xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
София (Освобожденная Москва, Херасков): О ты, светящая на небесах луна! Тебе моя любовь взаимная видна, Мне мнится, зрят ее сии леса и горы! Мой вид о ней тебе, мои вещают взоры; Мне кажется, земля и небо говорит, Что грудь моя тобой зажглася и горит. Ах! Вьянко, клятвы ли священные нарушу? Тебе я вверила все мысли, сердце, душу.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Не знаю, отчего моя трепещет грудь И мрачным кажется мне твой ко стану путь. Хочу скрепиться я, скреплюсь и возмущаюсь, Как будто я с тобой в последний раз прощаюсь; Без грусти не могу на образ твой взирать, Без слез я не могу «прости» тебе сказать.
София (Освобожденная Москва, Херасков): В любви успехи нам всегда неимоверны, Сомнение цветы преобращает в терны; Но руководствует взаимна нежность нам: При смутных небесах мы ходим по цветам, И скоро, может быть, заря для нас явится, Печальна наша ночь в день ясный превратится; Не возмущай души смущеньем никаким: Любима я тобой, и мною ты любим, Не страшно нам с тобой, не страшно разлученье, Россиян страшно мне в их твердости смягченье.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Сладчайший голос твой, сладчайшие уста И связи родственны, твой ум и красота, Колико б ни были на Польшу россы злобны, Они смягчить сердца и каменны удобны.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Увы! не знаешь ты их правил, ни сердец; Ни нежный друг, ни брат, ни сродник, ни отец Стенанью ближнего, ни горести не внемлют, Когда намеренье какое предприемлют. Они, мне кажется, от камня рождены; Их души изо льда быть мнятся сложены. Подобные кремню имеют россы нравы, Растрогать могут их лишь только громы славы. Все силы буду я должна употребить, Совету их представ, отверженной не быть; Хотя других смягчить бояр и сомневаюсь, На дружбу братнину в успехе полагаюсь. Сокройся, успокой ты сердце, князь, мое; Опасно здесь, мой друг, медление твое.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Мне стан ваш кажется как некий облак черен; Но если бы я был в любви твоей уверен, Простился бы с тобой, простился без тоски.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Покроют наперед мой прах сии пески, Чем пламень мой к тебе погаснет, истребится; Увы! когда умру, он будет жив, мне мнится; Не застудится он от хладныя росы, Являться станет здесь в полночные часы; И ежели меня мой друг и позабудет, Напоминать ему мою горячность будет, Тебе и в вечности хочу принадлежать.
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Престань мне ужасы такие вображать; Могу ли без тебя взглянуть на хладну землю!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Прости! не мешкай здесь! людей бегущих внемлю — Постой на час — беги! — и пламенник туши; Прости! еще прости, скорей во град спеши!
Вьянко (Освобожденная Москва, Херасков): Мой пламенник потух, но лунный свет сияет, И сердце у меня трепещет, замирает. Ах! как могу с тобой разлуку пренести? Нет, нет, не пренесу; будь счастлива — прости!
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Отважное, княжна, ты предприемлешь дело: Весь ужас позабыв, из града вышла смело, Сопровождаема девицами в ночи. Ах! всё опасно здесь!.. сверкают вкруг мечи!..
София (Освобожденная Москва, Херасков): Сокройтесь вы! а я недвижима пребуду И данных Вьянке клятв при страхе не забуду.
Парфения (Освобожденная Москва, Херасков): Бегут! пойдем!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Мой долг не устрашусь храня: Любовь поставила и клятва здесь меня!
Начальник (Освобожденная Москва, Херасков): Здесь виден был огонь и люди видны были, К нам вопли женские отселе приходили; Умолкло всё кругом — но светится луна, О други! видима в долине сей жена.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Я дева, не жена, такая ж христианка, Такая же, как вы, такая ж россиянка; Имела множество наперсниц здесь моих, Но ваших блеск мечей прогнал ко граду их. Коль награжденными за службу быть хотите, К Пожарскому меня скорей препроводите; Я тайну важную хочу ему открыть.
Начальник (Освобожденная Москва, Херасков): Женам запрещено из града выходить. А что дарами нас, как хищников, прельщаешь, Имеем то в руках, что нам ты обещаешь; Всё в добычь отдают военные права, Чем грудь украшена и чем твоя глава; Мы алчем, бедствуем, мы видим гладны степи, — Отдай убранства нам, отдай златые цепи; Отдай, несчастная, и в город возвратись, О тайнах письменно с Пожарским изъяснись.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Иль так россияне россиян защищают, Последние у жен убранства похищают? Нет жалости у вас к бегущим девам к вам, Вы прямо есть враги, а не поляки нам: Они к нам чувствуют во граде уваженье, Ко мне почтение, а вы пренебреженье; Не подлая раба, я княжеская дочь; Сокрой от них меня, сокрой, ужасна ночь!
