xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Такой грозе, что вряд царю Борису Сдержать венец на умной голове. И поделом ему: он правит нами, Как царь Иван (не к ночи будь помянут). Что пользы в том, что явных казней нет, Что на колу кровавом всенародно Мы не поем канонов Иисусу, Что нас не жгут на площади, а царь Своим жезлом не подгребает углей? Уверены ль мы в бедной жизни нашей? Нас каждый день опала ожидает, Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы, А там в глуши голодна смерть иль петля. Знатнейшие меж нами роды где? Где Сицкие князья, где Шестуновы, Романовы, отечества надежда? Заточены, замучены в изгнаньи. Дай срок: тебе такая ж будет участь. Легко ль, скажи! Мы дома, как Литвой, Осаждены неверными рабами: Всё языки, готовые продать, Правительством подкупленные воры. Зависим мы от первого холопа, Которого захочем наказать. Вот — Юрьев день задумал уничтожить. Не властны мы в поместиях своих. Не смей согнать ленивца! Рад не рад, Корми его. Не смей переманить Работника! Не то, в Приказ холопий. Ну, слыхано ль хоть при царе Иване Такое зло? А легче ли народу? Спроси его. Попробуй самозванец Им посулить старинный Юрьев день, Так и пойдет потеха.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Прав ты, Пушкин. Но знаешь ли? Об этом обо всем Мы помолчим до времени.
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Вестимо, Знай про себя. Ты человек разумный; Всегда с тобой беседовать я рад, И если что меня подчас тревожит, Не вытерплю, чтоб не сказать тебе; К тому ж твой мед да бархатное пиво Сегодня так язык мне развязали… Прощай же, князь.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Прощай, брат, до свиданья.
Ксения (Борис Годунов, Пушкин): Милый мой жених, прекрасный королевич, не мне ты достался, не своей невесте, а темной могилке на чужой сторонке; никогда не утешусь, вечно по тебе буду плакать.
Мамка (Борис Годунов, Пушкин): И, царевна! девица плачет, что роса падет: взойдет солнце, росу высушит. Будет у тебя другой жених, и прекрасный, и приветливый. Полюбишь его, дитя наше ненаглядное, забудешь Ивана-королевича.
Ксения (Борис Годунов, Пушкин): Нет, мамушка, я и мертвому буду ему верна.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Что, Ксения? что, милая моя? В невестах уж печальная вдовица! Всё плачешь ты о мертвом женихе. Дитя мое! судьба мне не судила Виновником быть вашего блаженства. Я, может быть, прогневал небеса, Я счастие твое не мог устроить; Безвинная! зачем же ты страдаешь? А ты, мой сын, чем занят? Это что?
Феодор (Борис Годунов, Пушкин): Чертеж земли Московской; наше царство Из края в край. Вот видишь: тут Москва, Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море, Вот пермские дремучие леса, А вот Сибирь.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): А это что такое Узором здесь виется?
Феодор (Борис Годунов, Пушкин): Это Волга.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Как хорошо! вот сладкий плод ученья! Как с облаков ты можешь обозреть Всё царство вдруг: границы, грады, реки. Учись, мой сын: наука сокращает Нам опыты быстротекущей жизни — Когда-нибудь, и скоро, может быть, Все области, которые ты ныне Изобразил так хитро на бумаге, Все под руку достанутся твою, — Учись, мой сын, и легче и яснее Державный труд ты будешь постигать. Вот Годунов идет ко мне с докладом. Душа моя, поди в свою светлицу; Прости, мой друг; утешь тебя Господь. Что скажешь мне, Семен Никитич?
Семен Годунов (Борис Годунов, Пушкин): Нынче Ко мне, чем свет, дворецкий князь-Василья И Пушкина слуга пришли с доносом.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Ну.
Семен Годунов (Борис Годунов, Пушкин): Пушкина слуга донес сперва, Что поутру вчера к ним в дом приехал Из Кракова гонец — и через час Без грамоты отослан был обратно.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Гонца схватить.
Семен Годунов (Борис Годунов, Пушкин): Уж послано в догоню.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): О Шуйском что?
Семен Годунов (Борис Годунов, Пушкин): Вечор он угощал Своих друзей, обоих Милославских, Бутурлиных, Михайла Салтыкова Да Пушкина — да несколько других; А разошлись уж поздно. Только Пушкин Наедине с хозяином остался И долго с ним беседовал еще.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Сейчас послать за Шуйским.
