xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Нет... нет... какое ледяное слово... он, это видно, он из любви мне открыл злодейство... так всегда со мною делали... из привязанности я был обманут когда-то дружбой... о, тщетные уверенья... нынче... Оставьте меня, прошу вас: мне надо побыть одному... я весь в огне, мне надо отдохнуть...
Василий Михалыч (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Хорошо, друг мой... до свиданья. А мое дело сделано, слава богу...
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Как я расстроен, как я болен... желчь поднялась в голову... грудь взволновалась... сердце бьется, подобно свинцу, облитому кровью... от избытка чувствований я лишился чувства... Но отдохнем... я увижу ее, утешителя-ангела, она мне возвратит, на минуту, потерянное спокойствие... Пойду, пойду...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Каковы, неучи!.. в моем доме мне грубить, ну можно ли после этого им хоть день здесь остаться... Вон их, вон их!..
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ваша правда, сударыня... такие беспокойства... полно, смотрите на себя, ведь лица нет... Не угодно ли капель гофманских?
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): На что, на что... лучше позови ко мне Юрьюшку...
Дарья (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Сейчас.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ну, может ли какая-нибудь холопка более быть привязана к своей госпоже, как моя верная Дашка... Ну вот, однако ж, я скоро отделаюсь от этих Волиных-братцев. Однако и Юрьюшка уедет и оставит меня одну... видно, так на небесах написано... Я буду без него молиться, всякое воскресенье ставить толстую свечу перед богоматерью, поеду в Киев, а он ко мне будет писать... Какой же у меня кашель, от нынешнего крику... То-то и есть, что надо слушаться Евангелия и святых книг, недаром в них говорят, что не надо сердиться... а нельзя: вот как начнут спорить младшие себя, сердце и схватит. То-то нынешний век, зятья зазнаются, внуки умничают, молодежь никого не слушается... Не так было в наше время... бывало, как меня свекровь тузила... а всё молчу; и вымолчалось... Как умерла моя свекровушка и оставила мне денег, рублей 30 000, да серебра, да золота... А нынче всё наше русское богатство, всё золото прадедов идет не на образа, а к бусурманам, французам. Как посмотришь, посмотришь на нынешний свет... так и вздоргнешь: девушки с мужчинами в одних комнатах сидят, говорят — индо мне старухе за них стыдно... ох! а прежде, как съедутся, бывало, так и разойдутся по сторонам чинно и скромно... Эх! век-то век!.. переменились русские... Да вот и Юрьюшка идет.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Вы меня изволили спрашивать?
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Да, мой друг! я давно желала говорить с тобой... да как-то это редко мне удавалось.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Мне самому очень жалко...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ты всё с отцом да с дядей, ко мне и не заглянешь... видно, я уж стара стала и глупа, что ли? брежу, не так ли?..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Я от самой колыбели так мало был с отцом, что вы мне перед отъездом позволите с ним поговорить... по крайней мере я так думаю...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Кто ж тебе запрещает... Однако ж я бы хотела тебе сказать и спросить у тебя что-нибудь важное...
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Я буду слушать... Ступай вон...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Зачем?.. Она может слышать...
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Мне совсем не нравятся такие свидетели... Прошу вас выслать ее...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Знаешь ли, что твой отец наговорил мне тьму грубостей, и мы поссорились, и он едет завтра отсюда?
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Знаю-с... но что ж тут до меня касается... я сам еду с ним, если так...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Ты... с ним... едешь... ты с ума... сошел. Я тебя... не пущу.
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Вы меня не пустите? вы? — да что вы между отцом и сыном?.. разве я тот же ребенок, который равнодушно глядел на ваши поступки?.. или не знаете: между отцом и сыном один бог!.. И вы осмелились взять это место...
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Так вот плоды моего воспитания!.. вот нынешняя благодарность?.. О, на что я дожила до сего времени... Юрий хочет меня оставить: в заплату всем моим благодеяниям... и никто не закроет мне глаза нежною рукой!..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): А ваша Дарья?..
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): И ты смеешь! неблагодарный!.. Почему ты знаешь?
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Вот совесть?.. я только назвал, а она всё отгадала.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Говори, злодей, не я ли тебя воскормила и образовала...
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Много мук, много бессонниц стоило мне ваше образование... вы хотели поселить во мне ненависть к отцу, вы отравили его жизнь... вы... Но довольно: вы сами знаете свои поступки... и вините себя!..
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Так ты точно меня оставляешь для отца, злодея, негодяя, которого я ненавижу и который за меня поплотится... для него, неблагодарный?..
