xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я уважаю вас, сударь, за прямоту. Придите в мои объятия. А дочку свою я вам не отдам.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Почему?!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вот какая вышла проза.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я твердо решил выдать свою дочь только за маркиза. Простите меня, сударь, мне нужно отдать некоторые распоряжения моим многочисленным лакеям. С совершенным почтением имею честь быть вашим покорным слугой Журден.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Что ты на это скажешь, Ковьель?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Стихами или прозой? Говоря стихами, вы, сударь, болван.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Как ты смеешь?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Чего тут не сметь! Вы будете вечным холостяком, сударь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ложь противна мне.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Мне более противна глупость. Спасибо вам громадное, сударь, за то, что вы и мое дело попортили. Он скажет, что он не выдаст свою служанку иначе, как за слугу графа. Ведь вам же было сказано на родном языке и в то самое ухо, в какое нужно, что вы имеете дело с сумасшедшим! А? Ну, и нужно было потакать ему во всем. Пожалуйте расчет, сударь, я поступаю в услужение к маркизу, мне нужно жениться.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ковьель, это было бы предательством — оставить меня в такой трудный момент! Выдумай что-нибудь, Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Вы не думайте, сударь, что за вас всю жизнь будут выдумывать другие.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, не мешайте моей мысли зреть... Когда человек помешался, все средства хороши... Гм... гм... итак... Ну, вот она и созрела!
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ковьель, ты гениален!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Да, да. Так вот, сударь. К вечеру я превращу вас в знатного человека.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Как это мыслимо?
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Это уж мое дело. Прежде всего давайте денег, сударь.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Сколько хочешь, Ковьель.
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Я хочу пятьдесят пистолей на расходы и десять пистолей мне.
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): На, на, Ковьель!
Ковьель (Полоумный Журден, Булгаков): Итак, прежде всего я хочу столковаться с этими двумя шарлатанами, учителем музыки и танцев. А вы, сударь, извольте отправляться домой и там ждите моих повелений. Не мозольте глаза господину Журдену.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ну что, милый Клеонт?
Клеонт (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, сударыня, он отказал мне.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Быть не может! А! Проклятый сумасброд! Ну, ладно, я покажу! Журден! Журден!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Мне кажется, что ты кричишь, матушка?
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ты зачем отказал Клеонту? Хорошему человеку, которого любит твоя дочь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Он мне и самому очень нравится.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Разве он не порядочный человек?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Порядочный. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь — порядочный.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Разве Люсиль не любит его?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Да, я люблю его.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Любит, любит, да.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А он не любит ее?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Я любима!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Бесспорно любима, только ты не кричи так.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): У него хорошее состояние!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Мало этого сказать, превосходное состояние.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Так что же ты...
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А выдать нельзя. Горе, но выдать нельзя. Не маркиз.
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): А вы сами, сударь, маркиз?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ах, вот и ты! Да, тебя только не хватало. Я не маркиз, к сожалению, но я вращаюсь в обществе маркизов и буду вращаться только среди них.
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я не позволю сделать мою дочь несчастной. Кто рожал ее?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Я ро... тьфу! Ты!.. испугала меня! Ты ее рожала, отстань от меня!
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Или Клеонт, или никто! Если вы, отец, не дадите согласия на этот брак, я покончу с собой!
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Милая барышня, не делайте этого!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Господи, вы меня замучаете!
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): О я несчастная!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Посмотри, что ты делаешь с бедной девочкой!
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Мама! Я ухожу!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Куда ты, бедная крошка?
Николь (Полоумный Журден, Булгаков): Куда вы, барышня?
Люсиль (Полоумный Журден, Булгаков): Или топиться, или к тетке!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Николь, за мной! Не выпускай ее!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вот полюбуйтесь, господа, на этот сумасшедший дом! Брэндавуан! Принеси мне компресс на голову.
