xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Боровцова (Пучина, Островский): Хорошо бы побывать в разных землях, чтобы знать, как у них там; как солнце садится, как другое что.
Боровцов (Пучина, Островский): Все это -- суемудрие, мечта. Мы на этом свете все равно, что в гостинице; там уж где ты ни живи, все один конец. Семейный человек живи в своей семье, потому он -- глава. Куда я, семейный человек, поеду? Конечно, кто праздношатающий...
Переярков (Пучина, Островский): Или по службе...
Турунтаев (Пучина, Островский): Пошлют, пойдешь.
Боровцов (Пучина, Островский): Про службу что и говорить! Служба особь статья. Если ты по службе куда идешь, так уж это, значит, твое должное.
Переярков (Пучина, Островский): Какой тут разговор.
Турунтаев (Пучина, Островский): Нам везде свой дом.
Боровцов (Пучина, Островский): И опять же ваша пешая служба супротив морской много легче. Вы то возьмите: другой раз пошлют с кораблем-то отыскивать, где конец свету; ну и плывут. Видят моря такие, совсем неведомые, морские чудища круг корабля подымаются, дорогу загораживают, вопят разными голосами; птица Сирен поет; и нет такой души на корабле, говорят, которая бы не ужасалась от страха, в онемение даже приходят. Вот это -- служба.
Погуляев (Пучина, Островский): Что они говорят?
Кисельников (Пучина, Островский): Добрые люди, друг мой, добрые люди; ты критику-то оставь. Они -- люди неученые, это правда; зато сердце у них лучше нашего. Подойдем к ним, я тебя познакомлю.
Боровцов (Пучина, Островский): Вот и жених. Где это ты запропал? Посмотри, невеста-то уж плачет, что давно не видала.
Глафира (Пучина, Островский): Ах, что вы, тятенька! Даже совсем напротив.
Боровцов (Пучина, Островский): А ты, дура, нарочно заплачь, чтоб ему было чувствительнее.
Кисельников (Пучина, Островский): Вот позвольте познакомить вас с моим товарищем.
Боровцов (Пучина, Островский): Оно конечно, без товарищев нельзя; только уж женатому-то надо будет от них отставать; потому от них добра мало. А как ваше имя и отчество?
Погуляев (Пучина, Островский): Антон Антоныч Погуляев.
Боровцов (Пучина, Островский): Так-с. Состояние имеете?
Погуляев (Пучина, Островский): Нет.
Боровцов (Пучина, Островский): Плохо. Значит, вы моему зятю не компания.
Кисельников (Пучина, Островский): Это все равно, мы с ним с детства друзья.
Переярков (Пучина, Островский): Вы кончалой?
Погуляев (Пучина, Островский): Да, то есть я кончил курс.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, я про то-то и спрашиваю. Из разночинцев?
Погуляев (Пучина, Островский): Из разночинцев.
Переярков (Пучина, Островский): Из мещан или из приказных детей?
Погуляев (Пучина, Островский): Мой отец был учитель.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, все одно что из приказных. Теперь разночинцам дорога, кто кончит в университете.
Турунтаев (Пучина, Островский): Вы в военную! Через полгода офицер, дворянин, значит; вы грамотей, так, пожалуй, казначеем сделают; послужите, роту дадут; наживите денег да крестьян купите -- свои рабы будут. Вы ведь не из дворян, так это вам лестно.
Переярков (Пучина, Островский): Хорошо и в штатскую. Я до титулярного-то двадцать пять лет служил, а вас, гляди, года через четыре произведут.
Погуляев (Пучина, Островский): Я не думаю служить.
Переярков (Пучина, Островский): Не одобряю.
Погуляев (Пучина, Островский): В учителя хочу.
Переярков (Пучина, Островский): Ребятишек сечь? Дело! Та же служба. Только как вы характером? Строгость имеете ли?
Турунтаев (Пучина, Островский): Пороть их, канальев! Вы как будете: по субботам или как вздумается, дня положенного не будет? Ведь методы воспитания разные. Нас, бывало, все по субботам.
