xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ярб (Дидона, Княжнин): На гордости вельмож, на сребролюбьи их. Царица здешних мест, горя к Энею в страсти, Мне помощь подает сама к своей напасти. Троянска беглеца владычества стыдясь, Вельможи многие, в притворстве утаясь, Покорства кажут вид, но в сердце злость питают; Непримирительных врагов в себе скрывают; И многие из них, Дидону погубя, Хотят ее взложить корону на себя.
Гиас (Дидона, Княжнин): Оставь усердью то, что смело я вещаю; И мыслить, государь, того я не дерзаю, Чтоб ты удобен был рабу престол вручить, Которого б ты мог возлюбленну лишить.
Ярб (Дидона, Княжнин): Когда прекрасная и гордая Дидона Моею ревностью низвергнется со трона, Коль я возлюбленну удобен поразить, Могу ли хищника престола я щадить? Виновник бедствия великия царицы Достойну от моей воспримет мзду десницы И, льстясь на трон взойти, во мрачный снидет ад. Дидона и Эней, вельможи, весь сей град То будут чувствовать, колико Ярб страдает.
Гиас (Дидона, Княжнин): Что слышу, государь, и Ярб ли то вещает? Поняти не могу. Возможно ль, чтоб любовь Могла позволити пролить дражайшу кровь, Низвергнув в крайние возлюбленну напасти?
Ярб (Дидона, Княжнин): Измерь ты яростью моей жестокость страсти: Несчастливо любя, рассудок я гублю, Не знаю сам себя, не помню, что люблю. Игралище страстей и жертва злобна рока, Свиреп, ожесточен, иду вослед порока; Без склонности к нему злодейства я страшусь; Но, ах! к злодействию неволею влекусь. Погибелью моей любезной утешаюсь И мстить хочу я той, которой восхищаюсь, — Но мщенье ли меня сюда влекло, Гиас? Надежды звал меня сюда сладчайший глас, Которая меня доныне утешает.
Гиас (Дидона, Княжнин): Или не вся твоя надежда исчезает? Мечтой ты, государь, единой обольщен.
Ярб (Дидона, Княжнин): Надежда есть, доколь их брак не совершен. Хоть Ярб не мил, но трон его быть может лестен: Великой властью Ярб всей Африке известен. Еще б сказал, что кровь богов во мне течет, Когда б мой род мне был достоинства предмет; Но я сию мечту Энею оставляю, А сам собою лишь прославиться желаю. Гетуллии моей предел распространен, Престол на многих мой престолах утвержден; Без помощи богов меня к богам возносят, Народы многие тьму жертв ко мне приносят. Но кто Эней? С собой носящий стыд беглец. Пристойно ли его главе носить венец? Он храбро, брани в час, на грозну смерть дерзает, Он воин; но царя сие не отличает. Иной велик в боях, но на престоле слаб, На поле властвует, а под короной раб. Помощник нужен днесь, такой, как я, Дидоне К правленью скипетром, страны сей к обороне.
Гиас (Дидона, Княжнин): Хоть польза общества Дидоне то твердит, Хоть сам рассудок ей за Ярба говорит, Но как рассудок слаб, когда бунтуют страсти! О! если б быть могли сердца у нас во власти, Когда бы разум наш над нами обладал, Любить Дидону Ярб, конечно, бы престал.
Ярб (Дидона, Княжнин): Почто отъемлешь ты то сладко заблужденье, В котором только мне осталось утешенье? Почто ты правды мне открыл несносный свет? Гиас, ты думаешь, что мне надежды нет?
Гиас (Дидона, Княжнин): Безмерной страстию Дидона распаленна, К Энею всей душой и мыслью устремленна. Почто скрывать мне то, что будешь сам ты зреть?
