xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Имею честь...
Жена Луки Лукича (Ревизор, Гоголь): Поздравляю вас, Анна Андреевна! А я так, право, обрадовалась. Говорят мне: «Анна Андреевна выдает дочку». «Ах, Боже мой!» – думаю себе, и так обрадовалась, что говорю мужу: «Послушай, Луканчик, вот какое счастие Анне Андреевне!» «Ну, – думаю себе, – слава Богу!» И говорю ему: «Я так восхищена, что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне...» «Ах, Боже мой! – думаю себе, – Анна Андреевна именно ожидала хорошей партии для своей дочери, а вот теперь такая судьба: именно так сделалось, как она хотела», – и так, право, обрадовалась, что не могла говорить. Плачу, плачу, вот просто рыдаю. Уже Лука Лукич говорит: «Отчего ты, Настенька, рыдаешь?» – «Луканчик, говорю, я и сама не знаю, слезы так вот рекой и льются».
Городничий (Ревизор, Гоголь): Покорнейше прошу садиться, господа! Эй, Мишка, принеси сюда побольше стульев.
Частный пристав (Ревизор, Гоголь): Имею честь поздравить вас, ваше высокоблагородие, и пожелать благоденствия на многие лета!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Спасибо, спасибо! Прошу садиться, господа!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Но скажите, пожалуйста, Антон Антонович, каким образом все это началось, постепенный ход всего, то есть дела.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ход дела чрезвычайный: изволил собственнолично сделать предложение.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Очень почтительным и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам...» И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь – копейка; я только потому, что уважаю ваши редкие качества».
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, маменька! ведь это он мне говорил.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «Я, Анна Андреевна, изумляюсь...» В таких лестных рассыпался словах... И когда я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», – он вдруг упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то я смертью окончу жизнь свою».
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Право, маменька, он обо мне это говорил.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Да, конечно... и об тебе было, я ничего этого не отвергаю.
Городничий (Ревизор, Гоголь): И так даже напугал: говорил, что застрелится. «Застрелюсь, застрелюсь!» – говорит.
Многие из гостей (Ревизор, Гоголь): Скажите пожалуйста!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Экая штука!
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Вот подлинно, судьба уж так вела.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Не судьба, батюшка, судьба – индейка: заслуги привели к тому. Этакой свинье лезет всегда в рот счастье!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Я, пожалуй, Антон Антонович, продам вам того кобелька, которого торговали.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нет, мне теперь не до кобельков.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Ну, не хотите, на другой собаке сойдемся.
Жена Коробкина (Ревизор, Гоголь): Ах, как, Анна Андреевна, я рада вашему счастию! вы не можете себе представить.
Коробкин (Ревизор, Гоголь): Где ж теперь, позвольте узнать, находится именитый гость? Я слышал, что он уехал зачем-то.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, он отправился на один день по весьма важному делу.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): К своему дяде, чтоб испросить благословения.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Испросить благословения; но завтра же... Много благодарен! Но завтра же и назад...
Частного пристава (Ревизор, Гоголь): Здравия желаем, ваше высокоблагородие!
Бобчинского (Ревизор, Гоголь): Сто лет и куль червонцев!
Добчинского (Ревизор, Гоголь): Продли Бог на сорок сороков!
Артемия Филипповича (Ревизор, Гоголь): Чтоб ты пропал!
Жены Коробкина (Ревизор, Гоголь): Черт тебя побери!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Покорнейше благодарю! И вам того ж желаю.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Мы теперь в Петербурге намерены жить. А здесь, признаюсь, такой воздух... деревенский уж слишком!.. признаюсь, большая неприятность... Вот и муж мой... он там получит генеральский чин.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, признаюсь, господа, я, черт возьми, очень хочу быть генералом.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): И дай Бог получить!
