xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кулигин (Гроза, Островский): Кабы я со своим делом лез, ну, тогда был бы я виноват. А то я для общей пользы, ваше степенство. Ну, что значит для общества каких-нибудь рублей десять! Больше, сударь, не понадобится.
Дикой (Гроза, Островский): А может, ты украсть хочешь; кто тебя знает.
Кулигин (Гроза, Островский): Коли я свои труды хочу даром положить, что же я могу украсть, ваше степенство? Да меня здесь все знают; про меня никто дурно не скажет.
Дикой (Гроза, Островский): Ну, и пущай знают, а я тебя знать не хочу.
Кулигин (Гроза, Островский): За что, сударь, Савел Прокофьич, честного человека обижать изволите?
Дикой (Гроза, Островский): Отчет, что ли, я стану тебе давать! Я и поважней тебя никому отчета не даю. Хочу так думать о тебе, так и думаю. Для других ты честный человек, а я думаю, что ты разбойник, вот и все. Хотелось тебе это слышать от меня? Так вот слушай! Говорю, что разбойник, и конец! Что ж ты, судиться, что ли, со мной будешь? Так ты знай, что ты червяк. Захочу — помилую, захочу — раздавлю.
Кулигин (Гроза, Островский): Бог с вами, Савел Прокофьич! Я, сударь, маленький человек, меня обидеть недолго. А я вам вот что доложу, ваше степенство: «И в рубище почтенна добродетель!»
Дикой (Гроза, Островский): Ты у меня грубить не смей! Слышишь ты!
Кулигин (Гроза, Островский): Никакой я грубости вам, сударь, не делаю, а говорю вам потому, что, может быть, вы и вздумаете когда что-нибудь для города сделать. Силы у вас, ваше степенство, иного; была б только воля на доброе дело. Вот хоть бы теперь то возьмем: у нас грозы частые, а не заведем мы громовых отводов.
Дикой (Гроза, Островский): Все суета!
Кулигин (Гроза, Островский): Да какая же суета, когда опыты были.
Дикой (Гроза, Островский): Какие такие там у тебя громовые отводы?
Кулигин (Гроза, Островский): Стальные.
Дикой (Гроза, Островский): Ну, еще что?
Кулигин (Гроза, Островский): Шесты стальные.
Дикой (Гроза, Островский): Слышал, что шесты, аспид ты этакой; да еще-то что? Наладил: шесты! Ну, а еще что?
Кулигин (Гроза, Островский): Ничего больше.
Дикой (Гроза, Островский): Да гроза-то что такое по-твоему, а? Ну, говори!
Кулигин (Гроза, Островский): Электричество.
Дикой (Гроза, Островский): Какое еще там елестричество! Ну как же ты не разбойник! Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали, а ты хочешь шестами да рожнами какими-то, прости господи, обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты? А? говори! Татарин?
Кулигин (Гроза, Островский): Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю.
Дикой (Гроза, Островский): А за эти вот слова тебя к городничему отправить, так он тебе задаст! Эй, почтенные! прислушайте-ка, что он говорит!
Кулигин (Гроза, Островский): Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у меня миллион, тогда я поговорю.
Дикой (Гроза, Островский): Что ж ты, украдешь, что ли, у кого? Держите его! Этакой фальшивый мужичонка! С этим народом какому надо быть человеку? Я уж не знаю. Да вы, проклятые, хоть кого в грех введете! Вот не хотел нынче сердиться, а он, как нарочно, рассердил-таки. Чтоб ему провалиться! Перестал, что ль, дождик-то?
1-й (Гроза, Островский): Кажется, перестал.
Дикой (Гроза, Островский): Кажется! А ты, дурак, сходи да посмотри. А то: кажется!
1-й (Гроза, Островский): Перестал!
Варвара (Гроза, Островский): Кажется, он! Сс-сс! Поди сюда. Что нам с Катериной-то делать? Скажи на милость!
Борис (Гроза, Островский): А что?
Варвара (Гроза, Островский): Беда ведь, да и только. Муж приехал, ты знаешь ли это? И не ждали его, а он приехал.
Борис (Гроза, Островский): Нет, я не знал.
Варвара (Гроза, Островский): Она просто сама не своя сделалась.
Борис (Гроза, Островский): Видно, только я и пожил десять деньков, пока его не было. Уж теперь и не увидишь ее!
