xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кабанова (Гроза, Островский): А мне что! Поди! Гуляй, пока твоя пора придет. Еще насидишься!
Катерина (Гроза, Островский): Ну, теперь тишина у нас в доме воцарится. Ах, какая скука! Хоть бы дети чьи-нибудь! Эко горе! Деток-то у меня нет: все бы я и сидела с ними да забавляла их. Люблю очень с детьми разговаривать — ангелы ведь это. Кабы я маленькая умерла, лучше бы было. Глядела бы я с неба на землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала бы с василька на василек по ветру, как бабочка. А вот что сделаю: я начну работу какую-нибудь по обещанию; пойду в гостиный двор, куплю холста, да и буду шить белье, а потом раздам бедным. Они за меня богу помолят. Вот и засядем шить с Варварой, и не увидим, как время пройдет; а тут Тиша приедет.
Варвара (Гроза, Островский): Я теперь гулять пойду; а ужо нам Глаша постелет постели в саду, маменька позволила. В саду, за малиной, есть калитка, ее маменька запирает на замок, а ключ прячет. Я его унесла, а ей подложила другой, чтоб не заметила. На вот, может быть, понадобится. Если увижу, так скажу, чтоб приходил к калитке.
Катерина (Гроза, Островский): На что! На что! Не надо, не надо!
Варвара (Гроза, Островский): Тебе не надо, мне понадобится; возьми, не укусит он тебя.
Катерина (Гроза, Островский): Да что ты затеяла-то, греховодница! Можно ли это! Подумала ль ты? Что ты! Что ты!
Варвара (Гроза, Островский): Ну, я много разговаривать не люблю; да и некогда мне. Мне гулять пора.
Катерина (Гроза, Островский): Что она это делает-то? Что она только придумывает? Ах, сумасшедшая, право, сумасшедшая! Вот погибель-то! Вот она! Бросить его, бросить далеко, в реку кинуть, чтоб не нашли никогда. Он руки-то жжет, точно уголь. Вот так-то и гибнет наша сестра-то. В неволе-то кому весело! Мало ли что в голову-то придет. Вышел случай, другая и рада: так очертя голову и кинется. А как же это можно, не подумавши, не рассудивши-то! Долго ли в беду попасть! А там и плачься всю жизнь, мучайся; неволя-то еще горчее покажется. А горька неволя, ох как горька! Кто от нее не плачет! А пуще всех мы, бабы. Вот хоть я теперь! Живу — маюсь, просвету себе не вижу! Да и не увижу, знать! Что дальше, то хуже. А теперь еще этот грех-то на меня. Кабы не свекровь!.. Сокрушила она меня... от нее мне и дом-то опостылел; стены-то даже противны. Бросить его? Разумеется, надо бросить. И как он это ко мне в руки попал? На соблазн, на пагубу мою. Ах, кто-то идет. Так сердце и упало. Нет!.. Никого! Что я так испугалась! И ключ спрятала... Ну, уж, знать, там ему и быть! Видно, сама судьба того хочет! Да какой же в этом грех, если я взгляну на него раз, хоть издали-то! Да хоть и поговорю-то, так все не беда! А как же я мужу-то!.. Да ведь он сам не захотел. Да может, такого и случая-то еще во всю жизнь не выдет. Тогда и плачься на себя: был случай, да не умела пользоваться. Да что я говорю-то, что я себя обманываю? Мне хоть умереть, да увидеть его. Перед кем я притворяюсь-то!.. Бросить ключ! Нет, ни за что на свете! Он мой теперь... Будь что будет, а я Бориса увижу! Ах, кабы ночь поскорее!..