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Сударь, там маркиз Дорант с какой-то дамой спрашивают вас.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Это она! Боже, это она! Какое счастье, что их унесло из дому! Проси... то есть нет, не проси... подожди... то есть нет... Боже, ведь я не одет... скажи.... проси сюда и скажи, что я сию же минуту выйду!
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Дорант, я боюсь, что поступила опрометчиво, придя с вами в незнакомый дом.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): О милая Доримена, это пустяки. Согласитесь сами, где же бы мы могли пообедать с вами, избежав огласки?
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): И, кроме того, маркиз, я попрошу вас перестать покупать для меня подарки. Например, это дорогое кольцо, к чему это...
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): О Доримена!.. А вот и наш милейший Журден!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Сударыня... как благодарить мне вас за ту честь... которую я имел честь... когда вы оказали мне честь... меня посетить... такая честь, маркиза...
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Довольно, господин Журден. Маркиза не нуждается в таких комплиментах.
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Господин Журден вполне светский человек.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Вы... вот что... не говорите маркизе ни одного слова о кольце, которое вы ей подарили.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Но мне хочется все-таки узнать, понравилось ли оно ей?
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Ни-ни-ни. Это будет совершенно не по-светски. Сделайте вид, что вы его даже не замечаете.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вот досада...
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Вы смотрите на мое кольцо? Не правда ли, оно великолепно?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Даже и не думаю смотреть. И притом это такой вздор, пустяковое колечко...
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Кхе-кхе-кхе...
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Пустяковое? Я вижу, что вы очень избалованный человек.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Такие ли бывают кольца, маркиза?
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Гм...
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Черт тебя возьми.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Это что такое?
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Компресс, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вылетай к черту! Не обращайте внимания, маркиза, это мой сумасшедший слуга. Брэндавуан!
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Чего изволите?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ну, что же обед?
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Все готово, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Сударыня, разрешите мне просить вас... такая честь... отобедать... мой скромный обед...
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): С большим удовольствием, господин Журден.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Эй! Музыкантов! Обедать! Маркиза, прошу вас!
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Как великолепно все устроено у вас!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Маркиза, господин Журден славится своими обедами.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Такие ли еще бывают обеды!
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Повторяю, вы очень избалованный человек.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Маркиза, вина?
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Какой аромат!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Прелестное винцо!
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Такие ли еще бывают вина!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Ты ошалел, Брэндавуан!
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Никак нет, сударь.
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Вели подавать следующее блюдо.
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Интересно, каким это следующим блюдом угостит нас наш милейший хозяин?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А вот увидите. Это секрет моего повара. Ой!..
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): А-а! Честная компания! Вот оно что! Когда хозяйки нет дома, хозяин проматывает свое состояние в компании с какой-то развеселой дамочкой и ее поклонником! Очень хорошо! Очень хорошо!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Зарезала!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Сударыня, что с вами! Какие выражения! Во-первых, этот обед даю я, а не господин Журден...
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Молчите, дорогой проходимец!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Сударыня!
Госпожа Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Да что — сударыня! Сударыня! Двадцать три года я сударыня, а вот вам, сударыня, не стыдно ли врываться в чужой семейный дом!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Боже мой!
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Что она мне говорит! Благодарю вас, Дорант!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Успокойтесь, Доримена!
Доримена (Полоумный Журден, Булгаков): Сию минуту уведите меня отсюда!
Дорант (Полоумный Журден, Булгаков): Стыдитесь, сударыня!
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Убит... Зарезан...
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Убирать стол, сударь?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Убери... . И ее... и стол... все убери... я опозорен...
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): Компресс принести, сударь?
Журден (Полоумный Журден, Булгаков): Пошел ты к черту!
Брэндавуан (Полоумный Журден, Булгаков): К черту — с удовольствием, сударь, тем более что... конец второго действия.
