xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мулин (Невольницы, Островский): Я не понимаю, Евлалия Андревна, из чего вы себя расстраиваете! Между нами такие отношения, лучше которых желать нельзя: нежная дружба, у меня к вам самая теплая привязанность.
Евлалия (Невольницы, Островский): Дружба, привязанность... Отчего ж не любовь?
Мулин (Невольницы, Островский): Ну, любовь... если вам так угодно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Не верю. Скажите, что мне делать, чтоб вы меня любили?
Мулин (Невольницы, Островский): Ничего не нужно, Евлалия Андревна.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, вы мало меня любите. Я знаю, я сама виновата: я вам надоедаю... ревную... связываю вас... Я обещаю вам, что этого не будет. Довольны вы?
Мулин (Невольницы, Островский): Прекрасно, Евлалия Андревна, прекрасно. Позвольте, не мешайте мне!
Евлалия (Невольницы, Островский): Мы будем видеться не часто: приходите ко мне, когда вы совершенно свободны, когда у вас нет никакого дела, никакого занятия -- одним словом, когда вам самим будет угодно! Делайте, что хотите... бывайте, где хотите... разговаривайте с женщинами... любезничайте... Только...
Мулин (Невольницы, Островский): Что "только"?
Евлалия (Невольницы, Островский): Только не изменяйте мне... не разрушайте моих надежд.
Мулин (Невольницы, Островский): Смею ли я... разрушать...
Евлалия (Невольницы, Островский): И вы всегда будете меня любить?
Мулин (Невольницы, Островский): Конечно, всегда... Чего ж мне еще!
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, вот и хорошо; я очень рада. Знаете, об чем я мечтала?
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, не знаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): О будущем. Я могу быть счастлива.
Мулин (Невольницы, Островский): Да я не знаю, чего вам недостает и в настоящем.
Евлалия (Невольницы, Островский): Чего? Счастья. Я могу быть счастлива только с вами.
Мулин (Невольницы, Островский): Но ведь это невозможно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Помеха нашему счастью -- мой муж.
Марфа (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна!
Евлалия (Невольницы, Островский): Что тебе?
Марфа (Невольницы, Островский): Ко мне племянница пришла, так дело есть до вас маленькое.
Евлалия (Невольницы, Островский): Подожди! Марфа, уж я тебя не один раз просила не входить, пока тебя не позовут.
Марфа (Невольницы, Островский): Виновата, Евлалия Андревна. Дело-то у нас не терпит, племяннице долго ждать нельзя.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нельзя входить. У нас могут быть свои разговоры, которых прислуге слушать не надо.
Марфа (Невольницы, Островский): Понимаю, Евлалия Андревна, все понимаю. Мне ведь только бы на два слова! Уж я вам больше не помешаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Хорошо, сейчас; подожди немного. Евдоким Егорыч уж стар... Мы будем дожидаться.
Мулин (Невольницы, Островский): Чего?
Евлалия (Невольницы, Островский): Ему жить недолго.
Мулин (Невольницы, Островский): Как вы об этом легко говорите!
Евлалия (Невольницы, Островский): Я не желаю смерти Евдокиму Егорычу; но вы подумайте, могу ли я не только любить его, но даже иметь к нему хоть какую-нибудь привязанность? Он купил меня, как невольницу, он оскорбляет меня недоверием, поручает пьяному лакею надзор за мной! Жалеть его было бы притворством с моей стороны.
Мулин (Невольницы, Островский): Да, конечно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Значит, я имею полное право мечтать о счастии с вами. Вы мой... если не теперь, так в будущем.
Мулин (Невольницы, Островский): Да, разве в будущем. Ну, вот я кончил. До свидания, Евлалия Андревна!
Евлалия (Невольницы, Островский): Так мы будем ждать, и вы, и я?
Мулин (Невольницы, Островский): Будем, будем!
Марфа (Невольницы, Островский): Здесь, Евлалия Андревна, здесь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что тебе нужно?
Марфа (Невольницы, Островский): Племянницу мы просватали. Ну, разумеется, так как я ей тетка, так и должна помочь насчет приданого.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, конечно.
Марфа (Невольницы, Островский): Так вот она за этим за самым и пришла.
Евлалия (Невольницы, Островский): Так что же, я-то зачем вам?
