xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ксения (Димитрий Донской, Озеров): Прерву твое любовно изъясненье; Гордиться оным я напрасно не хочу И слово на предмет важнейший обращу. Обещана тебе еще в такие годы, Как выходила я едва из рук природы, Когда едва себя я знать еще могла; Вражда против татар той связию была, Которая наш род с Тверскими согласила; Нам общая вражда наш брак предположила: И мудрый мой отец, в тебе потомка зрев Князей, который гнал Татар свирепый гнев, Решился чрез меня, пред Русским всем народом, Соединить свой род с достойным вашим родом. Не мог того свершить во время тишины; Он брак назначил наш средь шумныя войны, Среди случайностей кровопролитных боев, Пред сонмом всех князей, пред сонмом храбрых воев, Чтоб радостный их клик нас к храму провожал И новым бедствием Ордынцам угрожал, Чтобы сей громкий клик, наместо песен брачных, Врагам предвестник был дней горестных и мрачных.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Как счастлив твой приезд: нам к утру сказан бой. И я надеюся, что завтра сей рукой, Ордынцев кровию рукою обагренной, Ко браку поведу тебя во храм священной. И там, увенчанным мой видя страстный жар, Я снова поклянусь в вражде против татар!
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): О, гнев! Мне должно ли еще хранить молчанье!
Ксения (Димитрий Донской, Озеров): Не все сказала я: умножь свое вниманье! Враждою, государь, предположенный брак Полезным может быть, но радостным никак: Взаимная любовь в нем счастье утверждает И узы брачныя весельем облегчает. Но без нея, увы! для связанных сердец, Союз, как тяжка цепь, и брак тернов венец. Венец вздыхания и долгой муки лютой, Котора кончится лишь смертною минутой! И я б коварною перед тобой была, Когда б за страсть твою во храм тебе несла Я руку трепетну, и сердце чувством хладно, И в дом бы твой ввела прискорбье безотрадно. Нет, государь, познав, что некогда душой Я не могу любви ответствовать твоей, Укроюсь навсегда в священную обитель.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Что слышу!
Тверской (Димитрий Донской, Озеров): Небеса! Иль слово твой родитель...
Ксения (Димитрий Донской, Озеров): Он слово данное исполнил пред тобой. Всю власть, природою врученну надо мной, Он истощил уже твоей в угодность воле: И робку дочь его ты зришь во бранном поле. Но власть отцовская, как оставляем свет, У врат обители слабеет и падет; Обеты на устах остановить бессильна; И нас там веры сень, как темна ночь могильна Скрывает навсегда от всех мирских властей. Я бы могла пред тем еще прибегнуть к ней, Как путь несчастливый в стан здешний предприяла. Но оправдать отца перед тобой желала. Не осуждай его, одну вини меня: Одна я рушу брак... и с завтрашнего дня Ко гробу для живых путь грустный предприемлю. А ты, свидетель здесь, как покидаю землю, Как покидаю все, что сердцу льстить могло, Чтоб не краснелося родителя чело, Поведай ныне всем, что я виной разрыва, Что жизнь для Ксении была как тоща нива, На коей гибнет злак, на коей сохнет цвет, На коей для меня надежды боле нет! Поведай, что сняла одежды я венчальны И пременила их во вретища печальны, Что в гробовой союз преобратила брак И сана светлый блеск в смиренный скрыла мрак! Поведай, что иду в обитель, не к покою, Но чтоб свободнее беседовать с тоскою, С тоскою... коей здесь обременяю вас... Иду, чтобы сокрыть мой плач от ваших глаз.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Как громом поражен!.. Реши, Димитрий, мне: Что видел, слышал я, то в яве ль, иль во сне? Ты взоров, слов княжны свидетель беспристрастен, Скажи, уверь меня, я точно ли несчастен? Я точно ль не любим, и в горестный сей день Надежда вся моя исчезла ли, как тень? Меня ли Ксения, о небо, оставляет!
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Тебя ли одного, свет целый покидает. Ее отцу, тебе, земле Российской всей Осталося жалеть и слезы лить о ней.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Лить слезы и сносить ее премены нрава! От данного отцом не отступиться права! Терпеть ее отказ и вместе с ним мой стыд, Который на себя всех взоры обратит! Нет, нет: и Ксения напрасно оным льстится; Наш брак назначен здесь, он здесь и совершится.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Что предприемлешь ты?
