xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): У слабого в руках копье и меч тростник. Я знаю, что меня, о князь! ты ненавидишь; Ты в ратной строгости грабеж и подлость видишь. Ответствовать тебе мой должен был бы меч, Но я злоречие умею пренебречь.
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Не ссоры нужны нам, друзья мои! не ссоры, Лишили нас Москвы боярские раздоры; Когда согласием своим не поспешим, Последних мы подпор отечество лишим. Прогневали творца, мы небо огорчили, Когда Литве царя Василия вручили, Вручили нашего отечества главу; Полякам отдали державу и Москву. Кто тако посрамил венец и скипетр царский? Нестройства внутренни, раздор, совет боярский; Как враны хищные, на их мятежный глас Поляки двинулись и растерзали нас. О! коль вы счастливы, родители любезны, Которы наши дни предупредили слезны Или не дожили до сих плачевных лет, Когда Москва в плену, когда России нет! Приняв почтенное название боярства, Мы есть крепчайшие подпоры государства; О благе мы его обязаны радеть, С ним купно ликовать, с ним купно и болеть. Где царствует мятеж, там царствует нахальство, А зло лютейшее в народе безначальство! Престанем буйствами Россию раздирать — Нам должно воинству начальника избрать; На мужество, на честь, на истину воззрите И воинству главу, о други! изберите.
Боярин Иоанн (Освобожденная Москва, Херасков): Начальника избрать, о небо! нам внуши. Народы без главы есть тело без души.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Мы нашим воинством, друзья! без действа правим; Кого отечества защитником поставим? Пожарский князь в бою стрелами изъязвлен, Скончался, может быть, за Волгу удален. Сей муж, почтенный муж, чему весь град свидетель Умел совокуплять с геройством добродетель; Не славы собственной, не почестей искал, Но славу общую он грудью защищал; О! если б сей герой ко граду возвратился, Конечно бы ему правленья жезл вручился; Но нет Пожарского, — кого мы изберем?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): За веру мы, за трон бесстрашно все помрем! Пожарского в чертах изображая дивных, Ты хочешь уязвить людей, тебе противных: Нас хочешь угнести достоинством его, Как будто мы в войне не значим ничего; Но наши явны суть отечеству заслуги.
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Оставим прение, оставим зависть, други! Такого должны мы начальника избрать, Который приучен бесстрашно умирать; Кто купно сам собой и войском может править, Враждебные слова презренной вещью ставить; Кто так, как верный сын, отечество любя, На жертву отдает за всех людей себя; Малейшие в войне опасности предвидит; Пылая мужеством, кто гордость ненавидит. Забыли вы, друзья, чья молния, чей гром Соделал в сей стене сей видимый пролом.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Где море, Руксалон, ты видишь возмущенно, Там око у тебя на капли обращенно. Не мелочи в войне мы должны примечать; Россия в крайности — пойдем ее спасать! За благо общее пойдем с Литвой сражаться!
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Под тенью общих благ ты хочешь укрываться И пользу собственну желаешь соблюсти; Вещая истину, я враг и недруг льсти!
Боярин Иоанн (Освобожденная Москва, Херасков): Вручим себя, вручим начальнику такому.
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Вручим Димитрию — кому вручить иному?
Боярин Иоанн (Освобожденная Москва, Херасков): Начальство восприми!
