xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, Самсон Силыч, заведение было у нас такое превосходное, и теперь должно все в расстройство притти.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А тебе что за дело? Не твое было. Ты старайся только — от меня забыт не будешь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Не нуждаюсь я ни в чем после вашего благодеяния. И напрасно вы такой сюжет обо мне имеете. Я теперича готов всю душу отдать за вас, а не то чтобы какой фальш сделать. Вы подвигаетесь к старости, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня образованная и в таких годах; надобно и об ней заботливость приложить-с. А теперь такие обстоятельства: мало ли что может произойти из всего этого.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А что такое произойти может? Я один в ответе.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Что об вас-то толковать! Вы, Самсон Силыч, отжили свой век, слава богу, пожили, а Алимпияда-то Самсоновна, известное дело, барышня, каких в свете нет. Я вам, Самсон Силыч, по совести говорю, то есть как это все по моим чувствам: если я теперича стараюсь для вас и все мои усердия, можно сказать, не жалея пота-крови, прилагаю — так это все больше потому самому, что жаль мне вашего семейства.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Полно, так ли?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Позвольте-с: ну, положим, что это все благополучно кончится-с, хорошо-с. Останется у вас чем пристроить Алимпияду Самсоновну. Ну, об этом и толковать нечего-с; были бы деньги, а женихи найдутся-с. Ну, а грех какой, сохрани господи! Как придерутся, да начнут по судам таскать, да на все семейство эдакая мораль пойдет, а еще, пожалуй, и имение-то все отнимут: должны будут они-с голод и холод терпеть и без всякого призрения, как птенцы какие беззащитные. Да это сохрани господи! Это что ж будет тогда?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да об чем же ты плачешь-то?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Конечно, Самсон Силыч, я это к примеру говорю — в добрый час молвить, в худой промолчать, от слова не станется; а ведь враг-то силен — горами шатает.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж делать-то, братец, уж, знать, такал воля божья, против ее не пойдешь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно, Самсон Силыч! А все-таки, по моему глупому рассуждению, пристроить бы до поры до времени Алимпияду Самсоновну за хорошего человека, так уж тогда будет она, по крайности, как за каменной стеной-с. Да главное, чтобы была душа у человека, так он будет чувствовать. А то вон, что сватался за Алимпияду Самсоновну, благородный-то, — и оглобли назад поворотил.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Как назад? Да с чего это ты выдумал?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Я, Самсон Силыч, не выдумал; вы спросите Устинью Наумовну. Должно быть, что-нибудь прослышал, кто его знает.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А ну его! По моим делам теперь не такого нужно.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, Самсон Силыч, возьмите в рассуждение: я посторонний человек, не родной, а для вашего благополучия ни дня, ни ночи себе покою не знаю, да и сердце-то у меня все изныло; а за него отдают барышню, можно сказать, красоту неописанную; да и денег еще дают-с, а он ломается да важничает, — ну есть ли в нем душа после всего этого?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, а не хочет, так и не надо, не заплачем!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, вы, Самсон Силыч, рассудите об этом: есть ли душа у человека? Я вот посторонний совсем, да не могу же без слез видеть всего этого. Поймите вы это, Самсон Силыч! Другой бы и внимания не взял так убиваться из-за чужого дела-с, а ведь меня теперь вы хоть гоните, хоть бейте, а я уж вас не оставлю, потому не могу — сердце у меня не такое.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же тебе оставить-то меня: только ведь и надежды-то теперь, что ты. Сам я стар, дела подошли тесные. Погоди: может, еще такое дело сделаем, что ты и не ожидаешь.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да не могу же я этого сделать, Самсон Силыч. Поймите вы из этого: не такой я совсем человек! Другому, Самсон Силыч, конечно, это все равно-с, ему хоть трава не расти, а уж я не могу-с, сами изволите видеть-с, хлопочу я али нет-с. Как чорт какой, убиваюсь я теперича из-за вашего дела-с, потому что не такой я человек-с. Жалеючи вас это делается, и не столько вас, сколько семейство ваше. Сами изволите знать, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет-с...
