xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): foot Во время битвы при Чесме (1770) русской эскадрой был сожжен весь турецкий флот. В Дании, в Швеции, в Англии, в Голландии, в Италии, в Португалии, и прошли Дарданеллы и был при сожжении флота турецкого в Морее, где особенную я экспедицию имел. Послан был с некоторым числом матрозов для взятья свежей воды, тут-то мне по счастию удалось сделать важное дело, что напали на нас янычары и хотели нас полонить, но мы храбро оборонялись и не допустили; порубили у них немалое число, а у нас только один убит и двое ранено, и тех я взял на корабль и остались они живы и теперь служат.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что ж за это ты получил?
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): foot граф А. Г. Орлов-Чесменский (1737--1807), начальник Средиземноморской (Морейской) экспедиции. Георгиевской орден четвертого класса, а Орлов, сверьх похвалы, одарил меня очень много. Я имею от него часы и табакерку.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Поди же, мой друг, поскорея на квартеру и возми моих лошадей, вели тотчас перевезть свой экипаж, да скорея поспешай к обеду. Вот и карета для тебя готова.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я не знаю, что теперь сказать; я имел отца, только его не помню, но вижу вас, милостивой государь, в нем; в вас-то есть прямая добродетель.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Полно, друг мой, говорить, это все безделка.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Как! сделать человека век счастливым, назвать безделкой; знать человек этот ищущий вышнего царствия.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я, братец, не надивлюсь на твое великодушие, знав, что ты и сам с копейки на копейку перебиваешься, и так щедро поступаешь.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Ну да рассуди! мне при воспитании детей моих что стоило его содержание; очень мало, а записка его в корпус право только пятьдесят рублев; хотя я несколько и посылал ему, но все безделка.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Безделка да безделка, а у тебя все убывало.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Подожди меня, граф, здесь, мне нечто приказать хочется.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): С охотою.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Вот разность между двумя: один воспитывался, не теряя ни полушки, а другой по три тысячи, сказывают, стоит ему на год; но первой остался как человек просвещенной, и уже доказал и началом ревность в услуге отечеству и при знании его наук и храбрость в нем пылала, а другой, кроме разобрания бабьего плясания и их песен, ничего не понял; в том-то наша братья министры всякой пристрастие имеет к своим родным, а не по достоинству стараются о награждении людей; я теперь должен сем себя попрекать, что дурака Фомушку вывел в сержанты. О господи, прости мое беззаконие! что столь я в сем тяжко согрешил, век мучиться будет моя совесть; нет лутче команды, как морская, хотя она и трудна, да лестна в службе. Тут достоинство, а не предстательство берет верх; ни за что и ни для кого не сделают, чтоб недостойного наградить, а всякой примает по своему достоянию.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что ты так скоро отделался?
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я только приказывал кое-что для сего сироты.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Что могу? какую вам принесть благодарность? везде вижу вашу до меня милость; лишь только я приехал, то нашел в моей комнате постелю, белье все ваше готово, да и портной с сукнами на мундир, и снял мерку; к тому дворецкой ваш сказал именем вашим, что и карета с лошадьми к моей услуге. О великодушной отец! знать, в тебе божия благодать обитает.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Маланья Епифановна! Ты, я думаю, не помнишь его, да как тебе и помнить, ты тогда была семи лет, как от меня отлучился.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я хотя, сударь, чуть помню и коли не ошибусь, так это Калистрат Платонович.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Так, мой свет, он-то приехал нас посетить и меня порадовать, что в нем нашел все добродетельные свойствы.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Позвольте, милостивая государыня, при засвидетельствовании вам моего почтения принесть и за все милости до меня вашего родителя благодарность и посвятить себя всей вашей дражайшей фамилии вечно в преданнейшие услуги.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Напрасно, сударь, столько изъяснения о батюшки моего щедрости. Он не что иное делал, как долг дружбы и человечества.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Нет, дражайшая отрасль блаженного корня; это сверхъестественно, что ваш имеет родитель такую душу; позвольте мне хотя сказать: ежели б это во времена язычников, то б, конечно, по смерти его поставили б ему храм и поклонялись, как богу.
