xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
София (Освобожденная Москва, Херасков): За нежность не вини несчастную Софию; Люблю Желковского, но чту — я чту Россию; Я именем своим и жизнью ей должна; Но в славе, в тишине приятна мне она, Под сенью мирною как будто рай цветуща; Не крови жаждуща, не в плен людей влекуща, Не поставляюща любовных чувств в вину.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Ты в узах ли, княжна?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Но Вьянко во плену!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Его свободою не можешь ты и льститься.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Позволь в последний раз с любезным мне проститься. Позволь!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Ищи в Литве послушников таких; Не прелесть — Тартар весь я зрю в очах твоих. Сейчас, неверная, сейчас иди ко граду!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Я горесть здесь нашла, а там найду отраду.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Как в светелке страшно одной-то! Ночь темная, ветер воет. Мужиков же никого в доме нет. Жук уехал. Видела я из окна, как Евгения и брата проводила с фонарем куда-то. Теперь мы одни с ней остались. Пойти хоть к ней, все не так страшно! Выбраться бы мне поскорей из этого дому! Над ним беда висит, уж чует мое сердце; всё здесь не ладно, все здесь живут не по совести. Брат часто по ночам отлучается; соседи говорят про него что-то недоброе, Евгения на каждом шагу лукавит. Что за житье! У всех только деньги на уме, как бы ни добыть, только бы добыть. А сколько из-за этих денег греха на душу принимают, об этом никто и не думает. Кто-то стукнул! Кто-то Евгению кличет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Никак кто-то стукнул! Кто там?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Помещик Миловидов; а ты разве еще ждешь кого-нибудь?
Евгения (На бойком месте, Островский): Ах, сердечный! Кого ж мне ждать, кроме тебя! Что это ты срамить вздумал! Экой обидчик! А уж я думала, что ты не придешь.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Отчего?
Евгения (На бойком месте, Островский): Да уж больно ночь темна.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А ведь муж уехал же?
Евгения (На бойком месте, Островский): Уехал.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну, так и я не маленький. Он темноты не боится, так чего ж и мне бояться. Ты, чай, знаешь, для кого темные ночи хороши?
Евгения (На бойком месте, Островский): А для кого?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Для воров да для любовников. Значит, нам с ним и на руку.
Евгения (На бойком месте, Островский): Ах ты проказник, проказник! Вот уж ты-то точно что любовник; это надо правду сказать. Кто на тебя ни взглянет, всякий скажет, что любовник. А за что же ты мужа-то моего вором зовешь?
Миловидов (На бойком месте, Островский): А куда ж он ночью уехал?
Евгения (На бойком месте, Островский): Да, чай, в казенном лесу дровец порубить.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну все ж таки воровать.
Евгения (На бойком месте, Островский): Да нешто это воровство! Уж это, кого ни возьми из соседей, у всех такое заведение. Однако надо запереть дверь-то!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Погоди, надо людям приказать. Эй! Гришка! Иван! Вы здесь?
За дверью (На бойком месте, Островский): "Здесь, сударь!"
UNKNOWN (На бойком месте, Островский): Лошадей у кузницы под сарай запереть! А сами настороже, да не дремать, а держать ухо востро. Слышите!
За сценой (На бойком месте, Островский): "Слушаем, сударь!"
UNKNOWN (На бойком месте, Островский): Ух, устал! От самой кузницы пешком шел. Ты зачем наверх ходила?
Евгения (На бойком месте, Островский): Светелку заперла.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Для чего?
Евгения (На бойком месте, Островский): Чтобы Анна, коли проснется, сюда не пришла; девичий-то сон, говорят, чуток.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А она в светелке?
Евгения (На бойком месте, Островский): В светелке. А тебе на что? Тебе-то на что, завистные твои глаза? Уж я тебя давеча и то было к ней приревновала, да вспомнила, что сама ж тебя учила приласкать ее, уж после и смешно стало.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что ты ни толкуй, а мне ее жаль.