Марфа (Невольницы, Островский): Да помилуйте, Евлалия Андревна, какие же мои достатки! Из чего мне?
Евлалия (Невольницы, Островский): Дай, что можешь; ведь всякий помогает, глядя по состоянию.
Марфа (Невольницы, Островский): Мало-то дать стыдно. Хоть бы родню нашу взять, ведь они тоже понимают, в каком я доме служу.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, и я тебе помогу; я дам десять рублей. Евдокиму Егорычу скажу; он никогда не отказывает бедным невестам.
Марфа (Невольницы, Островский): Покорнейше вас благодарю, Евлалия Андревна. Евдоким Егорыч точно никогда бедным невестам не отказывают; только ведь у них положение известное: пятнадцать рублей... Конечно, так как я давно служу, может, и двадцать пять пожалуют.
Евлалия (Невольницы, Островский): И очень хорошо; чего ж еще?
Марфа (Невольницы, Островский): Да помилуйте, Евлалия Аидревна, того ли я за мою вам службу ожидать должна?
Евлалия (Невольницы, Островский): Да ведь ты за свою службу жалованье получаешь.
Марфа (Невольницы, Островский): Жалованье жалованьем, это уж положоное; я за свое жалованье все вам исполняю, что должно и к чему я приставлена; но, окромя всего этого, моя к вам приверженность...
Евлалия (Невольницы, Островский): Какая приверженность?
Марфа (Невольницы, Островский): Да бегать-то по городу, про разных кавалеров разыскивать; нешто б я для кого другого, кроме вас, это сделала!
Евлалия (Невольницы, Островский): По какому городу бегать, про каких кавалеров разыскивать?
Марфа (Невольницы, Островский): Да как же их... ну, хоть Артемия Васильича назвать! Обыкновенно для учтивости кавалерами называешь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Зачем ты об Артемии Васильиче говоришь, скажи мне?
Марфа (Невольницы, Островский): Значит, всё даром, все мои потрафления для вас?
Евлалия (Невольницы, Островский): Боже мой, что ты говоришь!
Марфа (Невольницы, Островский): Да как же, Евлалия Андревна, я не служу? Значит, не ублажила вас? Покорнейше вас благодарю. А вы еще того не знаете, когда он тут у вас, что я как лист дрожу. Да, Боже сохрани, кто доведет барину... А уж вы тут за мной, все равно как за каменной стеной, можете равнодушно, как душе угодно... потому я вас берегу. Я на себе это самое потрясение переношу; ведь от страху-то все равно как озноб...
Евлалия (Невольницы, Островский): Какой озноб?
Марфа (Невольницы, Островский): А вы думаете, легко! Только что, конечно, бедность наша непокрытая заставляет; а то бы, кажется, никаких миллионов не взял...
Евлалия (Невольницы, Островский): Да за что? Разве я что дурное заставляю тебя делать?
Марфа (Невольницы, Островский): Да ведь и хорошим назвать нельзя. Обыкновенное дело, корысть нас заставляет: я так и ожидала, что вы мне рубликов полтораста пожалуете. Оттого и племянницу просватали, а то где б нам взять! Теперь, первым долгом, жениху на сговоре надо сотельную дать.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да скажи ты мне, что ты обо мне думаешь, в чем ты меня подозреваешь?
Марфа (Невольницы, Островский): Как мы смеем подозревать! Наша обязанность -- исполнять, что прикажут.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что же я тебе приказывала?
Марфа (Невольницы, Островский): Да ведь это как вам угодно, Евлалия Андревна; хотите мою службу ни во что поставить, так поставьте. Разве я смею требовать; у нас ряды не было. Через меня вы, при своем богатстве, всякое удовольствие и утешение себе видели, так вам меня, бедного человека, забывать тоже нехорошо. Бегать-то по городу сыщиком, где у него невеста, да какая невеста, да что где говорили, да как приняли!.. Это, я вам скажу, в какой дом налетишь! Из другого так-то по затылку, по всему двору до самой калитки, проводят, что своих не узнаешь. Опять же к нему с утра до поздней ночи бегаешь-бегаешь: скоро ль придет, да когда придет, да чтоб беспременно пришел! Все это хорошо, у кого ноги молодые да шея крепка; а у меня уж ноги-то второй срок выслужили, да и стыд в глазах есть. Не по моим бы летам таким художеством заниматься!
