xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Таратора (Проказники, Крылов): Есть случай посмеяться! Воротитесь, сударь! Но изведал ли ты хотя о состоянии Азбукина и племянника его, Милона? Ведь это не шутка: я за последнего свою дочь отдаю; может ли он что-нибудь...
Тянислов (Проказники, Крылов): Как не может, сударыня! он еще молод, дядя его, Азбукин, богат и со многими знатными в дружбе; да, говорят, в такой сильной, что знатные ни у кого не хотят занимать денег, кроме его.
Таратора (Проказники, Крылов): О, так он много может! Пойду же и оденусь. Как я люблю одеваться на свадьбе, а особливо на своей. Ах! это удовольствие я только один раз в жизни имела.
Тянислов (Проказники, Крылов): Чудно, подумаешь, как людские-то намерения не удаются! Она хочет выдать дочь свою за Милона, а выдаст за меня; это верно. Однако как бы это сделать — подумаем — бон, вот и доктор. Он все может; посоветую с ним.
Тянислов (Проказники, Крылов): foot Поди сюда, мой друг! (франц.) Viens, мой ami! помоги мне!
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я никому в свете помогать не стану; и пусть всякий умирает сам, как хочет: я пальцем ни до кого не дотронусь.
Тянислов (Проказники, Крылов): Ты сердит, так возьми оду да прочти: она, конечно, тебя упокоит.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Я? я больше делал: я прочел свои примечания, как должно лекарю оберегать себя во время прилипчивых болезней; но и то все меня не успокоило.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да что ж тебя рассердило?
Ланцетин (Проказники, Крылов): Неблагодарность людей. Знай, друг мой, что под моим смотрением более людей умерло, нежели сколько ты написал стихов. Я прошу себе награждения, и мне его не дают.
Тянислов (Проказники, Крылов): Неужели не имеешь ты благодетелей, знатных людей? Поднеси им по оде, — это лучший способ.
Ланцетин (Проказники, Крылов): То ли я делал! Я имел в знакомстве очень знатных людей; я предписал им рецепты, посадил их на диеты; они все перемерли, — и я остался без покровителей.
Тянислов (Проказники, Крылов): Да! это подлинно худо, что все твои благодетели покойники; такой благодетель и канцеляристского чина не выходит: это такая истина... Однако, друг мой, оставим людей, пусть все умирают без лекарей и не читая моих стихов: это невежество! Помоги мне: я хочу жениться на Прияте и сделать на этот случай стихи.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Что ж тебе надобно? рецепт или кровь пустить?
Тянислов (Проказники, Крылов): Совсем нет. Мне надобно, чтоб ты уговорил к тому ее мать, а мою благодетельницу Таратору.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Это самая трудная операция. Ты знаешь, что она дала слово Милону и его дяде; второе, ждут от этого брака великих выгод; а третье, свадьба назначена сегодня, — и тебе осталось мало времени.
Тянислов (Проказники, Крылов): foot Bagatelle (франц.) — пустяки! вздор! Богатель! ты можешь все своим убеждением; ты знаешь, как ты здесь важен, как Палладина статуя в Трое: здесь нет тебе врагов.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Когда бы все, мой друг, слушались моих рецептов и принимали бы мои лекарства, то, конечно бы у меня мало неприятелей осталось.
Тянислов (Проказники, Крылов): О, ты великий человек! Уломай лишь только Таратору, а муж-то ее все сделает, чего ей захочется.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Хорошо я помогу тебе жениться. Да знаешь ли, что я сам имею к тому важную причину?
Тянислов (Проказники, Крылов): Какую?
Ланцетин (Проказники, Крылов): Ты знаешь, что я делаю стихи, и очень не худые. Дядя Милонов, Азбукин, занемог, и я ему вместо рецепта привязал к пузырьку эпитафию ошибкою, за что он на меня рассердился. Недавно занемог его сродник, богатый человек; меня туда позвали, а проклятый Азбукин, встретясь со мной там, сделал то, что вместо меня приняли другого лекаря, а больной-то ведь умер же!
