xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Поставили шкап? Все там приладили? Ну, хорошо; ступайте.
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Ах, мамаша, какой славный мужчина!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Доложите полковнику Кавырину, что шкап принесен…
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Милостивый государь! полковник Кавырин живет не здесь, а внизу!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Как?! А здесь кто живет?
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Здесь живет профессор-френолог Иоганн фон Шишкенгольм.
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): О боже, какая случайность!.. Herr Шишкенгольм, знаменитый френолог!
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Папаша, какой умный мужчина!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Честь имею рекомендоваться: фон Курцгалоп, известный гидропат.
Все (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): О боже, какое счастье!.. Herr Курцгалоп, знаменитый гидропат!
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Herr Курцгалоп! вы умный и хитрый молодой человек!.. вы умный и хитрый!.. Ведь вы нарочно зашли к нам? понимаю!.. Благодарю вас… за ошибку! Друг Мина, благодари за ошибку! Лиза, благодари за ошибку!
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Ах, папаша, какой красивый мужчина!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Какой у нее сдобный, жирный голос!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Я несказанно рад… но… право, вовсе нечаянно… Полковник Кавырин…
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): О, полковник Кавырин… все полковник Кавырин!.. О, хитрый… хитрый молодой человек! Лиза, успокой его; займи разговором; ты видишь конфуз молодого человека… Herr Курцгалоп, еще раз рекомендую: дочь моя.
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Теперь нашли вы к нам дорогу?
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Нашел… быть может, невпопад?
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Пришли вы кстати к френологу; Он гидропату очень рад.
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Как мне понравился, ей-богу, Сей бодрый, крепкий гидропат!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Вы обливаетесь водою?
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Я?.. да!.. я моюсь по утрам.
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Холодной? теплою? какою?
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Холодной, с теплой пополам.
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Мила!.. А что, спросить я смею, Вы обливаете?
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Скажу: Я обливаю руки, шею…
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Руки я вашей попрошу!
Шишкенголым и Мина Христиановна (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): О счастье… Мы согласны!.. Благословляем вас! Шампанского скорей!
Курцгалоп (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): А мне воды.
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Ну, так и всем воды, только в бокалах. Оно и подешевле.
Шишкенгольм и Мина Христиановна (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Подите же сюда, наш сын! Дайте обнять вас…
Иванов (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Уж простите, барин, и меня на радости.
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Дети! простить его?
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Простите, папаша.
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Русский!.. благодари ее!
Хор (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): За здравье френологии, Мудрейшей из наук!.. Хоть ей не верят многие, Но, знать, их разум туг. Она руководителем Должна служить, ей-ей, При выборе родителям Мужьев для дочерей! Ура черепословию; Ура науке сей; До капли нашей кровию Пожертвуем мы ей!
Шишкенгольм (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Что это ты, Лиза?
Лиза (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): В шкап, папаша; купаться.
Все (Черепослов, сиречь Френолог, Прутков): Подожди, Лиза, бесстыдница!.. Дай спустить занавес!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Миша! Миша! Что ты там в кухне делаешь? Все завивается! Все завивается! Красотой-то своей уж очень занят. Эх, молодо, зелено! Все счастье себе хочет составить, прельстить кого-нибудь. А я так думаю, не прельстит он никого; разумом-то он у меня больно плох. Другой и собой-то, из лица-то неказист, так словами обойдет, а мой-то умных слов совсем не знает. Да, да! Уж и жаль его. Знай-ка он умные-то слова, по нашей бы стороне много мог выиграть: сторона глухая, народ темный. А то слов-то умных не знает. Да и набраться-то негде. Уж хоть бы из стихов, что ли, выписывал. И диковина это, что случилось! В кого это он родился так белокур? Опять беда: нынче бело-курые-то не в моде. Ну и нос... не то чтобы он курносый вовсе, а так мало как-то, чего-то не хватает. А понравиться хочется, особенно кабы богатой невесте. Уж так, бедный, право, старается — из кожи лезет. Кто ж себе враг! Сторона-то у нас такая, богатых невест очень много, а глупы ведь. Может, Мише и посчастливится по их глупости. Умишком-то его очень бог обидел. Глупенький, глупенький! Зачем ты завиваешься-то? Волосы только ерошишь да жжешь, все врозь смотрят. Так-то лучше к тебе идет, натуральнее! Ах ты, Миша, Миша! Мне-то ты мил, я-то тебя ни на кого не променяю; как-то другим-то понравишься, особенно богатым-то? Что-то уж и не верится! На мои-то бы глаза лучше и нет тебя, а другие-то нынче разборчивы. Поговорят с тобой, ну и увидят, что ты умом-то недостаточен. А кто ж этому виноват? Глупенький ты мой! А ведь, может быть, и счастлив будет. Говорят, таким-то бог счастье дает.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ухо, ухо! Батюшки, ухо!
