xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Князев (Расточитель, Лесков): был расточитель! Врешь: ты хозяин, но с сей поры... ты А вот мы сейчас еще лучше увидим, кто хозяин. Хозяин дому не кинет, хоть варом вари его, а прусак от слова вон побежит, кто на него слово знает. Я, господа, зараз, чтоб положить конец всему этому безобразию, покончил и с его помощницей. Вот вам депеша из Питера от Гуслярова: он просьбу шлет, чтобы жена его Марина Николавна, которую и теперь скрывает у себя на даче Иван Молчанов, была бы немедленно же выслана к нему к совместному сожительству; а до поры ее теперь, я думаю, уже арестовали.
Молчанов (Расточитель, Лесков): Га!..
Князев (Расточитель, Лесков): Смотри, племянница, он бриллианты схватит!
Анна Семеновна (Расточитель, Лесков): Ох, матушки! ухватит!
Марья Парменовна (Расточитель, Лесков): Маменька, маменька, там еще шуба бархатная, что он дарил.
Князев (Расточитель, Лесков): Смотрите, он ушибет ведь баб-то! Что?.. как ты думаешь об этом, Вонифатий? Вот то-то... Вы всю жизнь на этом ремесле стоите, и крестят вас в такой купели в Польше, чтоб каверзу строить, а все... без заговоров ничего не сделаете. У нас проще эта политика! Видишь, ты один дела верти... да так, чтоб хвост не знал, что затевает голова. Не эта голова, что вышла, а вот эта , что дело доделывать будет. Садись к столу и акт напиши о всем, что было, и приноси туда для подписи. Ну, кашу заварил. Хе-хе-хе... в колокола про суд ударили и звонят, и звонят... ха-ха-ха! Да что тут хитрого, в колокола звонить! Вот вы пожалуйте прослушать, как я вам в лапти звякну.
Минутка (Расточитель, Лесков): Да, ты прав, пан Фирс, ты прав! «Делай так, чтоб хвост не знал, что затевает голова. Не эта голова, что вышла, а вот эта , что будет дело доделывать».
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Можно войти?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Пожалуйте, сударь, Нил Стратоныч!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что, Елена Ивановна встала?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Уж и кофею накушались.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Спроси, примет ли она меня!
Иван (Без вины виноватые, Островский): Да они уехамши-с.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Эка досада! А я ей чаю привез, только получили с ярмарки; и икры зернистой стерляжьей: она любит очень.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Понимаю-с. Пожалуйте, я девушке отдам. Вы, сударь, Нил Стратоныч подождите их; они скоро будут.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А куда она поехала?
Иван (Без вины виноватые, Островский): К губернатору-с.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Зачем?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Не могу знать-с. Надо полагать, насчет бенефисту-с, так как актеры и актрисы, которые ежели... так уж первым долгом завсегда-с...
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что ты врешь! Какой бенефис! О бенефисе еще и разговору нет. Про бенефисы я всегда прежде всех знаю. С кем поехала? Со Степкой?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Со Степкой-с.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): На пристяжке караковая?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Караковая-с.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): То-то же. А то у него саврасенькая есть, так та пуглива и задом бьет, того гляди через постромку ногу перекинет. С мужчиной едет - ну, ничего, а женщина сосуд скудельный. Нервы у них.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Как можно, помилуйте! Сохрани бог!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А зелень у вас к столу есть какая-нибудь?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Какая уж зелень у нас! Один салат, да и тот больше как вроде кожи. Нешто у нас заведение настоящее? Тоже разве мало слышим брани-то от приезжающих! А мы при чем тут, коли хозяин без понятия.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ну, так я вам пришлю и салату, и цветной капусты. Подавайте только одной Елене Ивановне; на всех гостей я вам не поставщик. Так повару и скажи!
Иван (Без вины виноватые, Островский): Слушаю. Да что вам, сударь, беспокоиться! Ведь уж если наш хозяин не знает, что для хороших господ требуется, так никому вреда, кроме как себе.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да ведь это свинство, любезный друг.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Уж это как есть, в полной форме.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Актриса знаменитая!
