xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Волгин (Благородный театр, Загоскин): А тут как будто онемела. Я то, я се - молчит. Конечно, есть печаль, Подумал я. Спросил. "Да, батюшка, мне ноль". - "Кого, сударыня?" - "О, если непременно Ты хочешь знать - тебя! Признайся откровенно: Зачем ты прискакал?" - "Племянника женить". - "Охота же себя на старости срамить!" - "Как так?" - "Да так! Тебя с племянником дурачат". - "Но он ко мне писал". - "Что эти письма значат! Пустое, вздор! Его, бедняжку, завели. Не веришь мне? Так что ж! Попробуй и вели Узнать ему: когда его судьба решится? А лучше и того, ступай-ка изъясниться И Любских сам спроси". - "Спросить-то я готов, Да только у кого? Ведь Любский нездоров, Жена его больна, племянница в постеле". - "Как! Любский нездоров? Неужто в самом деле?" - "Добро б один; а то, как на смех, вся семья". - "Давно ли, мой отец?" - "Об этом слышал я Дня три тому назад". -"Дня три! Ах, мой создатель! Вчерась их угощал гражданский председатель, А нынче был у них губернский прокурор. Ну, видишь ли теперь, что это всё подбор, И Любские тобой как пешкою играют". Как пешкою! Меня за пешку почитают! - И после этого прикажешь мне молчать? Молчать! Нет, черт возьми! Да я готов кричать Не только здесь, везде - в Москве на лобном месте, Что в Любских нет стыда, ни совести, ни чести, Что братец твой...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Злодей! Что вся его семья, Весь Любских род: все братья, сваты, кумовья, Сестрицы, тетушки в двенадцатом колене, Все внуки, правнуки и даже предков тени Тобой решительно, навеки прокляты. Довольно, кажется? - Теперь спокоен ты?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Да! Смейся, брат! Куда смешно! Умора!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Мы долго продолжать не можем разговора. Итак, прошу мне дать решительный ответ, Но только в двух словах: ты хочешь или нет, Чтоб Вельский был женат?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Хочу ль, чтоб он женился! Да разве двести верст я даром прокатился? Нет, вздор! Хоть плачь, а мне невесту подавай!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Так дело кончено. Теперь, мой друг, ступай Скорей домой!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Домой?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Ты можешь быть спокоен: Мне Вельский по сердцу, он Оленьки достоин И будет мужем ей - за это я берусь.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Нет, милый, извини! - Пока не изъяснюсь, Я с места не сойду.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Но это изъясненье Поссорит вас.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Так что ж?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да сделай одолженье, Послушайся меня! Ступай скорей домой!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): И слышать не хочу.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Так знай, любезный мой, Ты этой скоростью племянника погубишь.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Мне всё равно.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Равно? Так ты его не любишь?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Вот то-то и беда! К несчастию, люблю. Ну, так и быть, изволь! Сегодня потерплю, Но завтра ни за что, я больше не намерен Минуты ждать одной.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Сегодня ж, я уверен, Всё будет кончено.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Ну, то-то же, смотри! Помолвка через день, а свадьба через три. - Даешь ли слово мне?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да, да, мой друг! Согласен. Ступай!
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Чтоб был ответ решителен и ясен. Иль да, иль нет...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Я всё порядком поведу, Лишь только уезжай скорей.
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Иду, иду! Смотри! - Чтоб Вельскому сегодня ж слово дали, Не то - в кибитку с ним, и поминай как звали!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Уйдешь ли ты?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Ведь я на это молодец, И если уж решусь...
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Да будет ли конец?
Волгин (Благородный театр, Загоскин): Иду! - Но слушай, брат, ты дал мне обещанье, И я!.. Ну-ну! - Прощай покамест, до свиданья!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Уйдет ли он? - Ахти! Никак, идет назад! Ну, если как-нибудь с ним встретится мой брат? Беда! Нет! Кажется, уехал. Слава богу!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Что дядюшка?
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Ушел. Наделал он тревогу! С ним был соперник твой.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Я это ожидал.
