xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Укоротите вексель-то немного, Вукол Наумыч; напишите, что получили часть в уплату; а остальные Евлампия Николаевна заплатит. Доставайте вексель! Вот чернила и перо!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Слушаю-с. Как писать прикажете, Василий Иваныч?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): По сему векселю получено в уплату две тысячи...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Тысячу рублей только оставляете? Маленько, Василий Иваныч.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, и тысячи рублей много, Вукол Наумыч.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): А какое благородство с моей стороны!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вот мы его и оценим как следует. Получено в уплату две тысячи пятьсот...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Только пятьсот? Уж это даже несколько и обидно.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Нет, и не пятьсот, а меньше. Пишите, пишите! Две тысячи пятьсот пятьдесят рублей. Почему я прибавил эти пятьдесят рублей, я вам скажу после. Остальные получите.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Покорнейше вас благодарю, чувствительнейшую вам приношу благодарность.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Когда ваш племянник рассказал мне все дела и ваши черновые представил, я сначала хотел ехать к прокурору.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Нет, зачем к прокурору! Вам, Василий Иваныч, в такие грязные дела путаться какой расчет? Только срам.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А потом рассудил лучше переговорить прежде с Меропой Давыдовной и с вами.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Очень хорошо и основательно поступили. Мало, что ль, у прокурора дел-то и без наших!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А чтоб ваш племянник не болтал тут, чего не нужно... Он какой-то сорви-голова!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Шальной мальчишка!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я его отправил в Вологду обойти мои леса; он уж теперь катит на пароходе. На дорогу я ему дал пятьдесят рублей; а ведь это ваша была обязанность, Вукол Наумыч; вот эти-то пятьдесят рублей я у вас и вычел.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Очень хорошо-с. Долго ли погостите у нас, Василий Иваныч?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Еще не знаю. Как дела позволят.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Коли будет какое делишко, так не обойдите, по старому знакомству!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Непременно, Вукол Наумыч, непременно.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Вот гости, должно быть. До приятного свидания-с!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, вот и хорошо сделала, что приехала, родная коя. Старших уважай.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я очень жалею, Меропа Давыдовна, что подала вам повод к неудовольствию.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Кто старое помянет, тому глаз вон.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Евлампия Николаевна, я ваше поручение исполнил.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Меропа Давыдовна и племянник ее считают себя совершенно удовлетворенными и никаких претензий на вас более не имеют. Так ли, Меропа Давыдовна?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Он правду говорит, правду. Посылай таких адвокатов, так всегда из воды суха выдешь.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Значит, я всем обязана вам. Сколько же я вам должна?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Сочтемся после, Евлампия Николаевна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Пошел бы ты закусил что-нибудь! Времени-то много; чай, с утра из усадьбы-то? Поди-ка, мать Анфуса, похозяйничай за меня! Мы сейчас придем.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да, уж... с дороги-то... и я уж...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Извини меня, друг мой, что я строго так обошлась с тобой! Я ведь любя.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я не понимаю, чем я виновата. Вы делаете такие угрозы...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): И всегда буду делать угрозы, и всегда... Нет, ты виновата, виновата, у меня сердце болит глядеть на тебя. Еще не так тебя надо пугнуть.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да чем я виновата?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Зачем живешь одна? Отчего замуж не выходишь? Что хорошего! Только дела запутываешь да имение расстраиваешь. На Чугунова-то плоха надежда.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да ведь вы сами его рекомендовали.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А разве в них влезешь? Он вот плут оказывается изрядный!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, как хотите, я за него не пойду; я не чувствую к нему никакого расположения.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): К кому?
Купавина (Волки и овцы, Островский): К Аполлону Викторычу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да кто тебя неволит! Я думала, что ты его любишь; а нет, так и не надо. Твоя воля, выбирай любого!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Из кого выбирать-то?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Подумай! Да ты бы непрочь, кабы нашелся хороший человек?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Отчего же нейти! Я и сама вижу, что мое хозяйство плохо.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Беркутов-то долго здесь проживет?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, он на несколько дней. Да в нем никакого расположения ко мне незаметно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Жаль. А я было уж...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, как можно навязываться!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, а если он сам...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, ему нужно побогаче.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну да, ах боже мой! Мало ль что? Может, вдруг фантазия придет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Не знаю.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Разумеется, коли он на несколько дней, да и не ухаживает...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нисколько. И не думает ухаживать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так нечего делать. Знаешь что? Нет ли у него в Питере какой?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Должно быть, есть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Какая-нибудь из немков. Ну, мы хоть так поговорим с тобой... А если б он?..
