xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Как это нить потерял? Какую нить?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот еще, какая нить! У всякого своя нить. Ты вот любовник и на сцене, и в жизни, ты свою нить и тянешь, и нам надо было свою тянуть.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): В "Собрании веселых друзей"?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Конечно. Как человек нить потерял, так пропал. Ему и по заведенному порядку следует в трактир идти, а он за философию. А от философии нападает на человека тоска, а хуже тоски ничего быть не может.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Незнамов - и за философию!.. странно.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что его сглазили, что ли?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Сглазили.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Кто же?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Приезжая знаменитость.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да ты врешь. Пошел вон!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Нет, уж это верно.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Миловзоров, это надо принять к сведению.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Примем.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Кончено... Прощай, голубчик! Нить потерял.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): А ты не теряешь?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Еще бы. Что мне за расчет! Вот я хочу к меценату обратиться с предложением услуг.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Благодарю. Каких услуг, мой друг?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Я подозреваю, что у вас есть намерение угостить нас, первых сюжетов, завтраком; по этому случаю вы мне дадите денег; а уж я, так и быть, услужу вам, схожу куплю пирогов, колбаски, икорки и прочего.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Только, пожалуйста, не здесь.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот еще! Завтрак для первых сюжетов, так мы и пойдем туда, где первые сюжеты одеваются.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Куда ж это?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Наверх, на чердак, в общую, где статистам бороды наклеивают.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Услужи, услужи! Подожди немного на сцене, я только повидаюсь с Еленой Ивановной.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да коли увидишь Незнамова, так пошли его сюда.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да вон он!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Незнамов, зайдите на минуту!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что вам угодно?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Здравствуй, Гриша!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Здравствуй!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что вы от нас бегаете?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): От кого: "от нас"?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, от меня.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да я никогда при вас и не состоял. Этого счастия удостоен не был.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Кто ж виноват! Вы сами не хотели; вы такой нелюбезный. Не ждете ли вы, что женщины за вами будут сами ухаживать? Хоть это и бывает, да очень редко. Надо, чтоб вы сами...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Не могу. Я в эту должность не гожусь.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): В какую?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ни в пажи, ни в Амишки. Это вот уж их дело. Что же вам угодно от меня?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, да ничего особенного; только не будьте таким букой, не удаляйтесь от нашего общества. Ну, что вам за компания Шмага!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Позвольте, позвольте! Шмагу не трогайте. Во-первых, он весел и остроумен, а вы все скучны; во-вторых, он хоть дрянь, но искренен: он себя за дрянь и выдает; а вы все, извините меня, фальшивы.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, боже мой, я и не говорю, что мы святые; и у нас есть недостатки: и фальшь, и все, что вам угодно. Да простите нам их, как вы прощаете Шмаге; не судите нас строго!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Простите, не судите. Не хочу я ни судить, ни прощать вас; что я за судья! Я только сторонюсь от вас и буду сторониться, потому что вы сейчас же поставите меня в дураки и насмеетесь надо мной.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, что вы, что вы!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ах, Гриша! Зачем такая недоверчивость, мамочка!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): В два голоса принялись!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Вы такой милый и водитесь с Шмагой.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Милый? Давно ли? Что вы мне поете? Ведь вы меня не любите.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): То есть... не любила.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А теперь полюбили?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Уж вы многого захотели! Разве так прямо спрашивают! При свидетелях я не признаюсь.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, я как-нибудь вас без свидетелей поймаю.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Тогда другое дело.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Говорите ясней, говорите прямо! Что вам нужно?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Скажу, скажу... Только ведь я вас знаю, вы чудак и очень упрямый... Но на этот раз, пожалуйста, чтоб без отказу.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да, мамочка, уж сделай милость.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да говорите!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Я не знаю, как и начать, уж очень боюсь вас. Вот видите ли, Нил Стратоныч звал нас сегодня на вечер.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Так что ж? Мне-то что за дело?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Нет, я боюсь, право, боюсь. Да уж рискну, была не была... Так вот: проводите меня к нему, останьтесь с нами весь вечер и отвезите меня домой! Да ну, решайтесь! Ах, какой тюлень!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что такое вы выдумываете!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, голубчик, ну, милый Незнамов.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да какой Незнамов! Просто Гриша.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ну, Гриша! Милый, сделай для меня это удовольствие!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что вы! Что вы! Это что еще за новости?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): От души, голубчик, от души.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, коли от души, так другое дело. А он-то? Ведь он у вас постоянный, бессменный...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Он другую даму провожает; да он уж и надоел мне.