xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Черноволосый унтер-офицер (Война и мир, Булгаков): Подойди только лезервы. Подойди только лезервы!
Андрей (Война и мир, Булгаков): Вьющиеся волосы, их цвет мне странно знакомы. Кто этот человек? Кто этот человек? Он - Курагин! А, вот чем он так близко и тяжело связан со мною? В чем связь этого человека с моею женою? Наташа! С тонкой шеей, руками, с готовым на восторг испуганным, счастливым лицом. Наташа! Я вспомнил все. Я желал встретить этого человека, которого презирал, для того чтобы убить его или дать ему случай убить меня! Люди, люди, и их и мои заблуждения!..
Доктор (Война и мир, Булгаков): Что стоите? Выносите мертвого.
Чтец (Война и мир, Булгаков): Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, на которых сотни лет сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревни Бородина.
Пьер (Война и мир, Булгаков): Одно, чего я желаю всеми силами своей души, это чтобы вернуться к обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только в обычных условиях я буду в состоянии понять самого себя и все то, что я видел и испытал. Но этих обычных условий нигде нет! Но они ужаснутся, ужаснутся того что они сделали! L'Russe Besuhof! Я убью Наполеона!
Солдат с котелком (Война и мир, Булгаков): Эй! Ты из каких будешь?
Пьер (Война и мир, Булгаков): Я? Я? Я по-настоящему ополченный офицер, только моей дружины тут нет; я приезжал на сражение и потерял своих.
Солдат с котелком (Война и мир, Булгаков): Вишь ты! Что ж, поешь, коли хочешь кавардачку. Тебе куды надо-то? Ты скажи.
Пьер (Война и мир, Булгаков): Мне в Можайск.
Солдат с котелком (Война и мир, Булгаков): Ты, стало, барин?
Пьер (Война и мир, Булгаков): Да.
Солдат с котелком (Война и мир, Булгаков): А как звать?
Пьер (Война и мир, Булгаков): Петр Кириллович.
Берейтор (Война и мир, Булгаков): Ваше сиятельство, а уж мы отчаились.
Пьер (Война и мир, Булгаков): Ах, да...
Солдат с котелком (Война и мир, Булгаков): Ну что, нашел своих? Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись?
Пьер (Война и мир, Булгаков): Прощай. Надо дать ему?..
Чтец (Война и мир, Булгаков): Нет, не надо.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Поди сюда, Софьюшка. Мне о многом с тобою поговорить надобно.
Софья (Бригадир, Фонвизин): О чем изволите, батюшка?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Во-первых, о чем ты печалишься?
Софья (Бригадир, Фонвизин): О том, батюшка, что ваша воля с моим желанием несогласна.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Да разве дети могут желать того, чего не хотят родители? Ведаешь ли ты, что отец и дети должны думать одинаково? Я не говорю о нынешних временах: ныне все пошло повое, а в мое время, когда отец виноват бывал, тогда дерут сына, а когда сын виноват, тогда отец за него отвечает; вот как в старину бывало.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Слава богу, что в наши времена этого нет.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Тем хуже. Ныне кто виноват, тот и отвечай, а с иного что ты содрать изволишь? На что и приказы заведены, ежели виноват только один виноватый. Бывало...
Софья (Бригадир, Фонвизин): А правому, батюшка, для чего ж быть виноватым?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Для того, что все грешны человецы. Я сам бывал судьею: виноватый, бывало, платит за вину свою, а правый за свою правду; и так в мое время все довольны были: и судья, и истец, и ответчик.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Позвольте мне, батюшка, усумниться; я думаю, что правый, конечно, оставался тогда виноватым, когда он обвинен был.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Пустое. Когда правый по приговору судейскому обвинен, тогда он уже стал не правый, а виноватый; так ему нечего тут умничать. У нас указы потверже, нежели у челобитчиков. Челобитчик толкует указ на один манер, то есть на свой, а наш брат, судья, для общей пользы, манеров на двадцать один указ толковать может.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Чего ж, наконец, батюшка, вы от меня желаете?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Того, чтобы ты мой указ, идти замуж, толковала не по нашему судейскому обычаю и шла бы за того, за кого я тебе велю.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я вам должна повиноваться; только представьте себе мое несчастие: я женою буду такого дурака, который набит одними французскими глупостьми, который не имеет ко мне не только любви, ни малейшего почтения.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Да какого ты почтения от него изволишь? Мне кажется, ты его почитать должна, а не он тебя. Он будет главою твоею, а не ты его головою. Ты, я вижу, девочка молодая и не читывала священного писания.