Погуляев (Пучина, Островский): Уж я, право, не знаю.
Турунтаев (Пучина, Островский): Нет, вы не годитесь в учителя, и в военную не годитесь -- я по глазам вижу. Вы лучше в штатскую.
Кисельников (Пучина, Островский): Погулять бы теперь.
Боровцов (Пучина, Островский): Нет, уж мы, брат, нагулялись. Гуляйте вот с женой, с дочерью, а мы пойдем посидим, отдохнем.
Боровцова (Пучина, Островский): Куда еще гулять! Я уж и так ноги отходила.
Кисельников (Пучина, Островский): Сядьте, маменька, тут вот на скамеечку, мы подле вас будем.
Погуляев (Пучина, Островский): Вы очень любите своего жениха? Что же вы мне не отвечаете?
Боровцова (Пучина, Островский): А ты скажи: "Столько, мол, люблю, сколько мне следовает".
Глафира (Пучина, Островский): Как же я могу про свои чувства говорить посторонним! Я могу их выражать только для одного своего жениха.
Кисельников (Пучина, Островский): Какова скромность!
Боровцова (Пучина, Островский): Вы про любовь-то напрасно. Она этого ничего понимать не может, потому что было мое такое воспитание.
Погуляев (Пучина, Островский): А как же замуж выходить без любви? Разве можно?
Боровцова (Пучина, Островский): Так как было согласие мое и родителя ее, вот и выходит.
Погуляев (Пучина, Островский): Вы чем изволите заниматься?
Глафира (Пучина, Островский): Вы, может быть, это в насмешку спрашиваете?
Погуляев (Пучина, Островский): Как же я смею в насмешку?
Боровцова (Пучина, Островский): Нынче всё больше стараются, как на смех поднять. Хоть не говори ни с кем.
Глафира (Пучина, Островский): Обыкновенно чем барышни занимаются. Я вышиваньем занимаюсь.
Погуляев (Пучина, Островский): Что ж вы вышиваете?
Глафира (Пучина, Островский): Что на узоре нарисовано: два голубя.
Погуляев (Пучина, Островский): А еще чем? Неужели только одним вышиваньем?
Глафира (Пучина, Островский): Маменька, что же мне еще ему говорить?
Кисельников (Пучина, Островский): Ну что ты пристал! Этак, конечно, сконфузить можно.
Погуляев (Пучина, Островский): Я и не думал конфузить, я сам всегда конфужусь.
Глафира (Пучина, Островский): Вы к нам будете с Кирилой Филиппычем приходить или так только?
Погуляев (Пучина, Островский): Если позволите.
Кисельников (Пучина, Островский): Придем непременно, завтра же.
Глафира (Пучина, Островский): Мы будем в фанты играть.
Боровцова (Пучина, Островский): Да, приходите с девушками поиграть, а то у нас молодых-то парней мало; молодцов зовем, так те при хозяевах-то не смеют.
Погуляев (Пучина, Островский): Да я в фанты играть не умею.
Глафира (Пучина, Островский): Мы выучим. В фантах можно с девушками целоваться.
Боровцова (Пучина, Островский): Да, у нас запросто.
Кисельников (Пучина, Островский): Ты только побывай раз, потом сам проситься будешь. Ты что ни говори, лучше этих тихих, семейных удовольствий ничего быть не может.
Погуляев (Пучина, Островский): Ну нет, есть кой-что и лучше этого.
Боровцова (Пучина, Островский): Это танцы-то, что ли? Так ну их! Муж терпеть не может.
Глафира (Пучина, Островский): Теперь я вас не буду бояться, потому что вы будете к нам вхожи в дом; а то я думала, что вы так только, посмеяться хотите. Я думала, что вы гордые.
Погуляев (Пучина, Островский): Отчего же вы так думали?
Глафира (Пучина, Островский): Ученые все гордые. Вот у нас рядом студент живет, так ни с кем из соседей не знаком и никому не кланяется.
