xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вот и ключ. Вонифатий Викентьич! Где же это он? Неужто же опять в окно стрекнул? А!.. так и есть... Ишь, словно заяц чешет... Ну, добрый путь тебе до лясу. Самое скверное изо всего, о чем тут говорилось, это то, что касается Марины. Я должен непременно о ней хорошенько позаботиться и не откладывать более этого: ее доля ужасна. Матушка моя ее мне в детстве в невесты прочила, а я из нее черт знает что сделал... То есть черт знает, что мы такое за люди! Чего? зачем я ее замуж выдал?.. Поблагодетельствовал... Не казалась вот ничем, пока девчонкой была, а как чужою женою стала — женою разбойника,— и рассмотрел ее, тогда и полюбилась; а ныне она все мое счастье. Эх, помню я, как, бывало, в Петербурге, белыми ночами слоняясь по островам, какие споры в юные годы вели мы про русскую женщину «с которой никто не придет зубоскалить», которая «в беде не сробеет, спасет, коня на скаку остановит, в горящую избу взойдет», и думалось: о, если бы я эту женщину встретил! А встретим живую такую женщину — не заметим ее; либо мимо ее — проста она нам кажется, не философствует, однообразием утомляет — и сами с рук ее сбывать хлопочем, и после вспомним про нее... смешно оказать, когда — разве когда некому тебе в дороге пуговицы к рубашке пришить или когда спохватишься, что глаз теплой рукой завести будет некому.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Иван Николаевич! полно, пожалуйста, буфонничать.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Чего ты? замечтался? Здравствуй, мой милый! А отчего ты отгадал, что это я?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Очень трудно отгадать! Один у нас буфон — голова городская. Садись-ка, закуривай сигару.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): А я, брат, зачем к тебе пришел? Я нынче черт знает как расстроен.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Это отчего?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Жена у меня очень скверна.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что, хуже ей?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Совсем скверна. Прескверное лицо — и ослабела. Такая злость, ей-богу! Посмотришь, в прежнее-то время какие были женщины, вон матушка моя сестру Наташу на сорок восьмом году родила. Даже стыдно, говорит, было ходить беременной; медики говорили: невозможно это; а она взяла да и сотворила «возможно» — вот ты и толкуй с ней: и ничего с нею не поделалось. А нынешние, как выйдут замуж, так никакого удовольствия от них нет... какое-то трень-брень с горошком.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Как фарфор бренны.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Ни к черту, душка, не годятся! Говорят: отчего муж дома не сидит; да как, скажи пожалуйста, сидеть, когда все пискотня да стоны! Я, знаешь... я сравниваю наш век с римским, когда все римляне сидели у гетер. Что хочешь говори, а это мне понятно. Когда жена все эти мины корчит, а там, представь себе, роскошная этакая краса, этакая веселость, блеск, речь понятная, и весь ты нараспашку распахнешься... Ах, Питер, милый Питер! Ах ты, Мабиль в Париже! Какие пипиньки... Этот компрессик-то свой с ленточками на головенку как приколет... Какое остроумие-то! Ей-богу, день бы целый все сидел да пульсик щупал бы у этакой Аспазии. Но ты, я знаю, ты русской почвы держишься — Марины Николавны.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Боюсь, что все вы скоро поседеете: ничто от вас не скрыто.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да и не скроется! Представь себе: зачем я к тебе зашел? Я ведь сейчас — всего за полчаса — полицеймейстершу голую видел в купальне. Я очень давно ее посмотреть собирался и двадцать раз говорил купальщику Титу: проверни ты мне, Тит милосердный, для меня щелочку в тот нумер. Он, дурак, все начальства боялся; но я полицейскому солдату, что у будки на часах стоит, это поручил, он и провернул, и прекрасно, каналья, провернул: сделал, знаешь, этакую щелочку и вставной сучок... Немец бы этого ни за что не сделал.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Где немцу!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да ты, я знаю, ты западник и этому не сочувствуешь! Ах, господи ты мой! твержу: западник, западник, а сам и позабыл сказать тебе, зачем я к тебе пришел... Какую мне, брат, Фирс Григорьич новость сообщил про наших славянских братьев! Я тебе скажу, я чувствую, что я с большим бы удовольствием катнул посмотреть на наших славянских братьев.