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Неужто и в свете кет? Уж ты, брат, не того ли?..
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Чего-с?.. Нет, я ничего-с!..
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то, брат, ты уж лучше откровенно говори. Влюблен ты, что ли, в Алимпияду Самсоновну?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вы, Самсон Силыч, может, шутить изволите.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что за шутки! Я тебя без шуток спрашиваю.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, Самсон Силыч, смею ли я это подумать-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А что ж бы такое не сметь-то?! Что она, княжна, что ли, какая?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Хотя и не княжна, да как бымши вы моим благодетелем и вместо отца родного... Да нет, Самсон Силыч, помилуйте, как же это можно-с, неужли же я этого не чувствую!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Так ты, стало быть, ее не любишь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же не любить-с, помилуйте, кажется, больше всего на свете. Да нет-с, Самсон Силыч, как же это можно-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ты бы так и говорил, что люблю, мол, больше всего на свете.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же не любить-с? Сами извольте рассудить: день думаю, ночь думаю... то бишь, известное дело, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет... Да нет, этого нельзя-с. Где же нам-с!..
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да чего же нельзя-то, дура-голова?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как же можно, Самсон Силыч? Как знамши я вас, как отца родного, и Алимпияду Самсоновну-с, и опять знамши себя, что я такое значу, — где же мне с суконным-то рылом-с?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ничего не суконное. Рыло как рыло. Был бы ум в голове, а тебе ума-то не занимать стать, этим добром бог наградил. Так что же, Лазарь, посватать тебе Алимпияду-то Самсоновну, а?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да помилуйте, смею ли я? Алимпияда-то Самсоновна, может быть, на меня и глядеть-то не захотят-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Важное дело! Не плясать же мне по ее дудочке на старости лет. За кого велю, за того и пойдет. Мое детище: хочу с кашей ем, хочу масло пахтаю. Ты со мной-то толкуй.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Не смею я, Самсон Силыч, об этом с вами говорить-с. Не хочу быть подлецом против вас.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Экой ты, братец, глупый! Кабы я тебя не любил, нешто бы я так с тобой разговаривал? Понимаешь ли ты, что я могу на всю жизнь тебя счастливым сделать!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А нешто я вас не люблю, Самсон Силыч, больше отца родного? Да накажи меня бог!.. Да что я за скотина!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, а дочь любишь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Изныл весь-с! Вся душа-то у меня перевернулась давно-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, а коли душа перевернулась, так мы тебя поправим. Владей, Фаддей, нашей Маланьей.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Тятенька, за что жалуете? Не стою я этого, не стою! И физиономия у меня совсем не такая.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну ее, физиономию! А вот я на тебя все имение переведу, так после кредиторы-то и пожалеют, что по двадцати пяти копеек не взяли.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Еще как пожалеют-то-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, ты ступай теперь в город, а ужотка заходи к невесте: мы над ними шутку подшутим.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Слушаю, тятенька-с!