Ельвира (Американцы, Крылов): Ацем собрал все силы свои, чтобы сделать нападение на ту деревню, в которой мой брат. Чем кончится это сражение? — И Гусман и Ацем мне милы. Кому пожелать победы? — К жизни обоих привязана моя жизнь; с потерею одного все благо мое потеряно. Вижу поле я сраженья, Вижу я оружий блеск; Слышу шум и пораженья И оружий страшный треск. Там Ацем и брат любезный Мне готовят жребий слезный. Друг на друга устремясь, В злобе лютой съединясь. Бед кому я пожелаю? Тот мне мил, другим пылаю, Жизнь мою делят они. Кто ни будет победитель, Будет лютый мой гонитель. И мне даст плачевны дни! Кто идет с этих гор? Страх мой умножается. — Ацем и брат мой! — Ах! кто из двух, сделавшись убийцею, повергнет меня во гроб с собою?
Хор женщин (Американцы, Крылов): Наши права защитивши И врагам их злость отмстивши, К нам придите взять покой.
Хор мужчин (Американцы, Крылов): Солнце! зря врагов гоненье И невинность наших прав, Наше ты прими моленье, Их надмение поправ!
Ацем (Американцы, Крылов): Подите отсюда. Ваше преступление будет жестоко наказано. Следовать за теми, которые, презирая нашу невинность, не смеют сразиться с нами, но ищут развратить подлостью! — ищут потрясти вместе с нами и вашу добродетель! — Ельвира! я тебя поручаю им.
Ельвира (Американцы, Крылов): Ах! я вижу, что мой нежный брат погиб. Я трепещу узнать об нем — и хочу наведаться обо всем от Сореты и Цимары.
Ацем (Американцы, Крылов): Друзья! победа увенчала наше мужество. Подите и успокойтесь. Подведите ко мне пленников.
Фолет (Американцы, Крылов): Все кости во мне, как в мешке, трясутся. О премудрый Дон Цапато, Фердинандо, Педрилло! Можешь ли ты видеть без трепета драгоценную отрасль философии в таком дьявольском страхе?
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Фолет! трусость твоя увеличивает торжество врага нашего. Укрепись!
Фолет (Американцы, Крылов): Думаете ли вы, что и на горячей сковороде можно быть равнодушным? — Мне, кажется, что со всех сторон ребры мои шинкуют.
Ацем (Американцы, Крылов): Подлый человек! Ты умел делать зло с бодростью и при малейшем наказании дрожишь от робости!
Фолет (Американцы, Крылов): Я — робею? — врешь ты, американский кот! Я дрожу для того, что у меня — лихорадка.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Чудовище! изобретай все возможные мучения. Тому, кто разлучен с Цимарою, смерть не страшна. Я трепещу жизни.
Фолет (Американцы, Крылов): О бесценная Гишпания! о чудный философ Дон Цапато, Педрилло, Фердинандо! зачем меня чорт в Америку занес?
Ацем (Американцы, Крылов): Приготовьте костры; и мы тотчас предадим торжественно огню этих преступников.
Фолет (Американцы, Крылов): Огню? — Вот те шутка. — Скажи мне, не дурак ли ты? — Можно ли жарить христиан и в том числе философа, как поросят? есть ли в тебе хоть на грош ума и мудрости? — есть ли в тебе хоть крошечка человечества?
Ацем (Американцы, Крылов): Гипшанец говорит о человечестве! — Не употребляй во зло того священного имени, которое вы покрыли ужасом. — Какое вы имеете право гнать нас, нашу невинность, нравы? — Право жестокости и бесчеловечия! — Американец добр, человеколюбив; но с гипшанцами — с чудовищами — самая благость делается фурией.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Итак, я лишусь тебя, нежная Цимара!