Евлалия (Невольницы, Островский): Ну, довольно! Ты делала лишнее, я тебе и прибавлю к жалованью десять рублей. Больше я говорить с тобой не хочу.
Марфа (Невольницы, Островский): Это опять-таки ваша воля. Только я нанималась к Евдокиму Егорычу служить верой и правдой; а, заместо того, должна ваши прихоти прикрывать.
Евлалия (Невольницы, Островский): Замолчи, говорю я тебе!
Марфа (Невольницы, Островский): Замолчать можно... Только и бедных людей пожалеть следует.
Евлалия (Невольницы, Островский): Я тебя прогоню.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, прогнать за что же! Это еще погодить надо! Кабы я к вам нанималась, вы бы меня и прогнать вольны были; а я нанималась к Евдокиму Егорычу, еще как он нас с вами рассудит!
Евлалия (Невольницы, Островский): Так иди ты к своему Евдокиму Егорычу и не смей меня больше беспокоить!
Марфа (Невольницы, Островский): Уж что-то вы некстати очень высоко летаете, Евлалия Андревна! Можно вам крылья-то и ошибить.
Марфа (Невольницы, Островский): Что вы, Мирон Липатыч?
Мирон (Невольницы, Островский): В расстройстве.
Марфа (Невольницы, Островский): У ворожеи были?
Мирон (Невольницы, Островский): Был.
Марфа (Невольницы, Островский): Что же она вам сказала?
Мирон (Невольницы, Островский): "Скажу, говорит, я тебе верно; только трудно будет мои слова понимать".
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, и что же?
Мирон (Невольницы, Островский): "Думай, говорит, на рябоватого, а помогал весноватый".
Марфа (Невольницы, Островский): Как же вы об этом рассуждаете?
Мирон (Невольницы, Островский): Да что, Марфа Савостьяновна, если рассуждать правильно, так мне уж только одно средство осталось.
Марфа (Невольницы, Островский): Какое же, Мирон Липатыч?
Мирон (Невольницы, Островский): Повеситься.
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, что это вы! Какое это средство! Самое плохое.
Мирон (Невольницы, Островский): Я думаю отсюда прямо на чердак. Как вы посоветуете?
Марфа (Невольницы, Островский): В этаком деле советовать довольно мудрено, Мирон Липатыч; каждый сам должен о себе знать, как ему лучше.
Мирон (Невольницы, Островский): Удавлюсь, шабаш!
Марфа (Невольницы, Островский): Ваше дело. Только если бы вам вместо гадалки мне поклониться, так я бы вам вашу пропажу скорей нашла.
Мирон (Невольницы, Островский): А вы думаете, не поклонюсь? И поклонюсь, и сто раз поклонюсь. Как до петли дойдет, всякому поклонишься, Марфа Савостьяновна.
Марфа (Невольницы, Островский): Ваша пропажа из дому не выходила.
Мирон (Невольницы, Островский): Как? Здесь? Батюшки мои! Где же?
Марфа (Невольницы, Островский): И даже очень недалеко, и даже в соседней комнате.
Мирон (Невольницы, Островский): В гостиной? Да ведь я там все мышьи норки обшарил.
Марфа (Невольницы, Островский): В шахматном столике.
Мирон (Невольницы, Островский): Да ведь он заперт?
Марфа (Невольницы, Островский): Заперт, и ключ у Евдокима Егорыча, а сигарочница там.
Мирон (Невольницы, Островский): Кто ж ее туда положил?
Марфа (Невольницы, Островский): Я.
Мирон (Невольницы, Островский): Ну не змея ли вы подколодная после этого, Марфа Савостьяновна?
Марфа (Невольницы, Островский): Мы люди подневольные, Мирон Липатыч; что прикажут, то и делай. Мы за то жалованье получаем; нанялся -- продался.
Мирон (Невольницы, Островский): Кто ж это приказал вам?
Марфа (Невольницы, Островский): Стало быть, кто-нибудь вас с места сживает, кому-нибудь вы мешаете.
Мирон (Невольницы, Островский): Так ведь, окромя Евлалии Андревны, некому.
Марфа (Невольницы, Островский): Само собой; разве б я чьего другого приказа послушалась?
Мирон (Невольницы, Островский): В чем же я ей помеха? Разве антрыги завелись?