Евгения (На бойком месте, Островский): Ну да как не жалеть! Эка невидаль!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Немало я их на своем веку обманывал -- и ничего; а перед этой как-то совестно.
Евгения (На бойком месте, Островский): Очень нужно совеститься! Велика она птица! Уж мне потом на нее-то очень смешно. Ходит и ног под собой не слышит, точно как княгиня какая, уж никак себя ниже не считает. А я-то про себя думаю: дура, мол, ты, дура! Так-то вас и обманывают. Приласкай вас, вы и раскиснете, рады всему поверить. А когда ж это бывает, чтобы мужчина бросил да опять к той же пришел? Мало, что ль, для них других-то дур на свете, вот хоть таких, как я, сирота бедная.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Рассказывай! Одурачишь тебя, как же! Ты захочешь, так нас всех проведешь.
Евгения (На бойком месте, Островский): Да уж за таким мужем живя, да в таком омуте, поневоле поумнеешь. Ну, других-то, положим так, что я провела, а тебя-то я чем же? Я тебя вот как, вот как люблю, что уж и не знаю, как описать.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А любопытно узнать, что у женщин на уме. Как бы до этого добраться?
Евгения (На бойком месте, Островский): Что на уме? Да то же, что у вас.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну, нет, у них как-то по-другому. Вот, например, за что ты меня полюбила?
Евгения (На бойком месте, Островский): Как за что? Первое дело: ты барин, а не мужик, красавец писаный! Кто ж тебя не полюбит! Ведь я не столб каменный! Второе дело: так-то жить, в спокойной-то жизни, скучно; а тут и мужа-то боишься, и увертки-то разные придумываешь, и дружку-то рада, как увидишь; все-таки кровь-то волнуется, все у тебя в голове каждый час забота есть... То-то и жизнь по-моему. А по-твоему как?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да и по-моему так же. Оттого-то я и не женюсь.
Евгения (На бойком месте, Островский): И не женись. Что тебе за неволя хомут-то на шею надевать! Да что ж это ты, голубчик, здесь сидишь! Пойдем в комнату, я тебе и винца и закусочку приготовила.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Пойдем! Только как же? Ведь в окна огонь видно будет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Так что ж за беда? У нас постоялый двор, всю ночь не гасим; вот и в сенях во всю ночь фонарь горит. Вдруг приедет кто, скоро ль огонь-то вздуешь, а тут уж готово.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А ну как муж воротится?
Евгения (На бойком месте, Островский): Он ближе свету не будет.
Миловидов (На бойком месте, Островский): А ну вдруг?
Евгения (На бойком месте, Островский): Услышу, как постучит. Я тебя тогда в чулан спрячу, а как заснет муж, да и Жук уляжется, тогда провожу за ворота.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Молодец ты, баба! Вот это мне на руку; этаких я люблю.
Евгения (На бойком месте, Островский): То ли бы еще было! Вот только одна помеха, как бельмо у меня на глазу, -- эта Анна. Как бы нам ее с рук сбыть. Замуж бы отдали, да и слышать не хочет. Ты когда к нам приедешь, так не очень с ней строго, а то она догадается. А ты все ее поманивай, все поманивай -- она на это глупа, не разберет, шутишь ты аль нет. Ну пойдем же, мой сокол ясный! Сколько теперь часов-то?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Одиннадцатый в исходе.
