xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Силан (Горячее сердце, Островский): Кто же тебя... Вот поди ж ты! То ты бранишься, что плохо стерегу! Ну, вот я... что ж: что силы было -- страсть, как устал. Ишь ты какой здоровый! Вот ты опять... а нешто я виноват, что темно.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну, это дело вы после разберете. Давай сюда вора настоящего. Ты что за человек?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да это Васька!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Зачем же это, друг мой милый, ты за воровство принялся?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да уж беспременно он, потому как отец теперь в расстройство...
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ты будешь допрашивать? Может быть, я не за свое дело взялся? Так надевай мой мундир, а уж я буду прошение писать, чтобы меня в отставку.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, полно, не сердись!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Так как же, друг любезный?
Вася (Горячее сердце, Островский): Да помилуйте, Серапион Мардарьич! Нешто вы нас с тятенькой не знаете!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Постой! Ты отвечай мне на вопрос: зачем ты за воровство взялся? Занятие это, что ли, тебе понравилось? Или очень выгодно?
Вася (Горячее сердце, Островский): Да помилуйте, я собственно побывать зашел, а известное дело -- прячешься от Павлина Павлиныча, так как у них обнаковение все за волосы больше... А что я с малолетства к воровству никакой охоты... Кажется, даже малость какую, да ежели чужая, так мне и не надо.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Один ты этим делом промышляешь или в компании?
Вася (Горячее сердце, Островский): Что вам угодно, а за мной никаких делов нет-с.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну вас! Что за суд! Разве он признается? Да хоть и признается, так уж денежки прощай! Где ж это бывает, а у нас и подавно, чтобы пропащие деньги нашлись! Стало быть, их и искать нечего, и судить не об чем.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Нет, ты таких слов не говори! Ответишь!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Было бы за что отвечать-то! Найди, тогда отвечу.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Не дразни ты меня! Не обижай! Примусь искать, так найду. Теперь ты меня за живое задел.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, ищи! Найдешь, ты будешь прав, а я виноват. А мы вот сдадим его в некруты за общество, они же теперь с отцом расстроились, значит, он так шатается, не при деле -- вот и весь конец. На той же неделе сдадим, а покуда пусть посидит в арестантской за подозрение!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ладно, пусть посидит покуда. Сведите его в арестантскую.
Вася (Горячее сердце, Островский): Да за что же, помилуйте!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Марш! Без разговору.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ты еще моли богу... Ступайте по местам, что рты-то разинули!
Градобоев (Горячее сердце, Островский): С ним еще кто-то был?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Надо быть, из своих. Я так думаю: Гаврилка! Ну, уж с этим я сам разочтусь.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Значит, кончено дело?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Кончено.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ну!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что ну?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Если дело кончено, так что?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Что?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Мерси.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Какая такая мерси?
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Ты не знаешь? Это покорно благодарю. Понял теперь? Что ж, я задаром для тебя пропажу-то искал?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да ведь не нашел.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Еще бы найти! Тогда бы я не так с тобой заговорил. Мальчик я, что ли, для вас, по ночам-то разбойников ловить, живота не жалея! Я человек раненый!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да ведь ты так, между делом, за водкой.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): Водка сама по себе; дружба дружбой, а порядку не теряй! Ты без барыша ничего не продашь, ну так и я завел, чтобы мне от каждого дела щетинка была. Ты мне щетинку подай! Побалуй тебя одного, так и другие волю возьмут. Ты кушаешь, ну и я кушать хочу.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Да, ну что ж, я, пожалуй, завтра... Градобоев; Милости просим на чашку чаю, пораньше.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Хорошо, зайду.
Градобоев (Горячее сердце, Островский): До приятного! Ты завтра пришли ко мне Силана, мне его расспросить надо!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Гаврилка! Врешь, не обманешь! Гаврилка!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Ежели вы опять за волосы, так пожалуйте лучше расчет!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Вот я тебя разочту сейчас. Силантий! Дядюшка! Эй! Выкинь его сундучишко на улицу и самого в шею.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Куда ж я ночью?
