xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А! вижу, что он тебе не противен. Я думаю, он такие имеет правила, что Фленушка моя счастлива с ним будет. Вот тебе ее рука; живите счастливо и научитесь из примера моего племянничка, сколь опасно быть бестолкову и нерешиму; такой человек ни себе, ни людям не полезен.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Я не в силах выразить той благодарности, которую чувствует к вам мое сердце.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Сколь мы счастливы, что имеем столь добродетельную тетушку!
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Это счастие для нас все в свете теперь превосходит.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Не за что меня много благодарить; свой своему поневоле друг; у нас в старину, бывало, эдакого чудака хоть и побьет родня, да снабдит всем, а уж сору из избы не вынесут. По крайней мере, смотри, чтоб этот дворецкий уж более у тебя не хозяйничал.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Это можно сделать, коли вам угодно. Бог знает, как в свете жить! Хочешь всем угодить; берешь с одного пример, так сердится другой; однако ж... осторожность во всех поступках и медленная решимость нужна: не так скоро впросак попадешься.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Его, я думаю, ничто не исправит; пойдемте, дети! Рада я, что могла быть полезною родственникам моим. Я советую тебе помнить, племянничек, что твердая душа, имеющая добрые правила, никогда раскаиваться не заставит и что про людей, подобных тебе, говорится: "Ни в городе порука, ни на дороге стан". Сам рассудишь, сколь таковые полезны и любимы! А тебя, Андрей, за твое проворство Маша поблагодарит; женись себе на ней.
Андрей (Тоисиоков, Дашкова): foot ...покроем -- здесь: образом. Покорнейше благодарствую, сударыня. Худо тому, кто ни то ни сие в делах покроем имеет! Решимся ж мы, Маша, служить верно господам своим, друг друга любить, а за честность и постоянство, конечно, не будем оставлены.
Военачальник польский (Освобожденная Москва, Херасков): Теперь забыли нас и счастие, и бог! Защитой служит нам единый сей острог; Россияне Москву как тучи оступили, Но стены градские мы твердо укрепили; Нам должно ход в пролом россиянам пресечь. От сей страны в полях сверкает вражий меч, Пожарский в ратный бой полки свои поставил, Он в мыслях силы все на здешню часть направил; И ваши войски мы к отпору соберем! Другой начальник Не пустим их в Москву или у стен умрем!
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Крепитесь, сколько льзя, друзья мои, крепитесь! В последний раз против россиян ополчитесь, Найдите способы и меры между тем Власть нашу продержать хотя единым днем; Вдали явился нам российский враг всегдашний, Украинский гетман с полками Сагайдашный; Он с новой силою на россов притечет И так, как ветер прах, их войски возмятет! Известен умысл нам, известен ков боярский: К пролому приступить намерен князь Пожарский; Но верная теперь для нас защита есть: Московских дев сюда велели мы привесть И в первом их ряду пред войсками поставить, Окованными их россиянам представить. Пусть ежели на нас идти они хотят, В них стрелы первые и молнии летят. Пусть жалость жены в них, пусть ужас производят; Иль с ними все помрем! Но се девиц приводят!
Военачальник польский (Освобожденная Москва, Херасков): Удобно ли на них без жалости воззреть? И должно ль в цвете лет сим девам умереть?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Куда нас привели?.. Ах! тщетно жизнью льститься! Нам смерть везде грозит и час настал проститься.
Вельможа (Освобожденная Москва, Херасков): Их узы надлежит к острогу утвердить, Дабы обратный путь им в домы преградить.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Парфения! увы! гонимая судьбою, Стань вместе тут со мной, пусть я умру с тобою! Делили мы с тобой приятны времена, С тобою вместе нас и смерть сразить должна. За нашу к вам любовь, за наше почитанье Какое лютое, поляки, воздаянье! Когда Россия вся пренебрегала вас, Вы видели в Москве одних преклонных нас; В возмездие любви, в награду сей приязни Вы нам готовите презренье, ужас, казни.
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Когда россияне готовят казни нам, В отчаяньи мы смерть определили вам. Умрите!
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Из каких вы нас губите правил?
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Из правил мщения!
