xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Впрочем, зачем дам выписывать? Букетов-то заграничных не было, а дамы-то есть, еще раньше были выписаны. Жаль, очень жаль, что Виталий Петрович там не будет; без него и праздник не в праздник. Он, кажется, у них главным распорядителем.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что вы на Виталия Петровича напраслину взводите? Никогда он у них распорядителем не бывал, а сегодня и подавно.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да что ж я, в самом деле? Ведь Ксения Васильевна только что приехала.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, вот, что ж ты болтаешь-то?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Не бросить же ему, на первых порах, жену для своих приятелей! С ними он каждый день видится, денек-то другой и подождут. Они от него никуда не уйдут, и пикник-то это не первый и не последний. Виталий Петрович свое возьмет; не удалось теперь, так после наведет. Давеча, как вы вошли с букетом, я думал: уже не оттуда ли это, не заграничный ли букет-то?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, это здешний.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): А мне уж представилось, что букет оттуда и что Виталий Петрович хочет и Ксению Васильевну вместе с собой на пикник везти.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Какие ты глупости говоришь! Возможно ли это дело?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Отчего ж невозможно? Конечно, сегодня еще рано, а потом... будет постоянно проводить время в их обществе, так незаметно и сама в их жизнь втянется, и все их привычки усвоит. Вот посмотрите, они ее и канкан выучат танцовать.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, уж ты, кажется, забываешься! Ты должен иметь к ней уважение!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Чего не сделает любящая жена для своего мужа!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Нет, никогда я себе не прощу, никогда не прощу, что так неосмотрительно ее выдала.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Уж теперь дело сделано, так не о чем толковать!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ах, нет! Я сделала ошибку, я должна и поправлять.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А вы не слушайте чужих слов, да сами вглядитесь хорошенько, так увидите, что и поправлять-то нечего.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Я выдала ее замуж не подумавши -- моя обязанность и развести ее с мужем.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Как развести? Что вы? Да она сама не захочет.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Мало ли чего она не захочет! Разве она в жизни что-нибудь понимает? Ей нужно растолковать, в какую ее пропасть тянут, да уличить мужа-то, да на деле ей показать.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): И все это можно, и все это очень легко.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Помилуйте! Да так можно убить ее. Она женщина очень впечатлительная и слабого здоровья.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): А хоть бы и убить! Что ж тут страшного? Я исполняю свой долг. Я убью ее тело, но спасу душу.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да образумьтесь вы, ради бога! Что вы говорите! Ведь это разбой!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): А что ж такое "разбой"? Есть дела и хуже разбоя.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да, конечно...
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Я дивлюсь на вас. Вы старый человек, а понимаете очень, очень мало. Разбой! Уж будто это такое слово, что хуже его и на свете нет? Напрасно. Знаете ли вы, что разбойник только убивает, а души не трогает; а развратный человек убивает душу. Так кто лучше?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да извольте, согласен с вами; но каким образом все это может относиться к мужу Ксении Васильевны, к Виталию Петровичу? Вы его уж хуже разбойника считаете.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): А вот мы посмотрим, мы исследуем; я без оглядки дела не сделаю. И если окажется, что он моей дочери недостоин, тогда уж, не взыщите, я дочь губить не позволю. Вы знаете ли, как я ее люблю?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Я в этом уверен.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да уж, маменька, кажется, вы слишком...
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ты боишься, что на тебя не останется? На всех, на всех хватит! Не сомневайтесь! Да-с, я ее очень люблю; а уж как в детстве любила, этого словами и выразить нельзя. Я просила, я молилась, чтоб она умерла.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Умерла?
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Чтобы она умерла еще в отрочестве, девицей. Тогда бы уж туда прямо во всей своей младенческой непорочности.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да-с, это точно, любовь необыкновенная.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович просил передать вам.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Зачем это! Право, не нужно бы.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович современный человек; он знает, что нынче мода такая.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ничего тут дурного нет. Цветок -ведь это невинность; уж что может быть непорочнее цветка? Я очень люблю цветы.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Маменька, так позвольте вам предложить...
