xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Значит, вам не нравится, что Васютин женится на моей дочери?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Разумеется, она ему не пара.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну извините, что не спросясь вас, дело сделали! Вперед будем спрашиваться. Как это мы оплошали, я уж и не знаю! С такой умной дамой да не посоветовались! Да и он-то как осмелился без вашего позволения, для меня удивительно! Ему бы к вам прийти да спросить: что, мол, мне, Пульхерия Андревна, жениться на Оленьке или нет?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы мне колкостей не говорите! Я от вас их слушать не желаю.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А мы-то, вы думаете, желаем вас слушать? Да с чего вы взяли нам свою важность-то показывать! Кому она нужна! Что вы величаетесь-то перед нами!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Оставьте, маменька! Пущай говорят что хотят.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, погоди! Я тебя в обиду никому не дам. Это уж и на свете жить не надо, коли у себя в доме да над собой же ругаться позволить.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы, по своему необразованию, можете ругаться; а я никогда себе этого не позволю, потому что считаю за невежество. А я все-таки вам скажу и всегда буду говорить, что ваша дочь никаким образом не пара Васютину.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Говорить вам никто не запрещает. Говорите что хотите, только где-нибудь в другом месте, а не у нас.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вам только таких дураков и опутывать, как Васютин.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы очень умны; да жаль, что некстати.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Эк вам чужое-то счастье поперек горла становится! Да еще погодите, мы вам то ли покажем! Вот мы с дочерью-то разоденемся, да будем в коляске на своих лошадях разъезжать. Что-то вы тогда скажете?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы и сидеть-то в коляске не умеете.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): К вам учиться не пойдем, не беспокойтесь!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не об чем мне беспокоиться; я очень покойна.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А покойны, так и прекрасно. Вы бы и нас-то тоже в покое оставили!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): И оставлю. Я секунды не могу остаться после таких оскорбительных для меня слов.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да уж и напредки-то...
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Само собою. Нет, какова нынче благодарность! Ведь это если людям сказать, так не поверят. По чьей милости Васютину-то отказали?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Небось по вашей? Да если бы и по вашей, так все-таки вы не для нас делали; да никто вас об этом и не просил, а так, свое сердце тешили. Разве вы можете жить без кляузов?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же я, аспид, по-вашему? Покорно вас благодарю за такое мнение.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не стоит благодарности. Чего другого, а за этим у меня дело не станет.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, уж это нестерпимо даже, как вы себе много воли даете!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да кого ж мне в своем доме бояться! Кто чего стоит, так я и ценю.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я всегда дороже вас была и буду.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Для кого это вы дороги-то? Ну, да ваше счастье! Вы туда бы и ходили, где вас высоко-то ценят! А мы народ неблагодарный, ваших благодеяниев не чувствуем, благородством вашим не нуждаемся, так что вам за охота с нами знакомство водить!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, уж теперь кончено! Теперь я вас очень хорошо поняла.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): И слава богу!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так поняла, что даже считаю ваше знакомство низким для себя!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну а низко, так и танцуйте от нас!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот воспитание!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Извините! В другой раз придете, так поучтивее прогоним.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): До чего я себя довела! Где я? Боже мой! Сколько еще в нашей стороне невежества, так это и описать нельзя. И с такими-то понятиями люди, да еще находят женихов из благородного звания! Должно быть, конец света скоро будет. Хотя я себя никак с вами не равняю, но все-таки я вашей обиды не забуду.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Танцуйте, танцуйте! Ну, уж теперь долго не придет. Отчитала я ее, будет помнить!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сами без нее соскучитесь.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, нет, не скоро. Грешная я: точно, поболтать люблю, посудачить, и очень рада, когда мне есть с кем разговоры развести; да уж ехидством-то своим она меня доехала. С ней часто говорить нельзя, много крови портится. Кого ты глядишь?