xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Черт его знает, что такое, только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. Мошенники, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. Подлецы! Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя; и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! Больше ничего нет?
Слуга (Ревизор, Гоголь): Нет.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Канальи! подлецы! и даже хотя бы какой-нибудь соус или пирожное. Бездельники! дерут только с проезжающих.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Право, как будто и не ел; только что разохотился. Если бы мелочь, послать бы на рынок и купить хоть сайку.
Осип (Ревизор, Гоголь): Там зачем-то городничий приехал, осведомляется и спрашивает о вас.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Вот тебе на! Эка бестия трактирщик, успел уже пожаловаться! Что, если в самом деле он потащит меня в тюрьму? Что ж, если благородным образом, я, пожалуй... нет, нет, не хочу! Там в городе таскаются офицеры и народ, а я, как нарочно, задал тону и перемигнулся с одной купеческой дочкой... Нет, не хочу... Да что он, как он смеет в самом деле? Что я ему, разве купец или ремесленник? Да я ему прямо скажу: «Как вы смеете, как вы...»
Городничий (Ревизор, Гоголь): Желаю здравствовать!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Мое почтение...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Извините.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Ничего...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Обязанность моя, как градоначальника здешнего города, заботиться о том, чтобы проезжающим и всем благородным людям никаких притеснений...
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да что ж делать?.. Я не виноват... Я, право, заплачу... Мне пришлют из деревни. Он больше виноват: говядину мне подает такую твердую, как бревно; а суп – он черт знает чего плеснул туда, я должен был выбросить его за окно. Он меня морил голодом по целым дням... Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем. За что ж я... Вот новость!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Извините, я, право, не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я уж не знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то... Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Нет, не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру: то есть – в тюрьму. Да какое вы имеете право? Да как вы смеете?.. Да вот я... Я служу в Петербурге. Я, я, я...
Городничий (Ревизор, Гоголь): О Господи Ты Боже, какой сердитый! Все узнал, всё рассказали проклятые купцы!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да вот вы хоть тут со всей своей командой – не пойду! Я прямо к министру! Что вы? что вы?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Помилуйте, не погубите! Жена, дети маленькие... не сделайте несчастным человека.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Нет, я не хочу! Вот еще! мне какое дело? Оттого, что у вас жена и дети, я должен идти в тюрьму, вот прекрасно! Нет, благодарю покорно, не хочу.
Городничий (Ревизор, Гоголь): По неопытности, ей-Богу по неопытности. Недостаточность состояния... Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-Богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да что? мне нет никакого дела до них. Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове... Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко... Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий (Ревизор, Гоголь): О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось. Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Дайте, дайте мне взаймы! Я сейчас же расплачусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести или хоть даже и меньше.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ровно двести рублей, хоть и не трудитесь считать.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни... у меня это вдруг... Я вижу, вы благородный человек. Теперь другое дело.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, слава Богу! деньги взял. Дело, кажется, пойдет теперь на лад. Я таки ему вместо двухсот четыреста ввернул.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Эй, Осип! Позови сюда трактирного слугу! А что ж вы стоите? Сделайте милость, садитесь. Садитесь, прошу покорнейше.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ничего, мы и так постоим.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а то, признаюсь, я уж думал, что вы пришли с тем, чтобы меня... Садитесь.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нужно быть посмелее. Он хочет, чтобы считали его инкогнитом. Хорошо, подпустим и мы турусы: прикинемся, как будто совсем и не знаем, что он за человек. Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не так, как иной городничий, которому ни до чего дела нет; но я, я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием, – и вот, как будто в награду случай доставил такое приятное знакомство.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Я тоже сам очень рад. Без вас я, признаюсь, долго бы просидел здесь: совсем не знал, чем заплатить.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, рассказывай, не знал, чем заплатить! Осмелюсь ли спросить: куда и в какие места ехать изволите?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Я еду в Саратовскую губернию, в собственную деревню.
Городничий (Ревизор, Гоголь): В Саратовскую губернию! А? и не покраснеет! О, да с ним нужно ухо востро. Благое дело изволили предпринять. Ведь вот относительно дороги: говорят, с одной стороны, неприятности насчет задержки лошадей, а ведь, с другой стороны, развлеченье для ума. Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия едете?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Нет, батюшка меня требует. Рассердился старик, что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге. Он думает, что так вот приехал да сейчас тебе Владимира в петлицу и дадут. Нет, я бы послал его самого потолкаться в канцелярию.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Прошу посмотреть, какие пули отливает! и старика отца приплел! И на долгое время изволите ехать?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Славно завязал узелок! Врет, врет – и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рассказать! Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. Кажется, эта комната несколько сыра?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Скверная комната, и клопы такие, каких я нигде не видывал: как собаки кусают.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Скажите! такой просвещенный гость, и терпит – от кого же? – от каких-нибудь негодных клопов, которым бы и на свет не следовало родиться. Никак, даже темно в этой комнате?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да, совсем темно. Хозяин завел обыкновение не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать, почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, – не могу: темно, темно.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Осмелюсь ли просить вас... но нет, я недостоин.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Нет, нет, недостоин, недостоин!