Маланья (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Много вы делаете ему чести, это от того, что вы его любите.
Остромыслов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я люблю; скажите, сударыня: я его обожаю, а любить дело не великого стоит.
Добровидов (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Полно, друг, много, много от тебя пожалован, пойдемте, граф, и вы кушать, стол уже накрыт.
Граф (Фомушка – бабушкин внучек, Кропотов): Я, братец, чем больше рассматриваю его, тем прельщаюсь на его воспитание; вот самое хорошее воспитание.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Жорж! Какой бледный! Что случилось?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Спит?
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Сном праведника, как всегда. Хоть в трубы труби, не проснется.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Деньги -- вот!..
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Ах, бедненький!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Хочу у этого моржа попросить. Скоро он проснется?
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не знаю. А вот его фаворитка идет с зельтерской водой.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Я пойду в сад, подожду, пока он разгуляется, а то он спросонков зол бывает. Как спит-то, тюлень этакий!
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Барин, барин!.. Матвей Петрович, вставайте! Что это, стыд какой!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Который час, который час, который час?
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Девятый... девять часов скоро... добрые люди поужинали, что, в самом деле! Барыня сердится, чай кушать пора.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Зельтерской, зельтерской, зельтерской!
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Да извольте! Не уроните! Уж вторую подаю.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Фу, славно!
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Да ведь уж нечего делать, уж как угодно, а вставать надо.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ты думаешь?
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Да непременно. Что, право, словно маленькие!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ах ты жизнёночек! жизнёночек ты мой! Так, маленький жизнёночек!.. Вот сейчас я тебя за это поцелую.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Превосходно! Чудо! Браво! Продолжайте! Вы при мне-то хоть бы посовестились! До чего вы дошли, до чего вы дошли, боже мой! Ариша, поди сейчас отсюда!
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Сударыня, я не только что... а даже всегда стараюсь быть как можно дальше от всего этого.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Подите, моя милая, говорят вам! За то жалованье, которое вы получаете, от вас требуется только исполнительность; а ласки барину -- это уж лишнее, это роскошь с вашей стороны.
Ариша (Трудовой хлеб, Островский): Как вам не стыдно, сударь! Из-за вас девушка должна такие слова переносить.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Уж довольно притворяться. Кого вы обманываете? жалкий! как вы струсили!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Что такое? Что вам нужно от меня?
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Что мне нужно? Очень мало: мне нужно, чтоб вы были хоть немного поблагороднее и почестнее. Целовать горничных при жене -- это так низко...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): У вас из всякой малости выходит важное дело. Это скучно. Что такое особенное произошло? Невольный жест спросонков, и жест весьма естественный.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Естественный? Скажите пожалуйста! хороша естественность!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну да, конечно. Вы не можете утверждать, что я хотел приласкать непременно Аришу; может быть, мне спросонков показалось, что вы подле меня.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Ах, ах! Вы меня до обморока доведете. Оскорбление, насмешки...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Я не понимаю, чем оскорбляться. Простой жест, естественный...