Фолет (Американцы, Крылов): Итак, я буду изжарен, кругленькая Соретушка, и земляки твои все то сожрут, что во мне есть хорошего и сочного? Чтобы дьявол их побрал с американским вкусом! Прости, мой дорогой Мадрид! Простите, все трактиры, где и пивал до храбрости и беспамятства! — Прости, милая философия, которая научила меня трусить вблизи и горячиться издали! — прости и ты, велемудрый Дон Цапато, Педрилло, Фердинандо — алмаз философии! — Я чуть на ногах стою.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Ты еще более мучишь меня своею трусостию. К чему все твои восклицания? Они нам не помогут.
Фолет (Американцы, Крылов): Да что ж мне делать с такими скотами, которые не учили ни риторики, ни философии? — Чем можно растрогать тех, которые не умеют рассуждать ни obiective, ни subiective и которые в глаза не видывали Дона Цапата, Педрилла, Фердинанда?
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Чорт возьми твоего Дона Цапата, Педрилла, Фердинанда!
Фолет (Американцы, Крылов): Не бранитесь, сударь! Нам очень худо, что его с нами нет. Он бы никогда не впал в заблуждение быть изжаренным. Если бы он не мог уговорить своим сиплым и величественным голосом всю эту американскую дрянь, по крайней мере он бы дал тягу с великим красноречием.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Да кончи это бога ради!
Фолет (Американцы, Крылов): Погодите немного: как скоро нас сожгут, тогда я вам ни слова не скажу более.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Нет ли с тобою ножа?
Фолет (Американцы, Крылов): Да что вам в нем? — Всю Америку перочинным ножичком не перережешь. Американцы не гусиные перья.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): По крайней мере себя можем зарезать.
Фолет (Американцы, Крылов): Себя? — Разве я воробей или голубь? — Покорно благодарствую! Философия говорит, что я мысленное животное, одаренное разумом, и, следственно, могу других резать, когда не струшу.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Низкий трус!
Фолет (Американцы, Крылов): Могу сказать, что и вы не самый отчаянный герой, когда прибираетесь к ножичку.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Перестанешь ли ты меня терзать?
Фолет (Американцы, Крылов): Ни слова более! — Мне надобно еще покаяться прежде, нежели меня положат на сковороду. Во имя философии и первого ее основателя в Андалузии Дона Цапата, Педрилла, Фердинанда каюсь и клянусь всеми силлогизмами и софизмами, что я был великий плут. Иного обокрал при солнечном сиянии, иного ободрал ночною порою, иного поддел наверную, призывая всегда в помощь философию и мудреца Дона Цапата, Педрилла, Фердинанда. Кого развел, кого сосватал — лгал, пил, плутовал, мошенничал. Простите меня! а я прощаю тех, которые со мною то же делали.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Можно ли выслушать терпеливо все, чем он меня мучит?
Фолет (Американцы, Крылов): Простите и вы меня! Кошелек ваш может быть самым лучшим переводчиком. Добродетели мои ему очень известны. — Я вам также прощаю, что за вас меня изжарят.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Кончи это! Друзья мои! Вы можете быть нашими спасителями. Возьмите этот кошелек и отпустите нас.
Фолет (Американцы, Крылов): Да, да, возьмите! Это очень здорово. С деньгами никогда желудок не болит.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Видить ли, Фолет? И последнее наше средство ни к чему не служит.
Фолет (Американцы, Крылов): Очень вижу, что они глупы, как лошади. В Мадриде можно бы было уйти за это из-под виселицы.
Ацем (Американцы, Крылов): Бросьте их в костер.
Фолет (Американцы, Крылов): Ай! у меня уже рука отгорела!
Хор (Американцы, Крылов): Солнце! сих врагов природы Мы тебе приносим в честь, Нашей дни продли свободы И пошли им праву месть.
Ацем (Американцы, Крылов): Должно, чтоб ты с светом разлучился.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Без Цимары он не мил.
Фолет (Американцы, Крылов): Ах, на то ли я родился, Вырос и потом влюбился. Чтобы здесь изжарен был?
Ельвира (Американцы, Крылов): Что за шум печаль мне множит? Вид ужасный дух тревожит.
