xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Осмелюсь я, суда́рь...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Молчать! Ужасный век! Не знаешь, что начать! Все умудрились не по ле́там, А пуще дочери, да сами добряки, Дались нам эти языки! Берем же побродяг, и в дом и по билетам, Чтоб наших дочерей всему учить, всему — И танцам! и пенью́! и нежностям! и вздохам! Как будто в жены их готовим скоморохам. Ты, посетитель, что? ты здесь, сударь, к чему? Безродного пригрел и ввел в мое семейство, Дал чин асессора и взял в секретари; В Москву переведен через мое содейство; И будь не я, коптел бы ты в Твери.
София (Горе от ума, Грибоедов): Я гнева вашего никак не растолкую. Он в доме здесь живет, великая напасть! Шел в комнату, попал в другую.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Попал или хотел попасть? Да вместе вы зачем? Нельзя, чтобы случайно.
София (Горе от ума, Грибоедов): Вот в чем, однако, случай весь: Как давиче вы с Лизой были здесь, Перепугал меня ваш голос чрезвычайно, И бросилась сюда я со всех ног...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Пожалуй, на меня всю суматоху сложит. Не в пору голос мой наделал им тревог!
София (Горе от ума, Грибоедов): По смутном сне безделица тревожит; Сказать вам сон: поймете вы тогда.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Что за история?
София (Горе от ума, Грибоедов): Вам рассказать?
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Ну да.
София (Горе от ума, Грибоедов): Позвольте... видите ль... сначала Цветистый луг; и я искала Траву Какую-то, не вспомню наяву. Вдруг милый человек, один из тех, кого мы Увидим — будто век знакомы, Явился тут со мной; и вкрадчив, и умен, Но робок... знаете, кто в бедности рожден...
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Ах, матушка, не довершай удара! Кто беден, тот тебе не пара!
София (Горе от ума, Грибоедов): Потом пропало все: луга и небеса. — Мы в темной комнате. Для довершенья чуда Раскрылся пол — и вы оттуда Бледны, как смерть, и дыбом волоса! Тут с громом распахнулись двери Какие-то не люди и не звери Нас врознь — и мучили сидевшего со мной. Он будто мне дороже всех сокровищ, Хочу к нему — вы тащите с собой: Нас провожают стон, рев, хохот, свист чудовищ! Он вслед кричит!.. — Проснулась. — Кто-то говорит: Ваш голос был; что, думаю, так рано? Бегу сюда — и вас обоих нахожу.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Да, дурен сон; как погляжу, Тут всё есть, коли нет обмана: И черти и любовь, и страхи и цветы. Ну, сударь мой, а ты?
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Я слышал голос ваш.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Забавно. Дался им голос мой, и как себе исправно Всем слышится, и всех сзывает до зари! На голос мой спешил, за чем же? — говори.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): С бумагами-с.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Да! их недоставало. Помилуйте, что это вдруг припало Усердье к письменным делам! Ну, Сонюшка, тебе покой я дам: Бывают странны сны, а наяву страннее; Искала ты себе травы, На друга набрела скорее; Повыкинь вздор из головы; Где чудеса, там мало складу. — Поди-ка, ляг, усни опять. Идем бумаги разбирать.
Молчалин (Горе от ума, Грибоедов): Я только нес их для докладу, Что в ход нельзя пустить без справок, без иных, Противуречья есть, и многое не дельно.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Боюсь, суда́рь, я одного смертельно, Чтоб множество не накоплялось их; Дай волю вам, оно бы и засело; А у меня, что дело, что не дело, Обычай мой такой: Подписано, так с плеч долой.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха! Однако нет, теперь уж не до смеха; В глазах темно, и замерла душа; Грех не беда, молва не хороша.
София (Горе от ума, Грибоедов): Что мне молва? Кто хочет, так и судит, Да батюшка задуматься принудит: Брюзглив, неугомонен, скор, Таков всегда, а с этих пор... Ты можешь посудить...
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Сужу-с не по рассказам; Запрет он вас; — добро еще со мной; А то, помилуй бог, как разом Меня, Молчалина и всех с двора долой.