Иван (Без вины виноватые, Островский): Да-с, которые господа видели, так ужасно как ихнюю игру одобряют, даже вне себя приходят.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Мне до вашего хозяина дела нет; да за наш город-то стыдно: мм здешние обыватели. Где-нибудь, в другом губернском городе, будет Елена Ивановна говорить, что и поместить-то, и накормить-то не умели; приятно это нам будет!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): А! Вы здесь! Ну, да, конечно, где же вам и быть!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ах, красавица моя!
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Что такое за красавица! Что за фамилиарность! У меня есть имя и отечество!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Позвольте вам доложить, Нина Павловна, что вы напрасно гневаться изволите. Я даже обязан быть здесь.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Скажите, пожалуйста! Обязан! Зачем это, позвольте вас спросить?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Приехала известная артистка; она в первый раз в нашем городе, никого здесь не знает; я, как представитель здешней интеллигенции...
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, оставьте глупости! Какая интеллигенция! Просто появилась новая юбка в городе, вот вы и растаяли. Обязанности! Отличные у вас обязанности!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ревнуете, бесценная моя?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ревновать вас? Не смешите, пожалуйста! Мне просто стыдно за вас: как увидите женщину, так и губы распустите. О, противность какая!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вы только за этим и приехали сюда, мое блаженство?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Опять вы "мое блаженство"! Ну, слушайте. У меня сейчас собираются некоторые артисты; мы хотим серьезно поговорить об одном деле, и вы должны тут присутствовать. Я вас везде искала, по всему городу ездила.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что же это за конгресс у вас собирается, и об чем дебаты будут?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Вы слышали, что вчера наделал Незнамов?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Не только слышал, но почти был свидетелем этого назидательного спектакля; немного опоздал, о чем весьма сожалею.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Он в буфете, во время спектакля, избил Мухобоева.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): И прекрасно сделал.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да ведь Мухобоев почтенный человек, он градским головою хотел быть.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Как ему не хотеть! Да общество-то захочет ли?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да ведь это два бельэтажа и несколько кресел в каждый бенефис. Он теперь и в театр не заглянет. Вот мы и собираемся писать письмо Мухобоеву, что Незнамова мы нашим товарищем не признаем и будем требовать от антрепренера его увольнения. Да и я не хочу, чтобы Незнамов вместе со мной служил.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да вы-то что так уж очень гневаетесь на него, мое очарование?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Ах, он невыносим, невозможен! У него острый и злой язык и самый дурной характер; как только артисты сойдутся вместе, особенно если ему попадет лишняя рюмка, так и пошел, и пошел... и уж непременно придерется к кому-нибудь. А какие он вещи говорит женщинам! Невыносимо, невыносимо! Так бы вот и убила его.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Обижает вас, сочиняет про вас небылицу, выдумывает? За это действительно убить следует.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Да положим, что и не выдумывает; пожалуй, все это правда, что он говорит; да зачем? Кто его просит? Он моложе всех в труппе, ему ли учить! Мы собираемся, чтоб провести время весело, а совсем не затем, чтоб слушать его проповеди. Коли что знаешь, так и знай про себя. Он только отравляет наше общество. Как я рада буду, если мы от него отделаемся. Такой молодой, еще совсем мальчик, и такой раздражительный!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Раздражали его, так он стал раздражительный. А ему-то самому жизнь сладка ли, спросите?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Пожалуйста, не заступайтесь. Вы здесь останетесь, конечно? Вот вам полчаса сроку для разговоров с Кручининой, впрочем, и четверти часа довольно. Потом заедете за моими ботинками в магазин и в кондитерскую за конфектами, и в двенадцать часов чтоб у меня, ни раньше, ни позже! Слышите, в двенадцать часов! Если вы опоздаете хоть пять минут, то дверь будет заперта для вас.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): И надолго?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Навсегда. Я с вами затолковалась, а меня Миловзоров на дрожках дожидается.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Без провожатых не можете?
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Уж не ревность ли? Вот еще новости! Ведь он у нас первый любовник в театре; мы с ним каждый день в любви объясняемся; пора бы вам привыкнуть.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Так уж пускай бы он вашим любовником только на сцене и оставался. Вы в провожатые лучше комиков берите, с ними веселее.
Коринкина (Без вины виноватые, Островский): Это вам веселье-то нужно, вы только пустяками и занимаетесь, а я женщина серьезная. Так сказано вам, что в двенадцать часов, чтоб так и было. До свиданья.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ну, что уж, на крыльях прилечу!
