xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Конечно вы у дверей подслушали или в замочную дырочку высмотрели?
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Да, да! Только, пожалуй, бабушке не сказывай.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Этакая воровочка! Я, право, и не думала, что за вами это ремесло водится! Что ж они говорят там?
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Вестникова уговаривает бабушау, чтоб она за Молокососова меня выдала; а Чудихина отговаривает, они две спорят. А бабушка держит сторону Чудихиной и выдавать меня не хочет.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Да вам в этом и нужды нет. Ведь для вас все равно: идти ли замуж, или нет! Не правда ли?
Христина (О время!, ЕкатеринаII): То... так... однакожь....
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Изрядно, изрядно; пойдем отсюда. Я пойду к ним и чем-нибудь потщусь разорвать это сонмище.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Ах! Погибла я!.. Умереть мне, умереть!.. Ах... Уж умираю, чуть жива.... чуть дышу... нет больше мочи!
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Что вам это сделалось?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Проклятая Мавра меня уморила своими рассказами. Подумай, пожалуй, свет мой: я сижу да гадаю в карты, и в самое то время, как у меня винновой-от король с крестовою кралею передо мною лежали, и я тому порадовалась, a она и сказала, что я на том месте сижу... Ах! тошно мне!.. на том будто месте, на котором человек назад тому тридцать лет умер.
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Так разве вы этого боитеся?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Да как этого не бояться! Видно, что ты еще молодехонька и света еще не знаешь. Я ведь испорчена, душа моя, злые люди меня смолоду испортили: всего боюся! Да как и не бояться? Вот где у меня порча-то сидит и ныне.
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Так вы животом недомогаете?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): У меня, свет мой, в животе щука; смолоду впустила ее туда мне, сонной, мачиха моя, — она была колдунья, и меня не любила, — а в спину засадила мне собаку, и когда они тамо ссорятся, так я чувствую... таки точнешенько слышу, как щука хвостом хлеснет по собаке, а собака отгрызается и ворчит. Ужасть какая у меня тогда боль сделается! Ох... ох!.. Боюсь... умру... Верно умру...
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Что это за узелки, матушка, у вас завязаны?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): И, душа моя... ничего. В одном четверговая соль, а в другом росной ладан, от уроков.
Христина (О время!, ЕкатеринаII): А это что такое?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): А это корешки, свет мой, на которых нашептано. Я их ношу всегда, чтоб и меня таки любили.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Что, сударыня, вы так стонете!
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Окаянная, ты меня рассказами своими уморила.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Да можно ль было мне вообразить, что вы от одного слова, которое ничего не значит, испугаетесь?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Ах! Умереть мне нынешний год всемерно, всемерно умереть. Недаром третьего дни курица у меня петухом кричала. Я, правду сказать, приказала ее от того места, где она сидела, чрез голову до порога кувыркать, чтоб узнать, голову ли, или хвост у ней отрубить. Жеребий пал на голову, и как мне сказали, так велела ей отрезать голову. Хоть наседка и добра была, да провались она, — свой живот всего дороже! Однако мне умереть... хоть еще и не такие лета... а многия живут себе... да веселятся... которым бы и давно уже умирать надобно. Ох! ох!
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Сядемте хоть здесь; Мавра, подай, на чем сесть.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Мавра, пошли к Непустову, чтоб он и с Молокососовым поскорее сюда приехал. : Неужто ты по сю пору не опомнилась, ништо тебе! Для чего ты отговариваешь сестрице выдать внучку за Молокососова? Вот Бог тебя за то наказал.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Я грешна! Что мне делать: люблю разбивать свадьбы, и признаюсь, что для меня ничего нет приятнее, как видеть в сватанье разлад. Ведаю, что дурно это, да удержаться не могу: как-таки не промолвить словца, а молвится всегда худое. Я уж и отцу духовному не один раз в этом каялась. Всех амурщиков я с природы ненавижу, и где только ни услышу про любовь, так тут враг меня и всунет!
