xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Хрущов (Леший, Чехов): А вы не будьте наблюдательны. Пойдемте в постель. Здесь вам неудобно. В постели и теплей и покойней. Пойдемте... Там я вас выслушаю и... и все будет прекрасно.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Слушайся, Саша, иди.
Хрущов (Леший, Чехов): Если вам больно ходить, то мы снесем вас в кресле.
Серебряков (Леший, Чехов): Ничего, я могу... я пойду... Только напрасно вас побеспокоили. К тому же я не очень-то верю... в аптеку. Что вы меня ведете? Я и сам могу.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.
Войницкий (Леший, Чехов): Вы с ним, а я с самим собою. Вот уж третью ночь не сплю.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать. Одним словом, война всех против всех. Спрашивается, какой смысл в этой войне, к чему она?
Войницкий (Леший, Чехов): Оставим философию!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Неблагополучно в этом доме. Вы, Жорж, образованны и умны и, кажется, должны понимать, что мир погибает не от разбойников в не от воров, а от скрытой ненависти, от вражды между хорошими людьми, от всех этих мелких дрязг, которых не видят люди, называющие наш дом гнездом интеллигенции. Помогите же мне мирить всех! Одна я не в силах.
Войницкий (Леший, Чехов): Сначала помирите меня с самим собой! Дорогая моя...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Оставьте! Уходите!
Войницкий (Леший, Чехов): Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и любовь: куда мне их девать, что мне из них делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. Спокойной ночи!
Войницкий (Леший, Чехов): И если б вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь – ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, что высшая нравственность заключается не в том, что вы на свою молодость надели колодки и стараетесь заглушить в себе жажду жизни...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Жорж, вы пьяны!
Войницкий (Леший, Чехов): Может быть, может быть...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Федор Иванович у вас?
Войницкий (Леший, Чехов): Он у меня ночует. Может быть, может быть. Все может быть!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): И сегодня кутили? К чему это?
Войницкий (Леший, Чехов): Все-таки на жизнь похоже... Не мешайте мне, Helene!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили, как теперь. Идите спать! Мне с вами скучно. И скажите вашему другу Федору Иванычу, что если он не перестанет надоедать мне, то я приму меры. Идите!
Войницкий (Леший, Чехов): Дорогая моя... Чудная!
Хрущов (Леший, Чехов): Елена Андреевна, вас Александр Владимирович просит.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Сию минуту!
Хрущов (Леший, Чехов): У вас нет ничего святого! Вы и эта милая барыня, что сейчас вышла, вспомнили бы, что ее муж был когда-то мужем вашей родной сестры и что с вами под одной кровлей живет молодая девушка! О вашем романе говорит уже вся губерния. Какое бесстыдство!
Войницкий (Леший, Чехов): Ушла... Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы теперь она моей женой... Да... теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь... но, боже мой, мысли путаются в голове... Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира – все это мне глубоко ненавистно... Зачем я дурно создан? Как я завидую этому шалому Федору или этому глупому Лешему! Они непосредственны, искренни, глупы... Они не знают этой проклятой, отравляющей иронии...
Федор Иванович (Леший, Чехов): Вы одни здесь? дам нет? А меня гроза разбудила. Важный дождик. Который теперь час?
Войницкий (Леший, Чехов): А черт его знает!
Федор Иванович (Леший, Чехов): Мне как будто послышался голос Елены Андреевны.
Войницкий (Леший, Чехов): Сейчас она была здесь.
Федор Иванович (Леший, Чехов): Роскошная женщина! Что это? Мятные лепешки? Да-с, роскошная женщина... Профессор болен, что ли?
Войницкий (Леший, Чехов): Болен.
Федор Иванович (Леший, Чехов): Не понимаю такого существования. Говорят, что древние греки бросали слабых и хилых детей в пропасть с горы Монблана. Вот таких бы надо бросать!
Войницкий (Леший, Чехов): Не с Монблана, о с Тарпейской скалы. Какое грубое невежество!
Федор Иванович (Леший, Чехов): Ну, со скалы так со скалы... черт ли в том? Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?
Войницкий (Леший, Чехов): Оставь меня.
Федор Иванович (Леший, Чехов): А то, может быть, в профессоршу влюблен? А? Что ж! Это можно... вздыхай... только послушай: если в сплетнях, вот что по уезду ходят, есть хоть одна сотая доля правды и если я узнаю, то не проси милости, сброшу тебя с Тарпейской скалы...