Тянислов (Проказники, Крылов): Ну, не все ли бы равно! Ты хорошо сделаешь, если, услужа мне, отомстишь тем его племяннику. Поди ж уговори Таратору.
Ланцетин (Проказники, Крылов): Иду. Правда, мне это будет стоить одного рецепта, но для тебя я и себя не пожалею.
Тянислов (Проказники, Крылов): Это Азбукин, дядя Милонов! Постараюсь отвратить его от благодетеля моего, Рифмокрада.
Азбукин (Проказники, Крылов): Здорово, мой друг! Не человек ли ты здешнего дома?
Тянислов (Проказники, Крылов): Кто? я человек? Вы очень ошибаетесь!
Азбукин (Проказники, Крылов): Извини меня, мой друг; я было по лицу твоему заключил.
Тянислов (Проказники, Крылов): Мой вид и мой разум не доказывают того, что вы обо мне говорите.
Азбукин (Проказники, Крылов): А я, право, думал, что ты человек. Прости же меня, мой друг, я вижу, что мы с тобою одинаковы: ты, конечно, друг в здешнем доме?
Тянислов (Проказники, Крылов): Да, я знаком Рифмокраду и его жене; а вам их же знать надобно?
Азбукин (Проказники, Крылов): Да, я их ищу; но как еще не знаю, то, пожалуй, покажи мне их, чтоб я, ошибкою, на других не набрел.
Тянислов (Проказники, Крылов): Вы можете узнать его по голове: она у него очень не гладко причесана.
Азбукин (Проказники, Крылов): По-городски, мой друг! У нас так в деревнях, бывало, кваском примочишь; а здесь везде дух французский нос воротит; и зато кого ни посмотри, все с рогами, — так как же я его узнаю? неужели он рогатей всех!
Тянислов (Проказники, Крылов): Да, сударь, у него очень не гладка голова, для того что он всегда занят.
Азбукин (Проказники, Крылов): Спасибо, мой друг! Но как мне нужда спросить тебя, так надобно тебе во всем признаться. Мой племянник берет его дочь; мне говорили многие, что это свойство для нас выгодно, так скажи, пожалуй, каков господин Рифмокрад? Я слышал, он ужасно много пишет.
Тянислов (Проказники, Крылов): Невежи ему удивляются, но я могу доказать, что у него ничего собственного нет, а все краденое.
Азбукин (Проказники, Крылов): Вот те раз! Как же племянник писал ко мне в деревню, — очень честный человек!
Тянислов (Проказники, Крылов): Да, сударь, его таким почитают.
Азбукин (Проказники, Крылов): Однако ж у нас, в деревнях, честные дворяне не крадут, друг мой! Но правду ль ты говоришь? Каким образом?
Тянислов (Проказники, Крылов): Как, сударь! Я вам докажу, что он обокрал Волтера, Расина, Кребильона, Метастазея, Мольера, Реньярда...
Азбукин (Проказники, Крылов): Смотри, пожалуй, эдакий зверь! Может быть, эти бедные люди от него по миру пошли. Благодарен, мой друг что ты глаза мне открыл. А все-таки, прошу извинить — мне что-то невероятно.
Тянислов (Проказники, Крылов): Хотя он мне и знаком, но я в сию минуту вам это докажу, подождите меня.
Азбукин (Проказники, Крылов): Хорошо, племянничек, ты со мною спроказил! я бы ввек не въезжал в город, а ты на старости меня заманил, обнадежа, что я рад буду, породнившись с Рифмокрадом. А я лишь приехал, то и вижу совсем не то: чешется рогато; ведь это, я чай, ему денег стоит; он же и вор. Нет, мой друг, не думай, чтоб я сделал себе стыд таким родством!
