xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Здесь разбродом бродят, Поразошлись: кто с кузовком на плечах Грибов да ягод ищет по опушке, Другой к слепым уселся у ворот У монастырских с чашкой; кто в чаще, В малиннике присел, туда не ходят И бабы-то, медведей берегутся; А кто в челнах на Волге, при запасе, В береговом таится тальнике. Идет большой дорогой воевода, Как на войну собрался, сбил народу: Затинщиков, стрельцов и пушкарей. Уж не за нами ли? Мы мужичонка Заворотили в лес с дрянным возишком, С мешком муки; так наказал в опушку Идти ему да плакать, воеводе Челом ударить: вот, мол, животишки Пограбили сегодня ночью воры И поскакали по дороге в город. Коль скажешь так, и воз назад воротим, А нет, -- и самому не быть живому. Да я вперед по деревням верст на семь Послал молву пустить, что ночью были; А спросят, мол, куда ушли, кажите По Волге к верху, в город. Так и сталось: Поворотил стрельцов назад.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): А много ль Идет при нем?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Десятка два, не больше, С холопями и челядью.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Немного ж.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Теперь в версте они, не дальше. Смотрят С деревьев наши; чуть вдали завидят, Придут сказать.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ударить бы на них Из-под мосту, стрельцов перевязать, А воеводу в Волгу.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты в уме ли? Да видано ли, слыхано ли дело, Чтоб зайцы шли войною на собак? С одним дубьем не сунешься на ратных, Их голыми руками не возьмешь. У нас дубье, у них небось пищали; Пищальные орехи-то не сладки.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): За что же нас удалыми прозвали? Ужли за то, что грабим беззащитных Да по ночам воруем из клетей?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Умей уйти, как заяц, без оглядки, От сыщиков и от погони скорой, Умей украсть и схоронить концы! Вот наша удаль: бегать, укрываться И на рожон не лезть!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): А если кликну Охотников, да посулю на брата Вина по жбану да пригоршни денег Серебряных?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не затевай, оставь! С удалыми с опаской слово молви! Подумают, что ты подвесть их хочешь. И не уйти тогда тебе живому. У нас теперь другая речь пошла: Пожива есть внизу; от беглых слышно, Что Астрахань разграблена, и дальше, К Саратову идет большая туча Низовой вольницы. И мы туда же. Струги у нас готовы, хоть сегодня Отваливай; тебя лишь дожидались.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да мне еще не время.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Подождем Денек-другой, не к спеху дело; разве Товарищи не захотят; тогда уж Как хочешь, сам скажи им. Кликать, что ли?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Скликай народ удалый к атаману.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Заслышали, и отклик есть, -- сойдутся.
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Товарищи, вернулся атаман.
Заяц (Воевода (Сон на Волге), Островский): Челом тебе. Долгонько загостился; А мы совсем собрались. Едем, что ли?
Вотря (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да что за спрос! Мы кругом порешили Сегодня же отплыть.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): А вы спросите, Поеду ль я!
Калга (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да как же не поедешь, Коль круг решил, ты больше всех не будешь. По одному мы слушаем тебя, А скажет круг, так ты его послушай.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да дело есть большое, вот что. Братцы, Товарищи, не первый год гуляем По Волге-матушке; добра чужого Награблено, накрадено довольно. Погуляно, поедено, попито По горлышко. И век гулял бы с вами, Не расставался, да такое дело, Уж рад не рад, а вас покинуть надо Ненадолго. Щербак за атамана Послужит вам; так и другим скажите. В Казани подождите, догоню. Вернусь -- так ваш уж вплоть до самой петли, А не вернусь, не поминайте лихом!
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты не бросай совсем-то!
Заяц (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты заводишь Какие-то дурацкие порядки: Сиротами без атамана плыть...
Вотря (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нигде того не водится.
Калга (Воевода (Сон на Волге), Островский): Виниться Не хочешь ли, дьякам в ногах валяться? Так не помилуют.
Ерголь (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты не в монахи ль?
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да что за дело у тебя? Не баба ль? Так лучше брось, продаст ни за копейку.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Галдеть? Душа не терпит. Рассердиться Недолго мне, да как-то вы уймете! Со мной не спорь! Что сказано, то свято, Тому и быть. Мне надо рассчитаться За старый долг со здешним воеводой. Не верите, так дайте мне любого В товарищи; посмотрит и поможет С Шалыгиным расправиться.. Коль живы Останемся, тогда вернемся вместе.
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да так-то так; а без тебя-то горе; Ты голова, мы руки.