Купавина (Волки и овцы, Островский): Право, не знаю, что вам сказать.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да чего стыдиться-то? Мне-то ты скажи!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да зачем вам?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Разве ты меня не знаешь? Страсть моя знать все на свете и соваться во все дела, где меня не спрашивают.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да отчего ж?.. Я бы с удовольствием.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот и ладно. Василий Иваныч, поди сюда!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ах, позвольте! Что вы?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Молчи уж! Мне только твое желание надо было знать, — ты мне дорога-то, а на них нечего смотреть! Я умею с ними обращаться, вот посмотри! Только уж помни русскую пословицу: давши слово, держись, а не давши, крепись! Василий Иваныч!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Василий Иваныч, целуй ручку у Евлампии Николавны!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Готов всегда с величайшим удовольствием!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Бог вас благословит!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Что значат эти слова ваши, Меропа Давыдовна?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А то, что я тебя женить хочу. Что живешь, только небо коптишь!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Уж очень вы много власти берете надо мной, Меропа Давыдовна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Извини, голубчик! Вижу я сиротство твое, родных у тебя нет, — надо и об тебе кому-нибудь позаботиться.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Хорошо, Меропа Давыдовна, что я люблю Евлампию Николаевну, и люблю давно; а если б не так, вы бы поставили нас в затруднительное положение!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): В затруднительное? Ошибаешься , ошибаешься, говорю тебе. Я лучше вас знаю, что вам нужно: что тебе нужно, что ей. Ее душа мне известна; я в нее, как в зеркало, смотрю: вот я сейчас вижу, что она тебя любит. И тебе пора остепениться. Денег, что ль, больших ищешь? Так стыдно тебе! А ты душу ищи!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Слушаю, Меропа Давыдовна, слушаю-с!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вы, питерские, думаете, что вас и рукой не достанешь, что вам у нас и пары нет. А вот есть!
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Евлампия Николаевна?..
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что молчишь? Ну, так я за тебя скажу. Она рада-радехонька!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я женщина простая, хитрить не могу; я не умела скрыть своих чувств перед Меропой Давыдовной, не буду скрывать и перед вами.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Благодарю вас за счастие, которое вы мне доставляете! Прошу вас зачислить меня вашим управляющим; это дело не терпит отлагательства.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Вот ваш кредитор: вы ему должны по векселю.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я ничего не должна Вуколу Наумычу.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): За службу мою, за усердие векселей выдали.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я вам всегда деньгами платила.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Запамятовали, сударыня, запамятовали.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): В самом деле, Евлампия Николаевна, долго ли забыть! Вукол Наумыч действительно заслуживает награды: он человек старательный. Приходите завтра, вы получите все, что следует. Благодарите Евлампию Николаевну.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Завтра со всеми детьми приду, в ноги кланяться заставлю.
Павлин (Волки и овцы, Островский): Михайло Борисыч и Глафира Алексеевна!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот как! Уж и вместе.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да чего ж мне церемониться, Меропа Давыдовна? Мишель очень дорог для меня, я не хочу с ним расставаться ни на минуту.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, будущая мадам Лыняева, просим любить да жаловать! Садитесь!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Меропа Давыдовна, извините меня, что я поторопился предложить руку Глафире Алексеевне, не спросив вашего дозволения!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не виновата я, батюшка, ни в чем не виновата.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Я вас и не виню; я прошу меня извинить.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Он хочет поблагодарить вас. Что ж ты молчишь, Мишель?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да-с, поблагодарить...
