xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Вот и Вася, Иван Тимофеич.
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Отлично... Ну, Вася, иди сюда, сядем рядком да поговорим ладком.
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): А мне, Иван Тимофеич, прикажете уйти-с?..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Ну, Вася, нужно.
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Я вот тут на кончике. Посижу-с...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Ну, Вася, нужно мне с тобой поговорить... Я тебя звал... Постой, зачем я тебя звал?.. Ах, да, ты видел Анисью?
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Видел-с... то есть нет. Со вчерашнего дня не видал...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Эх, Вася, нехорошо... Не научился, видно, ты еще обманывать-то. И Белоносова не видал?..
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Тихон Кондратьич пьяные-с спят на диване в столовой, а Белоносов с Анисьей Тихоновной сидят в гостиной-с...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Да, да, я знаю... Так и должно быть. Зачем ты, Вася, обманываешь меня, голубчик?.. Моих седых волос жаль?..
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Я так, Иван Тимофеич... сам не знаю, как сболтнул.
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): А ты правду говори, Васенька, правда-то всегда лучше.
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Что же, я не скрываю ни от кого своего стыда... Анисья сама ищет себе любовников, сама свидания назначает. Пусть походят, пусть помилуются, а от моих рук не уйдут... Так, Вася?..
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Не знаю-с...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Да это уж решено и подписано... А мне тебя, Вася, нужно вот на что: все мы -- грешные люди, под богом ходим -- сегодня жив, а завтра неизвестно. Понимаешь?.. Ну, дочь у меня одна останется... девушка она еще молодая, а посмотреть за ней некому... Мало ли что может случиться, на грех мастера нет... Так вот я и хотел попросить тебя, Вася... как родного сына... Васенька, голубчик, не оставляй Лену... . Будь ей родным братом.
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Иван Тимофеич, что вы... точно умирать собрались.
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): В животе и смерти бог волен: может, и умереть придется... А ты, Вася, дай мне великую клятву, что будешь хранить Лену, как зеницу ока. У меня больше никого нет, вся надежда на тебя... Так вот ты и поклянись, а Харитоша будет свидетелем.
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Да вы меня переживете, Иван Тимофеич... что вы в самом деле прежде смерти собрались умирать?..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Нет, Вася, ты ничего не знаешь... Вот из этой штучки сначала уложу Анисью, а потом, может... Ты чего это испугался, Вася?.. А потом...
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Это еще что такое? Револьвер... батюшки, как страшно! Ха-ха... Да вы, Иван Тимофеич, кажется, совсем с ума спятили!..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Оставь!.. Не твое дело... ступай, откуда пришла, а то сейчас убью тебя, змею...
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Ну, бей... бей!..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Анисья... нет, мало тебя убить... слышишь: мало!!
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Иван Тимофеич... убейте меня... меня убейте!..
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Васька... молчать!.. Вася... Васенька... опомнись, голубчик!..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Нет, пусть говорит все... все!.. Вася, говори...
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Убейте меня, как собаку... я... я...
Лена (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Папа, папочка... я тоже виновата...
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Уходи, несчастный... слышишь?..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Прочь от меня... Елена, уйди!.. Не твое здесь дело...
Лена (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Папочка... я виновата... я должна выйти за Васю...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Что такое? Где я?..
Воротов (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Иван Тимофеич, я обманул Лену... и вас обманывал с Анисьей Тихоновной... Вот моя любовница... она научила меня, чтобы обмануть Лену и жениться на ней...
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Врешь, подлец! Я ничего не знаю...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Анисья, постой...
Анисья Тихоновна (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Я ничего не знаю... он все врет!..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Анисья, будет... где я?..
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Слава богу, очнулась...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Оставьте... не троньте!.. Где я?..
Лена (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Папа... папа... я не знала... я...
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Лена... Господи, что это такое? Идите сюда все... Анисья... Вася... Я один виноват... во всем виноват... мой грех...
Ширинкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Иван Тимофеич, господь с вами... опомнитесь!..
Засыпкин (Золотопромышленники, Мамин-Сибиряк): Мой грех... одна была у меня дочь, и ту загубил!.. Всю жизнь добрых людей грабил... двух жен уходил, хотел третью убить... простите!..
