xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Аксюша (Лес, Островский): Братец, не сердитесь на меня! Не подумайте обо мне дурно! Мне так тяжко сказать вам...
Несчастливцев (Лес, Островский): Говори, говори!
Аксюша (Лес, Островский): Братец, не сочтите меня за обманщицу, за бедную родственницу-попрошайку! Братец, мы жили с маменькой очень бедно; я была ребенком, но я ни разу не поклонилась, ни разу не протянула руки богатым родственникам; я работала. Теперь, братец, только вас одного я прошу, и то ночью, благо не видно стыда на щеках моих: братец, вы богаты, одиноки, дайте мне счастье, дайте мне жизнь.
Несчастливцев (Лес, Островский): Дитя мое! Дитя мое!
Аксюша (Лес, Островский): Если б не страх стыда за мою грешную любовь, я бы никогда, никогда... Будьте мне отцом, я девушка добрая, честная. Я научу маленьких детей моих благословлять вас и молиться за вас.
Несчастливцев (Лес, Островский): О, замолчи, замолчи! Я вырву все свои волосы. О, дитя мое! Я преступник! Я мог иметь деньги, мог помочь тебе, мог сделать тебя счастливой; и я промотал, прожил их беспутно; я их втоптал в грязь вместе с своей молодостью, с жизнью. И вот когда они нужны, их нет у меня. Если б я знал, если б я знал, я бы питался одним хлебом, я бы ходил в рубище и каждый рубль зашивал в это рубище. Мы пьем, шумим, представляем пошлые, фальшивые страсти, хвастаем своим кабачным геройством; а тут бедная сестра стоит между жизнью и смертью. Плачь, пьяница, плачь!
Аксюша (Лес, Островский): Братец, братец!
Несчастливцев (Лес, Островский): Прости меня, прости! Я бедней тебя, я прошел пешком сотни верст, чтобы повидаться с родными; я не берег себя, а берег это платье, чтоб одеться приличнее, чтоб меня не выгнали. Ты меня считаешь человеком, благодарю тебя! Ты у меня просишь тысячи – нет у меня их. Сестра, сестра! не тебе у меня денег просить! А ты мне не откажи в пятачке медном, когда я постучусь под твоим окном и попрошу опохмелиться. Мне пятачок, пятачок! Вот кто я!
Аксюша (Лес, Островский): Ох, ох! Еще, еще горе! еще обман моему сердцу! За что же я себя обидела! И я, глупая, понадеялась! Разве я смею надеяться! Разве есть для меня надежда! Прощайте!
Несчастливцев (Лес, Островский): Куда она? Она бежит, бросает платок с себя, она у берега. Нет, нет, сестра! Тебе рано умирать!
Счастливцев (Лес, Островский): Ну, убежал куда-то. Уж не топиться ли? Вот бы хорошо-то. Туда ему и дорога! Зайду в беседку, соберу свою библиотеку, и прощайте! Посижу в кустах до свету, и марш. Деньги есть; слава богу, занял-таки, удалось наконец. Хороший это способ доставать деньги; да все как-то мне несчастливилось до сих пор, такой мнительный народ стал. Ну, теперь доберусь до какого-нибудь театра.
Несчастливцев (Лес, Островский): Нет, нет, дитя мое! Как ни велико твое горе, а умереть тебе я не дам. Тебе надо жить, ты еще так молода! Тебя заело горе, надоела тебе молодая жизнь? Забудь это горе, брось эту жизнь! Начнем новую, сестра, для славы, для искусства.
Аксюша (Лес, Островский): Я ничего не знаю, ничего не чувствую, я мертвая. Отдохнуть мне.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты ничего не знаешь? Нет, дитя мое, ты знаешь больше других; ты знаешь бури, знаешь страсти – и довольно!
Аксюша (Лес, Островский): Делайте что хотите. У меня впереди ничего нет. Куда вы меня зовете, зачем вы меня зовете, что там – я не знаю. Хуже не будет.
Несчастливцев (Лес, Островский): И там есть горе, дитя мое; но зато есть и радости, которых другие люди не знают. Зачем же даром изнашивать свою душу! Кто здесь откликнется на твое богатое чувство? Кто оценит эти перлы, эти брильянты слез? Кто, кроме меня? А там... О! Если половину этих сокровищ ты бросишь публике, театр развалится от рукоплесканий. Тебя засыплют цветами, подарками. Здесь на твои рыдания, на твои стоны нет ответа; а там за одну слезу твою заплачет тысяча глаз. Эх, сестренка! Посмотри на меня. Я нищий, жалкий бродяга, а на сцене я принц. Живу его жизнью, мучусь его думами, плачу его слезами над бедною Офелией и люблю ее, как сорок тысяч братьев любить не могут. А ты! Ты молода, прекрасна, у тебя огонь в глазах, музыка в разговоре, красота в движениях. Ты выйдешь на сцену королевой и сойдешь со сцены королевой, так и останешься.
