xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Очень жаль.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Где ж такие редкостные экземпляры находятся?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Везде, стоит только поискать; они не редки, их много. Да вот, недалеко ходить, вы знаете, что такое сестры милосердия?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Знаю.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что побуждает их переносить лишения, невероятные труды, опасности?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Я этого не знаю.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да и не одни сестры милосердия, есть много женщин, которые поставили целью своей жизни - помогать сиротам, больным, не имеющим возможности трудиться, и вообще таким, которые страдают не по своей вине... Да нет, этого мало... Есть такие любящие души, которые не разбирают, по чужой или по своей вине человек страдает, и которые готовы помогать даже людям...
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вы ищете слова? Не церемоньтесь, договаривайте.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Даже людям безнадежно испорченным. Вы знаете, что такое любовь?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Из романов знаю.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Вас любил кто-нибудь?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Как вам сказать... Настоящим образом нет... Меня нельзя любить.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Почему?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да за что же любить человека безнадежно испорченного? Что за интерес? Разве с целью исправить? Так, во-первых, не всякого можно исправить; а во-вторых, не всякий позволит, чтоб его исправляли.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Можно и такого любить.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Сомневаюсь.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Разве сестры милосердия, со всей любовью, ухаживают только за теми, кого можно вылечить? Нет, они еще с большей любовью заботятся и о безнадежных, неизлечимых. Теперь вы, вероятно, согласитесь, что бывают женщины, которые делают добро без всяких расчетов, а только из чистых побуждений. Отвечайте мне. Бывают?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да, бывают.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): С меня и довольно. Вы раздражены, расстроены; подите успокойтесь и подумайте о том, что вы сейчас сказали!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, Шмага, пойдем! Мы свое дело сделали - пришли и нагрубили хорошей женщине. Чего ж еще ждать от нас!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Грубить - это твое дело, а я человек деликатный. Что такое был наш разговор? Это только прелюдия, серьезное будет впереди. Я имею другую тему, у меня теперь пойдет мотив в минорном тоне. Но без свидетелей мне будет удобнее.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, нет, говори при мне, а то я тебя знаю.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Мадам, мы пришли в гостиницу, чтоб объясниться с вами по делу, вам известному, но вы были заняты. Ну, знаете ли, увлечение молодости, буфет, биллиард... соблазн... и при всем том недостаток средств. Вам, конечно, известно, что такое бедный артист. Одним словом, мы задолжали в буфете.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что, что?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Не беспокойтесь, я велю сейчас заплатить. Пожалуйста, не претендуйте, доставьте мне это удовольствие.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Да-с... мерси! Впрочем, иначе и быть не может; вам и следует заплатить. Мы не виноваты, что вы не могли нас принять. Не в передней же нам ждать. Мы артисты, наше место в буфете.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ну, поговорил, и будет. Пойдем, марш!
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Ах, Гришка, оставь! Оставь, говорю я тебе! Но я вам должен сказать, мадам, что и дальнейшее наше существование не обеспечено. Вы - знаменитость, вы получаете за спектакль чуть не половину сбора; а еще неизвестно, от кого зависит успех пьесы и кто делает сборы, вы или мы. Так не мешало бы вам поделиться с товарищами.
Шмага (Без вины виноватые, Островский): Гриша, Гриша!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Уходи!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Вам стыдно за вашего товарища?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Нет, за себя.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Зачем же вы дружитесь с таким человеком?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): А где ж я, в моем звании, других-то возьму? Его, конечно, нельзя считать образцом нравственности; он не задумается за грош продать лучшего своего друга и благодетеля, но ведь, сколько мне известно, очень многие артисты не лишены этой слабости. Зато он имеет и неоцененные достоинства; он не зябнет в легком пальто в трескучие морозы, он не жалуется на голод, когда ему есть нечего, он не сердится, когда его ругают и даже бьют. То есть он, может быть, в душе и сердится, но ничем своего гнева не обнаруживает.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Он и зимой в летнем пальто ходит?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вот как вы его видели, весь его гардероб тут.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Передайте ему, пожалуйста, от меня.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что вы, что вы! Не надо. Он их пропьет сейчас же.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, да уж как он хочет.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Это даром брошенные деньги.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да ведь ему приятно будет получить их?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Еще бы! Конечно, приятно.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот я представляю, как ему будет приятно, и мне самой делается приятно. Я люблю дарить. Да, вот что я вас попрошу. Не можете ли вы купить ему пальто готовое, получше? Деньги, сколько нужно, я заплачу. Вы потрудитесь?