Варвара (Гроза, Островский): Ах ты какой! Да ты слушай! Дрожит вся, точно ее лихорадка бьет; бледная такая, мечется по дому, точно чего ищет. Глаза как у помешанной! Давеча утром плакать принялась, так и рыдает. Батюшки мои! что мне с ней делать?
Борис (Гроза, Островский): Да, может быть, пройдет это у нее!
Варвара (Гроза, Островский): Ну, уж едва ли. На мужа не смеет глаз поднять. Маменька замечать это стала, ходит да все на нее косится, так змеей и смотрит; а она от этого еще хуже. Просто мука глядеть-то на нее! Да и я боюсь.
Борис (Гроза, Островский): Чего же ты боишься?
Варвара (Гроза, Островский): Ты ее не знаешь! Она ведь чудная какая-то у нас. От нее все станется! Таких дел наделает, что...
Борис (Гроза, Островский): Ах, боже мой! Что же делать-то? Ты бы с ней поговорила хорошенько. Неужли уж нельзя ее уговорить?
Варвара (Гроза, Островский): Пробовала. И не слушает ничего. Лучше и не подходи.
Борис (Гроза, Островский): Ну, как же ты думаешь, что она может сделать?
Варвара (Гроза, Островский): А вот что: бухнет мужу в ноги, да и расскажет все. Вот чего я боюсь.
Борис (Гроза, Островский): Может ли это быть!
Варвара (Гроза, Островский): От нее все может быть.
Борис (Гроза, Островский): Где она теперь?
Варвара (Гроза, Островский): Сейчас с мужем на бульвар пошли, и маменька с ними. Пройди и ты, коли хочешь. Да нет, лучше не ходи, а то она, пожалуй, и вовсе растеряется. Никак, гроза? Да и дождик. А вот и народ повалил. Спрячься там где-нибудь, а я тут на виду стану, чтоб не подумали чего.
1-й (Гроза, Островский): Должно быть, бабочка-то очень боится, что так торопится спрятаться.
Женщина (Гроза, Островский): Да уж как ни прячься! Коли кому на роду написано, так никуда не уйдешь.
Катерина (Гроза, Островский): Ах! Варвара!
Катерина (Гроза, Островский): Смерть моя!
Варвара (Гроза, Островский): Да ты одумайся! Соберись с мыслями!
Катерина (Гроза, Островский): Нет! Не могу. Ничего не могу. У меня уж очень сердце болит.
Кабанова (Гроза, Островский): То-то вот, надо жить-то так, чтобы всегда быть готовой ко всему; страху-то бы такого не было.
Кабанов (Гроза, Островский): Да какие ж, маменька, у нее грехи такие могут быть особенные? Все такие же, как и у всех у нас, а это так уж она от природы боится.
Кабанова (Гроза, Островский): А ты почем знаешь? Чужая душа потемки.
Кабанов (Гроза, Островский): Уж разве без меня что-нибудь, а при мне, кажись, ничего не было.
Кабанова (Гроза, Островский): Может быть, и без тебя.
Кабанов (Гроза, Островский): Катя, кайся, брат, лучше, коли в чем грешна. Ведь от меня не скроешься: нет, шалишь! Все знаю!
Катерина (Гроза, Островский): Голубчик мой!
Варвара (Гроза, Островский): Ну что ты пристаешь! Разве не видишь, что ей без тебя тяжело.
Катерина (Гроза, Островский): Ах!
Кабанов (Гроза, Островский): Что ты испугалась! Ты думала, чужой? Это знакомый! Дядюшка здоров ли?
Борис (Гроза, Островский): Слава богу!
Катерина (Гроза, Островский): Чего ему еще надо от меня?.. Иль ему мало этого, что я так мучаюсь.
Варвара (Гроза, Островский): Мы с ног сбились, не знаем, что делать с ней; а тут еще посторонние лезут!
Кулигин (Гроза, Островский): Ну чего вы боитесь, скажите на милость! Каждая теперь травка, каждый цветок радуется, а мы прячемся, боимся, точно напасти какой! Гроза убьет! Не гроза это, а благодать! Да, благодать! У вас все гроза! Северное сияние загорится — любоваться бы надобно да дивиться премудрости: «С полночных стран встает заря»! А вы ужасаетесь да придумываете, к войне это или к мору. Комета ли идет — не отвел бы глаз! красота! звезды-то уж пригляделись, всё одни и те же, а это обновка; ну смотрел бы да любовался! А вы боитесь и взглянуть-то на небо, дрожь вас берет! Изо всего-то вы себе пугал наделали. Эх, народ! Я вот не боюсь. Пойдемте, сударь!