Евгения (На бойком месте, Островский): О, еще до свету-то как далеко!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Вот я до чего дожила! Что я слышала! Как я жива стою! Дурой меня называли, смеялись надо мной! А какая ж я дура? Чем я дура? Разве тем только и дура, что верю человеку, когда он на небо глядит да божится, да верю тому, кто меня целует, что он меня любит. Виновата ли ж я, что у нас на каждом шагу Иуду встретишь, который тебя целует, а сам тут же продает ни за грош. За что ж смеяться-то! Любил, ну перестал любить; за что ж ты смеешься-то? Я не навязывалась. Ты сам меня давеча позвал. Вот это обида! Обида кровная! Я говорю: смеяться будешь! "Нет", говорит. Вот это обида! Ох! Не снесет сердце! Вся душа-то у меня чернеет, как черная ночь. Самоё себя мне страшно! Зажгу... Зажгу дом. Пусть сгорят оба, и я с ними... Пойду... сейчас пойду... Пусть же они знают... Батюшки, ноги нейдут, точно не пускает кто... Не моя, так чья-нибудь молитва бережет меня от греха смертного... Вот и жаль! Зачем мне его жаль стало? Что за глупое сердце девичье! Разве он не злодей мой? А ее убила бы, змею лютую! Братец, убей ее! убей ее! А он пусть живет... Что я такое, чтоб из-за меня ему умирать! Что мы такое! А он барин... Вот он любил меня, теперь другую любит! Кто ж ему запретит... А я мучаюсь да мешаю ему. Вот что! Зачем мешаю ему?.. Зачем на свете живу, себя мучаю?.. Она нам помеха, говорят! Помеха я им! Ну что ж!.. Где это у братца было... Видишь ты, я помеха, помеха! Боже мой! Я не живая, у меня сердца нет, я не чувствую; я помеха только. Ну что ж! Ну пусть живут без помехи! Где это у братца было спрятано... Там в шкапу, кажется. Ну, прощайте! Живите без помехи!.. А страшно! Страшно самой-то на себя... Ведь вот думаешь, что легко; а как придется, так страшно! Что есть на белом свете -- со всем расставаться! Все жить... а я одна... Для всех-то завтра солнце взойдет, свежий ветерок подует, загорятся кресты на церквах, заскрипят ворота по деревням, погонят стадо... а мне темно, темно, темно будет.
Жук (На бойком месте, Островский): Ступай, хозяин.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Тише ты! Может, спят, так и ладно: мы тут постелемся.
Жук (На бойком месте, Островский): Ну, хозяин, кабы не савраска, плохо наше дело; только он и выручил.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Я этому дураку-то поверил. Едут, говорит, пьяные, безо всякой опаски. Вот поди ж ты, грех какой!
Жук (На бойком месте, Островский): Больно зашиб?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Больно.
Жук (На бойком месте, Островский): Чем это тебя он огрел?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Кто ж его знает! Ведь ты помнишь? Едут они шагом, ямщик дремлет, и мы за ними шагом; слез я тихо, подошел к тарантасу, слышу, храпят; стал я веревки отвязывать осторожно, что сам себя не слышу, как он меня ошарашит! Да как крикнет: "Стой, ямщик! не слышишь, грабят!" Да как выскочут трое. Не впрыгни я в телегу да не повороти ты живо, только б мне и на свете жить. Всю дорогу у меня искры из глаз сыпались. Ты лошадь-то куда дел?
Жук (На бойком месте, Островский): Я ее стреножил да со двора спустил. Она своих лошадей найдет, а уж чужому ни за что не дастся.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Струмент-то в телеге?
Жук (На бойком месте, Островский): В телеге.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Пойти спрятать подальше от греха; неровен час, подозрения бы не было.
Жук (На бойком месте, Островский): Обыску, что ль, боишься?
Бессудный (На бойком месте, Островский): А то чего ж? Известно, обыску. На меня соседи злы, так и смотрят, вороги, как бы тебя под кнут подвесть. Уж я откупался, откупался; а все не с своим братом, того и жди что нагрянут.
Жук (На бойком месте, Островский): Так пойдем уберем.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Нет уж, я когда что прячу, так один.
Жук (На бойком месте, Островский): Что ж, я докажу, что ли? Вместе ведь мы с тобой...
Бессудный (На бойком месте, Островский): Доказать не докажешь, а все-таки здоровее.