Заяц (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну, как часом Попутает нелегкая, случится, В тюрьму влетишь?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Доводу, что ль, боитесь? На вора вор доказчиком не будет. Да я живой не дамся в руки, знайте!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): А плыть так плыть. Покуда воевода К монастырю дойдет, далеко будем, За островом. Прощай, Роман Петрович! Увидимся ль?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Всей силой постараюсь; А будет то, что будет.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): В лодки живо!
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Свежеет ветер, будет непогода.
Заяц (Воевода (Сон на Волге), Островский): Откуда дует?
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Сверху.
Калга (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вот и ладно. Поставим парус, песню заиграем Веселую, и поминай как звали.
Ерголь (Воевода (Сон на Волге), Островский): Никак, гроза?
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): С грозою веселей.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Кормилец наш, зеленый лес, прощай! Гроза-подружка, Волга-мать родная В степной простор удалых понесут.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Одним-один, ни в тех, ни в сех остался; Лихих людей оставил, к добрым людям Пристать нельзя. Головушке бездомной Одно пристанище в миру -- тюрьма. А чтоб сидеть недаром, попытаюсь Из-за куста злодея пристрелить. Я ловок был, бывало, в мету бил Без промаха издалека; до мосту Близехонько. Нацелюсь в правый глаз. Рука не дрогнет, сердце не колыхнет; Простись, Нечай Григорьич, с вольным светом, Как тетерев, ты грянешься на землю. Не ты ль меня пустил по-волчьи рыскать. Гнездо мое расхитил? Уж не ты ли И выучил меня по Волге грабить, В лесных трущобах да в оврагах жить, Точить ножи булатные и стрелы? Кажись, что ты? Так сам теперь отведай. Востра ль стрела, чиста ль моя работа. Всему пора и время: пожил сладко, Повластвовал, -- теперь пришел конец. Какой-то странник. Батюшко!
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Роман! Ну, как живешь?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нехорошо, родимый.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): А для чего?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не проклинай! Покаюсь Во всех грехах перед тобою.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Кайся Не мне, а Богу!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Я тебе покаюсь. До Бога нам высоко; мы не смеем И глаз поднять на небо. Окаянство Греховное горой лежит на плечах И вниз гнетет. Господня милосердья Не стою я; от грешных уст молитва Не примется.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): А кто же на кресте-то Разбойника простил?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да я-то, грешный, Не хуже ли разбойника того.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да хоть и хуже, все ж надежней к Богу С раскаяньем вернуться, чем бежать И прятаться от Господа, как древле Бежал, трясясь, братоубийца Каин. А что Олена?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Отнял воевода.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): А ты?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): А я в удалых здесь в овраге. В сыром бору, на Волге...
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Проходи!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Постой, отец!
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Поди покайся Богу И брось гульбу, -- тогда поговорим.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Покаялся б, душа-то не готова: Еще в миру есть счеты да приманки, Да зло на человека мыслю; душит Меня вражда, клещами горло давит. У сердца моего кусок оторван. Отдай жену по чести воевода, Тогда смирюсь и зло свое забуду; Не погонюсь и за обидой, брошу, Отдам ему обиду. Пусть, собака, Живет да беды на голову копит До царского и Божьего суда. Тогда покину вольную потеху И самохотную расправу. Слушай!
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не говори с ним много, он не любит.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Пред Господом творю тебе обет: В ваш монастырь великий вклад кладу, Украшу храм стенным писаньем новым. Ни денежкой, неправо нажитою, Не покорыстуюсь. Пришло неправдой, Пойдет на дело.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Долго дожидаться. Откладывай грешить, а добрых дел Не отлагают. Смерть не за горами, А за плечьми. Произволеньем Божьим, Из малой тучки гром большой бывает. Взялось в овраге облачко, по ветру Пошло гулять, и мечет Божьи стрелы, И роет Волгу до песку. Давно ли Она струилась тихо ровной гладью, А в этот час струга большие топит, И гибнут души. Легче не родиться, Чем умереть, не помирившись с Богом. А вдруг помрешь?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Туда мне и дорога! Своя вина, так поделом и мука. В чем Бог застанет, в том меня и судит. Уж мне давно шататься надоело. Душа просила и в уме бродило Не смертное убойство, не разбои; Мой норов крут, душа моя не терпит, Когда большой молодшего обидит, Подвластного гнетет и давит властный.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): У властных власть идет от Бога. Кто же Тебе позволил стать над властью?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Сердце Ретивое, что бьется -- не уймется. Неправый суд царит на белом свете; В овечьем стаде волки пастухами; Кто ж застоит за бедных, беззащитных? Не мы, так кто ж? Нет власти, есть охота. Затем-то я тюремное сиденье Сменял на бор сырой. Про это горе Я в темну ночь над Волгой думу думал И с соловьями речи говорил.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Об чем тут думать? В мире тесно стало, Так вон тебе обитель! Успокойся, Забудь мирскую злобу и молись За обижающих!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): За них молиться? Да разве мы святые?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Благослови, отец!