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ему особенно понравилась во мне моя кротость. На, Мишель, подержи шаль! Мое смирение. Возьми хорошенько, не мни! Моя скромность. А воем этим я обязана вам. Ты все молчишь, Мишель, так уж я за тебя говорю.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Благодарен, Меропа Давыдовна, очень благодарен.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Об одном, батюшка, я тебя прошу: не пеняй ты на меня, своя воля была. Вот эту пару так уж точно я сосватала, вот за них должна буду богу отвечать; а вы — как знаете.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): И ты женишься? Как ты скоро!.. Поздравляю тебя!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ты решилась наконец! Ну, поздравляю!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, я все мечтала о свободе... я потом убедилась, что наше женское счастье неразлучно с неволей.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не клевещи, матушка, на женщин! Всякие бывают; есть и такие, что не только своим хозяйством, а хоть губернией править сумеют, хоть в Хиву воевать посылай. А мужчины есть тоже всякие: есть вот и такие молодцы , а то видали мы и таких, что своей охотой к бабам в лакеи идут.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, на свете волки да овцы, волки да овцы.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мишель, сделай милость, подержи мой зонтик! Ах, у тебя все из рук валится.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Зиму-то здесь будете жить?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Я думаю, что Евлампии Николаевне приятнее будет эту зиму провести в Петербурге.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, конечно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А вы?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мы эту зиму будем жить в Париже.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Мы в Париже.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): А уж на лето к вам, под ваше крылышко.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): И я тоже.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, нет, Мишель, ведь мы еще не решили. Я думаю провести лето в Швейцарии.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да, мы еще не решили.
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Меропа Давыдовна, благодарю вас за радушный прием и за участие, которое вы во мне приняли! Позвольте предложить вам этот маленький подарок. Это аквамариновые четки! Господа, я пробыл здесь недолго, но уже имел возможность вполне оценить эту во всех отношениях редкую женщину. Желательно, чтоб наши передовые люди всегда относились с глубоким уважением к Меропе Давыдовне. Мы должны подавать пример другим, как нужно уважать такую почтенную старость!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Все правда, все правда!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Благодарю, Василий Иваныч, благодарю! Ну, батюшка, видала я на своем веку всяких людей, а таких, как ты, не приводилось. Ну, я свое дело сделала, а ты мое как?
Беркутов (Волки и овцы, Островский): Уладится благополучно. Вам Чугунов скажет.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Поедемте, господа! До свиданья, Меропа Давыдовна! Нам еще с Глафирой Алексевной нужно все магазины объездить. Вы уж позвольте мне ее взять к себе.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах, матушка, с руками отдаю.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мишель, ты с нами!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): У Евлампии Николаевны коляска ведь двуместная.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так что же? Ты, Мишель, сядь на козлы! Свой экипаж отдай Анфусе Тихоновне! Анфуса Тихоновна!.. Поезжайте на лошадях Мишеля!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Хорошо уж... прощайте.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да как же возможно мне, с моим сложением, на козлы? Да еще двенадцать верст трястись до усадьбы!
Глафира (Волки и овцы, Островский): Послушай меня, Мишель! Тебе это очень полезно: ты толстеешь так, что ни на что не похоже. Мы в Париж поедем, ведь самому будет совестно таким медведем приехать.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): В Париж да в Петербург! Что денег-то увезут из губернии!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что? Смаклерил дело-то хорошо? Благодарю! Осрамил было благородную, уважаемую даму.
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Да вы уж хоть повесьте меня, а не воротишь!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что тебе, крысе, Беркутов-то говорил?
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Все шито да крыто; и Клашку, чтоб он не болтал тут, в Вологду услал Василий Иваныч.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Вот золотой-то человек! Я его в поминанье запишу. Запиши его ко мне в поминанье, да и к себе запиши!
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Золотой-то он — точно золотой! А я вам вот что скажу: за что нас Лыняев волками-то называл? Какие мы с вами волки? Мы куры, голуби... по зернышку клюем, да никогда сыты не бываем. Вот они волки-то! Вот эти сразу помногу глотают!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, ма тант, нет! Я не переживу.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Успокойся, Аполлоша, успокойся!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, ма тант, лучшего друга моего...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, что ж делать-то?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Лучшего друга, ма тант... Где пистолеты?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что ты... грех какой!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, застрелюсь, застрелюсь!.. Уж заряжен, ма тант, заряжен.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ах, бедный! Как тебе это...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да, ма тант, лучшего друга... Близ города, среди белого дня, лучшего друга... Тамерлана... волки съели!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Тьфу ты! А я думала...
Чугунов (Волки и овцы, Островский): Близ города, среди белого дня! Есть чему удивляться!.. Нет... Тут не то что Тамерлана, а вот сейчас, перед нашими глазами, и невесту вашу, да и с приданым, и Михайла Борисыча с его имением волки съели, да и мы с вашей тетенькой чуть живы остались! Вот это подиковинней будет.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Волненье гнева глас в гортани пресекает! Всё сердце из меня на мщенье излетает! Зафира!.. можно ли сие снести царю!.. Тебе, Кедар, тебе, мой друг, благодарю: Я прозорливостью усердной мне твоею Жертв ярости моей в моих руках имею. Ничто изменницу уж больше не спасет, И сами прелести ей в пущий служат вред, — Вину ее краса лишь только умножает И всю мою любовь во злобу превращает.
