xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Какой вступает в жилы хлад! Когда не помогло ты в деле мне начатом, О небо! не косни, живого свергни в ад! Мамай любовию моею поругаться, И пламень мой презреть намерился Мумет? Тамира не моя? мне с нею не видаться? И больше никакой уже надежды нет? Я вижу, что Мумет меня еще не знает, Еще в осаде он моих не сведал сил. Мамаю дочь отдав, меня отвергнуть чает? Надежду на песке он зыбком положил! Забыл он, что моим люблением спасенный Стоит сей град? и в нем того лишит меня, Чем я надеялся, в сей жизни одаренный, С ним в дружестве прожить, свой род соединя? Забыл любовь мою и дружество с Нарсимом? Забыл, что жизнь его была в моих руках? Я свижусь, покажу, каков союз с Селимом И что вражда его возможет в сих стенах! Я снова на брегу противном мне поставлю И обращу на град евфратские полки; От лютости такой любезную избавлю И от Мамаевой мучительской руки. Ударит женский стон здесь вместо песней брачных И вместо праздничных огней пожар сих стен. Мумет увидит смерть, бегущу в вихрях мрачных, И кровию чертог Мамаев обагрен.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Я сам бы, уклонясь отеческого града, В пустой степи и жизнь и скорбь свою закрыл; Не видя срамоты и мерзостного взгляда, Я счастлив бы весьма в несчастии том был. Однако ж, государь, воспомянув Нарсима И зная, что сие отечество его, Меча не возноси к опроверженью Крыма И данного держись ты слова своего.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Не я, но сам Мумет стен будет разоритель: Презрением своим на то мне право дал. Нарсима в оных нет, но лютый в них мучитель; Он купно бы со мной против него восстал. Сугуба страсть меня на то вооружает, То жалость горестна, то искрення любовь; Одна во мне стремит, другая дух терзает, Одна снедает грудь, друга волнует кровь; Одна велит от зла невинную избавить, Другая ввек себе любезну получить; Одна всеобщий долг естественный исправить, Другая данную присягу сохранить. Или бесчувствен я таков кажусь Мумету, Чтобы недвижно мог стоять, когда Мамай, Похитив силою, что мне дороже свету, Ликуя поведет из глаз в далекий край? Возможно ли стерпеть его советы мерзки! О сердце, не мягчись, но разруши вконец, Мумета низложи. Куда, Селим продерзкий? Подумай, что Мумет любезныя отец! И свято место мне, Тамира где родилась; Пусть в целости стоит, и пусть погибнет тот, От коего моя надежда разрушилась. Мамаю отниму Тамиру и живот.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Приятель, укроти в себе волненья гневны И жизни не давай в опасность такову.
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): В сугубой горести не погрузи царевны, От пагубы храни любезную главу.
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Когда на сей ты град восстать не должен войском, То должен ли один? что хочешь?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Умереть! Или торжествовать и в мужестве геройском Награду верности прекрасную иметь. И правды и любви непобедима сила Против насилия со мной на брань пойдет. Или моя рука, что крымску кровь щадила, Свою, но прежде той Мамаеву прольет. И если мужество победой не прославит, Любовь и честь велит: довольно; я умру? Пускай хоть тем меня от муки рок избавит, В любовном жизнь моя погибнет пусть жару. Я лучше с похвалой оставить ту желаю, Как тяжек быть себе, и небу, и земли И смерти ждать, в посмех отдав себя Мамаю, До старости не знать отрады николи. Владеет наших дней всевышний сам пределом; Но славу каждому в свою он отдал власть. Коль близко ходит рок при робком и при смелом, То лучше мне избрать себе похвальну часть? Какая польза тем, что в старости глубокой И в тьме бесславия кончают долгой век! Добротами всходить на верьх хвалы высокой И славно умереть родился человек. Превыше смертного я жребия поставлю Участие свое и славой вознесусь, Когда Тамиру я от лютости избавлю, Вменяя ни во что; умру или спасусь! Пускай отец ее свирепой постыдится, Мою за дочь свою текущу видя кровь; Узнает злость свою, но поздно научится, Что может предприять озлобленна любовь!
