xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Беги отсель, беги, Тамира, и спасайся, Пока тиранских ты не чувствуешь оков, Беги насильных рук, на град не озирайся: Селим принять тебя на корабли готов. Он с берегу очей минуты не спускает, И плаватели все направилися в путь; И небо искренней любови поспешает: Уже нам и борей способной начал дуть. В одном Селиме я надежду всю имею, Когда слезами я отца не умягчу. Но в страхе трепещу, смущаюсь, цепенею! Ах! что, продерзкая, ах, что начать хочу? Уйду, отечество, родителя оставив, И брата, и сей дом, и стыд свой позабыв, И царской род во всей вселенной обесславив, И кровного родства законы преступив? Но каждо место мне отечество с Селимом; Селим мне будет брат, отец и всё родство. Оставить всех и быть в житьи неразделимом С супругами велит закон и естество. Супружеством назвать неистовство дерзаешь И налагать страстям закона имена? Несчастная, кому себя ты поручаешь? Или тебе в любви неверность не страшна? Представь себе, представь прельщенную Медею, Оставльшую отца и честь на сем брегу! Я место то ж и страсть подобную имею: Или я лучшия ждать верности могу? Несноснее беды мне может быть защита, Как если мне Селим другую предпочтит. И на чужой стране кем буду я покрыта? Отцу и брату гнев и дальность возбранит. От року бегая, на явной рок дерзаю. Мне пагубой земля, вода грозит бедой. Непостоянное я море представляю, И бури хищные ревут передо мной. Тамира, в бедствие сугубо не вдавайся, Блюдись сугубой ты неверности, блюдись. Однако укрепись, мой дух, и не смущайся, На слово, данное Селимом, положись. Не тот в нем блещет дух, не та его порода, С любовию кипит геройская в нем кровь. И коя устрашит при нем меня погода? Не движется в волнах нелестная любовь. Спеши, спеши от мест, Мамаем зараженных, Спеши за Понт, за Тигр, за Нил, за Океан. И как уж будешь ты в странах толь удаленных, И там покажется, что близко сей тиран! О промысл! о судьба! слезами умягчитесь! О небо! о земля! о ветры! о моря! На жалость, на тоску, на вопль мой преклонитесь, Покройте от руки свирепого царя. А вы, места, где мы любовию пленились, Затмитесь, чтоб отцу на память привести, Что строгостью его Тамиры вы лишились! Прости, дражайшее отечество, прости!
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): Горчайших слез твоих потоки осуши, Не погружай твоей в отчаянье души.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Селена! всё мое почувствуй ты терзанье! О, доля лютая! о, страшно состоянье! О, долг, долг варварский! мне должно жизнь хранить И не для Рурика, а для иного жить. Мне должно, как врага, того возненавидеть, В ком дух плененный мой привык блаженство видеть... Его всечасно зреть, его любви внимать, Взаимно нежностью за нежность воздавать — В том находила я, надеждой ослепленна, Чего не может мне отдать и вся вселенна... Возлюбленный! в сей день предвидеть я могла ль, Что я, смертельную во сердце скрыв печаль, Которо без тебя не может утешаться, И зреть тебя должна я буду ужасаться; Что, душу зря мою в тебе, — о, грозный рок! — Нежнейшу страсть должна считати за порок И что, — о, верх злых мук, не слыханных и в аде! — Злодейству мздою став в неблагодарном граде, Должна — о, страх! — я с тем себя соединить, Кто меч свой должен в грудь дражайшую вонзить!.. Одна отрада — смерть в несносном толь мученье, Но отнято и то несчастных утешенье; Пристанища сего лишает рок меня; Умрети не могу, отцу не изменя. Селена! ты меня, отверженную, сиру И не привязанну ничем уж боле к миру, Под игом должности лиющу токи слез, Оставленну отцом, забыту от небес, Не оставляй в сии жестокие минуты! Когда и смертные ко мне, и боги люты, Во дружбе лишь твоей отрада вся моя. Недолго отягчать Селену стану я; Недолго!.. И, души я в Рурике лишенна, Уже вкушаю смерть, с собою разлученна.