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Отечество прославь, И нам повелевай, а нашим войском правь!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Сие почтенное, друзья мои, избранье Мне будет от клевет служить во оправданье; На многих изощрен злодейский был кинжал, Полвойска убыло, Заруцкий убежал. Когда отечества не защищает воин, Так сыном он его назваться недостоин. Да тот оставит нас, усердия в ком нет.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Под властью у тебя меня не узрит свет.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Для обществ тягостно людей сварливых свойство; Там смуты, где они; где нет их, там спокойство. Когда полезна брань, так брань с Литвой начнем; Мы силы наши в грудь едину соберем И наше мужество в подсолнечной прославим; Пойдем, отечество от гибели избавим! О други! должны мы ко граду приступить; Но чем разрушенны нам силы подкрепить? Мы здесь как будто бы в глухой живем пустыне, И храбрый только дух нам служит пищей ныне; Единым воинство усердием живет; Надежда крепость нам; но день иль два пройдет, Угаснет пламень их, и крепость истощится; Там огнь возгнесть легко, где искра в пепле тлится: Последню искру мы, друзья, воспламеним, Дерзнем против Литвы, пойдем сквозь огнь и дым! Хоть трудны времена, не трудны нам победы; С отважным Понтусом поборствуют нам шведы, Сей друг, россиян друг, к спасению Москвы В единый с нами шаг пойдет против Литвы. Заутра ко стенам в последний раз приступим, Умрем или Москву от польских уз искупим. От глада умереть мы должны без того; Днесь в помощь призовем мы бога своего, Совокупим пред ним, о други! души наши, Да будут, как мое, сердца усердны ваши!
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Берем в свидетели мы нашего творца, Что наши, как твое, усердствуют сердца.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Но прежде, нежели к осаде мы решимся, Развраты отвратить от воинства потщимся. Известны, думаю, известны, други, вы, Что жены тайно к нам приходят из Москвы, Которые друзей и ближних посещают, Но часто ратников к измене возмущают; Когда народ к войне бывает воружен, Опасна для него тогда беседа жен. Пускай соблазнам путь ко стану заградится, Опасность и грабеж мгновенно прекратится; Нередко ратников они корыстью льстят, К полякам преклонить ласкательством хотят. Не раз я полагал свиданьям сим препону, И вот что грабежом казалось Руксалону. От пагуб воинство, от лести остеречь, Нам должно выход жен из города пресечь.
Боярин Иоанн (Освобожденная Москва, Херасков): Имуществом своим нас жены подкрепляют.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Но часто мятежи в народе воспаляют. Да будет тот почтен изменником от нас, Нарушить кто дерзнет вельможеский приказ!
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Когда опасностью сие свиданье числишь, Ко благу общему всё делай, что примыслишь. Что значит выстрел сей?
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Грозят нам громы новы! Но мы против громов поставить грудь готовы. Сегодня воинство к осаде учредим, Ему бесстрашия примеры подадим. За чем Леон?
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Предстать перед совет боярский, От Волги возвратясь, желает князь Пожарский.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Пускай предстанет он!
Князь Феодор (Освобожденная Москва, Херасков): Итак, Пожарский жив? Счастлив сей день для нас, и подвиг наш счастлив!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Желанию князей и войску возвращенный, Иди в объятия к друзьям, о князь почтенный!
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Вельможи! грозная дошла до нас молва, Что в узах у Литвы престольный град Москва; Что ей последний вздох свободы остается, Что с нею трон врагам российским предается; Что наши братия, отечества сыны, Бессильствуют, и войск и пищи лишены; Молва, сия молва россиян пробудила, Как бурный ветр, она по Волге проходила, В движенье привела сынов российских кровь, Воспламенила в них к отечеству любовь. Познав российских бед превосходящу меру, Пришли мы защищать Москву, престол и веру. Сей муж, почтенный муж, России сын и друг, Примером сделался отечеству заслуг; Не князь, не знатный муж, не есть чиновник дворский, Он Минин! Минин он! — купец нижегородский. Порода знатная без добрых дел ничто, Тот в мире знаменит, полезен царству кто! К отечеству сей муж подвигнут сожаленьем, Пожертвовал ему и жизнью, и именьем: Он дом, стада, луга во злато обратил И злато общему спасенью посвятил. Примеры Минина россиян возбудили, Свое богатство с ним они совокупили. Он, ревностью своей людей воспламеня, Сыскал и посетил в моем селе меня, Меня, лежащего от ран изнеможенна, В Москве пред вашими очами пораженна; Ах! рану тяжкую на сердце я носил, Что защищать Москву лишился прежних сил! Мне Минин больше ран, чем польский меч, прибавил, Когда отечество в опасности представил. Но голос мне его росой целебной стал, Когда мне ревность он россиян описал; И волжских жителей представил в видах новых, Именье, жизнь, детей пожертвовать готовых. Над войском Минин мне начальство предложил; Я искренно всегда отечеству служил, Начальство принял я. Но все равно бы было, Мне меч отечество иль посох бы вручило; Главой над войском став, не славы я ищу, Но славу возвратить отечеству хощу. Со мною Минин власть над войском разделяет; Я ревностью народ, он златом подкрепляет. Мы многие полки от Волги привели. Поляки, усмотрев из града нас вдали, На нас с московских стен вниманье обратили И выстрелом свое смятенье возвестили. Но пусть подвигнется литовский ужас весь, Чего страшиться нам? — вы, я и Минин здесь!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): О муж, почтенный муж! ты почестей достоин! Кто войски подкрепит, тот есть отменный воин; Именьем ты своим Россию искупил, Вздремавших ратников к войне совокупил; Между главнейшими отечества сынами Воссядь, почтенный муж, воссядь ты купно с нами.