Юрий (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Теперь я вам ничем больше не обязан... О!.. эти слова... заплатили за всё, за всё... простите.
Марфа Ивановна (Menschen und Leidenschaften, Лермонтов): Он всё знает!..
Оснельда (Хорев, Сумароков): Скрывай свою печаль, скрывай и утоляй И воздыхание, как можешь, удаляй. Се предсказание сердечно совершилось, И сердце своея надежды уж лишилось. Желающа любви, стыжуся уз ея. Страдай теперь, душа, страдай, душа моя! Печальный мя ответ родительскою властью Терзает с стороны, с другия мучусь страстью. С обеих стран напасть, нет помощи нигде. Где скрыться? Что начать в несносной сей беде? Подверженна теперь родительскому гневу, Какую весть скажу любезному Хореву? Вот часть Оснельдина. О солнце! О луна! К чему, увы, к чему родилася она, Оставленна в стыде, оставленна во гневе?! О младость! О краса, дающа гордость деве, Прельщающая тень, вреднейший девам дар! Мне ты, ах, ты дала жестокий сей удар. Порок и счастливым бывает в жизни вреден, А кто несчастлив, тот и без пороков беден. А я в дни бранные на свет произошла, Позналася в бедах, в неволе возросла, Стеню беспомощно, крушуся безнадежно, Лиется в жилах кровь, тревожа дух мятежно, Терплю и мучуся без всяких оборон; Ни людям, ни богам не жалостен мой стон.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Прочти сие письмо, зри новые напасти, Что я не возмогла преодолети страсти. Какая это казнь!
Астрада (Хорев, Сумароков): Покорствуй временам. Раскается потом родитель твой и сам. Не сетуй; всё пройдет, когда душа в чем права.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Хотя душа чиста, но погибает слава. И, может быть, уж я действительно грешу, Что я в девичестве сим пламенем дышу. А свет, превратный свет того не рассуждает, Не праведным судом, но злобой осуждает. О нравы грубые! О дни! О времена! Щедрота, истина суть праздны имена. Злодейство в жизни сей бесперестанно жаждет, А бедная душа, живуща в теле, страждет. О чем жалеем мы, — что наша жизнь кратка? И чем нам кажется она быть толь сладка? Приди, желанна смерть! Закрой слезящи очи И раствори врата Оснельде вечной ночи! Но что сие есть смерть? Порог из света вон, Живот — мечтание и преходящий сон. А ты, о счастливых дражайшая утеха, Любовь! Прости! Мне нет, мне нет в тебе успеха. Возлюбленнейший зрак! Престань мечтаться мне; Не пригвождай меня к мучительной стране! Не пригвождай моих смущенных мыслей к свету И тщетно не давай приятного обету! Подите от меня вы, нежны мысли, прочь, Не представляйте мне бедою тиху ночь, Не рушьте моего желанного покою, Да нетрепещущей скончаю жизнь рукою, А ты родителю дай знать…
Астрада (Хорев, Сумароков): Дай смерть себе, Коль хочешь, чтоб Хорев последовал тебе.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Какое имя ты, Астрада, вспоминаешь?! Почто мои стези ко смерти препинаешь? Иль кажется тебе, что мало в жизни мук?
Астрада (Хорев, Сумароков): Но срамно умереть своих убийством рук.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Когда нет области над жизнию своею, Так что ж осталося под властию моею?
Астрада (Хорев, Сумароков): Хорев, которому сей град и вся страна Отдастся в власть, когда взойдет его луна И придут дни его.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Хорев моим не будет И, упования лишась, меня забудет, А честь владычества с иною разделит. Но, ах, не то, не то стонати мне велит. Не скипетр, не венец мне льстит в отцевом граде, Я с ним готова б жить была в убогом стаде, Питаться былием, едину воду пить. Хотела одного — чтоб только с ним мне быть. Но что я зрю?! Увы!
Оснельда (Хорев, Сумароков): Несчастлива я в свете!
Астрада (Хорев, Сумароков): Взгляни на сей кинжал и мысли, что в ответе К княжне написано.
Хорев (Хорев, Сумароков): Того ль я, боги, ждал!
Астрада (Хорев, Сумароков): Кого любовный жар толико повреждал?! Надежду окончав в минуты жизни слезной, Едва не скрылась ты в отчаянии бездной, Владычица тоя во мрак тебя звала. К сему ли варварству краса твоя цвела?