Софья (Бригадир, Фонвизин): По крайней мере, батюшка, будьте вы в том уверены, что он и вас почитать не будет.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Знаю, все знаю; однако твой жених имеет хорошее достоинство.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Какое, батюшка?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Деревеньки у него изрядные. А если зять мой не станет рачить о своей экономии, то я примусь за правление деревень его.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я не думаю, чтоб будущий мой свекор захотел вас трудить присмотром за деревнями его сына. Свекровь моя также хозяйничать охотница; впрочем, я ни чрез то, ни чрез другое не выигрываю. Я привыкла быть свидетельницею доброй экономии.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Тем лучше. Ты своего не растеряешь; а это разве малое тебе счастье, что ты иметь будешь такую свекровь, которая, мне кажется, превосходит всякую тварь своими добротами.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я, по несчастию моему, их в ней приметить еще не могла.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Это все-таки оттого же, что ты девочка молодая и не знаешь, в чем состоят прямые добродетели. Ты не ведаешь, я вижу, ни своей свекрови, ни прямого пути к своему спасению.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Я удивляюсь, батюшка, какое участие свекровь может иметь в пути моего спасения.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А вот какое: вышед замуж, почитай свекровь свою; она будет тебе и мать, и друг, и наставница. А ты ее первую по бозе угождай во всем быстропроницательным очам ее и перенимай у нее все доброе. О таковом вашем согласии и люди на земле возвеселятся, и ангели на небесах возрадуются.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Как, батюшка, неужели ангелам на небесах так много дела до моей свекрови, что они тогда радоваться будут, ежели я ей угождать стану?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Конечно, так. Или думаешь ты, что у господа в книге животных Акулина Тимофеевна не написана?
Софья (Бригадир, Фонвизин): Батюшка! Я не ведаю, есть ли в ней она.
Советник (Бригадир, Фонвизин): А я верую, что есть. Поди ж ты, друг мой, к гостям и как будто от себя выскажи ты своей свекрови будущей, что я, я наставляю тебя угождать ей.
Софья (Бригадир, Фонвизин): Позвольте мне вам доложить, батюшка, на что это? Не довольно ли того, если я угождать ей буду без всякого высказывания?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Я велю тебе ей высказывать, а не меня выспрашивать. Вот тебе мой ответ. Пошла!
Советник (Бригадир, Фонвизин): Она не дура, однако со всем ее умом догадаться не может, что я привязан к ее свекрови, привязан очами, помышлениями и всеми моими чувствы. Не знаю, как объявить ей о моем окаянстве. Вижу, что гублю я душу мою, желая соблазнить неблазную. О, грехов моих тяжести! Да хотя бы и она согласилась на мое моление, что сотворит со мною Игнатий Андреевич, который столько же хранит свою супругу, сколько я свою, хотя, впрочем, и не проходило у нас сряду двух часов бессорно? Вот до чего доводит к чужой жене любовь. Выдаю дочь мою против желания за ее сына, для того только, чтоб чаще возмог я по родству видеться с возлюбленною сватьею. В ней нахожу я нечто отменно разумное, которое другие приметить в ней не могут. Я не говорю о ее муже. Он хотя и всегда слыл мужиком разумным, однако военный человек, а притом и кавалерист, не столько иногда любит жену свою, сколько свою лошадь... А! да вот она и идет.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Ох!
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): О чем ты, мой батюшка, вздыхаешь?