Курослепов (Горячее сердце, Островский): А мне что за дело! Мой дом не общественного призрения для всякого, который того не стоит. Коли жить не умеешь, ступай вон, и конец.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да у меня полтораста рублей денег зажито.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Важное дело полтораста рублей; а у меня две тысячи пропало. Полтораста! А в острог хочешь?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да за что же? Я человек бедный!
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Бедные-то и воруют.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Мне деньги пожалуйте! Не с голоду же мне помирать.
Курослепов (Горячее сердце, Островский): Ну, ищи поди с меня. Эки проклятые! Тьфу! Вот хотелось ужинать, вот теперь и не хочется. А он с голоду помирать... да полтораста рублей! Да я с тебя тысячу бы не взял за это расстройство. Поди за мной, Силантий, я тебе его пачпорт отдам. А то у меня и в остроге насидишься.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Вот тебе, бабушка, Юрьев день! Куда ты теперь, Гаврилка, денешься! Куда ни сунься, скажут, за воровство прогнали. Срам головушке! Убыток-то убытком, а мораль-то какая. На какой я теперь линии? Прямая моя теперь линия -- из ворот да в воду. Сам на дно, пузырики вверх. Ай, ай, ай, ай!
Силан (Горячее сердце, Островский): Вот тебе пашпорт! Вольный ты теперь казак. Я так полагаю, что к лучшему. Собрать, что ли, твое приданое-то?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Сбери, брат, сделай милость, добра-то немного, все в узел; а у меня руки не действуют. Гитару-то не забудь. Я тут на столбушке посижу.
Параша (Горячее сердце, Островский): Что у вас тут за беда случилась, батюшка из себя выходит?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): И-и-и не расчерпаешь. Я решен совсем.
Параша (Горячее сердце, Островский): Как, совсем?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Всего решен. Ни копейки, вся служба ни во что, и на все четыре стороны.
Параша (Горячее сердце, Островский): Ах ты, бедный!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Я-то еще ничего, а Васю в солдаты.
Параша (Горячее сердце, Островский): В солдаты?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Теперь в арестантской сидит, а на-днях сдадут.
Параша (Горячее сердце, Островский): Полно! Что ты! За меня в солдаты?
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Не за вас, а его застали тут на дворе и занапрасно вором поставили, что будто он деньги украл.
Параша (Горячее сердце, Островский): Да ведь это все равно, все равно, ведь он для меня сюда пришел. Ведь он меня любит. Боже мой! Грех-то какой! Он пришел повидаться со мной, -- а его в солдаты от отца, от меня. Отец-старик один останется, а его погонят, погонят! Ах, я несчастная! Гаврило, посиди тут, подожди меня минуту.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Куда она? Что с ней? Бедная она, бедная. Вот и с отцом, с матерью живет, а сирота сиротой! Все сама об своей головушке думает. Никто в ее сиротское, девичье горе не войдет. Уж ее ль не любить-то. Ох, как мне грудь-то больно, слезы-то мне горло давят.
Силан (Горячее сердце, Островский): Вот тебе шапка! Вот тебе узел, вот тебе гитара. И значит, братец ты мой, прощай! Не поминай лихом, а добром не помянешь!
Параша (Горячее сердце, Островский): Пойдем, пойдем!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Куда вы, куда вы, помилуйте!
Параша (Горячее сердце, Островский): К нему, Гаврилушка, к нему, мой милый!
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Да ведь он в арестантской, помилуйте, что вы!
Параша (Горячее сердце, Островский): У меня деньги, вот видишь! Я подарю солдатам, меня пропустят.
Гаврило (Горячее сердце, Островский): Так ведь это утром, а где же вы ночь-то? Останьтесь, матушка, родная, останьтесь!
Параша (Горячее сердце, Островский): Я у крестной ночую. Пойдем! Пойдем! Что за разговоры!
Силан (Горячее сердце, Островский): Ты за ворота проводить, что ль? Ну, проводи! Дело доброе. Он сирота.