Семен Годунов (Борис Годунов, Пушкин): Государь! Он здесь уже.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Позвать его сюда.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Сношения с Литвою! это что?.. Противен мне род Пушкиных мятежный, А Шуйскому не должно доверять. Уклончивый, но смелый и лукавый… Мне нужно, князь, с тобою говорить. Но, кажется, ты сам пришел за делом, И выслушать хочу тебя сперва.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Так, государь: мой долг тебе поведать Весть важную.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Я слушаю тебя.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Но, государь…
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Царевич может знать, Что ведает князь Шуйский. Говори.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Царь, из Литвы пришла нам весть…
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Не та ли, Что Пушкину привез вечор гонец?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Всё знает он!.. Я думал, государь, Что ты еще не ведаешь сей тайны.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Нет нужды, князь: хочу сообразить Известия; иначе не узнаем Мы истины.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Я знаю только то, Что в Кракове явился самозванец И что король и паны за него.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Что ж говорят? Кто этот самозванец?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Не ведаю.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Но… чем опасен он?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Конечно, царь: сильна твоя держава, Ты милостью, раденьем и щедротой Усыновил сердца своих рабов. Но знаешь сам: бессмысленная чернь Изменчива, мятежна, суеверна, Легко пустой надежде предана, Мгновенному внушению послушна, Для истины глуха и равнодушна, А баснями питается она. Ей нравится бесстыдная отвага; Так если сей неведомый бродяга Литовскую границу перейдет, К нему толпу безумцев привлечет Димитрия воскреснувшее имя.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Димитрия!.. как? этого младенца? Димитрия!.. Царевич, удались.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Он покраснел: быть буре!..
Феодор (Борис Годунов, Пушкин): Государь, Дозволишь ли…
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Нельзя, мой сын, поди. Димитрия!..
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Он ничего не знал.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Послушай, князь: взять меры сей же час; Чтоб от Литвы Россия оградилась Заставами; чтоб ни одна душа Не перешла за эту грань; чтоб заяц Не прибежал из Польши к нам; чтоб ворон Не прилетел из Кракова. Ступай.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Иду.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Постой. Не правда ль, эта весть Затейлива? Слыхал ли ты когда, Чтоб мертвые из гроба выходили Допрашивать царей, царей законных, Назначенных, избранных всенародно, Увенчанных великим патриархом? Смешно? а? что? что ж не смеешься ты?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Я, государь?..
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Послушай, князь Василий: Как я узнал, что отрока сего… Что отрок сей лишился как-то жизни, Ты послан был на следствие; теперь Тебя крестом и Богом заклинаю, По совести мне правду объяви: Узнал ли ты убитого младенца И не было ль подмена? Отвечай.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Клянусь тебе…
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Нет, Шуйский, не клянись, Но отвечай: то был царевич?
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Он.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Подумай, князь. Я милость обещаю, Прошедшей лжи опалою напрасной Не накажу. Но если ты теперь Со мной хитришь, то головою сына Клянусь — тебя постигнет злая казнь, Такая казнь, что царь Иван Васильич От ужаса во гробе содрогнется.
Шуйский (Борис Годунов, Пушкин): Не казнь страшна; страшна твоя немилость; Перед тобой дерзну ли я лукавить? И мог ли я так слепо обмануться, Что не узнал Димитрия? Три дня Я труп его в соборе посещал, Всем Угличем туда сопровожденный. Вокруг его тринадцать тел лежало, Растерзанных народом, и по ним Уж тление приметно проступало, Но детский лик царевича был ясен И свеж и тих, как будто усыпленный; Глубокая не запекалась язва, Черты ж лица совсем не изменились. Нет, государь, сомненья нет: Димитрий Во гробе спит.
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Довольно, удались. Ух, тяжело!.. дай дух переведу — Я чувствовал: вся кровь моя в лицо Мне кинулась и тяжко опускалась… Так вот зачем тринадцать лет мне сряду Всё снилося убитое дитя! Да, да — вот что! теперь я понимаю. Но кто же он, мой грозный супостат? Кто на меня? Пустое имя, тень — Ужели тень сорвет с меня порфиру Иль звук лишит детей моих наследства? Безумец я! чего ж я испугался? На призрак сей подуй — и нет его. Так решено: не окажу я страха — Но презирать не должно ничего… Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Нет, мой отец, не будет затрудненья; Я знаю дух народа моего; В нем набожность не знает исступленья; Ему священ пример царя его. Всегда, к тому ж, терпимость равнодушна. Ручаюсь я, что прежде двух годов Весь мой народ и вся Восточна Церковь Признают власть наместника Петра.
