xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Минутка (Расточитель, Лесков): А что ж поделаешь!
Князев (Расточитель, Лесков): А вытерпеть надеешься?
Минутка (Расточитель, Лесков): Представьте, Фирс Григорьич... чтоб вы знали, ни денег дать, ни упросить его, ни подкупить... Как вам это нравится?
Князев (Расточитель, Лесков): А обмануть?
Минутка (Расточитель, Лесков): Обмануть...
Князев (Расточитель, Лесков): Да... обмануть?
Минутка (Расточитель, Лесков): И обмануть... Ну, чтоб вы знали, и обмануть я, Фирс Григорьич, не в надежде.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну обойти, коли не обмануть? Однако и у пиявки брюшко залубенело. Нет, пан Вонифатий, вижу я, что двадцать лет назад, когда тебя только что прислали из Польши на смирение, ты смелей был. Помню я, как ты, первый раз, как я тебя у полицеймейстера за завтраком увидел, рассуждал, что «в России невозможности нет». За одно это умное слово я тебя, сосланца, возлюбил, и на службу принял, и секретарем в Думе сделал, и двадцать лет нам с тобой и взаправду невозможности не было.
Минутка (Расточитель, Лесков): То двадцать лет назад ведь говорил я, Фирс Григорьич.
Князев (Расточитель, Лесков): Да; в эти двадцать лет ты понажился, а я... а я прожился.
Минутка (Расточитель, Лесков): Кто ж этому причиной, Фирс Григорьич? Не я тому причиной: я жил по средствам, вы же...
Князев (Расточитель, Лесков): Молчи, сморчок!.. В тебе сидит один польский черт, а во мне семь русских чертей с дьяволом, так не тебе про то судить, кто виноват. Когда б не эти черти, я и теперь бы дома не сидел и не послал бы тебя в Питер. Говори, велико ли время еще дадут мне на передышку?
Минутка (Расточитель, Лесков): Сказали так, что дело об отчете два месяца, не более могут продержать и тогда потребуют остатки.
Князев (Расточитель, Лесков): Сколько?
Минутка (Расточитель, Лесков): Насчету будет тысяч двести.
Князев (Расточитель, Лесков): Двести тысяч!.. Ты врешь!
Минутка (Расточитель, Лесков): Помилуйте, на что мне врать.
Князев (Расточитель, Лесков): На что?.. А ты соври себе, чтоб легче было отвечать.
Минутка (Расточитель, Лесков): Да я-то что же здесь? Я здесь при чем же, Фирс Григорьич?
Князев (Расточитель, Лесков): Агу, дружочек! Ты здесь при чем? А не знаешь ли ты того подьячего, что нам с Мякишевым двадцать лет отчеты по молчановской опеке выводил? Что, голубь! Я ведь бумажки прячу. А! Ишь как дрожит! Вот тем-то вы, ляшки, и скверны. На каверзу вот тут вас взять, а если где придется стать лицом к лицу с бедою, так тут вы уж и жидки на расправу. Эй, пан, со мною не финти! Я крепко кован! Я знаю, куда ступаю. Я сел опекуном, так из всех должностей высел, а тебя, дурака, в Думу посадил, и... придет к тому, так... я же тебя и в тюрьму посажу. Чего дрожишь! Чего? не бойся. Ведь новый суд над нами еще не начался, а до тех пор держись... вот тут вот... за полу мою держись, покуда... покуда в нос сапогом не тресну.
Минутка (Расточитель, Лесков): Да что вы, Фирс Григорьич! Я, что ль, за новый суд! Да за ничто на свете! Тпфу! вот ему что от меня, новому суду. Я, чтоб вы знали, я всем чем угодно готов служить вам, Фирс Григорьич.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну, всем — где тебе всем служить? Я тебя посылаю каверзить — слышишь, каверзить. Больше вы, паны, ни на что не способны.
