xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Не делайте этого, ради бога. Я вас умоляю, маменька. Как это можно!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Так ступай замуж.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Маменька, дайте мне подумать. Я совершенно растерялась, у меня голова кругом идет. Дайте мне подумать.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Об чем тут думать! Надо сейчас что-нибудь делать, а то услышит Максим Дорофеич эти сплетни, пожалуй откажется. Что ты тогда с моей головой сделаешь? Какой тогда срам-то будет! Завтра надо сказать Максиму Дорофеичу, что мы согласны.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Нет, маменька, это выше сил моих!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ну, так живи, как знаешь! Мне теперь до тебя и дела нет. Я тебя растила, я тебя воспитывала, хлопочу, ни дня ни ночи покою себе не имею, а ты меня знать не хочешь! Для тебя мать-то дешевле всякого, прости господи! Я теперь слова тебе не скажу, повесничай с кем хочешь! Ты мать позабыла, ты для матери ничего не хочешь сделать; авось, добрые люди найдутся, не оставят старуху. Пойдемте, Платон Маркыч, ко мне в комнату. Видно, уж мне, старухе, век горе мыкать.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Маменька!..
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ты не ходи за мной! Я теперь тебя и видеть не хочу.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Это мученье!
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Что, побранила вас маменька-то! Ну, ничего! Не плачьте, барышня! Помиритесь как-нибудь.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ах, Платон Маркыч! Быть может, маменька и права, но она требует от меня невозможного.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Отчего ж, матушка барышня, невозможно? Ей-богу, возможно! Утешьте старуху. Ведь уж лучше Максима Дорофеича жениха не найти вам.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Послушайте, Платон Маркыч -- вы человек добрый, я с вами буду говорить откровенно. Я люблю другого; он хорош, умен, образован; посудите сами, как же мне променять его на Беневоленского.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Да он молодой человек, барышня?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Очень молодой...
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Свистуны ведь они, матушка, никакой основательности нет. Не верьте вы им. Нынче любит, а завтра разлюбит. Им потеха, а бедные девушки плачут.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я не знаю, разлюбит он меня или нет, только я его люблю.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Матушка барышня, я вас еще вот какую знал: ребенок были, несмысленочек, на руках носил. Ваш папенька покойник мне благодетель, в люди меня вывел, я прежде очень маленький человек был. Как умирал покойник, -- ты, говорит, Платон, жену с дочерью не оставь! Слушаю, говорю, батюшка Андрей Петрович, служить буду, пока сил хватит. Я вас, барышня, больше родной люблю, так горько мне будет, как вертопрах какой-нибудь посмеется над вами. Плюньте вы на них! А ведь и то сказать, барышня, вы лучше нас знаете, мы люди старые, из ума выжили! Советовать не смею, рассудите сами. Вот на старости лет для вас, сударыня, за сватовство принялся. Нашел человека, кажется, хорош, а ведь бог его знает, где мне разобрать, посмотрите сами; как бы греха на душу не взять. А все мой совет -- лучше маменьки послушаться, меньше греха будет.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Платон Маркыч, помирите меня с маменькой, она вас любит.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Не беспокойтесь, матушка, помирю, об этом не беспокойтесь.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Подите скажите ей, что я через три дня ей дам ответ. Мне нужно подумать, поговорить с ним, он обещал жениться на мне.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Хорошо, барышня. Сейчас прикажете к маменьке сходить?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да, пожалуйста, сейчас. Мне всегда тяжело, когда она сердится, за дело ли, не за дело ли.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Как же, матушка, не тяжело -- ведь мать. Хорошо-с.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что мне делать, я решительно не знаю! Я чувствую, что дурно делаю, что ссорюсь с маменькой, но итти за Беневоленского я не могу -- я люблю Владимира. Да если б я и решилась пожертвовать собой, я теперь не имею права. За что же я обману бедного Владимира: он так меня любит.
Дарья (Бедная невеста, Островский): О! чтоб вас!.. Вечно все растеряет!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Даша, что маменька делает?
Дарья (Бедная невеста, Островский): Разговаривает с Платоном Маркычем.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Сердита она?