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Вот благодарю! Вот уж покорно тебя благодарю! Кроме тебя, ведь никто не догадается.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Она сто тысяч, а ей букет, вот и квиты.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович желает с вами поговорить; он ждет не дождется.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Они скоро уедут.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Что вы там шепчетесь? Говорите вслух! Это неприлично.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да ведь и вслух-то говорить всякий вздор неприлично. Вслух-то надо говорить только то, что может быть интересно для всего общества, а то лучше промолчать или на ухо сказать.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Этого уж я что-то не понимаю.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да вот если у меня зубы болят или под ложечкой неладно, так зачем же я буду кричать во всю залу? Лучше я приятелю на ухо скажу.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): А ведь и в самом деле так. Ну, Капитолина, поедем.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Маменька, я вечером вас буду ждать; только приезжайте пораньше.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Да, уж, конечно, не по-модному, не в полночь. В полночь-то я уж другой сон вижу.
Ксения (Не от мира сего, Островский): И я тоже.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, поедемте, поедемте! До свиданья!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, Ксения Васильевна, чего я тут наслушался, просто ужас! С непривычки-то, знаете ли, мороз по коже подирает.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я думаю. Я сама в маменьке большую перемену заметила.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что они тут говорили про Виталия Петровича! Они его хуже всякого разбойника считают. А если беспристрастно-то рассуждать, так он гораздо лучше их.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я верю вам, что он лучше их. Немного я давеча с ними говорила, а сейчас же убедилась, что они неправду говорят про моего мужа. И сестру я не узнаю: она какая-то корыстолюбивая стала.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да чего уж! Она о вашей смерти очень равнодушно рассуждает и откровенно заявляет претензию получить наследство после вас.
Ксения (Не от мира сего, Островский): А вот и ошибается. Я все мужу оставлю; я уж и завещание сделала.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ио завещании был разговор. Мамаша ваша говорила, что вы даже и завещания без ее позволения не смеете написать.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Хоть и грех, а уж в этом деле я маменьку не послушаюсь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А! Скажите, пожалуйста! А все нравственность проповедуют.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, они от настоящей-то нравственности куда-то в сторону ушли. Их кто-нибудь путает.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да Барбарисов; кому ж еще?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ну, я сестре не позавидую. Как они ни бранят Виталия Петровича, а я его не променяю на Барбарисова. Вся беда, что маменька словам верит. Кто говорит ей приятное, тот и хороший человек.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да если б Виталий Петрович захотел, так он бы ее очаровал совсем. Он между всеми своими сослуживцами считается самым красноречивым. Да он к таким средствам прибегать не станет.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да, разумеется, это гадко.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Вы, пожалуйста, не верьте им. Маменька ваша говорит, что ее священная обязанность развести вас с мужем.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах! Неужели? Благодарю вас, что предупредили. Я теперь буду остерегаться... я теперь ни одному слову их не поверю.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Даже если что и глазами увидите, и тому "е верьте; и тут может быть обман.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Да, да.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Смотрите же, помните это! Вас разлучить хотят. Не забывайте! А то беду наживете.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, нет, я буду помнить, буду хорошо помнить. Благодарю вас. Благодарю.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ты мне букет прислал. Благодарю, мой милый! Только не нужно этого.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Как тебе угодно: не нужно, так не нужно.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, Виталий Петрович, какие тебе тут панегирики читали! Вот бы ты послушал.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да я знаю, знаю, мне и слушать не надо. Очень понятно; я им поперек горла стал.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, всего не знаешь и даже представить себе не можешь.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Зачем вы? Не надо ему рассказывать, не надо. Я знаю, что все это вздор, и ничему не верю.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А вот погоди: я им отомщу отлично.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, мстить не хорошо. Оставь, пожалуйста, меня, оставь!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Я так отомщу, что ты сама похвалишь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ну, оставайтесь с богом! Я вам мешать не буду. Совет да любовь! Не прощаюсь. Вечером забегу. Не провожай меня! Не надо! А книгу-то ты хотел принести Ксении Васильевне. Забыл?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Извини, Ксения! Я сегодня же отыщу и пришлю.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Чем же ты хочешь отомстить?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А тем, что мы устроим так свою семейную жизнь, что она будет образцовой, будет служить примером для всех; тогда маменька не осуждать нас, а завидовать нам станет.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Что, что ты говоришь?
