xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Доктор (Остров мира, Петров): Несчастье! Несчастье, господа!
Священник (Остров мира, Петров): Они ворвались в контору общества "Христианская нефть" и опечатали сейф.
Доктор (Остров мира, Петров): Мы еле спаслись.
Священник (Остров мира, Петров): Они заставили нас пить касторку, господа.
Доктор (Остров мира, Петров): Имейте в виду, господа, среди туземцев орудуют японские агенты.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Но как же Махунхина? Ведь я одному Махунхине дал пятьсот бутылок вермута. Это наш человек.
Артур (Остров мира, Петров): Махунхина свергнут. Баба и сыновья образовали новое туземное правительство.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Марионеточное правительство!
Артур (Остров мира, Петров): Захвачена радиостанция. Я видел собственными глазами. Махунхина! Идти сюда. Не надо бояться. Здесь спасаться.
Махунхина (Остров мира, Петров): Англези Махунхина брать землю. Жапанези Махунхина убивать. Махунхина не хотеть.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Как? Моего царя! Ну, это уже слишком. Артур, скажи ему, что он может рассчитывать на наше гостеприимство.
Артур (Остров мира, Петров): Махунхина. Оставаться здесь. Спасаться. Жапанези там. Махунхина здесь. Уверяю вас, это отличный парень. Я здорово с ним подружился.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Леди и джентльмены. Прежде всего я требую сохранения полного спокойствия. Нашим женщинам и... и детям угрожает серьезная опасность. Я считаю своим долгом принять все меры для получения точной информации, которой я сейчас не располагаю, и вступить с мистером Бабой в переговоры. Я надеюсь, что...
Джефрис (Остров мира, Петров): Как вам нравится! Пристань занята японцами. Пароходы выходят на рейд. Мыс Памелы отрезан со всем служебным персоналом. На японской концессии происходят антианглийские демонстрации.
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Допрыгался со своим пацифизмом!
Джефрис (Остров мира, Петров): Я только что взял беседу у мистера Бабы. Баба еще туда-сюда, но сыновья -- настоящие черти. Я таких не видел даже в Маньчжурии. Ничего не поделаешь -- военная партия. Но мистер Баба все же надеется, что вопрос можно будет разрешить миром.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Я ему покажу мир! Я ему пропишу такой мир!..
Ламперти (Остров мира, Петров): Я... м-м-м... брал зонтик, но... м-м-м... в это время, так сказать...
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Да говорите же скорей.
Ламперти (Остров мира, Петров): ... Заняли контору... м-м-м... мисс Моррисон.
Экономка (Остров мира, Петров): Мою контору! Боже!
Ламперти (Остров мира, Петров): ... и... м-м-м... когда я, так сказать, возвращался, то есть... м-м-м... совершал обратный путь, они... м-м-м.. раздели меня и вот м-м-м... М-р Джекобс. Они ответят за это! Леди и джентльмены! Я признаю создавшееся положение серьезным.
М-р Симпсон (Остров мира, Петров): Не кажется ли вам, Джозеф, что от этого вашего заявления, к которому я целиком присоединяюсь, нам не станет легче?
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Алло! Я слушаю. Это мистер Баба? Добрый день, мистер Баба. Благодарю вас, мистер Баба, спасибо. А вы как изволите поживать? Не будете ли вы любезны объяснить... Что? То есть как-это вы объявляете блокаду? На каком основании? А знаете ли вы... Повесил трубку... Леди и джентльмены! Перед лицом опасности я предлагаю объединить все наши общества в одно и назвать его "Тихоокеанская нефть".
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Ты этого не дождешься.
Экономка (Остров мира, Петров): Зачем же, мистер Джекобс? Мне кажется, что...
Доктор и священник (Остров мира, Петров): Но почему же?
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Да. Я предлагаю объединиться в единое акционерное общество "Объединенная Тихоокеанская нефть, Джозеф Джекобс-младший и компания".
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Я сказала -- нет.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Я адееь хозяин. И я требую подчинения. Кто не желает, может покинуть этот дом. Тот, кто хочет поступить под мою защиту, выполнит все мои предписания.
М-сс Джекобс (Остров мира, Петров): Под твою защиту? Чем же ты собираешься защищать нас? Своими речами? Ведь ты же отказался взять с собой оружие, когда мы выезжали из Англии!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Леди и джентльмены, я взял оружие.
