xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Вот на! за то сынка пожаловал ослом, Что одурачился его же ремеслом! Да ты, брат, сам у нас осел-то образцовый! Ты бредишь стариной, а мой сынок - обновой. Какая ж в том беда? обижен ли ты тем?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Обижен.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Почему? мне кажется, ничем.
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Тем самым... самым тем, что он мальчишка дерзкий, Повеса, грубиян... не автор, враль премерзкий, Что мыслит быть творцом... о дерзостная мысль! Нет... нет... племянником его моим не числь. Твой сын сошел с ума...
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Не ты ль, полно, взбесился, Ругаешь всех писцов, в стихи свои влюбяся? Как будто он один на свете человек, Которому писать позволено весь век!
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Конечно, ты таких немного в свете сыщешь, Хотя историю с конца в конец изрыщешь, Которых почитал славнейшими весь свет. Был в Греции Гомер - достойнейший предмет. А в Риме, например, - Овидий, Плавт, Вергилий И им подобные, которы позже жили. Но эдаких один остался лишь Волтер. И я. Тут лести нет, я не высоких мер. Однако твоему ни сыну, ни другому Не быть уже вовек писателю такому.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Всё это пустяки! Когда уж ты мог быть, Так может мой и сын писцом таким же слыть. У сына моего такие ж точно руки, Какими и тебе бог дал марать от скуки. Не хуже он тебя умеет плесть слова.
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Я верю; у него лишь хуже голова. В нем нет способности, писателям природной. Хороший он солдат, а автор пренегодный.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Да сколько ж ты вранья в стихах его начел?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Тьму, тьму! и для того... ни строчки не прочел.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ого! так не в одни ты рифмы углублялся, Ты также в колдовстве, я вижу, забавлялся? Чудак, ей-ей!.. вранья чужого не видал, А что оно вранье - тотчас и угадал?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Да... да... я знаю то, я в том уже уверен, Не будучи ни в чем с природы лицемерен, Что все прегнусные те люди дураки, Которы сочинить хоть мыслят полстроки.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Поэтому, мой друг, ты в свете всех глупее?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Что может в жизни быть скучней, досадней, злее, Как бестолкового невежу уверять! Или тебе сто раз... сто раз мне повторять, Что сочинителю потребен дар к рассудку, Что скот... лишь ставит скот стихи писать за шутку?
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Да разве этот дар тебе лишь только дан? Хоть сын мой не мудрец, однако не болван?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Болван, сударь, болван отныне и до века. Не буду я его считать за человека, Когда он пригвоздил свой разум к пустотам. Желаньи глупые прощают лишь скотам. Они сотворены без смыслу, без догадки... Однако мы и в них не видим той повадки, Чтоб маленькая тварь, увидючи слона, На задни ноги став, с ним чтилась быть равна. Так следственно, твой сын глупее и скотины, Что хочет ухватить парнасские вершины.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Он взял пример с тебя.
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Он тем-то и дурак. Куды с копытом конь, туды с клешней и рак.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Однако борзый конь! хоть сына ты лягаешь, Крутона этим ты никак не испугаешь. Ты давши слово мне не спятиться, браня, Я тотчас усмирю парнасского коня. Хоть горло раздери и прозой и стихами, Лишь не обманывай... со мной - не с рифмачами! На старости таких я шуток не люблю.
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): А я, сударь, вралей... безумным не терплю.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Поэтому себя ты очень ненавидишь? Да полно, своего безумства ты не видишь!
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Я вижу, что меня ты думаешь взбесить... Однако... от тебя... я всё могу сносить. Болтай, сударь, болтай, брани... ругай как можно, Сердиться на тебя мне глупо и безбожно. Разумный человек прощает дуракам.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Да как же ты себя во всем прощаешь сам?