София (Горе от ума, Грибоедов): Подумаешь, как счастье своенравно! Бывает хуже, с рук сойдет; Когда ж печальное ничто на ум нейдет; Забылись музыкой, и время шло так плавно; Судьба нас будто берегла; Ни беспокойства, ни сомненья... А горе ждет из-за угла.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья Не жалуете никогда: Ан вот беда. На что вам лучшего пророка? Твердила я: в любви не будет в этой прока Ни во́ веки веков. Как все московские, ваш батюшка таков: Желал бы зятя он с звездами, да с чинами, А при звездах не все богаты, между нами; Ну, разумеется, к тому б И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы; Вот, например, полковник Скалозуб: И золотой мешок, и метит в генералы.
София (Горе от ума, Грибоедов): Куда как мил! и весело мне страх Выслушивать о фрунте и рядах; Он слова умного не выговорил сроду, — Мне все равно, что за него, что в воду.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Да-с, так сказать, речист, а больно не хитер; Но будь военный, будь он статский, Кто так чувствителен, и весел, и остер, Как Александр Андреич Чацкий! Не для того, чтоб вас смутить; Давно прошло, не воротить. А помнится...
София (Горе от ума, Грибоедов): Что помнится? Он славно Пересмеять умеет всех; Болтает, шутит, мне забавно; Делить со всяким можно смех.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): И только? будто бы? — Слезами обливался, Я помню, бедный он, как с вами расставался. — Что, сударь, плачете? живите-ка смеясь. — А он в ответ: «Недаром, Лиза, плачу, Кому известно, что́ найду я воротясь? И сколько, может быть, утрачу!» Бедняжка будто знал, что года через три...
София (Горе от ума, Грибоедов): Послушай, вольности ты лишней не бери. Я очень ветрено, быть может, поступила, И знаю, и винюсь; но где же изменила? Кому? чтоб укорять неверностью могли. Да, с Чацким, правда, мы воспитаны, росли; Привычка вместе быть день каждый неразлучно Связала детскою нас дружбой; но потом Он съехал, уж у нас ему казалось скучно, И редко посещал наш дом; Потом опять прикинулся влюбленным, Взыскательным и огорченным!!. Остер, умен, красноречив, В друзьях особенно счастлив. Вот об себе задумал он высоко... Охота странствовать напала на него, Ах! если любит кто кого, Зачем ума искать, и ездить так далёко?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Где носится? в каких краях? Лечился, говорят, на кислых он водах, Не от болезни, чай, от скуки, — повольнее.
София (Горе от ума, Грибоедов): И, верно, счастлив там, где люди посмешнее. Кого люблю я, не таков: Молчалин за других себя забыть готов, Враг дерзости, — всегда застенчиво, несмело Ночь целую с кем можно так провесть! Сидим, а на дворе давно уж побелело, Как думаешь? чем заняты?
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Бог весть! Сударыня, мое ли это дело?
София (Горе от ума, Грибоедов): Возьмет он руку, к сердцу жмет, Из глубины души вздохнет, Ни слова вольного, и так вся ночь проходит, Рука с рукой, и глаз с меня не сводит. — Смеешься! можно ли! чем повод подала Тебе я к хохоту такому!
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Мне-с ваша тетушка на ум теперь пришла, Как молодой француз сбежал у ней из дому. Голубушка! хотела схоронить Свою досаду, не сумела: Забыла волосы чернить, И через три дни поседела.
София (Горе от ума, Грибоедов): Вот так же обо мне потом заговорят. —
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Простите, право, как бог свят, Хотела я, чтоб этот смех дурацкий Вас несколько развеселить помог.
Слуга (Горе от ума, Грибоедов): К вам Александр Андреич Чацкий.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног. Ну поцелуйте же, не ждали? говорите! Что ж, рады? Нет? В лицо мне посмотрите. Удивлены? и только? вот прием! Как будто не прошло недели, Как будто бы вчера вдвоем Мы мочи нет друг другу надоели, Ни на́ волос любви! куда как хороши! И между тем, не вспомнюсь, без души, Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, Верст больше седьмисот пронесся, — ветер, буря; И растерялся весь, и падал сколько раз — И вот за подвиги награда!