Артур (Остров мира, Петров): Браво, папа!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Ты вступаешь в мое общество, Мэри?
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): А вы, господа?
Все (Остров мира, Петров): Да, конечно, разумеется.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Майкрофт! Скажите Сэму и Майклу, чтобы они помогли вам принести из кабинета мой ящик, тот, который лежит под диваном.
Майкрофт (Остров мира, Петров): Сию минуту, сэр.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Итак, наши коммуникации перерезаны. Мыс Памелы, телефонная станция, пристань. Прежде всего необходимо захватить радиостанцию и восстановить связь с внешним миром, затем...
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Отлично. Поставьте его сюда.
М-сс Симпсон (Остров мира, Петров): Какая красота! Ты, папа, гениальный человек, я всегда это говорила...
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Видит бог, я не хотел этого. Я ехал сюда с миссией мира, а не с миссией войны. Мое поведение на этом острове было безукоризненно. Мы помогали местному населению как могли. Мы открывали школы рукоделия для девочек, больницы, кинематографы. А когда на острове появилась нефть, разве не я предостерегал вас от незаконных действий? Разве не я требовал, чтобы покупка земель происходила в строго законном порядке, с соблюдением всех формальностей? Разве не я открыл здесь первую нотариальную контору? Разве не я заключил с Махунхчной договор о вечной дружбе и взаимопомощи! В своем стремлении к миру я дошел даже до того, что дал мистеру Баба и сыновьям возможность образовать небольшую японскую концессию, хотя для этого мне пришлось принести в жертву некоторые интересы моего друга Махунхины. Видите, чем я жертвовал для мира. Я жертвовал для мира независимостью маленького, но благородного народа, который мы уважали и любили как братьев! Теперь хватит с нас! Чаша терпения переполнена. Бог поможет нам в нашем справедливом деле.
Священник (Остров мира, Петров): Отдадим себя в руки его милосердию!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): По порядку номеров рассчитайтесь!
Фрэнк (Остров мира, Петров): Первый!
Майкрофт (Остров мира, Петров): Второй!
М-р Симпсон (Остров мира, Петров): Третий!
Доктор (Остров мира, Петров): Четвертый!
Ламперти (Остров мира, Петров): Пятый!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Лишь только из-за стола встали, и я, подошед к окну, увидел вашу карету, то, не сказан никому, выбежал к вам навстречу обнять вас от всего сердца. Мое к вам душевное почтение...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Оно мне драгоценно. Поверь мне.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ваша ко мне дружба том лестнее, что вы не можете иметь ее к другим, кроме таких...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Каков ты. Я говорю без чинов. Начинаются чины — перестает искренность.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Ваше обхождение...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): ты вы Ему многие смеются. Я это знаю. Быть так. Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру Великому. Тогда один человек назывался , а не . Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоят одного. Отец мой у двора Петра Великого...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А я слышал, что он в военной службе...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): В тогдашнем веке придворные были воины, да воины не были придворные. Воспитание дано мне было отцом моим по тому веку наилучшее. В то время к научению мало было способов, да и не умели еще чужим умом набивать пустую голову.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Тогдашнее воспитание действительно состояло в нескольких правилах...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): В одном. Отец мой непрестанно мне твердил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время. На все прочее мода: на умы мода, на знании мода, как на пряжки, на пуговицы.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вы говорите истину. Прямое достоинство в человеке есть душа...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Без нее просвещеннейшая умница — жалкая тварь. Невежда без души — зверь. Самый мелкий подвиг ведет его во всякое преступление. Между тем, что он делает, и тем, для чего он делает, никаких весков у него нет. От таких-то животных пришел я свободить...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вашу племянницу. Я это знаю. Она здесь. Пойдем...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Постой. Сердце мое кипит еще негодованием на недостойный поступок здешних хозяев. Побудем здесь несколько минут. У меня правило: в первом движении ничего не начинать.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Редкие правило ваше наблюдать умеют.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Опыты жизни моей меня к тому приучили. О, если б я ранее умел владеть собою, я имел бы удовольствие служить долее отечеству.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Каким же образом? Происшествии с человеком ваших качеств никому равнодушны быть не могут. Вы меня крайне одолжите, если расскажете...