xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Азбукин (Проказники, Крылов): Пропадай всё, лишь бы души здесь не потерять!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Экая счастливая оказия. Будто с неба упал женишок: нечего было долго думать, разом ударили по рукам. Господь дал бы сбыть ее. Скорей, скорей, Прасковья Степановна!
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Что вы так погоняете? Точно машину по чугунке. Не дадут порядочно и одеться.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Ведь жених скоро будет.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Вольно ж так скоро!.. я и поплакать не успела.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Чего плакать? надо радоваться, что выходишь за доброго человека; ты уж девка на возрасте... тридцать годков стукнуло.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Время нашли тут годы считать. Вам не страшно -- не вы выходите. Да не по-людски все делается у нас: и сватанье и свадьба в один день.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Нельзя иначе... Уж я и денег дала за руки на свадьбу пятьдесят целковых, да пятьдесят в руки жениху на окопировку. А то не ровен случай, недобрые люди разобьют... пожалуй, денежки пропадут, да и ты останешься навек в девках сидеть, между нами.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Не хочу, не хочу!.. Недаром же шелковые платья да салопы лежат в сундуке, когда-нибудь надеть надо. Да как же он все ухаживал за Груней, что барышней слывет?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Это только для блезира. А мне Александр Парфеныч признался, что влюблен в тебя по уши.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): И впрямь, маменька; как он на масленице танцевал со мною поль-ку-трамбловочку, я было поперхнулась ножкой, он и подхвати меня, да и пожал мне ручку. Всю ночь не спала.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Вот видишь.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Что ж, маменька:, целоваться мы будем теперь?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Когда я тебе скажу, можно будет.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!..
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Что ж ты, дурочка, смеешься?
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Да как же не смеяться? ведь я ни с одним мужчиной еще не целовалась, А он такой хорошенький.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Ты бы, душа моя, брови фиксатурчиком...
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Подите вы с вашей сажей! И так шпилек везде натыкали да ваты с пуд напихали. Станете меня мучить, так и расплачусь... вот вам и свадьба!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Не сердись, Прасковья Степановна, я так... для твоего ж добра.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): А что? чай Груня разорвется от досады?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Груня -- хорошенькая, добрая девушка, да ему не пара. Вот ей бы к помещику Подснежникову.
Кухарка (Окопировался, Лажечников): Жених! жених приехал!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Просим пожаловать, дорогие гости, просим покорно. А вы женишок с невестой, сядьте здесь рядком , да и познакомьтесь поближе -- поворкуйте друг с другом, между нами сказать.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Каков Сашенька-то мой! Посмотрите, окопировался . Кстати, нашли готовую пару у товарища его... только что с иголочки, да портной сузил; а моему пришлась, точно по нем сшита.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Молодец хоть куда! Парочка славная!
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Уж заодно, Мавра Львовна, поздравьте с благодатью Божьею и с милостью начальнической. Он уж являлся к набольшему своему в новой форме. Вот, говорит, люблю аккуратность! Тут же поздравил его письмоводителем в стане.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Слышите, Прасковья Степановна, твой будущий сожитель какой чин получил.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Поздравляю вас с большим чином, Александр Парфеныч; дай Бог вам быть генералом!
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Сашенька и позволение выпросил у набольшего своего на законный брак. Сначала было осерчал, расходился. "Молокососы,-- говорит,-- а туда ж спешат жениться. У вас, приказных, уж такой обычай. Жалованье небольшое, а там надо нарядов жене, дети пойдут, и начнут себе...-- Тут он показал что-то рукою...-- А коли неудача, примутся с горя пить". Потом узнал, что приданое есть у невесты, спросил звание, имя и отчество нареченной.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Слышишь, Прасковья Степановна, его превосходительство удостоил спросить имячко твое?
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Вот, мамушенька, вы все мне глаза кололи: сиди в девках!.. а вот и высидела.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Смягчился он, да и говорит: "Ну, с Богом! По крайности, локти не будут худы; жена зашивать станет". Ей-богу, так!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Слышишь, Прасковья Степановна?
