xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ведрами, чай?
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ведрами. Что уж по малости-то, напасешься ль? У нас ведь расход большой.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что говорить, матушка, что говорить! Ну, уж хлопотала, хлопотала я для тебя, Аграфена Кондратьевна, гранила, гранила мостовую-то, да уж и выкопала жениха: ахнете, бралиянтовые, да и только.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Насилу-то умное словцо вымолвила.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Благородного происхождения и значительный человек, такой вельможа, что вы и во сне не видывали.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Видно, уж попросить у Самсона Силыча тебе парочку арабчиков.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ничего, жемчужная, возьму. И крестьяне есть, и орген на шее, а умен как, просто тебе истукан золотой.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ты бы, Устинья Наумовна, вперед доложила, что за дочерью-то у нас не горы, мол, золотые.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Да у него своих девать некуды.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Хорошо бы это, уж и больно хорошо; только вот что, Устинья Наумовна, сама ты, мать, посуди, что я буду с благородным-то зятем делать? Я и слова-то сказать с ним не умею, словно в лесу.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Оно точно, жемчужная, дико сначала-то, ну, а потом привыкнешь, обойдетесь как-нибудь. Да вот с Самсон Силычем надо потолковать, может он его и знает, этого человека-то.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А я к вам, матушка Аграфена Кондратьевна. Толконулся было к Самсону Силычу, да занят, вижу; так я думаю: зайду, мол, я к Агра-фене Кондратьевне. Что это, водочка у вас? Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушай, батюшка, на здоровье! Садиться милости просим; как живете-можете?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Какое уж наше житье! Так, небо коптим, Аграфена Кондратьевна! Сами знаете: семейство большое, делишки маленькие. А не ропщу, роптать грех, Аграфена Кондратьевна.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж это, батюшка, последнее дело.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Кто ропщет, значит, тот богу противится, Аграфена Кондратьевна. Вот какая была история...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как тебя звать-то, батюшка? Я все позабываю.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Сысой Псоич, матушка Аграфена Кондратьевна.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же это так: Псович, серебряный? По-каковски же это?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Не умею вам сказать доподлинно; отца звали Псой — ну, стало быть, я Псоич и выхожу.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): А Псович, так Псович; что ж, это ничего, и хуже бывает, бралиянтовый.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Так какую же ты, Сысой Псович, историю-то хотел рассказать?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Так вот, матушка Аграфена Кондратьевна, была история: не то чтобы притча али сказка какая, а истинное происшествие. Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушай, батюшка, кушай.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Жил старец, маститый старец... Вот уж я, матушка, забыл где, а только в стороне такой... необитаемой. Было у него, сударыня ты моя, двенадцать дочерей — мал мала меньше. Сам работать не в силах, жена тоже старуха старая, дети еще малые, а пить-есть надобно. Что было добра, под старость все прожили, поить, кормить некому! Куда деться с малыми ребятами? Вот он так думать, эдак думать — нет, сударыня ты моя, ничего уж тут не придумаешь. «Пойду, говорит, я на распутие: не будет ли чего от доброхотных дателей». День сидит — бог подаст, другой сидит — бог подаст, вот он, матушка, и возроптал.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): А, батюшки!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Господи, говорит, не мздоимец я, не лихоимец я... лучше, говорит, на себя руки наложить.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ах, батюшка мой!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): И бысть ему, сударыня ты моя, сон в нощи...
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А! и ты, барин, здесь! Что это ты тут проповедуешь?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Всё ли здоровы, Самсон Силыч?
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это ты, яхонтовый, похудел словно? Аль увечье какое напало?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Простудился, должно быть, либо геморой, что ли, расходился...