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Ну, так я тебя утешу. Ведь у Принковой разошелся лад с Краткобрадым. Муж сведал и, сказывают, жену-то прибил да и бросил; а никто не знает, какой дьявол ему на ухо шепнул. Кажется, он не из премудрых, и перед ногами мало видит: а жена-то сама у себя... как бы ему догадаться? Не ведаю.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): А я так ведаю, да и не дешево мне стало это узнать.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Скажи, пожалуй, как?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Я согрешила, окаянная; научила своего дворецкого, чтоб он подкупил их людей. Он это сделал, а люди все и проболтали. Высказали, где у них съезды, как и долго ли они видятся. А после я сама посылала за ними своего человека верхом — подсматривать, и знала всегда о их свидании. Потом удалось мне и письма их получить в свои руки; да как мне до их нужды нет, так я чрез третьи руки приказала их вместо жены отдать мужу. Ведь все равно, у жены ли они, или у мужа в руках: один дом, одна семья.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Да тебе что в том прибыли? Ни она твоя дочь, ни она твоя племянница; кто тебя к ней приставил? Ну, пусть бы поразсказать кому, это иное дело; слово на вороту не виснет. А то... отдать мужу письма! На что это?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Можно ли этакой срам в городе терпеть? все любятся да любятся, и никто за этакими пакостьми не смотрит; вчуже, право, досадно. Однакож я сделала по-своему: таки как разорвала, так разорвала. А право, мой свет, сто рублей мне это стало; и жал денег-то, да радуюсь, что удалось... Боялись же они меня очень.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Сто рублей! Куда какая беда! Какая ты мотовка! Не дивно, что у тебя почти никогда копейки в доме нет. Лучше б ты сто-то рублей отдала в рост, так одних указных процентов дошло бы тебе по полтине с рубля на месяц; а заклад закладом.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Что мне в полтине? Свое удовольствие стоит полтины. Чем нынече позабавиться? ведь в так в бесконечной живем скуке и печали; таки нигде радости-то нынече не увидишь! С тех пор, как свет совсем стал превратен, и науки-то чужие враг к нам принес, так все стало и дурно, и время-то бестолково. Ох-хо-хо! Хоть бы эту-то горесть уж с рук сбыть, да пристроить бы малого-то куда-нибудь к месту! Николашку-то моего бедного... Он меня съедает.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Ведь время еще не ушло. Сын твой Николашка еще молод.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Осьмнадцать уже лет, матушка.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): А собою очень хорош.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Хорош, по несчастью! Ты не поверишь, сколько и пригожство-то его мне слез навело. Кто ни увидит, всяк ему дивится: куда как хорош, куда как пригож! Всякий это и говорит; а он урочлив, мой свет, так урочлив, что нельзя больше. То и дело и я, и мама попеременно его слизываем. Только и то уже не помогает. Не одну уже и огневую он схватил от уроков и от пригляда.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Да ты б лучше за ним смотрела, да не всюду бы пускала, так и он бы, и лошадки-то бы здоровы были.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): И так, кажется, как глаз свой его берегу. Во всю зиму с лежанки он у меня не сходит, а когда болен, то кроме блинов и сластей ничем не кормлю. Один раз так-то в болезни ни весть как захотелось ему тёши с кислыми щами, — это любимое его кушанье, да еще тельное также он любит; однако я не дала, хоть он не сердился. Как не беречь, свет мои! Он у меня один, как порох в глазу! Еще до самой прошлой осени все мама у него в головах спала, чтобы таки и ночбю б-то чего не причудилось. Больше никак уже смотреть нельзя; а он со всем тем все худеет, все печалится. Ведь он здесь в команде, так нападки на него великие.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): От кого нападки?
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): От командиров. Он в Питере-то не бывал, a все в здешней команде числится; да не могу выпросить, чтоб и капралом-то его сделали. Уж я и даривала, кому надлежит, да все не помогает: говорят, что не грамотен; а он, мой голубчик, и азбуку уже доучил, да скоро и часослов начнет.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Ты чему, матка моя, смеешься?
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Да как, бабушка сударыня, не смеяться? восьмнадцати лет парень часовник учит! Ведь он не девушка, ему не стыдно уметь письма писать.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): А ты бы этого не примечала. Перестань.