Ярб (Дидона, Княжнин): О, мысль смертельная! Ее душой владеть Дерзает... кто? Эней! пришлец, троянин лютый! А я без мщения теряю здесь минуты, В которы, может быть, — о, нестерпима часть! — Совместник мой, свою усугубляя власть, В ласканиях ее над Ярбом торжествует, А Ярб презрение лишь только испытует. Не знаю в горести, которую терплю, Я ненавижу ли или еще люблю. Но, ах! доколь мой рок совсем не разрешится, Дай сердцу моему надеждой сладкой льститься. А может быть, она, вообразя свой трон И сильного царя услыша страстный стон, Мысль царску ощутив, ко славе обратится И, вшед сама в себя, той страсти устыдится...
Гиас (Дидона, Княжнин): Дидону вижу я, идущу зреть тебя; Скрепися, государь, не забывай себя.
Ярб (Дидона, Княжнин): Доколе Ярбово желанье изъяснится, Внемли сие, что он делам твоим дивится, Которыми царей ты многих превзошла. Там дикие места, пустыню ты нашла, Где пышный град, твоей премудростью творенный, Несется к облакам на зависть всей вселенной: Град создан кажется небесною рукой, Обуреваемым надежда и покой. На трон ты вознеслась для подданных блаженства. Но мало то; в тебе все вижу совершенства И восхищаюсь, зря всех прелестей собор. Достоин Ярба был пленить твой нежный взор И, в сердце утвердя его твою власть вечно, Склонить сего царя тебя любить сердечно. Твоею красотой вся кровь его кипит: Восходит ли на трон рабов своих судить, Стремится ль на врагов, разжен воинской бранью Всем жертвует тебе, твоею всё чтит данью, Тебе всё хочет он повергнути с собой: Престолы и венцы, себя и свой покой — Он всё в сей час к ногам Дидониным приносит, А сердца твоего в награду только просит. Соделай Ярбову мучению конец; Возвыси сей престол, прибавь к венцу венец. Или гнушаешься блистающим в порфире? Кто ж из царей тебя достоин будет в мире, Коль презрен будет Ярб, никем не побежден? Твой скиптр в руках твоих им будет утвержден. Твой трон днесь страшен стал; но тем себе опасен, Подвержен тот бедам, кто стал другим ужасен. Склонись к сему царю: желание его Есть польза важная престола твоего.
Дидона (Дидона, Княжнин): Великого царя увидевши посланье, Иное думала услышать я желанье. Я чаяла, что Ярб с престола своего, Ища величества союза моего, Десницу дружества к Дидоне простирает, Чтобы против того, кто рушити дерзает Спокойство Африки неправедной войной, Став подкрепленному страны сея рукой, Надежнее сразить предерзостна злодея; Для пользы общества своей я не жалея, Стеснила б множеством пучину кораблей, Поля покрыла б тьмой блистающих мечей; Желанье б Ярбово быть не могло бесплодно, Я сделала б то всё, что Ярбу лишь угодно. Но сердцем нам своим нельзя повелевать. Возможно ль естества устав одолевать, Противу самого себя вооружаться, И к горести своей с немилым сочетаться? Чтить Ярба и жалеть — вот всё, что я могу, И дружество к нему вовеки собрегу.
Ярб (Дидона, Княжнин): Что Ярб тебе не мил, тому вину он знает.
Дидона (Дидона, Княжнин): Коль знает он, почто ж тобою вопрошает?
Ярб (Дидона, Княжнин): Царица! постыдись ты страсти своея.
Дидона (Дидона, Княжнин): Возможно ли, чтобы того стыдилась я, Чем только жизнь моя мне может быти лестна? Да будет Ярбу страсть моя уже известна: Люблю, Энеем я пылаю и горю. С восторгом я о сем с тобою говорю. Постыдно ль мне гореть к великому герою, Который защищал с толикой славой Трою, Который Гектору геройством равен был, Который греков всех своим мечом страшил? Прекрасен, млад, герой, царю достойно мыслит; Но кто достоинства Энеевы исчислит? Когда б, как я, весь мир сего героя знал, Царем бы одного его себе избрал; И Карфагена вся с Дидоною согласна.