Иван (Без вины виноватые, Островский): Елена Ивановна приехали.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вот и прекрасно.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нил Стратоныч, очень рада вас видеть. Извините, я вас на минуточку оставлю, шляпку сниму.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Тут артисты вас два раза спрашивали.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Какие?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Не так чтобы очень, не из первых сортов.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Где ж они?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Здесь, на биллиарде играют.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, пускай играют, пригласи их после.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Как же тебе, братец, не стыдно: ты артистов не знаешь.
Иван (Без вины виноватые, Островский): Как их? О, чтоб... И помнил, да забыл. Один-то даже в чужом пальте, не по росту ему, с большого человека надето.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Шмага?
Иван (Без вины виноватые, Островский): Он, он самый.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Как вам не стыдно, Нил Стратоныч! Вы опять с приношениями, вы меня уж очень балуете. Мне, право, совестно; каждый день что-нибудь; вот сегодня чаю, икры привезли.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да ведь надо же вам чем-нибудь питаться; гостиницы у нас в плохом состоянии. А что такое эти безделки: чай, да икра, да и все наши букеты и лавры. Об них и говорить-то не стоит. Все это очень малая плата за то счастье, за те наслаждения, которые вы нам доставляете своим талантом.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Все говорят, что вы очень добрый человек.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Это во мне есть, только ведь это качество наследственное, от родителей, а моей заслуги тут никакой нет-с. Да ведь это дарование не очень важное! Если б и доброты-то во мне не было, так куда ж бы я годился!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, хорошее качество, хорошее.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Дешевенькое-с, мне оно никакого труда не стоит.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Тем-то оно и дорого.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Уж это вам как угодно, спорить не смею. Я человек ограниченный, ни к каким занятиям, даже и хозяйственным, неспособный; так чтобы уж не быть совсем без дела, я себе и избрал специальность - услаждать жизнь артистов.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): И артисток?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): И артисток. Заедет труппа, например, хоть в наш город, увеселять людей, ровно ничего не делающих, ничем не интересующихся и ничего не желающих, и сядут, как раки на мели. Обыватели у нас большею частью люди солидные, тяжеловесные, богатые, благотворительные, степенные и даже первостепенные.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Чего же еще!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Но относительно нравов и умственного развития находятся еще в самом первобытном невежестве и о существовании драматического искусства имеют представления самые смутные. А ведь артисты народ необеспеченный; по-европейски сказать, пролетарии, а по-нашему, по-русски, птицы небесные: где посыпано крупки, там клюют, а где нет - голодают. Как же к ним не иметь сожаления?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ну, к артисткам-то влечет вас, я думаю, не одно сожаление?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да-с, да-с. Совершенно справедливо. Ничего такого возвышенного во мне нет, а грехов много. Обыкновенный старичок, дюжинный, много нас таких-то. У губернатора изволили быть?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, благодарить его ездила. Вчера во время спектакля в театральном буфете вышел скандал, в котором обвиняют артиста Незнамова. Антрепренер прибежал ко мне в уборную встревоженный и объявил, что Незнамову грозит беда, что он держится в труппе только вследствие снисходительности губернатора, который уж и прежде обещал выслать его из города, если он будет производить скандалы, так как это случалось с ним не раз, да и паспорт у него не в исправности. После спектакля губернатор пришел на сцену: тут я его и просила за Незнамова; он сказал, что Незнамова следовало бы проучить, но что для меня он готов оставить это дело без внимания, если оно кончится миром. Оно, кажется, уж и кончилось. Скажите, что это за история, и что такое этот Незнамов? Он, кажется, еще очень молодой человек?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Я изложу вам краткую биографию его, как он мне сам передавал. Ни отца, ни матери он не помнит и не знает, рос и воспитывался он где-то далеко, чуть не на границах Сибири, в доме каких-то бездетных, но достаточных супругов из мира чиновников, которых долгое время считал за родителей. Его любили, с ним обращались хорошо, хотя не без того чтобы под сердитую руку не попрекнуть его незаконным происхождением. Разумеется, он их слов не понимал и разобрал их значение только впоследствии. Его даже учили: он бегал в какой-то дешевенький пансион и получил порядочное для провинциального артиста образование. Так он прожил лет до пятнадцати, потом начались страдания, о которых он без ужаса вспомнить не может. Чиновник умер, а вдова его вышла замуж за отставного землемера, пошло бесконечное пьянство, ссоры и драки, в которых прежде всего доставалось ему. Его прогнали в кухню и кормили вместе с прислугой; часто по ночам его выталкивали из дому, и ему приходилось ночевать под открытым небом. А иногда от брани и побоев он и сам уходил и пропадал по неделе, проживал кой-где с поденщиками, нищими и всякими бродягами, и с этого времени, кроме позорной брани, он уж никаких других слов не слыхал от людей. В такой жизни он озлобился и одичал до того, что стал кусаться как зверь. Наконец, в одно прекрасное утро его из дому совсем выгнали; тогда он пристал к какой-то бродячей труппе и переехал с ней в другой город. Оттуда его, за неимение законного вида, отправили по этапу на место жительства. Документы его оказались затерянными; волочили, волочили его, наконец выдали какую-то копию с явочного прошения, с которой он и стал переезжать с антрепренерами из города в город, под вечным страхом, что каждую минуту полиция может препроводить его на родину.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Его зовут Григорий...
