xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Серафима (Бег, Булгаков): Перестаньте раздражаться. Вы этим причиняете вред только самому себе.
Хлудов (Бег, Булгаков): Да, верно, верно. Я больше никому не могу причинить вреда... А помните, ночь, ставка... Хлудов — зверюга, Хлудов — шакал?
Серафима (Бег, Булгаков): Все прошло! Забудьте. И я забыла, и вы не вспоминайте.
Хлудов (Бег, Булгаков): Да и в самом деле... помяни, господи, а мы не будем вспоминать...
Серафима (Бег, Булгаков): Ну вот, Роман Валерьянович, я всю ночь думала, надо же на что-нибудь решаться. Скажите, до каких пор мы будем с вами этак сидеть?
Хлудов (Бег, Булгаков): А вот вернется Голубков, и сразу клубочек размотается. Я вас сдаю ему, и каждый тогда сам по себе, врассыпную. И кончено!.. Душный город!
Серафима (Бег, Булгаков): Ах, каким безумием было отпустить его тогда! Никогда себе этого не прощу! Ах, как я тоскую! Это Люська, Люська виновата, я обезумела от ее упреков! А теперь не сплю так же, как и вы, потому что он, наверное, пропал в скитаньях, а может быть, и умер!
Хлудов (Бег, Булгаков): Душный город! Тараканьи бега! Позорище русское! Все на меня валят, будто я ненормальный! А зачем вы его отпустили? При чем тут я? В конце концов, он взрослый. Деньги там какие-то у этого, у вашего мужа?
Серафима (Бег, Булгаков): Нет у меня никакого мужа. Забыла его и проклинаю.
Хлудов (Бег, Булгаков): Я его в руках держал и выпустил. Ну, словом, что же делать теперь?
Серафима (Бег, Булгаков): Будем смотреть правде в глаза: пропал Сергей Павлович, пропал. И сегодня ночью я решила, вот казаков пустили домой, и я попрошусь, вернусь вместе с ними в Петербург. Я не могу здесь больше жить! Зачем я, сумасшедшая, поехала?
Хлудов (Бег, Булгаков): Умно. Очень. Умный человек, а? Большевикам вы ничего не сделали, можете возвращаться спокойно.
Серафима (Бег, Булгаков): Одного только я еще не знаю, одно меня только держит. Это — что будет с вами?
Хлудов (Бег, Булгаков): Сейчас у меня был военный совет, только вы молчите... Вам-то ничего, а за мной врангелевская разведка по пятам ходит, у них нюх... Я тоже поеду...
Серафима (Бег, Булгаков): Вы тайком хотите, под чужим именем?
Хлудов (Бег, Булгаков): Под своим именем. Явлюсь и скажу: я приехал, Хлудов.
Серафима (Бег, Булгаков): Безумный человек! Вы подумали о том, что вас сейчас же расстреляют!
Хлудов (Бег, Булгаков): Моментально! Мгновенно! А? Ситцевая рубашка, подвал, снег, готово! И тает мое бремя... Смотрите, он ушел и стал вдали.
Серафима (Бег, Булгаков): А! Так вот вы о чем бормочете! Вы хотите смерти? Бедный человек... останьтесь здесь, быть может, вы вылечитесь?
Хлудов (Бег, Булгаков): Я совершенно здоров. Теперь мне все ясно. Не таракан, в ведрах плавать не стану. Я помню армии, бои, снега, столбы, а на столбах фонарики... Хлудов пройдет под фонариками! Кто там?
Серафима (Бег, Булгаков): Я сейчас, сейчас открою!
Чарнота (Бег, Булгаков): Здравствуйте. Что же вы молчите? Вы телеграмму получили?
Хлудов (Бег, Булгаков): Нет.
Чарнота (Бег, Булгаков): Сукин город. Здравствуй, Рома.
Хлудов (Бег, Булгаков): Вот. Вот они. Приехали. Все как надо. Отлично. Хорошо.
Голубков (Бег, Булгаков): Сима!.. Ну что, Сима?.. Здравствуй...
Хлудов (Бег, Булгаков): Пойдем, Чарнота, поговорим.
Голубков (Бег, Булгаков): Ну, не плачьте, не плачьте же, Серафима Владимировна! Вот я возвратился...
