xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Сын (Бригадир, Фонвизин): Et pourquoi? Там разве мало французов?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я никого не знала , кроме учителей.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да знаешь ли ты, каковы наши французские учители? Даром, что большая из них половина грамоте не знает, однако для воспитания они предорогие люди; ведаешь ли ты, что я, — я, которого ты видишь, — я до отъезду моего в Париж был здесь на пансионе у французского кучера.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ежели это правда, душа моя, je vous demande pardon. С сего часа буду я в сердце моем сохранять истинное почтение к французским кучерам.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Я советую. Я одному из них должен за любовь мою к французам и за холодность мою к русским. Молодой человек подобен воску. Ежели б malheureusement я попался к русскому, который бы любил свою нацию, я, может быть, и не был бы таков.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Счастье твое и мое, душа моя, что ты попался к французскому кучеру.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Однако оставим кучера и поговорим об отце моем и о твоем муже.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Возможно ли, душа моя, с такой высокой материи перейти вдруг в такую низкую?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Для разумных людей нет невозможного.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Говори же.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Нам надобно взять свои меры; prendre nos mesures.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я, любя тебя, на все соглашаюсь.
Сын (Бригадир, Фонвизин): На все! Idole de mon âme!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ба! Это что? Наяву или во сне?
Советник (Бригадир, Фонвизин): С нами бог! Уж не обморочен ли я?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Serviteur très humble.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Теперь я с тобой, Иван, по-русски поговорить хочу.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ты, мой батюшка, вне себя. Что тебе сделалось?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Что мне сделалось, проклятая! А разве не ты, говоря с этой повесою, на все соглашалась?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да вы за что меня браните! Пусть изволит меня бранить батюшка.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Нет, друг мой. Я тебя поколотить сбираюсь.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как! Вы его за то бить хотите, что он из политесу стал передо мною на колени?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Так, моя матушка. Видел я, видел. Поздравляю тебя, братец, переменив зятя на свояка.
Советник (Бригадир, Фонвизин): О создатель мой господи! Приходило ль на мое помышление видеть такое богомерзкое дело!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я, братец, тебе, помнишь, говорил: береги жену, не давай ей волн; вот что и вышло. Мы с тобою породнились, да не с той стороны. Ты обижен, дочь твоя тоже , да и я не меньше.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Не все ли равно, monsieur: вы хотите иметь меня своим свойственником: я охотно...
Советник (Бригадир, Фонвизин): О злодейка! ты лишила меня чести — моего последнего сокровища.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ежели у тебя, сват, только сокровища и оставалось, то не слишком же ты богат: не за чем и гнаться.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Рассуди ж, ты сам разумный человек, и это малое сокровище вверил я вот в какие руки
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Сокровище! Что за сокровище? Никак вы клад нашли! Дай-то господи!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Клад не клад, а кой-что нашли, чего и не чаяли.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Что такое?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Вот он в прибылях.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Проклятая жена моя, не убояся бога, не устыдясь добрых людей, полюбила сына твоего, а моего нареченного зятя!
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Ха-ха-ха! Какая околесица, мой батюшка. У Иванушки есть невеста, так как ему полюбить ее! Это не водится.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Конечно, не водится; да хотя бы и водилось, то за такую безделицу, pour une bagatelle, честным людям сердиться невозможно. Между людьми, знающими свет, этому смеются.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Кабы кто-нибудь за моей старухой имел дурачество поволочиться, я бы не стал от него ждать дальних разговоров: отсочил бы я ему бока, где ни встретился.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Нет, государь мой; я знаю, что с сыном вашим делать. Он меня обесчестил; а сколько мне бесчестья положено по указам, об этом я ведаю.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Как! Нам платить бесчестье! Напомни бога, за что?
Советник (Бригадир, Фонвизин): За то, моя матушка, что мне всего дороже честь... Я все денежки, определенные мне по чину, возьму с него и не уступлю ни полушки.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Слушай, брат: коли впрямь дойдет дело до платежа, то сыну моему должно будет платить одну половину, а другую пусть заплатит тебе жена твоя. Ведь они обесчестили тебя заодно.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): И ведомо, грех пополам.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Разве вы не хотите иметь его своим зятем?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Загради уста твои, проклятая!