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): На дружбу ты мою надежду возлагай; Исполнит всё она, лишь только пожелай. Мне должно ль, Рурику открыв твое мученье И твоего отца порочно ополченье, Явити все ему опасности его?
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Желаю смерти я, и боле ничего! Ты хочешь, чтобы я, дочь люта и порочна, Страдая от того, что страсть моя беспрочна, Против родителя изменой воружась, Отраду обрела, к злодейству преклонясь. Нет! над собой не дам я року столько власти; Умру в мучениях, не заслужа напасти. Я не бесчестия от дружества ищу: Той помощи одной, Селена, я хощу, Чтоб стоны ты мои смертельны воспримала, Чтоб состраданием ты муки облегчала И чтоб, как смерть прервет несчастну жизнь сию, Явила б Рурику невинность всю мою.
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): Се Рурик шествует.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Мой дух изнемогает! Сокроемся.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Меня Рамида убегает! То зря, поверить я могу ль моим глазам? Когда касаюся тем радостным часам, В которы принесет отец твой в здешни стены Блаженство всё мое... Какие зрю премены?.. Ты отвращаешь взор, трепещуща, бледна!.. Ты знаешь, счастье всё мое лишь ты одна... Или ты быть могла против меня коварна?.. Спасенье твоего народа благодарна, Друг верный общества, герой наш, твой отец, Всё то, что свято нам, и боги, наконец, Могли б способствовать моей любви обетам; Но сердца не стремил к священным толь предметам: То было бы ничто без сердца твоего... Дражайших слово уст превыше мне всего; Сим словом от тебя я в счастии уверен, Считал увенчанным мой жар к тебе безмерен, И зная, что в сей день отец твой внидет в град, Для ускорения души моей отрад Ко брачну торжеству уж всё теперь готово. Ты повтори еще дражайшее то слово, С которым так в сей час несходен стал твой зрак, Преобращая мне свет солнца в смертный мрак; Ты любишь ли меня, как прежде уверяла? Иль, чтоб лютей сразить, надежду подавала?
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Оставь к несчастию рожденную на свет, Будь счастлив без меня, иного средства нет.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Что слышу? Сча́стливым мне быть повелеваешь, А сердце из меня, жестока! исторгаешь. Могу ли без тебя я душу ощущать? Тебя лишенного чем может свет прельщать? Рамиду потеряв, что наградит утрату? За нежность всю мою готовишь гроб в отплату!
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Коль дочь Вадимова, стеняща и слаба, Возможет, мучася, не быть страстей раба, — Такой, как ты, герой, дав счастие народу, Удобен возвратить души своей свободу.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Какой ужаснейший из уст драгих совет; Речь каждая твоя, как буря, дух мятет; Колеблются в глазах затменных здешни стены, Поняти не могу незапной толь премены... О, страшна мысль! иной тебя возмог тронуть? Свершай свирепости, пронзая верну грудь!
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): О, мысль смертельная! сему ты можешь верить, Что может пред тобой Рамида лицемерить, Что может свет сносить и жить не для тебя?.. Ах, что я делаю?.. Рассудок погубя, Стремлю смятенный дух в сладчайше исступленье. Всё то, что льстило мне, всё стало преступленье. Могу ль я то сказать?.. О, рок, о, грозный рок!.. Мне даже зреть тебя ужаснейший порок!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Скрывается! А я, как небом пораженный, Недвижим, громовым ударом изумленный, В окаменении, все чувства истребя, Не вижу ничего, не помню сам себя. Рамида ль здесь была? Она ли мне вещала? Иль злейшая мечта во сне мой дух смущала? Рамида то была: всё было наяву; А тщетно из ее оков я сердце рву.
