xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лачин-Бек (Царь Борис, Толстой): Великий царь, То клевета! Тебе сказал неправду Царь Александр. Он сам дружит султану, Как твоему, как нашему врагу!
Борис (Царь Борис, Толстой): Впустить сюда султанского посла!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): К царю посол султанский, Челибей!
Челибей (Царь Борис, Толстой): Всея Руси могучий повелитель! Султан Махмет, твой друг и брат, тебе Через меня на воцаренье шлет Приветствие и, в знак своей приязни, Седло и златом кованную сбрую В каменьях драгоценных. Государь! Султан Махмет, добра тебе желая, Предостеречь тебя велит, что твой Неверный раб, царь Александр, замыслил Тебя предать и к перскому Аббасу В подданство переходит!
Борис (Царь Борис, Толстой): Пусть войдет От Александра присланный посол!
Арх Кирилл (Царь Борис, Толстой): Великий, благоверный государь! Царь Александр, твой ревностный слуга, Тебе на царстве кланяется земно. Не попусти, о царь всея Руси, Ему вконец погибнуть! Шах-Аббас Безжалостно, безбожно разоряет Иверию! Султан Махмет турецкий Обрек ее пожарам и мечу! Ограблены жилища наши — жены Поруганы — семейства избиенны — Монастыри в развалинах — и церкви Христовые пылают!
Челибей (Царь Борис, Толстой): Славный царь, Не верь тому — не мы, а персы грабят Иверию!
Лачин-Бек (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Не верь послу суннитского султана! На языке суннитов клевета, Обман и ложь! Не разоряют персы Иверию — они лишь турок гонят Вон из нее и только лишь твоих Изменников карают!
Арх Кирилл (Царь Борис, Толстой): Боже правый — Иверия моя!
Челибей (Царь Борис, Толстой): Шеит неверный! Султан тебе покажет в Испагане, Как гоните вы нас!
Лачин-Бек (Царь Борис, Толстой): Суннитский пес! В Стамбуле мы с тобою разочтемся!
Арх Кирилл (Царь Борис, Толстой): О государь, от злобы их обоих Будь нам защитой!
Борис (Царь Борис, Толстой): Слушайте! Кто б ни был Подвластной нам Иверии теснитель — Шах иль султан — клянусь, не попущу Ничьей руке касаться русских граней! Дьяк Афанасий! Ты напишешь ныне ж Бутурлину с Плещеевым приказ Вести полки на Терек. Лачин-Бек! Тебе был путь немалый к нам от моря Хвалынского. Ты видел нашим войском Покрытый край от Волги до Москвы. Пятьсот и с лишком тысяч поднялося На мой призыв. Когда я захочу, Я вдвое их могу поставить в поле. С Аббасом рад я в дружбе пребывать, Но должен ты в моей Боярской думе Дать за него нам клятвенный обет: От перских войск Иверию очистить. А ты, султана турского посол, Неси ему дары его обратно! Нам ведомо, на нас кем поднят, шел Казы-Гирей, кичася силой ратной! Но он бежал! Прошли те времена, Когда Руси шатание и беды Врагам над ней готовили победы! Она стоит, спокойна и сильна, Законному внутри послушна строю, Друзьям щитом, а недругам грозою! Наш царский долг окончен. Вот царица С царевною пришли принять, бояре, Здорование ваше!
Бояре (Царь Борис, Толстой): Бьем челом Царице и царевне! Им на царском Здороваем венчанье! Много лет Вам, матушки вы наши!
Царица (Царь Борис, Толстой): Государи, Благодарим за ваше пожеланье! Прошу любить и жаловать меня С царевною!
Бояре (Царь Борис, Толстой): Господь благослови Тебя, царевна наша! Божья пташка! Весенний цветик наш!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Не заслужила Великой вашей ласки я, бояре, И не себе любовь примаю вашу, Но батюшке-царю!
