xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Федя (Живой труп, Толстой): Скажите, что сделаю то, что они хотят. Ведь они хотят жениться,— чтобы ничто не мешало им жениться?
Князь Абрезков (Живой труп, Толстой): Разумеется.
Федя (Живой труп, Толстой): Сделаю. Скажите, что наверное сделаю.
Князь Абрезков (Живой труп, Толстой): Когда же?
Федя (Живой труп, Толстой): Постойте, Ну, скажем, две недели. Довольно?
Князь Абрезков (Живой труп, Толстой): Так и могу сказать?
Федя (Живой труп, Толстой): Можете. Прощайте, князь, еще раз благодарю вас.
Федя (Живой труп, Толстой): Хорошо. Очень хорошо. Так и надо. Так и надо. Так и надо. Чудесно.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Митрофан, Митрофан! Да его и здесь нет.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что вы так рано встали, и одни здесь? знать, вас клопы, или блохи наши обеспокоили.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, голубушка, они меня не беспокоют; мы к ним привыкли, да у меня голова болит,
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я хотя цыганкою не бывала, а нечто примечаю из вас, что вы имеете сердечную печаль; знать, вы оставили какой-нибудь для вас дражайший предмет в Кронштате.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, моя радость, я еще до сего вашего города ни об одной женщине не помышлял, да и помышлять рано; когда кто отечеству служит и желает более показать ревность, то для холостого гораздо лутче, а особливо в нашей морской службе; ежечасно считай, что пойдешь в вечное пребывание, так одна голова, кому об ней тужить! а буде же с кем обязался, то и об ней должно больше тогда помышлять.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет-таки, службу-та служи, а женят, жену люби; лето для государства, а зиму для нее.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Но пусть по-твоему, да кто за меня пойдет? я не могу содержать и себя хорошенько, не только жену.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да все вы, морские, таковы, а как за вас хватись, то найдешь, что пожевать; у вас не деревни, а денежки часто водятся.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Мне некогда еще нажиться.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): То-то добрая жена полагает надежду на будущее.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Плоховато оное, вить оная в одну минуту превращается; и человек думает о будущем, а того не знает, что смертное жало его тотчас скосит, а бедная жена пойдет по дворам с кошелем, когда обнадеется на будущее счастие мужнее.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да полно таиться, а лучше открой, что у тебя на сердце, авось-либо, в чем могу, и пособлю.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Моей печали нет помощника. Нет, сердце, у меня никакой печали нет.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Как никакой! да вить я слышала, что ты от сей печали и отравить себя хотел.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я сам себе изменил, она, конечно, все слышала. Да это я не о себе размышлял, а о таком человеке, которой считал себя быть счастливым, а судьба зачала его гнать, и сделался благодетелю его врагом.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Как может быть врагом своему благотворителю? да в чем оное состоит?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А вот в чем: например, я б полюбил моего покровителя дочь, то мог ли я подумать, чтоб она вышла за меня и он бы выдал с охотою, когда я самой бедной человек?
