xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, да, да... вот, вот, мне только того и нужно. Ну, да еще это дело впереди, может быть, и без того сладим. А заупрямится, так уж не взыщи... Что греха таить, я для своей родни криводушница.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А кто ж без греха-то? Кто похвалится, благодетельница?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): У Евлампии наличные деньги есть?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Как не быть, есть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ж она, забыла, что ли? Я ей не раз напоминала. Муж ее обещал дать мне тысячу рублей на бедных... Да уж не помню, на словах он говорил или письмо было от него. «В завещании, — говорит, — я этих денег не помещаю, все равно, когда умру, вам жена моя заплатит». Кажется, было письмо. Ты смотрел в моих бумагах?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Раз пять пересматривал, на дом брал-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нет-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Жаль. Не верить мне она не смеет, а все-таки, пожалуй, поморщится.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Так что же-с, можно-с...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что «можно»?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да письмо найти, коли оно нужно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ведь уж ты искал?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Искал, да не там, где надобно; сдуру-то только время потерял даром. Вот извольте, матушка-благодетельница, нашлось.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Его рука, его. Что такое? Уж не колдовство ли?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Как можно, благодетельница... Грех этакий! Да возьму ли я на свою душу?..
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А не колдовство, так не много лучше, — это подлог; за это Сибирь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что это вы какие слова говорите? Зачем, благодетельница, такие слова говорить! Ну, что за подлог? Умное дело — вот как это называется. Такая воля была господина Купавина; а не все ли равно, что на словах, что на письме он ее выразил. А если без письма-то Евлампия Николаевна не поверит да денег не даст, так не больше ли тогда греха-то будет? И воля покойного не будет исполнена, и бедным на помин его доброй души ничего не достанется.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А если я тебя обманула, если он не обещал мне?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Так ведь вот... долго ли?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ты, что ты! Постой! Подай сюда.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Жаль, что мало, Меропа Давыдовна, — вот что надо сказать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Чего мало?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да денег-то. Уж заодно бы...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что ты, пропащий? Ведь столько обещано.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): То-то я и говорю: жаль, что мало обещано, а уж писать-то бы все одно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Разбойник ты на́чисто, Вукол, как погляжу я на тебя. Вот я бедным помогаю, так для них можно и душой покривить, грех небольшой; а ты, поди, и для своей корысти от такого баловства непрочь. Эй, Вукол, совесть-то, совесть-то не забывай, пуще всего! Ведь это — дело уголовное.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Уголовное, благодетельница, уголовное.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Сам, что ли?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Где уж самому! Руки трясутся... Племянник.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Горецкий?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Он, благодетельница. Думали, ничего из парня не выдет, не учился нигде и грамоте едва знает, отдали частному землемеру в помощники, так — все одно что бросили... И вдруг какое дарование открылось! Что хотите дайте, точка в точку сделает.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Введет он тебя в беду с этим дарованием-то.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Побаиваюсь, благодетельница... А прогнать жаль, неровен час и понадобится; не себе, так добрым людям услужить. Кто-то подъехал к вам. Уж вы меня отпустите!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Прощай, Вукол, спасибо.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Коли опять что понадобится, только, благодетельница, мигните, я всей душой.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Господин Лыняев с Анфусой Тихоновной подъехали.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Проси!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ух! Здравствуйте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Здравствуй, телепень! Садитесь, гости будете. Где ты эту красавицу-то поддел?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): У гостиного двора Евлампия Николаевна навязала; она к вам заедет за ней.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Тебе, сирота, чайку?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да, уж бы, чайку бы уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Подай чаю Анфусе Тихоновне. А кабы не поручение, ты бы и не заехал ко мне, пожалуй?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Не заехал бы сегодня, дел ведь у нас с вами никаких нет.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да не все по делу; а так, навестить старуху, побеседовать?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ведь у вас одна беседа: ближних судить. А мне некогда сегодня критикой заниматься, домой нужно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, да как же! Деловой человек, важные занятия! А приедешь домой, на диван ляжешь, я ведь знаю. Все диваны пролежал, поминутно пружины поправляют.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Положение-то горизонтальное больно заманчиво.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот тебе и работа, и пей сиди! На что это похоже, как ты разбух!