Ярб (Дидона, Княжнин): Но Ярба месть тебе не будет ли опасна? Он может показать, тобой уничижен, Кто должен быть из двух совместников почтен — Троянский ли беглец, от греков побежденный, Иль Ярб, к владычеству богами в свет рожденный?
Дидона (Дидона, Княжнин): Коль Ярб рожден владеть, пускай владеет он. Эней мне мил, Эней взойдет ко мне на трон. Знать, Ярбу суждено, чтоб только лишь грозити, А мне дражайшего Энея ввек любити И грозы презирать, которых не страшусь. Энея потерять — вот всё, о чем крушусь; А с ним, хотя б на нас вселенна ополчилась, Противу всех царей идти б не усумнилась.
Ярб (Дидона, Княжнин): Но знай, что брак твой с ним унизит твой венец.
Дидона (Дидона, Княжнин): Престань и наглостям соделай ты конец. Не истребляй во мне ты дерзостью терпенья И к Ярбу моего не умножай презренья. Тот мал в моих глазах, который мне грозит. Ярб силен, храбр, врагов, как молния, разит; Велик он, может быть отечеству полезен, — Не спорю: он ваш бог; а мне Эней любезен. Ярб всё в странах своих; но здесь мне всё Эней. Я сих царица стран; он царь души моей. Ты можешь ныне путь направити обратно И Ярбу принести известье неприятно: Что сердце в самый день отъезда твоего Я с сердцем сопрягла драгого моего; Иль радостям моим ты можешь быть свидетель, Чтоб знать, как страшен мне Гетуллии владетель.
Ярб (Дидона, Княжнин): Мне быть свидетелем несчастья своего? Я буду; но страшись присутства моего! Жестока! твой отказ мне радость в грудь вселяет И, страсть отняв, одну лишь злобу оставляет. Стараний свобожден, которыми язвлюсь, С покойною душой в отмщенье устремлюсь. Погибнет мой злодей в объятиях Дидоны! В сию ж лишится нощь она своей короны! В несчастну нощь сию презренная любовь В противном граде мне прольет реками кровь! Уж ярости моей в сей час мечи острятся: Отважны воины вне города хранятся. Узрим всё зданье здесь в пылающем огне И, Трою сотворя вторую в сей стране, Мы Карфагену всю в троянско ввергнем горе! Наполним трупами волнующеся море! Пускай вторично здесь, коль меч не поразит, Лютейший мой злодей со срамом убежит... Но что! Я мстить хочу во время мрака ночи, А лютый брак скорей мои увидят очи! Могу ль единый час врага во счастье зреть, Чтоб, яростью дыша, от злобы не умреть, Как буду я сносить Дидоны лестны взгляды, Иному, а не мне дающие отрады! Пойду, как алчный тигр, против моих врагов, Сражуся с смертными, пойду против богов: Там в грудь пред алтарем Энею меч вонзая И сердце яростной рукою извлекая, Злодея наказав, Дидоне отомщу И брачные свещи в надгробны превращу.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Что это как темно, граф?
Головкин (Павел первый, Мережковский): Туман от сырости, ваше величество! Здание новое, сразу не высушишь.
Елизавета (Павел первый, Мережковский): А мне нравится туман -- белый, мутный, точно опаловый -- от свечей радуга, и люди -- как привидения...
Голицын (Павел первый, Мережковский): И на дворе туман -- зги не видать.
Валуев (Павел первый, Мережковский): Девятнадесятый век! Девятнадесятый век! Нынче дни все такие туманные, темные. А в старину, бывало, и зимой-то как солнышко светит! Помню, раз у окна в Эрмитаже стою, солнце прямо в глаза; а покойная государыня подошли и шторку опустили собственными ручками. "Что это, говорю, ваше величество, вы себя обеспокоили?" -- А она, матушка, улыбнулась так ласково,-- одно солнце там, на небе, а другое здесь, на земле... Отжили, отжили мы красные дни!..
