xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я к ужасу привык, злодейством разъярен, Наполнен варварством и кровью обагрен.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Супруга пред тобой нимало не виновна.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Перед царем должна быть истина бессловна; Не истина — царь, — я; закон — монарша власть, А предписание закона — царска страсть. Невольник тот монарх, кто презрит те забавы, В которых вольности препятствуют уставы, И если б был таков порфироносца век, Так был тогда б и царь подвластный человек, И суетно бы он для подданных трудился, Когда б, как подданный, он истиной судился.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Потчусь от варварства супругу обрегать. В геенну ты себя стараешься ввергать.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): О Климент! Если я в небесном буду граде, Кому ж мучение готовится во аде?!
Начальник (Димитрий Самозванец, Сумароков): Великий государь, смущается народ, И все волнуются, как бурей токи вод. Иной отважился и ясно то вещает, Что он против царя и скиптра ощущает.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Какой на площади плетется ими вред? Я скоро прекрачу сей мерзкой черни бред.
Начальник (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не смею, государь, то точно повторяти.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Вещай! А россов я умею усмиряти.
Начальник (Димитрий Самозванец, Сумароков): Что ты не царский сын, которым ты явлен, Что он во Угличе неложно умерщвлен. Отрепьевым тебя в народе именуют, Твою историю вот тако знаменуют: Что ты из общества монашеска ушел И в Польше ты себе убежище нашел И тамо обманул и тестя и невесту, Дошел обманами: к престола царска месту; Что днесь колеблется поляками сей трон И церкви западной ты вводиши закон; Что ты безбожия и наглостей рачитель, Москвы, России враг и подданных мучитель.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Надеждну стражу мне поляками умножь И духа яростью еще не востревожь! Внимать извергов сих не станет, больше мочи. Представь мне Шуйского и с дочерью пред очи!
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда тебя судьба на трон такой взвела, Не род, но царские потребны нам дела. Когда б не царствовал в России ты злонравно, Димитрий ты иль нет, сие народу равно.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мятеж — от Шуйского. В лице его то зрю. Когда во друга я врага не претворю, В сей день пожрет его, пожрет земли утроба, Отверзу и ему и Ксении дверь гроба.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Остановляется моя сей речью кровь. Неслыханную к ней имеешь ты любовь.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Любовь геройская во мщение преходит, Когда взаимственной утехи не находит, И ежели княжна пренебрежет сей страх, Цветущу розу я преобращу во прах. Когда противится монаршей нежной страсти, Противится она законной царской власти.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мне дерзкой площади известен наглый шум И основание ея коварных дум. Сие московские вельможи утверждают И благоденствие престола повреждают.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Неважен черви шум, то только звук пустой; Их лай разносит ветр, исчезнет он...
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Постой! Мне тайны твоея нельзя проникнуть боле. Всё ясно: на моем быть хочешь ты престоле.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Чтоб я монархом был преславной сей стране, Не всходят и на ум такие мысли мне. Ты — наш монарх и сын монарха Иоанна, В соборной церкви нам глава твоя венчанна. Тираном был у нас злонравный Годунов, Ты грозен, праведен, отец твой был таков. Роптанье на тебя злочестные сугубят: Тати, пияницы, а прочие все любят. По нужде днесь ты лют, но будешь милосерд. Великий государь, в Москве престол твой тверд.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Безумцем ты меня, лаская мне, не числи: Со взором, с речью сей твои не сходны мысли. Будь истинный мне друг, то дружество храня.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я — твой послушный раб.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Пармен, оставь меня!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Что ты передо мной в речах не лицемерен, В том быти я хочу действительно уверен. Мой рок любовию всю кровь мою зажег, Так дай ты Ксению мне дружества в залог.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Меня?
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Супругу ты имеешь.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Законом та римлянка; Благочестивая потребна россиянка.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я сердцем со другим давно сопряжена.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Так ты не хочешь быть монархова жена?
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не отвратит меня сияние короны, Ниже всея земли и скипетры и троны От нынешней моей к любовнику любви, И не погаснет жар, горящий во крови, Которым полон ум, которым чувство тает, И вечно в сердце сем Георгий обитает.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но смерть тебя и с ним удобна нискосить, И жар с обеих стран любовный погасить.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Тогда навеки мы друг друга позабудем, А прежде никогда неверны мы не будем.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Никак забыла ты, кому даешь ответ? Страшишься ль смерти ты, мучений, казней?
