xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Обобрали, а теперь гоните. Ишь, какая красавица! Как не прельститься на нее. Ловушку для нашего брата подстроили. У вас тут такая шайка подобрана, что вы и старика какого из ума выведете, а не то что мальчишку глупого.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Поди вон!
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ты кричишь-то! Я ведь ничего, я так, шучу с тобой.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Поди вон, говорю я тебе.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Пойду. Поедем ко мне! Выпьем вместе, приятели будем! Что ссориться-то!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Уйди ты от нас.
Тит Титыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, прощай. Ишь ты, какой сердитый! Да уж теперь не испугаете. Вот она, бумага-то, здесь в кармане. Разбойники, грабители!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что это за человек?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Тит Титыч Брусков, Андрюшин отец.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что он говорил? Какие деньги? Какие грабители? Кто его ограбил?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, да за дело, чтоб не шумел в чужом доме. За дело ему! Так их и надо. Я-таки, признаться, сорвала с него малую толику. Жаль, что мало! Нам годится, а с паршивой собаки хоть шерсти клок.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да за что?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Все жалеючи вас, Иван Ксенофонтыч, да вашу дочку; глядя на вашу бедность, решилась на такое дело. Что ж, ведь тут дурного ничего нет.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да каким образом? Не мучьте вы меня, говорите.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А вот каким образом: как Андрюша-то уж очень влюбленный был, вот как-то раз и зашел ко мне, и расплакался, а я ему нарочно и говорю: тебе, мол, нельзя к нам ходить, будут соседи говорить и то, и се. Что хорошего! Наше, мол, дело женское, мы никакого такого разговору про себя не хотим. Ты, говорю, оставь, не ходи. Он это, сударь мой, стал меня просить, плакать, руки целовать. Я взяла подпоила его да и говорю: все может, Андрюша, случиться, отец твой не нынче-завтра умрет, ты будешь на воле, тогда, пожалуй, нас с Лизаветой Ивановной и забудешь, других найдешь. А он-то божится, он-то разные клятвы произносит. А у меня на ту пору случись лист гербовой бумаги.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, я своей рукой написала расписку, что он обещается жениться на Лизавете Ивановне, все как следует, по форме, а он и подписал.
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Какой стыд! Какой срам! Папаша, что мне делать!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, ну...
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ну, вот за это и взяла с Тита Титыча тысячу целковых.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А расписка где?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Я ему отдала.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Бедное дитя мое!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Да об чем вы плачете?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Куда нам с тобой деться от грубости, от оскорблений, от невежества!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Папаша, уедем отсюда поскорей!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Уедем, уедем!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ты поди, брось ему деньги.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Да. да, и расписку возьму. Он мне ее отдаст, я ему деньги возвращу. Как ты думаешь, ведь он отдаст? Отдаст? Он не смеет не отдать -- мы не виноваты. Я разорву ее, вот и конец, и не об чем нам плакать с тобой! Подай деньги!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Иван Ксенофонтыч, пригодятся.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Подай деньги! Подай!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А чем завтра топить будете?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Прощай, Лиза!
Лизавета Ивановна (В чужом пиру похмелье, Островский): Прощай, папаша. Поди, выкупай наше бесчестье.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Вот хлопочи для людей, старайся, сама ж виновата останешься. Кто же вас знал, что вы такие сумасшедшие!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): «Мужие имут носити одеяние коротко, выше колену, и штаны натянуты, жены же будут иметь образ бесовский, главы непокровенны имущи, и на главах имут носити рога скотские и змиины, уподобяся бесу... И тогда будет пришествие антихристово...»
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! страсти какие!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да никак уж это и сбывается, Никола Осипыч?
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Сбывается, сударыня, сбывается... «И возлюбят людие несытое лакомство, безмерное питие от травы листвия идоложертвенного, кропленного змеиным жиром; от Китян сие будет покупаемо обменою на товары, на осквернение християнских душ... и тогда будет пришествие антихристово...»
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! да неужто уж и чайку-то попить нельзя?
