xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мери (Пир во время чумы, Пушкин): Было время, процветала В мире наша сторона: В воскресение бывала Церковь божия полна; Наших деток в шумной школе Раздавались голоса, И сверкали в светлом поле Серп и быстрая коса. Ныне церковь опустела; Школа глухо заперта; Нива праздно перезрела; Роща темная пуста; И селенье, как жилище Погорелое, стоит, — Тихо все. Одно кладбище Не пустеет, не молчит. Поминутно мертвых носят, И стенания живых Боязливо бога просят Упокоить души их! Поминутно места надо, И могилы меж собой, Как испуганное стадо, Жмутся тесной чередой! Если ранняя могила Суждена моей весне — Ты, кого я так любила, Чья любовь отрада мне, — Я молю: не приближайся К телу Дженни ты своей, Уст умерших не касайся, Следуй издали за ней. И потом оставь селенье! Уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мученье Усладить и отдохнуть. И когда зараза минет, Посети мой бедный прах; А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах!
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Благодарим, задумчивая Мери, Благодарим за жалобную песню! В дни прежние чума такая ж, видно, Холмы и долы ваши посетила, И раздавались жалкие стенанья По берегам потоков и ручьев, Бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной; И мрачный год, в который пало столько Отважных, добрых и прекрасных жертв, Едва оставил память о себе В какой-нибудь простой пастушьей песне, Унылой и приятной... Нет, ничто Так не печалит нас среди веселий, Как томный, сердцем повторенный звук!
Мери (Пир во время чумы, Пушкин): О, если б никогда я не певала Вне хижины родителей моих! Они свою любили слушать Мери; Самой себе я, кажется, внимаю, Поющей у родимого порога. Мой голос слаще был в то время: он Был голосом невинности...
Луиза (Пир во время чумы, Пушкин): Не в моде Теперь такие песни! Но все ж есть Еще простые души: рады таять От женских слез и слепо верят им. Она уверена, что взор слезливый Ее неотразим — а если б то же О смехе думала своем, то, верно, Все б улыбалась. Вальсингам хвалил Крикливых северных красавиц: вот Она и расстоналась. Ненавижу Волос шотландских этих желтизну.
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Послушайте: я слышу стук колес! Ага! Луизе дурно; в ней, я думал, По языку судя, мужское сердце. Но так-то — нежного слабей жестокий, И страх живет в душе, страстьми томимой! Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.
Мери (Пир во время чумы, Пушкин): Сестра моей печали и позора, Приляг на грудь мою.
Луиза (Пир во время чумы, Пушкин): Ужасный демон Приснился мне: весь черный, белоглазый.... Он звал меня в свою тележку. В ней Лежали мертвые — и лепетали Ужасную, неведомую речь.... Скажите мне: во сне ли это было? Проехала ль телега?
Молодой человек (Пир во время чумы, Пушкин): Ну, Луиза, Развеселись — хоть улица вся наша Безмолвное убежище от смерти, Приют пиров, ничем невозмутимых, Но знаешь, эта черная телега Имеет право всюду разъезжать. Мы пропускать ее должны! Послушай, Ты, Вальсингам: для пресеченья споров И следствий женских обмороков спой Нам песню, вольную, живую песню, Не грустию шотландской вдохновенну, А буйную, вакхическую песнь, Рожденную за чашею кипящей.
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Такой не знаю, но спою вам гимн Я в честь чумы, — я написал его Прошедшей ночью, как расстались мы. Мне странная нашла охота к рифмам Впервые в жизни! Слушайте ж меня: Охриплый голос мой приличен песне.
Многие (Пир во время чумы, Пушкин): Гимн в честь чумы! послушаем его! Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Когда могущая Зима, Как бодрый вождь, ведет сама На нас косматые дружины Своих морозов и снегов, — Навстречу ей трещат камины, И весел зимний жар пиров. Царица грозная, Чума Теперь идет на нас сама И льстится жатвою богатой; И к нам в окошко день и ночь Стучит могильною лопатой.... Что делать нам? и чем помочь? Как от проказницы Зимы, Запремся также от Чумы! Зажжем огни, нальем бокалы, Утопим весело умы И, заварив пиры да балы, Восславим царствие Чумы. Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане, И в дуновении Чумы. Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья — Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог. Итак, — хвала тебе, Чума, Нам не страшна могилы тьма, Нас не смутит твое призванье! Бокалы пеним дружно мы И девы-розы пьем дыханье, — Быть может... полное Чумы!
