xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Как можно-с! Он ее представит, тогда хлопот-то не обе-решься.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ишь ты, что выдумал! Какую штуку гнет! Нет, брат, нас не надуешь! Мы тоже волки-то травленые! Ха-ха-ха-ха-ха!
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ха-ха-ха-ха-ха!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Он, должно быть, для того и деньги-то принес, чтобы расписку выручить, а потом за нее вдвое заломить. Ему мало показалось. Надувательная система.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Нет, я потому деньги принес, что нам чужих не надобно... мы живем бедно... мы живем своими трудами... мы смирно живем. Я вам еще денег принесу, сколько у меня есть... я достану, заработаю.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ишь ты, как распевает. Ха-ха-ха!
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ха-ха-ха!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Подай расписку, подай! Я у вас отниму ее, я вырву... мое дело правое... мы не виноваты...
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Тише, тише! Сахарыч! Ловкий народ, а? Ха-ха-ха!..
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Отдайте, Христа ради, отдайте! Я ее изорву, при вас же изорву.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Маменька, попросите. У меня сердце все изорвалось, да говорить-то я не смею.
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Отдайте, Кит Китыч. Ведь он старичок, жалко старичка-то.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты молчи! Не твое дело... Аль отдать? Сахарыч, отдать?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Отдайте, отдайте! Я не выду без этого! Как мне показать глаза дочери! Это сделала глупая хозяйка. Разве моя Лиза может? Она плачет теперь... Да что я говорю! Где я говорю об ней! Я с ума сойду!..
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ни, ни, ни!..
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А я говорю, что отдать. Ты молчи, не смей разговаривать! А то еще дело заводить, путаться. Как же, нужно очень!
Захар Захарыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что вам дела бояться! Ваше дело правое. Я за него возьмусь.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да, тебе еще деньги платить! Нет! не надо! Подай расписку. Ступай домой, прощай! Когда надо будет, пришлю. Улепетывай! Так ты говоришь, что вы не знали этого дела?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Не знали, не знали.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Значит, это хозяйка обработала. Ну, бой-баба! На твою расписку. Я не в тебя.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Будьте вы прокляты! Как это вас земля-то терпит! Как эти стены не обвалятся на вас! Дочь моя! Сокровище мое!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что он говорит? Как он смеет? Держи его! Вот видишь ты, с какой сволочью связываешься. Подите все вон! А ты, Андрей, собирайся к невесте ехать.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Деньги и все это тлен, металл звенящий! Помрем -- все останется. Так тому и быть. Мое слово -- закон. Жена, Андрей, подите сюда!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Андрей, я тебя отделяю; полтораста тысяч тебе серебром и живи, как знаешь.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Тятенька...
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Молчи! Не смей со мной разговаривать!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): Как это можно, Кит Китыч! Он у нас еще ребенок совсем.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Не твое дело. Я мальчишкой из деревни привезен, на все четыре стороны без копейки пущен; а вот нажил себе капитал и других устроил. Хороший человек нигде не пропадет, а дурного и не жаль. Слушай ты, Андрей, вели заложить пару вороных в коляску, оденься хорошенько, возьми мать с собой да поезжай к учителю, проси, чтоб дочь отдал за тебя. Он человек хороший.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Помилуйте, тятенька, он и прежде-то бы не отдал, а теперь мне и глаза показать нельзя.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Я тебе приказываю, слышишь! Проси, кланяйся в ноги. Он и постарше тебя, да кланялся. Как он смеет не отдать, когда я этого желаю! Я на приданое ей денег дам. Ступай! Небось, не откажется.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да они никаких денег не возьмут.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Молчи!
Настасья Панкратьевна (В чужом пиру похмелье, Островский): А как же, Кит Китыч, та-то невеста?
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вы со мной не смейте разговаривать! Если он не отдаст за тебя, -- ты лучше мне и на глаза не показывайся.