Растаковский (Ревизор, Гоголь): От человека невозможно, а от Бога все возможно.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Большому кораблю – большое плаванье.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): По заслугам и честь.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Вот выкинет штуку, когда в самом деле сделается генералом! Вот уж кому пристало генеральство, как корове седло! Ну, брат, нет, до этого еще далека песня. Тут и почище тебя есть, а до сих пор еще не генералы.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Эка, черт возьми, уж и в генералы лезет! Чего доброго, может, и будет генералом. Ведь у него важности, лукавый не взял бы его, довольно. Тогда, Антон Антонович, и нас не позабудьте.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): И если что случится, например какая-нибудь надобность по делам, не оставьте покровительством!
Коробкин (Ревизор, Гоголь): В следующем году повезу сынка в столицу на пользу государства, так сделайте милость, окажите ему вашу протекцию, место отца заступите сиротке.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Я готов с своей стороны, готов стараться.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ты, Антоша, всегда готов обещать. Во-первых, тебе не будет времени думать об этом. И как можно и с какой стати себя обременять этакими обещаниями?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Почему ж, душа моя? иногда можно.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Можно, конечно, да ведь не всякой же мелюзге оказывать покровительство.
Жена Коробкина (Ревизор, Гоголь): Вы слышали, как она трактует нас?
Гостья (Ревизор, Гоголь): Да, она такова всегда была; я ее знаю: посади ее за стол, она и ноги свои...
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Удивительное дело, господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, был не ревизор.
Все (Ревизор, Гоголь): Как не ревизор?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Совсем не ревизор, – я узнал это из письма...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Что вы? что вы? из какого письма?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Да из собственного его письма. Приносят ко мне на почту письмо. Взглянул на адрес – вижу: «В Почтамтскую улицу». Я так и обомлел. «Ну, – думаю себе, – верно, нашел беспорядки по почтовой части и уведомляет начальство». Взял да и распечатал.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Как же вы?..
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, – но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч – по жилам огонь, а распечатал – мороз, ей-Богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да как же вы осмелились распечатать письмо такой уполномоченной особы?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): В том-то и штука, что он не уполномоченный и не особа!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Что ж он, по-вашему, такое?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Ни се ни то; черт знает что такое!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Как ни се ни то? Как вы смеете назвать его ни тем ни сем, да еще и черт знает чем? Я вас под арест...
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Кто? Вы?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, я!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Коротки руки!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Знаете ли, что он женится на моей дочери, что я сам буду вельможа, что я в самую Сибирь законопачу?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Эх, Антон Антонович! что Сибирь? далеко Сибирь. Вот лучше я вам прочту. Господа! позвольте прочитать письмо!
Все (Ревизор, Гоголь): Читайте, читайте!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): «Спешу уведомить тебя, душа Тряпичкин, какие со мной чудеса. На дороге обчистил меня кругом пехотный капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в тюрьму; как вдруг, по моей петербургской физиономии и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора. И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой и дочкой; не решился только, с которой начать, – думаю, прежде с матушки, потому что, кажется, готова сейчас на все услуги. Помнишь, как мы с тобой бедствовали, обедали нашерамыжку и как один раз было кондитер схватил меня за воротник по поводу съеденных пирожков на счет доходов аглицкого короля? Теперь совсем другой оборот. Все мне дают взаймы сколько угодно. Оригиналы страшные. От смеху ты бы умер. Ты, я знаю, пишешь статейки: помести их в свою литературу. Во-первых: городничий – глуп, как сивый мерин...»
Городничий (Ревизор, Гоголь): Не может быть! Там нет этого.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Читайте сами.
Городничий (Ревизор, Гоголь): «Как сивый мерин». Не может быть! вы это сами написали.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Как же бы я стал писать?
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Читайте!
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Читайте!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): «Городничий – глуп, как сивый мерин...»
Городничий (Ревизор, Гоголь): О, черт возьми! нужно еще повторять! как будто оно там и без того не стоит.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Хм... хм... хм... хм... «сивый мерин. Почтмейстер тоже добрый человек...» Ну, тут обо мне тоже он неприлично выразился.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нет, читайте!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Да к чему ж?..
