xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мать (Расточитель, Лесков): На что, детушка, ссорить их! Он говорит: «ешь со мной щи, старушка». Я с ним и ем, когда дома он. Это они, пересмешницы. Они говорят: «о чем, старая, плачешь?» Я в уголке о тебе плачу, а им говорю: про домик свой плачу. По холоду-то теперь, донюшка, похожу, все в домик и манется. Тепленький, говорю, у нас свой домик был; печечка в угле была... старые косточки плачут по печечке... А они на свою печь не пущают... не-ет, не пущают,— сами спят. При нем погреюсь, а без него... «не рожать было, говорят, дочки гордячки». И Фирс Григорьич намедни за обедней копеечку подал мне и тоже говорит: «Надо бы, говорит, тебя дочке-то твоей пожалеть. Ишь, говорит, ты какое мирское челобитье, в лубочке связанное»... Пожалей меня, дочушка!
Марина (Расточитель, Лесков): Мамушка! сердце мое разорвалося, тебя слушаючи; да что ж я поделаю?
Мать (Расточитель, Лесков): «Домик, говорит, ваш отдам», говорит Фирс-то Григорьич.
Марина (Расточитель, Лесков): Матушка! да неужели ж ты не знаешь, чего он от меня хочет-то?
Мать (Расточитель, Лесков): Ничего про то не сказал. Так, верно, чтоб ты покорилась, хочет.
Марина (Расточитель, Лесков): Так! так!.. Мамушка, кто нынче что-нибудь так делает? О боже мой! Да скорее солнце на восток с запада пойдет, чем мужчина что-нибудь женщине так, даром сделает!
Мать (Расточитель, Лесков): «Нехорошо, говорит, что дает собакам грудь-то твою кусать, откуда молоко сосала. Это, говорит, была ее житница». Я, говорю, не ропщу на господа: у меня добрая, честная дочь, а люди смеются: «Что, бают, честь, когда нечего есть. Вот, говорят, у бабушки Дросиды Аленка може не совсем очень честная, да у ней, у бесчестной дочери, мать и сыта, и одета, и в храм божий выйти ей есть в чем, за дочернин грех помолиться, и ты б говорят, так-то молилась». А я того ничего не знаю: мне только в домик наш с тобой хочется.
Марина (Расточитель, Лесков): Ох, боже мой! боже мой! вправду посылай лучше тяжелое свое горе одному несть.
Мать (Расточитель, Лесков): Ты не сердися, доня: может, я что глупое говорю.
Марина (Расточитель, Лесков): Мамушка! делала ты для меня когда грех какой? что-нибудь такое, в чем каяться надо, сделала такое?
Мать (Расточитель, Лесков): Не знаю, дитя, как тебе сказать про это: как в оспе ты лежала маленькая, тогда мы тоже были при бедности — Молчанова не было,— ну, я горох для тебя крала и вишеньи, чтоб тебе роток освежить.
Марина (Расточитель, Лесков): А больше?
Мать (Расточитель, Лесков): Курочку тоже один раз у дьяконицы словила, изжарила, как тебя лихоманка томила. Отец дьякон-то свел меня тогда в полицию. «Вот, говорит, воровку поймал,— по законам ее надо судить», да покойник квартальный, Никанор Никанорыч, дай ему бог царство небесное, «ничего, говорит, это». Два раза меня прутом ударил, да и говорит: «отпустите, говорит, ее, отец дьяк, съедомое, говорит, это не грех». Я тебе ее и зажарила и лапшицы с нею сварила.
Марина (Расточитель, Лесков): Больше что, мамушка? больше?
Мать (Расточитель, Лесков): Фирс Григорьич, как Молчанова утопил... я это видела с берега, с тобой — ты у груди была,— я с тобой сидела и видела... а он говорит: «молчи, я тебя сотенной одарю» — я и молчала.
Марина (Расточитель, Лесков): Мамушка! неужто ж ты видела это?
Мать (Расточитель, Лесков): Видела, детка. Ты про это молчи. Он мне все заплатил: я тебе тут-то все покупила... Он после сказал: молчи, а то отвечать будешь вместе со мною. Я тут-то и молчала...
Марина (Расточитель, Лесков): Матушка! ты ж богобойная.
Мать (Расточитель, Лесков): Что, дитя, делать-то было. Бог-то не люди: он, милосердный, помилует. Не моими руками то сделано. Он говорит вчера: «Домика жалко, старуха?» Как, говорю, не жалеть. «А Марина твоя б, говорит, ко мне пришла покориться, я б ей отдал его». Я, мол, не знаю. «Так, говорит, с постельного крыльца пускай стукнет, я сам отопру».