Чудихина (О время!, ЕкатеринаII): Кабы и у меня дочь была, меньше бы и я имела заботы. Начто девку учить грамоте? им ни к чему грамота не надобна: меньше девка знает, так меньше врет. Я принуждена была матушке своей побожиться, что до пятидесяти лет пера в руки не возьму. Да полно что! нынече и девок-то всему, сказывают, в Питере учат. Быть добру! А ты еще молоденька; тебе б и не надобно над нами старушками смеяться; сама, мой свет, стара будешь. Эх! как я засиделась; а мне пора ехать, нужда великая! Надобно местах в двух побывать да кое о чем поговорить. Прощайте.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Прости, Бог с тобой; не забудь, что услышишь, и нам сказать.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Насилу эту дуру выжили.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): За что ты ее бранишь, сестрица?
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): За то, что она вздор несет, а тебя, сестрица, с пути сбивает.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Да ведь и сама ты давича отговаривала мне выдавать внучку за Молокососова; за что ж теперь всю вину кладешь на Чудихину? Куда, сестрица, как ты ветрена!
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Уж будто я ветрена! Я немножко жива только. Да как бы то ни было, оставим это. Христина родилась в сорочке, ты это сама мне сказывала; а Молокососов и хорош, и пригож, и богат, и знатен, так чего ж этого лучше; она и будет счастлива.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Да, сестрица, у меня у самой пятнадцать было деток, считая и отца Христинина, да все за грехи мои померли. Одна она от покойного сына моего Василья осталась;да правду сказать, и родилась она со всеми счастливыми приметами: и в сорочке, и в волосках, и три раза, родясь, прокричала; и для того, сестрица, я всю надежду мою на старости в ней полагаю. Правду сказать, было у меня и шестнадцатое дитя, да то не кормилец. Как шестнадцатым-то была я брюхата, так злые люди выкрали ребенка, а вложили камешек, и я помню, с каким великим болем его родила, и теперь ношу его у себя за пазухой; каков ли ни есть, да мне мил так, как и настоящее дитя
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): И, сестрица! Как ты мне никогда этого племянничка-то не показала; я б... Да вон г. Непустов...
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Добро пожаловать, сударь; сестрица моя желает вас видеть, чтоб окончать начатое дело.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Мне весьма это приятно, сударыня; а паче, что нам нельзя долее здесь жить. И давича б к концу мы пришли, если б вы этого молодого человека столько не оскорбили.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): И, батька! Кто старое помянет, тому глаз вон.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Да, хорошо б сегодня окончать, и я с благословением Божиим сама того желаю; только одно меня страшит...
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): А что ж бы и такое? Чего вы опасаетесь?
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Сегодня ведь понедельник, да к тому ж и первое число месяца, а я ничего в такие дни никогда не начинаю. Примета худа! Много образцов бывало, да и покойный мои муж меня утвердил в этом; за десять лет до смерти своей — помяни его Господи! — предсказал он однажды в понедельник, что он умрет. А то и сбылось!
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Да это дело надлежит окончать, а не начинать сегодня.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Это правда, сестрица; сватовство то ведь не сегодня началось! Так скажи начисто, отдаешь ли ты за Молокососова внучку, пли нет? Но вот он и сам ждет.
Молокососов (О время!, ЕкатеринаII): Я бы не осмелился, сударыня, еще раз перед вами показаться, если б друг мой не уведомил меня, что вам это противно не будет.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Полно, батька мой, об этом говорить; старое все позабыто. Скажи-тко нам, имеешь ли ты прежнее намерение жениться?
Молокососов (О время!, ЕкатеринаII): Я б весьма был счастлив, если б желание мое исполнилось, и мог бы я получить соизволение от той, в чьей власти и невеста моя, и благополучие мое состоит.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Слышишь ли ты, сестрица? Что ж ты не ответствуешь? Видишь ты, какой это изрядный молодец.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Я еще и с Христиною не поговорила; ведь надобно и ее спросить, не противен ли ей жених-ат?
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Как быть противну? Я б, право, и сама его полюбила, — таков-то он. Однако спросим Христину. Христинушка, не противен ли тебе суженый, которого мы тебе выбрали?
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Я за нее ответствую, сударыня, что она из воли бабушкиной не выступит.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Да для чего ж ты, душа моя, сама не говоришь? скажи, мил ли он тебе?
Христина (О время!, ЕкатеринаII): Воля бабушкина, сударыня.
