xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А, Филипп Егорыч, милости просим. Шпуньдик, Филипп Егорыч, мой сосед, тамбовский помещик… Сегодня из деревни приехал… Филипп Егорыч Шпуньдик… Шпуньдик, Филипп Егорыч…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Много благодарен, Михайло Иваныч, много благодарен…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Милости прошу присесть. Родион Карлыч! Сюда не угодно ли? Филипп Егорыч! Катерина Савишна! И ты, Петруша, присядь. Гм. Какая сегодня приятная погода…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Да. Петр Ильич мне сказывал, что вы имеете намерение на днях съездить в оперу.
Маша (Холостяк, Тургенев): Да-с… Петр Ильич… нам предложил…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Я уверен, вы останетесь очень довольны. Рубини — удивительный артист. Метода необыкновенная… голос… Это удивительно, удивительно! Вы, наверное, любите музыку?
Маша (Холостяк, Тургенев): Да-с… Я очень люблю музыку.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Может быть, вы сами играете?
Маша (Холостяк, Тургенев): Очень мало-с.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Как же-с, она играет на фортепианах-с. Варияции и прочее все. Как же-с…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Это очень приятно. Я тоже немножко играю на скрипке.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И наверное очень хорошо.
Фонк (Холостяк, Тургенев): О нет! Так, больше для собственного удовольствия. Но я всегда удивлялся тем родителям, которые пренебрегают, так сказать, музыкальным воспитанием своих детей. Это, по-моему, непонятно. Не правда ли?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Совершенную истину изволили сказать-с. Я тоже этому не раз удивлялся. Что за пентюхи, подумаешь, живут на свете!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Я с тобой, Михайло Иваныч, совершенно согласен.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Мне весьма приятно заметить, что у нас, в России, даже в провинции, начинает распространяться охота к искусствам. Это очень хороший признак.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Именно-с, как вы изволите говорить-с. Я вот-с, человек небогатый-с — вот даже можете спросить Михаила Иваныча, — я тоже для своих дочерей фортепианы из Москвы вы-писал-с. Одно горе: в наших палестинах учителя сыскать довольно затруднительно.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Вы, смею спросить, из южной России?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Точно так-с. Тамбовской губернии, Острогожского уезда.
Фонк (Холостяк, Тургенев): А! Хлебородные места!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Места, конечно, хлебородные, но в последнее время нельзя сказать, чтоб очень были удовлетворительны — для нашего брата-помещика.
Фонк (Холостяк, Тургенев): А что?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Урожаи больно плохи-с… вот уже третий год.
Фонк (Холостяк, Тургенев): А! это нехорошо!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Хорошего точно в ефтом мало-с. Ну, а все-таки по мере сил трудишься… хлопочешь… ибо долг. Конечно, мы люди простые, деревенские; за столицей нам не угнаться, точно, в столице, конечно, все первейшие продукты и прочее… По крайней мере, как говорится, по мере сил стараешься, по мере сил…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Это очень похвально.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Долг прежде всего-с. Но неудобства большие-с. Иногда просто не знаешь, как ступить. То, се… беда-с! Просто совсем в тупик приходишь… Воображенье даже вдруг эдак ослабнет.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Какие же неудобства, например?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): А как же-с! Не то плотину вдруг прорвет. Рогатый, с позволенья сказать, скот-с тоже сильно колеет-с. Воля всевышнего, конечно. Должно покоряться.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Это неприятно.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): И притом-с…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Вы, вероятно, также любите танцы?..
Маша (Холостяк, Тургенев): Нет-с… не слишком…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Неужели? Как это странно! Последний бал в Дворянском собрании был удивительно блестящ; я думаю, тысячи три было людей.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Скажите! А? Филипп? Вот бы куда тебе съездить. Как ты думаешь, у вас этого не увидишь?
Фонк (Холостяк, Тургенев): Но неужели же вы не любите туалета — и вообще удовольствий… Это так свойственно…
Маша (Холостяк, Тургенев): Как же-с… я люблю-с…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Вашим туалетом, вероятно, занимается ваша тетушка? Это не по части господина Мошкина.