Аксюша (Лес, Островский): Я убита, братец, убита.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты оживешь, сестра, первые звуки оркестра воскресят тебя.
Аксюша (Лес, Островский): А Петя?
Несчастливцев (Лес, Островский): Сестра, ты женщина, а женщины забывают скоро. Ты забудешь его, как забывают все свою первую любовь. Много молодых красавцев, много богачей будут ловить каждый твой взгляд, каждое твое слово.
Аксюша (Лес, Островский): Это нехорошо.
Несчастливцев (Лес, Островский): Тем лучше, дитя мое; тем больше чести для тебя. Ты брось, оттолкни с презрением золото богача и полюби бедного артиста. Решайся, дитя мое!
Аксюша (Лес, Островский): Как вам угодно. Я готова на все.
Несчастливцев (Лес, Островский): Ты будешь моею гордостью, моею славой. А я буду тебе отцом, дитя мое, буду твоей нянькой, твоей горничной. Пойдем ко мне! В такую ночь грешно спать. У меня есть несколько ролей, я тебе почитаю. Эту ночь я отдаю тебе, в эту ночь я посвящаю тебя в актрисы.
Аксюша (Лес, Островский): Пойдемте!
Несчастливцев (Лес, Островский): Стой, беглец! Я великодушен, я тебя прощаю. Торжествуй, Аркашка! У нас есть актриса; мы с тобой объедем все театры и увидим всю Россию.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты говорила ему?
Улита (Лес, Островский): Как же, сударыня, говорила и очень политично говорила. Барыня, говорю, не почивают, потому погода необнаковенная; гуляют они по саду, и даже, может, скучают, так как одни, не с кем им время провести. А вы лежите да нежитесь, какой же вы кавалер после всего этого. Он сейчас вскочил и стал одеваться.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, хорошо.
Улита (Лес, Островский): Да вот еще, матушка барыня, уж и не знаю, как вам доложить.
Гурмыжская (Лес, Островский): Говори, что такое!
Улита (Лес, Островский): Барышня куда-то скрылась.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ушла?
Улита (Лес, Островский): В комнате нет, и постель не смята.
Гурмыжская (Лес, Островский): И прекрасно.
Улита (Лес, Островский): Как же, матушка барыня?
Гурмыжская (Лес, Островский): Да так же. Я очень рада. Она мне уж давно надоела, я все не знала только, как ее выжить из дома. А теперь вот и причина есть; что мне ее жалеть, когда она сама себя не жалеет. Я говорила, что она его не стоит.
Улита (Лес, Островский): Не стоит, не стоит... Далеко ей! Уж и я немало дивилась, как этакому красавцу милому да такая...
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, это не твое дело!
Улита (Лес, Островский): Слушаю-с. Уж и еще я узнала кой-что, да только как-то и выговорить страшно. Как услыхала я, так всю в ужас ударило, и так даже по всем членам трясение.
Гурмыжская (Лес, Островский): Сколько раз тебе приказано, чтоб ты таких глупых слов не говорила. Я сама женщина нервная. Ты всегда меня прежде напугаешь до истерики, а потом скажешь какие-нибудь пустяки.
Улита (Лес, Островский): Пустяки, матушка барыня, пустяки, не извольте беспокоиться! Насчет Геннадия Демьяныча.
Гурмыжская (Лес, Островский): Что же?
Улита (Лес, Островский): Да ведь он вас обманул; он не барин, а актер, и родовую свою фамилию нарушил, теперь Несчастливцев прозывается. И не столько на театре они, а больше все будто пьянством. И одежонка-то вся тут, что на нем, уж я это доподлинно знаю; и пришли сюда пешком с котомочкой.
Гурмыжская (Лес, Островский): Так он Несчастливцев; слыхала, слыхала. Ну, это еще лучше.
Улита (Лес, Островский): И человек-то его тоже актер, только, матушка барыня, и из актеров-то он самый каторжный, как есть одних чертей представляет.
Гурмыжская (Лес, Островский): Тем лучше, тем лучше! Как все это ловко для меня устроилось.
Улита (Лес, Островский): Да чем же, матушка барыня, хорошо?
Гурмыжская (Лес, Островский): А тем, что завтра же утром их здесь не будет. У меня не гостиница, не трактир для таких господ.