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да, Григорий.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): А много ли ему лет?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Года двадцать три.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Не меньше?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Никак не меньше. Почему вас это интересует?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Так, некоторое совпадение... Да вы не обращайте внимания; это фантазия. Извините, что вас перебиваю.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Что касается вчерашней истории, так это дело обыкновенное; такие истории у нас часто случаются. Вчера один из наших почтенных обывателей, Мухобоев, так увлекся вашей игрой, что запил с первого акта. Стал шуметь в буфете, приставать ко всем, потчевать всех, целовать. Тут случился и Незнамов, он и к нему стал приставать. Незнамов, чтоб отвязаться, хотел уйти из буфета; тогда Мухобоев стал ругаться и оскорбил Незнамова самым чувствительным образом.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): За что же?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): За то, что тот пить отказался. Я, говорит, ему честь делаю, хочу с ним выпить, а он, какой-то подзаборник, еще смеет отказываться.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Что такое "подзаборник"?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ребенок, брошенный, подкинутый к чужому крыльцу или забору.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Как это глупо! Неужели еще находятся такие люди, которые позволяют себе подобные выходки?
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): К несчастью, много их находится. Вслед за этой обидой началось должное возмездие: из почтенного Мухобоева Незнамов сделал что-то вроде отбивной котлетки. Сначала Мухобоев рассвирепел, хотел жаловаться, хотел сослать Незнамова в Сибирь, но добрые люди его скоро уговорили, и все кончилось примирением и общей выпивкой. Между тем на шум явилась полиция, и дело могло кончиться очень дурно для Незнамова, если б не ваше заступничество. А как вы вчера играли! Немудрено, что люди запивают от восторга. Как вы верно передали чувство матери!
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): На то я актриса, Нил Стратоныч!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Но чтоб верно представить положение, надо прочувствовать, пережить если не то самое, так хоть что-нибудь подобное.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ах, Нил Стратоныч, я столько пережила и перечувствовала, что для меня едва ли какое-нибудь драматическое положение будет новостью.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Значит, лавры-то не дешево достаются?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Лавры-то потом, а сначала горе да слезы.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Но чувство матери, эта страстная любовь к сыну, это отчаяние...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): И я была матерью, и я так же видела умирающего сына, как леди Микельсфильд, которую я вчера играла. Только мой сын умер еще ребенком.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Ну, вот я вас и плакать заставил; извините, пожалуйста.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ничего, иногда и поплакать хорошо; я теперь не часто плачу. Я еще вам благодарна, что вы вызвали во мне воспоминания о прошлом; в них много горького, но и в самой этой горечи есть приятное для меня. Я не бегу от воспоминаний, я их нарочно возбуждаю в себе: а что поплачу, это не беда: женщины любят поплакать. Я вчера объезжала ваш город: он мало изменился; я много нашла знакомых зданий и даже деревьев и многое припомнила из своей прежней жизни и хорошего и дурного.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Так вы у нас не в первый раз?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, я и родилась здесь, и провела почти всю молодость. Я сначала хотела мимо проехать - меня ждут в Саратове и в Ростове; но ваш антрепренер узнал о моем проезде и упросил меня сыграть несколько спектаклей, чтобы поднять сборы, которые у него плохи, и я не жалею, что здесь осталась.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вы давно ли уехали отсюда?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ровно семнадцать лет.