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Поверьте, что я говорю правду. Вы не можете ее видеть. Она теперь молится, и я сама войти к ней в горницу не смею.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да разве она целый день молится? Когда я ни приду, все говорят мне: не время; поутру была она у заутрени, а теперь опять на молитве.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): И все так у нас время проходит.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Молиться хорошо; однако есть в жизни, нашей и должности, которые свято наблюдать мы обязаны. Неужли она и день и ночь насквозь молится?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Нет. Упражнения наши переменны; однако все идет своим порядком; иногда у нас обыкновенные службы, иногда чтение Миней-Четий, а иногда, покинув чтение, боярыня наша изволит проповедывать нам о молитве, воздержании и посте.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Слышал я, что госпожа твоя ханжит много, a о добродетелях её мало я слыхал.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Правду сказать, и я много о том говорить не могу. О посте и воздержании твердит она всем своим людям весьма часто, а особливо при раздаче месячины и указного. Сама ж иногда столько прилежности к молитве не показывает, как в то время, когда, приходя к ней, должники требуют от неё, за забранные по счетам товары, платы. Она, швырнув одиножды в меня молитвенником, столь сильно голову мне расшибла, что я с неделю лежать принуждена была; а за что? за то только, что я пришла во время вечерни доложить ей, что купец пришел за деньгами, которые она, заняв у него по шести процентов, отдала в рост по шестнадцати со ста. "Проклятая безбожница, кричала она на меня, такой ли теперь час? Пришла ты как сатана искушать меня светскими суетами тогда, когда все мысли мои заняты покаянием, и от всякого о свете сем попечения удалены". Прокричав с великим сердцем сие, бросила мне в висок книгу. Посмотрите, и теперь еще знак есть; но я мушкою залепливаю его. Не можно никак к ней примениться: странный весьма человек; иногда не хочет, чтоб ей говорили, а иногда и в самой церкви сама без умолка и без конца болтает. Говорит, что грешно осуждать ближнего, а сама всех судит, о всех переговаривает; особливо молодых барынь терпеть не может; и кажется ей, что они все не так делают, как бы по мнению её делать надлежало.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Рад я узнать её нрав: это знание поможет мне много в деле о женитьбе господина Молокососова. Но правду сказать, трудно ж ему будет уживаться с этакою бабушкою: она или из дому его выживет, или в могилу вгонит. Сама ж она требовала, чтоб мы к Москве приехали, чтоб условиться о внучкиной свадьбе. Мы для того, отпросясь на двадцать на девять дней в отпуск, из Петербурга сюда прискакали; и вот уже три недели, как, живучи здесь, всякий день о том домогаемся, а она всякий день новые находит к тому препятствия. Нам приходит уже срок, и мы должны немедленно возвратиться. Что-то будет сегодня? Она сегодня обещала дать решительное слово, хотя я к тому и начала не вижу.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Потерпите, сударь, немного: после вечерни, может быть, вы ее увидите; а прежде этого времени она не охотно гостей принимает.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да мне есть много кое о чем переговорить с нею, и для того скажи ей, что я здесь; авось-либо она и пустит меня к себе.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Нет, сударь, я ни из чего к ней не пойду. Мне или битой, или по крайней мере браненой быть. Она и без того часто на меня гневается, и называет меня бусурманкою за то, что иногда читаю я "Ежемесячные Сочинения", а иногда и Клевеланда.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да ты можешь ей сказать, что я усильно прошу ее видеть.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Кой час вечерня отойдет, то я и пойду к ней, a не прежде. Однако далее шести часов я не советую вам оставаться. В это время наедет к ней довольное число подобных ей барынь, которые обыкновенно забавляют ее вестьми, изо всех углов города собранными; переговаривают и злословят всех знакомых, перебирая их по христианской любви всех наперечет; уведомляют о всех петербургских новостях, к ним прилыгая, примышляя; одни убавляют, другие прибавляют. За правду никто в этом собрании не ответствует; до того нам дела нет, лишь бы все было выговорено, что слышали, и что к тому примыслили.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да по крайней мере оставят ли нас хоть поужинать? Как ты думаешь?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Сомневаюсь. Какие у постниц ужины!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Как? Да разве от скупости вы поститесь? Ведь сегодня и день не постный.