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Сердце у меня доброе, и совесть чиста, вот и толстею. Да теперь похудею скоро, забота есть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот редкость-то! Что за забота?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Волка хочется поймать, травленого. На след никак не попаду.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах ты, судья праведный! Ну, дай бог нашему теляти да волка поймати!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Завелся в нашем округе какой-то сутяга: что ни съезд, то две-три кляузы, и самые злостные. Да и подлоги стали оказываться. Вот бы поймать, да в окружной!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах, какой храбрый! А ты вот что скажи: отчего ты людям-то не кажешься, ни у кого не бываешь?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Боюсь.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ты, маленький, что ли?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Кабы маленький, так бы не боялся: маленькому-то не страшно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да чего, скажи на милость?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Женят.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот страсть какая! Бобылем-то разве лучше жить?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Кому не страшно, а я боюсь до смерти, и уж где есть девицы, я в тот дом ни ногой.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Как же ты ко мне-то ездишь? Мы обе девицы: и я, и Глафира.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ведь у вас монастырь, кротость, смирение, тишина.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, и нам тоже пальца-то в рот не клади! Так вот отчего ты людей-то боишься.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да разве кругом нас люди живут?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Батюшки! Да кто же, по-твоему?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Волки да овцы. Волки кушают овец, а овцы смиренно позволяют себя кушать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): И барышни — тоже волки?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Самые опасные. Смотрит лисичкой, вое движения так мягки, глазки томные, а чуть зазевался немножко, так в горло и влепится.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Тебе всё волки мерещатся, — пуганая ворона куста боится. А меня ты куда ж? Да нет, уж лучше в волки запиши; я хоть и женщина, а овцой с тобой в одном стаде быть не хочу.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Честь имею кланяться! До свиданья, Анфуса Тихоновна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, вот приехал, а что умного сказал? Часто он у вас бывает?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Не то чтоб, а так уж... по соседству... известно уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Любезничает с Евлампией-то?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да уж... Где уж... куда уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ж он у вас делает?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да уж все... Вот тоже.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Он зевает, а ты, пожалуй, и вовсе спишь. Плохой ты сторож, надо тебе хорошего помощника дать.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Евлампия Николаевна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Здравствуйте, богатая барыня! Благодарю, что удостоили своим посещением!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я не редко бываю у вас, Меропа Давыдовна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Сюда, сюда, на почетное место!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Благодарю вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Как поживаете?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Скучаю, Меропа Давыдовна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Замуж хочется?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, я еще и не думала замуж итти.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ой, правда ли?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Куда мне торопиться-то? Мне уж надоело под чужой опекой жить, хочется попробовать пожить на своей воле.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, да, да! Вот что? Только ведь трудно уберечься-то, коли женихи-кавалеры постоянно кругом увиваются.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какие женихи? Какие кавалеры? Я ни одного еще не видала.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Полно, матушка! Что ты мне глаза-го отводишь? Я старый воробей, меня на мякине не обманешь!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так вы, значит, больше моего знаете.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А Лыняев-то, Лыняев-то при чем у тебя?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Не угадали! Ошиблись, Меропа Давыдовна. Что мне за неволя итти за Лыняева? Во-первых, он уж очень немолод, а во-вторых, совсем не такой мужчина, чтоб мог нравиться.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Стар, стар для тебя. Хоть и выдешь за него, а что проку-то! Ни вдова, ни замужняя. Уж что Лыняев за муж? Распетушье какое-то.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): А что же... уж... как же это, уж?..
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну вот, объяснять еще тебе? Я ведь девица, барышня. Вот свяжись с бабами разговаривать, — не согреша, согрешишь.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, я хочу подождать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А я говорю: выходи!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы советуете?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Выходи, выходи!
Купавина (Волки и овцы, Островский): За кого?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А за кого, об этом подумаем, на то бог ум дал.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да, да... уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ты дакаешь-то? Дал бог ум, да не всякому; тебя обидел, не дал, — не взыщи.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Ну, ну, уж вы... сами; а я... что уж!..