Надмен (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ни слова не скажу... ворчи один с собою.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Хотя ты провались скрозь землю!.. черт с тобою! Не будет никому нужна такая шаль. Не рад и сватовству. Мне сына только жаль, Который, на беду, в Милану так втесался, А то бы я и ввек к тебе не прикасался. Однако мне пойти сынку поговорить, Амура-то ему нельзя ль переварить.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ба! что за фардыбак! чему он так хохочет?
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Прекрасно обмануть его Марина хочет! По чести, этот вкус обманывать людей Таких, как дядюшка любовницы моей, По вкусу моему!.. Он сущая скотина. Не знает свету, груб...
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Хорош и ты, детина!
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ругает Францию. За что ж? За то, что там Приносят в жертву всё роскошным красотам: Благопристойность, честь, прескучные законы. Что мода там всему, и слава и короны. И он же говорит!.. какие пустяки! Что и во Франции есть также дураки, Что там равно, как здесь, в семье не без урода, Что глупость есть своя у каждого народа, Что будто дамы там в несчастной тем судьбе, Что дружбу их делят собачка и аббе. В России, говорит, родиться не поносно. За русский так язык вступается несносно, Что выйдет из себя, затопает ногой, Кто скажет "мои ами" наместо "друг ты мой". Но тем всего смешней, что думает равняться В трагедьях с Буало, иль в свете прославляться, Подобно как Расин, сатирами в свой век. Но словом, он такой неловкий человек, Что если б он в Париж приехал на минуту, То все бы... все ему смеялися, как шуту, И он бы посрамил собою и меня. Но что ни говори, а будет мне родня. Трагедией ему понравлюся, конечно... Ну, что ж!.. пускай родня! вить жить ему не вечно! Умрет - племянница останется за мной... Однако... скоро я расстануся с женой. Женою не могу так глупо я пленяться, Чтоб весь мне стал Париж, как русскому, смеяться...
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Я вижу, он из тех французских русаков, В которых умные находят дураков. Однако мне его не переслушать вздору. Пора...
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ба, ба! какой предмет попался взору! Постой, старик, постой! мне нужда до тебя...
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Тебе?.. конечно, ты забыл, щенок, себя, Что так теперь во мне безумно опознался? С подобными тебе я отроду не знался. Вот на, какой француз!
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Конечно, ты буффон?
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Потише ж, петиметр или французский слон! Я фоном не бывал, ношу с природы шпагу, Которой усмирить могу твою отвагу...
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Я счел его слугой. Пардон, пардон, мой друг!
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Друг?..
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Черт меня возьми! Так нынче близорук, Что издали никак не различу предмета, Когда употребить не вздумаю лорнета.
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Корнета?.. Вот те на, какой еще фуфляй! Да ты хоть ротмистра к тому употребляй, Со мной лишь не точи такие балендрасы... Иль тотчас полетят все модные прикрасы.
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Он точно так смешон, как мой покойный дед, Который целый век и весь уж бывши сед, Имел лишь в голове свой приступ под Полтаву. О, дедушке бы он, конечно, был по нраву!
Крутон (Самолюбивый стихотворец, Николев): Смотри ж, молокосос! Вперед не будь таков! Учися отличать почтенных стариков От эдаких, как ты, дурак вертоголовый, Иль тотчас замычишь передо мной коровой.
Модстрих (Самолюбивый стихотворец, Николев): Ушел! того и ждал!.. но он, конечно, пьян! Чего ж хотеть? Русак... быть должен грубиян. В нем точно наши все изображенны предки, Но эти дураки становятся уж редки. В России, к счастию, довольно нынче нас. Примером мы своим ее по всякий час От старых грубостей, невежства очищаем, Обычай, нравы, вкус - мы всё преобращаем... Однако... посмотреть, что делается там... Нашли ль трагедию?.. пора бы к делу нам.