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так, Сысой Псович, что ж ему дальше-то было?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): После, Аграфена Кондратьевна, после доскажу, на свободе как-нибудь забегу в сумеречки и расскажу.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что это ты, али за святость взялся! Ха, ха, ха! Пора очувствоваться.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, уж ты начнешь! Не дашь по душе потолковать.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): По душе!.. Ха, ха, ха... А ты спроси-ка, как у него из суда дело пропало; вот эту историю-то он тебе лучше расскажет.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ан нет же, и не пропало! Вот и неправда, Самсон Силыч!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А за что ж тебя оттудова выгнали?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А вот за что, матушка Аграфена Кондратьевна. Взял я одно дело из суда домой, да дорогой-то с товарищем и завернули, человек слаб, ну, понимаете... с позволенья сказать, хошь бы в погребок... там я его оставил, да хмельной-то, должно быть, и забыл. Что ж, со всяким может случиться. Потом, сударыня моя, в суде и хватились этого дела-то: искали, искали, я и на дом-то ездил два раза с экзекутором — нет как нет! Хотели меня суду предать, а тут я и вспомнил, что, должно быть, мол, я его в погребке забыл. Поехали с экзекутором — оно там и есть.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что ж! Не токма что с пьющим, и с непьющим бывает. Что ж за беда такая!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же тебя в Камчатку не сослали?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж и в Камчатку! А за что, позвольте вас спросить, за что в Камчатку-то сослать?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): За что! За безобразие! Так неужели ж вам потакать? Этак вы с кругу сопьетесь.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Ан вот простили. Вот, матушка Аграфена Кондратьевна, хотели меня суду предать за это за самое. Я сейчас к генералу к нашему, бух ему в ноги. Ваше, говорю, превосходительство! Не погубите! Жена, говорю, дети маленькие! Ну, говорит, бог с тобой, лежачего не бьют, подавай, говорит, в отставку, чтоб я и не видал тебя здесь. Так и простил. Что ж! Дай бог ему здоровья! Он меня и теперь не забывает; иногда забежишь к нему на празднике: что, говорит, ты, Сысой Псоич? С праздником, мол, ваше превосходительство, поздравить пришел. Вот к Троице ходил недавно, просвирку ему принес. Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Кушай, батюшка, на здоровье! А мы с тобой, Устинья Наумовна, пойдем-ка, чай, уж самовар готов; да покажу я тебе, есть у нас кой-что из приданого новенького.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): У вас, чай, и так вороха наготовлены, бралиянтовая.
Аграфена Кондратьевна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что делать-то! Материи новые вышли, а нам будто не стать за них деньги платить.
Устинья Наумовна (Свои люди – сочтемся, Островский): Что говорить, жемчужная! Свой магазин, все равно что в саду растет.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А что, Сысой Псоич, чай, ты с этим крючкотворством на своем веку много чернил извел?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Хе, хе... Самсон Силыч, материал не дорогой. А я вот забежал понаведаться, как ваши делишки.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Забежал ты! А тебе больно знать нужно! То-то вот вы подлый народ такой, кровопийцы какие-то: только б вам пронюхать что-нибудь эдакое, так уж вы и вьетесь тут с вашим дьявольским наущением.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Какое же может произойти, Самсон Силыч, от меня наущение? Да и что я за учитель такой, когда вы сами, может быть, в десять раз меня умнее? Меня что попросят, я сделаю. Что ж не сделать! Я бы свинья был, когда б не сделал, потому что я, можно сказать, облагодетельствован вами и с ребятишками. А я еще довольно глуп, чтобы вам советовать: вы свое дело сами лучше всякого знаете.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Сами знаете! То-то вот и беда, что наш брат, купец, дурак, ничего он не понимает, а таким пиявкам, как ты, это и наруку. Ведь вот ты теперь все пороги у меня обобьешь таскамшись-то.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же мне не таскаться-то! Кабы я вас не любил, я бы к вам и не таскался. Разве я не чувствую? Что ж я, в самом деле, скот, что ли, какой бессловесный?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Знаю я, что ты любишь, все вы нас любите; только путного от вас ничего не добьешься. Вот я теперь маюсь, маюсь с делом, так измучился, поверишь ли ты, мнением только этим одним. Уж хоть бы поскорей, что ли, да из головы вон.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Что же, Самсон Силыч, не вы первый, не вы последний; нешто другие-то не делают?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Как не делать, брат, и другие делают. Да еще как делают-то: без стыда, без совести! На лежачих лесорах ездят, в трехэтажных домах живут; другой такой бельведер с колоннами выведет, что ему с своей образиной и войти-то туда совестно; а там и капут, и взять с него нечего. Коляски эти разъедутся неизвестно куда, дома все заложены, останется ль, нет ли кредиторам-то старых сапогов пары три. Вот тебе вся недолга. Да еще и обманет-то кого: так, бедняков каких-нибудь пустит в одной рубашке по миру. А у меня кредиторы все люди богатые, что им сделается!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело. Что ж, Самсон Силыч, все это в наших руках.