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Да тут и труда нет никакого.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): До свиданья.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Позвольте мне у вас руку поцеловать!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ах, извольте, извольте!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): То есть вы мне протянете ее, как милостыню. Нет, если вы чувствуете ко мне отвращение, так скажите прямо.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да нет же, нет; я очень рада.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Ведь, в сущности, я дрянь, да еще подзаборник.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Не говорите этого слова; я не могу его слышать.
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Что вы, что вы! За что?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Извините!
Незнамов (Без вины виноватые, Островский): Вы же еще просите извинения! Эх, бог с вами!
Иван (Без вины виноватые, Островский): "Ступай, ступай! Сказано, что не принимают!"
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Иван, с кем ты там?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Тут, сударыня, одна полоумная попрошайка все таскается, господам надоедает.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я дам ей что-нибудь.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Да ведь она повадится, от нее не отвяжешься. Нет, я ее спроважу лучше.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ах, ах! Кто это? Это она! Веди, веди ее сюда, Иван! Архиповна! Узнаешь ты меня?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Как не узнать, ваше сиятельство; в прошлом году тоже не оставили своей милостью бедную старуху, сироту горькую.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ты погляди на меня хорошенько, погляди!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Виновата, матушка, запамятовала. В запрошлом году сапожки-то пожаловали... Как же, помню...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Иван, кто это? Как ее зовут? Арина Галчиха?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Она самая-с.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, ступай! Где похоронили моего Гришу? Моего ребенка, моего ребенка?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Не занимаюсь, матушка, годов пятнадцать не занимаюсь. А было время, брала ребят, брала деньги; жила ничем невредима, а теперь бедствую; без роду, без племени, сирота круглая.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да ты вглядись в меня, вглядись хорошенько!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Матушка, да никак... неужто ж вы... как это... Любовь Ивановна, что ли?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, я, я, она самая...
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Ну, как же, помню, матушка! Благодетельница!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Поедем же на могилку, поедем!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Куда, матушка, на какую?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Сын был у меня, сын.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да, да, сын, точно... Как его звали-то? Много у меня ребят-то было, много. Генерала Быстрова помните? Всех детей принимала.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да не то: все не то ты говоришь.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): А то вот еще купцы были богатейшие у Здвиженья; так сама-то без меня ничего. Я ее и пользовала.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да нет, мой сын, мой сын!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да я про то ж и говорю; и ваш сын... А то еще вдова; за рекой дом, такой большущий и мезонин... и в этом мезонине...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да не то... Сын мой, Гриша...
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Гриша? Да, да, помню...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Еще он тогда захворал; захворал вдруг страшной болезнью. Захрипел, ну, помнишь? И умер.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Выздоровел, матушка! Бог дал, выздоровел!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что ты говоришь, Архиповна! Пожалей ты меня!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Выздоровел, выздоровел!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): А потом, что потом?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Потом бедность меня одолела. Как в те поры хорошо жила, всего было довольно; а тут и нет ничего. Хоть бы из одежонки что-нибудь пожаловали.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да вот деньги, вот! Все отдам, только говори! Где Гриша, что вы с ним сделали?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Ах, да... Бог меня наказал, вот за это за самое и наказал.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да за что "за это"? Ты говоришь, что он выздоровел?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Выздоровел, выздоровел; как же! скорехонько выздоровел! Хорошо, кого господь-то наградит; а я вот горькая...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ведь уж я сказала, что эти деньги будут твои, только говори. Прошу тебя, умоляю.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да что, матушка, говорить-то?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): О Грише, о моем Грише!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Беленькой такой мальчик?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, беленький. Ты говоришь, что бог тебя наказал за него. За что же?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Вспомнила, матушка, вспомнила.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Боже мой! Вспомнила! Ну, ну!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Как это он выправляться-то стал, так все маму спрашивал да кликал.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ты говоришь: маму?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Да. Ручонки-то вытянет да говорит: "мама, мама!"
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): О, боже мой! О, боже мой! Мама, мама! Ну, дальше, дальше!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Думаю, куда его деть?.. Держать у себя - так еще будут ли платить... сумлевалась. Уж запамятовала фамилию-то... муж с женой, только детей бог не дал. Вот сама-то и говорит: достань мне сиротку, я его вместо сына любить буду. Я и отдала; много я с нее денег взяла... За воспитанье, говорю, мне за два года не плочено, так заплати! Заплатила. Потом Григорью... как его... да, вспомнила, Григорью Львовичу и сказываю: так и так, мол, отдала. И хорошо, говорит, и без хлопот. Еще мне же зелененькую пожаловал.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): А потом, потом?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): И все так хорошо, прекрасно.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Так ты видела его, навещала часто?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Как же, видала, видала... Да вот и недавно видела.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Недавно?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Бегает в саду, тележку катает; рубашечка синенькая.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что ты, что ты! Да ведь ему теперь двадцать лет.