Войницкий (Леший, Чехов): Она мой друг.
Федор Иванович (Леший, Чехов): Уже?
Войницкий (Леший, Чехов): Что значит это «уже»?
Федор Иванович (Леший, Чехов): Женщина может быть другом мужчины только под таким условием: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.
Войницкий (Леший, Чехов): Пошляческая философия.
Федор Иванович (Леший, Чехов): По этому случаю надо выпить. Пойдем, у меня, кажется, еще шартрез остался. Выпьем. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть приказчик Лука, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный... Так идёть? Батюшки-светы, извините, я без галстуха!
Соня (Леший, Чехов): А ты, дядя Жорж, опять пил шампанское с Федей и катался на тройке. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж отпетый и родился кутилой, а ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу.
Войницкий (Леший, Чехов): Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.
Соня (Леший, Чехов): Сено у нас не убрано; Герасим сегодня сказал, что оно сгниет от дождя, а ты занимаешься миражами. Дядя, у тебя на глазах слезы!
Войницкий (Леший, Чехов): Какие слезы? Ничего нет... вздор... ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя... Сестра моя... милая сестра моя... где она теперь? Если б она знала! Ах, если б она знала!
Соня (Леший, Чехов): Что? Дядя, что знала?
Войницкий (Леший, Чехов): Тяжело, нехорошо... Ничего... После... Ничего... Я уйду...
Хрущов (Леший, Чехов): Ваш батюшка совсем не хочет слушаться. Я ему говорю – подагра, а он – ревматизм; я прошу его лежать, а он сидит. Нервы.
Соня (Леший, Чехов): Избалован. Положите вашу шапку. Дайте дождю кончиться. Хотите закусить?
Хрущов (Леший, Чехов): Пожалуй, дайте.
Соня (Леший, Чехов): Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, есть что-то... Разве ему доктор нужен? Ему нужно, чтобы около него сидела дюжина дам, заглядывала бы ему в глаза и стонала: «Профессор!» Вот берите сыр...
Хрущов (Леший, Чехов): Таким тоном не говорят о родном отце. Согласен, он тяжелый человек, но если сравнить его с другими, то все эти дяди Жоржи и Иваны Иванычи не стоят его мизинца.
Соня (Леший, Чехов): Вот бутылка с чем-то. Я вам не об отце, а о великом человеке. Отца я люблю, а великие люди с их китайскими церемониями мне наскучили. Дождь-то какой! Вот!
Хрущов (Леший, Чехов): Гроза идет мимо, только краем захватит.
Соня (Леший, Чехов): Пейте.
Хрущов (Леший, Чехов): Сто лет вам жить.
Соня (Леший, Чехов): Вы сердитесь на нас за то, что мы побеспокоили вас ночью?
Хрущов (Леший, Чехов): Напротив. Если бы вы меня не позвали, то я бы теперь спал, а видеть вас наяву гораздо приятнее, чем во сне.
Соня (Леший, Чехов): Отчего же у вас такое сердитое лицо?
Хрущов (Леший, Чехов): Оттого, что я сердит. Здесь никого нет, и можно говорить прямо. С каким удовольствием, Софья Александровна, я увез бы вас отсюда сию минуту. Не могу и дышать этим вашим воздухом, и мне кажется, что он отравляет вас. Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги и знать больше ничего не хочет, этот дядя Жорж, наконец ваша мачеха...
Соня (Леший, Чехов): Что мачеха?
Хрущов (Леший, Чехов): Нельзя обо всем говорить... нельзя! Великолепная моя, я многого не понимаю в людях. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли... Часто я вижу прекрасное лицо и такую одежду, что кружится голова от восторга, но душа и мысли – боже мой! В красивой оболочке прячется иногда душа такая черная, что не затрешь ее никакими белилами... Простите мне, я волнуюсь... Ведь вы мне бесконечно дороги...
Соня (Леший, Чехов): Уронила...
Хрущов (Леший, Чехов): Ничего... Бывает, что идешь темной ночью по лесу, и если в это время светит вдали огонек, то на душе почему-то так хорошо, что не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя прямо в лицо. Я работаю от утра до глубокой ночи, зиму и лето, не знаю покою, воюю с теми, кто меня не понимает, страдаю иногда невыносимо... но вот наконец я нашел свой огонек. Я не буду хвастать, что люблю вас больше всего на свете. Любовь у меня не все в жизни... она моя награда! Моя хорошая, славная, нет выше награды для того, кто работает, борется, страдает...