Честонов (Благородный театр, Загоскин): И если бы меня позвать ты опоздал, То плохо бы ему пришлось от Посошкова. Он дядю твоего почел за Прямикова, А тот его назвать изволил дураком - Чуть, чуть не подрались. Но дело не о том: Мне Оленька во всем призналась откровенно, Я наш открыл ей план, и должно непременно Сегодня кончить всё. - Какой сюрприз для всех! И смело можно бы ручаться за успех, Да то беда - она ужасно боязлива. Послушай, милый мой! Любовь красноречива, - Поверь, один твой взгляд подействует сильней, Чем все мои слова, а чтоб успеть верней, Решительно скажи, что средства нет другого.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Она сюда прийти сейчас дала мне слово, И чтоб склонить ее, я всё употреблю. Ах! если б знали вы, как я ее люблю!
Честонов (Благородный театр, Загоскин): Тем лучше, милый друг! На свете всё непрочно, Но добрая жена... Идут! - Она? Так точно! Смотри не опоздай! У заднего крыльца Карета в шесть часов, а в восемь от венца. Прощай, мой друг!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): С каким я ждал вас нетерпеньем! Всё кончено! Одно осталось нам спасеньем. И если уж ничто не может тронуть вас, Так знайте же, что мы теперь в последний раз Не только говорим, но видимся друг с другом, Что нынче ж вы должны назвать меня супругом Иль, может быть, со мной расстаться навсегда.
Оленька (Благородный театр, Загоскин): Расстаться? Боже мой! - Нет, Вельский! Никогда!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): А если завтра же откажут мне от дому?..
Оленька (Благородный театр, Загоскин): Хотя рука моя обещана другому, Хоть сердцем я могу лишь вам принадлежать, Но долг забыть к родным, решиться убежать...
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Так будьте ж им во всем, сударыня, послушны, Когда к судьбе моей вы вовсе равнодушны...
Оленька (Благородный театр, Загоскин): Ах, нет!.. - Я вам клянусь!..
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Что значат все слова! Что клятвы все! Когда священные права И дружбы и любви и всё - забыто вами! Любви, в которой мне сто раз клялись вы сами, Мечтая с радостью о том счастливом дне, Когда я буду ваш навек! Ах! Верьте мне, Что счастие мое, а может быть и ваше, В руках теперь у вас. Я всё сказал Наташе - Сегодня в шесть часов нас будет ждать к себе Ваш дядюшка... - Когда и он в моей судьбе Участие берет, так вы ли захотите...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что вижу! Боже мой!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Эх! Тише, не шумите!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Минуты дороги - решайтеся скорей!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Возможно ли! - Одна!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так что ж?
Любский (Благородный театр, Загоскин): И Вельский с ней.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да как же иначе? Они проходят роли.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): И вы колеблетесь! Когда от вашей воли Зависит всё.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как сметь!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Еще! Какой болтун!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Решитесь быть моей!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Ага, сударыня! Попались!"
Оленька (Благородный театр, Загоскин): Ах, боже мой!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Ай, ай!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Чего ж вы испугались? Ведь я не муж, а только что жених. Где видано!.. - Застать вдвоем - одних! Да как вы смели? К чему, сударыня, зачем он с вами был? Что, матушка! - Я вижу, онемели!.. А вас, сударь... А вас..." - Кой черт! Опять забыл. "А вас, сударь, велю..." Подвиньтеся немножко! "Велю сейчас я выкинуть в окошко! И этот сорванец, и этот глупый франт Подумать смел, что я..." Вот, батюшка, талант! Вот гений истинный! Смотрите, удивляйтесь! Каков испуг?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Хорош!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да что же! Восхищайтесь! Взгляните на него! Как истукан стоит! И вы! Брависсимо! Какой смущенный вид! Вот это мимика! - Смотрите, побледнела! Давно ль двух слов сказать порядком не умела? А всё ведь я!.. Одно заметить должен вам, - Напрасно вы к ее бросаетесь ногам. Оно не худо бы, да слишком театрально. Но испугались вы...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да! Очень натурально. Сто раз я говорил, не быть наедине! Негодная!.. Ступай в гостиную, к жене.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну что? Ты был в саду?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Обегал все дорожки: Его там нет.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вели запречь скорее дрожки И съезди сам к нему. Бирюлькин наш пропал.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да что с ним сделалось? На пробе он всё спал, Забыл все выходы, раз двадцать ошибался...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Вот я его пугну! Совсем избаловался. А что же твой Андрей Степаныч Прямиков?
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Ушел домой.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Эх, жаль!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я повторить готов: В нем есть талант, но с ним играть - слуга покорный! Он страшный грубиян и человек превздорный. К тому ж, и без него у нас охотник есть: Ты, кажется, взялся?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Я чувствую всю честь Актером в труппе быть, где важные особы...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я думаю, что ты сыграешь и без пробы?
