xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да что ж такое, что срок! Дело-то не медведь, в лес не уйдет. К чему торопиться-то? В суде-то тоже не басурманы сидят, а не хотят того понять, каково мне дома-то сидеть, дожидаться-то его! Уж я к нему Андрюшу послала, чтобы сейчас же его и тащил домой.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Вы уж Андрюшу-то своего загоняли совсем.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да разве я? - все отец. Сраму-то что делает! По всей Москве возит невест смотреть. Нигде на него не угодят.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Дали бы вы Андрюше дело какое, да и оставили бы в покое, пусть себе занимается.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Кит Китыч и хотел было, да опять передумал: прежде, говорит, женить надо.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Вот вы умный человек считаетесь, Харлампий Гаврилыч, вы бы и поговорили Тит Титычу.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): И в самом деле поговорили бы; а то, что он над сыном-то издевается. Вы теперь Кит Китычу первый друг; может, он вас и послушает.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот еще! Нужно мне очень! Да хоть он съешь сына живого, мне все равно. Я даю советы, сударыня, по делам юридическим, и то не даром, а получаю за то вознаграждение.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): За кляузные дела. То-то, видно, вы умны-то только с нами разговаривать.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Кто-то подъехал к воротам.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ах, батюшки! Побежать встретить.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Один Андрей Титыч на извозчике, с ним нет никого.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что ж это такое значит? Ума не приложу.
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): А вот войдет - расскажет.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Батюшки! Ну, как грех какой, сохрани господи! Уж жив ли Кит Китыч-то!
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Да что вы сокрушаетесь! Должно быть, Тит Титыч послал его вперед; вот и все.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Маменька, беда!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Жив ли, жив ли, ты мне скажи!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да тятенька ничего, слава богу-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Загулял?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Загуляли-с. И таких делов наделали, что страшно сказать!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да уж говори, что там такое!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Тятенька барина прибили-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Какого барина?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Не знаю-с, только барин настоящий.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Вот он понедельник-то! Даром не прошел! Говорила ведь я ему, говорила!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Потрудитесь, молодой человек, изложить нам подробно обстоятельства дела.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Вот-с прихожу я в суд, а у них уж все дело кончено. Тятенька отобрали из судейских человек шесть и повели их в трактир обедом потчевать-с. Пообедали честь честью-с, выпили они, сколько им следует; потом наняли судейским извозчиков, а я с тятенькой на своих и поехали в Марьину рощу-с. Все бы это ничего-с; только тятенька в Марьиной роще встретили знакомую компанию-с; человека четыре подрядчиков, какие-то магарычи запивают-с. Тут уж и пошло-с! Шенпанского сразу ящик потребовали; цыганок петь заставили.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Все это в порядке, дело очень обыкновенное.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да и все хорошо было-с, и тятенька были очень веселы; только уж конечно понять разговору было нельзя, потому все вместе вдруг говорили. И догадало ж кого-то из судейских качать тятеньку! Только взяли его на руки, качали-качали, да и уронили.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Больно ушибли-то?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ушибить-то не ушибли, только уж очень тятенька в сердце вошел. Обозвали всех как нельзя хуже... А тут, еще прежде, какой-то барин все вертелся, с разговорами приставал ко всем, вино наше пил; уж очень ему хотелось в компанию втереться. Уж его не один раз мы и гоняли от себя, а он все лезет. Да под сердитую-то руку и наскочил на тятеньку; а тятенька, уж известно, много разговаривать не станут: должно быть, его раза два и ударили.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ну, а он сейчас свидетелей?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Так точно-с. Судиться хочет с тятенькой.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что ж моему будет за это? Вы, батюшка, дела-то знаете.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Как дело пойдет, сударыня. Коли на мировую, так деньгами только отделается.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): А как цена-то, батюшка, за это?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Разная, сударыня; глядя по человеку.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Уж вы похлопочите!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да было бы из чего хлопотать-то, сударыня. Мы тоже не воздухом питаемся. Может быть, и дело-то грошовое, на пятидесяти рублях сойдутся. Не велика мне корысть.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну нет, пятидесяти рублей барин не возьмет-с.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Разве уж был разговор?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Был-с.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Много ли же он просит?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Триста тысяч.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Батюшки! Да где же вдруг этаких денег взять!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Триста тысяч? Ну, вот это дело хорошее.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что ж тут хорошего?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Для меня, сударыня, хорошее, собственно для меня. Давно я такого дела дожидаюсь.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Да вам-то что тут интересного?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Большие деньги возьму, сударыня, большие деньги.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): С кого же это? С Кит Китыча?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да, сударыня, с Тит Титыча. Все, что только можно взять, все и возьму.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): И вам это не совестно, Урлап Гаврилыч?