София (Освобожденная Москва, Херасков): И Вьянко нас оставил! Кто может наших слез потоки отереть?
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Не в узах — я в венце Софию льстилась зреть! Мечтались на тебе мне брачные покровы, Не черные сии одежды и оковы; Мне зрелись пред тобой разбросанны цветы, Всё, всё исчезло вдруг! — забвенна Вьянкой ты!
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Отец Желковского от раны умирает, А сын его в Москве сокровища сбирает; Чего мы не могли доныне вображать, Из града хочет он с богатством убежать; Родителева скорбь его остановила, И, может быть, корысть за стены удалила.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Пускай из града он с богатством убежит, Ему быть счастливу на свете надлежит. Люблю его! люблю! и небу поручаю; Да будет Вьянко жив, а я мой век скончаю. Ах! горько без него и жизнь кончать, и жить... Но жизнию его должна я дорожить. Исчезните мои наружны украшенья, Которы льстили мне во время утешенья. В дыму и в пламени мне кажется весь град! Разверзся предо мной, разверзся мрачный ад!.. Какие огненны мне зримы тамо реки! О! как страдают здесь несчастны человеки, Которые свою отчизну предают И клятвы не хранят, которую дают. О, место горестей, уныния и скуки! Ах, Вьянко! ты ко мне в слезах подъемлешь руки, Из сердца у тебя струями кровь течет; Какая сила в ад меня к нему влечет! Нейду, нейду туда! — но тщетно противляюсь, Душа к нему летит! я с ним соединяюсь. Ах! чувствую в уме смятение моем; Слабею — трепещу — не вижу света днем!
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Прельщенны льстивыми поступками, словами, Что россы нам сулят, мы делаем то с вами.
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Увы! сколь наша часть ужасна и бедна! Княжна, безгласна ты, бесчувственна, хладна! Благополучна ты, когда твой век прервется; Но сердце живо в ней, еще в ней сердце бьется: София бедная! опомнись и живи Для дружбы искренней, когда не для любви.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Бегите вы отсель, несчастные, бегите! Спасать и честь и жизнь полякам помогите: Пожарский с воинством теперь уже в Кремле, Нет места, больше нет в российской нам земле; С Москвою прерваны уставленны союзы, Везде готовят нам оковы, плен и узы. Димитрий, мстящею кидая гром рукой. Лиет по улицам литовску кровь рекой. Спасайте нашу жизнь, несчастные, спасайте! А бедным девам сим свободу вскоре дайте.
Хоткеев и вельможи (Освобожденная Москва, Херасков): Мы смерти их предать за нашу кровь хотим!
Девицы (Освобожденная Москва, Херасков): О боже!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Варвары! я здесь защитник им, Не слабых жен мертвить — покорствуя судьбине, Вы должны небеса склонять к щедроте ныне. Бегите!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): В узах ты, нам зла не приключив!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Чей голос внемлю я? — ах! Вьянко, Вьянко жив! Не тень ли здесь его?
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Я жив! — а ты в неволе, Которая сиять должна бы на престоле; Позорный зрела ты несчастных дней конец! В моих объятиях скончался мой отец, Но воздал я ему последню должность сына; Медленья моего во граде он причина. С наперсницами здесь ты б в узах не была, Моя бы вас рука от варваров спасла. Россияне уже Москвою обладают; Меня мои кони за градом ожидают; Поляки с трепетом из здешних стен бегут, Пойдем, и мы пойдем, венцы нас в Польше ждут!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Не только для венцов — с тобой рабыней пленной, О Вьянко! я пойду, пойду на край вселенной. Но, дружбы не явив, отсель не уходи: Сними оковы с них и пленниц свободи.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Россияне меня родителя лишили И жребий бедственный всей Польши довершили; Они мои враги, ты кровь злодеев сих, Но я, тебя любя, люблю с тобою их.
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Когда наш град спасен, мы россов не страшимся; Бегите вы отсель! мы в домы возвратимся.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Какой сверкает блеск вдали очам моим! Я слышу вопль и шум — София, поспешим!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Постой, злодей! постой! ты должен мне ответом, Во граде, в войске, здесь, пред целым должен светом!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Готов я дать ответ!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Для праведных небес, Оставь его! оставь, зри, зри потоки слез!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): На прелести твои я больше не взираю! Умри, злодей!.. умри!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): София! — умираю!
