xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Это ничего, Маша, это все ничего.
Маша (Холостяк, Тургенев): Если б я этого не ожидала, а то, вы сами знаете, я на все была готова. Конечно, это письмо, вдруг, после всех обещаний… но я и прежде не обманывалась… Желаю ему всякого счастия…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Я с ним поговорю, Маша…
Маша (Холостяк, Тургенев): Ни за что в свете, Михайло Иваныч! Он отказывается от меня — ну, и бог с ним. Я не хочу ему навязываться, Михайло Иваныч, я вас прошу, слышите, ни слова обо мне Петру Ильичу. Я сирота… У меня нет никакой опоры.. он обидел меня… Что ж? я ему прощаю; но не хочу ему навязываться. Слышите, Михайло Иваныч, ни слова, ни одного слова, если вы меня любите…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): У тебя нет никакой опоры, Маша; а я-то что? Разве я не люблю тебя пуще родной дочери? Ведь что меня убивает? Меня убивает, так сказать, та мысль, что, в сущности-то, я, я один всему причиной, я все дело затеял. Он меня зарезал, спора нет, он меня просто надул, да что ж? нам от этого все так и бросить, поклониться ему, да и прочь отойти? Нет, это невозможно, воля твоя. Притом, может быть, он сам еще опомнится. Привел же я тебе его тогда.
Маша (Холостяк, Тургенев): И совершенно напрасно. Какая вышла польза? Вы сами видите.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да помилуй, однако, Маша, что ж мне было другого делать? Посуди. Стань тоже на мое место. Давно ли, кажется, все так прекрасно шло?.. Ведь если б ты сама не захотела отсрочить — ведь об эту пору ты бы уже была замужем. Как же ты хочешь, чтоб я эдак, разом, от всего отказался? Да это просто сон, какое-то наваждение, туман какой-то! Вот посмотри, мы вдруг с тобой проснемся; глядь, ан все по-старому. Как это от тебя отказаться, помилуй, скажи сама? Чем, ну скажи, чем ты не берешь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Вы слишком добры, Михайло Иваныч; вы меня любите, так вам все во мне и нравится. А он… Нет, ему не то нужно. Сначала я его точно забавляла, а потом… Я уже давно все это замечала, Михайло Иваныч; но я вам этого не сказывала, потому что боялась вас огорчить. Видите вы, какие у него приятели… Где нам с вами!.. Для него мы слишком просты, Михайло Иваныч. Для него мы низки. Он нами гнушается, просто…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Гнушается! А деньги у меня он не гнушался брать? Вишь, у него немец приятель, так вот он и зазнался! Нет, брат, не на того наскочил…
Маша (Холостяк, Тургенев): К чему все это, Михайло Иваныч? к чему? Прошедшего нам с вами не воротить…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да ведь, Маша, помилуй, вспомни, что скажут, Маша, что скажут…
Маша (Холостяк, Тургенев): Что же делать, Михайло Иваныч?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что делать? Об этом-то вот я и думаю.
Маша (Холостяк, Тургенев): А только, конечно… мне у вас больше жить нельзя.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что-о?..
Маша (Холостяк, Тургенев): Я должна съехать от вас, Михайло Иваныч.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Это зачем? Это что такое? Уж не тетка ли твоя тебе это натолковала?
Маша (Холостяк, Тургенев): Тетенька мне точно об этом говорила; впрочем, я и без того… Поверьте, Михайло Иваныч, сердце у меня обливается кровью при одной мысли расстаться с вами…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да ты лучше зараз прикажи мне из окошка выпрыгнуть! Помилуй, Маша, что ты, в своем ли ты уме? Да и куда ты пойдешь, помилуй, скажи!.. Ах, она старая чертовка! Да она меня, я вижу, просто убить собирается. За что ж это ты, Маша, ты-то за что меня погубить хочешь? Помилуй, помилуй!.. Что ты это?
Маша (Холостяк, Тургенев): Михайло Иваныч, выслушайте меня хладнокровно, и вы согласитесь со мной.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ни за что, матушка, не соглашусь, ни за что! Маша. Послушайте. Вы меня к себе взяли после матушки, после покойницы; вы одни заботились обо мне; вот, наконец, с Петром Ильичей вы меня познакомили; потом вот все это случилось: он посватался, а теперь отказался… Какое же мое положение, Михайло Иваныч? Что ж вы хотите, чтоб обо мне подумали?..