Дарья (Бедная невеста, Островский): Приступу нет!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Жаль мне маменьку, ей-богу жаль! Если б я не наделала глупостей, я бы теперь с ней поговорила откровенно, что Беневоленский мне не нравится, а теперь не могу, -- теперь мне одно средство: поговорить с Владимиром, потом скажем маменьке -- и не об чем думать. Ах, дура, да об чем же я плачу? Человек говорит мне прямо, что он женится на мне, а я плачу да выдумываю разные несчастия. А если нет? Если нет? Что ж тогда? Впрочем, какое же я имею право так дурно думать о нем: я его еще не знаю. Да что это, господи! Что я говорю! Я помешалась совсем. Другая бы на моем месте прыгала от радости, а мне всякий вздор в голову лезет. Нет, нет, не хочу ни об чем думать! Владимир на мне женится. О, кабы мне его увидать поскорей!
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Пожалуйте к маменьке, барышня. Я ее уговорил немножко. Не бойтесь ничего, теперь браниться не станет, поговорить хочет. Пусть, говорит, она увидит, что мать ей зла не желает. Вот сейчас и поговорим все вместе, авось, барышня, как-нибудь и уладим.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я мысли мрачные злодею просветил И новы ярости сколь можно укротил. Георгия от уз тиран освобождает, Довод мой гнев его по нужде побеждает. Наперсником его я был бы верен ввек, Коль добродетельный он был бы человек, Но сын отечества, член росского народа...
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Димитрия на трон взвела его порода.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда владети нет достоинства его, Во случае таком порода ничего. Пускай Отрепьев он, но и среди обмана, Коль он достойный царь, достоин царска сана. Но пользует ли нам высокий сан един? Пускай Димитрий сей монарха росска сын, Да если качества в нем оного не видим, Так мы монаршу кровь достойно ненавидим, Не находя в себе к отцу любови чад. Коль нет от скипетра во обществе отрад, Когда невинные в отчаянии стонут, Вдовы и сироты во горьком плаче тонут; Коль, вместо истины, вокруг престола лесть, Когда в опасности именье, жизнь и честь, Коль истину сребром и златом покупают, Не с просьбой ко суду — с дарами приступают, Коль добродетели отличной чести нет, Грабитель и злодей без трепета живет И человечество во всех делах теснится, — Монарху слава вся мечтается и снится. Пустая похвала возникнет и падет, — Без пользы общества на троне славы нет.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Царю и обществу я всяких благ желаю.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): А я на небеса молитвы воссылаю. Спасай отечество, Георгия, себя И деву страждущу, рожденну от тебя!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Лукавствуй ты иль нет, Димитрий мной увянет, Низвержется, падет, падет и не восстанет. Когда умрети рок велит, умреть хощу, Но на Димитрия весь город возмущу. Спасу престольный град, отечество избавлю, Умру, но имени бессмертие оставлю. Почтен герой, врага который победит, Но кто отечество от ига свободит, И победителя почтенней многократно. За общество умреть и хвально и приятно.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Враг общества еще вам хочет говорить, С собой желая вас тирански примирить. Но предложение его хотя и гнусно, Старайтесь поступать вы скромно и искусно. Такой же вам совет и прежде я давал, Но вы испортили, что я ни основал. Кто силе уступать при нужде не умеет, В развратном мире жить понятья не имеет.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Оставь содеянну мне, князь, вину сию! Презрительны слова тронули честь мою, Они смятенный весь мои дух восколебали, Предосторожности все разом погибали. Я ввек не ожидал с рожденья моего Услышати таких речей ни от кого, Неожидаемо нахальство ум расшибло, Вся память отошла, терпение погибло, И если б брак его с ней меньше мне грозил, Я б меч тогда во грудь тиранову вонзил. А днесь колико он бессовестен, безбожен, Толь буду терпелив пред ним и осторожен. Для ней одной, для ней ругательство стерплю; Довольно ли тебя я, Ксения, люблю?!