xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я ваш раб на всю жизнь. Карайте меня за мою дерзость, но я вас люблю. Заставьте меня молчать, заставьте меня не глядеть на вас, запретите мне любоваться вами, еще хуже — заставьте меня быть почтительным; но не сердитесь на меня! Вы сами виноваты. Если б вы не были так очаровательны, так снисходительны ко мне, я, может быть, удержал бы мою страсть в пределах приличия, чего бы мне это ни стоило. Но вы, ангел доброты, вы, красавица, из меня, благоразумного человека, вы сделали бешеного сумасброда! Да, я сумасшедший! Мне показалось, что меня манит блаженство, и я не побоялся кинуться в пропасть, в которой могу погибнуть безвозвратно. Простите меня!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вас прощаю.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Кто здесь? Соня, ты?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Это я.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Ты, Леночка... Невыносимая боль!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): У тебя плед упал на пол. Я, Александр, затворю окно.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Нет, мне душно... Я сейчас задремал, и мне снилось, будто у меня левая нога чужая. Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорей ревматизм. Который теперь час?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Двадцать минут первого.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Утром поищи в библиотеке Батюшкова. Кажется, он есть у нас.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): А?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Поищи утром Батюшкова. Помнится, он был у нас. Но отчего мне так тяжело дышать?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ты устал. Вторую ночь не спишь.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь, как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть, противно на меня смотреть.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ты говоришь о твоей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Тебе же первой я противен. Конечно, ты права. Я не глуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп. Что ж? Разве я не понимаю? И конечно, глупо, что я до сих пор жив. Но погодите, скоро я освобожу вас всех. Недолго мне еще придется тянуть.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Я изнемогаю... Бога ради молчи.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Выходит так, что благодаря мне все изнемогли, скучают, губят свою молодость, один только я наслаждаюсь жизнью и доволен. Ну да, конечно!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Замолчи! Ты меня замучил!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Я всех замучил. Конечно.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Невыносимо! Скажи, что ты хочешь от меня?
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Ничего.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ну, так замолчи. Я прошу.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Странное дело, заговорит Иван Петрович или эта старая идиотка, Марья Васильевна, – и ничего, все слушают, но скажи я хоть одно слово, как все начинают чувствовать себя несчастными. Даже голос мой противен. Ну, допустим, я противен, я эгоист, я деспот, – но неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Неужели же, я спрашиваю, я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Никто не оспаривает у тебя твоих прав. Ветер поднялся, я закрою окно. Сейчас будет дождь. Никто у тебя твоих прав не оспаривает.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к аудитории, к почтенным товарищам – и вдруг, ни с того, ни с сего, очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры... Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут – как в ссылке. Каждую минуту тосковать о прошлом, следить за успехами других, бояться смерти... Не могу! Нет сил! А тут еще не хотят простить мне моей старости!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Погоди, имей терпение: через пять-шесть лет и я буду стара.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Папа, ты сам приказал послать за доктором Астровым, а когда он приехал, ты отказываешься принять его. Это неделикатно. Только напрасно побеспокоили человека...
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): На что мне твой Астров? Он столько же понимает в медицине, как я в астрономии.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Не выписывать же сюда для твоей подагры целый медицинский факультет.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): С этим юродивым я и разговаривать не стану.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Это как угодно. Мне все равно.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Который теперь час?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Первый.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Душно... Соня, дай мне со стола капли!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Ах, да не эти! Ни о чем нельзя попросить!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Пожалуйста, не капризничай. Может быть, это некоторым и нравится, но меня избавь, сделай милость! Я этого не люблю. И мне некогда, мне нужно завтра рано вставать, у меня сенокос.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): На дворе гроза собирается. Вона как! Hélène и Соня, идите спать, я пришел вас сменить.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Нет, нет! Не оставляйте меня с ним! Нет. Он меня заговорит!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Но надо же дать им покой! Они уже другую ночь не спят.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Прежней нашей дружбы... Прежней...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Замолчи, дядя Ваня.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Это становится даже смешно.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ты бы ложилась, нянечка. Уже поздно.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Все не спят, изнемогают, один только я блаженствую.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Что, батюшка? Больно? У меня у самой ноги гудут, так и гудут. Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается... Очень уж она вас любила... Старые что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко. Пойдем, батюшка, в постель... Пойдем, светик... Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу за тебя помолюсь...
