xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): А я бесчестному такому был родитель! Едва могу сыскать пристанище уму. Ты сын мой! можно ли поверить мне тому? В каком ты образе предстал передо мною? Злодей! ты вечного позора мне виною. Наш род во славе был лет не едино сто, На торжище из нас не умирал никто; Никто из предков жизнь не кончивал бесчестно. Служили верно ль мы, то в мире всем известно; В народе нас за то знатнейшими почли, На первую степень мы почести взошли.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Мне стыдно, государь, что я умру в неволе, И стыд мой множится твоим воззреньем боле; Но ты не причитай ко мне злодейских вин, Невольник твой — злодей! однако честен сын.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Злодеем чтить тебя причину я имею, Но в том увериться еще совсем не смею; Нельзя, чтоб кровь сия, где честь всегда жила, Такой бесчестный плод на свет произвела.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Что я не с подлою душой иду отселе, Я докажу тебе при смерти то на деле; Я в твердости отцу и в славе подражал, Неробким, как и он, на свете возмужал, При всяких бедствиях я тверд был и спокоен, За то любви твоей, за то я был достоин; На возрасте ты стал наставник мне и друг, Не огорчался твой, ни мой тобою дух; Твои дела во всем давали мне уставы, Вослед тебе стремясь, я мнил достигнуть славы; Но рок меня на сем пути остановил И облак предо мной препятствий положил. Во мраке слабостей от славных дел скрываюсь, Честь, честь зовет к себе, но я не отзываюсь. Уже к спасению я ни луча не зрю, Бегу всего. Люблю!.. Но что я говорю? Нет! тщетно сердце в том признаться принуждаю, Что прежде я сказал, всё то же подтверждаю: Злодейский умысл я, родитель мой, имел, Противу общего покоя встать хотел. А ежели о всем ты хочешь быть известен, Знай, кончу жизнь свою и умираю честен! Хотя ж злодея ты меня быть ныне мнишь, Но, наказав меня, невинного казнишь.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Иль рассуждение, несчастный сын, теряешь? Ты вдруг себя винишь, винишь и оправдаешь. Коль замыслы свои злодейски подтвердил, Ходил ли ты, скажи, в посольский дом?
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Ходил!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Скажи мне точную намеренья причину.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Не можешь в том велеть невольнику, ни сыну; Довольно, я сказал, что явный я злодей, А больше из меня не вырвешь тайны сей!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Когда родителям их дети не послушны, Не должны быть отцы для них великодушны. И ты коль позабыл, что мною ты рожден, Рождение свое забыть я принужден. Упрямствуй! Умножай бездельническу злобу, И позабудь тебя носившую утробу! Когда отечеству престал ты сыном быть, Хочу и я тебя теперь отсыновить; Сим честным именем не смей ты нарицаться; Бесчестными детьми родители стыдятся; Что я отец тебе, пред всеми отрекусь И доказать сие моим судом потщусь. Коль жалости уже лишаешь ты природу, Какую жалость льзя к тебе иметь народу? Какой уж милости желать тебе посметь?
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Чего желаю я? — скоряе умереть!
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Умрешь, несчастливый! тебе готовы муки; Я первый омочу в крови злодейской руки. Чтоб явный стыд с себя непринужденно стерть, Предам тебя, предам своей рукой на смерть!