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не говорите вздору! Я не глупей вас и не хуже знаю, что естественно, что неестественно. Впрочем, может быть, вы занимаетесь естественными науками, выбрали для изучения особый отдел -- горничных, вам нужно войти во все подробности; в таком случае я с вами спорить не стану. Прекрасно, прекрасно. Теперь я знаю вашу специальность и гнушаюсь вами. Ес-те-ство-испытатель!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Фу ты, какая бешеная баба! Эк я... до которых пор... вот угораздило! А впрочем, что и делать-то больше! Тоска... хоть бы зашел кто... Какой нынче день? Да, пятница... Я сегодня Корпелова звал, кажется. Вот еще нужно очень! И зачем это я? Что делаю, что говорю -- себя не помню , нить в жизни потерял... Придет Корпелов, с ним еще скучней будет. Нет ничего тоскливее этих бедных добродетельных людей, этих Диогенов... а еще, пожалуй, денег запросит... Хоть бы в пикет с кем поиграть. С удовольствием бы проиграл пятьдесят рублей, только бы время провесть. Кто это в саду? Егор Копров? Эка тяжесть, эка тяжесть!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Здравствуй!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Здравствуй, Жорж!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты бы зельтерской.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Две выпил; да что, братец... Тоска! Веришь ли, какая тоска!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Дурное пищеварение, спишь много.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Знаю.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Особенно после обеда тебе не годится.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Знаю, что не годится. Толкуй еще! Все это я знаю; но главная причина тоски моей не в том. Что ты смотришь?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Да странно мне...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ничего нет странного. Тут, Жорж, не пищеварение, тут другое: в характере у меня кой-что...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Нет, что ж, у тебя характер ничего...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Вообще-то говоря, характер у меня хороший, даже очень хороший; но есть, братец, и важные недостатки: иногда делаю черт знает что; говорю чего не следует; вру много лишнего.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Нельзя сказать, чтоб очень...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Чтоб очень врал-то? Нет, очень, очень... лгу без конца. Не возражай, пожалуйста; видишь, как я расстроен.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, как хочешь, я спорить не буду.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): И не надо мне, и никто меня не заставляет, а болтаю, особенно вот если выпью я рюмочку вина -- одну только рюмочку! Кажется, что за важность, а никакого удержу на меня нет... И пошел, и пошел, и вру как сивый мерин. Что ты смеешься? Что тут веселого? Ты должен войти в мое положение, ведь я, братец, страдаю. Эка тоска!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Что твоя тоска! Вот у меня тоска-то!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Раскаяние, Жорж.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, я этого греха не знаю. Да и у тебя что за раскаяние, понять не могу. Скажешь ты, например, что у тебя овес родится сам-пятнадцать, а он всего сам-друг...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, не сам-друг; ты уж тоже...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, извини! Сам-друг с половиной. Так что ж это за преступление? В чем тут раскаиваться?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Хорошо, кабы только, а то хуже гораздо. Вот третьего дня был я у одного старого товарища, выпили шампанского вдоволь, уж чего я там не городил! Ах, вспомнить гадко.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Все были выпивши; что говорено -- забудется, так и пройдет.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Был там один, тоже старый товарищ, лет двадцать мы с ним не видались, учителишка жалкий, Корпелов, в каком-то засаленном пальто.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ну, так что же?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Физиономия вроде тех, что в погребках на гитаре играют. Встреться он в другое время и в другом месте, я бы отворотился от него, а уж руки ни за что бы не подал; а тут что я ему говорил, что я ему говорил!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Стоит сокрушаться.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Да уж очень досадно на себя: с чего было мне так унижаться перед ним, зачем было мне себя ругать! Ведь я что говорил-то! Что он честней нас всех, что нам совестно смотреть ему в глаза, что мы разбогатели не без ущерба для совести. Предлагал за него тосты: "Господа, выпьем за честного человека!" Говорил ему, чтоб он обращался ко мне за деньгами, как в свой карман; звал его в гости, кланялся; просил его даже жить у меня. Скотина я -- больше ничего.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Не бойся, не пойдет, посовестится; я его знаю.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Да он и то отказывался, говорил, что боится моей жены, что он человек дикий; так я к нему пристал, как с ножом к горлу, честное слово взял.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А придет, так можно и выпроводить поучтивее.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Да, разумеется, можно; только все как-то скверно на душе. А вот сейчас, спросонков, с чего-то пришло мне в голову Аришу поцеловать, а тут жена...