Минутка (Расточитель, Лесков): Да нуте бо, бог з вами, какой я пан: я такой же, как и вы, русский человек.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну врешь — такой же!— что у тебя на русской службе польская кость собачьим мясом обросла, так уж ты от этого и русским сделался! Впрочем, не русись: ты мне такой и нужен, какой ты есть! Где ума потребуется, там мы своего поищем; а ты ступай повсюду... бунтуй народ, мещан, особенно фабричных... Заслать людей, чтобы и малому и старому твердили, что Фирс Григорьич их отец, что он застоя их; он благодетель их и покровитель... Понимаешь? Сказать, что помните, мол, в прошлом году совсем было быть набору... а как министерский чиновник через наш город проехал да с Князевым повидался,— и набору, мол, конец. Ты все это должен помнить: сам ведь распускал. Теперь опять все это им напеть, да растолковать им, канальям, что я все могу сделать.
Минутка (Расточитель, Лесков): Это... это что и толковать! Этому, чтоб вы знали, они и так все верят.
Князев (Расточитель, Лесков): Знаю! И то... да! скажи, что опять в Петербурге про набор слышал... Это старо, да еще не изъездилось... Скажи и поприбавь, что я, освободившися теперь от молчановской опеки, не откажусь быть головою и... «его, мол, выберут». Это ничего, что не ты, а они выбирать будут — ты прямо говори, что выберут.
Минутка (Расточитель, Лесков): Быдло!.. Скот, скот... бараны... я про народ-то говорю: бараны!
Князев (Расточитель, Лесков): Да; ступай и действуй смело, а я здесь кое о чем подумаю.
Минутка (Расточитель, Лесков): Одно только, как бы это так получше, Фирс Григорьич, пустить, чтобы оно всюду прокатило?
Князев (Расточитель, Лесков): Ну, об этом ты не заботься: у нас правда молчком лежит, а брехню пусти с уха на ухо, она пролетит с угла на угол. Ступай.
Минутка (Расточитель, Лесков): Прощайте, до свиданья.
Князев (Расточитель, Лесков): Да то еще... Да! Если что-нибудь тебе случится разузнать, что Ванюшка Молчанов неспокоен, что что-нибудь затевает...
Минутка (Расточитель, Лесков): Та дать вам знать?
Князев (Расточитель, Лесков): Да, ту ж минуту; ту ж секунду... Слышишь: ту ж секунду. Беги сюда хоть ночь, хоть за полночь... да не ломись двором, где люди видят, а оттуда, знаешь, с выгона подергай за веревку. Я сам тебя впущу в садовую калитку.
Минутка (Расточитель, Лесков): Не учите... знаю.
Князев (Расточитель, Лесков): Не дай зевка. Мне кажется, что он недаром что-то очень тих. Черт знает... я бойких людей не люблю и очень тихих не люблю тоже. Не верю я тихим. Не верю я тихим!
Минутка (Расточитель, Лесков): Фирс Григорьич, не беспокойтесь! Кто тихо ходит, того чох выдаст... чох выдаст... хе-хе-хе, чох...
Князев (Расточитель, Лесков): Ступай.