Pater (Борис Годунов, Пушкин): Вспомоществуй тебе святый Игнатий, Когда придут иные времена. А между тем небесной благодати Таи в душе, царевич, семена; Притворствовать пред оглашенным светом Нам иногда духовный долг велит; Твои слова, деянья судят люди, Намеренья единый видит Бог.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Кто там? Сказать: мы принимаем. Товарищи! мы выступаем завтра Из Кракова. Я, Мнишек, у тебя Остановлюсь в Самборе на три дня. Я знаю: твой гостеприимный замок И пышностью блистает благородной, И славится хозяйкой молодой. Прелестную Марину я надеюсь Увидеть там. А вы, мои друзья, Литва и Русь, вы, братские знамена Поднявшие на общего врага, На моего коварного злодея, Сыны славян, я скоро поведу В желанный бой дружины ваши грозны. Но между вас я вижу новы лица.
Гаврила Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Они пришли у милости твоей Просить меча и службы.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Рад вам, дети. Ко мне, друзья. Но кто, скажи мне, Пушкин, Красавец сей?
Пушкин (Борис Годунов, Пушкин): Князь Курбский.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Имя громко! Ты родственник казанскому герою?
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Я сын его.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Он жив еще?
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Нет, умер.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Великий ум! муж битвы и совета! Но с той поры, когда являлся он, Своих обид ожесточенный мститель, С литовцами под ветхий город Ольгин, Молва об нем умолкла.
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Мой отец В Волынии провел остаток жизни, В поместиях, дарованных ему Баторием. Уединен и тих, В науках он искал себе отрады; Но мирный труд его не утешал: Он юности своей отчизну помнил И до конца по ней он тосковал.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Несчастный вождь! как ярко просиял Восход его шумящей, бурной жизни. Я радуюсь, великородный витязь, Что кровь его с отечеством мирится; Вины отцов не должно вспоминать; Мир гробу их! Приближься, Курбский… Руку! Не странно ли? сын Курбского ведет На трон, кого? да — сына Иоанна!.. Всё за меня: и люди и судьба. Ты кто такой?
Поляк (Борис Годунов, Пушкин): Собаньский, шляхтич вольный.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Хвала и честь тебе, свободы чадо! Вперед ему треть жалованья выдать. Но эти кто? Я узнаю на них Земли родной одежду. Это наши.
Хрущов (Борис Годунов, Пушкин): Так, государь, отец наш. Мы твои Усердные, гонимые холопья. Мы из Москвы, опальные, бежали К тебе, наш царь, — и за тебя готовы Главами лечь, да будут наши трупы На царский трон ступенями тебе.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Мужайтеся, безвинные страдальцы, — Лишь дайте мне добраться до Москвы, А там Борис расплатится во всем. Ты кто?
Карела (Борис Годунов, Пушкин): Казак; к тебе я с Дона послан От вольных войск, от храбрых атаманов, От казаков верховых и низовых Узреть твои царевы ясны очи И кланяться тебе их головами.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Я знал донцов; не сомневался видеть В своих рядах казачьи бунчуки. Благодарим Донское наше войско. Мы ведаем, что ныне казаки Неправедно притеснены, гонимы; Но если Бог поможет нам вступить На трон отцов, то мы по старине Пожалуем наш верный вольный Дон.
Поэт (Борис Годунов, Пушкин): Великий принц, светлейший королевич!
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Что хочешь ты?
Поэт (Борис Годунов, Пушкин): Примите благосклонно Сей бедный плод усердного труда.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Что вижу я? Латинские стихи! Стократ священ союз меча и лиры; Единый лавр их дружно обвивает. Родился я под небом полунощным, Но мне знаком латинской музы голос И я люблю парнасские цветы. Я верую в пророчества пиитов. Нет, не вотще в их пламенной груди Кипит восторг: благословится подвиг, Его ж они прославили заране! Приближься, друг. В мое воспоминанье Прими сей дар. Когда со мной свершится Судьбы завет, когда корону предков Надену я, надеюсь вновь услышать Твой сладкий глас, твой вдохновенный гимн. Musa gloriam coronat, gloriaque musam. Итак, друзья, до завтра, до свиданья.
