xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Иванов (Иванов, Чехов): Все это правда, правда... Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какою-то ленью, и я не в силах понимать себя. Не понимаю ни людей, ни себя... Нас могут услышать, пойдемте, пройдемся. Я, милый друг, рассказал бы вам с самого начала, но история длинная и такая сложная, что до утра не расскажешь. Анюта замечательная, необыкновенная женщина... Ради меня она переменила веру, бросила отца и мать, ушла от богатства, и если бы я потребовал еще сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом. Ну-с, а я ничем не замечателен и ничем не жертвовал. Впрочем, это длинная история... Вся суть в том, милый доктор что... короче говоря, женился я по страстной любви и клялся любить вечно, но... прошло пять лет, она все еще любит меня, а я... Вы вот говорите мне, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление. Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно; сам же я не понимаю, что делается с моею душой...
Шабельский (Иванов, Чехов): Честное слово, это не мошенник, а мыслитель, виртуоз! Памятник ему нужно поставить. В себе одном совмещает современный гной во всех видах: и адвоката, и доктора, и кукуевца, и кассира. И ведь нигде, кажется, курса не кончил, вот что удивительно... Стало быть, каким был бы гениальным подлецом, если бы еще усвоил культуру, гуманитарные науки! «Вы, говорит, через неделю можете иметь двадцать тысяч. У вас, говорит, еще на руках козырный туз – ваш графский титул. За вас любая девица пойдет с приданым»... «Хотите, говорит, посватаю за вас Марфушу?» Qui est ce que c'est Марфуша? Ах, это та, Балабалкина... Бабакалкина... эта, что на прачку похожа.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Это вы, граф?
Шабельский (Иванов, Чехов): Что такое? Зачиво вы шмеетесь?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Я вспомнила одну вашу фразу. Помните, вы говорили за обедом? Вор прощеный, лошадь... Как это?
Шабельский (Иванов, Чехов): Жид крещеный, вор прощеный, конь леченый – одна цена.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Вы даже простого каламбура не можете сказать без злости. Злой вы человек. Не шутя, граф, вы очень злы. С вами жить скучно и жутко. Всегда вы брюзжите, ворчите, все у вас подлецы и негодяи. Скажите мне, граф, откровенно: говорили вы когда-нибудь о ком хорошо?
Шабельский (Иванов, Чехов): Это что за экзамен?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Живем мы с вами под одною крышей уже пять лет, и я ни разу не слыхала, чтобы вы отзывались о людях спокойно, без желчи и без смеха. Что вам люди сделали худого? И неужели вы думаете, что вы лучше всех?
Шабельский (Иванов, Чехов): Вовсе я этого не думаю. Я такой же мерзавец и свинья в ермолке, как все. Моветон и старый башмак. Я всегда себя браню. Кто я? Что я? Был богат, свободен, немного счастлив, а теперь... нахлебник, приживалка, обезличенный шут. Я негодую, презираю, а мне в ответ смеются; я смеюсь, на меня печально кивают головой и говорят: спятил старик... А чаще всего меня не слышат и не замечают...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Опять кричит...
Шабельский (Иванов, Чехов): Кто кричит?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Сова. Каждый вечер кричит.
Шабельский (Иванов, Чехов): Пусть кричит. Хуже того, что уже есть, не может быть. Эх, милейшая Сарра, выиграй я сто или двести тысяч, показал бы я вам, где раки зимуют!.. Только бы вы меня и видели. Ушел бы я из этой ямы, от даровых хлебов, и ни ногой бы сюда до самого страшного суда...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): А что бы вы сделали, если бы вы выиграли?
Шабельский (Иванов, Чехов): Я прежде всего поехал бы в Москву и цыган послушал. Потом... потом махнул бы в Париж. Нанял бы себе там квартиру, ходил бы в русскую церковь...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): А еще что?
Шабельский (Иванов, Чехов): По целым дням сидел бы на жениной могиле и думал. Так бы я и сидел на могиле, пока не околел. Жена в Париже похоронена...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Ужасно скучно. Сыграть нам дуэт еще, что ли?