Параша (Горячее сердце, Островский): Прощай, дом родительский! Что тут слез моих пролито! Господи, что слез! А теперь хоть бы слезинка выкатилась; а ведь я родилась тут, выросла... Давно ли я ребенком была: думала, что милей тебя и на свете нет, а теперь хоть бы век тебя не видать. Пропадай ты пропадом, тюрьма моя девичья!
Силан (Горячее сердце, Островский): Постой! Куда ты? Не мое дело! Эка жизнь! Наказание! Посматривай!
Василий (Последняя жертва, Островский): Когда прикажете кушать подавать?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Еще рано, погоди, может быть, подъедет кто-нибудь. Видишь, вот и гости. Через четверть часа закуску, через десять минут после закуски -- обед.
Василий (Последняя жертва, Островский): Слушаю-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Здравствуйте, Флор Федулыч, вовремя ль я пришла-то?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Момент самый благоприятный -- к обеду-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Я уж и позавтракала, и обедала раза два, и полдничала.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Это ничего-с. У нас простые люди говорят: палка на палку нехорошо, а обед на обед нужды нет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да я и не откажусь лишний раз пообедать; беда не большая, стерпеть можно. Совсем не обедать нездорово, а по два да по три раза хоть бы каждый день бог дал.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Покорнейше прошу садиться.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Присяду, присяду, окружила-таки я нынче Москву-то.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Я сам только сейчас вернулся.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Видела я, батюшка, вас, видела, я только от Юлии Павловны, а вы к ней.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да-с, сегодня я ей визит сделал.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): И поговорили-таки с ней?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Говорил-с; но разговор наш был без результата.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): А я таки допыталась кой до чего, тайности ее выведала.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Надеюсь, что вы от меня ваших сведений не скроете.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Батюшка, да что мне скрывать-то, с какой стати! Вот еще, была оказия! Что я ей, мать, что ли? Все дочиста выложу, как есть, С чего начинать-то?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): С чего угодно-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Так вот-с, приятель у ней есть и очень близкий.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Так и ожидать надо было.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Дульчин он, Вадим Григорьич.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Дульчин-с? Я его знаю-с, в клубе встречаюсь, с виду барин хороший.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): И я его знаю, года три назад он в одном знакомом доме сватался, так я у него даже на квартире бывала. А теперь захотела узнать покороче; есть у меня одна дама знакомая, она сваха, так у нее все эти женихи на счету. Я с ней в ссоре немножко, семь лет не кланяемся, да уж так и быть, покорилась, -- сейчас была у нее. Вот вести какие: жених хороший, живет богато, шику много, на большого барина хватит. "Только, говорит, если с этим женихом в хороший, степенный дом сунешься, так, пожалуй, прическу попортят, за это, говорит, ругаться нельзя, на какого отца нападешь. Другой разговаривать не любит, а прямо за шиньон".
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Аттестат не очень одобрительный-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): "Надо, говорит, узнать, на какие он деньги живет, на свои или на чужие, и что у него есть; а это, говорит, я вам скорехонько узнаю".
