иванов, Чехов): Ну, вот, Анна Петровна пришла... Я уйду.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Зачем она сейчас сюда приезжала? Я тебя спрашиваю: зачем она сюда приезжала?
Иванов (Иванов, Чехов): Не спрашивай, Анюта... Я глубоко виноват. Придумывай какое хочешь наказание, я все снесу, но... не спрашивай... Говорить я не в силах.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Зачем она здесь была? А, так вот ты какой! Теперь я тебя понимаю. Наконец-то я вижу, что ты за человек. Бесчестный, низкий... Помнишь, ты пришел и солгал мне, что ты меня любишь... Я поверила и оставила отца, мать, веру и пошла за тобою... Ты лгал мне о правде, о добре, о своих честных планах, я верила каждому слову...
Иванов (Иванов, Чехов): Анюта, я никогда не лгал тебе...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Жила я с тобою пять лет, томилась и болела от мысли, что изменила своей вере, но любила тебя и не оставляла ни на одну минуту... Ты был моим кумиром... И что же? Все это время ты обманывал меня самым наглым образом...
Иванов (Иванов, Чехов): Анюта, не говори неправды. Я ошибался, да, но не солгал ни разу в жизни... В этом ты не смеешь попрекнуть меня...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Теперь все понятно... Женился ты на мне и думал, что отец и мать простят меня, дадут мне денег... Ты это думал...
Иванов (Иванов, Чехов): О, боже мой! Анюта, испытывать так терпение...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Молчи! Когда увидел, что денег нет, повел новую игру... Теперь я все помню и понимаю. Ты никогда не любил меня и не был мне верен... Никогда!..
Иванов (Иванов, Чехов): Сарра, это ложь!.. Говори, что хочешь, но не оскорбляй меня ложью...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Бесчестный, низкий человек... Ты должен Лебедеву, и теперь, чтобы увильнуть от долга, хочешь вскружить голову его дочери, обмануть ее так же, как меня. Разве неправда?
Иванов (Иванов, Чехов): Замолчи, ради бога! Я за себя не ручаюсь... Меня душит гнев, и я... я могу оскорбить тебя...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Всегда ты нагло обманывал, и не меня одну... Все бесчестные поступки сваливал ты на Боркина, но теперь я знаю – чьи они...
Иванов (Иванов, Чехов): Сарра, замолчи, уйди, а то у меня с языка сорвется слово! Меня так и подмывает сказать тебе что-нибудь ужасное, оскорбительное... Замолчи, жидовка!..
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Не замолчу... Слишком долго ты обманывал меня, чтобы я могла молчать...
Иванов (Иванов, Чехов): Так ты не замолчишь? Ради бога...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Теперь иди и обманывай Лебедеву...
Иванов (Иванов, Чехов): Так знай же, что ты... скоро умрешь... Мне доктор сказал, что ты скоро умрешь...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Когда он сказал?
Иванов (Иванов, Чехов): Как я виноват! Боже, как я виноват!
Терей (Филомела, Крылов): Тиранка чувств моих, жестокая любовь! Рви сердце, возмущай тобой вспаленну кровь! Наполни грудь мою своим свирепым ядом; Будь фурией моей и делай свет мне адом! А ты, для коей я весь свет пренебрегал, Жену, закон, богов, себя позабывал, Страшись отмщения души жестокосердой, В любови пламенной, в свирепой злобе твердой: Уже не образ твой — мне твой приятен стон! Исторгну из тебя твой дух надменный вон.
Агамет (Филомела, Крылов): Словами ты меня как громом поражаешь! Чем Филомеле ты в свирепстве угрожаешь? Или любовь...
Терей (Филомела, Крылов): Любовь!.. ее в сем сердце нет: В нем фурий — не любовь... Содрогнись, Агамет, Когда злодейства я тебе мои открою...
Агамет (Филомела, Крылов): Злодейства, государь? Прилично ли герою?..