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Пойдем, Марина.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): У самой-то у меня ноги так и гудут, так и гудут. Вера Петровна, бывало, все убивается, все плачет... Ты, Сонюшка, тогда была еще мала, глупа... Иди, иди, батюшка...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Вы с ним, а я с самим собою. Вот уже третью ночь не сплю.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца, злится на меня и не говорит со мною вот уже две недели; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать... Неблагополучно в этом доме.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Оставим философию!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Вы, Иван Петрович, образованны и умны и, кажется, должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг... Ваше бы дело не ворчать, а мирить всех.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Сначала помирите меня с самим собою! Дорогая моя...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Оставьте! Уходите!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. Спокойной ночи.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): И если бы вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь – ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, поймите...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Иван Петрович, вы пьяны!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Может быть, может быть...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Где доктор?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Он там... у меня ночует. Может быть, может быть... Все может быть!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): И сегодня пили? К чему это?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Все-таки на жизнь похоже... Не мешайте мне, Hélène!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили... Идите спать! Мне с вами скучно.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Дорогая моя... чудная!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Оставьте меня. Это, наконец, противно.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ушла... Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы она теперь моею женой... Да... Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь... но, боже мой, мысли путаются в голове... Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира – все это мне глубоко ненавистно. О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него, как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки; мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами недоедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным... Боже, а теперь? Вот он в отставке, и теперь виден весь итог его жизни: после него не останется ни одной страницы труда, он совершенно неизвестен, он ничто! Мыльный пузырь! И я обманут... вижу – глупо обманут...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Играй!
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Все спят-с!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Играй! Ты один здесь? Дам нет? «Ходи хата, ходи печь, хозяину негде лечь...» А меня гроза разбудила. Важный дождик. Который теперь час?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): А черт его знает.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Мне как будто бы послышался голос Елены Андреевны.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас она была здесь.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Роскошная женщина. Лекарства. Каких только тут нет рецептов! И харьковские, и московские, и тульские... Всем городам надоел своею подагрой. Он болен или притворяется?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Болен.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Оставь меня.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): А то, может быть, в профессоршу влюблен?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Она мой друг.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Уже?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Что значит это «уже»?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Пошляческая философия.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Как? Да... Надо сознаться, – становлюсь пошляком. Видишь, я и пьян. Обыкновенно, я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности. Мне тогда всё нипочем! Я берусь за самые трудные операции и делаю их прекрасно; я рисую самые широкие планы будущего; в это время я уже не кажусь себе чудаком и верю, что приношу человечеству громадную пользу... громадную! И в это время у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками... микробами. Вафля, играй!
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Дружочек, я рад бы для тебя всею душой, но пойми же – в доме спят!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Играй! Выпить бы надо. Пойдем, там, кажется, у нас еще коньяк остался. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть фельдшер, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный. Так идёть? Извините, я без галстука.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): А ты, дядя Ваня, опять напился с доктором. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж всегда такой, а ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Сено у нас все скошено, идут каждый день дожди, все гниет, а ты занимаешься миражами. Ты совсем забросил хозяйство... Я работаю одна, совсем из сил выбилась... Дядя, у тебя на глазах слезы!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Какие слезы? Ничего нет... вздор... Ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя... Сестра моя... милая сестра моя... Где она теперь? Если бы она знала! Ах, если бы она знала!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что? Дядя, что знала?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Тяжело, нехорошо... Ничего... После... Ничего... Я уйду...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Михаил Львович! Вы не спите? На минутку!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас! Что прикажете?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Сами вы пейте, если это вам не противно, но, умоляю, не давайте пить дяде. Ему вредно.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Хорошо. Мы не будем больше пить. Я сейчас уеду к себе. Решено и подписано. Пока запрягут, будет уже рассвет.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Дождь идет. Погодите до утра.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Гроза идет мимо, только краем захватит. Поеду. И, пожалуйста, больше не приглашайте меня к вашему отцу. Я ему говорю – подагра, а он – ревматизм; я прошу лежать, он сидит. А сегодня так и вовсе не стал говорить со мною.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Избалован. Хотите закусить?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Пожалуй, дайте.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, что-то есть. Он в жизни, говорят, имел большой успех у женщин, и его дамы избаловали. Вот берите сыр.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Я сегодня ничего не ел, только пил. У вашего отца тяжелый характер. Можно? Здесь никого нет, и можно говорить прямо. Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не выжил бы одного месяца, задохнулся бы в этом воздухе... Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги, дядя Ваня со своею хандрой, ваша бабушка, наконец, ваша мачеха...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что мачеха?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она прекрасна, спора нет, но... ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас своею красотой – и больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, на нее работают другие... Ведь так? А праздная жизнь не может быть чистою. Впрочем, быть может, я отношусь слишком строго. Я не удовлетворен жизнью, как ваш дядя Ваня, и оба мы становимся брюзгами.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): А вы недовольны жизнью?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Вообще жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю ее всеми силами моей души. А что касается моей собственной, личной жизни, то, ей-богу, в ней нет решительно ничего хорошего. Знаете, когда идешь темною ночью по лесу, и если в это время вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу... Я работаю, – вам это известно, – как никто в уезде, судьба бьет меня не переставая, порой страдаю я невыносимо, но у меня вдали нет огонька. Я для себя уже ничего не жду, не люблю людей... Давно уже никого не люблю.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Никого?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Никого. Некоторую нежность я чувствую только к вашей няньке – по старой памяти. Мужики однообразны очень, неразвиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом... Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!» или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!» Я люблю лес – это странно; я не ем мяса – это тоже странно. Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и к людям уже нет... Нет и нет!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нет, прошу вас, умоляю, не пейте больше.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Отчего?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Это так не идет к вам! Вы изящны, у вас такой нежный голос... Даже больше, вы, как никто из всех, кого я знаю, – вы прекрасны. Зачем же вы хотите походить на обыкновенных людей, которые пьют и играют в карты? О, не делайте этого, умоляю вас! Вы говорите всегда, что люди не творят, а только разрушают то, что им дано свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя? Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Не буду больше пить.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Дайте мне слово.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Честное слово.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Благодарю!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Баста! Я отрезвел. Видите, я уже сов-сем трезв и таким останусь до конца дней моих. Итак, будем продолжать. Я говорю: мое время уже ушло, поздно мне... Постарел, заработался, испошлился, притупились все чувства, и, кажется, я уже не мог бы привязаться к человеку. Я никого не люблю и... уже не полюблю. Что меня еще захватывает, так это красота. Неравнодушен я к ней. Мне кажется, что если бы вот Елена Андреевна захотела, то могла бы вскружить мне голову в один день... Но ведь это не любовь, не привязанность...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что с вами?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Так... В Великом посту у меня больной умер под хлороформом.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Об этом пора забыть. Скажите мне, Михаил Львович... Если бы у меня была подруга, или младшая сестра, и если бы вы узнали, что она... ну, положим, любит вас, то как бы вы отнеслись к этому?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Не знаю. Должно быть, никак. Я дал бы ей понять, что полюбить ее не могу... да и не тем моя голова занята. Как-никак, а если ехать, то уже пора. Прощайте, голубушка, а то мы так до утра не кончим. Я пройду через гостиную, если позволите, а то боюсь, как бы ваш дядя меня не задержал.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Он ничего не сказал мне... Душа и сердце его все еще скрыты от меня, но отчего же я чувствую себя такою счастливою? Я ему сказала: вы изящны, благородны, у вас такой нежный голос... Разве это вышло некстати? Голос его дрожит, ласкает... вот я чувствую его в воздухе. А когда я сказала ему про младшую сестру, он не понял... О, как это ужасно, что я некрасива! Как ужасно! А я знаю, что я некрасива, знаю, знаю... В прошлое воскресенье, когда выходили из церкви, я слышала, как говорили про меня, и одна женщина сказала: «Она добрая, великодушная, но жаль, что она так некрасива»... Некрасива...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Прошла гроза. Какой хороший воздух! Где доктор?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ушел.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Софи!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): До каких пор вы будете дуться на меня? Друг другу мы не сделали никакого зла. Зачем же нам быть врагами? Полноте...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Я сама хотела... Довольно сердиться.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): И отлично.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Папа лег?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Нет, сидит в гостиной... Не говорим мы друг с другом по целым неделям и, бог знает, из-за чего... Что это?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Михаил Львович ужинал.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): И вино есть... Давайте выпьем брудершафт.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Давайте.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Из одной рюмочки... Этак лучше. Ну, значит – ты?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ты. Я давно уже хотела мириться, да все как-то совестно было...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Что же ты плачешь?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ничего, это я так.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Ну, будет, будет... Чудачка, и я заплакала... Ты на меня сердита за то, что я будто вышла за твоего отца по расчету... Если веришь клятвам, то клянусь тебе – я выходила за него по любви. Я увлеклась им как ученым и известным человеком. Любовь была не настоящая, искусственная, но ведь мне казалось тогда, что она настоящая. Я не виновата. А ты с самой нашей свадьбы не переставала казнить меня своими умными подозрительными глазами.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Ну, мир, мир! Забудем.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Не надо смотреть так – тебе это не идет. Надо всем верить, иначе жить нельзя.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Скажи мне по совести, как друг... Ты счастлива?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Нет.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Я это знала. Еще один вопрос. Скажи откровенно – ты хотела бы, чтобы у тебя был молодой муж?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Какая ты еще девочка. Конечно, хотела бы! Ну, спроси еще что-нибудь, спроси...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Тебе доктор нравится?