Марина (Расточитель, Лесков): Матушка! Матушка, что ты это сказала! Ты помрачилась. Лучше, хочешь, давай умрем вместе!
Мать (Расточитель, Лесков): Я уж тебе про смерть говорила. Только домика, деточка, жалко... Там теперь... Дросида с Аленкой живут; им там тепленько в нашем домике... Там бы, ребенок, и умерли...
Марина (Расточитель, Лесков): Что это! Иди! иди, матушка, а то тебя хватятся.
Мать (Расточитель, Лесков): Ты меня гонишь, дочушка!
Марина (Расточитель, Лесков): Нельзя, нельзя! Обе задаром пропадем.
Мать (Расточитель, Лесков): А ты ж теперь завтра меня приди навестить.
Марина (Расточитель, Лесков): Хорошо, хорошо! Я буду думать... Спи ты сегодня весело... я буду думать... Я все... все, что в свете есть возможного, все тебе сделаю. Но как ты дойдешь? Боже мой! ночь как тюрьма,— ты расшибешься вся.
Марина (Расточитель, Лесков): Постой, моя мамушка. Что там ни будет, я тебя провожу до крыльца. Темно: авось никто не увидит.
Челночек (Расточитель, Лесков): Вот как! По-ведьмински лазиим. Большою дорогой в трубу, Тут она, голубушка, тут. Недаром Фирсов глазочек отсюда дымок-то приметил. Андрюша! Андрюша! есть! Теперь, Фирс Григорьич, сотенную, брат, присылай.
Марина (Расточитель, Лесков): Ох!.. ох!.. Они меня видели! Теперь все пропало... Удержаться нельзя было. Я ее довела до крыльца и хотела вернуться... Она там в сенях поскользнулась впотьмах... я думала, что она расшиблась... вскочила за нею... а они дверь отворили с огнем... Нет, теперь все равно пропадать... По крайней мере пропадать не без пользы... Она мне разорвала своими речами всю душу мою, и теперь я своими глазами смотрела в окно, как они над нею смеялись... Вздор! вздор! Над чем тут задумываться! Разве она задумывалась, когда для меня крала? Разве она задумывалась, когда Фирсов страшный грех брала себе на душу? Разве ей не больно и не страшно было губить душу свою? А у меня совесть! А у меня совесть! Совесть! совесть! Когда мать для нас и стыд и совесть забывает, мы не совестимся, мы берем это; а нам им долг отдать совесть зазрит?.. Да разве смеешь ты про совесть свою думать, когда у твоей матери псы грудь рвут; когда у твоей матери люди ложку из рук отнимают; когда у твоей матери угла нет?.. Нет; в такой совести нет совести! нет! Все, мамушка, все: стыд, совесть, жизнь... любовь мою и мой позор... все, все возьми, родная, за твою прокушенную грудь! Теперь, Фирс, ты достал меня! Звезды небесные! закройте ваши светлые глазки, пока пробегу я! А для чего ж, одну любовь блюдя, губить другую? Себя не пожалеть, так можно никого не обидеть! Себя не пожалевши, можно все сделать! Это мышьяк! Да, я обману его! Я скажу ему, чтобы он дом за мать закрепил, а потом... он ничего от меня не дождется. Что я это путаю? Ведь это от позора неотвратимого можно, а от горя разве это простится... если на жизнь покушаться... Прочь! Я приду; я дам обещанье; пусть он запрет меня у себя на вышке, пока сделает матери крепость; после... подушкой голову оберну и брошусь в окно, и уйду... иль расшибусь.
Марина (Расточитель, Лесков): Ай! ай! Кто это? кто? кто это?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Чего ты? Бог с тобой! чего?
Марина (Расточитель, Лесков): Кто это с светом? А, это ты, Калина Дмитрич!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да что ты? Кому же больше здесь и быть?
Марина (Расточитель, Лесков): Да бог знает... все как-то жутко так... Будто кто здесь не свой есть?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Куда ж это ты шла?
Марина (Расточитель, Лесков): Я это так... Так здесь хожу покрывшись, чтоб веселей.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Садись-ка и сиди! Сказать тебе по правде, я, брат, и сам сегодня трусу чуть не спраздновал.