Шабельский (Иванов, Чехов): Хорошо, приготовьте ноты.
Иванов (Иванов, Чехов): Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право вам советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены... Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей... Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное дело... Это теплее, честнее и здоровее. А жизнь, которую я пережил, – как она утомительна! Ах, как утомительна!.. Сколько ошибок, несправедливостей, сколько нелепого... Всегда ты, дядя, перед глазами вертишься, не даешь поговорить наедине!
Шабельский (Иванов, Чехов): А черт меня возьми, нигде приюта нет!
Иванов (Иванов, Чехов): Ну, виноват, виноват! За что я его обидел? Нет, я решительно развинтился. Надо будет с собою что-нибудь сделать. Надо...
Львов (Иванов, Чехов): Николай Алексеевич, я выслушал вас и... и, простите, буду говорить прямо, без обиняков. В вашем голосе, в вашей интонации, не говоря уж о словах, столько бездушного эгоизма, столько холодного бессердечия... Близкий вам человек погибает оттого, что он вам близок, дни его сочтены, а вы... вы можете не любить, ходить, давать советы, рисоваться... Не могу я вам высказать, нет у меня дара слова, но... но вы мне глубоко несимпатичны!..
Иванов (Иванов, Чехов): Может быть, может быть... Вам со стороны видное... Очень возможно, что вы меня понимаете... Вероятно, я очень, очень виноват... Кажется, лошадей подали. Пойду одеться... Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это делает честь вашему сердцу...
Львов (Иванов, Чехов): Проклятый характер... Опять упустил случай и не поговорил с ним как следует... Не могу говорить с ним хладнокровно! Едва раскрою рот и скажу одно слово, как у меня вот тут начинает душить, переворачиваться, и язык прилипает к горлу. Ненавижу этого Тартюфа, возвышенного мошенника, всею душой... Вот уезжает... У несчастной жены все счастье в том, чтобы он был возле нее, она дышит им, умоляет его провести с нею хоть один вечер, а он... он не может... Ему, видите ли, дома душно и тесно. Если он хоть один вечер проведет дома, то с тоски пулю себе пустит в лоб. Бедный... ему нужен простор, чтобы затеять какую-нибудь новую подлость... О, я знаю, зачем ты каждый вечер ездишь к этим Лебедевым! Знаю!
Шабельский (Иванов, Чехов): Наконец, Nicolas, это бесчеловечно!.. Сам уезжаешь каждый вечер, а мы остаемся одни. От скуки ложимся спать в восемь часов. Это безобразие, а не жизнь! И почему это тебе можно ездить, а нам нельзя? Почему?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Граф, оставьте его! Пусть едет, пусть...
Иванов (Иванов, Чехов): Ну, куда ты, больная, поедешь? Ты больна и тебе нельзя после заката солнца быть на воздухе... Спроси вот доктора. Ты не дитя, Анюта, нужно рассуждать... А тебе зачем туда ехать?
Шабельский (Иванов, Чехов): Хоть к черту в пекло, хоть к крокодилу в зубы, только чтоб не здесь оставаться. Мне скучно! Я отупел от скуки! Я надоел всем. Ты оставляешь меня дома, чтобы ей не было одной скучно, а я ее загрыз, заел!
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Оставьте его, граф, оставьте! Пусть едет, если ему там весело.
Иванов (Иванов, Чехов): Аня, к чему этот тон? Ты знаешь, я не за весельем туда еду! Мне нужно поговорить о векселе.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Не понимаю, зачем ты оправдываешься? Поезжай! Кто тебя держит?
Иванов (Иванов, Чехов): Господа, не будемте есть друг друга! Неужели это так необходимо!?
Шабельский (Иванов, Чехов): Nicolas, голубчик, ну, я прошу тебя, возьми меня с собою! Я погляжу там мошенников и дураков и, может быть, развлекусь. Ведь я с самой Пасхи нигде не был!
Иванов (Иванов, Чехов): Хорошо, поедем! Как вы мне все надоели!
