xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, боже мой! Скажите пожалуйста! Во-первых, милостивы государь, вы еще очень молоды, чтобы разбирать и ценить людей; вы еще мальчишка...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да, это во-первых, а во-вторых что? Во-вторых-то и не скажете! Хотите, я научу?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Не нуждаюсь.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да ведь не скажете. Женщина, когда рассердится, так воображает, что может наговорить ужасно много горьких истин. Начнет торжественно; "Во-первых", да в пяти словах все и выскажет; дальше содержания-то и не хватает. "Во-вторых", "во-вторых", а сказать-то нечего.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, какой противный!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Но и тут они не теряются. Когда у них ни слов, ни соображения не хватает, так они браниться начинают. А во-вторых, скажут: "Ты дурак, невежа". Так, что ли?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Так точно. А во-вторых, ты невежа!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вот за это мерси! Как вы натурально сердитесь, это хорошо.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): А если в другой раз будете подобные глупости говорить, так будет еще натуральнее; я такую залеплю...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Отчего же в другой раз, а не теперь?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Не хочу, вот и все.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, пожалуйста! Ну, я вас прошу. Ну, что вам стоит. Авось труд-то не велик.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да у меня уж сердце прошло. Теперь это будет в шутку, а я хочу серьезно.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, хоть в шутку.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да что вы пристаете? Ну, вот вам!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А! Так вы вот как! Ну, теперь берегитесь! Теперь я имею полное право...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что еще? Какое право?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Поцеловать вас. Чем же еще я могу отплатить женщине за оскорбление?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да что ты, с ума, что ль, сошел?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да нет, уж кончено, какие тут разговоры.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да что вы, Незнамов, что за глупости! Вон Нил Стратоныч идет.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вот только разве Нил-то Стратоныч, а то бы!.. Ну, да ведь вместе домой-то поедем.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Нил Стратоныч, что же вы Кручинину оставили; она, кажется, домой сбирается.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Как домой! Нет, нет, без ужина нельзя. Удержите ее как-нибудь, мое сокровище!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да она меня не послушает.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Так пойдемте вместе ее уговаривать.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Пойдемте! Подождите минутку! Господа, за ужином и вообще при Кручининой, пожалуйста, не заводите никакого разговора о детях.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): О детях? Что такое? Почему?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ах, да, да, да! Ни под каким видом, господа, ни под каким видом!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ведь это странно! А если к слову придется? Ну, наконец, войдет мне в голову такая фантазия?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Нет, уж я прошу вас в виде личного для меня одолжения. Я, как хозяин, забочусь, чтобы не было ничего неприятного для моих гостей.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): О детях нельзя; а о совершеннолетних можно?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Сделайте одолжение.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Нет, Гриша, давай уж лучше о дедушках и бабушках говорить.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ха-ха-ха! Именно! Ну, вы можете быть покойны: мы будем говорить о таком возрасте, который очень далек от детского. Что за новости, что за дикие распоряжения? Это какая-то новая игра? Ужин с особой программой для разговора!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да разве ты забыл, мамочка, что я тебе давеча говорил?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ах, да. Понимаю теперь.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Значит, правда, а ты меня, мамочка, убить хотел.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Эка важность! Хоть бы и убили тебя! Ну, чего ты стоишь? Вот я очень бы доволен был, кабы меня убил кто-нибудь. Эй, Шмага, что ты бегаешь от меня, чего ты боишься?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Учен, так и боюсь.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Поди сюда, болтай что-нибудь.