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, не отчаивайся; добродетель твоя, а более хорошее воспитание подает надежду, что ты будешь богат, и для того такой разумной девице, как Маланья, и должно оное вообразить себе, иттить за тебя; хотя несколько сперьва и потерпеть нужду, да после благополучно проживете.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, сударка, и подумать нашему брату о сем стыдно, не только чтоб начать; потому-то я и думал, ежели б такой, как я, подумал свататься, что он страдает от любви, то лучше себя отравить, нежели о сем начинать.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Положись на бога, авось-либо сделается по-твоему, будто мне сдается, что ты будешь на ней женат.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Твоими б устами да мед пить, прощай, мне пора одеваться.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): О бедненькой! мне он очень жалок, что в такое состояние приведен. Он не знает, что делать: открыться, боится разгневать благодетеля своего, да притом и не думает, чтоб по бедности его и она пошла за него, а жар любви приводит его во отчаяние; он то то, то другое в сем замешательстве предпринять хочет, но ни на одно положиться не может: нада ему помочь; да как примечаю, что и Маланья-то ныне отменна стала. Бывало, какая веселая, а ныне забьется в угол да одна все плачет.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Везде, где я ни сижу и где ни хожу, дух мой мятется; не знаю, что начать, тоска превеликая, как будто чего я лишилась; кто стукнет или громко заговорит, так сердце мое окаменеет, а притом с самых тех минут, как увидела этого офицера, нечто я вся не своя, и при нем я часто робею; ежели б приметили со стороны, как он меня благодарил за батюшку, то я тогда была больше на пня, нежели на человека похожа. Нутренна у меня тогда вся трепетала; я не знаю, что это предвещает; иные думают, что будто к какой-то радости; а мне к чему? ежели считать, что мне быть его женою, то я бы по себе с охотою, только батюшка и вся родня не согласятся за него выдать; а опять и то рассудить, ну, он завезет в Кронштат, а сам в поход пойдет, а я буду чем тогда питаться? от жалованья ему уделить очень мало, а для нанятия квартиры, не только содержать себя; да я этого никогда и не воображаю себе, чтоб он мог подумать о женитьбе; вить все морские долго холостые бывают и как разживутся и получат чин хорошей, то и вздумают тогда ожениться; однако я приметила и в нем перемену: когда лишь только стану на него смотреть и взор наш встретится, то он, бедной, весь покраснеет, и нечто перемена на лице его видна, да и я тогда будто что теряю. А ты здесь, моя душенька, и не скажешь о себе.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я давно здесь и видела и слышала все ваши рассуждения.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Когда открылась моя тайна, то прошу тебя дружески дать наставление, что мне в таком случае делать и отстать от печали.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я не знаю и сама оному средства; а скажу вам, сударыня, ежели б вы видели сами чрез час, как он, бедненькой, о ком вы рассуждали, вышел отсюда и что он хотел от любви к вам предпринять.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А что такое? скажи скорея.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Бежать отсюда, а потом и того не мог положить в своем рассуждении и вздумал было себя отравить, и так бедненькой жалок, что нельзя его описать, как тогда был.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да как, разве ты слышала его рассуждение?
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я так же подкралась подслушать, как и ваши речи.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да где ж он теперь?
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Он пошел одеваться, а то был в сертуке.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что ж мне в таком случае делать? и я вить страдаю, да чем пособить?
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А вот чем: уверьте его, что вы ни за кого замуж не пойдете и будете его.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да чрез кого же я могу оное ему пересказать? чрез письмо, то боюсь, чтоб не попалось в какие руки, от чего претерплю поношение.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, дозвольте мне это пересказать; он, я уповаю, очень обрадуется и ждать будет того времени, покуда перестанет его гнать судьба и допустит быть вашим преданнейшим слугою.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я полагаюсь на твою дружбу, делай что хочешь, я все рада предприять; я столько распалена, что не знаю и сама себя.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да вот и батюшка идет, будь повеселея.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что ты здесь одна?
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да я думала, что вы изволили встать: уже на дворе не рано, так я и пришла.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, рано, еще только девять часов, а ты никогда так рано не вставала.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так что-то не спалось.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я нечто примечаю в тебе перемену, ты была весела, а ныне уныла.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я все такова.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Поди, Марина, прикажи сказать, когда граф встанет, а мы с ней поговорим.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Боюсь, чтоб она не открылась, а то испортит дело, а я между тем схожу к Остромыслову и его обрадую.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ты знаешь, как вы мне все дороги; мне всякая ваша прискорбность чувствительна, то скажи, мой друг, что у тебя за печаль.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я давно от братьев писем не получала, они хоть пишут, да к вам, а ко мне нету.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это от того, что писать им на почте часто да и много, то весовых денег заплатить убыточно, а довольно, что они ко мне пишут, да и к вам поклоны.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да можно бы им хотя один раз особо отписать.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А я было к тебе пришел о нужном поговорить, да только наперед тебя прошу мне ни в чем не прекословить.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): А что такое? я все для вас сделаю, хотя б стоило и моей жизни.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, это не до жизни касается, а до любви. Вить ты знаешь, как мы с графом дружны, а он меня просил, то отказать ему дурно.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Пожалуйста скорее скажите, на что такою долгою речью томить?