Азбукин (Проказники, Крылов): Что это, мой отец?
Тянислов (Проказники, Крылов): Это книги, в которых напечатано то, что он украл.
Азбукин (Проказники, Крылов): Как! да неужели это есть и в печати?
Тянислов (Проказники, Крылов): Как, сударь, в печати! Послушайте только: знаете ли вы Беренису?
Азбукин (Проказники, Крылов): Нет, мой друг! прозванье это, кажется, не русское; а я с немцами не знаком.
Тянислов (Проказники, Крылов): Заиру?
Азбукин (Проказники, Крылов): И не слыхивал.
Тянислов (Проказники, Крылов): Идоменея?
Азбукин (Проказники, Крылов): И этого не знаю. Да, конечно, они не проезжали мимо моих вотчин?
Тянислов (Проказники, Крылов): И! нет, сударь; они жили за несколько тысяч лет до нынешнего времени.
Азбукин (Проказники, Крылов): О! так нет, мой друг: знакомые все гораздо моложе.
Тянислов (Проказники, Крылов): Ну, да нет, ничего. Я буду вам читать наперед по-французски и по-италиански, что он украл.
Азбукин (Проказники, Крылов): Так он не на шутку вор? Смотри, пожалуй, уж и во Франции это напечатано! Да он публичный вор, братец ты мой, а я совсем этого и не думал!.. И часто он в этом упражняется?
Тянислов (Проказники, Крылов): Всякий день.
Азбукин (Проказники, Крылов): К чему у него охота? что он по большей части крадет?
Тянислов (Проказники, Крылов): Самая малая картина, ежели она ему понадобится и понравится, то будьте уверены, что он и ее выкрадет.
Азбукин (Проказники, Крылов): То бы он у меня этим не поживился; я до картин не слишком охоч. Еще не крадет ли он чего?
Тянислов (Проказники, Крылов): Все, сударь, что ему полюбится; например, вот из этой книги, если ему понадобится одна строчка, так он и ее выкрадет.
Азбукин (Проказники, Крылов): Эдакий пакостник! да он бы эдак у меня псалтырь украл, а у меня псалтырь-то дедушкина!
Тянислов (Проказники, Крылов): Впрочем, он человек честный. Я рекомендую его вам, и теперь же пойду сказать, что вы здесь.
Азбукин (Проказники, Крылов): Благодарствую! Только скажи, пожалуй, ему, что я человек бедный и что у меня в карманах ничего нет.
Азбукин (Проказники, Крылов): Он человек честный, а вор преестественный! Это такая чертовщина, которой в деревнях нет и которая мне в голову не лезет. Однако не думай он быть мне сватом!
Милон (Проказники, Крылов): Получа от вас, дядюшка, позволение жениться на Прияте...
Азбукин (Проказники, Крылов): На дочери Рифмокрада? Пустяки! ты никогда ее не получишь!
Милон (Проказники, Крылов): Что вы мне сказываете? как?
Азбукин (Проказники, Крылов): Для того, что отец ее вор.
Милон (Проказники, Крылов): Опомнитесь, какие названия даете вы ему!
Азбукин (Проказники, Крылов): А чего мне трусить? Он вор приличоный. На, читай: по-французски и по-италиански напечатано, что он вор.
Милон (Проказники, Крылов): Вы, конечно, не в ту сторону приняли сказанные вам слова.
Азбукин (Проказники, Крылов): Нет, в ту: мне по-русски сказано. Да и можно ли спорить, когда есть на то письменные доказательства? Да вот и имена, кого он обокрал — Волтера, Расина...
Милон (Проказники, Крылов): Как вы худо растолковали, сударь! Он подражал сим великим людям.
Азбукин (Проказники, Крылов): И тем не менее виноват: в воровстве подражать никогда не надобно.
Милон (Проказники, Крылов): Вы и меня не понимаете...