Серафима (Бег, Булгаков): Я думала, что вы погибли, и так тосковала! О, если бы вы знали!., теперь для меня все ясно... Но все-таки я дождалась. Вы теперь никуда, Сережа, не поедете! Мы поедем вместе!
Голубков (Бег, Булгаков): Нет, нет, никуда без тебя! Конечно, никуда, ни за что! Все кончено, Сима. Мы сейчас все придумаем. Как же ты жила здесь, Сима, без меня? Ну, скажи мне хоть слово?
Серафима (Бег, Булгаков): Я измучилась, я два месяца не сплю. Как только вы уехали, я опомнилась и не могла простить себе, что я тебя отпустила! Все ночи сижу, смотрю в окно, на огни... и мне мерещится, что вы ходите по Парижу оборванные, голодные, босые... Я Хлудова нянчила, он больной... он очень страшный...
Голубков (Бег, Булгаков): Не надо, Симочка, не надо!
Серафима (Бег, Булгаков): Что это было, Сережа, за эти полтора года? Сны? Объясни мне. Куда, зачем мы бежали? Фонари на перроне, черные мешки... потом зной!.. Я хочу опять на Караванную, я хочу опять увидеть снег! Я хочу все забыть, как будто ничего не было!
Голубков (Бег, Булгаков): Ничего, ничего не было, все мерещилось! Забудь, забудь! Пройдет месяц, мы доберемся, мы вернемся, и тогда пойдет снег, и наши следы заметет...
Серафима (Бег, Булгаков): Ты видел мужа моего?
Голубков (Бег, Булгаков): Видел. Забудь, не думай больше о нем. Его нет. Хлудов! Спасибо!
Хлудов (Бег, Булгаков): Ну вот, все в порядке, а?
Чарнота (Бег, Булгаков): Эх, Роман, на что ты похож!
Хлудов (Бег, Булгаков): Деньги есть?
Чарнота (Бег, Булгаков): Да, деньги есть. Чарнота не нищий больше! Если тебе нужно, могу дать.
Хлудов (Бег, Булгаков): Нет, мне не нужно. И у тебя есть?
Голубков (Бег, Булгаков): Есть.
Хлудов (Бег, Булгаков): Так вот, заплатите здесь за квартиру. Ты ее любишь? А? Любишь? Искренний человек? Советую ехать, как она придумала. Теперь прощайте.
Чарнота (Бег, Булгаков): Куда это, смею спросить?
Хлудов (Бег, Булгаков): Ночью идет пароход с казаками. Может быть, и я поеду с ними. Только молчите.
Голубков (Бег, Булгаков): Роман, одумайся, тебе это невозможно!
Серафима (Бег, Булгаков): Говорила уже, его не удержишь.
Хлудов (Бег, Булгаков): Ну, а ты куда?
Чарнота (Бег, Булгаков): Я сюда вернулся, в Константинополь.
Хлудов (Бег, Булгаков): Серафима говорила, что город этот тебе не нравится.
Чарнота (Бег, Булгаков): Я заблуждался. Париж еще хуже. Так, сероватый город... Видел и Афины, и Марсель, но... пошлые города! Да и тут завязались связи, кое-какие знакомства... Надо же, чтобы и Константинополь кто-нибудь заселял.
Хлудов (Бег, Булгаков): Генерал Чарнота! Поедем со мной! А? Ты — человек смелый...
Чарнота (Бег, Булгаков): Постой, постой, постой! Только сейчас сообразил! Куда это? Ах, туда! Здорово задумано! Это что же, новый какой-нибудь хитроумный план у тебя созрел? Не зря ты генерального штаба! Или ответ едешь держать? А? Ну, так знай, Роман, что проживешь ты ровно столько, сколько потребуется тебя с парохода снять и довести до ближайшей стенки! Да и то под строжайшим караулом, чтобы тебя не разорвали по дороге. Ты, брат, большую память о себе оставил! Ну, а попутно с тобой и меня, раба божьего, поведут... Ну, а меня за что? Я зря казаков порубал? Верно. Кто, Ромочка, пошел на Карпову балку? Я! Я, Рома, обозы грабил? Да! Но фонарей у меня в тылу нет! Нет, Роман, от смерти я не бегал, но за смертью специально к большевикам не поеду! Дружески говорю, брось! Все кончено. Империю Российскую ты проиграл, а в тылу у тебя фонари!