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я ведь не полихмахтер, с меня что взять-то!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да ведь я тебя просил волосы завивать-то, а не уши.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): А зачем велики отрастил! Ин шел бы к полихмахтеру; а с меня что взять-то!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Батюшки, что ж мне делать-то! Ай, ай, ай! Почернело все!.. Уж больно-то, нужды б нет, как бы только его волосами закрыть, чтобы не видно было.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): За дело!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какое, задела! Так горячими-то щипцами все ухо и ухватила... Ой, ой, ой! Маменька! Даже до лихорадки... Ой, батюшки!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я говорю, Миша, за дело тебе. Зачем завиваться! Что хорошего! Точно как цирульник; да и грех. Уж как ни завивайся, лучше не будешь.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как вы, маменька, мне счастья не желаете, я не понимаю. Как мы живем? Просто бедствуем.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так что ж! Зачем же волосы-то портить?..
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да ведь нынче праздник.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так что ж, что праздник?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как что? Здесь сторона купеческая; может такой случай выйти... Вдруг...
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Все у тебя глупости на уме.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какие же глупости?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Разумеется, глупости. Разве хорошо? Растреплешь себе во-лосы, да и пойдешь мимо богатых купцов под окнами ходить. Как-нибудь и беды наживешь. Другой ревнивый муж или отец вышлет дворника с метлой.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, что ж такое? Ну, вышлет; можно и убежать.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Незачем шататься-то.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как незачем? Разве лучше в бедности-то жить! Ну, я год прохожу, ну два, ну три, ну пять — ведь также у меня время-то идет, — зато вдруг...
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Лучше бы ты служил хорошенько.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что служить-то! Много ли я выслужу? А тут вдруг зацепишь мильон.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Уж и мильон?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А что ж такое! Нешто не бывает. Вы сами ж сказывали, что я в сорочке родился. Ах, маменька, не поверите, как мне хочется быть богатым, так и сплю, и вижу. Кажется... эх... разорвался бы! Уж так хочется, так хочется!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Дурное ли дело!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ведь другой и богат, да что проку-то: деньгами не умеет распорядиться, даже досадно смотреть.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А ты умеешь?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, конечно, умею. У меня, маменька, вкусу очень много. Я знаю, что мне к лицу. Маменька, маменька, поглядите!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нужно очень!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какая едет-то! Вся бархатная! Вот кабы такая влюбилась в меня да вышла за меня замуж, что бы я сделал!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А что?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот: во-первых, сшил бы себе голубой плащ на черной бархатной подкладке. Надо только вообразить, маменька, как мне голубой цвет к лицу! Купил бы себе серую лошадь и беговые дрожки и ездил бы по Зацепе, маменька, и сам правил...
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Все-то вздор у тебя.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, я вам и забыл сказать, какой я сон видел! Вот разга-дайте-ка.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, говори, какой?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Вот, вдруг я вижу, будто я еду в хорошей коляске и одет будто я очень хорошо, со вкусом: жилетка будто на мне, маменька, черная, с мелкими золотыми полосками; лошади будто серые, а еду я подле реки...
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Лошади — ложь; река — речи, разговор.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Слушайте, маменька, что дальше было. Вот, вижу я, будто кучер меня уронил, во всем-то в новом платье, и прямо в грязь.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Грязь — это богатство.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да какая грязь-то, маменька! Бррр... И будто я в этом... весь перепачкался. Так я и обмер! Во всем-то в новом, вообразите!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Это... золото. Это тебе к большому богатству.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кабы сбылось! Хоть бы вот насмех один сон сбылся! Уж сколько я таких снов видел: и денег-то у меня много, и одет-то я очень хорошо — проснешься, хвать, ан нет ничего. Один раз генералом себя видел. Как обрадовался! Нет! Перестану верить снам.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как можно не верить.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нет, нет! Один обман...