Оснельда (Хорев, Сумароков): Мне ты виною в том и склонность запрещенна, А я по самый гроб, мой князь, тебя лишенна.
Хорев (Хорев, Сумароков): Лишенна? Ах, княжна! Представь себе, кому Ты это говоришь: Хореву своему. Ведь нет любовнику сего жесточе слова!
Оснельда (Хорев, Сумароков): Не сетуй, помогай!
Хорев (Хорев, Сумароков): О время рока злого!
Оснельда (Хорев, Сумароков): Коль любишь ты меня, так честь мою люби; Коль нет, отъемли честь, отъемли жизнь, губи Любезную свою. Слез больше не имею И больше умолять Хорева не умею.
Хорев (Хорев, Сумароков): Какой ты помощи, княжна, желаешь мной?
Оснельда (Хорев, Сумароков): Тебя, любезный, зреть мне ставится виной. Отец мя, дав мне жизнь, утех ея лишает; Расстанься, князь, со мной, коль рок любви мешает.
Хорев (Хорев, Сумароков): Но коим образом расстаться ты велишь? Подай скоряе смерть, котору ты сулишь.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Ах нет, живи! Но днесь оставь надежду дальну И больше не смущай словами мысль печальну. Не говори тех слов, которы слабят ум, И больше не имей о мне любовных дум, Оснельду ими ты лишь больше огорчаешь.
Хорев (Хорев, Сумароков): В которую страну несчастна отлучаешь? В который света край мя хочешь отдалить? В какой пустыне мне велишь ты слезы лить, Которые мужам хотя и неприличны, Но если горести обымут необычны, Вздыхание и стон удобно извлекут И слезы из очей неволей потекут?
Оснельда (Хорев, Сумароков): Возлюбленный мой! князь! Я то ли предприемлю, Чтоб ты для пленницы свою оставил землю? Прославлен храбростью, гражданами любим И в младости своей врагам ужасен зрим, Останься, где живешь, и защищай границы, Но подзреваему честь юныя девицы, Любовницы своей, оправити ей дай: Пусти меня к отцу!
Хорев (Хорев, Сумароков): Помысли, рассуждай, Могу ль я сим тебе свободу приносите? Что будет обо мне тогда весь град гласите? Что скажешь ты сама? Какой пример я дам Державы своея подверженным рабам? Те люди, коими законы сотворенны, Закону своему и сами покоренны. Ты имя мне мое велишь теперь губить. Иль можешь ты потом изменника любить?
Оснельда (Хорев, Сумароков): Ин, мучь без жалости любовницу несчастну И умертвляй меня, тобой всем сердцем страстну!
Хорев (Хорев, Сумароков): Я сим величество твое изображу И после сам тебя на троне посажу. Потомки возгласят, что я владел страною И властвовал собой, ты властвовала мною.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Престол мой кажется бежати от меня. На что обманывать несчастную меня? Потомки возгласят, что ты меня оставил В стыде, которым ты, ты сам меня бесславил. И так погибнет та мечтательная честь, А я умру в плену. Возможно ли то снесть?! В стыде влачити жизнь, по смерть порок терпети И при конце сию мысль лютую имети, Что я с бесчестием на свете сем жила И с ним кончаюся?
Хорев (Хорев, Сумароков): Вина стыда мала. К чему природа нас безвредно понуждает, Те страсти в нас одно злодейство охуждает.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Сей страсти всё претит. Когда родитель мой Для дщери своея разрушил свой покой, Пришел из дальных стран к потерянному граду Найти при старости последнюю отраду, Ни блата, озера, ни степи, ни леса, Ни горы каменны, ни мрачны небеса Остановить его не возмогли в походе, — И таковую ль мзду воздам своей природе? Такие ли, увы, произрастят плоды Желанию его подъятые труды? За то, что он родил, его врагом я стала? Когда он был в трудах, я в роскоши дерзала, С кем он вступает в брань, того теперь люблю. Колико бед я вдруг, возлюбленный, терплю!
Хорев (Хорев, Сумароков): О время! О часы!
Оснельда (Хорев, Сумароков): О вы, случаи люты! Скончайте мне скоряй толь горькие минуты!
Хорев (Хорев, Сумароков): Се слышу глас трубы, зовущий на брань.
Оснельда (Хорев, Сумароков): О небо! Отврати свой гром иль праздно грянь!