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ты, гляди, ты это не на компрессики ли с ленточками посмотреть в Петербурге хочешь?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Н-нет! Как можно! Нет, я ведь в прошлом году не мог собраться посмотреть своих заатлантических братьев: денег не было. Неужто ж я и этих не увижу? Я еще никогда не видал славянских братьев! Канунников видел их, да ничего рассказать не умеет: как греки, говорит, на греков похожи... А это кто у тебя, милый, рукавчики-то теряет? Кто это, милый, был у тебя?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Это Минутка у меня был: за лечебником заходил.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Минутка заходил на минутку, ха-ха-ха!— я давно сделал этот каламбур. «Минутка, пожалуйте на минутку». Он за это не сердится. Он преуморительный ляшок. Я, впрочем, не знаю, какого ты теперь мнения о поляках?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да никакого больше.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): А нет, ты не шутя скажи, что они такое, по-твоему?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Черт их знает: помесь жида с французом.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Мне в глаза наплюй, По лицу отдуй, По щекам трезвонь, Лишь карман не тронь: В нем чувствительность, Раздражительность.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Похвалил!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да; но я говорю, что они все-таки амюзантная нация. Я не люблю, когда против них возбуждается эта ненависть. Это не в нашем характере. Разумеется, я говорю это не как голова; как голова я, конечно, где следует, иначе окажу,— но я это как русский человек говорю, как я чувствую. Я ничего не имею против поляков. Ты помнишь в Вене, что сделал один поляк с нашим русским?— дал ему одну брошюрку прочитать против австрийского правительства, а того бац ночью и обыскали. С тем лихорадка сделалась, чуть с ума не сошел от страху, что сошлют. Но этот поляк пришел и говорит: не бойтесь, говорит, это я, говорит, на вас наслал, потому что нам нужно было отвлечь внимание полиции от одного своего дела; я, говорит, и написал анонимное письмо, что у вас есть подозрительные бумаги... Ведь этакая верткая каналья!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да уж чего еще не каналья!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): foot Между нами говоря (франц.). foot С высшей похвалой (лат.). Но как ловко-то и в то же время ведь и совершенно безвредно! Ах, друг мой, я того убеждения, что ведь они не мы. Их положение другое. Мы ведь гиганты... наше имя исполин, а исполины всегда снисходительны. Ты вот, я знаю, ты не любишь Фирса Григорьича; а я его за что люблю? Я знаю что он — entre nous soit dit — мерзавец cum eximia laude, но я его люблю за его прекрасную натуру — за его русскую натуру. Он русский человек, и зато посмотри, как он снисходительно относится к полякам. Он говорит: что поляки? это вздор, говорит, поляки... Так-таки и говорит: «это вздор», их нет — и я в этом с ним совершенно согласен, потому что где же нынче Польша? Тюти, душка: мышки ее съели.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Да, черт бы их побрал: теперь, как клопы, ползут сюда, чтоб кровь сосать тихонько из России. Здесь подлецов и дураков еще найдется, чтоб с ними заодно якшаться.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Догадываюсь! Бог знает чем отвечаю, что, сказавши «подлецов», ты это на Фирса намекаешь; ты Фирса очень не любишь. И я это понимаю. Я как-то очень долго размышлял: за что ты его так не любишь, и нарочно сегодня зашел к тебе сказать, что я открыл причину вашей ненависти: вы оба очень самолюбивы. Ты самолюбив, и он самолюбив. О, он чертовски самолюбив; он в этом случае... он даже до поэзии возвышается... Он во многом возвышается до поэзии; но в самолюбии он даже во вред себе возвышается до поэзии. Я этому вчера колоссальный пример видел; грандиозный пример. Я нарочно пришел сегодня рассказать тебе об этом. Вчера у меня генерал Ковалев сказал о Штукареве... Кто-то сказал, что Штукарев разорен; а Канунников, что ли, или не помню кто, говорит: «Э, говорит, это путный человек пропадет, а их брата, откупную пиявку, черт не возьмет». А генерал Ковалев говорит: «Да, говорит, Штукарев наш настоящий русский человек; я, говорит, совершенно в том уверен, что, пока он жив, никто в его делах ничего не разберет». Что ж ты думаешь, Фирс вынес это? Как бы не так! «Эх, ваше превосходительство, говорит,— да я, говорит, и умру, так после меня никто ничего не разберет». Можешь ты себе это представить — и здесь не упустил!