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): И вы не встретили никого знакомых или родных, и вас никто не узнал?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Родных у меня нет; жила я скромно, почти не имела знакомства, так и узнать меня некому. Вчера я проезжала мимо того дома, где жила, велела остановиться и подробно осмотрела все: крыльцо, окна, ставни, забор, даже заглядывала в сад. Боже мой! Сколько у меня в это время разных воспоминаний промелькнуло в голове. У меня уж слишком сильно воображение и, кажется, в ущерб рассудку.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Это не порок-с, это у многих женщин есть.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Мне ничего не стоит перенестись за семнадцать лет назад; представить себе, что я сижу в своей квартире, работаю; вдруг мне стало скучно, я беру платок, накрываюсь и бегу навестить сына; играю с ним, разговариваю. Я его так живо представляю себе. Это, должно быть, от того, что я не видала его мертвым, не видала в гробу, в могиле.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Как же это случилось? Извините, что я вызываю вас на откровенность.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Я не боюсь быть откровенной с вами; вы такой добрый. Это случилось вот как: мне сказали, что мой сын захворал, в то самое время, когда я узнала, что отец его мне изменяет и потихоньку от меня женится на другой. Я и без того была потрясена, разбита, уничтожена, а тут еще болезнь ребенка. Я бросилась к нему и увидала ребенка уж без признаков жизни: передо мной был посиневший труп; дыхания уже не было, а только слышалось едва уловимое хрипение в горле. Я кинулась его обнимать, целовать и упала без чувств. Так в обмороке меня и доставили домой, а к вечеру у меня открылся сильный дифтерит. Я прохворала месяца полтора и едва еще держалась на ногах, когда моя бабушка, единственная моя родственница, и то дальняя, увезла меня к себе в деревню. Там мне подали, наконец, письмо, в котором меня извещали, что сын мой умер и похоронен отцом, что малютка теперь на небесах и молится за родителей. Письмо это было писано давно, но его от меня скрывали. Потом мы с бабушкой поехали в Крым, где у нее было маленькое имение, и прожили там три года в совершенном уединении.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): А дальнейшая ваша жизнь?
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Она представляет мало интереса. Я с бабушкой много странствовала, жила и за границей, и довольно долго; потом бабушка умерла и оставила мне значительную часть наследства. Я стала довольно богата и совершенно независима, но от тоски не знала, куда деться. Подумала, подумала и пошла в актрисы. Играла я больше на юге и в этой стороне не была ни разу. Вот теперь заехала сюда случайно и вспомнила живо и свою юность, и своего сына, о котором и плачу, как вы видите; я ведь странная женщина: чувство совершенно владеет мною, захватывает меня всю, и я часто дохожу до галлюцинаций.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Лечиться надобно, Елена Ивановна; нынче против воображения есть довольно верные средства: с большим успехом действуют.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да я не хочу лечиться; мне приятна моя болезнь. Мне приятно вызывать образ моего сына, приятно разговаривать с ним, приятно думать, что он жив. Я иногда с каким-то испугом, с какой-то дрожью жду, что вот-вот он войдет ко мне.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да если б он и вошел, так ведь вы бы его не узнали.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Нет, мне кажется, узнаю, сердце скажет.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Да вы его воображаете ребенком, а ему теперь, если б он был жив, было бы двадцать лет. Ну представьте, что мечты ваши сбылись, что вы увидите вашего сына... Вот вам сказали, что сейчас он войдет сюда...
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ах, ах!
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): Вы представляете себе улыбающееся, ангельское личико с беленькими шелковыми кудрями.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Да, да, с шелковыми кудрями.
Дудукин (Без вины виноватые, Островский): И вдруг вваливается растрепанный шалопай, вроде Незнамова, небритый, с букетом грошовых папирос и коньяку.
Кручинина (Без вины виноватые, Островский): Ах, нет! Ах, довольно, оставьте! Этим не шутят.