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Как что подумали?
Маша (Холостяк, Тургенев): Ведь я все-таки вам чужая, Михайло Иваныч. Все скажут: он отказался, ну, что ж такое? Она ведь воспитанница, приемыш; даром хлеб ест. Ее взяли, а теперь вот бросили — что ж из этого? Вот велика важность! И за то уже спасибо, что позанялись ей. Поделом ей! Кто за нее отвечает? Жила бы у своих родственников — с ней бы этого не случилось. Даровой хлеб, знать, вкусен. А работать ей, видно, не хочется?. Вы поймите, Михайло Иваныч, мое положение. Я вас люблю больше, чем кого-нибудь на свете; но что же делать? До сих пор я еще могла жить у вас, а теперь… Мне теперь невозможно остаться; право, невозможно. За что же я буду презрение сносить, посудите сами? А я еще сумею кусок хлеба себе заработать…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Я ничего не понимаю, решительно ничего не понимаю, что ты мне такое говоришь? Какой кусок хлеба? и какое презрение? и кто посмеет? Христос с тобой, Маша!.. Кто за тебя отвечает? — Я за тебя отвечаю! Я никому не позволю над собой насмехаться. Я это всему свету докажу, молокососу этому докажу…
Маша (Холостяк, Тургенев): Полноте! что вы это?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да вот посмотришь. Ты меня еще не знаешь. «Ты у меня живешь», — да, Маша, перекрестись: ведь я старик, ведь я степенный человек, ведь все знают, что ты мне дочь… Помилуй, помилуй! Я тебя, ей-богу, не понимаю.
Маша (Холостяк, Тургенев): Нет, Михайло Иваныч, вы меня понимаете…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да полно же, Маша! неужели ты это не шутя говоришь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Мне теперь не до шуток, Михайло Иваныч.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И ты можешь меня оставить?
Маша (Холостяк, Тургенев): Я должна.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да куда же ты пойдешь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Куда-нибудь. Сперва я к тетке перееду, а там посмотрю: может быть, место где-нибудь найду.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Я с ума сойду, ей-богу с ума сойду. Ты к тетке переедешь?.. Да ты спроси прежде, где тетка-то сама живет? — У повивальной бабки в чулане за перегородкой, вместе с банными вениками, сушеными грибами да старыми юбками!
Маша (Холостяк, Тургенев): Я не боюсь бедности.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да нет! это вздор! это вздор! Я не в состоянии буду это вынести. Как? И он, и ты, — и все, все разом… Докажи же мне хоть ты по крайней мере, что у тебя сердце доброе, не то что у него. Неужели вы все, молодые люди, нынче такие? Ты посуди: ведь я только для тебя и живу… Ведь твое отсутствие меня убьет… Маша, сжалься над бедным стариком… Что я тебе такое сделал?..
Маша (Холостяк, Тургенев): Михайло Иваныч, да войдите же и вы в мое положение… Я не могу, ей-богу не могу у вас остаться…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Тьфу вы, женщины! Сущее божеское наказание! Что раз вошло им в голову — ну, хоть тресни!.. Нет, Маша, я не могу позволить тебе уйти отсюда… Здесь твое гнездо, твой кров; здесь все твое и все для тебя — я не могу с тобой расстаться… но я… Ну да; я готов, пожалуй, согласиться, что ты права; да, тебя должны все уважать, а я о своей стороны должен тебя защищать, как бы родную дочь защитил; это мое дело, потому что ты у меня живешь, потому что я за тебя отвечаю перед богом и перед людьми; а вследствие этого я тебе вот что скажу: ты теперь будь спокойна, — а я вот что намерен сделать: либо я все устрою по-прежнему, либо я его на дуэль вызову… Маша . На дуэль?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, на дуэль. На шпадронах, на пистолетах — мне все равно.