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте! Пожалуйте! Мы ваше дело знаем: ваше дело правое. Правда, пословица-то говорится: "У всякого плута свой расчет!" Вот хоть бы нашего барина взять! Ума у него нет. С судейскими со своими или и с нашим братом хорошего разговору от него нет, умного , чтобы стоило внимания. Лепечет много языком-то, а ничего не складно, безо всякого рассудка, что к месту, что не к месту -- так, как шелаш какой. А вот с просителями так он свое дело знает, -- такой тон держит, что любо на него смотреть. Строгость на себя напустит, точно в меланхолии в какой сделается, и язык-то у него не ворочается; так проситель-то вздыхает, вздыхает, пот его прошибет; выйдет из кабинета-то, точно из бани; и шинель-то станет надевать -- вздыхает, и по двору-то идет -- все вздыхает да оглядывается. А с кем так и лаской: и по плечу треплет и по животу гладит. Вот эту-то политику он знает! Нужды нет, что не умен, а на эти дела тонок. Ну, и живет себе, как сыр в масле катается. Так-то вот и наш брат, -- всякий должен себя понимать! Кто что умеет, то и делай, а не за свое дело не берись! Я теперь... я все могу, а в хороший дом я служить не пойду. Потому, во-первых -- лета, во-вторых -- болезнь во мне: в ногах лом стоит; опять же по временам слабость у меня к этой дряни , к этому проклятому вину. В хорошем доме ума не нужно, там ловкость, и чтобы в струне человек был, потому завсегда ты на виду. А мне теперь нужен покой! Мне, по моему характеру, только и жить у подьячих! Ни одёжи от тебя не требуется, ни чистоты, -- знай только обращение с просителями. А коли я умею обойтись с человеком, так мне и жаловаться не нужно. У барина свой доход, а у меня свой: потому в моей власти допустить к барину и не допустить. И ежели бы я не был подвержен, по своей слабости, этой временной болезни дня на три и на четыре в месяц, большие бы у меня капиталы были; по здешнему дому оно, конечно, сокращать себя не стоит,-- удовольствия этого лишать; да только вот что: как наберешься этого угару, так много у тебя зря денег выходит.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Есть кто-нибудь у барина?
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Проситель сидит.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Купец или благородный?
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): По-немецки, а должно быть, купец.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я тебе, Орест, давно говорила, чтобы ты с купцов денег не просил, а ты все-таки своей привычки не оставляешь. Я ведь все вижу. В передней помешают тебе, так ты за ворота выскочишь да там пристаешь, словно нищий.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Эх, сударыня!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что: эх, сударыня? И для нас это страм; подумают, что вы у нас нужду терпите.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Эх, барыня! Из чего служить-то?
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты жалованье получаешь.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какое жалованье, сударыня! Стоит ли оно внимания.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так зачем же ты живешь, коли ты недоволен жалованьем?
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Эх, сударыня! Затем и живу, что доход есть. Уж это от начала вселенной заведено, что у служащего человека камердинер свой доход имеет. Ну, а которые из просителей этого обыкновения не имеют, тем и напомнишь.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да все-таки это мараль.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Никакой, сударыня, марали нет.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я вот Прошеньке скажу, чтоб он тебе запретил.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Никогда они мне не запретят, по тому самому, что они тоже доходом живут, жалованье тоже небольшое получают. Они могут рассуждать правильно, сообразно с рассудком.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я, по-твоему, неправильно рассуждаю, несообразно с рассудком? Как ты смеешь так говорить со мной?
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот что, сударыня, извините вы меня: всякий свое дело знает. Одно дело вы можете рассудить, а другое дело мужского рассудка требует. Как же вы говорите, чтобы не брать! Господи боже мой! Да с чем это сообразно! Ну, положим, не я у вас буду служить, другой будет; так нешто он не станет брать? -- тоже станет; женщину заставьте служить, и та станет брать. Коли есть такое положение, чтобы брать деньги с просителей, как же вы мне приказываете не брать? Для чего же мне от своего счастья отказываться? Это даже смешно слушать!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты такой грубиян, такой грубиян стал, что просто терпенья нет с тобой! Я непременно на тебя сыну пожалуюсь.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Эх, сударыня! Какой же я грубиян! А что, конечно, которое дело до вас не касающее, так скажешь...