Соня (Леший, Чехов): Виновата... Один вопрос, Михаил Львович.
Хрущов (Леший, Чехов): Что? Говорите скорее...
Соня (Леший, Чехов): Видите ли... вот вы часто бываете у нас, и я тоже иногда бываю у вас со своими. Сознайтесь, что вы этого никак не можете простить себе...
Хрущов (Леший, Чехов): То есть?
Соня (Леший, Чехов): То есть я хочу сказать, что ваше демократическое чувство оскорблено тем, что вы коротко знакомы с нами. Я институтка, Елена Андреевна аристократка, одеваемся мы по моде, а вы демократ...
Хрущов (Леший, Чехов): Ну... ну... не будем говорить об этом! Не время!
Соня (Леший, Чехов): Главное, что вы сами копаете торф, сажаете лес... как-то странно, Одним словом, вы народник...
Хрущов (Леший, Чехов): Демократ, народник... Софья Александровна, да неужели об этом можно говорить серьезно и даже с дрожью в голосе?
Соня (Леший, Чехов): Да, да, серьезно, тысячу раз серьезно.
Хрущов (Леший, Чехов): Да нет, нет...
Соня (Леший, Чехов): Уверяю вас и клянусь, чем угодно, что если бы у меня, положим, была сестра и если б вы ее полюбили и сделали ей предложение, то вы бы этого никогда себе не простили, и вам было бы стыдно показаться на глаза вашим земским докторам и женщинам-врачам, стыдно, что вы полюбили институтку, кисейную барышню, которая не была на курсах и одевается по моде. Знаю я очень хорошо... По вашим глазам я вижу, что это правда! Одним словом, короче говоря, эти ваши леса, торф, вышитая сорочка – все рисовка, кривлянье, ложь и больше ничего.
Хрущов (Леший, Чехов): За что? Дитя мое, за что вы меня оскорбили? Впрочем, я глупец. Так мне и нужно: не в свои сани не садись! Прощайте!
Соня (Леший, Чехов): Прощайте... Я была резка, прошу извинения.
Хрущов (Леший, Чехов): Если б вы знали, как здесь у вас тяжело и душно! Среда, где к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера – все, что угодно, но только не человека! «О, это, говорят, психопат!» – и рады. «Это фразер!» – и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают и не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же и говорят: «Это странный человек, странный!» Вам еще только двадцать лет, но уж вы стары и рассудительны, как ваш отец и дядя Жорж, и я нисколько бы не удивился, если бы вы пригласили меня лечить вас от подагры. Так жить нельзя! Кто бы я ни был, глядите мне в глаза прямо, ясно, без задних мыслей, без программы, и ищите во мне прежде всего человека, иначе в ваших отношениях к людям никогда не будет мира. Прощайте! И попомните мое слово, с такими хитрыми, подозрительными глазами, как у вас, вы никогда не полюбите!
Соня (Леший, Чехов): Неправда!
Хрущов (Леший, Чехов): Правда!
Соня (Леший, Чехов): Неправда! Вот назло же вам... я люблю! люблю, и мне больно, больно! Оставьте меня! Уходите, умоляю... не бывайте у нас... не бывайте...
Хрущов (Леший, Чехов): Честь имею кланяться!
Соня (Леший, Чехов): Разозлился. Не дай бог иметь такой характер, как у этого человека! Он прекрасно говорит, но кто поручится мне, что это не фразерство? Он постоянно думает и говорит только о своих лесах, сажает деревья... Это хорошо, но ведь очень может быть, что это психопатия... Ничего не понимаю! Учился на медицинском факультете, а занимается совсем не медициной... Это все странно, странно... Господи, да помоги же мне все это обдумать!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Прошла гроза! Какой хороший воздух! Где Леший?
Соня (Леший, Чехов): Ушел.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Софи!
Соня (Леший, Чехов): Что?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): До каких пор вы будете дуться на меня? Друг другу мы не сделали никакого зла. Зачем же нам быть врагами? Полноте...
Соня (Леший, Чехов): Я сама хотела... Милая!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): И отлично...