Борис (Гроза, Островский): Пойдемте! Здесь страшнее!
Кабанова (Гроза, Островский): Ишь какие рацеи развел! Есть что послушать, уж нечего сказать! Вот времена-то пришли, какие-то учители появились. Коли старик так рассуждает, чего уж от молодых-то требовать!
Женщина (Гроза, Островский): Ну, все небо обложило. Ровно шапкой, так и накрыло.
1-й (Гроза, Островский): Эко, братец ты мой, точно клубком туча-то вьется, ровно что в ней там живое ворочается. А так на нас и ползет, так и ползет, как живая!
2-й (Гроза, Островский): Уж ты помяни мое слово, что эта гроза даром не пройдет. Верно тебе говорю: потому знаю. Либо уж убьет кого-нибудь, либо дом сгорит; вот увидишь: потому, смотри! какой цвет необнакновенный!
Катерина (Гроза, Островский): Что они говорят? Они говорят, что убьет кого-нибудь.
Кабанов (Гроза, Островский): Известно: так городят зря, что в голову придет.
Кабанова (Гроза, Островский): Ты не осуждай постарше себя! Они больше твоего знают. У старых людей на все приметы есть. Старый человек на ветер слова не скажет.
Катерина (Гроза, Островский): Тиша, я знаю, кого убьет.
Варвара (Гроза, Островский): Ты уж хоть молчи-то!
Кабанов (Гроза, Островский): Ты почем знаешь?
Катерина (Гроза, Островский): Меня убьет. Молитесь тогда за меня.
Барыня (Гроза, Островский): Что прячешься! Нечего прятаться! Видно, боишься: умирать-то не хочется! Пожить хочется! Как не хотеться! видишь, какая красавица! Ха, ха, ха! Красота! А ты молись богу, чтоб отнял красоту-то! Красота-то ведь погибель наша! Себя погубишь, людей соблазнишь, вот тогда и радуйся красоте-то своей. Много, много народу в грех введешь! Вертопрахи на поединки выходят, шпагами колют друг друга. Весело! Старики старые, благочестивые, об смерти забывают, соблазняются на красоту-то! А кто отвечать будет? За все тебе отвечать придется. В омут лучше с красотой-то! Да скорей, скорей! Куда прячешься, глупая! От бога-то не уйдешь! Все в огне гореть будете в неугасимом!
Катерина (Гроза, Островский): Ах! Умираю!
Варвара (Гроза, Островский): Что ты мучаешься-то, в самом деле! Стань к сторонке да помолись: легче будет.
Катерина (Гроза, Островский): Ах! Ад! Ад! Геенна огненная! Все сердце изорвалось! Не могу я больше терпеть! Матушка! Тихон! Грешна я перед богом и перед вами! Не я ли клялась тебе, что не взгляну ни на кого без тебя! Помнишь, помнишь! А знаешь ли, что я, беспутная, без тебя делала? В первую же ночь я ушла из дому...
Кабанов (Гроза, Островский): Не надо, не надо! не говори! Что ты! Матушка здесь!
Кабанова (Гроза, Островский): Ну, ну, говори, коли уж начала.
Катерина (Гроза, Островский): И все-то десять ночей я гуляла...
Кабанова (Гроза, Островский): Брось ее! С кем?
Варвара (Гроза, Островский): Врет она, она сама не знает, что говорит.
Кабанова (Гроза, Островский): Молчи ты! Вот оно что! Ну, с кем же?
Катерина (Гроза, Островский): С Борисом Григорьевичем. Ах!