Шабельский (Иванов, Чехов): Да? Ну, merci, merci... Твою соломенную шляпу можно надеть?
Иванов (Иванов, Чехов): Можно, только поскорей, пожалуйста! Как вы все надоели мне! Впрочем, господи, что я говорю? Аня, я говорю с тобою невозможным тоном. Никогда этого со мною раньше не было. Ну, прощай, Аня, я вернусь к часу.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Коля, милый мой, останься дома!
Иванов (Иванов, Чехов): Голубушка моя, родная моя, несчастная, умоляю тебя, не мешай мне уезжать по вечерам из дому. Это жестоко, несправедливо с моей стороны, но позволяй мне делать эту несправедливость! Дома мне мучительно тяжело! Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая тоска! Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь истинным богом, не знаю! Здесь тоска, а поедешь к Лебедевым, там еще хуже; вернешься оттуда, а здесь опять тоска, и так всю ночь... Просто отчаяние!..
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Коля... а то остался бы! Будем, как прежде, разговаривать... Поужинаем вместе, будем читать... Я и брюзга разучили для тебя много дуэтов... Останься!.. Я тебя не понимаю. Это уж целый год продолжается. Отчего ты изменился?
Иванов (Иванов, Чехов): Не знаю, не знаю...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): А почему ты не хочешь, чтобы я уезжала вместе с тобою по вечерам?
Иванов (Иванов, Чехов): Если тебе нужно, то, пожалуй, скажу. Немножко жестоко это говорить, но лучше сказать... Когда меня мучает тоска, я... я начинаю тебя не любить. Я и от тебя бегу в это время. Одним словом, мне нужно уезжать из дому.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Тоска? понимаю, понимаю... Знаешь что, Коля? Ты попробуй, как прежде, петь, смеяться, сердиться... Останься, будем смеяться, пить наливку, и твою тоску разгоним в одну минуту. Хочешь, я буду петь? Или пойдем, сядем у тебя в кабинете, и потемках, как прежде, и ты мне про свою тоску расскажешь... У тебя такие страдальческие глаза! Я буду глядеть в них и плакать, и нам обоим станет легче... Или, Коля, как? Цветы повторяются каждую весну, а радости – нет? Да? Ну, поезжай, поезжай...
Иванов (Иванов, Чехов): Ты помолись за меня богу, Аня! Нет, не могу!
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Поезжай...
Львов (Иванов, Чехов): Анна Петровна, возьмите себе за правило: как только бьет шесть часов, вы должны идти в комнаты и не выходить до самого утра. Вечерняя сырость вредна вам.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Слушаю-с.
Львов (Иванов, Чехов): Что «слушаю-с»! Я говорю серьезно.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): А я не хочу быть серьезною.
Львов (Иванов, Чехов): Вот видите, – вы уже кашляете...
Шабельский (Иванов, Чехов): А где Николай? Лошадей подали? Покойной ночи, прелесть! Гевалт! Жвините, пожалуста!
Львов (Иванов, Чехов): Шут!
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Какая скука!.. Вон кучера и кухарки задают себе бал, а я... я – как брошенная... Евгений Константинович, где вы там шагаете? Идите сюда, сядьте!..
Львов (Иванов, Чехов): Не могу я сидеть.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): На кухне «чижика» играют. «Чижик, чижик, где ты был? Под горою водку пил». Доктор, у вас есть отец и мать?
Львов (Иванов, Чехов): Отец умер, а мать есть.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Вы скучаете по матери?
Львов (Иванов, Чехов): Мне некогда скучать.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Цветы повторяются каждую весну, а радости – нет. Кто мне сказал эту фразу? Дай бог память... Кажется, сам Николай сказал. Опять сова кричит!
Львов (Иванов, Чехов): Ну и пусть кричит.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Я, доктор, начинаю думать, что судьба меня обсчитала. Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и ничего не платят за свое счастье. Я же за всё платила, решительно за всё!.. И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?.. Душа моя, вы все осторожны со мною, деликатничаете, боитесь сказать правду, но думаете, я не знаю, какая у меня болезнь? Отлично знаю. Впрочем, скучно об этом говорить... Жвините, пожалуста! Вы умеете рассказывать смешные анекдоты?