Хлудов (Бег, Булгаков): Ты — проницательный человек, оказывается.
Чарнота (Бег, Булгаков): Но не идейный. Я равнодушен. Я на большевиков не сержусь. Победили и пусть радуются. Зачем я буду портить настроение своим появлением? Ба! Слышите? Вот она! Заработала вертушка! Ну, прощай, Роман! Прощайте все! Развязала ты нас, судьба, кто в петлю, кто в Питер, а я как Вечный Жид отныне! Летучий Голландец я! Прощайте! Вот она, заработала вертушка! Здравствуй вновь, тараканий царь Артур! Ахнешь ты сейчас, когда явится перед тобой во всей славе своей рядовой — генерал Чарнота!
Голубков (Бег, Булгаков): Ну, прощай, Роман Валерьянович.
Серафима (Бег, Булгаков): Прощайте. Я буду о вас думать, буду вас вспоминать.
Хлудов (Бег, Булгаков): Нет, ни в коем случае не делайте этого.
Голубков (Бег, Булгаков): Ах да, Роман, медальон...
Хлудов (Бег, Булгаков): Возьмите его на память. Возьмите, говорю.
Серафима (Бег, Булгаков): Прощайте.
Хлудов (Бег, Булгаков): Избавился. Один. И очень хорошо. Сейчас, сейчас... Так? Ушел! Бледнеет. Исчез! Поганое царство! Паскудное царство! Тараканьи бега!..
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Веселей! Веселей! Больше жизни! Как ты держишь ружье? Смотреть противно!
Артур (Остров мира, Петров): Но ты же сам запрещал мне не только держать в руках оружие, но и смотреть на него.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): За мной! Ура!
Голос из радио (Остров мира, Петров): Как сообщает агентство Рейтер, в кругах, близких к министерству иностранных дел, считают, что Остров Мира представляет собой бочку с порохом. Достаточно поднести к ней фитиль -- и мир на Тихом океане взлетит на воздух. Вчера на заседании палаты общин представитель оппозиции лейборист полковник Гопкинс спросил премьера, известно ли ему, что жизнь женщин и детей на Острове Мира подвергается серьезной опасности. Господин первый министр ответил, что не располагает достаточно полной информацией, чтобы ответить на этот вопрос положительно, но по имеющимся у него частным сведениям положение на Острове Мира вызывает известную тревогу. Лондон. Первый лорд адмиралтейства официально подтвердил, что еще в прошлую среду на Остров Мира направлен крейсер "Фробшиер" с отрядом морской пехоты для защиты интересов английских граждан на острове. По непроверенным сведениям из Буэнос-Айреса, в непосредственной близости от Острова Мира китобойным судном "Незабудка" была замечена подводная лодка неизвестной национальности. Агентство "Юнайтед Пресс" сообщает, что из Нагасаки на Остров Мира вышел крейсер "Рефунсири" с отрядом морской пехоты для защиты интересов японских граждан на острове. На нью-йоркской бирже акции общества "Объединенная Тихоокеанская нефть, Джозеф Джекобс-млад-ший и компания" снова поднялись на два пункта. Из Венецуэлы сообщают, что экспортеры нефти чрезвычайно озабочены увеличившимся в последнее время экспортом нефти с Острова Мира. Они предполагают объединиться для борьбы с "Объединенной Тихоокеанской нефтью". По слухам, правительство Венецуэлы решило оказать новому объединению свою поддержку. Как сообщают из Вашингтона, вопрос о посылке на Остров Мира американского крейсера "Аркансоу" с отрядом наблюдателей еще не решен.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Огонь! Пли!
Фрэнк (Остров мира, Петров): Они выбросили белый флаг.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Ага! Это интересно.
Фрэнк (Остров мира, Петров): Это мистер Баба. Он держит белый флаг и что-то кричит.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Пойдите за ним, Фрэнк.
Баба (Остров мира, Петров): Здравствуйте все.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Что вам угодно, сэр?
Баба (Остров мира, Петров): Немножко вести переговоры, если позволите, господин.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Но предварительно я требую снять блокаду.