Голоса (Царь Борис, Толстой): Касатка наша! Кто за царя не рад бы умереть? Но любим мы тебя не за него — За разум твой! За ласковый обычай! За тишину! За ангельские очи! Господь с тобой!
Стрелецкий голова (Царь Борис, Толстой): Великий государь! Народа мы не можем удержать! Врываются насильно, голосят: «Хотим царю Борису поклониться, Царя Бориса видеть!»
Борис (Царь Борис, Толстой): Настежь двери! Между народом русским и царем Преграды нет!
Народ (Царь Борис, Толстой): Отец родной! Поволь Нам светлые твои повидеть очи!
Борис (Царь Борис, Толстой): Друзья мои, входите! Дорогие Вы гости мне! Зови, царевна Ксенья, Зови мирян к почестному столу!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Пожалуйте, миряне! Просим всех К нам на хлеб, на соль!
Народ (Царь Борис, Толстой): Матушка-царевна! Дай на тебя полюбоваться! Очи Порадовать!
Стрелецкий голова (Царь Борис, Толстой): Назад! Не будет места! И нищие полезли!
Борис (Царь Борис, Толстой): Всем сегодня Свободный вход! Кто нищим вступит в терем, Имущим тот воротится домой!
Нищие (Царь Борис, Толстой): Царь праведный! Царь милостивый! Воздай тебе Христос-Бог с Богородицей! Святая Троица со Варварой-мученицей! Кузьма со Демьяном!
Борис (Царь Борис, Толстой): Входите, Божьи люди! Вы ж, бояре, Ведите всех к почестному столу! Царица и царевна,— ты, Феодор,— Гостей моих идите угощать! Вино и мед чтобы лились реками! Идите все — я следую за вами! Свершилося! В венце и в бармах я Держу бразды Русийския державы! Четырнадцать я спорил долгих лет Со слепотой, со слабостью, с упорством — И победил! Кто может осудить Меня теперь, что не прямой дорогой Я к цели шел? Кто упрекнет меня, Что чистотой души не усумнился Я за Руси величье заплатить? Кто, вспомня Русь царя Ивана, ныне Проклятие за то бы мне изрек, Что для ее защиты и спасенья Не пожалел ребенка я отдать Единого? Мне на душу не раз Ложилось камнем темное то дело, И думал я: «Что, если не достигну, Чего хочу? Что, если грех тот даром Я совершил?» Но нет! Судьба меня Не выдала! Я с совестию счеты Сегодня свел — и не боюсь поставить Моих заслуг и винностей итог! Могу теперь идти стезею чистой! Прочь от меня притворство и обман! Чрез пропасти и смрадные болота К престолу днесь меня приведший мост Ломаю я! Разорвана отныне С прошедшим связь! Пережита пора Кромешной тьмы — сияет солнце снова — И держит скиптр для правды и добра Лишь царь Борис — нет боле Годунова!
Борис (Царь Борис, Толстой): Ты говоришь: царица на молитве? Не сметь ее тревожить. В этой келье Мы подождем. Давно ли здесь, в печали, С сестрою я беседовал вдвоем! Вот терем тот, где я хотел провесть Остаток дней! Судьба не так решила Заместо рясы плечи багряницей Мне облекла. Чу! Радостные крики, Сюда нас провожавшие, опять Послышались! Ты с Шуйским объезжал Сейчас Москву. Что молвят? Все ль довольны?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Кому ж не быть довольным, государь? На перекрестках мед и брага льются, Все войско ты осыпал серебром; Нет из бояр ни одного, кому бы Ты не послал иль блюда золотого, Иль ценной шубы с своего плеча; Всех должников ты выкупил из тюрем — Кому ж не быть довольным? Только, царь, Не в гнев тебе: ты без разбора начал Всех жаловать; ни на кого опалы Не наложил; и даже самых тех, Которые при Федоре хотели Тебя сгубить, ты наградил сегодня. Так, государь, нельзя. Обидно то Покажется твоим усердным слугам, Что со врагами в милости своей Ты смешиваешь их!