Офицер (Венецианская монахиня, Херасков): Народ уж о его неволе известился.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Не думай, государь, чтоб смерти я страшился! Когда намеренье имею жизнь скончать, Равно мне, как ее теперь ни потерять, Но если на себя толь гнусну должность примешь, То поношения от мира ты не минешь, И может быть еще, хоть знают честь твою, Приложит и тебе народ вину мою. Коль гнев на смерть мою тебя так строго нудит, Пусть вместе град с тобой на казнь меня осудит.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Ты, варвар, думаешь, что всяк, как ты, свиреп! Родитель как ни зол, однако к чадам слеп. Но что о нем жалеть? о мне он не жалеет. Кто сына такова, как я, теперь имеет? Привел меня к тому, злодей, ты наконец, Что должно мне забыть, что я тебе отец! Пойдем! Я покажу злодея скрытна граду И сам тебе судьей перед народом сяду.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Постой! мне в свете жить один остался час; Позволь сыновний долг отдать в последний раз. Почувствуй на сию минуту сожаленье, Прими последнее от сына ты прошенье. Я знаю, что тебе сие прискорбно зреть, Что сын твой, как злодей, обязан умереть; Но, чтоб в глазах твоих злодеем не казаться, Едино средство есть — мне с жизнию расстаться. Не должен для меня ты сделать ничего, Для прежнего смягчись лишь сына твоего; Любовь его к себе и честь его напомни И ради имени Корансова исполни: Он просит при конце, чтоб то, что он имел, Чем наградить его когда-нибудь хотел, Сие, несчастливой душе моей в отраду, Отдай живущим в сей обители в награду, Чтоб дщери божии о мне молились там, Чрез них да обрету прощение грехам. Когда ж на смерть меня мое осудит дело, Казня меня, сокрой, сокрой мое здесь тело, Чтоб я очиститься святым сим местом мог, Дабы грехи мои скоряй простил мне бог.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): Восстань! мне жалостно такое завещанье! Но верь, что всё твое исполнится желанье. О! если б ты, мой сын, не посрамил себя, Я мог бы положить живот мой за тебя! Когда б, как в мире все, ты жизни сей лишился, Я б меньше мучился и меньше бы крушился; А то, к погибели и к горести моей, Минется жизнь твоя, и честь минется с ней; Себя ты смертию позорной обесславишь, А мне при старости печаль и стыд оставишь. От многих мне детей остался ты един И был достойный мне наследовати сын; Тобой я уповал наш славный род восставить И сына верного отечеству представить.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Что ж делать! уж того нельзя переменить, И поздно о моем несчастии тужить. Позволь, пока еще твой сын живет на свете, Пред божиим судом дабы не быть в ответе, Да буду на земли развязан для небес, Я покаяние святым местам принес. Позволь грядущему к позорной смерти сыну Пред сим монастырем в мольбе пребыть едину; Чтоб скрылся я, о том сомненья не имей; Я смерти не бегу, бегу умреть скорей.
Мирози (Венецианская монахиня, Херасков): О! как меня своим отчаяньем ты мучишь! Останься; может быть, ты здравый ум получишь И, покаянием своим нашед творца, Познаешь, должен ли таиться сын отца. Вы, стражи, от него на время отступите, Потом его на суд к народу приведите. О боже мой! могу ль такой удар снести! Поди в объятие, в последний раз прости! Прости — и не слыви моим ты сыном боле!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Прости, родитель мой! не мучь ты сына доле.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Питая лютостью свою жестоку грудь, Несчастного отца несчастный сын забудь; Не слушай в варварстве родительского стону; Противен богу будь, народу и закону! На смерть позорную готовь себя, готовь! За что же гибнешь ты? За слабую любовь! Для ней ты честь свою и славу днесь теряешь, Для ней отца крушишь, для ней ты умираешь; А страсти лютой сей не ведает никто; Всяк мнит, что я злодей и что умру за то. Отечество врагом тебя решится числить, И для кого умрешь, та будет то же мыслить. Ах! не бесчесть себя, поди и объяви, Что произвольно ты жизнь кончишь от любви! Изобрази свое несчастие народу; Он сжалится и даст тебе и ей свободу. Священный чин, меня зря в горести такой, Святую сложит цепь с нее святой рукой; И только к небесам достигнет их моленье, Простит господь сие нам наше преступленье. Но сердце от того утешится ль мое? Мне сердца не дадут, дав руку мне ее; Она, лишась меня, нимало не жалеет И прежния любви ни искры не имеет, Повсюду моего присутствия бежит. Умреть тебе, Коранс, конечно, надлежит! Народ мной раздражен, ожесточен родитель, Несклонна та ко мне, чей друг был, чей любитель. Кончайся, жизнь моя! Несносен всем я стал! Отца, любовницу и друга потерял. Я должен сам себя и жизнь возненавидеть; Хочу лишь при конце любезную увидеть. Где? где ее сыщу? увы! она нейдет. Иль в крайности меня покинул целый свет? Весь свет мерзит моей соделанной виною, Колеблется земля и стонет подо мною; Разжегся гнев небес пороков от огня, Сверкают молнии и блещут на меня! Куда я обращусь? К чему теперь прибегнуть? О праведны места! я прибегаю к вам, Спасите вы меня и дайте свет очам! Не смерти я боюсь, не молний дух страшится, С любезною хочу, кончая жизнь, проститься.