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Я того точно не говорю; только... только... мы лишних гостей не любим.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Говори со мною, Маврушка, откровеннее. Как тебе госпожи своей не знать? Скажи мне правду. Мне кажется, что она наполнена суеверием и пустосвятством, а притом и весьма зла.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Кто добродетелей ищет в долгих молитвах и в наружных обыкновениях и обрядах, тот боярыню мою без похвалы не оставит. Она наблюдает строго дни праздничные; к обедне всякий день ездит; свечу перед праздника всегда ставит; мяса по постам не ест; ходит в шерстяном платье... да не подумайте, что из скупости... и ненавидит всех тех, кои её правилам не следуют. Нынешних обычаев и роскоши она терпеть не может, а любит и хвалит старину, и те времена, когда она пятнадцати лет была, чему уже теперь благодатию Божиею годиков пятьдесят и слишком минуло.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Что касается до нынешней роскоши, я и сам её не люблю, и в этом с нею весьма согласен, так равно, как и старинную искренность почитаю. Похвальна, весьма похвальна старинная верность дружбы, и твердое наблюдение данного слова, дабы в несодержании его не было стыдно! В этом и сам я одного с нею мнения. Жаль, поистине жаль, что ныне ничему не стыдятся, и многие молодые молодцы, произнося ложь и обманывая заимодавцев, а боярыньки, дерзко и похабно против мужей поступая, мало от чего когда краснеются.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Оставим это. В платье и головном госпожи моей уборе найдете вы совершенное изображение прародительского покроя, в котором она и не малую добродетель и чистоту нравов поставляет.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да почему это прародительские нравы? Это ничто иное, как ничего не значащие обычаи, коих она с нравами или не различает, или различить не умеет.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Однакож, по мнению госпожи моей, чем платье старее, тем более почтения достойно.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Скажи ж мне, пожалуй, что она в целый день делает?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Да где мне это все упомнить? А тем более высказать не можно; вы смеяться станете. Но пусть так; нечто вам расскажу. Она встает поутру в шесть часов, и, следуя древнему похвальному обычаю, сходит с постели на босу ногу; сошед, оправляет пред образами лампаду; потом прочитает утренние молитвы и акафист, потом чешет свою кошку, обирает с неё блохи и поет стих: блажен, кто и скоты милует! А при сем пении и нас также миловать изволит: иную пощечиной, иную тростью, а иную бранью и проклятьем. Потом начинается заутреня, во время которой то бранит дворецкого, то шепчет молитвы, то посылает провинившихся накануне людей на конюшню пороть батожьем, то подает попу кадило, то со внучкою, для чего она молода, бранится, то по четкам кладет поклоны, то считает женихов, за кого бы внучку без приданого с рук сжить, то... А! постойте, сударь, я слышу шум, — пора мне отсюда убираться. Конечно, госпожа моя идет; боюсь, чтоб нас вместе не застала: ведь и Бог знает, что ей на мысль придет!
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): А, господин Непустов! Я и не знала, что вы здесь, сударь.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Не погневайтесь, сударыня, что я пришел отдать вам мой поклон. Вы изволите знать, какую я до вас нужду имею. В вашей воле теперь выдать внучку вашу за господина Молокососова, и со мною о приданом условиться.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Ах, батька мой! Да как мне на это решиться сегодня! Ведь подумай-ка сам: это дело таково, что требует многого размышления. Я должна и того посмотреть, с чем бы мне и самой остаться. Человек я бедный; вдовье мое дело: откуда мне что взять? Пусть злые люди хоть и говорят, хоть и кричат о моем богатстве, да Бог-то ведает, что я не могу наградить внучку свою большим приданым. К тому ж сегодня дух мой так беспокоен, что я и с мыслями не могу собраться. У меня столько печали, столько нужд, что и конца им нет, так что и при молитве злой свет покою мне не дает. Рассудите сами, как мне бедной не горевать: все дорого, да к тому ж люди...
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Правда, сударыня, злых людей много в свете: но нам их не переделать, оставим их, и станем о своем деле говорить. Вы знаете, что нам долго здесь жить не можно. Срок близок: к команде ехать надобно. И так уже три дня вы изволили меня и Молокососова обнадеживать, что сегодня дадите нам решительный ответ; пожалуйте, исполните свое слово. Жалок этот молодой человек будет, если он попусту взад и вперед проскакать был должен!