Ливен (Павел первый, Мережковский): Извините, ваше величество! Уф, с ног сбилась!.. Присяду.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Что с вами, Шарлотта Карловна?
Ливен (Павел первый, Мережковский): Заблудилась в коридорах да лестницах...
Головкин (Павел первый, Мережковский): Немудрено -- сущий лабиринт.
Ливен (Павел первый, Мережковский): Заблудилась, а тут часовые как гаркнут: "Вон!" Прежде "К ружью!" командовали, а теперь: "Вон!" С непривычки-то все пугаюсь. Подхватила юбки и ну бежать -- споткнулась, упала и коленку ушибла.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Ах, бедная! Потереть надо арникум.
Константин (Павел первый, Мережковский): А я думал, привидение.
Ливен (Павел первый, Мережковский): Какое привидение?
Константин (Павел первый, Мережковский): Тут, говорят, в замке ходит. Батюшка сказывал...
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): foot Замолчите, ваше высочество. Это неприлично (франц.). Taisez vous, monseigneur. Cela ne convient pas.
Волкова (Павел первый, Мережковский): Ах, ваше высочество, зачем вы на ночь? Я ужасти как их боюсь...
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): О привидениях спросить бы Кушелева: он фармазон -- с духами водится. Давеча отменно изъяснил нам о достижении к сверхнатуральному состоянию через пупок...
Голицын (Павел первый, Мережковский): Какой пупок?
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): foot Свет Фаворийский.-- На горе Фавор было Преображение Господне: "...и просияло лицо Его [Христа], как солнце, ризы же Его сделались белыми, как свет". (Евангелие от Матфея, XVII, 2). А ежели, говорит, на собственный пуп глядеть да твердить: Господи помилуй! -- то узришь свет Фаворийский.
Голицын (Павел первый, Мережковский): Чудеса!
Щербатова (Павел первый, Мережковский): foot Месмер, Фридрих (2-я пол. XVIII в.) -- австрийский врач, создатель теории "животного магнетизма". Не чудеса, а магнетизм. В Париже господин Месмер втыкает иголки в сомнамбулу, а та не чувствует и все угадывает.
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): Есть и у нас тут в Малой Коломне гадальщица...
Валуев (Павел первый, Мережковский): Девятнадесятый век! Девятнадесятый век! Чертовщина везде завелась...
Щербатова (Павел первый, Мережковский): foot Неведомое так увлекательно! (франц.). Вы, господа, ни во что не верите, у вас нынче все -- "натура, натура". А мне бы хоть одним глазком заглянуть на тот свет, что там такое? L'inconnu est si sêduisant!
Голицын (Павел первый, Мережковский): foot Героиня одноименной поэмы И. Ф. Богдановича (1744--1803). Когда умрем, сударыня, времени будет довольно на неосязаемость, душеньки наши набродятся досыта. А пока живы, милее нам здешние "Душеньки".
Щербатова (Павел первый, Мережковский): Ну вас, шалун, отстаньте...
Гоф-фурьеры (Павел первый, Мережковский): Его величество! Его величество!
Павел (Павел первый, Мережковский): Аннушка, моя улыбочка...
Анна (Павел первый, Мережковский): Не надо, не надо, государь,-- увидят...
Павел (Павел первый, Мережковский): Пусть видят! Я ничего не вижу, не слышу, не чувствую, кроме тебя. Ты осчастливила жизнь мою. Только ты, достойнейшая из женщин, могла влить кроткие чувствования в сердце мое, только при взоре твоем родились в нем добродетели, как цветы рождаются при майском солнце. Я хотел бы здесь, у ног твоих, Анна...
Анна (Павел первый, Мережковский): Ради Бога, ваше величество! Государыня смотрит...
Павел (Павел первый, Мережковский): Аннушка, моя улыбочка, отчего ты такая грустная? О чем думаешь?..