Советник (Бригадир, Фонвизин): О своем окаянстве.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Ты уже и так, мой батюшка, с поста и молитвы скоро на усопшего походить будешь, и долго ли тебе изнурять свое тело?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Ох, моя матушка! Тело мое еще не изнурено. Дал бы бог, чтоб я довел его грешным моим молением и пощением до того, чтоб избавилося оно от дьявольского искушения: не грешил бы я тогда ни на небо, ни пред тобою.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Передо мною? А чем ты, батюшка, грешишь предо мною?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Оком и помышлением.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да как это грешат оком?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Я грешу пред тобою, взирая на тебя оком...
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да я на тебя смотрю и обем. Неужели это грешно?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так-то грешно для меня, что если хочу я избавиться вечныя муки на том свете, то должен и на здешнем походить с одним глазом до последнего издыхания. Око мое меня соблазняет, и мне исткнуть его необходимо до́лжно, для душевного спасения.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Так ты и вправду, мои батюшка, глазок себе выколоть хочешь?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Когда все грешное мое тело заповедям супротивляется, так, конечно, и руки мои не столь праведны, чтоб они один взялися исполнять писание; да я страшусь теплыя веры твоего сожителя, страшусь, чтоб он, узрев грех мой, не совершил на мне заповеди божией.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да какой грех?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Грех, ему же вси смертные поработлися. Каждый человек имеет дух и тело. Дух хотя бодр, да плоть немощна. К тому же, несть греха, иже не может быти очищен покаянием... Согрешим и покаемся.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Как не согрешить, батюшка! Един бог без греха.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Так, моя матушка. И ты сама теперь исповедуешь, что ты прнчастна греху сему.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Я исповедуюся, батюшка, всегда в великий пост на первой. Да скажи мне, пожалуй, что тебе до грехов моих нужды?
Советник (Бригадир, Фонвизин): До грехов твоих мне такая же нужда, как и до спасения. Я хочу, чтоб твои грехи и мои были один и те же и чтоб ничто не могло разрушити совокупления душ и телес наших.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): А что это, батюшка, совокупление? Я церковного-то языка столько же мало смышлю, как и французского. Вить кого как господь миловать захочет. Иному откроет он и французскую, и немецкую, и всякую грамоту, а я, грешная, и по-русски-то худо смышлю. Вот с тобою не теперь уже говорю, а больше половины речей твоих не разумею. Иванушку и твою сожительницу почти головою не разумею. (Коли чью я речь больше всех разберу, так это своего Игнатья Андреевича. Все слова выговаривает он так чисто, так речисто, как попугай... Да видал ли ты, мой батюшка, попугаев?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Не о птицах предлежит нам дело, дело идет о разумной твари. Неужели ты, матушка, не понимаешь моего хотения?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Не понимаю, мой батюшка. Да чего ты хочешь?
Советник (Бригадир, Фонвизин): Могу ли я просить...
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да чего ты у меня просить хочешь? Если только, мой батюшка, не денег, то я всем ссудить тебя могу. Ты знаешь, каковы ныне деньги: ими никто даром не ссужает, а для них ни в чем не отказывают.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Не о деньгах речь идет: я сам для денег на все могу согласиться. Я люблю тебя, моя матушка...
Сын (Бригадир, Фонвизин): Bravissimo! Bravissimo!
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Что ты, Иванушка, так прыгаешь? Мы говорили о деле. Ты помешал Артамону Власьичу: он не знаю чего-то у меня просить хотел.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да он, матушка, делает тебе déclaration en forme.
Советник (Бригадир, Фонвизин): Не осуждай, не осужден будеши.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Иванушка! Вытолкуй ты мне лучше, что ты теперь сказал?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Матушка, он с тобою амурится! Разумеешь ли ты хотя это?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Он амурится! И, мой батюшка, что у тебя же на уме!
Сын (Бригадир, Фонвизин): Черт меня возьми, ежели это не правда.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Перекрестись. Какой божбой ты божишься, опомнись! Вить чертом не шутят. Сложи ручку, Иванушка, да перекрестись хорошенько.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Матушка, я вижу, ты этому не веришь. Да на что он становился на колени?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Я почем знаю, Иванушка. Неужели это для амуру? Ах, он проклятый сын! Да что он это вздумал?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Madame, я теперь был свидетелем пресмешныя сцены. J'ai pensé crever de rire. Твой муж объявил любовь свою моей матушке! Ха-ха-ха-ха!
