xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я не насчет этого говорю; напротив, злоупотребленья нам нужно показывать; нужно, чтобы мы видели свои проступки; и я ничуть не разделяю мнений многих, чересчур разгорячившихся патриотов; но только мне кажется, что не слишком ли много здесь чего-то печального...
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я бы очень хотел, чтобы вы услышали замечание одного очень скромно одетого человека, который сидел возле меня в креслах... Ах, вот он сам!
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Кто?
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Именно этот очень скромно одетый человек. Мы с вами не кончили разговора, которого начало было так для меня интересно.
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А я, признаюсь, очень рад продолжать его. Сейчас только я слышал толки, именно: что это все неправда, что это насмешка над правительством, над нашими обычаями и что этого не следует вовсе представлять. Это заставило меня мысленно припомнить и обнять всю пьесу, и, признаюсь, выражение комедии показалось мне теперь еще даже значительней. В ней, как мне кажется, сильней и глубже всего поражено смехом лицемерие — благопристойная маска, под которою является низость и подлость; плут, корчащий рожу благонамеренного человека. Признаюсь, я чувствовал радость, видя, как смешны благонамеренные слова в устах плута и как уморительно смешна стала всем, от кресел до райка, надетая им маска. И после этого есть люди, которые говорят, что не нужно выводить этого на сцену! Я слышал одно замечание, сделанное, как мне показалось, впрочем, довольно порядочным человеком: «А что скажет народ, когда увидит, что у нас бывают вот какие злоупотребления?»
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Признаюсь, вы извините меня, но мне самому тоже невольно представился вопрос: а что скажет народ наш, глядя на все это?
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что скажет народ?
Синий армяк (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Небось прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа!
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): ек. Вот что скажет народ, вы слышали?
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что?
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Скажет: «Небось прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа!» Слышите ли вы, как верен естественному чутью и чувству человек? Как верен самый простой глаз, если он не отуманен теориями и мыслями, надерганными из книг, а черплет их из самой природы человека! Да разве это не очевидно ясно, что после такого представления народ получит более веры в правительство? Да, для него нужны такие представления. Пусть он отделит правительство от дурных исполнителей правительства. Пусть видит он, что злоупотребления происходят не от правительства, а от не понимающих требований правительства, от не хотящих ответствовать правительству. Пусть он видит, что благородно правительство, что бдит равно над всеми его недремлющее око, что рано или поздно настигнет оно изменивших закону, чести и святому долгу человека, что побледнеют пред ним имеющие нечистую совесть. Да, эти представления ему должно видеть; поверьте, что если и случится ему испытать на себе прижимки и несправедливости, он выйдет утешенный после такого представления, с твердой верой в недремлющий, высший закон. Мне нравится тоже еще замечание: «народ получит дурное мнение о своих начальниках». То есть они воображают, что народ только здесь, в первый раз в театре, увидит своих начальников; что если дома какой-нибудь плут староста сожмет его в лапу, так этого он никак не увидит, а вот как пойдет в театр, так тогда и увидит. Они, право, народ наш считают глупее бревна, — глупым до такой степени, что будто уже он не в силах отличить, который пирог с мясом, а который с кашей. Нет, теперь мне кажется, даже хорошо то, что не выведен на сцену честный человек. Самолюбив человек: выстави ему при множестве дурных сторон одну хорошую, он уже гордо выйдет из театра. Нет, хорошо, что выставлены одни только исключенья и пороки, которые колют теперь до того глаза, что не хотят быть их соотечественниками, стыдятся даже сознаться, что это может быть.
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но неужели, однако ж, существуют у нас точь-в-точь такие люди?
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Позвольте мне сказать вам на это вот что: я не знаю, почему мне всякий раз становится грустно, когда я слышу подобный вопрос. Я могу с вами говорить откровенно: в чертах лиц ваших я вижу что-то такое, что располагает меня к откровенности. Человек прежде всего делает запрос: «Неужели существуют такие люди?» Но когда было видено, чтобы человек сделал такой вопрос: «Неужели я сам чист вовсе от таких пороков?» Никогда, никогда! Да вот что, — я буду с вами говорить прямодушно. У меня доброе сердце, любви много в моей груди, но если бы вы знали, каких душевных усилий и потрясений мне было нужно, чтобы не впасть во многие порочные наклонности, в которые впадаешь невольно, живя с людьми! И как я могу сказать теперь, что во мне нет сию же минуту тех самых наклонностей, которым только что посмеялись назад тому десять минут все и над которыми я сам посмеялся.
