xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это не о том я спрашиваю, что ты значишь, да из сотворения что состоишь?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Такое, как и все.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Хорошо, да скотина от разумной твари разделена: например, разность, что есть быть быком и человеком; так ты человек-то; что есть человек?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Человек, как человеки все, а я больше не знаю.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): И! Фомушка, как ты не понимаешь? вить мы различны от скотов потому, что мы по образу божиему сотворены; погляди на образ, у него головка, и у тебя.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Только не такая глупая.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): У него ручки и ножки, и у тебя есть.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): У него бородушка, а у меня нет.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это весьма ученого смысл.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ты еще молод, затем и бороды нет.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Хорошо, я спрошу о другой; гисторию ты священную знаешь, что у Ноя было три сына: Сим, Хам и Афет; кто им был отец?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Дайте подумать.
Карпович (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Стань, сударь, ко мне. Как тебе не стыдно, что ты того не понимаешь! ну вить у нашего старосты Трифона три сына, Алексей, Иван и Петр, кто им отец? вить он, Трифон, так-то и тебе было отвечать должно.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Хорошо, я скажу. Я знаю, кто им отец, это староста наш Трифон.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Весьма учен, голубчик, ты, я знаю, что как ни толковал тебе твой дядька, а видно не понял; постой, я о третьей науке спрошу: вить земной шар на четыре части разделяется, так ли?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): На Европу, Азию, Африку и Америку: так где ж они состоят?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Тут, где они есть.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вить Европа в Камчатке, Азия на Вятке, Африка в Смоленске, Америка на Рязани?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так, точно так.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Спрошу у тебя о четвертой, экономии: какой грунт земли требует пшеница?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Какая у земли есть грусть?
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я о грунте говорю, а не о грусти земли. Ее-то грусть есть, что видит происшедшаго из ней такой шали, как ты; а знай, что грунт есть поверхность земли, а как земля разделяется на разные количества, то есть грунты, например: чернозем, супиную, иловатую, глину, каменистую и песчаную, то на которой же земле лутче родится? я думаю на камне.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да на какой лучше, на пашне хорошей хлеб родится.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Скажи, сколько у тебя в посеве ржаного хлеба было?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Пять нив.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Сколько семян на них вышло для посеву?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Пять сот четвертей.
Карпович (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ваше сиятельство, он еще к таковой безделке не употреблен.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Это, брат, не безделица, а за первое должно знать хозяину экономию.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): foot Поход под Чигирин состоялся в 1676 г. X. М. Слюняева, бабушка Фомушки, говорит, что ей "с небольшим десяток за сто", т. е. ей, повидимому, лет 112--113. Так как действие комедии происходит в начале 1770-х годов (см. в д. II, явл. 4 упоминание о том, что Остромыслов участвовал в Морейской экспедиции, состоявшейся в начале 1770-х годов), то воспоминания старухи Слюняевой о походе ее мужа под Чигирин не противоречат хронологии: очевидно, по замыслу Кропотова, старуха родилась в конце 1650-х годов, рано вышла замуж, и муж ее мог поэтому быть в Чигиринском походе 1676 г. См. ниже, прим. к стр. 403. Нет, я его к этому не допущала; как хозяин сам будет, ин научится; а и сама, друг мой, до старости дожила, а подлинности, сколько на что выходит семян, не знаю, а я уже вышла за покойника своего двадцати лет; он пошел в поход под Чигирин, то из степной деревни пишет ко мне приказчик, что родилось у нас сто четвертей маку, то куды велю я девать; а вот так я как не знала, что мак как сеют, то и пишу, что половину оставить на семяны, а другую продать; да полно он был доброй человек, то он и пишет в ответ: у нас де, сударыня, и во всех ваших деревнях столько земли нет, чтоб осеять; этим можно более миллиону земли десятин обсеять; а напротив того, ныне, мой свет, никто меня не обманет, я сама знаю.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да не все до ваших лет доживут, вить я думаю вам более ста лет.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Не с большим десяток за сто.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Слава богу. Спрошу я племянника о математике; ты учился арифметике?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Учился.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Сколько у полусемы собаки без ноги ног?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Постойте, сочту.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Хорошо, считай.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Тринадцать.