Погуляев (Пучина, Островский): Должно быть, у него занятий много, времени нет для знакомств.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, так дикарь какой-то.
Глафира (Пучина, Островский): Как времени не быть! Ведь с портнихами знаком же, к ним ходит часто. Его спрашивали, отчего он не хочет с хорошими барышнями познакомиться?
Погуляев (Пучина, Островский): Что же он?
Глафира (Пучина, Островский): "Они, говорит, глупы очень, мне с ними скучно". И выходит, что он -- невежа и гордый.
Погуляев (Пучина, Островский): Ну, конечно, невежа.
Боровцова (Пучина, Островский): Да ты сам-то, батюшка, не таков ли?
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, маменька, что вы!
Боровцова (Пучина, Островский): Ох, трудно вам верить-то!
Кисельников (Пучина, Островский): Какая простота! Какая невинность!
Боровцова (Пучина, Островский): Ну пойдем, Глаша!
Глафира (Пучина, Островский): Пойдемте, маменька.
Кисельников (Пучина, Островский): Прощайте, маменька. Я к вам завтра часов с пяти.
Глафира (Пучина, Островский): Прощайте. Приходите завтра, не обманите. У меня есть подруга, очень хороша собой, у ней теперь никого нет в предмете, я вас завтра познакомлю, только чтобы секрет. Вы смелей, не конфузьтесь.
Боровцова (Пучина, Островский): Ты и приятеля-то приводи.
Кисельников (Пучина, Островский): Хорошо, маменька, придем вместе.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, что скажешь?
Погуляев (Пучина, Островский): Ха, ха, ха! да это черт знает что такое! Это -- безобразие в высшей степени!
Кисельников (Пучина, Островский): Это тебе потому кажется безобразием, что ты совсем отвык от семейной жизни.
Погуляев (Пучина, Островский): Да какая ж это семейная жизнь? Это -- невежество и больше ничего.
Кисельников (Пучина, Островский): Так вдруг тебе показалось, а ты вглядись хорошенько.
Погуляев (Пучина, Островский): Не вглядеться, а втянуться нужно; я понимаю, что можно втянуться, только потом уж и не вылезешь. Если уж тебе пришла охота жениться, так бери девушку хотя не богатую, да только из образованного семейства. Невежество -- ведь это болото, которое засосет тебя! Ты же человек нетвердый. Хоть на карачках ползи, хоть царапайся, да только старайся попасть наверх, а то свалишься в пучину, и она тебя проглотит.
Кисельников (Пучина, Островский): Что за фантазии!
Погуляев (Пучина, Островский): Послушай, вот тебе мой совет: загуляй лучше -- может быть, и позабудешь об невесте либо приедешь туда пьяный, и тебя прогонят, откажут тебе -- это еще может тебя спасти. Напьешься -- проспишься, а женишься, уж не воротишь.
Кисельников (Пучина, Островский): Что ты ни говори, я уж решился -- это дело кончено. Прощай.
Погуляев (Пучина, Островский): Прощай! Я первый буду рад, если мои слова не сбудутся.
Кисельников (Пучина, Островский): Убери дочь-то! Что она здесь толчется! Нет у них детской, что ли? Уж и так все уши прожужжали; а тут, того гляди, гости приедут.
Глафира (Пучина, Островский): Твои ведь дети-то!
Кисельников (Пучина, Островский): Так что ж, что мои?
Глафира (Пучина, Островский): Ну, так и нянчайся с ними.
Кисельников (Пучина, Островский): А ты-то на что! У меня есть дела-то поважнее.
Глафира (Пучина, Островский): Я твоих важных делов и знать не хочу; а ты не смей обижать детей, вот что!
Кисельников (Пучина, Островский): Кто их обижает?
Глафира (Пучина, Островский): Лизанька, плюнь на отца. Скажи: папка дурак.
Лизанька (Пучина, Островский): Папка дурак.
Кисельников (Пучина, Островский): Что ты это? Чему ты ее учишь?
Глафира (Пучина, Островский): Да дурак и есть. Ты как об детях-то понимаешь? Ангельские это душки или нет?