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Отвергни страсть, тебя котора унижает, Тебя, которого весь Новград обожает, Которому за труд — бессмертна слава мзда! Не допусти себя унизить до стыда, Чтоб для совместника, и мрачна и презренна, Рамидою себя узреть отриновенна.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Могу ль я сей удар смертельный перенесть? Иль может до того ее гнусна быть лесть, Чтобы, закрыв себя ко мне нежнейшей страстью, Ругатися моей священнейшею властью И чтобы гордости того меня предать, Не стоит, может быть, кто и на свет взирать! Искореню любви из сердца всю отраву. Мне должно сохранить приобретенну славу, И не любовником — монархом здесь пребыть, И имя даже сей Рамиды позабыть; Мне должно одолеть толь гнусное терзанье... Но, ах! почто ж сей стон, сей плач и воздыханье? Прерванны речи те и то смятенье слов? Почто бы всё сие, когда бы не любовь? Есть тайна некая, что сердце ей снедает; А тайны сей со мной она не разделяет. Окончи смерть мою, удар свой доверши! Остатка моея лишай меня души! Надежду всю мою отъемли ты, жестокий! И ядом наполняй те раны преглубоки, Которы к горести Рамидой мне даны! Кто дерзкий враг, кем дни мои отравлены? Кто сердце у меня Рамиды похищает?
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Когда властитель мой мне то повелевает, Открыть я должен...
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Нет! Я ведать не хощу; Я сам себя страшусь; восторгов трепещу, Которы, возмути мой дух, ослабший в страсти, Подвигнут к низостям, позорным царской власти, И, устремит моля отмщать подвластну мне, Представят Рурика тираном в сей стране. Коль должно мучиться — страдать один я стану; Но, скрыв от глаз мою смертельну в сердце рану, Моим губителям я не подам отрад, Чтоб, мной спасен, — меня возненавидел град. Всечасно самому себе пребыв я равен, Хотя несчастен я, остануся ввек славен; И, благостями скрыв стелящую любовь, Коль подлые сердца презренных мной врагов Удобны мукою моею утешаться, С их подлостью твой князь не хочет уравняться.
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): Се мысль, достойная возвышенных на трон. Возможет кто своим давать страстям закон, Кто сердце средь их волн, как камень, утверждает, Тот смертными один достойно обладает! Один достоин он бессмертных представлять И их владычество в порфире разделять. Уверен, что твой дух, в волнении спокоен, Не будет твоего величья недостоин. Чтоб сердце страстно мог ты легче исцелить, Я должен низкого совместника открыть. Се он, ничтожный враг спокойствия царева! Спасителя сих стран достоин ли он гнева?
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Пренест!.. О небеса, скрепите вы мой дух!
Извед (Вадим Новгородский, Княжнин): По граду носится о том повсюду слух, Что с сердцем отдает ему Рамида руку.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Мне должно подтвердить мою несносну муку!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Приближься ты ко мне, счастливый гражданин! Хоть к страху множество имеешь ты причин, Хоть должен пред твоим владыкой содрогаться, Но ты без трепета возможешь мне признаться. Вещай без ужаса.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Открылось всё теперь! Порывы гордости властителя умерь! Могу ль твоею быть я злобой востревожен? — Кому не страшна смерть, пред тем твой скиптр ничтожен!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): По чувствам ты твоим судя и о моих, Уж казни смертные ты мыслишь видеть в них. Когда б владел Пренест — к тому б он был удобен; Но Рурик может ли Пренесту быть подобен? Напрасно ты на смерть готовишься дерзать, И скипетр тщетно мой ты смеешь презирать. Ты с горделивостью твою вину являешь, Чтоб раздражить меня, — но ты не раздражаешь. Ко гневу на тебя я скиптр не преклоню И, страсти следуя, себе не изменю. Спокоен пред тобой, что ты мой враг, я знаю — И, зная всё, тебя с Рамидой презираю.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Коль есть толь низкие среди граждан сердца, Которы, ослепясь блистанием венда, Вкруг трона ползая, корыстью уловленны, Открыли подвиги героев сокровенны И продали тебе отечество и честь, Не думай, чтобы я, закрывся в робку лесть, В изгибах гнусной лжи возмог бы пресмыкаться И, что я враг тебе, от чести отрицаться: Славней за общество с Вадимом умереть, Как ради милостей твоих свет солнца зреть!