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так, смотрю.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что скрывать-то! Друга милого поджидаешь. А он, гляди, кантует теперь где-нибудь с купцом с этим и думать о тебе забыл.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А вот ошиблись. Идет.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ужли идет?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Право!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, что-то бог даст! У меня, девушка, сердце так и застучало.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): И у меня тоже, маменька.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что вы на меня так смотрите?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ждем, что скажешь. Разве не видишь, у нас дух захватило?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что говорить-то! Теперь уж ваш, хоть в телегу запрягайте!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Поцелуй уж и меня, старуху. Ну, вот и ладно! Нынче же мы вас и благословим; а через недельку и свадьбу сыграем.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как хотите. Чем скорей, тем для меня лучше. Обвенчался, да и к стороне, чтоб меньше разговору было.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж само собой. Ну что, как дома-то уладил?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Насилу маменьку уговорил. Уж чего-чего я не прибирал! Да после вчерашнего-то голова болит, так мыслей никак не соберу; а то бы я ей не то наговорил. "Вы, говорю, хотите, маменька, чтобы я в тоску впал. Знаете, говорю, что от тоски человек делает, к чему его тянет?" Ну, испугалась; согласилась, только чтобы врозь жить.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да это еще лучше.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да и для меня свободнее. Ну, потом рассмешил ее, ручки у ней расцеловал. Благословила она меня, я к вам и пошел.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах, голубчик мой! Ну, уж я за тобой теперь стану ухаживать, что твоя родная мать.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Надо б тебя поругать, надо бы; ну, да уж бог с тобой!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): А за что это ?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А за то, что ты мне изменить хотел. Ведь что ты выдумал-то! На образованной барышне жениться! Во-первых, ты всю мою душу истерзал, а во-вторых, глупость-то какая с твоей стороны! Маменька, уж как мне обидно было, что он меня обманывает, как досадно, что он дурака из себя разыгрывает. Нет, погоди, я тебе еще это вымещу. Ведь куда и лезет-то! Ну, пара ли она тебе?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ж такое! Я сам...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ты сам? Ничего. Ей нужно жениха барина; а какой ты барин? С которой стороны? Только денег-то награбили, да уж и думаете об себе, что вам все покоряться должны.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Коли ты так обо мне думаешь, какая же может быть у тебя любовь ко мне! Да и мне что ж за охота...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Погоди, не перебивай! Дай ты мне высказать-то все: сердце свое облегчить, чтобы зла не оставалось, а потом уж всё целоваться будем.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, болтай, пожалуй, коли язык чешется!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, положим, что ты женился б на ней; что ж бы вышло из этого хорошего? Если у ней вольный дух, так она смеялась бы над тобой да любовника завела; а если смирная, так иссохла бы, глядя на тебя. А ведь уж я-то тебя знаю; жизнью своей безобразной ты меня не удивишь! Я тебя и остановить умею, и гостей твоих знаю, как принимать, да еще и вкусу тебя научу, как одеваться и как вести себя благородней. А ты было меня совсем бросить хотел! Ну какой же ты человек после этого!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прости! Ведь по нашей жизни замотаешься; а тут еще маменька пристает.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, бог с тобой! Расстроила только я себя. Давай помиримся.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот так-то лучше! Дай вам бог совет да любовь!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что это Вавила Осипыч нейдет?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): А вот и я здесь! Хозяюшке наше почтение! Барышня, желаю здравствовать.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ты замешкался?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я забежал, кулечек винца захватил. Хозяюшка, нет ли какой посудины? Коли бокальчиков нет, так из чайной чашки можно; нам случалось не раз, мы народ бывалый.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как бокальчиков не быть!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): А уж штопор, барышня, я завсегда с собой ношу. У меня складной, с ножичком, да теперь его и не требуется. Только ножичек нужно. Я, барин, велел и смолку сбить и проволоку отвернуть; только веревочки подрезать -- и конец.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот, батюшка, стаканчики!