xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Да тем не меньше тебе заплатить надобно.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Не за что. Я государю служил с лишком двадцать лет. За службу деньги брал, по-пустому не бирал и не возьму.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вот прямо добрый человек!
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Тебе не стыдно, Кутейкин?
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): Посрамихся, окаянный.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вот тебе, друг мой, за добрую душу.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Спасибо, ваше высокородие. Благодарен. Дарить меня ты волен. Сам, не заслужа, век не потребую.
Милон (Недоросль, Фонвизин): Вот еще тебе, друг мой!
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): И еще спасибо.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): Да за что, ваше благородие, жалуете?
Правдин (Недоросль, Фонвизин): За то, что ты не походишь на Кутейкина.
Цыфиркин (Недоросль, Фонвизин): И! Ваше благородие. Я солдат.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Поди ж, мой друг, с богом.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): А ты, Кутейкин, пожалуй-ка сюда завтре да потрудись расчесться с самой госпожою.
Кутейкин (Недоросль, Фонвизин): С самою! Ото всего отступаюсь.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Старофа слуха не остафте, фаше фысокоротие. Фосмите меня апять к сепе.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Да ты, Вральман, я чаю, отстал и от лошадей?
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Ой, нет, мой патюшка! Шиучи с стешним хоспотам, касалось мне, што я фсе с лошатками.
Камердинер (Недоросль, Фонвизин): Карета ваша готова.
Вральман (Недоросль, Фонвизин): Прикашишь мне дофести сепя?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Поди садись на козлы.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ну, мой друг! Мы едем. Пожелай нам...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Всего счастья, на которое имеют право честные сердца.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Один ты остался у меня, мой сердечный друг, Митрофанушка!
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Да отвяжись, матушка, как навязалась...
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): И ты! И ты меня бросаешь! А! неблагодарный!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Боже мой! Она без памяти.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Помоги ей, помоги.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Негодница! Тебе ли грубить матери? К тебе ее безумная любовь и довела ее всего больше до несчастья.
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): Ды она как будто неведомо...
Правдин (Недоросль, Фонвизин): Грубиян!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Что она теперь? Что?
Еремеевна (Недоросль, Фонвизин): Очнется, мой батюшка, очнется.
Правдин (Недоросль, Фонвизин): С тобой, дружок, знаю что делать. Пошел-ко служить...
Митрофан (Недоросль, Фонвизин): По мне, куда велят.
Г-жа Простакова (Недоросль, Фонвизин): Погибла я совсем! Отнята у меня власть! От стыда никуды глаз показать нельзя! Нет у меня сына!
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Вот злонравия достойные плоды!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Здравствуй, Павлинушка!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Здравствуйте, сударь. Немножко раненько пожаловали.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Так приказано. Дай-ка табачку-то!
Павлин (Волки и овцы, Островский): Извольте, сударь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Встали?
