xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мольер (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Прощай.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Кто остался в театре после спектакля? Кто здесь? Это вы, госпожа Бежар? Случилось, да? Я знаю.
Мадлена (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Я думаю, Регистр.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): А у вас не хватило сил сознаться ему?
Мадлена (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Поздно. Теперь уже нельзя сказать. Пусть буду несчастна одна я, а не трое. Вы – рыцарь, Варле, и вам одному я сказала тайну.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Госпожа Бежар, я горжусь вашим доверием. Я пытался остановить ее, но мне это не удалось. Никто никогда не узнает. Пойдемте, я провожу вас.
Мадлена (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Нет, благодарю, я хочу думать одна. Варле , я покинула сегодня сцену. Прощайте.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): А все же я провожу?
Мадлена (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Нет. Продолжайте ваш обход.
Лагранж (Кабала святош (Мольер), Булгаков): "Семнадцатое февраля. Был королевский спектакль. В знак чести рисую лилию. После спектакля во тьме я застал госпожу Мадлену Бежар в мучениях. Она сцену покинула..." Причина? В театре ужасное событие: Жан-Батист Поклен де Мольер, не зная, что Арманда не сестра, а дочь госпожи Мадлены Бежар, женился на ней... Этого писать нельзя, но в знак ужаса ставлю черный крест. И никто из потомков никогда не догадается. Семнадцатому – конец.
Муаррон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Ушли. Ушли. Чтоб вас черти унесли, дьяволы, черти... Я несчастный мальчик, грязный... не спал два дня... Я никогда не сплю...
Мольер (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Сознавайся, кто ты такой?
Муаррон (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Господин директор, не колите меня, я не вор, я Захария, несчастный Муаррон...
Мольер (Кабала святош (Мольер), Булгаков): Понял! Ах, шарлатан окаянный!..
Медведенко (Чайка, Чехов): Отчего вы всегда ходите в черном?
Маша (Чайка, Чехов): Это траур по моей жизни. Я несчастна.
Медведенко (Чайка, Чехов): Отчего? Не понимаю... Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура.
Маша (Чайка, Чехов): Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.
Медведенко (Чайка, Чехов): Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.
Маша (Чайка, Чехов): Скоро начнется спектакль.
Медведенко (Чайка, Чехов): Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая... Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?
Маша (Чайка, Чехов): Пустяки. Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. Одолжайтесь.
Медведенко (Чайка, Чехов): Не хочется.
Маша (Чайка, Чехов): Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, чем... Впрочем, вам не понять этого...
Сорин (Чайка, Чехов): Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов...
Треплев (Чайка, Чехов): Правда, тебе нужно жить в городе. Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.
Сорин (Чайка, Чехов): Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.
Маша (Чайка, Чехов): Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. Пойдемте!
Медведенко (Чайка, Чехов): Так вы перед началом пришлите сказать.
Сорин (Чайка, Чехов): Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором, что уж с первого дня хочется вон. Всегда я уезжал отсюда с удовольствием... Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь – не хочешь, живи...
Яков (Чайка, Чехов): Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.
Треплев (Чайка, Чехов): Хорошо, только через десять минут будьте на местах. Скоро начнется.
Яков (Чайка, Чехов): Слушаю.
Треплев (Чайка, Чехов): Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
Сорин (Чайка, Чехов): Великолепно.
Треплев (Чайка, Чехов): Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли...
Сорин (Чайка, Чехов): Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. Отчего сестра не в духе?
Треплев (Чайка, Чехов): Отчего? Скучает. Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.
Сорин (Чайка, Чехов): Выдумаешь, право...
Треплев (Чайка, Чехов): Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. Психологический курьез – моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camélias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы – ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч – это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.
Сорин (Чайка, Чехов): Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.
Треплев (Чайка, Чехов): Любит – не любит, любит – не любит, любит – не любит. Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр – это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, – мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, – то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.
Сорин (Чайка, Чехов): Без театра нельзя.
Треплев (Чайка, Чехов): Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах – и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я – ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я – киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество,– я угадывал их мысли и страдал от унижения...
Сорин (Чайка, Чехов): Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.
Треплев (Чайка, Чехов): Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло... Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то... как тебе сказать? Мило, талантливо... но... после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.
Сорин (Чайка, Чехов): А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.