Князев (Расточитель, Лесков): 392 Проклятая самая вещь чужие миллионы в руках держать: ладони сами словно клеем приклеиваются — все так и пристает к ним, так и пристает; а потом вот как поналипнет — и трудно приходится рассчитываться. Две недели! Что тут можно сделать из ничего в две недели? А не сделай,— бубновый туз тебе на спину и в каторгу. Гм! Но и еще и не в том дело, что в две недели, и не в том, что из «ничего»; а когда это? в какое время? когда я уязвлен, когда я умом помрачен и только мечтаю о сласти, когда все, наконец, уж так доведено, что Марине шагу ступить без меня невозможно... Сегодня ей уж последний удар нанесен: я вчера велел Дросиде, чтоб нынче выгнать их — и ее и мать,— если Марина еще ломаться будет. Теперь ей один выбор — идти со слепою матерью питаться желудьми или... прийти ко мне. Теперь девятый час в исходе... Непременно должна бы сейчас быть... Небось закутается... идет, словно земля под ней проваливается, и все плачет. Гм! А я очень люблю иногда плачущих женщин... У них в это время, когда они плачут, губы такие... жаркие и всё, как бабочка на булавке, трепещутся... Давно уж, давно я не целовал этакой! Изучились все, все уж и здешние-то приучились, как рыбы холодные на блесточку ходят, только блесточек заготавливай... Ах, эти блесточки, блесточки!.. Вот, черт возьми, вертись, как жид перед жолнером: то баба, то свое спасенье. Неужто же в самом деле ни ум, ни закон, ничто не поможет? Нет! чтоб выгонять вон из головы эту проклятую бабу, давай лучше законы читать стану. Теперь мода на законы пошла. Прежде была мода на возможность, а ныне на закон. Что ж!.. Говорят, подьячий от закона питается: не утешит ли он и нас чем? «О фальшивых монетчиках».— Вот эта статья интересная. Только велика труппа требуется. «О нарушении союза брачного». Муж может потребовать жену к совместному сожительству... а чтобы он не потребовал... Но это опять все про нее! про нее!.. Однако что-то вот ее и нет. «О расточительстве». Вот этим законом меня хорошо было с детства отчитывать. Все вздор! Есть только то, чего не надо; а за что зацепиться? на чем выскочить?.. На что стать да насмеяться этим и новым судам и новым людям,— того и нет! Ага, вот и она! Одна?
Дросида (Расточитель, Лесков): Одна, родимый. Да и с кем же быть-то? Не с кем.
Князев (Расточитель, Лесков): Как не с кем! Что такое?
Дросида (Расточитель, Лесков): Да ведь ушла она, Марина-то, еще вчера ушла. Я думала, что ты уж знаешь, потому весь город знает. Я про то и идти и глаз тебе показать боялась, что ты, мол, этакой человек... гневен теперь...
Князев (Расточитель, Лесков): Ты толком мне говори. Я твоей этой болтовни ничего не понимаю. Я дома сидел: ничего не слышал, а докладывать — кто мне смеет про эти глупости докладывать?
Дросида (Расточитель, Лесков): А коли не знаешь, изволь, родимый, все расскажу. Я все ей баяла. Я говорю, ты вспомяни, Маринушка, что кто ведь был твоей застоей? Подумай, мол, что ты ведь мужняя жена, а муж твой есть убивец. Кто за тебя вступился? Фирс Григорьич. Кто мужа твоего по чести спровадил в Питер да еще и денег на разживу дал — кто? все же Фирс Григорьич. Кто этот домик-то, не домик, а хоромы добрые, тебе удержал, не дал твоему мужу прогусарить?— опять же Фирс Григорьич!
Князев (Расточитель, Лесков): Ну!
Дросида (Расточитель, Лесков): Да как же тебе, говорю, того не чувствовать? Ну, а она свое: я бы, говорит, от мужа и сама убегла, потому что он, всем известно, разбойник; а что хоромы, так это, говорит, ведь наши притоманные, свои хоромы: их Фирс Григорьич обманством выманил: говорил, чтоб только переписать за него, чтобы муж меня под дом денег занимать не заставлял; а нынче, видно, шутку эту в правду уж повернул. Так мне плевать, говорит, на эти и хоромы. Я, говорит, нужды не боюся, а уж тела своего не продаю. Дура ты, говорю ей, так же ведь с своим с разбойником-то жила и тело ему продавала. Ну, то, говорит, закон.
Князев (Расточитель, Лесков): Скажите пожалуйста, и бабы про закон запели!
Дросида (Расточитель, Лесков): Да, говорит, закон. Да что, мол, нам, нищим, закон! Хорошо в законе ходить, кому бог обужку дал, а у нас редкая-редкая, которая от Фирса Григорьича чем не пользовалась... Моя, говорю, дочь не хуже тебя была...