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Я не то, сударь, говорю; изволь сам рассудить, можно ли спокойному быть духу, если с кем то случится, что сделалось сегодня со мною? Я обещалась, чтоб до вечерни положить пятьдесят поклонов перед образом, которым моя покойная бабушка благословила покойную мою матушку, — помяни их, Господи! И лишь только начала, ан гляжу, вошел мамин сын, и стоит, как демон, в горнице. Я ему говорю: поди вон, не мешай мне, проклятый, молиться; а он мне в ноги; я и в другой раз ему молвила: поди ты, сатана, вон; а он, ничего не говоря, сов мне в руку бумажку, да сам и ушел. Как вы думаете? что в этой бумажке написано? О, несмысленная тварь! о, демонское навождение!... Он осмелился просить позволения жениться. Мне, дескать, тридцать уже лет; мать-де моя умерла, обшить, обмыть некому... И для того жениться! Экая негодница! И он жениться вздумал! Этим привел он меня в такое сердце, в такое, батька мой, сердце, что я и число поклонов позабыла, и не знаю, сколько положила, и сколько еще класть надобно. Однакож велела его высечь и положить женитьбу ту на спине: позабудет он у меня мешать мне класть поклоны!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да ведь и он человек, сударыня; в том только его неосторожность, что помешал вам считать поклоны. А может-быть, он и не знал, что вы на молитве.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Что за неосторожность! Как ему не знать, что я молюся? Я ведь всегда молюся. Зачем ему жениться? Я б его проклятого постригла, но то беда, что ныне и не... О! я так осердилась, что вся и теперь еще дрожу!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Такое великое движение может повредить ваше здоровье. Оставим это; станем говорить о нашем деле и о приданом внучки вашей.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Вы не можете поверить, как много мне досаждают! Я не ведаю, как я от сердца по сю пору еще не умерла. На малого-то я не столько еще сержуся; но поганая девка, которая — прости меня, Господи! — ему на шею вешается, та-то мне досадна! Да дам же я ей замужство!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): А для чего ж бы ей нейти замуж, коли её лета уже такие?
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): О, какая она скверная тварь!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Вы почитаете, сударыня, молитву должностью, равно как и я; но ведь и снисхождение и любовь к ближнему есть также должности, законом нам предписанные.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Очень хорошо! изрядное показал он ко мне снисхождение и любовь! Мерзкий малый! помешал мне в счете поклонов!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Девицу выдать замуж — стоит поклонов, сударыня.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Хорошо, батька мой, со стороны так рассуждать. А мне ведь не бросать же на улицу деньги! Где их возьмешь? Вот внучку надобно выдать, и самой также пожить еще хочется, да еще и этаких мерзких жени; а все-таки дай что-нибудь: только и затвердили, что дай да дай; а ведь что больше дашь, то больше у самой убудет. Надлежало бы правительству-то зделать такое учреждение, чтоб оно, вместо нас, людей-то бы наших при женитьбе снабжало. Правду сказать, ведь оно обо всем в государстве-то печися должно; да полно что ныне ничего не смотрят!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Правительство имеет довольно попечения и расходов и без того, чтоб снабжать наших людей, которые нам служат и, следовательно, на наших руках быть должны. Но пожалуй, сударыня, забудь это, и станем говорить о нашей свадьбе и приданом внучки вашей. Господин Молокососов скоро сюда будет, и станет просить вашего на то соизволения.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Он молодец изрядный; я его ни в чем не хулю я ничего порочного в нем не вижу. Когда б эти проклятые меня не рассердили, то, может быть, что б я и подумала, что бы за внучкою-то дать. Чего ты хочешь, Мавра?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Вас спрашивают, сударыня. Соседка ваша имеет нужду слова два-три с вами молвить.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Не прогневайся пожалуй: я на час выйду; бедная вдова, жена дворянская, меня спрашивает; отказать не могу, люблю бедным помогать... Мавра, побудь ты здесь: а тотчас назад приду.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Чудная женщина!
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Знаете ли, в чем состоит помощь, которую она бедной подать хочет дворянке? Эта бедняжка от крайней нищеты заложила ей во сте рублях золотую табакерку, которая втрое того стоит, и платит ей по полуполтине на неделю росту. Теперь пришел срок, заплатить ей нечем, так боится, чтоб и вовсе еще табакерка-то не пропала.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Возможно ли толь бессовестно поступать? По полуполтине со ста на неделю!... Сказывают, что госпожа твоя чрез меру богата, что у ней тысяч со ста в росту ходит; как ей не стыдно брать по полуполтине росту на неделю? Да еще с кого? с бедной вдовы! Сходно ли это с её молитвами и постом!
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Как бы то ни было, только это так... Давича, сударь, я не досказала вам, как она день провождает: изволишь ли дослушать окончание?
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Изрядно. Я готов и любопытен дослушать.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Остановились мы у заутрени, после которой читает она какие-то особливые от сильного искушения молитвы.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Как? Она искушения боится? Она от искушения молится? Да ведь ей уже семьдесят лет!