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): А я, Георгия зря к смерти осужденна, Могла ль терпением быть хитро побежденна?! На что мне жизнь и свет в такой уже судьбе? О мой любезный князь! Душа моя в тебе, Тобой живу, дышу, тобою украшаюсь, Тобой блаженствую, тобою утешаюсь. Не стану при тебе и в бедности тужить: В убогой хижине с тобой готова жить. Ни казнью мне тиран и никакой судьбою Не разлучит меня, возлюбленный, с тобою.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но скройте во сердцах взаимный свой сей жар.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ах, если поразит такой меня удар, Что он насилие употребит ко браку! Такое торжество Георгиеву зраку Свирепей муки той, какая в аде есть. И сердце каменно того не может снесть! Трепещет грудь моя, душа моя разится, Когда мне только то в уме вообразится.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Откинь сей страх, того не будет никогда, Сей брак не торжества, но смерти мне чреда. И если я с тобой не буду сопряженна, С тобою буду я во гробе положенна. Пускай истлеет наш в пещере купно прах, Не брак, но смерть моя — тебе единый страх!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Дай мне, любезная, единому умрети, И смерти твоея не возмогу я зрети. Живи и в черную одежду облекись, Живи и ангелом прекрасным нарекись! Еще духовные духовну власть имеют, Еще Игнатию противостати смеют И бодрствуют еще противу ересей, Которы, папствуя, нам сеет пастырь сей.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): В печали, в горести надейтеся на бога; Всесилен он, премудр, его щедрота многа, И следуйте во всем совету моему.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Во всем последуем приказу твоему.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Пройдите вы скоряй, пройдите, дни плачевны!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Пройдите, времена, которы столько гневны! Скрывайся в сердце ты, горячая любовь, Престань воспламенять мою кипящу кровь И нежным перестань ея прельщаться взглядом, Дабы не стал тебе взгляд сей смертельным ядом! Умолкни, страсть моя, и нужде покорись, Жар, пламень мой, во хлад и в стужу претворись! Скрывайтесь, нежности, колико станет мочи!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Взирайте на него без нежности вы, очи, — Не прежние текут минуты сладких дней, — И соглашайтеся с притворностью моей! Не вображайтеся, те радостны минуты, Которы милы толь, колико ныне люты, Как будто не было приятства мне сего! Не трогайте теперь вы сердца моего И верностью к нему не востревожьте мысли!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): О небо, ты мое вздыхание исчисли!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): И капли изочти моих горчайших слез!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Смягчи мою судьбу, царь солнца и небес, И обнови мое сладчайше упованье Или пересеки на свете пребыванье! Не истребительна ничем любовь сия. Княжна! Я — вечно твой, и вечно ты — моя, Как мы ни мучимся несчастною судьбою.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Готова Ксения на смерть идти с тобою И, больше жизни всей любезного любя, На все мучения готова для тебя. Сей град, колико он стал ныне ни развратен, Тобой еще мне мил и так, как рай, приятен. Мне мнится, все тобой наполнены места; Коль нет тебя, Москва мне кажется пуста. Те милы улицы и те во град дороги, Твои касалися которым чаще ноги, Те села близкие, где я с тобой жила, И рощи, где с тобой хотя я раз была, Те чистые луга, по коим мы гуляли И вод журчанием свой слух увеселяли.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мне стены градские и башни, город весь И протекающи меж гор потоки здесь, Когда в приятную они погоду плещут, И солнечны лучи, когда в день красный блещут, И нощи темнота во самом крепком сне Любезну Ксению изображают мне. Не вижу при тебе душе малейшей смуты, И полны нежностью все тропки, все минуты. До издыхания я в области твоей.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Подобно так и ты, любезный, мной владей.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Покорствуете ли предписанной судьбине?