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Что раздраженна честь И оскорбленна страсть велят мне произвесть. Моею пленницей здесь Ксению оставлю; И завтра, с бою сшед, здесь брачный храм поставлю; И завтра, в торжестве перед лицом небес, И несмотря на грусть и токи горьких слез, Любим иль не любим, я волей или силой, С моей судьбой свяжу я век ее унылой.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Не помышляешь, князь, в намереньи своем, Что ты препятствия найдешь во стане сем; Что здесь для Ксении защитники явятся, Которы ярости твоей не устрашатся.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Кто будут дерзкие? И кто...
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Я.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Ты?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Я сам. Не потерплю, чтоб вел ее кто силой в храм, И, помня честь и долг, ее приличны роду, Димитрий защитить готов ее свободу.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Но кем она была тебе поручена? Сужденна мне отцом и мне обручена, Один располагать могу ее судьбою И не обязан в том отчетом пред тобою, Тебя главой признал Российский сонм князей; Но, в брани вождь, ты мне не можешь быть судьей. С каких ты хочешь прав?..
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): С каких я прав?.. Довольно, И ясно я сказал, что ты княжну невольно Во храм не поведешь... Прими сей мой совет! Прости.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Постой и мне свой объясни ответ! Дай боле мне причин тебя возненавидеть. Скажи, соперника ль в тебе я должен видеть?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Коль тайну ты проник: не скрою, что люблю: Суди чрез то, как я от слов твоих терплю!
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Угодна ль Ксении любовь толь чрезвычайна?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Угодна ли нет, ея то лична тайна.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): Так тайну мысль мою, Димитрий, ты познай! На поле боевом нас завтра ждет Мамай: Судьба твоей главы должна в бою решиться; Но силою моей коль хочешь подкрепиться, Склони ты Ксению на брак ее со мной, Чтоб мне вручилася соперника рукой! Уверен, что над ней власть полную имеешь И убедить ее, конечно, ты успеешь: Не то, в сию же ночь, с полками отступлю.
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Я помощи твоей бесчестьем не куплю. Одну ль мою несу я завтра в бой судьбину? Несу отечеству колеблему годину! Коль слаб душой: иди, умножь число князей, О коих вся молва, кто жизнию своей Без пользы обществу тягчили только землю; Иди! Удерживать тебя не предприемлю. Довольно сильных рук и храбрых здесь сердец, Готовых разделить победный мой венец.
Тверский (Димитрий Донской, Озеров): И так покину стан, коль ты того желаешь. Но самовластвовать ты рано начинаешь. Пойду и всем князьям наш объявлю раздор: Брегися, мой пример открыть им может взор.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Чего страшился я, то ныне совершилось: На край погибели отечество склонилось. Что сделал, государь?
Димитрий (Димитрий Донской, Озеров): Скажи ты лучше мне, Чего не сделал я! Тверский грозил княжне: И я, против угроз любовник хладнокровен, Остался б терпелив, остался бы безмолвен, И здесь в глазах моих позволил бы ему Предаться наглости и гневу своему? Ах, нет! Не от него ль, в свои цветущи годы, Несчастна Ксения лишается свободы, В обитель кроется и покидает свет? Но, Бренской, ей нельзя позволить сей обет: Ее погубит он, меня погубит с нею, И сердцем жизнь ее сопряжена с моею. Мне должно Ксению от мысли сей отвлечь. Пойдем... Ее склонить любовь, внуши мне речь.
Бренский (Димитрий Донской, Озеров): Не внемлет боле мне, своей предавшись страсти. О, небо, отврати грозящи нам напасти!
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Виталий Петрович приказали узнать, воротились Ксения Васильевна или нет.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Какая уж очень необыкновенная любовь вдруг проявилась!
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да-с, Хиония Прокофьевна, уж даже до чрезвычайности.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Недавно, кажется, виделись; целое утро тут в разговорах прохлаждались.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да-с, точно молодые, точно недавно повенчались. Как, говорит, приедет, так доложи.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Ну, да вот нечего делать; она еще у маменьки у своей, потому навестить маменьку это первый долг.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Само собой, ежели визиты, так уж к маменьке завсегда первый визит.