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Признаюсь, над словами вашими призадумаешься. И когда я вспомню, представлю себе, как гордыми сделало нас европейское наше воспитание, вообще как скрыло нас от самих себя, как свысока и с каким презрением глядим мы на тех, которые не получили подобной нам наружной полировки, как всякий из нас ставит себя чуть не святым, а о дурном говорит вечно в третьем лице, — то, признаюсь, невольно становится грустно душе... Но простите мою нескромность, — вы, впрочем, виноваты в ней сами, — позвольте узнать: с кем я имею удовольствие говорить?
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А я не более не менее, как один из тех чиновников, в должности которых выведены были лица комедии, и третьего дня только приехал из своего городка.
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я бы этого не мог думать. И неужели вам не кажется после этого обидно жить и служить с такими людьми?
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Обидно? А вот что я вам скажу на это: признаюсь, мне приходилось часто терять терпенье. В городке нашем не все чиновники из честного десятка; часто приходится лезть на стену, чтобы сделать какое-нибудь доброе дело. Уже несколько раз хотел было я бросить службу; но теперь, именно после этого представления, я чувствую свежесть и вместе с тем новую силу продолжать свое поприще. Я утешен уже мыслью, что подлость у нас не остается скрытою или потворствуемой, что там, в виду всех благородных людей, она поражена осмеянием, что есть перо, которое не укоснит обнаружить низкие наши движения, хотя это и не льстит национальной нашей гордости, и что есть благородное правительство, которое дозволит показать это всем, кому следует, в очи, — и уж это одно дает мне рвение продолжать мою полезную службу.
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Позвольте сделать вам одно предложение. Я занимаю государственную должность довольно значительную. Мне нужны истинно благородные и честные помощники. Я вам предлагаю место, где вам будет обширное поле действия, где вы получите несравненно более выгод и будете на виду.
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Позвольте мне от всей души и от всего сердца поблагодарить вас за такое предложение и вместе с тем позвольте отказаться от него. Если я уже чувствую, что полезен своему месту, то благородно ли с моей стороны его бросить? И как я могу оставить его, не будучи уверен твердо, что после меня не сядет какой-нибудь молодец, который начнет делать прижимки? Если же это предложение сделано вами в виде награды, то позвольте сказать вам: я аплодировал автору пьесы наравне с другими, но я не вызывал его. Какая ему награда? Пьеса понравилась — хвали ее, а он — он только выполнил долг свой. У нас, право, до того дошло, что не только по случаю какого-нибудь подвига, но просто, если только иной не нагадит никому в жизни и на службе, то уже считает себя Бог весть каким добродетельным человеком, сердится сурьезно, если не замечают и не награждают его. «Помилуйте, говорит, я целый век честно жил, совсем почти не делал подлостей, — как же мне не дают ни чина, ни ордена?» Нет, по мне, кто не в силах быть благородным без поощрения — не верю я его благородству; не сто́ит гроша его мышиное благородство.
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): По крайней мере, вы мне не откажете в вашем знакомстве? Простите мою неотвязчивость; вы сами видите, что она есть следствие моего искреннего уважения. Дайте мне ваш адрес.
Очень скромно одетый человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Вот вам мой адрес; но будьте уверены, что я не допущу вас им воспользоваться и завтра же поутру явлюсь к вам. Извините меня, я не воспитан в большом свете и не умею говорить... Но встретить такое великодушное внимание в государственном человеке, такое стремление к добру... дай Бог, чтобы всякий государь был окружен такими людьми!
Господин А (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я смотрю на эту карточку и на эту неизвестную мне фамилию, и как-то полно становится на душе моей. Это вначале грустное впечатление рассеялось само собою. Да хранит тебя Бог, наша малознаемая нами Россия! В глуши, в забытом углу твоем, скрывается подобный перл, и, вероятно, он не один. Они, как искры золотой руды, рассыпаны среди грубых и темных ее гранитов. Есть глубоко утешительное чувство в сем явлении, и душа моя осветилась после встречи с этим чиновником, как осветилась его собственная после представления комедии. Прощайте! Благодарю вас, что вы доставили мне эту встречу.
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Кто это был с вами? Кажется, он министр — а?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Помилуй, братец, ну что это такое, как же это в самом деле?..
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, да как же выводить это?
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Почему же нет?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну да сам посуди ты: ну как же, право? Всё пороки да пороки; ну какой пример подаст это зрителям?
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да разве пороки хвалятся? Ведь они же выведены на осмеяние.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, да всё, брат, как ни говори: уваженье... ведь чрез это теряется уваженье к чиновникам и должностям.
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Уваженье не теряется ни к чиновникам, ни к должностям, а к тем, которые скверно исполняют свои должности.
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но позвольте, однако же, заметить: все это некоторым образом есть уже оскорбление, которое более или менее распространяется на всех.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Именно. Вот это я сам хотел ему заметить. Это именно оскорбление, которое распространяется. Теперь, например, выведут какого-нибудь титулярного советника, а потом... э... пожалуй, выведут... и действительного статского советника.