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Вот! как грач по пашне, прыгал с одного на другое: про все переговорил — и опять за Фирса! Когда б ты знал, как мне это надоело два часа кряду день изо дня все слышать: Фирс Григорьич да Фирс Григорьич,— точно он здесь какой король. Да черт его дери! Он мне вовсе не интересен.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): А скажи, правда это, что ты на него иск детским приютам уступил?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Опять грачом запрыгал! А что такое?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Ничего, душа моя, ничего... Но это, я думаю, ему... не по носу табак.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Я и не желаю его носа тешить.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): il ne faut jamais теше de чужие ле плеше Да, да, именно носа не тешить. Есть на этот счет французская пословица, только не к носу, а к другому, к плеши: ... А? понял? По-русски это просто значит: не тешь чужую плешь. А знаешь ты, я, наблюдая твой характер, всегда сравниваю тебя с Сарданапалом, именно с Сарданапалом. Ты очень тих, и вдруг ты этак именно являешься Сарданапалом, которого век считали бабою, а он вдруг взял и сжег себя.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ха-ха-ха! Ох! ты меня уморишь, Иван Николаич!.. Ха-ха-ха!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Чего ты? чего ты? Ей-богу, Сарданапал!
Мякишев (Расточитель, Лесков): Здорово, зять!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Здравствуйте, Пармен Семеныч!
Мякишев (Расточитель, Лесков): Чего же это ты хохочешь? Фирс Григорьич такое под тебя подвел... статью такую вывел, а ты здесь шутки шутишь!
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что такое? Какую он статью подвел? Какое мне дело до его статей?
Мякишев (Расточитель, Лесков): Дело!.. Да мне-то дело: ведь за тобой дочь моя.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Черт знает что это такое говорится! статью подвел, дочь за мной... В чем дело — расскажите?..
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да я и забыл, мой милый... Я ведь за этим и пришел к тебе. Ты там своим рабочим долю назначаешь... Конечно, от нас, как говорится, хоть тридцать лет скачи, ни до какого государства не доедешь; но все же ведь... Это социализм. Конечно, все могут с тобой согласиться, что это полезно; но это...
Молчанов (Расточитель, Лесков): Это если, Иван Николаич, и шутка, так это очень глупая шутка. О каком социализме тут может быть речь, где все за каждый грош брата засудят?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да ведь однако же справедливо, что ты фабричным долю обещал?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Нет; это несправедливо. Это было бы слишком справедливо для моей несправедливости. Я хотел прибавить им жалованья, потому что нынче неурожай, хлеб дорог. Вы восстали против этого, просили меня не делать надбавки, чтобы и ваши того же не потребовали.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Этого, душа моя, нельзя! Какие же наши-то прибыли! Помилуй, я... я правду тебе скажу. Я затем к тебе сегодня и зашел, чтобы у тебя тысчонку наличности перехватить, чтобы съездить славянских братьев посмотреть. Когда тут нам в эти годы с рабочими сентиментальничать! Ведь это в литературе очень хорошо сочувствовать стачке рабочих... Ты знаешь, что я и сам этому сочувствую и сам в Лондоне на митинги хаживал... Там я этому всему сочувствовал, хотя, я тебе скажу, что ж такое Англия? Я вовсе не уважаю Англию... Гм! стачки позволены — и обок с ними лорды и крупное землевладение... Но когда это на самом деле, когда... когда я сам сделался фабрикантом — это другое дело, душа моя! Это стачки, это... это черт знает что такое для нашего брата! Да и, наконец, как голова я должен тебе сказать, что это ведь и законом запрещено.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Убирался бы ты отсюда, Иван Николаич, поскорее к своим славянским братьям и свои Я так хочу! я так хочу! не мешал бы нам русские лапти на оборы поднимать. Что это такое? Про что вы встолковались? Понимаете, Я нахожу, что наши рабочие получают мало. Я хотел прибавить им — вы воспротивились. Из этого простого желания вы сочинили и распустили слух, что я у вас хочу лучших работников хитростью отбить, а потом опять сбавлю цену ниже нынешней. Мастеровые вам поверили... Что ж, на вашей улице праздник. Победители не судимы.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): То-то, я говорю, друг мой, надо знать нашего человека.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Черт его бери, нашего, не нашего: мне все ровны люди. Я знаю, что они голодны, и их голод мне мешает обедать спокойно. Я им сказал одно, чтобы они составили артель, чтоб сами поручились мне за целость материала, а я отпущу смотрителей и раздам смотрительское жалованье рабочим. Кажется, я вправе это сделать.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Нет, не вправе.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Отчего?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Мм... м...