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Видела ты его племянника Слюняева; он хотя несколько плоховат, да богат и лицом не дурен, а красота для женщины всего лутче, за ним вить три тысячи душ, да пятьдесят тысяч рублей в проценте; и так дом притом во всем полной; его-та он сватал и просил, чтоб я выдал тебя за него.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я замуж не хочу; еще мне рано о сем думать; вить мне семнадцать лет минуло.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да мы хотя наперед сговорим и положим время, до которого времени ждать.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, сударь, на что это затевать? вить время меня не гонит.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да он, друг, наперед укрепить хочет пятьсот душ тебе.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я никогда интересанкою не бывала, так и для этого замуж за него иттить не хочу; итак, пусть ищет другую по мысли.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да за кого ж бы тебя выдать? ты знаешь, что я нездоров, так и боюсь, чтоб мне скоро не умереть, а тебе б не остаться без призрения.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я лутче век в девках буду, нежели за таким, которого видеть не могу, быть под началом глупости.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да он, а не ты будешь под началом; говорят же, жена умная и мужа поправит.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, сударь, когда кто каков родится, таков и до смерти будет.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да что ж мне велишь сказать графу?
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): То, что изволите.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ну, ин я скажу, что дай подумать; а ты между тем хотя некоторую ласку да ему показывай.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да какую прикажешь? он ничего не разумеет.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Прощай, я еще с тобой переговорю о чем, а теперь, я чаю, граф меня ждет.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вот что говорится: сокол с места, а ворона на место; так-то вместо Остромыслова, да иттить за сего фалю фалелея; я лутче, завязав глаза, да в воду, нежели за ним буду; то-то насладится сладкого глаголания от него! он и с женой, как с крестьянскими бабами, обходиться будет.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Как же бедной порадовался слыша от меня ваше расположение! сколько же раз клялся, что он ввек будет вам преданным мужем и другом! да вот меня чем и подарил.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я радуюсь, что ты чрез свое ко мне усердие получила от него подарок; так и я тебя дарю: возьми розовое тафтяное платье себе.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Благодарна, вот как теперь я вас вижу повеселяе; да скажи, что батюшка с тобою говорил.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Он меня сватал, или, лутче сказать, граф его просил о племяннике своем дураке Слюняеве, чтоб мне выттить за него.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что вы на то сказали?
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я формально отказала, хотя он мне и укрепляет пятьсот душ.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Эк, сударыня, какова ты! да ты наперед возми от него крепость, а там чрез нотариуса мы сделаем в брачном контракте, что вместо его да ваш Остромыслов написан будет. Да мне и можно все оное делать; вить вы знаете, что он дядьку любит, а тот со мной условился на мне жениться.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, я никогда такого бездельничества не сделаю, лутче по миру пойду.
Марина (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да у дурака-то еще и без того много останется.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Противный хозяин! уселся тут и сидит. Это он дяденьку расстроил. Дяденька слабый человек, всякому верит. Я боюсь, придет Наташа, он и ей наговорит всякого вздору. Кто-то пришел, должно быть она. Она, она, Наташа. Наташа, иди сюда скорей!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, что тебе нужно так скоро? Я уж отдала шить, самим некогда.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ах, Наташа, у нас что-то неладно.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Что еще?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Дяденька точно с ума сошел, он побежал к Егору Николаичу деньги отнимать. Его хозяин расстроил.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Быть не может. Что-нибудь не так. Дядя не имеет права, да и не посмеет распоряжаться моей судьбой. Позови сюда Ивана Федулыча!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Я боюсь.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Чего?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Он скажет тебе что-нибудь неприятное.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, ну, не бойся, я не маленькая. Позови!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Иван Федулыч, подите сюда!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Что у вас тут случилось? Что дядя выдумал? Мало горя, что ль, у меня было, так он прибавить хочет? Куда дядя пошел? Ну, говорите! Что ж вы молчите?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): По вашему собственно делу-с.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Я его не просила. Прежде, прежде, Иван Федулыч, надо было учить меня разбирать, понимать людей, -- остерегать меня от дурных; да только раньше, раньше, а теперь я выбрала, полюбила человека и не променяю его ни на кого.