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Во всем я царствии единого зрю друга; Изгнала днесь меня из сердца и супруга. Рабы не чувствуют любви ко мне, лишь страх Еще содержит их в тиранских сих руках. Когда природа в свет меня производила, Она свирепствы все мне в сердце положила! Во мне искоренить природное мне зло, О воспитание, и ты не возмогло! Се в первый раз во мне суровый дух стонает И варварством моим меня изобличает; И естьли он когда в злодействии стонал, То рвался, что еще на чью он жизнь алкал.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Супруга. — — —
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Днесь она вину свою признала, И божество в сей день смиренно призывала. Она потоки слез лила пред ним, стеня, И отвратилася, мне вшедшу, от меня: "Поди, — сказала мне, — немедленно отселе, И дай покаяться, доколе дух мой в теле; Приди, — сказав еще, — и ты в себя в сей час, Уже разверзлися днесь пропасти на нас”. Восколебало мя ужасное то слово И сердце сделало к раскаянью готово. Се, Боже, пред Тобой сей мерзкий человек, Который срамотой одной наполнил век, Рушитель истины, бесстыдных дел рачитель, Враг Твой, враг ближнего, убийца и мучитель! Нет силы больше дел злодейских мне носить; Принудь меня, принудь прощения просить! Всели желание искать мне благодати; Я не могу в себе сей ревности сыскати! Противных Божеству исполнен всех страстей, Ни искры доброго нет в совести моей. При покаянии ж мне что зачати должно? Мне царствия никак оставить невозможно. На что ж мне каяться и извергати яд, Коль мысли от тебя далеко отстоят.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Имей великий дух, приявши скипетр в руки, Будь мужествен по гроб и не страшися муки. Не тот отважен, кто идет бесстрашно в бой; Но с смертию и мук бесстрашно ждет герой. Забудь и светские, и божески уставы, Ты — царь противу их; последуй правам славы.
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Наполнен злобою, жизнь вечную губя, Будь бодр, мой томный дух, и не щади себя! Довольствуйся одним ты, Клавдий, счастьем света И уж не отрицай днесь пагубна совета! Не представляй злых следств и жизни сей конца, Вся часть твоя есть честь державы и венца. Наполним счастием здесь житие толь кратко; Чтоб при конце сказать: я жил на свете сладко. Но кая фурия стесненну грудь грызет? И кая скорбь во мне всю внутренную рвет? О Небо, не тревожь меня, оставь в покое! Уже не превратишь мое ты сердце злое. Не обличай меня, спасенья не хочу, И что я сделал, то во аде заплачу.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Душа моя твоей последовать готова; Умрем без робости и не преступим слова.
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Намеренье сие я твердо предприял; Но чтоб никто в пути нам счастья не стоял, Я зрю против себя супругу ныне львицей: Сокроем таинство убийствия с царицей. Она раскаялась: кто знает, для чего? Не для падения ль, Полоний, моего? Пойдем теперь против супругиной любови, Не пощадим пролить мы и ея днесь крови; Но прежде погубим наследника ея, И взыдет в царский одр прекрасна дщерь твоя.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Сия щедрота весь мой разум превосходит.
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Усердие тебя в толику честь возводит; Когда ж Офелии я стар явлюся быть, Ты можешь властию к любви ея склонить.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Седины под венцем не могут быть приметны, Со дщерию моей вы, царь, единолетны.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Вы все! свидетели моих безбожных дел, Того противна дня, как ты на трон восшел, Тех пагубных минут, как честь я потеряла И на супружню смерть нетронута взирала: Свидетельствуйте вы, что я слагаю грех, Всещедрый Бог мне дал в сей день к сему успех. Не тщетно многи дни мысль ум мой угрызала И человечество в зло сердце возвращала. Я плод с него сняла, признав свою вину: А ты не почитай мя больше за жену; Любовь произвело во мне твое злодейство! Супружество мое с тобой — прелюбодейство. Признайся так, как я, сложи с главы венец И сотвори своим бесстудиям конец. Ты — в ненависти, князь; мой сын любим в народе, Надежда всех граждан, остаток в царском роде. Ты одр отца его сугубо осквернил И тяжким бременем все царство отягчил. Несчастная страна вся кровью обагренна И трупием своих сынов отягощенна. Колико много слез ты пролил бедных жен, Сынов и дочерей, от самых тех времен, Как честь мою любовь сквернейша поглотила, А я тебя на трон монаршеский пустила! О как тогда, о как не сшел на землю гром, И с нами не упал наш оскверненный дом! Как стены наших сих чертогов не тряслися! И как мы в таковом грехе с тобой спаслися! Помысли, Клавдий, ты, как Вышний терпелив: И я жива, и ты еще по всем том жив. Отец в нем милосерд, судья в нем преужасен: По смерти грешных вопль есть позден и напрасен.