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как не касающее? Все, что до сына касается, и до меня касается, потому что я всячески стараюсь его хоть немножко облагородить.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Все это я, сударыня, понимаю-с, только никак нельзя.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Отчего же нельзя? Вот он теперь женится на барышне образованной, так совсем другой порядок в доме пойдет.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Никак этого нельзя-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как нельзя? Вот ты увидишь, что очень можно.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Разве службу оставят.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): И службу оставлять не станет, только деликатнее вести себя будет, уж и людей таких держать будет...
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Каких хотите, сударыня, держите, все это одно. Хоть теперь барин и женится, да ежели не оставит службу, так круг знакомства у них все тот же будет, все те же служащие да купечество, та же самая канитель, что и теперь; так и люди, глядя на господ, себя в строгости содержать не будут. И брать деньги тоже будут, потому что купцы даже любят, когда с них деньги берут. Если с него не взять, так он опасается, -- уж у него такой развязности в разговоре нет, точно он чего боится. С купечеством тоже надо уметь обойтись! А что насчет благородства, так этак всякий бы, пожалуй, захотел...
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну уж молчи, пожалуйста, когда тебя не спрашивают.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я замолчу; только уж, видно, сударыня, выше лба глаза не растут.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Где твое место? Твое место в передней! Что же ты здесь толчешься! В комнаты ты должен войти, когда тебя позовут...
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Известно, в передней: потому хам. А тоже и господа господам рознь, и потому только одно это название, что он господин, а по делу совсем напротив выходит. Хоть бы теперь барин жениться хочет...
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я тебе сказала, чтоб ты шел в переднюю.
Орест (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я пойду. Эх, сударыня! Говорить-то только не приходится, а то бы я сказал. Тоже смыслим кой-что. Надо жену-то по себе брать.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какое наказание с этим народом! Сколько уж у нас людей перебывало, все такие же. Сначала недели две поживет ничего, а потом и начнет грубить либо пить. Конечно, всякий дом хозяевами держится. А у нас какие хозяева-то! Только сердце болит, на них глядя. С сыном вот никак не соображу: молодой еще человек, а как себя неприлично держит. Знакомства-то, что ли, у него нет, заняться-то ему не у кого? Или уж в отца, что ли, уродился? тоже, знать, пути не будет! Хоть бы мне уж женить-то его поскорее! Отец от безобразной жизни уж совсем рассудок потерял. Ну, вот люди-то, глядя на них, и меня не уважают. Всю жизнь я с мужем-то маялась, авось хоть сын порадует чем-нибудь! Хоть бы месяц пожить как следует; кажется, для меня это дороже бы всего на свете. А и мне еще люди завидуют, что сын много денег достает. Бог с ними, и с деньгами, только б жил-то поскромнее. Есть же такие счастливые, что живут да только радуются на детей-то, а я вот... Вот еще давно не видались. Зачем это? Не слыхать ли?
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): За газетами-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сидели бы наверху у себя. Кому нужно на вас глядеть-то! Тут, чай, люди ходят. Сына-то только стыдите!
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сына стыдите! У! у!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, пожалуйста, не паясничайте, я не люблю этого.
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Кого я могу стыдить! Я титулярный советник.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Важное кушанье!
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да-с! Дослужитесь подите! Что такое титулярный советник? Капитан-с! А! Какова штука-то! Вот и думайте, как знаете!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что думать-то! Думать-то нечего! Много вашего брата по кабакам-то шляется. Знаю я одно, что тридцать лет с вами маялась, да и теперь маюсь.
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, не очень гневайтесь, уйду-с. А то сына стыдить! Сам он меня стыдит.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это что еще?
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прошенька скоро женится.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, так что же?
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Жалко Прошеньку.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ведь это не вы плачете; это вино в вас плачет. Плачут-то, когда дочерей отдают, а когда сыновей женят, так радуются. Вы забыли.