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Какую принесешь ты в старости утеху Родителям своим, когда услышат весть, Что вместо в сей войне желанного успеху Дерзнул, забыв об них, себя на рок привесть! Они во сретенье давно к тебе взирают, И простирают мысль чрез горы и валы, И в нетерпении минуты все считают, Твоей насытиться желая похвалы. Возобнови свои премудрые уставы, Которым преж сего себя ты покорял; И вспомни прежние свои на сей час нравы, Которых мерностью ты старых удивлял.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Любви велика власть всю крепость низлагает И мной господствует. Уж я не тот Селим...
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): Какую небо казнь с Мамаем насылает!
Мамай (Тамира и Селим, Ломоносов): Совет имеете с соперником моим?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Или я с Крымом здесь подвластен стал Мамаю? Или он мне иметь советы запретит?
Мамай (Тамира и Селим, Ломоносов): Теперь препятствия любви моей скончаю!
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Теперь любовь моя насильствию отмстит!
Мамай (Тамира и Селим, Ломоносов): Весь север покорив, сего не одолею? Забыв, предерзостный противится Селим, Кто прадед мой и что я в области имею?
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Кто родом хвалится, тот хвастает чужим. Но где твои полки? и где желаешь? в море Иль в поле окончать толику боем прю?
Мамай (Тамира и Селим, Ломоносов): Увидишь, дерзостный беглец, увидишь вскоре, Какому ты дерзнул противу стать царю. Поди и возвести, где обитают мертвы Прапрадеды мои, каков их в свете внук.
Селим (Тамира и Селим, Ломоносов): Любовь Тамирина такой достойна жертвы, Которой от моих она желает рук.
Заисан (Тамира и Селим, Ломоносов): Великий государь!
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах!
Надир (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, Селим любезный! В какую пагубу несет злой рок тебя!
Заисан (Тамира и Селим, Ломоносов): Смягчи свой царской гнев!
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): Склонись на токи слезны! Помилуй, государь, Тамиру и себя!
Гондла (Гондла, Гумилёв): Не пойму, это солнце на небе, Или боль просияла моя? Не пойму, человек или лебедь, Лебедь с сердцем проколотым я? Нет, я царь этих дебрей суровых, И меня коронует Христос Диадемою листьев кленовых И росою обрызганных роз. О, когда бы враги посмотрели, Как мне кланялась эта скала, Как молили меня эти ели Защитить их от всякого зла! Если сан мой признала природа, То они ли поспорят о том, О царе лебединого рода И с проколотым сердцем притом?
Вождь (Гондла, Гумилёв): Словно место недавних пожарищ, Этот лес иль убийств потайных… Как пройти нам к просёлку, товарищ? Закружились мы в дебрях твоих.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Что хотите вы делать в посёлке, Люди-лебеди, братья мои? Там живут беспощадные волки, Осквернители милой любви.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Он безумный, не будем смеяться И с собою его уведём. Знай, нам нужно в посёлок пробраться За своим молодым королём.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Я король ваш.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Он вовсе безумный.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Что, скажите, в родимой стране Так же ль трубы архангелов шумны, Звёзды так же ль глубоко на дне? Что Георгий? В заоблачных долах С Пантелеймоном друг и сейчас? Двое юношей знатных, весёлых, Утешители ангельских глаз. Магдалина от скорби предвечной Отдохнула ли львиной душой? Брат Христов Иоанн? Он, конечно, Апокалипсис пишет второй.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Бедный ум, возалкавший о чуде, Все мы молимся этим святым, Но, простые ирландские люди, Никогда не входили мы к ним.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Гондла, что же ты бродишь лентяем, Почему эта лютня молчит?
Груббе (Гондла, Гумилёв): Мы немедля тебя растерзаем.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Иль играй, или будешь убит.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Нет, я больше волкам не играю, Я живу в огнезарном раю, Не допрыгнуть вам к этому раю, Только лютню возьмите свою.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Братья, вступимся, он христианин И наверно из нашей страны.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Горе нам!
Груббе (Гондла, Гумилёв): Я повержен.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Я ранен.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Лебединые клювы сильны.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Вы хорьки, вы трусливые души, На безумного бросились вы: Разве мало вам крыс и лягушек, Что хотите его головы!
Снорре (Гондла, Гумилёв): Этот юноша, бледный и странный, Был судим справедливым судом И был изгнан. Назвался обманно Он Ирландии всей королём.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Как, не он ли к исландским равнинам Был когда-то от нас увезён, Чтобы выросши стать господином Над союзом обоих племён?