Фолет (Американцы, Крылов): Я от страха уж горю.
Ельвира (Американцы, Крылов): Но, несчастная, что зрю? Брат драгой!
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Сестра любезна!
Ацем (Американцы, Крылов): Он ей брат?
Фолет (Американцы, Крылов): Минута слезна.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Умереть здесь должен я.
Ельвира (Американцы, Крылов): Нет, в тебе вся жизнь моя! Ах! яви к нам сожаленье.
Фолет (Американцы, Крылов): Милость к нам яви свою.
Все (Американцы, Крылов): Сжалься на мое мученье И спаси ты жизнь мою; Иль, продля ожесточенье, Ты увидишь смерть мою!
Ацем (Американцы, Крылов): Я, твое ко мне прошенье Ставя мне за повеленье, Чтя любезную мою, Жизнь обоим им даю. Прочь отселе вы подите, В жертву солнцу их не жгите, Мне слова твои священны, Будь спокойна навсегда.
Ельвира и Фолет (Американцы, Крылов): Дух и сердце восхищенны, Что прошла сия беда.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Дух и сердце возмущенны Их согласьем навсегда.
Хор (Американцы, Крылов): Нам слова твои священны! Мы покорны им всегда.
Ацем (Американцы, Крылов): Ельвира! прелести твои удерживают меч моего правосудия. Я согласен забыть поступок твоего брата и Фолета.
Фолет (Американцы, Крылов): Меня будто со сковороды сняли. Правда твоя, великий Дон Цапато, Педрилло, Фердинандо, что я не буду изжарен! Разве со временем повесят!
Ацем (Американцы, Крылов): Но прощаю с тем, чтобы они заменили нашу потерю собою, оставшись здесь; и чтобы ты согласилась быть моею. Оставь нас. Я поговорю с ними.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Недостойная сестра!
Фолет (Американцы, Крылов): Что-то эта харя скажет!
Ацем (Американцы, Крылов): Ты должен избрать одно из двух: или отдать мне сестру свою и быть моим другом, или умереть.
Фолет (Американцы, Крылов): Опять умереть?
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Как! я соглашусь, чтоб моя сестра была твоею женою, чтобы она здесь осталась?
Фолет (Американцы, Крылов): Что вы это вздумали? я рад оставить здесь мать, жену, сестру, философию и даже все — лишь бы только самому лыжи навострить.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Молчи, бездельник! Горесть и досада отнимают у меня способности говорить.
Фолет (Американцы, Крылов): Я буду вашим переводчиком. Помоги мне, Дон Цапато, Педрилло, Фердинандо! Скажи мне, господин Ацем — да с тем, чтобы сердиться издали, — можно ли здесь просвещенной женщине остаться? Она умрет от скуки. У вас нет ни карет, ни модных лавок, ни чепчиков, ни тюрбанов; а ты сам видишь, что это великая потеря для философии.
Ацем (Американцы, Крылов): У нас есть то, что делает человека счастливым: сердце, добродетель, спокойствие.
Фолет (Американцы, Крылов): Ты прав, господин неуч! Бросьте ему свою сестрицу, это небольшая дань, и оставайтесь здесь сами.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Молчи! — Ацем! будь мне другом. Оставь Америку и поедем со мною в Европу. Я имею покровителей, я там силен.
Ацем (Американцы, Крылов): Гусман! силен ли я, ты можешь спросить у тех, которые пали от руки моей.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Если ты любишь храбрость, то у нас будешь иметь более случаю блеснуть ею. Там ты научишься истинному мужеству.
Фолет (Американцы, Крылов): А я научу тебя играть на гитаре и плясать в присядку. Это очень не худо. Иногда можешь тряхнуть перед ротою. — Постой-ко, я тебе дам первый урок. А! не хочешь! ну, так я тебе предложу науки.
Ацем (Американцы, Крылов): А что это такое науки?