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Знаю, что в наших руках, да сумеешь ли ты это дело сделать-то? Ведь вы народец тоже! Я уж вас знаю! На словах-то вы прытки, а там и пошел блудить.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что вы, Самсон Силыч, помилуйте, нешто мне в первый раз! Уж еще этого-то не знать! Хе, хе, хе... Да такие ли я дела делал, да с рук сходило. Другого-то за такие штуки уж заслали бы давно, куда Макар телят не гонял.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ой ли? Так какую ж ты механику подсмолишь?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А там, глядя по обстоятельствам. Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью. Вот, первое дело, Самсон Силыч, надобно дом да лавки заложить либо продать. Это уж первое дело.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, это точно надобно сделать заблаговременно. На кого бы только эту обузу свалить? Да вот разве на жену?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны. Оно ведь сделать-то недолго, да чтоб крючков после не вышло. Уж делать, так надо, Самсон Силыч, прочней.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): И то дело, чтоб оглядок не было.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Как на чужого-то закрепишь, так уж и придраться-то не к чему. Спорь после, поди, против подлинных-то бумаг.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Только вот что беда-то: как закрепишь на чужого дом-то, а он, пожалуй, там и застрянет, как блоха на войне.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж вы ищите, Самсон Силыч, такого человека, чтобы он совесть знал.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А где ты его найдешь нынче? Нынче всякий норовит, как тебя за ворот ухватить, а ты совести захотел.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А я вот как мекаю, Самсон Силыч, хотите вы меня слушайте, хотите вы — нет: каков человек у вас приказчик?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Который? Лазарь, что ли?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Да, Лазарь Елизарыч.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, а на Лазаря, так и пускай на него; он малый с понятием, да и капиталец есть.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Что же прикажете, Самсон Силыч, закладную или купчую?
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А с чего процентов меньше, то и варгань. Как сделаешь все в акурате, такой тебе, Сысой Псоич, могарыч поставлю, просто сказать, угоришь.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж будьте покойны, Самсон Силыч, мы свое дело знаем. А вы Лазарю-то Елизарычу говорили об этом деле или нет? Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет еще. Вот нынче потолкуем. Он у меня парень-то дельный, ему только мигни, он и понимает. А уж сделает-то что, так пальца не подсунешь. Ну, заложим мы дом, а потом что?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): А потом напишем реестрик, что вот, мол, так и так, по двадцати пяти копеек за рубль: ну, и ступайте по кредиторам. Коли кто больно заартачится, так можно и прибавить, а другому сердитому и всё заплатить... Вы ему заплатите, а он чтобы писал, что по сделке получил по двадцати пяти копеек, так, для видимости, чтобы другим показать. Вот, мол, так и так, ну, и другие, глядя на них, согласятся.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно, поторговаться не мешает: не возьмут по двадцати пяти, так полтину возьмут; а если полтины не возьмут, так за семь гривен обеими руками ухватятся. Все-таки барыш. Там что хошь говори, а у меня дочь невеста, хоть сейчас из полы в полу да с двора долой. Да и самому-то, братец ты мой, отдохнуть пора; проклажались бы мы лежа на боку, и торговлю всю эту к чорту. Да вот и Лазарь идет.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что скажешь, Лазарь? Ты из городу, что ль? Как у вас там?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Слава богу-с, идет помаленьку. Сысою Псоичу!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Здравствуйте, батюшка Лазарь Елизарыч!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А идет, так и пусть идет. А вот ты бы, Лазарь, когда на досуге баланц для меня сделал, учел бы розничную по панской-то части, ну и остальное, что там еще. А то торгуем, торгуем, братец, а пользы ни на грош. Али сидельцы, что ли, грешат, таскают родным да любовницам; их бы маленичко усовещевал. Что так, без барыша-то, небо коптить? Аль сноровки не знают? Пора бы, кажется.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Как же это можно, Самсон Силыч, чтобы сноровки не знать? Кажется, сам завсегда в городе бываю-с, и завсегда толкуешь им-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что же ты толкуешь-то?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Известное дело-с, стараюсь, чтобы все было в порядке и как следует-с. Вы, говорю, ребята, не зевайте: видишь чуть дело подходящее, покупатель, что ли, тумак какой подвернулся, али цвет с узором какой барышне понравился, взял, говорю, да и накинул рубль али два на аршин.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Чай, брат, знаешь, как немцы в магазинах наших бар обирают. Положим, что мы не немцы, а христиане православные, да тоже пироги-то с начинкой едим. Так ли? А?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Дело понятное-с. И мерять-то, говорю, надо тоже поестественнее: тяни да потягивай, только, только чтоб, боже сохрани, как не лопнуло, ведь не нам, говорю, после носить. Ну, а зазеваются, так никто виноват, можно, говорю, и просто через руку лишний аршин раз шмыгнуть.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Все единственно: ведь портной украдет же. А? Украдет ведь?