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да помилуйте, разбой-с!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Иван Федулыч, постойте! Выражайтесь осторожнее, имейте побольше деликатности: не говорите при мне дурно о человеке, которого я люблю. Иначе я вас слушать не стану.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Что ж мне хвалить прикажете его!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ни хвалить, ни бранить, а говорить с уважением.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Извольте!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, говорите. Дядя узнал про него что-нибудь? Ну, он мот, должен много, игрок, что ли? Да ну, говорите скорей!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Всего довольно-с.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, так поймите, что дело кончено; хорош ли он, дурен ли -- разлучить нас нельзя. Хорошо буду жить -- слава богу; дурно -- жаловаться не стану, сама выбрала. Мне с ним жить -- моя и забота. И горе мое и радости мои, все мое, все вот здесь, у сердца будет; ни с горем, ни с радостью я к людям не пойду. Слышите! никому дела нет, мне с ним жить!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да не вам-с!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, довольно, Иван Федулыч! вы думаете, что если вы будете бранить, чернить человека, так я его разлюблю и полюблю вас. Ха, ха, ха! Это дурная политика. Он дурной человек, все бранят его; ну, браните его и вы, браните! а я еще больше буду любить его. Надо ж, чтоб и его кто-нибудь любил. Вы вот и хороший человек; вы стоите любви, вы хотите моей любви, да не умели ее заслужить, и я вас... презираю.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Стою ль я вашей любви, нет ли-с, только мне ее не надо-с. И все ж я человек с душой-с, и чужие слезы мне не на радость.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вы их не увидите.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Минуты не пройдет, как увижу, да еще какие слезы-то увижу. Вот вам бог-с!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вот как! Ну, что там еще?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Лучше б кто другой, а не я говорил вам; кажется бы, бог знает что дал...
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Пожалуйста, поскорей!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Что я за каторжный такой, что не мог вам никогда сказать ничего приятного и теперь должен убивать вас, все одно что ножом резать.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Говорите, Иван Федулыч!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Теперича Копров какую штуку гнет! он все одно как бешеный мечется...
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Чтоб только денег нахватать больше. А деньги бросает зря. Один кабинет, сказывают, без малого десять тысяч ему стоит. В спальне зеркало поставил, сажень с лишком, в серебряной рамке, все кружевами увешано.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Только?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Как только-с? Арап теперича на крыльце торчит, белками ворочает, точно у него глаза-то выскочить хотят. К чему пристало?
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Вам завидно?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Завидуют-то чему основательному, а тут нечему завидовать: ветер так ветром и останется. Утром выедет в эгоистке -- жеребец серый, кучер -- страсть посмотреть; потом пару вороных в какую-то корзинку заложат, сам править сядет и арапа с собой посадит. А вечером в коляске, либо в карете развалится, а лошади опять другие. Да ведь какое баловство задумал! Подле кабинета контору отделал дубовую резную, книги велел желтые замшевые разложить; на стенах какие-то счеты в рамках, точно в банке в каком.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Пожалейте меня! Я жду от вас дела, а вы мне какие-то глупости рассказываете.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да помилуйте! Балансы подводят, миллионы на счетах выводят, а дела на грош нет. Помилуйте скажите, дутых документов целый ворох навалили да на конторке на шпильках натыкали; а и людей-то таких нет, на кого они писаны. Иностранец какой-то с немецкой конторы сбежал, так все книги ему наобум писал на аглицком языке, чтоб больше туману было, а все это фальшь, все напоказ.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Кому напоказ?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): А купцу этому из Таганки. Его нынче Копров к себе на обед зазвал, напоит его шампанским и будет ему все это показывать. Выгорит дело, Копров с долгами разочтется; а не выгорит -- ну, вешай петлю да полезай в нее, больше некуда деться.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Я не понимаю вас. На что ему купец? Чего ждет он от купца?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): А вот, видите ли, тут политика какая! Он уж к этому купцу давно ездит, потому у этого купца есть племянница, сиротка, вида сурового, брови пальца в три ширины, ужасно даже, если нечаянно вдруг увидишь, и совсем круглая, как тунба.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Ну, ну!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Тут расчет видимый с его стороны: кабы дочь, так зря бы не отдали, разузнали, что за человек; а то племянница, видеть ее все ужасаются, значит, только бы с рук сбыть да капитал сдать. А у этой сиротки, у бедной, окромя имениев, чистыми деньгами триста тысяч оставлено на избранника, кто изберется взять за себя такую красоту. Нынче ж и по рукам ударят, коли удастся старика опоить да обмануть.