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да что болтать-то? Остроумие что-то на вольном воздухе улетучиваться начинает, подбавить бы его нужно.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А вот погоди, мы подбавим. Надо, брат Шмага, пользоваться случаем. Не всегда нас с тобой приглашают в порядочное общество, не всегда обращаются с нами по-человечески. Ведь мы здесь такие же гости, как и все.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да, это не то, что у какого-нибудь "его степенства", где каждый подобный вечер кончается непременно тем, что хозяина бить приходится, уж без этого никак обойтись нельзя.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да, здесь нам хорошо! А ведь мы с тобой ведем себя не очень прилично и, того гляди, скандал произведем. То есть скандал не скандал, а какой-нибудь гадости от нас ожидать можно.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Похоже на то. Что ж делать-то! Из своей шкуры не вылезешь.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Помилуйте, Елена Ивановна, в кои-то веки дождались такого счастья, что видим вас в нашем обществе; ведь я о вашем посещении на стенке запишу золотыми буквами, а вы нас покидать собираетесь.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я очень вам благодарна, Нил Стратоныч, и с удовольствием бы осталась, да не могу. Ведь только сегодня свободный вечер у меня, а то каждый день спектакль, мне отдохнуть нужно.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да еще успеете, успеете и дома быть и отдохнуть; уделите нам хоть полчасика!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Не могу, Нил Стратоныч, не могу. Я вот прощусь с товарищами, найду своего кавалера и поеду.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Нет, нет, без надлежащих проводов мы все-таки вас не выпустим. Надо обряд исполнить как следует. Присядьте вот на диванчик! Вы распорядились, Нина Павловна?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да, вот готово. Давайте!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Это напрасно, Нил Стратоныч; я вина не пью, мне вредно.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Без этого нельзя; у нас почетных гостей всегда так провожают! Пожалуйте! Ну, хоть немножко, сколько можете. Господа, пожалуйте, по стаканчику. Выпьем за здоровье Елены Ивановны.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я охотно принимаю ваше предложение; я еще не успел поблагодарить Елену Ивановну за наслаждение, которое она нам доставила своим талантом.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Господа, я предлагаю выпить за здоровье артистки, которая оживила заглохшее стоячее болото нашей захолустной жизни. Господа, я риторики не знаю, я буду говорить просто. У нас, людей интеллигентных, в провинции только два занятия: карты и клубная болтовня. Так почтим же талант, который заставил нас забыть наше обычное времяпровождение. Мы спим, господа, так будем же благодарны избранным людям, которые изредка пробуждают нас и напоминают нам о том идеальном мире, о котором мы забыли.
Голоса (Без вины виноватые, Островский): "Браво, браво!"
UNKNOWN (Без вины виноватые, Островский): Талант и сам по себе дорог, но в соединении с другими качествами: с умом, с сердечной добротой, с душевной чистотой, он представляется нам уже таким явлением, перед которым мы должны преклоняться. Господа, выпьем за редкий талант и за хорошую женщину, Елену Ивановну!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Шмага, мы выпьем за хорошую актрису, а за хороших женщин пить дело не наше. Да и кто их разберет, хорошие они или нет.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Незнамов, что вы!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Виноват.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я за свои труды уже достаточно вознаграждена и нравственно и материально. Господа, честь, которую вы мне оказываете, я обязана разделить с моими товарищами. Господа, я предлагаю тост за всех служителей искусства, за всех тружеников на этом благородном поприще, без различия степеней и талантов!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Справедливо, прекрасно, благородно! Нина Павловна, Миловзоров, Незнамов, Шмага! За ваше здоровье!
Муров (Без вины виноватые, Островский): За ваше здоровье, господа!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Наконец-то и я сподобился, что за мое здоровье пьют.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, теперь уж, Нил Стратоныч, я поеду, мне пора.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, куда ж вы! Нет, позвольте! Так нельзя. Надо еще тост предложить. Эй! Дайте вина! Вы уж мне позвольте сказать несколько слов; я вас не задержу, не задержу. Мне только бы сказать то, что у меня на душе; не хочется, чтобы оно так оставалось.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Сделайте одолжение! Мне будет очень приятно послушать вас; да я надеюсь, что и всем тоже.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Господа, я получил позволение говорить и потому прошу не перебивать меня.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Говорите!