Минин (Освобожденная Москва, Херасков): Что сделал я, князья, для почестей таких? Что я не удержал сокровищей моих, Что я других склонил пожертвовать именьем, То делал двигнутый к России сожаленьем. Именье от нее и жизнь я получил; Что принял от нее, обратно ей вручил. Кто только для себя богатство собирает, На благо общее беспечно тот взирает; А если нет стыда сокровище иметь, Употреблять его нам надобно уметь; Богатый должен ли себя представить чужда, Когда отечеству в его именьи нужда? Я сын России, сын по действию небес, Так дивно ль, что мой долг я матери принес? Едины изверги родивших забывают, Когда они в бедах и в нуждах пребывают. Когда бы принял я за злато знатный чин, Чин купля бы была, и с вами торг един; Но если вашего внимания достоин, Пусть буду я простой в полках российских воин.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Мы воинов простых все носим имена, Но тот, кто в страшные России времена Докажет мужество и храбрость в ратном поле, Тот славой возгремит и будет прочих боле. Мы кровь решились лить! Пожарский, ты и я Соединим полки и будем все друзья! Когда мы Понтуса сподвижником имеем, Я льщусь теперь, что мы во подвигах успеем.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): Посольство прислано от Польши и Литвы, Хотите их принять или отвергнуть вы? Ответ сей подлежит суждениям боярским, А я служить хочу против Литвы с Пожарским.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Бесстрашно можно их к сей думе допустить; Но наше мнение им должно возвестить, Что с ними ни в какой переговор не вступим, Доколь Москвы от уз литовских не искупим.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Увидя, может быть, полки мои вдали, Они подсматривать российский стан пришли И наши склонности испытывать желают. Явим, что к ним враждой сердца у нас пылают.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Леон, во сретенье посланникам иди; Но, стражу удалив, их к нам препроводи. Что презираем их, что их мы не страшимся, Не воруженными, но тверды им явимся.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): В поляков нам вперять не кротость должно — страх; Явим, что молнии всегда у нас в руках! Что с гордостью на их злодейство мы взираем; Что не беспечны мы, хоть их и презираем.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): К изображению отмщенья и досад Не нужны молнии, один доволен взгляд.
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Россияне! мы вам оливну ветвь приносим И дружества от вас не требуем, но просим. Ко человечеству врожденная любовь Велит и нашу нам щадить, и вашу кровь; С обеих мы сторон ее довольно лили И небо, кажется, сей кровью раздражили; Огни военные нам время погасить, Пришла пора сердца к союзу согласить. Когда спокойствия отечеству хотите, Оливну ветвь сию из рук моих примите. Всей Польши именем ее вручаю вам, России страждущей подпорам и главам, А если в договор не вступите со мною, Кровопролития вы будете виною.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Когда отступите к границам от Москвы, Отпустите бояр московских из Литвы, Когда явится нам российский князь в порфире, Он станет рассуждать, не мы, о нашем мире.