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Да, очень.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): У меня глупое лицо... да? Вот он ушел, а я все слышу его голос и шаги, а посмотрю на темное окно – там мне представляется его лицо. Дай мне высказаться... Но я не могу говорить так громко, мне стыдно. Пойдем ко мне в комнату, там поговорим. Я тебе кажусь глупою? Сознайся... Скажи мне про него что-нибудь...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Что же?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Он умный... Он все умеет, все может... Он и лечит, и сажает лес...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Не в лесе и не в медицине дело... Милая моя, пойми, это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах... Посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить... Он пьет, бывает грубоват, – но что за беда? Талантливый человек в России не может быть чистеньким. Сама подумай, что за жизнь у этого доктора! Непролазная грязь на дорогах, морозы, метели, расстояния громадные, народ грубый, дикий, кругом нужда, болезни, а при такой обстановке тому, кто работает и борется изо дня в день, трудно сохранить себя к сорока годам чистеньким и трезвым... Я от души тебе желаю, ты стоишь счастья... А я нудная, эпизодическое лицо... И в музыке, и в доме мужа, во всех романах – везде, одним словом, я была только эпизодическим лицом. Собственно говоря, Соня, если вдуматься, то я очень, очень несчастна! Нет мне счастья на этом свете. Нет! Что ты смеешься?
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Я так счастлива... счастлива!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Мне хочется играть... Я сыграла бы теперь что-нибудь.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Сыграй. Я не могу спать... Сыграй!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас. Твой отец не спит. Когда он болен, его раздражает музыка. Поди спроси. Если он ничего, то сыграю. Поди.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Давно уже я не играла. Буду играть и плакать, плакать, как дура. Это ты стучишь, Ефим?
Голос сторожа (Дядя Ваня, Чехов): Я!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Не стучи, барин нездоров.
Голос сторожа (Дядя Ваня, Чехов): Сейчас уйду! Эй, вы, Жучка, Мальчик! Жучка!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Нельзя!
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Ты склонность кажешь мне всея надежды боле! И чем я заплачу твоей толь щедрой воле? Я странствую, гоним от волн и от небес; Ты в скорби, государь, отраду мне принес.
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): И я тем веселюсь, что дивная судьбина Тезеева мне здесь дала увидеть сына, Которой мужеством ему себя сравнил И тем под Троею героям общник был, Которых на нее послали гневны боги. Не вы, не вы, они Приаму были строги!
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Умеренность твою чему могу сравнять? Величеством души Приама больше зять!
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): То всё еще теперь у промысла во власти; Достигнет до своей и Илиона части! От ярости богов убегнет ли она, Котору чувствует отца ее страна, То день поставленный покажет нам, конечно!
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Иль рвение богов на Трою будет вечно? Когда уже и в нас смягчилися сердца, То им ли злобиться на бедных без конца? Когда представлю я в уме своем Приама, Терзаюсь мыслями от жалости и срама, Что греческой рукой царева седина, О варварство! в его крови обагрена!