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Каких двадцать? Нет, маленький.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, Архиповна! Арина, Арина, что ты говоришь?
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Ах, матушка, простите вы меня! Польстилась вот на деньги-то... Вы приказываете говорить; я и говорю, говорю, утешаю вас, а сама не знаю что... совсем затмилась... Затуманилось в голове-то, сама ничего не разберу. Передохнуть бы малость.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, поди отдохни!
Галчиха (Без вины виноватые, Островский): Коли что знаю, так я вспомню...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Какое злодейство, какое злодейство! Я тоскую об сыне, убиваюсь; меня уверяют, что он умер; я обливаюсь слезами, бегу далеко, ищу по свету уголка, где бы забыть свое горе, а он манит меня ручонками и кличет: мама, мама! Какое злодейство!
Луша (Тяжелые дни, Островский): Вы из саду, Наталья Никаноровна?
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Из саду.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Сама-то идет тоже?
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Да, сейчас за мной.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Так надо велеть самовар ставить.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Она уж приказала. Что это, девушка, ваши хозяева-то какие скучные, какая тоска с ними?
Луша (Тяжелые дни, Островский): Уж и не говорите! Такое-то постылое житье, не накажи господи!
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Диви б денег не было, а то с такими-то деньгами, да все думают о чем-то да сокрушаются. Мы с дочкой люди небогатые, а не в пример веселее вашего живем. А будь-ка у меня деньги...
Луша (Тяжелые дни, Островский): Уж какая у вас дочка красавица! Вот бы нашему Андрею Титычу.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Что ж мне, набиваться, что ли, коли не хотят? Как же, была оказия! Да она к вашей жизни и не привыкнет: у нас каждый день веселье, а здесь точно хоронят кого. Я и постарше ее, да, кажется, с тоски бы пропала. Мы живем не по-вашему: у нас, что ни день, либо мы в гостях, либо у нас гости, а то так за город. Я так рассуждаю, милая: ученье наше было на медные деньги; как образованные люди живут, мы жить не можем, а денег-то на наш век хватит; по крайности, мы хоть весело поживем.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Пойти чай готовить! Никак, сама идет.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что это Кит Китыч не едет! У меня сердце не на месте. Присядьте, любезные гости!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Присядем-с, присядем-с. Отчего не присесть. Ох-ох-ох! Грехи наши тяжкие!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Тяжкие, батюшка, тяжкие! Да где ж дочка-то ваша?
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Да, чай, в саду гуляет.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, пущай гуляет.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Что ей с нами-то делать! Что мы ей за компания! Разговоры наши слушать скучно.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Скучно, матушка, скучно. Уж посидите вы у меня, бога ради, подождемте вместе Кит Китыча. Все как-то при людях лучше, а то одной-то мне страшно. Так вот, Урлапий Гаврилыч, я и говорю...
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Харлампий, сударыня.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да, Харлапий Гаврилыч! Так вот я и говорю: тяжело на свете-то жить! Уж как тяжело!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да, не легко-с, не легко-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Особенно кому с большими деньгами.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Ну, еще с деньгами-то стерпеть можно, вот без денег так плохо.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Как это можно! Какое сравнение! Без денег не в пример легче жить. Без денег-то какая забота! Только б был сыт, вот и все.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): А с деньгами-то что? Только что причуд больше.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Как это вы говорите! Да деньги-то что такое? Ведь деньги-то - кандалы!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ох, кандалы, сударыня, кандалы!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ежели теперь у нас очень много денег, значит мы должны жить точно так, как другие прочие богатые люди живут; а то нас всякий осудить может. Значит, уж я никакого удовольствия с деньгами не могу себе иметь, а должна только смотреть даже до всякой малости, как у других, чтобы все так точно, и сама потрафлять. А не сделай я так точно, так ведь меня засмеют. А как это тяжело, особенно в летах! Ну их, эти деньги проклятые! Я и глядеть-то на них боюсь. Мне один странник сказывал, что ежели часто смотреть на них, так от этого сердце ожесточается.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Без денег-то скорей ожесточится.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Уж вы, Наталья Никаноровна, не спорьте! Уж странник знает, что говорит. Значит, он в каких-нибудь книгах читал. Урлапий Гаврилыч...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Уж извините, батюшка, все сбиваюсь. Язык-то один, приболтается. Скажите, Харлапий Гаврилыч, есть такие книги?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Книги? Книги-с? Книги всякие есть-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот бы почитать когда!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Книги всякие есть-с, да не всякие читать нужно.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Каких же это книг читать не нужно?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Светских-с. Светских книг нетвердым умам читать нельзя-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Какие же такие светские книги? Это что гражданскими словами написано?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Не в том сила, сударыня; а надо знать, какой дух в книге.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): А как ее узнаешь, какой в ней дух?