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Благословляю Покаяться; а на другое дело Благословенья нет.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты здесь пожди! Что прикажет честной отец, быть может, Так я тебе поведаю.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Дождусь. И клонится и гнется лес дремучий, Прощается со мной. Прощай, дубрава Зеленая! Я сам тебе челом Ударюся до матери-земли. Для всех в тебе есть место: для святого Пещерника приволье -- рой где хочешь, Живи, молись, спасайся бея помехи! Для грешников овраги да мосты; Сиди под ним да жди проезжих. Любо! И мир, что лес; путей-дорог довольно, Запутаться недолго: иль в чащу Без выхода, иль в топкое болото Трясинное по горло забредешь. И я бродил окольными путями, Пока отец не вывел на прямой.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Молитвенник мне дал приказ такой: "Скажи ему, чтоб он жену Олену Взял за руку и вел к себе домой".
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да как возьмешь? Назаперти она. Замки ломать да с сторожами биться?
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Таков приказ; как хочешь, исполняй! Я повторю тебе опять сначала Все поряду, что велено сказать. "Скажи ему, чтоб он жену Олену Взял за руку и вел к себе домой; Чтоб старостам в посаде объявился И сел опять на царское тягло; Когда устроит дом, чтоб шел в обитель И полгода молитвой непрестанной, И строгим послушаньем и работой, В молчании, на монастырской стройке, Заглаживал грехи свои пред богом".
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Исполню все. Теперь в посады много К своим дворам, на царское тягло, Приходит нашей братьи. Кто торгует На воровские деньги, что припрятал. Другой, гляди, не два, не три убойства На плечах носит, да живут покойно, Никто не трогает. Меня подавно Посадские не выдадут; подьячих Купить недорого. А там годочек, Другой пройдет, доводчиков не бойся. Живешь потиху, так в разбое старом Судить заказано, опричь убойства. А я не лгу, я рук не кровенил.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну, Бог тебя благослови! Прощай! Ты в город, что ль? Так нынче монастырский Стружок бежит туда; поди, подсадят. Садись, свезут; а за провоз отдай, Что на душу тебе Господь положит!
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Так я пойду на вашу пристань.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): С Богом!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Поди сюда! Вот здесь его я видел, Лежал в гробу, а вышел, так светилось Лицо его. Кажись, не из трусливых, А как стоял, так я и пал на месте.
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вот чудо-то!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): И всякий ужаснется. Чему дивиться? Если из иконы Святой угодник выдет на тебя, Ведь жутко, брат; а он как есть икона. И после что ж! Смотрю, пошел он в гору И поднялся на облаке над Волгой. Давай мешок, поставим под оконцем; Найдет казну, за нас молиться будет. Нам только то и нужно. Ставь рядком!
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Уж ты возьми, не погнушайся! Просим! По обещанию.
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Такой обет мы дали.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вот, видишь ты, мы плыть собрались вниз.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да бурю Бог послал.
Щербак и Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну, вот, так точно.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): И начало метать по Волге вас, И видите, одна косная тонет, За ней другая.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Правда, так и было.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): И вспомнили вы Бога.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да, так точно.
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ты знаешь все; и говорить не надо.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): А на молитве как вас поминать?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да поминай, как знаешь!
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): За гулящих, За вольницу удалую молиться?
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну вот, ну вот, за них-то и молись!
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Идите с Богом! Я бесперестанно Молюсь за вас, чтоб вас Господь наставил.
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Спускаются с горы, подходят к мосту.
Щербак (Воевода (Сон на Волге), Островский): Навиделись чудес. Пойдем расскажем!
Каурый (Воевода (Сон на Волге), Островский): Теперь уж плыть не страшно; не потонем.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вернись назад!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да я по обещанью. Не бражничать, иду молиться Богу.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Я вклад монастырю Несу большой.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Твои дары напрасны; Не примутся они. Приятно Богу, Когда приносят жертвы с чистым сердцем И сокрушенным духом.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да почем же Мое ты сердце знаешь, со смиреньем Иль обуян гордыней я иду?