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не надлежит, сударыня, не надлежит. Идоложертвенное зелие... черви в утробе заведутся... И в книжках писано: «Китайская стрела в Россию вошла; кто пьет чай, тот спасенья не чай...» Вот от лозы виноградныя — это не претит, потому что плод этот красен и преестествен на утеху человекам произрастает...
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж от чаю-то Прокофий Иваныч, кажется, ни в свете не отстанет!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, и унаследит преисподнюю...
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Видно, уж тебе, Мавруша, его усовещивать придется...
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да нешто он меня послушается, мамонька! Так только, на озорство он меня за себя взял! Как сватался-то, так и бог знает чего насулил, а женился, так в ситцевых сарафанах ходить заставил...
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А ты, сударыня, его маленько повымучь, от супружества на время отставь или иную меру одумай... Вот он и восчувствует...
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): На него эти меры-то не действуют, Никола Осипыч!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Здравствуй, матушка Василиса Парфентьевна! как можется?
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Слава богу, старина; ты как?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А мне чего сделается? я еще старик здоровенный... живу, сударыня, живу... Только уж словно и жить-то надоело...
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Водочки, что ли, поднести?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 65 Не действует, красавица, не действует! ни пойла, ни ества, ничего нутро не принимает... Ох, да уж и стар ведь я, словно даже мохом порос.
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну что, как у вас? Иван Прокофьич здоров ли?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Рычит, сударыня, с места встать не может, а рычит...
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Аки лев рыкаяй ходит, иский кого поглотити...
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ноги-то у него, знаешь, отнялись, так он лежмя рычит!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да хоть бы ты, что ли, Прохорыч, его с простого-то ума вразумил... с чего он рычит-то?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вразумлял я, пытал вразумлять, только он все рычит... словно он и бог знает какой енарал! «И не смей, говорит, мне про подлеца Прокопку поминать! он, говорит, меня антихристом назвал, он желает жить, как дедушки жили, так пущай же, говорит, вместе с дедушками за пестрою свиньей в поросятках ходит! Фу-фу-фу!» Вот как осерчал!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ишь ты!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да еще говорит: «Он, говорит, супротив моей воли на поганке женился, чтобы, то есть, сына своего, Гаврюшу, имением решить, так я, говорит, его самого имением решу, Гаврюшку-то ему заместо отца сделаю!» Даже и не поймешь, что он говорит!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Смотри-ка, уж и жениться нельзя! Не с него ли пример брать, как он гнусным манером весь век изжил!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): И я ему то же говорил: Иван, мол, Прокофьич! разве человеческую плоть легко рассудить! вот я, мол, уж на что стар, а бывает, что сам только дивишься, как защемит! Ну, и в Писании тоже сказано: не хорошо, то есть, человеку одному быть, а подобает ему жить с супружницей...
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это справедливо.
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): И с чего только он остервенился так? давно ли сам-от, не скобля рыла, без стыда в народе ходил... только чудо, право!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Давно ли, сударыня! сам я своими глазами видал, как в Черноборске исправник пытал его за браду трясти: «Не мошенничай, говорит, не мошенничай!», а теперича легко ли дело: и браду свою антихристу пожертвовал, да и сына-то обездолил...
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): «Постризало да не взыдет на браду твою...» И в Стоглаве так сказано!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Оттого, видно, и стал он к бесовскому-то житию очень способен, что исправники его за бороду часто таскали...