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Извольте, я готов.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Смотри, не осрамись.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Кто? - Я, сударь?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да, ты! Не больно, брат, храбрись! Я что-то за тебя ужасно как робею.
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Но ролю выучить я к вечеру поспею.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И! Как не выучить! Она невелика.
Слуга (Благородный театр, Загоскин): Письмо, сударь!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Подай! - Знакомая рука... Бирюлькин! Что за вздор!.. Как! Что!.. Ах, мой создатель! Возможно ли? - Злодей! Разбойник и предатель!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Что с вами сделалось?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что сделалось? - Нет сил! Прочти!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Милостивый государь и благодетель! Убедись просьбами всех моих знакомых и чувствуя сам, что в мои лета неприлично быть актером, я решился не играть сегодня и возвращаю при сем мою ролю. Должные мною тысячу рублей по векселю, с глубочайшей моей благодарностию, завтрешнего числа не премину к вам доставить. - По гроб обязанный вами и всепокорнейший слуга Максим Бирюлькин".
Любский (Благородный театр, Загоскин): Что скажешь, брат?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да кто его подбил?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Весь город - все!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): И, нет! Какой-нибудь проказник Некстати пошутил...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Чтоб наш испортить праздник! И после этого театры затевай! Придумывай, трудись, здоровье убивай, Тешь этих неучей! - Давай пиры и балы! О, варвары! Мордва!.. Чуваши!.. Камчадалы! .. Вам хочется самим? - Извольте, господа! Театр мой не пойдет.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Вот новая беда!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Неблагодарные!
Вельский (Благородный театр, Загоскин): За что ж на всех сердиться?
Любский (Благородный театр, Загоскин): Посмотрим, без меня как станут веселиться!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Поверьте мне - всему виной Кутермина.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Матрена Савишна?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Она сотворена На эти мерзости.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ну, так! Она хотела Сгубить меня за то, что я... Да что за дело!.. Она иль нет - теперь и сам я не хочу: Велю сломать театр, в деревню ускачу...
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Постойте! Точно так! - Театр мы не отложим.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Неужели?..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Да, да! Мы всё поправить можем, Но меры сильные теперь нам должно брать; Изведов может роль Бирюлькина сыграть - И очень будет мил в Антропкином наряде, А вы попробуйте, - сыграйте ролю дяди.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Кто? Я? - В уме ли ты? С чего ты взял? Да я и смолоду актером не бывал.
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Всему начало есть.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Попробуйте, начните!
Любский (Благородный театр, Загоскин): Нет, братец! Ни за что!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Так вы себя вините, Что наш театр нейдет: я средство вам даю.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Я знаю наизусть комедию твою И мог бы, кажется, - мне роль учить не надо... Да нет! - Нельзя никак!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Уж как же будет рада Матрена Савишна! Начнет по всем домам Скакать, рассказывать, шутить - заедет к вам...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ко мне? - Нет, душенька! И носу не покажет.
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Куда бы ни взошла - поклон и тотчас скажет: "Что, матушка, каков вчерась спектакель был? Уж верно, Любский вас отлично угостил, Сбирался целый год, так диво ли?.."
Любский (Благородный театр, Загоскин): Злодейка!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Ведь у него ребром последняя копейка". - "Театра не было". - "Так что же он кричал? Зачем так чванился? - По выбору всех звал? К чему? - Да он и тем быть должен благодарен, Что ездили к нему! - Ну, что за важный барин? С его ль именьишком мотать?.."
Любский (Благородный театр, Загоскин): Ах! Черт возьми!..
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "Пусть это водится меж знатными людьми, А он-то что?.."
Любский (Благородный театр, Загоскин): Как что!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): "На дело не похоже! А уж хвастун какой! Хвастун - избави боже! "Сегодня принимать гостей я не велю - Я так устал! Один весь город веселю, Театры завожу, актеров набираю..." Ан, вот ваш и театр!"
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так врет она! - Играю!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Решились наконец! Теперь мы спасены.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Я знаю, мне житья не будет от жены, Да так и быть! Пойдем!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Я думаю, на сцену? Там лучше роль пройти.
Любский (Благородный театр, Загоскин): А что же я надену?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Кафтан, большой парик...