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну так что ж? Личность только должна быть неприкосновенна; а если я выдумал собственное лицо и придал ему кое-какие пороки, какие случаются между нами, и дал ему чин, какой мне вздумалось, хоть бы даже и действительного статского советника, и сказал бы, что этот действительный статский советник не таков, как следует: что ж тут такого? Разве не попадается гусь и между действительными статскими советниками?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну уж, брат, это слишком. Как же может быть гусь действительный статский советник? Ну, пусть еще титулярный... Нет, ты уж слишком!
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Чем выставлять дурное, зачем же не выставить хорошее, достойное подражания?
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Зачем? странный вопрос: «зачем?». Много можно сделать этаких «зачем». Зачем один отец, желая исторгнуть своего сына из беспорядочной жизни, не тратил слов и наставлений, а привел его в лазарет, где предстали пред ним во всем ужасе страшные следы беспорядочной жизни? Зачем он это сделал?
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но позвольте вам заметить: это уже некоторым образом наши общественные раны, которые нужно скрывать, а не показывать.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Это правда. Я с этим совершенно согласен. У нас дурное нужно скрывать, а не показывать.
Господин Б (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Если бы слова эти были сказаны кем другим, а не вами, я бы сказал, что ими водило лицемерие, а не истинная любовь к отечеству. По-вашему, нужно бы только закрыть, залечить как-нибудь снаружи эти, как вы называете, общественные раны, лишь бы только покамест они не были видны, а внутри пусть свирепствует болезнь — до того нет нужды. Нет нужды, что она может взорваться и обнаружиться такими симптомами, когда уже всякое лечение поздно. До того нет нужды. Вы не хотите знать того, что без глубокой сердечной исповеди, без христианского сознания грехов своих, без преувеличенья их в собственных глазах наших не в силах мы возвыситься над ними, не в силах возлететь душой превыше презренного в жизни. Вы не хотите знать этого! Пусть глух остается человек, пусть сонно проходит жизнь свою, пусть не содрогается, пусть не плачет в глубине сердца, пусть низведет до такого усыпленья свою душу, чтобы уже ничто не произвело в ней потрясения! Нет... простите меня! Холодный эгоизм движет устами, произносящими такие речи, а не святая, чистая любовь к человечеству.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что ж ты молчишь? Каков? Чего не наговорил, а? Он может себе говорить, что ему угодно, а ведь это все-таки наши, так сказать, раны.
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, попались ему на язык эти раны! Будет он толковать о них и встречному и поперечному!
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Эдак, пожалуй, и я могу насказать кучу всего, да ведь что ж из этого?.. А, вот князь N. Послушай, князь, не уходи!
Князь N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А что?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, потолкуем, остановись! Ну что, как пьеса?
Князь N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да смешна.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но, однако ж, скажи: как это представлять? на что это похоже?..
Князь N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Почему ж не представлять?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну да посуди сам, ну да как же это: вдруг на сцене плут — ведь это всё наши раны.
Князь N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Какие раны?
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да, это наши раны, наши, так сказать, общественные раны.
Князь N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Возьми их себе! Пусть они будут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь? Мне пора домой.
Господин П (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): И потом опять, что за чепуху он наговорил здесь? Говорит: действительный статский советник может быть гусь. Ну, еще пусть титулярный, это можно допустить...
Господин В (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Однако ж пойдем, полно толковать; я думаю, что все проходящие узнали уже, что ты действительный статский советник. Есть люди, которые имеют искусство все охаять. Твою же мысль, повторивши, они умеют сделать ее так пошлою, что сам краснеешь. Скажешь глупость, она бы, может быть, так и проскользнула незамеченной, — нет, отыщется поклонник и приятель, который непременно пустит ее в ход и сделает еще глупее, чем она есть. Даже досадно, право: точно в грязь посадил.
Статский (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ведь вот вы какие, господа военные! Вы говорите «это нужно выводить на сцену»; вы готовы вдоволь посмеяться над каким-нибудь статским чиновником; а затронь как-нибудь военных, скажи только, что есть в таком-то полку офицеры, не говоря уже о порочных наклонностях, но просто скажи: есть офицеры дурного тона, с неприличными ухватками, — да вы из-за одного этого готовы с жалобой полезть в самый Государственный совет.
Военный (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, послушайте, за кого же вы меня считаете? Конечно, есть между нами такие донкишоты; но поверьте также, что есть много истинно рассудительных людей, которые будут рады всегда, если будет выведен на всеобщее осмеяние порочащий свое званье. Да и в чем здесь обида? Подавайте, подавайте нам его! Мы всякий день готовы смотреть.