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, так что ж!
Глафира (Пучина, Островский): Ну, и значит, что ты дурак. Заплачь, Лизанька, заплачь. Громче плачь, душенька! Пусть все услышат, как отец над вами тиранствует.
Кисельников (Пучина, Островский): Вы мои тираны, вы!
Глафира (Пучина, Островский): Кричи еще шибче, чтоб соседи услыхали, коли стыда в тебе нет. Пойдем, Лизанька. Ты погоди, я тебе это припомню. Да что же ты нейдешь, мерзкая девчонка! Как примусь я тебя колотить.
Кисельников (Пучина, Островский): Это ангельскую-то душку?
Глафира (Пучина, Островский): А тебе что за дело? Моя дочь, я ее выходила, а не ты. Вот назло же тебе прибью в детской. Вот ты и знай!
Кисельников (Пучина, Островский): Во саду ли, в огороде Девушка гуляла.
Глафира (Пучина, Островский): Обидел жену, а сам песни поет; хорош муж!
Кисельников (Пучина, Островский): Она ростом невеличка, Лицом круглоличка.
Глафира (Пучина, Островский): Что ж ты, на смех, что ли? Ишь какую моду выдумал!
Кисельников (Пучина, Островский): Да уж мне только и осталось: либо взвыть голосом от вас, либо песни петь.
Глафира (Пучина, Островский): А мне что делать! Я вот нынче именинница, а ты мне что подаришь?
Кисельников (Пучина, Островский): А где деньги-то?
Глафира (Пучина, Островский): А мне какое дело! Зачем же ты меня брал из богатого дому, коли у тебя денег нет; я к такой жизни не привыкла.
Кисельников (Пучина, Островский): У меня деньги были, твой же отец взял.
Глафира (Пучина, Островский): И преотлично сделал, а то бы ты их давно промотал.
Кисельников (Пучина, Островский): А ему какое дело? Деньги-то мои, что хочу, то с ними и делаю. А он не то что денег, и процентов не платит. Насилу выпросишь рублей пятнадцать или двадцать, да еще после попрекает да ломается. Я, говорит, тебе в твоей бедности помогаю.
Глафира (Пучина, Островский): Так тебе и надо. Отдай тебе деньги-то, так ты, пожалуй, и жену-то бросишь.
Кисельников (Пучина, Островский): Где уж бросить, когда пятеро детей. Нет уж, надел петлю, да и концы вам отдал, тяните теперь, пока совсем задушите. Ты говоришь, что ты из богатого дому; а много ль за тобой дали-то! Обещали шесть тысяч, а много ли дали?
Глафира (Пучина, Островский): Ты за счастье считай, что я за тебя пошла-то; с тысячами-то я бы в десять раз лучше тебя нашла. За меня какой полковник-то сватался! Как я была влюблена-то! До самой страсти! Да не отдали, оттого что очень в карты играет.
Кисельников (Пучина, Островский): Зачем же ты шла за меня?
Глафира (Пучина, Островский): Выдали, так и пошла. Известно, глупа была. Тятенька-то думал, что ты -- деловой, что ты -- себе на прожитие достанешь.
Кисельников (Пучина, Островский): Где ж я достану? На нашей службе немного добудешь. Что ж мне -- воровать, что ли?
Глафира (Пучина, Островский): А мне какое дело. Я с тобой и говорить-то не хочу. Ты еще у меня должен прощенье просить, а то я с тобою две недели слова не скажу. При гостях нарочно буду от тебя отворачиваться, пусть тятенька с маменькой посмотрят.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, уж ты этого-то, пожалуйста, не делай...
Глафира (Пучина, Островский): А! Тебе это не нравится! Так вот нарочно ж буду, нарочно!
Кисельников (Пучина, Островский): Глаша, ну я прошу тебя! Что хорошего, разговор пойдет.
Глафира (Пучина, Островский): Так проси прощенья.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, прости меня.
Глафира (Пучина, Островский): Целуй ручку, да вперед не смей со мной спорить никогда.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, не буду.