Груббе (Гондла, Гумилёв): Не товарищ булыжник орешку! Двух младенцев Гер-Педер увёз, Королевич погиб, и в насмешку Королевичем назван был пёс.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Государь, мы тебя не узнали, Не суди же покорных рабов, Но скажи, чтобы мы разметали Этих низких и злобных волков.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Я король в небесах, я изведал, Полюбил огнекрылую боль, Но вам истину Груббе поведал, Что в Ирландии я не король.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Наступили тяжёлые годы, Как утратили мы короля, И за призраком лёгкой свободы Погналась неразумно земля. Мы наскучили шумом бесплодным, И был выбран тогда наконец Королём на собраньи народном Вольный скальд, твой великий отец. Он нам дал небывалую славу И, когда наконец опочил, Пурпур мантии, скипетр, державу Он тебе передать поручил.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Мы ещё не слыхали об этом.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Значит всё-таки Гондла король, И корона пронизана светом На кудрях его чёрных, как смоль.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ах, двойному заклятью покорный, Музыкальный магический ход Или к гибели страшной и чёрной Или к славе звенящей ведёт.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Гондла здесь? Не отправился в море? Не утратили мы короля? Так зачем же вещало мне горе Сердце, старое сердце, боля? Дождь над замком пролился кровавый, Плавал в воздухе столб огневой, Перед дверью орёл величавый Пал, растерзанный чёрной совой. Эти страшные знаменья ясно Говорят неземным языком, Что невинный был изгнан напрасно И судим был неправым судом.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Нет, я звездный король и надзвездный, Что земле я и что мне земля? Лебедям короли бесполезны, И не надо волкам короля!
Груббе (Гондла, Гумилёв): Королевич, старинные были Затуманили наши умы, Мы тебя беспощадно травили И о правде не ведали мы. Ты был мальчиком, ныне стал мужем, И корона, корона — твоя, Мы тебе так охотно послужим Остриём боевого копья.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Правда, Ахти не сыщешь лукавей, Но прошу о пощаде и я, Вспомни, Гондла, к короне и славе Привела тебя лютня моя. Под знамёнами станет твоими Вся ночная громада волков, И, клянусь, с лебедями такими Даже я подружиться готов.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Ты мне друга и брата милее, Я не знаю и сам почему, Ты как будто славнейших славнее И уже непостижен уму. Если скажешь: в нелепое веруй! — Тотчас волю исполню твою. Никогда не увижу я Леру, Если хочешь, себя я убью.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Гондла, Гондла, на все преступленья Королевскую милость пролей, Знай, ты можешь простить оскорбленье, Нанесённое Лере твоей. Брат с сестрой — вы. Морские пираты Вашу мать в этот край завезли, Для неё и Гер-Педер когда-то Взял тебя из ирландской земли. Всё, я помню, она тосковала И грустила она день и ночь, Всё, я помню, крестить умоляла Здесь от волка рождённую дочь. Королевич, подумай, что б стало, Если б Лера твоею была. Наша злоба вас двух сохраняла От богам нестерпимого зла.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Поднимается ветер вечерний, За утёсами видно луну, И по морю из ртути и черни Мы отправимся в нашу страну. Не прощают, мы ведаем сами, За такие обиды и боль, Хоть союза волков с лебедями И хотел наш покойный король.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Совершилось, я в царской порфире, Три алмаза в короне горят, О любви, о прощеньи, о мире Предо мною враги говорят. Неужели отныне я стану Властелином на двух островах, Улыбаясь в лицо океану, Что их держит на крепких стеблях? Или просто к стране лебединой, К милым клёнам и розам уйду, На знакомые сердцу равнины, О которых я плакал в бреду? Нет! Мне тягостно, жалко чего-то, Я о чём-то великом забыл, И, как чёрная птица, забота Грусть навеяла взмахами крыл.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Странный лес, всюду шорохи, стоны, Словно духи в нём бродят всегда; Вон в траве промелькнуло зелёной… Это женщина… женщина, да!
Конунг (Гондла, Гумилёв): Это Лера?
Ахти (Гондла, Гумилёв): Я требую казни! Лера милою Гондлы была, А смеялась над ним без боязни, С нами ела и с Лаге пила.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Если женщина мужа не любит, Эту женщину должно убить!