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да что ж такое?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Я бы дерзнул... У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная... Но нет, чувствую сам, это уж слишком большая честь... Не рассердитесь – ей-Богу, от простоты души предложил.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Напротив, извольте, я с удовольствием. Мне гораздо приятнее в приватном доме, чем в этом кабаке.
Городничий (Ревизор, Гоголь): А уж я так буду рад! А уж как жена обрадуется! У меня уже такой нрав: гостеприимство с самого детства, особливо если гость просвещенный человек. Не подумайте, чтобы я говорил это из лести; нет, не имею этого порока, от полноты души выражаюсь.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Покорно благодарю. Я сам тоже – я не люблю людей двуличных. Мне очень нравится ваша откровенность и радушие, и я бы, признаюсь, больше бы ничего и не требовал, как только оказывай мне преданность и уваженье, уваженье и преданность.
Слуга (Ревизор, Гоголь): Изволили спрашивать?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да; подай счет.
Слуга (Ревизор, Гоголь): Я уж давича подал вам другой счет.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Я уж не помню твоих глупых счетов. Говори, сколько там?
Слуга (Ревизор, Гоголь): Вы изволили в первый день спросить обед, а на другой день только закусили семги и потом пошли всё в долг брать.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Дурак! еще начал высчитывать. Всего сколько следует?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да вы не извольте беспокоиться, он подождет. Пошел вон, тебе пришлют.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): В самом деле, и то правда.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Не угодно ли будет вам осмотреть теперь некоторые заведения в нашем городе, как-то – богоугодные и другие?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): А что там такое?
Городничий (Ревизор, Гоголь): А так, посмотрите, какое у нас течение дел... порядок какой...
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): С большим удовольствием, я готов.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Также, если будет ваше желание, оттуда в уездное училище, осмотреть порядок, в каком преподаются у нас науки.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Извольте, извольте.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Потом, если пожелаете посетить острог и городские тюрьмы – рассмотрите, как у нас содержатся преступники.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да зачем же тюрьмы? Уж лучше мы обсмотрим богоугодные заведения.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Как вам угодно. Как вы намерены: в своем экипаже или вместе со мною на дрожках?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да, я лучше с вами на дрожках поеду.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, Петр Иванович, вам теперь нет места.
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Ничего, я так.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Слушайте: вы побегите, да бегом, во все лопатки, и снесите две записки: одну в богоугодное заведение Землянике, а другую жене. Осмелюсь ли я попросить позволения написать в вашем присутствии одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к принятию почтенного гостя?
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Да зачем же?.. А впрочем, тут и чернила, только бумаги – не знаю... Разве на этом счете?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Я здесь напишу. А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться.
Хлестаков (Ревизор, Гоголь): Что? не ушиблись ли вы где-нибудь?
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Ничего, ничего-с, без всякого-с помешательства, только сверх носа небольшая нашлепка! Я забегу к Христиану Ивановичу: у него-с есть пластырь такой, так вот оно и пройдет.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему я скажу, чтобы перенес чемодан. Любезнейший, ты перенеси все ко мне, к городничему, – тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! Уж и вы! не нашли другого места упасть! И растянулся, как черт знает что такое.
Федор (Царь Борис, Толстой): Вот уж который день, брат Христиан, Мы сходимся с тех пор, как ты помолвлен Со Ксенией, и каждый раз тебя, Мне кажется, мы оба больше любим, Могли б тебя мы слушать без конца, Но ты досель о родине нам только Рассказывал своей…
Ксения (Царь Борис, Толстой): Да, королевич, Пора, чтоб ты нам о себе поведал. Уже давно спросить тебя хочу я: Как вырос ты? И как доселе жил? И как во Фландрии сражался?
Федор (Царь Борис, Толстой): Все, Все расскажи нам, Христиан. Мы стали Теперь с тобой родные; вместе нам Пришлося жить, так надо знать друг друга!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Начни сначала. Детство нам свое Сперва скажи!