Улита (Лес, Островский): Истинно, матушка барыня. Пожалуйте ручку. Алексей Сергеич идут. Уж вот, можно сказать, картинка, а не барин.
Буланов (Лес, Островский): Что же вы, Раиса Павловна, мне прежде не приказали? Вы бы мне сказали-с.
Буланов (Лес, Островский): Что вы любите гулять по ночам-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Да тебе-то что ж за дело! Я люблю природу, а ты, может быть, не любишь?
Буланов (Лес, Островский): Я ведь как прикажете-с. Ежели вам одним скучно...
Гурмыжская (Лес, Островский): А тебе не скучно в такую ночь? Тебя не трогает ни луна, ни этот воздух, ни эта свежесть? Посмотри, как блестит озеро, какие тени от деревьев! Ты холоден ко всему?
Буланов (Лес, Островский): Нет-с, как холоден! Я только не знаю, что вам угодно-с, как для вас приятнее.
Гурмыжская (Лес, Островский): А, мой милый, ты хочешь играть наверное?
Буланов (Лес, Островский): Я бы, кажется, бог знает что дал, только б узнать, что вы любите! Я бы уж так и старался.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, а как ты думаешь, что я люблю? Это любопытно будет тебя послушать.
Буланов (Лес, Островский): Луну-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Какой он простодушный! Ах, милый мой! я луну любила, да это уж давно прошло; мне не шестнадцать лет.
Буланов (Лес, Островский): Родственников-с?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ха-ха-ха! Прошу покорно! Он уморит меня со смеху! Ах, простота! Как это мило: "родственников"!
Буланов (Лес, Островский): Виноват-с!
Гурмыжская (Лес, Островский): Говори, говори! я приказываю!
Буланов (Лес, Островский): Не знаю-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Тебя, дурак! тебя!
Буланов (Лес, Островский): Да-с... Я и сам думал, да не смел-с. Давно бы вы-с... а то что я здесь так сколько времени... Вот так-то лучше, Раисонька! Давно бы ты...
Гурмыжская (Лес, Островский): Что ты, с ума сошел? Пошел прочь. Ты неуч, негодяй, мальчишка!
Буланов (Лес, Островский): Что я сдуру-то наделал! Завтра же меня... отсюда... Виноват-с! Завтра же меня в три шеи! Не слушает. Виноват-с! Ничего знать не хочет. Пропал, пропал, пропал!
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ай-яй-яй...
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А? Мне приснилось, что я на гауптвахте. Ну, это натурально, сон в руку.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Константин Карлович, я буду за вас просить государя.
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Благодарю вас, но не извольте трудиться. Уж будем отвечать по закону. Прощайте. Эх, линейные батальоны, кавказские горы.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Извольте глянуть, что на улице делается. Толпы растут и растут. Кто бы мог ожидать.
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я уж насмотрелся.
Горничная девушка (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Барыня, извольте идти к себе. Барыня, пожалуйте.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Уйди. Пушкин, можно к тебе?
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вот, не угодно ли!
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Наталья Николаевна, опомнитесь.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Какие глупости! Рана неопасна... Он будет жить. Но надобно дать еще опию, чтобы прекратить страдания... И тотчас, тотчас вся семья на Полотняный завод... Почему они не кончают укладку... "Приятно дерзкой эпиграммой взбесить оплошного врага..." Приятно... приятно... в молчании... Забыла, все забыла... Пушкин, вели, чтоб меня впустили к тебе.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Наталья Николаевна.
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Владимир Иванович... Доктор Даль... Помогите нам.
Даль (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Наталья Николаевна, вам здесь нечего делать... Пожалуйте, выпейте. Так делать не годится. Вам станет легче.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Они не слушают меня, Я хочу говорить с вами.
Даль (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Говорите.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он страдает?
Даль (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет, он более не страдает.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не смейте меня пугать. Это низко... Вы доктор. Извольте помогать. Но вы не доктор, вы сказочник, вы пишете сказки... А мне не надобны сказки. Спасайте человека. А вы сами повезли его...
Даль (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Уйдемте отсюда, я помогу вам.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): "Приятно дерзкой эпиграммой..." Все забыла... Александрине я не верю.
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что она мне говорит?
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Константин Карлович, как можно обращать внимание! Женщина, скорбная главой... Ведь ее заклюют теперь, заклюют...