Жук (На бойком месте, Островский): Что ж бы это такое? Разговор. Вот те раз! да и барин здеся. С хозяйкой сидят. Ах, баловство! Ну, подожди ж! Хозяин тебе спасиба не скажет. Говорить аль нет? Пойду лучше скажу; пусть возьмет арапельник хороший. Надоть будет ее поучить, чтобы она не баловалась. Видно, без науки с бабой ничего не сделаешь.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Мне вдруг послышалось, что кто-то стонет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Батюшки, и дверь расперта! Не муж ли?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Кто же стонет-то?
Евгения (На бойком месте, Островский): Уж я не знаю. Я пойду лягу, будто сплю мертвым сном, ты тоже схоронись где-нибудь.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Точно как здесь? Да здесь и есть.
Жук (На бойком месте, Островский): Неладно, хозяин, право неладно.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да что? говори, образина!
Жук (На бойком месте, Островский): У нас гости непрошеные.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Воры, что ли? О, убью до смерти! По крайности есть на ком сердце сорвать. Где они? Указывай!
Жук (На бойком месте, Островский): Воры не воры, а и не добрые люди.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да где? В избе, что ли?
Жук (На бойком месте, Островский): Ты поди подле хозяйки поищи! Я отворил дверь-то, а он там сидит, вино пьет.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Кто?
Жук (На бойком месте, Островский): Барин, Миловидов.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну, барин, держись теперь!
Жук (На бойком месте, Островский): Что ты, что ты? Опомнись!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ты себя-то береги! Не подвертывайся мне под руку, когда я в задор войду. Пора тебе меня знать.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Так вот ты с кем?
Миловидов (На бойком месте, Островский): А ты что думал? Какая ты, Аннушка, бледная!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Я говорю, что я умираю.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Полно! Ну уж и умирать! Расхворалась от простуды, вот и все тут. Ведь сама же говоришь, что простудилась.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что ж ты врешь! Ведь ты мне всю нутренность надорвал. Полоснуть тебя хорошенько, так ты забудешь хозяина пугать.
Жук (На бойком месте, Островский): Ну тебя! Уйти от греха. Ишь ты, ровно сумасшедший: под носом не видишь, а на своих мечешься.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да что с тобой? скажи ты мне!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ничего, ничего; только не уходи от меня, посиди со мной немного.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Изволь, изволь, я посижу с тобой. Ты откуда явился?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Я-то не диковина, твоя-то милость какими судьбами не в указные-то часы по чужим дворам жалует?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Был на охоте в ваших болотах, да запоздал, а домой-то проселком ехать темно; вот я и заехал.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Так! Стало быть, тебе теперича верить надо?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Как хочешь!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Не лжешь, так правда.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что это лоб-то у тебя?
Бессудный (На бойком месте, Островский): На сучок наткнулся, за лесом ездил.
Миловидов (На бойком месте, Островский): За чужим?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Кто ж ночью за своим ездит? А жена где?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Спит, должно быть. Что ж ей больше делать. Ступай, старик, и ты спи, а я с больной посижу.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да уж одно дело, что спать, не в гулючки ж играть.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ох! Скоро мой конец. Хочешь ты меня слушать, так послушай; а то ступай с Богом. Не поминай лихом! Завтра меня на свете не будет.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ах, Аннушка, как мне тебя жаль, бедную! Повяжи голову, намочи уксусом, вот и пройдет! Да скажи ты: что с тобой? Что ты чувствуешь?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Скажу, не утаю; только мне нужно тебя спросить прежде.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Изволь, Аннушка, изволь; спрашивай все, что тебе угодно.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Я у тебя буду спрашивать, а ты мне отвечай! Ах, как голова кружится! Только ты не лги. Грех тебе будет; ты видишь, я умираю... И умру к завтрему, ты уж мне поверь!.. И жить мне незачем... Да, так что же я хотела? Да, вот: ты меня любил?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Любил, Аннушка, очень любил. Ты сама знаешь, как я любил.
Аннушка (На бойком месте, Островский): А теперь разлюбил? Только ты не греши, не обманывай, как давеча.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что ж делать-то, Аннушка, с сердцем не совладаешь. Я и теперь люблю тебя, только что не по-прежнему! Уж ау, брат! прежнего не воротишь.