Борис (Царь Борис, Толстой): Врагов уж боле Нет у меня. Прошла пора борьбы, И без различья ныне изливаться Должна на всех царя Русии милость, Как солнца свет.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): И волю языкам Ты всем даешь. Романовы доселе Мутят бояр!
Борис (Царь Борис, Толстой): Что говорят они?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Да то же, что и прежде говорили: Не дельно, мол, при Федоре крестьян Ты прикрепил; боярам недочет-де В работниках; пустуют-де их земли От той поры, как некого к себе Им сманивать!
Борис (Царь Борис, Толстой): Я жалобу ту знаю. Дворяне мыслят как?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): В огонь и в воду Готовы эти за тебя; немало Поправились с тех пор, как Юрьев день Ты отменил. А тоже бить челом Сбираются тебе, что в лес от них Бегут крестьяне.
Борис (Царь Борис, Толстой): Сами виноваты; Сверх моготы с них требуют они; Крестьяне не рабы; не в кабалу Я отдал их. На днях указ объявят: Что за какой надел кому нести.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Владельцы, царь, роптать начнут.
Борис (Царь Борис, Толстой): Пусть ропщут, Всем угодить не властен человек; И если целой выгода земли В ущерб пришлася стороне единой, Ту сторону не вправе я беречь.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Начни же, царь, с Романовых. Строптив Их больно род, Феодор вот Никитич Ведет такие речи…
Борис (Царь Борис, Толстой): Он в отца; Не может мысли утаить. Тем лучше! Я не боюсь того, кто говорит, Что думает. Охотно я прощаю Их речи тем, чьи у меня в руках Теперь дела. Уже не нужно мне И день и ночь, без отдыха, как прежде, За каждым словом каждого следить. К иным теперь могу я начинаньям Мысль обратить. Иван Васильич Третий Русь от Орды татарской свободил И государству сильному начало Поставил вновь. Но в двести лет нас иго Татарское от прочих христиан Отрезало. Разорванную цепь Я с Западом связать намерен снова; Для Ксении из многих женихов Недаром мною датский королевич Уже избран. С державами Европы Земля должна по-прежнему стать рядом, А в будущем их, с помощию Божьей, Опередить.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Ты смотришь вдаль и царственной высоко Ты мыслию паришь, а между тем Вокруг тебя не все идет так гладко, Как кажется. Романовых за речи Их дерзкие ты трогать не велишь; Но есть другой, опасливый на речи, На вид покорный, преданный слуга, Который вряд ли милости твоей Усердствует в душе: Василий Шуйский.
Борис (Царь Борис, Толстой): Не мнишь ли ты, усердию его Я веру дал? Он служит мне исправно Затем, что знает выгоду свою; Я ж в нем ценю не преданность, а разум. Не может царь по сердцу избирать Окольных слуг и по любви к себе Их жаловать. Оказывать он ласку Обязан тем, кто всех разумней волю Его вершит, быть к каждому приветлив И милостив и слепо никому Не доверять.
Крилошанка (Царь Борис, Толстой): Боярин князь Василий Иваныч Шуйский!
Борис (Царь Борис, Толстой): Милости прошу. С объезда ты заехал, князь Василий? Что нового?
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Да что, царь-государь, Не знаю, как тебе и доложить! На Балчуге двух смердов захватили Во кружечном дворе. Они тебя Перед толпой негодными словами Осмелилися поносить.
Борис (Царь Борис, Толстой): За что?
Шуйский (Царь Борис, Толстой): За Юрьев день.
Борис (Царь Борис, Толстой): Что сделала толпа?
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Накинулась на них; чуть-чуть на клочья Не разнесла; стрельцы едва отбили.
Борис (Царь Борис, Толстой): Где ж эти люди?
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Вкинуты пока Обои в яму.
Борис (Царь Борис, Толстой): Выпустить обоих! Растолковать им, что на время только Прикреплены они, затем что всюду Шаталися крестьяне и скудела Чрез то земля. Когда же приобыкнут Сидеть на месте, снимется запрет.
