xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Отчего же нельзя?
Лиза (Пучина, Островский): А вот отчего: если работать сплошь, день за день, так работа легче кажется; а если дать себе отдых, так потом трудно приниматься. После отдыха работа противна становится.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, что ты! Господь с тобой!
Лиза (Пучина, Островский): Да, противна. Она и всегда не сладка, да уж как свыкнешься с ней, так все-таки легче. Вы думаете, что мне самой погулять не хочется? Вы думаете, что мне не завидно, когда другие гуляют?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Как, чай, не завидно.
Лиза (Пучина, Островский): Нет, нет. Я вас знаю. Вы думаете, что я с радостью работаю, что мне это весело; вы думаете, что я святая. Ах, бабушка!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Святая, святая и есть.
Лиза (Пучина, Островский): Сказать ли вам, что у меня на душе?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да что ж у тебя, кроме ангельских помыслов?
Лиза (Пучина, Островский): Нет, лучше не говорить. Сказать, так вы испугаетесь.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ангел-хранитель над тобой!
Лиза (Пучина, Островский): Ах, бабушка, я боюсь, я боюсь...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Чего же ты, душенька, боишься?
Лиза (Пучина, Островский): Я боюсь, что надоест мне работа, опостылеет, тогда я ее брошу...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Поди ко мне, поди, дитя мое! Господи, сохрани ее и помилуй!
Лиза (Пучина, Островский): Бабушка, давайте молиться вместе! Трудно мне, трудно!
Кисельников (Пучина, Островский): Конура, конура...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что, что ты?
Кисельников (Пучина, Островский): Конура, говорит, собачья конура...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да кто говорит-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Вот я пришел, вот я пришел... Вот деньги! Я взял, принес... Деньги спрятать, спрятать...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Где ты взял, Кирюша, столько денег? Товару-то у вас всего на какой-нибудь рубль было.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, товар здесь, не продали, ничего не продали. Нынче день тяжелый, тяжелый день. Торговцы говорят, -- нейдет, говорят, товар с рук, день тяжелый.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Где ж ты взял?
Кисельников (Пучина, Островский): Там... барин, такой...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Приятель твой, Погуляев?
Кисельников (Пучина, Островский): Нет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Неужли ж ты не помнишь приятеля своего, Погуляева? Учились вместе. Ведь он твой приятель.
Кисельников (Пучина, Островский): Приятель, Погуляев? У меня один есть приятель, два есть приятеля.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так это не он тебе дал деньги?
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, он, он...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Погуляев?
Кисельников (Пучина, Островский): Да. Вот деньги... Только он не Погуляев, он Грознов.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Барин, сосед наш? Это богач-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Да, богатый, богатый! У!! Дом... всё лакеи, лакеи...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): За что же он тебе дал?
Кисельников (Пучина, Островский): Он дома, а я на улице; он говорит: "Поди сюда!" Я пошел, пошел, на крыльцо иду, говорю: "Талан-доля, иди за мной, я буду счастлив, и ты будешь счастлив". Он и дал.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да за что, все я не пойму. Так, на бедность, что ли?
Кисельников (Пучина, Островский): Да, на бедность. "Ты, говорит, в конуре живешь... И дочь, говорит, держишь в собачьей конуре... Вот, говорит, ей флигель, хороший, хороший. И тебе, говорит, и всем дам. Хочешь, говорит?" Я хочу, я пойду; вот я все возьму, я пойду. Я пошел. Талан-доля...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Постой, Кирюша, не ходи.
Лиза (Пучина, Островский): Погодите, бабушка. Как он сказал? Дочь твоя в конуре живет?
Кисельников (Пучина, Островский): Да, в конуре... Ей, говорит, вот как надо жить, вот какой дом... она красавица.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ж бы это такое значило?
Лиза (Пучина, Островский): Подумайте, бабушка.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ума не приложу.