Христиан (Царь Борис, Толстой): Несложная то повесть, Царевна, будет: мой отец, король, Со мной простясь, услал меня ребенком Из города в норвежский дальний замок И указал там жить — зачем? — не знаю. Мрачны картины первых лет моих: Среди туманов северной природы, Под шум валов и сосен вековых Прошли мои младенческие годы. Мне помнятся раскаты непогоды, Громады гор, что к небу вознеслись, С гранитных скал струящиеся воды И крутизна, где замок наш повис. Ребенком там, в мечтанье одиноком, Прибою моря часто я внимал Или следил за ним веселым оком, Когда в грозу катил за валом вал И, разбиваясь о крутые стены, Отпрядывал потоком белой пены. И с ранних пор сказанья старины, Морских бойцов походы и сраженья Отважные мне навевали сны, И вдаль меня манили приключенья. В один покой случайно я проник; Висели латы там под слоем пыли, А на столе лежало много книг — Норвежские то летописи были. Я стал читать — и ими, как огнем, Охвачен был сильнее с каждым днем, И ярче все являлись мне виденья: Богатыри, и схватки, и сраженья. Так время шло. Четырнадцати лет Я призван был в столицу. Новый свет Открылся мне. Я с радостию детской Предался жизни суетной и светской — Но ненадолго. Праздности моей Стыдиться стал я скоро. Прежних дней Воскресли сны и прежние виденья: Все те же сечи, схватки и сраженья. И думал я: настанет ли тот день, Когда мечта, которую с любовью Я все ловлю, как веющую тень, Оденется и плотию и кровью? И он настал. Вскипел великий бой, Священный бой за веру и свободу: Испании владыка встал войной, Грозя цепями вольному народу. Во Фландрию тогда Европы всей Стекалися единоверных рати — И из тюрьмы я вырвался моей На выручку преследуемых братий.
Федор (Царь Борис, Толстой): Да, Христиан, мы слышали про то, Как ты с испанцем бился под Остендом. Счастлив же ты! Тебе уж двадцать лет! Ты мог уже свои изведать силы, Ты сам себя на деле испытал — А я!
Христиан (Царь Борис, Толстой): Тебе, царевич, суждена Блистательнее доля. Ты стоишь Близ своего отца, чтоб у него Державою учиться управлять, Как те князья, которые отвсюду Съезжалися в испанский стан, учиться У Спинолы, у пармского вождя, Как управлять осадою.
Федор (Царь Борис, Толстой): Ты прав; Отца пример перед собою видеть — То счастье для меня, и лучшей доли Я б не желал, как только научиться Ему в великом деле помогать. Но не легко дается та наука, А праздным быть несносно. Ты ж успел Узнать войну, ты отражал осаду, Ты слышал пушек гром, пищалей треск, Вокруг тебя летали ядра…
Христиан (Царь Борис, Толстой): Да, И я узнал, что мужество и сила Должны теперь искусству уступать; Что не они уже решают битвы, Как в славные былые времена, И грустно мне то стало. Но меня Поддерживала мысль, что я служу Святому делу.
Ксения (Царь Борис, Толстой): И за это мне Ты, королевич…
Федор (Царь Борис, Толстой): Сразу полюбился? Так, Ксенья?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Так. Но я бы знать хотела, Его спросить хотела б я: как он Чужую мог заочно полюбить?
Христиан (Царь Борис, Толстой): Легко мне дать ответ тебе, царевна: Ты не была чужая для меня! Царя Бориса чтит весь мир. Далеко О нем молва в Европе разнеслась; Кому ж его вблизи случалось видеть, Обвороженный возвращался тот На родину; но прославлял он столь же Величие правителя Русии, Сколь совершенства дочери его. Кто б ни был то, посланник, или пленный, Или купец ганзейский,— ни один Не забывал царевну Ксенью славить, Ее красу и ум превозносить И неземную, ангельскую кротость. Рассказы те в мою запали душу; А дальний твой, несхожий с нашим край, Все, что молва о нем к нам приносила: Разливы рек, безбережные степи, Снега и льды, обычай, столь отличный От нашего; державы христианской Азийский блеск, с преданьями отцов Нам общими,— все это, как нарочно, Набросило волшебный некий свет На образ твой. Ты мне предстала тою, С кем связан я таинственной судьбою… Тебя добыть не мыслил я тогда, Но образ твой светил мне как звезда, Приковывал мои невольно взоры — И в шуме битв, в пылу кипящих сил, Я, рыцаря заслуживая шпоры, Тебе, царевна, мысленно служил!