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Почему ж? Для любезного человека все можно-с.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Кланяйся, Сашенька, да ручку поцелуй.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Какая веленевая ручка у Труни была!.. а у этой словно оберточная бумага.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Мне слова два с тобою по секрету.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Коли по секрету, так между нами, родная.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): После речей его превосходительства, надо бы рубликов пятьдесят накинуть на свадебные издержки. Ведь, за здоровье такой важной персоны не подашь цимлянского! Вспомни, мать моя, Анна Семеновна Липина будет у тебя поезжаною дамой.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Что ты, родная, пятьдесят?.. Легко вымолвить, да нелегко добыть. Билет Парашин, воля твоя, трогать не буду. Неровен час, между нами сказать, мы все под Богом ходим: как Александр Парфеныч ножки вздумает протянуть, надо чем-нибудь молодой вдове пропитываться. Ну уж куда ни шло, десяток для его превосходительства!
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Воля твоя, хоть сорок.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Ну еще десяток приложу для Анны Семеновны: барыня добрая!
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Капитанское слово, не отступлю на волос!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Куда ты упряма, Бог с тобою! Ну уж, будь по-твоему. Теперь жених с невестой можете и поцеловаться.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): А помните, Александр Парфеныч, как мы с вами трамбловочку в маскераде плясали, я было ножкой поперхнулась, а вы меня подхватили, да и ручку мне пожали.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Не припомню-с.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): А я так не забыла. После того всю ночь во сне видела вас; проснулась, а вас нет, инда с сердцов подушку отпихнула. Теперь я уж какой хотите танец пройду с вами без запинки... ведь меня учила Груня, Столярова дочь, что барышнею зовут.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): С чем вас и поздравляю. Все она! везде она! как нарочно дразнят меня.
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Великое происшествие!.. Несчастное событие!.. просто, драма!
Все (Окопировался, Лажечников): Что такое? что такое?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Какая же это дама?.. здешняя, или приезжая? Замужняя, вдова, есть ли дети, сколько детей? Говори, батюшка, говори скорей.
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Эх, Мавра Львовна! какая дама! Несчастная история с девицей... Позвольте сначала с духом собраться. Не мне бы рассказывать: для такого высокого предмета нужно и великое красноречие. С тех пор, как наш град стоит,-- что я говорю? -- со времен Римской империи такого происшествия не бывало.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Соломонида! Соломонидка! Шлюха! салоп скорей!.. пойти, побежать, рассказать Кривлякиной, да завернуть к Мордохиной на Петербургскую, да махнуть к Простоквашиной на Московскую.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): В уме ли вы, Мавра Львовна? вспомните, после вечерень свадьба: до вестей ли теперь?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Жаль, а то без меня кто так скоро по городу разнесет, а я бы, между нами, как птица, как птица... Говорите же, Ксенофонт Кирыч, что такое случилось?
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Вы, наверно, не знаете, что у Аграфены Силаевны украли пятьдесят рублей серебром.
Резинкин и Резинкина (Окопировался, Лажечников): Украли?
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Вот опростоволосилась в первый раз; и подлинно не знала. А была у ней, целый час, дура, сидела!.. Стара уж становишься, Мавра Львовна.
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Вчера приходили к ней две особы за некиим денежным пособием... умолчу имена их... пускай потонут они во мраке неизвестности!.. Деньги уж были похищены... уста мои коснеют произнести имя похитителя... это был -- отец ее!
Все (Окопировался, Лажечников): Отец!
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Когда она узнала это, добрая, великодушная дочь не хотела вести родителя своего на позорище света: она скрыла преступление в глубине души своей. Между тем, две вышереченные особы, которые ожидали от нее спасения, не получивши его, извергли на нее поток оскорблений, и прочее, и прочее.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Груня!.. Мать, что мы сделали с тобой?
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Сумасшедший!.. Помни, что между тобой и ей стоит уж алтарь Божий.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Как же узнали, что деньги украл пьяница Ермилыч?