Соня (Леший, Чехов): Папа лег?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Нет, сидит в гостиной. Не говорим мы друг с другом по целому месяцу и бог знает из-за чего... Пора наконец... Что это?
Соня (Леший, Чехов): Леший ужинал.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): И вино есть... Давайте выпьем брудершафт.
Соня (Леший, Чехов): Давайте.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Из одной рюмки... Этак лучше. Ну, значит – «ты»?
Соня (Леший, Чехов): «Ты». Я давно уж хотела мириться, да все как-то совестно было...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Что же ты плачешь?
Соня (Леший, Чехов): Ничего, это я так.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Ну, будет, будет... Чудачка, и я через тебя заплакала! Ты на меня сердита за то, что я будто вышла за твоего отца по расчету. Если веришь клятвам, то клянусь тебе, я выходила за него по любви. Я увлеклась им как ученым и известным человеком. Любовь была не настоящая, искусственная, но ведь мне казалось тогда, что она настоящая. Я не виновата. А ты с самой нашей свадьбы казнила меня своими хитрыми, подозрительными глазами.
Соня (Леший, Чехов): Ну, мир, мир! Забудем. Я уж второй раз сегодня слышу, что у меня хитрые, подозрительные глаза.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Не надо смотреть так хитро. Тебе это не идет. Надо всем верить, иначе жить нельзя.
Соня (Леший, Чехов): Пуганая ворона куста боится. Мне так часто приходилось разочаровываться.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): В ком? Отец твой хороший, честный человек, труженик. Ты сегодня попрекнула его счастьем. Если он в самом деле был счастлив, то за трудами он не замечал этого своего счастья. Я не сделала умышленно зла ни отцу, ни тебе. Дядя твой Жорж очень добрый, честный, но несчастный, неудовлетворенный человек... Кому же не веришь?
Соня (Леший, Чехов): Скажи мне по совести, как другу. Ты счастлива?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Нет.
Соня (Леший, Чехов): Я это знала. Еще один вопрос. Скажи откровенно, ты хотела бы, чтобы у тебя был молодой муж?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Какая ты еще девочка... Конечно, хотела бы! Ну, спроси еще что-нибудь, спроси...
Соня (Леший, Чехов): Тебе Леший нравится?
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Да, очень.
Соня (Леший, Чехов): У меня глупое лицо... да? Вот он ушел, а я все еще слышу его голос и шаги, а посмотрю на темное окно – там мне представляется его лицо... Дай мне высказаться... Но я не могу говорить так громко, мне стыдно. Пойдем ко мне в комнату, там поговорим. Я тебе кажусь глупой? Сознайся... Он хороший человек!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Очень, очень...
Соня (Леший, Чехов): Мне кажутся странными его леса, торф... Я не понимаю.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Да разве в лесах дело? Милая моя, пойми, ведь это талант! Ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах... посадит деревцо или выкопает какой-нибудь пуд торфа – и уж загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уж снится ему счастье человечества. Такие люди дороги, и их любить нужно. Дай вам бог. Оба вы чистые, смелые, честные... Он взбалмошный, ты рассудительная, умная... Будете отлично дополнять друг друга... А я нудная, эпизодическое лицо... И в музыке, и в доме мужа, и во всех ваших романах – везде я была только эпизодическим лицом. Собственно говоря, Соня, если вдуматься, то, вероятно, я очень, очень несчастна! Нет мне счастья на этом свете! Нет! Что ты смеешься?
Соня (Леший, Чехов): Я так счастлива! Как я счастлива!
Елена Андреевна (Леший, Чехов): В самом деле, как я несчастна!
Соня (Леший, Чехов): Я счастлива... счастлива.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Мне хочется играть... Я сыграла бы теперь что-нибудь...
Соня (Леший, Чехов): Сыграй. Я не могу спать... Сыграй.
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Сейчас. Твой отец не спит. Когда он болен, его раздражает музыка. Поди спроси. Если он ничего, то сыграю... поди...
Елена Андреевна (Леший, Чехов): Давно уж я не играла. Буду играть и плакать, как дура... Это ты стучишь, Ефим? Не стучи, пан нездоров.
Соня (Леший, Чехов): Нельзя!
Батрак (Мистерия-буфф, Маяковский): Н-да! Не хотел бы я нынче за борт.
Швея (Мистерия-буфф, Маяковский): Глянь-ка туда: не волна, а забор!