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ну, все равно.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Вот еще! Чего тут совеститься, сударыня? Мы тем живем. Да я дурак буду, если с него мало возьму. Он сам после смеяться станет. Такие-то дела у нас не каждый день. Всякий от своих трудов питается.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): А еще друг называешься!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да меня надо бить палкой, если я с него мало возьму. С кого ж и взять!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Так и грабить!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Не грабить, а сам отдаст. Своими руками вынет из кармана и отдаст. Мне самому его жаль, да что ж делать, сударыня. Не попадайся! А попался, так платись. Наше дело все равно что игра: тут жалости нет; можно рубашку снять, так снимем.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Этак мы и другого стряпчего найдем.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ищите, сударыня: ваша воля. Про меня говорят, что во мне человечества мало, а в других еще меньше.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Ты что ж приехал один, не подождал отца-то?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Тятенька меня прогнали-с. Они и сами, я думаю, сейчас будут, потому что вся компания разошлась.
Луша (Тяжелые дни, Островский): Чай готов-с.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Пожалуйте!
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Да уж нам бы пора.
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): По чашечке выкушаете и пойдете, а без чаю не пущу.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Александра Петровна-с!
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Что?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Наше дело в ход пошло.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Неужели?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Сейчас умереть! Только бы вот эта история не помешала.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Как же это случилось?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Уж и сам я не знаю, как я такую смелость взял на себя. Поехали мы с тятенькой из трактиру, вижу, он весел, я ему и говорю: "Что ж это за несчастие мое, что невест подходящих нет для меня". - "Вот поди ж ты!" - говорит. "Не далеко ли, говорю, мы, тятенька, ищем? Нам бы где поближе, кругом себя поискать, нет ли на нашу руку". Он как взглянет на меня, да как крикнет: "Ты, говорит, мошенник, должно быть, уж высмотрел? Сказывай сейчас: высмотрел?" Я думаю: что робей, то хуже. "Высмотрел", - говорю. "Сейчас, говорит, сказывай: какая такая?" - "Александра Петровна Круглова", - говорю.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Провалиться на этом месте! "Да у них, говорит, денег немного". - "Немного", - говорю. "А тебе, говорит, больно много нужно! Молчи, говорят, не смей разговаривать! А она пойдет за тебя?" - Отчего, говорю, не пойти". - "Ну, говорит, и шабаш, и чтоб скорее! Потому женить тебя давно пора. А деньги, говорит, я дам. Мне, говорит, нынче много в суду отсудили; я их уж давно пропащими считал, значит все равно что на улице нашел. Вот вам на раззавод".
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Ну, вот, значит, мы и закутим.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Страсти, что наделаем! Начал потом он мне наставления читать. "Кабы, говорит, не отцы да не матери, что бы вы на свете были? Вот не жени мы тебя, ты будешь пьянствовать, потом станешь воровать; а нам с матерью сокрушение сердечное, потому мы за тебя должны богу ответ дать".
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Андрей Титыч, вы опять!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да ведь уж теперь мы почти что свои.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Ну, еще когда будем.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): "Что, говорит, ты по Москве-то собак гоняешь! Бегаешь ты как саврас без узды!"
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Андрюша!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): "Какой же, я говорю, саврас?" - "А ты, говорит, молчи; это тебе, дураку, на пользу".
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Андрюшка!
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Саша!
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Вон, слышишь? Что!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, что ж такое!
Наталья Никаноровна (Тяжелые дни, Островский): Саша, ступай чай пить!
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Я, маменька, не хочу. Какой ты! Ну, как кто войдет!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да ведь я, Сашенька, смотрю в дверь-то. Неужто ж я...
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Ну?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, и все.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Когда ты женишься, чтоб лошади были у нас хорошие.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Еще бы! Само собою.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Знаешь что? Я очень соболь люблю. Да ты смотри в дверь-то!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да смотрю, смотрю.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Как красиво выехать на хорошей-то лошади в соболях! Сошью себе шубу бархатную.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Малиновую.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Малиновую? Эх ты! Вот вкус!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да какую хочешь, нешто мне не все равно.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Черную.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Кажется, маменька-то домой сбирается. Так и есть.