Терей (Филомела, Крылов): Не унижай сего названья мною ты: Во мне геройства нет ни тени, ни черты. Гоня невинность, я ее страшуся взгляда: Я варвар, я тиран, я изверг мрачна ада. Пренебрегая все, что здесь святого есть — Долг брата, долг отца, долг мужа, славу, честь — Презря назначенны родством любви пределы, Я похититель вновь несчастной Филомелы.
Агамет (Филомела, Крылов): О небо!
Терей (Филомела, Крылов): Я извлек ее из здешних стен — По не любовию, отмщеньем воспален. Когда вошла во храм жестокая Прогнея Просити, может быть, погибели Терея, Пред Филомелу я предстал тогда стеня; Она с презрением взирала на меня. Я рвался и в тоске лил слез горчайших реки, — Она с надмением чинила мне упреки. Тогда отчаянье, свирепство, мщенье, гнев Во мне вспылали вдруг — и я, рассвирепев, Во злобу превратил любовь свою несчастну И влечь велел ее в темницу преужасну... В темницу, где ее мучениям предам; Она ей будет ад; я в нем созижду храм — Там буду стонами свирепой утешаться; Ее страданьем жить, слезами насыщаться.
Агамет (Филомела, Крылов): Возможно ли иметь тирански толь мечты! Ах, нет, не сделаешь сего злодейства ты! Святая истина...
Терей (Филомела, Крылов): Не говори ни слова — Терею ничего на свете нет святого. Любовь, которой ум преодолеть не мог, — Вот сердца моего единый только бог!
Агамет (Филомела, Крылов): Страшись Линсеева достойного отмщенья! В ком станешь ты себе искати защищенья, Когда мечи его во граде загремят?
Терей (Филомела, Крылов): Линсей!.. Уже готов ему смертельный яд. Совместник лютый мой с мучением увянет — И сердца завистью терзать во мне не станет, Уже блестит над ним луч пламенной косы: Сей день влечет с собой последние часы, Которые ему на свете жить остались.
Агамет (Филомела, Крылов): А чувства ярости в тебе не колебались, Когда убийцею ты сам себя нарек, Сплетая из злодейств гнуснейших низкий век? Не узнаю в тебе я более Терея.
Терей (Филомела, Крылов): В Терее видишь ты лютейшего злодея. Престань надеяться влиять мне в душу свет. Оставь меня моим порокам, Агамет: Я их искоренить из сердца неудобен. Расторгнем дружество: я к дружбе неспособен. Любовь есть спутник мой: иду вослед за ней; А ежели паду, жалей о мне, жалей!
Прогнея (Филомела, Крылов): Сестра любезная!.. Но тщетно дух мой рвется! Как в дебрях, голос мой бесплодно раздается. Все тигры в сих местах — одна страдаю я. Тиран, ответствуй мне: жива ль сестра моя? Страшись последовать своей злодейской страсти И содержать княжну в своей ужасной власти; Страшись упрямствовать ты в лютости своей: Я в жертву все предам свирепости моей; Народу варварства я все твои открою, Слезами алтари я в жалобах омою, Стенаньем возмущу сердца твоих рабов, Воздвигну на тебя и тартар и богов — И узришь пред собой ты гибели повсюду; Я тысячи смертей тебе готовить буду — И первая пролью твою злодейску кровь.
Терей (Филомела, Крылов): На гнев роптанием меня ты нудишь вновь. Твои упреки мне несносны становятся, Иль мнишь, что я рожден угроз жены бояться? И должен ли за все ответствовать я здесь? Уход твоей сестры смущает дух мой весь; Но верь, что я тому нимало не виною.
Прогнея (Филомела, Крылов): Не мни притворствовать, тиран, передо мною! Твой взор, твои слова, движенья, все черты — Все кажет, что мою сестру похитил ты. Сей тусклый, злобный взгляд, пороком утомленной, Спирающийся дух в груди твоей надменной, Произносимые стенания тобой, Твое смущение и самый трепет твой Довольно кажут мне твои злодейства мрачны, И то, что ты презрел священны узы брачны, Те узы, кои ты взлагал пред алтарем.