София (Освобожденная Москва, Херасков): О друг моей души! тебя уж в свете нет! Противен без тебя и страшен мне весь свет! Моя любовь тебя, моя любовь убила; Но пусть узнают все, как я тебя любила! Убийца! зри, как кровь из ран его течет; Ах! капля каждая меня к нему влечет. Ему и душу ввек, и сердце обручаю: Когда скончался он, и я живот кончаю.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Какой являет мне София грозный вид! Я ужас чувствую, раскаяние, стыд.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Российская теперь корона утвержденна! Поляки изгнаны, Москва освобожденна. Но ах, сестра моя!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Убил княжну не я — За Вьянку кончила свой век сестра твоя! Я был побега их из стен московских зритель, И мною поражен Софиин похититель; Не могши без него утешиться ничем, Свою пронзила грудь княжна его мечем.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Жила и жизнь она окончила для Вьянка! Да тако всякая погибнет россиянка, Которая забыть отечество могла! Она любви твоей достойна не была; Да может кровию вина ее омыться, Которой должен род Пожарского стыдиться!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Княжна душой моей век будет обладать; Позволь мне прах ее в слезах земле предать.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Предай земле их прах!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): О ты, почтенный воин! Не только лавров ты, короны ты достоин. Прими сей дружбы знак.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Сей храброю рукой Спаслось отечество и дан Москве покой. Во время приступу, во граде, в ратном поле Ты мужества явил, о князь! пред всеми боле. Теперь раздоры все и брани потуша, Да будет сердце в нас едино и душа. Сестры лишился я; при сем ущербе чаю, Что кровных и друзей с Россией получаю. Когда от уз Москва и плена спасена, Так мне сестра моя с ней вместе отдана!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): От бед отечества мы прежде не избавим, Доколе мы царя в России не восставим!
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Вельможи и сигклит народу возвестил, Что избран на престол Романов Михаил!
Народ (Освобожденная Москва, Херасков): Да здравствует наш царь!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Да здравствует вовеки, Доколь вкушают жизнь в России человеки!
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Да ветви от него на троне процветут, Которых Севера светилами да чтут!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Это был тот пакет, о котором при вас сама здешняя хозяйка вчера меня уведомила.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Итак, ты имеешь теперь способ прекратить бесчеловечие злой помещицы?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Мне поручено взять под опеку дом и деревни при первом бешенстве, от которого могли бы пострадать подвластные ей люди.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Благодарение богу, что человечество найти защиту может! Поверь мне, друг мой, где государь мыслит, где знает он, в чем его истинная слава, там человечеству не могут не возвращаться его права. Там все скоро ощутят, что каждый должен искать своего счастья и выгод в том одном, что законно... и что угнетать рабством себе подобных беззаконно.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я в этом согласен с вами; да как мудрено истреблять закоренелые предрассудки, в которых низкие души находят свои выгоды!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы это видим своими глазами.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Удовольствие, которым государи наслаждаются, владея свободными душами, должно быть столь велико, что я не понимаю, какие побуждения могли бы отвлекать...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А! Сколь великой душе надобно быть в государе, чтоб стать на стезю истины и никогда с нее не совращаться! Сколько сетей расставлено к уловлению души человека, имеющего в руках своих судьбу себе подобных! И во-первых, толпа скаредных льстецов...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Без душевного презрения нельзя себе вообразить, что такое льстец.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Льстец есть тварь, которая не только о других, ниже о себе хорошего мнения не имеет. Все его стремление к тому, чтоб сперва ослепить ум у человека, а потом делать из него, что ему надобно. Он ночной вор, который сперва свечу погасит, а потом красть станет.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Несчастиям людским, конечно, причиною собственное их развращение; но способы сделать людей добрыми...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Они в руках государя. Как скоро все видят, что без благонравия никто не может вытти в люди; что ни подлой выслугой и ни за какие деньги нельзя купить того, чем награждается заслуга; что люди выбираются для мест, а не места похищаются людьми, — тогда всякий находит свою выгоду быть благонравным и всякий хорош становится.