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Ты хочешь, чтоб твой сын на мой престол восшел И пред народом всем мне судиею сел. Я слышу из твоих уст речь необычайну И мню, что ты ему открыла нашу тайну. Как ты его отца дерзнула умертвить, Я зрю, что и меня так хочешь погубить.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Не о злодействиях я мысль уже имею; Но о грехе твоем стеню и сожалею, Которому и я сообщница была И повод твоему убийству подала, Не ждав злой совести последующей муки, И, ах! в супруговой крови багрила руки. Хотя ж в сем деле я виновна больше вас, Но ту вину с меня сложил единый час, В который облака я гласом проницала И со смирением на Небеса взирала. Сложите так и вы тяжелы бремена, Отпустится и вам, как мне, сия вина. Я свет покину ввек и скроюсь в лесы темны, Жилищи будут там пещеры мне подземны. Оставь и ты свой скиптр, а ты свой пышный сан, Оставленный вам век еще на пользу дан. Вы сим и ненависть в народе истребите, Что к собственной своей вы пагубе губите, Не таковы в других суть жестоки сердца, Чтоб истребить пеклись они вас до конца. Примите только вы иные в жизни меры, — — — Врагов своих прощать есть должность нашей веры.
Полоний (Гамлет, Сумароков): Кому прощать царя? — народ в его руках. Он — Бог, не человек в подверженных странах. Когда кому даны порфира и корона, Тому вся правда — власть, и нет ему закона.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Не сим есть праведных наполнен ум царей: Царь мудрый есть пример всей области своей, Он правду паче всех подвластных наблюдает И все свои на ней уставы созидает, То помня завсегда, что краток смертных век, Что он в величестве такой же человек. Рабы его ему любезные суть чады, От скипетра его лиется ток отрады. Мил праведным на нем и страшен злым венец, И не приближится к его престолу льстец. А ты, о яд царя, злодей всего народа, Которого им в казнь извергнула природа! Доколе во грехах сих будешь утопать? И долго ли царя к мученью поощрять? Иль ты терпение Господне презираешь, И устремительно на ярость прелагаешь! Уже и так Творца ты, варвар, раздражил. Брегись, чтоб вскоре Он тебя не поразил, Он терпит; но терпеть когда-нибудь престанет И в час, когда не ждешь, в твою погибель грянет.
Клавдий (Гамлет, Сумароков): Оставим здесь ея, — она теряет ум, Дадим свободу ей к собранью прежних дум.
Ратуда (Гамлет, Сумароков): Воспомни о своем теперь, царица, сыне. Оставь злодеев сих, пред ним признайся ныне. Открой то Гамлету, что в сердце ты таишь! Да тень супругову в сем князе утолишь. Трони его ты слух плачевными словами! И разреши свой грех сыновними устами.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Мой сын уведомлен, не знаю, чрез кого; И тайного уж нет пред князем ничего. Не знаю, кто и как мою мог сведать скверность И таинство пронзить, познав мою неверность. Я говорила с ним о мерзостях своих, Лишь не открыла всех подробностей дел сих.
Ратуда (Гамлет, Сумароков): Довольно. Будь пред ним в подробностях бессловна, Арманс то знает все, а я тому виновна; Но мня, что то никак не может быть виной, Что в пользу для тебя произвелося мной, От дней, как действие то учинилось странно, Я весь терзалась год, терзаясь непрестанно. Днесь правость наконец мой ум в полон взяла И молчаливости оковы прервала.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Нет винности твоей.