Терей (Филомела, Крылов): Не узником на трон восшел я здесь — царем. И если будешь ты чинить упреки новы, Я в силах разорвать толь тяжкие оковы. Воспомни то, что я владетель здешних стран.
Прогнея (Филомела, Крылов): Я помню то, что ты души моей тиран, Что ты обманщик злой, порочный и коварный, Враг добродетели, супруг неблагодарный; Я помню то, что я тобою презрена И что тобой моя сестра похищена, Сестра, гонимая свирепостью твоею... Терей, увы, не мучь ты нас разлукой с нею! Или несчастный стон приятен для тебя?
Терей (Филомела, Крылов): Спокой, несчастная царица, ты себя: Твой стон уже тебе помочь не может боле; Скрепись и будь судеб покорна строгой воле. Потоки слез лиешь, Прогнея, ты вотще.
Прогнея (Филомела, Крылов): А ты сие, тиран, вещать мне смел еще!
Терей (Филомела, Крылов): Свирепства моего не разрушай пределы. Чего ты требуешь?..
Прогнея (Филомела, Крылов): Единой Филомелы... Отдай ее моим объятиям скорей, И боле слез моих не узришь ты, Терей, Хотя супружества закон ты преступаешь И страстную тобой супругу забываешь; Хотя измена та лиет мне в сердце яд, Хоть ей вкушаю смерть в минуту я стократ; Но я в груди своей стенания сокрою, Когда уже и сим тебя я беспокою. Не мни, чтоб я могла печали превозмочь; Наперсницей моим стенаньям будет ночь. Когда спокойным сном глаза твои сомкнутся, Из глаз моих тогда слез токи пролиются: И я удерживать свой буду тяжкий стон, Чтоб томный звук его твой не нарушил сон; Скреплюся, часть моя колико ни сурова. Довольно ль для тебя терпения такого? Свободу лишь сестре несчастной ты отдай... Иль мщенья моего, жестокий, ожидай!
Линсей (Филомела, Крылов): Княжна несчастная!.. Тираны, возвратите, Отдайте мне ее, иль жизнь мою возьмите! Княжна любезная!.. ее со мною нет! Со мною нет ее... и мне противен свет. Куда смущенный взор я свой ни обращаю, Везде отчаянье, тоску и смерть встречаю. Царица, я лишен, лишен сестры твоей.
Прогнея (Филомела, Крылов): А похититель тверд в свирепости своей: Мы сетуем, а он над нами торжествует; Мы плачем — он на плач невинный негодует! И, может быть, теперь любовница твоя В неволе страждет так...
Линсей (Филомела, Крылов): О рок, что слышу я! Терей!.. Но кто б сие ни сделал дерзновенно, Иль жизни должен тот лишить меня мгновенно, Иль мщенья трепетать Линсеевой руки! С дыханьем из меня любовь ты извлеки, Разрушь плачевных дней теченье смертоносно — И торжествуй потом над пленницей поносно! Но до скончания моих плачевных дней Страшись свирепости отчаянной моей! Паду, коль воля в том есть вечного закона; Но на развалинах паду фракийска трона. Страшись!.. Мечом моим свою я грудь пронжу... Но прежде им тебя я мертвого сражу.
Терей (Филомела, Крылов): Терей на свет рожден страшить, а не бояться: Мне низко твоего свирепства опасаться.
Линсей (Филомела, Крылов): Толикой гордости причиной твой венец; Но скоро гордости увидим сей конец: Не будешь ты своим злодейством веселиться.
Терей (Филомела, Крылов): Надменный, должен сам отсель ты удалиться. Но знай, что не угроз твоих я трепещу, Законы принимать на троне не хощу; А что не робок я, узнает то вселенна, Узнает в трепете и самая геенна, Что страх в моей груди жилища не имел. Страшитесь, мне грозя, моих жестоких дел! Приходит, может быть, та грозная минута, Сотрется, как змея, меня грызуша, люта. Не к торжеству в сей день — готовьтесь вы к слезам.