Хиония (Не от мира сего, Островский): А я так думаю, Мардарий Иваныч, что торопиться-то некуда; успеют и наглядеться друг на друга, и надоесть друг другу.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Это вперед человек знать не может, потому ему не дано. А только спервоначалу чувства у барина большие: вчера Виталий Петрович от радости мне десять рублей дали.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Вам хорошо! Такого-то барина днем с огнем поискать; а я вот от Ксении Васильевны ничего не видала; а еще исполнительности требует.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Да помилуйте, разве вам мало было подарков и от Ксении Васильевны? Уж это грех сказать.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Подарки подарками, а все приятнее, ежели они от легкого сердца, с удовольствием.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): У них другое воспитание.
Хиония (Не от мира сего, Островский): Нет, уж это человеком выходит, родом. У них и маменька... Одна серьезность да строгость, а чувств никаких. А вот кто-то подъехал. Нет, это Фирс Лукич.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Господин Барбарисов?
Хиония (Не от мира сего, Островский): Он. А вот с другой стороны и Ксения Васильевна с маменькой, и Капитолина Васильевна с ними.
Мардарий (Не от мира сего, Островский): Пойти доложить.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ксения Васильевна, позвольте вас поздравить с приездом. Счел первым долгом...
Ксения (Не от мира сего, Островский): Благодарю вас. Вы извините меня, я с дороги немного устала.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ах, сделайте одолжение, не обращайте на меня никакого внимания! Я только счел приятной обязанностью.
Ксения (Не от мира сего, Островский): Побеседуйте с сестрой; она, я думаю, сумеет вас занять. Пойдемте, маменька, ко мне, там уютнее.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Мне все равно, пойдем, пожалуй.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ну, что же, был какой-нибудь разговор?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Был.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Что же, какой, какой?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Мало ли что тут было: и слезы, и упреки, и поцелуи, и опять слезы, и опять поцелуи.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да чем же кончилось?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Отдала все, все отдала.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): О, слабость, проклятая слабость!
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Она со мной только строга-то.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Для чего ж она ей отдала? Зачем Ксении Васильевне деньги понадобились?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Имение в Крыму покупает.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Вот это отлично придумано, подход ловкий. Женщине и жить-то всего год, много два осталось, а они имение.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да с чего ты взял? Сестра здорова.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Поспорь еще! Я у доктора-то спрашивал.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): А вот в Крыму поправится.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да, пожалуй... мудреного нет... Экое наказание! Вот и верь твоей маменьке, и рассчитывай на ее слова.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да что ж, разве тебе мало моего-то приданого?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Смешно слушать! Нет, не мало, не мало, Капитолина Васильевна... И за то я, по своему ничтожеству, должен бога благодарить. Так, что ли, рассуждать прикажете?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да как хочешь! Что мне?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Не мало, Капитолина Васильевна; справедливы ваши слова. Да пойми ты, ведь больше-то лучше. Так или нет?
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Конечно, лучше.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Так ведь и я про то же. Что она говорила-то? "Ксения должна разойтись с мужем и жить у меня. Она женщина кроткая; ей ничего не нужно. Все будет ваше, только ведите себя хорошо и во всем слушайтесь меня". Самодурство! Сейчас видно, что из купеческого рода.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): "Из купеческого рода"! Туда же. Да сам-то ты кто?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Я и не хвастаюсь. Не титулованная особа, извините, из разночинцев. Да вот ум имею да способности. Искала бы себе лучше, коли я не пара.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да где я искать-то стану? Кого я вижу? Меня до двадцати пяти лет держат взаперти. Маменька все шепталась да советовалась с какими-то старухами, да вот и нашли где-то тебя. Маменька мне говорит: "Вот тебе жених; это твоя судьба. Полюби его!" Ну, я и полюбила.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): И прекрасно сделала. Зачем ты только споришь со мной и маменьку свою защищаешь? Уж я даром слова не скажу.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да я и сама не знаю, что говорю. Скучно мне до смерти, поскорее бы вырваться.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да вырвешься, погоди; вот срок кончится.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Когда же он кончится?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Как я просил твоей руки, она мне сказала: "Извольте, я согласна, но только целый год вы будете "а испытании; я хочу прежде узнать ваше поведение и ваш характер". Теперь этому испытанию скоро конец; полтора месяца только осталось. Вот тогда мы поговорим с вами, любезная маменька! Ах, как мне жаль этих денег, просто хоть плакать!