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ты за старика Купавина-то шла, уж не скажешь, что по любви, а за богатство за его, за деньги.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да ведь вы...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что: «вы»! Уж ау, матушка! Продала себя. А это нехорошо, грех.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да ведь вы сами сосватали, а я разве понимала тогда?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да ты не ершись, я тебе не в укор говорю, а об душе твоей забочусь. Тебе теперь что нужно для очистки совести? Полюбить нужно небогатого, выйти за него замуж, да и наградить богатством-то своим любимого человека, — вот ты с грехом и расквитаешься.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Легко сказать: полюбить.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): В твои года долго ли полюбить, только не будь разборчива. Ты молода, так ищи молодого; тебе хочется на своей воле жить, самой большой быть, — так найди бедного, он по твоей дудочке будет плясать; у тебя ума-то тоже не очень чтоб через край, так выбирай попроще, чтоб он над тобой не возносился. Так, что ли, я говорю?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я с вами согласна, да где ж найдешь такого?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Поищем, свет-то не клином сошелся. Я найду, я найду. Только уж ты, коли добра себе желаешь, сама не мудри, а на меня расположись. Ты меня слушай, благо мне забота об тебе припала. Не обо всякой ведь я тоже хлопотать-то буду, а кого полюблю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ох, милые вы мои, пользуйтесь моей добротой, пока я жива; умри я, так вот что надо сказать: матери родной лишитесь.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Уж что уж... уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Полно ты плакать-то, погоди, я еще жить хочу. А вот что, красавица ты моя, о себе-то ты помнишь, а мужа-то поминаешь ли как следует?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Поминаю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): То-то, поминаешь! А надо, чтоб и другие поминали; бедных-то не забывай, их-то молитвы доходчивее.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да я помню... вы говорили мне... я привезла.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что это ты, словно сквозь зубы цедишь? Этак мне, пожалуй, и не надобно. Разве так добро-то делают? Не свои я тебе слова-то говорила.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да я вам верю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Видно, плохо веришь. Аль думаешь, что я у тебя выханжить хочу? Так на вот, посмотри!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да не нужно, уверяю вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, матушка, чужая душа потемки Что боишься-то, возьми. Кто это писал?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Муж мой.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А что писано?
Купавина (Волки и овцы, Островский): То самое, о чем вы говорили!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, так вот, ты и верь мне!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да я никогда и не сомневалась. Вот извольте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что это ты мне даешь?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Деньги.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да я и браться-то за них не люблю; как-то гадко мне в руках-то держать эту мерзость.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сочтите по крайней мере.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот, нужно очень! Не мне эти деньги, нечего мне об них и руки марать! Коли не хватит, так не меня ты обманула, а сирот; лишние найдутся, так лишний человек за твоего мужа помолится. Ты еще, пожалуй, расписку попросишь, — так не дам, матушка; не бойся, других не потребую.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Куда ж мне их деть?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А положи на столик, в книгу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Тетя, не пора ли нам?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да я... что ж я... я вот...
Купавина (Волки и овцы, Островский): У вашего племянника есть какая-то претензия на моего мужа, я слышала?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А ты беспокоишься? Напрасно. Тебе какое дело, что твой муж его ограбил? Нищий, так нищий, ну, и проси милостыню да с горя по кабакам шляйся! Вот как живи, так богата будешь. Аль ты не такая? Ну, хорошо, я сама к тебе заеду, потолкуем об этом: скоро, скоро заеду.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так до свидания, Меропа Давыдовна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Прощайте, дорогие гостьи! Добрая у тебя душа, Евлампеюшка! Дай тебе бог счастья , мужа хорошего! Ведь вот я как тебя люблю, словно ты мне дочь. Ишь ты, кутаешься, точно в Киев.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Прощайте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Велите кучеру поосторожней ехать!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Уж мы, уж... я уж...
Павлин (Волки и овцы, Островский): Что прикажете, сударыня?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Слушай хорошенько! Я передумала, надо расплатиться со всеми. Люди не ангелы, что их искушать-то. Посмотри в книге, нет ли денег.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Есть, сударыня.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Возьми! Много ли мы должны?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Без малого пятьсот рублей-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А у тебя сколько?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Так точно-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Раздай всем. Ступай!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Слушаю-с. В газетах надо этакие-то оказии печатать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Глафира, я хочу дать тебе послушание.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Приказывайте, матушка.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Я тебя свезу сегодня к Купавиной; подружись с ней, да в душу-то к ней влезь; она женщина не хитрая; а тебя учить нечего.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Слушаю, матушка.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да коли увидишь, что Мишка Лыняев обходит ее, так не давай им любезничать-то, а постарайся разбить, очерни его перед ней, — а Аполлона хвали!