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Да?.. Так?.. Правда это?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Вот-с! Перед истинным!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): Подите! Оставьте меня!
Наташа (Трудовой хлеб, Островский): На что он мне теперь? Пожалуй, можно носить его, всю жизнь носить да смотреть на него; да уж очень обидно будет. Прощай, Егор Николаич! Прощай, голубчик! Не мой ты, а жаль мне тебя; вдруг тебе не удастся, что с тобой будет? Да нет... удастся... отчего же! А надо будет посмотреть свадьбу-то. В церковь не нужно ходить -- нехорошо, можно у церкви подождать их... что в церковь!.. Там известно что... Певчие поют... Сводят их, он ей подаст руку в белой перчатке... вот венцы на головах... вот все кончено. Все целуются, все родные стали, чужих нет... Чужая только я... только здесь я одна... Экипажи... экипажи задвигались, блонды всё, блонды.. разъезд. Уедут, уедут! Не бежать ли мне, не броситься ль под колеса кареты? Прощай, Егор Николаич, прощай! Живи с молодой женой! Совет вам да любовь!.. Жива я или нет, тебе все равно. Чай, как не жива-то буду, тебе легче будет, буйная ты головушка, хороший ты мой, не встретимся тогда с тобой, не кольнет тебя в сердце-то. Аль ничего тебе? Встретишь меня, так не поклонишься, к жене отворотишься, будто поговорить с ней нужно? "Что, мол, милая, не проехать ли нам куда подальше?" да кучеру мигнешь, чтоб умчали тебя кони вороные от моих глаз... Ой, смерть моя! Не разлучишь вас... да и не родилась я на свет разлучницей... Легче самой умереть... Носить горе, носить горе, пока износится! Как темно, как скучно в этой лачужке. Куда деться? Куда мне деться с тоской!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Дрожанье рук, поблеклые ланиты И тусклых глаз распухшие орбиты...
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Асаф Наумыч, нужны тебе бумаги-то, что ли, так говори!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ничего мне не нужно. Какие бумаги?
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): А вчера ты хмельненек пришел, так из пальта выронил.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Лжесвидетельствуешь.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Толкуй с тобой! Бросил пальто, они и выскочили; я давеча печку растопить хотела, да думаю: может, мол, нужны.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Постой, женщина! Вспоминаю... Старуха каялась мне во грехах...
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Ну, загородил!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Да, да... и бумаги отдала... Подай сюда!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Не трожь, лучше у меня останутся. Право, другой раз ищешь, ищешь растопки-то...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): О, Аглая, не возражай!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Небось жалко стало? Да на! Не велико сокровище-то.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): "Сей пакет и все, что в нем находится, принадлежит дочери губернского секретаря, Наталье Петровной Сизаковой". Находка, в первый раз в жизни находка! Вот оно, вот приданое-то! Наташа! Наташа!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Тсс... тише! Что вы, что вы! Уморить ее хотите?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Как? разве?.. Наташа моя, Наташа!..
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да тише, говорю вам! Дайте ей успокоиться. Она совсем убита, она умирает.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Разве ей сказали?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Хозяин все рассказал.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, не все еще.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ну, будет с нее и этого.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что ж она? плачет?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Нет, лежит в белом платье без движения, как мертвая, и в бреду, все какая-то ей свадьба представляется.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): В белом платье?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Да, надела.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Словно она тебя кличет... Поди, поди к ней!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, что, что?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Велела послать к ней Ивана Федулыча и Маланью.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Зачем?