Прогнея (Филомела, Крылов): Какие ужасы еще готовишь нам? Я верю, что тебе не страшны все угрозы. Услышь хотя мой стон и зри текущи слезы. Увидь у ног твоих несчастную жену! Коль то виною чтишь — прости мою вину. Но, ах! отдай сестру; хоть раз не злобен буди; Иль вынь стенящий дух из сей томимой груди. Смущенну стоном сим я душу зрю твою И в чувствах жалости супруга познаю. Я вижу, что тебя страшат твои пороки: Оставь, оставь свои волнения жестоки; Оставь, преобори свою смятенну грудь И отвори очам закрытый к чести путь. Воспомни и представь, Терей, мое мученье, Которым я с тобой в несносном разлученье Питала грудь мою, моча потоком слез; Стремя свой робкий взор на высоту небес, Дрожащим голосом молитвы воссылала, И именем твоим молитвы наполняла. Всегда, во всех местах, у самых алтарей Прогнеи сердца бог единый был — Терей. Ты прибыл, и за все печали, мне в отраду: С изменой объявил мне смерть мою в награду. Разрушь, разрушь огонь позорной толь любви И чувства истины в себе возобнови. Колико не нанес супруге нежной муки, Трепещущи она к тебе возъемлет руки; С Линсеем съедини любви своей предмет: Сим сердца твоего надежда пропадет — И потушишь ты огнь позорный и несчастный...
Терей (Филомела, Крылов): Восстань, царица; все слова твои напрасны. В иное б время их я принял за закон; Но тамо, где любовь свой утвердила трон, Где сердце жар ее свирепый наполняет, Где чувства, ум и дух собой она пленяет, Где ею лишь горит кипяща в жилах кровь — Не истина нужна, нужна одна любовь. Не мни, чтоб кто с княжной возмог соединиться: Прошенья слабы там, где власть не может льститься. Отмщай, коль можешь, мне: я зрю свою вину. Кляни меня, кляни — я сам себя кляну!
Прогнея (Филомела, Крылов): Бежит и слов моих, жестокий, не приемлет; Бежит — ни жалобам, ни горести не внемлет. Влекома страстию и злобою дыша, Стремится к варварствам свирепая душа. Но, ах! сестры моей несчастно вспоминанье Рвет томну грудь мою и множит в ней страданье. Сестра, любезная! что сталося с тобой? Я вижу скорбь твою, я слышу голос твой, В груди твой стон тяжелый раздается, На сердце горьких слез источник жаркий льется — А из оков тебя слаба избавить я! В тебе, Линсей, в тебе надежда вся моя: Ты страждешь так, как я, лишась твоей любезной; Ты любишь и любим: прерви наш стон ты слезной, Разлуку окончай мою с моей сестрой; Вступясь за истину, будь истинный герой!
Линсей (Филомела, Крылов): Не меньше твоего тоска мне грудь терзает, Мне сердце варварство Тереево пронзает; И верь, святыней я клянусь на свете всей, Линсей или отмстит, или падет Линсей!
Калхант (Филомела, Крылов): Ужели протекли свирепые минуты, И перестали ль вам грозить напасти люты? Ужели победил врага в себе Терей? Но стон, ваш тяжкий стон, достигший алтарей. Сей стон, которым здесь колеблются чертоги, Не облегчения сулит нам — бедства многи. И да трепещет тот, кто будет им виной. Царица, твой супруг...
Прогнея (Филомела, Крылов): Супруг!.. нет, варвар мой, Который всякий час мне томну грудь сражает И всякий час свои свирепства умножает. Калхант! Надежды всей навек я лишена: Княжна невинная им вновь похищена. Наполнен помыслов, тиранских дум ужасных, Не внемлет он слезам очей моих несчастных, И зрит с веселием скорбь сердца моего. О рок! сестра моя во власти у него! Мучитель сей своей добычею гордится И, может быть, ее страданьем веселится. А боги с высоты не мещут ярых стрел! А воздух ядом здесь еще не воскипел, И не разверзлася земля, им угнетенна, Чтоб подавить собой мучителя надменна!