Кедар (Росслав, Княжнин): Злодейство страшное! но слабая княжна Не столь виновною казатися должна. Росслав, один Росслав, исполнен гнусной лести, Невинну обольстив наружностию чести, Достоин злейшу смерть в мучениях вкусить. Тем паче должно казнь его скорей свершить, Что тайну сам Густав, явяся, открывает.
Христиерн (Росслав, Княжнин): О, весть ужасная!
Кедар (Росслав, Княжнин): Всё слух сей подтверждает; Уж полон здешний град опасною молвой, Что вскоре над твоей монаршею главой Вдали ревущий гром, обрушась, явно грянет И что Густав сюда со воинством предстанет.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Кедар! днесь должно мне усердие явить И тайно моего злодея погубить. Ты знаешь, от моих сетей судьбой спасенный, Народом как любим Густав предерзновенный. Надежды нет его открытие поразить — Иными средствами нам должно победить. Где храбрость немощна, там нужны суть коварства: Твердее ратных сил сии подпоры царства. В сей крайности моей взлагаю на тебя Мне трон мой сохранить, Густава истреби. Ступай и избери к корысти прилепленных, Продажных оных душ и чести отчужденных, Которым бог сребро, — сокровищ не щади И блеском золота их очи ослепи; Блистай пред гордыми высоких санов славой, — Да воруженные железом иль отравой И пресмыкался по скрытнейшим тропам, Змии, к Густавовым приползшие стопам, О счастье своего царя за мзду радея, Ужалят моего лютейшего злодея.
Кедар (Росслав, Княжнин): Не мысли, государь, чтобы в толпе рабов Ты верных не имел, из коих всяк готов, За честь тебе служа со искренней любовью, Пожертвовать, как друг, тебе своею кровью.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Как друг? Не льщусь иметь друзей в рабах моих, — Корысть мне их дала, корысть отымет их. Нет нужды, из чего нам польза истекает, — Всё свято для меня, что трон мой утверждает; И мне ли чувствия разборчивы иметь: Любовью, страхом ли — лишь только бы владеть.
Кедар (Росслав, Княжнин): Коль ревности успех ответствовати станет, То вскоре страшный сей Густав дышать престанет. Но между тем Росслав во бурных сих стенах Возможет, государь, грозы умножить страх. Вели отъяти в нем Густаву сильно средство: Вели его карать и тем убави бедство.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Поди, представь ты мне с Зафирою его.
Кедар (Росслав, Княжнин): Брегися, государь, ты гордого сего, Во мщении твоем внимая гнева жару, Подвергнуть тайно здесь смертельному удару. Не должно робости народу тем явить, — Но смелой казнию град должно изумить. Ударь перед лицом к смятенью склонной черни; В сей час кровавою завесою задерни Ее надежды луч; на площади лей кровь.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Представь преступников; хочу я, их любовь Во ужас претворя, сим зреньем насладиться. Всегда успеет кровь противная пролиться. Или несчастие велико умереть? Хочу напредь я их страдание узреть; Хочу, изоблича Росслава преступленье, Отъяти у него последне утешенье, Что в добродетели одной влагает он; Хочу Зафиры я услышать горький стон. Поди!..
Христиерн (Росслав, Княжнин): Безумствуя, княжна, в позорной страсти, Почувствуешь в сей час моей всю тягость власти! Владыку своего дерзая прогневлять, Почувствуешь, меня как страшно оскорблять. Тебя принудив снесть любовника терзанье, В нем сделаю тебе достойно наказанье: В страданиях его, чем устрашу весь град, Пред смертию твоей ты вкусишь смерть стократ. Потом... Но нет, тебе я люту жизнь оставлю И смертию тебя от бедства не избавлю. На гробе вражеском прогневанный твой царь Воздвигнет брачный здесь для мук твоих алтарь; С тобой спрягусь, презрев твои сопротивленья, Спрягусь не для любви, а только для отмщенья.
Росслав (Росслав, Княжнин): Зачем меня призвал? Скорее, погубя, Избавь от мерзости взирати на тебя, Избавь, тиран!