Все (Борис Годунов, Пушкин): В поход, в поход! Да здравствует Димитрий, Да здравствует великий князь Московский!
Мнишек (Борис Годунов, Пушкин): Он говорит с одной моей Мариной, Мариною одною занят он… А дело-то на свадьбу страх похоже. Ну — думал ты, признайся, Вишневецкий, Что дочь моя царицей будет? а?
Вишневецкий (Борис Годунов, Пушкин): Да, чудеса… и думал ли ты, Мнишек, Что мой слуга взойдет на трон московский?
Мнишек (Борис Годунов, Пушкин): А какова, скажи, моя Марина? Я только ей промолвил: ну, смотри! Не упускай Димитрия!.. и вот Всё кончено, уж он в ее сетях.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Да, ввечеру, в одиннадцать часов, В аллее лип, я завтра у фонтана.
Кавалер (Борис Годунов, Пушкин): Что в ней нашел Димитрий?
Дама (Борис Годунов, Пушкин): Как! она Красавица.
Кавалер (Борис Годунов, Пушкин): Да, мраморная нимфа: Глаза, уста без жизни, без улыбки…
Дама (Борис Годунов, Пушкин): Он не красив, но вид его приятен, И царская порода в нем видна.
Дама (Борис Годунов, Пушкин): Когда ж поход?
Кавалер (Борис Годунов, Пушкин): Когда велит царевич, Готовы мы; но, видно, панна Мнишек С Димитрием задержит нас в плену.
Дама (Борис Годунов, Пушкин): Приятный плен.
Кавалер (Борис Годунов, Пушкин): Конечно, если вы…
Мнишек (Борис Годунов, Пушкин): Мы, старики, уж нынче не танцуем, Музыки гром не призывает нас, Прелестных рук не жмем и не целуем, Ох, не забыл старинных я проказ! Теперь не то, не то, что прежде было! И молодежь, ей-ей, не так смела, И красота не так уж весела, Признайся, друг: всё как-то приуныло. Оставим их; пойдем, товарищ мой, Венгерского, обросшую травой, Велим отрыть бутылку вековую Да в уголку потянем-ка вдвоем Душистый ток, струю, как жир, густую, А между тем посудим кой о чем. Пойдем же, брат.
Вишневецкий (Борис Годунов, Пушкин): И дело, друг, пойдем.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Вот и фонтан; она сюда придет. Я, кажется, рожден не боязливым; Перед собой вблизи видал я смерть; Пред смертию душа не содрогалась. Мне вечная неволя угрожала, За мной гнались — я духом не смутился И дерзостью неволи избежал. Но что ж теперь теснит мое дыханье? Что значит сей неодолимый трепет? Иль это дрожь желаний напряженных? Нет, это страх. День целый ожидал Я тайного свидания с Мариной, Обдумывал всё то, что ей скажу, Как обольщу ее надменный ум, Как назову московскою царицей, — Но час настал — и ничего не помню; Не нахожу затверженных речей; Любовь мутит мое воображенье… Но что-то вдруг мелькнуло… шорох… тише… Нет, это свет обманчивой луны, И прошумел здесь ветерок.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Царевич!
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Она!.. Вся кровь во мне остановилась.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Димитрий! Вы?
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Волшебный, сладкий голос! Ты ль наконец? Тебя ли вижу я, Одну со мной, под сенью тихой ночи? Как медленно катился скучный день! Как медленно заря вечерня гасла! Как долго ждал во мраке я ночном!
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Часы бегут, и дорого мне время — Я здесь тебе назначила свиданье Не для того, чтоб слушать нежны речи Любовника. Слова не нужны. Верю, Что любишь ты; но слушай: я решилась С твоей судьбой, и бурной и неверной, Соединить судьбу мою; то вправе Я требовать, Димитрий, одного: Я требую, чтоб ты души своей Мне тайные открыл теперь надежды, Намеренья и даже опасенья; Чтоб об руку с тобой могла я смело Пуститься в жизнь — не с детской слепотой, Не как раба желаний легких мужа, Наложница безмолвная твоя, Но как тебя достойная супруга, Помощница московского царя.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): О, дай забыть хоть на единый час Моей судьбы заботы и тревоги! Забудь сама, что видишь пред собой Царевича. Марина! зри во мне Любовника, избранного тобою, Счастливого твоим единым взором. О, выслушай моления любви! Дай высказать всё то, чем сердце полно!