Кабанова (Гроза, Островский): Что, сынок! Куда воля-то ведет! Говорила я, так ты слушать не хотел. Вот и дождался!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Уж скоро шесть часов!.. Как скучно дожидаться!.. Нет хуже ничего, как с женщиной связаться! Здесь Досажаева давно б уж быть должна. Какая ветреность!.. Вот, кажется, она...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Кто ты? Зачем пришел?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я Вельский.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Черт с тобою! Ах, боже мой! Как рад увидеться с роднёю! Садитесь: вот вам стул.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): О нет! я постою.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Здоровы ль вы?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Здоров. - Про бедность вы мою, Я чаю, слышали...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Здоровы ль ваши детки?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Здоровы. - Я пришел...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вы у меня так редки, Что я вам очень рад. - Садитесь.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нужно мне Вас попросить, сударь...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не стыдно ли родне Меня звать сударем? - Ах нет! Мы братья с вами: Ведь наши бабушки считалися сестрами. Итак, сударь, меня вы братом звать должны.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Некстати он учтив! Болезнь моей жены Мне стоит дорого, и должен я невольно Обеспокоить вас...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах, братец! слышать больно. Кому ж, как не родным, друг другу помогать? Я вам всегда готов последнее отдать... Но сам нуждаюся.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Так дядюшки дождуся.
Лукавин (Лукавин, Писарев): А я просить его за вас не откажуся. Прощайте.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Вам просить не надобно его: Довольно к этому несчастья моего. И если вы кому из бедных помогали, Не милости ль его к тому вам средства дали? Вы добры оттого, что дядюшка богат.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах, братец, это всё старушки говорят.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Но слышал я...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Чего не выдумает глупость! У дядюшки один порок ужасный - скупость. Я сроду от него копейки не видал... Однако ж никому о том не намекал.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Но из Сибири к вам не присланы ль в подарок Две барки с тамошним товаром?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вместо барок, Товаров тамошних и прочего старик Прислал на шубу мне бобровый воротник.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): О лгун! Сто тысяч я к племянникам отправил. Неужли?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я клянусь. - Да брат меня заставил Долги его платить, и, чтоб помочь ему, Я жертвовал собой.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Не верю ничему.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Что ж делать? Я всегда к родным душой привязан. Он разорил меня, и я ему обязан, Что вам теперь помочь, ей-богу, не могу.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): О, лицемер! Итак...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Итак, я вам солгу, Когда вам обещать теперь пособье буду. Но, впрочем, вы мне брат: я вас не позабуду И скоро сам сыщу.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Как добры вы! Сам бог Пусть вас вознаградит!..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах, братец, это долг, Первейший долг людей - всем жертвовать для ближних. Как жаль, что у меня нет вовсе денег лишних! Больнее отказать, чем попусту просить. Я ваши бедствия едва могу сносить... Прощайте.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Чем могу воздать вам за участье?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Уходом. Ваше мне так тягостно несчастье!.. Вот дверь. - Я, братец, ваш покорнейший слуга.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Такая честь, сударь, мне очень дорога.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Целуйте деточек!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ветрон, ты мой наследник!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Поверьте, что я ваш у дядюшки посредник.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Как скучно с бедною роднёю толковать! Как будто должен я всех нищих содержать.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не совестно ли вам?
Досажаева (Лукавин, Писарев): Что не сдержала слова? Я с мужем ссорилась. - Где ж мебель?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не готова. Но вы поссорились: могу ль спросить за что?
Досажаева (Лукавин, Писарев): Мой муж несносен стал. - Ему, не знаю кто, Наговорил, что я имею связь с Ветроном. Он стал мне упрекать таким сердитым тоном!..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я знал.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Насмешкина с толпой своих друзей Пустила этот слух, и, что всего больней, Что вовсе права я и слухи эти лживы.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Конечно. Будь они хоть мало справедливы, Вам легче было бы.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Подозревать меня, Когда в душе своей совсем невинна я!.. Другая клевету старалась бы нарочно Делами оправдать.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Согласен я. - И точно, Когда ревнует муж напрасно, то жена Обманывать его...
Досажаева (Лукавин, Писарев): Докончите.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Должна.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Как новы для меня такие наставленья!
Лукавин (Лукавин, Писарев): И как полезны вам!