Князев (Расточитель, Лесков): Ну, это ты проезжай мимо с своей дочерью.
Дросида (Расточитель, Лесков): Не хуже тебя, говорю, Алена-то моя была, да за счастье даже это почитала. А она с этим харк мне в глаза да говорит: змея ты, да еще змеи хуже, потому и змея своих черев не ест, а ты к чему дочь устроила. Я уж тут-то не стерпела, да и говорю: ну, коли ты говоришь, что я свое дитя съела, то ты хуже меня будешь и свою мать съешь. Мне, говорю, от Фирса Григорьича такой приказ дан теперь, что если ты ноне своих капризов не переломишь да не пойдешь к нему, так замест того, чтобы он дом на тебя записал, вот тебе бог да порог: выходи вон отсюдова со своею матерью.
Князев (Расточитель, Лесков): Ну и что ж она?.
Дросида (Расточитель, Лесков): Что ж ей, бесчувственной, Фирс Григорьич! Она тому и рада словно. Прегордо плюнула еще, да и была такова. «Собирайся, маменька: наш дом-то не наш, говорит, вышел». Повязала узлы, да и след их таков.
Князев (Расточитель, Лесков): Скажите пожалуйста, какой, однако, в этой бабенке гонор сидит. Ведь это... ведь это, я вам говорю ... ведь это сюпер-фейн! Эта... разомнет кости, пока ее к знаменателю приведешь. Я и этот род знаю. Знаю, знаю! Сей род ничем же изымается, но хорош, хорош, заманчив. Дуру, как галку, сейчас подманешь, и сама и на плечо садится; а этакую... как сокола ее надо вынашивать... Маять ее, чтобы одурь ее взяла... чтоб отдыху ей не было, чтоб из сил выбилась, с тела спала... В них ведь это не то... не мякоть, не тело дорого... а в них... Да дьявол их знает, что в них такое! Ну и куда же она пошла?
Дросида (Расточитель, Лесков): Да уж прежде, видно, Фирс Григорьич, у них место-то готовлено. Она так прямо, плюнувши, и говорит: стращать было вам, говорит, меня допрежь сего, да и тогда-то бы я не больно испужалась, а ноне мне спасибо вам, что выгнали. Взяла слепую мать и повела к Молчанову на дачу.
Князев (Расточитель, Лесков): К Молчанову? Ты врешь!
Дросида (Расточитель, Лесков): Мне ли лгать тебе, родимый Фирс Григорьич. Сама я видела, как взяли за угол и полем поплелись вдвоем к Молчановской слободке.
Князев (Расточитель, Лесков): А, брат Иван Максимыч, ты что-то частенько стал мне впоперек дороги шнырить. За тебя терплю, да и от тебя терпеть — это уж не много ли будет по две собаки на день!
Минутка (Расточитель, Лесков): Ступай отсюдова, ступай! Прикажите ей, Фирс Григорьич, поскорее вон выйти.
Князев (Расточитель, Лесков): Поди там подожди в саду.
Князев (Расточитель, Лесков): Чего ты мечешься как угорелый?
Минутка (Расточитель, Лесков): Да, угорел... прекрасно вы всех нас учадили: на целый век этого угару хватит.
Князев (Расточитель, Лесков): Не ври: всякий угар пройдет, как свиньи спать лягут. Ты говори, в чем дело?
Минутка (Расточитель, Лесков): Помилуйте, да вам ведь лучше знать, в чем дело. Скажите-ка вы, где у вас черновые счеты, которыми вы меня пугали?
Князев (Расточитель, Лесков): В коробье спрятаны.
Минутка (Расточитель, Лесков): Да что вы шутите! нам не до шуток. Нет, они точно в коробье, да не в вашей... Их нет у вас: вы обронили их хмельной у Марины Николаевы, да и не хватитесь. Стыдно вам, Фирс Григорьич!
Князев (Расточитель, Лесков): Она могла Молчанову отдать их!