Советница (Бригадир, Фонвизин): Не вправду ли?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Ах он, собака! Да что он и вправду затеял? Разве у меня бог язык отнял? Я теперь же все расскажу Игнатью Андреичу. Пускай-ка он ему лоб раскроит по-свойски. Что он это вздумал? Вить я бригадирша! Нет, он плут! Не думай того, чтоб он нашел на дуру!.. Мне, слава богу, ума не занимать! Я тотчас пойду...
Сын (Бригадир, Фонвизин): Матушка, постой, постой...
Советница (Бригадир, Фонвизин): Постой, сударыня!
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да разве ты, матушка, не приметила, что я шутил?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Какая шутка! Вить я слышала, как ты божился.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Он, сударыня, конечно, шутил.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Черт меня возьми, ежели это была не шутка!
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Как, ты и теперь так же, батюшка! Что за дьявольщина! Да чему же верить?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как, сударыня! Вы не можете шутки отделить от сурьезного?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да нельзя, мать моя: вить он так божится, что мой язык этого и выговорить не поворотится.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Да он, конечно, в шутку и побожился.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Конечно, в шутку. Я знавал в Париже, да и здесь, превеликое множество разумных людей, et même fort honnêtes gens, которые божбу ни во что ставят.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Так ты и заправду, Иванушка, шутил?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Хотите ли вы, чтоб я еще вам побожился?
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Да ты, может быть, опять шутить станешь! То-то, ради бога, не введи ты меня в дуры.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Кстати ли, радость моя! Будь спокойна. Я знаю своего мужа; ежели б это была правда, я сама капабельна взбеситься.
Бригадирша (Бригадир, Фонвизин): Ну, слава богу, что это шутка. Теперь душа моя на месте.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Ты было все дело испортил. Ну ежели бы матушка твоя нажаловалася отцу твоему, вить бы он взбесился и ту минуту увез отсюда и тебя с нею.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Madame! Ты меня в этом простить можешь. Признаюсь, что мне этурдери свойственно; а инако худо подражал бы я французам.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Мы должны, душа моя, о том молчать, и нескромность твою я ничем бы не могла экскюзовать, если б осторожность не смешна была в молодом человеке, а особливо в том, который был в Париже.
Сын (Бригадир, Фонвизин): О, vous avez raison! Осторожность, постоянство, терпеливость похвальны были тогда, когда люди не знали, как должно жить в свете; а мы, которые знаем, что это такое, que de vivre dans le grand monde, мы, конечно, были бы с постоянством очень смешны в глазах всех таких же разумных людей, как мы.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Вот прямые правила жизни, душа моя. Я не была в Париже, однако чувствует сердце мое, что ты говоришь самую истину. Сердце человеческое есть всегда сердце, и в Париже и в России: оно обмануть не может.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Madame, ты меня восхищаешь; ты, я вижу, такое же тонкое понятно имеешь о сердце, как я о разуме. Mon dieu! Как судьбина милосердна! Она старается соединить людей одного ума, одного вкуса, одного нрава; мы созданы друг для друга.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Без сумнения, мы рождены под одною кометою.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Все несчастие мое состоит в том только, что ты русская.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Это, ангел мой, конечно, для меня ужасная погибель.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Это такой défaut, которого ничем загладить уже нельзя.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Что ж мне делать?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Дай мне в себе волю. Я не намерен в России умереть. Я сыщу occasion favorable увезти тебя в Париж. Тамо остатки дней наших, les restes de nos jours, будем иметь утешение проводить с французами; тамо увидишь ты, что есть между прочими и такие люди, с которыми я могу иметь société.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Верно, душа моя! Только, я думаю, отец твой не согласится отпустить тебя в другой раз во Францию.
Сын (Бригадир, Фонвизин): А я думаю, что и его увезу туда с собою. Просвещаться никогда не поздно; а я за то порукою, что он, съездя в Париж, по крайней мере хотя сколько-нибудь на человека походить будет.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Не то на уме у отца твоего. Я очень уверена, что он нашу деревню предпочтет и раю и Парижу. Словом, он мне делает свой кур.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Как? Он мой риваль?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Я примечаю, что он смертно влюблен в меня.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Да знает ли он право честных людей? Да ведает ли он, что за это дерутся?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Как, душа моя, ты и с отцом подраться хочешь?