Ярб (Дидона, Княжнин): Свирепа ада дщерь, надежда злобных, месть! К чему несчастного стремишься ты привесть? Лютейшей ярости мне в сердце яд вливая, Влечешь меня на всё, мне очи закрывая... Дидона нежну страсть удобна ощущать; Но сердце кто ее дерзает обольщать? Пришлец, ругаяся моей несносной части, В утехах исчислять те станет все напасти, Которы должен я от странника терпеть! Он в прелестях ее всечасно будет зреть, Колико счастлив он и сколько я несчастен! Благополучен враг, а я лишь только страстен! О ты, которого все чтут моим отцом, Великий Ю́питер, держащий страшный гром! Зри сыну твоему творенные досады! Впервые для своей молю тебя отрады: Когда ты мой отец, яви, что я твой сын. Из мрака грозных туч, природы руша чин, Мне сей ужасный день в ночь темну претворяя, Не солнцем, молнией всю землю озаряя, Вселенну потряси и громом поражай; Низвергни город сей, блистай, греми, карай... Но что! слова мои напрасно я теряю И своего отца без пользы умоляю. Когда ты не разишь, тебя отцом не чту И только тщетную я зрю в тебе мечту: Бессилен ты смягчить туши моей мученье. Мне боги — фурии, отец мой — отомщенье! Мой меч помощник мне; сей меч в моих руках Без помощи твоей преобратит всё в прах!..
Ярб (Дидона, Княжнин): Ужо ль всё сделано? открыт ли путь мне к мести?
Гиас (Дидона, Княжнин): Мы можем внити в храм; но ты противу чести, Еще дерзну сказать, желаешь поступить И славу многих лет в минуту погубить.
Ярб (Дидона, Княжнин): Что в славе, коль она отмщати запрещает? В обиде унывать — то славу помрачает. В суровых тех местах, где обладаю я, Не научилася жалеть любовь моя. Пускай иной, снося отказ своей любезной, Вздыхает с робостью, лиет из глаз ток слезный, Отъемлющего всё совместника щадит! Меня не плач, но кровь за муки наградит! Одном свирепостью народ мой только славен; Народа люта царь, ему хочу быть равен.
Гиас (Дидона, Княжнин): Страшуся, государь, твой грозный видя взор! Ты ночным для себя соделаешь позор.
Тимар (Дидона, Княжнин): Теперь уж вся твоя надежда миновалась И только месть одна утехою осталась. Эней во храм вошел, победою гордясь, Котору над царем обрел бегущий князь. С Дидоной пред тобой он будет сочетаться.
Ярб (Дидона, Княжнин): Как, боги! может дух мой в теле удержаться: От злости рвуся я, и рвуся от стыда. Злодей во храм пошел — и я иду туда.
Тимар (Дидона, Княжнин): Отколе, Антенор?
Антенор (Дидона, Княжнин): Я храма удалился, Чтоб стыд троян в глазах моих не совершился. Когда ты лютость, рок, на Трою истощил, На нас летящу смерть почто остановил? Погибли б мы тогда отечества на лоне И не были б рабы любови и Дидоне.
Дидона (Дидона, Княжнин): Всё гибнет, небеса! всё гибнет, Антенор! Я шла во храм, но пыль столбом затмила взор. Спираяся у врат, из храма все стремятся. Посол гетульский там; мечами там разятся. Стенанье, вопль и шум. Во храме мой Эней, — Туда пошел со мной ждать радости своей, А смерть он, может быть, незапную встречает И, может быть, уже в сей час свой век скончает. Спеши, о Антенор! и я иду с тобой.
Антенор (Дидона, Княжнин): Без пользы будет там приход, царица, твой.
Дидона (Дидона, Княжнин): Я чувств лишаюся, мои трепещут ноги. Разите вы меня, о праведные боги! Спасите только лишь Энея моего. Виновна я, что он завета твоего, О ты, отец богов! поднесь не мог исполнить; Героя слабостью дерзнула я наполнить. Щади его! твоя течет в Энее кровь. Пускай, презрев мой стон, забыв мою любовь, Возлюбленный навек отселе отъезжает... Ах, что в отчаяньи любовь моя вещает! Не ведаю, чего в тоске хочу моей: Увы! хочу одной лишь смерти я своей. Пусть мертвую меня оставит мой любезный, На гробе он моем поток проливши слезный.