Лиза (Пучина, Островский): Ну, так я вам растолкую. Это дело касается меня, одной меня.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Тебя? Как же это?
Лиза (Пучина, Островский): Я ему давно нравлюсь.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да ведь он женатый, у него жена в Петербурге.
Лиза (Пучина, Островский): Ну, так что ж, что женатый! Эх, бабушка! Уж не пришло ли вам в голову-то, что он жениться на мне хочет! У него, говорят, сто тысяч доходу. При таких деньгах все купить можно.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ах, батюшки! Вот беда-то! Как же нам быть-то?
Лиза (Пучина, Островский): Думайте, бабушка.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ох, не спрашивай ты меня, не спрашивай! Что мать, что бабка -- обманщицы, лукавые поноровщицы; на добро детей не учат, всяким их шалостям потакают. Вот я раз Кирюшу пожалела, не на добро его научила; словно как от тех моих слов и сталося. А грех-то на моей душе. Первые-то матери грешницы, первые за детей ответчицы.
Лиза (Пучина, Островский): Кто ж меня, бабушка, на ум наведет? У кого же мне себе ученья искать, как мне на белом свете жить; что на свете хорошо, а что дурно? Молода ведь я, какие у меня силы, какой у меня разум!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ох, не знаю я! Ты у нас хозяйка, ты у нас большая. Думай сама об себе, как тебе лучше. Что я тебе посоветую! И там беда, и здесь беда.
Кисельников (Пучина, Островский): Я все собрал, я пошел.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Погоди, Кирюша! Стара я стала, кости мои покоя хотят; теплую бы мне комнату да уход бы за мной! Да на тебя-то бы поглядела, на нарядную да на богатую. Ох, да не слушай ты меня, старую дуру, не слушай.
Лиза (Пучина, Островский): Кто же мне теперь поможет! Стою я над пропастью, удержаться мне не за что. Ох, спасите меня, люди добрые! Бабушка, да поговорите со мной что-нибудь!
Лиза (Пучина, Островский): Ах, как вы вовремя! Мне нужно совета спросить, а не у кого. Помогите мне!
Погуляев (Пучина, Островский): Я за тем и пришел.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, Лиза! Да разве говорят об этом посторонним людям?
Лиза (Пучина, Островский): Значит, это очень дурно, коли не говорят.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что хорошего? Только крайность заставляет.
Погуляев (Пучина, Островский): Да что такое?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Уж не знаю, как и сказать вам. Барин богатый, сосед наш, дает нам даром квартиру и все; так вот мы и думаем, переезжать ли нам.
Кисельников (Пучина, Островский): Он мне денег дал. Еще даст... много...
Погуляев (Пучина, Островский): Ах ты, несчастный!
Лиза (Пучина, Островский): Говорите со мной, он вас не узнаёт.
Погуляев (Пучина, Островский): Так вы моего совета спрашиваете?
Лиза (Пучина, Островский): Что лучше -- стыд или нужда? Стыд, говорят, скоро проходит, а нужда вечно точит, покоя не дает.
Погуляев (Пучина, Островский): И то, и другое нехорошо.
Лиза (Пучина, Островский): Это я знала и без вас. Хорошего у нас нет, мне его и не дождаться, а вот из дурного-то что мне выбрать?
Погуляев (Пучина, Островский): Я вам вот что посоветую: не думайте ни о том, ни о другом, а подите замуж за меня.
Лиза (Пучина, Островский): Замуж? Вы не шутите?
Погуляев (Пучина, Островский): Что за шутки!
Лиза (Пучина, Островский): Мы так бедны, так несчастны, что с нами шутить грех.
Погуляев (Пучина, Островский): Нет, я решился твердо. Давайте руку. Вот так! Я как ушел от вас, все ходил по улице да думал, вот и решился.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Вот радость-то! Привел-таки меня Бог счастья дождаться, не дал в горе умереть.