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Значит, надо подождать-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Чего ждать-то? Пока он ее ограбит совсем? А жениться-то он и не думает, чай; так водит изо дня в день, пока у нее деньги есть.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Что же мы можем предпринять.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Вы не мешайте только мне, а уж я похлопочу; разобью я эту парочку.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): В таком случае большую благодарность получите.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да разве я из благодарности? Жалеючи ее делается. Конечно, я -- человек бедный, вот, бог даст, зима настанет, в люди показаться не в чем.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Шуба за мной-с, хорошая шуба.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну уж куда мне хорошую! хоть бы какую-нибудь, только, отец родной, чтоб бархатом крыта, хоть не самым настоящим. Как его, Манчестер, что ли, называется. Чтоб хоть издали-то на бархат похоже было.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Для вашего удовольствия все будет исполнено.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что это, я смотрю на вас, вы как будто не в духе?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Неприятности есть-с от племянников.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): От кого же и ждать неприятности, как не от своих. Который же вас огорчает?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да все-с. Мотают, пьянствуют, только фамилию срамят. Жена умерла, детей не нажил, как подумаешь, кому состояние достанется, вот и горько станет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Женились бы, Флор Федулыч.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Поздно, людей совестно-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что за совесть! Были бы свои наследники.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Это дело такое, что разговор о нем я считаю лишним.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Как угодно, батюшка Флор Федулыч, к слову пришлось. Ну, а Лавр Мироныч как поживает?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Лавр Мироныч больше других беспокоит, потому жизнь неосновательную ведет.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ему-то бы грешно: он всем вам обязан; сколько раз вы его из ямы-то выкупали.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): На яму он мало обращает внимания-с. Пристроишь его к должности, он человек способный-с, живет год, другой хорошо и вдруг в одну минуту задолжает; когда успеет, только дивишься. И ничего его долги не беспокоят, платить он их и в помышлении не имеет. Хоть бы глазком моргнул-с. Наберет где-то с полсотни переводных французских романов и отправляется в яму равнодушно, точно в гости куда. Примется читать свои романы, читает их дни и ночи, хоть десять лет просидит -- ему все равно. Ну, и выкупаешь из жалости. А выкупишь, сейчас расчешет бакенбарды, наденет шляпу набок и пошел щеголять по Москве как ни в чем не бывало.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Уж какой из себя видный, точно иностранец.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Настоящий милорд-с! Ему бы только с графом Биконсфильдом разговаривать-с. Отличные места занимал-с, поведет дело -- любо-дорого смотреть, за полгода верно можно ручаться, а там заведет рысаков с пристяжными, -- году не пройдет, глядишь -- и в яму с романами-с. И сейчас имеет место приличное -- около десяти тысяч жалованья; кажется, чего ж еще, можно концы с концами сводить.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Разве нуждается; денег просит?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Это бы ничего-с. Широко зажил; слух идет, что деньги бросает. Значит, какие-нибудь источники находит, либо должает, либо... уж кто его знает. Дело не красивое-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): По надежде на вас действует. Дочку его, внучку свою, вы облагодетельствовали, ну, думает, и отцу что-нибудь перепадет.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да чем же я ее облагодетельствовал-с?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Еще бы! Триста тысяч за ней денег даете.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): И все это его сочинение-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что-нибудь-то дадите, ну а прилгнул, так ему простительно: всякому отцу хочется свое детище устроить.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Да все-таки чужими-то деньгами распоряжаться, не спросясь, не следует.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Уж по всей Москве гремит ваша внучка. Кто говорит, дедушка даст за ней двести тысяч, кто триста, а кто миллион. Миллион уж лучше, круглее.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Вот изволите видеть, я-то последний про свое благодеяние узнал-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ну, да ведь не все и верят.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Все-таки, значит, есть люди, которые обмануты-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Честь имею кланяться, дяденька! Мое почтение, Глафира Фирсовна!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Откуда вы теперь, Лавр Мироныч?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Из городу домой заехал, пробежал газеты, захватил Ирень и к вам. Биржевую хронику изволили смотреть-с?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Все то же, перемены нет-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Немножко потверже стало. Из политических новостей только одна: здоровье папы внушает опасения.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Кому же это? Уж не тебе ли?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): В Европе живем, Глафира Фирсовна.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да бог с ним, нам-то что за дело! Жив ли он, нет ли, авось за Москвой-то рекой ничего особенного от того не случится.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): У нас дела не за одной Москвой-рекой, а и за Рейном, и за Темзой.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): В унынье находитесь, Ирина Лавровна?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да уж и я тоже смотрю.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах!.. я -- несчастная... я -- самая несчастная... если есть на свете несчастная девушка, так это я.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что так это уж очень?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Моя бедная Ирень влюблена.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Я полагаю, что это больше от чтения происходит.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Да, дяденька, мы с ней постоянно следим за европейской литературой; все, решительно все, сколько их есть, переводные романы выписываем.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Только одно это утешье для меня в жизни и есть. Еще папа меньше меня читает, он делом занят, а я просто погружаюсь, погружаюсь...