Треплев (Чайка, Чехов): Я слышу шаги... Я без нее жить не могу... Даже звук ее шагов прекрасен... Я счастлив безумно. Волшебница, мечта моя...
Нина (Чайка, Чехов): Я не опоздала... Конечно, я не опоздала...
Треплев (Чайка, Чехов): Нет, нет, нет...
Нина (Чайка, Чехов): Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня... Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. Но я рада.
Сорин (Чайка, Чехов): Глазки, кажется, заплаканы... Ге-ге! Нехорошо!
Нина (Чайка, Чехов): Это так... Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.
Треплев (Чайка, Чехов): В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.
Сорин (Чайка, Чехов): Я схожу и всё. Сию минуту. «Во Францию два гренадера...» Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»... Потом подумал и прибавил: «Но... противный».
Нина (Чайка, Чехов): Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема... боятся, как бы я не пошла в актрисы... А меня тянет сюда к озеру, как чайку... Мое сердце полно вами.
Треплев (Чайка, Чехов): Мы одни.
Нина (Чайка, Чехов): Кажется, кто-то там...
Треплев (Чайка, Чехов): Никого.
Нина (Чайка, Чехов): Это какое дерево?
Треплев (Чайка, Чехов): Вяз.
Нина (Чайка, Чехов): Отчего оно такое темное?
Треплев (Чайка, Чехов): Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
Нина (Чайка, Чехов): Нельзя.
Треплев (Чайка, Чехов): А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.
Нина (Чайка, Чехов): Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.
Треплев (Чайка, Чехов): Я люблю вас.
Нина (Чайка, Чехов): Тсс...
Треплев (Чайка, Чехов): Кто там? Вы, Яков?
Яков (Чайка, Чехов): Точно так.
Треплев (Чайка, Чехов): Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?
Треплев (Чайка, Чехов): Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. Идите, тал все приготовлено. Вы волнуетесь?..
Нина (Чайка, Чехов): Да, очень. Ваша мама – ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин... Играть при нем мне страшно и стыдно... Известный писатель... Он молод?
Треплев (Чайка, Чехов): Да.
Нина (Чайка, Чехов): Какие у него чудесные рассказы!
Треплев (Чайка, Чехов): Не знаю, не читал.
Нина (Чайка, Чехов): В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.
Треплев (Чайка, Чехов): Живые лица! Надо изображать жизнь m» такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.
Нина (Чайка, Чехов): В вашей пьесе мало действия, одна только читки. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь...
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.
Дорн (Чайка, Чехов): Мне жарко.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы – доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе...
Дорн (Чайка, Чехов): «Не говори, что молодость сгубила».
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной... вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится...
Дорн (Чайка, Чехов): Мне 55 лет.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.
Дорн (Чайка, Чехов): Так что же вам угодно?
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!
Дорн (Чайка, Чехов): «Я вновь пред тобою...» Если и обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это – идеализм.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?
Дорн (Чайка, Чехов): Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10–15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Дорогой мой!
Дорн (Чайка, Чехов): Тише. Идут.
Шамраев (Чайка, Чехов): В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?
Аркадина (Чайка, Чехов): Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю!
Шамраев (Чайка, Чехов): Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.
Дорн (Чайка, Чехов): Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.
Шамраев (Чайка, Чехов): foot О вкусах — или хорошо или ничего (лат.). Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil.
Аркадина (Чайка, Чехов): Мой милый сын, когда же начало?
Треплев (Чайка, Чехов): Через минуту. Прошу терпения.
Аркадина (Чайка, Чехов): «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах – нет спасенья!»
Треплев (Чайка, Чехов): «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?» Господа, начало! Прошу внимания! Я начинаю. О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
Сорин (Чайка, Чехов): Через двести тысяч лет ничего не будет.
Треплев (Чайка, Чехов): Так вот пусть изобразят нам это ничего.
Аркадина (Чайка, Чехов): Пусть. Мы спим.
Нина (Чайка, Чехов): Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом,– словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысячи исков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа – это я... я... Но мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.
Аркадина (Чайка, Чехов): Это что-то декадентское.
Треплев (Чайка, Чехов): Мама!
Нина (Чайка, Чехов): Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит... И вы, бледные огни, не слышите меня... Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух. Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль... А до тех пор ужас, ужас... Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза...
Аркадина (Чайка, Чехов): Серой пахнет. Это так нужно?
Аркадина (Чайка, Чехов): Да, это эффект.