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Помилуй, царь!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Помилуй, государь!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Дозволь пытать их, государь! Должно быть, Подучены они; другие могут Найтись еще!
Борис (Царь Борис, Толстой): Не трогать никого. Хотели б вы, чтоб омрачил я день Венчанья моего? День этот должен Началом быть поры для царства новой; Светить Руси как утро должен он И возвещать ей времена иные И ряд благих, безоблачных годов!
Шуйский (Царь Борис, Толстой): Царь-государь, дозволь по правде молвить, По простоте: ведь страху-то ни в ком Не будет так!
Борис (Царь Борис, Толстой): Надеюся, не будет. Не страхом я — любовию хочу Держать людей. Прослыть боится слабым Лишь тот, кто слаб; а я силен довольно, Чтоб не бояться милостивым быть. Вернитеся к народу, повестите Прощенье всем — не только кто словами Меня язвил, но кто виновен делом Передо мной — хотя б он умышлял На жизнь мою или мое здоровье!
Ирина (Царь Борис, Толстой): Прости меня, великий государь, Я не ждала тебя сегодня. В церкви В день твоего венчанья за тебя Молилась я.
Борис (Царь Борис, Толстой): Царица и сестра! По твоему, ты знаешь, настоянью, Не без борьбы душевной, я решился Исполнить волю земскую и царский Приять венец. Но, раз его прияв, Почуял я, помазанный от Бога, Что от него ж и сила мне дана Владыкой быть и что восторг народа Вокруг себя недаром слышу я. Надеждой сердце полнится мое, Спокойное доверие и бодрость Вошли в него — и ими поделиться Оно с тобою хочет!
Ирина (Царь Борис, Толстой): Мир тебе!
Борис (Царь Борис, Толстой): Да, мирен дух мой. В бармы я облекся На тишину земли, на счастье всем; Мой светел путь, и как ночной туман Лежит за мной пережитое время. Отрадно мне сознанье это, но Еще полней была б моя отрада, Когда б из уст твоих услышал я, Что делишь ты ее со мною!
Ирина (Царь Борис, Толстой): Брат, Я радуюсь, что всей земли желанье Исполнил ты. Я никого не знаю, Опричь тебя, кто мог венец бы царский Достойно несть.
Борис (Царь Борис, Толстой): В годину тяжких смут, Когда, в борьбе отчаянной с врагами, Я не щадил их, часто ты за то Меня винила. Но, перед собой Одной Руси всегда величье видя, Я шел вперед и не страшился все Преграды опрокинуть. Пред одной В сомнении остановился я… Но мысль о царстве одержала верх Над колебанием моим… Преграда Та рушилась… Не произнесено До дня сего о том меж нас ни слова. Но с той поры как будто бездны зев Нас разделил… В то время, может быть, Ты не могла судить иначе, но Сегодня я перед тобой, Ирина, Очистился. Ты слышишь эти клики? В величии, невиданном поныне, Ликует Русь. Ее дивится силе И друг и враг. Сегодня я оправдан Любовию народной и успехом Моих забот о царстве. Я хотел бы Услышать оправдание мое И от тебя, Ирина!
Ирина (Царь Борис, Толстой): Оправданья Ты ожидаешь, брат? В тот страшный день, Когда твой грех я сердцем отгадала, К тебе глубокой жалости оно Исполнилось. Я поняла тогда, Что, схваченный неудержимой страстью, Из собственной природы ею ты Исхищен был. Противникам так часто Железную являя непреклонность, Круша их силу разумом своим, Ты был дотоль согласен сам с собою. Но здесь, Борис, нежданный, новый, страшный В тебе раздор свершился. Высоту Твоей души я ведала; твои Я поняла страданья. Не холодность — Нет, лишь боязнь твоей коснуться раны Меня вдали держала от тебя. Когда б ты мне открылся — утешеньем, Любовию тебе б я отвечала, Не поздними упреками. Но ты Молчал тогда — теперь же хочешь мною Оправдан быть? Брат, я за каждым днем Твоим слежу, моля всечасно Бога, Чтоб каждый день твой искупленьем был Великого, ужасного греха, Неправды той, через нее же ныне Ты стал царем!