Глафира (Пучина, Островский): Где ж тебе со мной спорить! Ты помни, что я в тысячу раз тебя умнее и больше тебя понимаю. Мной только и дом-то держится.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, хорошо, хорошо! А где маменька?
Глафира (Пучина, Островский): Известно, в детской. Где ж твоей маменьке быть! Пусть хоть детей нянчит, все-таки не даром хлеб ест.
Кисельников (Пучина, Островский): Как же даром? Ведь мы в ее доме-то живем.
Глафира (Пучина, Островский): Вот опять с тобой ругаться надо. Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты дом на мое имя переписал. Вот и выходит, что ты меня не любишь, а все только словами обманываешь, как сначала, так и теперь. Для матери все, а для жены ничего.
Кисельников (Пучина, Островский): Да что все-то? Ведь это -- ее дом-то, собственный!
Глафира (Пучина, Островский): Так что ж, что ее? Я вот ей свои старые платья дарю, не жалею для нее, а ты этого не хочешь чувствовать, точно как я обязана. Да молчи ты, не расстраивай меня! Вон тятенька с маменькой приехали. И зачем это я связалась с тобой говорить! Очень интересно твои глупости слушать.
Кисельников (Пучина, Островский): Ишь ты, пыли-то сколько на диване. Аксинья! Ишь ты, пыли-то сколько.
Аксинья (Пучина, Островский): Да, как же! Есть мне время! Не разорваться же в самом деле!
Кисельников (Пучина, Островский): Так давай тряпку, я сам сотру.
Аксинья (Пучина, Островский): Давно бы вам догадаться-то.
Кисельников (Пучина, Островский): Ну, вот и чисто. При большой-то семье как за порядком усмотришь. Сколько людей-то нужно! А вот взял сам да и стер, взял да и стер, -- невелик барин-то! На тряпку-то!
Аксинья (Пучина, Островский): Бросьте где-нибудь. Стряпня одолела.
Глафира (Пучина, Островский): Вчера мои серьги заложил.
Боровцов (Пучина, Островский): Здравствуй, Кирюша! С именинницей! Рад ли гостям-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Здравствуйте, папенька! Здравствуйте, маменька! Как же, помилуйте! И вас также с именинницей.
Боровцов (Пучина, Островский): Эх ты, простота, простота! Любишь жену-то?
Кисельников (Пучина, Островский): Как, папенька, не любить!
Боровцов (Пучина, Островский): Люби, Кирюша, люби. Поцелуй ее, сейчас поцелуй, чтоб я видел. Вот так. Вот теперь вижу, что любишь.
Боровцова (Пучина, Островский): Да, как же! Любит он ее! Поцеловать-то всякий сумеет; а ты спроси, куда он ее серьги дел.
Боровцов (Пучина, Островский): Какие серьги?
Боровцова (Пучина, Островский): Да наши серьги, что мы за ней дали. Заложил ведь.
Боровцов (Пучина, Островский): Уж ты до жениного приданого добрался. Выкупи. С себя хоть все заложи, а приданого не смей трогать.
Кисельников (Пучина, Островский): При первых деньгах, папенька, выкуплю.
Боровцов (Пучина, Островский): У кого заложены?
Глафира (Пучина, Островский): У Турунтаева.
Кисельников (Пучина, Островский): Десять процентов в месяц берет.
Боровцов (Пучина, Островский): А что ж не брать, коли дают. По его век дураков хватит. Эх, зятек! Я думал, что из тебя барин выдет, ан вышла-то грязь.
Кисельников (Пучина, Островский): За что же, папенька...
Боровцов (Пучина, Островский): За то же, что ты для семейства ничего не стараешься. Ты в каком суде служишь? Кто у вас просители?
Кисельников (Пучина, Островский): Купцы.