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Что слышу! люта весть!
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Твой трон стоит над бездной! Отмщай, коль хочешь ты, мне казнью бесполезной; Но знай, когда себя желаешь сохранить, Сражай весь гряд, чтоб всех героев истребить; Владей над мертвыми — или сойди со трона.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): Твои угрозы мне не могут быть препона Ко счастью вашего народа обладать. На то ль я спас сей град, чтобы его предать Вельможам-гордецам, мятежным и крамольным, Тем только властию моею недовольным, Что их я обуздал народу зло творить И в мнимой вольности свое тиранство крыть? Вы скиптр мне дали здесь к скончанию напасти, И скипетр сей отнять не в вашей боле власти. На добродетели престол мой утвержден; Зрю ясно я, что он богами покровен: Они, твой дух в сей час повергнув в заблужденье, Сокрыто от меня явили преступленье; И сам ты изменил сообщникам твоим; Да вострепещут все, и даже сам Вадим!
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Что сделал я? Его вопросами смятенный, Дал видеть на него Вадимов меч взнесенный И на составленный героев заговор Я просветил его покрытый мраком взор. Горя любовию к Рамиде он прелестной, Он только знал, что я... Но кто же тот бесчестный, Который мог открыть?.. Вигор, совместник мой, Он, мукой ревности тесним, яд пролил свой И, ведая ко мне Вадима предпочтенье, Путем коварств одних стремился в отомщенье. Се он...
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Скажи, кто мог тирану то внушить, Что возмогу его Рамиды я лишить? Не ты ль, ее отца познав ко мне пристрастье, Поверг его, меня и общество в несчастье, И ревностью твоей...
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Не я.
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): В сердцах у нас Священна тайна та от прочих скрыта глаз. Могу ли обратить сомненье на иного, И чем уверишь ты?
Вигор (Вадим Новгородский, Княжнин): Не я. Довольно слова Ко оправданию всей чести моея. Россиянин — такав, как ты, таков, как я, — Коль слово изречет, должны и боги верить! Единые рабы удобны лицемерить. В сомнении твоем прощаю я тебя: Ты, мысля, что я подл, унизил сам себя. Хотя в тебе врага счастлива ненавижу, Но подлостью себя во гневе не обижу. Дабы совместника счастлива истребить, Так много я себя не возмогу забыть, Чтоб, уклоня мой дух ко гнусну наущенью, Через тирана злость достигнуть к отомщенью, И, пресмыкался толь мерзко, как змия, Не скрою ненависть мою цветами я. Тобой лишаяся Рамиды, смертно стражду; Я враг тебе, и кровь твою пролить я жажду; Но нас отечество его спасти зовет — И вот, Пренест, теперь единый мой предмет! Один тиран мое отмщенье привлекает. Мою напасть — напасть народа помрачает. Но после, как здесь трон — свободы нашей страх — Низвержен, сокрушен, преобратится в прах, Когда отрадныя луч вольности проглянет, Тогда Вигор тебе твоим врагом предстанет И жить кому из нас — оружие решит!
Пренест (Вадим Новгородский, Княжнин): Стремленье грозно толь меня не устрашит.
Волод (Ольга, Княжнин): Что делать мне, увы! и что теперь начати, Питомца своего, где князя мне искати? Геройский дух его, не зная, что есть страх, Восчувствовал, что жить не создан он в лесах; Я тщетно, времени прошествие ждя слезна, Во мраке для него неведенья полезна, Чтоб гордость удержать в нем, род князей скрывал И сыном я своим его именовал, — Ничто не помогло: врожденну вдався свойству, Оставил тень лесов, чтоб вслед идти геройству; Оставил он меня, и, может быть, теперь Уж смерти злой его закрыла мрачна дверь. С каким лицом его я матери предстану И что пред Ольгою, увы! вещати стану, — Каких я дожил бед при старости своей! Се стены страшные, где властвует злодей, Где князя моего видна им кровь пролита, Где Ольга рабствует, оставлена, забыта, И сына своего всяк час на помощь ждет. На что ни посмотрю, мне всё то вопиет: «Где Ольгин сын, где князь тебе, Волод, врученный? О старец, бременем лет многих отягченный, Зачем сюда, зачем явился без него — На то ль, чтоб быть рабом гонителя его?» Без князя все меня, все будут ненавидеть... Однако должно мать несчастную увидеть, — Но кто же в сих местах меня представит ей? Не знаю инного, не вижу здесь друзей, Отчаянна толпа лишь только там стонает, Вопль слышу жалостный; увы! всё здесь страдает.