Андрей Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что только за жизнь моя! Ах, маменька, поедемте! Уж знаю, что толку ничего не будет, одна мука.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Итак, в настоящем году следует ожидать кометы! Любопытно бы, однако ж, знать, что предвещает это знамение природы? Гм... Комета, сказывают, будет необыкновенная, с чрезвычайным хвостом... Стало быть, хвостом этим и землю задеть может... странно! что ж тогда предположения человеческие? Иной копит богатства вещественные, другой богатства душевные, один плачет, другой смеется... бьются, режутся, проливают кровь, разрушают города и вновь созидают... и вот! Иной философ утверждает, что мир — вода, другой, что мир — огонь, и что же из всего этого вышло? Только та одна истина, что человеческому мышлению предел положен! Однако эта комета неспросту... что-то будет? Если война будет, то, должно быть, кровопролитная, потому что и комета необыкновенная... Во всяком случае, рекрутский набор будет... Мудры дела твоя, господи! так-то вот все дела человеческие на практике к одному концу приводятся: там, в небесных сферах комета совершает течение, на концах земли кровь проливается, а в Крутогорске это просто-напросто рекрутский набор означает! Кто там?
Голос за дверью (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это я, душенька.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Можешь войти, Настасья Ивановна.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, душечка, к тебе.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, милости просим, сударыня.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, душечка, думала, что ты заперся и деньги считаешь.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Рассудительный человек никогда таким вздором не занимается, потому что во всякое время положение своих дел знает... Рассудительный человек досуги свои посвящает умственной беседе с отсутствующими.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Будто ты уж никогда и не считаешь деньги?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж тебе угодно, сударыня?
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А я, душечка, на тебя поглядеть пришла. Сидишь все одна-одинешенька, никакого для души развлеченья нет.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Скоро вот комета будет.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж такое это за комета?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Звезда небесная, сударыня. Является она в годины скорбей и испытания. В двенадцатом году была видима... тоже при царе Иване Васильиче в Москве явление было... звезда и хвост при ней...
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да уж хоть бы комета, что ли, — скука какая!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вот вы, сударыня, женщины, все так: вам бы только поегозить около чего-нибудь, а там что из этого выйдет, хоть даже народное бедствие, — вам до этого дела нет. Правду говаривали старики, что женщина — гостиница жидовская.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): За что ж ты ругаешься-то, Семен Семеныч? Конечно, лучше на комету посмотреть, нежели одной в четырех стенах сидеть... Ты лучше скажи, был ты у папеньки?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Был, сударыня.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, что ж, умирает?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Умирал было, да вдруг опять жив и здоров сделался.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! скука какая! целый вот век умирает, и все не умрет! Как это ему еще жить-то не надоело!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А я все-таки тебе скажу, что у тебя язык только по-пустому мелет. Конечно, если б Иван Прокофьич духовную в нашу пользу оставил... то и тогда бы не следовало желать смерти родителя.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Будто ты уж и не желаешь папенькиной смерти! Хошь бы при мне-то ты об добродетели не говорил!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): вдруг Добродетель, сударыня, украшает жизнь человеческую; человек, не имеющий добродетели, зверь, а не человек!.. Разумеется, если б почтеннейший Иван Прокофьич этак богу душу отдал, то есть без размышления, как птицы, например, небесные, ну, тогда, конечно, Христос бы с ним: пожил человек, свое дело исполнил!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А все-таки ты, стало быть, папенькиной смерти желаешь!.. А на что тебе деньги? только согрешенье с ними одно!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 80 Деньги, сударыня, всякому человеку надобны... Даже нищий на улице стоит, и тому деньги надобны: потому он и руку Христовым именем протягивает!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Дети, что ли, у тебя есть? Так вот, только бы нахапать побольше, а зачем и сам, чай, не знаешь. Даже противно смотреть на тебя, какую ты из-за денег личину перед папенькой разыгрываешь! Если б еще своих не было! Кому-то ты их оставишь, как умрешь?
Лакей (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Анна Петровна приехала.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Проси. Ты хоть при ней-то, сударыня, глупостей своих не говори.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вот бы вас вместе женить; по крайней мере, была бы парочка.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А я, Настасья Ивановна, к вам. Давеча супруг-то сказал, что неможется вам...