Карпович (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Скажи двадцать пять.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да еще, сударь, у них двадцать пять.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Худо и наученье понимаешь; рисовать знаешь, то на сколько голов человек разделяется? вить знаешь, что разделен человек в корпусе на головы, то на сколько же?
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): На двадцать на пять.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Хорошо понимаешь дядьки своего наставление, уже число двадцать пять везде у тебя будет; чем же ты, мой друг, в деревне время провождал? я думаю в смотренье за садами, конным и скотским заводами.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Никак, у нас бабы хорошо поют и пляшут, то-то есть чего посмотреть, и вы бы удивились.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ну да, одно да одно, и все-то прискучит, и так должно делить время.
Фома (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да и то я делил: то пойду рано в рощу с бабами по грибы, а после обеда соберу их плясать.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Весьма учен, тетушка, ваш внучек, пора его женить да в отставку.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): foot По "Учреждению о губерниях" (1775) только те дворяне пользовались правом голоса на дворянских губернских и уездных собраниях, которые по службе имели обер-офицерскнй чин (майора или надворного советника). Да то-то беда, ныне говорят, что гвардии прапорщиком отставят, ин он будет безголосной дворянин.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да на что ему голос в дворянском собрании? я б ему и в публику не советовал казаться, всякой всячины увидит; а для своих домашних у него довольно голос есть.
Хавронья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Да я слышала, вот так делают, будто из полку в полк переводют сержантом и дают задним числом старшинство, так что ему будто достается в офицеры, а там примут его и напишут в выпуск капитаном, где отпустят его в отпуск, пробудет кой-как год, а там в отставку отставят майором; так-та и мне хочется, чтоб старанием вашим и Фомушке быть майором, а ему есть чем жить, слава богу.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Об этом после поговорим, теперь мне пора с двора, так прошу завтре сюда пожаловать обедать, не взыщите, что я вас так покидаю. Меня должность зовет скорея одно дело окончить.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Вотще! Напрасно, так сказать, всуе! и без денег, и тощ вспять возвратися. Но мудрый унывать не должен, -- мудрый всегда найдет себе усладу в горести. Обращусь к живительной влаге!.. Сей источник радостей... иссяк. Аглая, Аглая!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Воззри!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Чего тут зрить-то!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Пусто.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Да чему ж и быть-то, коли выпито.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Сам Сократ глаголет твоими устами. Выпито! Вижу, что выпито; но кем?
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Да кому ж, окромя что сам. Умереть на месте! Пошлешь на пятачок, да хочешь, чтобы неделю велось, что ли? Кабы ты мог рассудить правильно, так тут и на один-то раз чего! Да мое бабье дело, да я...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Довольно!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Стало быть, от тебя только одна обида, больше ничего не будет?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Аглая, довольно!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Что ж напрасно-то! Вот лопни утроба...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Аглая, Аглая!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Боже мой!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot Довольно! (лат.) Satis!
