xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Буланов (Лес, Островский): Какое... Будто не знаете? Вот какое: Раисе Павловне угодно, чтоб я женился на вас. А что Раисе Павловне угодно...
Аксюша (Лес, Островский): Тому и быть?
Буланов (Лес, Островский): Разумеется. Мы с вами люди бедные... Дожидаться, покуда прогонят? Нет, уж покорно благодарю. Куда мне? Опять к маменьке? Бить сорок-ворон за чужим двором?
Карп (Лес, Островский): Потише, сударь! Улита идет. Вам чего здесь?
Улита (Лес, Островский): Я, кажется, забыла...
Карп (Лес, Островский): Ничего вы не забыли, это вы напрасно. У вас есть свой департамент, мы к вам не ходим. Вот так-то лучше!.. Самая проклятая женщина!
Буланов (Лес, Островский): Расчет прямой; кажется, можно понять.
Аксюша (Лес, Островский): Да, я понимаю.
Буланов (Лес, Островский): Так и упрямиться нечего. Перед кем здесь неприступность-то разыгрывать? Ведь Раиса Павловна обещает много денег дать; чего ж еще? Креститься надо обеими руками.
Аксюша (Лес, Островский): Иное можно купить за деньги, а другого нельзя.
Буланов (Лес, Островский): Философия! Вы толку в деньгах не знаете, оттого так и разговариваете. Видно, нужды-то не видали? А тут впереди жизнь приятная... За деньги-то люди черту душу закладывают, а не то чтоб отказываться.
Карп (Лес, Островский): Что вы шмыгаете взад и вперед? Не видали вас тут? Здесь комнаты чистые.
Улита (Лес, Островский): Уж и войти нельзя!
Карп (Лес, Островский): Как это вы себе покою не найдете? Мечетесь вы, как угорелая кошка. Позовут вас, тогда другое дело.
Аксюша (Лес, Островский): Насильно мил не будешь, Алексей Сергеич.
Буланов (Лес, Островский): Ну, да уж я добьюсь своего; у меня не отвертитесь. Ведь вам лучше меня здесь не найти.
Аксюша (Лес, Островский): Ошибаетесь. Захочу поискать, так найду; а может, уж и нашла. Если Раиса Павловна спросит, я буду в своей комнате.
Карп (Лес, Островский): Ах, барин, барин!
Буланов (Лес, Островский): А что, Карп?
Карп (Лес, Островский): Молоды вы очень.
Буланов (Лес, Островский): Знаю, что молод.
Карп (Лес, Островский): А это нехорошо.
Буланов (Лес, Островский): Что ж мне делать-то?
Карп (Лес, Островский): Это не к пользе вашей... А вы старайтесь...
Буланов (Лес, Островский): Уж как ни старайся, а вдруг лет не прибавится: я только из гимназии.
Карп (Лес, Островский): Да что гимназия! Другие и в гимназии не были, да какие ловкие.
Буланов (Лес, Островский): Да на что ловкие-то?
Карп (Лес, Островский): Да на все, а уж особливо что мимо рук-то плывет. Опять? Тьфу! Брысь ты, окаянная!
Улита (Лес, Островский): Обидчик!
Буланов (Лес, Островский): Да?.. Ну, что ж?
Карп (Лес, Островский): То-то: "да". Вы что барышню-то тревожите? Какой тут авантаж?
Буланов (Лес, Островский): Все-таки...
Карп (Лес, Островский): Осторожнее надо, сударь; недаром Улита тут ползает, перенесет сейчас. А понравится ли барыне? Еще неизвестно, куда вас Раиса Павловна определят. Они хоть и барыня, а ведь их дело женское: никак даже невозможно этого знать, что у них на уме. Вдруг одно, и сейчас другое; у них в мыслях не то что на неделе, на дню до семи перемен бывает. Вот вы говорите: жениться; а может, что другое заставят делать! Вы своей воли не имеете; привезли вас на пропитание, так как маменька у вас в бедности... А вы хотите... Уж вы и смотрите все в глаза.