Федор (Царь Борис, Толстой): Брат Христиан, как странно и как ново Мне речь твоя звучит! Не думал я, Чтоб можно было полюбить кого, Не знаючи иль не видав. Но правда Мне слышится в твоих словах, и вместе В них будто что-то чуется родное; И хорошо с тобой мне, Христиан, Так хорошо, как будто после долгой Разлуки я на родину вернулся. И Ксенья вот задумалась, смотри!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Задумалась я вправду. Новый мир Ты, королевич, мне открыл. У нас Не любят так. У нас отцы детей Посватают, не спрашивая их, И без любви друг к другу под венец Они идут. Я, признаюсь, всегда Дивилася тому.
Федор (Царь Борис, Толстой): Обычай этот К нам от татар привился, а до них Вольна была невеста жениха Сама избрать.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Гаральд норвежский наш Дочь Ярослава русского посватал. Но не был он в ту пору знаменит И получил отказ от Ярославны. Тогда, в печали, бросился он в сечи, В Сицилии рубился много лет И в Африке, и наконец вернулся В град Киев он, победами богат И несказанной славою, и Эльса Гаральда полюбила.
Федор (Царь Борис, Толстой): Да, в то время Стекалось в Киев много женихов. Другая Ярославна за Индрика Французского пошла, а третья дочь — За короля венгерского Андрея. Всем трем отец дал волю выбирать. Тогда у нас свободней, Христиан, И лучше было. В те поры у немцов Был мрак еще, а в Киеве считалось Уж сорок школ. Татары все сгубили.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Отец твой то, царевич, воскресит, Вознаградит потерянное время!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Да, Христиан. Но, верь мне, ты не знаешь Еще отца! Доселе видел ты Его дела; но если б видеть мог ты Его любовь к земле, его заботу, Его печаль о том, чего свершить Он не успел, его негодованье На тех людей, которые б хотели Опять идти по-старому,— и вместе Терпенье к ним, и милость без конца — Тогда бы ты узнал его!
Христиан (Царь Борис, Толстой): Хотя бы Его не знал я вовсе — и тогда Он за любовь великую твою Мне б дорог стал!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Не потому его Люблю я, Христиан, что он отец мне; Нет, я за то люблю его, что он Так мало мыслит о себе!
Федор (Царь Борис, Толстой): То правда; Лишь об одной земле его забота: Татарщину у нас он вывесть хочет, В родное хочет нас вернуть русло. Подумаешь: и сами ведь породой Мы хвастаться не можем; от татар ведь Начало мы ведем!
Христиан (Царь Борис, Толстой): Но двести лет Вы русские. Татарской крови мало Осталось в вас.
Федор (Царь Борис, Толстой): Ни капли не осталось! И вряд ли бы нашелся на Руси, Кто б ненавидел более татар, Чем мы с отцом.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Они навряд ли также Царя Бориса любят с той поры, Как он разбил, при Федоре, их силу!
Федор (Царь Борис, Толстой): Ведь вот теперь сидим мы здесь втроем И говорим свободно, а в народе Ведь думают, что Ксеньи и доселе Ты не видал, что ты ее увидишь Лишь под венцом! А вместе показаться И думать вам нельзя, того обычай, Вишь, не велит! Хотелось бы мне знать: Когда она не пряталась, пока Невестой не была, зачем теперь Ей прятаться!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Нельзя, сказал отец, Все разом переделать; глубоко Пустил у нас чужой обычай корни И медленно выводится.
Федор (Царь Борис, Толстой): К прискорбью! И матушка вот следует ему. Ей нелюбо, что видеться дозволил Вам двум отец. Она бы под замком Тебя держать хотела!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Не вини Ты нашу мать за это, королевич. Не всякому дано так ясно видеть, Как батюшке.
Федор (Царь Борис, Толстой): Не то одно. Что грех Уж нам таить! Еще за то косится На Христиана наша мать, что он Не нашей веры.
Ксения (Царь Борис, Толстой): Но ведь нашу веру, Не правда ль, примешь ты?
Христиан (Царь Борис, Толстой): Не торопи Меня, царевна. В этом Бог волен. Учителей я ваших обещал С благоговеньем выслушать, но только По убежденью откажусь от веры Моих отцов.
Ксения (Царь Борис, Толстой): Тогда спокойна я. Не можешь, королевич, не принять Ты нашей веры. Без греха могу я Тебя любить.
Федор (Царь Борис, Толстой): А я уж и подавно! Дадим же мы втроем обет друг другу Любить друг друга, помогать друг другу, Не мыслить врозь и вместе жить всегда! Ты, Ксения, согласна?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Всей душой!