Снорре (Гондла, Гумилёв): Всякий радостно злую погубит, Только… Гондлу бы надо спросить.
Лера (Гондла, Гумилёв): Брат, жених, я тебя умоляю, Отправляйся с твоими людьми К лебединому, к белому раю И корону, корону прими. А меня, бесконечно чужую Мысли, сердцу и сну твоему, Посади меня в башню глухую, Брось в глубокую яму-тюрьму, Только так, чтоб вечерней порою Я слыхала, как молишься ты. Будет звёздами, солнцем, луною Этот звук для моей слепоты.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Вспомнил, вспомнил. Сиянье во взоре, Небо в лунной волшебной крови И взволнованный голос, и море, Да, свободное море любви! Новый мир, неожиданно милый, Целый мир открывается нам, Чтоб земля, как корабль светлокрылый, Поплыла по спокойным водам. Лера, Конунг и волки, сегодня, В день, когда увенчали меня, Я крещу вас во имя Господне, Как наследников Вечного Дня. Белым лилиям райского сада Будет странно увидеть волков…
Конунг (Гондла, Гумилёв): Нет, нам нового бога не надо!
Снорре Груббе и Ахти (Гондла, Гумилёв): Мы не выдадим старых богов.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Вы колеблетесь? Лаик, скорее! Лаик, слышишь архангельский хор?
Лера (Гондла, Гумилёв): Ах, мне Бальдера жалко и Фреи, И мне страшен властительный Тор.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Вы отринули таинство Божье, Вы любить отказались Христа, Да, я знаю, вам нужно подножье Для его пресвятого креста. Вот оно. Я вином благодати Опьянился и к смерти готов, Я монета, которой Создатель Покупает спасенье волков. Лаик, Лаик, какое бессилье! Я одну тебя, Лаик, любил… Надо мною шумящие крылья Налетающих ангельских сил.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Меч пришёлся по жизненной жиле, И ему не поднять головы! Одного лебедёнка убили, А другого замучили вы. Подходите, Христовой любовью Я крещу, ненавидящих, вас, Ведь недаром невинною кровью Этот меч обагрился сейчас.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Гондла добыл великую славу И великую дал нам печаль.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Да, к его костяному составу Подмешала природа и сталь.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Я не видел, чтоб так умирали В час, когда было всё торжеством.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Наши боги поспорят едва ли С покоряющим смерть Божеством.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Нет, мне страшны заклятия эти И в небесный не хочется дом, Я пожалуй десяток столетий Проживу и земным колдовством.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Что же, девушка? Ты отступила? Ты не хочешь Нетленного Дня?
Лера (Гондла, Гумилёв): Только Гондлу я в жизни любила, Только Гондла окрестит меня.
Вождь (Гондла, Гумилёв): Гондла умер.
Лера (Гондла, Гумилёв): Вы знаете сами, Смерти нет в небесах голубых, В небесах снеговыми губами Он коснётся до жарких моих. Он — жених мой, и нежный и страстный, Брат, склонивший задумчиво взор, Он — король величавый и властный, Белый лебедь родимых озёр. Да, он мой, ненавистный, любимый, Мне сказавший однажды: люблю! — Люди, лебеди, иль серафимы, Приведите к утёсам ладью. Труп сложите в неё осторожно, Легкий парус надуется сам, Нас дорогой помчав невозможной По ночным у широким волнам. Я одна с королевичем сяду И руля я не брошу, пока Хлещет ветер морскую громаду И по небу плывут облака. Так уйдём мы от смерти, от жизни — Брат мой, слышишь ли речи мои? — К неземной, к лебединой отчизне По свободному морю любви.
Поля (Баня, Маяковский): Что ж, я так и останусь?.. Не смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Я прошу тебя прекратить этот разговор. Какое семейное мещанство! Каждый врач скажет, что для полного отдыха необходимо вырвать себя, именно себя, а не тебя, из привычной среды, ну и я еду восстановить важный государству организм, укрепить его в разных гористых местностях.
Поля (Баня, Маяковский): Я же знаю, ну, видела, – тебе принесли два билета. Я могла думать... Ну, чем, чем я тебе мешаю? Смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Оставь ты эти мещанские представления об отдыхе. Мне на лодках кататься некогда. Это мелкие развлечения для разных секретарей. Плыви, моя гондола! У меня не гондола, а государственный корабль. Я тебе не загорать еду. Я всегда обдумываю текущий момент, а потом там... доклад, отчет, резолюция – социализм. По моему общественному положению мне законом присвоена стенографистка.