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Аграфена Силаевна повержена была на одр болезни; отец сделал во всем признание, он выбежал из дому, как помешанный, и хотел было броситься в реку. К счастию, скоро попался ему навстречу молодой помещик Подснежников, успокоил его, поскакал с ним за лекарем и привез обоих в своем экипаже на квартиру Мамаева. Лекарь возвратил умирающую к жизни. К довершению своего благодетельного поступка, Подснежников, сей рыцарь чести, предложил благородной, великодушной девице не только пятьдесят рублей,-- вдесятеро, если ей нужно.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Чай, девчонка-барышня радехонька была денежкам.
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Нет, вы ошибаетесь. Это девица-героиня: она не бросается на деньги, для которых некие особы готовы забыть и стыд, и совесть. Она поблагодарила господина Подснежникова, называла его благороднейшим человеком, но денег не взяла и сказала только: поздно!
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Слышите ли? Я отступлюсь от этой... воля ваша, отступлюсь... пойду к ней просить прощения, буду валяться в ногах ее.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Дурак! болван! где мы возьмем деньги Поддевкиной отдать? Вспомни, чье платье на плечах твоих? А как пойдут к генералу твоему, да стащат там с тебя...
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Не слушаюсь никого. Пускай стащат с меня платье, за которое я было продался... я и сам сброшу его... пускай выгонят меня из службы. Отказываюсь от этой невесты, она мне противна. Иду к Груне. Лишь бы она простила меня.
Разнесенский (Окопировался, Лажечников): Воскресают героические времена!
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Ну что, капитанша, между нами?
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Срезал мою головушку, да я... недаром мать. Идем к главному начальнику, я и сына непокорного не пожалею.
Поддевкина (Окопировался, Лажечников): Идем: не пропадать же моим денежкам. И у нас благодетели есть, и Кривлякины, и Мордохины, и на Московской, и Простоквашины на Петербургской. Не круглая же я сирота! Не кручинься, Параскевия Степановна: будет и на нашей улице праздник.
Прасковья Степановна (Окопировался, Лажечников): Нет, такова уж моя горемычная доля; знать, мои шелковые платья и салопы спрятать опять в сундук.
Груня (Окопировался, Лажечников): Благодарить ли вас, добрый, благороднейший Владимир Петрович? Вы спасли мне жизнь, да на что она мне теперь! Я вам давеча открыла сердце свое.
Подснежников (Окопировался, Лажечников): Полноте сокрушаться. Вы еще так молоды, начали жизнь только бедностью, горем, изменою... вас ждет еще впереди любовь человека, который будет уметь ценить ваши достоинства, для которого ваше слово будет законом, ваши радости его счастием. Послушайтесь меня: забудьте все прошедшее, доверьтесь моей любви... уедемте отсюда, в мою деревню. Клянусь, я посвящу вам жизнь свою... успокою старость вашего отца.
Груня (Окопировался, Лажечников): Не хочу вас обманывать: я люблю вас, как моего благодетеля, если позволите, как брата, но не более... сердце дважды не любит.
Подснежников (Окопировался, Лажечников): Все романтические мечты! Любимый человек, хижина, ручеек, венки из цветов, все это хорошо только в романах и песнях. Сами после скажете, что это вздор, бред, что кроме любви в жизни нужна и существенность, то есть деньги.
Груня (Окопировался, Лажечников): Деньги, да!.. Но все это хорошо с тем, кого любишь.
Подснежников (Окопировался, Лажечников): Подумайте, что за человек, кого вы полюбили... неуч, необтесанный, который покинул вас,-- из чего ж? -- из тридцати рублей, из нового платья... Неужели он вас выше не ценил?
Груня (Окопировался, Лажечников): Правда, из тридцати рублей! Он поступил со мною дурно, очень дурно... в нем ошибалась; но не могу, не в силах перемениться.
Подснежников (Окопировался, Лажечников): Вот редкое великодушие!.. Мне жаль вас. В то самое время, в ту самую минуту, когда вы говорите о любви своей к нему , он любуется своим новым платьем, сидит подле своей нареченной, целуется с нею... шафер приехал звать их в церковь... Вот они идут...