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Народ, властители, вся русская земля У нас на царский трон просили короля. Благословенная сия была причина, Что дал вам Сигисмунд для ваших выгод сына, В залог ему бояр московских удержав. Вступил в российские пределы Владислав, Вступил, но твердости вы в клятвах не имели, В России мятежи как бури восшумели. Войну, волнение и наглости унять, Царем вам надлежит царевича признать; Ему приятен мир, а брани неприятны. Вельможи! чаю, вам мои слова понятны?
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): В оковы ввергнув нас, Россию разорив, Быть кроток Владислав, быть чает справедлив. Что должно делать нам, мы сами разумеем; Зри, сколько воинства и рыцарей имеем! Умреть иль победить решился всяк из нас, А что мы думаем, читай из наших глаз. Доколе в Севере литовский голос внемлем, Ни Владислава мы, ни мира не приемлем.
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): Ответом явственным обязан мне Совет.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Вражда и мщение! вот ясный наш ответ!
Хоткеев (Освобожденная Москва, Херасков): И я вражду в сей час России объявляю, Я ветвь, оливну ветвь, пред вами преломляю. Не мир провозглашу, провозглашу войну! Из сей полы вам казнь и брани истряхну. К опустошению градов и сел московских Отец и Вьянко-сын, готовы два Желковских. О небо! не причти нам пагубы виной, Которая всегда сопряжена с войной. Но целую вам ночь даю на размышленье — Продлить жестокое иль кончить ослепленье. Сопротивляяся и клятвам, и судьбе, Вы шведов призвали в союзники к себе; Державу, может быть, вы им, как нам, сулите; Но вы моим словам в последний раз внемлите: Заутра грянет гром, коль миру не цвести!
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Жди наших ты громов, себя не миром льсти.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Да гордость польская и наглость усмирится, Нам должно силами в круг тесный съединиться, Составить грудь одну и душу из полков, Приимем молнии и бросим на врагов! Единая глава должна полками править.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Мне войска нашего нельзя с твоим составить: Мы с тем условием явились под Москвой, Дабы нам действовать особо пред Литвой; В сем деле с Мининым нас клятвы обязали.
Князь Руксалон (Освобожденная Москва, Херасков): И должно, чтоб они особо доказали Их ревность на войне; о князь! твоей рукой Да будет возвращен отечеству покой.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): То промыслу решить во брани остается.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Так рознь у нас в полках и смута вновь начнется.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): В освобождение несчастныя Москвы Я мог бы воевать один против Литвы; Хоть в мужестве моих соратников уверен, Но вас лишать венцов геройских не намерен. Меня бы не могла победа веселить, Котору с ближними не стал бы я делить. Тогда полезны мы, тогда бываем славны, Когда усердием в трудах военных равны; А ежели в полках родится рознь сия, Верь, верь мне, что виной тому не буду я. Дать верности пример обязан круг боярский, Мы должны уважать заочно образ царский.
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): Но где, но где сей царь?
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Царь в сердце у меня! Держава без царя не существует дня. Поднесь сияющей на сетующем троне, Российской должны мы подвластны быть короне, Как бога чтим, не зря его у алтаря, Невидимого чтить нам должно так царя. Лишенны мы хотя священна царска лика, У верных подданных всегда в сердцах владыка. Там рабства дух, где всяк желает быть царем, Народам тягостный безвластие ярем. Когда в московские достигнул я пределы, Изобразились мне опустошенны селы, Вдовицей плачущей явилася Москва, Пустыней сделала селения Литва. Сестра, которая толь нежно мной любима, Оставленная мной, в селе моем незрима; Внимая общий стон, могу забыть сестру, Но за отечество отмщу или умру.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): От польских наглостей скрываться принужденна, Сестра твоя, мой князь, в Москву препровожденна. Избавил я княжну гонения, оков, Рассеял, истребил, прогнал ее врагов; Софииной во всем покорствующий воле, Безвредну проводил во град ее оттоле, Вручил имеющим с ней родственную связь.
Князь Пожарский (Освобожденная Москва, Херасков): Благодарение тебе, любезный князь! Пойдем!