Буланов (Лес, Островский): В глаза?
Карп (Лес, Островский): Беспременно. Так все ходите и смотрите, потому от них зависимы... А там по времени, из разговора или из чего и можете понять... Барыня идут.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я вам говорила, господа, и опять повторяю: меня никто не понимает, решительно никто. Понимает меня только наш губернатор да отец Григорий...
Милонов (Лес, Островский): И я, Раиса Павловна.
Гурмыжская (Лес, Островский): Может быть.
Милонов (Лес, Островский): Раиса Павловна, поверьте мне, все высокое и все прекрасное...
Гурмыжская (Лес, Островский): Верю, охотно верю. Садитесь, господа!
Бодаев (Лес, Островский): Надоели.
Гурмыжская (Лес, Островский): Что вы?
Бодаев (Лес, Островский): Ничего.
Гурмыжская (Лес, Островский): Алексис, Алексис! Вы мечтаете? Господа, представляю вам молодого дворянина, Алексея Сергеича Буланова. Судьба его очень интересна, я вам сейчас расскажу. Алексис, погуляйте в саду, мой друг.
Милонов (Лес, Островский): Ваш родственник, вероятно?
Гурмыжская (Лес, Островский): Нет, не родственник. Но разве одни родственники имеют право на наше сострадание? Все люди нам ближние. Господа, разве я для себя живу? Все, что я имею, все мои деньги принадлежат бедным; я только конторщица у своих денег, а хозяин им всякий бедный, всякий несчастный.
Бодаев (Лес, Островский): Я не заплачу ни одной копейки, пока жив; пускай описывают имение.
Гурмыжская (Лес, Островский): Кому не заплатите?
Бодаев (Лес, Островский): На земство, я говорю.
Милонов (Лес, Островский): Ах, Уар Кирилыч, не о земстве речь.
Бодаев (Лес, Островский): Никакой пользы, один грабеж.
Гурмыжская (Лес, Островский): Подвиньтесь поближе, вы нас не слышите.
Бодаев (Лес, Островский): Да, не слышу.
Гурмыжская (Лес, Островский): Этот молодой человек, господа, сын одной моей приятельницы. Я встретилась с ней в прошлом году в Петербурге. Прежде, давно уж, мы жили с ней совершенно как сестры; но потом разошлись: я овдовела, а она вышла замуж. Я ей не советовала; испытавши сама, я получила отвращение к супружеству.
Бодаев (Лес, Островский): К супружеству, но не к мужчинам?
Гурмыжская (Лес, Островский): Уар Кирилыч!
Бодаев (Лес, Островский): Да я почем же знаю; я только спрашиваю. Ведь разные бывают характеры.
Гурмыжская (Лес, Островский): И к мужчинам, особенно таким, как вы.
Бодаев (Лес, Островский): Премного вам за это благодарен.
Милонов (Лес, Островский): Раиса Павловна строгостью своей жизни украшает всю нашу губернию; наша нравственная атмосфера, если можно так сказать, благоухает ее добродетелями.
Бодаев (Лес, Островский): Лет шесть тому назад, когда слух прошел, что вы приедете жить в усадьбу, все мы здесь перепугались вашей добродетели: жены стали мириться с мужьями, дети с родителями; во многих домах даже стали тише разговаривать.
Гурмыжская (Лес, Островский): Шутите, шутите. А вы думаете, мне без борьбы досталось это уважение? Но мы удаляемся от нашего разговора. Когда мы встретились в Петербурге, моя подруга уж давно овдовела и, разумеется, глубоко раскаивалась, что не послушалась моих советов. Она со слезами представила мне своего единственного сына. Мальчик, как вы видите, на возрасте.
Бодаев (Лес, Островский): В солдаты годится.
Гурмыжская (Лес, Островский): Вы не судите по наружности. Он, бедный, слаб здоровьем, и, представьте себе, какое несчастие! Он поэтому отстал от своих товарищей, так что все еще был в гимназии и, кажется, даже еще в средних классах. У него уж и усики, и мысли совсем другие, и дамы стали им интересоваться; а он должен с мальчиками, шалунами, ходить в школу. Это унижало его, он скучал, удалялся от людей, бродил один по глухим улицам.