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Зря я это с вами спутался. Всегда вот так, без толка. Мореплаватели тоже! Нашли морского волка.
Фонарщик (Мистерия-буфф, Маяковский): Ишь, поднесла! Гудит и стенает.
Швея (Мистерия-буфф, Маяковский): Какой там забор! Закрыло стекою!
Француз (Мистерия-буфф, Маяковский): Да-с. Очень глупо-с! Говорю вам с прискорбием и болью-с. Сидели б. Земля еще держится. Какой ни на есть, а все-таки полюс.
Батрак (Мистерия-буфф, Маяковский): Что волки твои, волнищами ляскают.
UNKNOWN (Мистерия-буфф, Маяковский): Глядите, что это? Что с Аляскою?
Негус (Мистерия-буфф, Маяковский): Ну и метнулась! Что камень пращой.
Немец (Мистерия-буфф, Маяковский): Ухнулась!
Эскимос (Мистерия-буфф, Маяковский): Нет ее!
Рыбак (Мистерия-буфф, Маяковский): Нет!
Все (Мистерия-буфф, Маяковский): Прощай! Прощай! Прощай!
Француз (Мистерия-буфф, Маяковский): Боже мой!.. Боже мой!.. Бывало, всей семьей соберемся у чайного столика — плюшки, икорка...
Булочник (Мистерия-буфф, Маяковский): Чудно, ей-богу! Ну, не жаль вот ни столько.
Сапожник (Мистерия-буфф, Маяковский): Я водчонки припас. Найдется рюмка?
Слуга (Мистерия-буфф, Маяковский): Найдется.
Рудокоп (Мистерия-буфф, Маяковский): Ребята, идемте в трюм-ка!
Эскимос-охотник (Мистерия-буфф, Маяковский): Ну, как моржонок? Не очень поджарый ли?
Слуга (Мистерия-буфф, Маяковский): Ничего не поджарый, славно поджарили.
UNKNOWN (Мистерия-буфф, Маяковский): Что терять нам? Испугаться нам потопа ли? Разустали ножки — по свету потопали! Эх, и отдых в пароходах. Эх! И моржонка съесть и водочки хлебнуть не грех... Эх, не грех!
Перс (Мистерия-буфф, Маяковский): Стыдно, право! Бросьте орать-то!
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Перебьемся как-нибудь, доползем до Арарата.
Негус (Мистерия-буфф, Маяковский): С голоду подохнешь, пока гора-то.
Американец (Мистерия-буфф, Маяковский): Деньжищ уйма, а без пищи не до́хнешь едва. Даю за фунт хлеба полмиллиона николаевок и бриллиантов фунта два.
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Спекулировал. В Чека сидел раза три. А на черта мне теперь эти деньги?!
Китаец (Мистерия-буфф, Маяковский): Плюнь да разотри.
Паша (Мистерия-буфф, Маяковский): Что бриллианты! Теперь, если у человека камни в печени, то и то чувствуешь себя обеспеченней — быдто брюхо набито.
Австралиец (Мистерия-буфф, Маяковский): Никакой жратвы, одно корыто.
Соглашатель (Мистерия-буфф, Маяковский): А тут еще и Сухаревка закрыта.
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Ничего, смиренный инок, теперь на каждой площади Смоленский рынок.
Дама (Мистерия-буфф, Маяковский): И масло, и молоко, и сливки на рынке, — подставляй пустой карман вместо крынки.
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Это ты без молока насидишься, дура, а у рабочего премия, у рабочего натура, — получит и обменяется.
Дама (Мистерия-буфф, Маяковский): А я шляпки буду менять на яйца.
Интеллигент (Мистерия-буфф, Маяковский): Обменяешь последнюю шляпу, а потом сиди, соси лапу.
Поп (Мистерия-буфф, Маяковский): Ишь, ржут!
Интеллигент (Мистерия-буфф, Маяковский): Что им! Наловили рыбу и жрут.
Поп (Мистерия-буфф, Маяковский): Возьмем сеть или острогу и тоже давайте ловить.
Немец (Мистерия-буфф, Маяковский): Ос-т-р-о-г-у? А как обращаться ею? Я только шпагой в человеке ковырять умею.
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Я закинул сеть, думал — рыбину выну, умаялся, и ничего — одну травину.
Паша (Мистерия-буфф, Маяковский): До чего доросли: первой гильдии — и жрут водоросли.