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Да и тятенька приехал.
Александра Петровна (Тяжелые дни, Островский): Ну, прощай!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Прощай! Не сегодня, так завтра непременно забегу.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Слышали?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Слышали, брат, слышали.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Куда меня решат? Эй, ты, ябеда! Что ж ты молчишь? С тобой говорят аль нет! Говори, не испугаюсь. Поделом мне, окаянному! Что ты молчишь, что глаза-то вытаращил?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Много ты денег заплатишь!
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): А ты хлопочи! Ты от меня пользуешься, ты и должен... стараться.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Не твое дело! Ты знай пиши кляузы! Вот и все.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Нет уж, теперь нам с тобой кляуз не писать, а на нас писать будут.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): А ты им на ответ строчи.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Что?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Пиши, что будто я... в исступлении ума.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): В исступлении ума? Ну, на цепь.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Как так на цепь?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Так, на цепь. Для предупреждения, чтоб ты кого до смерти не убил.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Нет, этого не надо. Ты пиши, что я... в здравом рассудке.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): А в здравом рассудке, так в смирительный дом.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ну, так делай, что знаешь: ты за это деньги берешь.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Одно дело теперь - скрываться.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Скрываться?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Во всяком деле это первое. Ты рассуди умом: если за тобой зверь лютый или сильный враг погонится, ведь ты скрываешься?
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Скрываюсь.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ну, так и это. Должен ли ты много, беду ли какую сделал, значит тебя ищут, преследуют. Неужели ты так прямо и пойдешь: вот, дескать, я, берите меня. Твоя натура заставляет тебя скрываться, закон самосохранения.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Разве есть такой закон?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Есть... Вот ты и едешь, например, в Подольск, а из Подольска в Москву, а из Москвы в Звенигород, а из Звенигорода опять в Москву. Пишут об тебе в подольскую полицию - она отвечает, что выехал в Москву; пишут в московскую - она отвечает, что выехал в Звенигород. Так ты и езди сколько хочешь. Надоест тебя искать-то.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Это верно, точно, что надоест.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): А тут родственники со стороны сделочку предложат и на мировую; так дело-то пустяками и кончится.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Это точно. Куда ж теперь мне скрываться?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ступай ложись в тарантас; вели лошадей заложить, да и поезжай в Косино, из Косина на Угрешу, потом в Берлюки. Как Москвой поедешь, так вели себя закрыть.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): И уж не выглядывать?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Уж не выглядывай! А мы здесь за тебя отписываться станем.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Только ты смотри пиши хорошенько.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Да денег мне на расходы оставь.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ишь ты, крапивное семя! А много ль тебе денег?
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Тысяч пять.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Гоните его вон!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ведь с тебя триста просят.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Гоните его! говорю я вам. Пошел вон! Я и без тебя помирюсь.
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Ну, уж это шалишь! Ты будешь драться, да потом сам мириться, а я ни при чем, я своих доходов должен лишиться! Нет, брат! Я не дам помириться, я разобью.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Гоните его вон сейчас!
Мудров (Тяжелые дни, Островский): Я пойду. Только если ты опять пришлешь за мной, так десять заплатишь.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Вот до чего я дожил! Видите вы это? Вот вы и казнитесь! Вот, глядите на меня и казнитесь! А все через кого? Через вас. Вот вырастил сына - еще жениться хочет, дурак! - а какая мне от него теперь помощь?
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Вы сами, тятенька, желали, чтоб я женился на Александре Петровне.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Ты разговаривать! Ты разговаривать стал! Ты и дышать не смей! А то я такую женитьбу задам! Этакое несчастие в доме, а ты жениться! Мы, может быть, нищие будем, а ты жениться! Вот дыхни еще раз!
Настасья Панкратьевна (Тяжелые дни, Островский): Что ты, что ты, Андрюша! Этакое в доме несчастие, а ты жениться!
Андрей Титыч (Тяжелые дни, Островский): Маменька, молчите! Бог с вами, тятенька! Вы меня навек несчастным хотите сделать, так вы за это богу ответите. Что я вам - на мытарство, что ли, достался? Что ж мне, на Каменный мост бежать? Руки на себя наложить, что ли? А я вам сын всегда был и есть такой, как должно-с. Это я вам на деле докажу. Я вам достану человека, который вас из беды выручит. А если не он, так никто. А за мои слезы вам бог заплатит.