Миловзоров и Шмага (Без вины виноватые, Островский): Говори, говори!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Господа, я предлагаю тост за матерей, которые бросают детей своих.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Перестаньте, что вы, что вы!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, говорите, говорите!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Пусть пребывают они в радости и веселии, и да будет усыпан путь их розами и лилеями. Пусть никто и ничто не отравит их радостного существования. Пусть никто и ничто не напомнит им о горькой участи несчастных сирот. Зачем тревожить их? За что смущать их покой? Они все, что могли, что умели, сделали для своего милого чада. Они поплакали над ним, сколько кому пришлось, поцеловали более или менее нежно. И прощай, мой голубчик, живи, как знаешь! А лучше бы, мол, ты умер. Вот что правда, то правда: умереть - это самое лучшее, что можно пожелать этому новому гостю в мире. Но не всем выпадает такое счастье. А бывают матери и чувствительнее; они не ограничиваются слезами и поцелуями, а вешают своему ребенку какую-нибудь золотую безделушку: носи и помни обо мне! А что бедному ребенку помнить? Зачем ему помнить? Зачем оставлять ему постоянную память его несчастия и позора? Ему и без того каждый, кому только не лень, напоминает, что он подкидыш, оставленный под забором. А знают ли они, как иногда этот несчастный, напрасно обруганный и оскорбленный, обливает слезами маменькин подарок? Где, мол, ты ликуешь теперь, откликнись! Урони хоть одну слезу на меня! Мне легче будет переносить мои страдания, мое отчаяние. Ведь эти сувениры жгут грудь.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Он, он!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ах, боже мой, она умирает! Доктора, доктора! Вы ее сын. Вы убили ее!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Я ее сын?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да. Сколько лет она искала вас! Ее уверили, что вы умерли. Но она ждала какого-то чуда. Она постоянно видела вас в своих мечтах, разговаривала с вами.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): У ней не было других детей?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что вы, что вы!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А как же мне сказали? Господа, зачем же вы меня обманули?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Тише, тише, она приходит в себя.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Господа, я мстить вам не буду, я не зверь. Я теперь ребенок. Я еще не был ребенком. Да, я ребенок. Матушка! Мама, мама!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, он тянул свои ручонки и говорил: мама, мама!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Я здесь.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, это он... Гриша, мой Гриша! Какое счастье! Как хорошо жить на земле. Господа! Не обижайте его, он хороший человек. А вот теперь он нашел свою мать и будет еще лучше.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Мама, а где отец?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Отец... Отец... Твой отец не стоит того, чтоб его искать. Но я бы желала, чтоб он посмотрел на нас. Только бы посмотрел; а нашим счастием мы с ним не поделимся. Зачем тебе отец? Ты будешь хорошим актером, у нас есть состояние... А фамилия... Ты возьмешь мою фамилию и можешь носить ее с гордостью; она нисколько не хуже всякой другой.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Я думал, что вы умерли!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): От радости не умирают.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): В какую ты напасть мя, должность, привела! Вот ради я чего на свете сем жила! Я знаю, смерть мои напасти окончает, Но смерть еще меня довольно огорчает. Необходимо всем то должно претерпеть, Равно бы было то, когда ни умереть; Но будучи млада и тем прекрасна зрима, Кем распаленна я и кем сама любима, Могу ли без тоски я очи затворить И страх отважности геройской покорить! Но жизнь уже к чему? Напрасно устрашаюсь! Что мне прелестно в ней, того всего лишаюсь. На что мне более желати живота? Пусть гибнет молодость и мнима красота! Не для того ль хочу на свете я остаться, Дабы на всякий час слезами обливаться, Всегдашней жалобой свой рок изобличать И смертным и богам стенаньем докучать? Потребна бедным смерть - дражайший час покою, Приди и разлучи дух с телом и с тоскою! Светило дневное, с небесной высоты Взирающе на все земные красоты, Представь пред Трувора девицу саму красну И дай ему забыть любовницу несчастну! А ты, сей горький плач на радость пременя, Хоть сыщешь и стократ прекраснее меня, Но в пламени к тебе любовном дорогая Не сыщешь никогда подобной мне другая.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Старайся ты себя преодолеть теперь. Минуты те пришли уже, любезна дщерь, В которые тебе крепиться лишь полезно И гнать из памяти, что толь тебе любезно. Лишайся Трувора и вместо ты того, Возшед на трон, будь мать народа своего. Когда ты отстаешь любовныя забавы, Ищи утех среди величества и славы. Не гордости тебе отец искать велит, Престол не тем людей великих веселит, Но чтоб ты сеяла повсюду добродетель, На то имеет власть над обществом владетель. Он все с высокого седалища страны, Которы от богов ему поручены, Объемля взорами, брежет и учреждает, Искореняет ложь и правду утверждает. В супружество вступив, участницею став И сердца княжеска, и сил его, и прав, В сей пышности себя между богов не числи, И смертна будучи, как смертная и мысли. От скверных льстивых уст ты уши отвращай И в утеснении невинных защищай. Храни незлобие, людей чти в чести твердых, От трона удаляй людей немилосердых И огради его людьми таких сердец, Какое показал имея твой отец. Превозноси людей, ко правде прилепленных, Разумных и честных, искусством укрепленных, Премудрости во всех последуй ты делах И спутницей имей ее во всех путях. Покровом будь сирот, прибежищем вдовицы: Яви ты истину под именем царицы И добродетель здесь, гнушаяся тщеты, Яви во образе девичьей красоты. Надеждой веселись, что ты себя прославишь И подданным своим златые дни восставишь. Рождай властителей народу своему, Подай бессмертие ты корню моему; Не сетуй о своем без пользы ты уроне И к пользе всей страны ликуй на пышном троне.