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, уж сами понимайте, как знаете.
Мирон (Невольницы, Островский): Как же это я! Проглядел ведь! Эка слабость моя! Одолела она меня, проклятая! Вот бы когда глаза-то нужны; а я их залил, что света не вижу, что день, что ночь не разберу. И таки всурьез дело али, может, так, только время продолжают?
Марфа (Невольницы, Островский): Оно, конечно, что пустяки. Ну, ведь наше дело такое, знаете, что иногда ненароком и за дверью случишься, когда они промеж себя разговаривают.
Мирон (Невольницы, Островский): Д-да, да, да.
Марфа (Невольницы, Островский): Так если по разговорам судить, ничего важного не состоит. А ведь кому как покажется.
Мирон (Невольницы, Островский): Вы мне только разговоры-то эти скажите, а уж я пойму, я сейчас все до тонкости...
Марфа (Невольницы, Островский): Разговоры вот какие, Мирон Липатыч: "Друг ты мой милый, друг ты мой любезный, одна у нас с тобой помеха -- муж мой постылый".
Мирон (Невольницы, Островский): Ая-я-я-яй! Ая-я-я-яй!
Марфа (Невольницы, Островский): "Нет, говорит, на него пропасти".
Мирон (Невольницы, Островский): Однако... закуска!
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, и много такого прочего. И, при всем этом, яду у меня просила.
Мирон (Невольницы, Островский): Уф! Сразили вы меня. Погодите! Дух захватывает. Какого же, например, яду?
Марфа (Невольницы, Островский): Отравы, чем волков травят. Как ходила я в аптеку к племяннику отравы для мышей попросить, вот и прознала она это. "Дай, говорит, ты, пожалуй, отравишь; а у меня сохранен будет". Ну, я сейчас же и поняла.
Мирон (Невольницы, Островский): Ого-го-го-го! Фу ты, оглашенный Мирошка! Ох, как бить меня нужно! Что я прозевал-то было! Вот когда Евдокиму Егорычу верный человек нужен. А вы говорите: "пустяки да важности в этом не состоит".
Марфа (Невольницы, Островский): Каким глазом кто посмотрит. На мой взгляд, пустяки; а другой кто, может, и за важное примет. Я что слышала, то и передаю вам. А я так думаю, что мы тут ни при чем, наше дело постороннее.
Мирон (Невольницы, Островский): Нет, уж какое постороннее! Я насилу на ногах устоял, как вы сказали; так и сразило. И теперь еще в настоящие чувства не приду. Не одолжите ли гривенничек взаймы?
Марфа (Невольницы, Островский): На что вам, Мирон Липатыч?
Мирон (Невольницы, Островский): Провианту не хватает; всего заряда на два осталось.
Марфа (Невольницы, Островский): Нет у меня, Мирон Липатыч; разве б я отказала?
Мирон (Невольницы, Островский): Скупитесь. Ах, постойте!.. И забыл совсем. А кто ж он-то, друг-то любезный?
Марфа (Невольницы, Островский): Ну, уж этого вы от меня не дождетесь; и так я вам много сказала, чего не надо. Вы над нами наблюдателем поставлены, вы должны сами знать.
Мирон (Невольницы, Островский): Не скажете?
Марфа (Невольницы, Островский): Не скажу, Мирон Липатыч; своим умом доходите.
Мирон (Невольницы, Островский): Сколь ехидна эта женщина! Все рассказала, а как дошло до сути, так и молчит. Как теперь объяснить Евдокиму Егорычу! А докладывать надо беспременно. Уголовщина! Суд да дело, пойдет следствие, в остроге насидишься. Беда! Нет, уж как сумею, а доложу. Куражу бы прикупить хоть на гривенничек! Вот когда человеку гривенничек-то дороже каменного моста.
Силан (Горячее сердце, Островский): Вот ты как ловишь-то!
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Здорово, дядюшка Силантий!
Силан (Горячее сердце, Островский): С приговором-то оно... действительно... Много ты этого всякого приговору знаешь, а я не знаю, вот она мне и не попадает.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Какого приговору?
Силан (Горячее сердце, Островский): Молитва, мол, что ль, аль слова какие; вот я слушал, да не понял, а рыба-то и идет на них.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Полно, дядюшка Силантий, какие приговоры! Так, сам с собой разговариваю.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, да уж что! Коли слово знать, на что лучше... Ты вон и часы... Скажешь, так, спроста,
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Ты тоже рыбки половить?