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я ни от кого их не таю для того, чтоб другие в подобном положении нашлись меня умнее. Вошед в военную службу, познакомился я с молодым графом, которого имени я и вспомнить не хочу. Он был по службе меня моложе, сын случайного отца, воспитан в большом свете и имел особливый случай научиться тому, что в наше воспитание еще и не входило. Я все силы употребил снискать его дружбу, чтоб всегдашним с ним обхождением наградить недостатки моего воспитания. В самое то время, когда взаимная наша дружба утверждалась, услышали мы нечаянно, что объявлена война. Я бросился обнимать его с радостию. «Любезный граф! вот случай нам отличить себя. Пойдем тотчас в армию и сделаемся достойными звания дворянина, которое нам дала порода». Вдруг мой граф сильно наморщился и, обняв меня, сухо: «Счастливый тебе путь, — сказал мне, — а я ласкаюсь, что батюшка не захочет со иною расстаться». Ни с чем нельзя сравнить презрения, которое ощутил я к нему в ту ж минуту. Тут увидел я, что между людьми случайными и людьми почтенными бывает иногда неизмеримая разница, что в большом свете водятся премелкие души и что с великим просвещением можно быть великому скареду.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Сущая истина.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Оставя его, поехал я немедленно, куда звала меня должность. Многие случаи имел я отличить себя. Раны мои доказывают, что я их и не пропускал. Доброе мнение обо мне начальников и войска было лестною наградою службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, прежний мой знакомец, о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, я, лежавший тогда от ран в тяжкой болезни. Такое неправосудно растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Что ж бы иное и делать надлежало?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Надлежало образумиться. Не умел я остеречься от первых движений раздраженного моего любочестия. Горячность не допустила меня тогда рассудить, что прямо любочестивый человек ревнует к делам, а не к чинам; что чины нередко выпрашиваются, а истинное почтение необходимо заслуживается; что гораздо честнее быть без вины обойдену, нежели без заслуг пожаловану.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Но разве дворянину не позволяется взять отставки ни в каком уже случае?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): В одном только: когда он внутренно удостоверен, что служба его отечеству прямой пользы не приносит. А! тогда поди.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вы даете чувствовать истинное существо должности дворянина.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Взяв отставку, приехал я в Петербург. Тут слепой случай завел меня в такую сторону, о которой мне отроду и в голову не приходило.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Куда же?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ко двору. Меня взяли ко двору. А? Как ты об этом думаешь?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Как же вам эта сторона показалась?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Любопытна. Первое показалось мне странно, что в этой стороне по большой прямой дорого никто почти не ездит, а все объезжают крюком, надеясь доехать поскорее.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Хоть крюком, да просторна ли дорога?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А такова-то просторна, что двое, встретясь, разойтиться не могут. Один другого сваливает, и тот, кто на ногах, не поднимает уже никогда того, кто на земи.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Так поэтому тут самолюбие...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Тут не самолюбие, а, так назвать, себялюбие. Тут себя любят отменно; о себе одном пекутся; об одном настоящем часе суетятся. Ты не поверишь. Я видел тут множество людей, которым во все случаи их жизни ни разу на мысль не приходили ни предки, ни потомки.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Но те достойные люди, которые у двора служат государству...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О! те не оставляют двора для того, что они двору полезны, а прочие для того, что двор им полезен. Я не был в числе первых и не хотел быть в числе последних.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вас, конечно, у двора не узнали?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Тем для меня лучше. Я успел убраться без хлопот, а то бы выжили ж меня одним из двух манеров.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Каких?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): От двора, мой друг, выживают двумя манерами. Либо на тебя рассердятся, либо тебя рассердят. Я не стал дожидаться ни того, ни другого. Рассудил, что лучше вести жизнь у себя дома, нежели в чужой передней.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Итак, вы отошли от двора ни с чем?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как ни с чем? Табакерке цена пятьсот рублев. Пришли к купцу двое. Один, заплатя деньги, принес домой табакерку. Другой пришел домой без табакерки. И ты думаешь, что другой пришел домой ни с чем? Ошибаешься. Он принес назад свои пятьсот рублев целы. Я отошел от двора без деревень, без ленты, без чинов, да мое принес домой неповрежденно, мою душу, мою честь, мои правилы.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): С вашими правилами людей не отпускать от двора, а ко двору призывать надобно.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Призывать? А зачем?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Затем, зачем к больным врача призывают.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мой друг! Ошибаешься. Тщетно звать врача к больным неисцельно. Тут врач не пособит, разве сам заразится.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Сил моих не стало от их шуму.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вот черты лица ее матери. Вот моя Софья.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Боже мой! Он меня назвал. Сердце мое меня не обманывает...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Нет. Ты дочь моей сестры, дочь сердца моего!