Борис (Царь Борис, Толстой): Отвороти свой взор От прошлого. Широкая река, Несущая от края и до края Судов громады, менее ль светла Тем, что ее источники, быть может, В болотах дальних кроются? Ирина, Гляди вперед! Гляди на светлый путь Передо мной! Что в совести моей Схоронено, что для других незримо — Не может то мне помешать на славу Руси царить!
Ирина (Царь Борис, Толстой): Цари на славу ей! Будь окружен любовью и почетом! Будь праведен в неправости своей — Но не моги простить себе! Не лги Перед собой! Пусть будет только жизнь Запятнана твоя — но дух бессмертный Пусть будет чист — не провинись пред ним! Не захоти от мысли отдохнуть, Что искупать своим ты каждым мигом, Дыханьем каждым, бьеньем каждым сердца, Свой должен грех! И если изнеможешь Под бременем тяжелым — в эту келью Тогда приди…
Борис (Царь Борис, Толстой): Твой приговор жесток. Безвинным я себя не мню. Безвинен Не может быть, кто с жизнию ведет Всегда борьбу, кто хоть какую цель Перед собой поставил, хоть какое Желание в груди несет. В ущерб Другому лишь желанья своего Достигнет он! То место, где я стал, Оно мое затем лишь, что другого Я вытеснил! Не прав перед другими Всяк, кто живет! Вся разница меж нас: Кто для чего не прав бывает. Если, Чтоб тьмы людей счастливыми соделать, Я большую неправость совершил, Чем тот, который блага никакого Им не принес,— кто ж, он иль я, виновней Пред Господом? Ирина, от тебя Мое принять пришел я оправданье — Я жду его — тебе до дна я душу Мою открыл — еще ли не оправдан Я пред тобой?
Ирина (Царь Борис, Толстой): Все ту же на тебе Я вижу тень. Куда бы ни пошел ты, Везде, всегда, зловещая, она Идет с тобой. Не властны мы уйти От прошлого, Борис!
Борис (Царь Борис, Толстой): Постричься должен, Кто мыслит так! От дела отказаться! Отшельником в пустыню отойти! То не мое призвание. Мой грех Я сознаю; но ведаю, что им лишь Русь велика! Оплакивать его Я не могу! Мне некогда крушиться! Не под ярмом раскаянья согбен, Но полный сил, с подъятою главою, Идти вперед я должен, чтоб Руси Путь расчищать! Прости, сестра. Кто прав — Ты или я — то времени теченье Покажет нам. Злодейство ль совершил Иль заплатил Руси величью дань я — Решит земля в годину испытанья!
Юля (Леший, Чехов): Ты бы лучше надел серенький костюмчик. Этот тебе не к лицу.
Желтухин (Леший, Чехов): Все равно. Пустяки.
Юля (Леший, Чехов): Ленечка, отчего ты такой хмурый? Разве можно так в день рождения? Какой же ты нехороший!..
Желтухин (Леший, Чехов): Поменьше любви, пожалуйста!
Юля (Леший, Чехов): Ленечка!
Желтухин (Леший, Чехов): Вместо этих кислых поцелуев, разных там любящих взглядов и башмачков для часов, которые ни на какой черт мне не нужны, ты бы лучше просьбы мои исполняла! Отчего ты не написала Серебряковым?
Юля (Леший, Чехов): Ленечка, я написала!
Желтухин (Леший, Чехов): Кому ты написала?
Юля (Леший, Чехов): Сонечке. Я просила ее приехать сегодня непременно, непременно к часу. Честное слово, написала!