Дидона (Дидона, Княжнин): Что сделалось, скажи?
Елиза (Дидона, Княжнин): Весь храм смятеньем полн. Насилу извлеклась народа я из волн.
Дидона (Дидона, Княжнин): Не видела ль... увы! спросить я не дерзаю. Скажи... трепещет дух... где мой Эней?
Елиза (Дидона, Княжнин): Не знаю.
Дидона (Дидона, Княжнин): Смятением еще в сей час наполнен храм; А ты не видела, увы! Энея там. Конечно, он погиб, и нет уж в том сомненья.
Елиза (Дидона, Княжнин): Не можно описать толь страшного волненья. Колеблется весь храм, трясутся стены в нем. Вельможи и жрецы, в смятении своем, Друг другу вон исход, тесняся, заграждают. Разбиты алтари со треском упадают. Там подавле́нных стон, там слышен звук мечей. Иной гласит: погиб несча́стливый Эней! Иной кричит: он жив, но пал посол тирана! Исторглася оттоль в сомненье, бездыханна, Трепещуща, без чувств, не зная ничего.
Дидона (Дидона, Княжнин): Увы! к жестокости страданья моего, Елиза, придала ты больше мне мученья. Сама иду во храм, лишаюся терпенья.
Елиза (Дидона, Княжнин): Ты хочешь жизнь свою опасности предать.
Дидона (Дидона, Княжнин): Что в жизни мне, когда Энея не видать? Что в свете, коль его я в нем не буду зрети? Пойду спасти его — иль купно умерети.
Дидона (Дидона, Княжнин): Что вижу я? Эней! драгой Эней, ты здрав!
Эней (Дидона, Княжнин): Живу, рукой своей я варвара поправ. Во храме я, тобой имея сердце пленно, От смертных от богов к Дидоне отвлеченно, К сердечным радостям всю душу обратив, Присутства твоего я ждал, весь мир забыв. Вельможи и народ в молчаньи предстояли, Прихода твоего и сами боги ждали. Ко жертвованью был готов священный лик. Незапно восстает вдали смятенный крик. Весь движется народ, от звука храм трепе́щет. Как волны страшные к брегам вихрь сильный мещет И извергает в них чудовище из вод, — Таков, во ужасе волнуяся, народ, Разверзшись, вдруг посла гетульска открывает. Как молния, остр меч в руках его блистает, Как углие, глаза кровавые горят, От ярости уста безмолвные дрожат. Предстать и меч вознесть — была одна минута; Но я предупредил сего злодея люта: Исторгнул меч из рук и в узы заключил.
Дидона (Дидона, Княжнин): Чудовище! тебя тому кто научил? Кто право дал тебе?
Ярб (Дидона, Княжнин): О том не вопрошая, Последуй строгости, ты часть мою свершая.
Дидона (Дидона, Княжнин): Убийца злой! посол великого царя! Законы святости народов всех презря, Достоин смерть вкусить ты, все стерпя мученья! Коль хочешь жить, пади пред ним, проси прощенья! Презрев, тебя в сей час из града изведут.
Ярб (Дидона, Княжнин): Хоть громы на меня с небес в сей час падут, Хоть ад откроешь мне ты гневною рукою, — Я сниду и во ад с неподлою душою.
Дидона (Дидона, Княжнин): С неподлою? тиран! неподлым хочешь быть, А ты, как гнусный тать, в сей час дерзал разить. Злодея нашего твоей даю я власти. Эней, властителем его ты будешь части.
Ярб (Дидона, Княжнин): Стыдятся подданны правленья беглеца, Досадой полны их против тебя сердца.
Дидона (Дидона, Княжнин): Блаженством подданных моих мой трон крепится. Тиранам лишь одним рабов своих страшиться.