Поля (Баня, Маяковский): Когда я твоей стенографии мешала? Смешно! Ну, хорошо, ты перед другими ханжишь, стараешься, но чего ты меня обманываешь? Не смешно. Чего ты меня ширмой держишь?! Пусти ты меня, ради бога, и стенографируй хоть всю ночь! Смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тсс... Ты меня компрометируешь своими неорганизованными, тем более религиозными выкриками. «Ради бога». Тсс... Внизу живет Козляковский, он может передать Павлу Петровичу, а тот знаком домами с Семеном Афанасьичем.
Поля (Баня, Маяковский): Чего скрывать? Смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тебе, тебе нужно скрывать, скрывать твои бабьи мещанские, упадочные настроения, создавшие такой неравный брак. Ты вдумайся хотя бы перед лицом природы, на которую я еду. Вдумайся! Я – и ты! Сейчас не то время, когда достаточно было идти в разведку рядом и спать под одной шинелью. Я поднялся вверх по умственной, служебной и по квартирной лестнице. Надо и тебе уметь самообразовываться и диалектически лавировать. А что я вижу в твоем лице? Пережиток прошлого, цепь старого быта!
Поля (Баня, Маяковский): Я тебе мешаю? Чем? Смешно! Это ты из меня сделал ощипанную наседку.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тсс!!! Довольно этой ревности! Сама шляешься по чужим квартирам. Комсомольские удовольствия, да? Думаешь, я не знаю? Не могла себе даже хахалей найти сообразно моему общественному положению. Шкодливая юбконосица!
Поля (Баня, Маяковский): Замолчи! Не смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тсс!!! Я тебе сказал, внизу живет Козляковский. Зайдем в квартиру. Это надо, наконец, кончить!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Нажимай, товарищи! Еще ступенек двадцать. Тащи тихо! Чтоб он не спрятался опять за секретарей и бумажки. Пускай эта бомба времени разорвется у него.
Чудаков (Баня, Маяковский): Боюсь, не успеем донести. Просчет в десятую секунды даст разницу в целый час по нашему времени.
Двойкин (Баня, Маяковский): Ты чувствуешь, как нагреваются части под рукой? Стекло закипает.
Тройкин (Баня, Маяковский): С моей стороны планка накаляется до невозможности. Плита! Честное слово, плита! С трудом держусь, чтоб не разжать ладонь.
Чудаков (Баня, Маяковский): Тяжесть машины увеличивается с каждой секундой. Я почти могу поручиться, что в машине материализуется постороннее тело.
Двойкин (Баня, Маяковский): Товарищ Чудаков, топай скорей! Поддерживать нет возможности. Огонь несем!!!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Товарищи, не сдавайтесь. Еще ступенек десять – пятнадцать, он сейчас же здесь, наверху. О, черт, адово пламя!
Чудаков (Баня, Маяковский): Тащить дальше нельзя. Видимо, остаются секунды. Скорее! Хотя б до площадки! Сваливайте здесь!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ты, конечно, не волнуйся... Ты, Полечка, помни, что ты сама можешь понять, что нашу жизнь, мою жизнь может устроить только твое доброе желание.
Поля (Баня, Маяковский): Мое? Сама? Не смешно!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Кстати, я забыл спрятать браунинг. Он мне, должно быть, не пригодится. Спрячь, пожалуйста. Помни, он заряжен, и, чтоб выстрелить, надо только отвесть вот этот предохранитель. Прощай, Полечка!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Носик, ты скоро?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Т-с-с-с!!!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Где? Кого?!
Фосфорическая женщина (Баня, Маяковский): Привет, товарищи! Я делегатка 2030 года. Я включена на двадцать четыре часа в сегодняшнее время. Срок короткий, задания чрезвычайные. Проверьте полномочия и оповеститесь.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): «Институт истории рождения коммунизма...» Так... «Даны полномочия...» Правильно... «Отобрать лучших...» Ясно... «для переброски в коммунистический век...» Что делается-то! Что делается, господи!..