Бодаев (Лес, Островский): Не по Невскому ли?
Гурмыжская (Лес, Островский): Он страдал, страдала и мать; но средств помочь горю у ней не было. Имение совершенно разорено, сын должен учиться, чтоб кормить мать; а учиться прошло и время и охота. Ну, теперь, господа, судите меня как хотите. Я решилась сделать три добрых дела разом.
Бодаев (Лес, Островский): Три? Любопытно.
Гурмыжская (Лес, Островский): Успокоить мать, дать средства сыну и пристроить свою племянницу.
Бодаев (Лес, Островский): Действительно, три.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я выписала сюда на лето молодого человека; пусть они познакомятся; потом женю их и дам за племянницей хорошее приданое. Ну, теперь господа, я покойна, вы знаете мои намерения. Хоть я и выше подозрений, но, если б нашлись злые языки, вы можете объяснить, в чем дело.
Милонов (Лес, Островский): Все высокое и все прекрасное найдет себе оценку, Раиса Павловна. Кто же смеет...
Бодаев (Лес, Островский): Ну, отчего же не сметь? Никому не закажешь; на это цензуры нет.
Гурмыжская (Лес, Островский): Впрочем, я мало забочусь об общественном мнении; я делаю добро и буду делать, а там пусть говорят что хотят. В последнее время, господа, меня томит какое-то страшное предчувствие, мысль о близкой смерти ни на минуту не покидает меня. Господа, я умру скоро, я даже желаю, желаю умереть.
Милонов (Лес, Островский): Что вы! Что вы! Живите! Живите!
Гурмыжская (Лес, Островский): Нет, нет, и не просите.
Милонов (Лес, Островский): Ведь это будут слезы, горькие слезы.
Гурмыжская (Лес, Островский): Нет, господа, если я не нынче умру, не завтра, во всяком случае скоро. Я должна исполнить долг свой относительно наследников. Господа, помогите мне советом.
Милонов (Лес, Островский): Прекрасно, прекрасно!
Гурмыжская (Лес, Островский): У меня близких родных только племянник моего мужа. Племянницу я надеюсь пристроить еще при жизни. Племянника я не видала пятнадцать лет и не имею о нем никаких известий; но он жив, я знаю. Я надеюсь, что ничто не препятствует мне назначить его своим единственным наследником.
Милонов (Лес, Островский): Полагаю.
Бодаев (Лес, Островский): Да о чем и толковать?
Гурмыжская (Лес, Островский): Благодарю вас. Я так и сама думала. Он меня не забывает, каждый год присылает мне подарки, но писем не пишет. Где он – неизвестно, и я не могу писать к нему; а я еще ему должна. Один должник его отца принес мне старый долг; сумма хотя небольшая, но она тяготит меня. Он точно скрывается от меня; все подарки я получила из разных концов России: то из Архангельска, то из Астрахани, то из Кишинева, то из Иркутска.
Милонов (Лес, Островский): Какое же его занятие?
Гурмыжская (Лес, Островский): Не знаю. Я его готовила в военную службу. После смерти отца он остался мальчиком пятнадцати лет, почти без всякого состояния. Хотя я сама была молода, но имела твердые понятия о жизни и воспитывала его по своей методе. Я предпочитаю воспитание суровое, простое, что называется, на медные деньги; не по скупости – нет, а по принципу. Я уверена, что простые люди, неученые, живут счастливее.
Бодаев (Лес, Островский): Напрасно! На медные деньги ничего хорошего не купишь, а тем! более счастия.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но ведь он не жалуется на свое воспитание, он даже благодарит меня. Я, господа, не против образования, но и не за него. Развращение нравов на двух концах: в невежестве и в излишестве образования; добрые нравы посередине.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я хотела, чтоб этот мальчик сам прошел суровую школу жизни; я приготовила его в юнкера и предоставила его собственным средствам.