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот подождем. Праздничный сон — до обеда сбывается: коли до обеда не сбудется, так ничего не будет, — надобно его совсем из головы выкинуть.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я, маменька, оденусь да пойду погуляю.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А сон-то в самом деле хорош. Чего не бывает на свете! Может быть, и ему счастье выйдет.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какая-то старуха, русачка, вас спрашивает.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, позови! Что ей от меня нужно? Право, не придумаю. Уж не сваха ли?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Садитесь, матушка! Что вам угодно?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Аль не узнали?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не признаю, матушка.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Уж, кажется, нашу сестру из тысячи выберешь. Видна сова по полету. Где сын-то?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Одевается.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, уж кавалер, нечего сказать! С налету бьет! Крикнул это, гаркнул: сивка, бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой! В одно ухо влез, в другое вылез, стал молодец молодцом. Сидит королевишна в своем новом тереме на двенадцати венцах. Подскочил на все двенадцать венцов, поцеловал королевишну во сахарны уста, а та ему именной печатью в лоб и запеча-тала для памяти.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Теперь, матушка, понимаю. Миша, Миша!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Красота моя неописанная! Младой вьюнош, чем дарить будешь?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кого?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Меня.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): За что?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Много будешь знать, скоро состареешься. Ты подарок-то готовь.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Чем тебя дарить-то? Право... эх... ничего-то у меня нет.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): На нет — суда нет. Теперь нет, после будет. Смотри же, уговор лучше денег. Мне многого не надо, ты сам человек бедный, только вдруг счастье-то тебе такое вышло. Ты мне подари кусок материи на платье да платок пукетовый, французский.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да уж хорошо, уж что толковать!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что разгорячился больно! Надо толком поговорить. Ты свое возьмешь, и мне надо свое взять. Так смотри же, французский. А то ты подаришь, пожалуй, платок-то по нетовой земле пустыми цветами.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да уж все, уж все, только говори.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Аль сказать?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Говори, говори! Маменька, вот сон-то!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, Миша.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Разве видел что?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Видел, видел.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, вот тебе и вышло.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да что вышло-то?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ишь ты какой проворный! Так тебе вдруг и сказать! Вы хоть бы меня попотчевали чем-нибудь. Уж, одно слово, обрадую.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Маменька, что ж вы сидите в самом деле! Всего-то один сын у вас, и то не хлопочете об его счастье!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что ты, с ума, что ли, сошел!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да как же, маменька! Сами теперь видите, какая линия мне выходит. Вдруг человеком могу сделаться... Поневоле с ума сойдешь.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Чаю не хотите ли?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Пила, матушка, раза четыре уж нынче пила. Форму-то эту соблюдаешь, а проку-то от него немного.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так не прикажете ли водочки?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Праздничный день — можно. Я от добра не отказываюсь; во мне нет этого.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Матрена! Сбегай в лавочку, возьми колбасы. Так подавай поскорее.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ведь вот удавить Матрену — ведь мало.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кушайте.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я ни от чего не отказываюсь. Все добро, все на пользу. Ничем не брезгаю. В одном доме хотели надо мной насмешку сделать, поднесли вместо водки рюмку ладиколону.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Скажите! Какая насмешка!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ничего. Я выпила да еще поблагодарила. От него ведь вреда нет, от ладиколону-то. С праздником!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кушайте на здоровье! Как вас звать?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Акулина Гавриловна. Между народом-то Говорилихой прозвали, так Говорилихой и кличут.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Чем же, Акулина Гавриловна, обрадуете?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Будто не знаешь! Ты ведь заполонил-то, так должен знать.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Право, не знаю.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Каков молодец! Ох, глаза твои плутовские, больно завистливы! Высоко глаза-то закидываешь! А девка-то теперь сохнет, по стенам мечется. Видит беду неминучую, за Говорилихой сейчас: "Выручай, Говорилиха!" — А Говорилихе-то и на руку. Посольскую должность мне не в первый раз править. Ноги с подходом, голова с поклоном, язык с приговором.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да от кого?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): От кого! Тебе все скажи. Сам догадайся. Где с утра до ночи основу-то снуешь, аль не знаешь? Он-то ходит под окнами манирует, а она ему из второго этажа пленирует.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так неужто Ничкина?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): В самую центру!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): О-ох, маменька!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что с ним?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): От любви. Еще хуже бывает. Любовь — ведь она жестокая для сердец. Нет ее ужасней. За неверность кровь проливают.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ах!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): С чем же они, матушка, вас к нам прислали, с каким предложением?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Насчет знакомства. Надо прежде познакомиться.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Разумеется.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Познакомиться! Боже мой!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как же, матушка, это сделать?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот пошлите молодца-то ужо, после вечерен, будто попросить-ся в сад погулять, да вечером и приходите, — они вас деликатным манером пригласят чай кушать.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, и прекрасно, мы так и сделаем.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Маменька, я с ума сойду! Мне уж что-то казаться начинает.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Глупенький, глупенький!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Любовь действует. Так что ж мне своим-то сказать?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Миша что скачать?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Скажи, что я умираю от любви; что, может быть, умру к вечеру.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, что за глупости ты говоришь.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Зачем умирать! Надо жить, а мы на вас будем радоваться!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нет, нет, пускай сберут все розы и лилеи и насыплют на гроб мой.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Эх, Миша, уж не говорил бы ты лучше, не стыдил бы ты меня!.. Так мы придем. А позвольте спросить... конечно, еще все это, как бог даст, а все-таки интересно знать, как насчет приданого?