Аннушка (На бойком месте, Островский): А я все по-прежнему. Ну да хорошо! Ты теперь Евгению полюбил?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ты потише, как бы муж не услыхал. Ну, да не то что полюбил, а так она мне своим веселым характером понравилась. Да и притом же у меня такое правило, Аннушка, никому пропуску не давать. Бей сороку и ворону... Все ж таки это далеко не то, как я тебя любил.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ну да хорошо, хорошо, это твое дело. Никто тебе указывать не может, кого ты хочешь, того и любишь. Мне теперь только одно нужно знать от тебя, одно, а там хоть и умирать. Неужто же Евгения меня лучше, что ты меня променял на нее? Вот эта-то обида мне тяжелей всего; вот это меня до погибели и довело. Чем таки, скажи ты мне, чем таки она меня лучше? А по-твоему выходит, что лучше. Я тебя любила так, что себя не помнила, весь свет забыла, привязалась к тебе как собака, ни душой, ни телом перед тобой не была виновата, а ты меня покидать стал, полюбил бабу, чужую жену. Все было бы это ничего, а вот что мне уж очень обидно, чего я пережить не могла... знать, уж она очень мила тебе, что ты для нее стал меня в глаза обманывать да потом вместе с ней смеяться надо мной. Вот что ты мне скажи теперь, не утай ты от меня: чем она тебе так мила стала, и с чего я тебе так опротивела? Мало тебе того, что ты меня безо всякой вины обидел; ни с того ни с сего от себя прочь оттолкнул, ты еще из меня, для моей злодейки, потеху сделал, чтоб ей не скучно было. Ох, Господи Боже мой! Господи Боже мой! умереть бы поскорей! Только что мое сердце больное подживать было стало, надорвал ты его давеча своими притворными речами да поцелуями; да над моей болью-то смеетесь с ней вместе. Ведь я здесь была, я все слышала. За что ж мне такая казнь от тебя, скажи ты мне? Чем я перед тобой виновата? Что я такое страшное сделала? И она-то чем вдруг тебе так мила стала, что ты никого для нее не жалеешь?
Миловидов (На бойком месте, Островский): И ты говоришь, что ты никакой вины за собой не знаешь?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Никакой; вот видит Бог! Мне теперь лгать ни к чему! Мне недолго жить осталось!
Миловидов (На бойком месте, Островский): И ты считаешь, что я тебя обидел?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да как же не обидел-то! Чего ж еще! Ты посмотри на меня.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Даром обидеть я никого не хочу. За дело я точно что не помилую; а даром обижать безответных людей нам не годится. Так ты говоришь, что я тебя даром обидел?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Даром, Павлин Ипполитыч.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Это по твоему понятию даром, а по нашему, не даром. Я тебя любил; помнишь, как за тобой ухаживал, как за барышней, а ты что ж мне всего не сказала? Разве это честно? Ну, сгоряча-то я женился бы на тебе, куда бы мне тогда только нос-то свой показать? Ты должна была мне все сказать.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да что все-то?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Да то, что у тебя был любовник, что ты с ним и теперь видаешься.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Что ты! что ты! Не греши! Ведь я еще живая, вот после говорите что хотите. Да я пока к брату не переехала да тебя не увидала, не знала, что это и слово-то значит. Как же мне жить на свете после таких слов твоих! Умирать и надо. Кто бы говорил, да не ты.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Так меня обманули?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Бог с тобой! Как хочешь, так и думай! Мне теперь все равно. Кто это тебе сказал? уж не она ли?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Она. Да она же мне еще говорила: "Ты что на нее смотришь, что она такую недотрогу разыгрывает! С другими она так не манежится, это с тобой только; потому что она тебя заманивает, чтоб ты на ней женился. Она уж давно всем говорит: "Быть мне барыней! Посмотрите, как я его, дурака, обойду". Каково ж мне было это слышать! Мне, Миловидову! Ну, так нет, говорю, шалишь!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Зачем же ты ей верил?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Нельзя было не верить. Бывало, я прощаюсь с тобой, домой сбираюсь ехать, а она стоит, головой качает да вздыхает. Я у нее раз и спросил: "Что, мол, ты вздыхаешь?" -- "Да так, говорит, жаль мне тебя". -- "Что так?" -- говорю. Она мне все вот это и рассказала; ну, я и оглобли назад от тебя.