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да и мне жалко.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Кто-то идет сюда.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Я пойду к ним. Что они там секретничают?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Здравствуйте! Вы уж здесь?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Поздравить с приездом заехал.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А где же Ксения Васильевна?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Она там, у себя; у нее Евлампия Платоновна и Капитолина Васильевна.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Обрадовалась, я думаю, Евлампия-то Платоновна?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да-с, обрадовалась, обрадовалась, очень, очень обрадовалась. Перестаньте хитрить-то, перестаньте хитрить-то! Не на того напали.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что вы, какая хитрость? Это не наше занятие.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Знаю я, хорошо знаю, тут уж вперед все подстроено было. Я вчера говорил вам, что этот приезд недаром. Так и вышло.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Ничего не понимаю.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): И как тонко все устроено! Мы с Капитолиной Васильевной не успели и опомниться, а уж готово! Радость, слезы и великодушие! А я думаю, и мы тоже в этом деле заинтересованы, и мы должны иметь голос.
Елохов (Не от мира сего, Островский): В каком деле-то?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): "Маменька, я покупаю имение в Крыму, так пожалуйте денег!" Извольте, дочка, берите, сколько вам угодно, берите, берите без счета.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А вас и не спросились? Это действительно обидно.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): И какое имение! Никакого имения нет. Все выдумки, все обман!
Елохов (Не от мира сего, Островский): А если есть?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Ну, положим, и есть, да за что же награждать-то без разбора?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Кого люблю, того и дарю.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): К чему такая слабость непростительная? Зачем распускаться? Евлампия Платоновна не должна забывать, сколько огорчений доставил ей этот брак ее дочери. Она должна помнить, помнить все, что перенесла по милости Ксении Васильевны.
Елохов (Не от мира сего, Островский): "Не должна забывать, должна помнить!.." Вот вы хвалитесь благочестивой жизнью; вы какой же религии придерживаетесь?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да что вы: "религия"! Лучше вас я это знаю.
Елохов (Не от мира сего, Островский): А коли знаете, зачем так говорите?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Заговоришь, когда тебя грабят, и не тр заговоришь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, вы уж сделайте одолжение, потрудитесь выбирать другие выражения. Вы у Виталия Петровича в доме и так о нем отзываетесь! Это неприлично и неосторожно.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Разве вы сплетничать хотите? Извольте! Я не боюсь.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Сплетничать не сплетничать, а и скрывать не вижу никакой надобности. Виталий Петрович не любит, когда о нем неучтиво отзываются; он вас за это не похвалит.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Я извинюсь, я извинюсь. Меня все извиняют. Что делать? Я такой человек. Я блаженный; у меня -- что на уме, то и на языке. Да я и не считаю, что нахожусь у Виталия Петровича; я у Ксении Васильевны. В их семействе я свой человек; я защищаю их интересы. Мне никто этого запретить не может.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, Евлампия Платоновна лучше вас; она рассуждает как следует, как нравственный закон повелевает; по-христиански, всякую обиду, всякое огорчение прощать следует.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): "Прощать, прощать"! Я это знаю. Прибей меня, я прощу. И жена может простить мужа за неверность, и теща, только... только деньгами-то зачем же награждать? Из-за чего же тогда, из-за каких благ другие-то должны воздерживаться и отказывать себе во всем, если...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Значит, по-вашему, покаявшихся прощать можно, только надо с них штраф брать в пользу добродетельных?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да, конечно, надо же какую-нибудь разницу...
Елохов (Не от мира сего, Островский): Прекрасно! Это новый кодекс нравственных правил! Нераскаянных грешников судить уголовным судом, а раскаявшихся -- гражданским, с наложением взыскания. И все грехи и проступки положить в цену: один грех дороже, другой дешевле! Вот вы и займитесь этим делом: напишите реферат и прочитайте в юридическом обществе. Барбарисов. Смейтесь, смейтесь! Хорошо вам смеяться-то!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Здравствуйте, Евлампия Платоновна!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ах, Макар Давыдыч! Очень вам благодарна, что навещаете Ксению. Вы человек почтенный, не то, что нынешние кавалеры.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Маменька! "Кавалеры"!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, уж не учи мать, придерживай язык-то! Мы с Макаром Давыдычем понимаем друг друга.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Понимаем, Евлампия Платоновна, понимаем. Нет, уж где мне за нынешними кавалерами гоняться! Ноги плохи стали.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Как я рада, что Ксения покупает себе дачу в Крыму. Там она успокоится и поправится.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Только надо, чтоб она себе купила, именно себе.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Как "себе"? Разумеется, себе; а то еще кому же?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): То есть на свое имя. А она может купить на имя Виталия Петровича.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Зачем? С какой стати? Это будет ее имение, ее собственное. Чьи деньги, того и имение. Уж это всякому известно.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Для этого-то и надо, чтобы купчая была совершена на ее имя.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): А коли надо, так ты и скажи ей, научи ее!