Велькар (Хорев, Сумароков): Полки все собраны к течению из града, Завлох у самых стен, и зачалась осада. Скрежущая смерть взмахнула уж косу. Оставь теперь, оставь возлюбленну красу! Во всем стремленья смерть ко граду приближенна И всё являет то на нас вооруженна, Что только может жен ко трепету привлечь И мужески сердца воздвигнуть и зажечь. Ступай, о государь, ступай на ратно поле, Или погибнет всё! Ступай, не медля боле.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Возможно ли сие смятение снести! Прости, любезный князь, впоследние прости!
Хорев (Хорев, Сумароков): Надейся, что сие несчастье прекратится И что к тебе Хорев на радость возвратится. Жалей сих слез, жалей, которые ты льешь, А ими из меня стесненный! дух влечешь! Не плачь толь горестно, не сетуй без отрады; Ах, либо и прейдут часы сея досады.
Оснельда (Хорев, Сумароков): Могу ль не плакать я в случаях таковых? И можешь ли жалеть ты больше слез моих, Когда твой правый гнев против меня пылает И, ах, против меня ко брани посылает?
Хорев (Хорев, Сумароков): Прости и умеряй тоску, живот храня!
Оснельда (Хорев, Сумароков): Разверзися, земля, и поглоти меня!
Корион (Корион, Фонвизин): Свершилось все теперь: час смерти мне настал! Тот яд, который я без ужасу приял, Спокойной смертию все чувствы покрывает И брение сие в сон вечный повергает. Ни совесть, ни печаль мой разум не мятет: Невольник винен ли, когда оковы рвет? Судью, что днесь меня в нощь мрачну ожидает, И другом и отцом природа вся считает. Бессмертная душа, его щедротой льстясь, В объятье отчее стремится, но страшась.
Менандр (Корион, Фонвизин): Мой друг, ты все мои стараньи презираешь. К чему ты от меня, к чему ты убегаешь? Я тщетно целый час везде тебя искал; Нашед тебя, опять мой дух спокоен стал. Ты больше чувствовать не будешь грусти бремя: Теперь способное к тому настало время, Чтоб сердцу твоему спокойство принести.
Корион (Корион, Фонвизин): Прости, любезный друг! В последний раз прости!
Менандр (Корион, Фонвизин): Что слышу я еще? Твой дух опять мятется?
Корион (Корион, Фонвизин): Как скоро от меня душа моя возьмется, И если зрит еще Зеновия сей свет, Исполнь, о чем просил...
Менандр (Корион, Фонвизин): Она еще живет. Не презри дружества, не презри страсть нежнейшу, Старайся утолить ты горесть прелютейшу! Скажи мне: если вдруг предстанет пред тебя Любезная твоя, еще тебя любя, В том образе, как ты пленился прежде ею, Как верным быть клялся ты жизнию своею, — Скажи мне: если ты теперь увидишь ту, Которой обожал любовь и красоту, И ежели она вину твою забудет И с равною к тебе любовию пребудет, — Что в случае таком ты думаешь начать? Еще ль не отменишь ты жизнь свою скончать? И следуя опять намерению злому, Противиться ль начнешь ты счастию такому, Чтоб страстию сердца взаимно наполнять, Желанье, счастье, жизнь с любезной разделять?
Корион (Корион, Фонвизин): Ты знаешь, чем вину намерен я исправить, Когда бы рок хотел в живых ее оставить. Престань, любезный друг, престань о мне жалеть: Хотя она жива, мне должно умереть! Мне должно умереть! Я тверд в своем обете. Не верю, чтоб была Зеновия на свете.
Менандр (Корион, Фонвизин): Теперь поверишь ты, мой друг, моим речам: Предстань, Зеновия, предстань его очам!
Корион (Корион, Фонвизин): Зеновия!.. Что зрю!.. Не сон ли льстит мне ложно? Я зрю Зеновию... Как быть тому возможно?
Зеновия (Корион, Фонвизин): Возможно быть тому, когда, в своей вине Признаясь, отдаешь опять ты сердце мне. Еще тебе судьба велела ту увидеть, Котора не могла тебя возненавидеть… Не внемлешь слов моих и очи отвратил? Менандр! ты, сердцу льстя, сильней меня сразил.
Корион (Корион, Фонвизин): К прощению вины надежду тот теряет, Кого на свете все согласно обвиняет. Хотя бы ты, мою свирепость извиня, Помыслила простить, дражайшая, меня, Я сам себе того злодейства не прощаю, Я казни за него лютейшей ожидаю. Уже готов конец жестокостям моим; Я стою ли того, чтоб быть когда твоим?