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, что ж, извольте: я сегодня свободен. Только ведь там скучно.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Мы постараемся развлечь вас. Вот это мило! Вот за это душка!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что это за комедия? Скажи, пожалуйста!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Никакой комедии, мамочка, все очень просто.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да зачем именно я ей понадобился? Разве она не могла взять кого-нибудь другого?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Кого же? Из резонеров или комиков? Разве можно на них рассчитывать? Они и сами не знают, что будет с ними к вечеру. А может быть, мамочка, это женский каприз. Им часто приходит в голову то, чего и не ожидаешь.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Каприз! Не люблю я капризов-то.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ах, мамочка, да разве бывают женщины без капризов!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да ты-то почем это знаешь? Много ли ты женщин видел? И каких? Ты судишь об женщинах по водевилям, где у них, после каждого слова, улыбка к публике и куплет. Что такое нынче у Нила Стратоныча?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ничего особенного. Будет бомон и артисты; всё свои люди; Кручинина будет.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Кручинина? Что ж ты мне прежде не сказал?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да об чем говорить-то! Что тут такого необыкновенного, что надо особо докладывать?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А как ты думаешь: Кручинина обыкновенная женщина или нет?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Актриса, вот и все.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да актриса-то обыкновенная?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Публике нравится.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А тебе?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Говорят, Сара Бернар лучше.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Говорят! А сам-то ты уж ни глаз, ни смыслу не имеешь? Ну, так я тебе скажу: она и артистка необыкновенная и женщина необыкновенная.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Артистка - пожалуй! Ну, а женщина...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что женщина? Договаривай!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я думаю, такая же, как и все.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ведь ты меня знаешь; я на похвалы не очень щедр; а я тебе вот что скажу: я только раз поговорил с ней, и все наши выходки, молодечество, ухарство, напускное презрение к людям показались мне так мелки и жалки, и сам я себе показался так ничтожен, что хоть сквозь землю провалиться. Мы при ней и разговаривать-то не должны! А стоять нам, дурачкам, молча, опустя голову, да ловить, как манну небесную, ее кроткие, умные речи.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Нет, я со всеми развязен.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): О, несчастный!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ведь это философия, мамочка!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Замолчи! Сочти так, что ты не слыхал моих слов, что я с этой стеной разговаривал. Ты не знаешь, долго ли Кручинина здесь пробудет?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я полагаю, что она скоро уедет.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Почему?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да так: открылись некоторые обстоятельства, старые грешки.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Я тебе приказываю говорить об этой женщине с уважением. Слышишь?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я бы рад говорить с уважением, если тебе это приятно; но всех молчать не заставишь; я повторяю только чужие слова.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вы сами же сочинили какую-нибудь гадость, да и расславляете везде. Я вас знаю, вы на это способны. Ты скажи всем, что я обижать ее не позволю, что я за нее...
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Прибьешь? От тебя, мамочка, только того и жди.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, не прибью...
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Не прибьешь, помилуешь?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Я убью до смерти.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот, мамочка! Как же можно с тобой разговаривать? Ну тебя! Оставь меня, не спрашивай. Я уйду.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, постой! Ты начал, так договаривай! Только говори правду, одну правду!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Вот ты сам, мамочка, заставляешь; а начни я говорить, так ты опять...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, говори, говори! Мне нужно знать все. От этого зависит... Не поймешь ты, вот чего я боюсь. Ведь я круглый сирота, брошенный в омут бессердечных людей, которые грызутся из-за куска хлеба, за рубль продают друг друга; и вдруг я встречаю участие, ласку - и от кого же? От женщины, которой слава гремит, с которой всякий считает за счастие хоть поговорить! Поверишь ли ты, поверишь ли, я вчера в первый раз в жизни видел ласку матери!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Мамочка, это увлечение. Ты, Гриша, влюблен?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, я вижу, что с тобой говорить невозможно. Да вылезь ты из своего дурацкого амплуа хоть на минуту! Это не любовь, это благоговение.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ты говоришь, что в первый раз узнал ласку матери? Вот в этом-то ты и ошибаешься.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что такое? Что за вздор ты говоришь?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Любовь матери ты можешь искать где угодно, но только не у нее.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Не испытывай ты моего терпения!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Ее главным образом и обвиняют в том, что она бросает своих детей.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Как бросает?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Вот здесь, например, несколько лет тому назад она бросила своего ребенка на произвол судьбы и уехала с каким-то барином. Да говорят, это бывало с ней и не один раз.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Кто же ее обвиняет?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да все, мамочка. Да чего лучше! Спроси у Нила Стратоныча, он говорил с ней об этом предмете, и она сама ему призналась.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Постой, постой! Это невозможно; нет, это на нее не похоже. У нее в голосе, в разговоре, в манере такая искренность, такая сердечность.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): А ты и растаял, распустил губы-то? Актриса, хорошая актриса.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Актриса, да... но я все-таки тебе не верю...