Христиерн (Росслав, Княжнин): Кокой гордынею надменный, Ты можешь, подлою изменой обличенный, Являть невинности спокойно торжество? То сердца твоего велико божество, Что так ты обожал, где делась добродетель? Злодейских козней ты коварнейший содетель, Не за отечество днесь будешь умирать.
Росслав (Росслав, Княжнин): Тиран! тебе ль меня порочным почитать, Тебе?
Христиерн (Росслав, Княжнин): Но как назвать твои преславны действа? С княжной твой гнусный бег и хитрые злодейства? Не ты ль, презревши честь Зафиры твоея И страстью пользуясь княжны, не ты ль...
Росслав (Росслав, Княжнин): Не я. Когда б я шествовал путем бездельства к счастью, Давно б престал меня терзать твоей ты властью; Давно б, когда б хотел, с Зафирой сопряжен, В отечестве я мог без славы быть блажен. Но я твои пути ко счастью презираю. Несчастен и гоним, но честен умираю.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Ты честен? Может ли злодей сие сказать?
Росслав (Росслав, Княжнин): Окончи клевету, начав меня терзать. Тирана низости прощаю я сомненье, И Христиерново не нужно мне почтенье. Хотя на троне ты, хотя но узах я, — Пусть мир у ног твоих, со мною честь моя.
Христиерн (Росслав, Княжнин): В злодействии твоем величиться дерзаешь! Умри, злодей, умри!..
Зафира (Росслав, Княжнин): За что его караешь? Считая за порок одну бесчестья тень, Тем разве винен он, что я его в сей день Кончину лютую оплакивати буду. Невидяща ему спасенья ниоткуду, На всё дерзающа в отчаяньи моем, Против тебя, тиран, виновна я во всем: Чтобы его спасти, я стражу обольстила, Темницу страшну я герою отворила. Но дух Росславов всё в ничто преобратил. За то ль его разишь, что слишком честен был, Что в узах, но, своей не покоряясь доле, Превыше он тебя, седяща на престоле. Коль должно наказать, карай меня одну, Бессмертну страсть мою считая за вину, Ту страсть, которую родила добродетель. Кровавых ты злодейств в венце моем содетель, Коль хочешь ты моей руки достоин быть, Дай только жизнь ему, — всё, всё могу забыть! Клянусь у ног твоих, о царь немилосердый!..
Росслав (Росслав, Княжнин): Ты слово мне дала, что дух Росслава твердый, Который со твоим любовью сопряжен, Не будет никогда тобою унижен. Я чаял за любовь лишь только сей награды, Но ты меня и той лишаешь днесь отрады... Воззри ты на меня, восстань и кончи стон. Не жизни — чести нам несносен лишь урон.
Зафира (Росслав, Княжнин): Па жертву славы ты — моей потребуй крови, — Я всю ее пролью во знак моей любови; Но видеть смерть твою — оставь мне то, герой, — В Зафириной душе нет твердости такой.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Твои страдания, рыданье, слезы, стоны К спасению его суть вящие препоны. Умрет...
Зафира (Росслав, Княжнин): Постой, тиран! престану я рыдать; И сей утехи я не буду уж вкушать... Что должно мне еще, о царь бесчеловечный? Окажи!— суди меня, суди на муки вечны! Коль хочешь, повели твоей супругой быть: Исполню всё, чтобы Росслава свободить. Ты кровию моей алкаешь ли упиться? Вот грудь и вот кинжал — всё может совершиться. В минуту кровь — твоя отрада — потечет. В минуту ты меня увидишь мертву.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Нет. Он должен умереть; он кровью мне заплатит За слезы, что о нем при мне Зафира тратит. От глаз моих на смерть влеките вы его!.. Воины Росслава отводят.
Зафира (Росслав, Княжнин): Постой — страшись, тиран, меня лишить всего! Страшись отчаянья растерзанной тобою! Страшись узреть меня в моей стране княжною! Иду, в сей страшный час народа пред лицом Твои злодействия, закрытые венцом, Исчисля и мои представя к трону права, Когда не возмогу освободить Росслава, — Разрушить сей престол, тобой окровавлен. Чтоб ты в сей день, его паденьем подавлен, Ужасной смертию лишен моей державы, Низвержен с трона в прах, без жизни и без славы, Гнушеньем смертных всех в развалинах лежал, Чтоб всяк тиран, зря смерть твою, вострепетал.
Христиерн (Росслав, Княжнин): Остановите здесь безумством ослепленну.