Анна (Павел первый, Мережковский): Я думаю... Ах нет, простите, ваше величество... Я не умею. Я только хотела бы, чтобы все знали вас, как я... Но никто не знает. А я не умею... Глупая, глупая... Простите, я не так...
Павел (Павел первый, Мережковский): Так. Аннушка! Благодарю, сударыня, благодарю... за эти слова... Знайте, что я, умирая, думать буду о вас!..
Анна (Павел первый, Мережковский): Павлушка, миленький...
Павел (Павел первый, Мережковский): Ах, если бы ты знала, как я счастлив, Анна, и как желал бы сделать всех счастливыми! Каждого к сердцу прижать и сказать: чувствуешь ли, что сердце это бьется для тебя? Но оно не билось бы, если бы не Анна... Да нет, я тоже йе умею... тоже глупый, как ты... Ну и будем вместе глупыми!..
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): Голубки воркуют!
Головкин (Павел первый, Мережковский): А у княгини-то платье -- из алого бархату, точно из царского пурпура.
Голицын (Павел первый, Мережковский): Субретка в пурпуре!
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): Будь поумнее, под башмаком бы его держала.
Головкин (Павел первый, Мережковский): И башмаком бы в него кидала, как, помните, Катька Нелидова.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): foot Но, Господи, Твоя воля, мой дорогой (нем.). Aber um Gottes willen, mein lieber Петр Алексеевич, неужели возможно?..
Пален (Павел первый, Мережковский): В России, ваше величество, все возможно. Да вот сами изволите видеть: в "Ведомостях" пишут. "Российский император, желая положить конец войнам, уже одиннадцать лет Европу терзающим, намерен пригласить всех прочих государей на поединке сразиться".
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Господи, Господи! На чем же они сражаться будут?
Пален (Павел первый, Мережковский): На мечах или копьях, что ли, как рыцари, бывало, на турнирах.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Рыцари, турниры?.. Aber um Gottes willen, я ничего не понимаю!..
Пален (Павел первый, Мережковский): И я, ваше величество...
Павел (Павел первый, Мережковский): А я знаю, о чем они судачат.
Анна (Павел первый, Мережковский): О чем?
Павел (Павел первый, Мережковский): Да уж знаю. Давай-ка их дразнить.
Анна (Павел первый, Мережковский): Ах, нет, ради Бога! И без того ее величество...
Павел (Павел первый, Мережковский): Надоело мне ее величество! Не в свое дело суется. Мозги куриные. Ей бы не императрицею быть, а институтской мадамой! Пойдем же.
Анна (Павел первый, Мережковский): Ну, зачем, зачем, Павлушка?..
Павел (Павел первый, Мережковский): А затем, что весело, шалить хочется. Мы ведь с тобой глупенькие, а они умные, как же не подразнить их?
Павел (Павел первый, Мережковский): foot Ваш разговор, сударыня, кажется мне весьма оживленным (франц.). Votre conversation, madame, me paraît bien animêe. О чем беседовать изволите?
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): О новом прожекте для Павловска, ваше величество: храм Розы без шипов...
Павел (Павел первый, Мережковский): Только о Розе?
Пален (Павел первый, Мережковский): Начали с Розы, а кончили...
Павел (Павел первый, Мережковский): Шипами?
Пален (Павел первый, Мережковский): Почти что так. Кончили вызовом, который вашему величеству угодно было сделать иностранным государям.
Павел (Павел первый, Мережковский): Ага! Ну и как же вы о сем полагаете, сударыня?
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): foot Но, Паульхен, дорогой Паульхен... (нем.). Aber Paulchen, mein lieber Paulchen...
Павел (Павел первый, Мережковский): Извольте говорить по-русски: вы -- императрица российская. Отвечайте же!
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): foot Так перепутаны (нем.). Ах, Боже мой, Боже мой... Я, право, не знаю, ваше величество... Мысли мои... so verwirrt!