Павлин (Волки и овцы, Островский): Сели чай кушать. Да вот они и сами изволят.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А, ты здесь уж? Здравствуй!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Здравствуйте, матушка Меропа Давыдовна! Как почивать изволили?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ничего. Садись! Гнать бы мне тебя надо было.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): За что же, матушка?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Просим бога избавить нас от лукавого; а лукавый-то ведь — это ты.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Где уж мне, благодетельница! Умишка на такую должность нехватит. Мне бы только вам уметь угодить, с меня и довольно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Письмо получила.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Слушаю-с.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Приедет сегодня Несмеяна-то царевна, испугалась.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Чай, простите?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, отомщу, отомщу. Грех на душу возьму, а отомщу!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Чем отомстить-то? Все только грозите. А кто нынче угрозы-то боится?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Твое дело дьявольства-то придумывать! Что у тебя на уме, сказывай!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Что сказывать-то, коли сердитесь.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, говори! Ты знаешь, я упряма; уж коли приказываю, так говори!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Как вам угодно, а, по-моему, простить нельзя-с. Против благодетельницы своей да такая насмешка!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, да, вот!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Вы кто у нас в губернии-то? Каков бы ни был Аполлон Викторыч, да он ваш племянник. Легко сказать, племянник Меропы Давыдовны! Много ль таких-то особ.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну вот, поди ж ты, какая герцогиня нашлась.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Сама приглашала; вы тут дожидаетесь ответу, беспокоитесь, а там его лакеи чуть не в шею.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, да. Аполлон, поди сюда!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): На что похоже, помилуйте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ты куда это?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Вальдшнепы показались по садам, перебить надо.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Купавина тебя сама приглашала?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Сама, ма тант; я вам тогда говорил.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, может быть, так, мимоходом?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Мимоходом! Так на шею и бросается; уж я ее останавливал, говорил: лесе, не хорошо!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Вот, вот она какая!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Может быть, Аполлон и лжет, а все же хоть что-нибудь есть и правды.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Все правда, ма тант.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, а дальше что?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): А дальше — малёр. Мало того, что не пустила, а еще поставила засаду из лакеев. И если бы не мой Тамерлан — ну, адьё, мон плезир! Только бы вы меня и видели, ма тант. Лев, а не собака: того за горло, другого за горло, ну и разбежались, и я жив. Собака — друг. Тамерлан, иси! Друг единственный!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не надо, не надо, оглушил. Ступай!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ж это такое, Вукол, а?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Насмешка.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Над кем?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Над вами, видимое дело.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Отмстить-то ей я отомщу, уж найду случай, не умру без того; да мне бы теперь-то зло сорвать дороже всего.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Надо теперь, что откладывать! Еще забудете, пожалуй.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не забуду я, милый, не забуду никогда!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Они теперь, чай, смеются с Лыняевым.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что ты меня дразнишь-то, сутяга! За тем, что ли, я тебя позвала-то?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Чем я вас дразню? Сами знаете, что смеются.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Молодая бабенка, и ума-то не важного, смеется над нами, как над дураками; а мы с тобой, старые умники, сидим да ничего сделать ей не можем.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Все можно сделать, все.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что? Пусть приедет, да прощенья просит, вот что мне нужно!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): И это можно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Хвастаешь, хвастаешь, приказная крыса!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): На коленях будет стоять.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Говорю, не дразни! Костылем ведь я тебя!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Спасибо скажете, а не то, что костылем.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, бес воплощенный, что у тебя за каверзы, говори!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А вот покажите-ка ей, пусть посмотрит!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что это? Письмо к Аполлону.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Извольте прочитать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): «Милостивый государь, Аполлон Викторович! По делам моим с покойным родителем вашим, остался я должен ему в разное время тысяч до тридцати, что вы можете усмотреть из конторских книг и счетов, если таковые сохранились. Но весьма может быть, что, по известной небрежности вашего родителя, в его бумагах не осталось никаких следов моего долга. Я нисколько не желаю скрывать оный и лишать вас удовлетворения, на каковой конец и прилагаю при сем узаконенной формы документы...» Так ты вот что придумал! А про Сибирь ты забыл?