Ратуда (Гамлет, Сумароков): Свидетельствуя рану, Супругу твоему в одре Полоньем данну, Котору я была омыть принуждена, Таилась я, что я была устрашена. И кто бы таковой в том вестнице поверил? Полоний, плачучи пред всеми, лицемерил, Вещая всем, что твой возлюбленный супруг Естественно в одре своем скончался вдруг И что его сокрыть была сия причина, Чтоб не пустить — его умерша видеть — сына, И пущей жалости ему не приключить, Котора без того велика зрелась быть! О верности его никто не сумневался, И вымысл злой души за правду показался. Полоний до сего свирепости таил: Как агнец был сей тигр, и царь его любил! Хотя бы все места я града обегала И с плачем истину народу возвещала; Кто б дерзость такову, царица, мог иметь, Чтоб вшел он в твой чертог — на теле ран смотреть? Ты радовалася, никем тогда не зрима: Так мнилась быть твоя печаль неутолима. Тиран задумчив был, как в горестны часы, Полоний на себе терзал тогда власы. Свирепство было в нем прехитро прежде скрыто. Но, ах! чьи льстят уста, в том сердце ядовито!
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Каким порядком ты с Армансом речь вела И полную ли весть о деле злом дала?
Ратуда (Гамлет, Сумароков): Все так, как было то, Армансу я сказала, Как многажды о том из уст твоих слыхала: Как Клавдий ваш союз с супругом разрушал И как его тебе неверности внушал, Которых, как я мню, конечно, не бывало. Как сердце на него твое ожесточало, Как многажды тебя к убийству он влачил, И как Полония с собою согласил, И погубил царя, в средине ночи спяща, В крепчайшем сне, в твоем объятии лежаща. — — —
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Скончай, Ратуда, речь, тоски дух вон влекут: Я не могу себе представить тех минут. Когда бы ты в тот час, Ратуда, пробудилась, Ты б взор свой на меня возвергнуть усрамилась, А я то видела без слабости тогда.
Ратуда (Гамлет, Сумароков): И тот единый час терзает мя всегда, Когда смятение мя ваше разбудило. — — — Какое зрелище передо мною было!
Гертруда (Гамлет, Сумароков): Я представляю то теперь, как ад, себе. — — — Оставь мя, — я тотчас последую тебе.
Гертруда (Гамлет, Сумароков): О дремлющая тень супруга умерщвленна! Что сотворила я, и что речет вселенна, Когда представятся ей все дела мои, И в них проклятые злодействии сии?! Другим несчастливым в случаях самых строгих Отрада, что они жалеемы от многих, А обо мне уже кто станет сожалеть? Кто может на меня с щедротою воззреть? О царь мой! о супруг! когда назвать так смею, И право имени сего еще имею: По восприятии мне милости с Небес, Когда раскаянье, стенании, ток слез, И сей от сердца глас, который я приемлю, Удобны до тебя дойтить, пронзивши землю; Прими прошение толь смрадныя души, И жалобу свою в том свете утиши! Когда б я жизнь свою могла скончать безгрешно, Я б с радостью тебе последовала спешно; Но, ах! закон и свой живот пресечь претит И самовольну смерть мучением платит; Так дай последовать божественну уставу, И смерти ожидать, покинув царску славу! Ратуда ждет меня. — Что делает мой сын, И нет ли страха там? с Армансом он один.
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Уж битый час он с английским послом Сидит один. Приказ он отдал строгий, Чтоб не впускали никого.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Борис! Уж не ошиблись ли с тобою мы? Не кротким он владыкой свой престол Приял опять.
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Что было делать нам!
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Борис! Борис! Когда б не вышло хуже, Чем было прежде! Ведомо ль тебе, О чем они толкуют?
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Да, отец мой, Хотя б и рад я был того не ведать: С царицею царь хочет развестися И сватает себе через посла Племянницу великой королевы, Хастинскую княжну.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Помилуй бог! Осьмого брака хочет он? Я ведал, Что прежде преступленья своего Он помышлял об этом, но теперь – Теперь, когда едва лишь отказался От схимы он, теперь – не может быть! Ты точно ль знаешь?
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Он мне сам сегодня То объявил.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): А ты что отвечал? Сказал ли ты ему, что грех великий Он затевает? Что в его лета, При горестных невзгодах государства, Не о женитьбе думать, но о том, Как землю поддержать?
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Нет, мой отец.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Нет? Не сказал?