Досажаева (Лукавин, Писарев): Итак, от подозренья...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Избавитесь, когда заслужите его.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Но честь, невинность...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах! Невинность! - Отчего Подозревают вас, подозревают брата? Поверьте мне: во всем невинность виновата. Избави бог меня вам дать дурной совет! Но... проступитесь раз - увидите, что свет Вас более ни в чем подозревать не будет.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Так, стало, женщина, которая забудет Свой долг, злословия тем может избежать?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Да, осторожнее начавши поступать, Она обдумывать свои поступки станет. Презрительна жена, которая обманет Супруга равных лет, предмет любви своей, Достойного любви отца своих детей... Но часто ли у нас вступают в брак по страсти?.. Не чаще ль, покорясь родных тяжелой власти, Девица в цвете лет идет за старика И заключает брак не сердце, но рука?..
Досажаева (Лукавин, Писарев): Что ж делать ей тогда?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Иль целый век томиться, Иль... сделавшись умней... в кого-нибудь влюбиться. Супруга уважать, любовника любить И боле страсть скрывать, чтоб счастливее быть.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Какая ж выгода от правил, столь опасных?
Лукавин (Лукавин, Писарев): О! пропасть выгоды. - Как много есть несчастных, Которые, любя, не смели бы никак...
Досажаева (Лукавин, Писарев): А! верно, вы в числе несчастных этих!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Так! Люблю я женщину, прелестную собою!
Досажаева (Лукавин, Писарев): Я в том уверена. Любовник - похвалою, А враг - насмешками ничуть не дорожит: Один доволен всем, другой же всё бранит. Итак, вы любите?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Люблю?.. Нет, обожаю. Ум, сердце, красоту...
Досажаева (Лукавин, Писарев): А я предмет ваш знаю?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Кто знает сам себя!..
Досажаева (Лукавин, Писарев): Вы любите меня! А как давно?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Еще до рокового дня, Когда вас опекун увидел, я влюбился И, непримеченный, страдал я и таился.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Что ж вы не сватались?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я под опекой был И опекун меня надежды всей лишил, К вам сватаясь. Теперь...
Досажаева (Лукавин, Писарев): Но господин смиренник, Как вы осмелились?..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Зачем пришел, мошенник?
Слуга (Лукавин, Писарев): Их муж приехал к вам.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Мой муж! Пропала я! Куда мне спрятаться?
Лукавин (Лукавин, Писарев): За ширмы.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Честь моя!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ступайте: он идет! - Подай скорей мне книгу. Сам черт его прислал распутывать интригу!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Так, вечно занят он! - Лукавин!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Это вы! А я заснул было, не дочитав главы Творенья нового, которое так скучно!.. Прошу, сударь, меня простить великодушно, Что я вас не видал. - Да, кстати, у меня Книг новых множество: ведь мот на книги я.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Я знаю. У тебя и ширмы очень мило Обиты картами.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Без них мне плохо б было.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Конечно: что-нибудь случится вдруг сыскать.
Лукавин (Лукавин, Писарев): И спрятать иногда.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Мой друг, потолковать Мне надобно с тобой.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ступай.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Я непременно Хотел поговорить с тобою откровенно. С женой недостает терпенья моего: Так расточительна! - Но это б ничего. Она... я трепещу... она мне изменяет!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Неужли?
Досажаев (Лукавин, Писарев): И меня то более терзает, Что знаю, кажется, кто ею предпочтен.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вы знаете его?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Вообрази, что он Воспитан мною был, мне всем почти обязан.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Мне больно слышать!..
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ты, мой друг, ко мне привязан, Ты был и будешь век отрадою моей.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Помилуйте!..
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ну, кто ж, подумай, мой злодей? Твой брат!..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Мой брат? Ветрон! Нет, это невозможно: Как с благодетелем так поступить безбожно?
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ах, мой сердечный друг! Ты честен - и всегда Всех судишь по себе.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Конечно! - Никогда Невинная душа не видит злодеянья.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Как мог я ожидать, чтоб за мои старанья Меня бесчестить стал сын друга моего?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Он тем виновнее, что должно б от него Ждать благодарности за ваши попеченья.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Да, я всегда был щедр к нему.
Лукавин (Лукавин, Писарев): На поученья.