Данзас (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Но он не уехал бы от меня. Поверьте, я вызвал бы его. Но он не велел. И как вызовешь, когда завтра меня запрут.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что вы говорите! Умножить горе хотите! Все кончено, Константин Карлович.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А он этого не видит.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет, он видит, Александра Николаевна.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Василий Андреевич, я не пойду к ней больше. Оденусь сейчас и выйду на улицу. Мне тяжело, я не могу здесь больше оставаться.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не поддавайтесь этому голосу, это темный голос, Александра Николаевна. Разве можно ее бросить? Ее надо жалеть, ее люди загрызут теперь.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да что вы меня мучаете?
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я вам не велю, идите, идите туда. Что ты наделал... Да, земля и пепел... ...Не сиял острый ум... В этот миг предстояло как будто виденье... и спросить мне хотелось, что видишь...
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Здравствуйте, Василий Андреевич.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Здравствуйте, генерал.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы собираетесь запечатать кабинет?
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я попрошу вас повременить, я войду в кабинет, а потом мы приложим и печать корпуса жандармов.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Как, генерал? Государю было угодно на меня возложить опечатание и разбор бумаг... Я не понимаю. Я должен разбирать бумаги один... Помилуйте, зачем же другая печать?
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А разве вам неприятно, Василий Андреевич, ежели печать корпуса жандармов станет рядом с вашей печатью?
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Помилуйте, но...
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Бумаги должны быть представлены на прочтение графу Бенкендорфу.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Как? Но там же письма частных лиц. Помилуйте, ведь меня могут назвать доносчиком. Вы посягаете на единственно ценное, что имею, – на доброе имя мое. Я доложу государю императору.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы изволите полагать, что корпус жандармов может действовать вопреки повелению государя императора? Вы полагаете, что вас осмелятся назвать доносчиком? Ах, Василий Андреевич... Неужели вы думаете, что правительство может принять такую меру с целью вредить кому-нибудь? Не для вреда это предпринимается, Василий Андреевич. Не будем терять времени.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Повинуюсь.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Эй. Ты кто таков, любезный?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я часовой мастер, ваше превосходительство.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сбегай, друг, на улицу, узнай, что там случилось.
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю.
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Кто мог ожидать, чтобы смерть его вызвала такие толпы... Всенародная печаль... Я полагаю, тысяч десять перебывало сегодня здесь.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): По донесениям с пикетов, сегодня здесь перебывало сорок семь тысяч человек.
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Там, ваше превосходительство, двое каких-то закричали, что иностранные лекаря нарочно залечили господина Пушкина, а тут доктор выходил – какой-то швырнул кирпичом, фонарь разбили.
Дубельт (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ага. Ах, чернь, чернь... Пожалуйте, господа. К выносу, господа, прошу. Ротмистр Ракеев, потрудитесь руководить выносом. А вас, полковник, прошу остаться здесь. Примите меры, чтобы всякая помощь была оказана госпоже Пушкиной своевременно и незамедлительно. А вы, Василий Андреевич, останетесь с Натальей Николаевной, не правда ли? Страдалица нуждается в утешении...
Жуковский (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет, я хочу нести его.
Квартальный (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нельзя, господа студенты, назад! Доступа нет. Назад! Иваненко, сдерживай их! Не приказано. Не приказано пускать студентов.
Студент (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сограждане, слушайте! "Не вынесла душа поэта позора мелочных обид... Восстал он против мнений света... Один, как прежде, и убит".
Квартальный (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Господин! Что это вы делаете?
Студент (Последние дни (Пушкин), Булгаков): "Убит. К чему теперь рыданья, похвал и слез ненужный хор... И жалкий лепет..."
Квартальный (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Снимайте его с фонаря!
Студент (Последние дни (Пушкин), Булгаков): "Не вы ль сперва так долго гнали..."
Караульный (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Чего глядите? Бери его!
Студент (Последние дни (Пушкин), Булгаков): "Угас, как светоч, дивный гений..." "...Его убийца хладнокровно навел удар... Спасенья нет".
Офицер (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сограждане! То, что мы слышали сейчас, правда. Пушкин умышленно и обдуманно убит. И этим омерзительным убийством оскорблен весь народ...
Квартальный (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Замолчать!
Офицер (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Гибель великого гражданина совершилась потому, что в стране неограниченная власть вручена недостойным лицам, кои обращаются с народом, как с невольниками...
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Эге-ге. Арестовать! Тесните толпу!
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Есть кто на станции?
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Никого нету ваше высокоблагородие, никого.
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А это кто?
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Жена моя, супруга, ваше высокоблагородие.
Тургенев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что это, чай? Налейте мне, ради бога, стакан.
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): И мне стакан, только поскорее. Через час дашь лошадей, под, возок тройку и под... это... пару...
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Тройку-то ведь, ваше...
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Через час дашь тройку.
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю, слушаю.