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Я знаю-с. Другой не знает, а я знаю, какой дух. Вот поэтому-то нетвердым умам и нельзя всякую книгу читать, а надо спроситься. Я могу, я читаю, я всякую книгу читаю. Я читаю, а сам не верю тому, что написано; какие бы мне документы ни приводили, я не верю; хоть будь там написано, что дважды два - четыре, я не верю, потому что я тверд умом.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Зачем же пишут такие книги, которые читать нельзя?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): От заблуждения; совратились.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Совратились, батюшка, совратились!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот хоть нынешние так называемые романы! Не то что молодого человека, но даже и старца многолетнего могут в соблазн ввести.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Какой там соблазн: просто сказки. Есть веселые, есть скучные.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Какой соблазн-с? А вот какой соблазн: в этих сказках любовь человеческая изображается для взоров в привлекательном виде.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Ну, так что ж за беда?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Уж нам этих книг не читать. Вот хороших-то бы книг почитала. Только вот... как вас, батюшка?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Харлампий Гаврилыч.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Только вот, Харлапий Гаврилыч, в хороших-то книгах очень нехорошо про богатство пишут.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да, не одобряют-с, очень не одобряют-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот оно и страшно такие книги-то читать.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Да лучше не читать никаких, меньше думается.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): От думы-то ведь тоже вред человеку.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Дума разная бывает-с, разная.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да какая хочешь дума, все человек худеет от нее; уж на нем того тела нет. Вот я еще мудреных слов боюсь.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да, есть слова, есть-с. В них, сударыня, таинственный смысл сокрыт, и сокрыт так глубоко, что слабому уму-с...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот этих-то слов я, должно быть, и боюсь. Бог его знает, что оно значит, а слушать-то страшно.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот, например-с...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ох, уж не говорите лучше! право, я всегда себя после как-то нехорошо чувствую.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Нет, что ж, пускай говорит; интересно послушать.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Разве уж одно словечко какое, а то, право, страшно.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот, например, металл! Что-с? Каково слово! Сколько в нем смыслов! Говорят: "презренный металл!" Это одно значит; потом говорят: "металл звенящий". - "Глагол времен, металла звон". Это значит, сударыня,, каждая секунда приближает нас ко гробу. И колокол тоже металл. А то есть еще благородные металлы.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, будет, батюшка, будет. Не тревожьте вы меня! Разуму у меня немного, сообразить я ваших слов не могу; мне целый день и будет представляться.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот тоже я недавно в одном сочинении читал, хотя и светского писателя, но достойного уважения. Обаче, говорит...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Оставьте, я вас прошу. Уж я такая робкая, право, ни на что не похоже. Вот тоже, как услышу я слово "жупел", так руки-ноги и затрясутся.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да, есть словечки, есть-с. Вот тоже...
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Батюшка, оставьте! Убедительно я вас прошу. Конечно, все мы смертны; разве кто спорит! Ну, там уж после будь что будет. Что ж теперь заживо-то такие страсти слушать.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): И в самом деле, что за разговор завели!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Давно я сбираюсь, хочется мне об жизни поговорить с каким-нибудь умным человеком.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): А что такое об жизни-то?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да как жить на свете.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): И жить так, как жили. Слава богу, лет до шестидесяти прожили, теперь не переучиваться стать.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да разве мы так живем, как человеку указано! Вот так бы жить, чтобы все исполнять.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Уж я не знаю, что еще исполнять.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Много нужно, сударыня, ох, как много!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Возьмем хоть то: знаем ли мы, в какие дни что нужно делать?
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Что тут знать-то! Какое дело есть, то и делай!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну нет, матушка! Кто поумней-то нас, какое ни будь у него необходимое дело, а в понедельник не начнет. А мы не исполняем.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Вздор, я думаю.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Какой вздор! Кабы не было примеров; а то примеры были. Как вы скажете, Урла...
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Харлампий.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да, Харлапий Гаврилыч. Как вы скажете?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): На это, сударыня, принуждения нет. Всякому отдано на волю: кто не верит, не верь; а кто верит, и тому благо.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот Кит Китыча не уговоришь никак. А уж сколько я раз замечала, как он в понедельник за каким важным делом выедет из дому, так либо пьяный приедет, либо безобразие какое уж непременно сделает.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Чай, ведь и в другие дни тоже?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Все как-то пореже. Вот теперь важное дело в суде, а он поехал сегодня, не разбирает того, что нынче понедельник.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да ведь сегодня срок, сударыня.