xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вот если б я была мужчина; а то, помилуйте, что подумают, милый Михайло Борисыч! А впрочем...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да нет же! У Меропы Давыдовны занимается письмоводством Чугунов, я его руку знаю; но иногда попадаются от нее бумаги, написанные отличным почерком.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так вам нужно точно такого писца?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Мне нужно знать, кто это пишет.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Спросите у Чугунова.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не скажет.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Тут у вас что-то не просто?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да вы знаете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Может быть, знаю больше, чем вы думаете.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так скажите!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нельзя.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Почему?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Потому что он мой любовник.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Час от часу не легче.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я немного сильно выразилась. Он действительно влюблен в меня и пишет мне стихами письма чуть не каждый день. Такой милый, — ответа не требует, а только изливает свои чувства передо мной.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но кто же он, скажите?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Он вам очень нужен?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Очень.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я не только могу его назвать вам, но через десять минут привести его сюда и отрекомендовать.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что вы? Неужели?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Только даром этого не сделаю.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Требуйте от меня, чего вам угодно, чего только вам угодно.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я попрошу небольшого.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Все, все, что хотите.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Притворитесь влюбленным в меня и целый вечер сегодня ухаживайте за мной.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А вы будете смеяться?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вероятно, если это будет смешно.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, уж один вечер куда ни шло! Хоть и тяжеленько, да нечего делать, сам обещал. Так вы когда же мне его покажете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Хоть сейчас. Я видела, как он прошел на гулянье, я пойду и приведу его сюда. Подождите меня здесь! Вот и Евлампия Николаевна,
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что же вы так скоро?
Купавина (Волки и овцы, Островский): И хотелось еще погулять, да скрываюсь от преследований.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот я вам говорил, что там пьяные; кто же вас преследует?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Наш общий знакомый, Мурзавецкий. Проводите меня до дому.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Анфуса Тихоновна, будьте так добры, подождите здесь Глафиру Алексеевну и, когда она воротится, скажите ей, что я сейчас приду.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да не пускайте Мурзавецкого в сад, скажите, что меня дома нет, что я уехала.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Хорошо уж... я уж...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да что с ним церемониться, просто гнать этого милого мальчика прочь!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ах нет, нельзя! С ним надо как можно осторожнее. Он скажет Меропе Давыдовне, тогда мы большую беду наживем. Поделикатнее как-нибудь, а то она меня съест.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Тамерлан, Тамерлан, иси! Эко животное! Повешу, кончено... нет, брат, повешу, — кончено. Пардон, мадам! Где ж они? А, вон! Кажется, обе тут. Так что-то как будто в глазах застилает, мелькает что-то: то одна, то две... нет, две, две... ну, конечно, две. Честь имею.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну уж... не надо уж...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, позвольте, Евлампия Николаевна!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да какая... где уж она?..
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, Евлампия Николаевна, нет, она здесь, в груди моей; пароль донёр. Таких страданий, таких страданий...
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну уж... довольно уж...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я с вами согласен, но если нет сил, что же мне делать, я вас спрашиваю! Влюблен, ну и... ну и... кончено.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ах, право уж... ну, что?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Не хотите, не хотите отвечать? А я вот тут... у вас... у ног... могу умереть. Отвечайте, отвечайте, мон анж! Ну, ен мо!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да что уж... ну тебя!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Анфуса Тихоновна, оставьте, я вас прошу, я не с вами.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Не со мной уж... так, ну, с кем?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): С кем? Это странно. Ха-ха-ха! Это странно! Вы думали, с вами?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да уж... никого тут больше-то... что еще?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Анфуса Тихоновна, тезеву. Евлампия Николаевна, бывают в жизни минуты... Что я! Одна минута, когда человек....
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ах уж... что мне с ним?..
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Вы молчите, за вас отвечают, — для благородной души моей это... это, я вам скажу... тяжело.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да откуда ж она... коли нет?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Чего нет? Как нет?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да уж так вот...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да где ж она?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Коли нет... где ж мне!..