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Таскали, это я сам видел, что таскали. То были, сударыня, времена грозные, такие времена, что даже заверить трудно. Ивана-то Прокофьича папынька волостным писарем был, так нынче, кажется, и цари-то так не живут, как он жил! Бывало, по неделе и по две звериного образа не покинет, целые сутки пьян под лавкой лежит! Тутотка они и капиталу своему первоначало сделали, потому как и волость-то у них все равно как свои крепостные люди были. А Иван-от Прокофьич подрос, так куда тоже ворист паренек стал; ну, папынька-то ихний, видемши такую их амбицию, что как они из-за денег готовы и живого и мертвого оборвать, и благословили их по питейной части идти... Так вот каки времена, сударыня, были!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, а теперь, чай, и вспомнить-то ему про эти времена стыдно: во сне, дескать, все это видел!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Теперь, сударыня, он в благородные, чу, скоро попадет! Губернатор-от его уж в надворные советники за общеполезное устройство представил! Только я вот ему намеднись и говорю: Иван Прокофьич! не все ли тебе равно в гробу-то лежать, что купцом, что надворным... только грех, мол, один!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Поменьше-то еще лучше, потому как там маленького-то да смиренного на первое место посадят!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Только чудо, право! Ну, а про духовную разговору у вас не было?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Поминала было Живоедиха, так куда тебе! еще пуще зарычал! Я, говорит, еще годков пять поживу, да чего, чу! и глупости-то своей до сих пор не оставляет, даже ни на шаг от себя Живоедиху-то не отпущает!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Она, видно, и сплётки-то ему на Прокофья Иваныча плетет!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Она, сударыня, это именно, что она.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж это будет? что ж это будет? Господи! Родитель на глаза к себе не пущает, сын при всем народе обзывает непристойно... куда ж бежать-то!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Разве случилось что, Прокофий Иваныч?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кабы не деньги! Господи, кабы не деньги!.. «Ты, говорит, долго ли нас страмить-то будешь?» И это ведь сын родной говорит!.. а как от денег отступишься?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А ты бы его, сударь, жезлом маленько поучил!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж где мне, Прохорыч! и жезла-то у меня нет! Родитель меня от себя отшатнул, и оттого, можно сказать, всякий человек меня в родительском доме обругать в силах... От сестрицы Настасьи Ивановны, кроме как «сиволап», и слова другого не услышишь, супруг ихний, Семен Семеныч, тоже... Даже Живоедиха, и та тебе в глаза наплевать норовит... Уж где мне, Прохорыч! Разумеется, кабы капитал! Д-да! ладно бы, кабы капитал... а без капиталу какой же я человек!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Все же, чай, человек, а не скотина...
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хуже!.. Ты пойми, старик, что ведь ждать-то ему от меня нечего, стало быть, и уважать меня не из-за чего... Ну, за что он меня почитать будет? Разве я ему припас что-нибудь? Да и связаться-то ему со мной стыдно, потому как он с большими господами компанию водит, а я, слышь, в сермяге хожу!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хоть бы ты, что ли, отец, утешил Прокофья-то Иваныча!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, я утешать готов, сударыня... Вспомни, Прокофий Иваныч, как отцы соловецкие за древнее благочестие пострадали: плечи на ударение, хребты на раны, уды на раздробление, телеса на муки предавали.
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Эх, отец! да ты дело говори! ты говори, как нам деньги-то достать стариковы?
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А и деньги добыть можно, надлежит только умудриться яко змию — и деньги будут!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Умудрись, сударь, Прокофий Иваныч!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да говори что-нибудь, Мавруша! утешай мужа-то!
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вот, Прокофий Иваныч, Никола Осипыч говорит, что чай пить грешно.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Д-да... так ты говоришь, что чай пить не следует?..
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не надлежит, Прокофий Иваныч! черви в утробе развестись могут.
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Оттого-то, может, и мудрости тебе, Прокофий Иваныч, бог не дает, что ты законов отеческих не слушаешь!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! хоть бы поглядел на деньги-то!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А поди, чай, сколько добра у него в сундуках-то напасено!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да, напасено... И напасал-то кто? всё я же! я и делами-то всеми управлял, и машину-то всю в ход пустил... Могу сказать, ни труда, ни поту не жалел... всю душу там положил!.. А обнесут... обнесут меня чарочкой! Теперича все одно, сделает ли или не сделает завещанье... Коли сделает, стало быть, обо мне в нем ни гугу, а не сделает, так при последнем часе проходимцы всё растащат!.. Оно конечно, в ту пору и обыскать будет можно... А молодец Гаврилка! как он давеча перед самым моим носом руками размахивал! «Что ж, говорит, ты думаешь, что отец называешься, так я и на пакости-то твои смотреть спустя рукава должен!..» Право, так!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Господи! вот как нынче! сын на отца лезет!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): «И тогда будет пришествие антихристово».