Боровцов (Пучина, Островский): То-то "купцы"! Ну, стало быть, их грабить надо. Потому, не попадайся, не заводи делов. А завел дела, так платись. Я тебе говорю, -- я сам купец. Я попадусь, и с меня тяни. "Мол, тятенька, родство родством, а дело делом; надо же, мол, и нам жить чем-нибудь". Боишься, что ль, что ругать стану? Так ты этого не бойся. Кому надо в суд идти, тот деньги готовит; ты не возьмешь, так другой с него возьмет. Опять же и физиономию надо иметь совсем другую. Ты вот глядишь, словно мокрая курица, а ты гляди строже. Вот как гляди. Так всякий тебя опасаться будет. Потому кто в суд пришел, он хоть и не виноват, а ему все кажется, что его засудить могут; а взглянул ты на него строго, у него и душа в пятки; ну и пошел всем совать по карманам -- перво-наперво, чтоб на него только ласково глядели, не пужали его; а потом, как до дела разговор дойдет, так опять за мошну, в другой раз.
Глафира (Пучина, Островский): Охота вам, тятенька, с ним слова терять.
Боровцова (Пучина, Островский): Молчи, Глаша. Может, он, Бог даст, и в разум придет. Откроется в нем такое понятие, что отец его добру учит. Слушай, Кирюша, это тебе на пользу.
Боровцов (Пучина, Островский): Да и жить-то надо не так. Ты сразу поставь себя барином, тогда тебе и честь другая, и доход другой. Заломил ты много с купца, он упирается -- ты его к себе позови да угости хорошенько; выдет жена твоя в шелку да в бархате, так он сейчас и догадается, что тебе мало взять нельзя. И не жаль ему дать-то будет, потому он видит, что на дело. Всякий поймет, что ты барин обстоятельный, солидный, что тебе на прожитие много нужно.
Кисельников (Пучина, Островский): Я, тятенька, не так был воспитан; оно, знаете ли, как-то совестно. Думаешь: "Что хорошего!" Грабителем будут звать.
Боровцов (Пучина, Островский): Грабителем! А тебе что за дело! Пущай зовут! Ты живи для семьи, -- вот здесь ты будешь хорош и честен, а с другими прочими воюй, как на войне. Что удалось схватить, и тащи домой, наполняй да укрывай свою хижину. По крайности, ты душой покоен; у тебя семья сыта, ты бедному можешь помочь от своих доходов; он за тебя Бога умолит. А теперь ты что? Мотаешься ты на белом свете без толку да женино приданое закладываешь. То тебе совестно, а это не совестно? Там ты чужие бы деньги проживал, а теперь женины да детские. Какая же это совесть такая, я уж не понимаю.
Глафира (Пучина, Островский): "Женины да детские", слышишь. Как же вот мне не плакать-то?
Боровцова (Пучина, Островский): Молчи, молчи! Ты вот запомни, что отец-то говорит, да и тверди ему почаще, а то он засуется в делах, из головы-то у него и выходит, он и не помнит.
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, я помню, да только...
Боровцов (Пучина, Островский): Ну, где помнить! Ты и по лицу-то такой растерянный. А вот, как ты в суд-то пойдешь, она тебе и напомнит, да, дорогой-то идя, все тверди.
Кисельников (Пучина, Островский): Что мне твердить! Это смешно даже. Понятия у меня, маменька, другие.
Боровцова (Пучина, Островский): Какие же это могут быть понятия, что женины деньги закладывать?
Боровцов (Пучина, Островский): Дурак ты, братец. Никаких у тебя понятий нет. Кабы у тебя были такие понятия, так ты бы не женился да не развел семьи. Я не глупей тебя, я, может быть, не один раз видал таких-то людей, что не берут взяток, и разговаривать как-то раз привел Бог, так уж они и живут, как монахи. Далеко тебе до них! Что ты нас обманываешь! Те люди почитай что святые! А то вот еще масоны есть. Ты уж живи хоть так, как все мы, грешные. Ты разве бы не брал, -- да не умеешь -- вот что надо сказать.
Кисельников (Пучина, Островский): Я уж теперь и сам понимаю, что я ничем не лучше других, а ведь мне хотелось-то быть лучше.
Боровцов (Пучина, Островский): Ну мало ль что хотелось.