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Украдет, Самсон Силыч, беспременно, мошенник, украдет; уж я этих портных знаю.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): То-то вот; все они кругом мошенники, а на нас слава.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Это точно, Самсон Силыч, это вы правду говорить изволите.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Эх, Лазарь, плохи нынче барыши: не прежние времена. Что, ведомости принес?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Извольте получить-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Дава-ко-сь, посмотрим.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): «Объявления казенные и разных обществ: 1, 2, 3, 4, 5 и 6, от Воспитательного дома». Это не по нашей части, нам крестьян не покупать. «7 и 8 от Московского новерситета, от Губернских правлений, от Приказов общественного призрения». Ну, и это мимо. «От Городской шестигласной думы». А ну-тко-сь, нет ли чего! «От Московской городской шестигласной думы сим объявляется: не пожелают ли кто взять в содержание нижеозначенные оброчные статьи». Не наше дело: залоги надоть представлять. «Контора Вдовьего дома сим приглашает...» Пускай приглашает, а мы не пойдем. «От Сиротского суда». У самих ни отца, ни матери. Эге! Вон оно куды пошло! Слушай-ка, Лазарь! «Такого-то года, сентября такого-то дня, по определению Коммерческого суда, первой гильдии купец Федот Селиверстов Плешков объявлен несостоятельным должником; вследствие чего...» Что тут толковать! Известно, что вследствие бывает. Вот-те и Федот Селиверстыч! Каков был туз, а в трубу вылетел. А что, Лазарь, не должен ли он нам?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Малость должен-с. Сахару для дому брали пудов никак тридцать, не то сорок.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Плохо дело, Лазарь. Ну, да мне-то он сполна отдаст по-приятельски.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Сумнительно-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Сочтемся как-нибудь. «Московский первой гильдии купец Антип Сысоев Енотов объявлен несостоятельным должником». За этим ничего нет?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): За масло постное-с, об великом посту брали бочонка с три-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот сухоядцы-то, постники! И богу-то угодить на чужой счет норовят. Ты, брат, степенству-то этому не верь! Этот народ одной рукой крестится, а другой в чужую пазуху лезет! Вот и третий: «Московский второй гильдии купец Ефрем Лукин Полуаршинников объявлен несостоятельным должником». Ну, а этот как?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Вексель есть-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Протестован?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Протестован-с. Сам-то скрывается-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну! и четвертый тут, Самопалов. Да что они, сговорились, что ли?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж такой расподлеющий народ-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да тут их не перечитаешь до завтрашнего числа. Возьми прочь!
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Газету-то только пакостят. На все купечество мораль эдакая.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощайте, Самсон Силыч, я теперь домой побегу: делишки есть кой-какие.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да ты бы посидел немножко.
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Нет, ей-богу, Самсон Силыч, не время. Я уж к вам завтра пораньше зайду.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, как знаешь!