Мякишев (Расточитель, Лесков): Да ты общественный человек, или тебя под крапивой индюшка высидела?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да, да! ты ведь не Фридрих Великий, чтоб каждому жареную курицу мог к обеду доставить. Да и тот не доставил.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Извольте разбирать, пожалуйста: то социалист, то Фридрих Великий.
Мякишев (Расточитель, Лесков): А больше всего, скажу я тебе, зять, ты шут.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Как это шут?
Мякишев (Расточитель, Лесков): А так шут, коли ты на общую долю даешь, что еще самому годящее. Можно пожертвовать, кто говорит, мало ли купцы на что жертвуют, да только ведь жертвуют, так с умом жертвуют, с выгодой: или для ордена, либо что совсем нестоющее. А ты, нанося, от себя рвешь, да на мир заплаты шьешь.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да; ведь именно прежде всего все мы, друг мой, мы общественные люди... Мы этим должны гордиться. Но мы несвободны — это самое первое... мы должны других слушаться... это наше коренное, наше русское... славянское...
Молчанов (Расточитель, Лесков): Отстань ты от меня, пожалуйста, с твоим и с русским и с славянским! Говори, в чем дело?
Мякишев (Расточитель, Лесков): А в том дело, что как ты по-своему, по-ученому полагаешь: может ли тебе общество затрещину дать?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Как это затрещину дать?
Мякишев (Расточитель, Лесков): Так, взять да и вышвырнуть. Не надо, мол, нам, дуракам, такого умника. Не знаешь, как из общества исключают? Приговор напишут, да и выключат.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Общественный, душа моя, суд. Общество в этом неограниченно. Я затем к тебе и пришел сегодня.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ты пришел затем, чтобы сказать, что полицеймейстершу голую видел.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Совсем не то! Это... мм-м... это другое... Я пришел потому, что сегодня утром все наши первые фабриканты — Иван Петрович Канунников, Матвей Иванович Варенцов и Илья Сергеич Гвоздев — подали мне бумагу, что ты своими распоряжениями злонамеренно действуешь в подрыв нашей фабричной промышленности, и просят тебя ограничить. Я вот зачем пришел.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ты, Иван Николаич, в эту минуту мне напоминаешь того анекдотического бурмистра, который начинал свое письмо барину с извещения, что в его имении все, слава богу, благополучно, а под конец прибавлял, что только хлеб градом выбило, скот подох да деревня сгорела. Что ж ты мне здесь торочишь про полицеймейстершу, про атлантических братий, про славянских братий, а не скажешь, что против меня затевают мои русские братия?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): удивителен Да ведь я к этому ж и вел душа моя, когда говорил с тобой про Фирса. Я говорил, что он ... я не могу сказать: оригинален, а именно удивителен. Как бы о нем что ни говорили, но я должен отдать ему справедливость, что он владеет удивительной силой убеждения. Как он ловко основал все это! Вот как это у него написано. Мм... м... м... да вот! «Такие несоразмерные надбавки задельной платы в подрыв другим фабрикантам невозможны со стороны человека, радеющего о своих пользах и выгодах, а свойственны лишь расточителю, стремящемуся предать свое наследственное имущество чрез свою расточительность последнему разорению и окончить банкротством, которую цель общество обязано предупредить и отвратить, сколь в видах сохранения общественного кредита, столь же и для того, дабы семейство сего расточителя, доведенное им до нищенства, не осталось на руках и на попечении общества. А что Иван Молчанов есть расточитель, то сему, кроме сказанного, доказательства следующие: он, окромя прибавки платы рабочим, забыв родных детей, намеревался пожертвовать двести тысяч в пользу детских приютов и преподносит покупаемый им на свои деньги особый дом со строением мещанской женке Марине Гусляровой».