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Коль мысль рассеяна и разум огорчен, Коль вечно человек печалью омрачен, Удобно ли ему быть обществу полезным? Лишась приятных дум, расставшися с любезным, Низвергшись в глубину неизреченных бед, Когда от глаз моих скрывает небо свет, Когда несчастие мне сердце разрывает И рок свирепости реками проливает, К чему потребна я? Кто сетует всегда, Тот действовать умом не может никогда.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Ты в случае таком прославишься и паче. Во дни стенания, в тоске и горьком плаче, Расставшись с тем навек, кто толь был сердцу мил, Преодолеть себя есть выше женских сил. Я знаю то, но сколь сильней супротивленье, Толи ко хвальнее над ним преодоленье. Превозмогай себя, чтоб город сей сказал: Кто девы сей отец, рок ясно показал, С каким к ней бременем зла честь ни приступала, Ильменина душа под бременем не пала.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Все то, что льстило мне на свете, погубя, Еще ли мало я провозмогла себя? Противилася ли родительской я воле? Не требуй от меня ты крепости днесь боле. Великодушия того ищи в богах, Какого ищешь ты в девических сердцах.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Наш век есть некий путь, к покою нас ведущий, И зло и благо нам местами подающий: Хотя что худо в нем, все должны мы сносить, И сладкие плоды, и горькие вкусить.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Влекущий днесь меня к великолепну сану, Мой случай бурному подобен океану: Свергаюсь в ярости воюющих валов В пучину страшную с высоких берегов.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Я жалость, как другой, Ильмена, ощущаю, Но помощи тебе уже не предвещаю, Коль сердцем тот совет не может обладать, Который я тебе стараюся подать. Ищи, любезна дочь, в терпении успеха, Ищи: ты вся моя при старости утеха.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Я думала сама, дражайший отче мой, Что будет завсегда тебе веселье мной, И было так, но ах! то все переменилось, Веселье то тебе в болезни превратилось. О лютый день! О брак! Несносный брак! О храм!.. Ах! Трувор шествует к Ильмениным очам!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Жестоки времена! Несносная премена! Я зреть тебя пришел в последний, Ильмена! И ах! в последний раз "прости" тебе сказать.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Увы!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Престань себя надеждою терзать, Не можешь отвратить суровство лютой части.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Когда ты мне велел, иду во все напасти.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Уже готово все к отъезду моему: Кони запряжены...
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): О небо! дай ему За беспорочну жизнь мою во награжденье Терпение и сил душевных утвержденье!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): В унынии моем уже спокойных дней Не будет для меня, когда расстанусь с ней... Но час уже пришел теряти все, в чем таю, И все то, что ни есть, что в жизни почитаю! Вот строгость мя твоя во что теперь ввела! И вот какую скорбь Ильмене подала!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Терзай, судьба, терзай! умножься, рока злоба! Гони из тела дух, отверзи двери гроба! Я, долгу следуя, мой отче, в храм иду, Но ах! под бременем страстей своих паду. Могуща побеждать крови моей волненье, Как мне ни тягостно такое исполненье, Страдание души стерплю иль не стерплю, Без рассуждения ко браку приступлю, Без прекословия вдаюсь уже на жертву. Но если от того меня увидят мертву, Воспомни ты тогда, что ты меня сразил. А ты, любезный князь, мне стал толико мил! Коль склонность наша нам была, увы! бесплодна, И стала я тебе к смятению угодна, Услышав о своей драгой противну весть, Невозмогущей сей разлуки злыя снесть, Что уж увянула она, как роза в лете, И что уж горести не терпит больше в свете, Вздохни! но после ты порадуйся тому. Едина смерть конец несчастью моему!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Словами сими ты болезнь мою сугубишь: Живи, прекрасная, когда меня ты любишь! О том тебя прошу, а больше ни о чем. По разлучении с Ильменою моем Надежды, Гостомысл, в тебе едином чаю, Тебе несчастную любовницу вручаю. Ты ей отец: храни ты дочь, в ней кровь твоя: Ты друг мне, в ней душа останется моя. Увещевай ее, напоминай всечасно, Чтоб младости своей не тратила напрасно. Ну! время уж пришло Ильмену покидать...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Кого мне более вовеки не видать!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Не злобствуй на меня, ты мучишься судьбою! И расстаюся днесь я в дружестве с тобою.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Помедли здесь... чего я ныне дожила! Ах! лучше б никогда я в свете не была! Тебя ль лишаются твоей любезной взоры! Дремучие леса и превысоки горы, Широки озера и пустота степей Закрыта от моих хотят тебя очей: Закроют, ежели закрыть они успеют, Доколе члены, ах! мои не охладеют. А в сердце ты моем по лютый будешь час, Котораго себе желала я сто раз, Который нас отсель на те места преводит, Отколе к нам никто обратно не приходит. Но столько мне тоски тот час не приключит, Как сей, который нас с тобою разлучит.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): О небо! укрепи ее ослабшу силу И ободри ее ум томный, мысль унылу! Дай многи лета жить ей, здравие храня, И проливай свой гнев на одного меня! Последующему зловреднейшей судьбине, Подай утеху мне, живущему в пустыне, Той славой, как она слух свету разнесет, Что красота твоя не вянет, но цветет, И что Ильмена там, где царством обладает, Из памяти меня еще не выкидает.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Ах, князь! какую ты услышать хочешь весть! Возмог ли б ты сей слух без озлобленья снесть, Что я, лишась тебя, еще себе подобна? К неверности такой Ильмена неспособна.