Князь Димитрий (Освобожденная Москва, Херасков): На части власть при войске разделенна К единой цели быть не может устремленна. Я сделан войск главой! А ты, Леон, в нощи Старайся все стези в военный стан стрещи; Вельможи во своем совете утвердили, Да жены б из Москвы к шатрам не приходили; Исполни мой приказ, ко страже прилежи; Уйми, обуздывай насильства, грабежи, Чем ратников моих позорно упрекают, К чему их подлинно корысти подстрекают; А прелесть лиц влечет к развратности других, Предохраняй полки от дерзостей таких, Да мы недремлющи Пожарскому явимся.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Без ропота тебе послушны все явимся.
Леон (Освобожденная Москва, Херасков): Послушен я во всем тебе, родитель мой; Священнейший закон единый взгляд мне твой. Но ежели в сии места придет София! Пусть вся возопиет против меня Россия, Могу ль пресечь ее к свиданью с братом путь? Увы! она вошла в мою свободно грудь: Когда передо мной блеснут ее заразы, Забвенны могут быть мне данные приказы; На части грудь мою любовь и долг делит, Но совесть мне отцу послушным быть велит.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Отпрег?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Отпрег.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Стало быть, выпить пришел, что ли?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Стаканчик надо бы поднесть.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Отчего не поднесть! Пей на здоровье! Дорога, что ль, тряска, Петра-то Мартыныча как раскачало!
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Какая тут дорога! известно, круговые. В Покровском рублев на сто поболе начудили.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Что ж они там?
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Известно их занятие: пить да чтоб бабы подле, значит, для балагурства, и сейчас бумажками оделять.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Значит, они с прохладой, домой-то не больно торопятся.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): А кто ж их... Я в Покровском на сдачу взял до Новой деревни... Перегон-то восемьдесят верст, а где половина-то? Чай, сам знаешь, семь верст за вами; а я все к тебе, Вукол Ермолаич. Купцы спрашивают, где кормить будем? Известно, говорю, где: на "Бойком месте" у Вукол Ермолаича.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да спасибо, спасибо, что не забываешь.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Да что спасибо. Мы тоже ласку помним... Ты бы меня хоть двугривенничком осеребрил.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А из каких доходов? Еще твои купцы-то у меня ничего не прожили. Вот погоди, по доходу глядя, и тебя не забудем.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Так я кормить пойду.
Бессудный (На бойком месте, Островский): А ты не торопись, пущай у меня погостят подольше, не все ж одним покровским от них пользоваться.
Раззоренный (На бойком месте, Островский): Ну да ладно! Копаться-то мы и без просьбы мастера; торопиться вот, так это мы не умеем.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Мироновна! А Мироновна! Поди сюда. Сестрица! Анна! Аннушка! Идите сюда, говорю вам! Что вас не дозовешься!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Где вы там забились? Когда вас надо, вас тут и нет. Дуры, право дуры!
Евгения (На бойком месте, Островский): Какой ты, Ермолаич! Да разве я не хозяйка! Туда сунься, за тем погляди, с ног собьешься. Я же такая заботливая, за всякой малостью сама...
Бессудный (На бойком месте, Островский): Хозяйка ты! Какое твое хозяйство-то? Грошовое. Тряпки в чулане перебирать. А тут сотни летят. Разевайте рот-то! На овсе-то немного наторгуешь. Петр Мартыныч приехал, слышишь ты!
Евгения (На бойком месте, Островский): Ох, Ермолаич, право, уж мне повесничать-то не больно по сердцу! Кабы я была девушка, никому не подовластная, другое дело. Я так считаю, что ты моя глава. Мне когда и в шутку кто скажет что-нибудь, так я за грех понимаю против тебя. Право, уж я такая зародилась совестливая и для мужа своего покорная, а тут поди балясничай с ними, с охальниками.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Да, нужно очень! Ты сними маску-то! Перед кем ты тут свою покорность показываешь! Уж ты при людях лисой-то прикидывайся, а я тебя и без того знаю. Говорят тебе, Непутевый с приказчиком в Покровском сто рублей пропили; а что бабам роздали, так и числа нет.