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Под ложечкой что-то...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж чего под ложечкой! Вчера, сударыня, так накушалась, что даже дыханье ночью-то остановилось!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да вы бы, сударь, не давали бы им этак-то кушать!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нельзя, Анна Петровна, нельзя-с. Пробовал уж я, да только время понапрасну потратил, а время, известно вам, такой капитал, которого не воротишь. Всякий капитал воротить можно, а время воротить невозможно...
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, как дома, Анна Петровна?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да что дома? Не знаю уж, как и сказать-то: иной раз видится, будто умереть ему надо, а иной раз будто жить хочет... Измучилась я с ним совсем.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 81 Для вас, почтеннейшая Анна Петровна, уж одно то как должно быть прискорбно, что в глазах ваших страдает особа, которою вы, можно сказать, с детства облагодетельствованы.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что и говорить, Семен Семеныч! Конечно, кому другому ничего...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, моя почтеннейшая, не говорите этого... всякому, даже бесчувственному человеку, и тому прискорбно!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Всё не супротив моего! Ведь я, сударь, с пятнадцати лет с ним в грехе: еще малехонькую меня родители-то ему продали!.. Разумеется, кабы духовная... слова нет, хорошо кабы духовная! А то, сударь, и ни с чем пойдешь, только слава, что дворянского рода!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А вы бы вразумили папеньку-то, Анна Петровна!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А как ты его вразумишь! вот он лежит, как чурбан, да привередничает... Я уж и то ему грозила: «Придется, мол, тебе, Иван Прокофьич, перед царя небесного предстать! спросит он тогда тебя, на кого, мол, ты Аннушку оставил?» Так он, сударь, только засмеялся на это: «Я, говорит, еще годков с пять проживу!» Да намеднись что еще выдумал: поди, говорит, Аннушка, сюда: я хошь погляжу... Ах, тяготы-то наши только никому неизвестные!.. А вот Андрей Николаич еще говорит, что меня бог милостью сыскал!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что и говорить, моя почтенная! Уж ваша жизнь какая! вы дама в самой поре, вам бы жениха да и жениха еще надобно... Вот и я часто Настасье Ивановне говорю, что-то поделывает наша почтенная Анна Петровна? вот истинная-то страдалица!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж что правда, то правда, Анна Петровна; я вот хоть и дочерью папеньке прихожусь, а, кажется, ни за что бы на свете этакой муки не вытерпела.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ничего, бог милостив, не останетесь без возмездия... Вспомните, сударыня, что бог на небеси призирает труждающихся!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так-то так... хорошо, кабы ваша правда была, Семен Семеныч. А то вот как придется на старости-то лет опять в чужие люди идти!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не говорите этого, сударыня. Бог именно видит, кто чего заслуживает, а добродетельные люди всегда и на сем и на том свете мзду для себя получали. Это уж я по себе заключать могу.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 82 Хорошо, кабы на сем-то, Семен Семеныч, а то вот Прокофий-то Иваныч думает, что и раздор-то весь промеж них через меня вышел, так он с меня и рубашку-то последнюю, пожалуй, в ту пору сымет... А разве я виновата тут? Разве виновата я, что он не захотел сермяжником остаться, да и сына обнатуриться нудить стал? Разве не говорила я в ту пору Прокофию-то: подари ты ему мочалку-то свою! да не женись на Маврушке! Так он не то чтобы доброго слова послушаться, еще выдумал на другой день в баню с супругой-то пойти: это, говорит, по старому русскому обычаю. Только смех, право!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да, крепонек-таки любезнейший братец.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вы одно то возьмите, что у него сын ведь есть, тоже чин имеет, у губернатора по поручениям служит!.. А ну, как он, губернатор-от, проведамши про такой-то страм, да спросит Гаврюшеньку-то: «А чей, мол, это отец, без стыда безо всякого, гнусным манером в баню ходит?» Ведь тогда молодцу-то от одного от страму хоть в тартарары провалиться!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Просто даже скверно смотреть на этого Прокофья, голубушка Анна Петровна. Намеднись вот в церкви, так при всех и лезет целоваться — я даже сгорела от стыда... Вы возьмите, Анна Петровна, я ведь статская советница, в лучших домах бываю, и вдруг такой афронт!
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А ведь это он, сударыня, с озорством сделал. Он даром что смирно смотрит, а ведь тоже куда озороват!