Азбукин (Проказники, Крылов): Нет, ты меня не понимаешь! Прощай. Я чрез час сюда буду с тем, чтоб взять свое условие. А ты и не думай иметь женою Прияту. Ну, ежели она вздумает подражать своему батюшке, так это будет очень худой щелчок моей экономии, а у нас давнишняя пословица: от домашнего вора не убережешься.
Милон (Проказники, Крылов): Какой несносный удар! Жестокая судьба! Ждал ли я этого, когда уже совсем надеялся! Ты полагаешь мне препятствие, но нет, ничто не разлучит меня с Приятою!
Прията (Проказники, Крылов): Что сделалось твоему дядюшке, Милон? Он опрометью побежал с лестницы и не хотел взглянуть на меня: не сердит ли он?
Милон (Проказники, Крылов): Ах, Прията!
Прията (Проказники, Крылов): Ты смущаешься! Не скрывайся более: я вижу, что мы несчастливы.
Милон (Проказники, Крылов): Так, дядюшка не хочет, чтоб ты была моей; но я уверяю тебя небом и нашею любовью, что я соглашусь скорее потерять свою жизнь, нежели твою руку.
Прията (Проказники, Крылов): Нет, Милон, я не хочу, чтоб ты его огорчил, и соглашусь лучше быть сама несчастлива, нежели навести на тебя его гнев. Вспомни, что ты у него под опекою и что ты его наследник.
Милон (Проказники, Крылов): Нет, чего бы то ни стоило, я докажу ему его несправедливость, и сама любовь поможет мне изъяснить истину.
Прията (Проказники, Крылов): Когда ты принес мне несчастливую весть, так и я тебе объявлю не слишком счастливую.
Милон (Проказники, Крылов): Как!.. Все вооружается против моей любви!
Прията (Проказники, Крылов): Теперь я была в своей комнате. Матушка, думая, что меня тут нет, была возле сей комнаты с Ланцетиным; он ей представлял в женихи мне Тянислова, этого скучного педанта, которого я, да и сама она терпеть не может, и который в здешнем доме служит всем игрушкою.
Милон (Проказники, Крылов): Неужели его предпочли мне?
Прията (Проказники, Крылов): Матушка хотя и долго не соглашалась, но, наконец, обещала Ланцетину это сделать; а если она этого захочет, то, конечно, батюшка за меня не вступится: он, кажется, полагает всю свою славу в том, чтоб ей повиноваться.
Милон (Проказники, Крылов): Со всех сторон препятства! Но неужели, любезная Прията, любовь слабее происков?.. Она, конечно, нам поможет. Послушай, я жду сюда Плутану, ту девушку, которую моя двоюродная сестра обещала прислать тебе в горничные. Она тотчас будет. Это — очень хитрая девка, и, может быть, ее плутовство более нам поможет, нежели наше чистосердечие некстати. Вот и она!
Плутана (Проказники, Крылов): Я, сударь, прислана от вашей сестрицы.
Милон (Проказники, Крылов): Знаю, зачем. Но, ах, Плутана, мне уже не должно льститься получить Прияту!
Плутана (Проказники, Крылов): Как, сударь! какие причины?
Милон (Проказники, Крылов): Я после тебе скажу. Но обещай нам помочь, ежели можешь, своею хитростию.
Плутана (Проказники, Крылов): О сударь! все мои дарования вам на услугу. Мы посмотрим, за что взяться надобно. Если за ученость, то я, дочь школьного учителя, была сама ученицей, а потом и учительницей, и знаю столько наук, сколько нужно, чтобы показать себя ученым невежею. Если нужна ветреность, так и за тем не станет. Я ездила с вашею сестрицею по разным землям: по немецкой, по аглинской и три месяца была во французской. Я могу от одного обыкновения говорить так много по-французски, что и лучший бы из нонишних щеголей мог позавидовать моему знанию. Если нужна мораль, так и за тем не станет: я читала столько романов, что могу без затруднения представить Анжелику.