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Не время, князь: ты медлишь, и меж тем Приверженность твоих клевретов стынет; Час от часу опасность и труды Становятся опасней и труднее; Уж носятся сомнительные слухи, Уж новизна сменяет новизну; А Годунов свои приемлет меры…
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Что Годунов? во власти ли Бориса Твоя любовь, одно мое блаженство? Нет, нет. Теперь гляжу я равнодушно На трон его, на царственную власть. Твоя любовь… что без нее мне жизнь, И славы блеск, и русская держава? В глухой степи, в землянке бедной — ты, Ты заменишь мне царскую корону; Твоя любовь…
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Стыдись! не забывай Высокого, святого назначенья: Тебе твой сан дороже должен быть Всех радостей, всех обольщений жизни. Его ни с чем не можешь ты равнять. Не юноше кипящему, безумно Плененному моею красотой, Знай: отдаю торжественно я руку Наследнику московского престола, Царевичу, спасенному судьбой.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Не мучь меня, прелестная Марина, Не говори, что сан, а не меня Избрала ты. Марина! ты не знаешь, Как больно тем ты сердце мне язвишь — Как! ежели… о страшное сомненье! Скажи: когда б не царское рожденье Назначила слепая мне судьба, Когда б я был не Иоаннов сын, Не сей давно забытый миром отрок, Тогда б… тогда б любила ль ты меня?
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Димитрий ты и быть иным не можешь; Другого мне любить нельзя.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Нет! полно: Я не хочу делиться с мертвецом Любовницей, ему принадлежащей; Нет, полно мне притворствовать! скажу Всю истину; так знай же: твой Димитрий Давно погиб, зарыт — и не воскреснет; А хочешь ли ты знать, кто я таков? Изволь, скажу: я бедный черноризец; Монашеской неволею скучая, Под клобуком свой замысел отважный Обдумал я, готовил миру чудо — И наконец из келии бежал К украинцам, в их буйные курени; Владеть конем и саблей научился; Явился к вам, Димитрием назвался И поляков безмозглых обманул. Что скажешь ты, надменная Марина? Довольна ль ты признанием моим? Что ж ты молчишь?
Марина (Борис Годунов, Пушкин): О стыд! о горе мне!
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Куда завлек меня порыв досады! С таким трудом устроенное счастье Я, может быть, навеки погубил. Что сделал я, безумец? Вижу, вижу: Стыдишься ты не княжеской любви; Так вымолви ж мне роковое слово; В твоих руках теперь моя судьба, Реши: я жду.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Встань, бедный самозванец. Не мнишь ли ты коленопреклоненьем, Как девочки доверчивой и слабой Тщеславное мне сердце умилить? Ошибся, друг: у ног своих видала Я рыцарей и графов благородных; Но их мольбы я хладно отвергала Не для того, чтоб беглого монаха…
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Не презирай младого самозванца; В нем доблести таятся, может быть, Достойные московского престола, Достойные руки твоей бесценной…
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Достойные позорной петли, дерзкий!
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Виновен я; гордыней обуянный, Обманывал я Бога и царей, Я миру лгал; но не тебе, Марина, Меня казнить; я прав перед тобою. Нет, я не мог обманывать тебя. Ты мне была единственной святыней, Пред ней же я притворствовать не смел; Любовь, любовь ревнивая, слепая, Одна любовь принудила меня Всё высказать.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Чем хвалится, безумец! Кто требовал признанья твоего? Уж если ты, бродяга безымянный, Мог ослепить чудесно два народа, Так должен уж по крайней мере ты Достоин быть успеха своего И свой обман отважный обеспечить Упорною, глубокой, вечной тайной. Могу ль, скажи, предаться я тебе, Могу ль, забыв свой род и стыд девичий, Соединить судьбу мою с твоею, Когда ты сам с такою простотой, Так ветрено позор свой обличаешь? Он из любви со мною проболтался! Дивлюся: как перед моим отцом Из дружбы ты доселе не открылся, От радости пред нашим королем Или еще пред паном Вишневецким Из верного усердия слуги.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Клянусь тебе, что сердца моего Ты вымучить одна могла признанье. Клянусь тебе, что никогда, нигде, Ни в пиршестве, за чашею безумства, Ни в дружеском заветном разговоре, Ни под ножом, ни в муках истязаний Сих тяжких тайн не выдаст мой язык.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Клянешься ты! итак, должна я верить. О, верю я! Но чем, нельзя ль узнать, Клянешься ты? Не именем ли Бога, Как набожный приемыш езуитов? Иль честию, как витязь благородный, Иль, может быть, единым царским словом, Как царский сын? не так ли? Говори.