Мякишев (Расточитель, Лесков): Нехорошо, зятек, нехорошо.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Что ж ты это и после этого еще муж, а не разбойник? Есть же еще где Пилат хуже тебя!
Мякишев (Расточитель, Лесков): Марья! Марья! Марья! нехорошо, нехорошо так с мужем.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Что вы, папенька, вмешиваетесь? Это не ваше дело совсем в это мешаться. Между мужем и женою никто мешаться не должен; а я именно, как дяденька Фирс Григорьич советует, я суд соберу, и пусть нас рассудят, потому что он вор.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да и хуже вора гораздо.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что это такое? Как вы смеете приходить ко мне и говорить такие вещи?
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да отчего ж правды не говорить? Мне десятский на рот бандероли не накладывал.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Где ж тебе с вором ровняться? Вор что ворует, все себе тащит; а ты все из дому.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да разумеется! что ты с вором-то ровняешься? Вор вон намедни у нас козу украл, так он ее не чужим же потащил, а к детям к своим отвел ее, чтоб пропитание имели. Это, стало, отец. Он и побои за нее принял, хоть и не в дурном мнении и украл-то ее, а что краденая, говорит, молока больше дает. Так это рачитель. А ты, накося, по двести тысяч на незаконных детей жертвуешь! Ты бы хоть своих-то детей постыдился.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Да ему что свои дети! Он им хлеба — и того жалеет. На что, говорит, вы их по десяти раз в день кормите?— они опухли от жратвы. Животы понаходил у них какие-то: как барабаны, говорит, у барабанщиков.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Ах ты, безбожник ты этакой! Разве можно этак про херовимов говорить: барабанщики? Ведь они бесплотные или нет: как же ты им есть-то отказываешь?
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Аглицкую болезнь отыскал в них.
Мякишев (Расточитель, Лесков): Это не дело ты говоришь. Какая у купеческих детей аглицкая болезнь может взяться? Так с сытости купцы пухнут.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Опять же это вы так, тятенька, имевши разум, понимаете; а он этого, ведь ничего понимать не может. Он даже и того не скрывает, что стыдится своих детей.
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Это законных-то детей стыдится?
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Уроды, говорит. Людям ему их, видите ли, показать будто стыдно!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Да что их кому показывать-то? Чтоб еще сглазили! Тпфу! Они, слава богу, не дворянские дети, а христианские, не на показ растут.
Князев (Расточитель, Лесков): А все же, сватья, дворянские дети наших умнее. Дворянин с четверть роста всего, а спроси его, что, мол, такое грамматика?— говорит: «два солдатика»; а наш этого об эту пору не знает.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Фирс Григорьич! Какое право вы имеете сюда войти? Прошу вас вон! Сию же минуту вон выйдите.
Князев (Расточитель, Лесков): Не слушаю.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Люди! люди!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Что! ты звать людей?
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Выскочи, выскочи, Маша, на улицу да заори хорошенько.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Что, хорошо тебе будет, как народ-то соберется?