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Мы на час приляжем. Ровно через час... Часы-то есть у тебя? Через час нас будить. Александр Иванович, угодно, час поспим?
Тургенев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ода, да, я не чувствую ни рук, ни ног.
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ежели будет какой-нибудь проезжий, буди раньше и дай знать жандарму.
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Понял, понял, слушаю!
Ракеев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А тебе, матушка, нечего в окно смотреть, ничего там любопытного нету.
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нечего, нечего... Слушаю. Пожалуйте на чистую половину.
Тургенев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Боже мой!
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Кого, кого это они?
Смотритель (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ежели ты на улицу выглянешь, я тебя вожжой. Беду с тобой наживешь. Вот оказия навязалась! И нужно же было им по этому тракту... Выглянешь – я тебе... Ты с ним не шути!
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Чего я там не видела...
Пономарев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Легли?
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Легли.
Пономарев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Давай на пятак, кости замерзли. Давай второй.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да что же вы так? Вы бы сели и обогрелись.
Пономарев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Обогреешься тут.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А куда путешествуете?
Пономарев (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ох вы, бабье племя. Все равно как Ева...
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Заснули?
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Озябли?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ты в окно погляди, чего ты спрашиваешь? Ты смотрительша? То-то я сразу вижу. Как звать?
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Анна Петровна.
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Давай, Петровна, штоф! Что же это такое, а? Пресвятая богородица... Пятьдесят пять верст... Вот увязала.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Кто это связала?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Судьба. Ведь это рыбий мех, да нешто это мыслимо?
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну никому, ну никому, язык отсохни, никому не скажу! Кого везете?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не твое дело, а государственное.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): И что же это вы нигде не отдыхаете? Да ведь замерзнете!
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Об нас горевать не будут, а ему теперь не холодно. Захрапели, это зря. Ведь сейчас же будить!
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Куда везете?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Но-но-но... у меня выпытывать. Это, тетка, не твое дело, это наше занятие. В Святые Горы. Как его закопают, ну, тут и мою душу наконец на покаяние. В отпуск. Его в обитель дальнюю, а меня в отпуск. Ах, сколько я стихов переучил, будь они неладны.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что это вы меня мучаете, все непонятное говорите?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да, стихи сочинял... И из-за тех стихов никому покоя... ни ему, ни начальству, ни мне, рабу божьему Степану Ильичу... Я ведь за ним всюду... Но не было фортуны ему. Как ни напишет, мимо попал, не туда, не те, не такие...
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да неужто казнили его за это?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну-ну-ну... Ну что с бабой разговаривать? Ох, дура!
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да что вы ругаетесь?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да как же тебя не ругать... А впрочем, может быть, ты и не дура... Только я на него зла не питал, вот крест. Человек как человек. Одна беда – эти стихи... А я за ним всюду, даже и на извозчиках гонял. Он на извозчика, а я на другого – прыг! Он и не подозревает. Потеха!
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да ведь теперь-то он помер. Теперь-то вы чего же за ним?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Во избежание. Помер... Помереть-то он помер, а вон видишь, ночью, буря, столпотворение, а мы по пятьдесят верст, по пятьдесят верст... Вот тебе и помер... Я и то опасаюсь: зароем мы его, а будет ли толк... Опять, может, спокойствия не настанет...
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А может, он оборотень?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Может, и оборотень. Что это меня мозжит?.. Налей-ка мне еще... Что это меня сосет?.. Да, трудно помирал. Ох, мучился. – Пулю-то он ему в живот засадил...
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ай-яй-яй...
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да, руки закусывал, чтобы не кричать, жена чтобы не услыхала. А потом стих. Только, истинный бог, я тут ни при чем. Я человек подневольный, погруженный в ничтожество... Ведь никогда его одного не пускали, куда он, туда и я. Ни на шаг, ни-ни-ни... А в тот день меня в другое место послали, в среду-то... Я сразу учуял, – один чтобы. Умные. Знают, что сам придет куда надо. Потому что пришло ею время. Ну, и он прямо на Речку, а там уж его дожидаются. Меня не было. А в ихний дом мне теперь не ходить больше. Квартира там теперь пустая, чисто.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А этот господин-то с вами?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Александр Иванович, господин Тургенев, сопровождающий. Никого не пустили. Ему одному велено. Господин Тургенев.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А старичок-то?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Камердинер его.
Смотрительша (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что же он не обогреется?
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не желает. Уж мы с ним бились, бились, бросили. Караулит, не отходит. Я ему вынесу. Ой, буря... Самые лучшие стихи написал: "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя..." Слышишь, верно; как дитя. Сколько тебе за штоф?