Глафира (Волки и овцы, Островский): О, с удовольствием, матушка, с удовольствием.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да и сама-то на Лыняева глаз не закидывай! У меня для него готова невеста.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мои мечты другие, матушка; моя мечта — келья.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Этот кус не по тебе.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я о земном не думаю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах, окаянная я, окаянная! Глафира, я окаянная. Что ты на меня смотришь? Да, вот, я окаянная, а ты как думала? Кажется, и не замолить мне, что я нынче нагрешила. Бабу малоразумную обманула, — все равно, что малого ребенка. И обедать не буду, буду поклоны класть. И ты не обедай, постись со мной! Сейчас, сейчас в образную! И ты, и ты... Веди меня! Согрешила я, окаянная, согрешила.
Ректор (Батум, Булгаков): Достопочтеннейшие и глубочайше уважаемые господа члены правления и господа преподаватели! Престрашное дело совершилось в родимой нашей семинарии. В то время когда все верноподданные сыны родины тесно прильнули к подножию монаршего престола царя-помазанника, неустанно пекущегося о благе обширнейшей в мире державы, нашлись среди разноплеменных обитателей отечества преступники, сеющие злые семена в нашей стране! Народные развратители и лжепророки, стремясь подорвать мощь государства, распространяют повсюду ядовитые мнимо научные социал-демократические теории, которые, подобно мельчайшим струям злого духакричим всем, проникают во все поры нашей народной жизни. Эти очумелые люди со звенящим кимвалом своих пустых идей врываются и в хижины простолюдинов, и в славные дворцы, заражая своим зловредным антигосударственным учением многих окружающих. И вот один из таких преступников обнаружился в среде воспитанников нашей семинарии! Как же поступить с ним? Подобно тому как искуснейший хирург соглашается на отнятие зараженного члена тела, даже если бы это была драгоценная нога или бесценная рука, общество человеческое анафематствует опасного развратителя и говорит: да изыдет этот человек! Постановлением правления Тифлисской духовной семинарии воспитанник шестого класса Иосиф Джугашвили исключается из нее за принадлежность к противоправительственным кружкам, без права поступления в иное учебное заведение. Нам, как христианам, остается только помолиться о возвращении его на истинный путь и вместе с тем обратить горячие мольбы к небесному царю царей, дабы тихое, как говорил святой апостол, и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте, сие бо есть добро и приятно перед Спасителем нашим...
Сталин (Батум, Булгаков): Аминь!
Ректор (Батум, Булгаков): Это что же такое?
Сталин (Батум, Булгаков): Я сказал "аминь" машинально, потому что привык, что всякая речь кончается этим словом.
Ректор (Батум, Булгаков): Мы ожидали от него выражения сердечного сокрушения и душевного раскаяния, и вместо этого непристойная выходка. Освободите зал от воспитанников, Мелитон Лукич. Господ членов правления прошу покинуть зал. Мелитон Лукич, вручите уволенному его билет.
Инспектор (Батум, Булгаков): Получите билет и распишитесь.
Сталин (Батум, Булгаков): Он называется волчий, если я не ошибаюсь?
Инспектор (Батум, Булгаков): Оставьте ваши выходки, пишите имя и фамилию.
Инспектор (Батум, Булгаков): Лучше подумали бы о том, что вас ждет в дальнейшем. Дадут знать о вас полиции...
Одноклассник (Батум, Булгаков): Вот история! С аминем-то, а? Он до того побагровел, что я думал, - тут его за столом сейчас кондрашка и хлопнет! Однако что ж ты теперь делать-то будешь? Да... положение твое, будем прямо говорить, довольно сложное. Жаль мне тебя!
Сталин (Батум, Булгаков): Как-нибудь проживем.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Как-нибудь-то оно, конечно, как-нибудь... а вот, например, деньги у тебя есть?