Рисположенский (Свои люди – сочтемся, Островский): Прощайте! Прощайте, Лазарь Елизарыч!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот ты и знай, Лазарь, какова торговля-то! Ты думаешь, что! Так вот даром и бери деньги. Как не деньги, скажет, видал, как лягушки прыгают. На-ка, говорит, вексель. А по векселю-то с иных что возьмешь! Вот у меня есть завалящих тысяч на сто, и с протестами; только и дела, что каждый год подкладывай. Хошь за полтину серебра все отдам! Должников-то по ним, чай, и с собаками не сыщешь: которые повымерли, а которые поразбежались, некого и в яму посадить. А и посадишь-то, Лазарь, так сам не рад: другой так обдержится, что его оттедова куревом не выкуришь. Мне, говорит, и здесь хорошо, а ты проваливай. Так ли, Лазарь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж это как и водится.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Все вексель да вексель! А что такое это вексель? Так, с позволения сказать, бумага, да и все тут. И на дисконту отдашь, так проценты слупят, что в животе забурчит, да еще после своим добром отвечай. С городовыми лучше не связывайся: всё в долг да в долг; а привезет ли, нет ли, так слепой мелочью да арабчиками, поглядишь — ни ног, ни головы, а на мелочи никакого звания давно уж нет. А вот ты тут, как хошь! Здешним торговцам лучше не показывай: в любой анбар взойдет, только и дела, что нюхает, нюхает, поковыряет, поковыряет, да и прочь пойдет. Уж диви бы товару не было, — каким еще рожном торговать. Одна лавка москательная, другая красная, третья с бакалеей; так нет, ничто не везет. На торги хошь не являйся: сбивают цены пуще чорт знает чего; а наденешь хомут, да еще и вязку подай, да могарычи, да угощения, да разные там недочеты с провесами. Вон оно что! Чувствуешь ли ты это?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Кажется, должен чувствовать-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Вот какова торговля-то, вот тут и торгуй! Что, Лазарь, как ты думаешь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Да как думать-с! Уж это как вам угодно. Наше дело подначальное.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Что тут подначальное: ты говори по душе. Я у тебя про дело спрашиваю.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это опять-таки, Самсон Силыч, как вам угодно-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Наладил одно: как вам угодно. Да ты-то как?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Это я не могу знать-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Скажи, Лазарь, по совести, любишь ты меня? Любишь, что ли? Что ж ты молчишь? Поил, кормил, в люди вывел, кажется.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Эх, Самсон Силыч! Да что тут разговаривать-то-с. Уж вы во мне-то не сумневайтесь! Уж одно слово: вот как есть, весь тут.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Да что ж, что ты весь-то?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Уж коли того, а либо что, так останетесь довольны: себя не пожалею.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Ну, так и разговаривать нечего. По мне, Лазарь, теперь самое настоящее время: денег наличных у нас довольно, векселям всем сроки подошли. Чего ж ждать-то? Дождешься, пожалуй, что какой-нибудь свой же брат, собачий сын, оберет тебя дочиста, а там, глядишь, сделает сделку по гривне за рубль, да и сидит в миллионе, и плевать на тебя не хочет. А ты, честный-то торговец, и смотри да казнись, хлопай глазами-то. Вот я и думаю, Лазарь, предложить кредиторам-то такую статью: не возьмут ли они у меня копеек по двадцати пяти за рубль. Как ты думаешь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): А уж по мне, Самсон Силыч, коли платить по двадцати пяти, так пристойнее совсем не платить.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): А что? Ведь и правда. Храбростью-то никого не удивишь, а лучше тихим-то манером дельцо обделать. Там после суди владыка на втором пришествии. Хлопот-то только куча. Дом-то и лавки я на тебя заложу.
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Нельзя ж без хлопот-с. Вот векселя надо за что-нибудь сбыть-с, товар перевести куда подальше. Станем хлопотать-с!
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Оно так. Да старенек уж я становлюсь хлопотать-то. А ты помогать станешь?
Подхалюзин (Свои люди – сочтемся, Островский): Помилуйте, Самсон Силыч, в огонь и в воду полезу-с.
Большов (Свои люди – сочтемся, Островский): Эдак-то лучше! Чорта ли там по грошам-то наживать! Махнул сразу, да и шабаш. Только напусти бог смелости. Спасибо тебе, Лазарь. Удружил! Ну, хлопочи! Сделаешь дело аккуратно, так мы с тобой барышами-то поделимся. Награжу на всю жизнь.