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Боже мой! Боже мой!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну уж... чего еще?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Однако какой обман!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Кому уж... нужно.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Так что же это, что же? Обмен чувств, игра воображения?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но нет, я шутить над собой не позволю, дудки!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ах, вы уж... ну вот... уж сами...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я еду, еду, не свищу, а наеду — не спущу.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну, мели уж... на просторе!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но я, нет, я пойду.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Куда?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): К ней.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Увы!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что «увы»? Что такое, милостивый государь, увы?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нельзя, не велено вас принимать.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Меня не велено? О! Я вот посмотрю.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Послушайте! Я вам вот что по-дружески посоветую: поезжайте домой, а то нехорошо.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что такое «нехорошо»? Позвольте вас спросить.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): В саду поставлены люди, и, как вы войдете, так понимаете?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что, что?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я не виноват, Евлампии Николаевне было угодно так распорядиться.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Меня ведь не испугаешь; ну, да я, пожалуй, и не пойду, не надо. Я, знаете ли, хотел мое дело с ней миром; а теперь нет, шалишь, морген фри!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Что вам за охота миром?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да ведь жаль, чорт возьми! Пятьдесят тысяч должна.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Хорошие деньги.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да я не хотел брать, зачем! Я просто, монтер, хотел, сан-фасон, предложить руку, чтобы, компрене ву, соединить капиталы. У меня ничего... то есть нет, что я! У меня состояние, у нее состояние, какие тут иски да взыски!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Хорошо бы, только она за вас не пойдет.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ну, так уж не взыщи, не помилую. Ах, моншер, что я с ней сделаю! Ограблю, начисто ограблю!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Пятьдесят тысяч потребуете?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, уж тут не пятидесятью пахнет. Полтораста! Усадьба эта моя будет, через неделю моя.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот и хорошо, соседи будем. Прошу любить да жаловать. А теперь вам пора домой! Вон это не ваш ли экипаж? Вероятно, Меропа Давыдовна за вами прислала.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да, она ждет; я обещал решительный ответ привезти.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Уж чего же решительнее!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): А ведь жаль мадам Купавину, плакать будет. Оревуар!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вот, рекомендую: Горецкий, Клавдий. А это Михайло Борисыч Лыняев, наш сосед, помещик.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Я их знаю-с.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Наденьте, пожалуйста!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ничего-с. Глафира Алексеевна, позвольте для вас какую-нибудь подлость сделать.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вот странная просьба.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ничего не странная-с. Чем же я могу доказать? Нет, уж вы не мешайте. Глафира Алексеевна, хотите, весь этот забор изломаю?..
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, зачем?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Как бы я для вас прибил кого-нибудь, вот бы трепку задал веселую!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да ведь за это судить будут.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): А пущай их судят.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да ведь посадят.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): А посадят, так сидеть будем. Глафира Алексеевна, прикажите какую-нибудь подлость сделать!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я уж, право, не знаю, что вам приказать.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да зачем непременно подлость? Попросите его правду сказать.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, вот я попрошу вас мне правду сказать, вы скажете?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Какую правду-с?
Глафира (Волки и овцы, Островский): А вот какую мы спросим.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Извольте-с, все, что угодно-с.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А если секрет?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Да хотя бы рассекрет. У меня своих секретов нет, а если какой чужой, так что мне за надобность беречь его. Я для Глафиры Алексеевны все на свете...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Спросите, кто это писал?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Скажите, кто это писал?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Эх! Спросите что-нибудь другое!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А говорили, что все на свете.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Да мне что ж, я пожалуй; только за это деньги заплачены.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Сколько?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Десять рублей.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А если я дам пятнадцать?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): А если дадите, скажу.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так вот, возьмите!