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, так что-то чувствительно стало; а то я ничего, -- я радуюсь. Он ко мне почтителен; он меня, старика, уважает, к слабостям моим нисходит.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы и его-то этим слабостям выучили. А вы бы вот оделись да нынче с сыном к невесте съездили, благо, вы в своем виде, а то ведь не скоро этого дождешься.
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Хорошо, я пойду оденусь.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да ведите-то себя приличней.
Гаврила Прохорыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что вы меня учите! Я знаю, как себя вести. Как ведут себя благородные люди, так и я себя стану вести.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же! Похоже на то, что ты будешь вести себя, как благородные люди ведут! Ну, да с старика-то не взыщут.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А, Вавила Осипыч! Вы к Прошеньке?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Точно так-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Он занят теперь.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Подождем-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Садитесь, пожалуйста!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Покорнейше благодарим-с. Не извольте беспокоиться-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что это такое у вас? Вино, должно быть?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Оно самое-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что это вы всё вино носите?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Потому завсегда требуется-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да уж часто вы его носите-то, да и помногу.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Изойдет-с. Для дому вещь необходимая-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ваше дело?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прикончено-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ж, вы довольны?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не то что довольны, а так надобно сказать, что должны век бога молить за Прохора Гаврилыча. За это дело я теперича, кажись, по гроб моей жизни все, что только им угодно. Скажи они мне: Вавила Осипыч!.. меня, сударыня, Вавила Осипыч зовут... достань птичьего молока! Всю вселенную пешком обойду, а уж достану.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, ему многие благодарны.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Отменный человек-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Его купечество очень любит.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нельзя не любить-с; потому, первое дело, человек деловой-с, всякому нужный; а второе дело, невзыскательны-с. С нашим братом компанию водит, все равно что с равным, безобразия нашего не гнушается; даже я так замечаю, что им очень нравится. Ну, и выпить ежели, так как у нас этот порядок заведен, -- я вам доложу, сударыня, мы временем бываем довольно безобразны, так нам для этого нужна компания, -- так они никогда от этого не прочь, а завсегда с нами по душе. И не то чтоб отставать или компанию ломать, а могут посидеть вплотную и со всеми равняются. Да другой и из наших против них не выстоит. Ну, и значит, человек стоит уважения. Ведь и у нас тоже не всякого полюбят, а с разбором-с, кто чего стоит.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Только уж он много пьет-то с вами.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, что за много-с! Соразмерно пьют.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, уж не очень соразмерно.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Оно точно, кто редко, так, может быть, и много покажется-с; а ежели пить постепенно, вот как мы-с, так оно ничего. На все привычка-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Знаете ли, Вавила Осипыч, я его женить собираюсь.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Оченно прекрасно-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Он теперь в таких летах.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): В самом разе-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, а я стара стала; ведь не знаешь, когда бог по душу пошлет, так хочется его устроить при жизни. Познакомилась я недавно с одной барыней, у ней дочка только что из пансиона вышла; поразговорились мы с ней, я ей сына отрекомендовала; так у нас дело и пошло. Я ей как-то и намекнула, что вот бы, мол, хорошо породниться! "Я, говорит, не прочь! Как дочери понравится!" Ну, уж это, значит, почти кончено дело. Долго ли девушке понравиться? Она еще и людей-то не видала. А с состоянием, и деньги есть, и имение.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Самое настоящее дело-с.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я вам скажу, Вавила Осипыч, я никак не думала, что он такой дельный будет. Ученье ему не давалось -- понятия ни к чему не было, так что через великую силу мы его грамоте выучили,-- больших хлопот нам это стоило. Ну, а уж в гимназии и совсем ничего не мог понять; так из второго класса и взяли. К этому же времени отец-то его совсем ослаб. Столько я горя перенесла тогда, просто выразить вам не могу! Определила я его в суд, тут у него вдруг понятие и открылось. Что дальше, то все лучше; да вот теперь всю семью и кормит. Да еще что говорит! Я, говорит, маменька, службой не дорожу; я и без службы, только частными делами состояние себе составлю. Вот какое понятие ему вдруг открылось!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): И теперича их работа самая дорогая и самая тяжелая, потому что все надо мозгами шевелить. Без мозгов, я так полагаю, ничего не сделаешь.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я вам сказал, что хлопотать буду; ну, а там что бог даст.