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Еще ль тебя любовь земная не страшит? Уж небо против ней сверкает и гремит. Что делаешь ты здесь? Беги святого места! Бог гонит прочь тебя и прежняя невеста; Беги громовых стрел, беги, спасай себя!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Уж я и так бегу, Занета, от тебя; Не думай, чтоб хотел от молний укрываться, Я рад всевышнего оружием скончаться. Услышишь скоро ты пред здешним алтарем, Как станут вспоминать о имени моем; И как уж мертвого меня тебе вспомянут, Сильнее в сих местах, сильнее громы грянут! Блестящи молнии тебя повергнут в страх, В слезах увидишь ты у ног своих мой прах; Моя стеняща тень не даст тебе покою И станет следовать повсюду за тобою, И будет вспоминать сия ужасна тень И место нашея любви, и первый день; За клятвы ложные ты месть от ней получишь!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Престань! за что меня такой угрозой мучишь? И так уж к небесам дорогу я гублю, За то, что я слаба, за то, что я люблю. Люблю! кто дерзко так сказать в сем сане смеет? Почто отважный мой язык не цепенеет! Почто порочная не каменеет грудь... Поди! не мучь меня и к слабости не нудь.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Ты ясно говоришь, что я тобой обманут. Любовники от глаз друг друга гнать не станут. Пойду и злость твою вселенной докажу; Умру и смертью сей тебя я накажу!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Как можешь ты питать толь зверское желанье? За что готовишь мне такое наказанье? Проснись! любви твоей велика слепота; Занета, как была, поднесь к тебе вся та. Что чувствует Коранс, то чувствую подобно; Страдание мое с моим терпеньем сходно; Я так же мучуся и так же я люблю, Но больше, может быть, креплюся и терплю. Едина страсть с тобой, и мысль моя едина, Но твердости моей мой сан и долг причина. Ты так же, как и я, жар сердца потуши, Рассудком слабости преодолей души; Соблазнам в мысль свою не открывай ты следу, Терпеньем одержи над сердцем ты победу; Возьми меня в пример и мне примером будь: Я скрылась от тебя, и ты меня забудь; Решишься ли на то?..
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Не требуй в том ответу, Тот слаб в своей любви, кто любит по совету!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Того желает бог, того желаю я, И требует того и честь, и жизнь твоя.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Нет в жизни никакой опричь любви мне лести, И нет иныя в ней, как слыть твоим, мне чести.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Живи ты для себя, для света, для отца.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Не для других любовь вселяется в сердца. Законы отдавать велят заслуги роду, Полезное себе, народное народу; Однако долг от нас свободы не берет; Что сродно нам, им то на волю отдает. И ты отколе те изобрела уставы, Что хочешь у любви отнять законны правы?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Из должности моей, из сердца моего.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): От сердца хладного, от зверства своего!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Судите, небеса, обоих нас, судите, Кто прав из нас, кто прав, то сами докажите; Подайте способ мне уверити его, Бессильна я в своих речах против него; Меня вы перед ним невинну оправдайте. А если я винн, пред ним и покарайте.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Преступник завсегда к свидетельствам спешит И тщетной клятвою себя оправить мнит. На что душа твоя так много лицемерит? Кто был обманут кем, тому вперед не верит. Сколь крат ты небеса в свидетели брала? Какими клятвами себя ты закляла, Что в верности ко мне по смерть не пременишься? Переменилось всё, почто ж еще божишься!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Когда бы в сем была обмане я грешна, Давно б мне райска дверь была отворена, Когда б пред богом я порок сей учинила, В минуту бы потом прощенье умолила. Но ах! есть более пороки, есть за мной; Я, ближась к святости, теряю путь святой. Тревожится мое душевное терпенье, Мне скучно кажется мое уединенье. Подумаю, что я действительно грешу, Паду пред алтарем, не знав, чего прошу; Всё мучит, всё томит, печалит всё Занету! Смятенью своему не знаю дать ответу. Отдамся сну, мой дух спокоить хоть на час, Услышу вдруг во сне меня зовущий глас. Проснусь, и чаю быть геенску искушенью, Прибегну в трепете к усердному моленью; Простершись пред алтарь, я слезы лить начну; Алтарь затмится вдруг, отважно лишь взгляну; На лики божии взираю беспристрастно, Что в чем-нибудь грешна, сие мне кажет ясно. Когда затворен был к молению мне путь? Когда на небеса робела я взглянуть? Душа моя чиста, сие я знаю точно, Знать, впала в тяжкий грех я сердцем не нарочно? Страшуся за него я душу погубить.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Чего боишься ты, оставя мир?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Любить!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Кто что преодолел, того ли тот страшится?