Маша (Холостяк, Тургенев): Да-с, моя тетушка… как же-с…
Вилицкий (Холостяк, Тургенев): Да что ж обед, Михайло Иваныч? Это ужасно… разговор не клеится…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да что прикажешь делать с этой анафемской кухаркой? Это созданье меня в гроб сведет. Поди, Петя, ради бога, скажи ей, что я завтра же ее прогоню, если она не сейчас нам обед подаст. Да вели хоть этому дармоеду Стратилатке закуску принести — да на новом подносе; а то ведь он, пожалуй! Ему что! Знай только ножами в передней стучит! Так-с, так-с, так-с, я совершенно с вами согласен.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Да-с. А скажите, пожалуйста… Да! господин Куфнагель где живет?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): В Большой Подьяческой, в доме Блинникова, на дворе, в третьем этаже-с. Над воротами еще вывеска такая мудреная. Прелюбопытная вывеска: ничего понять нельзя; а ремесло, должно быть, хорошее.
Фонк (Холостяк, Тургенев): А! покорно вас благодарю. Мне нужно с Куфнагелем поговорить. С ним однажды в моем присутствии случилось престранное происшествие. Вообразите, идем мы однажды по Невскому…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Идем мы по Невскому; вдруг нам навстречу какой-то низенький господин в медвежьей шубе, и вдруг этот господин начинает обнимать Куфнагеля, целует его в самые губы — вообразите! Куфнагель, разумеется, его отталкивает, говорит ему: «С ума вы сошли, что ли, милостивый государь?» А господин в шубе опять его обнимает, спрашивает, давно ли он из Харькова приехал… и все это, вообразите, на улице! Наконец все дело объяснилось: господин в шубе принял Куфнагеля за своего приятеля… Каково, однако, сходство, прошу заметить?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Прелюбопытный, прелюбопытный анекдот! Впрочем, такие сходства бывают. Вот и у нас — помнишь, Филипп, двое соседей проживало — братья Полугусевы — помнишь? Просто друг от друга не отличишь, бывало. Ни дать ни взять, один как другой. Правда, у одного нос был пошире и на одном глазу бельмо — он же скоро потом спился с круга и оплешивел; а все-таки сходство было удивительное. Не правда ли, Филипп?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да, сходство точно было большое. Впрочем, это, говорят, иногда зависит от разных причин. Наука, конечно, дойти может.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И дойдет, непременно дойдет!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): С достоверностью, я думаю, этого сказать нельзя; а впрочем, может быть. Почему же и нет?
Фонк (Холостяк, Тургенев): Игра природы в таких случаях очень замечательна.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Не прикажете ли чего закусить перед обедом? Поди сюда, ты. Не прикажете ли икорки? Нет? Ну, как угодно. Катерина Савишна, милости просим — и ты, Маша. Филипп, не хочешь ли ты?
Маланья (Холостяк, Тургенев): Михаила Иваныч…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Куда, медведь, лезешь, куда?
Маланья (Холостяк, Тургенев): Да обед…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Хорошо, ступай. Никому больше не угодно? Никому? Поди, поди скорей докладывай: обед готов. А позвольте узнать, Родион Карлыч, вы ведь в карточки поигрываете?..
Фонк (Холостяк, Тургенев): Да, я играю; но теперь, кажется, мы ведь скоро обедать будем. Притом же я в таком приятном обществе…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Конечно, мы сейчас обедать будем. Это я только так… Вот, если угодно, после обеда, по маленькой.
Фонк (Холостяк, Тургенев): Извольте, с удовольствием. Вот вы, я думаю, к картам совершенно равнодушны?
Маша (Холостяк, Тургенев): Да-с, я не играю в карты…
Фонк (Холостяк, Тургенев): Это понятно. В ваши лета другие мысли в голове… А ваша почтенная тетушка играет?
Маша (Холостяк, Тургенев): Играет-с.