Досажаев (Лукавин, Писарев): О благородный друг! Скажи, зачем твой брат Не чувствует, как ты? Он в дом ко мне был взят, Как сын взлелеян мной!..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах, боже мой, ужасно! Быть может, про него сказали вам напрасно. Но если мог он вас, отца, так оскорбить, То братом уж моим никак не должен быть. Кто позабыл свой долг, родство, благодеянья, Кто простирал свои преступные желанья На дочь, сестру или жену своих друзей, Тот должен изгнан быть из общества людей И не терпим нигде, подобно лютой язве.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Что делать мне теперь?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Молчать.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ах, друг мой! Разве Молчаньем убежишь от дерзких языков? Я ж буду виноват! - Толпа моих врагов Начнет кричать: зачем так поздно я влюблялся? Зачем я, старый черт, с- младенцем обвенчался? Старушки взбесятся и сплетни станут плесть.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я верить не могу: супруги вашей честь...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Какая честь, мой друг, с любовью будет спорить!.. Он молод - мудрено ль меня с женой поссорить? Но слушай: до сих пор пеняла мне она, Что на имение ей крепость не дана. И даже, кажется, в последней нашей ссоре, Сказала, что моя кончина ей не горе. Так я хочу, чтоб ты две сделки просмотрел: Она увидит в них, что я любить умел И ею занят был!.. При мне - в распоряженье Ей тридцать тысяч в год; а после - всё именье.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Такие милости!.. Мне вредны.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Но она По смерти лишь моей узнать о том должна.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Она уж знает всё.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ну, с сердца спало бремя! Поговорим теперь об Маше...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Будет время. Вы в горести: могу ль я думать о себе? Тот изверг...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Ты в нее влюблен, и я тебе...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Успеем после мы...
Досажаев (Лукавин, Писарев): Скажи, зачем скрываешь Ты от жены моей любовь свою? - Ты знаешь, Как ею ты любим: она бы помогла.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Успеем: человек, которого дела... Зачем опять пришел?
Слуга (Лукавин, Писарев): Ваш братец у подъезда Увидел...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я не ждал Ветронова приезда. Скажи, что дома нет.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Нет, нет! Сюда проси. Я спрячусь: ты его порядком допроси.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Но как подслушивать!..
Досажаев (Лукавин, Писарев): Мне опыт этот нужен. Когда невинным брат твой будет обнаружен, Я успокоюся. - За ширмы поскорей... Кой черт!.. Тут кто-то есть!.. Тут женщина!..
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ей-ей, Мне страх смешно. - От вас и ширмы не защита. Я также человек, хотя не волокита. Торговка модная пришла ко мне сейчас: Она застенчива и спряталась от вас
Досажаев (Лукавин, Писарев): Торговка! Экой плут! Я, право, опасаюсь: Она расскажет всё.
Лукавин (Лукавин, Писарев): За скромность я ручаюсь.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Куда ж мне спрятаться?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вот в этот кабинет: Оттуда слышно всё.
Досажаева (Лукавин, Писарев): Нельзя ль мне выйти?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Нет! Не трогайтесь.
Досажаев (Лукавин, Писарев): Смотри ж, узнай.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Смирней сидите!
Досажаева (Лукавин, Писарев): Вы б заперли его.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Тс! Тише! Замолчите!
Досажаев (Лукавин, Писарев): Лукавин, не щади его.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не пощажу. Хорош я! По углам супругов развожу.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ты не пускал меня: что у тебя такое? Любовница иль жид? Скажи.
Лукавин (Лукавин, Писарев): То и другое. Нет никого.
Ветрон (Лукавин, Писарев): А где наш опекун?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Здесь был, Но, слыша о тебе...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Он лыжи навострил? Старик боялся мне взаймы дать денег, видно.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Нет. - Братец, неужли тебе меня не стыдно: Почтенный человек тобою оскорблен.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Что ж делать? - Оскорблять я многих принужден. Но что ты говоришь?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Он мне открыл, как другу, Что развратить его хотите вы супругу.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Кто? Я? Жену его? - Старик с ума сошел! И, видно, оттого, что наконец расчел, Как молода жена; а может быть, и хуже: Она приметила лет сорок лишних в муже.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Стыдись!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Я думал сам сперва, что нравлюсь ей, Но занят был всегда невестой лишь моей.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Я знал, что честен ты.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Послушай: я клянуся, Что быть умышленно бесчестным не решуся. Но если б женщина, прекрасная собой, Наскуча стариком, могла плениться мной... Пришлось мне у тебя тогда б занять смиренья.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не стыдно ли шутить?..
Ветрон (Лукавин, Писарев): Но что за подозренья? Ты сам ей нравишься.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Кто? Я?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ты.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не кричи.