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Товарищ Победоносиков, к вам делегат из центру.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Накрути хвост вертушке. Справься там, знаешь у кого, возможная ли эта вещь, сообразно ли это с партэтикой и мыслимо ли безбожнику верить в такие сверхъестественные явления. Я, конечно, уже в курсе этого дела, и мною оказано всемерное содействие. Ваши компетентные органы поступили вполне продуманно, направив вас ко мне. У нас этот вопрос уже прорабатывается в комиссии и сейчас же за получением руководящих директив будет с вами согласован. Пройдите прямо в мой кабинет, не обращая внимания на некоторое мещанство вследствие неувязки равенства культурного уровня супружества. Пожалуйста! Я ж вам говорил – заходите прямо ко мне!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ну, что, что?
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Оне смеются и говорят, что это за границей человеческого понимания.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ах, за границей! Значит, надо с ВОКСом увязать. Самую мельчайшую вещь надо растолковывать. Сами ни малейшей инициативы не могут проявить. Товарищ Мезальянсова, стенография откладывается. Подымайтеся вверх для немедленной сверхурочной культурной связи.
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Злодейски умыслы уж все теперь открыты, И видны вкруг тебя все пропасти изрыты. Хоть гордый сей Пренест из гра́дских стен исчез И таинство с собой злодействия унес, Но мной уловлены здесь воины Вадима. Толпа злодеев сих, под стражею хранима, Призналася во всем, открыла лютый нож, Который ненависть готовила вельмож На грудь спасителя сего мятежна града. Исполненных к тебе свирепейшего яда Я знаю имена...
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Я знать их не хощу. Не зря изменников, измену отвращу. Что нужды ведать мне, кто гнусен предо мною: Которою их спас — спасусь я той рукою; Как начал, шествуя всегда путем прямым, Народу покажу — кто я и кто Вадим. Знать всех предателей — робости призна́ки. Да скроют подлость их забвенья вечны мраки; Презренны мной, во мгле преступна своего, Неудостоенны и гнева моего, Незримы в гордости, котору восприяли, Да упадут во прах, отколь главу подъяли! Коль боги поразят Вадима сей рукой, Исчезнут все, сих стран смущающи покой!.. Поди и уготовь моих варягов к брани; Пойдем, под сению богов бессмертной длани, Не трон мой — истину святую защищать... О вы, могущие всечасно проницать Сквозь за́весу притворств сердец в изгибы темны; О вы, которыми и пропасти подземны Толь ясно видимы, как светлы небеса; На дух мой обратя вы ваши очеса, Узрите, боги, как я сердце разрываю, Что кровь гражда́н пролить по долгу приступаю. Свободу воинам Вадима возврати; Моей щедротою за злобу заплати; Чтобы, представ пред ним, явили то герою, Что дружбы я его, не злости гнусной стою; Но, не страшась его, стремлюся отразить Удар, которым мне дерзает он грозить.
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Щедрота ко врагам их гордость воздымает; Великодушие нам бедственно бывает... И стоит ли Вадим почтенья твоего?
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Когда не стоит он, достоин я того. Новградцам, в гордости своей жестокосердым, Сим вредной вольности защитникам толь твердым, Могу я показать примером чувств моих, Что добродетель есть стократ превыше их. Поди и кротости моей исполни волю. Я прав — и небесам мою вручаю долю!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Над пропастями здесь мой трон постановлен; За благости мои я злобой окружен, И сердце горестью мое всечасно сжато. Се участи владык, свой долг хранящих свято: Всечасно мучася, отрады не видать. Не стоят смертные, чтоб ими обладать; Благотворителям содетели мученья — Не стоят никогда они благотворенья!.. Стыдися мысли сей, возвышенный на трон! Когда властители в сиянии корон Величия богов подобие неложно, Сравняться должно им и духом непреложно. Хоть слабы смертные погружены в порок, Хоть сами, тяготя в безумии свой рок, Неблагодарностью гром неба привлекают, Но боги солнечным лучом на них блистают, В дарах природы всей вселенной ставя пир, На злобу не смотря, лиют щедроты в мир.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Встревожен город весь — я паче всех смущенна! Хладеет кровь во мне, вся к сердцу обращенна. Теснится грудь моя, и меркнет солнца свет. Восставшу бурю зрю, пристанища мне нет... Уж к сердцу твоему не смею обратиться; Рамида бедная уж тем не может льститься; Уже трепещуща пред взором я твоим, Я как преступница пред судией моим... Но боги зрят...