Погуляев (Пучина, Островский): Оно, знаете ли, было бы гораздо лучше, если б вы меня любили. Ведь вы меня не любите, вы от нужды за меня идете.
Лиза (Пучина, Островский): Все равно, ведь я никого не люблю. Вы меня умнее, вы сделаете так, чтоб я вас любила.
Погуляев (Пучина, Островский): Как же это сделать?
Лиза (Пучина, Островский): А вот как: любите бабушку да не попрекайте нас бедностью.
Погуляев (Пучина, Островский): Ну, так это просто.
Лиза (Пучина, Островский): Да будто вы не знаете? Это вы нарочно спрашиваете. Вы гораздо лучше нас знаете.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Скажите, батюшка, как это вас Бог надоумил?
Погуляев (Пучина, Островский): Очень просто. Я всю жизнь жил один, это мне надоело; человек я одинокий, денег нажил -- ну и стал подумывать, как бы семьей завестись; а тут вдруг вышел случай; думаю, чего ж мне лучше!
Кисельников (Пучина, Островский): Что ж вы меня не пускаете! Он теперь ждет, он говорил: "Ждать буду".
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Куда теперь идти! У нас Лиза замуж выходит.
Кисельников (Пучина, Островский): За кого? За кого?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Погляди за кого. Ведь это твой приятель.
Кисельников (Пучина, Островский): Здравствуйте!
Погуляев (Пучина, Островский): Кирила Филиппыч, да погляди на меня хорошенько! Помнишь? Ну, помнишь Погуляева?
Кисельников (Пучина, Островский): Я к барину пойду.
Погуляев (Пучина, Островский): Ах, чудак! Да неужли ты забыл? Помнишь, учились вместе? Помнишь, в Нескучном саду гуляли? А помнишь, я у твоей жены на именинах был? Ну, а не помнишь -- все равно, давай снова познакомимся. Давай руку. Ну, вот мы и приятели.
Кисельников (Пучина, Островский): Ты мне денег дал?
Погуляев (Пучина, Островский): Вспомнил теперь?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Хоть бы он немножко-то очнулся, хоть бы порадовался, бедный.
Погуляев (Пучина, Островский): А ты на мои деньги тестю рому купил. Чудак ты этакой!
Кисельников (Пучина, Островский): Мне Погуляев деньги дал.
Погуляев (Пучина, Островский): Я Погуляев-то и есть.
Кисельников (Пучина, Островский): А жена у меня умерла... умерла!..
Погуляев (Пучина, Островский): Слышал, слышал. А на дочке вот я женюсь.
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька! Лиза! Он женится?.. Правда?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Слава Богу, очнулся! Правда, Кирюша, правда.
Погуляев (Пучина, Островский): Вот вы ко мне и переезжайте; будем жить все вместе.
Кисельников (Пучина, Островский): А я упал, обнищал, видишь. Под судом, брат, под судом за подлог, за подлость! А ты вспомнил нас, приютить нас хочешь; спасибо тебе...
Лиза (Пучина, Островский): Папенька, благословите меня.
Кисельников (Пучина, Островский): Господи, Господи! Не было мне счастья, весь век не было; авось на твою долю, Лиза, счастье выпадет.
Лиза (Пучина, Островский): А вы меня выучите такой работе, за которую много денег дают?
Погуляев (Пучина, Островский): Да зачем вам теперь?
Лиза (Пучина, Островский): А затем, чтоб помогать бедным девушкам. Много их в таком положении, в каком я была.
Боровцов (Пучина, Островский): Мир честной компании! Ну, брат Кирюша, с тебя спрыски. Что ты приуныл? Этакое тебе счастье, а ты нос повесил.
Кисельников (Пучина, Островский): Да, счастье, счастье...
Боровцов (Пучина, Островский): Да как же не счастье! Квартира будет хорошая, хлеб даровой; дочку пристроил; у богатого барина нужды знать не будешь. Одно слово -- Грознов, -- всю нашу Палестину купить может и выкупить.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, не Грознов.