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что ты!.. безумная!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Что тут безумного? Да на разбойника мужа только и справы, что на весь народ крикнуть.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Я ведь тебе десять раз говорила, что я скандалов не боюсь; а ты когда боишься их, так так и веди себя, не затевай свары и покоряйся мне.
Князев (Расточитель, Лесков): Прошу вас, господин голова, его поурезонить.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Постой, Иван Максимыч: мы к тебе собрались по делу.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Как, по делу собираетесь? По какому делу?
Князев (Расточитель, Лесков): Сейчас узнаешь.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Что ж это... заседанье, что ли, иль заговор?
Князев (Расточитель, Лесков): Да, заговор. Не знать только, что заговаривать: не то одни зубы, не то всю гадину. Нет, брат, мы не заговорщики, а общественные люди. Заговорщиков вешают, а нам и бог, и царь, и совесть указали сообща вести мирской корабль и защищать вдовиц и сирот.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Но здесь нет ни вдовиц, ни сирот, и некому искать у вас защиты.
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Я, я прошу защиты!
Князев (Расточитель, Лесков): Вот видишь, враз вдовица-то и объявилась, а сироты, по маломыслию, молчат, так мир за них двести тысяч и сам заговорит. Ты состояние родовое сотнями тысяч транжиришь; работникам счеты свои фабричные открывать собираешься; имение продавать надумал; да на всем честном народе от живой жены любовницу замужнюю к себе в загородный дом взял... Нет, брат , мы не допустим этого! Мы, общество, боясь бога и совесть почитая, не допустим твоей семье погибнуть. Господа! вы, голова, и ты, Пармен Семеныч, и ты, вдова при муже, и все вы, кто меня слышите! объявляю вам, что находившийся в моей опеке купец Иван Молчанов стремятся к расточению своего имущества. Вот вам доказательства, что он позавчера купил для одной беспутной женщины дом , а вот другое, что он позавчера же подарил двести тысяч... , господа, подарил, и этот подарок едва мог быть остановлен...
Молчанов (Расточитель, Лесков): Кто смел его остановить?
Князев (Расточитель, Лесков): Я.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Это ложь! Вы не могли остановить этого.
Князев (Расточитель, Лесков): Отчего бы это не мог? Мы не в Сибири живем, да и там ныне телеграфы есть, а от сумасшедших и от расточителей нигде подарков принимать не позволяется. С своей стороны, я один своими средствами все, что мог, сделал. Теперь уж вы за все в ответе.
Мякишев (Расточитель, Лесков): Что ж, надо его ограничить.
Князев (Расточитель, Лесков): Жена его просит вас, господин голова, не медливши ни часу, пока последует какой суд и приговор, устранить его от распоряжения имением.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Так это не во сне?
Князев (Расточитель, Лесков): Нет, сударь, въявь.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Так это вы вправду собралися... меня связать судом, каким еще ни один человек на Руси не был связан?
Князев (Расточитель, Лесков): Были, врешь ты, были.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Ну, были ли, не были ли, мне все равно. Но если вы нашли право так поступить со мною и если точно есть у вас такое право, так... так знайте ж и вы, и дети, и жена моя доносчица: я господин своим именьям! Пока вы свой холопий суд нарядите, я продам все... подарю, если купца не будет... подарю, первому нищему отдам, но этой гадине холодной , которая перед богом обещалась беречь меня и перед людьми меня выдала на поруганье... нет ничего, ничего! Своих врагов награждать никто человека обязать не может.
Князев (Расточитель, Лесков): Прошу войти вас, господа! Вы слышали?
Все (Расточитель, Лесков): Слышали, Фирс Григорьич, слышали.
Князев (Расточитель, Лесков): Теперь извольте сами рассуждать по тому, что видите.
Гвоздев (Расточитель, Лесков): Что ж, наш совет такой, каков и твой же, Фирс Григорьич: собрать все общество и ограничить.
Все (Расточитель, Лесков): Ограничить, ограничить.
Молчанов (Расточитель, Лесков): я Да это что ж такое? В дом шпионов ставить? Ведь не было же еще покудова суда, и покуда здесь хозяин.