Марина (Расточитель, Лесков): Что так?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да вот все буря эта. Скажи на милость, что ведь захватит целое облако песку, пыли мерзлой и так вот и гонит, словно как сила нечистая перед мечом архангельским мчится. Небо-то все тэк-тэк-тэк... Так и трясется, так ходором и ходит. По всему городу прошел, встретил только одного Деича. «Иду, говорит, Фирс Григорьич к голове посылают дожидаться его; он утром депеш прислал, что непременно нынче к вечеру из Питера воротится»; а то, кроме Деича, ни одной божьей души на улице, и ветер, знаешь это, вдоль улиц-то так и ревет медведем.
Марина (Расточитель, Лесков): И здесь слышно.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что здесь! Нет, вот там на площади ты побыла б. С собора сорвало крест и на цепях вертит его по крыше: грохот, звон, словно кто с неба на заупокойную обедню звонит.
Марина (Расточитель, Лесков): Что это за страсти в самом деле в городе пошли!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Уж и не говори! С весны еще начали люди примечать, то куры петухами пели, то каша из печей уходила. Про псов и говорить уж нечего, что побесилися; а сегодня, скажи ты, иду я сейчас от Ратищей берегом, уронил палочку, стал поднимать и рукой рака схватил. Ну, скажи пожалуйста, в это время рак-то, да на сухом берегу?
Марина (Расточитель, Лесков): Ты был на Ратищах?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Сейчас оттудова.
Марина (Расточитель, Лесков): Из сумасшедшего дома! Ну что, здоров он? жив Иван Максимыч?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да! Я сегодня лавку запер рано: все равно торговли не было, да думаю: вот в этакой день уж и Фирс не поедет, да и махнул. Насилу допустили. Теперь еще строжее — приставник так и не отходит, и все подкуплены от Фирса, чтоб никого не допускать. Мы, говорит, ему в том присягали. Насилу за две четвертные уломал.
Марина (Расточитель, Лесков): Ну и что ж?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Он сумасшедший, люба! Пространства никакого нет там, теснота одна и очень уж зловонно. Так стойлицо, а посередине кровать, и он лежит, под мышки и в коленях перевязан.
Марина (Расточитель, Лесков): Это на что он связан?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Нельзя, говорят, не вязать: встоскуется, начнет метаться, плакать, о стены бьется, а ночью намедни голову, говорит, в решетку в окне завязил. Истомили они его тем, что отпуску ему никуда нет: совсем узнать его нельзя. Другие прочие хоть в коридор выпускаются, а он никуда... Маринушка, что ж ты молчишь?
Марина (Расточитель, Лесков): А?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Я дал еще десятку, чтоб его пустили погулять по коридору. Обещали. Нонче Фирса не будет: погода, и он головы из Петербурга дожидается; они и пустят. Э, да уж он теперь разминается, гуляет... Марина Николавна! скажи ж по крайности спасибо!
Марина (Расточитель, Лесков): Скажи, пожалуйста... не знаешь ты, что это такое значит: что ты мне говоришь о нем, а мне его... совсем не жаль?.. Мне словно никогда его и не было.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что ты это говоришь-то это? Кого ты обманываешь?
Марина (Расточитель, Лесков): Нет, право!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да это что ж такое?.. Послушай! Милушка! Марина Николавна!.. Да что ж ты молчишь?.. Ты вот послушай-ка, что люди-то говорят: это хорошо, говорят, что он в сумасшедшем отсидится, а то бы, говорят, его за голову в каторгу сослали. И Минутка, как уезжал, это то же самое говорил... Да что же ты пугаешь меня, что ли, Марина Николавна? Ну, а если пугаешь, так я тебе и не скажу... Так и уеду в Питер... Да; вот через два часа и уеду, потому мне жаль его... я на него сегодня смотреть не мог... а ты каменная... сердце-то у тебя из стали, из стали сделано… Я бы, может быть, мог и тебя свести теперь показать его… да что ж брать бесчувственную... Да что же ты — окаменела, что ли!
Марина (Расточитель, Лесков): Чего тебе?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да ты скажи, мол, отвяжись ты, что ли, прочь!
Марина (Расточитель, Лесков): Мне не нужно его видеть... Ты не слыхал, как женщины, которые от родов умирают, детей своих видеть не хотят,— так и он мне... не нужно! Я им измучилась... Я исслабела, все это в себе всю жизнь носивши... Теперь мне и его не жалко.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что ты это, девушка! Бог с тобой! Сто дней бодрилась — и вдруг на сто первом...
Марина (Расточитель, Лесков): На сто первом кнуте, Калина Дмитрич, люди умирали.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Перестань! стыдись! У бога много дней.