Тит Титыч (Тяжелые дни, Островский): Держите его! Как он может! Вот вернись ты только! Ведите меня в тарантас. Настасья! Коли кто с красным воротником, так сейчас ему говорите, что уехал из Москвы.
Маша (Модная лавка, Крылов): «Я был у Сумбуровых»... Проворен! — «Старик было мне обрадовался и просил меня, как сына своего доброго приятеля, ездить к нему чаще»... — Счастливо!.. — «но негодная жена его все испортила и высказала на меня, что я давича отправил слуг пить и говорил с Лизою»; — А! а, дружок, попался! — «Сумбуров взбесился, отнял у меня всю надежду получить Лизу и выкурил меня вон своими нравоучениями. Я в отчаянии...» А где твой барин?
Андрей (Модная лавка, Крылов): Приехал домой и с горя лег спать.
Маша (Модная лавка, Крылов): Стало, беда не смертельна! — Ба! еще не все. — «Хочу ехать драться с соперником!» — Прекрасно! — «потом приеду драться с Сумбуровым...» — Еще лучше! — «потом сам застрелюсь». — Вот затейливо! — «Не придумала ль ты чего умнее? приезжай посоветовать». — Это уж всего благоразумнее!
Андрей (Модная лавка, Крылов): Приказал просить об ответе!
Маша (Модная лавка, Крылов): Скажи ему поучтивее: вы, дискать, сударь, с ума сошли. Прощай!
Маша (Модная лавка, Крылов): Хорош! добр! а все-таки шутит, как барин!
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Здравствуй, милая Eh! bon jour, ma chère Машенька! Сторов ли, мой ангел?
Маша (Модная лавка, Крылов): Ба, мосье Трише! что за счастливый день! — все старые знакомства мои отыскиваются; давича один из походу явился, а вы, мосье Трише, ведь, верно, не за славою гонялись, что мы с полгода вас не видали?
Трише (Модная лавка, Крылов): О, нет, нет! я любит што потяжель — солидна, — проста деньга.
Маша (Модная лавка, Крылов): Вольно ж не носить к нам помады; за нами, кажется, деньги не стояли; за что прогневался, бог знает!
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Мое милое дитя О! мой помад большь не делай, ma chère enfant, мой уж боли не расношик — мой шесна и багада купес!
Маша (Модная лавка, Крылов): Поздравляю, мусье Трише, поздравляю! Да клад, что ли, ты нашел?
Трише (Модная лавка, Крылов): Глят? — не понимай, што эта знаши, мой нашел кароши каспадин, малада seigneur шадна на деньга, мой ушил ему коммерс е конесна шот, малада шелвек, шиста, совсем шиста — et monsieur Трише на верку пошоль.
Маша (Модная лавка, Крылов): Я думаю, мусье Трише, за такое прекрасное ремесло вам бы уж не худо и остаться наверху!
Трише (Модная лавка, Крылов): О! мой надейс, надейс. — Мадам Каре на свой комнат?
Маша (Модная лавка, Крылов): Дома. На что тебе ее?
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Дело Превашна affaire; мой знайт на верна шелвек, что ваш полушил товар, на ктур забуль таможна пешатка палаши; нанимайш, што мой гаварит?
Маша (Модная лавка, Крылов): Как же? ты городишь ахинею!
Трише (Модная лавка, Крылов): Што, што? акиней?
Маша (Модная лавка, Крылов): То есть вздор.
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Итак (франц.). Или же (франц.). Предложение Ага, разумей! нет вздор! Я верно знайт, когда пришел, е где палажиль товар. — Eh bien, я имей на сто тысьяшь вексель от мосье Недошьетов, богата Курска бояр — е как мене нужна деньга ou bien товар, — мой кошет сделал proposition мадам Каре на маленька уступка от вексель, я надейсь, што мадам, стара моя приятельнис, еше на франсуски земля, сделайт пудит тле мене такой отолжень.
Маша (Модная лавка, Крылов): Недощетов? Недощетов!.. Ах, да это жених Лизы! Прекрасно! как бы на этот вексель уткнуть Сумбуровых; может быть, это бы немножко порасхолодило их желание выдать Лизу за... Мосье Трише, я вам хочу дать добрый совет.
Трише (Модная лавка, Крылов): Завьет, мой красавис?
Маша (Модная лавка, Крылов): У меня есть на примете... Ба! да это... так точно Сумбуров — и прямо сюда. Очень, очень кстати. Останьтесь здесь, мосье Трише, вы спасибо мне скажете.