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Справедливо. Великий государь дает...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Милость и дружбу тем, кому изволит; моста и чины тем, кто достоин.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Чтоб в достойных людях не было недостатку, прилагается ныне особливое старание о воспитании...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Оно и должно быть залогом благосостояния государства. Мы видим все несчастные следствия дурного воспитания. Ну, что для отечества может выйти из Митрофанушки, за которого невежды-родители платят еще и деньги невеждам-учителям? Сколько дворян-отцов, которые нравственное воспитание сынка своего поручают своему рабу крепостному! Лет через пятнадцать и выходят вместо одного раба двое, старый дядька да молодой барин.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Но особы высшего состояния просвещают детей своих...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Так, мой друг; да я желал бы, чтобы при всех пауках не забывалась главная цель всех знаний человеческих, благонравие. Верь мне, что наука в развращенном человеке есть лютое оружие делать зло. Просвещение возвышает одну добродетельную душу. Я хотел бы, например, чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий день разогнул ему Историю и указал ему в ней два места: в одном, как великие люди способствовали благу своего отечества; в другом, как вельможа недостойный, употребивший во зло свою доверенность и силу, с высоты пышной своей знатности низвергся в бездну презрения и поношения.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Надобно действительно, чтоб всякое состояние людей имело приличное себе воспитание; тогда можно быть уверену... Что за шум?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Что такое сделалось?
Милон (Недоросль, Фонвизин): Не смей никто подойти ко мне!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ах, дядюшка! Защити меня!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Друг мой! Что такое?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Какое злодеяние!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Сердце мое трепещет!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Пропала моя голоушка!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Злодеи! Идучи сюда, вижу множество людей, которые, подхватя ее под руки, несмотря на сопротивление и крик, сводят уже с крыльца к карете.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Вот мой избавитель!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Друг мой!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Сейчас скажи, куда везти хотели, или как с злодейкой...
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Венчаться, мой батюшка, венчаться!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Плуты! Воры! Мошенники! Всех прибить велю до смерти!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Какая я госпожа в доме! Чужой погрозит, приказ мой ни во что.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Я ли виноват?
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): За людей приниматься?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Жива быть не хочу.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Злодеяние, которому я сам свидетель, дает право вам, как дяде, а вам, как жениху...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Жениху!
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Хороши мы!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Всё к черту!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Требовать от правительства, чтоб сделанная ей обида наказана была всею строгостью законов. Сейчас представлю ее перед суд, как нарушительницу гражданского спокойства.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Батюшки, виновата!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Муж и сын не могли не иметь участия в злодеянии...
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Без вины виноват!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Виноват, дядюшка!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах я, собачья дочь! Что я наделала!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ну, сестра, хорошу было шутку... Ба! Что это? Все наши на коленях!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, мои батюшки, повинную голову меч не сечет. Мой грех! Не губите меня. Мать ты моя родная, прости меня. Умилосердись надо мною и над бедными сиротами.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Сестра! О своем ли ты уме?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Молчи, Скотинин.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Бог даст тебе благополучие и с дорогим женихом твоим, что тебе в голове моей?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Я мое оскорбление забываю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Батюшка! Прости и ты меня, грешную. Вить я человек, не ангел.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Знаю, знаю, что человеку нельзя быть ангелом. Да и не надобно быть и чертом.