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да что за пропасть! Только и слышу от всех, что Сибирь да Сибирь.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Дела твои, милый, такие; оттого и слышать тебе часто приходится.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Вот и векселя!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Готово уж? Нет, Вукол, в тебе дьявол сидит. Как вас, скариотов, земля терпит? А что за книга это у тебя?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Конторская старая; тут и счеты есть. Из кладовой мы ее достали, отсырела она, пятнышками пошла. Векселя у меня в ней всю ночь лежали, да и теперь пусть лежат, да выцветают, а то свежи чернила-то. Да тут им и быть следует! Поглядите, какая чистота-то!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что глядеть-то? Дьявол тебе помогает.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Только это и слышу от вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да как же не дьявол! Разве человек сам на такую гадость решится? Да хоть бы и решился, так одному, без дьявола, не суметь.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Думаешь угодить, а вы браните. Вот житье-то мое!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Полно хныкать-то!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да право! Лучше отдайте, я их уничтожу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, как не отдать! Говори, крыса, что мне с ними делать-то?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Евлампия Николаевна приедет, вы покажите векселя, да построже обойдитесь. Уплатите, мол, немедленно, а то ко взысканию подам. Ну, уж тут она вся в ваших руках: что хотите, то с ней и делайте.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, да, ну, да! Пугнуть только; а то неужто ж в суд представлять! Ведь они фальшивые.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А как сделаны-то — загляденье! Эх! Представить бы их завтра к мировому — к вечеру исполнительный лист готов; а то письма пишете, грозите, предупреждаете только. Пожалуй, и доверенность мою уничтожат.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Против своей барыни-то! Хорош управляющий!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Я уж себя обеспечил, на пустошь денег добыл. Что мне ее жалеть-то! Все тридцать тысяч взыскали бы — мне двадцать процентиков.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да как ты посмел рот-то разинуть! Кому ты говоришь? Благородной даме ты такие подлости предлагаешь! Так бы вот тебя по лысине-то и огрела. Да и стоишь. Никак кто-то подъехал! Поди закуси что-нибудь! Я тебя после позову.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Василий Иваныч Беркутов.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Какой такой Беркутов? Да, да, да, помню. Проси!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Честь имею представиться! Изволите помнить?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну как, батюшка Василий Иваныч, не помнить! Милости прошу садиться! Давно приехали?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Третьего дня вечером. Извините! Вчера же хотел быть у вас, да очень устал с дороги. Еще в Петербурге поставил для себя долгом по приезде сюда, нимало не откладывая, явиться к вам засвидетельствовать свое почтение и сообщить, что молва о вашей подвижнической жизни, о ваших благодеяниях достигла уже и до столпу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Благодарю, батюшка!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Кроме того, мне, как приезжему, любопытно знать житье-бытье в нашей губернии; а от кого же я могу получить более верные сведения и более справедливые отзывы, как не от вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Уж кому ж и знать наши дела, как не мне?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Как у нас земство, Меропа Давыдовна?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, что! Через пень колоду валят.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А что же бы к вам за советом?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Все сами умники, поедут они к старухе, как же!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Положим, что между ними есть люди и неглупые, но ведь у вас только могут они занять опытность, знание жизни народной и нужд здешнего края. Нет, если б я стал служить здесь...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А кто ж мешает?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Дела есть неоконченные. Я бы, разумеется, стал баллотироваться на более видные должности.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да сделайте милость! Вот у нас скоро выборы будут в предводители, в председатели земской управы...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я ведь только к тому говорю, Меропа Давыдовна, что если бы я служил, я бы без вашего совета ничего не делал.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Послушай-ка, Василий Иваныч, уж извини меня, старуху, баллотируйся!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): И своим-то умом бог не обидел, да с вашими бы советами... да тогда вся губерния была бы у нас с вами в руках!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Говорю тебе, баллотируйся! Чего тебе бояться?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да мне бояться нечего: я здесь со всеми в ладу. Хоть ребячеств Лыняева и всей их компании я и не одобряю, а все-таки не ссорюсь и с ними.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Именно, ребячества, вот уж верное-то слово ты сказал.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Разумеется, я душою всегда буду с вами, в вашей партии.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, так мы тебя и запишем; значит, нашего полку прибыло.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я подумаю, Меропа Давыдовна, подумаю. Позвольте вам услужить! Я с собой привез несколько книг духовного содержания...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Сделай милость, одолжи!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да я вам их подарю. Честь имею кланяться. Мне нужно сделать в городе несколько визитов. Я еще заеду к вам, и не один раз, если позволите. Беседа с вами так назидательна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Милости прошу во всякое время.