xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Что отнес меня в коляску, в которой были женщины.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ах, женушка, ах, я отдыхаю!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Потом я заснула.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ай!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А когда я проснулась, то увидела, что я в этой комнате лежу переодетая, как теперь.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А граф, что он тебе говорил, что делал?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Он меня бранил за то, что я ему говорила, что я тебя больше люблю, нежели его.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Он тебя бранил? Ну это-таки ничего! А после?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): После? ничего, сказали, что приехал барон, и он услал меня в кабинет, где ты меня нашел.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И все тут?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Право, все!
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Уф, как гора с плеч свалилась! Ну, Жульета, помиримся, дай мне руку.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ты зря усмехнулся, Насилу очнулся, Став руку лобзать.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Коль сердце то ж страстно, Могла ты всечасно Меня понимать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Я страстно всечасно...
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Могу понимать, Но что б ты желала?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Чтоб ссора престала,
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А потом чтоб настала.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Нежность, любовь наша вечна, И нежность сердечна.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ты разумеешь, Но только не смеешь,
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Того мне сказати, Того мне сказать, сказать.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А потом я разумею, но только не смею Того вам сказати. ........................................
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Еще раз позвольте Мне поцеловать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Извольте, извольте, поцеловать, Лишь тем мне ты плотишь! Но руку ты проглотишь, Еще раз, еще раз, проглотишь, Проглотишь, пора перестать. С такою усмешкою, Как бы мне с насмешкой, Зачем руку взять? Когда сердце страстно, Ты мог бы всечасно Меня понимать. А! страстно всечасно Могу понимать! Что ты объявляешь, Что ты не желаешь, А потом забываешь А потом что по мне не вздыхаешь, Вздыхает, не забывает Милена твоя, Мы благополучны И век неразлучны.
Оба (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Я твоя, ты мой, Равно тобою, как я по мне, Не вздыхаешь тобою, как я, Сколь ты не забываешь, Коль ты моя, мы благополучны. И век неразлучны, ты моя, я твой.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ты ушла сюда к бедному Филиппу, это очень натурально. Ну, любезные дети, я принес вам очень худые новости — граф спорит там изо всей силы с своим дядею, я было старика склонил на нашу сторону, и он очень на племянника напустился, да тот говорит, что с ним ничего не можно сделать силою, и я очень понял, что гнев дядин только портит дело вместо того, чтобы его поправить.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Надобно, чтоб я с Жульетой убежал хоть в какое-нибудь окно.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И подумать нельзя, такая вышина, что сердце замирает.
Паулин (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Филипп, коль не предался, Ты не предался Советам толь ума, Теперь ты попался, И бедства тебе тьма. Приказ вот состоялся, Мой друг, Филипп, тебе, Тебе житье тюрьма.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ах, насилие такое, Филипп!
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ужас злой, жестокость, ужас злой!
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Какая жестокость наказанье такое!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Лишь за то, что милый мой Возлюблен пред ним так мной, Возлюблен пред ним так мной...
Паулин (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Жалобы-сии скончайте И послушность изъявляйте, Я согласен, это знайте, Я за несчастье, друзья, то счесть. Жалобы свои скончайте, Ну, послушность изъявляйте.
Все (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Да за что так наказати?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мог что он меня пленяти...
Паулин (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Вот указ, вы понимайте, Вот указ, кой состоялся, Надобно то исполнять, Я согласен, это знайте, За несчастье то считать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Лишь за то, что милый мой Возлюблен пред ним столь мной.
Все (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мог что он ее пленить, Лишь за то, что больше мил, Чем барин твой, лишь за то, Что больше мил, чем, чем Барин твой, барином(?) ему быть должно.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): С ним и я хочу иттить, Не хотев разлучна быть.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, любви знак не ложно, Каковой лишь может быть!
Все (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): С ним я рад в темнице жить.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Вот от бар чего нам ждать, Придет с девкой пошутить, А потом рад погубить.
Паулин (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Тщетно слезы вы здесь льете, Перестаньте вы тужить, Лоб хотя себе разбейте, Нечем мне вам пособить.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Преступленье ль, чтоб влюбиться Как вам (можно) то мнится, Иль во мне и сердца нет?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Иль во мне и сердца нет, Иль во мне и сердца нет?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Перестань же ты гордиться, Гнев мой больше то зажжет.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Это правда говорится, Барам скажешь что в ответ?
Оба (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Преступленье, чтоб влюбиться...