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Я вне себя с радости.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Любезная Софья! Я узнал в Москве, что ты живешь здесь против воли. Мне на свете шестьдесят лет. Случалось быть часто раздраженным, иногда быть собой довольным. Ничто так не терзало мое сердце, как невинность в сетях коварства. Никогда не бывал я так собой доволен, как если случалось из рук вырвать добычь от порока.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Сколь приятно быть тому и свидетелем!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! ваши ко мне милости...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ты знаешь, что я одной тобой привязан к жизни. Ты должна делать утешение моей старости, а мои попечении твое счастье. Пошед в отставку, положил я основание твоему воспитанию, но не мог иначе основать твоего состояния, как разлучась с твоей матерью и с тобою.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Отсутствие ваше огорчало нас несказанно.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Чтоб оградить ее жизнь от недостатку в нужном, решился я удалиться на несколько лет в ту землю, где достают деньги, не променивая их на совесть, без подлой выслуги, не грабя отечества; где требуют денег от самой земли, которая поправосуднее людей, лицеприятия не знает, а платит одни труды верно и щедро.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Вы могли б обогатиться, как я слышал, несравненно больше.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А на что?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Чтоб быть богату, как другие.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Богату! А кто богат? Да ведаешь ли ты, что для прихотей одного человека всей Сибири мало! Друг мой! Все состоит в воображении. Последуй природе, никогда не будешь беден. Последуй людским мнениям, никогда богат не будешь.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Какую правду вы говорите!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я нажил столько, чтоб при твоем замужество не остановляла нас бедность жениха достойного.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Во всю жизнь мою ваша воля будет мой закон.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Но, выдав ее, не лишнее было бы оставить и детям...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Детям? Оставлять богатство детям? В голове нет. Умны будут — без него обойдутся; а глупому сыну не в помощь богатство. Видал я молодцов в золотых кафтанах, да с свинцовой головою. Нет, мой друг! Наличные деньги — не наличные достоинства. Золотой болван — все болван.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Со всем тем мы видим, что деньги нередко ведут к чинам, чины обыкновенно к знатности, а знатным оказывается почтение.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Почтение! Одно почтение должно быть лестно человеку — душевное; а душевного почтения достоин только тот, кто в чинах не по деньгам, а в знати не по чинам.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Заключение ваше неоспоримо.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ба! Это что за шум!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Пусти! Пусти, батюшка! Дай мне до рожи, до рожи...
Милон (Недоросль, Фонвизин): Не пущу, сударыня. Не прогневайся!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Отвяжись, сестра! Дойдет дело до ломки, погну, так затрещишь.
Милон (Недоросль, Фонвизин): И вы забыли, что он вам брат!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, батюшка! Сердце взяло, дай додраться!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Разве она вам не сестра?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Что греха таить, одного помету, да вишь как развизжалась.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я боялся рассердиться. Теперь смех меня берет.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Кого-то, над кем-то? Это что за выезжий?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Не прогневайся, сударыня. Я отроду ничего смешнее не видывал.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Кому смех, а мне и полсмеха нет.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Да не ушибла ль она вас?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Перед-от заслонял обеими, так вцепилась в зашеину...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): И больно?..
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Загривок немного пронозила.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Пронозила!.. Нет, братец, ты должен образ выменить господина офицера; а кабы не он, то б ты от меня не заслонился. За сына вступлюсь. Не спущу отцу родному. Это, сударь, ничего и не смешно. Не прогневайся. У меня материно сердце. Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выдавала? Изволил пожаловать неведомо к кому, неведомо кто.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Приехал к ней, ее дядя, Стародум.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как! Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да так ли бы надобно было встретить отца родного, на которого вся надежда, который у нас один, как порох в глазе. Батюшка! Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где сын? Как в пустой дом приехал! Наказание божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Тот-то, он-то, дядюшка-то!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Чего изволишь?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): А ты разве девка, собачья ты дочь? Разве у меня в доме, кроме твоей скверной хари, и служанок нет? Палашка где?