Боровцов (Пучина, Островский): Да что ты отнекиваешься-то! Уж я, брат, знаю, торговал ты хорошо, барыши у тебя большие. Вот за это магарыч с тебя; веди в трактир, угощай чаем!
Кисельников (Пучина, Островский): Погуляев! Ты возьми к себе матушку и Лизу, а меня не бери.
Кисельников (Пучина, Островский): Знаешь ли ты, кого ты пригреть хочешь?.. Мы с тестем... мошенники! Мы все продали: себя, совесть, я было дочь продал... Мы, пожалуй, еще украдем у тебя что-нибудь. Нам с ним не жить с честными людьми, нам только торговать на площади! Нет! Ты нам только изредка когда давай по рублику на товар наш, больше мы не стоим.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, Кирюша, что ты!
Лиза (Пучина, Островский): Папенька, не оставляйте нас.
Погуляев (Пучина, Островский): Что ты за вздор говоришь!
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, Погуляев, бери их, береги их; Бог тебя не оставит; а нас гони, гони! Мы вам не компания, -- вы люди честные. У нас есть место, оно по нас. Ну, бери товар, пойдем. Вы живите с Богом, как люди живут, а мы на площадь торговать, божиться, душу свою проклинать, мошенничать. Ну, что смотришь! Бери товар! Пойдем, пойдем! Прощайте! Талан-доля, иди за мной...
Евстигнеич (Мария, Бабель): Дорогу всю расшлёпали... Зандберг был на Вырице, людям жить давал, — убрали.
Бишонков (Мария, Бабель): Слишком тиранят, Исаак Маркович.
Дымшиц (Мария, Бабель): А Королёв есть?
Евстигнеич (Мария, Бабель): Зачем «есть», — коцнули. Дорогу как есть расшлёпали, все заградиловки новые.
Бишонков (Мария, Бабель): Слишком стало затруднительно с продуктовым делом, Исаак Маркович. К одной заградиловке привыкнешь, а её уже нет. Хоть бы отбирали, а то ведь смерть к глазам приставляют.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Ума не дашь... Каждый день изобретение делают... Подъезжаем нонче к Царскосельскому — стрельба. Что такое?.. Думаем — власть отошла, а они это моду такую взяли — допрежде всякого разбору бахать.
Бишонков (Мария, Бабель): Большое богатство продуктов нонешний день отобрали. Деткам, говорят, пойдёт... В Царском Селе в настоящее время одни дети — колония считается.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Деткам, да с бородой.
Бишонков (Мария, Бабель): А если я голодный, неужели ж я себе не возьму? Обязательно я себе возьму, если я голодный.
Дымшиц (Мария, Бабель): Где Филипп? Я о Филиппе думаю... Зачем вы человека бросили?
Бишонков (Мария, Бабель): Мы его, Исаак Маркович, не бросали: он чувства свои потерял.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Водит его кто-нибудь...
Бишонков (Мария, Бабель): Одно слово — тиранство, Исаак Маркович.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Того же Филиппа взять: мужчина рослый, заметный, а внутренности нет, внутренность слабая... Подъезжаем к вокзалу — стрельба, народ плачет, падает... Я ему говорю: «Филипп, говорю, мы форткой на Загородный пройдём, там вся цепочка своя». А уж он не тот, потерялся. «Я, говорит, опасываюсь идти«. — «Ну, говорю, опасываешься, — сиди... Спиртонос — божий человек, только в морду дадут, чего тебе бояться? На тебе один пояс с вином...» А его уж к полу привалило. Мужчина сильный, лошадиная сила, а внутренность не та.
Бишонков (Мария, Бабель): Мы так надеемся, Исаак Маркович, — отыщется. За ним следу большого нет.
Дымшиц (Мария, Бабель): Почём колбасу брали?