Львов (Иванов, Чехов): Не умею.
Анна Петровна (Иванов, Чехов): А Николай умеет. И начинаю я также удивляться несправедливости людей: почему на любовь не отвечают любовью и за правду платят ложью? Скажите: до каких пор будут ненавидеть меня отец и мать? Они живут за пятьдесят верст отсюда, а я день и ночь, даже во сне, чувствую их ненависть. А как прикажете понимать тоску Николая? Он говорит, что не любит меня только по вечерам, когда его гнетет тоска. Это я понимаю и допускаю, но представьте, что он разлюбил меня совершенно! Конечно, это невозможно, ну – а вдруг? Нет, нет, об этом и думать даже не надо. «Чижик, чижик, где ты был?..» Какие у меня страшные мысли!.. Вы, доктор, не семейный и не можете понять многого...
Львов (Иванов, Чехов): Вы удивляетесь... Нет, я... я удивляюсь, удивляюсь вам! Ну, объясните, растолкуйте мне, как это вы, умная, честная, почти святая, позволили так нагло обмануть себя и затащить вас в это совиное гнездо? Зачем вы здесь? Что общего у вас с этим холодным, бездушным... но оставим вашего мужа! – что у вас общего с этою пустою, пошлою средой? О, господи боже мой!.. Этот вечно брюзжащий, заржавленный, сумасшедший граф, этот пройдоха, мошенник из мошенников, Миша, со своею гнусною физиономией... Объясните же мне, к чему вы здесь? Как вы сюда попали?..
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Вот точно так же и он когда-то говорил... Точь-в-точь... Но у него глаза больше, и, бывало, как он начнет говорить о чем-нибудь горячо, так они как угли... Говорите, говорите!..
Львов (Иванов, Чехов): Что мне говорить? Идите в комнаты...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Вы говорите, что Николай то да сё, пятое, десятое. Откуда вы его знаете? Разве за полгода можно узнать человека? Это, доктор, замечательный человек, и я жалею, что вы не знали его года два-три тому назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде... Какая прелесть!.. Я полюбила его с первого взгляда. Взглянула, а меня мышеловка – хлоп! Он сказал: пойдем... Я отрезала от себя всё, как, знаете, отрезают гнилые листья ножницами, и пошла... А теперь не то... Теперь он едет к Лебедевым, чтобы развлечься с другими женщинами, а я... сижу в саду и слушаю, как сова кричит... Доктор, а братьев у вас нет?
Львов (Иванов, Чехов): Нет. Ну, что еще? Что вам?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Я не могу, доктор, я поеду туда...
Львов (Иванов, Чехов): Куда это?
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Туда, где он... Я поеду... Прикажите заложить лошадей...
Львов (Иванов, Чехов): Вам нельзя ехать...
Анна Петровна (Иванов, Чехов): Оставьте меня, не ваше дело... Я не могу, поеду... Велите дать лошадей...
Львов (Иванов, Чехов): Нет, я решительно отказываюсь лечить при таких условиях! Мало того, что ни копейки не платят, но еще душу выворачивают вверх дном!.. Нет, я отказываюсь! Довольно!..
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Чует мое сердце... не добро оно чует!. Да чему и быть хорошему? Ни миру, ни ладу в семье" Знать, уж Бог вовсе отступился от нас, глядючи на наше непутное житье. За грех за какой-нибудь наказанье экое Петру Ильичу, да за наше неумоление. И на чужого-то смотреть на беспутного сердце мрет, а то, легкое ли дело, свое детище!.. да еще женатый!.. Хорошо, что мать-то Бог прибрал, а то каково бы ей на это глядеть-то!.. отцу супротивник, жену замучил!.. В кого такой уродился? Теперь дни прощеные, и чужие мирятся, а у них и вставаючи и ложаючись брань да перекор. Ну, где он теперь шляется? Ждали, ждали обедать, а его и слыхом не слыхать!.. Всю масленицу гуляет, скружился, как угорелый. Отец-то пришел полюбоваться на наше житье: есть на что радоваться! Чем бы погостить, а он домой собрался.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Не говори, тетушка, уж и так тошно.