Милон (Недоросль, Фонвизин): И преступление и раскаяние в ней презрения достойны.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ваша малейшая жалоба, ваше одно слово пред правительством... и уж спасти ее нельзя.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Не хочу ничьей погибели. Я ее прощаю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Простил! Ах, батюшка!.. Ну! Теперь-то дам я зорю канальям своим людям. Теперь-то я всех переберу поодиночке. Теперь-то допытаюсь, кто из рук ее выпустил. Нет, мошенники! Нет, воры! Век не прощу, не прощу этой насмешки.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А за что вы хотите наказывать людей ваших?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, батюшка, это что за вопрос? Разве я не властна и в своих людях?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А вы считаете себя вправе драться тогда, когда вам вздумается?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да разве дворянин не волен поколотить слугу, когда захочет?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Когда захочет! Да что за охота? Прямой ты Скотинин. Нет, сударыня, тиранствовать никто не волен.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Не волен! Дворянин, когда захочет, и слуги высечь не волен; да на что ж дан нам указ-от о вольности дворянства?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мастерица толковать указы!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Извольте насмехаться, а я теперь же всех с головы на голову...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Поостановитесь, сударыня. Именем правительства вам приказываю сей же час собрать людей и крестьян ваших для объявления им указа, что за бесчеловечие жены вашей, до которого попустило ее ваше крайнее слабомыслие, повелевает мне правительство принять в опеку дом ваш и деревни.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): А! До чего мы дожили!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как! Новая беда! За что? За что, батюшка? Что я в своем доме госпожа...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Госпожа бесчеловечная, которой злонравие в благоучрежденном государстве терпимо быть не может. Подите.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): От кого это, матушка?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): О, горе взяло! О, грустно!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ба! ба! ба! Да эдак и до меня доберутся. Да эдак и всякий Скотинин может попасть под опеку... Уберусь же я отсюда подобру-поздорову.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Все теряю! Совсем погибаю!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Я шел было к тебе добиться толку. Жених...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вот он.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ага! так мне и делать здесь нечего. Кибитку впрячь, да и...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Да и ступай к своим свиньям. Не забудь, однако ж, повестить всем Скотининым, чему они подвержены.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Как друзей не остеречь! Повещу им, чтоб они людей...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Побольше любили или б по крайней мере...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Ну?..
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Хоть не трогали.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Хоть не трогали.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Батюшка, не погуби ты меня, что тебе прибыли? Не возможно ль как-нибудь указ поотменить? Все ли указы исполняются?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я от должности никак не отступлю.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Дай мне сроку хотя на три дни. Я дала бы себя знать...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ни на три часа.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Да, друг мой! Она и в три часа напроказить может столько, что веком не пособишь.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да как вам, батюшка, самому входить в мелочи?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Это мое дело. Чужое возвращено будет хозяевам, а...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А с долгами-то разделаться?.. Недоплачено учителям...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Учителям? Здесь ли они? Введи их сюда.
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Чай, что прибрели. А немца-то, мой батюшка?..
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Всех позови.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Не заботься ни о чем, сударыня, я всех удовольствую.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Сударыня! Ты сама себя почувствуешь лучше, потеряв силу делать другим дурно.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Благодарна за милость! Куда я гожусь, когда в моем доме моим же рукам и воли нет!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Вот тебе и вся наша сволочь, мой батюшка.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Фаше фысоко-и-плахоротие. Исфолили меня к сепе прасить?..
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Зван бых и приидох.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Что приказу будет, ваше благородие?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ба! Это ты, Вральман?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ай! ай! ай! ай! ай! Это ты, мой милостифый хосподин! Старофенька ли, мой отес, пошифать исфолишь?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как? Он вам знаком?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как не знаком? Он три года у меня был кучером.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Изрядный учитель!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А ты здесь в учителях? Вральман! Я думал, право, что ты человек добрый и не за свое не возьмешься.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Та што телать, мой патюшка? Не я перфый, не я послетний. Три месеса ф Москфе шатался пез мест, кутшер нихте не ната. Пришло мне липо с голот мереть, липо ушитель...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): По воле правительства став опекуном над здешним домом, я вас отпускаю.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Лучше не надо.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Отпускать благоволите? Да прежде разочтемся...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А что тебе надобно?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Нет, милосливый господин, мой счетец зело не мал. За полгода за ученье, за обувь, что истаскал в три года, за простой, что сюда прибредешь, бывало, по-пустому, за...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ненасытная душа! Кутейкин! За что это?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Не мешайтесь, сударыня, я вас прошу.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Да коль пошло на правду, чему ты выучил Митрофанушку?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Это его дело. Не мое.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Хорошо, хорошо. Тебе много ль заплатить?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Мне? Ничего.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ему, батюшка, за один год дано десять рублей, а еще за год ни полушки не заплачено.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Так: на те десять рублей я износил сапогов в два года. Мы и квиты.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А за ученье?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Ничего.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как ничего?
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Не возьму ничего. Он ничего не перенял.