Софья (Бригадир, Фонвизин): Батюшка, после такого поступка, который сделал мой жених, позвольте мне уверить вас, что я в жизнь мою за него не выйду.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Я на это согласен.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Надежда мне льстит от часу более.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): И я не хочу того, чтоб сын мой имел такую целомудренную тещу; а с тобой, Иван, я разделаюсь вот чем
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так, государь мой, ты палкой, а я монетою.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Батюшка, вы не слушайте его: он недостоин иметь ее женою.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Изменник! варвар! тиран!
Советник (Бригадир, Фонвизин): Что, что такое?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Разве не я видел, как вы становились на колени перед матушкою?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Кто на колени? Ба! Перед кем?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Он перед моей матушкой.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Слышишь ли, друг мой? А? Что это?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Не смею воззрети на небо.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Он за тобою волочился, а ты мне этого, дурища, и не сказала!
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Батюшка мой, Игнатий Андреевич, как перед богом сказать, я сама об этом не ведала; мне после сказали добрые люди.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Брат, с Иваном-то я разделаюсь; а тебе, я вижу, и на меня тоже челобитную подавать приходит, только не в бесчестье, а в увечье.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Ваше высокородие! И господь кающегося приемлет. Прости меня, согреших пред тобою.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Mon père! Из благопристойности...
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Не учи ты меня, Иван, не забудь того, что я тебя бить сбираюсь.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что ж ты и вправду затеял? Разве не ты объявлял мне здесь, на этом место, любовь свою?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Как? Что такое, государь мой?..
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Чего изволишь?
Советник (Бригадир, Фонвизин): О ком она сказывает?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Обо мне.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так ты, государь мой, приехал в дом мой затем разве, чтоб искушать жену мою?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Коли так, то я и назад поеду.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Не мешкав ни часа.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Ни минуты. Видно, что я к честным и заслуженным людям в руки попался. Иван, вели скорей подать коляску. Жена! Сей минуты выедем вон из такого дому, где я, честный человек, чуть было не сделался бездельником.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Батюшка мой, дай мне хоть прибрать кое-что.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): В чем стоишь, в том со двора долой!
Советник (Бригадир, Фонвизин): А что останется, то мое.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Прости, la moitié de mon âme!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Adieu, полдуши моей!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Куды, собака!
Советник (Бригадир, Фонвизин): Куды, проклятая! О господи!
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): О господи! Нет, брат, я вижу по этому, что у кого чаще всех господь на языке, у того черт на сердце... Вон, все мои!
Советник (Бригадир, Фонвизин): Прости, Акулина Тимофеевна!
Советник (Бригадир, Фонвизин): О господи! Наказуешь нас по делам нашим. А ты, Софьюшка, за что ты лишилась жениха своего?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Если ваша воля согласится с желанием нашим, то я, став женихом ее, почту себя за преблагополучного человека.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Как? Ты, получив уже две тысячи душ, не переменяешь своего намерения?
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Меня ничто на свете не привлечет переменить его.
Советник (Бригадир, Фонвизин): И ты, Софьюшка, идти за него согласна?
Софья (Бригадир, Фонвизин): Если ваше и матушкино желание не препятствуют тому, то я с радостию хочу быть его женою.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я вашему счастию никогда не препятствовала.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Ежели так, то будьте вы жених и невеста.
Добролюбов (Бригадир, Фонвизин): Желание наше совершается; сколь много я благополучен!
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я одним тобою могу на свете быть счастлива.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Будьте вы благополучны, а я, за все мои грехи, довольно господом наказан: вот моя геенна!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я желаю вам счастливой фортуны, а я до смерти страдать осуждена: вот мой тартар!
Советник (Бригадир, Фонвизин): Говорят, что с совестью жить худо: а я сам теперь узнал, что жить без совести всего на свете хуже.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Матрена!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что еще! Нянчись с ним, как с маленьким. Проснулся, видно, продрал глаза-то.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Поди сюда!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что ты меня одного покидаешь! Ночное дело...
Матрена (Горячее сердце, Островский): А ночное дело, так спи! Чего еще?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Спать-то бы оно точно... да меня сумление... где Наркис?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Не печалься, найдется. Наркис не иголка; ту потеряешь, так не скоро сыщешь.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Какой же такой порядок? Как же он может! Стало быть, его гнать надобно по шее. По хозяйскому делу послан, опять же я ему наказывал...