Калхант (Филомела, Крылов): Сколь злоба им гнусна, узнаешь скоро ты. Призрите, сильные с небесной высоты На злость Терееву, на скорбь ее взгляните; Свой гнев соединя, в груди моей сомкните — И дайте ярый гром Калхантовым рукам, Которым поражать пороки сродно вам: Да будет ныне вновь вселенная свидетель, Что в вас защитников находит добродетель!
Агамет (Филомела, Крылов): Царица бедная! о рок! сестра твоя...
Прогнея (Филомела, Крылов): Что с нею сделалось?
Агамет (Филомела, Крылов): Трепещет грудь моя... Слабеет голос мой... возьми сие посланье, Оно подаст тебе несчастное познанье Невображаемых свирепостей уму...
Прогнея (Филомела, Крылов): Какой разлился яд по сердцу моему! Черты кровавые руки сестры несчастной...
Линсей (Филомела, Крылов): Свирепая судьба!
Прогнея (Филомела, Крылов): Вид сердцу преужасной! Прочтем... Престаньте лить, глаза, потоки слез И новый дайте мне познать удар небес. «Ты видишь кровь мою, любезная Прогнея — «Содрогнись и познай свирепости Терея... «Чтобы злодействия свои сокрыть навек... «Сей варвар... мой язык в злом бешенстве отсек». Немилосердый рок... стесняется дыханье, Скрывается от глаз небесное сиянье; Злодействам варвара, слезам моим внемля, Трепещет подо мной разверстая земля. Прости, сестра моя!
Линсей (Филомела, Крылов): Судьбина прежестока! Что может быть сего мучительнее рока!
Прогнея (Филомела, Крылов): Сестра любезная! несчастная княжна! Я плачу... но тоска ль тебе моя нужна! Нет, кровь одна твоих мучителей поносных Удобна облегчить мук горесть смертоносных. Пролей, рука моя, тиранску кровь, пролей! Жди жертвы сей, княжна, от ярости моей! А ты, который был ему наперсник верной, Не мог ли удержать в нем злобы сей безмерной?
Агамет (Филомела, Крылов): Слаба над чувствами Терея власть моя, И мог ли предузнать сие злодейство я? Когда в последний раз я с ним пошел отселе, Просил его себе открыть о Филомеле, Где он княжну сию несчастную сокрыл. Увы, мой дух себя подать ей помощь льстил, Но просьбам сим не внял Терей бесчеловечный И более являл стремления сердечны, Которыми томим, терзаем и влеком, Во злобе и в тоске он сей оставил дом. Путей глаза его заблудшие искали, От ярости из них слез токи истекали. Последовать за ним во страхе я хотел. Но он последовать себе не повелел; И так, как бурный вихрь, от глаз моих сокрылся В свирепстве пущем он в чертоги возвратился. С дрожащих рук его, дымяся, кровь текла, Обагренный кинжал рука его влекла; В груди как будто бы имея остры стрелы, Он рвался и твердил названье Филомелы. Сей вид, ужасный вид весь дух встревожил мой, И сердце все мое наполнилось тоской. Я вышел, чтоб узнать, не тратя ни минуты, Места, из коих внес Терей мученья люты. Есть башня древняя близ сих несчастных стен: Сомненьем к ней мой дух и страхом был влечен. И только близко лишь я с оной поравнялся, Сей лист к ногам моим по воздуху спускался. Ты зрела хартию ужасную сию... Кляни злость варвара, отмщай сестру твою.
Прогнея (Филомела, Крылов): Тирану бедствия и гибели готовы; Отмщу и разорву священные оковы: Им оскверненные, они противны мне.
Калхант (Филомела, Крылов): Хоть беззаконник сей владетель в сей стране, Но я, от имени владетелей вселенной, Снимаю рабства цепь с души твоей смятенней. Готовь отмщение порокам ты, готовь; Отмщай природу ты, отмщай свою любовь. Ты видишь, Агамет, злодейства необычны, Единых фурий лишь стремлению приличны; Будь сын отечества и за него отмщай, В царице и в княжне невинность защищай. Нам в действиях благих всесильные помогут: Невинность защитят и злобу превозмогут. Иду пред алтари, сокроюсь в божий дом Низвесть молитвами на землю страшный гром.