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Нет, мой отец, – не время. Он не забыл, что свой венец вчера Хотел сложить. От мысли, что он власти Лишиться мог, она ему теперь Еще дороже стала, словно он Какой ущерб вознаградить в ней ищет. Все, что с тобой для блага государства Через него мы учинить хотели б, Теперь скрывать должны мы от него И нашу мысль в нем зарождать незримо, Чтобы ее не нашей мыслью он, Но собственной считал.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Ты прав, Борис; Его всегда ты сердце лучше ведал. Чини ж как знаешь, но, во что б ни стало, Ты удержи его.
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): И днем и ночью Лишь об одном, отец, я помышляю: И как и чем удерживать его? Но я ищу возможности напрасно – Нет приступу к нему!
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Тогда, Борис, Ошиблись мы! К беде нас приведет Его гордыня, если ты ее Направить не сумеешь.
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Дай совет мне!
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Не мне тебе советовать, Борис. Тебя господь искусством одарил И мудрости уклончивой сподобил. Недаром ты снискал любовь цареву, А от грехов и темных дел его Остался чист. Храни ж свое уменье И делай сам. Лишь одного страшись: Не забывай, что не себе ты служишь, Но всей земле, что ум от честолюбья Недалеко и что порой опасен Окольный путь бывает для души!
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Как рад бы я, отец мой, без уклона Всегда вперед идти прямым путем! Но можно ль мне? Ты знаешь государя, Ты знаешь сам противников моих И как они высматривают случай, Чтоб устранить иль извести меня. Что делать мне? Я должен неусыпно За кознями врагов моих следить И хитрости противоставить хитрость Иль отказаться должен навсегда Служить земле.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Избави бог тебя! Ты богу дашь о ней ответ! Борис, Судьба Руси в твоих руках!
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): О, если б Она была в моих руках! Я знал бы, Что делать мне! Пусть только б царь Иван Хоть месяц дал мне править государством! Ему б в один я месяц доказал, Какие силы русская земля В себе таит! Я б доказал ему, Что может власть, когда на благодати, А не на казнях зиждется она! Но тяжело, отец мой, все то видеть – И лишь молчать бессильно!
Стольник (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Царь идет!
Иоанн (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Нам пишет Шуйский: в королевском стане От голода открылись мор и бунт; Король же их опомнился, должно быть, И из Варшавы шлет ко мне посла.
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Дай бог здоровья воеводе князь Иван Петровичу!
Иоанн (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Сидельцы ж наши Вновь целовали крест чинить по боге: Всем лечь, а не сдаваться. Но, я чаю, Сосед Степан уж потерял охоту Брать города, и если с новым войском Пожалует он к нам, в голодный край, Мы шапками их закидаем. Ты Ступай на площадь, объяви народу, Что мира просит у меня король!
Захарьин (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Царь-государь, а если не о мире Он шлет посла?
Иоанн (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Сдается мне, что нас Учить твоя изволит милость! Видно, Ошибкой нам, а не тебе бояре Венец наш поднесли! Ступай, старик, И объяви на площади народу, Что мира просит у меня король!
UNKNOWN (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Я с английским послом покончил дело; Но больно он тягуч и жиловат: Торговые, вишь, льготы англичанам Все подавай! О льготах говорить Мне с ним не время. Пригласи его К себе, к обеду, потолкуй с ним дельно И, что он скажет, то мне донеси.
Годунов (Смерть Иоанна Грозного, Толстой): Великий царь! Ты мне сказал вчера, Что дерзкую охотно слышишь речь, Текущую от искреннего сердца. Дозволь мне ныне снова пред тобой Ее держать! Боюсь я, англичанин Подумает, что слишком дорожишь ты Союзом с королевой, и тогда Еще упрямей сделается он. Не лучше ль было б дать ему отъехать, Не кончив дела? Если ж королева, Сверх чаянья, на льготах настоит – Ты к ней всегда посла отправить можешь С согласием твоим.