Маша (Холостяк, Тургенев): Послушайте, Михайло Иваныч! Я вам говорю: если вы сейчас не откажетесь от своего намерения, я, ей-богу, в ваших же глазах… ну, я не знаю… я себя жизни лишу.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Так что ж мне делать, боже мой, что ж мне делать? У меня ум теряется… Послушай, Маша… Да нет! я совсем с панталыка сбился… ну, да все равно. Слушай. Ты хочешь, чтоб тебя уважали, не правда ли? Ты хочешь, чтоб никто не смел даже подумать что-нибудь нехорошее на твой счет; тебе твое теперешнее положение в тягость — а? не правда ли?.. Ну, так слушай же — только, ради бога, не считай меня за безумного… Вот, видишь ли… я… ты останешься здесь… и никто… понимаешь?.. уж совершенно никто не будет сметь — ну, словом сказать, хочешь ты за меня замуж выйти?
Маша (Холостяк, Тургенев): Михайло Иваныч… Мошкин . Не перерывай меня… я сам не знаю, как эта мысль мне в голову пришла, но я должен ее высказать. Средство, я согласен, отчаянное, да и положение-то наше каково?.. Если б я надеялся на возвращение Петруши… Ну, вот видишь, видишь… Позволь же мне по крайней мере объясниться, а то ты меня точно вправе за сумасшедшего счесть или даже… Нет! ты не можешь подумать, что я в состоянии тебя оскорбить… Маша. Нет… но…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ты сама виновата… Вольно ж тебе было пугнуть меня своим отъездом… Да и все, что ты мне натолковала о презрении там, о куске хлеба и прочее, — все это мне голову вскружило. Ведь из чего я бьюсь, Маша? Чего мне хочется? Мне хочется, чтоб тебя все уважали, как королеву; мне хочется доказать всем, всем, что руку твою получить — да это верх степени благополучия!.. Один дурак, мальчишка, отказался — от своего счастья отказался; а вот я, человек степенный, безукоризненный, как говорится, чиновник, и перед тобой на коленах; дескать, Марья Васильевна, удостойте. Вот что мне хочется всему миру доказать — ему тоже, Петру Ильичу то есть. Вот что пойми… Ради бога, не вздумай ты… Маша. Михайло Иваныч…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Постой, постой, я знаю, я все знаю, что ты мне хочешь возразить; но пойми меня. Какой я тебе муж — помилуй! об этом нечего и говорить… Но я чувствую точно, тебе нельзя жить у меня эдак, по-прежнему, а оставить меня ты не можешь. Я предлагаю тебе покой, тишину, уважение, приют — вот что я тебе предлагаю. Я человек честный, ты знаешь, Маша, ничем не замаранный; я буду тебя лелеять так же точно, как до сих пор лелеял. Отцом я тебе буду — вот что. А! тебя хотели бросить, обидеть: ты вот сирота беспомощная, приемыш; ты у чужих людей из милости на хлебах живешь — так нет же! Вот ты хозяйка, ты госпожа, ты барыня… а я… ширмы, понимаешь, ширмы, и больше ничего. Ну, что ты на это скажешь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Я так удивлена, Михайло Иваныч… и так тронута… Как вы хотите, чтоб я теперь вам отвечала…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да кто ж тебя принуждает, помилуй! Ты обсуди это дело на досуге. Ведь я это придумал для твоего спокойствия… Это твое дело. Ты только скажи мне сегодня, что ты остаешься у меня. Вот я и буду счастлив. Больше мне ничего не надо.
Маша (Холостяк, Тургенев): Но остаться у вас я ведь не могу, если… Я только тогда останусь… Я не могу вам ответить теперь.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, как хочешь, как хочешь… Подумай…
Маша (Холостяк, Тургенев): Но, Михайло Иваныч, если б даже… имею ли я право располагать вами… за что же вы…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Вот тебе на! А на что ж я, по-твоему, нужен на сем свете? Скажи-ка, а? На что? Вот что выдумала! Да старому дураку, как я, такого счастья и сниться-то не следует! Господи боже мой! Вот еще что! Ты мне только одно теперь скажи, что ты остаешься… а ответ ты мне дашь потом, когда вздумается и какой вздумается…
Маша (Холостяк, Тургенев): Я в вашей власти.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Если ты мне еще раз это скажешь, я, как перед богом говорю, я сейчас пойду в кухню и стану сапоги Маланье чистить — слышишь? Ты в моей власти? Ах, господи боже мой!