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нет, черт возьми, когда уж читать, так читать! Читайте всё!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Позвольте, я прочитаю. «Почтмейстер точь-в-точь департаментский сторож Михеев; должно быть, также, подлец, пьет горькую».
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Ну, скверный мальчишка, которого надо высечь; больше ничего!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): «Надзиратель над богоугодным заведе...и...и...и...»
Коробкин (Ревизор, Гоголь): А что ж вы остановились?
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Да нечеткое перо... впрочем, видно, что негодяй.
Коробкин (Ревизор, Гоголь): Дайте мне! Вот у меня, я думаю, получше глаза.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Нет, это место можно пропустить, а там дальше разборчиво.
Коробкин (Ревизор, Гоголь): Да позвольте, уж я знаю.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Прочитать я и сам прочитаю; далее, право, все разборчиво.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Нет, всё читайте! ведь прежде все читано.
Все (Ревизор, Гоголь): Отдайте, Артемий Филиппович, отдайте письмо! Читайте!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Сейчас. Вот, позвольте... Вот отсюда читайте.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Читайте, читайте! вздор, всё читайте!
Коробкин (Ревизор, Гоголь): «Надзиратель за богоугодным заведением Земляника – совершенная свинья в ермолке».
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): И неостроумно! Свинья в ермолке! где ж свинья бывает в ермолке?
Коробкин (Ревизор, Гоголь): «Смотритель училищ протухнул насквозь луком».
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Ей-Богу, и в рот никогда не брал луку.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Славу Богу, хоть, по крайней мере, обо мне нет!
Коробкин (Ревизор, Гоголь): «Судья...»
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Вот тебе на! Господа, я думаю, что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Нет!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Нет, читайте!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Нет уж, читайте!
Коробкин (Ревизор, Гоголь): «Судья Ляпкин-Тяпкин в сильнейшей степени моветон...» Должно быть, французское слово.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): А черт его знает, что оно значит! Еще хорошо, если только мошенник, а может быть, и того еще хуже.
Коробкин (Ревизор, Гоголь): «А впрочем, народ гостеприимный и добродушный. Прощай, душа Тряпичкин. Я сам, по примеру твоему, хочу заняться литературой. Скучно, брат, так жить; хочешь наконец пищи для души. Вижу: точно нужно чем-нибудь высоким заняться. Пиши ко мне в Саратовскую губернию, а оттуда в деревню Подкатиловку. Его благородию, милостивому государю, Ивану Васильевичу Тряпичкину, в Санкт-Петербурге, в Почтамтскую улицу, в доме под нумером девяносто седьмым, поворотя на двор, в третьем этаже направо».
Одна из дам (Ревизор, Гоголь): Какой репримант неожиданный!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Вот когда зарезал, так зарезал! Убит, убит, совсем убит! Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего... Воротить, воротить его!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Куды воротить! Я, как нарочно, приказал смотрителю дать самую лучшую тройку; черт угораздил дать и вперед предписание.