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Да долго ли этому быть, сестрица! Нутка, благословясь, да рука в руку. А я за тебя скажу: Господин Непустов, сестра моя согласна: внучку свою отдает за господина Молокососова, и при благословении Божеском жалует ей в приданые пятьдесять тысяч рублей: это уже я давно знаю.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Сестрица, с умом ли ты? Этого много. Я не могу столько дать. Ох! бедная я!
Молокососов (О время!, ЕкатеринаII): Не приданое меня прельщает, сударыня; вы хоть столько дайте, хотя нет: для меня все равно; лишь только внуком своим меня называйте.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Ну... быть так... что делать, расставаться с деньгами... расставаться с душою... Христина... Ох... горе мне! Христина, вот тебе жених.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Для прекращения лишних убытков, не согласитесь ли, сударыня, в будущую среду в моей подмосковной сделать свадьбу?
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Хорошо, батюшка, я согласна. Середу я паче прочих дней отменно всегда любила; да ведь и кошт-ат ваш тамо будет. Мне не из чего, не из чего, право, делать теперь банкетов.
Непустов (О время!, ЕкатеринаII): Об этом не заботьтесь, сударыня.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Да деньги-то приданые отдашь ли в рост? Ведь не шутка, мой свет. Потом они наживаны... потом... Ох!
Вестникова (О время!, ЕкатеринаII): Полно об этом говорить, пойдем рядную писать. Да в крестовой священник есть, так благословясь да помолвим.
Ханжахина (О время!, ЕкатеринаII): Ну... что ж делать... пойдемте.
Мавра (О время!, ЕкатеринаII): Вот так наш век проходит! Всех осуждаем, всех ценим, всех пересмехаем и злословим, a того не видим, что и смеха, и осуждения сами достойны. Когда предубеждения заступают в нас место здравого рассудка, тогда сокрыты от нас собственные пороки, а явны только погрешности чужие: видим мы сучок в глазу ближнего, а в своем — и бревна не видим.
Честон (Хвастун, Княжнин): Что ты так тверд, мой сын, я радуюсь тому. Забудь неверную и, следуя уму, Кажи ты ей, кажи хладнейшее презренье.
Замир (Хвастун, Княжнин): Я позабыл бы всё к себе и к вам почтенье, Когда хоть искру бы питал я к ней любви!
Честон (Хвастун, Княжнин): Так; точно так, мой сын, — да шляпы лишь не рви.
Замир (Хвастун, Княжнин): Не кажется ли вам, что будто огорчаюсь?
Честон (Хвастун, Княжнин): Нимало; твоему спокойству удивляюсь.
Замир (Хвастун, Княжнин): Подумайте, суда́рь! так люто мной играть! А наконец и дверь пред носом запирать! Как можно сделать то?
Честон (Хвастун, Княжнин): То правда, что обидно.
Замир (Хвастун, Княжнин): Обеспокоя вас, мне жаль того и стыдно. Когда бы я один в сем случае терпел, Нималой, право бы, досады не имел; За вас я...
Честон (Хвастун, Княжнин): Обо мне прошу не суетиться. Не знаю, надобно ль чего тебе стыдиться; А если надобно, так только лишь любви, Что и презренная горит в твоей крови.
Замир (Хвастун, Княжнин): Кто? я люблю? о! нет, я только лишь сержуся.
Честон (Хвастун, Княжнин): Да сердце отчего?
Замир (Хвастун, Княжнин): За вас, суда́рь, бешуся.
Честон (Хвастун, Княжнин): Оставь меня, мой друг, себя побереги. Ты любишь.
Замир (Хвастун, Княжнин): Право, нет.
Честон (Хвастун, Княжнин): Пожалуй же, не лги. Ты знаешь, как порок толь низкий безобразит. Лжец равен с тем почти, кто в окны тайно лазит... Признайся, что хотя желал бы не любить, Однако ж пламени не можешь истребить; Что если б знал, что то поможет от измены, Тотчас упал бы ты к ногам своей Милены.
Замир (Хвастун, Княжнин): Увидя по глазам, что плакать я готов, Узнайте, батюшка, своих вы правду слов: Люблю Милену я, люблю ее, как душу, И, может быть, и век сей страсти не разрушу, Но не подам краснеть нималых вам причин. Я горько мучуся, однако я ваш сын. Милену потерять или не жить — мне то же, Плачевна будет жизнь, но жизни честь дороже. Достоин буду вас, и в горести стеня.