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Да что не говорить-то! Нешто не правда?
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Что же, тетушка, что же мне делать-то? Завез он меня на чужую сторону украдучи.
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Плоха жена, от которой муж гуляет.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Измучились я! Все сердце он из меня вынул! Отца не слушает, а я что?
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): А ты жена, не чужая.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Хуже чужой я ему теперь.
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Ты, видно, Даша, уж такая горькая зародилась, да вот и к нам-то несчастье принесла! Точно как по то стало.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Не я к вам несчастие принесла. Пока любил меня Петр Ильич, так и жил хорошо, а разлюбил -- Бог его знает что с ним сталось, -- и стал гулять.
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Кабы ты жила с ним, как жене следует жить, другое бы дело; а то где же это видано, ровно ты, прости господи, как полюбовница какая, виснешь ему на шею. Нешто жене так подобает?
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Чудное это дело с ним сделалось! Думаю я, не придумаю.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Дарья, не плачь, не гневи Бога! Снявши голову, по волосам не плачут.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Батюшка, куда ты собрался?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Пойду от вас прочь. Я и смотреть-то на вас не хочу, не стоите вы того. Придешь к вам на неделю-то, ровно в омут.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Ты хоть сына-то подожди, да поговори ему.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Подожду, поговорю ему в последний раз, крепко поговорю. Ведь гибнет! С экой-то жизнью добра нечего ждать! Такие-то люди близко беды ходят. Хочет -- послушает, хочет -- нет, а я старый человек, мне покой нужен, пора и свою душу вспомнить. Будет, пожил в миру, всего насмотрелся, только дурного-то больше видел, чем хорошего. С тех пор и свет увидал, как у братца в его келье живу. Вот немножко прошел по Москве, всего-то от монастыря до вас, а сколько мерзости-то видел! Народ-то словно в аду кипит: шум, гам, песни бесовские! Вот вчера, говорят, двоих мертвых на улице подняли да один в прорубе утонул. Христианская ли это смерть! Куда они угодили? Какое житье в миру-то нынче? Только соблазн один. Сын вот родной и тот что делает. Нешто я его так воспитывал-то?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Где погулял, добрый молодец?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): В Москве места много, есть где погулять, была б охота.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Досыта ль нагулялся?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Погулял-таки. Ты, батюшка, куда собрался?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Бежать хочу, закрывши глаза.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Что ж не погостишь с нами?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Надоело мне глядеть-то на тебя, живешь больно нехорошо.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): За что, батюшка, гневаешься? Чем мы так провинились перед тобой?
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Чем? Не ты б говорил, не мы бы слушали, беспутные твои глаза!
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Не твоего разуму это дело.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Батюшка серчает, что ты все гуляешь да со мной дурно живешь.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Ты, что ль, нажаловалась?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Что жаловаться-то! Разно и сам не вижу, что живешь не по-людски!
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Эх, уж, видно, мне не жить по-людски... на меня, должно быть, напущено.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Это что за речи?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Загубил я себя с тобой! Связала ты меня по рукам и по ногам.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Ты мучитель, ты кровопивец!
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Что вы? При мне-то? Молчать! Ты, никак, ума рехнулся! Тебя нешто кто неволил ее брать? Сам взял, не спросясь ни у кого, украдучи взял. а теперь она виновата! Вот пословица-то сбывается: "Божье-то крепко, а вражье-то лепко".
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Она меня приворожила чем-нибудь... зельем каким ни есть.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Не говори, не греши! Что тебя привораживать, коли ты и так ровно чумовой. Своевольщина-то и все так живет. Наделают дела, не спросясь у добрых людей, а спросясь только у воли своей дурацкой, да потом и плачутся, ропщут на судьбу, грех к греху прибавляют, так и путаются в грехах-то, как в лесу.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Да что ж, батюшка, делать-то? Как еще жить-то?