Зеновия (Корион, Фонвизин): Жестокости твои хотя меня крушили, Но, ах! они во мне любви не уменьшили.
Корион (Корион, Фонвизин): Престань о мне жалеть для счастья твоего! Узнала страсти все ты сердца моего. Когда б судьба моя с твоей соединилась, Печальный бы мой нрав ты видя, сокрушилась.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Кто тем любим, к кому питает в сердце страсть, Того не устрашит и самая напасть. В печали бы тебя утешить я старалась, Веселием сама твоим бы утешалась. А если грусть твою не можно победить, Я стала бы сама с тобой ее делить; Желания твои считала б за уставы И презрила бы я на свете все забавы. Зеновия с тобой счастлива может быть.
Корион (Корион, Фонвизин): Надежду сладкую мне должно истребить! В тот час, когда б я мог быть счастлив несравненно, Мне жизнь мою скончать судьбой определенно; Как должно радостью наполнить нам сердца, Я жду себе тогда лютейшего конца.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Какое варварство еще ты предпримаешь? Какие лютости ты мне приготовляешь? Что слышу от тебя?.. Жестокий, утуши Смущение моей прискорбныя души! Когда б тобой любовь не так владела мало, Намеренье твое меня б не возмущало: Тогда бы жизнь свою ты более любил, Смертельную б тоску из сердца истребил. Блаженство наших дней любовь определяет И новую совсем в нас душу полагает. Ты знаешь, что двоих согласие сердец Судьбиною на тот устроено конец, Чтоб смертные чрез то все бедствы услаждали, Страдании свои весельем награждали, Чтоб тем себе могли спокойствие принесть, Украсить жизнь свою и счастье приобресть.
Корион (Корион, Фонвизин): Как сердце горестным отчаяньем терзалось, Тогда мне счастия сего не представлялось. Но, ах! когда тебя в последний вижу раз, Какая вдруг теперь завеса спала с глаз! Все в свете мрак скрывал; все нову жизнь примает И в ту же бездну все возвратно упадает! Любовью, ужасом мой дух наполнен стал: Я чувствую, что мне лютейший час настал. Что сделал я, увы! что сделал я с собою! Зеновия, навек расстанусь я с тобою! Беги ты варвара!..
Зеновия (Корион, Фонвизин): За всю нежнейшу страсть, Жестокий, ты одну готовишь мне напасть! И ненависть твоя ко мне не утаилась: Ты хочешь, чтобы я от глаз твоих сокрылась! А ты к чему, Менандр, к чему несчастной льстил?
Корион (Корион, Фонвизин): Постой, дражайшая! Он правду говорил: Как я тебя люблю, сильней любить не можно. Коль клялся он о том, то клялся он не ложно. Прости, Зеновия, прости мою вину! Злодейство то теперь у ног твоих кляну, Которо от тебя к несчастью удаляло То сердце, что тебе навек принадлежало. Но если я еще в глазах твоих злодей, Так ведай, что отметил я лютости моей. Любовь сего часа к отмщенью ожидала...
Зеновия (Корион, Фонвизин): Какая темна мысль еще тебя объяла?
Корион (Корион, Фонвизин): Ах, что тебе, ах, что, жестокий, говорю! Я в счастии моем отчаяние зрю! Возобновила жар любовь во мне напрасно: Терзает грудь мою раскаянье ужасно. Открылось поздно мне пространство той мечты, В которую меня повергли суеты. Ах! где скрывалась ты? Куда мой разум скрылся? Какою злобою мой лютый рок свершился?
Зеновия (Корион, Фонвизин): Престань прошедшее несчастье вспоминать, Могу ли я тебя виновным почитать, Когда в раскаянье страдаешь предо мною И хочешь съединить мою с своей судьбою? Но, ах! когда тебе в том счастье нет препон, К чему ты слезы льешь, любезный Корион?
Корион (Корион, Фонвизин): О счастье суетно! ты с ужасом смешенно. О сердце бедное! надежды ты лишенно. Забудь ты варвара, драгая, навсегда! Я больше зреть тебя не буду никогда: Рок лютый разлучит меня с тобою грозно!.. Увидел я тебя, но, ах! увидел поздно! Не знаешь ты всех бедств... В сию лютейшу ночь Навеки от меня мой дух возьмется прочь... Узнай отчаянья лютейшего причину! Оплачь, оплачь мою несчастную кончину, К чему привел себя я лютостию сам! Несносен я земле, противен небесам! Вот что любовь моя тебе приготовляла, Когда моя душа в раскаянье страдала.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Что вижу я? Умерь ты грусть мою, умерь! Что сделать ты хотел?