Минутка (Расточитель, Лесков): Да что угадывать, когда уж отдала. Вот то-то вот... винцо да бабочки... библейского Самсона и того остригли, и вас остригут! Поверьте, остригут. Лезет к женщине: та его терпеть не может, говорит так с ним, с омерзением с таким, что смотреть совестно, а он все к ней... С ума сошел дряхлец... Где горд, а тут уж и гордости нет.
Князев (Расточитель, Лесков): Теперь не остается много думать... Ступай сейчас к Молчанову... не дожидайся утра, а сейчас ступай... скажи ему, что я кланяюсь ему...
Минутка (Расточитель, Лесков): Да; теперь мириться с ним, прощенья у него просить готовы.
Князев (Расточитель, Лесков): Да, прощенья.
Минутка (Расточитель, Лесков): Чего просить? чего просить? Напрасно, чтобы вы знали! Я уж просил — сейчас оттудова. Я как узнал, что все наши счеты и фактуры у него в руках, так первым же делом прямо бросился к нему... да не в двор, а в огород... под окна...
Князев (Расточитель, Лесков): Гм!.. да, да, чтобы украсть? Ну, ну! ну молодец, умно.
Минутка (Расточитель, Лесков): Чтобы посмотреть, что можно сделать...
Минутка (Расточитель, Лесков): Ну! Ну и ну! Поднялся на карнизец да гляжу в окошко: вижу, свечи горят, а никого нет, как вдруг в это время кто-то хвать меня прямо за... ухо.
Князев (Расточитель, Лесков): Тебя?
Минутка (Расточитель, Лесков): Да разумеется меня! ведь вас там не было. Оказывается, что это сам господин Молчанов. Держит за ухо и говорит: «а, князевский шпион, мое почтенье»... и хотел было людей звать.— Иван Максимыч, что вы! говорю, да бог-бо з вами! какой я шпион? Я, говорю, я, чтоб вы знали, к вам от Фирса Григорьича с тем и прислан, чтобы мир сделать; Фирс Григорьич, говорю, сами быть у вас желают... А он...
Князев (Расточитель, Лесков): Ну да; а он? Что ж он?
Минутка (Расточитель, Лесков): А он... Послов, говорит, ни худых, ни хороших ни бьют, ни бранят, а жалуют. И в этом виде так и повел.
Князев (Расточитель, Лесков): Гм! все за ухо?
Минутка (Расточитель, Лесков): Да я ж вам говорю, что за ухо! Повел в кабинет. Провел да и дал мне прочитать бумагу... Останетесь довольны, Фирс Григорьич.
Князев (Расточитель, Лесков): Что это за бумага?
Минутка (Расточитель, Лесков): В Петербург.
Князев (Расточитель, Лесков): О чем?
Минутка (Расточитель, Лесков): О том, что начет на вас он дарит на детские приюты.
Князев (Расточитель, Лесков): Все двести тысяч?
Минутка (Расточитель, Лесков): С процентами... Что-с, Фирс Григорьич? Просить было, пока время было. Теперь ведь не с Молчановым — те не простят.
Князев (Расточитель, Лесков): Украдь эту бумагу с почты.
Минутка (Расточитель, Лесков): Не рвите платья понапрасну. Бумаги нет: она уже третий день тому назад пошла с нарочным. Я видел копию.
Князев (Расточитель, Лесков): Что ж это вы меня живьем, что ли, хотите в руки выдать! Ты говоришь, что поздно красть! Так я же буду резать! жечь!.. душить!..
Минутка (Расточитель, Лесков): Что вы? что вы? Вы... вспомните вы, что вы говорите?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что, еще охота все душить да резать? Довольно, кажется, в свой век ты уж и крал и резал.
Князев (Расточитель, Лесков): Что это? как ты смел сюда взойти? Пошел отсюда вон!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Не прогоняй — и сам не засижусь. Не по своим делам к тебе я, а от людей послан. Куда ты вышвырнул Марину Гуслярову с слепою матерью из дому?