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Я и уверять не стану; как хочешь!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Актриса! актриса! Так и играй на сцене. Там за хорошее притворство деньги платят. А играть в жизни над простыми, доверчивыми сердцами, которым игра не нужна, которые правды просят... за это казнить надо... нам обмана не нужно! Нам подавай правду, чистую правду! Актриса! Где Шмага?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Наверху, в уборной, водку пьет.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Хорошее это занятие. О, как бы я желал, чтобы все это оказалось вздором!
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): А если правда?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, тогда я сумею наказать себя за глупую доверчивость; да и еще кой-кому достанется!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Уходи! Сюда идет Кручинина, она хочет отдохнуть. Что Незнамов?
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Подействовало.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): То-то он вышел, как в воду опущенный. Значит, вечером будет спектакль.
Миловзоров (Без вины виноватые, Островский): Да, этот вечер будет с финалом; Незнамов эффекты всегда к концу приберегает.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Пожалуйте! Я уезжаю. Уж извините, у нас все уборные плохи! В моей хоть отдохнуть можно; а в других повернуться негде.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, у меня неудобно и дует очень.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Здесь все-таки и знакомых принять можно.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Мне некого.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Как знать! У нас ведь постоянно на сцене публика толчется, случается, что и зайдет кто-нибудь! Так до свидания у Нила Стратоныча! За вами Миловзоров заедет.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, я уж просила его.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Муров, Григорий Львович! Честь имею представиться. Я вчера два раза заезжал к вам в гостиницу, но не имел счастия заставать. Третьего дня я был в театре; говорить о том впечатлении, которое ваша игра производит на зрителей, я не стану. Это вам и без меня известно, но я был поражен еще необыкновенным сходством, которое вы имеете с одной женщиной, мне когда-то знакомой.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что же вам угодно?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я желаю знать, ошибаюсь я или нет. Театральное освещение, румяна, гримировка - все это так изменяет физиономию, что можно найти сходство и там, где его нет.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот я теперь без гримировки. Что же вы находите?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я изумлен еще более. Такой игры природы не может быть. Когда смотришь на вас, или надо не верить глазам своим, или, извините, нельзя удержаться от вопроса.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Спрашивайте!
Муров (Без вины виноватые, Островский): Вы Любовь Ивановна Отрадина?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, я Любовь Ивановна Отрадина.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Но откуда вы явились, где вы были до сих пор, что делали, как поживали?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я так полагаю, что вам этого ничего знать не нужно; потому что до вас это нисколько не касается.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Но откуда ж у вас это имя? Зачем вы явились сюда под чужой фамилией?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я поступила на сцену, начала новую жизнь, потому и переменила фамилию; это обыкновенно так делается. Я взяла имя и фамилию моей матери. Вы кончили ваши вопросы?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Вы желаете поскорей отделаться от меня, прекратить разговор и указать мне дверь.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, я жду, когда вы кончите спрашивать.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я кончил.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, теперь я вас спрошу. Где мой сын, что вы с ним сделали?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Да ведь уж я вам писал, что он умер. Разве вы моего письма не получили?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, получила, но вы меня обманули. Он выздоровел, и когда вы мне писали об его смерти, он был жив.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Если вы это знали, отчего вы не приехали и не взяли его?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я узнала только вчера. А тогда я не могла приехать, я была очень больна: меня увезли полумертвую. Вы это знали хорошо. Зачем вы меня обманули?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Один поступок всегда влечет за собой другой. Я боялся, что вы вернетесь, пойдет разговор, может дойти до моей жены и на первых порах рассорит нас.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, это все равно; дело кончено. Куда вы дели моего ребенка? Говорите только правду, я сама кой-что знаю.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Мы нашли очень хороших, достаточных людей; я им передал сына своими руками и, отдавая, надел тот медальон, который вы мне оставили.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Так он цел, он у него? Там его золотые волосы, там я и записку положила.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Какую записку?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Так, маленькую. Я записала день его рождения.