Федор (Царь Борис, Толстой): Ты, Христиан?
Христиан (Царь Борис, Толстой): И сердцем и душою!
Федор (Царь Борис, Толстой): Но в тайне пусть союз наш остается! Тем крепче будет он. Подумай только, Чего не сможем сделать мы втроем! Ты нас учи всему, чем превосходна Твоя земля, а мы со Ксеньей будем Тебя знакомить с Русью!
Христиан (Царь Борис, Толстой): Дай мне Бог Ей вместе с вами послужить!
Федор (Царь Борис, Толстой): Втроем Мы воскресим то время, о котором В старинных книгах ты читал, когда Так близки были наши деды. Боже! Продли отцу его надолго дни, Чтоб Русью стала снова Русь!
Ксения (Царь Борис, Толстой): Господь Услышь тебя, Феодор!
Стольник (Царь Борис, Толстой): Царь идет!
Борис (Царь Борис, Толстой): Я перервал ваш, дети, разговор. Вы горячо о чем-то толковали. Что, Христиан? Успел ты на Руси Обжиться с нами?
Федор (Царь Борис, Толстой): Да, отец! Он русский! И русский он обычай перенял: Он на пути к Москве, себе в забаву, Смирял неезженых коней!
Борис (Царь Борис, Толстой): Нам Власьев И Салтыков так донесли. Ты любишь Искать везде опасность, Христиан, То укрощать коней, то по волнам Ладьею править в бурю?
Христиан (Царь Борис, Толстой): Государь, Я датчанин. Нам, как и русским, любо, Когда не трубит бранная труба, Изведывать уменье или силу Над чем пришлось.
Борис (Царь Борис, Толстой): Но Ксении моей Твоя отвага даровая может Не по сердцу прийтись.
Христиан (Царь Борис, Толстой): Царевна Ксенья! Скажи сама, по правде: жениха Ты робкого могла ли б полюбить?
Ксения (Царь Борис, Толстой): Нет, королевич.
Борис (Царь Борис, Толстой): Если бы у нас Была война, тогда бы, Христиан, Ты удаль мог свою нам показать!
Христиан (Царь Борис, Толстой): О, помяни ж ты это слово, царь! И если кто войну тебе объявит, Дай русскую вести мне рать! Клянусь, Я победить врагов твоих сумею Иль умереть, отец мой, за тебя!
Федор (Царь Борис, Толстой): А мне, отец, дозволь идти с ним вместе! Обоим нам дай кровью послужить Родной земле!
Борис (Царь Борис, Толстой): Любезен мне ваш пыл И ваша доблесть, юноши, но Русь Ограждена от войн теперь надолго. Не чаем мы вторжения врагов; Соседние наперерыв державы Нам предлагают дружбу и союз; Совместников на царство мы не знаем; Незыблем наш и тверд стоит престол — И мирными придется вам делами Довольным быть.
Стольник (Царь Борис, Толстой): Великий государь,— Боярин Годунов, Семен Никитич!
Борис (Царь Борис, Толстой): Пускай войдет!
Федор (Царь Борис, Толстой): Пойдем, брат Христиан, Пойдем, сестра. У батюшки дела!
Борис (Царь Борис, Толстой): Что сталося с тобой? Чем так, Никитич, Встревожен ты?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Великий государь, Есть чем тревожиться! Возникнул слух: Царевич жив!
Борис (Царь Борис, Толстой): Жив кто?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Царевич Дмитрий!
Борис (Царь Борис, Толстой): С ума ты, что ль, сошел?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): И сам бы рад Так думать, царь; но с разных к нам сторон Все та же весть приходит: жив Димитрий!
Борис (Царь Борис, Толстой): Кто слышал эту весть?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): На площадях, В корчмах, везде, где только два иль три Сойдутся человека, тотчас шепчут Они о том промеж себя.
Борис (Царь Борис, Толстой): И что ж По-ихнему? Как тот царевич Дмитрий Воскреснуть мог?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Все та же басня, царь!
Борис (Царь Борис, Толстой): Какая басня? Говори!
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Ты помнишь — Когда, падучим схваченный недугом, Упал на нож и закололся он — Ты помнишь…
Борис (Царь Борис, Толстой): Ну?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Нагие оболгали Тебя, что будто…
Борис (Царь Борис, Толстой): Помню басню их. Ну, что ж? Когда б и вправду так случилось, Как мог воскреснуть он?
Семен Годунов (Царь Борис, Толстой): Убийцы, мол, Ошиблися — зарезали другого.