Желтухин (Леший, Чехов): Однако уж третий час, а их нет... Впрочем, как им угодно! И не нужно! Все это нужно оставить, ничего из этого не выйдет... Одни только унижения, подлое чувство и больше ничего... Она на меня и внимания не обращает. Я некрасив, неинтересен, ничего во мне нет романического, и если она выйдет за меня, то только по расчету... за деньги!..
Юля (Леший, Чехов): Некрасив... Ты о себе не можешь понимать.
Желтухин (Леший, Чехов): Ну да, точно я слепой! Борода растет отсюда, из шеи, не так, как у людей... Усы какие-то, черт их знает... нос...
Юля (Леший, Чехов): Что это ты за щеку держишься?
Желтухин (Леший, Чехов): Опять болит под глазом.
Юля (Леший, Чехов): Да и напухло немножко. Дай я поцелую, оно и пройдет.
Желтухин (Леший, Чехов): Глупо!
Орловский (Леший, Чехов): Манюня, когда же мы есть будем? Уж третий час!
Юля (Леший, Чехов): Крестненький, да ведь еще Серебряковы не приехали!
Орловский (Леший, Чехов): До каких же пор их ждать? Я, лапочка, есть хочу. Вот и Егор Петрович хочет.
Желтухин (Леший, Чехов): Ваши приедут?
Войницкий (Леший, Чехов): Когда я уезжал из дому, Елена Андреевна одевалась.
Желтухин (Леший, Чехов): Значит, наверное будут?
Войницкий (Леший, Чехов): Наверное ничего нельзя сказать. Вдруг у нашего генерала подагра или каприз какой – вот и останутся.
Желтухин (Леший, Чехов): В таком случае давайте есть. Что же ждать? Илья Ильич! Сергей Никодимыч!
Желтухин (Леший, Чехов): Пожалуйте закусить. Милости просим. Серебряковы не приехали, Федора Иваныча нет, Леший тоже не приехал... Забыли нас!
Юля (Леший, Чехов): Крестненький, выпьете водки?
Орловский (Леший, Чехов): Самую малость. Вот так... Достаточно.
Дядин (Леший, Чехов): А какое у вас превосходное хозяйство, Юлия Степановна! Еду ли я по вашему полю, гуляю ли под тенью вашего сада, смотрю ли на этот стол, всюду вижу могучую власть вашей волшебной ручки. За ваше здоровье!
Юля (Леший, Чехов): Неприятностей много, Илья Ильич! Вчера, например, Назарка не загнал индюшат в сарайчик, ночевали они в саду на росе, а сегодня пять индюшат издохло.
Дядин (Леший, Чехов): Это нельзя. Индюшка птица нежная.
Войницкий (Леший, Чехов): Вафля, отрежь-ка мне ветчины!
Дядин (Леший, Чехов): С особенным удовольствием. Прекрасная ветчина. Одно из волшебств тысяча и одной ночи. Я тебе, Жорженька, отрежу по всем правилам искусства. Бетховен и Шекспир так не умели резать. Только вот ножик тупой.
Желтухин (Леший, Чехов): Вввв!.. Оставь, Вафля! Я не могу этого!
Орловский (Леший, Чехов): Рассказывайте же, Егор Петрович. Что у вас дома делается?
Войницкий (Леший, Чехов): Ничего не делается.
Орловский (Леший, Чехов): Что нового?
Войницкий (Леший, Чехов): Ничего. Все старо. Что было в прошлом году, то и теперь. Я, по обыкновению, много говорю и мало делаю. Моя старая галка maman все еще лепечет про женскую эмансипацию; одним глазом смотрит в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.
Орловский (Леший, Чехов): А Саша?
Войницкий (Леший, Чехов): А профессора, к сожалению, еще не съела моль. По-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в кабинете и пишет. «Напрягши ум, наморщивши чело, всё оды пишем, пишем, и ни себе, ни им похвал нигде не слышим». Бедная бумага! Сонечка по-прежнему читает умные книжки и пишет очень умный дневник.
Орловский (Леший, Чехов): Милая ты моя, ду́ша моя...