Груня (Окопировался, Лажечников): В церковь?.. Где, где вы видите? Да... да... идут к венцу... вон... Нет, я ничего не вижу... мне почудилось... вы меня обманули... Ведь, это неправда?.. Ради Бога, скажите, это неправда!
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Неправда! этот горемычный не любуется своим новым платьем, не целуется с дурой-невестой, не пошел с нею в церковь и не пойдет... Он пришел сюда, в своем старом сюртуке с худыми локтями, пришел вымолить кровавыми слезами прощение у ног ваших, Аграфена Силаевна, а потом -- буди воля Божия!.. Груня, вспомни нашу прежнюю любовь...
Груня (Окопировался, Лажечников): Александр Парфеныч... Саша, тебя ли я вижу?.. дай мне образумиться... Так, это ты: ты не женишься на другой; ты меня любишь по-прежнему?..
Резинкин (Окопировался, Лажечников): И не переставал вас любить. Я думал, что вы сами переменились. Не знаю, что со мною было... я с ума сходил.
Груня (Окопировался, Лажечников): Все забыто, все!.. Вот видишь, деньги пропали; но твое заветное колечко цело, здесь все это время лежало на груди моей, у сердца моего...
Резинкин (Окопировался, Лажечников): О! теперь я ожил!
Груня (Окопировался, Лажечников): Подите же сюда, сюда... Возьмите этот моток на руки... так, я хочу еще быть счастлива, по-прежнему... Расскажите, как мы поедем с вами на даровой подводе в свой стан.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Вот, Аграфена Силаевна... мы... едем... едем... в свой стан... мужики и бабы... для вас ягодки... колокольчик... К начальнику?.. солдат!
Груня (Окопировался, Лажечников): Вы сказали, солдат? Что такое?.. Уж не в самом деле?
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Нет, нет, Аграфена Силаевна, я все еще в бреду... дайте мне собраться с духом, с мыслями...
Подснежников (Окопировался, Лажечников): Полно мне играть здесь глупую комедию! Неужели этот Резинкин будет благороднее меня?.. Жаль мне вас стало, друзья мои! Иду к начальнику твоему, Резинкин, и буду стараться выкупить тебя из беды и устроить ваше счастие. Может быть, есть еще время.
Груня (Окопировался, Лажечников): О, будьте великодушны, спасите его! Если бы не стыдно было, я сама бы пошла.
Муха (Окопировался, Лажечников): Его превосходительство прислал меня к тебе, Александр Парфеныч, и приказал тебе явиться к нему.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Ты не знаешь, зачем? что там делается?
Муха (Окопировался, Лажечников): Просто, как на пожаре. Там была у него мать твоя, Поддевкина, отец Аграфены Силаевны. Крик, брань, плач, не поймешь ничего. Не сладит с ними и сам начальник: говорит, лучше иметь дело с чертом, чем с сердитыми бабами. Не пугайтесь, Аграфена Силаевна; поверьте, наш брат из воды сух вынырнет. Лососинину и Гривенничкину велено подать в отставку; наша судьба с тобой висит на волоске; лакей, что был в трактире, все рассказал своему барину.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): О! я пропал... прощай, Груня!
Груня (Окопировался, Лажечников): Ради Бога, скажите, что там такое: не томите.
Муха (Окопировался, Лажечников): Не дерзаю говорить ни хорошего, ни дурного, сам ничего не ведаю.
Груня (Окопировался, Лажечников): Александр Парфеныч! если судьба ваша зависит от меня, простимся... ступайте к своей невесте, поведите ее к венцу и -- будьте счастливы.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Нет, лучше пропадай моя голова!
Муха (Окопировался, Лажечников): Вот эти должны знать больше меня.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Смотри у меня, язык на привязи. А, красноперый уж здесь! Вон, вон; да кстати, возьми с собой и дочь мою... Неугомонная! видно, с нею не сладишь. Груня, поцелуйся с ним... я тебе приказываю, поцелуй жениха своего. Ну, сватья, прикажи уж и сыну своему... вишь, как его напугала, не смеет без твоего капитанского приказа.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Благословляю тебя, Сашенька. Господь поладил все к лучшему. Поди ко мне, Груня, дочка моя, помиримся, да уж и навсегда. Чтоб о старом и помину не было!