Начальник (Освобожденная Москва, Херасков): Хотя б ты подлинно княжной была рожденна, Но если в пользу ты поляков убежденна, Когда ты хвалишь их, россиян не щадишь, — Обиду такову нам златом наградишь. Иль жизнь, иль твой убор!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Всё, всё теперь возьмите, Но сжальтесь надо мной!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Злодеи отступите. Кем воля к грабежам, кем дерзость вам дана? Кто ты, несчастная?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Пожарская княжна.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): София! это ты, ты плачуща, стеняща, У ног разбойников, как их раба, лежаща? А сердце томное не возвестило мне, Что близко от меня, что в сей ты стороне. Нет, сердце мне давно Софию возвестило, Сюда мои стопы и взоры обратило, Оно влекло меня для помощи к тебе; Какой обязан я, княжна, какой судьбе, Что ты из города пришла в ночи едина? С кем? С кем свидание тому была причина? Откройся мне!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Узнав, что мой любезный брат От Волги возвращен под сей престольный град, Я с ним увидеться немедленно желала; Но запрещения ходить к шатрам не знала.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Моим родителем приказ сей страже дан — Из града не впускать девиц в российский стан; Мной войску розданы строжайши повеленья Под градом не чинить разбоев, ни грабленья; Но приключившие тебе, княжна, боязнь За дерзновенье их приимут вскоре казнь, Против кого себя они ожесточили! Как прелести твои сердец их не смягчили?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Такое ль место здесь, такие ли часы — Прельщаться девами, счислять мои красы? Когда отечество напасти днями числит, О женских прелестях герой российский мыслит; Когда со всех сторон реками льется кровь, Пойдет ли в ум кому, пойдет ли в ум любовь? О! если дружеством твоим ласкаться смею, Князь! тайну важную на сердце я имею, Веди меня, веди ко брату моему, Спокойство общее несу в душе к нему; И, если подлинно любима я тобою, Пойдем к Пожарскому, пойдем, Леон, со мною.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): То видят небеса, как я тебя люблю; Но как родительский приказ я преступлю? Какую почитать должна во мне ты душу, Когда присягу я и клятвы долг нарушу!
София (Освобожденная Москва, Херасков): Так я, скитаяся у страшных сих шатров, Ждать буду грабежей, ругательства, оков; Пусть всё перенесу, что сердцу неприятно, Но я уже в Москву нейду теперь обратно; Мне с братом предлежат важнейшие дела. К друзьям ли я сюда или к врагам пришла? О бедных девах здесь нимало не жалеют; Сколь мало нежности россияне имеют!
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Итак, мне надлежит законы преступить И сыном пред отцом непокоривым быть Ни права ратного, ни честности не помнить? Но я люблю тебя и всё хочу исполнить; Я вижу, что тебе, жестокая княжна, Бесчестие мое, не честь моя нужна. Вверь мне, княжна, вверь мне несому к брату тайну И не ввергай меня в мою погибель крайну.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Сей тайны никогда другим не сообщу; Оставь меня, сама я средство изыщу Со братом видеться.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Когда открыться смею, По сердцу я с тобой родство уже имею; Как любит брат тебя, я меньше ли люблю? Почто же ваших тайн я с вами не делю?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Нескромность я, Леон, душою ненавижу.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Увы! любви твоей, княжна, ко мне не вижу; Твой голос, смутный вид и каждый твой ответ Терзает грудь мою, на части сердце рвет.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Я чувствую к тебе душевное почтенье.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Почтенье за любовь есть то же, что презренье. Всех должно чтить людей.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Но льзя ли всех любить? Услуг твоих, мой князь, не можно мне забыть. Ты два раза меня от пагубы избавил И благодарной быть вовек себе заставил.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Благодарение едина жертва есть, Котору воздают за благо долг и честь; Хотение мое ко чувствам сим не жадно, Там жарки правилы, однако сердце хладно. О! как бывает страсть несчастна и бедна, Коль благодарностью питаться лишь должна! Взаимно можно ль быть и мне великодушным, Дабы словам твоим соделаться послушным?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Яви, Леон, яви величество души, Пожарскому меня представить поспеши.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): София, жалости поступок твой не кажет: Не любишь ты меня.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Ах! время то докажет, Докажет, может быть, сомненье истребя, Люблю ль отечество и чту ли я тебя.
Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): С врученным воинством, с жезлом как будто царским Пойдем к сражению, врученным нам Пожарским. Но кто сей ратный муж? и кто сия жена?
София (Освобожденная Москва, Херасков): Увы! несчастная Пожарская княжна.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Она желает быть ко брату провожденна, Но в ратный стан женам дорога запрещенна.
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Без исключения закона в мире нет! Пускай к Пожарскому сестра его идет; Мерилом совести законы должно мерить. Коль не Пожарскому, кому осталось верить?
Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Россию целую я вверил бы ему, А вход его сестры на свой ответ приму. Препроводи ее.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Хоть их сердца не тлеют, Другие более, чем ты, о мне жалеют.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Другим отцами их приказов не дано; Начальствовать и быть подвластным не равно. Что раздражу отца, я в том, княжна, уверен, Но жертвовать любви судьбой моей намерен.
София (Освобожденная Москва, Херасков): Почувствуй, чем тебе я жертвую, любя: Ты страстен, а тебе вручаю я себя. Пойдем!
Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Пойдем и мы на подвиги геройски! Скажи, Леон, отцу, чтоб он прислал к нам войски, Которые прислать он в помощь обещал; Но более Литву, а меньше б жен стращал.
Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Приляжем с воинством мы к сей стране московской, Где всё опустошил наш враг, гетман Желковский. О! как сей тигр против Москвы ожесточен; Он в бурю кажется и в тучи облечен: Разит, сжигает, бьет, что в поле ни встречает; В пустыню превратить он всю Россию чает. Но мы от тяжких уз Москву не свободим, Доколе Вьянкина отца не истребим; Наполнен лютостью и хитростью литовской, На гибель прислан он, на казнь стране Московской. Ты видишь копий блеск, вдали ты видишь дым, Там в дебрях с воинством гнездится он своим. Держась разумного Пожарского совета, Ударим на него с зарей дневного света.
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Пойдем, доколь наш враг под сенью счастья спит, А войском свежим нас Димитрий подкрепит. Хотя не воин я, но, мнится, в ратном поле Нам небо призывать на помощь должно боле. Я ныне зрел во сне двух бьющихся орлов, Они сражалися превыше облаков; С каким парением, с каким стремленьем смелым Российский вдруг орел с орлом сразился белым! Крылами бил его, когтями он терзал И кровь из белого ручьями источал; Трепещет, прячется, полет он обращает. — Сей сон нам верную победу возвещает; Против чужих орлов, друзья мои, пойдем, Злодеев победим иль в брани все помрем.
Один из воинов (Освобожденная Москва, Херасков): Хотя в сражении незнающи и новы, Но за отечество мы кровь пролить готовы.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Выкормил?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Выкормил.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Выпей стаканчик, повеселей поедешь.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Будь здоров!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Спасибо. Пей еще!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Нальешь, так выпью, на землю не вылью.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Пей на доброе здоровье.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Благодарим покорно. А что мои купцы? Закладать бы пора.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Только что проснулись, чай с кизлярской водкой пьют.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Ишь они угару-то набираются! Так я закладать.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Куда торопиться-то! А клади с вами много?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): На порядках. Тарантас-то упористо идет, кой-где и поскрипывает.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Крепок тарантас-то?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Казанский, новый, точно слитой.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А чинить не надо?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Какая чинка! До туречины не чиня доедешь.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да ты слушай! Чинить не надо ль? говорю я.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Да что его чинить-то, коли он как есть новый!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Наладил! Ты дурака-то из себя не строй!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Что же мне теперича хозяев задаром в убыток вводить. Да, может, им к спеху.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Кто тебе говорит, что задаром! Не задаром!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): А много ль дашь?
Бессудный (На бойком месте, Островский): По барышам глядя. Дай им поразгуляться-то!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Пять рублев!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Может, и больше.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Ой ли! Не обманешь?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Нешто я ямщика обману! Вы мне люди завсегда нужные.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Ну, ладно! Господа купцы, воля милости вашей, а что ехать нельзя.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Ты что еще! Как так нельзя? Во фрунт! Ты с кем говоришь?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Да так же, что колесо расшаталось. Не на каждой же нам версте его замачивать; а выходит, надоть его перетянуть.
Сеня (На бойком месте, Островский): Что же ты прежде-то?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Прежде! А вы сами-то где были? Спали; так нешто я могу беспокоить?