Корион (Корион, Фонвизин): Свершилось все теперь, И помощи нигде найти уже не чаю: Я выпил лютый яд и смерти ожидаю.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Увы!..
Менандр (Корион, Фонвизин): Несчастный друг!
Зеновия (Корион, Фонвизин): Спасай ты жизнь его! Беги, спеши, спасай ты друга своего! И ежели еще надежда в нем приметна...
Менандр (Корион, Фонвизин): Останься ты здесь с ним.
Корион (Корион, Фонвизин): Уже надежда тщетна.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Жестокий! вот как ты хранил ко мне любовь!
Корион (Корион, Фонвизин): При смерти ты моей меня терзаешь вновь! Ах! если ты меня еще подозреваешь, Ты тем лютейшую мне смерть предускоряешь. Не должно ль было мне карать за то себя, Что в свете должен был я жить не для тебя? Свидания сего мне в мысль не представлялось. Мне в свете больше жить причин не оставалось; И, видя, что собой я к смерти осужден, Хотел, чтоб был ее удар предупрежден. Хотел увидеть я, расставшись с суетою, Вселенну новую, украшенну тобою. Открылось поздно мне, что я обманут стал! Я вижу смерть мою, и ужас мной объял! За то, что был я так в печали малодушен, Что власти вышнего я стал уже преслушен, Что погубить я сам отважился себя, Лишаюся навек и жизни и тебя. Карать меня за то готова адска злоба. Я вижу вечну ночь! Отверзлись двери гроба! Немеют члены все... Кровь стынет... Меркнет свет... Трепещет сердце... Дух из тела вон идет... Терзаюсь, мучусь, рвусь лютейшею тоскою...
Менандр (Корион, Фонвизин): Чем хочешь ты помочь?
Андрей (Корион, Фонвизин): Лекарство есть со мною. Вы счастливы...
Корион (Корион, Фонвизин): К чему безумный приведен?
Андрей (Корион, Фонвизин): На этот случай я довольно был умен. Болезни вашей я принес теперь свободу: Вы выпили не яд, а выпили вы воду. В тот час, когда ваш дух отчаянием рвался, Я в спальню к вам тогда тихохонько пробрался, И, видя на столе в стакане яд готовый — Желудку нашему напиток нездоровый, Я знал, что делать мне с находкою такой: Яд выливши, стакан наполнил я водой, Которой вы потом изволили напиться. Вы живы так, как я, мне можно в том божиться.
Зеновия (Корион, Фонвизин): Что слышу я?..
Менандр (Корион, Фонвизин): Мой друг!..
Корион (Корион, Фонвизин): Иль вижу то во сне?.. Зеновия!.. Менандр!.. А ты, который мне Причиной стал теперь и жизни и отрады!.. Чем можно заплатить?..
Андрей (Корион, Фонвизин): Не требую награды. Я вам из одного усердия служу И в том одном свое веселье нахожу. Я жизни счастливой усердно вам желаю И с днем рождения нижайше поздравляю.
Корион (Корион, Фонвизин): О ты, которая украсишь жизнь мою, Которой сердце я навеки отдаю! Забудь вину мою, забудь её, драгая! Судьбиною на то дана мне жизнь другая, Чтоб счастие мое с тобою разделять, Чтоб мне тебя по смерть любить и обожать!
Андрей (Корион, Фонвизин): Не должно никогда так светом нам гнушаться: Мы видим, каково со светом расставаться. Хоть в жизни много нам случается тужить, Однако хочется подолее пожить.
Пищик (Вишневый сад, Чехов): Я полнокровный, со мной уже два раза удар был, танцевать трудно, но, как говорится, попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Здоровье-то у меня лошадиное. Мой покойный родитель, шутник, царство небесное, насчет нашего происхождения говорил так, будто древний род наш Симеоновых-Пищиков происходит будто бы от той самой лошади, которую Калигула посадил в сенате... Но вот беда: денег нет! Голодная собака верует только в мясо... Так и я... могу только про деньги...
Трофимов (Вишневый сад, Чехов): А у вас в фигуре в самом деле есть что-то лошадиное.
Пищик (Вишневый сад, Чехов): Что ж... лошадь хороший зверь... Лошадь продать можно...
Трофимов (Вишневый сад, Чехов): Мадам Лопахина! Мадам Лопахина!..
Варя (Вишневый сад, Чехов): Облезлый барин!