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): Только что беспокойство. Тоже хозяева! Чтоб вас...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Сего утешения лишен. Разве возбряцать на сей бандуре! Но персты мои и сладкий глас мой исполнены дрожания от многого хожденья. Остается усладительница душ, поэзия. Приди и утоли скорбный дух мой! "Бегут быстротечные годы!" -- говорит Гораций. Да, действительно, бегут проворно; но еще проворней бегут месяцы, особенно если нечем платить за квартиру. Гораций этой заботы не знал, оттого и дух его парил так высоко. А если б он и знал, если б и задолжал месяца за два, то не без основания можно полагать, что Меценат заплатил бы за него. А я вот нонешний день, будучи обязан иметь семь с полтиной, обежал всех учеников своих, пешешествуя по стогнам столицы семо и овамо, от сего конца и до оного и даже до последних пределов, сиречь до вала Камер-колежского... Семи с полтиной не обрел, ибо ученики мои беднее учителя, и се жду со смиренным сердцем от хозяина поношения и поругания.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): foot Dominus -- господин (лат.) Здравствуй, domine!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Здравствуй, юноша! Шагал?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Шагал.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Много стадий?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Шесть верст за заставу, на дачу. Барчонок один за лекции двадцать рублей должен...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Результат?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): foot Ничто (лат.) Nihil. Пристяжную новую покупает, самому нужны. Показывал, в кольцо вьется. Велел после приходить.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Male, сиречь -- нехорошо. Динарии, юноша, имеешь?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, отче!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Зело потребны.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Ты бы, domine, прежде сказал. Утру глубоку я забегал к ростовщику, к Мурину, понаведаться, что он за мой хронометр даст.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): И тебе, юноша, сребреники понадобились?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Барышне конфеты проспорил, остальные тебе, domine, отдал бы, вот и квит.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ты, видно, как я же: завелись деньги, так маешься, маешься с ними, тоска возьмет, точно кандалы тяготят, -- ходишь, ходишь, по трактирам-то газеты читаешь, пока выдут все. Ну, тогда полегче станет, опять повеселеешь. А вот нужны динарии, так их и нет.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Какая у нас нужда, domine! Вот я нынче видел нужду-то! Прихожу я к Мурину, от него выходит молоденький франтик, в коляску хочет садиться... пара рысаков, тысячи полторы стоят... вышел от Мурина-то, шатается; прислонился у двери, едва дух переводит, -- бледный как полотно, губы трясутся, а сам шепчет: "Душит он меня, душит, кровь пьет; зарежу я его". Вот она -- нужда-то! в коляске на рысаках ездит, а мы что!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Вы опять пришли?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Да вам-то что за дело? Я не к вам, я к отцу.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Конечно, мне все равно, есть ли вы на свете, нет ли вас; только, пожалуйста, не разговаривайте со мной.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Извольте.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): А когда ж конфеты? Что ж вы молчите? Как это учтиво с вашей стороны!
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Да ведь вы сами не велели с вами говорить.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): У вас на все отговорки есть. Только надо вам знать, что благородные люди всегда свое слово держат. Да и я-то глупа, -- жду от вас. Вам либо жаль рубля, либо у вас нет его.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Будет и на нашей улице праздник.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Когда это?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): А вот поеду в Уфу, так вам пять фунтов куплю.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Вы давно собираетесь, а все ни с места.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Не заплачьте, барышня.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Я-то? Ах, как вы много о себе думаете! Маланья, ставь самовар! Скоро Наташа придет.
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): А вы прежде спросили бы, вода-то есть ли у нас, а то самовар!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Аглая, не груби!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Грунцов такой спорщик, такой спорщик! Просто сил никаких нет.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Вот он не заспорил, а взял ведро да за водой пошел.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ну, что ж из этого?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot Следовательно (лат.) Я у него денег попросил, он тоже не заспорил; а хотел часы заложить да заплатить за нас хозяину за квартиру. Ergo, он не спорщик.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Может быть, он хороший и добрый человек, только я его не люблю и видеть не могу. Хозяин идет. Как чай, так и он тут, и всегда за себя нам гривенник заплатит. Он в кого-нибудь влюблен, либо в меня, либо в Наташу.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Domine, к тебе хозяин. Позвольте к вам в комнату войти, барышня, поспорить о чем-нибудь.