Матрена (Горячее сердце, Островский): А если он дома?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Для чего не кажется?
Матрена (Горячее сердце, Островский): А коли он спит! Человек он тоже или нет?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Значит, он не в своем виде.
Матрена (Горячее сердце, Островский): А ты давеча в своем виде приехал от Хлынова? Впереди тебя человек сидит да за плечи держит. Днем-то так, по городу.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Так всякий знает, что я хозяин. А он что?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Каков хозяин, таковы и люди. С кого им пример-то брать, как не с хозяина.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что ты меня морочишь! Я еще не совсем из ума-то выжил. Кого за делом посылают, должен он ответ дать? Говори, должен?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Разве завтра для вас дня-то не будет! Наговоритесь. Авось дело-то не государственное.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Матрена! Матрена!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что с тобой?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Смотри кверху! Гляди сюда!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ох! Как ты, Павлин Павлиныч, вдруг женщине! Ведь ты как испугать можешь! Наше дело такое слабое, что ото всякой малости мало ль что! Ты меня таким манером когда-нибудь уродом сделаешь. Вот упало сердце. Чуть жива стою, вся как пустая.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Гляди ты кверху, говорят тебе!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Зачем?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Падает?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что падает-то, оглашенный человек?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Небо.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ну, будет! Поговорил, и будет. Ступай спать! Мочи моей нет с тобой! Связать тебя да в сумасшедший дом! Как может небо падать, когда оно утвержденное. Сказано: твердь! Ступай спать! Ступай без разговору. Минуты с тобой покою нет.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А спать, так спать. Я пошел!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты что это в сапог-то прячешь?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Деньги.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Много ли? Курослепов, Доложить рубль, так шестьсот сорок будет.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Потеряешь из сапога-то, а потом опять историю заведешь.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Нет, уж я теперь их, знаешь куда? В спальне мешочек с орехами, так я их под орехи, под самый под низ, пущай до завтрего. Там целей, в орехах-то!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Силантий!
Силан (Горячее сердце, Островский): Чего тебе?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что Наркис?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ничего, образумился. Причесывается теперь.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Где это он?
Силан (Горячее сердце, Островский): Мало местов-то? Была б охота! С мужиками торговался, со всем миром.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Так что ж?
Силан (Горячее сердце, Островский): То ж. У мужиков-то ни этой думы, ни сенату не выстроено, одно строение только и есть, где мирские дела судят.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Так вот что!
Силан (Горячее сердце, Островский): А то что же? Заведен порядок, не менять его стать. Ну, значит, суди сама, ежели кто падок. Да вот он, Наркис-то.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Что, беспутный! Что, беспутный! Вот погоди, достанется тебе от хозяина.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Не больно страшно. Ты меня не пугай! Я нынче и не такие страсти видел, да не испугался. Вот тебя бы на этакую страсть, посмотрел бы я, что ты заговорила. Тут на одном такие сапоги были, что у тебя от одних от сапог-то душа бы в пятки ушла. А уж какие шляпы! Да всё с перьями. А у одного мешок на голове, суконный.
Матрена (Горячее сердце, Островский): От такого загулу мало ль что приснится. Дня на два рассказывать будет.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ну, уж это я знаю, приснилось мне или нет. Оно хоть я и не больно испугался, а все меня как будто ломает; мне теперь поправка хорошая нужна.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Какая поправка?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Рому бутылка, а то две... На ночь я теплого.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ты липового цвету лучше.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ври еще! Ромашки не выпить ли? Очень нужно сырость-то эту в животе заводить. Сказано тебе, рому. Я свою натуру лучше знаю.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Где ж я возьму?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ищи поди! Не найдешь впотьмах, так фонарь зажги.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Этакого ирода, как ты, еще свет не создавал.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Да уж ты, кстати, с ромом-то захвати для меня тысячу рублей; по моим расчетам, у меня теперь ровно тысячи нехватает.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ни, ни, ни! Ни под каким видом! И не заикайся!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Я и то не заикаюсь, я тебе явственно говорю. А то я тебя и на порог к себе не пущу. А завтрашнего числа, как буду хозяину отчет отдавать, все твои дела ему, как на ладони.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Не я ль твою образину кругом облагодетельствовала! И тебе не жаль свою благодетельницу?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Который я раз тебе говорю, что во мне жалости нет. Ты на мою жалость и не уповай никогда.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ох, погубитель! погубитель!