Непутевый (На бойком месте, Островский): Какие еще разговоры! Твое дело -- что прикажут! Ты понимай, с кем ты говоришь! Велят тебе ехать, и сейчас чтоб готово, живой рукой! У меня такое расположение, чтоб ехать; как же ты можешь! Пошел на свое место!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Что, конечно, оно можно ехать, отчего не ехать! А только, борони Бог греха, середь лесу ночью сядем, кто виноват останется?
Непутевый (На бойком месте, Островский): Как так сядем? Ты и думать не моги! У меня чтоб живо!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): И я про то же. Какое здесь место? Сами знаете, шалунов тоже довольно -- место бойкое; почитай в кажной деревне шалят. Тут теперича только давай Бог ноги, а часом сядем в овраге, так и от повозки убежишь.
Сеня (На бойком месте, Островский): А вот посмотреть пойти, не врет ли он.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Посмотреть пойти! Много ты знаешь! Скрыпит колесо на ходу, ну, и, значит, рассохлось. Аль вам рубля жалко? А еще купцы!
Непутевый (На бойком месте, Островский): Ну чини, черт с тобой! Слышишь ты, чини! Сколько денег надо?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Кузнец -- уж он знает. А теперича с вашей милости надо на водку!
Непутевый (На бойком месте, Островский): Вы мошенники, вот что! На! Да чтоб живо!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Уж это без сумления.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А сзади у вас есть проезжающие?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Еще тройка.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Когда из Покровского?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Те на ночь.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Кто везет?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Стигней, -- в корню серая.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Знаю.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Только без всякой опаски едут, уж больно просто.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А что?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Первое дело, в самую полночь они в ваш лес приедут, да очень пьяные, а лес-то на двадцать верст; а второе дело, чемодан сзади не очень складно привязан, совсем не по здешнему месту. Так я пойду.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Жук!
Жук (На бойком месте, Островский): Чего?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Савраска в поле?
Жук (На бойком месте, Островский): В поле.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Пригони да овса задай, пущай хоть всю меру съест. Да вымажи тележку хорошенько.
Жук (На бойком месте, Островский): К ночи, что ль, сряжаться?
Бессудный (На бойком месте, Островский): К ночи. Как станет смеркаться, ты выезжай из двора налево, да потом лесом круг двора и объедешь к большой дороге и жди меня там в кустах.
Жук (На бойком месте, Островский): Ладно. А что припасать?
Бессудный (На бойком месте, Островский): Я сам припасу что нужно. Пойдем-ка, я тележку-то посмотрю.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Как тень какая хожу! Поговорила б с кем-нибудь о своем горе, может быть, и полегче стало, да не с кем. Все одна, все одна, всю жизнь одна. А одной-то оставаться страшно, -- все что-то в голову лезет дурное. Ну, я, чтоб одной-то не быть, иду в народ, а в народе-то я как будто лишняя. Все я точно что-то ищу. Боже мой! что они со мной сделали! Это меня Бог за гордость наказывает. Я золовку и за человека не считала, а он ее-то и полюбил, а меня, девушку, бросил.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Ты что плачешь? Кто тебя обидел?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Поди прочь, не приставай ты ко мне.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Да ты что за барыня такая? Что ты важничаешь!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Поди к Евгении, она ласковая; а меня не тронь, мне и без тебя тошно.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Я сам знаю, куда мне идти, ты меня не учи! Вот что! Ты не смей мне указывать!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Русским тебе языком говорю: отойди. Аль ты слов не понимаешь!
Непутевый (На бойком месте, Островский): Тешь мой обычай. Аль ты моего ндраву не знаешь! Я в Курчавине, бывало, запрягу девок в сани летом, да и езжу по деревне. Ты знай обхождение купеческое!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Очень мне нужно знать ваше обхождение! Поди от меня, вот и все тут.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Да ты обо мне как понимаешь! Ты вот это видела?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Что ты делаешь! Убери деньги! Ради бога, убери!
Сеня (На бойком месте, Островский): Петр Мартыныч, уберите деньги.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да уезжайте вы от греха.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Зачем? Я здесь погулять хочу.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Говорят тебе, убирай деньги! У брата глаза разгораются, так добра не бывать.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Зачем убирать? Пущай лежат. Вам что за дело!
Сеня (На бойком месте, Островский): Петр Мартыныч, хочешь ты цел быть, так убирай деньги, да и поедем сейчас; а то так и с головой своей простись.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Верно он говорит?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Какой ты дурак, как погляжу я на тебя! И жалеть-то тебя не стоит.