Бишонков (Мария, Бабель): Колбасу, Исаак Маркович, по восемнадцать тысяч брали, да и похужело. В настоящее время, что Витебск, что Петроград — один завод.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Подравняли Расею.
Дымшиц (Мария, Бабель): Крупа почём?
Бишонков (Мария, Бабель): Крупа, Исаак Маркович, девять тысяч, а слово напротив скажешь — не бери. Торговлей никак не интересуются. Он того только и ждёт, чтобы тебе не понравилось. Такой кураж у этих купцов пошёл — не передать!
Евстигнеич (Мария, Бабель): Супруги сами хлебы пекли, свои труды клали... Кланяться велели.
Дымшиц (Мария, Бабель): Дети как — живы, здоровы?
Бишонков (Мария, Бабель): Дети живы, здоровы, очень благополучны. Одёваны в шубки, богатые детки... Супруга приехать просят.
Дымшиц (Мария, Бабель): Больше делать нечего... Бишонков!
Бишонков (Мария, Бабель): Я.
Дымшиц (Мария, Бабель): Не вижу пользы, Бишонков.
Бишонков (Мария, Бабель): Слишком затруднительно стало, Исаак Маркович.
Дымшиц (Мария, Бабель): Расчёту не вижу, Бишонков.
Бишонков (Мария, Бабель): Расчёту, Исаак Маркович, никак не видать... У нас с Евстигнеичем такая думка, что надо на другой товар перекидаться. Продукт — он вещество громоздкое: мука — она громоздкая, крупа — громоздкая, ножка телячья — тоже громоздкая. Надо, Исаак Маркович, на другое перекидаться — на сахарин или, там, на камешки... Бриллиант — это прелестное вещество: за щёку положил — и нету.
Дымшиц (Мария, Бабель): Филиппа нет... Я об Филиппе думаю.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Пожалуй, покалечили.
Бишонков (Мария, Бабель): И то сказать, — инвалид по восемнадцатому году фирма была, а в настоящий момент...
Евстигнеич (Мария, Бабель): Куда тебе, — образовались! Раньше у народа перед инвалидами совести не хватало, а теперь — ноль внимания. «Ты зачем инвалид?» — спрашивают. «У меня, говорю, бризантный снаряд обе ноги отобрал». — «А в этом, говорят, ничего такого особенного нет, у тебя, говорят, без страдания оторвало, сразу... Ты, говорят, страдания не принимал». — «Как это, говорю, страдания не принимал?» — «А так, говорят, известная вещь: тебе ноги под хлороформом подравняли, ты ничего и не слыхал. У тебя только с пальцами недоразумение, пальцы у тебя вроде стремят, чешутся, хотя они и отобраны, и больше ничего такого с тобой нет». — «Как ты, говорю, можешь это знать?» — «А так, — говорит, — народ, слава те филькиной сучке, образовался». — «Видно, образовался, если инвалида с поезда скидает... Зачем ты, говорю, меня на путь скидаешь? Я калека...» — «А потому и скидаем, что нам в Расее, говорит, на калек глядеть обрыдло». И скидает, как поленницу... Я, Исаак Маркович, очень на наш народ обижаюсь.
Дымшиц (Мария, Бабель): Это вы?
Висковский (Мария, Бабель): Это я.
Дымшиц (Мария, Бабель): А где здравствуйте?
Висковский (Мария, Бабель): Людмила Муковнина приходила к вам, Дымшиц?
Дымшиц (Мария, Бабель): Здравствуйте собака съела?.. А если приходила, так что?
Висковский (Мария, Бабель): Кольцо Муковниных у вас, я знаю, Мария Николаевна передать его вам не могла...
Дымшиц (Мария, Бабель): Передали мне люди, не обезьяны.
Висковский (Мария, Бабель): Как попало к вам это кольцо, Дымшиц?
Дымшиц (Мария, Бабель): Люди дали, чтоб продать.
Висковский (Мария, Бабель): Продайте мне.