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Садись! Я тебе разовью свои мысли. Теперь, по большей части, мужья с женами, даже самые согласные, не составляют одного целого, одной души. Они живут вместе, а думают врозь; у них вкусы, привычки, образ мыслей, даже образ жизни -- все разное.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): У них и знакомства, и развлечения разные. У мужа свои приятели, большей частью холостежь, развратная, пресыщенная, вся пропитанная цинизмом; у него свои удовольствия: оперетка, маскарады. Так?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Так, так. Я слушаю тебя, слушаю.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Жена в развлечениях мужа никакого участия принять не может: так все там неприлично и грязно. Жена или сидит дома и скучает, или имеет свой кружок из таких же несчастных жен, с которыми проводит все время в сплетнях, осуждении ближних или играет запоем в карты. Хорошо это?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, милый, не хорошо, не хорошо.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): У нас с тобой будет иначе. Мы никогда не будем разлучаться. Где я, там и ты; куда я, туда и ты. У себя мы будем собирать только умных, солидных людей. Чтоб не было монотонно и скучно, чтоб разнообразить наши вечера, мы будем приглашать музыкантов, певцов, литераторов, ученых, художников, но только известных, знаменитых, -- только таких, с которыми знакомство и приятно, и поучительно.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах, как это прелестно! Да неужели все это будет? Друг мой, какое счастье ты мне обещаешь!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Отчего же не быть? Все это в наших средствах. Погоди, погоди! Не замечаешь ли ты, что все мы, мужчины, как-то апатичны, пресыщены; что все удовольствия, не говоря уже о невинных, нас мало удовлетворяют; что мы ищем развлечений, все более раздражающих нашу чувственность; что мы все более и более погружаемся в разврат, а многие из нас доходят до последних его пределов? Отчего это?
Ксения (Не от мира сего, Островский): Я не знаю.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): А оттого, что мы только и живем удовольствиями, что мы себе отдыха не даем. Мы забыли, что человек создан не для одних удовольствий, забыли, что для человека обязателен труд, что труд врачует, укрепляет душу. Забыли, что человеку нужна свежая голова, что он должен иметь много покоя, отдыха, чтобы быть в состоянии заняться серьезным размышлением о своих поступках, заняться улучшением своей души. Удовольствиям надо отдаваться редко, очень редко; тогда только они и приятны, тогда только и ценны. Мы забываем дни поста и молитвы.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Ах, неужели? И это ты правду говоришь? О, милый!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ну, так вот что, Ксения. Ей-богу, ну, ей-богу, я тебя люблю бесконечно. Возьми ты меня, возьми под свое управление, делай из меня, что хочешь. Я буду самым покорным рабом твоим... Не отталкивай меня!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Нет, зачем рабом! Это нехорошо; жена не должна приказывать мужу; в этом есть что-то холодное... Женщина должна любить, подчиняться; вот в чем наше счастье. Ты будешь главой! Ты все лучше меня знаешь.
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Может быть, и лучше, но, чтоб исполнить мои замыслы, мне нужна твоя поддержка.
Ксения (Не от мира сего, Островский): О, изволь, изволь!
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Да этого мало... мне нужна ласка, любовь твоя.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Любовь? Да разве ты сомневался? Все мое существо проникнуто любовью... Любить тебя я считала и считаю счастьем...
Кочуев (Не от мира сего, Островский): Ксения, так поди же... поди же!
Ксения (Не от мира сего, Островский): Как я счастлива в твоих объятиях! Какое это блаженство! О, милый, милый! Ты оживил меня. Я теперь жить хочу, хочу жить!
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Что-то, Людмилушка, как это тебе и не надоест!.. Проснулась к обеду, напилась чаю и сейчас папиросу в зубы... Разве это женское дело!
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ах, отстаньте, Прасковья Семеновна... На самом интересном месте всегда помешаете.
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Это для других прочих я Прасковья Семеновна, а тебе-то я не чужой прихожусь... Могла бы и маменькой возвеличить. Стыдиться тут нечего, голубушка; не нами заведено, не нами и кончится. Вон посуда не убрана... А мне где же до всего урваться: и то из кухни не выхожу.