Марина (Расточитель, Лесков): В лютой поре все дни бывают люты. Что мать моя у тебя, как живет? Успокой ты ее.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Сударушка ты моя! Будь только ты-то в своем виде; а я не хвастал тебе: я ей уж келийку ставлю против бани на огороде и девчонку в няньки приставлю к ней.
Марина (Расточитель, Лесков): Сбереги ее.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Как мать родную, сберегу.
Марина (Расточитель, Лесков): Накажешь верить этому?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Как счастья тебе желаю, как люблю тебя.
Марина (Расточитель, Лесков): Спасибо тебе за твою дружбу; два спасиба за твою любовь. Чего ты застыдился? Мне кажется, что я уж вся истлела, что все равно, что нет меня... Что стыдиться, что любил? Я это знала.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да что ж с тобою?
Марина (Расточитель, Лесков): Спроси ж вот! Исслабела.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что это значит?
Марина (Расточитель, Лесков): Пойди, взгляни.
Марина (Расточитель, Лесков): Одна! одна, целый век одна, а горя столько, что не знаешь, к которому лицом оборачиваться... Калина Дмитрич поедет в Петербург, а я за ним вслед ночью уйду куда глаза глядят, и будь уж то, что в судьбе моей написано!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Скажи, пожалуйста, ты не помнишь, у нас, как мы здесь сидели, дверь заперта была?
Марина (Расточитель, Лесков): Разумеется, была заперта.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Гм, странно! Шумит это ветер; а все дело скверно. Ты не сказала мне, что тебя видели. Там мать твоя с моею матушкой поссорились и... я не знаю... Мой совет... про всякий случай куда б нибудь тебе отсюдова пока уйти... Куда? Га! так это вот кто вместе с бурею ходит! Марина Николавна, заступ дай мне! лом подай! пешню!
Марина (Расточитель, Лесков): Вот он, судеб решитель! Пусти! Меня никто отсюда не возьмет.
Князев (Расточитель, Лесков): Здорово, добрый друг Калина Дмитрич! Болтают люди, что будто здесь кто-то чужих жен скрывает. Должно быть, врут.
Марина (Расточитель, Лесков): А ты еще не радуйся. Что не в руках, тем не играй покудова.
Князев (Расточитель, Лесков): Берите ее!
Челночек (Расточитель, Лесков): Не своей волей, Марина Николавна: начальство приказывает. Должны мы, его подначальные, слушаться. Подай веревочку!
Князев (Расточитель, Лесков): Ну, что ж вы стали! двое берите!
Марина (Расточитель, Лесков): Ха-ха-ха-ха! всем миром ухватитесь! Холопы Князева! Прочь! прочь! Прочь, я больна... Вам говорю, я... дайте сесть мне... закон больных щадит.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Прочь! распластаю!
Марина (Расточитель, Лесков): Калина Дмитрич, развяжи!
Квартальный (Расточитель, Лесков): Освободи ее.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Уже освободили.
Марина (Расточитель, Лесков): Воды мне!.. снегу!.. льду!.. Я умираю!..
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Все кончено: она себя отравила!
Марина (Расточитель, Лесков): Везде... везде огонь... Огонь и тут и там , везде огонь...
Мещане (Расточитель, Лесков): Пожар! Город горит!
Голоса за сценой (Расточитель, Лесков): Молчановская фабрика горит!
Обрезов (Расточитель, Лесков): Фирс Григорьич! батюшка! несчастье! В одну секунду все огнем обняло — хлопочка не спасли!
Князев (Расточитель, Лесков): Зато и счеты и концы сгорели.
Обрезов (Расточитель, Лесков): Он сам почти весь до костей обжегся.
Марина (Расточитель, Лесков): Ванюша? милый? он?
Обрезов (Расточитель, Лесков): Он, матушка Марина Николавна. Его схватили там, за хлопчатыми анбарами. Из сумасшедшего он вырвался и, как архангел-мститель, все сжег свое и со своим чужое.
1-й мещанин (Расточитель, Лесков): Поджигателя сюда ведут.
Князев (Расточитель, Лесков): Зачем его сюда?
Челночек (Расточитель, Лесков): Должно быть, к вашей милости.
Князев (Расточитель, Лесков): В острог его!
Один из приведших (Расточитель, Лесков): Нельзя, не доведешь... Уж он канает, Фирс Григорьич, весь в волдырях...
1-й мещанин (Расточитель, Лесков): Тсс! отходит.