Сеня (На бойком месте, Островский): Петр Мартыныч, постой, оставь штуки четыре.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Зачем?
Сеня (На бойком месте, Островский): Стало быть, надо. Раззоренный!
Непутевый (На бойком месте, Островский): Пойдешь за меня замуж? Вот отец умрет, я большой останусь.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ну, хорошо, хорошо. В другой раз потолкуем.
Сеня (На бойком месте, Островский): Где хозяин?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Никак, на дворе возится.
Сеня (На бойком месте, Островский): Ты еще не носил колеса в кузницу?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Еще и кузнеца-то нет.
Сеня (На бойком месте, Островский): Так закладывай, и поедем. Видишь ты это? Чтоб без разговору! Как готово, сейчас, значит, и получай.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Мне что ж! Я хоть сейчас.
Сеня (На бойком месте, Островский): Постой! Говори за ту же цену, только правду говори! Хозяин здешний на руку не чист?
Непутевый (На бойком месте, Островский): Во фрунт передо мной!
Сеня (На бойком месте, Островский): Да погоди! Эко с тобой наказание!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Да поговаривают.
Сеня (На бойком месте, Островский): А что?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Будто опаивает чем-то, потом оберет да с двора в шею; мне, говорит, с тобой с пьяным не возиться. А кто ж его знает, может и врут.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Уезжайте вы, ради Бога, пока засветло.
Сеня (На бойком месте, Островский): Слышишь, Петр Мартыныч! Ну, ступай. Дай Аннушке-то!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Мне не надо.
Сеня (На бойком месте, Островский): Ну так оставь на столе хозяевам, а один ямщику возьмем. Да пойдем, сядем в повозку, пока закладывают. Прощайся с хозяевами. Вот тебе картуз. А это я вынесу.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Хозяин, а хозяин! Прощай!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Куда заторопился! Погости! У меня шампанское для тебя припасено.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Не надо! Захотел да и поехал! Вот и знай нас. Вон там возьми себе на угощение. Прощай, хозяйка!
Евгения (На бойком месте, Островский): Прощай, Петя! Прощай, сокол мой ясный, молодец распрекрасный.
Непутевый (На бойком месте, Островский): А ты возьми себе за ласку остальные. Прощайте!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что он, белены, что ль, объелся! С чего он так вдруг?
Сеня (На бойком месте, Островский): Кто ж его знает! Он у нас нравный! За угощение, хозяева!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Отчего они уехали?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Почем я знаю. Не угодили чем-нибудь.
Евгения (На бойком месте, Островский): Не ты ль не угодила?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Я не в тебя, очень-то угождать не умею.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Он тут деньги на стол сыпал?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Сыпал.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Зачем?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Так, ломался. Высыпал да опять убрал.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А много ль тебе дал?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Мне? Ничего. За что мне? Он за ласку деньги платит; а от меня ему ласки не было.
Евгения (На бойком месте, Островский): И у меня ласка всем ровная; особой ласки ни для кого, кроме как для мужа, нет.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Полно, так ли?
Евгения (На бойком месте, Островский): Да ты что за судья надо мной! У меня муж есть. Ты про что это еще?
Аннушка (На бойком месте, Островский): Про особую-то ласку. Ты говоришь, что, кроме мужа, никому нет; так нет ли, вспомни.
Евгения (На бойком месте, Островский): Что ж ты меня с мужем расстроивать хочешь? Ненавистно тебе, что мы живем в любви? Нет, уж это тебе не удастся.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Что мне вас расстроивать! Вас не расстроишь. Ты двадцать раз мужа-то обманешь. Я знаю, что я говорю. Кабы не своими я глазами видела.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что, что?
Евгения (На бойком месте, Островский): Не слушай, не слушай, Ермолаич! Это она от ненависти.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ты говоришь, я расстроиваю; ты людей расстроиваешь-то!
Евгения (На бойком месте, Островский): Что ты с больной-то головы да на здоровую!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ты не вертись! Уж коли я что скажу, так вправду. Тут вот, на самом этом месте...
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну, договаривай! Начала, так у меня договаривай.
Евгения (На бойком месте, Островский): Не слушай ты ее, Ермолаич, не слушай! Теперь-то я догадалася! Не говори, пожалуйста, не просят тебя. Я сама все расскажу. Ишь какая диковина!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Ну, так говори!
Евгения (На бойком месте, Островский): Ох, смех, право смех! Слушай-ка ты, Ермолаич! А уж я думала бог знает что...
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что вертишься-то! Говори толком.