Всевеста (Ольга, Княжнин): Кто к сим местам дерзнул?
Волод (Ольга, Княжнин): Несчастный человек, Которому судьба дала толь долгий век, Чтоб горести вкусить при смерти неисчетны, Услуги коего не будут Ольге тщетны, — Для имени богов представь ты ей меня.
Всевеста (Ольга, Княжнин): В сей лютый Ольга час, вздыхая и стеня, В отчаяньи лучей зреть солнечных не может, В ней сердце нежное тоска смертельна гложет; Оставь желание ты ей теперь скучать; О странник, удались.
Волод (Ольга, Княжнин): Мне слово лишь сказать. Мне должно зреть ее, исполнь мое хотенье, Имей ко дряхлости моей ты сожаленье И тронься ты моим потоком горьких слез: Я здешних мест не чужд — гонением небес, Чем Ольга страждуща толико притесненна, Не меньше твоея моя душа смущенна; Но чей в чертогах сих воздвигнут гроб стоит?
Всевеста (Ольга, Княжнин): Несчастна князя прах в гробнице сей лежит, Героя славного, оставленна богами, Убита Игоря злодейскими руками.
Волод (Ольга, Княжнин): О, прах несчастного владыки моего!
Всевеста (Ольга, Княжнин): Стократ несчастнее супруга днесь его.
Волод (Ольга, Княжнин): Но чем ее еще сразила днесь судьбина?
Всевеста (Ольга, Княжнин): Всё кончилось для ней — она лишилась сына.
Волод (Ольга, Княжнин): Что слышу! сын ее, несчастный Святослав!..
Всевеста (Ольга, Княжнин): Убийца злобнейший, его в пути поправ, С него оружье снял — се меч его близ гроба, Пронзенна будет чем убийцева утроба: В сей самый Ольга час, несчастнейшая мать, Пред гробом своего супруга хочет стать И в услаждение своей несносной муки В крови злодейския свои багрити руки.
Волод (Ольга, Княжнин): Так сын ее погиб, и Святослава нет!..
Всевеста (Ольга, Княжнин): Для сына своего лишь Ольга зрела свет, Для сына своего жизнь горестну вкушала, Но днесь, когда ее надежда вся пропала, За сына отомстя, она свой кончит век.
Волод (Ольга, Княжнин): Увы! исполнилось то всё, что я предрек; Почто ж пред матерью его мне днесь являться? — Во гробе время мне от горестей скрываться.
Всевеста (Ольга, Княжнин): Конечно, старец сей усердный гражданин: Он, слыша, что погиб несчастный Ольги сын, Всей ревности своей явити не страшится, Рыдает, слезы льет, страдает и крушится, — А прочи все от нас далеко отстоят, Рабы тирановы свой отвращают взгляд.
Ольга (Ольга, Княжнин): Представьте пред меня чудовище презлое. Могу ли вымыслить отмщение такое И к наказанию его такое зло, Что б с мукою моей сравниться могло.
Святослав (Ольга, Княжнин): Я дорого плачу за час один щедро́ты.
Ольга (Ольга, Княжнин): Вот агнец кроткий сей — и вот пример доброты; Ужаснее сего что может быть, Мирвед?
Мирвед (Ольга, Княжнин): Сообщников своих пускай он наречет.