Марина (Расточитель, Лесков): Ваня! Ваня!
2-й мещанин (Расточитель, Лесков): Скончался.
Босый (Расточитель, Лесков): «Со избранными избран будеши... »
Князев (Расточитель, Лесков): Молчи, юродивый!
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Нигде нельзя проехать... В огне весь город... Что это у нас делается!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Одна ведь нам работа: из ничего дела творить; а что воистину у людей слывет делами , то в смех, да в дым, да в пепел обращать.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да, да... в губернии завтра суд открывается... и нас с вами, Фирс Григорьич, первых предают суду.
Князев (Расточитель, Лесков): Что врешь? за что? с какого повода?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Донос Минутка сделал.
Князев (Расточитель, Лесков): Донос! Минутка! Где он?
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Он там остался, в Петербурге. Он дом себе купил в Подьяческой и кассу ссуд открыл с крещеными поляками.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Вот нас какими новый суд застал.
Князев (Расточитель, Лесков): Что суд! Пусть судят: мир это делал, а не я.
Колокольцов (Расточитель, Лесков): Да; мир ведь целый не осудят: его нельзя сослать.
Князев (Расточитель, Лесков): Мир не судим.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Мир не судим, и Фирс не судим. Они друг друга создали и друг другу работают. Вам нет еще суда, ума и совести народной расточителям.
Марина (Расточитель, Лесков): Тссс!.. Пчела жужжит... Господний вестник смерти... Молчите все!.. Она меня зовет... домой... к судье небесному... от вас, судей ничтожных.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Умерла!
Голос за сценой (Расточитель, Лесков): Никитья церковь занялася.
Квартальный (Расточитель, Лесков): К церкви!
Другой голос за сценой (Расточитель, Лесков): Дом Фирса Князева горит!
Князев (Расточитель, Лесков): Ко мне на двор!
Один из мещан (Расточитель, Лесков): А их теперя, Фирс Григорьич, как?
Князев (Расточитель, Лесков): Покинь!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Покинь! Не лопает Фирс Князев мертвечины.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Наполнен наш живот премножеством сует. Но что я в свете сем? Одушевленный цвет: Недолго время я в сей жизни пребываю; Едва рождаюся, уже и истлеваю: Пред всею вечностью лет осьмдесят иль сто - Одна минута, миг или совсем ничто. Доколе существо в нас живность ощущает, К познанию себя прийти не допущает. В невежестве своем иметь премудрость мним И в самолюбии безумство ею чтим. Не долог смертных век, печалей в нем премного: Благополучие - мечта, несчастье строго, Прошедше время в век не возвратится к нам. Которо есть, то лишь единый миг очам; Которого мы ждем, тем мы не обладаем, И может быть, его напрасно ожидаем. Нет счастья на земли, на небесах оно: Оставлено богам и смертным не дано. Дано, но мы его страстями разрушаем, Друг друга общего спокойствия лишаем. Где только человек печется о себе, Жилища тамо нет, о истина! тебе.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Сраженная твоим отеческим уставом, В супружество уже вступила я с Синавом. Исполнила ли я, чем дочь отцу должна? Расставься с Трувором, Синаву я жена.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Иль Трувора еще печальный град вмещает?.. Но что смущенный твой нам образ возвещает?
Вестник (Синав и Трувор, Сумароков): Услышать весть тебе потребно много сил.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Вещай: о бедная!..
Вестник (Синав и Трувор, Сумароков): Кто толь тебе был мил...
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Что сталось с ним?
Вестник (Синав и Трувор, Сумароков): С мучением сердечным Князь Трувор затворил глаза свои сном вечным.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Судьба! взошла тобой на самый верх я бед: Свершилась часть моя и Трувора уж нет! Жар нежныя любви злой смертью увенчался! Каким ударом мой любезный князь скончался? Скажи.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): К чему о том ты хочешь вопрошать?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Хочу мучением я душу утешать.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Для имени богов...
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Противна им измена: Страдай, плати любовь, о верная Ильмена! Довольно принуждал ты сердце, ах! мое, Дай волю мне. Вещай плачевно бытие.