Бодаев (Лес, Островский): Оно покойнее.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я иногда посылала ему денег, но, признаюсь вам, мало, очень мало.
Бодаев (Лес, Островский): И он стал воровать, разумеется,
Гурмыжская (Лес, Островский): Ошибаетесь. Вот посмотрите, что он писал мне. Я это письмо всегда ношу с собою. Прочитайте, Евгений Аполлоныч!
Милонов (Лес, Островский): "Тетенька моя и благодетельница, Раиса Павловна! Сие излагаемое мною применительно к обстоятельствам моим, жизни, письмо пишу вам, с огорчением при недостатках, но не с отчаянием. О, судьба, судьба! Под гнетом собственного своего необразования, пристыжаемый против товарищей, я предвижу неуспех в своей карьере к достижению".
Бодаев (Лес, Островский): До сих пор лестного немного для вас и для него.
Гурмыжская (Лес, Островский): Слушайте дальше.
Милонов (Лес, Островский): "Но не устрашусь! Передо мною слава, слава! Хотя скудное подаяние ваше подвергало меня не раз на край нищеты и погибели; но лобызаю вашу ручку. От юных лет несовершеннолетия до совершенного возраста я был в неизвестности моих предначертаний; но теперь все передо мной открыто".
Бодаев (Лес, Островский): И вам не стыдно, что ваш племянник, дворянин, пишет как кантонист.
Гурмыжская (Лес, Островский): Не в словах дело. По-моему, это прекрасно написано, тут я вижу чувство неиспорченное.
Карп (Лес, Островский): Иван Петров Восмибратов пришел с сыном-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Извините, господа, что я при вас приму мужика.
Бодаев (Лес, Островский): Только вы с ним поосторожнее, он плут большой руки.
Гурмыжская (Лес, Островский): Знаете, он такой, хороший семьянин; это – великое дело.
Бодаев (Лес, Островский): Семьянин-то семьянин, а чище всякого обманет.
Гурмыжская (Лес, Островский): Не верю, не верю! не может быть!
Милонов (Лес, Островский): Мы с вами точно сговорились; я сам горячий защитник семейных людей и семейных отношений. Уар Кирилыч, когда были счастливы люди? Под кущами. Как жаль, что мы удалились от первобытной простоты, что наши отеческие отношения и отеческие меры в применении к нашим меньшим братьям прекратились! Строгость в обращении и любовь в душе – как это гармонически изящно! Теперь между нами явился закон, явилась и холодность; прежде, говорят, был произвол, но зато была теплота. Зачем много законов? Зачем определять отношения? Пусть сердце их определяет. Пусть каждый сознает свой долг! Закон написан в душе людей.
Бодаев (Лес, Островский): Оно так, кабы только поменьше мошенников, а то больно много.
Гурмыжская (Лес, Островский): Зови поди Ивана Петрова!
Гурмыжская (Лес, Островский): Садись, Иван Петрович! Восмибратов Петр, садись!
Милонов (Лес, Островский): Прикажете дочитать?
Гурмыжская (Лес, Островский): Читайте, он не помешает.
Милонов (Лес, Островский): "Нужда, ты непостижима! Благодарю вас, благодарю. Скоро мое имя покроется бессмертием, а с ним и ваше никогда не умрет для потомства, детей и внуков. Еще раз благодарю за все, за все. Ваш покорный к услугам племянник, дитя природы, взлелеянное несчастием, Гурмыжский".
Гурмыжская (Лес, Островский): Благодарю вас, Евгений Аполлоныч! Вот спросим у простого человека; он правду скажет. Иван Петрович, хорошо это письмо написано?
Восмибратов (Лес, Островский): Первый сорт-с! Вот ежели бы кому прошение, уж на что лучше.
Милонов (Лес, Островский): Но ведь этому письму двенадцать лет; что же теперь с вашим! племянником, с его громкой славой?
Гурмыжская (Лес, Островский): Я вам говорю, не знаю.
Бодаев (Лес, Островский): Вдруг удивит.