Ллойд-Джордж (Мистерия-буфф, Маяковский): Эврика! Давайте бросим ссориться. Какая может быть распря с англичанином у француза? Главное — это то, что у меня пузо, у вас пузо.
Соглашатель (Мистерия-буфф, Маяковский): И у меня... пузо.
Клемансо (Мистерия-буфф, Маяковский): Как это грустно: с таким прекрасным господином — и я не задрался чуть.
Ллойд-Джордж (Мистерия-буфф, Маяковский): Теперь нам не до драк: у нас с вами общий враг. Вот что я вам сказать хочу...
Клемансо (Мистерия-буфф, Маяковский): Господа! Мы все такие чистые. Нам проливать за работой пот ли? Давайте заставим нечистых, чтоб они на нас работали.
Интеллигент (Мистерия-буфф, Маяковский): Я бы их заставил! Да куда мне — чахл! А из них любой — косая в плечах.
Ллойд-Джордж (Мистерия-буфф, Маяковский): Боже сохрани драться! Не драться, а пока выжирают меню, пока восседают, пия и оря, возьмем и подложим им свинью...
Клемансо (Мистерия-буфф, Маяковский): Выберем им царя!
Соглашатель (Мистерия-буфф, Маяковский): Зачем царя? Лучше городового.
Клемансо (Мистерия-буфф, Маяковский): А затем, что царь издаст манифест — все кушанья мне, мол, должны быть отданы. Царь ест, и мы едим — его верноподданные.
Все (Мистерия-буфф, Маяковский): Здорово!
Паша (Мистерия-буфф, Маяковский): Ловко!
Немец (Мистерия-буфф, Маяковский): Я же говорил вам — Бисмарочья головка!
Австралийцы (Мистерия-буфф, Маяковский): Выбираем скорей!
Несколько голосов (Мистерия-буфф, Маяковский): Но кого? Кого же?
Англичанин и француз (Мистерия-буфф, Маяковский): Негуса.
Поп (Мистерия-буфф, Маяковский): Правильно! Ему и в руки вожжи.
Купец (Мистерия-буфф, Маяковский): Какие вожжи?
Немец (Мистерия-буфф, Маяковский): Ну, как их там... бразды правления, что ли... Чего придираетесь? Смысл один. Взлазьте, господин!
Дама (Мистерия-буфф, Маяковский): Господа! Скажите — это будет настоящий царь или только притворный?
Голоса (Мистерия-буфф, Маяковский): Настоящий, настоящий!
Дама (Мистерия-буфф, Маяковский): Ах! Я буду дамой придворной!
Ллойд-Джордж (Мистерия-буфф, Маяковский): Скорей, скорей строчите манифест: с божьей, мол, милости...
Паша и австралиец (Мистерия-буфф, Маяковский): А мы сюда, чтобы не успели вылезти.
Немец (Мистерия-буфф, Маяковский): Эй, ты! Ступай под присягу!
Сапожник (Мистерия-буфф, Маяковский): Можно, я лучше прилягу?
Дипломат (Мистерия-буфф, Маяковский): Я тебе прилягу — не встанешь сто лет! Господин поручик, наводите пистолет!
Француз (Мистерия-буфф, Маяковский): Ага! Протрезвели! Вот так оно проще.
Некоторые нечистые (Мистерия-буфф, Маяковский): Попались, братцы, как куры во щи.
Австралиец (Мистерия-буфф, Маяковский): Шапки долой! У кого там шапка?
Китаец и раджа (Мистерия-буфф, Маяковский): Читай же, читай, стоят не дыша пока.
Поп (Мистерия-буфф, Маяковский): Божьей милостью мы, царь изжаренных нечистыми кур и великий князь на оных же яйца, не сдирая ни с кого семь шкур, — шесть сдираем, седьмая оставляется, — объявляем нашим верноподданным: волоките всё — рыбу, сухари, морских свинят и чего найдется съестного прочего. Правительствующий сенат не замедлит разобраться в грудах добра, отобрать и нас попотчевать. Слушаемся, ваше величество!
Паша (Мистерия-буфф, Маяковский): Вы — в каюты! Вы — в кладовые! Чтоб нечистый ничего дорогой не выел. Вы вот с ним спускайтесь в трюм. Я с раджою на палубе все просмотрю. Прита́щите сюда и возвращайтесь снова. Навалим целую гору съестного!