Ольга (Ольга, Княжнин): Скажи, кто в умысле злодейском был с тобою, За что ты грудь пронзил презверскою рукою И что я сделала, несчастная, тебе?
Святослав (Ольга, Княжнин): Так веришь ты тому?.. Хоть в низкой жил судьбе, Хоть бедность лютую нести я в свет рождался, Но к низостям мой дух вовек не уклонялся; Поверь, несчастные не все бесчестны суть, — Злодейством к счастию дойти не мой есть путь.
Мирвед (Ольга, Княжнин): Не хочешь в умысле злодейском ты признаться.
Святослав (Ольга, Княжнин): Я, защищаяся, сразил — мне должно ль клясться! Клянуся всем... Но нет, пускай клянется тот, Злодейством осквернил кто прежде свой живот, В раскаянье пришед, приемлет добродетель: Он сам себе ни в чем не может быть свидетель, Он ищет в небесах невинности своей, — А я ее ищу в одной душе моей. О ты, которая щедроту мне являла, Под покровительство меня ты восприяла, — Чем дух твой на меня днесь тако раздражен, За что всех милостей твоих я вдруг лишен, Чию я кровь пролил, невинным став злодеем, И кто был юноша, тобою толь жалеем?
Ольга (Ольга, Княжнин): Кто был он! Варвар, он...
Святослав (Ольга, Княжнин): О, злополучный день! На образе ее зрю смерти страшну тень, И меркнет зрак ее, слезами орошенный... С какой бы радостью, сим видом сокрушенный И чувствуя я к ней и жалость и любовь, Чтоб муки отвратить, свою б всю пролил кровь.
Ольга (Ольга, Княжнин): Жестокий! ах! как он притворствовать умеет, — Отъемлет жизнь мою — и обо мне жалеет.
Мирвед (Ольга, Княжнин): Почто ты медлишь казнь! Рази, отмети скорей Природу и закон и наших кровь князей.
Святослав (Ольга, Княжнин): Князей сих при дворе — какое правосудье! Меня приемлют, льстят — потом острят орудье, Чтоб грудь мою пронзить... Почто из тех лесов, Где был воспитан я, отца не внемля слов Ни матери драгой, но льстяся тщетной славой, Сей жизни моея погибельной отравой...
Ольга (Ольга, Княжнин): Тебе уж матери вовеки не видать! Без лютости твоей и я была бы мать: Злодей, я без тебя еще б имела сына — Ты сына моего убил...
Святослав (Ольга, Княжнин): Когда судьбина Явила в лютый час его во храме мне, Коль пролил кровь твою я в страшной сей стране, — Рази, по сем меня увидишь ты бессловна; Хотя душа чиста — рука моя виновна. О, как несчастен я, то знают небеса! Чтоб кровь за вас пролить, оставил я леса. О, рок! то сын твой был — но может ли то статься, Чтоб сын князей в дела толь низкие мог вдаться?
Ольга (Ольга, Княжнин): Не ты ль с него сей меч, сие оружье снял?
Святослав (Ольга, Княжнин): Оно мое.
Ольга (Ольга, Княжнин): Твое? Ах! что ты мне сказал!
Святослав (Ольга, Княжнин): Клянуся сыном сим, клянуся и тобою, Что мне оно дано отеческой рукою.
Ольга (Ольга, Княжнин): Отеческой? в лесах? Но имя как отца?
Святослав (Ольга, Княжнин): Он именем Избар.
Ольга (Ольга, Княжнин): Мученью нет конца, В которое меня сей лютый льстец ввергает, — И что его сразить меня остановляет? Влеките умертвить губителя сего Перед гробницею супруга моего. Драгого сына тень, о тень окровавленна, Сей местью будешь ли ты ныне ублаженна? Я в жертву приношу трепещущей рукой...
Волод (Ольга, Княжнин): Ах! что ты делаешь?
Ольга (Ольга, Княжнин): Кто мне гласит?
Волод (Ольга, Княжнин): Постой! Погибнет он, когда пред всеми то открою, Что Ольга мать его...