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Безбожный пир, безбожные безумцы! Вы пиршеством и песнями разврата Ругаетесь над мрачной тишиной, Повсюду смертию распространенной! Средь ужаса плачевных похорон, Средь бледных лиц молюсь я на кладбище, А ваши ненавистные восторги Смущают тишину гробов — и землю Над мертвыми телами потрясают! Когда бы стариков и жен моленья Не освятили общей, смертной ямы, — Подумать мог бы я, что нынче бесы Погибший дух безбожника терзают И в тьму кромешную тащат со смехом.
Несколько голосов (Пир во время чумы, Пушкин): Он мастерски об аде говорит! Ступай, старик! ступай своей дорогой!
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, распятого за нас: Прервите пир чудовищный, когда Желаете вы встретить в небесах Утраченных возлюбленные души. Ступайте по своим домам!
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Дома́ У нас печальны — юность любит радость.
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот, Кто три тому недели, на коленях, Труп матери, рыдая, обнимал И с воплем бился над ее могилой? Иль думаешь, она теперь не плачет, Не плачет горько в самых небесах, Взирая на пирующего сына, В пиру разврата, слыша голос твой, Поющий бешеные песни, между Мольбы святой и тяжких воздыханий? Ступай за мной!
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Зачем приходишь ты Меня тревожить? Не могу, не должен Я за тобой идти: я здесь удержан Отчаяньем, воспоминаньем страшным, Сознаньем беззаконья моего, И ужасом той мертвой пустоты, Которую в моем дому встречаю — И новостью сих бешеных веселий, И благодатным ядом этой чаши, И ласками (прости меня, господь) Погибшего, но милого созданья... Тень матери не вызовет меня Отселе, — поздно, слышу голос твой, Меня зовущий, — признаю усилья Меня спасти... старик, иди же с миром; Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
Многие (Пир во время чумы, Пушкин): Bravo, bravo! достойный председатель! Вот проповедь тебе! пошел! пошел!
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Матильды чистый дух тебя зовет!
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Клянись же мне, с поднятой к небесам Увядшей, бледною рукой — оставить В гробу навек умолкнувшее имя! О, если б от очей ее бессмертных Скрыть это зрелище! Меня когда-то Она считала чистым, гордым, вольным — И знала рай в объятиях моих... Где я? Святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже...
Женский голос (Пир во время чумы, Пушкин): Он сумасшедший, — Он бредит о жене похороненной!
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Пойдем, пойдем...
Председатель (Пир во время чумы, Пушкин): Отец мой, ради бога, Оставь меня!
Священник (Пир во время чумы, Пушкин): Спаси тебя господь! Прости, мой сын.
Автор пьесы (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я вырвался, как из омута! Вот наконец и крики и рукоплесканья! Весь театр гремит!.. Вот и слава! Боже, как бы забилось назад тому лет семь, восемь мое сердце, как бы встрепенулось все во мне! Но это было давно. Я был тогда молод, дерзкомыслен, как юноша. Благ Промысл, не давший вкусить мне ранних восторгов и хвал! Теперь... Но разумный холод лет умудрит хоть кого. Узнаешь наконец, что рукоплесканья еще не много значат и готовы служить всему наградой: актер ли постигнет всю тайну души и сердца человека, танцор ли добьется уменья выводить вензеля ногами, фокусник ли — всем им гремит рукоплесканье! Голова ли думает, сердце ли чувствует, звучит ли глубина души, работают ли ноги, или руки перевертывают стаканы — все покрывается равными плесками. Нет, не рукоплесканий я бы теперь желал: я бы желал теперь вдруг переселиться в ложи, в галереи, в кресла, в раек, проникнуть всюду, услышать всех мненья и впечатленья, пока они еще девственны и свежи, пока еще не покорились толкам и сужденьям знатоков и журналистов, пока каждый под влиянием своего собственного суда. Мне это нужно: я комик. Все другие произведения и роды подлежат суду немногих, один комик подлежит суду всех; над ним всякий зритель имеет уже право, всякого званья человек уже становится судьей его. О, как бы хотел я, чтобы каждый указал мне мои недостатки и пороки! Пусть даже посмеется надо мной, пусть недоброжелательство правит устами его, пристрастье, негодованье, ненависть — все что угодно, но пусть только произнесутся эти толки. Не может без причины произнестись слово, и везде может зарониться искра правды. Тот, кто решился указать смешные стороны другим, тот должен разумно принять указанья слабых и смешных собственных сторон. Попробую, останусь здесь в сенях во все время разъезда. Нельзя, чтобы не было толков о новой пьесе. Человек под влиянием первого впечатления всегда жив и спешит им поделиться с другим.