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Покорно благодарю-с. Десять назад отдам, — скажу, мало дали. Это я писал-с.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вы? Ну, так вы мне очень нужны будете. У вас есть свободное время?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Да у меня всегда свободное время-с.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Хотите ехать ко мне сегодня же? Я вам) и заплачу хорошо, и стол у меня хороший, и вино, какое вам угодно.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): С удовольствием-с. Что ж, Глафира Алексеевна, прикажите какую-нибудь подлость сделать!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да ведь уж вы сделали.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Велика ли эта подлость! Да и за деньги.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Извините за нескромный вопрос. Вы знали когда-нибудь разницу между хорошим делом и дурным?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Как вам сказать-с? Нет, хорошенько-то не знаю.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так и не знаете?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Ведь это философия; так нам где же знать!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Отчего же?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Семейство очень велико было.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так что же?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): С шести лет надо было в дом что-нибудь тащить, голодных ребят кормить.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вас не учили?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Как не учить! Ведь учить у нас — значит бить; так учили и дома, и посторонние, кому не лень было. Особенно пьяные приказные по улицам, бывало, так и ловят мальчишек за вихры, это для них первое удовольствие.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вы говорили, что вас большая семья была, куда ж все делись?
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Все в люди вышли: один брат — ученый, в фершела вышел, да далеко угнали, на Аландские острова: один был в аптеке в мальчиках, да выучился по-немецки, так теперь в кондукторах до немецкой границы ездит; один в Москве у живописца краски трет; которые в писарях у становых да у квартальных; двое в суфлерах ходят по городам; один на телеграфе где-то за Саратовом; а то один в Ростове-на-Дону под греческой фамилией табаком в лавке торгует; я вот в землемеры вышел. Да много нас, всякого звания есть.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вас любопытно послушать. Вы уж прямо ко мне отсюда. Я вас с собой возьму.
Горецкий (Волки и овцы, Островский): Хорошо-с. Я вас в конторе подожду. До свидания, Глафира Алексеевна!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, довольны вы?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не могу выразить, как я вам благодарен. Я так рад, так рад, что готов прыгать и плясать, как ребенок.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ребенком быть нехорошо, будьте лучше юношей.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как же это?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Сдержите свое слово!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Какое?
Глафира (Волки и овцы, Островский): А любезничать со мной.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Неловок я, Глафира Алексеевна, что вам за радость, чтоб я, в мои лета, шута разыгрывал!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, хоть немного, слегка.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, как же любезничать? Прикажете хвалить ваши глазки?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, это глупо.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Или по-русски, как парни с девками любезничают, — те очень просто, без церемонии.
Глафира (Волки и овцы, Островский): А это уж слишком. Впрочем, все-таки лучше, чем говорить пошлости. Эко горе ваше! Любезничать не умеете, а любезничать надо. Ну, да не беспокойтесь, я вам помогу. Закутайтесь пледом, заткните уши ватой, а то сыро стало! Вот так.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Благодарю вас.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Теперь скажите: неужели вы в жизни не любили никого?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как не любить!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы говорили что-нибудь с предметом вашей страсти?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Много говорил, но я тогда был молод.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, так вспомните теперь, что вы говорили.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Это нетрудно. Я говорил одной блондинке, что наши души, еще до появления на земле, были родные, что они носились вместе по необъятной вселенной, порхали, как бабочки, в лучах месяца.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, а другой что вы говорили?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А другой, брюнетке, я говорил, что найму ей великолепную дачу, куплю пару вороных рысаков.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Это вот хорошо, мне этот разговор больше нравится. Вот и продолжайте в этом духе.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я обещал ей горы золотые, говорил, что не могу жить без нее, хотел застрелиться, утопиться.
Глафира (Волки и овцы, Островский): А она что ж?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А она говорила: «Зачем вам стреляться или топиться? Женитесь, вот и не об чем вам больше беспокоиться». Нет, говорю, мой ангел, это для меня хуже, чем утопиться. «Ну, так, — говорит, — утопитесь, потому что я огорчать мамашу и родных своих не хочу».