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Перестань же ты гордиться, Сделаю тебя госпожею, Полно быть его женою, Счастья более мне нет, И владеть моей душою.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Доброй ту лишь чту женою, Коя лишь с одним живет.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): После сделаю женою.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ныне быть вить ей за мною В доме нашей госпожей — Это кажется верней.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Дочь моя, зри, как стенает, Зри, как слезы проливает, Лучше ль то как жизнь скончает Или разлучится с ней, Милости прошу твоей.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Бедняка предпочитаешь...
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Так, его я предпочту!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Столько счастья отвергаешь.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Льзя то счесть все за мечту!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Нет, нет, сударь, так, сударь, так, сударь, так, сударь!
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Но послушай, презирает, презирает.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И считает за мечту.
Все (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Нет, сударь, так, сударь!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, невинность, добродетель, Силе нашей я свидетель, Победил любовь сейчас, Оставляю вольных вас.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Благодарным снисхожденьем. Отойдем со утешеньем, Придем же с благодареньем, Веселы пойдем от вас.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Что сказать вам, не умею, С благодарности не смею.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Оставляю вольных вас, Оставляю в веселье вас в сей час, Лучший способ считаю.
Все (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Милость вашу чтоб вкусить, Нам в веселье пойтить, Нечего нам время длить, За двери пора, считаю, нам уйтить, Нечего нам время длить. За двери пора иттить.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну вот, уж целый час дожидаемся, а все ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет, еще нужно копаться... Было бы не слушать ее вовсе. Экая досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло все.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Да, право, маменька, чрез минуты две всё узнаем. Уж скоро Авдотья должна прийти. Ах, маменька, маменька! кто-то идет, вон в конце улицы.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Где идет? У тебя вечно какие-нибудь фантазии. Ну да, идет. Кто же это идет? Небольшого роста... во фраке... Кто ж это? а? Это, однако ж, досадно! Кто ж бы это такой был?
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Это Добчинский, маменька.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Какой Добчинский? Тебе всегда вдруг вообразится этакое... Совсем не Добчинский. Эй вы, ступайте сюда! скорее!
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Право, маменька, Добчинский.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну вот, нарочно, чтобы только поспорить. Говорят тебе – не Добчинский.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): А что? а что, маменька? Видите, что Добчинский.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну да, Добчинский, теперь я вижу, – из чего же ты споришь? Скорей, скорей! вы тихо идете. Ну что, где они? А? Да говорите же оттуда – все равно. Что? очень строгий? А? А муж, муж? Такой глупый: до тех пор, пока не войдет в комнату, ничего не расскажет!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась, как на порядочного человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж за ними! и я вот ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как со мною поступили!
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Ей-Богу, кумушка, так бежал засвидетельствовать почтение, что не могу Духу перевесть. Мое почтение, Марья Антоновна!
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Здравствуйте, Петр Иванович!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну что? Ну, рассказывайте: что и как там?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Антон Антонович прислал вам записочку.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, да кто он такой? генерал?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Нет, не генерал, а не уступит генералу: такое образование и важные поступки-с.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А! так это тот самый, о котором было писано мужу.
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Настоящий. Я это первый открыл вместе с Петром Ивановичем.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, расскажите: что и как?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Да, слава Богу, все благополучно. Сначала он принял было Антона Антоновича немного сурово, да-с; сердился и говорил, что и в гостинице все нехорошо, и к нему не поедет, и что он не хочет сидеть за него в тюрьме; но потом, как узнал невинность Антона Антоновича и как покороче разговорился с ним, тотчас переменил мысли, и, слава Богу, все пошло хорошо. Они теперь поехали осматривать богоугодные заведения... А то, признаюсь, уже Антон Антонович думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Да вам-то чего бояться? ведь вы не служите.
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Да так, знаете, когда вельможа говорит, чувствуешь страх.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, что ж... это все, однако ж, вздор. Расскажите, каков он собою? что, стар или молод?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Молодой, молодой человек; лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит, я поеду и туда, и туда...» так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что в комнате, говорит, немножко темно».
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А собой каков он: брюнет или блондин?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Нет, больше шантрет, и глаза такие быстрые, как зверки, так в смущенье даже приводят.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Что тут пишет он мне в записке? «Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие Божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек...» Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): А, это Антон Антонович писали на черновой бумаге по скорости: там какой-то счет был написан.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): А, да, точно. «Но, уповая на милосердие Божие, кажется, все будет к хорошему концу. Приготовь поскорее комнату для важного гостя, ту, что выклеена желтыми бумажками; к обеду прибавлять не трудись, потому что закусим в богоугодном заведении у Артемия Филипповича, а вина вели побольше; скажи купцу Абдулину, чтобы прислал самого лучшего, а не то я перерою весь его погреб. Целуя, душенька, твою ручку, остаюсь твой: Антон Сквозник-Дмухановский...» Ах, Боже мой! Это, однако ж, нужно поскорей! Эй, кто там? Мишка!