Эней (Дидона, Княжнин): Теперь в руках моих и смерть и жизнь твоя, — Ответствуй мне, скажи: тебе что сделал я? Что привело тебя злодействовать Энею? Но ты молчишь.
Ярб (Дидона, Княжнин): Как мне ответствовать злодею? Отдай отъятый меч, с мечом я дам ответ. За стыд мой кровь твоя ручьями потечет.
Эней (Дидона, Княжнин): Кто Ахиллеса зрел и в поле с ним сражался, Тот злости б Ярбова посла не убоялся; Но славы моея я тем не собрегу, Когда прерву ту жизнь, котору дать могу.
Ярб (Дидона, Княжнин): Ты жизнь мне дашь? к чему я приведен судьбою! Рази; что в жизни мне, коль буду жить тобою!
Эней (Дидона, Княжнин): Но гордость такова прилична ли рабу? Покорство — часть твоя; вместись в твою судьбу.
Ярб (Дидона, Княжнин): Покорство! мне робеть? мне кланяться Энею? Я к страху не привык и ползать не умею. Того единого страшуся только я, Чтоб даром не была твоим мне жизнь моя Отъемли ты ее, она в твоей днесь воле. Коль буду жити я, не жить злодею боле.
Эней (Дидона, Княжнин): Покорства твоего не требует Эней; И буду ли велик я низостью твоей? И наглостью, что ты величеством считаешь, В жестокости своей меня не унижаешь. Стремися раздражать и рвись, тиранов раб: Тому прощаю всё, кто предо мною слаб. Ты, раздражив меня, возвыситися чаешь, Но тщетна мысль твоя, и ты меня не знаешь.
Ярб (Дидона, Княжнин): Что знать мне о тебе? Бегущий ты Эней. Но Ярба ты узнай: смотри — твой здесь злодей. Узнай совместника, Дидоною прельщенна, В окопах зри его, оружия лишенна.
Эней (Дидона, Княжнин): Что ну́жды в том? Хоть царь, хоть раб, кто ты ни есть, — Злодея зрю в тебе: твоя презренна месть, Хотя б ты богом был, и бога б помрачила. Благодари судьбе, что мне тебя вручила. К несчастливым Эней не может быти строг. Па месте брани я врага сразить бы мог. Опасность равная там славой озаряет, — Но сильный честь свою свирепостью теряет. Царь, пользуйся в сей час щедротою моей: Энея ты не знал — узнай, кто есть Эней. Злодею моему лютейшему прощаю, Ему я честь, и жизнь, и вольность возвращаю. Сняв узы, воины, отдайте меч ему.
Ярб (Дидона, Княжнин): Приемлю дар тебе на гибель самому. Щедроту чувствую, но от кого? о, боги! В стыде мой рвется дух; меня не держат ноги! Я в узах был, и был ко смерти осужден; Энею должен всем, Энеем свобожден! Речь кажда на главе власы мои вздымает! Щедрота вражеска лишь злобу умножает. Стократ довольней бы своим я роком был, Коль милостью б мой враг меня не отягчил. Энеем я живу! Энеем свет сей вижу! Я мерзостен себе, себя я ненавижу. Но злобой я клянусь на то лишь только жить, Чтоб кровию твоей бесчестие омыть. Мечом клянусь, мне сим твоим дражайшим даром, В сию же ночь предстать тебе во гневе яром. Коль хочешь, можешь, рок, еще меня разить; Я всё тебе прощу, когда могу отмстить.
Антенор (Дидона, Княжнин): Дидона чрез меня то Ярбу возвещает, Что за злодействие ему не отомщает; Чтоб шел из града вон в сей час он неврежден, И будет воинством он сим препровожден.
Ярб (Дидона, Княжнин): Иду из града вон; но пусть Дидона знает, Что люта месть ее с Энеем ожидает.