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Всё ясно рассмотрев, покорны оба ныне.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Во мзду сей жертвы мне, я всё прощаю вам, Но впредь не то явлю толь наглым я рабам. О правосудия плоды, вы мщенью вкусны, Как женской слабости вы кажетеся гнусны! Быть пользою чему подлейша может тварь, А мучить весь народ единый может царь, Благополучия се в мире совершенство!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но всенародное устроити блаженство Удобно в свете сем ему же одному. Ласкательно и то величью твоему.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Блаженство завсегда весьма народу вредно: Богат быть должен царь, а государство бедно. Ликуй монарх, и всё под ним подданство стонь! Всегда способнее к труду нежирный конь, Смиряемый бичем и частою ездою И управляемый крепчайшею уздою.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Способствует трудам усердье и закон.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Самодержавию к чему потребен он? Узаконения монарши — царска воля.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Самодержавие — России лучша доля. Мне думается, где самодержавства нет, Что любочестие, теснимо, там падет; Вельможи гордостью на подчиненных дуют, А подчиненные на гордых негодуют. Не сын отечества — отечества злодей, На троне ищущий из подданных судей. Правленья таковы совсем России новы, Коль нет монарха в ней, власть — тяжкие оковы. Несчастна та страна, где множество вельмож: Молчит там истина, владычествует ложь. Благополучна нам монаршеска держава, Когда не бременна народу царска слава. И если властвовать ты будешь так Москвой, Благословен твой трои и век России твой.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я слышу таковы нередко женски басни. Сияй Москва или хотя навек угасни, Пускай живут мои народы в ней стеня, Не для народов — я, народы — для меня, А ты мя к милости на то увещеваешь, Что Ксению еще имети уповаешь.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но досаждаю ли предлогом сим царю, Когда я истину и в страсти говорю? Я знаю то, что я во всем царю подвластен. Но жар моей любви короне непричастен. Мое ль то, что закон естественный дает?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): У вас имения и собственности нет. Ты — князь, князь Галицкий и отрасль Константина, Однако предо мной ты тень и паутина: Всё божье и мое.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Себе я свой ли сам?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): И ты принадлежишь царю и небесам! А будучи моим, своим себя не числи.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Моя ль но мне душа, кровь, сердце, ум и мысли?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): То всё не для тебя. В тебе сотворено, Но богу то и мне совсем покорено.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но бог свободу дал своей последней твари, Так могут ли то взять законно государи? Властительны они законы переменить, Но может ли их власть неправду извинить?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не приключайте вы душе моей тревоги. Пойди под стражу ты в назначенны чертоги, Моя любезная, прекрасная княжна, А взавтре будеши Димитрию жена. Ты плачешь?
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я тебе стараюсь быть подвластна, Колико я, увы, Георгием ни страстна. Неожидаемой покорствуя судьбе, Преодолей себя, колико льзя тебе!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ты худо следуешь, Георгий, повеленью. Смущаешься?
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Стремлюсь любви ко одоленью.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Бледнеешь?
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Нет!.. Креплюсь... Колико станет сил... Ты знаешь, государь, что Ксении я мил, И без смятения нельзя ее оставить.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но сердце наглое старайся ты исправить, А беспрепятственно волнуй лишь тамо, страсть, Где выше смертных сан и полномочна, власть.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Цари и цесари колико ни преславны, Но в нежности любви и раб и цесарь равны. Людей боготворит едина только лесть; Несходны должности — и различная честь, Определенная достоинству награда. Царь — подданных отец, а подданные — чада. Мы все рождаемся и краткий век живем: Вельможа, царь и раб, и все потом умрем. Пещера малая, скрывающая сира, И победителя равно сокроет мира. Оставим хижину, отшед из света вон, Оставит и монарх великолепный трон. Во всех нас действует равенственно природа: И в обладателе подвластного народа, Как и в родившемся незапностью рабе, И все подвержены естественной борьбе. Премены чувствуешь ты в царском сердце гневном, Их чувствую и я во сердце, днесь плачевном. Услыши, боже мой, молитву ты мою, Зри слезы, кои днесь перед тобою лью, Простри от горних стран божественную руку И злую отврати со Ксенией разлуку! В тебе спасение, в тебе я льщусь найти, Не дай несчастному в отчаянье прийти!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): По увещании родительском и многом, Терзайся, рвись, рыдай и сетуй перед богом, А мне приятно то, когда страдаешь ты, Зря в области моей любезны красоты.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не чтя бессмертного и смертных ненавидя, Довольствуйся, тиран, мое мученье видя. Тревожа весь мой ум и грудь мою разя, Гордися и губи людей, доколе льзя! Ах, если я лишусь красот, которы милы! И вображение того отъемлет силы, Мертвеют чувства все, темнеет солнца луч, И небо кажется покрыто мраком туч, А воздух над Москвой наполнен мутным адом. Увижу ль, солнце, я тебя над здешным градом Народу счастливу светяще в высоте, Лучи пускающе во прежней красоте? Восплещут ли опять, играя, здешны воды? Ко обитателям придут ли дни свободы, И возвратятся ли те радостны часы, В которы зрел без слез я Ксении красы? Избавится ль сей град бесстудия и срамов, И возблистают ли верхи златые храмов? Затворит ли, увы, свой алчный злоба рот? Возвеселятся ли дворяня и народ, Возрадуются ли московские девицы, И воссияют ли прекрасные их лицы? Престанет ли багрить дворец и храмы кровь? Возникни здесь покой, возликовствуй любовь И буди счастливых сердец увеселеньем! А ты, Москва, а ты будь райским нам селеньем!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Казанское имение Чебоксаровых с заводом и лесом на днях продается. Жалко! И завод может приносить большой доход, и лесу много. Василий Иваныч, сходи к Павлу Ермолаеву, скажи ему, чтобы он сейчас же шел на биржу и подождал меня там. Мне нужно совершить на его имя доверенность. Скажи ему также, чтобы он был готов на всякий случай, я его пошлю в Казань.