Муров (Без вины виноватые, Островский): И больше ничего?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Уж теперь не помню.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я этого не знал; я думал, что это так, золотая безделушка, не представляющая никакого документа. Ну, да это все равно. Добрые люди обещали мне никогда не снимать с него медальона. Они, вероятно, считали его за какой-нибудь талисман или амулет, имеющий таинственную силу, или за ладанку, которую надевают детям от грыжи.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что же дальше?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Они его растили, учили, воспитывали, а сами богатели. Расширили свою торговлю, завели в нескольких губернских городах большие магазины, выстроили себе большой дом, уж не помню хорошенько где - в Сызрани, в Ирбите или в Самаре; нет, кажется, в Таганроге, и переехали туда на житье.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Давно ли это было?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Лет восемь тому назад.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): А потом вы имели о нем сведения?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Нет. Они просили меня прекратить все сношения с ними. Мы, дескать, воспитали его, он носит нашу фамилию и будет нашим наследником, так уж оставьте нас в покое. Да и в самом деле, если рассуждать здраво, чего лучше можно ожидать для ребенка без имени. Я мог вполне успокоиться; его участь завидная.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Фамилия этого купца?
Муров (Без вины виноватые, Островский): Я уж забыл. Не то Иванов, не то Перекусихин; что-то среднее между Ивановым и Перекусихиным, кажется, Подтоварников. Если вам угодно, я могу собрать справки. Сегодня же я увижу одного приезжего, который знает всех купцов во всех низовых городах, и сегодня же передам вам. Ведь вы будете у Нила Стратоныча?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, буду.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Можно сказать вам еще несколько слов, вы позволите?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Говорите!
Муров (Без вины виноватые, Островский): За огорчение, которое я вам причинил, я был наказан жестоко: покойная жена моя сумела из моей жизни сделать непрерывную пытку. Но я все-таки не помяну ее дурным словом; это наказание я заслужил, и притом же она оставила мне огромное состояние. После моей безотрадной жизни, когда я опять увидел вас, старая страсть запылала во мне. Я ведь не юноша, не преувеличиваю своих чувств и научился взвешивать выражения; если я говорю, что запылала, так, значит, действительно запылала, и другого слова для выражения моего чувства нет. Тут только я понял, какое счастие я потерял; это счастие так велико, что я не остановлюсь ни перед какими жертвами, чтоб возвратить его. Вы победили меня, разбили окончательно. Я прошу пощады, прошу мира. Заключимте мир! Я побежденный, вы имеете право диктовать мне условия; я приму их с покорностью, беспрекословно.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Как горько это слышать! Вы не даете никакой цены свежему, молодому чувству простой любящей девушки и готовы унижаться перед женщиной пожившей, которой душа уж охладела, из-за того только, что она имеет известность!
Муров (Без вины виноватые, Островский): Но, Люба, неужели не осталось в тебе ни одной искры прежнего чувства?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Здесь нет Любы; перед вами Елена Ивановна Кручинина.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Твое чувство было так богато любовью, так расточительно!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я разучилась понимать такие слова.
Муров (Без вины виноватые, Островский): Извините! Я знал женщину; теперь передо мной актриса. Я буду говорить иначе. Не угодно ли вам будет посетить меня в моем имении? Не угодно ли вам будет там остаться и быть хозяйкой? Наконец, не угодно ли вам быть госпожою Муровой?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): На все ваши вопросы я вам буду отвечать тоже вопросом. Где мой сын? И пока я его не увижу, другого разговора между нами не будет. Мне пора на сцену.
Муров (Без вины виноватые, Островский): До свиданья. Я терпелив и надежды не теряю никогда.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Шмага, Шмага, поди сюда! Поди сюда, говорят тебе!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): "Бить не будешь?"
UNKNOWN (Без вины виноватые, Островский): Да не буду, очень мне нужно об тебя руки марать! Говори, говори! Что там шепчутся, что говорят обо мне?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Постой, не души! Отпусти на минутку, дай вздохнуть! Все скажу, всю правду скажу.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, говори!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Что говорят-то? Да говорят глупости.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Это я знаю.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): А коли знаешь, за что ж сердишься!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да ты не рассуждай, а говори, что слышал.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да я, признаться, и не слушал. Зачем слушать-то? Ведь, кроме глупости, я от них ничего не позаимствую; а этого у нас и дома много.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да они что-то поминали меня и Кручинину и шептались.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да шепотом ли, вслух ли глупости говорить - разве это не все равно?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да ведь они смеются. Это ужасно, это невыносимо! Ведь по крайней мере с моей-то стороны было искреннее, глубокое чувство. И зачем я рассказал!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Ну вот то-то же.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): И этот вечер у Нила Стратоныча, о котором они хлопочут! Нет ли тут интриги, нет ли какой-нибудь подлости? Не хотят ли они глумиться над женщиной, которая заслуживает всякого уважения?
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Уважения, ты говоришь?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ах, да я и сам не знаю, уважения или презрения.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): А не знаешь, так не водись ни с ними, ни с ней.