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Живи по закону, как люди живут.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Ну, а и вот загулял... Что ж такое? Нынче дело масленичное. Уж и не погулять? Масленая-то один раз в году бывает. Мне что за дело, как люди живут; я живу как мне хочется.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Известно, по своей воле легче жить, чем по закону; да своя-то воля в пропасть ведет. Доброму одна дорога, а развращенному десять. Узкий и прискорбный путь вводит в живот, а широкий и пространный вводит в пагубу.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Не все гулять, придет время, и поправимся, и сами будем других учить; учить-то не хитро. Теперь и погулять-то, когда гуляется. Ты, батюшка, сам был молод.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Так что ж? Нешто я так жил? Молод, так и распутничать! Не для веселья мы на свете-то живем. Не под старость, а смолоду добрыми-то делами запасаются. Ты оглянись на себя: дома ты не живешь, знаешься с людьми нехорошими, жену обижаешь. Что ж у вас дальше-то будет, скажи ты мне?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): А что будет то будет. Проживем как-нибудь -- своим умом, не чужим.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Ну, так и живи! А я видеть этого не хочу! И говорить-то мне тяжело. Что говорить? кому говорить? Кабы разум был, а без разума и ученье не впрок.
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): А нет, так и негде взять. На нет и суда нет.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): А нет, так наберись у добрых людей, да проси Бога, чтоб дал, а то, как червь, погибнешь! Прощайте! Коли будете жить хорошо, так приду о празднике, а до тех пор и не ходите ко мне, мне и так суета надоела. Помни, Петр! перед твоими ногами бездна разверстая. Кто впал в гульбу да в распутство, от того благодать отступает, а враги человеческие возрадуются, что их волю творят, и приступают, поучая на зло, на гнев, на ненависть, на волхвование и на всякие козни. И таковым одна часть со врагом. Выбирай, что лучше: либо жить честно, в любви у отца, с душой своей в мире, с благодатию в доме; либо жить весело, на смех и покор людям, на горе родным, на радость врагу человеков. Прощайте! Петр, наступают дни великие, страшные, опомнись. Вот тебе мой приказ, родительский приказ, грозный: опомнись, взгляни на себя. Прощайте!
Афимья (Не так живи, как хочется, Островский): Ужели так уйдешь? Нонче дни прощеные, все люди прощаются.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Батюшка, прости нас.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Простите и вы меня.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Благослови нас.
Илья (Не так живи, как хочется, Островский): Вас благословить? Стоите ли вы? Нет, вы подождите моего благословения до тон поры, пока будете жить хорошо. Порадуй меня, Петр! Лучше совсем не жить, чем жить так, как ты живешь. Благословенье отца нужно: без благословенья пропадешь, как пес.
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Слышал, что батюшка-то сказал?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Отстань!
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Послушаешь батюшку, будешь любить меня по-прежнему?
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Дарья, отойди!
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Да скажи мне, желанный мой, не утай ты от меня, чем тебе я надоела? Али я не ласкова, что ли, к тебе, Петр Ильич? Али не услужила чем? Чем прогневала? Голубчик, Петр Ильич, скажи!
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Отойдешь ли ты от меня, или нет?
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Живем мы с тобой всего годочек...
Петр (Не так живи, как хочется, Островский): Дарья!.. Не вводи в грех!
Даша (Не так живи, как хочется, Островский): Убей ты меня лучше! Не хочу я жить без твоей ласки! Сам ведь ты меня приучил. Зачем же ты меня прежде любил да нежил, я бы уж не привыкала. Помнишь, мой сердечный, дома-то ты, бывало, на меня не наглядишься, а выйдем мы с тобою в праздник на улицу -- и сидим целый день обнявшись, за белую руку ты меня держишь, в глаза мне смотришь. Народ-то идет -- на нас радуется. Скоро-то, скоро все это миновалося!