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Прежние романы лучше были; нынче уж не так интересно пишут. Вот я теперь четвертый раз Монте-Кристо читаю; как все это верно, как похоже!..
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Что там похожего-с? Я считаю так, что это только одна игра воображения.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Да на меня, дяденька, похоже, точно с меня писано.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Нет, папа, на вас это еще не так похоже.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Это потому тебе кажется, что у меня денег нет; а чувства и поступки все мои, и если б мне досталось такое состояние...
Ирина (Последняя жертва, Островский): Нет, уж кто похож на Монте-Кристо, кто похож... так это... это один человек.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Не в него ли ты и влюблена-то?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, да разве есть средства, есть какая-нибудь возможность для девушки не полюбить его? Это выше сил. Разве уж которая лед совершенный.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ах, батюшки! Вот так победитель! Откуда такой проявился?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Нам бы, кажется, Ирина Лавровна, про всякие такие диковинки знать надо; а мы что-то не слыхали.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Он, дедушка, не торговый человек.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): В своем роде, дяденька, это феномен-с.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что такой за финомен? Я про таких людей сроду не слыхивала.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Это значит, Глафира Фирсовна, необыкновенное явление природы.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что же в нем необыкновенного?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Все, все необыкновенное! Красавец собой, умен, ловок, как одет, как деньги проигрывает! Он совсем их не жалеет, бросает тысячу, две на стол, а сам шутит. Сядет ужинать, кругом него толпа, и он за всех платит; людям меньше пяти рублей на водку не дает.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Таких-то феноменов мы достаточно видали.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, дедушка, надо его знать, чтоб понять все это очарование, а на словах не расскажешь.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): А где же вы его узнали-с?
Ирина (Последняя жертва, Островский): В саду, в клубе, там семейные вечера бывают. Я с ним очень хорошо знакома.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Вот как-с! Интересно узнать этот феномен-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Какая цель скрывать тебе, Ирень? чего тебе бояться? Соперниц у тебя нет, он только на тебя одну и обращает внимание.
Ирина (Последняя жертва, Островский): И как богат! Какие имения, и всё в самых лучших губерниях.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Что ж ты на красоту свою, что ли, очень надеешься, что такого жениха подцепить задумала?
Ирина (Последняя жертва, Островский): У всякого свой вкус: для вас ведь одна красота существует, чтоб женщина была толста да румяна; а мужчины, особенно образованные, в этом деле гораздо больше и лучше вас понимают. По-вашему, мадам Пивокурова -- вот это красавица.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): У ней красота-то в кармане да в сундуках; эту красоту образованные мужчины тоже хорошо понимают. Смотри, как бы она у тебя жениха-то не отбила.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Невозможно. При таком его богатстве ему ничего не надо, ему надо только любящее сердце. А деньги он за ничего считает, он даже презирает их.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Ну, нет, Ирень, не скажи! Дяденька, прошел слух, что в случае выхода в замужество Ирень вы ее не оставите своею милостью; суммы не назначают, говорят различно, -- так я слышал стороной, что он этим интересуется. Уж я, дяденька, не знаю, откуда этот слух.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): А я знаю, Лавр Мироныч.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да погодите, мы этот слух после разберем. Коли что Флор Федулыч обещал, так он от своих слов не отопрется; я его характер знаю, портить дела вашего он не станет. Ты мне скажи, кто у вас этот богач-то?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, как вы этого не знаете, странно! Ведь он один в Москве-то, больше нету; Вадим Григорьич Дульчин.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да-да; так вот кто! Ну, чего уж еще? Вот вас теперь пара: ты богатая невеста, он богатый жених.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, не жених еще! это еще только моя надежда, моя мечта.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Одно предположение с нашей стороны. Мы с Ирень между страхом и надеждой.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Да что же ему не жениться на Аринушке?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Вы думаете?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Какой еще невесты? Он один в Москве, и ты тоже одна в Москве -- чего еще?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, благодарю вас. Дедушка, это у вас новая картина в зале?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Недавно купил на выставке-с.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Оригинал?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Я копий не покупаю-с.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Пойдемте, папа, надо ее посмотреть хорошенько.