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Мишка! Мишка! Мишка!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Послушай: беги к купцу Абдулину, постой, я дам тебе записочку : эту записку ты отдай кучеру Сидору, чтоб он побежал с нею к купцу Абдулину и принес оттуда вина. А сам поди сейчас прибери хорошенько эту комнату для гостя. Там поставить кровать, рукомойник и прочее.
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Ну, Анна Андреевна, я побегу теперь поскорее посмотреть, как там он обозревает.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ступайте, ступайте! я не держу вас.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, Машенька, нам нужно теперь заняться туалетом. Он столичная штучка: Боже сохрани, чтобы чего-нибудь не осмеял. Тебе приличнее всего надеть твое голубое платье с мелкими оборками.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Фи, маменька, голубое! Мне совсем не нравится: и Ляпкина-Тяпкина ходит в голубом, и дочь Земляники тоже в голубом. Нет, лучше я надену цветное.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Цветное!.. Право, говоришь – лишь бы только наперекор. Оно тебе будет гораздо лучше, потому что я хочу надеть палевое; я очень люблю палевое.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, маменька, вам нейдет палевое!
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Мне палевое нейдет?
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Нейдет, я что угодно даю, нейдет: для этого нужно, чтобы глаза были совсем темные.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Вот хорошо! а у меня глаза разве не темные? самые темные. Какой вздор говорит! Как же не темные, когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, маменька! вы больше червонная дама.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Пустяки, совершенные пустяки! Я никогда не была червонная дама. Этакое вдруг вообразится! червонная дама! Бог знает что такое!
Осип (Ревизор, Гоголь): Куда тут? Мишка. Сюда, дядюшка, сюда!
Осип (Ревизор, Гоголь): Постой, прежде дай отдохнуть. Ах ты, горемычное житье! На пустое брюхо всякая ноша кажется тяжела. Мишка. Что, дядюшка, скажите: скоро будет генерал? Осип. Какой генерал? Мишка. Да барин ваш.
Осип (Ревизор, Гоголь): Барин? Да какой он генерал?
Мишка (Ревизор, Гоголь): А разве не генерал?
Осип (Ревизор, Гоголь): Генерал, да только с другой стороны.
Мишка (Ревизор, Гоголь): Что ж, это больше или меньше настоящего генерала?
Осип (Ревизор, Гоголь): Больше.
Мишка (Ревизор, Гоголь): Вишь ты как! то-то у нас сумятицу подняли.
Осип (Ревизор, Гоголь): Послушай, малый: ты, я вижу, проворный парень; приготовь-ка там что-нибудь поесть.
Мишка (Ревизор, Гоголь): Да для вас, дядюшка, еще ничего не готово. Простова блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш сядет за стол, так и вам того же кушанья отпустят.
Осип (Ревизор, Гоголь): Ну, а простова-то что у вас есть?
Мишка (Ревизор, Гоголь): Щи, каша да пироги.
Осип (Ревизор, Гоголь): Давай их, щи, кашу и пироги! Ничего, всё будем есть. Ну, понесем чемодан! Что, там другой выход есть?
Мишка (Ревизор, Гоголь): Есть.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Хорошие заведения. Мне нравится, что у вас показывают проезжающим все в городе. В других городах мне ничего не показывали.
Городничий (Ревизор, Гоголь): В других городах, осмелюсь доложить вам, градоправители и чиновники больше заботятся о своей, то есть, пользе. А здесь, можно сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Завтрак был очень хорош; я совсем объелся. Что, у вас каждый день бывает такой?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нарочно для такого приятного гостя.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба?
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Лабардан-с.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Очень вкусная. Где это мы завтракали? в больнице, что ли?