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А, так вот что! Вот отчего тоска-то!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Не одно это, а все вместе. Конечно, все вздоры; а накопится, знаешь, этих мелочей в душе, ну и вздыхаешь, точно преступник какой, право, точно душу загубил. А вот поговорил я с тобой, Жорж, по-приятельски, излил тебе свою душу, ну и легче мне. "Не уезжай..." Разумеется, я не со всяким так откровенен. И отчего бы мне сокрушаться, кажется?.. Положение мое блестящее... Это ты прав, желудок тут во всем виноват. Ведь я еще наследство получаю, умер дядя.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Слышал.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Я единственный наследник, завещания не осталось... Все бумаги его я сам перебирал и запечатывал; да вот уж целых два года при нем никого и не было, кроме меня да старой старухи-ключницы. Она теперь у нас живет.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А девушка, Наташа?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Дочь экономки? Какие же она права имеет? Ее жалеть нечего! Мать-то, живя у старика, наэкономничала деньжонок, да и после старик посылал, я знаю. У этой девушки тысчонок пять-шесть наверное есть.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты думаешь?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Как же иначе! Всегда так бывает.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Она живет бедно.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Верь ты им! Припрятаны, чтоб разговору не было.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): А я не знал, что у ней есть деньги.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, так знай.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Привлекательная девушка, она мне очень нравится.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Это до меня не касается; твое счастье... Да... куш возьму хороший, -- одних денег сорок пять тысяч.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Очень рад, любезный друг.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Чему ж ты рад?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты и со мной поделишься... мне, брат, крайность... до зарезу.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Нет уж, кончено!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Не говори так решительно! Меня в холодный пот бросает.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Не дам. "Не уезжай..."
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Смотри, жалеть будешь... У меня дело верное, два рубля за рубль отдам.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Нельзя тебе давать. Ты и кирпичи машиной делал, тоже говорил, дело верное; и селедок ловил на Волге, и в провинциях театры содержал, и крахмалом картофельным торговал, и гальванопластику какую-то отливал -- все у тебя дело верное; а что вышло? Где наши деньги?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Помоги теперь, все долги выплачу, тебе первому.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ни одного гульдена.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты меня топишь; мне хоть в петлю лезть... Эта афера дает мне триста тысяч; мне они нужны...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Кому не нужны!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Ты человек развитой, современный, ты понимаешь, я думаю, что людям с нашими потребностями меньше трехсот тысяч иметь нельзя. Это, что называется, в обрез; разочти сам. Иначе жить порядочно нельзя, -- жить как-нибудь я не соглашусь ни за что... Ты пожалей меня, мне жить хочется.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Дать тебе денег, так ведь ты прежде всего новую коляску и новую пару лошадей заведешь.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Заведу: во-первых, у меня изящный вкус, я воспитан хорошо, а во-вторых, так нужно для моего дела.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Для какого?
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Покуда не скажу.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, я подумаю.
Копров (Трудовой хлеб, Островский): Благодарю тебя.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Мне самому теперь чистые деньги пришлись очень кстати. Я хочу переехать на житье в рязанское имение.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Я уж сказала, что не поеду с вами.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Как вам угодно. Заведу машины, все хозяйство в широких размерах, стану сам заниматься агрономией. У меня ведь с детства страсть к агрономии. Оттого я и скучаю, что мне здесь не к чему приложить моих рук и способностей.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): А как вы думаете? Ведь порядочной женщине с вами жить никак невозможно.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Слышал уж я это.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Мало этого, что слышали.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Что ж мне руки, что ль, на себя наложить прикажете? Я прочел все сочинения, русские и иностранные, об сельском хозяйстве, о химии, был в переписке...
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не слушайте его, Жорж! Ничего он, кроме "Руководства к куроводству", не читает, да и то наполовину не разрезано; ему только хочется меня расстроить. Подите сюда! Посмотрите!
Копров (Трудовой хлеб, Островский): "Вся жизнь ее была непрерывная цепь страданий..."
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Это про меня сказано, Жорж, про меня; и моя жизнь есть непрерывная цепь страданий.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): А моя жизнь -- непрерывная цепь скуки. Пойдем, Жорж, в пикет играть!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Я сяду подле вас и принесу вам счастье.