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Нельзя. Народу много Идет за мной. Послушаюсь монаха, Не воеводой, бабой назовут.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Пошлю сказать, чтоб заперли ворота.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): И запертые мне отворят живо, Коль прикажу. Запоры не удержат.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): А слышал ты, что было в лихолетье, Когда хотели воровские люди Ворота монастырские разбить? Спалило всех огнем небесным. Видишь Могилы-то в овраге? Это их.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): А силой взять нельзя, так торговаться Давай с тобой.
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Грехи-то прежде сбудь. За деньги Бог грехи не отпускает.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Чего же ты желаешь от Нечая Шалыгина?
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Раскаянья, смиренья.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Раскаянья? Ну, что ж, изволь; покаюсь. Давно хочу сложить грехов обузу На шею исповедника. Пойдем! Веди меня, отец, в свою пещеру!
Служка (Воевода (Сон на Волге), Островский): Благословишь звонить во все?
Пустынник (Воевода (Сон на Волге), Островский): Звоните.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): Ни совесть, ни боязнь тебя не уличает, И каменную грудь ничто не умягчает. Отъемлешь жалости упрямствами у нас: Пришел уже тебе последней в жизни час, И славу ты свою и жизнь свою теряешь; Из казней и венца ты казни избираешь. От царства своего ты отвращаешь взгляд, С престола временна нисходишь вечно в ад; A мы, горя к тебе в любви чистосердечной, Даем престол тебе и здесь и в небе вечной; Мы отворяем свет слепой твоей душе; Но я беседую, Превзыд, с тобой вотще: В глазах твоих моим глазам изображенна, Душа любовию к твоим богам ражженна.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Ражженна сердца к ним во век не потушу, Отъемли жизнь мою, о том лишь я прошу. Тиран! Влечешь меня ты к новому обету, Чтоб небу я солгал, себе и вам и свету. Коль вам я покорюсь, богов пренебрегу; Коль вам не стану мстить, то совести coлгy. И что во граде сем мой ум ни вображает, То все против тебя меня вооружает. Причины многия мне вам злодеем быть, Не знаю ни одной, за что бы вас любить.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): За то хотя люби, что ты исполнен ядом, Толики пропасти изрыв под нашим градом, И наше дружество на век отринув прочь, В родстве с Владимиром свою увидишь дочь.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Она жива еще! О! праведные боги; Одна досада мне родит досады многи.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): Жива еще, и жив наперсник твой Вирсан, Которому тобой приказ тиранской дан, Дающу смерть Княжне закон ему открылся: Он света в нем искать в пещеры затворился; Исчезли баснями вперенные мечты, Все вырвались из них, один остался ты.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Что ты ни говоришь, что мне ни открываешь, По части у меня от сердца отрываешь. Когда имел ко мне какую ты приязнь, Не мучь мя всякой час, и дай последню казнь.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): Объятый тьмою дух не может просветиться! Не хочет дочь моя еще с тобой проститься. Природа действует всегда в её крови, Она к тебе еще исполнена любви.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Предстать передо мной я ей не дозволяю, И злость любовию её усугубляю. Престань меня, тиран, на подлости склонять; Нет дщи у меня, мне некого принять. Казни меня скорей, покажешь справедливость! Все может предприять моя нетерпеливость. Благодари богам, что я лишен меча, И смертию моей ищи себе врача.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): Кто мещет гром с небес и бури укрощает, Кто движет Океян и ветрам запрещает, Тот варварски сердца кипящие пред ним, Коль хочет, усмирит дыханием одним. Не страшны мне твои угрозы и ответы, Прими от дочери последние советы. Ни в чем я не могу Пламене отказать, Но ты умрешь по том, я должен то сказать!
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Коль нет убежища иного мне из света, Пускай, скоряй придет ко мне убийца ета.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): Ну, мне уже теперь не льзя тебя спасти, Прости, о! гордый враг, в последний раз прости. Дай, небо, чтоб тебе Пламена свет открыла.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Чтоб ничего она о том не говорила.