Князев (Расточитель, Лесков): На простор.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да как же так?
Князев (Расточитель, Лесков): Так: очень просто — дом мой и власть моя.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Дом твой и власть твоя, да и твое ж ведь и бесчестье. Ты дом купил у них за бесценок; сказал, что это только для того, чтоб муж Марину не неволил занимать под дом да отдавать ему на пьянство, а что они до веку будут в этом доме жить.
Князев (Расточитель, Лесков): Да ведь то-то вот видишь — я своему слову господин: хочу держу, хочу в карман прячу. Ступай проси на меня, если хочешь.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что просить? А ты греха побойся, Фирс Григорьич. Известно нам, чего ты хочешь от Марины Николавны. Она не говорлива, да у людей-то ведь глаза — не бельма. Грешил ты много, Фирс Григорьич; но ноне, кажется, не те бы уж твои года... Уж я старик почти, а ты ведь мне в отцы годишься. Тебе б теперь пора молиться богу да просить себе деревянного тулупа.
Князев (Расточитель, Лесков): Да ты кашу, что ли, ел на моих крестинах или воду выливал?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Да бог с тобой, с твоими летами, Я в том пришел тебя просить: не доводи, пожалуйста, семью племянника Молчанова до бесконечного раздора. Ты выгнал из дому Марину; им с матерью некуда деться было. В городе, тебя боясь, никто их не примет. Я бы рад их душой принять, да сам с сестрой и с матерью едва мещусь: ну они, разумеется, к Молчанову пошли; а ведь тебе и без того известно, что весь народ в одно про них твердит и путает Марину с Ваней. Теперь он их вчера приютил, а это до семейных уже дошло, и в доме ад настал.
Князев (Расточитель, Лесков): Ага! и ад уже настал? Чего ж бы, кажется? То ездила туда кататься, теперь живет: не велико различье.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Будь миротворец — вороти ты этот дом старухе.
Князев (Расточитель, Лесков): Калина Дмитрич! Что ты — дурак или родом так?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Послушай, Фирс Григорьич! Ругательством твоим не обижаюсь. Я не дурак, и совесть у меня чиста, и таким меня мир знает. Я беден, да в свою меру уважают меня люди. Ты меня не обидишь, да ты мне и не страшен: я не боюсь тебя. А я тебя по-христиански прошу и советую тебе: опомнись, Фирс Григорьич, сделай хоть что-нибудь доброе: пусть не все же боятся — пусть хоть кто-нибудь тебя и любить станет.
Князев (Расточитель, Лесков): А мне, любезный, это все равно: люби не люби, да почаще взглядывай.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Положим, что и тут ты прав; но ты подумай, что говорят-то о тебе.
Князев (Расточитель, Лесков): Плюю!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ну отчего бы тебе те злые речи не закрыть добрым делом, чтобы сказали, что и у Князева душа есть?
Князев (Расточитель, Лесков): Плюю на то, что говорили; плюю и на то, что скажут.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): А ты не плюй.
Князев (Расточитель, Лесков): Что-о-о?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Не плюй — вот что. Погода поднимается: неравно назад откинет, в свою рожу плюнешь. Говорят, будто ты утопил Максима Молчанова.
Князев (Расточитель, Лесков): Неужто?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Говорят, что когда Максим Петрович написал духовную, где, обойдя всю женину родню, завещал сына в опеку тебе с Мякишевым, ты никак дождаться не мог, когда придут к тебе в руки миллионы.
Князев (Расточитель, Лесков): Ишь какой шельма народ пронзительный: ничего от него не утаишь.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Говорят, что раз, когда вы купались втроем — ты, он, да Алеша Брылкин,— ты взял и начал окунать Максима Петровича Молчанова, да и заокунал шутя; а как его заокунал, тогда бросился за Брылкиным Алешей, чтобы и свидетеля не было. Тот уходил, молился, плакал; Но ты и с ним покончил. Максим Молчанов потонул, и не нашли его. А Алешу ж Брылкина хоша и вынули и откачали, да что по нем! Уж он тебе не страшен: он с ума сошел и поднесь остался сумасшедшим и бродит в рубище; да в том, может быть, его и счастье, что он в рассудке помешался, а то ты бы и его спровадил.