Кисельников (Пучина, Островский): Как вспомню я свои старые-то понятия, меня вдруг словно кто варом обдаст. Нет, стыдно мне взятки брать.
Боровцов (Пучина, Островский): Конечно, стыдно брать по мелочи да с кислой рожей, точно ты милостыню выпрашиваешь; а ты бери с гордым видом да помногу, так ничего не стыдно будет.
Боровцова (Пучина, Островский): И что это за стыд такой? Нешто у вас другие-то в суде не берут?
Кисельников (Пучина, Островский): Все берут, маменька.
Боровцова (Пучина, Островский): Так кого ж тебе стыдно? Нас, что ли, или соседей? Так у нас по всему околотку, хоть на версту возьми, никто об этом и понимать-то не может. Берут взятки, ну, значит, такое заведение, так исстари пошло, ни у кого об этом и сумления нет. Это ты только один, по своей глупости, сумлеваешься.
Боровцов (Пучина, Островский): Что ты толкуешь: "Стыдно!" Ведь я тебе не говорю: "Возьми дубину да на большую дорогу иди". А ты подумай-ка хорошенько да брось свой стыд-то.
Кисельников (Пучина, Островский): И то, папенька, надо бросить.
Аксинья (Пучина, Островский): Гости идут, офицер да барин.
Глафира (Пучина, Островский): Это Луп Лупыч с Ионом Ионычем. Скажи маменьке, чтоб чай наливала, да не очень там с ней копайтесь, а то вас не дождешься.
Переярков и Турунтаев (Пучина, Островский): С ангелом. С именинницей.
Кисельников и Глафира (Пучина, Островский): Покорно благодарим.
Боровцов (Пучина, Островский): Садитесь, приятели, садитесь! Вот теперь вся наша компания в сборе.
Переярков (Пучина, Островский): А мы вот с полковником шли да спорили.
Турунтаев (Пучина, Островский): Да, ну вот расскажи, вот все теперь и рассудим.
Переярков (Пучина, Островский): Как правильнее судить дело: по закону или по человечеству?
Турунтаев (Пучина, Островский): Ну, да какое бы там ни было. Я говорю, что по закону, а он говорит, что по человечеству.
Боровцов (Пучина, Островский): Да к чему же это клонит, ты хоть намекни.
Кисельников (Пучина, Островский): Ежели вы насчет уголовных дел...
Переярков (Пучина, Островский): Ну вот, очень нужно! Кто виноват, тот виноват, как его ни суди.
Турунтаев (Пучина, Островский): И пори его, анафему; а не виноват, ну и отпустить можно.
Переярков (Пучина, Островский): Ну, как же по-твоему?
Боровцов (Пучина, Островский): Да ты пример скажи.
Переярков (Пучина, Островский): Вот тебе пример: положим, у тебя на опеке племянник; ты -- человек хороший, состоятельный, торговые дела делаешь, а они вышли ребята так себе, ни то ни се, к торговле склонности не имеют, а готовое проживать охота большая; ну, ты и попользовался от них сколько мог, видимо попользовался; а отчеты представлял безобразные и все такое; то есть не то что ограбил, а себя не забыл. Виноват ты или нет? Вот тебе и задача. По закону ты виноват!
Турунтаев (Пучина, Островский): А по человечеству -- нет.
Боровцов (Пучина, Островский): Рассудить вас или нет?
Переярков (Пучина, Островский): Рассуди.
Боровцов (Пучина, Островский): Ты говоришь, что я -- хороший человек, обстоятельный, так за что ж меня судья под закон подведет? Ну и значит, я буду прав. Настоящий-то судья должен знать, кого подвести под закон, кого нет. Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого. Так и этот опекун. Как ты его осудишь? Каким манером? За что?
Переярков (Пучина, Островский): Осудить не за что; и я бы не осудил, я только говорю про закон.
Боровцов (Пучина, Островский): Да что ты наладил: "Закон, закон!"
Переярков (Пучина, Островский): Так для чего же они писаны?