Гурмыжская (Лес, Островский): Как бы то ни было, я горжусь этим письмом и очень довольна, что нашла в людях благодарность; Надо сказать правду, я его очень люблю. Я вас прошу, господа, пожаловать ко мне послезавтра откушать! Вы, вероятно, не откажетесь подписаться под завещанием? Оно будет готово, я думаю; впрочем, во всяком случае, милости просим.
Бодаев (Лес, Островский): Приеду.
Милонов (Лес, Островский): Поверьте, все высокое и все. прекрасное...
Гурмыжская (Лес, Островский): Конечно, если судить строго, я немного виновата перед наследником; я уж кой-что продала из имения.
Восмибратов (Лес, Островский): Да таки, сударыня, довольно: особенно как изволили проживать в столицах.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я очень щедро помогаю. Для ближнего мне не жаль.
Восмибратов (Лес, Островский): Так-с. А хоша бы и для себя; вы своему хозяйка, всякий человек живая тварь.
Гурмыжская (Лес, Островский): А теперь, вот уж лет семь, я живу совсем иначе.
Восмибратов (Лес, Островский): Это точно-с; слухов никаких насчет, чтобы чего... постоянную жизнь ведете.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ах, да я а прежде... да не об том речь. Я говорю, что живу очень экономно.
Бодаев (Лес, Островский): Извините! Не об вас речь! Вы не рассердитесь, пожалуйста! Но действительно у нас много дворянских имений вконец разорено бабами. Если мужчина мотает, все-таки в его мотовстве какой-нибудь смысл есть; а бабьей глупости меры не положено. Нужно любовнику халат подарить – она хлеб продает не вовремя за бесценок; нужно любовнику ермолку с кисточкой – она лес продает, строевой, береженый, первому плуту.
Восмибратов (Лес, Островский): Это вы, ваше высокородие, действительно. Коли им, женскому сословию, в чем воля, так добра мало.
Бодаев (Лес, Островский): Ты думаешь?
Милонов (Лес, Островский): Ах, Ваня, Ваня, как ты груб!
Восмибратов (Лес, Островский): Вопче говорится, сударь.
Милонов (Лес, Островский): Все-таки, Ваня, надо быть осторожнее, мой друг... А вот ты и ошибаешься; не от дам разорены имения, а оттого, что свободы много.
Бодаев (Лес, Островский): Какой свободы? Где это?
Милонов (Лес, Островский): Ах, Уар Кирилыч, я сам за свободу; я сам против стеснительных мер... ну, конечно, для народа, для нравственно несовершеннолетних необходимо... Но, согласитесь сами, до чего мы дойдем! Купцы банкротятся, дворяне проживаются... Согласитесь, что наконец необходимо будет ограничить законом расходы каждого, определить норму по сословиям, по классам, по должностям.
Бодаев (Лес, Островский): Ну, что ж, представляйте проект! Теперь время проектов, все представляют. Не удивите, не бойтесь, чай, и глупей вашего есть.
Гурмыжская (Лес, Островский): Господа, я вас жду послезавтра.
Гурмыжская (Лес, Островский): Садись, Иван Петрович!
Восмибратов (Лес, Островский): Петр, садись! Изволили присылать, сударыня?
Гурмыжская (Лес, Островский): Да, мне очень нужно тебя видеть. Принес ты деньги?
Восмибратов (Лес, Островский): Нет, сударыня, признаться сказать, не захватил. Коли нужно, так прикажите, я завтра же занесу.
Гурмыжская (Лес, Островский): Пожалуйста. Ты водочки не хочешь ли?
Восмибратов (Лес, Островский): Увольте! Нам без благовремения... тоже... ведь люди, все одно.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты уж все принеси, как у нас уговор был.
Восмибратов (Лес, Островский): Слушаю-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я не помню, кажется...
Восмибратов (Лес, Островский): Да уж не извольте беспокоиться.
Гурмыжская (Лес, Островский): Кажется, полторы тысячи. Где записка? Неужели я ее выронила? Не найду никак.
Восмибратов (Лес, Островский): Поищите, сударыня, хорошенько.