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да она была бедная девушка?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Бедная.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так глупа.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А вы что ж бы сделали на ее месте?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я бы вам противоречить ни в чем не стала, я бы взяла и дачу, и рысаков, и деньги — и все-таки вы бы женились на мне.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но это невозможно: я так тверд в своем решении.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, очень просто.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но каким же образом, скажите, объясните мне!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Сядемте! Ну, представьте себе, что вы меня любите немножко, хоть так же, как ту брюнетку! Иначе, конечно, невозможно ничего.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Позвольте, что же это вы?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, извините!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нет, ничего. Я только хотел спросить вас: что это вы в роль входите или потому, что меня за мужчину не считаете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я озябла немного.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так сделайте одолжение, не беспокойтесь, если это вам приятно.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Итак, вы меня любите, мы живем душа в душу. Я — олицетворенная кротость и покорность, я не только исполняю, но предупреждаю ваши желания, а между тем понемногу забираю в руки вас и все ваше хозяйство, узнаю малейшие ваши привычки и капризы и, наконец, в короткое время делаюсь для вас совершенной необходимостью, так что вы без меня шагу ступить не можете.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, я допускаю, это возможно.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вот в одно прекрасное утро я говорю вам: «Папаша, я чувствую потребность помолиться; отпусти меня денька на три на богомолье!» Вы, разумеется, сначала заупрямитесь; я покоряюсь вам безропотно. Потом изредка робко повторяю свою просьбу и смотрю на вас несколько дней сряду умоляющим взором; вы все, день за день, откладываете и наконец отпускаете. Без меня начинается в доме ералаш: то не так, другое не по вас; то кофей горек, то обед опоздал; то у вас в кабинете не убрано, а если убрано, так на столе бумаги и книги не на том месте, где им нужно. Вы начинаете выходить из себя, часто вздыхать, то бегать по комнате, то останавливаться, разводить руками, говорить с собой; начинаете прислушиваться, не едут ли, часто выбегать на крыльцо; а я нарочно промедлю дня два, три. Наконец уж вам не сидится, вы теряете терпение и начинаете ходить по дороге версты за две от дому. Вот я еду. Сколько радости! Опять тихая, спокойная жизнь для вас; в ваших глазах только счастие и бесконечная нежность.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну и чего ж еще, и чего ж еще!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Но вот однажды, когда ваша нежность уже не знает пределов, я говорю вам со слезами: «Милый папаша, мне стыдно своих родных, своих знакомых, мне стыдно людям в глаза глядеть. Я должна прятаться от всех, заживо похоронить себя, а я еще молода, мне жить хочется...»
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да... ах, в самом деле!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Прощай, милый папаша! Не нужно мне никаких твоих сокровищ.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ах, чорт возьми, как это скверно!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я выхожу замуж.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): За кого?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, хоть за Горецкого.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Отличная партия!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, он беден, но я все-таки буду иметь хоть какое-нибудь положение в обществе. Да уж кончено, я решилась.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Но нельзя же так вдруг, ни с того ни с сего бросить человека! Надо было прежде думать и заранее предупредить.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я боялась, милый папаша. Разве ты не видишь, я худею, сохну день ото дня, я могу захворать серьезно, умереть.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Это бессовестно! Все это притворство!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Если ты не веришь, как тебе угодно; я готова пожертвовать для тебя даже жизнию.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну вот то-то же!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что делать, у мужчин такие твердые характеры.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Все-таки я поставил на своем.