Силан (Горячее сердце, Островский): До рыбки ль? Я к городничему.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Зачем?
Силан (Горячее сердце, Островский): У нас теперь дома литовское разорение, все одно, что Мамай прошел... Деньги пропали, раз; крестница твоя ушла...
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Что мудреного! Уйдешь. Куда ж она?
Силан (Горячее сердце, Островский): Она у крестной, я заходил. Не велела, чтоб отцу... Ну, мне какая нужда.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Как же это деньги? Кому ж бы?
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты ж говори! У вора один грех, а у нас с хозяином десять: что мы народу переклепали! Гаврилу прогнал, Вася Шустрый теперь в арестантской соблюдается покудова.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): В арестантской? Что ты! Вот грехи-то!
Силан (Горячее сердце, Островский): Как есть грехи... Натворили... паче песка морского.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Как же быть-то? Надо Васю выручать! Кто ж его в арестантскую? Хозяин, что ль?
Силан (Горячее сердце, Островский): Хозяин! Силён, ну, и чудит. Городничий проснулся?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Поди узнай!
Силан (Горячее сердце, Островский): Что ходить-то! Он сам на крыльцо выйдет. Он целый день на крыльце сидит, все на дорогу смотрит. И какой зоркий на беспашпортных! Хоть сто человек-артель вали, как сейчас воззрится да поманит кого к себе: "А поди-ка сюда, друг любезный!" Так тут и есть. А то пойти! Аристарх. Что только за дела у нас в городе! Ну, уж обыватели! Самоеды! Да и те, чай, обходительнее. Ишь ты, чудное дело какое! Ну-ка! Господи благослови!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): До бога высоко, а до царя далёко. Так я говорю?
Голоса (Горячее сердце, Островский): Так, Серапион Мардарьич! Так, ваше высокоблагородие.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): А я у вас близко, значит, я вам и судья.
Голоса (Горячее сердце, Островский): Так, ваше высокоблагородие! Верно, Серапион Мардарьич.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Как же мне вас судить теперь? Ежели судить вас по законам...
1-й голос (Горячее сердце, Островский): Нет, уж за что же, Серапион Мардарьич!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ты говори, когда тебя спросят, а станешь перебивать, так я тебя костылем. Ежели судить вас по законам, так законов у нас много... Сидоренко, покажи им, сколько у нас законов. Вон сколько законов! Это у меня только, а сколько их еще в других местах! Сидоренко, убери опять на место! И законы всё строгие; в одной книге строги, а в другой еще строже, а в последней уж самые строгие.
Голоса (Горячее сердце, Островский): Верно, ваше высокоблагородие, так точно.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Так вот, друзья любезные, как хотите: судить ли мне вас по законам, или по душе, как мне бог на сердце положит.
Голоса (Горячее сердце, Островский): Суди по душе, будь отец, Серапион Мардарьич.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, ладно. Только уж не жаловаться, а коли вы жаловаться... Ну, тогда уж...
Голоса (Горячее сердце, Островский): Не будем, ваше высокоблагородие.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Пленные есть?
Жигунов (Горячее сердце, Островский): Ночью понабрали, ваше высокоблагородие, -- за безобразие, -- двое портных, сапожник, семь человек фабричных, приказный да купецкий сын.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Купеческого сына запереть в чулан да сказать отцу, чтоб выручить приходил и выкуп приносил; приказного отпустить, а остальных... Есть у нас работа на огороде?
Жигунов (Горячее сердце, Островский): Есть. Человека два нужно.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Так отбери двоих поздоровее, отправь на огород, а тех в арестантскую, им резолюция после. Какие еще дела? Подходите по одному!
1-й мещанин (Горячее сердце, Островский): Деньги вашему высокоблагородию, по векселю.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Вот и ладно, одно дело с плеч долой. Сидоренко, положи в стол!
Сидоренко (Горячее сердце, Островский): Много у нас, ваше высокоблагородие, этих самых денег накопилось, не разослать ли их по почте?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Посылать еще! Это что за мода! Наше дело взыскать, вот мы и взыскали. Кому нужно, тот сам приедет, -- мы ему и отдадим; а то рассылать еще, Россия-то велика! А коли не едет, значит, ему не очень нужно. Тебе что?