Павел (Павел первый, Мережковский): Ну, а вы, граф?
Пален (Павел первый, Мережковский): В царствование императора Павла I Россия удивила Европу, сделавшись не покровительницею, а защитницею слабых против сильных, утесненных против утеснителей, верующих против нечестивцев. И сия истинно великая, истинно христианская мысль возникла в рыцарской душе вашего величества. Поединок же оный -- всему делу венец, воскресение древнего рыцарства...
Павел (Павел первый, Мережковский): Хотите быть моим секундантом, ваше сиятельство?
Пален (Павел первый, Мережковский): Недостоин, государь...
Павел (Павел первый, Мережковский): Достойны, сударь, достойны. Вы меня поняли. Да, воскресение древнего рыцарства. Под стягом Мальтийского ордена соединим все дворянство Европы и крестовым походом пойдем против якобинской сволочи, отродия хамова!
Пален (Павел первый, Мережковский): Помоги вам Бог, государь!
Павел (Павел первый, Мережковский): Не имел и не имею цели иной, кроме Бога. И пусть меня Дон-Кишотом зовут -- сей доблестный рыцарь не мог любить Дульцинею свою так, как я люблю человечество!.. Да вот беда -- хитрить не умею и с господами-политиками частенько в дураках остаюсь. За то себя и казню: любил кататься, люби саночки возить. Справедливость требует сего. Не подданные за государей, а государи за подданных должны кровь свою проливать. И я первый на поединке оном пример покажу.
Павел (Павел первый, Мережковский): А господа политики с носом останутся. Меня думали за нос водить, но, к несчастью для них, у меня нос курнос. Ухватиться не за что!..
Павел (Павел первый, Мережковский): Quand pour le grande voyage Margot plia bagage, Des cloches du village J'entendis la leçon: Din-di, din-don.
Анна (Павел первый, Мережковский): Перестань, Павлушка, ради Бога!
Павел (Павел первый, Мережковский): Покинешь матерню утробу -- Твой первый глас есть горький стон; И отходя отсель ко гробу, Отходишь ты, стен я, и вон. Стон и смех, смех и стон. Din-don! din-don!
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Aber um Gottes willen, что с ним такое? Боже мой, Боже... я ничего не понимаю... Пожалуйста, граф, успокойте, развлеките его...
Пален (Павел первый, Мережковский): Ваше величество, курьер из Парижа, от господина первого консула, генерала Бонапарта.
Павел (Павел первый, Мережковский): Принять, принять!
Павел (Павел первый, Мережковский): Наидружественнейшие сантименты господина первого консула... А ты что, братец, головой качаешь?
Кушелев (Павел первый, Мережковский): Помилуйте, ваше величество, какое же дружество самодержца всероссийского, помазанника Божьего, с оным Бонапартом, проходимцем без роду, без племени, выскочкой, говорят, из той же якобинской сволочи?
Павел (Павел первый, Мережковский): Да ведь и меня, сударь, "якобинцем на троне" зовут.
Кушелев (Павел первый, Мережковский): Клеветники токмо и персональные оскорбители...
Павел (Павел первый, Мережковский): Нет, отчего же? По мне пусть так: представьте, господа якобинцы, что у меня красная шапка, что я ваш главный начальник -- и слушайтесь меня...
Башилов (Павел первый, Мережковский): Здравия желаю, ваше величество! От господина первого консула.
Павел (Павел первый, Мережковский): foot Россия и Франция, находясь на двух краях мира, созданы для того, чтобы ими владеть (франц.). "La Russie et la France en tenant aux deux extrèmitês du globe, sont faites pour le dominer". Да, Россия и Франция должны мир пополам разделить. А генерала Бонапарта законным государем мы признать готовы. Нам все равно, кто -- только бы государь законный. Угомонились господа французы -- и слава Богу! А ведь давно ли, как некий исполин беснующийся, терзая собственную свою утробу и с остервенением кидаясь на других, наводило ужас на Европу сие издыхающее ныне богомерзкое правление. Ну, а теперь что, как у вас в Париже?