Вестник (Синав и Трувор, Сумароков): С плачевной мыслию он город сей оставил И в путь по Волховским брегам стопы направил. В молчании его один был слышан стон, Который испускал бесперестанно он. Как слезы он держать в очах ни порывался, Но из очей его ток слезный проливался. Не сей имел он зрак, который прежде цвел: Переменялся вид и зрак его бледнел. Тяжелые в груди дыхания спирались, Вздымалась грудь его, и губы запекались. Как с версту мы пути отъехали за град, Со колесницы сшед, он очи взвел назад И жалостно взглянув на отдаленно здание, Где суетно питал он страстно ожиданье: Уже по самый гроб расстался я с тобой, О град! - он рек, - о град, где дух остался мой, Жилище, где моя любезная стонает И о любовнике без пользы вспоминает; В тебе я мужеству хотел сыскать успех, Сыскал, но что потом? Лишился всех утех, Которые моей ты младости представил. Ах! что в тебе я, что, любезный град, оставил! А ты где, озеро, ни будешь глашено, Которо именем драгим украшено, Повсюду возвещай мою несносну муку И именем своим тверди мою разлуку. Тверди и то, что я для той, кого любил, Близь устья Волхова в себя сей меч вонзил... Едва сии слова лишь только излетели, Меч был в груди его: мы ток кровавый зрели. Он пал к нам в руки, мы железо извлекли, Багряные струи стремительно текли. Я рану захватил платком своей рукою. Князь страже говорил: теперь иду к покою. Коль то, что зрите вы, мне ставите в напасть, Синавова ее соделала мне страсть. А ты, сказал он мне, меня зря в части слезной, По возвращении скажи моей любезной, Чтоб плакала о том умеренно она, Что скрылась от меня последняя луна; Что день, день Труворов тьмой вечной поразился И солнца для меня луч вечно погрузился. Прости, Ильмена, - рек, - по смерть я верен был И, испуская дух, тебя не позабыл. Прости... при слове сем не стало больше мочи: Оставил тело дух и затворились очи.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Он чаял при конце, что я на трон всхожу, А я, кончался, на смерть его гляжу!..
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Кончался?.. на что ты смерть воображаешь?
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Ты сам меня, ты сам сей смертью поражаешь. Не льстися больше тем, чтоб долго я жила: Преходит время то, в которо я была. Отверста вечность мне: иду... Куда?.. Не знаю... Страшусь... дрожу... на что дорогу препинаю! Пускай разрушится и жизнь и существо: Мя в нову изведет природу Божество, И преселюсь из мест, которых ненавижу, Туда, где - либо я и Трувора увижу. Мне боги подадут иное бытие И человечество возобновят мое. Они всесильны, им в природе все возможно, И упование Ильменино не ложно. Но чем уверюсь я, что буду зреть того, Кто здесь с родителем милее мне всего? Иль в смерти смертные друг друга не забудут, И страсти волновать, как здесь, и тамо будут! Того не может быть, как тот настанет век, Чтоб был с собой во всем там сходен человек. Там воля разуму престанет быть преслушна, Сердца там твердые и мысль великодушна. А если более не будет там страстей, Так я не буду, князь, любовницей твоей. О тайна! от ума ты скрыта нам богами И в непостижности оставлена судьбами.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): К чему ты, дщерь моя, приводишь то на ум? Освободи себя от тяжких оных дум; Ты ими мучишься и растравляешь рану.
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Я скоро, отче мой, от них свободна стану, Уже приближилась ко гробу я, стеня; Когда скончаюся, воспоминай меня: Не знаешь, близко ль час с тобой моей разлуки И не в последние ль твои целую руки.
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): О дщерь моя, престань смущати дух отцов!
Ильмена (Синав и Трувор, Сумароков): Смущение легко бываемо от слов: Увидя действие, смятется дух твой боле: Не будешь дочери ты зрети на престоле. Возлюбленна душа драгого моего, Коль свет присутствия лишился твоего; В очах моих он пуст и взору неприятен! О Трувор! если глас живущих мертвым внятен И может грусть моя проникнута твой сон, Внемли хотя в мечте сей жалобный мой стон, И утесняемой немилосердным роком, Оставь мою вину, что в случае жестоком Была принуждена Ильмена изменить!.. Льзя ль, боги, должностью свирепство извинить! Прежалостная тень! О тень окровавленна! Познай, как грудь моя тобою уязвленна! Познай, мой князь, тоску, в которой стражду я, И жертву, кою даст тебе любовь моя! Кого отъемлешь ты, о строга добродетель! А ты, который был конца его свидетель, И как был верен он возлюбленной своей, Свидетелем теперь будь смерти и моей!
Гостомысл (Синав и Трувор, Сумароков): Я больше смертного себя превозмогаю. К великодушию лишь только прибегаю.
Синав (Синав и Трувор, Сумароков): Мой друг! известен ли о брате ты моем?