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Войдите, пожалуй; только спорить с вами я ни за что не буду; говорите что хотите, а я буду молчать.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Предмет спора: есть у женщин ум или нет?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Ну, уж извините! Разумеется, есть.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): А я утверждаю, что нет. У них только каприз, и его-то они за ум и считают.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Асафу Наумычу... почтение-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): За деньгами? о тиран души моей!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Больше по знакомству-с, а уж кстати и за деньгами, потому срок-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ты зри главу мою, лишенную волос.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Вижу-с. От ума, говорят, это приключается, у кого ежели лишнего много.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Не трогает тебя?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Не редкость какая! Бывают и еще пространнее.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, хочешь, я тебе вместо денег песенку спою и на гитаре сыграю?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Уж очень дорого мне ваша музыка обойдется-с, не по капиталу.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, хочешь, латинскую или французскую книжку тебе почитаю?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Интересно бы послушать, да только у меня к этим языкам как-то понятливости нет-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, нечего с тобой делать, надо отдать.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Пожалуйте-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Постой! Я говорю, что надо отдать, а не говорю, что отдам сейчас. Денег ни одного абаза нет. Приходи завтра.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Я только удивляюсь на вас: как это вы, при всей вашей учености, всякие вы языки знаете, и никакого себе профиту не имеете.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А оттого я профиту не имею, что от самой юности паче всего возлюбил шатание. Как кончил курс, так и пошел бродить по лицу земному: где у товарищей погостишь, где на дешевеньком учительском месте поживешь. Юношей в гимназии да в университеты готовил рубликов за шестьдесят в год, да из них еще бедной сестренке уделял. В Тамбове год, в Ростове полгода, в Кашине три месяца, а в Ветлугу на недельку погостить хаживал; и прожил я так лет семнадцать, как един день. Товарищи мои до генеральства дослужились, а я выучился только на гитаре играть. С какой котомкой вышел из Москвы, с такой же и вернулся.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да, тоже, видно, жизнь-то никому не легка, горя-то про всякого довольно.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ты какое видел?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Лыком подпоясано-с. Я недавно и человеком-то стал, а жить-то начал в лошадиной запряжке. Прежде на этом самом месте пустырь был, забором обнесенный, и калитка на тычке; нанял я подле калитки сажень земли за шесть гривен в год, разбил на тычке лавочку из старого тесу; а товару было у меня: три фунта баранок, десяток селедок двухкопеечных, да привозил я на себе по две бочки воды в день, по копейке ведро продавал-с. Вот какой я негоциант был-с. Потом мало-помалу купил всю эту землю, домик выстроил, -- имею в нем овощной магазин, с квартир доход получаю: бельэтаж двести рублей в год ходит-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что ж ты сам в бельэтаже не живешь?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Кабы у меня супруга была-с, так сумел бы и я жить в бельэтаже; а как я холостой, так с меня и темного чулана довольно достаточно-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Друже, заведи супругу, сделай милость, заведи!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): За этим дело не станет, да надо, чтоб у нее капитал был, хоть небольшой-с; вот как у Натальи Петровны.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А ты почем знаешь, какой у Натальи Петровны капитал?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Слухом земля полнится. У них от маменьки.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Да, да. Вот была женщина-то!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Коли умела деньги оставить, значит ум в себе имела-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Оставить! Мало ль кто оставляет. Дело в том, как оставить. Вот слушай! Да нет, уйди лучше, -- я плакать буду.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да, может, и я заплачу-с; это ничего-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Уж не помню, где я скитался, кажется в Харькове; только помню, что дело было на святках; загуляли мы у градского головы, -- разный народ был: учителя, чиновники из семинаристов, певчие, -- уже третий день мы пели душеполезные канты, хозяин сидел на кресле посреди залы, а мы все на стульях у стен, -- мы пели, а он дирижировал и плакал. Только что мы затянули "Среди долины ровныя, на гладкой высоте...", тенора залились вверху, хозяин чуть не навзрыд, -- вдруг приносят мне от сестры письмо. Читаю: "Милый братец, приезжай скорей, умираю". Хмель с меня соскочил, поплелся я в Москву пешком. Одежонка плохая, денег всего три рубля; попадется обоз, подсяду; замерз было. Дотащился кой-как; сестра при последнем издыхании. "Вот тебе, говорит, дочь! Береги ее, смотри, чтоб она трудилась, работала; честнее труда ничего на свете нет; коли найдешь хорошего человека, выдай ее замуж. Вот тебе деньги, не тратьте их, это мои трудовые; живите трудом, работайте, а денег не трогать ни под каким видом, -- это я сберегла ей на приданое. Выйдет замуж, тогда отдай мужу; а не выйдет, пусть бережет под старость, на черный день". Да такой это строгий был приказ, так строго она на меня посмотрела своими умирающими глазами, что у меня и теперь мурашки по спине ползают и слеза меня прошибает.