Евгения (На бойком месте, Островский): Ой, что ты! Да неужто вправду?
Бессудный (На бойком месте, Островский): А ты что губы-то надула? Даром, что ль, вас кормить-то в самом деле! Как у тебя в глазах стыда-то нет.
Аннушка (На бойком месте, Островский): У тебя стыда нет, а у меня есть.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Анна!! Ты смотри, не разбуди во мне беса! Во мне их сотня сидит; как начнут по моим жилам ходить, в те поры у меня расправа ножевая.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Так уж убил бы ты меня скорее, коли тебе кровь-то человеческую все равно что воду лить.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Эко зелье зародилось! вся в меня!
Евгения (На бойком месте, Островский): Хи-хи-хи, хи-хи-хи! Здравствуйте, господа купцы! Петенька, здравствуй!
Бессудный (На бойком месте, Островский): Жену-то я взял, кажись, не ошибся; а сестра-то мне не ко двору пришла. Ей бы в монастыре жить, а не на постоялом дворе. Что ты?
Жук (На бойком месте, Островский): Проезжие позываются! да, кажись, народ-то такой, что пущать не стоит.
Бессудный (На бойком месте, Островский): Так и не пущай! На что нам дряни-то! Только место занимают, а корысти-то от них немного. Постой, я пойду сам погляжу.
Сеня (На бойком месте, Островский): Что это у вас Анна-то Ермолавна спесива очень?
Евгения (На бойком месте, Островский): Уж такая-то фурия, что не накажи господи!
Сеня (На бойком месте, Островский): По вашему занятию ей словно как надобно бы пообходительнее быть, потому что от этого хозяину выгода зависит.
Евгения (На бойком месте, Островский): Какая выгода! Нам с мужем от нее только неудовольствие одно. Вот, говорят, Сеня, что золовки завсегда неладно живут промеж собой. Какому же тут ладу быть, когда я, с моим ангельским характером, и то не могу ужиться с ней.
Сеня (На бойком месте, Островский): Так-с.
Евгения (На бойком месте, Островский): К нам один барин ездит, хороший барин, и крестьяне у него есть, не так чтобы много, а довольно; ну, обыкновенно их господское дело, и приглянись ему эта наша прынцеса. Ну что ж такое! Дело очень и очень обыкновенное; каждый день мы видим. А она приняла это за важность! Кто я! Да что я! Да он на мне женится, я барыня буду! Как же не так, дожидайся! Ни брату, ни мне не дает слова выговорить. Уж что я через ее обиды да насмешки мучения приняла, так, кажется, мне всю жизнь не забыть.
Сеня (На бойком месте, Островский): И что же теперича этот барин-с?
Евгения (На бойком месте, Островский): Что! Известно что! Очень ему нужно. Ну, да уж и я не подарок; удружила и я ей; будет меня благодарить долго.
Сеня (На бойком месте, Островский): Что же вы такое? Позвольте поинтересоваться!
Евгения (На бойком месте, Островский): Много будешь знать, скоро состареешься.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Стало быть, мы не хороши? Каких же тебе еще, коли уж я не хорош?
Аннушка (На бойком месте, Островский): А неужто ты думаешь, что ты хорош? Кто ж это тебе сказал? ты не верь. Обманули тебя!
Непутевый (На бойком месте, Островский): Ну, однако, ты не очень! Для кого не хорош, а для кого, может, я и хорош!
Аннушка (На бойком месте, Островский): Ну и ступай туда, где ты хорош.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Стало быть, я за свои деньги да уважения здесь не вижу. Что ж такое! Какой это порядок! Куда я заехал? Кто здесь смеет важничать, окроме меня? Я деньги плачу.
Аннушка (На бойком месте, Островский): Да отстань ты от меня, не нуждаюсь я твоими деньгами! Сказано тебе.
Непутевый (На бойком месте, Островский): Семен! Во фрунт передо мной! Ты чего смотришь! Как нас здесь принимают! Али бунт сделать? Они еще пыли-то от меня не видывали. Семен! Давай посуду бить! Все окны высадим!