Фонк (Холостяк, Тургенев): В преферанс?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): В свои козыри-с.
Фонк (Холостяк, Тургенев): А! я этой игры не знаю… Но вообще дамы имеют у нас право жаловаться на карты…
Маша (Холостяк, Тургенев): Почему же?
Фонк (Холостяк, Тургенев): Как почему же? Ваш вопрос меня удивляет.
Вилицкий (Холостяк, Тургенев): В самом деле, Марья Васильевна…
Стратилат (Холостяк, Тургенев): Кушанье готово.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А, слава богу! Милости просим, чем бог послал. Маша, дай руку Родиону Карлычу. Петруша, возьми Катерину Савишну. А мы, брат, с тобой. Вот так. Вот скоро мы на свадьбу так отправимся, Филипп… Да что ты это нос на квинту повесил?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ничего, брат, теперь полегчило… А только, я вижу, в Петербурге — это не то что у нас. Не-ет. Как озадачил меня!..
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Э, брат, это все пустяки. Вот постой-ка, мы бутылку шампанского разопьем за здоровье обрученных — вот это лучше будет. Пойдем, дружище!
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Чем более человек умен и знающ, тем осторожнее; решительности убегает... По счетам сим ясно видно, что и дворецкий и Лафлер оба меня обманывают, но откинуть их не могу. Без французского камердинера, это правда, я бы мог обойтись; но как и без него быть? Особливо теперь; ...он проворен... нужен... Другого плута отпустил бы, но чтоб не раскаиваться после, как то мне уже часто случалось. Сего счета я бы, конечно, не имел, если б не был женат; проклинаю тот час, в который мой друг убедил меня сей несчастный союз сделать. Осмотрись, -- говорил он тогда, -- чтоб нерешимостью своею не потерять того, чего внутренно желаешь. Я, правда, казалось, любил ее тогда; но если б его и тетки ее докучность меня с толку тогда не сбила, я бы счастливее теперь был. Вчерась еще я столь же сильно ею прельщался, как потом и ненавидел. Скучно этими бумагами заниматься, но я за дворецким послал, быть так. Кончить с ним хотя третьегодняшние счеты.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Ведь, кажется, очень занялся, а решению никакому не бывать как не бывать. Вы изволили меня спрашивать.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Да, я хочу неотменно окончить с тобою завалявшиеся счеты; а то, не сказав, сдерешь с меня проценты.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Как это, сударь? У меня денег нет, а хотя б и были, не в рост бы вам их отдал.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Строчку или нулик приписать стоит вашему брату добрых процентов.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): foot Не статочное... дело -- статочный -- такой, который может случиться, возможный. Не статочное, сударь, дело.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Все в свете и статочно, и нестаточно; примемся, однако, за дело но мне уж пора ехать; нет, добро, читай.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): По случаю продажи, но после опять возвратно купленной вами деревни, на двойные пошлины две тысячи рублей; за третью перестройку конюшни по счету архитектора семьсот рублей; по поручительству за француза... Я истинно не запомню, сударь, имя его и для того не написал три тысячи рублей; госпоже Брюжжихиной за неустойку...
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Несносно, скоро ли конца дождусь?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Конечно уж, сударь, мне нечего читать, а после подозревать опять меня станете; сделайте милость, поручите господину Здравомыслову дела ваши в порядок привести.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Не всегда он здраво решит, и пословица нас учит: не скоро, да здорово. Чтоб отвязаться от него, страницы две послушаю.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Сегодня присылал, сударь, купец спросить, когда прикажете писать купчую на продаваемый вами дом.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Да я уж отдумал дом продавать; он убежищем служить мне может, когда...