Ольга (Ольга, Княжнин): Умри моей рукою!
Волод (Ольга, Княжнин): Постой!
Святослав (Ольга, Княжнин): Родитель мой, зачем!..
Ольга (Ольга, Княжнин): Его отец!
Святослав (Ольга, Княжнин): Затем ли ты пришел, чтоб зреть, какой конец Постигнет твоего несчастнейшего сына?..
Ольга (Ольга, Княжнин): Почто препятствуешь?
Волод (Ольга, Княжнин): Есть важная причина, Мне должно пред его то смертью объявить. Мирвед, не допускай злодейства совершить И жертву удали, нам должно изъясниться.
Ольга (Ольга, Княжнин): Злодейской крови ты препятствуешь пролиться: Стесненна горестью, мучением презлым, Давала мыслям власть отчаянным моим, — За сына своего несчастного отмщала.
Волод (Ольга, Княжнин): Несчастнейшая мать, ты сына умерщвляла.
Ольга (Ольга, Княжнин): Что слышу! Святослав!
Волод (Ольга, Княжнин): Гонима мать судьбой, Едва твой сын драгой не пал твоей рукой.
Ольга (Ольга, Княжнин): Он жив, любезный сын! Увы! я чувств лишаюсь!
Всевеста (Ольга, Княжнин): О, чудные судьбы́! Я мыслями теряюсь.
Волод (Ольга, Княжнин): Ее встревожен дух потщися укрепить, Удобен жизни сей восторг ее лишить. Познай стоящего Волода пред тобою, Войди сама в себя.
Ольга (Ольга, Княжнин): Не сон ли льстит мечтою? Ты здесь, Волод, — мой сын, где ты? здесь нет тебя... Почто же от меня скрывает он себя — Иль матери своей уж должен он страшиться?
Волод (Ольга, Княжнин): Коль сына своего не хочешь ты лишиться, Страшися и скрывай горячность ты свою. Всевеста, тайну ты, как можешь, крой сию — Спасенье Ольги в том, спасенье Святослава.
Ольга (Ольга, Княжнин): Какая в радости мне новая отрава! Мой сын, ты здесь, а зреть не можно мне тебя, Лишь видела, тебя своей рукой губя; На то ль ты возвращен, чтоб пуще я страдала?
Волод (Ольга, Княжнин): Не знаючи его, его ты убивала, А днесь когда его присутство объяви́шь, Познавши сына ты, ты сына умертвишь. Принудься, не давай любви своей ты воли, Страшися, трепещи — злодейство на престоле.
Мирвед (Ольга, Княжнин): Представить повелел перед себя тиран.
Ольга (Ольга, Княжнин): Кого?
Мирвед (Ольга, Княжнин): Для казни кто во власть твою был дан, — Несчастна.
Ольга (Ольга, Княжнин): Он мой сын, князей остаток рода. Мирвед! Он кровь моя, надежда он народа. Спеши, Волод: пойдем, пронзают грудь его!
Волод (Ольга, Княжнин): Постой, не открывай...
Ольга (Ольга, Княжнин): Днесь сына моего Злодеи повлекут предать ужасной казни, А вы недвижимы и все вы без боязни. Спешите все со мной...
Волод (Ольга, Княжнин): Ты гибель ускори́шь, Желаючи спасти, ему ты меч вонзишь.
Ольга (Ольга, Княжнин): За что же у меня Мал сына отнимает?
Мирвед (Ольга, Княжнин): Пред казнию его он вопросить желает.
Ольга (Ольга, Княжнин): Желает вопросить он сына моего — Не знает ли тиран о том, кто мать его?
Мирвед (Ольга, Княжнин): Закрыта ото всех сия ужасна тайна.
Ольга (Ольга, Княжнин): Бывает в помощь нам отважность чрезвычайна. Пойду к тирану я, народу с ним представ, Пред всеми возвещу, что жив мой Святослав.
Волод (Ольга, Княжнин): Страшись тиранова свирепого коварства — Всё может предприять для удержанья царства.