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Когда отчаянно тобою мне пылать, Того единого осталося желать, Чтоб ты свою печаль помалу умеряла И не рвалась о том, что вечно потеряла.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Противно будет все любовнице твоей, Противен без тебя и град мне будет сей, И вся сия страна, и дом, где я рожденна, И воздух, коим я дышати принужденна!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Воззрите, жители небесны, к сей стране!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Пошлите, небеса, скорее смерть ко мне!
Паж (Синав и Трувор, Сумароков): Ийти ко алтарю...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): О злейшие минуты!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): О нестерпимый час!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Иду в напасти люты. Прости... и памятуй, как ты Ильмене мил!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Воспоминай и ты, как я тебя любил!.. Бывало ли кому такое огорченье!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Неизреченное, всех выше сил мученье!.. Прости!.. Сдержись, мой дух!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): Побудь еще ты здесь!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): О мой дражайший князь!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): О как я беден днесь!
Трувор (Синав и Трувор, Сумароков): В глазах моих, увы! свет солнечный темнеет, Хладеет кровь моя, и сердце каменеет, Трепещет дух во мне, вздымаются власы. О рок! О грозный рок! О бедственны часы! На что, природа, ты меня производила! К чему ты грудь сию, Ильмена, победила! Уже не буду я тебя, драгая, зреть... О время! О судьба! Возможно ль то стерпеть! Не царствуешь, Синав, ты варварство здесь вводишь, Прежесточайших ты тиранов превосходишь! Войдем еще, войдем во храмину ея: К чему отчаянна стремится мысль твоя? Еще ль любезную ты хочешь востревожить, Или свою тоску стараешься умножить? К Синаву ты поди, и что он брат, забудь, Поди и меч вонзи в мучителеву грудь, Что ж будут говорить страны сея народы!.. Пренебрегай молву... Но слышу глас природы: Постой! куда тебя отмщение влечет! Не варварска в тебе, геройска кровь течет. Руки моей к тому не допустите, боги! О Трувор! покидай несчастные чертоги И, к усмирению бунтующей души, Спеши из града вон, спеши, скорей спеши, Когда толикая разит твой дух премена! А ты прости навек, дражайшая Ильмена!
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Охо-хо... "Тщетно дозорный Генрих вперял свои очи в тьму небес! Там ничего, кроме тьмы, он и не видел, да еще сычей на деревьях. Таким образом, надлежит признать, что храбрец погиб в мировых пространствах, а они были навеки заброшены в лесу!" Не могу более переносить лесной скуки и тоски. Всем надлежит уйти отсюда на простор погубленного мира. Эй, друг! Вставай, вставай!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Кто там? Что еще?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Это я, Генрих. Проснись!
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Какой там, к бесу, Генрих? Я только что забылся, а тут эти Генрихи! Рано еще. Зачем нарушил мой покой?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Твоя очередь идти поддерживать огни.
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Я не хочу. Да! не хочу. Десятую ночь колония не спит, страдает, жжет смолистые ветви. Искры фонтанами с четырех углов!..
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Верно! А днем жирный дым...
Пончик (Адам и Ева, Булгаков): Все это - демагогия и диктатура. Какое сегодня число? Какое?
Маркизов (Адам и Ева, Булгаков): Собственно говоря, воскресенье, девятого августа.