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Барыня моя приказала, сударь, кланяться и донести, что она скоро к вам прибудет; я ее за две упряжки отсель оставил.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): О неприятное посещение! Радуюсь, что тетушку увижу; какова она здоровьем?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Никогда вы ее здоровее не видывали, кажется, будто бы помолодела.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Тем злее замуштрует весь дом. Прикажи прибрать для тетушки покои; нет, постой, я сам пойду; я жене скажу. Слушай, помни же ты и Лафлеру скажи, чтоб при этой гостье ни о чем мне не докладывать, а то она тотчас на все свои решения давать станет.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Что, брат, как поживаешь?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): По прозванию нашему, так и живется.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Как по прозванию?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): И так и сяк. Господин мой скучал, как был на службе, скучает теперь в отставке; и то и се желает, то и се приказывает, и опять отдумывает; а наш брат угождай как знаешь, хотя ввек попасть нельзя на мысль; они у него, как шары, один другого прогоняет.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Неужели воистину твой барин таков?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): А вот каков: барыню любит, всякий деньги у него выманивает, а ей не дает; теперь, знаешь ли, для чего решился пойти к ней? Для того только, что знал, что ее дома нет, а как тетушка изволит приехать, пуще с толку все собьемся.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Нет, ты барыню не знаешь: хотя горяча, скора и упряма, но умна и сердцем отходчива. Надо, правда, умок, чтобы угодить ей; да твоя барыня, скажи пожалуй, и Флена Осиповна, что делают? Как в нерешимостях ваших обретаются?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Вот Машенька тебе на этот вопрос ответ даст, а мне еще с должниками нашими хлопотать надобно.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): С должниками? А главный-то, я чаю, он сам; небось умел карманы свои набить. А! Здравствуй, давно ли здесь?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Недавно, и госпожа моя скоро прибудет.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Ахти!
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Испугалась нас, что ли?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Не диво и испугаться; у ней все скоро, скоро, скоро; а у барина так: поди -- постой -- пошли -- нет, погоди.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Какая ты проказница!
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Да что ж не правда, что ли? Барин часто на память мне приводит тряпье.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Ха, ха, ха, что за тряпье?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Я прежде служила у бумажной фабрикантши; тогда должность моя была с тряпками возиться, хотя из оных ни сшить, ни скроить нечего, только на перегной годятся; так то и он -- ни толку, ни решимости от него не добьешься. Самая он тряпка; иногда смешон, а иногда, коли сметь сказать, и противен.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Я знаю и сам, что у женщин решительный молодец скорее удачу получит. Да барыня и барышня твоя как ладят?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Сам рассудишь: вчерась поутру господин наш отменно был ласков, нежен и горяч к жене своей; уверял ее, что они всегда бы в согласии жили, если бы она не следовала советам моей барышни; а после обеда, как она уехала, тогда прекрасную Флену превозносил до небес и советовал ей, чтоб она от сестрицы двоюродной отнюдь ничего не занимала, что она сама умнее и что себя унижает, заимствуя от кого-нибудь.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): foot ...смутки -- небольшая смута, ссора, неприятность; сплетни, наговоры. Это похоже на смутки.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Нет, не думаю, он сам не знает, которая из них превосходнее или которую он лучше любит; все по часам, а сестрицы между собою очень согласно живут и, я чаю, сносятся; да беда, что барышня моя так скромна, что от нее ни слова никогда не узнаю.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Как же ты, бедная, живешь? Девке да не знать все, что барышня ее думает, -- это грустно и необыкновенно; а я так все знаю и до всего сам доберусь.
Маша (Тоисиоков, Дашкова): foot ...куры строит... {фр. faire la cour a) -- ухаживать за кем-либо. И я таки не вовсе впотьмах живу; есть у нас Лафлер, который мне куры строит; он от барина все знает, не все от меня притаивает; да и другие кое-что таки сказывают.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Слыхал я об нем; госпожа моя говорит, что он великий плут, и если только приобрел господин, ездя в чужие край, что его с собою вывез, то мало барыша ему из его путешествия будет. Но вот она сама.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): foot ...кубарит -- забавляется, дурит, занимается пустяками. Где твоя госпожа? Ох, устала! Подай стул, кликни Фленушку, где ее сестрица? Что, муженек-то, по-старому кубарит? Что же не отвечаешь? Истукан ты что ли?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): Да как успевать отвечать. Барышня поехала, сударыня, с сестрицею гулять.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну, ну?