Сын (Бригадир, Фонвизин): Et pourquoi non? Я читал в прекрасной книге, как бишь ее зовут... le nom m'est échappé, да... в книге «Les sottises du temps», что один сын в Париже вызывал отца своего на дуэль... а я, или я скот, чтоб не последовать тому, что хотя один раз случилося в Париже?
Советница (Бригадир, Фонвизин): Твой отец очень смешон... такие дураки... Ах! как он легок на помине-то... вот он и идет.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Я уж начал здесь хозяйничать. Пришел вас звать к столу. Да что ты, матушка, разговорилась с моим повесою? А ты что здесь делаешь? Ты должен быть с своею невестою.
Сын (Бригадир, Фонвизин): Батюшка, я здесь быть хочу.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Да я не хочу.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Да вам, сударь, какое до того дело?
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Мне не хочется, матушка, чтоб он тебе болтаньем своим наскучил. Я лучше бы хотел сам с тобою поговорить о деле.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Говорите, что вам угодно.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Мне угодно, чтоб сын мой был от вас подале: он вам наскучит.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Нет, сударь, мы очень весело без вас время проводили.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Да я без тебя скучно. Поди ты вон, повеса.
Советница (Бригадир, Фонвизин): Когда время идти к столу, так пойдем.
Бригадир (Бригадир, Фонвизин): Добро, Иван! Будет то время, что ты и не так кобениться станешь.
Марфа (Невольницы, Островский): Никак нельзя из дому отлучиться, никак нельзя. Вот ушла только на минуту, весь дом и разошелся. Так ведь я не без спросу. Отпросилась у Евлалии Андревны на полчасика, пока они с Артемием Васильичем на бульваре гуляют; вот я и опять дома. А это на что похоже! Живой души в доме нет; ни горничных, ни повара, ни дворников, разбрелись кто куда; один швейцар дремлет на подъезде, старые, прошлогодние газеты читает. Вот и Мирон Липатыч, только что стал на место, а уж бегать начал из дому, диви бы молоденький. Вот что значит без хозяина: прислуга-то, как тараканы перед пожаром, и расползается вся. Никак Евлалия Андревна подъехала? А в передней-то никого, некому и встретить.
Евлалия (Невольницы, Островский): Благодарю вас! Мне, право, совестно, я столько отнимаю у вас времени.
Мулин (Невольницы, Островский): Еще до ночи долго, успею поработать и в конторе, и дома.
Евлалия (Невольницы, Островский): А ведь я одна, Артемий Васильич... Пожалейте меня! С ума можно сойти от тоски.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, я не могу оставаться с вами; у нас уговор был.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, да, я знаю... Нет, я хотела только сказать вам несколько слов.
Мулин (Невольницы, Островский): Говорите, я слушаю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что я хотела сказать-то вам? Да, об Софье Сергевне... Нет, нет, вот что...
Мулин (Невольницы, Островский): Что же именно?
Евлалия (Невольницы, Островский): Я так счастлива, так счастлива, когда иду с вами под руку на бульваре. Я воображаю, что вы мой, что мы связаны на всю жизнь.
Мулин (Невольницы, Островский): Какое у вас сильное воображение!
Евлалия (Невольницы, Островский): Чего желаешь, то само собой представляется; тут не надо сильного воображения. Ах, вот еще, вспомнила. Чему это засмеялась Софья Сергевна, когда встретилась с нами на бульваре? И потом все глядела на вас и улыбалась.
Мулин (Невольницы, Островский): Не знаю, Евлалия Андревна. Может быть, она догадалась, что вы воображаете; ведь женщины проницательны.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, нет, почем она может догадаться? Это невозможно. Как чужие мысли знать!
Мулин (Невольницы, Островский): У вас лицо очень подвижно: когда вы счастливы, так у вас глаза так и сияют, точно вы хотите всем рассказать, какое счастье у вас.