Башилов (Павел первый, Мережковский): Государь, чувствования благоговейные к священной особе вашего императорского...
Павел (Павел первый, Мережковский): Нет, попросту, братец,-- не бойся, говори попросту -- как тебе показался Париж?
Башилов (Павел первый, Мережковский): Сказать правду, ваше величество, показался мне Париж большим котлом, в котором что-то скверное кипит. Народ все еще -- зверь неистовый. И везде надписи, омерзение вселяющие: "Вольность, Равенство, Братство". Церкви пусты, а кабаки да театры битком набиты. Господин первый консул между двух шеренг солдат ходит в Оперу, ложа запирается замками, как тюрьма. Во время Декад -- пребольшие парады; сим публичным образом показуется гражданам: "Вот я вас, только пикни!" В годовщину революции праздник устроили на полмиллиона народа. Ночью фейерверки и транспаранты вольности горели всюду, но никто уже не кричал: "Да здравствует вольность!"-- а все кричали: "Да здравствует Бонапарт!"
Павел (Павел первый, Мережковский): Молодец! Так их и надо. Завтра же, сударь, назад в Париж с ответом. Уповаем, что в союзе с господином первым консулом, даруя мир всему миру, восстановителями будем потрясенных тронов и оскверненных алтарей... А ты что, сударь, опять куксишься?
Кушелев (Павел первый, Мережковский): Ваше величество, союз с народом безбожным и буйственным, антихристова духа исполненным...
Павел (Павел первый, Мережковский): Заладила сорока Якова! Говорят же тебе, господа французы образумились.
Кушелев (Павел первый, Мережковский): Где, где не слышно имя Россов? Как буря, мир они прошли; В сто лет победных сто колоссов Во всех краях им возросли.
Павел (Павел первый, Мережковский): За патриотические расположения ваши, сударь, спасибо. А насчет Антихриста не бойся, братец, в обиду не дам!
Павел (Павел первый, Мережковский): foot К вящей славе Божией (лат.) -- девиз иезуитского ордена. А, снятый отче, Ad-majorem-Dei-gloriam, ты откуда?
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): foot Это неприлично (франц.). Зачем пропустили этого патера? Cela ne convient pas.
Пален (Павел первый, Мережковский): Да ведь он, ваше величество, и без пропуска всюду пролезает.
Головкин (Павел первый, Мережковский): Втируша!
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): И о чем это он с государем все шепчется?
Пален (Павел первый, Мережковский): Должно быть, опять оный прожект о воссоединении церквей.
Мария Федоровна (Павел первый, Мережковский): Какое лицо!..
Пален (Павел первый, Мережковский): Да, рожа скверная: как его ни встретишь -- быть худу.
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): Зато на все руки мастер: шоколад варит, зубы лечит, фарфор склеивает, церкви соединяет...
Голицын (Павел первый, Мережковский): foot Граф Калиостро (наст. имя Джузеппе Бальзамо; 1743--1795) -- итальянский авантюрист, выдававший себя за чародея: продавал эликсир жизни, воду красоты и т. п. Новый Калиостро!
Головкин (Павел первый, Мережковский): Черт в рясе!
Нарышкин (Павел первый, Мережковский): Господа иезуиты все таковы.
Голицын (Павел первый, Мережковский): И с чего они к нам налетели, черные вороны?
Грубер (Павел первый, Мережковский): Ваше величество, в прожекте моем...
Павел (Павел первый, Мережковский): Надоел ты мне, братец, со своим прожектом хуже горькой редьки. Отстань!
Грубер (Павел первый, Мережковский): В Писании сказано: един Пастырь, едино стадо.-- Когда соединится власть Кесаря, Самодержца Российского с властью Первосвященника Римского -- земное с небесным...
Павел (Павел первый, Мережковский): Отстань, говорю, ну тебя, брысь!..