Груня (Окопировался, Лажечников): Боже мой! не во сне ли это вижу!
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Боюсь обезуметь от счастия.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Нет, брат, от счастия с ума не сходят.
Муха (Окопировался, Лажечников): Говорите же, как это дело имело течение.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Расскажу все по порядку, только не сбивайте меня. И без того здесь и тут будто жернова мелют. Вот видишь, Груня: смотря на твои слезы, у меня в груди больно разгорелось. Быть беде, подумал я, изнывает она, сердечная, словно зажженная лучинушка на ветру; пожалуй, наложит на себя руки. Эх, говорю я сам с собой: у набольшого-то командира есть дети -- есть у него и сердце; паду ему в ноги, да и раскрою перед ним душу свою. Прихожу, а у него, говорят, такой обычай, коли кто из простого народа пришел, так веди его первого к нему, хоть бы графы и князья дожидалися. Тут шмыг ко мне какой-то бойкий лакей и говорит мне: "Ступай смелее; я рассказал барину все, что было в трактире, он на вашей стороне". Вот я и взошел... а у самого жилки трясутся. Слышу, Поддевкина кричит: "Опозорил девку, вели, батюшка, к венцу вести, не то лоб забрить обманщику, озорнику". А эта... говорить ли, сватья.
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Не мути души моей; сказано, чтоб о прошлом и помину не было.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Быть так. Спрашивает меня набольший-то: "У тебя дочка барышня?" А голос-то у него так в душу теплою струею и льется.-- Зовут ее барышней, ваше превосходительство, а доля у ней хуже крестьянской. "Любит ли она Резинкина? будет ли с ним счастлива?" -- спрашивает меня.-- Души друг в друге не чают; а где любовь, там и счастие,-- говорю я. Знаешь, Груня, вспомнил прошлые золотые деньки мои с покойной твоей матерью.-- Тут он повел речь к ней ; говори, сватья!
Резинкина (Окопировался, Лажечников): Только что вымолвил "Старушка!" да положил руку мне на плечо, я уж готова была пасть ему в ноги, да сказать: повели, батюшка, ваше превосходительство, все сделаю в твою угоду. "Старушка,-- говорил он,-- что вложено рукою Божьей в сердце, того не вырвет человеческая воля. Благослови-ка сына своего на союз с барышней; я у него сам буду отцом посаженым. А ты, госпожа Поддевкина, перестань тревожить их; вот тебе, между нами, сто рублей за твои убытки. Дочке твоей постараемся сыскать женишка, да постепеннее: этот ей не пара,-- озорник и ветреник".
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Мог ли я ожидать такой благодати!
Груня (Окопировался, Лажечников): Матушка, ты там вымолила для меня эти радости!
Мамаев (Окопировался, Лажечников): В глазах у меня от слез помутилось, ияг да не помню, что было после того. Только, как выходил я от начальника, было у меня на уме отблагодарить слугу, угостить его в трактире, да... вспомнил свое заклятие. Смекнул, нечистый хочет со мною шутку сшутить, плюнул... а тут, будто из земли вырос, стоит передо мною офицер при шпаге, сунул мне две грамотки в руку и говорит: "Отдай их Резинкину". Вот читай, не про меня писано.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Одна об определении меня письмоводителем к становому, другая... разрешение на мою свадьбу с девицей Мамаевой, но прозванию барышня. Вот теперь-то "ехал чижик в лодочке!"
Липина (Окопировался, Лажечников): Я знала, что найду вас всех в радости. Но, как сказала мадам де Севиньи в образцовых письмах своих к дочери: добро не надо делать вполовину. С помощию моих знакомых, собрала я на ваше домашнее заведение сто рублей серебром, да Подснежников, отыскав меня, положил столько же в твою свадебную корзинку. Тут же найдешь и богатый подвенечный наряд. Обними меня, Груня, дочка моя, дитя моего сердца!
Груня (Окопировался, Лажечников): И всегда ваша, моя добрая, вторая мать!