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Скажите Жене, она и уберет посуду...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): А кто чай-то пил? Для тебя самовар ставила, а ты только одну неблагодарность оказываешь... Нечего сказать, хороша невестка, -- есть чем похвалиться. Женя только с урока пришла, тоже и передохнуть ей надо... Просто сказать: ленивая ты, Людмилушка.
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Какая есть... Да что вы в самом-то деле пристали ко мне, Прасковья Семеновна? Тоже нашли каторжную... Не судомойка я вам.
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Скажите, пожалуйста, какая тонкая дама... И вся-то цена, ежели разобрать: трень-брень!.. С меня, со старухи, взять нечего... Так и говорю напрямик. А еще столичная женщина называется... "Я по Невскому гуляла, я не привыкла к вашей грубой жизни"... Тьфу!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Конечно, я не привыкла... Я не так воспитана. Вам это удивительно, что я из Петербурга... Вы вот грубости умеете говорить, а того не понимаете, что я везде бывала и все видела. В Летнем саду музыка играет, на островах музыка, в Павловске музыка, а зимой маскарады в Немецком клубе... После этакой-то жизни да мне и глядеть-то на вас тошно!.. Куда меня Андрей завез? Я не виновата...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): С корзинкой бегала по улицам да машинкой строчила, вот как ты жила в Петербурге-то. Тоже и мы можем это отлично понимать... На побегушках была, а теперь заважничала, благо в барыни попала! Много вот таких-то... Кабы Андрей-то не прост был, так...
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Так что бы было?
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Что? А вот это самое... Разве у нас своих девушек не стало, да еще почище будут столичных-то. Мы вот сыновей учим, учим, тянемся из последних жил, а они в Петербурге принцесс себе присматривают. Наши девушки скромные, трудящиеся, а должны век вековать сиротами из-за вашего брата... Да!.. Тоже отлично понимаем... Конечно, молодой человек ничего не смыслит, а тут ему под носом вертят хвостом да разные фигли-мигли устраивают, ну, он и ослабеет. Так и мой Андрей: говорю, прост он. Столичные-то барышни вот таких и подманивают, а наши невесты сиди, да посиди. Все я знаю и все могу понимать, голубушка!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Мне ничего не остается, как только уехать...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): И с Богом, сударыня! Не заплачем... Прост Андрей-то, вот что!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Прасковья Семеновна, это уж слишком... Я не позволю так обращаться со мной!..
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Никто тебя и не спросит... А я так понимаю, что ты просто дрянь! Да... Люди работают, а она спит... а потом поганые папиросы свои сосет целый день...
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Да как вы смеете?!
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): А вот и смею... Лентяйка ты, вот что!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Вон отсюда! Я за полицией пошлю... Я... Я...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Из моего-то дома вон?.. Нет, голубушка, это не водится у нас, а тебя я, действительно, выгоню. Живите, как знаете, а я видеть безобразия вашего не могу!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Так я вам покажу... Я не дрянь...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Батюшки, караул!..
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Мамаша, что такое случилось?.. Людмила, что ты делаешь?..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Это все она, твоя мать... Обругала меня... Гонит... .
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Нет, это она!.. Она встала к обеду и сейчас за свои папиросы... Я посуду прошу вымыть, а она грубиянит... За полицией хотела посылать... С кулаками на меня бросилась...
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Это какой-то ад!.. Мамаша, вы постарше... Неужели нельзя как-нибудь миром?..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Сегодня же уезжаю, а ты оставайся здесь! Я не так воспитана... Сейчас уезжаю!..
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Людмила, ты могла бы уступить мамаше...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Не хочу я, вот что!.. Пусть уезжает!..
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): И уеду!.. Я не какая-нибудь, чтобы меня походя ругали! Уеду, уеду!.. .
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): И уезжай!.. И уезжай!..
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Послушайте, успокойтесь. Так нельзя...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Прасковья Семеновна, что с вами?
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Гонят меня, Танюшка, из собственного домишка гонят...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Что такое случилось, Андрей Павлыч?
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ничего я не понимаю, Татьяна Васильевна... Вот полюбуйтесь: на службе устанешь, как собака, придешь домой, а тут вот такая живая картина. Можно сойти с ума...
Людмила (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Так ты ничего не понимаешь? Значит, я же и виновата кругом?.. Хорошо... .