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Как об вас сказать-то? По видимости, я так полагаю, вы блаженный.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ошибся ты, друже, я только ищу блаженства.
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Ну, само собой. Только вы здесь не найдете.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А где ж искать блаженства? Будь друг, скажи!
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): И скажу; отчего ж не сказать! У купцов ищите! Вот уж там для вашего сословия действительно рай земной.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Вот спасибо, что сказал; так и знать будем. А теперь доложи поди!
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Уж я так и доложу.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Как тебе угодно. Только не забудь: Корпелов.
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Уж коли принимать таких, так все одно примут, как вас ни звать. Что же это вы?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Устал, братец, из Сокольников пешком шел.
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Но, однако, позвольте! На это есть приемная. Здесь господский дом, так нельзя; здесь не дозволено по всем комнатам славить. Пожалуйте!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Что тебе нужно?
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Сударыня, блажен муж пришел.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Какой "блажен муж"?
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Которые скитающие.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не понимаю. Позови!
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Пожалуйте!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Кто вы такой?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): foot Человек я (лат.) Homo sum.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Я вашего жаргона не понимаю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Аз есмь человек: человек божий, на прочих смертных непохожий.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Да, вижу, что непохожий. Но что же вам угодно?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): В гости пришел.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не ожидала.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Не удивляюсь; потому что не вы меня звали, а stultus.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Какой стультус?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Бывший мой collega, Матвей Потрохов.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Это мой муж.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Охотно вам верю, сударыня.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Еще бы вы не поверили! Что же значит стультус?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Дурак; так мы его величали в гимназии.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Но ведь он теперь уж не в гимназии, он статский советник; вы не забывайте этого!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А может быть, он, невзирая на чины, остался верен сам себе.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Ну, уж извините! Разговаривайте с мужем, а я так разговаривать не умею. Матвей Петрович! К вам приятель пришел...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): А, любезнейший друг мой, здравствуй! Хересу нам, мадеры! Рому не хочешь ли?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Мне все равно. Что к цели ближе, то и давай.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Хересу нам, хересу! Да скорей! Стаканчики подайте.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Не делайте таверны из нашего дома! Да вам и нездорово, поберегитесь!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Не расточайте нравоучений, не расточайте напрасно! Вот рекомендую вам: бедный, но благородный друг мой!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Благородный! Вы благородный?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Непременно. Только уж, я думаю, у меня четверть благородия вымерзло.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Вот новости! Каким это образом?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Во время моих зимних, но пеших путешествий между Бежецком, Кашином, Весьегонском и другими городами Российской империи.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Выпей-ка, любезный друг! Дай-ка я тебе еще ухну. Ведь любишь, что греха таить!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): А где Жорж?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Он уехал.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): А денег вы дали?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Дал, черт его возьми! Ему бы только попрочуять, где деньги; а то уж выпросит. Он даже у просвирен ухитряется занимать.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Таким людям нельзя ни в чем отказать, поймите вы!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Уж будто? Пей, беднейший друг мой! Вспомним студенческие годы.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А сам-то что отстаешь?
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Я догоню. Ах, как он беден! Боже мой, как он беден!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Всякому свое, милый stultus: нам ум, а тебе деньги; к нам люди ходят ума занять, а к тебе -- денег. Вот и я пришел тоже за деньгами.
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Я так и ожидала.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, кроме шуток; видишь ли, квартирку я нанимаю за семь с полтиной в месяц, так по первым числам затрудняюсь и скорблю.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну после, после потолкуем.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Я, брат stultus, долги всегда плачу; я, бывало, в трактире половому рублик задолжаю, так при деньгах рубль-то ему заплачу да рубль на водку дам. Мне верить можно, ты, пожалуйста, не подумай...
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Что за разговор, collega! Велики ль деньги! Ты меня обижаешь. А как он поет русские песни, простонародные! Вот где натура! Удивление!
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Вы поете? Любопытно.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А вы любите русские песни, барыня?
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Я люблю все хорошее.