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Нет!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Так ты готовься к ним в отважности без страха, Не будет твоего на свете сем и праха. О небо! Истиной ко мщению бегу, Тужа, что, жизнь отняв, терзати не могу. Подвигнул бы теперь ад, море я и сушу И вечно бы терзал я Ксениину душу.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не буди, государь, так ею прогневлен, Такой ея упор от младости явлен. Коль толь очам твоим ея прекрасно тело, Вручи родителю ея сие ты дело. Я мысли дочери, конечно, пременю.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я честность верности до гроба сохраню. Или ты должности родительской не внемлешь, Что мя соделати неверной предприемлешь? Всё тщетно, как бы ты меня ни увещал.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Исполню то, что я исполнить обещал, И образумится несмысленная дева. Пожди и умеряй жар праведного гнева.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Увещевай ее, колико льзя тебе.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не вображай меня супругою себе.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Возникни, истина, к народной обороне! Недолго, враг Москвы, пребудеши в короне.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но ты ему теперь иное говорил.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не мни, чтоб истину злодею я открыл: Твоя несмысленность и неискусна младость Посеяли в тебе одну любови сладость. Стремишься к роскоши прямым путем идти; Притворностью к ней путь стремися ты найти! Когда имеем мы с тираном сильным дело, Противоречити ему не можем смело. Обман усилился на трон его венчать; Так истина должна до времени молчать, Доколь низвержется сие с России бремя. О боже! Дай Москве и нам покойно время!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Тиран отъемлет жизнь мою, меня разя.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Обманывай его, притворствуй сколько льзя, Надежду подавай, в нем сердце распаляя И варварство его любовью утоляя, Во воздыхание преобращая гнев. Любви покорствует змея, и тигр, и лев, И звери дикие свирепство оставляют, Как нежной роскоши приветствия являют.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Сей варвар аспида и василиска зляй.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Отчаянную мысль, как можешь, удаляй, Которою свой дух толико ужасаешь, И помни, что отца, любовника спасаешь, А к ним приобщено отечество твое: Москва, Россия вся...
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мне вестно всё сие; Но исполнение сего весьма мне трудно. Избавь Россию мной, о небо правосудно!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну да, ну да. Когда он отстанет!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я хочу сказать, что она, по своей миловидности, очень привлекательная девица.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Вот новость! Какое открытие вы сделали. Кто же этого не знает! Совершенная правда-с. Чебоксарова хороша - дважды два четыре. Вы еще такой бесспорной истины не знаете ли?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я хотел вам сказать, что она мне очень понравилась.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Еще лучше. Да кому же она не нравится! Помилуйте вы меня! И что тут для меня интересного, что она вам нравится? Вы, должно быть, издалека приехали?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да, не близко-таки.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Вот бы вы меня удивили, если б сказали, что вы ей понравились. Это была бы штука любопытная. А что она вам нравится, диковины тут нет. Я знаю человек пятнадцать, которые в нее влюблены без памяти, только из взрослых людей, а если считать с гимназистами, так и конца нет. А вы знаете что? Вы попробуйте сами ей понравиться.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да разве ж это так трудно?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну, да уж я вам скажу.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): А что ж нужно для того? Какие качества?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Такие, каких нет у нас с вами.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): А позвольте, например?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А например: полмиллиона денег или около того.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Это ничего...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Как ничего! Батюшка вы мой! Да что ж, миллионы-то как грибы растут? Или вы Ротшильдам племянник, тогда и разговаривать нечего.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Хотя ни то, ни другое; но нынче такое время, что с большим умом...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Вот, видите ли, с умом, да еще с большим. Значит, прежде надо ум иметь. А у нас большие умы так же редки, как и миллионы. Да оставимте лучше об уме говорить; а то кто-нибудь из знакомых услышит, смеяться станут. Умные люди сами по себе, а мы сами по себе. Значит, ум побоку. Ну его! Где его взять, коли Бог не дал!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, я не так скоро откажусь от этой способности. Но что же еще нужно, чтобы ей понравиться?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Красивый гвардейский мундир, да чин, по крайней мере, полковника, да врожденную светскость, которой уж научиться никак нельзя.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Это же очень странно. Неужели никакими другими достоинствами, никакими качествами ума и сердца нельзя покорить эту девушку?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Да как же она узнает про ваши качества ума и сердца? Астрономию, что ли, вы напишете да будете читать ей!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Жалею, очень жалею, что она так недоступна.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Да вам-то что же?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Вот, видите ли, я с вами откровенно буду говорить;у меня особого рода дела, и мне именно нужно такую жену, блестящую и с хорошим тоном.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну, да мало ли что кому нужно! Что вы богаты очень?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет еще.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Значит, надеетесь разбогатеть.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): В настоящее время...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Да что вы все с настоящим временем?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Потому более, что именно в настоящее время разбогатеть очень возможно.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну, это кому как бог даст. Это еще буки. А в настоящее-то время вы имеете что-нибудь верное? Скажите! Я вас не ограблю.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я вполне уверен, что не ограбите. Верного я имею, без всякого риску, три лесные дачи при моем имении, что может составить тысяч пятьдесят.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Это хорошо, пятьдесят тысяч деньги; с ними в Москве можно иметь на сто тысяч кредита; вот вам и полтораста тысяч. С такими деньгами можно довольно долго жить с приятностями.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Но ведь надо же будет платить наконец.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А вам-то какая печаль! Что вы уж очень заботливы! Вот охота лишнюю думу в голове иметь! Это дело предоставьте кредиторам, пусть думают и получают, как хотят. Что вам в чужое дело мешаться: наше дело уметь занять, их дело уметь получить.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Не знаю, таких операций не производил; наши операции имеют совсем другие основания и расчеты.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Вы еще молоды, дойдете и до наших расчетов.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Не спорю. Но позвольте просить вас познакомить меня с Чебоксаровыми. Хотя я имею мало вероятности понравиться, но надежда, знаете ли, никогда не покидает человека. Я как увидал ее с неделю тому назад, все о ней и мечтаю. Я узнал, где они живут, и в том же доме квартиру нанял, чтобы видеть ее почаще. Стыдно деловому человеку увлекаться, но что делать, я в любви еще юноша. Познакомьте, прошу вас.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Извольте, с удовольствием.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Если я вам могу быть чем-нибудь полезен...