UNKNOWN (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Выйдем лучше теперь. Играться будет незначительный водевиль.
Первый comme il faut (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Хорошо, если бы полиция не далеко отогнала мою карету. Как зовут эту молоденькую актрису, ты не знаешь?
Второй comme il faut (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Нет, а очень недурна.
Первый comme il faut (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да, недурна; но все чего-то еще нет. Да, рекомендую: новый ресторан; вчера нам подал свежий зеленый горох — прелесть!
Первый офицер (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да останемся!
Другой офицер (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Нет, брат, на водевиль и калачом не заманишь. Знаем мы эти пьесы, которые даются на закуску: лакеи вместо актеров, а женщины — урод на уроде.
Светский человек щеголевато одетый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Плут портной претесно сделал мне панталоны, все время было страх неловко сидеть. За это я намерен еще проволочить его и годика два не заплачу долгов.
Тоже светский человек поплотнее (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Никогда, никогда, поверь мне, он с тобою не сядет играть. Меньше как по полтораста рублей роберт он не играет. Я знаю это хорошо, потому что шурин мой, Пафнутьев, всякий день с ним играет.
Автор пьесы (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): И все еще никто ни слова о комедии!
Чиновник средних лет (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Это просто черт знает что такое! Этакое... этакое... Это ни на что не похоже.
Господин несколько беззаботный насчет литературы (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ведь это, однако ж, кажется, перевод?
Другой (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Помилуйте, что за перевод! Действие происходит в России, наши обычаи и чины даже.
Господин беззаботный насчет литературы (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я помню, однако ж, было что-то на французском, не совсем в этом роде.
Один из двух зрителей (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Теперь еще ничего нельзя знать. Погоди, что скажут в журналах, тогда и узнаешь.
Две бекеши (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, как вы? Я бы желал знать ваше мнение о комедии.
Другая бекеша (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да, конечно, нельзя сказать, чтобы не было того... в своем роде... Ну конечно, кто ж против этого и стоит, чтобы опять не было и... где ж, так сказать... а впрочем... Да, да.
Автор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, эти пока еще не много сказали. Толки, однако же, будут: я вижу, впереди горячо размахивают руками.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я еще никогда так не смеялся.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я полагаю: отличная комедия.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну нет, посмотрим еще, что скажут в журналах; нужно подвергнуть суду критики... Смотри, смотри!
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Литератор!
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Который?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Вот этот! чш! послушаем, что будут говорить.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А другой кто с ним?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Не знаю; неизвестно какой человек.
Неизвестно какой человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я не могу судить относительно литературного достоинства, но, мне кажется, есть остроумные заметки. Остро, остро.
Литератор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Помилуйте, что ж тут остроумного? Что за низкий народ выведен, что за тон? Шутки самые плоские; просто даже сально!
Неизвестно какой человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А, это другое дело. Я и говорю: в отношении литературного достоинства я не могу судить; я только заметил, что пьеса смешна, доставила удовольствие.
Литератор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да и не смешна. Помилуйте, что ж тут смешного, и в чем удовольствие? Сюжет невероятнейший. Всё несообразности; ни завязки, ни действия, ни соображения никакого.
Неизвестно какой человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну да, против этого я и не говорю ничего. В литературном отношении так, в литературном отношении она не смешна; но в отношении, так сказать, со стороны в ней есть...