Димитрий (Борис Годунов, Пушкин): Тень Грозного меня усыновила, Димитрием из гроба нарекла, Вокруг меня народы возмутила И в жертву мне Бориса обрекла. Царевич я. Довольно, стыдно мне Пред гордою полячкой унижаться. Прощай навек: игра войны кровавой, Судьбы моей обширные заботы Тоску любви, надеюсь, заглушат. О, как тебя я стану ненавидеть, Когда пройдет постыдной страсти жар. Теперь иду — погибель иль венец Мою главу в России ожидает, Найду ли смерть, как воин в битве честной Иль как злодей на плахе площадной, Не будешь ты подругою моей, Моей судьбы не разделишь со мною; Но, может быть, ты будешь сожалеть Об участи, отвергнутой тобою.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): А если я твой дерзостный обман Заранее пред всеми обнаружу?
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь? Что более поверят польской деве, Чем русскому царевичу? Но знай, Что ни король, ни папа, ни вельможи Не думают о правде слов моих. Димитрий я иль нет — что им за дело? Но я предлог раздоров и войны. Им это лишь и нужно; и тебя, Мятежница, поверь, молчать заставят. Прощай.
Марина (Борис Годунов, Пушкин): Постой, царевич. Наконец Я слышу речь не мальчика, но мужа. С тобою, князь, она меня мирит. Безумный твой порыв я забываю И вижу вновь Димитрия. Но слушай: Пора, пора! проснись, не медли боле, Веди полки скорее на Москву; Очисти Кремль, садись на трон московский — Тогда за мной шли брачного посла; Но, слышит Бог, пока твоя нога Не оперлась на тронные ступени, Пока тобой не свержен Годунов, Любви речей не буду слушать я.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Нет — легче мне сражаться с Годуновым Или хитрить с придворным езуитом, Чем с женщиной. Черт с ними; мочи нет: И путает, и вьется, и ползет, Скользит из рук, шипит, грозит и жалит. Змея! змея!.. Недаром я дрожал. Она меня чуть-чуть не погубила. Но решено: заутра двину рать.
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Вот, вот она, вот русская граница! Святая Русь! Отечество! я твой! Чужбины прах с презреньем отряхаю С моих одежд, пью жадно воздух новый: Он мне родной! теперь твоя душа, О мой отец, утешится и в гробе Опальные возрадуются кости! Блеснул опять наследственный наш меч, Сей славный меч — гроза Казани темной, Сей добрый меч — слуга царей московских! В своем пиру теперь он загуляет, За своего надёжу-государя!..
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Как счастлив он! как чистая душа В нем радостью и славой разыгралась! О витязь мой, завидую тебе! Сын Курбского, воспитанный в изгнаньи, Забыв отцом снесенные обиды, Его вину за гробом искупив, Ты кровь излить за сына Иоанна Готовишься, законного царя Ты возвратить отечеству… ты прав, Душа твоя должна пылать весельем.
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Ужель и ты не веселишься духом? Вот наша Русь: она твоя, царевич. Там ждут тебя сердца твоих людей, Твоя Москва, твой Кремль, твоя держава.
Самозванец (Борис Годунов, Пушкин): Кровь русская, о Курбский, потечет! Вы за царя подъяли меч, вы чисты. Я ж вас веду на братьев; я Литву Позвал на Русь; я в красную Москву Кажу врагам заветную дорогу! Но пусть мой грех падет не на меня, А на тебя, Борис-цареубийца! Вперед!
Курбский (Борис Годунов, Пушкин): Вперед! и горе Годунову!
Царь (Борис Годунов, Пушкин): Возможно ли? расстрига, беглый инок На нас ведет злодейские дружины, Дерзает нам писать угрозы! Полно, Пора смирить безумца! Поезжайте, Ты, Трубецкой, и ты, Басманов; помощь Нужна моим усердным воеводам. Бунтовщиком Чернигов осажден. Спасайте град и граждан.