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Бутылку шампанского, я других взяток не беру. Будет бутылка?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Когда же нет! Во всякое время и сколько вам угодно. Я, право, так вам благодарен.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Да позвольте, позвольте руку-то! Это черт знает что!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Кажется, они?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Они, они.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Пойду поближе, полюбоваться. Право, я такой чувствительный!... Вам, может быть, смешно.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Да вы руку-то...
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Извините! Я надеюсь вас найти на этом месте.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Надейтесь.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Что за шут гороховый с тобой разговаривал?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Это мне бог на шапку послал за мою простоту.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Что ж тебе за барыш?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Шампанским поит.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А! Это недурно.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я вот погляжу, погляжу на него, да должно быть, денег у него займу.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Это еще лучше, коли даст, разумеется.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Думаю, что даст; я ему нужен.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Перестань, сделай милость! Кому и для чего ты можешь быть нужен!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А вот слушай.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Слушаю.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я увидал его в первый раз здесь, в парке, с неделю тому назад. Иду я по той аллее и издали вижу: стоит человек, разиня рот и вытаращив глаза; шляпа на затылке. Меня взяло любопытство, на что он так удивляется. Слона не водят, петухи не дерутся. Гляжу, и что ж бы ты думал, на кого он так уставился? Угадай!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): На кого? Не знаю. Какое диво в парке может быть?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): На Чебоксарову.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): У него губа-то не дура.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Коляска Чебоксаровых остановилась, кругом нее толпа молодежи; они обе разговаривали с кем-то, уж не знаю; а он стоит поодаль, так и впился глазами. Коляска тронулась, он бросился вслед за ней, человек пять сшиб с ног, и мне досталось. Стал извиняться, тут мы и познакомились.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Поздравляю.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А сегодня, представь себе, увидал, что я разговаривал с Чебоксаровыми, ухватил меня чуть не за ворот, втащил в сад, спросил бутылку шампанского, потом другую, ну, мы и выпили малым делом. А вот здесь открылся мне, что влюблен в Чебоксарову и желает на ней жениться. Видишь ты, по его делам, - а какие у него дела, сам черт не разберет, - ему именно такую жену нужно; ну, разумеется, просил меня познакомить его с ними.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Ах он, эфиоп! Вот потеха-то! Приехал откуда-то из Камчатки и прямо женится на лучшей нашей невесте. Видишь ты, у него дела такие, что ему непременно нужно жениться на ней. Какая простота! Ма-ло ли у кого какие дела! Вот и у меня дела такие, что мне нужно на богатой невесте жениться, да не отдают. Что он такое за птица? Что он делает, по крайней мере?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Это уж одному аллаху известно.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Объясни мне его слова, манеры, и я тебе сразу скажу, кто он.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Нет, пожалуй, и с двух не скажешь. Он дворянин, а разговаривает, как матрос с волжского парохода.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Судохозяин, свои пароходы имеет на Волге.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Стал расплачиваться за вино, вынул бумажник вот какой , пол-аршина, наверное. Чего там нет! Акции всякие, счеты на разных языках, засаленные письма на серой бумаге, писанные мужицким почерком.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Да богат он?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Едва ли. Говорит, что есть имение небольшое и тысяч на пятьдесят лесу.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Невелико дело. Виноват, он не пароходчик.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Он небогат или скуп; заплатил за вино - и сейчас же при мне записал в книжку в расход.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Не конторщик ли? А как характером?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Прост и наивен, как институтка.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Прост и наивен... не шулер ли?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Не могу сказать. А вот пьет шампанское, так на диво: отчетливо, методически, точно воду зельтерскую. Выпили по бутылке, и хоть бы краска в лице прибавилась, хоть бы голос поднялся.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, так сибиряк, наверное, сибиряк.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Сигары курит дорогие, по-французски говорит отлично, только с каким-то акцентом небольшим.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Теперь знаю, агент какого-нибудь торгового дома лондонского, и толковать нечего
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Разбирай его, как знаешь! Вот задачу-то задал!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, да кто бы он ни был, а комедию сыграть нужно. Мы уж и то давно не смеялись, все приуныли что-то.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Только в твоей комедии комические-то роли, пожалуй, достанутся нам.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Нет, мы будем играть злодеев, по крайней мере, я... И вот с чего начинается: ты познакомь этого чудака с Чебоксаровыми, а я скажу Надежде Антоновне, что у него золотые прииски; и будем любоваться, как она станет за ним ухаживать.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А ну как узнают, что это вздор, как окажется, что у него только и есть чухломская деревня?