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Стаканчиком-то оно еще способнее! Честь имеет поздравить! Пожалуйте, хозяюшка!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ох, много!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте, без церемонии-с!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, дай вам бог всякой радости.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Просим обо всей-с!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Тяжело, батюшка!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ничего-с. Не хмельное, пройдет. Пожалуйте-с.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я не пью.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нельзя-с!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Право, не могу.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Никак невозможно-с.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Выпей немножко!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Этого нельзя-с. Зла не оставляйте-с!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я вас уверяю, что не могу.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте! Не задерживайте-с!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Выпей, поневолься!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте-с.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, за ваше здоровье! Оленька, за твое здоровье!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот теперь я сам выпью-с! Честь имеем, на многие лета! Чтобы вам богатеть, а нам на вас радоваться, да завсегда компанию водить! Оченно приятно-с! Уж мы теперь, хозяюшка, к вам каждый вечер.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Милости просим, батюшка!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мы, маменька, теперь уж ваши гости.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мы здесь гнездышко совьем! Только вы, хозяюшка, насчет провианту не беспокойтесь на будущее время, -- это уж моя забота. Я к вам завтрашнего числа зараз побольше привезу, чтоб надолго хватило.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Опять тем же порядком!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как водится. Сначала дамам.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Батюшка, увольте!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж это, Прохор Гаврилыч, так чин чином по порядку у нас линия и пойдет.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да ты дай хоть вздохнуть-то немножко!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не задерживайте-с!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ей, братцы, выпьемте здоровье наших милых, Солидных, ветреных, веселых и унылых: Они все женщины, все милы нам равно.
Гости (Лукавин, Писарев): Конечно!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Без пенья не вкусно и вино. Усладов, ты споешь.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Изящные искусства Тому лишь нравятся, в ком непорочны чувства.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот что! Усладов наш поёт, как соловей, Он мастер и знаток. - Начни же поскорей, Да песен жалобных не пой нам, сделай милость: Мне и в словесности наскучила унылость.
Усладов (Лукавин, Писарев): Пожалуй, я спою, но от похвал уволь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот церемонии! - Мы ждем тебя.
Усладов (Лукавин, Писарев): Изволь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот философия! - Усладов, дай мне руку. Преподавай свою прекрасную науку: Я первый запишусь к тебе в ученики.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Да, песня хороша и спета мастерски, Но карты, кажется, он хвалит слишком много.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Я так всегда судил. - Позволено играть С друзьями изредка, чтоб скуку прогонять. Но есть же изверги, которые играют Затем, что разорять друзей своих желают, Которые живут бесчестною игрой И к ломберным столам спешат, как на разбой: От эдаких людей пусть небо нас избавит! Ветрон, поставь еще.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да нечего поставить.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Как нечего? - А тот с алмазами портрет, Который, помнишь, ты показывал мне...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нет! Я проиграю всё, но этого портрета Лишиться не могу.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Пустяк! В твои, брат, лета Портретов множество успеешь получить.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я дважды не люблю одно и то ж твердить. Сказал, что не могу.
Усладов (Лукавин, Писарев): А! видно, волокитство.
Гости (Лукавин, Писарев): Нельзя ли посмотреть?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Какое любопытство! Ведь к вам из жалости скрываю я его: В нем будущий залог блаженства моего - Так зависти боюсь.
Усладов (Лукавин, Писарев): И! как тебе не стыдно! Нам настоящее блаженство лишь завидно.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Смотрите ж, вот она.
Усладов (Лукавин, Писарев): Какая жизнь в лице!
Гости (Лукавин, Писарев): Она божественна!
Слуга (Лукавин, Писарев): Ваш братец на крыльце.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Лукавин!.. Боже мой!.. Скорее карты к черту! Я, право, не люблю особ такого сорту: При нем нельзя играть.