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Не мни, что больше я хотела изъясниться. Прости меня, творец! мой грех уже велик, Что тот же о любви дерзнул вещать язык, Который истребить все слабости клянется, Которым похвала блаженству воздается. Беги, Коранс, беги! оставь меня одну! Дай мне потоком слез омыть мою вину. Ах! что теперь начать? пойду; но где восплачу: Везде мой грех со мной, повсюду бога трачу!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Не сею тратишь ты его, не сей виной, Меня ты погубя, его теряешь мной. Противен господу священных клятв рушитель.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Дух слабый подкрепи, мой бог и защититель! Прости! иду тебя забыть иль умереть!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Ах! больше ты меня не будешь в свете зреть.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Возненавидь меня, коль жизнь ты ненавидишь.
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Занета! ты меня в последний раз здесь видишь; Увидишь, может быть, чрез несколько минут, Когда меня во храм бесчувственна внесут! И как я, мучимый неверностью, увяну, Заплачешь надо мной, но я уж не восстану. На что несчастному Корансу восставать, Коль в мире надлежит терзаться, тосковать! Теперь на смерть спешу, всё кончить жизнь мне нудит! Услышишь ты, к чему Коранс себя осудит.
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Дай, небо, чтобы ты меня забыти мог!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Прости! Тебе ее вручаю, щедрый бог!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Поди, скорей поди, и так я согрешаю!
Коранс (Венецианская монахиня, Херасков): Прости, лишась тебя, я к смерти поспешаю!
Занета (Венецианская монахиня, Херасков): Колико ты вредна сердцам, любовна страсть! Спеши, Занета, ты пред алтарями пасть, Омой слезами грех. Но что, смутясь, робею? Чего страшусь, о чем грущу, о чем жалею? Хочу войтить во храм и возвращаюсь вновь; Никак еще в моей крови горит любовь? О силы вышние! вы сердце подкрепите, Навек его от уз любовных свободите; Подайте помощь мне, я силы все гублю И чувствую, увы! что стражду и люблю! Ах! я ко господу в молитвах прибегаю, Но вслед глаза мои Корансу посылаю; Почто я не могу вступить во храм в сей час? Мне томный слышится за сей стеною глас! Чьи жалобны слова коснулись внятно слуху И что еще грозит смутившемуся духу? Конечно, благодать меня к себе зовет, И душу мрачную озаревает свет: Я следую тебе, невидимая сила, Ты мысль смущенную и сердце просветила. Спокойство в душу мне священна вера льет; Но сердце, встрепетав, покою не дает! Страсть с верой борется, а вера с нежной страстью. Увы! Коранса я увидела к несчастью, Но долго ль слабостью мне бога раздражать? Ах! тщетно бодрствую; куда мне убежать? Коранс, ты предо мной, дай к храму мне дорогу, Люблю — но предпочесть тебя могу ли богу?
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): foot По "Учреждению о губерниях" дворянские собрания избирали судей для разбора гражданских дел между дворянами. Всякой делает не то, что велят, а как хочет, так на свой манер и поворачивает дела; а на что ж и законы учреждать, когда по их не делать? ежели законы как бы свято ни основаны были, только у глупых судей или еще хуже у плутов не все будут они хороши... да! да кому ж по них рассуждать, когда выбираются в судьи такие люди, которые и понятия напредь сего об них не имели, а стали быть толкователи, то они, вступя в должность, и не знают, что делать, а себя не захочет замарать в пятне несмысленного; для того какой ему сброд в голову ни войдет, то он такую резолюцию и кладет; секретарь же у него мальчик, он не успел только записаться в службу, да уже и полетел чинами; пишет хорошо, а в чем дело состоит, того не понимает; а при том есть и такие, которые еще любят судье и потакать, когда видит, что на его сторону дело клонится. Я сегодни ходил в одно судилище, право не растолковал от судьи, что он мне представлял; такой вздор, что и в голову не взойдет.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А я и не знал, что вы приехали; да что я вас вижу, вы, конечно, кем ни есть обеспокоены?
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так, любезной друг; я думал у вас найтить, что по толь славным узаконениям везде порядочно течение дел было, но, напротив того, я нашел другое.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вить, сударь, в семье не без урода, так то изо многих присутствиев найдешь в иных и не порядочно, да со временем и их поправят.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Когда? Я думаю потому, что не учась в попы не ставят; не зная должности судьи, никогда хорошим судьею не будешь.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Привычка, а потом и прилежность, наконец, приведет человека к тому, к чему он определен, чтоб он был достоин в своем звании.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, мой друг, нет ныне таких, которые б прилежали к должности, но, напротив того, всякой того смотрит, чтоб время положенное прошло его заседания; а домой придет, то, о чем он рассуждал, и позабудет, да ежели и найдется кто такой, которой и хотел с кем об деле посоветовать, то скажут ему: разве мало тебе было время и в присутствии молоть? а ты и здесь всех заглушить хочешь, об делах говоря.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да коли все о делах говорить, так когда ж ему и покой иметь?