Жена Коробкина (Ревизор, Гоголь): Вот уж точно, вот беспримерная конфузия!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Однако ж, черт возьми, господа! он у меня взял триста рублей взаймы.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): У меня тоже триста рублей.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Ох! и у меня триста рублей.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): У нас с Петром Ивановичем шестьдесят пять-с на ассигнации-с, да-с.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Как же это, господа? Как это, в самом деле, мы так оплошали?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Как я – нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернатор! нечего и говорить про губернаторов...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Но это не может быть, Антоша: он обручился с Машенькой...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Обручился! Кукиш с маслом – вот тебе обручился! Лезет мне в глаза с обрученьем!.. Вот смотрите, смотрите, весь мир, все христианство, все смотрите, как одурачен городничий! Дурака ему, дурака, старому подлецу! Эх ты, толстоносый! Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вон он теперь по всей дороге заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю. Мало того что пойдешь в посмешище – найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно! Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеетесь? – Над собою смеетесь!.. Эх вы!.. Я бы всех этих бумагомарак! У, щелкоперы, либералы проклятые! чертово семя! Узлом бы вас всех завязал, в муку бы стер вас всех да черту в подкладку! в шапку туды ему!.. До сих пор не могу прийти в себя. Вот, подлинно, если Бог хочет наказать, так отнимет прежде разум. Ну что было в этом вертопрахе похожего на ревизора? Ничего не было! Вот просто ни на полмизинца не было похожего – и вдруг все: ревизор! ревизор! Ну кто первый выпустил, что он ревизор? Отвечайте!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Уж как это случилось, хоть убей, не могу объяснить. Точно туман какой-то ошеломил, черт попутал.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Да кто выпустил – вот кто выпустил: эти молодцы!
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Ей-ей, не я! и не думал...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Я ничего, совсем ничего...
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Конечно, вы.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Разумеется. Прибежали как сумасшедшие из трактира: «Приехал, приехал и денег не плотит...» Нашли важную птицу!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Натурально, вы! сплетники городские, лгуны проклятые!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Чтоб вас черт побрал с вашим ревизором и рассказами!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Только рыскаете по городу да смущаете всех, трещотки проклятые! Сплетни сеете, сороки короткохвостые!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Пачкуны проклятые!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Сморчки короткобрюхие!
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Ей-Богу, это не я, это Петр Иванович. Добчинский. Э, нет, Петр Иванович, вы ведь первые того...
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): А вот и нет; первые-то были вы.
Жандарм (Ревизор, Гоголь): Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице.
Первый (Царь Борис, Толстой): Что, долго ли до смены?
Второй (Царь Борис, Толстой): Чай, устал?
Первый (Царь Борис, Толстой): Нет, жутко как-то.
Второй (Царь Борис, Толстой): Да и мне, признаться, Не по сердцу в палате этой. Все Как будто ходит кто-то. Поглядишь — Нет никого!
Первый (Царь Борис, Толстой): Ну, Бог с тобой! Не к ночи Об этом речь.
Второй (Царь Борис, Толстой): Часок еще, пожалуй, Стоять придется.
Первый (Царь Борис, Толстой): То-то. А ей-Богу, Двойную смену на дворе бы лучше Я простоял!
Второй (Царь Борис, Толстой): Вишь, сам заводишь речь!
Первый (Царь Борис, Толстой): Нет, чур меня! О чем-нибудь другом Заговорим. Заметил ты сегодня, Как пасмурен был царь?
Второй (Царь Борис, Толстой): И впрямь, он был Еще мрачней, чем эти дни.
Первый (Царь Борис, Толстой): Кручина…
Второй (Царь Борис, Толстой): Да, есть о чем. А говорят, Басманов Того разбил недавно вора.
Первый (Царь Борис, Толстой): Что же Все мрачен царь? Не верит, что ли?
Второй (Царь Борис, Толстой): Лик-то Как страшен стал!
Первый (Царь Борис, Толстой): Глядит и не глядит…
Второй (Царь Борис, Толстой): Я б не хотел теперь его увидеть!
Первый (Царь Борис, Толстой): Избави Бог!
Второй (Царь Борис, Толстой): Постой — ты слышал?
Первый (Царь Борис, Толстой): Что?
Второй (Царь Борис, Толстой): Дверь скрыпнула!..
Первый (Царь Борис, Толстой): Ну, ври себе!
Второй (Царь Борис, Толстой): Шаги!..
Первый (Царь Борис, Толстой): И впрямь шаги…
Второй (Царь Борис, Толстой): То из покоев царских Сюда идут… Все ближе…
Первый (Царь Борис, Толстой): Кто идет?
Второй (Царь Борис, Толстой): Молчи, молчи! Он сам!