Гурмыжская (Лес, Островский): Но, во всяком случае, мне этих денег мало. Не купишь ли у меня еще участок лесу?
Восмибратов (Лес, Островский): Да чтоб уж вам весь его продать. Куда вам его беречь-то!.. Ведь с лесом, сударыня, поверите ли, только грех один; крестьянишки воруют – судись с ними. Лес подле города, всякий беглый, всякий бродяга пристанище имеет, ну и для прислуги тоже, для женского пола... Потому как у них грибной интерес и насчет ягоды, а выходит совсем напротив.
Гурмыжская (Лес, Островский): Нет, я весь теперь не продам; что за имение без леса! Некрасиво. Может быть, со временем... а ты купи этот участок, что ближе к городу.
Восмибратов (Лес, Островский): Хошь я теперь и не при деньгах, а отчего ж не купить, коли сходно продавать будете. А я было, признаться, к вам насчет другого товару.
Гурмыжская (Лес, Островский): Не понимаю.
Восмибратов (Лес, Островский): Сродственницу имеете, девицу, небогатую...
Гурмыжская (Лес, Островский): Так что же?
Восмибратов (Лес, Островский): Видел ее, что ли, где, или здесь как встретил мой парнишка.
Гурмыжская (Лес, Островский): Он?
Восмибратов (Лес, Островский): Петр-с. Парень овца, я вам скажу. По глупости его и по малодушеству и приглянулась-с. Ну, конечно, мы с ним дорогого не стоим, а если б бог дал доброму делу быть, дали бы вы тысячки на четыре лесу на разживу ему, с нас бы и довольно. Он бы и пооперился с вашей легкой руки и жить пошел.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я очень благодарна вам; но, друзья мои, извините! У нее уже есть жених, у меня в доме живет. Может быть, в городе говорят вздор какой-нибудь, так вы знайте, что это жених.
Восмибратов (Лес, Островский): Слышишь ты? А ты лезешь! Только отца в дураки ставишь. Погоди ж ты у меня!
Гурмыжская (Лес, Островский): Вы не подумайте, что я гнушаюсь вами. Для нее твой сын партия даже завидная. Если у ней теперь жених дворянин, так это по особенной милости, а она совсем его не стоит.
Восмибратов (Лес, Островский): Понимаем-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Это дело решенное, и кончим разговор о нем. Поговорим о лесе. Купи, Иван Петрович!
Восмибратов (Лес, Островский): Не при деньгах, не при деньгах-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Быть не может.
Восмибратов (Лес, Островский): Обижать ценой не будете, так можно-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): А сколько бы ты дал за него?
Восмибратов (Лес, Островский): Рубликов пятьсот-с вам довольно будет?
Гурмыжская (Лес, Островский): Что ты, что ты? За тот полторы, а за этот пятьсот; ведь этот больше и лучше.
Восмибратов (Лес, Островский): Точно-с. Извините! Это я так маханально, не подумавши; да и неохота с этим делом вязаться теперь. А как ваша цена?
Гурмыжская (Лес, Островский): Да по крайней мере две тысячи. Мне эту цену давали.
Восмибратов (Лес, Островский): Мой совет: отдавайте.
Гурмыжская (Лес, Островский): Да я не хотела тебя обидеть.
Восмибратов (Лес, Островский): На этом оченно вами благодарны; только я вам вот что скажу: хлопот не стоит.
Гурмыжская (Лес, Островский): Иван Петрович, стыдно! я сирота. Мое дело женское. Сироту обидеть грешно. Ты не забывай бога-то!
Восмибратов (Лес, Островский): Нам ежели бога забыть, творца нашего милосердного, нам в те поры, сударыня, податься некуда. По тому самому нам без бога нельзя; как одно, значит, у нас прибежище.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, то-то же. Ты сам подумай, ведь мне деньги-то на доброе дело. Девушка на возрасте, ума большого не имеет, хочется заживо пристроить. Ну, что хорошего, без присмотру останется без меня; нынче народ знаешь какой! Ты сам отец, так рассудить можешь, у тебя тоже дочь, приятно ли тебе будет...