Аннушка (На бойком месте, Островский): И стал ты моим обижать всячески, и стала я вам помеха.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну, да уж теперь ей от меня достанется. Я еду-еду не свищу, а наеду -- не спущу.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ох! Сил моих больше нету!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ты бы легла пошла.
Аннушка (На бойком месте, Островский): И то, пойду лягу. Не дойти мне до светелки-то.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Я провожу тебя.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ну, теперь ты веришь, что я ни в чем перед тобой не виновата?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Верю, Аннушка, верю!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ну и хорошо! По крайней мере ты зла не будешь на меня иметь, простишься со мной без сердца, по-христиански. И я тебя прощаю, ты не виноват. А кто виноват, того суди Бог. Мне больше не жить. Ты никому не говори... Ох!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что ты, Аннушка, Аннушка? Бессудный!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что еще? Покою нет на вас.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Твоя сестра умирает.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну что ж! Умрет, так похороним. С чего ж это она умирать вздумала?
Миловидов (На бойком месте, Островский): А с того, что твоя жена обманула меня, да вот и довели девку до погибели.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Чем же это она тебя обманула?
Миловидов (На бойком месте, Островский): А тем, что наплела мне на нее, что у нее любовник есть, да разного вздору, отбила меня от девки.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Так это она?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Она.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Зачем же она?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Стало быть, ей нужно было. Сам догадайся.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Догадаться-то я уж давно догадываюсь, только... Эх, барин!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Что -- эх, барин!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ты шутить шути, а за больное место меня не задевай! Я ведь не погляжу...
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ну, ну! Мне больней твоего. Зови жену сюда, зови, говорю я.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ох, барин! да если все это правда, ты уходи лучше. Нехорош я в сердцах, я самому себе страшен, я проклятый человек.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Зови жену, говорю я. Надо же дело на свежую воду вывести. А тебя я не испугаюсь; не на того напал. Аннушка! милая! Что с тобой?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Не говори никому. Я отравилась.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Боже мой! Что ты! Чем? Когда? Говори скорей!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Вон там, сейчас...
Миловидов (На бойком месте, Островский): Мы тебя спасем, Аннушка, поможем тебе! Эй! Где вы там?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Нет уж теперь поздно.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Кабы только ей помочь, ничего не пожалею. Нет ли у вас чего? Поскорей! поскорей!
Евгения (На бойком месте, Островский): Да что с ней, батюшки?
Миловидов (На бойком месте, Островский): Она отравилась, дьяволы вы этакие!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Как так отравилась! Чем у нас отравиться!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Я ее застал там, в кухне, у шкапчика.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Посмотрю пойду, что там такое.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Вот ты что наделала! Весело теперь тебе смотреть на нее!
Евгения (На бойком месте, Островский): Кто ж это знал! Кто ж это знал! Я сама-то умираю.
Миловидов (На бойком месте, Островский): Убью я тебя на месте! Зачем ты мне налгала на нее?
Евгения (На бойком месте, Островский): Кому ж чужое счастье не завидно!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Так это все вздор, что ты говорила, все неправда? Ну, говори!
Евгения (На бойком месте, Островский): Все неправда! все неправда!
Миловидов (На бойком месте, Островский): Ведь тебя теперь повесить за это мало! Ну, да вот я с мужем поговорю: он тебя рассудит по-своему.
Евгения (На бойком месте, Островский): Не губи! Ради Бога, не губи! Лучше возьми убей меня из своих рук, только мужу не говори.