Маша (Тоисиоков, Дашкова): А барин, сударыня, дома, я пойду ему скажу о вашем приезде.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Готова ли спальня моя? Видел ли Фленушку? Отнес ли письмо к стряпчему? К сватье? Разведал ли, что надобно? Отыскал ли квартиру лекаря моего?
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Все исполнил, сударыня Ничего не бывало. Флену Осиповну только не видал.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Для чего? Не успел что ли? Лени что ли здесь в доме успел набраться?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А! Здравствуй, здравствуй, племянничек, как поживаешь? Здорова ли жена? Как уживается с тобою Фленушка моя? Разделался ли с должниками?
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Позвольте мне, тетушка, прежде поздравить вас с благополучным приездом.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я комплиментов-то не люблю, дай сюды мне племянниц-то, дай.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Они поехали прогуливаться, сударыня.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Хорошо сделали, ведь им дома-то, я чаю, тошнехонько.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Почему же-с?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): А вот потому, что вы по-старому, чай, то лижетесь, то спорите.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Когда человек и сам с собою не всегда согласен, быть может, то как же...
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Да споры-то все о пустом; неужли ей всегда потакать, когда ты сам себя мало знаешь; о сороке, мартышке, попугае неужли не дозволено свое мнение иметь и свое словцо сказать; в важном деле -- то иное, жена, конечно, должна повиноваться, а то в безделках да и сердиться; ребенок что ли ты? Я так Фленушке удивляюсь: на ее месте я давно бы от вас уехала.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Вольно вам, сударыня, так думать.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Конечно, вольно, для того что я умею и знаю, как волю-то иметь; ты ведь один такой чудак, что воли одинакой не имеешь, а хочешь, однако ж, чтоб тебе угождали; сердишься на жену по пустякам, по пустякам же опять и хвалишь и лобызаешь, как на ум взбредет; да добро, пошли-тка за женой.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Слышу-с. С радостию ухожу.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot Не нужно здесь толочься (фр.). Il ne faut pas s'y frotter.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Плут, мошенник, воротись, куда ушел? Чего испужалея? Чучело я что ли? Этот бездельник... Да ты что здесь стоишь? Этот плут Лафлер один бестолкового и недоверчивого моего племянника доверенность имеет; хотелось было мне...
Флена Осиповна (Тоисиоков, Дашкова): Как я рада, тетушка, что вас увидела!
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Как я счастлива, что вас дождалась!
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Я сама, дети, рада, что вас вижу. Как, Фленушка, поживаешь? А ты, матка, поди-ка да приготовь отдых старой тетке; от мужа ведь твоего я ничего толковитого не жду.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Я уверена, что он чрезмерно приездом вашим обрадован и что уже все учредил для покою вашего; он вас, конечно, и любит и почитает.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): И, полно, он ведь и любить-то не умеет; да поди, поди, пожалуй, постель прикажи мне приготовить, я, право, очень устала.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Ну, мой друг, мы теперь одни: скажи мне, что ты и как ты? Ты знаешь, что я тебя люблю, для тебя больше и приехала сюда; не робей, сказывай, чем недовольна? Что тебе надобно?
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Мне по милости вашей ни в чем недостатка нет, и никаких неудовольствий не имею.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Как-таки без досады, особливо с этой неодушевленною куклою, с зятюшком твоим!
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Вы сами лучше меня изволите знать, что различны нравы людские; снисходить же друг другу мы долг имеем.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Что различны, то различны люди -- это преумное твое слово; а снисхождение иметь к такому человеку, который не только себя, но всех, в связи с ним, несчастными делает, не могу... нет, не могу.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Как же быть, тетушка! Зять мой, конечно, не имеет разума, вашему подобного, ни вашей расторопности.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Он не только мой ум, но и никакого не имеет; ты слишком добросердечна и снисходительна; я иногда крушусь о сестре твоей, но кто ж виноват? Сама выбрала, влюбилась в болвана и ускорила выбором своим мое решение. Ты, мое любезное дитя, не погуби себя так же, оставь мне определить твой жребий, положись на меня, пусть я за тебя решу.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Я, конечно, во всем на вас полагаюсь и из воли вашей ни для чего не выступлю.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Так, любезная, так, моя умница; да скажи, однако ж, как они долгами своими перемещаются?