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да послушает ли она его?
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, вот еще! Скажи, что я приказала. Как она смеет не послушать!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Если имение будет куплено на имя Ксении Васильевны, так в случае, чего боже сохрани, смерти ее оно должно по наследству перейти к Капитолине Васильевне.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Да, так и надо сделать, чтоб оно мое было. Уж вы, Фирс Лукич, так и постарайтесь.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Вы с Фирсом Лукичем, я вижу, уж что-то очень много о земном хлопочете; не хорошо это, не тому я вас учила. Вы бы почаще о душе подумывали.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Нельзя же, Евлампия Платоновна, и о земном не думать. На земле живем.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Конечно, после сестры все мне следует.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Если она не оставит завещания.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Какого еще завещания?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Она по завещанию может отказать свое имение кому угодно.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Без позволения-то матери?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Да-с, может; она совершеннолетняя.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ну, уж ты, пожалуйста, молчи. Я не хуже тебя знаю.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И суд утвердит такое завещание, потому что против него и спору никакого не может быть.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Как "никакого спору"? Да я первая начну спор.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И вам суд откажет, а завещание утвердит.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Хороши же ваши суды! И как вам не стыдно, Макар Давыдыч!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Какой стыд! Чего мне стыдиться?
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Вы уж довольно-таки пожилой человек, и вы равнодушно говорите о таких порядках в суде. Или это, по-нынешнему, так и следует?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да и прежде так же было.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Нет уж, не может быть, прежде все было лучше. Не одна я это говорю. А хоть бы и было, так мне все равно; я суду вашему не покорюсь, я в сенат буду жаловаться.
Елохов (Не от мира сего, Островский): И сенат откажет. И сенату тут судить нечего, потому что на это есть очень ясный закон.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Закон, чтобы дети не слушались родителей? Нет, такого закона и быть не может!
Елохов (Не от мира сего, Островский): Я не юрист, спорить с вами не смею.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): И давно бы вам так сказать надо было.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Сенат откажет, Евлампия Платоновна. Действительно есть такой закон, что совершеннолетние могут...
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Ах, молчи, сделай милость! Постарше тебя есть, да не спорят. "Сенат откажет"! Ну, что ж такое? Я и выше пойду. Какой еще там закон! Один закон только и есть: "чтоб дети повиновались своим родителям". И никаких других законов нет. А если и есть, так я их знать не хочу. Пусть кто хочет, тот их и исполняет, а я не намерена. Я стану просить, чтоб запретили судам бунтовать против меня моих дочерей, чтоб их непослушание в судах не оправдывали и не покрывали какими-то своими законами. Нет, со мной трудно спорить: я, батюшка, мать; я свои права знаю; я за дочерей должна на том свете отвечать.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Да мы и не спорим с вами, Евлампия Платоновпа.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Не слыхали ли вы, поедет нынче Виталий Петрович на пикник?
Елохов (Не от мира сего, Островский): Нет, не поедет.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Какой это пикник?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Веселый, со всеми онёрами, с дамами.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Хороши, я думаю, дамы!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Дорогой пикник: рублей по 300 с человека. Букеты дамам из Ниццы выписывали.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): Ах, вот прелесть-то! Вы не поедете, Фирс Лукич?
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Нет, я на таких пикниках не бываю.
Капитолина (Не от мира сего, Островский): А я так бы и полетела!
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Что ты, что ты! Ты только подумай, что ты говоришь!
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Это не Капитолина Васильевна говорит, это ее невинность говорит. Она понятия не имеет о том, что там творится и какие там канканы танцуют.
Снафидина (Не от мира сего, Островский): Да я знаю, что невинность. А то что же? Не заступайся, пожалуйста! Не обижу напрасно. А все-таки ей бы помолчать лучше.
Барбарисов (Не от мира сего, Островский): Уж они бы и дам-то из Парижа выписывали.
Елохов (Не от мира сего, Островский): Что вы толкуете о том, чего не знаете? Не бывали вы на этих пикниках, -- дороги они для вас, -- так погодили бы осуждать-то.