Борис (Царь Борис, Толстой): «Убит, но жив»! Меня с одра все тот же призрак гонит. Даны часы покоя всякой твари; Растение и то покой находит, В росе купая пыльные листы! Так быть нельзя. Чтобы вести борьбу, Я разумом владеть свободным должен. Мне нужен сон. Не может без наклада Никто вращать в себе и день и ночь Все ту же мысль. И жернов изотрется, Кружась без отдыха… «Убит, но жив»! Я совершил без пользы преступленье! Проклятья даром на себя навлек! Когда судьбой так был обманут я — Когда он жив — зачем же я, как Каин, Брожу теперь? Безвинностью моей Я заплатил за эту смерть — душою Ее купил! Я требую, чтоб торг Исполнен был! Я честно отдал плату — Так пусть же мой противник вправду сгинет Иль пусть опять безвинен буду я! Куда зашел я? Это тот престол, Где, в день венчанья моего, я в блеске Невиданном дотоле восседал! Он мой еще. С помазанной главы Тень не сорвет венца! Престол мой занят! Нет, это там играет лунный луч!.. Безумный бред! Все та же мысль! Рожденье Бессонницы! Но нет — я точно вижу — Вновь что-то там колеблется, как дым,— Сгущается — и образом стать хочет! Ты — ты! Я знаю, чем ты хочешь стать,— Сгинь! Пропади!
Первый часовой (Царь Борис, Толстой): Святая сила с нами!
Второй (Царь Борис, Толстой): Помилуй Бог нас!
Борис (Царь Борис, Толстой): Кто здесь говорит? Кто вы? Зачем вы здесь? Как смели вы Подслушивать?
Второй (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Наряжены мы терем караулить!..
Борис (Царь Борис, Толстой): Вы на часах? Так где же ваши очи? Смотри туда! Что на престоле там?
Второй (Царь Борис, Толстой): Царь-государь… я ничего не вижу!..
Борис (Царь Борис, Толстой): Так подойди ж и бердышем своим Ударь в престол! Чего дрожишь? Иди — Ударь в престол! Стой! Воротись — не надо! Я над тобой смеялся! Разве ты Не видишь, трус, что это месяц светит Так от окна? Тебе и невесть что Почудилось?.. Смотрите же вы оба: О том, что здесь вы слышали сейчас Иль видели,— молчать под смертной казнью! Вы знаете меня! Кто там?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): То я, Великий государь! Тебя ищу я…
Борис (Царь Борис, Толстой): Кто право дал тебе за мной следить?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Андрей Клешнин, по твоему веленью, К тебе пришел.
Борис (Царь Борис, Толстой): Ступайте оба прочь! Никто не видел Клешнина?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Никто. По тайному крыльцу его я в терем Сам проводил.
Борис (Царь Борис, Толстой): Впусти его! Под схимой Он от мирских укрылся треволнений, А я, как грозный некогда Иван, Без отдыха мятусь. Как он, средь ночи Жду схимника, чтобы сомненье мне Он разрешил. И как при нем, так ныне При мне грозит Русии распаденье! Ужель судьба минувшие те дни Над нею повторяет? Или в двадцать Протекших лет не двинулся я с места? И что я прожил, был пустой лишь сон? Сдается мне, я шел, все шел вперед И мнил пройти великое пространство, Но только круг огромный очертил И, утомлен, на то ж вернулся место, Откуда шел. Лишь имена сменились, Преграда та ж осталась предо мной — Противник жив — венец мой лишь насмешка, А истина — злодейство есть мое — И за него проклятья! Это ты?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Я сам. Зачем меня ты потревожил? Спокойно не дал умереть? В чем дело?
Борис (Царь Борис, Толстой): Давно с тобою не видались мы.
Клешнин (Царь Борис, Толстой): И лучше бы нам вовсе не видаться.
Борис (Царь Борис, Толстой): Ты нужен мне.
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Еще? Кого зарезать Задумал ты?