Евлалия (Невольницы, Островский): Ах, да! Вот какая я несчастная! Вы говорили, что у меня лицо сияет, когда я счастлива; да часто ли это со мной бывает? Зато сколько я плачу... Да кажется, и все бы я плакала...
Мулин (Невольницы, Островский): Вам ли горевать, Евлалия Андревна? Чего вам еще недостает? Богатым людям жить можно; богатство -- великое дело.
Евлалия (Невольницы, Островский): Да, богатство, конечно, хорошо; только, знаете ли, что мне не нравится?..
Мулин (Невольницы, Островский): Нет, не знаю. Что такое?
Евлалия (Невольницы, Островский): Зачем мужчины здороваются с дамами по-мужски, протягивают руку?
Мулин (Невольницы, Островский): А то как же еще прикажете?
Евлалия (Невольницы, Островский): Прежде целовали руку у дам.
Мулин (Невольницы, Островский): И теперь тоже иногда, коли коротко знакомы. Я у вас иногда целую руку.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, уж вы всегда... Это дает мне право поцеловать вас.
Мулин (Невольницы, Островский): Слушаю-с.
Евлалия (Невольницы, Островский): Только вот что, Артемий Васильич; я замечала, что вы и у Софьи Сергевны целуете руку.
Мулин (Невольницы, Островский): Да как же иначе? Ведь ее муж -- мой хозяин, точно так же, как и ваш.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, нет, пожалуйста, не делайте этого никогда, никогда. Слышите вы, не целуйте руки ни у кого, кроме меня. Вон вы, на бульваре, со многими дамами и девицами кланяетесь... Нет, нет, я не хочу, чтоб вас целовал кто-нибудь, кроме меня.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, да ведь это странно.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, нет, не хочу; и не говорите, и не расстраивайте меня! Да вам незачем и знакомым быть с женщинами! Зачем вам все эти женщины? Ну, я прошу вас, умоляю, оставьте все эти знакомства!
Мулин (Невольницы, Островский): Да помилуйте, зачем же я вдруг брошу хороших знакомых? Какую причину я могу придумать для этого, что сказать, когда меня спросят.
Евлалия (Невольницы, Островский): Значит, вы меня нисколько не любите и не жалеете. Ну, коли я не могу, коли я страдаю... Ну, что ж мне делать? Ведь я не могу же перенести, чтоб вы были близки с какой-нибудь другой женщиной. Я умру... это выше сил моих.
Мулин (Невольницы, Островский): Евлалия Андревна, извините, мне пора.
Евлалия (Невольницы, Островский): Какой малости не хотите вы сделать для меня!
Мулин (Невольницы, Островский): Да разве это малость: не быть знакомым решительно ни с одной женщиной? Хороша малость!.. Однако я заговорился с вами, а у меня спешное дело. Его надо кончить до приезда Евдокима Егорыча; а он не нынче завтра будет здесь.
Евлалия (Невольницы, Островский): Что вы говорите? Так скоро? Да ведь он недавно уехал.
Мулин (Невольницы, Островский): Однако вот уже почти неделя.
Евлалия (Невольницы, Островский): А я и не заметила, мне показалось, дня два-три, не больше... я была как в раю.
Евлалия (Невольницы, Островский): Когда ж опять? Вечером придете? Приходите!
Мулин (Невольницы, Островский): Не знаю; может быть, если успею.
Евлалия (Невольницы, Островский): Нет, непременно, непременно, я жду вас чай пить. Марфа, Марфа, проводи Артемия Васильнча, в передней нет никого.
Марфа (Невольницы, Островский): Вот, Мирон Липатыч, без года неделя вы живете в здешнем доме, а уж поминутно без спросу отлучаетесь; как ни хватись, вас дома нет.
Мирон (Невольницы, Островский): А кому печаль обо мне, кто так уж очень соскучился?
Марфа (Невольницы, Островский): Кому нужно тосковать об вас, -- в передней никого нет, вот про что я говорю. Приходил Артемий Васильич, пальто некому снять. В этаком-то доме!.. На что это похоже!
Мирон (Невольницы, Островский): А зачем он приходил? Что он повадился? Он знай свою контору!