Честон (Хвастун, Княжнин): Любви твоей, мой сын, нимало не виня, Твоим борением доволен я неложно. Хоть слабым можно быть, но подлым быть не должно. Что обманулся ты, виновно сердце в том; Ошибку сердца ты теперь поправь умом.
Замир (Хвастун, Княжнин): Увидите, как я исполню то охотно. При вас расстануся навек, бесповоротно.
Милена (Хвастун, Княжнин): Быть можно ли тому? Замир бесчестен так, Что был причиною о мне толь подлых врак. Вот он!.. Вы здесь?..
Замир (Хвастун, Княжнин): Я здесь, сударыня, не с тем, Чтоб шу́том вашим быть в мучении моем, Чтоб ваше стонами тщеславье позабавить И новый способ вам к ругательству доставить. Нет, нет, сударыня, я создан не к тому. Ищите жертв иных притворству своему И верьте, ваше мне не столько сердце лестно, Чтоб для него стерпел я то, что мне бесчестно. Прощай.
Милена (Хвастун, Княжнин): Изменник!
Замир (Хвастун, Княжнин): Я ж, суда́рь, изменник стал!
Честон (Хвастун, Княжнин): Поди, Замир; теперь ты ей уж всё сказал.
Замир (Хвастун, Княжнин): Смотрите, как, смутясь, она оцепенела. Когда бы обо мне еще не сожалела...
Честон (Хвастун, Княжнин): Замир! вот как свою одолеваешь страсть; И сам ты над собой шутить даешь ей власть. Влюбленных без любви сердечных сих воровок Иль модных женщин ты не ведаешь уловок: Чтобы вздыхателя в оковах удержать, Они и в обморок готовы упадать.
Милена (Хвастун, Княжнин): Такой обидою до сердца пораженна, Кляну мою любовь; я ею посрамленна.
Замир (Хвастун, Княжнин): С каким презреньем к нам она отсель ушла!
Честон (Хвастун, Княжнин): Досадно, что тебя не дураком нашла... Но чтобы свободить себя любви от бремя, Не трать ты в праздности, мой сын, напрасно время, Которого и так довольно погубил. Что в свете делал ты? лишь только что любил. Наставлен понимать всю должности подробность, Имея обществу полезным быть способность, Не стыдно ли тебе, скажи, любезный сын, Носить ничем еще не заслуже́нный чин? И, титлом пользуясь природного дворянства, Иных прав не иметь, окроме только чванства? В род титла государь заслугам отдает, Чтоб славну предку был потомков равен род; И всякий человек, породой отличенный, Быть должен гражданин, заслугами отменный; А впрочем, род — мечта; и что дворянство есть? Лишь обязательство любить прямую честь. Но в чем она? мой сын, ты это точно знаешь: Чтоб должность исполнять; а ты не исполняешь. Ступай в свой полк, служи ты, взяв с меня пример.
Замир (Хвастун, Княжнин): Замешанный в толпе последний офицер, Какую пользу тем я обществу доставлю, Когда в полку число поручиков прибавлю? Когда б хоть ротою я мог повелевать...
Честон (Хвастун, Княжнин): Тогда б ты сам не знал, что делать, что начать. Чтобы нам с честию во власти показаться, Так надо наперед уметь повиноваться. Я мог бы, может быть, подобяся иным И слишком дорожа рождением своим, Чрез хитры происки, чрез теток, через лести Тебя довесть больших чинов к бесчестной чести, Которые, тобой не быв заслужены, Бесстыдству моему лишь были бы даны; Но я о том совсем иначе помышляю И счастья легкого я сыну не желаю. Мне сносней, чтобы ты обижен в службе был, Как отнял у других чего не заслужил.
Замир (Хвастун, Княжнин): Вы обижаете, суда́рь, меня напрасно. В том с вашим мнением мое во всем согласно; И совесть бы меня угрызнула моя, Когда б я принял то, чего не стою я. Я только говорю, что ныне, в мирно время, Я буду при полку ненадобное бремя. Когда б была война, поехал бы лить кровь...
Честон (Хвастун, Княжнин): Вот это говорит одна твоя любовь; И должность ты свою на то лишь унижаешь, Что при Милене ты остаться здесь желаешь. Останься здесь, мой друг, чтоб плакать перед ней...