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, на своем. Где ж нам спорить с вами! Только в тот же день к вечеру я незаметно исчезаю, и никто не знает, то есть никто не скажет вам, куда. Проходит день, другой; вы рассылаете по всем дорогам гонцов, сыщиков, сами мечетесь туда и сюда, теряете сон, аппетит, сходите с ума. И вот за несколько минут до того, когда вам уж действительно нужно помешаться, вам объявляют по секрету, где я скрываюсь. Вы бросаетесь ко мне с подарками, с брильянтами, со слезами умоляете меня возвратиться, — я непреклонна! Вы плачете, я сама рыдаю! Я люблю вас, мне жаль с вами расстаться, но я неумолима. Наконец я говорю вам: «Милый папаша, ты любишь холостую жизнь, ты не можешь жить иначе, — сделаем вот что! Обвенчаемся потихоньку, так что никто не будет знать; ты опять будешь вести холостую жизнь, все пойдет попрежнему, ничто не изменится, — только я буду покойна, не буду страдать». Вы, после недолгого колебания, соглашаетесь.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, очень может быть, очень может быть, действительно, это возможно. Но я все-таки поставил по-своему.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, по-своему. Но на другой же день откуда у меня эта светскость возьмется, эта лень, эта медленность в движениях! Откуда возьмутся эти роскошные туалеты!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, вот что!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Оттопырится нижняя губка, явится повелительный тон, величественный жест. Как мила и нежна я буду с посторонними и как строга с вами! Как счастливы вы будете, когда дождетесь от меня милостивого слова! Уж не буду я суетиться и бегать для вас, и не будете вы папашей, а просто Мишель... «Мишель, сбегай, я забыла в саду на скамейке мой платок!» И вы побежите. Это вот один способ заставить жениться; он хотя старый, но верный; а то есть еще и другие.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, но ведь так можно поймать человека только тогда, когда он любит.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Разумеется. Вы в совершенной безопасности, потому что никого не любите.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я в безопасности и очень этому рад. Но уж если бы мне пришлось полюбить кого-нибудь, то я полюбил бы вас.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Это что такое? Это зачем?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Так.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Если просто «так», то обидно. На вас нежность нашла, ну, а благо я тут близко, так вы и беретесь прямо за меня руками.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да нет. Ведь вы сами хотели, чтоб я любезничал с вами.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, я и забыла! Ну, так целуйте, пожалуй.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да и поцелую.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы, видно, тоже начинаете входить во вкус вашей роли.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я давеча боялся чего-то; а теперь так нахожу, что это очень приятная шутка.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да, да, к сожалению, только шутка.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ужинать уж... ждут... Что ночью-то!.. Сыро... Прислали уж... меня...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Пойдемте!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я сейчас за вами. А какая она хорошенькая, какая милая, умная! Ведь вот долго ли! Посидишь этак вечера два еще с ней — и начнешь подумывать; а там только пооплошай, и запрягут! Хорошо еще, что она в монастырь-то идет; а то бы и от нее надо было бегать. Нет, поскорей поужинать у них да домой, от греха подальше, только она меня и видела. А после хоть и увижусь с ней, так только «здравствуйте!» да «прощайте!» Хороша ты, Глафира Алексеевна, а свобода и покой, и холостая жизнь моя лучше тебя.
Дариспан (Батум, Булгаков): Это Константин.
Сталин (Батум, Булгаков): Выкопали?
Канделаки (Батум, Булгаков): Выкопали и отвезли. Там не найдут. Но, понимаешь, Coco, я, клянусь богом, в жизни не видел таких беспокойных людей, как эти жандармы. Такие вредные люди, что прямо невозможно работать. Мне сейчас Качахмадзе рассказал, что они у него вчера на кладбище побывали. Говорил, чтобы в течение некоторого времени на кладбище никто носу не показывал бы. Они уж его на заметку взяли. Прямо деваться некуда. Такую суету в жизни вызвали, что немыслимо.
Сталин (Батум, Булгаков): Надо и в их положение входить, и им посочувствовать. Жалованье получают, пускай работают.
Канделаки (Батум, Булгаков): Coco! У меня мрачные мысли появились. Какое-то нехорошее предчувствие.
Сталин (Батум, Булгаков): Да ведь предчувствия иногда обманывают. Они не всегда верные. А что такое?