Усладов (Лукавин, Писарев): Уйдемте поскорей.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ступайте в кабинет.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ты принимал гостей?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да, братец, искренних приятелей.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Так что же? Зачем они ушли? - На дело не похоже.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ты их перепугал.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Помилуй, я не зверь. Не стыдно ли тебе, что брат лишь только в дверь, Как все друзья твои отсюда разбежались? Мне больно это, брат.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Они тебя боялись.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Одни бездельники бегут честных людей. Хоть я немного строг, но братниных друзей, Как собственных своих, люблю. - Прямая дружба...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Скажи, пожалуйста, твоя уж, видно, служба, Чтоб наставленьями мне вечно докучать?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я старший брат: мой долг меньшого назидать.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я младший брат: мой долг повесничать.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Прекрасно! Вперед не буду слов терять с тобой напрасно. Как хочешь поступай. Я сделал всё, что мог, Но ты совсем забыл родства и дружбы долг: Вот как я за любовь мою к тебе наказан!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нет, братец, я всегда к тебе душой привязан И для того прошу: дай денег мне взаймы.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я дал бы с радостью. Но нынче ж из тюрьмы Двух бедных выкупить мне непременно должно.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ах, братец, как я рад! Так, стало быть, мне можно На их ваканцию сегодня ж поступить?
Лукавин (Лукавин, Писарев): На их ваканцию?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да, на меня просить Сегодня же хотят мои заимодавцы.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Просить! Возможно ли?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ну сам суди: мерзавцы Прогневались за то, что я им не плачу. А чем платить? Я сам пожить еще хочу, А все долги свои оставлю для потомства.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вот шалостей плоды! Вот следствия знакомства С каким-то Змейкиным, злодеем записным! Прощай.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Куда же ты?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Лечу... к друзьям своим Просить, чтоб за тебя начальство попросили И брату нежному Ветрона возвратили.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ты помоги мне сам.
Лукавин (Лукавин, Писарев): В своем ли ты уме: Людей и братьев я покину ли в тюрьме?..
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот чувства добрые: все братья... кроме брата!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вот настоящие слова сынов разврата!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Послушай, не бранись!.. А денег лучше дай.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ей-богу, не могу. Прощай, мой друг.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Прощай! Товарищи, сюда!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ушел ли твой философ?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Не бойся.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Обо мне не делал он расспросов?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нет, он хвалил тебя. - Однако ж, господа, Вас не держу я здесь: ко мне придет сюда Процентов торговать фамильные портреты.
Усладов (Лукавин, Писарев): Сожги их.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот еще прекрасные советы! Мне деньги надобны. - А, вот и два жида.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Добро пожаловать. - Эй, стульев! - Господа, Садитесь. - Эй, вина! - Здоровье лихоимцев!
Моисей (Лукавин, Писарев): Честных израильтян.
Усладов (Лукавин, Писарев): Ветроновых любимцев! Он, как художникам, успехов хочет им.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Успехов? - Да, каких художеством своим Достойны все они.
Усладов (Лукавин, Писарев): Что ж ты не допиваешь? У нас положено: всё пей, что наливаешь.
Моисей (Лукавин, Писарев): Что вы? - Он дворянин.
Усладов (Лукавин, Писарев): Тем больше должен пить.
Моисей (Лукавин, Писарев): Но он заезжий здесь, так можно пощадить.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Сам черт принес меня!
Усладов (Лукавин, Писарев): Товарищи, вставайте. Не пьют, так нечего нам делать здесь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Прощайте. Ты, Змейкин, здесь побудь: нам дело есть с тобой.
Моисей (Лукавин, Писарев): Процентов человек и скромный и честной, И дело с ним иметь вам будет авантажно. Я...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Добрый человек, но говоришь протяжно - Я кончу поскорей. - Я мот, шалун, игрок - Мне деньги надобны. - Ты добрый старичок И, кажется, богат. - Я прост, хоть и повеса, И лучше дам тебе сто на сто интереса, Чем случай пропустить мне нужного займа. В тебе, мне кажется, так много есть ума, Так мало совести, чтоб взять с меня и вдвое. Ну, мы теперь друзья.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Позвольте...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Что такое?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Позвольте вам. сказать, что я без денег сам. Я у приятеля их мог найти бы вам, Да человек-то он скупой и прихотливый... Не так ли, Моисей?