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): И я то же говорю, да вот Семен Семеныч все не верит... кабы не Семен Семеныч, так я бы, кажется, давно ему в бороду наплевала.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Излишняя чувствительность, Настасья Ивановна, ведет лишь к погибели. Кто может предвидеть, какими тайными путями ведет провидение человека? По моему мнению, почтеннейшая Анна Петровна, человек самое несчастное в мире создание. Родится — плачет, умирает — плачет. Следовательно, Настасья Ивановна, нам нужно с кротостью нести тяготы наши. Так ли?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это правда, Семен Семеныч.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): не плюй в колодец — испить пригодится... Ты бы вот, Настасья Ивановна, в горячности чувств своих, плюнула Прокофью Иванычу в бороду, а кто знает? может быть, еще и пригодится тебе эта борода? Человек, в своей кичливости, предпринимает иногда вещи, в которых впоследствии горько раскаивается, но недаром гласит народная мудрость: Может быть, почтеннейший Прокофий Иваныч и есть тот самый колодец, о котором гласит пословица? Каково же тебе, сударыня, будет, если после испить-то из него придется?
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Чтой-то ты, душечка, как говоришь скучно! Даже спать хочется.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 83 Полезные истины всегда скучно выслушивать, сударыня. Только зубоскальство модных вертопрахов приятно ласкает слух женщины. Но истина, хотя и не столь привлекательна, зато спасительна. Так ли, почтеннейшая Анна Петровна?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мудрено чтой-то вы говорите, Семен Семеныч.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну-с, будем говорить попроще... Что касается до духовной, то и я сам, моя любезнейшая, того мнения, что Иван Прокофьич ее не сделает, и Прокофий Иваныч, стало быть, естественным образом достигнет желаемого.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ведь он с меня рубашку снимет, Семен Семеныч!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это дело возможное, сударыня.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хотя бы вы научили, как помочь-то этому?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я об этом предмете желал бы иметь с вами откровенный разговор, Анна Петровна.
Настасья Ивановна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне уйти, что ли?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Можешь уйти, Настасья Ивановна, — мы не долго...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне с вами, Анна Петровна, по душе побеседовать надо.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, Семен Семеныч, извольте беседовать.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, сударыня, думаю, нельзя ли тово... Насчет этого мы, кажется, оба согласны, что на духовную надежды мало; ведь в его мнении что духовную написать, что умереть, все один сюжет-с; стало быть, того не миновать, что не нынче, так завтра все Прокофыо Иванычу достанется...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это, сударь, по всему видимо, что к тому дело клонит.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Во-первых Стало быть, вы размыслите только, любезная Анна Петровна, какие последствия выдут для вас из этого обстоятельства. , он вас в ту же минуту из дому выгонит...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ох, батюшка, лучше и не говори!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 84 Нет, сударыня, истину всегда выслушать полезно. Стало быть, он вас выгонит — это первое. Вы возьмите, моя почтенная, как вам тогда жить-то будет! Вы человек неженный, привыкли и кусок сладкий съесть, и на кроватке понежиться, и то, и другое, и третье... Каково же, сударыня, как вам вдруг голову приклонить негде будет? Как вам, может быть, в глухую темную ночь, или в зимний морозный день, придется в одном, с позволенья сказать, платье Христовым именем убежище для себя выпрашивать?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ох, батюшки, чтой-то уж ты больно страшно говоришь! Неужто это и может статься?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Во-вторых Станется, сударыня, непременно станется... Но будем продолжать. , я полагаю, что вы и об законном супружестве иногда помышляете?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хорошо бы, Семен Семеныч, уж куда бы как хорошо! Хошь бы вы обо мне, сироте, подумали, да из палатских за кого-нибудь высватали...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это можно, сударыня. Сам я ведь знаю, что в супружеском состоянии великие сладости обретаются... Только ведь вы за какого-нибудь не пойдете, вам надобен человек солидный-с... Ну, а солидному человеку и супругу надобно такую, чтобы могла за себя отвечать. Красота телесная — тлен, Анна Петровна; умрем мы — что же от нее, от этой красоты, останется? Страшно сказать — один прах! Красота душевная, бесспорно, тоже вещь капитальная, но развращение века уж таково, что нравственные красы пред коловратностью судеб тоже в онемение приходят... Стало быть, солидному-то человеку капитал нужен настоящий-с.