Милон (Проказники, Крылов): Все сии знания будут нам полезны, если ты употребишь их с пользою.
Прията (Проказники, Крылов): И ты можешь надеяться, что не останешься без награждения.
Плутана (Проказники, Крылов): Я не так корыстолюбива, как тщеславна, сударыня; и, верьте, бывши небогатая девка, я бы сама была в состоянии потерять, что у меня ни есть дорогого, лишь бы поставить на свой лад.
Милон (Проказники, Крылов): Эта ревность много обещает хорошего. Пойдем же отсель, чтобы тебя здесь не видали.
Плутана (Проказники, Крылов): Как, сударь! да я было нарочно пришла показать себя.
Милон (Проказники, Крылов): А я в голове имею такое чудное предприятие, для которого нужно, чтобы тебя теперь здесь не видали. Так ты можешь отвратить мое несчастие? — и верь, что будешь награждена!
Плутана (Проказники, Крылов): Я вам верю. Что ж делать, сударь: кто больше верит, того больше и обманывают!
Груня (Окопировался, Лажечников): Кажется, не сидишь сложа руки; часто заря утренняя застает за работой, а в доме ни рубля. Отложишь на приданое -- подавай на провизию или... на вино. Господи! долго ли еще так будет?.. Мне было так хорошо у моей крестной матери, так привольно... жила настоящей балованной барышней. Что ж, разве оставить мне было отца одного... при его слабости... Полно, нет ли еще чего, Груня? А?.. признайтесь... Виновата, тут еще кое-что привязало меня к этой бедной избушке. Что-то замешкался Александр Парфеныч... Саша, душенька, идите же скорей!.. За что ж я люблю тебя? Правда, ты прехорошенький, добрый, угождаешь мне... зато необтесанный такой, с такими подьяческими ухватками, иное слово скажешь, бывает так стыдно, что в землю бы ушла... А все-таки люблю... что ж делать? рассудок запрещает, да тут не слушается. Погодите, как будете моим муженьком, переделаю вас. Была же я простой девочкой, а теперь, по милости моей благодетельницы, слыву барышней. Посмотрите, как я примусь тогда муштровать вас. Все мечты и мечты!.. Он из благородных, сын титулярного... мать говорит, она капитанша... а я -- мещанка, дочь столяра... Только ровня мы оба тем, что бедны.
Груня (Окопировался, Лажечников): Ах, как вы меня испугали!.. не ждала так рано. Благодарю за цветы.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Здесь ваш и портрет -- вот этот розанчик.
Груня (Окопировался, Лажечников): О! да вы какой стали сочинитель!
Резинкин (Окопировался, Лажечников): А за труды позвольте ручку... Ведь почти до зари лазил через палисадники... у почтмейстера караульные чуть не поколотили.
Груня (Окопировался, Лажечников): Чужое?.. нехорошо... Смотрите, не наживите беды.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Для вас готов хоть сто палок выдержать.
Груня (Окопировался, Лажечников): Не говорите мне, пожалуйста, таких лакейских слов; разве нельзя как-нибудь иначе?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Нет, вы не знаете, Аграфена Силаевна, как я вас люблю. В канцелярии перегрыз все перья, думая об вас. А с каким душетрепетным чувством вывожу букву "Г", которою начинается ваше рафинадное имечко: Груня! и вследствие этого люблю особенно писать: Господину Гражданскому Губернатору. Вчера крепко задумался об вас; переписал было его превосходительству рапорт об искуплении дров, хотел засыпать песком и вместо песочницы взял чернильницу, да и бух... точь-в-точь, Черное море вывел. Столоначальник мой, добрейшая душа... и тот не вытерпел, сказал: "Эх, ты, братец, какая дура! Целый лист веленевой пропал". Все за вас, Аграфена Силаевна!