Сталин (Батум, Булгаков): Что такое? Нету денег!
Одноклассник (Батум, Булгаков): Я могу дать тебе рубль взаймы. Как только сможешь, отдай.
Сталин (Батум, Булгаков): Ну что там... У тебя у самого нет. Что по гривенникам собирать будем, как на паперти... У меня есть другой, более серьезный план.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Какой там план! Ты где обедать будешь и ночевать теперь, вот что любопытно?
Сталин (Батум, Булгаков): Обед-это не важно. Насчет обеда у меня твердая надежда на одно место. Тут есть более существенный вопрос...
Одноклассник (Батум, Булгаков): Что это ты все по карманам хлопаешь?
Сталин (Батум, Булгаков): Не понимаю, куда рубль девался!.. Ах да, ведь я его только что истратил с большой пользой. Понимаешь, пошел купить папирос, возвращаюсь на эту церемонию, и под самыми колоннами цыганка встречается. "Дай, погадаю, дай, погадаю!" Прямо не пропускает в дверь. Ну, я согласился. Очень хорошо гадает. Все, оказывается, исполнится, как я задумал. Решительно сбудется все. Путешествовать, говорит, будешь много. А в конце даже комплимент сказала - большой ты будешь человек! Безусловно, стоит заплатить рубль.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Нет, брат ты мой! Загубил ты свой рубль зря. Все наврала тебе цыганка. Судя по сегодняшнему, далеко не так славно все это получится, как ты задумал. Да и путешествия-то, знаешь, они разного типа бывают... Да, жаль мне тебя, Иосиф, по-товарищески тебе говорю.
Сталин (Батум, Булгаков): За это спасибо. Да, кстати, вот о каком одолжении я тебя попрошу. Обстоятельства складываются так, что с Арчилом мне уж увидеться не придется. Так вот, пожалуйста, передай ему от меня письмо, но в собственные руки и по секрету.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Хорошо, давай его сюда.
Сталин (Батум, Булгаков): А сам можешь прочитать, если хочешь. Письмо открытое.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Забирай обратно свое письмо! Слушай, Иосиф, серьезно говорю тебе, брось это, в Сибири очутишься!
Сталин (Батум, Булгаков): Что же ты, согласился - и вдруг отказываешься?
Одноклассник (Батум, Булгаков): Ну-ну-ну! Ты это оставь, пожалуйста! Что это значит - отказываешься? Ты говорил - письмо, а это... прокламация!
Сталин (Батум, Булгаков): Не все ли тебе равно, что передавать - прокламацию или письмо? Прокламацию даже интереснее, она содержательнее.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Да ну тебя совсем! Я отнюдь не намерен на улицу с волчьим паспортом вылететь. Я, брат, в университет собираюсь.
Сталин (Батум, Булгаков): Это ты хорошо задумал. А вот насчет этого - не понимаю, какой риск для тебя? По коридору пройти и отдать в руки. И ничего говорить ему не надо. Только скажи - от Иосифа, - и все. И он ничего говорить тебе не будет, только скажет - мерси.
Одноклассник (Батум, Булгаков): Бессмыслица это все, все эти ваши бредни!
Сталин (Батум, Булгаков): А если так, то постой, погоди, погоди! Тогда выслушай меня. Я давно знаю тебя. Интересно, что можно сказать о тебе? Подумаем. Первое: что ты - человек порядочный. Загибай один палец. И, конечно, если бы это было не так, я не стал бы тебя просить. Второе: ты - человек, безусловно, развитой, я бы сказал даже, на редкость развитой. Не красней, пожалуйста, я искренно говорю. И, наконец, последний палец, третий: ты - начитанный человек, что очень ценно. Итак, неужели же ты, при этих перечисленных мною блестящих твоих качествах, не понимаешь, что долг каждого честного человека бороться с тем гнусным явлением, благодаря которому задавлена и живет под гнетом и в бесправии многомиллионная страна? Как имя этому явлению? Ему имя - самодержавие. Вот в конце этого листка и стоят простые, но значительные слова - "долой самодержавие". В чем же дело?
Одноклассник (Батум, Булгаков): Аминь! А передавать листки не буду