Маша (Холостяк, Тургенев): Я остаюсь, Михайло Иваныч.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Остаешься! Душа ты моя! Нет, не смею, не смею, не смею…
Маша (Холостяк, Тургенев): Добрый, добрый мой Михайло Иваныч… Да, вы меня любите, вы мне преданны… да, да, это так. Вы не обманете меня, вы не измените. Я на вас могу положиться. Только позвольте мне уйти теперь к себе… У меня голова кругом идет. Я к себе пойду.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Сделай одолженье, Маша.. Помилуй, как тебе угодно. Над тобой здесь набольшего нет. Отдохни. Это главное. А остальное уладится как-нибудь. Так ты остаешься?
Маша (Холостяк, Тургенев): Остаюсь.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, и слава богу, слава богу! Лишь бы ты была покойна и счастлива. А о прочем не беспокойся, ради бога… Говорят, в таких случаях следует спросить у возлюбленной то есть особы: могу ли я, дескать, надеяться? Но ты не бойся, я ничего у тебя не спрошу…
Маша (Холостяк, Тургенев): Напрасно. Вы можете надеяться. Вы можете надеяться
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что это она сказала? Вы можете надеяться? Стой, старый дурак! Что это ты расскакался? Разве ты не понимаешь?.. Но, господи боже мой! Кто бы мог это все предвидеть? Это просто такие чудеса, каких на свете никогда не бывало! Тот отказывается, Маша остается, я вот, по всей вероятности, женюсь… Я женюсь? В мои года, и на ком же? На совершенстве на каком-то, на ангеле… Да это сон, это бред; просто я в чаду хожу… в горячке; я в горячке. А? Петр Ильич? Вы думали нас подкузьмить? Ан, нет же, вот! Шиш тебе, мой голубчик! То-то у меня и прежде сердце замирало, когда я ее сватал… Молчи, молчи, старый, молчи! А только я задыхаюсь, ей-богу задыхаюсь… Пойду по улице немножко пробегаюсь…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Куда это ты?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): На воздух, Филипп, на воздух — немножко так пробегаться. Я сейчас вернусь…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да что с тобой? Не случилось ли чего? Что Марья Васильевна?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ничего, ничего… Вы ее не беспокойте… Она у себя в комнате… Все хорошо. Филипп, душа моя! дай себя обнять… Я сейчас… а вы не входите к ней… Все хорошо, все прекрасно…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Что это значит? Что это с ним такое случилось?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах… удар… удар… голубчик мой, помоги… удар…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Что такое? что такое? С вами удар? Стратилат, Стратилат, за доктором, скорей!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, батюшки… ах…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Стратилат! Да где ж он? Стратилатка!
Стратилат (Холостяк, Тургенев): Чего изволите?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): За доктором, скорей… Катерине Савишне дурно… Удар… вот…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Перекрестись, отец мой. Что ты это? с ума спятил, что ли? Какой удар?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да ведь вы сами…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Не со мной удар, а с ним, с моим голубчиком, с Михаилом Иванычем, — вот с кем удар.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Тьфу ты, мать моя, как вы меня перепугали!.. Ступай. Как вам не стыдно, право…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да как же, батюшка мой, али ты слеп? аль не видал? Ведь у него и личико-то все перекосилось, и губки тоже. Удар, батюшка, удар. Поверь мне. Вот на днях лекаря нашего также эдак хватило — пьяница, правда, был отъявленный, даже отек весь… Ну, совершенно вот одно лицо! Ах, я горемычная, на кого я теперь осталась!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, опять пошла! Эх… Ну, посмотри на милость сама, больной он, что ли? Эх ты, баба… Вообрази, Миша: Катерина Савишна уверяет, что с тобой удар приключился.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что ж? В некотором смысле оно справедливо. Я знаю, я знаю, вас должно удивить, что я эдак… Но вот постой, это все объяснится… со временем.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да что с тобой, брат, скажи, пожалуйста… Ты вне себя.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Может быть. Еще бы!.. Филипп, знаешь, свадьба-то, может, еще будет.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ой ли? Уладилось дело?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Уладилось, да не с тем. Шпуньдик. Как не с тем? с кем же?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А вот узнаешь, бог даст… Ну, обними же меня…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Изволь… только я, право…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И поздравь меня.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Э-э?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А ведь ты, знать, предчувствовал, Филипп…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Предчувствовал? Что я предчувствовал?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И вы меня обнимите… Да не горюйте, полноте… Мы будем все счастливы… Посмотрите, как мы заживем… Филипп, когда ты едешь в деревню?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да недели эдак через три… А что?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, до того времени мы еще, может быть… Или нет! нет! как бы не сглазить…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да что такое, отец мой?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Не расспрашивайте меня, друзья мои, а лучше обнимите-ка меня опять… Вот так. А Маша будет счастлива… В этом я клянусь перед богом! Слышите — вы свидетели. Она будет счастлива! Она будет счастлива!