Груня (Окопировался, Лажечников): Разве я об вас менее думаю? Да что ж из этого? Весь переулок Бог знает, что говорит об нас.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): А вот переулок прикусит язычок, да и целый город ахнет, как получу место письмоводителя станового. Знаете, окопируюсь авантажно и поведу вас к венцу, в вуале, в кружевах, в фалбалах.
Груня (Окопировался, Лажечников): А маменька ваша?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Она будет согласна. Вообразите только, Аграфена Силаевна: письмоводитель станового!.. Каково!.. Позвольте мне ваш моток на руки... этак вам ловчее.
Груня (Окопировался, Лажечников): Очень одолжите. А разве это какая-нибудь важная должность?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Как же-с не важная? Важней-ей-шая! Вторая особа в стане!.. Письмоводитель и секретарь все равно, а секретарь, известное дело, всем ворочает. Вообразите только, мы приезжаем на даровой подводе в свой стан.
Груня (Окопировался, Лажечников): По важной должности надо бы колясочку.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Потихоньку, потихоньку... сперва начнем даровой подводой, а там дойдем до каменного дома в три этажа. Тут, в первой деревне, объявлю: я, дескать, письмоводитель станового. В одно мгновение ока все селение переполошилось, точно губернатор приехал... Мужики и бабы, старики и ребята сбегаются смотреть на меня; все стоят передо мною без шапок. "А где ж староста и десятские?" -- кричу я грозно.
Груня (Окопировался, Лажечников): Тише, тише, вы совсем запутались в нитках.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): И вот староста и десятские, запыхавшись, бледные, как полотно, несут хлеб-соль, курочку, яичек, а вам, Аграфена Силаевна, ягодок... Для вас ягодки, пони-маете-с? Я вам скажу-с, умный народ!.. "Куда ж яйца в дорогу?" -- говорю я. "Пока вашему благородию запрягают лошадок,-- говорит староста,-- мы испечем их". Я вам скажу-с, сметливый народ!
Груня (Окопировался, Лажечников): На вашем месте я ничего бы не взяла с бедных мужиков.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Наши старшие приказные говорят: нельзя-с, в грош не будут ставить; прослывешь у них же простаком!.. Живей! лошадей, тройку с бубенчиками, а колокола не надо... есть свой. Надо вам признаться, Аграфена Силаевна, я уж и колокол припас... знатнейший, звон такой, все думаю, точно гусли... прямо с горы Валдая, где девки бублики продают.
Груня (Окопировался, Лажечников): То-то я слышу звон колокольчика, все думаю, какой приезд у Резинкиных! Да что это у вас локти худые? Как не стыдно! Точно у нищего.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Что ж делать-с? от практики поистерлись.
Груня (Окопировался, Лажечников): Неужели вы так в свою канцелярию ходите?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Хожу-с.
Груня (Окопировался, Лажечников): А говорите еще, новый начальник у вас строгий? Что бы ко мне принес лоскутков каких суконных из старого платья; я бы с удовольствием починила.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Признаться, жилетка есть старая, да жаль... еще поношу под сюртуком.
Гривенничкин (Окопировался, Лажечников): Сашка! пора к должности... полно амуриться.
Груня (Окопировался, Лажечников): Господи! какой стыд!..
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Негодяй! Уж я этого Гривенничкина... пожалуюсь экзекутору.
Груня (Окопировался, Лажечников): Нет, нет, не делайте этого... и так довольно разговору. Ступайте и не показывайтесь мне на глаза целый день.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): А? красноперый селезень!.. все около девки увивается... Держи ухо востро, брат, разом ошибу крылья.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Я... ничего-с... только с моим почтением, Силай Ермилыч, с хорошими мыслями.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): То-то смотри, с хорошими мыслями! Нет ли, брат, двугривенного горло промочить?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Право хоть побожиться, нет, а как добуду нынче, матери не отдам, вам принесу. Бог с вами, Аграфена Силаевна, убиваете вы меня.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): В голове будто десяток пудов свинцу, на сердце мутит... руки словно мочалы... хоть бы со вчерашнего похмелья на двугривенный промочить. Все за книжкой, барышня?