Баба (Остров мира, Петров): Тогда обратиться советую к местному правительству.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Я не признаю этого нового, так называемого правительства. Вы просто выпустили из тюрьмы несколько воров...
Баба (Остров мира, Петров): Тогда будет нехорошо вам, сэр, если позволите. Вы окружены. И туземцы тогда будут стрелять в вас, сэр, если позволите. И немножко поджигать ваш дом. Я вижу тут европейских женщин. Зачем их убивать?
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Но какое отношение имеете вы, японец, к местному правительству? И к этому острову?
Баба (Остров мира, Петров): А вы имеете какое отношение, сэр, если позволите?
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Я считаю своей священной обя занностью защиту интересов местного населения и их мирного труда от всяких посягательств третьих сторон.
Баба (Остров мира, Петров): Мой банкирский дом "Баба и сыновья" имеет отеческие заботы о местном населении.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): У меня существует договор о дружбе и взаимной помощи с правительством его величества Махунхины.
Баба (Остров мира, Петров): Если позволите, господин сэр, нет такого правительства, а Махунхина -- преступник. И будет судиться. Судом нового правительства. И, если позволите, у меня торговый договор с новым правительством.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Чего же вы хотите?
Баба (Остров мира, Петров): Мы хотим искренности и взаимного сотрудничества. Мы хотим, чтобы вы проявили много искренности, сэр. И тогда можно делать перемирие и пропустить в ваш дом немного продовольствия.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Что же я должен сделать?
Баба (Остров мира, Петров): Мы хотим, чтобы вы проявили искренность и передали новому правительству Махунхину для законного суда.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Англичане никогда не выдают людей, просивших убежища и получивших это убежище.
Баба (Остров мира, Петров): Зачем выдавать? Просто передать нам для судебного производства.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Ах, просто передать. Это другое дело. Но чем вы гарантируете нам перемирие, в случае если мы, гм... передадим вам на некоторое время нашего гм... друга Махунхину?
Баба (Остров мира, Петров): Слово самурая.
Артур (Остров мира, Петров): Папа, они его убьют.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Прошу тебя, Арчи, не вмешивайся в политику. И потом, нашему другу Махунхине не угрожает никакая опасность. Я уверен, что суд его оправдает. Не правда ли, мистер Баба?
Баба (Остров мира, Петров): Сущая правда, сэр, если позволите.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Арчи, приведи Махунхину.
Махунхина (Остров мира, Петров): Жапанези Махунхина убивать.
Артур (Остров мира, Петров): Жалко. Хороший был парень. Я здорово с ним подружился за последнее время.
Баба (Остров мира, Петров): Очень было приятно видеться. Очень хорошо. До свидания. Счастливо оставаться.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Вот и достигнут мир -- тихо, спокойно, без кровопролития, благодаря одной лишь дипломатии.
Памела (Остров мира, Петров): Фрэнк, я несчастна. Помогите мне.
Фрэнк (Остров мира, Петров): Что делать, Пэми, всем теперь плохо.
Памела (Остров мира, Петров): Неужели вы решили жениться на этой старухе?
Фрэнк (Остров мира, Петров): Ну, что вы, Памела, какая же она старуха, ведь ей нет даже пятидесяти. И потом для своих лет она неплохо выглядит.
Памела (Остров мира, Петров): Это подлость!
Фрэнк (Остров мира, Петров): К чему эти кислые слова? Вы видели только что небольшую жанровую сценку. То, что я собираюсь сделать, по сравнению с тем, что сделал ваш уважаемый родитель, -- всего лишь легкая шалость. А разве кому-нибудь придет в голову назвать его поступок подлостью? Обыкновенная дипломатия. Только и всего. К сожалению, Пэми, жизнь есть жизнь, а политика есть политика. Что побудило вашего отца выдать этого славного парня японцам? Нефть! Что вынуждает меня просить руки этой глупой старой девушки? Тоже нефть! Я не вижу никакой разницы.
М-сс Симпсон (Остров мира, Петров): Сенсационная новость! Только что мисс Моррисон заявила, что приняла предложение графа Ламперти.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Майкрофт! Шампанского!
Памела (Остров мира, Петров): Смотрите, дурак-дурак, а умный!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Леди и джентльмены! Прежде всего позвольте поздравить прелестную пару, которая нашла свое счастье на Острове Мира! Позвольте поднять бокал за первый брак на этом острове!