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, голубчик, для покою поди в отставку, очисти это место тому, которой достоин, а не напрасно бери жалованье.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да каких же избирать? вить все одинаки, всякой хочет покою.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да на что же начальники? им должно не суды судить, но смотреть за судящими, чтоб они делали то, что велят, а то я посмотрел на дела-та их, видел два одинакие дела, а розное об них положение.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это, сударь, видно, причина была приклониться к какому-нибудь пристрастию; или паче от неведения, что прежде уже о таком деле в другом виде положено.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Для чего не делают прежде справку, что не было ль у них напредь сего такового подобного дела?
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вы все, граф, любите в точность, а нам бы как ни попалось; вить справляться надолго пойдет.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Портной коли пять раз не вымеряет материю и станет кроить, то скоро испортит, да это вить наживное дело; а когда глупой судья осудит по несмысленности человека к лишению жизни, то уже этого не поворотишь.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да они говорят, что о таких делах во многих руках побывают, то неужели никто де из них не попадет на лад.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, братец, да покуда до царя дойдет, а он бедной сидя в тюрме умрет.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да чем же пособить?
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А вот чем: нада судей экзаминовать в должности, в которую он желает вступить.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да кому ж это делать? все таковы знатоки.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Начальникам.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Трудно будет.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Не трудно, когда б определили всякую неделю в один день после обеда съезжаться в одно место, где о всяких делах рассуждение иметь должно; например, первой день велеть задать одному по делам задачу, и увидят, как он будет рассуждать, способен ли он быть судьею; другому ж вели его рассуждение критиковать; а третьему вели оное рассмотреть, которой из них достойнее, и так далея одно за одним и поодиначке, всякой узнает свойство юриспруденции; а таковые диспуты записывать, то со временем давай и отдаленным членам о сем знать; а, напротив того, ежели невразумительно что в законах, то можно и начальнику сделать со отобранием мнениев от начальников мест доклад правительству, а то оно не знает, думает, что везде все хорошо, а, напротив того, дурно.
Митрофан (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Господин морской офицер желает вас видеть.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что за доклады? я вить не судья, проси его.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я думаю, вы, милостивой государь, меня не узнаете.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, не могу припамятовать, где я вас видел.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вы меня видали, да маленького, а коли зам угодно знать обо мне, я Калистрат Остромыслов.
Граф и Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это друга нашего Платона Афонасьевича сын; как же я рад видеть тебя, мой друг! Отец твой нам истинный друг был.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Он, бедненькой, остался после отца и матери в сущем трех лет младенчестве, имения почти ничего не осталось, отец его, вы веть знали, что он не скопидом был.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я знаю, что ваша-та отеческая милость довела меня до сего состояния, старанием вашим воспитан я обще с вашими детками до осми лет и обучен был тому, что и ваши дети, и потом еще к вящшему вашему великодушию до меня, бедного, распространилось то, что записали меня в морской кадетской корпус; тут-то от добродетельных и рачительных в питометве и в просвещении разума человеческого командиров, чрез пятилетнее бытие в оном корпусе обучил науки морские и пожалован мичманом, а потом чрез три года получил я чин лейтенанта.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, мой друг, еще отца твоего дружбу не заплатил, а буду вперед стараться о твоем благополучии; да постой, где ж ты стал, я думаю, на квартире?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так, сударь.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Того-то я, друг, не люблю, со мной, без церемонии обходись, прикажи перевезть все свои пожитки ко мне; графу не противно будет, что он уделит один покой для тебя.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я, напротив того, очень рад буду такому собеседнику.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да на сколько время ты отпущен?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): На двадцать на восемь дней; однако дозволено мне пробыть всю зиму, ежели нужда будет.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Были ли в своей отчизне? видели ли своих мужиков?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Видел, сударь, они прославляя ваше великодушие и до них бедных, что вы по недороду хлеба давали им хлеб, а назад ничего не брали, и рекрутские складошные деньги они не платят, а всё к вашему рекруту причисляют; также и то сказывали, что и подушное нередко за них платили.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А сколько раз в море был?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Восемь походов офицерских, и три гардемаринские.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): В которых государствах был?