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Понимаю я это, Семен Семеныч, очень понимаю.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А если понимаете, так дело, значит, в том состоит, каким образом добыть приличный капитал, и об этом-то намерен я с вами теперь беседовать. В каком месте, сударыня, у Ивана Прокофьича сундук с капиталами находится?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Сами, чай, знаете, Семен Семеныч, что в опочивальной под кроватью сундук.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это, сударыня, не хорошо. А часто ли Иван Прокофьич себя поверяет?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Каждый день, сударь. У него, у голубчика, только ведь и радости, что деньги считать! Утром встанет, еще не умоется, уж кричит: Аннушка! сундук подай! ну, и на сон грядущий тоже.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 85 И это не хорошо, сударыня. Позвольте, однако ж. Так как Иван Прокофьич находится в немощи и, следовательно, нагибаться сам под постель не в силах, из этого явствует, что обязанность эту должен исполнять кто-нибудь другой…
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Я, сударь, лазию.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А так как, вследствие той же немощи почтеннейшего Ивана Прокофьича, вы не можете не присутствовать при действиях, которыми сопровождается поверка...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Присутствую, Семен Семеныч, это правда, что присутствую. Только он нынче стал что-то очень уж сумнителен; прогнать-то меня не может, так все говорит: отвернись, говорит, Аннушка, или глаза зажмурь...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Стало быть, вы не видите, что он делает?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж как же не видеть, Семен Семеныч!..
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Стало быть, вы можете сообщить и нужные по делу сведения... Например, как велик капитал почтеннейшего Ивана Прокофьича?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Велик, сударь, велик... даже и не сообразишь — вот как велик... Так я полагаю, что миллиона за два будет...
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это следовало предполагать, сударыня. Иван Прокофьич — муж почтенный; он, можно сказать, в поте лица хлеб свой снискивал; он человеческое высокоумие в себе смирил и уподобился трудолюбивому муравью... Не всякий может над собой такую власть показать, Анна Петровна, потому что тут именно дух над плотью торжество свое проявил. Во всяком случае, моя дорогая, вы, я полагаю, были достаточно любознательны, чтоб осведомиться, в каких больше документах находится капитал Ивана Прокофьича? то есть в деньгах или в билетах? и если в билетах, то в «именных» или «неизвестных»?
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Больше на неизвестного, Семен Семеныч! а есть малость и именных.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): смысл басни сей таков Это, сударыня, хорошо... Так, по моему мнению, почтеннейшая наша Анна Петровна, , что вы на первый случай одолжите нам слепочка с ключа или замка, которым «тяжелый сей сундук» замыкается.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как же это, Семен Семеныч, слепочек? я что-то уж и не понимаю.
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А вы возьмите, сударыня, вощечку помягче, да и тово-с...
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А ну как он увидит?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вы это, сударыня, уж под кроваткой сделайте: это вещь не мудрая — можно и в потемочках сделать.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 86 Да мне чтой-то все боязно, Семен Семеныч; мое дело женское, непривычное... ну, как увидит-то он? куда я тогда с слепочком-то поспела?
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Увидеть он не может-с; надо не знать вещей естества, чтобы думать, что он, находясь на кровати, может видеть, что под кроватью делается... Человеческому зрению, сударыня, пределы положены; оно не может сквозь непрозрачные тела проникать.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да ведь я, Семен Семеныч, женскую свою слабость произойти не могу... я вот, кажется, так и издрожусь вся, как этакое дело сделаю. А ну как он в ту пору спросит: «Ты чего, мол, дрожишь, Аннушка? ты, мол, верно, меня обокрала?» Куда я тогда поспела! Я рада бы радостью, Семен Семеныч, да дело-то мое женское — вот что!
Фурначев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Глупая баба! Если он и сделает вам такой вопрос, так вы можете сказать, что от натуги сконфузились... такой ответ только развеселить его может, сударыня.
Живоедова (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, а потом-то что, Семен Семеныч?