Ламперти (Остров мира, Петров): Я... м-м-м... поднимаю... м-м-м... так сказать, этот... м-м-м... бокал, то есть м-м-м... я хотел бы м-м-м... поднять...
М-сс Симпсон (Остров мира, Петров): Браво! За первую графиню на этом острове!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Это прекрасный случай, господа, чтобы поднять бокалы за новое общество "Объединенная Тихоокеанская нефть", будущее которого более чем блестяще. Кстати, Фрэнк, я решил назначить вас секретарем Объединенного общества. Ваше жалование будет увеличено до десяти фунтов.
Фрэнк (Остров мира, Петров): Всегда секретарь! Вечный секретарь!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): И наконец, господа, разрешите поднять бокал за мир, которым мы благополучно пользуемся благодаря моей предусмотрительности.
Майкл (Остров мира, Петров): Они наступают, сэр.
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Ну, Баба, ну, подлец! И это Называется слово самурая. К оружию!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Огонь!
Артур (Остров мира, Петров): Мы пропали, папа!
Фрэнк (Остров мира, Петров): Мистер Джекобс, к берегу подходит военный корабль! Английский флаг! Ура!
М-р Джекобс (Остров мира, Петров): Благодарю тебя, господи, создавшего человека по своему образу и подобию, за то, что ты не забываешь малых сил и помогаешь им в беде!
Полковник (Остров мира, Петров): Здравствуйте, господа. Я, кажется, прибыл кстати. Здравствуйте, Джозеф. Видите, Джозеф, я был прав. Мы не можем уйти от войны, а если мы уходим, мы уносим ее с собой потому, что хотим мы этого или не хотим, а она заключена в нас самих.
Солдат (Остров мира, Петров): На горизонте появился неприятельский корабль, сэр.
Полковник (Остров мира, Петров): Выйти в море. Открыть огонь!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка скоро должен вытти. Я его здесь подожду. Это правда. Как не быть довольну сердцу, когда спокойна совесть! Нельзя не любить правил добродетели. Они — способы к счастью.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А! ты уже здесь, друг мой сердечный!
Софья (Недоросль, Фонвизин): Я вас дожидалась, дядюшка. Читала теперь книжку.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Какую?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Французскую. Фонелона, о воспитании девиц.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Фепелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. Мое сердечное желание видеть тебя столько счастливу, сколько в свете быть возможно.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ваши наставления, дядюшка, составят все мое благополучие. Дайте мне правила, которым я последовать должна. Руководствуйте сердцем моим. Оно готово вам повиноваться.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Мне приятно расположение души твоей. С радостью подам тебе мои советы. Слушай меня с таким вниманием, с какою искренностию я говорить буду. Поближе.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Дядюшка! Всякое слово ваше врезано будет в сердце мое.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Ты теперь в тех летах, в которых душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты входишь теперь в свет, где первый шаг решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные в своих понятиях, сердца, развращенные в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Все мое старание употреблю заслужить доброе мнение людей достойных. Да как мне избежать, чтоб те, которые увидят, как от них я удаляюсь, не стали на меня злобиться? Не можно ль, дядюшка, найти такое средство, чтоб мне никто на свете зла не пожелал?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Дурное расположение людей, не достойных почтения, не должно быть огорчительно. Знай, что зла никогда не желают тем, кого презирают; а обыкновенно желают зла тем, кто имеет право презирать. Люди не одному богатству, не одной знатности завидуют: и добродетель также своих завистников имеет.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Возможно ль, дядюшка, чтоб были в свете такие жалкие люди, в которых дурное чувство родится точно оттого, что есть в других хорошее. Добродетельный человек сжалиться должен над такими несчастными.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Они жалки, это правда; однако для этого добродетельный человек не перестает идти своей дорогой. Подумай ты сама, какое было бы несчастье, ежели б солнце перестало светить для того, чтоб слабых глаз не ослепить.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Да скажите ж мне, пожалуйста, виноваты ли они? Всякий ли человек может быть добродетелен?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Поверь мне, всякий найдет в себе довольно сил, чтоб быть добродетельну. Надобно захотеть решительно, а там всего будет легче не делать того, за что б совесть угрызала.