Липина (Окопировался, Лажечников): Мое воспитание тебе пригодится; как я тебя переделала, так переделай и муженька своего.
Резинкин (Окопировался, Лажечников): Вот теперь-то, Аграфена Силаевна, поведу вас к венцу, в кружевах, в увале, в фалборах и поедем в свой стан...
Липина (Окопировался, Лажечников): В моей коляске.
Мамаев (Окопировался, Лажечников): Благодарю Тебя, милосердый Боже! Ты услышал мою молитву... Смотри ж, старик, не забудь своей клятвы, не накличь новой беды на голову дочери.
Буланов (Лес, Островский): С добрым утром, Раиса Павловна!
Гурмыжская (Лес, Островский): Здравствуй, мой друг!
Буланов (Лес, Островский): Как ваше здоровье-с?
Гурмыжская (Лес, Островский): Благодарю тебя, мой милый. Я здорова и как-то особенно свежо чувствую себя сегодня, несмотря на то что плохо ночь спала. Какое-то волнение, и такие все неприятные сны видела. Ты снам веришь?
Буланов (Лес, Островский): Как же не верить-с? Может быть, если б я поучился побольше, я б и не верил-с. А ведь я не доучился-с, я и растрепанный не хожу, и умываюсь каждый день, и снам верю-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Бывают сны, которых целый день не выживешь из головы.
Буланов (Лес, Островский): Что же вы, Раиса Павловна, изволили видеть?
Гурмыжская (Лес, Островский): Ну, положим, что я тебе всего не скажу.
Буланов (Лес, Островский): Извините!
Гурмыжская (Лес, Островский): И вины никакой нет. Другой сон я тебе скажу, а этот нет.
Буланов (Лес, Островский): Отчего же-с?
Гурмыжская (Лес, Островский): Оттого, что рассказывать сны иногда точно то же, что рассказывать свои тайные мысли или желания; а это не всегда удобно: я – женщина, ты – мужчина.
Буланов (Лес, Островский): Так что ж, что мужчина-с?
Гурмыжская (Лес, Островский): Уж это такая невинность, что из рук вон. Ну, я тебя видела.
Буланов (Лес, Островский): Меня? Это мне очень приятно-с.
Гурмыжская (Лес, Островский): Будто?
Буланов (Лес, Островский): Значит, вы обо мне думали-с, как почивать ложились.
Гурмыжская (Лес, Островский): Скажите пожалуйста! И ты этим очень доволен?
Буланов (Лес, Островский): Да как же не доволен-с? Я все боюсь, что вы на меня рассердитесь за что-нибудь и прогоните к маменьке.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ах, как это смешно! Да за что же мне рассердиться на тебя? Бедный, ты меня боишься?
Буланов (Лес, Островский): Как же не бояться; говорят, вы очень строги.
Гурмыжская (Лес, Островский): Это хорошо, что так говорят. Но с тобой, мой друг, я строга не буду: хуже всего для тебя, если ты меня будешь бояться.
Буланов (Лес, Островский): Хорошо-с. Вот, если б я знал...
Гурмыжская (Лес, Островский): Что?
Буланов (Лес, Островский): Как угодить вам.
Гурмыжская (Лес, Островский): Догадайся.
Буланов (Лес, Островский): Догадаться-то разве легко-с? Да у меня на это и ума нет.
Гурмыжская (Лес, Островский): На что же у тебя ум?
Буланов (Лес, Островский): На все, что прикажут; вот еще имением управлять, мужиками-с. Если б были крепостные, вам бы лучше меня управляющего не найти; нужды нет, что я молод.
Гурмыжская (Лес, Островский): Ах, этот сон! Нейдет из головы, да и только.
Буланов (Лес, Островский): Чем же он вас так беспокоит?
Гурмыжская (Лес, Островский): Довольно трудно объяснить; но с тобой я могу говорить откровенно; я вижу, что ты мне предан. Вот видишь: у меня есть племянник.
Буланов (Лес, Островский): Я знаю-с. Вы его очень любите и часто говорите про него.