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да еще что говорит! «Я, говорит, и жену-то у тебя отниму, потому что ты старик, и жить-то с пей не можешь как следственно!» Мавра Григорьевна! слышишь?
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Так неужто ж вы против таких его гнусных слов смолчали, Прокофий Иваныч?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Как смолчать? зачем молчать? тоже поговорил! У меня, говорю, и без тебя в дому приказчик молодой найдется! Анафемы, ч-черти вы этакие! Вы меня на эту линию-то поставили!
Мавра Григорьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вы, стало быть, обидеть меня хотите, Прокофий Иваныч?
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, на наругательство, что ли, тебе Мавруша-то досталась?
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Вспомни, Прокофий Иваныч, что в Писании о праздном-то слове сказано!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 69 Какой уж я наругатель! нешто такие бывают наругатели! Ты меня прости, Мавра Григорьевна: я уж и от бога-то словно забыт! Господи! в родительском доме на золоте едят, а у меня и товару-то всего в лавке на тысячу целковых не наберется! Запил бы вот, да грех, говорят!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Грех, сударь... Вот от гроздия виноградного можно!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да удумай ты что-нибудь насчет денег-то, Никола Осипыч!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хитрое это, сударыня, дело! Надобно об нем на досуге поразмыслить.
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А я вот как скажу: пожертвуй ты, Прокофий Иваныч, папыньке браду свою! исполни ты прихоть его! пади ты к нему в ножки... простит, простит он тебя!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ты, что ты, Прохорыч! да ты разве не знаешь, что на том свете и в рай-то не попадешь, покуда до последнего волоска не отыщешь? Ты и подумать об этом, Прокофий Иваныч, не моги! Издохнуть мне на сем месте, если я в ту пору в глаза тебе при всем народе не наплюю!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Утрешься, батюшка!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Оно, конечно, зазорно, сударыня, зазорно браду свою на потеху князю власти воздушныя отдавать, однако ведь и закону, по нужде, премена бывает! На пользу древнему благочестию не токма временное брады стрижение, но и самая погибель души допущается...
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Батюшка, да никак к нам кто-то подъехал!
Велегласный (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мне, видно, уйти, сударыня.
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Хлеб да соль, Прокофий Иваныч! Ехал вот мимо: думаю, нельзя же милого дружка не проведать!.. Поцелуемся, брат!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Милости просим, ваше превосходительство!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А! и закуска на столе! Что ж, это дело подходящее! Да уж для меня-то, брат, ты водочки вели принести; я, брат, ведь не ученый, меня виноградные эти вина только с толку сбивают! Вот и Прохорыч заодно выпьет!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Выпью, Андрей Николаич, выпью, сударь! Я ведь тоже не больно учен... всё пью!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Мавруша!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да что, плохо, сударыня! того и гляди. Кондратий Сидорыч хватит... Потудова только и жив, покудова тарелки две красной жидкости из себя выпустишь!.. От одной, можно сказать, водки и поддержку для себя в жизни имею!..
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что ж, сударь, коли на благо и крепость... это ничего! Я и сама, сударь, слыхивала, что от водки человек тучен бывает, а тучный человек, известно, против тощего в красоте превосходнее... Как ваша Елена Андреевна в ихнем здоровье?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Сохнет, сударыня, сохнет...
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Чтой-то уж и сохнет! да вы бы, Андрей Николаич, ей мужа, что ли, сыскали: она, сердечная, чай, этим предметом больше и сокрушается!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Знаю, сударыня, знаю! Известно, девическая жизнь; как ее ни хлебай, все ни солоно, ни пресно.