Фолет (Американцы, Крылов): Экий невежда! Науки — это прекрасная вещь, а особливо если учишься у Дона Цапата, Педрилла, Фердинанда. Слушай: науки начинаются с ученья. Их можно назвать ключом или большой дорогой к познаниям: они ослепляют разум, открывают темноты, показывают блеск, когда темно, и темноту, когда светло, — они, словом, за одного битого дают двух небитых. — Понял ли? Уж подлинно науки!
Ацем (Американцы, Крылов): И что потом?
Фолет (Американцы, Крылов): Потом бросил книги, да взял карты — и ступай на все четыре стороны.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Ты своим болтанием все испортишь!
Ацем (Американцы, Крылов): Послушай, Гусман! мы без наук счастливы, а вы страдаете с познаниями. Первая наука быть добрым и быть счастливым — она в наших сердцах.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Ты можешь быть у нас значащим человеком.
Фолет (Американцы, Крылов): Вот так — как я. Передо мною все снимали шляпы издали, — а особливо, когда просят, чтоб я долг заплатил. Это не шутка!
Ацем (Американцы, Крылов): Мне никто не кланяется и никто не желает зла. Верно, у вас в Мадриде это редко, — но кончим. Готовьтесь или быть сожжены, или исполнить мое предложение.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Безумный болтун! я от твоих глупостей могу быть несчастлив; но обожди, я тебе за это заплачу.
Фолет (Американцы, Крылов): Пожалуйте, не горячитесь, господин Дон Гусман, мы не в Мадриде. Оставьте свою знатность: она вам здесь может послужить к тому только, что вас прежде изжарят, нежели меня; но также на простом, а не на параванском масле.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Как, негодница!
Фолет (Американцы, Крылов): Так же, простешенько. — Что ты расхорохорился? Мы у дикарей, а не на парадном месте. Погодите. — Ваше могущество так же закипит, как и моя философия. А, впрочем, я твой слуга покорный. Ступай себе в Гишпанию, кланяйся от меня велемудрому Дону Цапате, Педрилле, Фердинанду, и поучись у него сердиться издали. — А я здесь остаюсь с моею кругленькою Соретушкою. Цимары ты отсюда не выманишь. — Если ты жалуешь Ацема, возьми его с собой. — Может быть, он тебя посадит где-нибудь на вертел или изгрызет от скуки.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Бездельник! смеешь ли? Но надобно притвориться, или он все испортит. Послушай, Фолет! я шутил; неужели ты подумал? — Ты знаешь, что я тебя люблю.
Фолет (Американцы, Крылов): Послушай, Фолет, я шутил, — ты знаешь, что я тебя люблю — кланяюсь за твою любовь. Она самая сентиментальная: на конюшню да в палки. Экая любовь выехала! Я знаю все твои силлогизмы: первая посылка — пятьдесят палок; вторая — прибавь ему! ломай руки и ноги — вот те заключение. Спасибо за эдакую логику! Тут всякая философия втупик станет.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Перестань, дорогой Фолет!
Фолет (Американцы, Крылов): Эк умильно, как река льется! послушай только, так он запустит жильца в бок. — Слушай, ласковый господчик! ни вся философия, ни самый Дон Цапато, Педрилло, Фердинандо не могут уговорить меня своими ласками: я окрысился и начинаю сердиться — вблизи.
Дон Гусман (Американцы, Крылов): Так знай же, бездельник, что я!..
Фолет (Американцы, Крылов): Государи, караул! грабят, давят, режут!
Сорета (Американцы, Крылов): Это что за крик? — Гусман, Фолет! — как вам не стыдно! прямые вы гишпанцы! ежели нельзя других бить, так вы сами деретесь.
Фолет (Американцы, Крылов): Пусти меня! — Я рассердился, как американец. Во мне теперь столько огня, что я всякого проглочу.
Сорета (Американцы, Крылов): Да полно, прожора!