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Золотая невеста! У нее своих денег — после отца достались — триста тысяч серебра.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Охо, хо, хо!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ишь его схватывает!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что это ты, Миша, не умеешь вести себя!.. Уж извините его, — от радости.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Обрадуешься! Деньги-то деньгами, да и собой-то уж очень красавица: телом сахар, из себя солидна, во всей полноте; как одевается, две девки насилу застегнут. Даже несколько совестится. Чего же, я говорю, совеститься, коли бог дал. Аккурат пельсик. Ну, прощайте! Вечерком увидимся.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Прощайте! На дорожку-то.
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): И то выпить; об одной-то хромать будешь. Прощай, победитель!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Прощай!
Красавина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Рад, рад, уж вижу, что рад; только смотри, под силу ль дерево-то рубишь? Ну, прощай, развозжай, разиня уж уехал.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Где мой крандаш, где мой крандаш?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): На что тебе крандаш?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Надо, маменька. Матрена! Матрена! Где мой крандаш?
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): А я почем знаю. Какой же ты писарь после этого, когда крандаш потерял.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Писарь! писарь!
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ведь крандаш у тебя все равно что у солдата ружье. Так нешто солдаты ружья теряют?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какой я писарь! Я скоро барин буду.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ты барин? Непохоже.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот увидишь, как триста тысяч получу.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Триста тысяч! Не верю. У кого ж это такие деньги бешеные, чтоб за тебя триста тысяч дали. Да ты их счесть-то не умеешь.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, да что с тобой разговаривать! Ты ничего не понимаешь.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Где понимать! А еще жених, жениться хочет, а сам крандаш потерял. Бесстыдник!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Вот он, нашел.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, что ж будет?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот сейчас. Я теперь получаю жалованья сто двадцать рублей в год, мы их и проживаем; а как будет триста тысяч , так если по тысяче в год... все-таки мне на триста лет хватит.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Батюшки!
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Неужли ж ты триста лет хочешь прожить!..
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, позвольте! Если по две в год , все на полтораста лет хватит.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ты рехнулся совсем.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что ж, маменька, при хорошей-то жизни, может быть и про-живешь.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как не прожить!
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ах, я о процентах-то и забыл. Сколько, маменька, процентов с трехсот тысяч?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, чай, тысяч двенадцать.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кажется, маменька, с чем-то двенадцать тысяч.
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): С денежкой.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): С какой денежкой! Что ты врешь!
Матрена (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что считать-то, чего нет. Смотреть-то скучно. Ты вот сочти лучше: девять веников, по денежке веник, много ли денег? И того не счесть.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Пойду погулять, пусть немного ветром обдует; а то уж очень много мыслей в голове об жизни.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ты бы пока слова-то подбирал, какие ужо говорить с невестой.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А вот я во время прогулки и буду слова подбирать.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А я платье приготовлю, надо ужо одеться хорошенько.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Как жарко! А пообедаешь, так еще пуще разморит... так разморит... разморин такой нападет, не глядела б ни на что!
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Давай, Малаша, споем.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну вас, и так жарко.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Мы, маменька, потихоньку.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Бросьте, а то и меня взманили. Устала.