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot Хорошо (фр.). En bien, каспадин тварецки, тот вексель, котора ты хати продаваить, пошел ли в работ?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Пошел, пошел, да только не с такими выигрышами, с какими мы хотели; ты, господин француз, боле выиграл.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Ну, мы с тобой делай после сшот.
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Я, право, рад бы при своих остаться.
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): foot рассказывай другим (фр.). Перестань, à d'autres. Как, што дом?
Дворецкий (Тоисиоков, Дашкова): Ведь ты знаешь, что мы перезаложили его другим, чтоб скрыть ради дурных случаев, что мы с тобой заимодавцы; уже и срок пришел; пойдем-ка теперь к нотариусу и окончим по векселю нашему.
Пролаз (Тоисиоков, Дашкова): Добро, плуты! Достанется вам; я все перескажу госпоже своей.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Удивляюсь, как, не любя человека, для него расстраивать свое состояние, и как, любя человека, его порицать? Что ты сделал для Изгадкина, и как ты о жене своей говоришь, мне непонятно.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): foot ...пирамиды египетские... -- Речь идет о гигантских гробницах древнеегипетских фараонов III--II тысячелетия до н. э. в виде каменных пирамид. Не все так тверды, как вы; и пирамиды египетские в пременном первобытному их состоянию!
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): foot ...свычка...-- привычка. Здесь пирамиды не у места; свычка, которую я с малолетства с тобою имею, а не дружба, потому что ты, я вижу, ощущать ее за тягость бы себе счел; свычка, говорю я, во мне еще действует и искренним противу тебя делает.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): foot ...ханжил... (от слова ханжа) -- был лицемером, двуличным. Не сердись, пожалуй, лучше помоги мне: ведь ты не все еще мои приключения знаешь... Чтоб нравиться некакой даме, я по утрам ханжил, а чтоб скуку эту наградить и другим понравиться, я в карты проигрался...
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Что далее, то лучше! Давно ли ты картежник стал? Как, будучи внутренне скупцом, промотаться и с твоим имением не уметь жить!
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): От тебя я не скрываю: ты уже меня знаешь, но подчас и с тобою в очевидном бы поспорил; такой мой нрав, что делать!
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Что делать? Перемениться.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Ха, ха, ха, перемениться.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Да, перемениться, хоть смейся, хоть нет; положение твое таково, что не одну бедность, но и порицание на себя навлекаешь; если в тюрьме сидеть за ничто считаешь, однако жену ввергать права не имеешь.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): И впрямь худо мне приходит, испужал и огорчил ты меня... Поеду к заимодавцу своему просить, чтоб обождал в платеже, пока доходами или каким другим переворотом извернуся. Дождись, пожалуй, меня здесь.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Чем более его вижу, тем менее похвалить могу выбор молодости; я тогда думал находку и друга в нем сыскать, ныне стыдился бы и знакомство с подобным ему сделать; теперь он испужался, а через минуту опять забудет.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Не нахожу слов, чтоб изъяснить вам, сударыня, благодарность мою. Письмо ваше меня совершенно счастливым сделало; оно подобно зраку вашему благородно, искренно и скромно.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Хотя притворствовать я не умею, но я бы еще не открыла вам, сколь ваша любовь мне драгоценна; обстоятельства требовали, чтоб я вам душу свою обнажила, но желаемого успеха чтоб достигнуть, вам должно с доверенностию, которой я потщуся быть достойной, повиноваться на время моей воле, а именно: никакого шага без согласия на то моего не делать; прогневать тетушку я страшуся; старайтесь ее милость снискать; но вот она сама идет, не время ей еще о нашем намерении объявить.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Давно ли в городе?.. О чем говорили?