Наркис (Горячее сердце, Островский): Вот что, ты тише, не делай страму прежде времени.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Где я столько денег возьму?
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ну, ежели малость чего нехватит, я прощу.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да как я к тебе приду-то? Ну, как Силантий увидит?
Наркис (Горячее сердце, Островский): А ты вот что: возьми у мужа кафтан либо шинель, да и надень, а на голову шляпу. Силантий ежели хоть и увидит, так подумает, что сам хозяин идет ко мне, браниться. А я пойду самовар поставлю, чтобы мне теплого...
Силан (Горячее сердце, Островский): Врозь разошлись. Диковина! А городничий дожидается. Пойти сказать ему, чтоб шел домой! Полно, мол, тебе по ночам-то! Иди, мол, старичок убогонький, домой! Тоже ведь и их дело! Как не пожалеть! Обыватель теперь спит, а он его береги. А кого беречь-то? Кого? Да еще взыскивают. То не усмотрел, другое оплошал. Ишь ты, обывателю покой нужен. А для чего ему покой? Что он трудился, что ли, через силу? Напился, наелся, да и на пуховик, как чурбан али пень какой. Службы он никакой не нес, походов из конца в конец не ломал, смертной чаши не видывал; лежит как боров, да говорит: ты меня от всякой напасти соблюдай! Нет, кто как, а мне нашего старика жаль. Первое дело -- старый, уродованный... Что за диво! Хозяин вышел! Очень мне это удивительно, потому в эту пору разве его только рычагом или на блоке, а то не подымешь. Что тебе! Аль не спится? Ты будь без сумления, я тута.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ступай за ворота! Чего ты здесь не видал!
Силан (Горячее сердце, Островский): Приказываешь за ворота? Были мы и за воротами.
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ступай, говорят тебе!
Силан (Горячее сердце, Островский): Эге! Вот оно что! Иду, иду, хозяин; всю ночь буду у калитки сидеть, -- оставайся с успокоем. Нет, шалишь! Не обманешь. Коротко шагаешь, ноги спутаны. Что у нее в руках-то? Какой-то мешочек; должно, орехов Наркису несет, позабавиться.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты какими судьбами?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Сорока на хвосте принесла. Прошла?
Силан (Горячее сердце, Островский): Кто? Ступай, брат, ступай. Твоего тут дела никакого. Коли что есть, мы с хозяином промеж себя. Не в трубу нам трубить.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Не ломайся со мной! Меня городничий прислал, я с ним за добросовестного.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, так бы ты и говорил! Прошла, братец, прошла. Помолимшись!
Параша (Горячее сердце, Островский): Бог милости прислал, дядюшка Силантий.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Ну, иди, красавица, в свое гнездышко, ничего не бойся, душой своей отвечаю. Будет беда, да только не тебе. На отца не гневись: он не столько со злобы, сколько от слабости. Что делать! Ночная кукушка денную перекукует. А злодейке твоей мы, -- бог даст, -- язык-то прищемим.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Расставляй команду к окнам, к дверям и к воротам, чтоб муха не пролетела. Хо, хо, хо! У меня пропажа не находится! Пропажа не находится! Вот я ему покажу, как не находится. Я ему найду, уткну его носом в деньги-то. Смотри, скажу, смотри! Не находятся? Видишь ты теперь? А вот, чтоб ты не обижал старых, заслуженных офицеров, я эти денежки теперь в карман. Сидоренко, бумаги с тобой, постановление писать?
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Со мной, ваше высокоблагородие.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Понятые здесь?
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): За воротами сидят, ваше высокоблагородие.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Теперь ты нам хозяина подавай!
Силан (Горячее сердце, Островский): Будить, что ли? Да что в нем проку-то? Он спросонков у нас, как чумовой!
Силан (Горячее сердце, Островский): Да вот он сам... Теперь, что хочешь с ним...
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот тебе и орехи! Матрена! Матрена, не видала ль ты, где орехи? О, господи! Опять валится. Вот, вот... Нет, не валится, а точно оно пополам раскололось...
Силан (Горячее сердце, Островский): Слышите, что говорит.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Матрена! Силан! Эй! Кто тут живые люди!