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это ты, сударь, сущую истину сказал!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да где его, жениха-то, найдешь! Вот и наклевывался было один соколик, да крылья, вишь, велики подросли, улетел! Да, были бы мы с тобой, брат, роденька теперь!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Богу, видно, не угодно, ваше превосходительство!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): 71 Вот вы и рассудите, каково моему родительскому сердцу смотреть, как детище-то мое сохнет! Ведь я, можно сказать, не сегодня, так завтра в будущую жизнь переселиться должен, у меня, что называется, и чувств-то в естестве, кроме как чадолюбия, никаких не осталось.. а она вот сохнет!.. Вы, Василиса Парфентьевна, не смотрите, что я водкой заимствуюсь... я хошь и пью, а родительские-то мои чувства пуще оттого изнывают... Вот у меня на ломбартном билете птица есть нарисована, так, поверите ли, сама даже своим собственным естеством младенцев-то своих кормит... Вот оно что значит родительское-то сердце!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что и говорить, Андрей Николаич! Про родительское сердце еще царь Соломон в притчах писал!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): То-то же-с! За ваше здоровье, Василиса Парфентьевна! Сто лет с годом здравствовать! Будьте здоровы хозяин с молодою хозяйкой!
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): На здоровье, батюшка!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ну, и ты, старина, выпей! Видел, что ли, Ивана-то Прокофьича сегодня?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не видал, сударь, не видал сегодня, да и смотреть-то уж словно неохота!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Что так?
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да чего хорошего-то увидишь? Чай, сидит да ругается...
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Плох уж он стал, куда как плох!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Плох-то плох, да кто его разберет? Вот он уж четвертый годок так-то все умирает!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да, умирать-то ему, видно, неохота!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): А отчего бы, сударь, неохота? По мне, хоть сейчас перед владыку небесного... боюсь, что ли, я смерти! Ни у кого я ничего не украл, не убил, не прелюбы сотворил... да хоть сейчас приди, курносая.
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Это, ваше превосходительство, точно-с.
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Нет, Прокофий Иваныч! не говори, брат, этого! Уж кто другой, а я знаю, что значит умирать! Такие, знаешь, старики перед глазами являются, каких и отроду не видал!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Ссс...
Василиса Парфентьевна (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Скажите на милость! какие же это старики, Андрей Николаич? настоящие, что ли, или так только воображение одно?
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): из простых 72 Д-да... я таки два раза обмирал... совсем даже думал, что в будущую жизнь переселился... И вот какой, доложу вам, тут случай со мной был. Звание мое, как вам известно, , так в двенадцатом году я еще лет осьмнадцати мальчишка был... Проходили мимо нашей деревни французы, мародеры по-ихному прозываются, и как были мы тогда вне себя, изымал я одного французишку, да тоже и свою лепту-с... Так поверите ли? как обмирал-то я, этот прожженный французик... так, сударь, языком и дразнит! так и дразнит!.. Так вот она что значит, смерть-то!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Уж кому же, ваше превосходительство, умирать не тошно! Уж на что скотина бесчувственная, а и та перед смертью тоскует!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да; а Ивану-то Прокофьичу и вдвое против того умирать тошнее... Поди-ка, чай, у него в шкатулке-то благ земных сколько! Ты как насчет этого думаешь, приятель?
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Не могим знать, ваше превосходительство! Коли и есть деньги, так они папенькины, а не наши!
Баев (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Да не можно ли тебе будет, Андрей Николаич, Прокофья Иваныча с папынькой-то свести? Денег-то ему, вишь, больно уж жалко! Ведь и невесть кому они в руки попадут!
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Кабы сделали вы, ваше превосходительство, такую милость... Конечно, против папеньки вина наша очень большая, однако мы всякое раскаянье с своей стороны принести готовы...
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Гм... да я, признаться, насчет этого предмета и приехал к тебе...
Прокофий Иваныч (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Побеседуемте, ваше превосходительство!
Лобастов (Смерть Пазухина, Салтыков-Щедрин): Только, брат, это такое дело, что мне с тобой с глазу на глаз побеседовать нужно.