Линсей (Филомела, Крылов): Теки отсель искать, мой дух преогорченный, Свирепости твоей предмет ожесточенный И, ах! к ногам своей любовницы лети, Страдай, стени, томись и злобе отомсти.
Прогнея (Филомела, Крылов): Пойдем ужасных стрел готовить тучи яры, Пойдем направить в грудь злодейскую удары; Умножим новою печаль свою тоской. О злоба, управляй Прогнеиной рукой... Сестра любезная, ты узришь скоро жертву, Трепещущей рукой поверженную, мертву!
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Так как же, Михайло Александрыч, помогите мне, сделайте одолжение.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да чем могу я вам помочь, Игнатий Ильич?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Как чем? помилуйте. Вы, Михайло Александрыч, войдите в мое положение. Собственно я в этом деле сторона, конечно; я, можно сказать, действовал больше из желания угодить... Уж погубит меня мое доброе сердце!
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Ну, до погибели вам еще далеко.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Это еще неизвестно, а только мое положение действительно неловко. Я Большинцова по желанью Натальи Петровны сюда привез, и ответ ему сообщил с ее же позволенья, а теперь с одной стороны на меня дуются, словно я глупость сделал, а с другой Большинцов не дает мне покоя. Его избегают, со мной не говорят...
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): И охота же вам была, Игнатий Ильич, взяться за это дело. Ведь Большинцов, между нами, ведь он просто глуп.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): 333 Вот тебе на: между нами! Экую новость вы изволили сказать! Да с каких пор одни умные люди женятся? Уж коли в чем другом, в женитьбе-то не следует дуракам хлеб отбивать. Вы говорите, я за это дело взялся... Вовсе нет. Вот как оно состоялось: приятель просит меня замолвить за него слово... Что ж? мне отказать ему было, что ли? Я человек добрый: отказывать не умею. Я исполняю поручение приятеля; мне отвечают: «Покорнейше благодарим; не извольте, то есть, более беспокоиться...» Я понимаю и более не беспокою. Потом вдруг сами мне предлагают и поощряют меня, так сказать... Я повинуюсь; на меня негодуют. Чем же я тут виноват?
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да кто вам говорит, что вы виноваты... Я удивляюсь только одному: из чего вы так хлопочете?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Из чего... из чего... Человек мне покоя не дает.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Притом же он мой старинный приятель.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да! Ну, это другое дело.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Впрочем, я с вами хитрить не хочу... Вас не обманешь. Ну, да... он мне обещал... у меня пристяжная на ноги села, так вот он мне обещал...
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Другую пристяжную?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Нет, признаться, целую тройку.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Давно бы вы сказали!
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Но вы, пожалуйста, не подумайте... Я бы ни за что не согласился быть в таком деле посредником, это совершенно противно моей натуре если б я не знал Большинцова за честнейшего человека... Впрочем, я и теперь желаю только одного: пусть мне ответят решительно — да или нет?
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Разве уж до того дело дошло?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Да что вы воображаете?.. Не о женитьбе речь идет, а о позволении ездить, посещать...
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да кто ж это может запретить?
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Экие вы... запретить! Конечно, для всякого другого... но Большинцов человек робкий, невинная душа, прямо из златого века, Астреи, только что тряпки не сосет... Он на себя мало надеется, его нужно несколько поощрить. Притом его намеренья — самые благородные.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Да и лошади хороши.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): И лошади хороши. Вам не угодно?
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Нет, благодарствуйте.
Шпигельский (Месяц в деревне, Тургенев): Так так-то, Михайло Александрыч. Я вас, вы видите, не хочу обманывать. Да и к чему? Дело ясное, как на ладони. Человек честных правил, с состоянием, смирный... Годится — хорошо. Не годится — ну, так и сказать.
Ракитин (Месяц в деревне, Тургенев): Всё .это прекрасно, положим; да я-то тут что? Я, право, не вижу, в чем я могу.