Антенор (Дидона, Княжнин): Внемлите, небеса, молению троян! Освободите их от сих противных стран! Представьте мне в любви померкшего героя, Энея, кем должна воздвигнута быть Троя! Внушите силу вы глаголу моему, Что был он и что стал, дать чувствовать ему! Се он
Эней (Дидона, Княжнин): Не мыслил я, чтоб мог того увидеть, Который должен днесь меня возненавидеть. Взирая на тебя, я совестью грызусь.
Антенор (Дидона, Княжнин): И я, узрев тебя, от горести мятусь. Представилися мне пергамские герои, Сыны, защитники низверженныя Трои: Гекто́р, Троил и сам представился Эней. Ты помнишь ли себя?.. Нет, в слабости своей В сей час, когда мой глас героев исчисляет, Анхизов сын красы Дидоны вображает.
Эней (Дидона, Княжнин): Царица, коея дивится власти свет...
Антенор (Дидона, Княжнин): Кто из граждан твоих, тебе исшедших вслед, Из коих многие Энею кровью равны, Клятв преступления твои узрев бесславны, На троне зря тебя, не будет огорчен? Что в том, что будешь ты в порфиру облечен? Величеством твой век лишь только помрачится, Порок в лучах венца ужаснее явится; Нa трона высоте бесчестие видней. Меч правосудия ты над главой своей, Карающ меч богов, всечасно зрети будешь; Лишь помня гнев небес, ты скиптр в руках забудешь. Ступай и пре́зри скиптр, вручаемый женой!
Эней (Дидона, Княжнин): Но дух останется навек в Дидоне мой. Могу ль снести из уст Дидониных укоры И плачущих очей прежалостные взоры? Могу ль свой долг тогда на память призывать От сердца как ее свое я стану рвать? Погибни лучше всё: Италия и слава, И света целого обещанна держава! Вторично пламенем ты, Троя, истребись!.. Ах, что вещаю я!..
Антенор (Дидона, Княжнин): Несчастный, устрашись! Зевес! такую речь из уст его внимая, Ты гром свой удержи, ослабшему прощая. Оставь!.. весь ум его мрачит кипяща кровь. Прости! не он то рек: сказала то любовь.
Эней (Дидона, Княжнин): Оставь мне то, Зевес, пороков истребитель! Оставь мою вину и ты, драгой родитель! Не укоряй меня: я сам себя стыжусь. Жестокая любовь! я днесь тебя страшусь.
Антенор (Дидона, Княжнин): Она, Эней, тебя со Троей разлучает. Се Гектор смертные оковы разрывает И сильною рукой недра земли трясет, Взирает на тебя и, зря, не познает. Великая душа! о тень окровавленна! С тобою наша вся надежда заключенна. Оставь мне то, герой, что рушу твой покой! Я знаю, страждешь ты, днесь слыша голос мой, И за отечество Энея укоряешь, И раны все свои кровавы исчисляешь... Не стало Гектора, и уж Энея нет; Не пал наш град тогда — се Троя днесь падет. Любовь твои дела геройски помрачает И прежней славы лавр с главы твоей снимает. Но если славу ты уже престал любить, Котора может нас с бессмертными сравнить, Когда ты не герой, то ужасом тронися: Воспомни клятвы ты и клятв своих страшися. Зевес, которого тобой презрен предел, В Италии искать отечества велел. Представь себе, что ты пренебрегать дерзаешь, — Весь гром ты на себя небесный привлекаешь! Вострепещи и зри источник горьких слез, Всех спутников из сих лиющийся очес; Зри тень родителя унылу, раздраженну, Презрением к тебе и гневом воспаленну. Анхиз! се твой Эней... Внимай, он вопиет: Энея зреть хочу; но здесь Энея нет! Познай, Анхиз, познай несчастного ты сына!
Эней (Дидона, Княжнин): О, должность! о, любовь! о, грозная судьбина! Коль рок велит, пойдем и сей оставим град, Порочны узы где мой страстный дух тягчат, Которых я бегу, которыми прельщаюсь. Любовь оставил я и славе подвергаюсь.
Антенор (Дидона, Княжнин): Ты паки стал Эней, герой и кровь богов! Восторгом я пленен от звука оных слов.