Борис (Царь Борис, Толстой): Твоя не в пору дерзость, Ее терпеть я не хочу!
Клешнин (Царь Борис, Толстой): А я Хочу быть дерзок. Или, мнишь ты, после Того, что я видаю по ночам, Ты страшен мне?
Борис (Царь Борис, Толстой): Оставь обычай свой. Дай мне ответ по правде: в Углич ты На розыск тот посылан с Шуйским был, Дай мне ответ — и царствием небесным Мне поклянись: убит иль нет Димитрий?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Убит ли он? Дивлюся я тебе. Или мою не разглядел ты схиму? Так посмотри же на мое лицо! Зачем бы я постился столько лет? Зачем бы я носил вериги эти? Зачем живой зарылся б в землю я, Когда б убит он не был?
Борис (Царь Борис, Толстой): Ты его Сам видел мертвым?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Будь спокоен. Мы Его убийц названье не украли — Оно, по праву, наше: на гортани Зияет рана в целую ладонь!
Борис (Царь Борис, Толстой): И не было подмена?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Нет. Когда бы Его черты забыть я мог — мне их Мои бы сны напомнили…
Борис (Царь Борис, Толстой): Кто ж тот, Кто называет Дмитрием себя?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Почем мне знать! Дух, может быть, иль хуже, Но говорить с тобой об этом ночью Я не хочу. Об эту пору чуток Бывает тот!
Борис (Царь Борис, Толстой): Андрей…
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Забудь Андрея! Четырнадцать уж лет в болоте черти Играют им. Брат Левкий пред тобой.
Борис (Царь Борис, Толстой): Постригся ты, но схима не смирила Твой злобный дух. Не кротостию речь Твоя звучит.
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Не в кротости спасенье. Ты мягко стлал, но не помог себе Медовой речью в горькую годину. Не помогли и казни. Над тобой Проклятье Божье. Мерзость ты свою Познай, как я; прими такую ж схиму; Сложи венец; молися и постись; Заприся в келье…
Борис (Царь Борис, Толстой): Русскою землею, Блюсти ее, на царство я избран! В невзгоды час с престола моего Я не сойду, как скоморох с подмосток! С мечом в руках, не с четками, я встречу Врага земли!
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Земля тебя клянет! А враг у нас с тобой один: оружью Он твоему смеется! С ним сразиться Ты можешь, только павши ниц во прах Перед крестом!
Борис (Царь Борис, Толстой): Когда придет мой час, Я принесу за грех мой покаянье. Теперь грозу я должен встретить. Если Тебе еще что ведомо в сем деле, Скажи мне все!
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Я все тебе сказал. Убийца ты. Волхвы тебе когда-то Семь лет царенья предсказали. Близок Твой смертный час. Прости — я ухожу. От инока от Левкия прими Благословенье днесь.
Борис (Царь Борис, Толстой): Перед твоей Священною склоняюся я схимой — Не пред тобой, монах!
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Лобзай же руку, Благословляющую тя!
Борис (Царь Борис, Толстой): Твою?
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Она в крови? Так что ж? Ты разве чище? Сложи венец!
Борис (Царь Борис, Толстой): С судьбой бороться буду Я до конца!
Клешнин (Царь Борис, Толстой): Так умирай как пес!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Что государь? Каков он?
Спальник (Царь Борис, Толстой): До рассвета В постелю не ложился. Все ходил По-прежнему и сам с собою все Как будто разговаривал.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Басманов Сей ночью прибыл; о своей победе Царю отчет привез он. Царь его Не принимал?
Спальник (Царь Борис, Толстой): Нет. Грамоту к себе Потребовал; прочтя, перекрестился, Ему ж велел быть к лобному столу.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): И лег в постель?
Спальник (Царь Борис, Толстой): Лег, только ненадолго; Чрез краткий час встал снова и велел Царевича позвать; а нам дал строгий Запрет за два покоя никого К ним не пускать.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Они доселе вместе?