Литератор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да что же есть? Помилуйте, и этого даже нет! Ну что за разговорный язык? Кто говорит эдак в высшем обществе? Ну скажите сами, ну говорим ли мы с вами эдак?
Неизвестно какой человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Это правда; это вы очень тонко заметили. Именно, я вот сам про это думал: в разговоре благородства нет. Все лица, кажется, как будто не могут скрыть низкой природы своей — это правда.
Литератор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, а вы еще хвалите!
Неизвестно какой человек (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Кто ж хвалит? я не хвалю. Я сам теперь вижу, что пьеса — вздор. Но ведь вдруг нельзя же этого узнать; я не могу судить в литературном отношении.
Еще литератор (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Поверьте мне, я знаю это дело: отвратительная пьеса! грязная, грязная пьеса! Нет ни одного лица истинного, всё карикатуры! В натуре нет этого; поверьте мне, нет, я лучше это знаю: я сам литератор. Говорят: живость, наблюдение... да ведь это все вздор, это всё приятели, приятели хвалят, всё приятели! Я уже слышал, что его чуть не в Фонвизины суют, а пьеса просто недостойна даже быть названа комедиею. Фарс, фарс, да и фарс самый неудачный. Последняя пустейшая комедийка Коцебу в сравнении с нею Монблан перед Пулковскою горою. Я это им всем докажу, докажу математически, как дважды два. Просто друзья и приятели захвалили его не в меру, так вот он уж теперь, чай, думает о себе, что он чуть-чуть не Шекспир. У нас всегда приятели захвалят. Вот, например, и Пушкин. Отчего вся Россия теперь говорит о нем? Всё приятели: кричали, кричали, и потом вслед за ними и вся Россия стала кричать.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Это справедливо, это совершенно справедливо: именно фарс; я это и прежде говорил: глупый фарс, поддержанный приятелями. Признаюсь, на многое даже отвратительно было смотреть.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да ведь ты ж говорил, что еще никогда так не смеялся?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А это опять другое дело. Ты не понимаешь, тебе нужно растолковать. Тут что в этой пьесе? Во-первых, завязки никакой, действия тоже нет, соображенья решительно никакого, всё невероятности, и притом всё карикатуры.
Один (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Кто это рассуждает? Кажется, из ваших? Что, глуп?
Другой (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Нет, не то чтобы... У него есть ум, но сейчас по выходе журнала; а запоздала выходом книжка — и в голове ничего. Но, однако ж, пойдем.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я вовсе не из числа тех, которые прибегают только к словам: грязная, отвратительная, дурного тона и тому подобное. Это уже доказанное почти дело, что такие слова большею частью исходят из уст тех, которые сами очень сомнительного тона, толкуют о гостиных и допускаются только в передние. Но не об них речь. Я говорю насчет того, что в пьесе точно нет завязки.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да, если принимать завязку в том смысле, как ее обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной интриги, так ее точно нет. Но, кажется, уже пора перестать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться пристально вокруг. Все изменилось давно в свете. Теперь сильней завязывает драму стремление достать выгодное место, блеснуть и затмить во что бы ни стало другого, отмстить за пренебреженье, за насмешку. Не более ли теперь имеют электричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Все это хорошо; но и в этом отношении все-таки я не вижу в пьесе завязки.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я не буду теперь утверждать, есть ли в пьесе завязка или нет. Я скажу только, что вообще ищут частной завязки и не хотят видеть общей. Люди простодушно привыкли уж к этим беспрестанным любовникам, без женитьбы которых никак не может окончиться пьеса. Конечно, это завязка, но какая завязка? — точный узелок на углике платка. Нет, комедия должна вязаться сама собою, всей своей массою, в один большой, общий узел. Завязка должна обнимать все лица, а не одно или два, — коснуться того, что волнует более или менее всех действующих. Тут всякий герой; течение и ход пьесы производит потрясение всей машины: ни одно колесо не должно оставаться как ржавое и не входящее в дело.
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но все же не могут быть героями; один или два должны управлять другими?