Дымшиц (Мария, Бабель): Почему вам?
Висковский (Мария, Бабель): Пытались вы когда-нибудь быть джентльменом, Дымшиц?
Дымшиц (Мария, Бабель): Я всегда джентльмен.
Висковский (Мария, Бабель): Джентльмены не задают вопросов.
Дымшиц (Мария, Бабель): Люди хотят валюту за кольцо.
Висковский (Мария, Бабель): Вы должны мне пятьдесят фунтов.
Дымшиц (Мария, Бабель): За какие такие дела?
Висковский (Мария, Бабель): За дело с нитками.
Дымшиц (Мария, Бабель): Которые вы просыпали...
Висковский (Мария, Бабель): В конной гвардии нас не учили торговать нитками.
Дымшиц (Мария, Бабель): Вы просыпали потому, что вы горячий.
Висковский (Мария, Бабель): Дайте срок, маэстро, я научусь.
Дымшиц (Мария, Бабель): Что за учение, когда вы не слушаетесь? Вам говорят одно, вы делаете другое... На войне вы там ротмистр или граф — я не знаю, кто вы там, — может быть, на войне нужно, чтобы вы были горячий, но в деле купец должен видеть, куда он садится.
Висковский (Мария, Бабель): Слушаю-с.
Дымшиц (Мария, Бабель): Я серчаю на вас, Висковский, я ещё за другое на вас серчаю. Что это был за номер с княжной?
Висковский (Мария, Бабель): Задумано, как побогаче.
Дымшиц (Мария, Бабель): Вы знали, что она девушка?
Висковский (Мария, Бабель): Самый цимис...
Дымшиц (Мария, Бабель): Так вот, этого цимиса мне не надо. Я маленький человек, господин ротмистр, и не хочу, чтобы эта княжна приходила ко мне, как божья матерь с картины, и смотрела на меня глазами, как серебряные ложки... О чём шёл разговор? — спрашиваю я вас. Пусть это будет женщина под тридцать, мы говорили, под тридцать пять, домашняя женщина, которая знает, почём пуд лиха, которая взяла бы мою крупу и печёный хлеб и четыреста граммов какао для детей — и не сказала бы мне потом: «Паршивый мешочник, ты меня запачкал, ты мною воспользовался».
Висковский (Мария, Бабель): Про запас остаётся младшая Муковнина.
Дымшиц (Мария, Бабель): Она врунья. Я не люблю женщину, когда она врунья... Почему вы меня со старшей не познакомили?
Висковский (Мария, Бабель): Мария Николаевна уехала в армию.
Дымшиц (Мария, Бабель): Вот это был человек — Мария Николаевна, вот тут было на что посмотреть, с кем поговорить... Вы дождались того, что она уехала.
Висковский (Мария, Бабель): Со старшей это сложно, Дымшиц. Это очень сложно.
Евстигнеич (Мария, Бабель): «Тебя, говорит, без страху убило, ты, говорит, отмучился», — вон ведь как он меня обеспечил... Житуха...
Бишонков (Мария, Бабель): Окаянство!
Евстигнеич (Мария, Бабель): Всё матросня орудует...
Бишонков (Мария, Бабель): Никак жизни нет, Исаак Маркович! Кто там?
Филипп (Мария, Бабель): Я.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Голос дай. Кто это я?
Филипп (Мария, Бабель): Откройте.
Дымшиц (Мария, Бабель): Это Филипп. В тебя стреляли?
Филипп (Мария, Бабель): Не.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Наморился, Филипп? Оборудовали как следует быть... Человеки зовёмся...
Филипп (Мария, Бабель): По следу... по следу шёл...
Евстигнеич (Мария, Бабель): Он шёл?
Филипп (Мария, Бабель): Он.
Евстигнеич (Мария, Бабель): В крагах?
Евстигнеич (Мария, Бабель): Таперича взялись...
Дымшиц (Мария, Бабель): До дому довёл?