Любский (Благородный театр, Загоскин): Да в нем на дурака Я буду походить! - Нельзя ль без парика?
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Никак нельзя: таков характер вашей роли.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Хорош же буду я! Куда красив! - В камзоле, В косматом парике... в узорчатых чулках...
Вельский (Благородный театр, Загоскин): Зато подумайте! - кто будет в дураках!
Посошков (Благородный театр, Загоскин): Что этой может быть приятнее награды: Матрена Савишна задохнется с досады!
Изведов (Благородный театр, Загоскин): Да ништо ей! - А мы поставим на своем.
Любский (Благородный театр, Загоскин): Так пусть задохнется! - Негодная!.. Пойдем!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Так, слышь, баунька, он его уговаривал, – все лаской сначала... Сергей Васильич тоже при этом ихнем разговоре был, бурмистра опосля призвали... Те пытали, пытали его усовещивать, – ничто не берет: они ему слово, а он им два! Родятся же, господи, на свет экие смелые и небоязливые люди.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, матушка, и ему тоже нелегко, и сам, может, не рад тому, что говорит и делает. Как по-божески теперь сказать, не ему бы их, а им бы его оставить надо – муж есть!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ну, а вот, поди, тоже бурмистр али дворовые другое говорят: барина очень жалеют. На Ананья-то тем разом рассердившись, вышел словно мертвец, прислонился к косяку, позвал человека: "Дайте, говорит, мне поскорей таз", – и почесть что полнехонек его отхаркнул кровью. "Вот, говорит, это жизнь моя выходит по милости Ананья Яковлича. Не долго вам мне послужить... Скоро будут у вас другие господа..." Так и жалеют его оченно!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Не знаю, мать; господин, вестимо, волен все сказать, а что, кажись бы, экому барину хорошему и заниматься этим не дляче было; себя только беспокоить, бабу баламутить и мужичка ни за что под гнев свой подводить... а псам дворовым, или злодею бурмистру, с пола-горя на чужой-то беде разводы разводить...
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): То, баунька, слышь, барин теперь насчет того оченно опасается, чтоб Лизавете он чего не сделал, только теперь о том и разговор с Сергеем Васильичем имеет.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, матушка, помилует ли он Лизавету! Подначальный тоже ему человек во всем, как есть! Толды, как он от барина-то пришел, человек это был, али зверь какой? Я со страху ажно из избы убежала: сначала слышу голосила она все, молила что ли его, а тут и молвы не стало.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Бил, значит, он ее?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Вестимо, что уж не по голове гладил, только то, что битье тоже битью бывает розь; в этаком азарте человек, не ровен тоже час, как и ударит... В те поры, не утерпевши материнским сердцем своим, вбежала в избу-то, гляжу, он сидит на лавке и пена у рту, а она уж в постелю повалилась: шлык на стороне, коса растрепана и лицо закрыто!.. Другие сутки вот лежит с той поры, словечка не промолвит, только и сказала, чтоб зыбку с ребенком к ней из горенки снесли, чтоб и его-то с голоду не уморить...
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Как еще, мать, у нее молоко-то есть – не пропало и не иссушилось с этих страхов?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Какое уж, поди, тоже молоко... Хошь бы и насчет пищи теперь, колькой день крохи во рту не бывало.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Да где сам-то: дома, видно, нет?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): К священнику, что ли, пошел – не знаю... Меня вот сторожем приставил. "Сидите, говорит, мамонька, тут, чтобы шагу никуда Лизавета не могла сделать". Всю одежду с нее теплую и обувку обобрал и запер: сиди, пес, арестанкой, и не жалею я ее нисколько – сама на себя накликает это.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Идет, вон, матка!.. Назад ворочает... Сердитый, знать, такой, и господи: упер в землю глаза и ни на что не смотрит... Прощай, значит, баунька!.. Настудила я и то те избу-то.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Да зашла бы – пирожка, что-либо, покушала.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Спасибо, родимушка, неколды!.. К бурмистру забежать еще надо: пиво они новое ставили, так дрожжец на опару обещали. Прощай!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Прощай, прощай!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ой, горя и печали наши великие! Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его... На одну теперь, выходит, владычицу нашу, тихвинскую божию матерь, все и чаяния наши... Отверзи милосердия твоего врата, матушка... Ты бо еси един покров наш... Заступи и помилуй!.. Угодники наши святые, Николай-чудотворец и диакон Стефан-великомученик, оградите крылом вашим раб недостойных, аще словом, ведением или неведением согрешили перед господом... Батюшки наши страстотерпцы и милостивцы.