Василий (Бешеные деньги, Островский): Слушаю, сударь.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ты, Василий Иваныч, оделся бы как поскладнее.
Василий (Бешеные деньги, Островский): Никак невозможно-с. Теперь, ежели эти сапоги, толстый спинжак и бархатный картуз, я выхожу наподобие как англичанин при машине; такая уж честь, и всякий понимает.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Твое дело, Василий Иваныч. Ступай!
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Медведь! Недавно женился и все за делом.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Одно другому не мешает, маменька.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Что за маменька!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Слово хорошее, ласкательное и верно выражает предмет.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ну, хорошо, хорошо. Но счастлив ли ты? Скажи, счастлив ли, сынок?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да, я счастлив, совершенно счастлив. Я могу теперь сказать, что в моей жизни было несколько дней блаженства. Ах, маменька...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Опять маменька!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Извините!
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Я ничего другого и ожидать не могла, кроме счастья, иначе бы я и не отдала за тебя Лидиньку.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я был бы еще счастливее, если б... если б...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Что, если б? Чего вам еще мало, неблагодарный!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Если б всю жизнь можно было разъезжать по Москве то с визитами, то по вечерам и концертам... ничего не делая; если б не стыдно было так жить и были бы на это средства.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Если все порядочные люди так живут, значит, не стыдно, а средства нужны небольшие.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Однако! По моим соображениям, я прожил много. Я не считаю, да и не знаю, сколько прожила Лидия; я в ее расчеты не мешаюсь.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): И прекрасно делаете.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): У нее свое, у меня свое. Но я рассчитываю, много ли мне придется таким образом прожить в год.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ах, какие пустяки! Да живите, как живется; ведь вас такие расходы стеснить не могут.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Как не могут?! Ведь так в полгода проживешь тысяч двадцать пять.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ну, много ли это! Неужели вам жаль? Я вас не узнаю.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Совсем не в том вопрос, жаль или нет, а в том, где взять их.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ну, уж это я не знаю. Вам это должно быть лучше известно.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Чтоб так жить, надо иметь миллион.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Мы не запрещаем вам иметь их и два.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ни двух, ни одного нет у меня; мое состояние обыкновенное.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Надеюсь, все-таки за полмиллиона. И это хорошо.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): У меня есть имение, есть деньги небольшие, есть дела; но все-таки я более семи, осьми тысяч в год проживать не могу.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): А прииски?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Какие прииски, что вы!
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Золотые.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Не только золотых, но и медных нет.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Зачем же вы нас обманули так жестоко!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Чем я вас обманул?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вы сказали, что у вас есть состояние.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): И действительно есть, очень порядочное.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Подите вы! Вы не понимаете, что говорите. Вы не знаете самых простых вещей, которые маленьким детям известны.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да позвольте! Чем же это не состояние. Что ж это такое?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Что? Нищета, бедность, вот что. Того, что вы называете состоянием, действительно довольно для холостого человека; этого состояния ему достанет на перчатки. Что же вы сделали с моей бедной дочерью?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я хотел сделать ее счастливою и постараюсь достигнуть.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Смешно. Без состояния?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я имею достаточно и стараюсь приобретать.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Что, достаточно? Ей нужно состояние, а состояние вам приобресть нельзя - откупов нет, концессии на железную дорогу вам не дадут. Состояние можно только получить по наследству, да еще при большом счастье выиграть в карты.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, еще есть средство: ограбить кого-нибудь. Не его ли вы мне посоветуете?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вы думаете? Как хорошо вы меня знаете! Нет, я вижу, мне нужно принимать меры и поправлять нашу ошибку.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Что поправлять? Какая ошибка? Прошу вас, не мешайтесь в чужие дела.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вы уходите?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Мне пора. До свидания.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вот еще, хлопоты с этим зятем! Впрочем, кто же бы взял Лидию, если б узнали, что у нее ничего нет? Надо будет для него постараться, уж нечего делать.