Трише (Модная лавка, Крылов): Карош, мой тушеньк!
Маша (Модная лавка, Крылов): Уж не околдован ли он? и бормочет про себя!
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Да! если б эта девушка согласилась пойти в горничные к жене или дочери... Пусть их одевает хоть на китайский манер, да деньги мои будут в руках христианских!
Маша (Модная лавка, Крылов): Этот господин из Курска, он богат и охотно купит ваши векселя.
Трише (Модная лавка, Крылов): Прекрасна! Monsieur...
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Слуга ваш! Я, друг мой, хотел бы с тобой словца два перемолвить...
Маша (Модная лавка, Крылов): Со мной? — Не понимаю!
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Только нет, она одета и смотрит барынею, — мне уж совестно и говорить ей...
Трише (Модная лавка, Крылов): Каспадин, гаварьи на франсуски?
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Я, мусье? — Когда я соберусь ехать во Францию жить, то, верно, наперед выучусь по-французски; а кто сюда на житье едет, тому бы не худо уметь с нами говорить по-нашему; впрочем, я не готовился для такого дорогого гостя, — грубиян!
Трише (Модная лавка, Крылов): Ма сhère Машенька, катись, мосье маленька шоска?
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Мне бы хотелось уговорить тебя, душа моя... Ну, право, она не согласится!
Маша (Модная лавка, Крылов): Уговорить? — неужель?.. да нет, нельзя статься!
Трише (Модная лавка, Крылов): Я осмельес на вас адна тел, ваше сиятельств!..
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Я совсем не сияю! Чорт бы придавил этого француза! Как бы мне, красавица моя, с тобой с глазу на глаз перемолвить; — есть такое дельце...
Маша (Модная лавка, Крылов): С глазу на глаз? Да нет, — нет, — он не так смотрит.
Трише (Модная лавка, Крылов): Мой бы шелал, каспадин мой...
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Ну, да сказывай! — чего ты от меня хочешь?
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Дорогой мой господин Ай! ай! mon cher monsieur, для шево так горяш? — я нишево не бросиль, я только катель показайт, не угодна ль купил вексель на молода seigneur ваша провинс, мосье Недошету.
Маша (Модная лавка, Крылов): Ну, камень брошен, ловко ли стукнет?
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Что, что? на Недощетове? Так и он был у них в переделе! — Ох, жена! отвела ты меня от Лестова, не ошибиться бы нам! Да что за вексели?
Трише (Модная лавка, Крылов): Oh, monsieur! мой знает политес и не кошит вас мешаит...
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Мусье француз, я вижу, что ты ни молчать, ни говорить в пору не мастер. — Да покажи мне их... Вексели у этих живодеров; а про Лестова я ничего худого не слыхал. Ну, что ж за вексели?
Трише (Модная лавка, Крылов): Безделис, зовершенной безделис для богада каспадин, как мосье Недошету...
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Правда, и я думал, что неважное что-нибудь — он, кажется, у нас большой эконом.
Трише (Модная лавка, Крылов): О, эта_ деньга пошла на добра дел!
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Как, в двадцать! — в тридцать! — в пятьдесят тысяч! — хорош эконом! Ну! да когда это он у вас намотал?
Трише (Модная лавка, Крылов): (франц.). Извините меня О, pardonnez moi, мосье не матаит; мосье многа раз купил: — галанска бишка е коровка, англинска парашка е шпанска овешка на завот.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Тут есть плутни; я у него ничего этого не видал.
Трише (Модная лавка, Крылов): Плутна нет! тьяжель климат! е куда сматрень, болвин пропал, е болвин сконшался; однако мой верно знаит, што мосье Недошету шкурка исправно полушал.
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Шкурки? на племя! Хороша экономия! Как подумаю, так и жаль Лестова, — и отец его был мне хороший приятель! — Полно, и Лестов повеса: вздумай споить слуг, чтоб говорить с Лизою. Гадко! скверно! однако все лучше, нежели надавать векселей на сто тысяч, — и кому же?..
Трише (Модная лавка, Крылов): Укодна, мосье?
Сумбуров (Модная лавка, Крылов): Спроси у лакея об нашей квартире, да побывай через полчаса ко мне. Разведать о том попристальнее.
Трише (Модная лавка, Крылов): Слуга ваш! я толк на один минут к мадам Каре...