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Батюшко, не прикажешь ли собрать пообедать? Кушанье у нас хорошее настряпано.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет-с, неохота что-то... Самоварчик, пожалуй, поставьте; а то в горле как-то уж оченно пересохло.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Слушаю, сударь.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Лизавета! Что вы тут все лежите? Подьте сюда!.. Сами худое делаете, да еще в обиду вламываетесь. Не наказывать вас хотят, а хоша бы мало-мальски внушить и на хорошее наставить, коли не совсем еще рассудок свой потеряли... Вставайте! Нечего тут.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Не смогу я... будет с меня... спасибо.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): А мне легче твоего? Не из блажи али из самодурства, всамотка, куражатся над тобой... Не успели тебя за вину твою простить, как ты опять за то же принялась. Камень будь на месте человека, так и тот лопнет... Не будь, кажется, ничего такого, – так не токмо что руку свою поднимать, а взглядом своим обидеть вас никогда не желал бы!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Много взглядов-то ваших видала всяких... и напредь того.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Врешь, всесовершенно врешь!.. Ежели и было что, так сама знаешь, за што и про што происходило... Мы, теперича, господи, и все мужики женимся не по особливому какому расположенью, а все-таки, коли в церкви божией повенчаны, значит, надо жить по закону... Только того и желал я, может, видючи, как ты рыло-то свое, словно от козла какого, от меня отворачивала.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Не от радости и я тоже отворачивалась.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): С какой же печали-то особливой? По замужеству вашему не из сапог в лапти обули вас, а словно бы понарядней супротив прежнего стали сарафаны-то носить... Хоть бы то теперича маненько поценили, что, жимши в Питере, может, в каком-нибудь куске себе отказывал, а для чего и для кого все это было делано?.. Вот сейчас в кармане своем имею 500 целковых чистоганом... Думал: на будущий же год открою, хоша небольшую, свою лавочку; квартирку найму пообширнее; выпишу Лизавету и что ни есть стряпать самое не заставлю, а особую кухарку на то предоставлю: на, пей чай и кофей и живи в свое спокойствие.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Ничего мне вашего не надо: в Питере найдутся, окромя меня, охотницы на ваши деньги, – не позавидую им!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ну да! Как же? Все вот она питерскими-то тычет глаза: коли знаешь что про Питер, так сказывай ясней; а я во всякий час хоша на суд господень к ответу готов идти...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): То-то! Видно, и отвечать нечего, потому что сама лучше всякого знаешь, что никогда там ничего не было, да и быть не могло; а что теперича точно что: я, может, и хуже того на что пойду! Для какого рожна беречь себя стану?.. Взять, значит, эти самые деньги, идти с ними в кабак и кончить там... И с ними, и своей жизнию!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Налила, батюшко, чай-то!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Вижу-с! Подайте уж и привереднице-то вашей.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Подам и ей...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Мнением даже своим никогда не полагал, до чего теперь доведен стал. Все, что было думано и гадано, словно от дуновения ветра, пало и расстроилось.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Не хочет... не желает.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж так? И тем уж, что ли, брезгует?.. Человек-то, как видно, заберет себе блажь в голову, так что хошь с ним делай, ничего понять не может: ты к нему с добром, а он все к тебе с колом. Я вот теперь не то, что с гневом каким, а истерзаючись всем сердцем моим и со слезами на очах своих, при матери вашей прошу вас: образумьтесь и станем жить, как и прочие добрые люди!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Добрые люди не укащики про нас!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Так что ж те, али на худых глядеть надо? Ишь, что, псовка, говорит... Мало тебе еще, видно, было: смирен Ананий-то Яковлич, ей-богу, смирен.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): То бы теперь, кажись, рассудить надо: ну, пускай так, я пропадать, значит, должен, дурак, видно, и был, может, это еще за удовольствие для них будет; вы тоже, может, чрез то в могилу ляжете; что ж опосля того с самой-то последует? Царь небесный справедлив: он все это видеть будет и не помилует тебя, Лизавета, поверь ты мне!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): А я, батюшко, разве не то же ей долблю и наказываю?.. На то я ее при своем сиротчестве, почесть что мирским подаяньем да кровными своими трудами, вспоила и вскормила, чтобы видеть от нее экие радости...