Проситель (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сделайте милость, Прохор Гаврилыч!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Хлопотать я буду, уж я вам сказал; а там, как взглянут.
Проситель (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж похлопочите, Прохор Гаврилыч. Прощенья просим!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прощайте! А, друг! Что это ты, вина принес?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Особенного.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну вот спасибо! Так попробовать надо. Орест! Откупори да подай рюмок!
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты двух сортов откупори. А те, что с долгим горлышком-то, для другого разу оставь. Да постой, я покажу тебе.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты ведь к невесте хотел ехать.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я и поеду.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А зачем же вино-то пить?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так, маменька, что-то я нынче в расположении. Все сидел за делом, так хочется голову освежить, чтобы фантазия была.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): А ты, братец, поглядывай! Коли видишь, что которая опросталась, ты и перемени, свеженькую подставь. Не все же тебя кликать.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, вот теперь сядем да потолкуем.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сейчас-с! Пожалуйте-с! Вас, сударыня, прикажете просить?
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я его и видеть-то не могу.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как будет угодно; неволить не смею-с. Вот теперь сам выпью-с. Желаю вам быть здоровым, сударыня!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Покорно благодарю! Кушайте на здоровье.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Теперь разве вдруг по другой? А то с одной-то не разберешь.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Наливай!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Будет вам!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Полноте, маменька! Что мы, дети, что ли! Я себя знаю.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте-с! Честь имею поздравить!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): С чем ?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как с чем! Да нынче что?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): А что?
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Первая пятница на этой педеле. Ну, вот и честь имеем поздравить.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах ты голова! Маменька, каков молодец!
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Поезжай ты поскорее!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, я понимаю. Вот сейчас и поедем.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прикажете?
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Этому конца не будет!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, я вижу, что вы обо мне заботитесь, и чувствую это. Пожалуйте ручку! Я грязную жизнь веду, -- я это понимаю; какой же матери это приятно! Ну, я и оставлю. Женюсь и оставлю. Вам не угодно, чтобы я такую жизнь вел, ну, я и оставлю. Я для вас все, что вам угодно.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Дай-то бог!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я уж сказал, маменька! У меня сказано -- сделано.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): А я тебя, барин, вчера долго ждал. Я с вашим сынком теперь, сударыня, все равно что неизменное копье: куда он, туда и я. Вот уж другую неделю с ним путаемся, расстаться не могу, все и ездим вместе. Коли он по делу куда зайдет, я на дрожках подожду либо в трактире посижу. А глядишь, к вечеру-то кулечек захватим, да и за город махнем, на травке полежать. Под кустиком-то оно приятно.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мы и нынче с тобой вместе поедем.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты с отцом поедешь.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, что ж! Он за нами поедет. Ты подожди в трактире! Я оттуда скоро. Что там долго-то делать? Посидим, поговорим, да и кончено дело. Там ведь сухо; кроме чаю, ничем не попотчуют. Да и разговаривать-то с ними, из пустого-то в порожнее пересыпать, тоже скука возьмет.
Купец (Старый друг лучше новых двух, Островский): Канитель...
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж именно, брат, канитель.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Проша!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, я чувствую. Что у меня -- каменное, что ли, сердце-то! Я ведь понимаю, что вам эта жизнь не нравится, и мне она не нравится. Вы находите, что грязно, -- и я вижу, что грязно. Вижу, вижу, маменька. Вам не нравится, ну я и оставлю: я для вас это удовольствие сделаю.
Анфиса Карповна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же не оставляешь?