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Не плакать вас прошу я к дочери моей, — На свадьбу.
Замир (Хвастун, Княжнин): А когда?
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Севодни.
Замир (Хвастун, Княжнин): Всё свершилось!
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Как рада! Сердце уж ее совсем отворотилось От сына вашего; и вот теперь, сказав Она сама мне то, что ей милее граф, Сказала, что и вы сюда же прискакали... Конечно, вы ее по дружбе уломали? Любя меня, совет вы точно дали ей Не погубить и вас и матери своей. Куда, отцы мои, одолжена я вами! Она барахталась руками и ногами. Твердила плачучи: «В Замире весь мой свет!» Ну, если б это граф услышал Верхолет! Лишь вспомню — волосы все дыбом становятся!
Честон (Хвастун, Княжнин): Чего ж боялись вы?
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Как знатных не бояться! Да всё уже прошло. Дурное позабыв, Мы станем думать, как мой будет дом счастлив. За вашу дружбу вас обоих не оставлю И графу в милость вас когда-нибудь представлю.
Честон (Хвастун, Княжнин): Нам в этом ну́жды нет.
Замир (Хвастун, Княжнин): Теперь иду от вас, Чтобы готовиться к отъезду сей же час.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Нет, нет, не отпущу: я ну́жду в вас имею. На свадьбе выступлю с тобою минавею. С тобою польш; всю ночь провеселимся все. А там счастливый путь по утренней росе.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Что, батька, так сердит? и чем он так гордится? Так с знатной барыней возможно ль обходиться? Не худо бы тебе сынка-то пощунять.
Честон (Хвастун, Княжнин): Учите лучше дочь людей не обижать.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Ах, батька! это что? Вам, кажется, обидно, Что дочь графинею? Я знаю, что завидно; Да как же быть? добра себе желает всяк.
Честон (Хвастун, Княжнин): Кто спорит с дураком, тот будет сам дурак. Я счастью вашему нимало не мешаю; Но верьте, я графинь с разбором почитаю.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Вот на... я слышу шум! конечно, граф идет; Головушка моя навеки пропадет; Рассердится, узнав, что ты отец Замиру. Пожалуйте, меня поберегите сиру; Чтобы не снять с меня вот этой головы, Замировым отцом не сказывайтесь вы.
Честон (Хвастун, Княжнин): Не бойтеся, я вас хочу совсем оставить...
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Нет, можете себя вы графом позабавить И нашей посмотреть блестящей славы свет.
Честон (Хвастун, Княжнин): Но графов я видал.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Таких под солнцем нет.
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Со мною встретиться и — шляпы не подвинуть! За это должно бы его с крыльца мне скинуть.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): А кто осмелился, сиятельнейший зять, Такие грубости пред вами показать? Какой-нибудь дурак, невежа и скотина!
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Замир, сударыня.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Я, право, не причина.
Честон (Хвастун, Княжнин): Что будет далее, но только этот граф, Как кажется, одним своим нахальством прав.
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Подумайте, суда́рь!.. известно вам то буди: И графы и князья, все, словом, знатны люди, То ведая, кто я, почтенье кажет мне. Всей здешней, думаю, известно стороне... Да что, известно то в местах и дальних света, Как должно почитать всем графа Верхолета; А мальчик...
Честон (Хвастун, Княжнин): Может быть, он вас и не узнал.
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Вот что смешно! не знать! меня!
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Нет, он нахал, Мальчишка!.. Не сердись; уж до́лжно тут браниться, Коль знатный господин изволит рассердиться.
Честон (Хвастун, Княжнин): Я знатности слуга; и знатным я не чту, Кто...
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Разве виснет брань кому на вороту? Иль сына твоего он этим поубавит? Изволит побранить, а после не оставит.
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Не знаю, отчего такой молокосос Возмог осмелиться пред графом вздернуть нос? Иль, быв соперник мой, он равен мне быть мыслит?
Честон (Хвастун, Княжнин): Он вас достойнее себя Милены числит.
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Я это думаю.
Чванкина (Хвастун, Княжнин): Милена и сама И спит и видит, чтоб...
Верхолет (Хвастун, Княжнин): Она не без ума.