Восмибратов (Лес, Островский): Да ежели она, шельма...
Гурмыжская (Лес, Островский): Иван Петрович, что за слова! Ты знаешь, я не люблю. Ну, слушай! Только для тебя пятьсот рублей уступаю, отдаю за полторы тысячи.
Восмибратов (Лес, Островский): Барыша ничего не будет.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, уж и говорить не хочу. А тебе стыдно, стыдно.
Восмибратов (Лес, Островский): Дорогонько, да уж извольте-с. Так уж, что прежде от вас пользовался.
Гурмыжская (Лес, Островский): Только мне деньги завтра же нужны.
Восмибратов (Лес, Островский): Еще почивать будете, принесем. А вы извольте приготовить записочку, чтобы завтра вам не беспокоиться, что за проданный на сруб лес в таких-то пустошах деньги сполна получили.
Гурмыжская (Лес, Островский): Значит, ты принесешь ровно три тысячи?
Восмибратов (Лес, Островский): Что следовает, то и принесем-с. На прежние деньги у вас записочка есть; а на эти ваша воля, а по мне хоть и отказаться. Слову нашему вы не верите, на всякую малость записки да расписки отбираете; так что ж вам сумневаться? Я человек неграмотный, другой раз и сам не знаю, что в записке-то написано. Парнишку-то замучил, все за собой вожу руку прикладывать. Прощенья просим.
Гурмыжская (Лес, Островский): Прощайте!
Карп (Лес, Островский): Сударыня, вы барышню спрашивать изволили, так они дожидаются.
Гурмыжская (Лес, Островский): Позови! Хитрая и дерзкая девчонка! Никогда в ней ни благодарности, ни готовности угодить. Наказанье мне с ней.
Аксюша (Лес, Островский): Что вам угодно?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты, я думаю, знаешь, зачем я выписала сюда Алексея Сергеича?
Аксюша (Лес, Островский): Знаю.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты, пожалуйста, не возмечтай слишком много о себе! Это еще только предположение. Ты можешь расчувствоваться и потом ошибиться , мне тебя будет жаль.
Аксюша (Лес, Островский): Отчего же мне расчувствоваться?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ах, боже мой! Для тебя ли это не партия? Она еще спрашивает! Но я погляжу прежде, будешь ли ты стоить. Я и сама всем говорю, что он твой жених, и другие пусть говорят; но я еще подумаю, слышишь ты, подумаю.
Аксюша (Лес, Островский): Надо будет и меня спросить.
Гурмыжская (Лес, Островский): Я знаю, когда тебя спросить; не учи меня. А теперь я хочу, чтоб все считали его твоим женихом, мне так нужно. Но сохрани тебя бог кокетничать с ним или позволить себе какую-нибудь вольность!
Аксюша (Лес, Островский): Какую вольность? Что вы!
Гурмыжская (Лес, Островский): Ты не обижаться ли вздумала? Это очень мило! Ты знай, душа моя, я вправе думать о тебе все, что хочу. Ты девочка с улицы, ты с мальчишками на салазках каталась.
Аксюша (Лес, Островский): Не все я на салазках каталась, я с шести лет уж помогала матери день и ночь работать; а по праздникам, точно, каталась с мальчишками на салазках. Что ж, у меня игрушек и кукол не было. Но ведь я уж с десяти лет живу у вас в доме и постоянно имею перед глазами пример...
Гурмыжская (Лес, Островский): Дурные наклонности укореняются с детства. Потому не сердись, моя милая, если за тобой будет самый строгий надзор. Он хоть твой и жених, да зелен виноград.
Аксюша (Лес, Островский): Жених! Кому нужен такой жених?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, это выше твоего понятия.
Аксюша (Лес, Островский): И не хорош, и не умен.
Гурмыжская (Лес, Островский): Вздор! Ты глупа, а он умен, хорош, образован. Скажите, скажите! Это ты нарочно. Ты не слепая. Тебе только хочется меня раздразнить.