Князев (Расточитель, Лесков): Скажи пожалуйста... совсем бы уголовщина, кабы доказательства не Окой снесло.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что по Оке несет, то в Волгу попадает, и Волгою всю Русь проходит, и широкому Каспию жалуется. Не кичись, что доказательств нет: былинка, травка шепчут их и господу и людям. Припомни: Валаам ослицею был обличен!
Князев (Расточитель, Лесков): Да ты это что пришел мне здесь читать! Я, брат, к попу хожу.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Я тебе сказываю, что народ говорит.
Князев (Расточитель, Лесков): А я тебе говорю, что я на это плюю.
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Плюй, плюй, да уж к сему по крайности не согрешай. Наш день сел в беззакониях за горы, и ноне суд не прежний. Гляди, неровен час, всплывут и старые грехи.
Князев (Расточитель, Лесков): И ты про новый суд! Холера это, что ли, этот суд, что все вы так про него заговорили?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Для иных холера.
Князев (Расточитель, Лесков): А ты знаешь, что кто холеры не боится, того сама холера боится. Знать не хочу я этого суда!.. Я не пойду на этот суд, где... тебя и всякого другого такого скота посадят судить меня. Я никого не боюсь; я ничего не боюсь; я холеры не боюсь, чумы не боюсь, тебя не боюсь, суда не боюсь и сатаны со всей преисподней.
Алеша (Расточитель, Лесков): Утону!.. Ка-ли-и-на Дми-и-трич! Во-озьми меня отсю-ю-да. Здесь... страшно... Утону...
Князев (Расточитель, Лесков): Что это! Вы меня пугать задумали! Прочь, чучело!
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Ах ты, ругатель! Гордыня-то тебя куда уносит. Сейчас ты ничего на свете не боялся, а вот безумный старичок забрел — и ты вздрогнул. Чего ты на меня остребенился? ведь я видел, как ты задрожал... Не я его подвел сюда, а, может, это бог его послал, чтобы напомнить грех твой. Не пожалел отца ты, Фирс Григорьич,— пожалей хоть сына. Боясь тебя, никто на двор Гусляровых не пускает жить; у меня вся хата с орех, да мать с сестрами, и тем места нет,— им некуда деться, кроме Молчанова. Не доводи до этого. Не делай ты худой огласки. От того, что Марину взял Молчанов, великая беда может родиться. Верни им домик, где они жили, а если честью воротить не хочешь, так вот тебе Молчанов шлет три тысячи рублей за этот домик. Возьми и выдай купчую, чтоб жили там, где жили.
Князев (Расточитель, Лесков): Тьфу, пропасть! Да что ж это такое: везде на всякий час, во всякий след Молчанов! Ему о них что за забота?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Что ж, старуха мамкою его была, а молодайка в их доме выросла, они детьми играли вместе... он человек богатый, не мот, не пьяница, не расточитель... куда ж ему девать?
Князев (Расточитель, Лесков): Что ты сказал? что ты сказал? какое слово?
Дробадонов (Расточитель, Лесков): Я говорю, что его достатки миллионы, а он не пьяница, не расточитель.
Князев (Расточитель, Лесков): 401 Расточитель! Фу-у! батюшки! Орлу обновилася юность! Постой, постой!.. Да, хорошо... я дом продам — на что ж он мне? он мне не нужен, продам и завтра выдам крепость... Но постой же, братец, ведь это так нельзя. Живой человек живое и думает, и там кто его знает... Нет, я деньги с глазу на глаз брать не стану. Возьми-ка, возьми пока, возьми. Эй! Вонифатий Викентьич!