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Надо вам исполнить-с! Уж это святое дело-с! Только я наслышан, что, окромя этих, еще должны быть деньги.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Разве где-нибудь пятак завалился; а больше нет.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Потому как ваша сестрица жили у богатого барина в экономках...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, бросайся в окно!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Зачем же-с?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): У меня силы нет тебя выкинуть, а ты стоишь.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Да я не в осуждение-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot превосходная степень от stultus: глупец, дурак (лат.) Вот как это было, stultissime! Сестра моя была красавица, выдали ее замуж за горького, бессчастного чиновника Сизакова. Маялась с ним, маялась она; года через два и овдовела; осталась с дочерью без копейки, хоть по миру идти. Тут один барин, старый знакомый, и пригласил ее к себе в экономки. Ну, и жила она, точно, покойно; только не нравилась ей эта жизнь. "Скучно, говорит, дела мало, -- да без заботы и без горя жить нехорошо, бога забудешь. Жила я с мужем, говорит, выработала себе денег на шерстяной салопчик и сама его сшила, так, веришь ли, как он мне был мил; а потом, говорит, как жила у барина и очень хорошо одевалась, да все немило, только людей стыдно". Потом стал этот барин в старость приходить, оступила его родня, начали на сестру косо посматривать; не могла она этого перенести, ушла, даже и своего много оставила. После барин не раз звал ее опять к себе -- не пошла; денег посылал -- не брала.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Теперь вам, значит, только человека найти.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): В том вся и задача.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): А я полагаю: если вы и найдете, так ничего толку не будет. Получит ваш жених эти деньги, нашьет себе брючек да жилетов, а Наталья Петровна должны из его рук каждую копейку смотреть. Охотников-то на деньги много, да притом же Наталья Петровна в себе красоту имеют.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Как же быть-то? Научи!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Прикажете?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Прикажу.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Отдайте Наталью Петровну за меня, тогда и деньгам место найдется.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot осел (лат.) Ты... asinus.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Мы бы в бельэтаж перешли и завели там мастерскую, и во весь дом над окнами вывеску: "Моды и уборы. Мадам Чепурина". А внизу над окнами тоже во весь дом вывеску: "Индоевропейский магазин китайских чаев и прочих колониальных товаров купца Чепурина".
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ты когда-нибудь на себя глядел в зеркало-то?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Глядел-с, -- ничего такого чрезвычайного...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Как ничего чрезвычайного? Да ведь ты Рожер, ужаснейший Рожер; ведь ты мне грубости говоришь, -- тебя за это к мировому. Ну, кланяйся в ноги!
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): За что же-с?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А чтоб я Наташе не сказывал.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Они знают-с, я им даже на письме выражал.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что ж, она тебя больно?..
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Чего-с?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): По физиономии-то больно?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Совсем напротив-с. Очень даже деликатно...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что деликатно?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Дали понять-с.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Да что?
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Что будто я глуп-с.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Маланья, что ж ты самовар? Скоро ль там у тебя?..
Маланья (Трудовой хлеб, Островский): А как поспеет, так и готово. Все вы там, что ли? Много ли посуды-то сбирать?
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Собирай больше! Вы будете чай пить?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Непременно, и прошу вас налить мне как можно послаще, -- да еще краюху черного хлеба у Маланьи выпрошу.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): За что же вам такие особенные милости?
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): За конфеты.
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Которых нет.
Грунцов (Трудовой хлеб, Островский): Которые будут.
Чепурин (Трудовой хлеб, Островский): Плесните чашечку и мне-с. Извольте получить-с!
Евгения (Трудовой хлеб, Островский): Не надо вашего гривенника, не разбогатеешь на него.