Нина (Чайка, Чехов): Он скучает без человека...
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.
Аркадина (Чайка, Чехов): Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.
Треплев (Чайка, Чехов): Пьеса кончена! Довольно! Занавес!
Аркадина (Чайка, Чехов): Что же ты сердишься?
Треплев (Чайка, Чехов): Довольно! Занавес! Подавай занавес! Занавес! Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне... Я...
Аркадина (Чайка, Чехов): Что с ним?
Сорин (Чайка, Чехов): Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.
Аркадина (Чайка, Чехов): Что же я ему сказала?
Сорин (Чайка, Чехов): Ты его обидела.
Аркадина (Чайка, Чехов): Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.
Сорин (Чайка, Чехов): Все-таки...
Аркадина (Чайка, Чехов): Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не дли шутки, а для демонстрации... Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.
Сорин (Чайка, Чехов): Он хотел доставить тебе удовольствие.
Аркадина (Чайка, Чехов): Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.
Тригорин (Чайка, Чехов): Каждый пишет так, как хочет и как может.
Аркадина (Чайка, Чехов): Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.
Дорн (Чайка, Чехов): Юпитер, ты сердишься...
Аркадина (Чайка, Чехов): Я не Юпитер, а женщина. Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.
Медведенко (Чайка, Чехов): Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат – учитель. Трудно, трудно живется!
Аркадина (Чайка, Чехов): Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? Как хорошо!
Полина Андреевна (Чайка, Чехов): Это на том берегу.
Аркадина (Чайка, Чехов): Сядьте возле меня. Лет 10–15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы... Jeune premier'ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую , доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. Костя! Сын! Костя!
Маша (Чайка, Чехов): Я пойду поищу его.
Аркадина (Чайка, Чехов): Пожалуйста, милая.
Маша (Чайка, Чехов): Ау! Константин Гаврилович!.. Ау!
Нина (Чайка, Чехов): Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте!
Сорин (Чайка, Чехов): Браво! браво!
Аркадина (Чайка, Чехов): Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!
Нина (Чайка, Чехов): О, это моя мечта! Но она никогда не осуществится.
Аркадина (Чайка, Чехов): Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.
Нина (Чайка, Чехов): Ах, я так рада... Я всегда вас читаю...
Аркадина (Чайка, Чехов): Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа! Видите, он сам сконфузился.
Дорн (Чайка, Чехов): Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.
Шамраев (Чайка, Чехов): Яков, подними-ка, братец, занавес!
Нина (Чайка, Чехов): Не правда ли, странная пьеса?
Тригорин (Чайка, Чехов): Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная. Должно быть, в этом озере много рыбы.
Нина (Чайка, Чехов): Да.
Тригорин (Чайка, Чехов): Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.
Нина (Чайка, Чехов): Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.
Аркадина (Чайка, Чехов): Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.
Шамраев (Чайка, Чехов): Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» – целою октавой ниже... Вот этак : браво, Сильва... Театр так и замер.
Дорн (Чайка, Чехов): Тихий ангел пролетел.
Нина (Чайка, Чехов): А мне пора. Прощайте.
Аркадина (Чайка, Чехов): Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.
Нина (Чайка, Чехов): Меня ждет папа.
Аркадина (Чайка, Чехов): Какой он, право... Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.
Нина (Чайка, Чехов): Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!
Аркадина (Чайка, Чехов): Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.
Нина (Чайка, Чехов): О, нет, нет!
Сорин (Чайка, Чехов): Останьтесь!
Нина (Чайка, Чехов): Не могу, Петр Николаевич.
Сорин (Чайка, Чехов): Останьтесь на один час и всё. Ну что, право...
Нина (Чайка, Чехов): Нельзя!
Аркадина (Чайка, Чехов): Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.
Дорн (Чайка, Чехов): Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.
Сорин (Чайка, Чехов): Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.
Аркадина (Чайка, Чехов): Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный.
Шамраев (Чайка, Чехов): Мадам?
Сорин (Чайка, Чехов): Я слышу, опять воет собака. Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.
Шамраев (Чайка, Чехов): Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.
Медведенко (Чайка, Чехов): А сколько жалованья получает синодальный певчий?
Дорн (Чайка, Чехов): Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно... Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.
Треплев (Чайка, Чехов): Уже нет никого.
Дорн (Чайка, Чехов): Я здесь.
Треплев (Чайка, Чехов): Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.