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Совсем не управлять, а разве преобладать. И в машине одни колеса заметней и сильней движутся, — их можно только назвать главными; но правит пьесою идея, мысль. Без нее нет в ней единства. А завязать может все: самый ужас, страх ожидания, гроза идущего вдали закона...
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Но это выходит уж придавать комедии какое-то значение более всеобщее.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Да разве не есть это ее прямое и настоящее значение? Уже в самом начале комедия была общественным, народным созданием. По крайней мере, такою показал ее сам отец ее, Аристофан. После уже она вошла в узкое ущелье частной завязки, внесла любовный ход, одну и ту же непременную завязку. Зато как слаба эта завязка у самых лучших комиков! как ничтожны эти театральные любовники с их картонной любовью!
Третий (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ты не прав: любовь, так же как и другие чувства, может тоже войти в комедию.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Я и не говорю, чтобы она не могла войти. Но только и любовь и все другие чувства, более возвышенные, тогда только произведут высокое впечатление, когда будут развиты во всей глубине. Занявшись ими, неминуемо должно пожертвовать всем прочим. Все то, что составляет именно сторону комедии, тогда уже побледнеет и значение комедии общественной непременно исчезнет.
Третий (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Стало быть, предметом комедии должно быть непременно низкое? Комедия выйдет уже низкий род.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Для того, кто будет глядеть на слова, а не вникать в смысл, это так. Но разве положительное и отрицательное не может послужить той же цели? Разве комедия и трагедия не могут выразить ту же высокую мысль? Разве все, до малейшей излучины души подлого и бесчестного человека не рисуют уже образ честного человека? Разве все это накопление низостей, отступлений от законов и справедливости не дает уже ясно знать, чего требуют от нас закон, долг и справедливость? В руках искусного врача и холодная и горячая вода лечит с равным успехом одни и те же болезни. В руках таланта все может служить орудием к прекрасному, если только нравится высокой мыслью послужить прекрасному.
Четвертый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Что может послужить прекрасному? и о чем у вас толки?
Первый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Спор завязался у нас о комедии. Мы все говорим о комедии вообще, а никто еще не сказал ничего о новой комедии. Что вы скажете?
Четвертый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): А вот что скажу: виден талант, наблюдение жизни, много смешного, верного, взятого с натуры; но вообще во всей пьесе чего-то нет. Как-то не видишь ни завязки, ни развязки. Странно, что наши комики никак не могут обойтись без правительства. Без него у нас не развяжется ни одна комедия.
Третий (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Это правда. А впрочем, с другой стороны, это очень естественно. Мы все принадлежим правительству, все почти служим; интересы всех нас более или менее соединены с правительством. Стало быть, не мудрено, что это отражается в созданьях наших писателей.
Четвертый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Так. Ну и пусть эта связь будет слышна. Но смешно то, что пьеса никак не может кончиться без правительства. Оно непременно явится, точно неизбежный рок в трагедиях у древних.
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Ну, видите: стало быть, это уже что-то невольное у наших комиков. Стало быть, это уже составляет какой-то отличительный характер нашей комедии. В груди нашей заключена какая-то тайная вера в правительство. Что ж? тут нет ничего дурного: дай Бог, чтобы правительство всегда и везде слышало призванье свое быть представителем Провиденья на земле и чтобы мы веровали в него, как древние веровали в рок, настигавший преступленья.
Пятый (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Здравствуйте, господа! Я только и слышу слово «правительство». Комедия возбудила крики и толки...
Второй (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Поговоримте лучше об этих толках и криках у меня, чем здесь, в театральных сенях.
1 (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Так, так, я вижу: это верно, что есть у нас и случается в иных местах и похуже; но для какой цели, к чему выводить это? — вот вопрос. Зачем эти представления? какая польза от них? вот что разрешите мне! Что мне нужды знать, что в таком-то месте есть плуты? Я просто... я не понимаю надобности подобных представлений.
2 (Театральный разъезд после представления новой комедии, Гоголь): Нет, это не осмеяние пороков; это отвратительная насмешка над Россиею — вот что. Это значит выставить в дурном виде самое правительство, потому что выставлять дурных чиновников и злоупотребления, которые бывают в разных сословиях, — значит выставить самое правительство. Просто даже не следует дозволять таких представлений.