МСТИСЛАВ (Пламена, Херасков): С печальной мыслию отселе отхожу, И о погибели души твоей тужу.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Ты чаешь жизнь мою отнять бесчеловечно, Но щастие даешь и житье мне вечно; За бедства, коих здесь я много перенес, Могу ль отчаяться я жительства небес. Среди горящих звезд беседуя с богами, Увижу скипетры и троны под ногами. Земной увижу круг, лишенной тишины, Мучительства на нем, злодейства и войны; Поверженных Царей увижу на колени; Их славу гибнущу, как облачные тени. И подлой лестию отравленны сердца, Теснящися кругом фортуны и венца, С охотой, варвары, с охотой умираю, Богов, друзей, дочь, трон, я вами все теряю. Несносно стало мне злодеев щастье зреть; Несносно бедствовать, и должно умереть. И дочь и друг меня гонима оставляют, Свилися две змеи и сердце уязвляют; Колеблюсь как корабль без всяких оборон: И бури на меня ревут со всех сторон. Стенящу в узах сих среди злодейска града, Убежище мне смерть, и смерть моя отрада: Она от глаз моих отнимет гнусной свет, Где правды не видать, лукавство где живет, Где наглость бодрствует и где премудрость дремлет, Где царствует порок и шар земной объемлет; Где честный странствует, ликует где злодей, Прибыток собственной друг первой y людей. Рабы, начальники, главы Самодержавны, Природою своей и бедствиями равны. Печали равные вам рок жестокий дал, И нет ни одного, кто б в свете не страдал. Недавно было то, о! лютой рок, недавно, Что я народами владычествовал славно; И смертных тысящи живущи на земли, Простерты предо мной, меня как бога чли! Вельможи пышные, ближайшие мне други, Клялися кровь пролить в угодность и в услуги; A ныне, целой свет во круг меня молчит, Лишь стон мой слышится и цеп сия звучит, В темницу заключен, увы! как подлой пленник, И на площадь ведусь казниться, как изменник! О! солнце, на меня бросающе лучи, Сияние свое, скоряе помрачи; Отверзи к вечности, отверзи мрачны двери! Не дай увидеть мне моей злодейки дщери.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Плачевный вид очам, о! горька часть моя, В оковах мой отец, увы! что вижу я!
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Исполнилось твое желание, тиранка, Я смерть приму, а ты жива и Христианка. Насыть моей тоской, насыть свой злобной дух, И услаждай моим стенаньем зверской слух!
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Взгляни на грусть мою, на муки прежестоки, На страх! на рвение! на скорбь! на слезны токи! Узнаешь какова мне стала жизнь мила, И насыщаться ли тоской твоей пришла.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Пришествием своим ты смерть мне возвещаешь, И мечь к моей главе, злодейка, приближаешь; Пронзает грудь мою, как молния, твой взгляд, И ласковы слова вливают в сердце яд! Оставь меня, не множь моей при смерти муки.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Взложи ты на меня дрожащи в узах руки, Последней милости нещастну не лиши, И душу клятвами смущенну разреши. Не легче я твоих ношу на ней оковы, Мне мука вечная, заклятия отцовы.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Заклятия мои в пустые ставь мечты; Когда забыть богов не убоялась ты.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Нашла я сущего Создателя неложно, Но ах! другова мне отца найти не можно. Не отнимай его на веки у меня, И с ним не погубляй нещастну дочь кленя; Но пользуйся, увы! последнею минутой, Спаси себя, спаси, спаси от смерти лютой, И сирою меня на свете не покинь: Влекущей в вечну тьму тебя, закон отринь. Я видела уже мечи и место лобно, Где сходится народ, твой век окончить злобно. Увы! родитель мой.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Туда я и спешу, И при конце тебя от клятвы разрешу: Да будет жизнь твоя, как смерть моя ужасна, Да вечно мучишся Позвездом тщетно страсна; Чтоб кровь, которую безвинно я пролью, Влиялася кипя в неверну грудь твою. Раскаяньем тебе отцову смерть отмщала, Проклятья мои и день и ночь вещала, Чтоб смерть моя была началом бед твоих, И зрела мертву тень мою между живых.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Терзаюся и так довольно, мой родитель, Мне бедной, будь отец, не буди мне мучитель.
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Злодейка, удались.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Никто не вображал, Чтоб ты на жизнь...
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Постой, я зрю кинжал!
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): На что тебе, на что?
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Пламена будь в надежде, Что можешь дочерью моею быть, как прежде.
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Что зделать мне велишь?
ПРЕВЗЫД (Пламена, Херасков): Мой рок вообрази, Кинжал свой извлеки и в грудь мою вонзи!
ПЛАМЕНА (Пламена, Херасков): Какое страшное желанье, мой родитель! Нет, в свете не бывал еще такой мучитель, Чтоб в чадах собственных желал иметь убийц. Ах! разве тигр таких раждает кровопийц.