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А нам-то что! Мы скажем, что от него слышали, что он сам хвастал.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ну, зачем же!
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Что ж, тебе его жалко? Эка телячья натура! Ну, мы скажем, что ошиблись, что у него не золотые прииски, а прииски брусники по лесам.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Нагляделись на свою красавицу?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): До сытости.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Позвольте вас познакомить! Савва Геннадич Васильков, Егор Дмитрич Глумов.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Очень приятно.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А мне вот неприятно, что вы крепко руку жмете.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Извините, провинциальная привычка.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Вас зовут: "Савва"; ведь это не то, что Савватий?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, то другое имя.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): И не то, что Севастьян?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, Севастиан по-гречески значит: достойный почета, а Савва - слово арабское.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А Савёл?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ну, уж напрасно. Возьмите святцы и посмотрите.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Вы и по-гречески знаете?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Учился немного.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А по-татарски?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Простой разговор понимаю - казанское наречие, а вот в Крыму был, так с трудом объяснялся.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Уж это черт знает что такое!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): А вы давно из Крыма?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Дней десять, не более. Я проездом был, из Англии.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Как врет-то!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Как же вы из Англии в Крым попали?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): А на Суэцком перешейке земляные работы меня интересовали и инженерные сооружения.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): А может быть, и не врет. Вы нас застали, когда мы про брак разговаривали, то есть не про тот брак, который бракуют, а про тот, который на простонародном языке законным называется.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Хороший разговор.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Вот я хочу посвататься на Чебоксаровой.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Судя по ее красоте, вероятно, многие желают того же.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Но эти многие глупы; они сами не знают, зачем хотят жениться. Красота им нравится, и они хотят только сами воспользоваться этой красотой, то есть похоронить ее, как мертвый капитал. Нет, красота не мертвый капитал, она должна приносить проценты. Только дурак может жениться на Чебоксаровой без расчета; на ней должен жениться или шулер, или человек, составляющий карьеру. У первого ее красота будет служить приманкой для неопытных юношей, у другого - приманкой для начальства и средством к быстрому повышению.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я буду спорить.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Вот вам расчет верный и благоразумный! Вот вам современный взгляд на жизнь.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Все эти кислые толки о добродетели глупы уж тем, что непрактичны. Нынче век практический.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Позвольте, я буду с вами спорить.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Спорьте, пожалуй,
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Честные расчеты и теперь современны. В практический век честным быть не только лучше, но и выгоднее. Вы, кажется, не совсем верно понимаете практический век и плутовство считаете выгодной спекуляцией. Напротив, в века фантазии и возвышенных чувств плутовство имеет более простора и легче маскируется. Обмануть неземную деву, заоблачного поэта, обыграть романтика или провести на службе начальника, который занят элегиями, гораздо легче, чем практических людей. Нет, вы мне поверьте, что в настоящее время плутовство спекуляция плохая.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Чебоксаровы подходят.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Познакомьте; умоляю вас!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ой! С величайшим удовольствием.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Хотите, с миллионщиком познакомлю?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Да ты, тюлень, и солгать не дорого возьмешь.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ведь я даром: процентов с вас не возьму.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Познакомь! Да, ведь ты дрянь, тебе верить нельзя.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ей-богу! Ну, вот еще!... Савва Геннадич!
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Погоди, погоди! Что за имя!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Ничего! Не бойтесь! Миллионщиков всегда так зовут. Честь имею вам представить друга моего, Савву Геннадича Василькова.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Очень приятно.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Искренне желал. Знакомства в Москве не имею.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Отличный человек, по-гречески говорит.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Судя по вашему имени, вы в Греции родились?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, я в России, недалеко от Волги.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вы где живете?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): В деревне, а то все в разъездах.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Егор Дмитрич, сыщите моего человека!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Да позвольте, я бегом сбегаю. Его как зовут?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Андреем.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Сию минуту отыщу вам.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Возьмите у него мою шаль, что-то сыро становится.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я против сырости меры принял.