Филипп (Мария, Бабель): До дому не довёл... Стрельба перехватила, на стрельбу пошёл...
Евстигнеич (Мария, Бабель): Я тебе сказывал — воротами пройдём... Житуха...
Бишонков (Мария, Бабель): Окаянство!..
Висковский (Мария, Бабель): Где кольцо, маэстро?
Дымшиц (Мария, Бабель): Приспичило с кольцом, горит под вами...
Людмила (Мария, Бабель): Сударыня, ты отстала... В Мариинке теперь очень нарядная публика. Сёстры Крымовы, Варя Мейендорф — все одеваются по журналу и живут превосходно, уверяю тебя.
Катя (Мария, Бабель): Да кто теперь хорошо живёт? Нет таких.
Людмила (Мария, Бабель): Очень есть. Ты отстала, Катюша... Господа пролетарии входят во вкус: они хотят, чтобы женщина была изящна. Ты думаешь, твоему Редько нравится, когда ты ходишь замарашкой? Ничуть не нравится... Господа пролетарии входят во вкус, Катюша.
Катя (Мария, Бабель): На твоём месте я бы ресниц не делала, и это платье без рукавов...
Людмила (Мария, Бабель): Сударыня, вы забываете — я с кавалером.
Катя (Мария, Бабель): Кавалер, пожалуй, не разберёт.
Людмила (Мария, Бабель): Не скажи. У него свой вкус, темперамент...
Катя (Мария, Бабель): Рыжие горячи — это известно.
Людмила (Мария, Бабель): Какой же он рыжий, мой Дымшиц? Он шоколадный.
Катя (Мария, Бабель): И правда — у него так много денег?.. Висковский, по-моему, бредит.
Людмила (Мария, Бабель): У Дымшица шесть тысяч фунтов стерлингов.
Катя (Мария, Бабель): Всё на калеках нажил?
Людмила (Мария, Бабель): Ничего не на калеках... Вольно же было другим додуматься. У них артель, складчина. Инвалидов до сих пор не обыскивали, легче было провезти.
Катя (Мария, Бабель): Нужно быть евреем, чтобы додуматься...
Людмила (Мария, Бабель): foot В наше время (франц.). Ах, Катюша, лучше быть евреем, чем кокаинистом, как наши мужчины... Один, смотришь, кокаинист, другой дал себя расстрелять, третий в извозчики пошёл, стоит у «Европейской», седоков поджидает... Par le temps qui court евреи вернее всего.
Катя (Мария, Бабель): Да уж вернее Дымшица не найти.
Людмила (Мария, Бабель): И потом, мы бабы... Katy, мы простые бабы, вот как дворникова Агаша говорит, «трепаться надоело». Мы не умеем быть неприкаянными, правда же, не умеем...
Катя (Мария, Бабель): И детей родишь?
Людмила (Мария, Бабель): Рожу двух рыженьких.
Катя (Мария, Бабель): Значит — законный брак?
Людмила (Мария, Бабель): С евреями иначе нельзя, Катюша. Они страшно семейственны, жена у них советчица, над детьми они трясутся... И потом — еврей всегда благодарен женщине, которая ему принадлежала. Поэтому — эта благородная черта — уважение к женщине.
Катя (Мария, Бабель): Да ты откуда евреев так знаешь?
Людмила (Мария, Бабель): Ну вот — «откуда». Папа в Вильне корпусом командовал, там все евреи... У папы приятель раввин был... Они все философы — их раввины.
Катя (Мария, Бабель): После театра — ужин?
Людмила (Мария, Бабель): Не исключено.
Катя (Мария, Бабель): Конечно, вы выпьете, Людмила Николаевна, порыв страсти, всё потонуло в тумане...
Людмила (Мария, Бабель): Пальцем в небо, сударыня!.. Манеж будет продолжаться месяц, два месяца — с евреями так надо. Ещё даже не решено, будут ли поцелуи...