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ах, извините! У меня есть к вам небольшая просьба.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что такое, батюшка? Очень рада служить, чем могу.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я имею поручение от соседки моей, Евлампии Николаевны. Дело-то не важное.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Как не важное? Нет, уж это она напрасно так думает.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Во-первых, она просит у вас извинения и сама сегодня будет у вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот так-то лучше, давно бы ей догадаться.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А что касается до долга ее мужа вашему покойному брату, или теперь вашему племяннику, так неизвестно, признавал ли господин Купавин этот долг.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Признавал, сам признавал, как же.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Да почем вы знаете?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Письмо есть.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Послушайте, Меропа Давыдовна, и вы этому верите?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да как не верить, коли и документы, и все у меня налицо.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Какие же они негодяи! Что они с вами делают!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Кто это, кто?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Племянничек ваш, Аполлон, и компания.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да вы не забывайтесь, милостивый государь! Вы у меня в доме.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, гоните его, гоните всех их скорее!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Он дворянин... Да если б он слышал! Да и я... ведь я его тетка! Или извольте замолчать...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Позвольте! Я вас понимаю: у вас такое любящее сердце, вы и не подозреваете всей гнусности...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, увольте меня от ваших разговоров! Сделайте одолжение, увольте! Прошу вас, увольте!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что они? Им терять нечего. А этакую даму, почтенную, видеть на скамье подсудимых! Вся губерния будет смотреть...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Как на скамье подсудимых?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я вам сейчас объясню: скрывать незачем, уж все это теперь многим известно; завтра дойдет до прокурора, начнется следствие. Главный виновник, Горецкий, ничего не скрывает; его, должно быть, скоро арестуют.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да что такое, что?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Написаны фальшивые векселя на покойного Купавина; сделано это вчера; я подозреваю вашего племянника, не вас же подозревать, в самом деле.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, нет, не меня, не меня!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Написали письмо от имени Купавина вашему племяннику и два векселя, достали из кладовой старую конторскую книгу и положили их туда. Вот в такую книгу. Да вот они здесь! И в книге счет выведен... помарки, подчистки. Прекрасно! Вещественные доказательства...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Батюшка, не погуби!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Теперь моя главная забота: спасать вас.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Спасай меня, батюшка, спасай! В ножки поклонюсь.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не беспокойтесь! Я постараюсь всеми силами потушить это дело. Вас очень жаль! Чем вы виноваты!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ничем, батюшка, ничем!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Еще есть письмо, по которому вы получили тысячу рублей.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Уж не упомню, батюшка, не упомню; память плоха стала.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я вам напомню. Вот оно! Оно того же мастера. Вам надо будет деньги возвратить.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Где ж я возьму, уж я их все раздала бедным; они теперь бога молят... не отнимать же у них.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Разумеется, вы были в заблуждении; но что ж делать, возвратить придется, если дело дойдет до суда. Впрочем, вы пока не беспокойтесь, выкиньте все это из головы!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): И рада бы выкинула, да нейдет. Ошеломил да и говорит: из головы выкиньте!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Развлеките себя! Поговорим о чем-нибудь другом.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Боюсь я, голубчик, окружного-то суда; страсть как боюсь.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Ну, может быть, дело как-нибудь и уладится. Вот вам новость! Лыняев сделал предложение Глафире Алексеевне.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да ну их! Что это сердце-то как дрожит... Изловила-таки она его!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): И, кажется, очень ловко.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Поделом ему! Ничего мне его не жаль! Не унимается сердце-то... А вы-то холостой?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Холостой.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ж не женитесь?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Сначала дела мешали, а теперь невесты не найду. Посватайте!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Кого б тебе посватать-то? Вот в виски вступило! Да чего ж лучше, соседка твоя, Евлампия Николаевна.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Она, кажется, не очень расположена ко мне; а я бы непрочь.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так сватать, что ли?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Сватать не сватать, а я бы попросил вас поговорить с ней поласковее, узнать ее мнение, посоветовать ей.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да уж не учи, я не глупей тебя на эти дела. Только ты меня выручи! Да вот тысяча-то рублей...