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Не велено!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Ай!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, режут кого-то. Вот тут и живи, как знаешь. В доме грабеж, а на дворе и вовсе разбой; видимое дело, что последние дни; в небе трещина с чего-то.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Будет тебе предсказывать-то! Поди сюда, мы давно тебя ждем.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да ты что за человек?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Слезай, говорят тебе! Проклажаться-то некогда.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А! Да это ты! Ну, мне теперь все-таки облегчение. А у меня, брат, опять... Весь мешок и с орехами.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Найдется.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да, вот ты все, -- найдется, а ничего не находится. На посуле-то вы...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, так ты знай же: твои деньги нашлись, только взять их мудрено.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Отчего так?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): А вот сам увидишь! Пойдем вместе.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Пойдем.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Жигунов, бери команду. Марш вперед!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Постой!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Стой!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот что я у тебя хочу спросить, чтоб уж мне покойней было... Гляди наверх.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Гляжу.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Лопнуло небо? Так немножко наискось?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Да я-то что, астроном, что ли? У меня и без того дела-то по горло. Лопнуло, так починят. Нам-то какое дело! Марш!
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Не велено.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот она когда смерть-то моя! Уж каких чудес со мной ни делалось, а этого еще не бывало. Нет уж, видно, друг ты мой, сколько мне ни маяться, а не отвертеться. Потому, гляди! Вот здесь с тобой я, а вон там, на пороге, опять тоже я.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Еще то ли увидишь, погоди! Марш!
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Теперь твое дело, Василий, поправляется.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да уж теперь я строго, потому не смей он порочить! Я с него за бесчестье... Он меня в солдаты, а я, по его милости, должен был в кабалу итти. Уж я теперь за все это его дочь могу требовать смело. Мы хоть люди маленькие, а нас тоже марать-то зачем же! Нет, уж теперь дочь подавай. Все знают, что я к ней через забор лазил, в городе-то не утаишь. Ну, стало быть, я ей и жених! У нас такой порядок.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Действуй, братец, как тебе к лучшему!
Вася (Горячее сердце, Островский): Какой у меня, дядюшка Аристарх, характер! Беда! Тоже в обиду не дадимся.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Понял ты теперь? Курослепов. Как не понять, я не вчера из пеленок-то. Ну, так как же, Матрена Харитоновна?
Матрена (Горячее сердце, Островский): Разве я своей волей? Известное дело, враг попутал. Так на него на одного всю вину положить и надо. Смущал он меня, смущал, да вот и,.. Как я ему ни противилась, как себя ни утверждала, да, видно, силен... Горами качает, не то что нами, грешными, которые в слабости.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да? Горами... Вы вчера нам тут проповедывали, что у тятеньки вам не в пример лучше, что там оченно по вас убиваются; так уж вы теперича к нему поступайте!
Матрена (Горячее сердце, Островский): Да уж конечно. Должна же я кому-нибудь на вас плакаться. Кто за меня здесь заступится! По крайности я буду жаловаться родителю, что вы меня острамили. Как вы были всю жизнь моим злодеем, так чего же еще мне от вас дожидаться. А что еще у нас с вами судбище будет большое.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ничего не страшно. Вам бы от стыда теперь нос-то в подушки спрятать покудова, а завтра мы вас чем свет препроводим.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, вот и ладно, вот и молодец.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ты это как же?
Наркис (Горячее сердце, Островский): А вот так же.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ведь тебя теперь не похвалят.
Наркис (Горячее сердце, Островский): Ну, там еще что будет, а я по крайности пожил в свое удовольствие. Жаль, что я давеча в разбойники не пошел! Это настоящее мое занятие.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, так как же с ним? Постановление сделать да порядком дело начать?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот еще, нужно очень бумагу-то марать. Вели свести его в арестантскую, заместо Васьки отдадим в солдаты, и шабаш.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Сидоренко, сведи в арестантскую, да распусти понятых. Эй вы, воины! Марш домой.
Вася (Горячее сердце, Островский): Что ж, в самом деле! За что ж вы на меня, коли я выхожу правый человек. Обижать-то нешто хорошо!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): И то, брат, виноват! Больно поторопился. В солдатах-то тебе быть, только не сейчас. Ну, что ж, коли ты правый человек, так погуляй немножко, покуда очередь не дошла.