Андрей (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Людмила... Людмила... Это сумасшедшая: еще что-нибудь сделает над собой! .
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Вот, Танюшка, полюбуйся на нашу жизнь... Он же за ней и бежит, а мать - вытирай слезы кулаком... Растила, учила, тянулась, а для, кого?
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Прасковья Семеновна, голубушка, успокойтесь... Вредно так волноваться. Мало ли что бывает: не всякое лыко в строку" Ну, погорячились, пошумели, а потом помиритесь...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Нет, Танюшка, не к тому дело идет...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Вы подумайте об Андрее Павлыче: он работает, устает -- его нужно поберечь... Он не виноват.
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Голубушка ты моя, было подумано об Андрее Павлыче достаточно... Двенадцать годиков он учился, а выучился -- вот и вся наша радость... Змею с собой привез...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Не следует так говорить, Парасковья Семеновна... Вы погорячились, а Людмила Григорьевна тоже. А где Женя?
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Женя? А в своей комнате... Тоже дочь Бог дал: слышит, как мать родную убивают, выглянула в дверь и спряталась. Ей хоть трава не расти... Бесчувственная!..
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Опять нехорошо... Женя добрая девушка, только не любит соваться в чужие дела.
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ты-то чего меня утешаешь? Ох, согрешила я на старости лет... Видеть я не могу эту столичную вертихвостку. Лучше зарежь меня... Встала к обеду, запалила папироску, разлеглась с книгой вот здесь на диване... ну, меня и взорвало. Говорю: "Хоть бы вы посуду прибрали, Людмила Григорьевна", а она: "Пусть Женя уберет". Да что, в сам-то деле, разве мы в лакейки для нее нанялись?.. И сама невелика барыня... Может, и я что лишнее сказала... Со старухи-то нечего взыскивать. А я думаю, Танюшка, меня Бог за грехи наказывает...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Полноте Прасковья Семеновна, какие ваши грехи!..
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ох, грешница я, великая грешница... Вот дочь родная спряталась, а пришла чужая девушка и утешает старуху. Тоже это мой грех, Танюшка. Молоденька ты, не понимаешь всего! Когда Андрюша-то из академии своей студентом приезжал на лето домой, так вы все вместе, бывало, гуляли... Вы гуляете, а я свое думаю. Вижу, что мой-то Андрюша как будто припадает к тебе, вот я и думаю: нехорошо это. Так и думаю, -- вот я какая. Мы-то бедные, да еще Андрюша женится на бедной: вдвое бедность-то будет. Даже сердилась я на тебя тогда, Танюшка... Конечно, по женской своей слабости подумала, что ты нарочно подманиваешь Андрея, ну, а я его расстраивать стала: сегодня удержу дома, завтра не скажу... Вот я какая!.. Думаю про себя, пусть Андрей женится на богатой невесте, тогда всем будет хорошо... Вот за эти мысли-то меня Бог и наказал!.. Теперь сама казнюсь, Танюшка.
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Зачем вы все это говорите?.. Ах...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Что с тобой, милушка?
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Дурно мне... Воды...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ах ты, моя ласточка... Пойдем к Жене, там отдохнем... все пройдет...
Таня (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Да, отдохну...
Осипова (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): И вода там есть...
Шаров (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Так я вас подожду на улице, Василий Васильич... Пока вы тут будете разговаривать, я на тротуаре похожу.
Чумаков (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Постой... тоже ловкач: сам тягу, а я отдувайся за него.
Шаров (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Да, ведь вы согласились сами?
Чумаков (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Согласился-то я согласился, а вот сейчас оробел... Только смотри, уговор дороже денег: меня в посаженые отцы. А как она, Евгенья-то Павловна, того? Знаешь пословицу: свату первая палка...
Шаров (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Да вы издалека начните, а не сразу...
Чумаков (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Володька, ты учить меня? Подольше тебя на свете жил, слава Богу... Ума у меня, брат, палата, только, ну, посмотри-ка, как на мне сюртук сидит? .
Шаров (Маленькая правда, Мамин-Сибиряк): Ничего, сюртук отличный... Да вы не трусьте, Василий Васильич! А я тут буду ждать на тротуаре... .