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Сей час, сударыня, приехал; осведомлялся ж о племяннике вашем.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Да, ведь вы бишь ему друг, отцы ваши поделом друг друга любили; я вашего отца знала, он был человек разумный, не был бы он другом такой кукле, как племянник мой.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Отец мой счастлив был, когда вы такое мнение о нем имели; о Тоисиокове ж осмелюсь в извинение сказать, что хотя его поступки неосновательны, но он добрую имеет душу.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Он, добрую душу? Он?.. да коли есть у него душишка, то она так в нем без действия, так мала, как цифра, которую вывесть можно из задачи, что в ребячестве нам задавали, семь без четырех, да три улетело: сколько, батюшка, осталось?
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Я не предпринимаю его защищать перед вами.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Хорошо делаете. Жена его хоть скрывает свою печаль, но видно, что оная ее снедает.
Г Тоисиоков (Тоисиоков, Дашкова): Отдохнули ли, сударыня, после беспокойной дороги?
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Телесный отдых скорее доставить можешь, нежели душевный; а духом я измучена.
UNKNOWN (Тоисиоков, Дашкова): Помогите барыне возвратить жизнь, я с полчаса одна с нею, не знаю, что делать, очень занемогла.
Флена (Тоисиоков, Дашкова): Что с нею сделалось? Позвольте, тетушка, к ней пойти.
Г-жа Решимова (Тоисиоков, Дашкова): Побеги, мой друг, я сама за тобою пойду.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Ты что здесь остался? Ни жалости, ни благопристойности не сохраняешь!
Лафлер (Тоисиоков, Дашкова): Мадам занемок, изволи идти к ней.
Г Здравомыслов (Тоисиоков, Дашкова): Странный человек! Ни жалость, ни собственное к себе и к тетке почтение не удобно было его привесть в малейшее движение; а подлец и плут его слуга, как ребенка, его туда послал... Мне здесь остаться теперь будет непристойно; домой пойду и буду водим разумом и добродетелью, когда прелестная Флена будет мною руководствовать.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Благословенная и тихая заря! Ты предвещаешь дней пришествие царя; России тишина тобой да предвестится И новый царь в сей день в Москве да воцарится! Довольно мы и так страдаем на земли, А ныне ад враги в столицу к нам внесли; И в поругание российския короны Предписывают нам кровавые законы; Как будто пленникам, как будто их рабам, Уничижение предписывают нам. Свирепость вобразив мучителей литовских, Я внемлю звук цепей на жителях московских; Разбои, грабежи в печальных зрю стенах, Любезная сестра мне зрится во слезах: Явилась мне она стеняща, огорченна, Бледна, отчаянна и в узы заключенна. Внемли мой, небо, глас! — молю не за себя; Отечество мое! молю я за тебя. Взгляни ты на Москву, взгляни, творец вселенной! И дай отраду ей, слезами окропленной; Свои перуны нам и молнии вручи: Ко брани нашу грудь и руки ополчи, Да россами от бед избавится Россия!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Князь! шествует к тебе сестра твоя София.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Возлюбленный мой брат! дозволь себя обнять И к сердцу твоему дозволь мне грудь прижать.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Любезная сестра! тебя ли я объемлю? Тебя ли вижу я и твой ли голос внемлю?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Из града я пришла сквозь копья, сквозь мечи; Ограблена была злодеями в ночи.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Мне небо помогло от бед ее избавить, Но должно мне теперь единых вас оставить; Меня уверила сестра твоя княжна, Что в град сей день пойдет отсель назад она. Препровести ее обязан я обратно.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Что ты ни делаешь, мне всё то, князь, приятно.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Усерден к нам сей князь!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Когда б не Руксалон, Мне видеться с тобой не допустил бы он. На гибель для сего отважилась я крайну, Но ах! скрывать ли мне иль вверить важну тайну? Скажи мне, тот ли ты еще мой нежный брат, Который уважал совет мой столько крат?
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Я тот же брат тебе, но грустный, огорченный И бедством собственным и ратным отягченный, Воображающий в пленении тебя. Вверь другу, брату вверь, ах! вверь ты мне себя Ты плачешь и молчишь!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Россия погибает!