Груня (Окопировался, Лажечников): Читаю про одну девушку, Дженни Эйр, в "Отечественных Записках".
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Отеческих!.. Чай, любовные какие записки!.. Набьешь себе голову этими пустяками, да и сама, пожалуй, пустишься в шашни. Смотри, раздавлю, как лягушку.
Груня (Окопировался, Лажечников): В этой книжке все хорошее: читаешь, будто сердцу отдаются слова покойной маменьки.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Хорошее? Знаем-ста!.. А все чернильная строка, Сашка, таскает тебе эту дрянь. Чай, подтибрил где-нибудь, али сорвал с кого!
Груня (Окопировался, Лажечников): Добрый сосед Александр Парфеныч одолжил, а взял он из казенного места, где служит; там выписывают; сам главный начальник хочет, чтобы приказные учились добру из этих книг.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Научили бы лучше, как денежку добывать. Ох, ох! проклятая полоса!.. тошно на белом свете жить!
Груня (Окопировался, Лажечников): Не гневите Господа. По милости Его и моей крестной матери, вы теперь человек вольный; дочь вашу научила она всякому рукоделью и грамоте... Я работаю, сколько сил есть... заказов у вас много... стоит вам только за работу приняться.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): За работу? легко сказать!.. Заказные деньги пропиты... дерева не на что купить... руки с похмелья не подымаются.
Груня (Окопировался, Лажечников): Зачем же вы это делаете?
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Эх, Грунечка! с горя что ли после покойницы твоей матери, болеет что ли? Доктура говорят, червяк засел в сердце... все вина подавай ему... хоть бы двугривенный, опохмелиться, как бы с гуся вода! Нет ли, душечка, графинчик ты мой?
Груня (Окопировался, Лажечников): Право, нет.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Поищи, барышня, вишневочка ты моя... не залежалось ли где?.. А то хоть руки на себя наложить.
Груня (Окопировался, Лажечников): Боже вас сохрани!.. У соседки разве занять... Думала взять на соль... ведь в доме зерна соли нет... только дайте слово: примитесь после того за работу.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Примусь... вот тебе... провалиться сквозь землю, примусь.
Груня (Окопировался, Лажечников): Достану, только не говорите таких слов... Кто-то подъехал... Карета четвероместная... Ах! она, наша благодетельница... Анна Семеновна...
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Тут ее нелегкая принесла!.. Хоть умирай! Начнет опять рацею читать.
Липина (Окопировался, Лажечников): Ты знаешь, душа моя, я этого не люблю... поцелуй меня так.
Груня (Окопировался, Лажечников): Какими судьбами здесь? удостоили нашу хижину?
Липина (Окопировался, Лажечников): А вот как, дружок. Ныне день ангела Пашеты, трехлетней дочери Кривлякина; еду поздравить ее, везу подарок. Человек нужный... А без того нельзя... все семейство уж так приучено, смотрит всегда в руки... Ванечка, подай-ка куклу. Да где же верхнее платье на ней?
Ванечка (Окопировался, Лажечников): Почем я знаю!.. Знать, дорогой обронил... голова кругом пошла... солнцем что ли припекло.
Липина (Окопировался, Лажечников): Как тебе не стыдно, Ванечка!.. Впрочем, я сама виновата... не подумала о парасоле... кукла не беда, куплю другую в магазине; а бедный, бедный Ванечка! Не было б горячки?
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Нашему брату ничего-с, пройдет. Русачка бы: клин клином выбить.
Липина (Окопировался, Лажечников): Кстати, душа моя, вот привезла сюда этих злополучных. Мальчика отдаю в кантонисты; девочку, дочь трубочиста -- в приют, грудного младенца -- в сиротский дом, а женщину -- туда ж в кормилицы.