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вы для меня, а я для вас. Евлампия Николавна должна сейчас приехать, а вместе с ней и Глафира Алексеевна, и Лыняев.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так уж ты меня извини, я пойду распоряжусь. Надо завтрак приготовить и кофей, жениха-то принять; ведь племянник будет.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Обо мне не беспокойтесь! Мне бы нужно сейчас же видеть Чугунова.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да он, каторжный, тут. Я его сейчас пошлю. Вукол, Вукол! Да вот он!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Здравствуйте, Вукол Наумыч!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Мое почтение, Василий Иваныч! Давно ли пожаловать изволили-с?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Только что приехал. Очень приятно вас видеть. Как поживаете, Вукол Наумыч?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Благодарение создателю, Василий Иваныч, не жалуюсь.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Душевно рад. Я вас от дела не отвлекаю ли? Мне желательно поговорить с вами несколько минут.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Сколько вам угодно. Готов служить.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нужно мне, почтеннейший Вукол Наумыч, некоторые сведения собрать насчет здешней местности.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да-с? Не прикажете ли?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Не нюхаю; а впрочем, позвольте! Чем это он пахнет?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Жасмином-с. Нарочно произращаю: и цветок приятно иметь в доме на окне, и запах-с. Хорошие табаки стали из моды выходить. Прежде был табак под названием «Собрание любви», — вот, я вам доложу, Василий Иваныч, табак был... Так что же вам угодно насчет местности?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Видите ли, поговаривают о Сибирской железной дороге; мы, как здешние помещики, заинтересованы в этом деле; и если нет никаких физических препятствий, гор, например...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Препятствий и гор нет-с, плоская губерния. Только что же мы будем доставлять в Сибирь, какие продукты?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Продукты есть, Вукол Наумыч.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Интересно послушать-с.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я думаю, вам случалось читать в газетах, что в последнее время много стало открываться растрат, фальшивых векселей и других бумаг, подлогов и вообще всякого рода хищничества. Ну, а по всем этим операциям находятся и виновные; так вот эти-то продукты мы и будем посылать в Сибирь, Вукол Наумыч.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Шутить изволите.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Какие шутки! Да вот, недалеко ходить, сейчас один молодой человек сам сознался, что наделал фальшивых векселей.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Скажите, пожалуйста, какие дела творятся на белом свете!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Как его фамилия-то? Горецкий, кажется.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Горецкий... позвольте! Есть такой, есть-с... слыхал.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Он говорит, что его принудили, и черновые представил, с которых его списывать заставляли.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Очень нужно путать людей! Не понимаю. Ведь уж ему не легче от того будет. Молод еще.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Он еще сознался, что вексель на госпожу Купавину писал, а Евлампия Николаевна сегодня заявляет, что у нее похищен бланк.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Какие дела-то!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вот что, Вукол Наумыч, не с вами ли вексель-то? А коль не с вами, так принесите его поскорей!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нет, зачем же-с! Я вам очень благодарен, Василий Иваныч.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): За что же?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Предупредили. Я теперь вексель уничтожению предам. Пусть Горецкий путает, а я и знать не знаю, у меня и не было никакого.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Жаль! Вам, хоть не всю сумму, а все-таки что-нибудь получить надо бы по этому векселю.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да, конечно, Василий Иваныч, надо бы. Ведь какой благородный поступок-то с моей стороны! Выдают бланки зря... Да другой бы, помилуйте... Кому ж нужно от своего счастья отказываться!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Справедливо, Вукол Наумыч, справедливо. Да и Евлампию Николаевну надо наказать, чтобы она была вперед осторожнее.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Надо наказать, Василий Иваныч, надо. Как это можно бланки выдавать! Отберут имение-то как раз. Вот я только три тысячи написал, а ведь у всякого ли совесть-то такая, как у меня.