2-й мещанин (Горячее сердце, Островский): Векселек вам! Не платит.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Сидоренко, сунь его за зеркало.
2-й мещанин (Горячее сердце, Островский): Да как же за зеркало?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): А то куда ж его? В рамку, что ль, вставить? У меня там не один твой, векселей тридцать торчит. Вот встречу как-нибудь твоего должника, скажу, чтоб поплатился.
2-й мещанин (Горячее сердце, Островский): А если он...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): А если он... а если ты станешь еще разговаривать, так видишь. Пошел прочь! А, друг любезный, ты здесь! Долги платить -- денег нет, а на пьянство есть: вексель на тебя другой год за зеркалом торчит, заплесневел давно, а ты пьянствуешь. Ступай в сени, дожидайся! Вот я тебе вексель-то на спину положу, да костылем и стану взыскание производить.
3-й мещанин (Горячее сердце, Островский): Явите божескую милость, ваше высокоблагородие! Достатки наши вам известные... помилосердуйте!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Вот я те помилосердую, ступай. Эй ты, дядя! Иди за мной в комнаты! С тобой у нас большой разговор будет. Ну, с богом. Некогда мне теперь судить вас. Кому что нужно, приходите завтра.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): А! Гонимый, здравствуй!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Слышал, стало быть?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Слышал.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Где правда?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Разве не знаешь? Подыми голову кверху. Вон там!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Знаю. А где нам суда искать?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): А суда вон там!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): А ежели мне правого нужно?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): А правого нужно, так подожди, будет и правый.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да скоро ли?
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Ну, не так, чтоб; зато уж хороший. Всех рассудит: и судей и судимых, и тех, которые неправый суд давали, и тех, которые никакого не давали.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Знаю я, про что ты говоришь-то.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): А знаешь, зачем спрашиваешь. Ты что это мешок-то надел, аль в дорогу собрался?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): На богомолье.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Час добрый! Куда?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): В пустынь.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Один?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Нет, нас много, и крестница твоя.
Аристарх (Горячее сердце, Островский): Беглянка-то? Дома-то, чай, ищут.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Нет, крестная посылала сказать, что, мол, ушли на богомолье, чтоб не искали. Да кому плакать-то о ней? Мачеха, поди, рада, а отцу все равно, потому, он стал совсем без понятия. Мне зажитых не отдает, полтораста рублев.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): С ума я сойду с этим делом проклятым; всю ночь нынче не спал. Точно гвоздь мне в голову засел. А уж доберусь. Говори хоть ты толком, чучело!
Силан (Горячее сердце, Островский): Ничего я не скажу, вот что: греха много. Это дело мудреное! И! Мудреное! Куда мудреное!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, а хозяин-то, прежде Василья, думал на кого-нибудь?
Силан (Горячее сердце, Островский): Заплыли у него очи-то, я говорю; заплыли, потускнели совсем. Въявь-то он ничего не может... что надлежащее, а городит так, зря, от дикости от своей.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Я за тебя примусь, я тебя в острог.
Силан (Горячее сердце, Островский): Ну, вот еще! Думал-думал, да выдумал. С большого-то ума!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Кому ты грубишь! Ты погляди, кому ты грубишь!
Силан (Горячее сердце, Островский): Да коли нескладно и совсем некстати.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ты, видно, в арестантской давно не сидел.
Силан (Горячее сердце, Островский): Для того и не сидел, что не мое это место, вот что.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Молчи!
Силан (Горячее сердце, Островский): Молчу.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Я тебя, дружок, говорить заставлю! Кто украл?
Силан (Горячее сердце, Островский): Коли ты пужать... Знать не знаю... вот и залажу, и залажу... Хоть огнем жги... Так уж это, я тебе скажу, ты от камня скорей ответа дождешься, чем от меня.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Варвары! Да ведь не Васька?
Силан (Горячее сердце, Островский): Я почем знаю. Васька человек маленький, его как хошь тормоши; а что, конечно, и у него тоже душа, она чувствует.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): И не Гаврилка?
Силан (Горячее сердце, Островский): Опять же мое дело сторона. Гаврилко весь тут, его хоть вывороти. У него за душой есть ли железный грош? Навряд ли! А совести у него супротив других... очень даже достаточно.