Войницкий (Леший, Чехов): При моей наблюдательности мне бы роман писать. Сюжет так и просится на бумагу. Отставной профессор, старый сухарь, ученая вобла... Подагра, ревматизм, мигрень, печёнка и всякие штуки... Ревнив, как Отелло. Живет поневоле в именье своей первой жены, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется на свои несчастья, хотя в то же время сам необыкновенно счастлив.
Орловский (Леший, Чехов): Ну вот!
Войницкий (Леший, Чехов): Конечно! Вы только подумайте, какое счастье! Не будем говорить о том, что сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры, что он его превосходительство, зять сенатора и прочее. Все это неважно. Но вы возьмите вот что. Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Ровно двадцать пять лет он жует чужие мысли о реализме, тенденции и всяком другом вздоре; двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно, значит, равно двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какой успех! Какая известность! За что? Почему? По какому праву?
Орловский (Леший, Чехов): Зависть, зависть!
Войницкий (Леший, Чехов): Да, зависть! А какой успех у женщин! Ни один Дон-Жуан не знал такого полного успеха! Его первая жена, моя сестра, прекрасное, кроткое создание, чистая, как вот это голубое небо, благородная, великодушная, имевшая поклонников больше, чем он учеников, любила его так, как могут любить одни только чистые ангелы таких же чистых и прекрасных, как они сами. Моя мать, его теща, до сих пор обожает его, и до сих пор он внушает ей священный ужас. Его вторая жена, красавица, умница,– вы ее видели,– вышла за него, когда уж он был стар, отдала ему молодость, красоту, свободу, свой блеск... За что? Почему? А ведь какой талант, какая артистка! Как чудно играет она на рояли!
Орловский (Леший, Чехов): Вообще талантливая семья. Редкая семья.
Желтухин (Леший, Чехов): ять Да, у Софьи Александровны, например, великолепнейший голос. Удивительное сопрано! Не слышал ничего подобного даже в Петербурге. Но, знаете ли, слишком форсирует в верхних нотах. Этакая жалость! Дайте мне верхние ноты! Дайте мне верхние ноты! Ах, будь эти ноты, ручаюсь вам головой, из нее получилось бы... удивительное, понимаете ли... Виноват, господа, мне нужно сказать Юле два слова. Пошли к ним верхового. Напиши, что если им нельзя сейчас приехать, то чтоб хоть к обеду. Да не будь дурой, не срами меня, пиши пограмотней... Ехать пишется через ... Пожалуйста, мой друг.
Юля (Леший, Чехов): Хорошо.
Дядин (Леший, Чехов): Говорят, что супруга профессора, Елена Андреевна, которую я не имею чести знать, отличается красотою своих не только душевных, но и внешних качеств.
Орловский (Леший, Чехов): Да, чудесная барыня.
Желтухин (Леший, Чехов): Она верна своему профессору?
Войницкий (Леший, Чехов): К сожалению, да.
Желтухин (Леший, Чехов): Почему же к сожалению?
Войницкий (Леший, Чехов): Потому что эта верность фальшива от начала до конца. В ней много риторики, но нет логики. Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь,– это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость и живое чувство – это не безнравственно. Где же тут, черт возьми, логика?
Дядин (Леший, Чехов): Жорженька, я не люблю, когда ты это говоришь. Ну вот, право... Я даже дрожу... Господа, я не обладаю талантом и цветами красноречия, но позвольте мне без пышных фраз высказать вам по совести... Господа, кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек, тот может изменить и отечеству!
Войницкий (Леший, Чехов): Заткни фонтан!
Дядин (Леший, Чехов): Позволь, Жорженька... Иван Иваныч, Ленечка, милые мои друзья, возьмите вы во внимание коловратность моей судьбы. Это не секрет и не покрыто мраком неизвестности, что жена моя бежала от меня на другой день после свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности...
Войницкий (Леший, Чехов): И превосходно сделала.