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Так точно-с, в богоугодном заведении.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Помню, помню, там стояли кровати. А больные выздоровели? там их, кажется, немного.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Человек десять осталось, не больше; а прочие все выздоровели. Это уж так устроено, такой порядок. С тех пор как я принял начальство, – может быть, вам покажется даже невероятным, – все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Уж на что, осмелюсь доложить вам, головоломна обязанность градоначальника! Столько лежит всяких дел, относительно одной чистоты, починки, поправки... словом, наиумнейший человек пришел бы в затруднение, но, благодарение Богу, все идет благополучно. Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи Боже Ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..» Наградит ли оно, или нет – конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце. Когда в городе во всем порядок, улицы выметены, арестанты хорошо содержатся, пьяниц мало... то чего ж мне больше? Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчиво, но пред добродетелью всё прах и суета.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Эка, бездельник, как расписывает! Дал же Бог такой дар!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Это правда. Я, признаюсь, сам люблю иногда заумствоваться: иной раз прозой, а в другой и стишки выкинутся.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Справедливо, все справедливо, Петр Иванович! Замечания такие... видно, что наукам учился.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких-нибудь развлечений, обществ, где бы можно было, например, поиграть в карты?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Эге, знаем, голубчик, в чей огород камешки бросают! Боже сохрани! здесь и слуху нет о таких обществах. Я карт и в руки никогда не брал; даже не знаю, как играть в эти карты. Смотреть никогда не мог на них равнодушно; и если случится увидеть этак какого-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое омерзение нападет, что просто плюнешь. Раз как-то случилось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того всю ночь снились проклятые. Бог с ними! Как можно, чтобы такое драгоценное время убивать на них?
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): А у меня, подлец, выпонтировал вчера сто рублей.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Лучше ж я употреблю это время на пользу государственную.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Ну, нет, вы напрасно, однако же... Все зависит от той стороны, с которой кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов... ну, тогда конечно... Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Осмелюсь представить семейство мое: жена и дочь.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Как я счастлив, сударыня, что имею в своем роде удовольствие вас видеть.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Нам еще более приятно видеть такую особу.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Помилуйте, сударыня, совершенно напротив: мне еще приятнее.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Как можно-с! Вы это так изволите говорить, для комплимента. Прошу покорно садиться.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Возле вас стоять уже есть счастие; впрочем, если вы так уже непременно хотите, я сяду. Как я счастлив, что наконец сижу возле вас.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Помилуйте, я никак не смею принять на свой счет... Я думаю, вам после столицы вояжировка показалась очень неприятною.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Чрезвычайно неприятна. Привыкши жить comprenez vous, в свете, и вдруг очутиться в дороге: грязные трактиры, мрак невежества... Если б, признаюсь, не такой случай, который меня... так вознаградил за всё...
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): В самом деле, как вам должно быть неприятно.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Впрочем, сударыня, в эту минуту мне очень приятно.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Как можно-с! Вы делаете много чести. Я этого не заслуживаю.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Отчего же не заслуживаете? Вы, сударыня, заслуживаете.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Я живу в деревне...
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да деревня, впрочем, тоже имеет свои пригорки, ручейки... Ну, конечно, кто же сравнит с Петербургом! Эх, Петербург! что за жизнь, право! Вы, может быть, думаете, что я только переписываю; нет, начальник отделения со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: «Приходи, братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только – тр, тр... пошел писать. Хотели было даже меня коллежским асессором сделать, да, думаю, зачем. И сторож летит еще на лестнице за мною со щеткою: «Позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу». Что вы, господа, стоите? Пожалуйста, садитесь!
UNKNOWN (Ревизор, Гоголь): Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович идет!» А один раз меня приняли даже за главнокомандующего: солдаты выскочили из гауптвахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего».
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Скажите как!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики... Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» – «Да так, брат, – отвечает, бывало, – так как-то всё...» Большой оригинал.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Так вы и пишете? Как это должно быть приятно сочинителю! Вы, верно, и в журналы помещаете?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат «Надежды» и «Московский телеграф»... все это я написал.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Скажите, так это вы были Брамбеус?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Как же, я им всем поправляю статьи. Мне Смирдин дает за это сорок тысяч.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Так, верно, и «Юрий Милославский» ваше сочинение?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да, это мое сочинение.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Я сейчас догадалась.
Марья Антоновна (Ревизор, Гоголь): Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну вот: я и знала, что даже здесь будешь спорить.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Ах да, это правда: это точно Загоскина; а есть другой «Юрий Милославский», так тот уж мой.
Анна Андреевна (Ревизор, Гоголь): Ну, это, верно, я ваш читала. Как хорошо написано!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Я, признаюсь, литературой существую. У меня дом первый в Петербурге. Так уж и известен: дом Ивана Александровича. Сделайте милость, господа, если будете в Петербурге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.