Эней (Дидона, Княжнин): Поди к Дидоне ты, смягчи мое страданье, Прими к ней от меня, от ней ко мне прощанье, А я, чтоб сей удар несноснейший стерпеть, В последний раз ее в сей час не буду зреть; Не буду взором я прекрасным наслаждаться; Идущему на смерть, мне должно утверждаться. Умерь в ней скорбь, меня удобну погубить, Скажи ты ей, мой друг, что буду ввек любить; Что, вести вняв о ней печальны и жестоки, В отчаяньи пролью не слез, но крови токи; Скажи... но от меня ты отвращаешь взор. Жалей меня, жалей, любезный Антенор! Я не презрения, но жалости достоин.
Антенор (Дидона, Княжнин): Смотри, как страстию твой ныне дух расстроен! Любовь порочишь ты; но тщетно узы рвешь, Тщась слезы удержать, потоки слез лиешь.
Эней (Дидона, Княжнин): Прости! Я всё гублю, чем жизнь меня прельщает. В мучительную смерть рок дни преобращает, Которы мыслил я Дидоне посвятить. Я слез поток лию и буду вечно лить. Но не воображай, чтоб я, страшася бедства, К спокойству своему желал бесславна средства, Чтобы, как боги мне прославиться велят, Не смел бы я хотеть оставити сей град.
Антенор (Дидона, Княжнин): Яви то днесь, души все силы собирая, И превзойди себя ты, страсть превозмогая. Беги! нам в том сама способна будет ночь; Мы побеждаем страсть, бежа от страсти прочь.
Эней (Дидона, Княжнин): Пойдем... но должно нам бессмертных вопросити, Нам должно жертвами их в помощь пригласити. Побудем здесь еще, останемся на час.
Антенор (Дидона, Княжнин): Приметь ты страстного в словах сих сердца глас. Терзаясь, ослабев, к богам идти желаешь; Но ведай, не к богам — ты к страсти прибегаешь. Обманываешь сам ты в горести себя, И страждешь ты, Эней, свою болезнь любя. Останься здесь на час, чтобы навек остаться.
Эней (Дидона, Княжнин): Как будет, ах! о том Дидона сокрушаться! Умрет она, — а я прекрасну погублю. Я варвар, Антенор, богов я прогневлю.
Антенор (Дидона, Княжнин): Богов, Эней! богов уже ты огорчаешь; Иль гнева их еще доднесь не ощущаешь? Воспомни меч, в сей день на грудь твою взнесен, — Ты для раскаянья от смерти свобожден.
Эней (Дидона, Княжнин): О, нестерпима часть! о ты, вершина бедства! Так мне с Дидоной быть ни малого нет средства? В тебе, дражайша, всё, что в свете я люблю, И ты пылаешь мной, а я тебя гублю! Могу ли варварством я быть на свете славен? Я жесточайшему злодею буду равен.
Антенор (Дидона, Княжнин): Но что ж троянам мне сказать?
Эней (Дидона, Княжнин): Увы! вели, Любезный Антенор, готовить корабли. Вам, боги, предаю Дидону я несчастну! Избавьте бед ее, храните вы прекрасну!
Голоса (Павел первый, Мережковский): Ура, свобода! Ура, Александр!
Скарятин (Павел первый, Мережковский): Ваше превосходительство, еще бы шампанского дюжинку.
Талызин (Павел первый, Мережковский): Пейте, господа, на здоровье.
Татаринов (Павел первый, Мережковский): Жженку, жженку несут, зажигайте жженку!
Розен (Павел первый, Мережковский): Поелику подобает нам первее всего обуздать деспотичество нашего правления...
Скарятин (Павел первый, Мережковский): Что он читает?
Татаринов (Павел первый, Мережковский): Пункты Конституции Российской.
Филатов (Павел первый, Мережковский): Виват конституция!
Скарятин (Павел первый, Мережковский): Круглые шляпы да фраки, виват!