Статский (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Этак всегда кричит человек: «Подавайте! подавайте!» — а подашь — так и рассердится.
Первая бекеша (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): У французов тоже, например; но у них все это очень мило. Ну вот, помнишь, во вчерашнем водевиле раздевается, ложится в постель, схватывает со стола салатник и ставит его под кровать. Оно, конечно, нескромно, но мило. На все это можно смотреть, это не оскорбляет... У меня жена и дети всякий день в театре. А здесь — ну что это, право? — какой-нибудь мерзавец, мужик, которого бы я в переднюю не пустил, развалится с сапогами, зевает или ковыряет в зубах, — ну что это, право? на что это похоже?
Другая бекеша (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): У французов другое дело. Там société, mon cher! У нас это невозможно. У нас ведь сочинители совершенно без всякого образованья: все это большею частью воспитывалось в семинарии. Он и к вину наклонен, он и потаскун. К моему лакею тоже ходил в гости один какой-то сочинитель: где ж ему иметь понятие о хорошем обществе?
Светская дама (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но что за люди, что за лица выведены! хотя бы один привлек... Ну, отчего не пишут у нас так, как французы пишут, например, как Дюма и другие? Я не требую образцов добродетели; выведите мне женщину, которая бы заблуждалась, которая бы даже изменила мужу, предалась, положим, самой порочной и непозволенной любви; но представьте это увлекательно, так, чтобы я побуждена была к ней участьем, чтобы я полюбила ее... А ведь здесь все лица — один отвратительней другого.
Мужчина в мундире (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да, тривиально, тривиально.
Светская дама (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Скажите: отчего у нас в России все еще так тривиально?
Мужчина во фраке (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Душа моя, после расскажешь, отчего тривиально: кричат нашу карету.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Почему же не посмеяться? смеяться можно; но что за предмет для насмешки — злоупотребления и пороки? Какая здесь насмешка?
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Так над чем же смеяться? Разве над добродетелями, над достоинствами человека?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Нет; да это не предмет для комедии, мой милый! Это уже некоторым образом касается правительства. Как будто нет других предметов, о чем можно писать?
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Какие же другие предметы?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну да мало ли есть всяких смешных светских случаев? Ну, положим, например, я отправился на гулянье на Аптекарский остров, а кучер меня вдруг завез на Выборгскую или к Смольному монастырю. Мало ли есть всяких смешных сцеплений?
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): То есть вы хотите отнять у комедии всякое сурьезное значение. Но зачем же издавать непременный закон? Комедий в том именно вкусе, в каком вы желаете, есть множество. Почему же не допустить существования двух, трех таких, какова была игранная теперь? Если же вам нравятся те, о которых вы говорите, поезжайте только в театр: там всякий день вы увидите пьесу, где один спрятался под стул, а другой вытащил его оттуда за ногу.
Третий (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну нет, послушайте, это не то. Всему есть свои границы. Есть вещи, над которыми, так сказать, не следует смеяться, которые в некотором роде уже святыня.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Так всегда на свете: посмейся над истинно благородным, над тем, что составляет высокую святыню души, — никто не станет заступником; посмейся же над порочным, подлым и низким — все закричат: «Он смеется над святыней!»
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну вот видите ли, вы, я вижу, теперь убеждены: не говорите ни слова. Поверьте, нельзя не быть убеждену: это истина. Я сам человек беспристрастный и говорю, не то чтобы... но просто это не авторское дело, это не предмет для комедии.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Признаюсь, я бы ни за что не захотел быть на месте автора. Прошу угодить! Избери маловажные светские случаи, все будут говорить: «Он пишет вздор, никакой нет глубокой нравственной цели»; избери предмет, сколько-нибудь имеющий сурьезную нравственную цель — будут говорить: «Не его дело, пиши пустяки!»
Муж (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Карета наша не должна быть далеко, мы можем скоро уехать.
Господин N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что вижу! Вы приехали смотреть русскую пьесу!
Молодая дама (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что ж тут такого? разве я уже ничуть не патриотка?
Господин N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, если так, то вы не очень насытили патриотизм свой. Вы, верно, браните пьесу?
Молодая дама (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Совсем нет. Я нахожу, что многое очень верно: я смеялась от души.
Господин N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Отчего же вы смеялись? Оттого ли, что любите посмеяться над всем, что русское?
Молодая дама (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Оттого, что просто было смешно. Оттого, что выведена была внаружу та подлость, низость, которая в какое бы платье ни нарядилась, хотя бы она была и не в уездном городке, а здесь, вокруг нас, — она была бы такая же подлость или низость: вот отчего смеялась.
Господин N (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Мне говорила сейчас одна очень умная дама, что она тоже смеялась, но что при всем том пьеса произвела на нее грустное впечатление.