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Кто ж остережет человека, кто не допустит до того, за что после мучит его совесть?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Кто остережет? Та же совесть. Ведай, что совесть всегда, как друг, остерегает прежде, нежели как судья наказывает.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Так поэтому надобно, чтоб всякий порочный человек был действительно презрения достоин, когда делает он дурно, знав, что делает. Надобно, чтоб душа его очень была низка, когда она не выше дурного дела.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): И надобно, чтоб разум его был не прямой разум, когда он полагает свое счастье не в том, в чем надобно.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Мне казалось, дядюшка, что все люди согласились, в чем полагать свое счастье. Знатность, богатство...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Так, мой друг! И я согласен назвать счастливым знатного и богатого. Да сперва согласимся, кто знатен и кто богат. У меня мой расчет. Степени знатности рассчитаю я по числу дел, которые большой господин сделал для отечества, а не по числу дел, которые нахватал на себя из высокомерия; не по числу людей, которые шатаются в его передней, а по числу людей, довольных его поведением и долами. Мой знатный человек, конечно, счастлив. Богач мой тоже. По моему расчету, не тот богат, который отсчитывает деньги, чтоб прятать их в сундук, а тот, который отсчитывает у себя лишнее, чтоб помочь тому, у кого нет нужного.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Как это справедливо! Как наружность нас ослепляет! Мне самой случалось видеть множество раз, как завидуют тому, кто у двора ищет и значит...
Стародум (Недоросль, Фонвизин): А того не знают, что у двора всякая тварь что-нибудь да значит и чего-нибудь да ищет; того не знают, что у двора все придворные и у всех придворные. Нет, тут завидовать нечему: без знатных дел знатное состояние ничто.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Конечно, дядюшка! И такой знатный никого счастливым не сделает, кроме себя одного.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Как! А разве тот счастлив, кто счастлив один? Знай, что, как бы он знатен ни был, душа его прямого удовольствия не вкушает. Вообрази себе человека, который бы всю свою знатность устремил на то только, чтоб ему одному было хорошо, который бы и достиг уже до того, чтоб самому ему ничего желать не оставалось. Ведь тогда вся душа его занялась бы одним чувством, одною боязнию: рано или поздно сверзиться. Скажи ж, мой друг, счастлив ли тот, кому нечего желать, а лишь есть чего бояться?
Софья (Недоросль, Фонвизин): Вижу, какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне это непонятно, дядюшка, как можно человеку все помнить одного себя? Неужели не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж ум, которым так величаются?
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Чем умом величаться, друг мой! Ум, коль он только что ум, самая безделица. С пребеглыми умами видим мы худых мужей, худых отцов, худых граждан. Прямую цену уму дает благонравие. Без него умный человек — чудовище. Оно неизмеримо выше всей беглости ума. Это легко понять всякому, кто хорошенько подумает. Умов много, и много разных. Умного человека легко извинить можно, если он какого-нибудь качества ума и не имеет. Честному человеку никак простить нельзя, ежели недостает в нем какого-нибудь качества сердца. Ему необходимо все иметь надобно. Достоинство сердца неразделимо. Честный человек должен быть совершенно честный человек.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Ваше изъяснение, дядюшка, сходно с моим внутренним чувством, которого я изъяснить не могла. Я теперь живо чувствую и достоинство честного человека и его должность.
Стародум (Недоросль, Фонвизин): Должность! А, мой друг! Как это слово у всех на языке, и как мало его понимают! Всечасное употребление этого слова так нас с ним ознакомило, что, выговоря его, человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует, когда, если б люди понимали его важность, никто не мог бы вымолвить его без душевного почтения. Подумай, что такое должность. Это тот священный обет, которым обязаны мы всем тем, с кем живем и от кого зависим. Если б так должность исполняли, как об ней твердят, всякое состояние людей оставалось бы при своем любочестии и было б совершенно счастливо. Дворянин, например, считал бы за первое бесчестие не делать ничего, когда есть ему столько дола: есть люди, которым помогать; есть отечество, которому служить. Тогда не было б таких дворян, которых благородство, можно сказать, погребено с их предками. Дворянин, недостойный быть дворянином! Подлее его ничего на свете не знаю.
Софья (Недоросль, Фонвизин): Возможно ль так себя унизить?