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Захворала, матушка, лежит с утра.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Лежит! Ах, она бестия! Лежит! Как будто благородная!
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Такой жар рознял, матушка, без умолку бредит...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Бредит, бестия! Как будто благородная! Зови же ты мужа, сына. Скажи им, что, по милости божией, дождались мы дядюшку любезной нашей Софьюшки; что второй наш родитель к нам теперь пожаловал, по милости божией. Ну, беги, переваливайся!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): К чему так суетиться, сударыня? По милости божией, я ваш не родитель; по милости же божией, я вам и незнаком.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Нечаянный твой приезд, батюшка, ум у меня отнял; да дай хотя обнять тебя хорошенько, благодетель наш!..
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Милость совсем лишняя, сударыня! Без нее мог бы я весьма легко обойтиться. Это к кому я попался?
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Это я, сестрин брат.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А это кто еще?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): Я женин муж.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): А я матушкин сынок.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Теперь я не представлюсь.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Я найду случай представить тебя после.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Этот ловит целовать руку. Видно, что готовят в него большую Душу.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Говори, Митрофанушка. Как-де, сударь, мне не целовать твоей ручки? Ты мой второй отец.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Как не целовать, дядюшка, твоей ручки. Ты мой отец... Который бишь?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Второй.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Второй? Второй отец, дядюшка.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я, сударь, тебе ни отец, ни дядюшка.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Батюшка, вить робенок, может быть, свое счастье прорекает: авось-либо сподобит бог быть ему и впрямь твоим племянничком.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Право! А я чем не племянник? Ай, сестра!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Я, братец, с тобою лаяться не стану. Отроду, батюшка, ни с кем не бранивалась. У меня такой нрав. Хоть разругай, век слова не скажу. Пусть же, себе на уме, бог тому заплатит, кто меня, бедную, обижает.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Я это приметил, как скоро ты, сударыня, из дверей показалась.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А я уже три дни свидетелем ее добронравия.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Этой забавы я так долго иметь не могу. Софьюшка, друг мой, завтра же поутру еду с тобой в Москву.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, батюшка! За что такой гнев?
Простаков (Недоросль, Фонвизин): За что немилость?
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Как! Нам расстаться с Софьюшкой! С сердечным нашим другом! Я с одной тоски хлеба отстану.
Простаков (Недоросль, Фонвизин): А я уже тут сгиб да пропал.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): О! Когда же вы так ее любите, то должен я вас обрадовать. Я везу ее в Москву для того, чтоб сделать ее счастье. Мне представлен в женихи ее некто молодой человек больших достоинств. За него ее и выдам.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ах, уморил!
Милон (Недоросль, Фонвизин): Что я слышу!
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Вот те раз!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Вот тебе на!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Что это значит? Софьюшка, друг мой, и ты мне кажешься в смущении? Неужель мое намерение тебя огорчило? Я заступаю место отца твоего. Поверь мне, что я знаю его права. Они нейдут далее, как отвращать несчастную склонность дочери, а выбор достойного человека зависит совершенно от ее сердца. Будь спокойна, друг мой! Твой муж, тебя достойный, кто б он ни был, будет иметь во мне истинного друга. Поди за кого хочешь.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Не сумневайтесь в моем повиновении.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Почтенный человек!
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Вот отец! Вот послушать! Поди за кого хочешь, лишь бы человек ее стоил. Так, мой батюшка, так. Тут лишь только женихов пропускать не надобно. Коль есть в глазах дворянин, малый молодой...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Из ребят давно уж вышел...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): У кого достаточек, хоть и небольшой...
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Да свиной завод не плох...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Так и в добрый час в архангельский.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): Так веселым пирком, ды за свадебку.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Советы ваши беспристрастны. Я это вижу.
Скотинин (Недоросль, Фонвизин): То ль еще увидишь, как опознаешь меня покороче. Вишь ты, здесь содомно. Через час место приду к тебе один. Тут дело и сладим. Скажу, не похвалясь: каков я, право таких мало.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Это всего вероятнее.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Ты, мой батюшка, не диви на братца...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А он ваш братец?