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): До того нет нужды... Когда она те молитвы читает, то уже кроме кошки никто к ней в образную войти не смеет... По окончании от соблазна молитв, изволит она пойти в кладовую, где обметает пыль и чистит вещи, кои у ней в закладе, пересматривает крепости и закладные, считает деньги и из мешка в мешок пересыпает. Тут, кроме Бога, как она говорит, никто свидетелем быть не должен; а мне кажется, кроме чорта никто там не бывает! Потом она оденется, то есть чулки на ноги да шубу на грешное тело наденет, и поедет к обедням. Отслушает она по разным церквам ранних и поздних обедни две-три и столько же отпоет молебнов. В церквах дает она свиданья подобным себе старушкам, рассказывает им, и от них сбирает вести разные, и здешние, и петербургские, словом, изо всех домов сплетни, которые она, выправив, прибавив и украсив благочинием, развозит после обеда и после обыкновенного с час времени на канапе отдыха из дома в дом, рассказывая всем, кто хочеть и не хочет слушать. Потом, или мимоездом где в церкви, или дома, отслушает вечерню, после которой сберутся к ней любимые её гостейки и навезут новых еще вестей.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Кто ж эти любимые её гости?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Сестрица её, госпожа Вестникова, да госпожа Чудихина. Первая жеманна, всезнающа, высокомерна, вестовщица, злоречива, и любит при старости наряды; а последняя очень забавна: всякий день новые у ней приметы, всего она боится, ото всего обмирает, суеверна до бесконечности, богомольна из пышности, мотовка безразсудная, а молебны однакож поет всегда в долг; ссорщица, сплетница, бесстыдна и лжива так, как более никто быть не может. Вот их харак... Но шш... шш... барыня идет.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Жалка бедная вдова! Пятеро у неё ребятишек, а пить есть нечего. Я не знаю, для чего правительство не запрещает таким бедным жениться. Да полно что! — нынече и ни в чем смотренья-то нет. Да кому и смотреть? А из этаких свадеб, кроме нищих, ничего не выходит. Мавра, вели-тка сварить нам кофе.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Я так теперь испужалась, что чуть жива. Как разговаривала я с соседкой, то вдруг услышала, что в спальне моей что-то необычайно застучало. Я побежала туда, и... ах! горе мое!.. бедная я грешница!.. и увидела, что упал с полки любимый покойного моего мужа муравленый горшечек, из которого он всегда молочную кашу кушивать изволил; упал, батюшка, да и вдребезги разбился; а в горнице-то никим-кого не было. Это не перед добром! Боюсь, не умереть ли мне или внучке моей.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Чего этого бояться, сударыня? Может быть, кошка или мышь сронила горшок с полки... Пора, сударыня, говорить нам о деле нашем.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Так, батька, вы ничему нынече не верите; у вас все натура... все натура...
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Сестрица ваша приехала, сударыня, и сюда идет.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Здравствуй, сестрица матушка. Я без души к тебе скакала. Знаешь ли ты, какую чудную сложили свадьбу? По всему городу сказывают (да уже и к знатным боярам дошло), что будто ты за Молокососова внучку свою выдаешь. Статочное ли это дело? Выдать девку за такого несносного дурака! Да еще и нашей фамилии девку! Я его вот этакого еще знала; он и тогда и глуп, и спесив был. Однажды приехала я... я! — к матери его; хотела ей эту милость сделать... Он был тогда лет девяти. Вошед в горницу... ведь мы таки не подлые... поклонилась я всем; а он, стоя в углу, играет мячиком, а на меня и не глядит; да и во весь вечер — подумай матка! — во весь вечер ко мне и не подошел, как будто я урод какой! С того времени я терпеть его не могу. Какая ж и нянюшка у него была! Да и матушка изрядная... не у кого, правду сказать, и научиться-то было. Няня была девчища высокая, худощавая, косая, глупая; а мать, ты сама помнишь, дурища была непомерная... О, сестрица! ты не ведаешь со мною беды! Я б давно уже здесь была; да вот что сегодня со мною сделалось. Я села в карету, и не успела еще со двора съехать, как кучер мой, зашатавшись, упал с козел. Я думала... не здесь будь сказано!
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Ах! сестрица!..
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Я думала, что черная немочь его убила; ан он, шут, пьян был. Я кликнула людей, велела его сечь. А поваришку спасибо: он сел на его место; однако ехал как сумасбродный, то вправо, то влево, а все невпопад. Уж я думала, что сегодня и до тебя не доеду. Два раза спало колесо; два раза бурые лошади выпрягались, а серые, поскользнувшись, упали. Да полно, в том не кучер виноват: полиция, слава Богу! — полиция ничего не смотрит! Улицы так склизки, так скверны, что и ездить нельзя...
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): А того не скажем, что лошади не кованы, у колес чек нет, и что упряжка скверная!
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Что ты ворчишь, Мавра?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Ничего, сударыня, я о полиции говорю.