Моисей (Лукавин, Писарев): Всё это справедливо.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): И у приятеля нет денег, на беду. А разве как-нибудь я способы найду Уговорить его продать кой-что в убыток... Не так ли, Моисей?
Моисей (Лукавин, Писарев): Да, деньгами он жидок. Вы знаете, что я ни за что не солгу.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я это испытал. - Но, право, не могу Без денег обойтись.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Так вы бы заложили Деревню, иль земли...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Деревни - прежде были, Земля ж - осталася в цветочных лишь горшках. Да что и говорить об этих пустяках. Ты Здравосудова не знаешь ли?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну, знаю.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Он дядя мой, богат и стар: я ожидаю Наследства от него.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Что дядя ваш богат, Не только вы, и все в столице говорят. Но об наследстве вы не можете и сами Сказать наверное.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Будь сказано меж нами, Я фаворит его, и мне лишь одному Именье он отдаст.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Не верю я тому.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Уж в этом на меня ты можешь положиться. Не так ли, Моисей?
Моисей (Лукавин, Писарев): Я рад за вас божиться.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот видишь. Ну, теперь мы можем сладить счет, Дай денег, я отдам, как дядюшка умрет. Но, право, я ему кончины не желаю: Старик любил меня.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я это очень знаю. Не мене вашего люблю его и сам, Но денег вам своих никак взаймы не дам, Когда поруки нет другой у вас в предмете. Ведь, если бы еще сто лет я прожил в свете, Мне денег не видать.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ну вот, какой пустяк! Приди, лишь дядюшка умрет.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Да, как не так! Приятно будет вам такое посещенье!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Процентов, да тебя не мучит ли сомненье, Чтоб долго жить еще не вздумал дядя мой?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я не боюсь того, хоть слышал стороной, Что он еще здоров и весел, слава богу.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ах нет! - Он, бедненький, сбирался к нам в дорогу, Но старичка убил проклятый тот климат.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Как свечка тает он, и даже говорят, Что и родным его узнать никак не можно: Так изменился он.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нет! это уж безбожно: Родня не узнаёт!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ты, верно, рад тому, Что жить осталося недолго уж ему?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): О нет! - Но слышал я, что скоро он приедет; Один приятель мой мне сказывал...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Он бредит.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Он даже говорил, что дядюшка уж здесь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): В Сибири он, сударь, оспорю город весь. Кому же лучше знать?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Кому же? - Справедливо! Однако ж сказывал мне человек не лживый. - Не так ли, Моисей?
Моисей (Лукавин, Писарев): Я в том присягу дам.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Но я и позабыл, что деньги нужны вам. Продайте что-нибудь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Продать?..
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну вот, я слышал, Что был у вас сервиз серебряный.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Весь вышел. Из экономии я должен был продать Сервиз, чтоб повара напрасно не держать. Он мог бы ввесть меня в излишние расходы, Я ж пышность не терплю и бережлив с природы И продал серебро дешевою ценой, А деньги в ход пустил.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Всё продал! Боже мой! Все кружки древние, стаканы, пять подносов!.. А книги? мебели?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я не люблю расспросов. Что было - сплыло всё. - Изволь его спросить. Не так ли?
Моисей (Лукавин, Писарев): Точно так.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Негодный!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Но купить Ты можешь старые фамильные портреты: Есть предки у меня.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Не стыдно ль, в ваши леты Родными торговать?
Ветрон (Лукавин, Писарев): И, братец, что за стыд! Кто больше даст, тому весь род принадлежит.