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Грустно думать, не только говорить о расстройке их: вы изволите знать, что ни пышности, ниже мотовства лишнего за ним нет, но со всем тем, если так все пойдет, то имение их будет недостаточно на заплату долгов; меня состояние сестрицы чрезмерно печалит.
Г-жа Тоисиокова (Тоисиоков, Дашкова): Почивальня ваша готова, после же отдыха вашего, когда прикажете, то и стол готов будет.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Хорошо, пойдем, проводите меня в мою комнату.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Доколе нам с Литвой без пользы воевать, Доколе нашу кровь мы будем проливать? Кругом селения лежат опустошенны, Поля слезами вдов и сирых орошенны, На храмах видимы потусклые главы, Изображающи уныние Москвы. В лугах, мне кажется, в лугах окровавленных Не столько воинов, как теней избиенных; Взгляните пристально, вельможи, на поля: Питает не пшено, пьет нашу кровь земля. Не можем тела мы единого составить: Повиновенья нет, всяк хочет войском править; Не польза общая, нам частная нужна; Россия зыблется, и рушиться должна. Когда начальника при воинстве не зрится, Что должно делать нам? — как стаду разойтиться.
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Как стаду разойтись? Ты можешь, не стыдясь, Из уст произносить такие речи, князь! Россию защищай, доколь Россия дышит, — Вот что нам Филарет в плену из Польши пишет: «В темницу заключен, кончая жизнь мою, В глазах Литвы пишу я грамоту сию; Склонив к измене вас, приобрету свободу, — Но я даю совет вельможам и народу Не рабствовать Литве и кровь за веру лить...» Слезами должно нам сие письмо омыть!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Как гласу божию, его словам внимаю И руку пастырску в восторге лобызаю.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Не можно воевать — здесь ужас, трепет, страх, Удобен ли потрясть кремнисту гору прах? Где войско? где союз? где? где наш хлеб насущный? Народ имеем мы начальству непослушный; Народ, взирающий со страхом на Литву, Считает не своим престольный град Москву; Полякам предана Российская держава; Кто, кто теперь лишит престола Владислава?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Доколе у меня лиется в жилах кровь, Не истребится в ней к отечеству любовь; С оставшими при мне отечества сынами Пускай мой ляжет прах под здешними стенами! Доколь последний вздох во брани испущу, Россией царствовать Литву не допущу: Хоть наше счастие и слава миновалась, Всего лишились мы; но храбрость нам осталась! Ах! можно ль не стыдясь возвесть нам смутный взор На наш престольный град, на общий наш позор? Мы, мы отечества, мы трона не заступим И нашей кровию России не искупим, Московских жителей не свободим от уз? Мы вступим в пагубный с поляками союз, От поругания пол женский не избавим, И старцев, и детей у них в плену оставим? О други! вот Москва, вот храмов тех главы, Где прежде в тишине молились богу вы; Мы наших сродников, мы домы там имеем, Ни к сродникам идти, ни в дом вступить не смеем? Нет! нет! с немножеством оставшихся мне сил, В которых мужества злой рок не погасил, С друзьями храбрыми, которы любят славу, Клянуся защищать Российскую державу!
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Тебе удобно, князь, с Литвою воевать, Когда умеешь ты корысти добывать, Имеешь ратников отважных, воруженных. Но сколько жен от них мы зрели убиенных, Сих жен, несчастных жен, которые — увы! К нам пищу и сребро носили из Москвы? Не меньше я других святыню чтить умею, Но храмы защищать пособий не имею; На жен я нападать, ни грабить не привык.