София (Горе от ума, Грибоедов): Ах! Чацкий, я вам очень рада.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Вы рады? в добрый час. Однако искренно кто ж радуется эдак? Мне кажется, так напоследок Людей и лошадей знобя, Я только тешил сам себя.
Лиза (Горе от ума, Грибоедов): Вот, сударь, если бы вы были за дверями, Ей-богу, нет пяти минут, Как поминали вас мы тут. Сударыня, скажите сами.
София (Горе от ума, Грибоедов): Всегда, не только что теперь. — Не можете мне сделать вы упрека. Кто промелькнет, отворит дверь, Проездом, случаем, из чужи, из далека — С вопросом я, хоть будь моряк: Не повстречал ли где в почтовой вас карете?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Положимте, что так. Блажен, кто верует, тепло ему на свете! — Ах! Боже мой! ужли я здесь опять, В Москве! у вас! да как же вас узнать! Где время то? где возраст тот невинный, Когда, бывало, в вечер длинный Мы с вами явимся, исчезнем тут и там, Играем и шумим по стульям и столам. А тут ваш батюшка с мадамой, за пикетом; Мы в темном уголке, и кажется, что в этом! Вы помните? вздрогнем, что скрипнет столик, дверь...
София (Горе от ума, Грибоедов): Ребячество!
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Да-с, а теперь, В седьмнадцать лет вы расцвели прелестно, Неподражаемо, и это вам известно, И потому скромны, не смотрите на свет. Не влюблены ли вы? прошу мне дать ответ, Без думы, полноте смущаться.
София (Горе от ума, Грибоедов): Да хоть кого смутят Вопросы быстрые и любопытный взгляд...
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Помилуйте, — не вам, чему же удивляться? Что нового покажет мне Москва? Вчера был бал, а завтра будет два. Тот сватался — успел, а тот дал промах. Все тот же толк, и те ж стихи в альбомах.
София (Горе от ума, Грибоедов): Гоненье на Москву. Что значит видеть свет! Где ж лучше?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Где нас нет. Ну что ваш батюшка? все Английского клоба Старинный, верный член до гроба? Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век? А этот, как его, он турок или грек? Тот черномазенький, на ножках журавлиных, Не знаю как его зовут, Куда ни сунься: тут, как тут. В столовых и в гостиных? А трое из бульварных лиц, Которые с полвека молодятся? Родных мильон у них, и с помощью сестриц Со всей Европой породнятся. А наше солнышко? наш клад? На лбу написано: Театр и Маскерад; Дом зеленью раскрашен в виде рощи, Сам толст, его артисты тощи. На бале, помните, открыли мы вдвоем За ширмами, в одной из комнат посекретней, Был спрятан человек и щелкал соловьем, Певец зимой погоды летней. А тот чахоточный, родня вам, книгам враг, В ученый комитет который поселился И с криком требовал присяг, Чтоб грамоте никто не знал и не учился? Опять увидеть их мне суждено судьбой! Жить с ними надоест, и в ком не сыщещь пятен? Когда ж пространствуешь, воротишься домой, И дым Отечества нам сладок и приятен!
София (Горе от ума, Грибоедов): Вот вас бы с тетушкою свесть, Чтоб всех знакомых перечесть.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): А тетушка? все девушкой, Минервой? Все фрейлиной Екатерины Первой? Воспитанниц и мосек полон дом? Ах! к воспитанью перейдем. Что нынче, так же, как издревле, Хлопочут набирать учителей полки, Числом поболее, ценою подешевле? Не то, чтобы в науке далеки; В России, под великим штрафом, Нам каждого признать велят Историком и геогра́фом! Наш ментор, помните колпак его, халат, Перст указательный, все признаки ученья Как наши робкие тревожные умы, Как с ранних пор привыкли верить мы, Что нам без немцев нет спасенья! — А Гильоме, француз, подбитый ветерком? Он не женат еще?
София (Горе от ума, Грибоедов): На ком?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Хоть на какой-нибудь княгине Пульхерии Андревне, например?
София (Горе от ума, Грибоедов): Танцмейстер! можно ли!
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Что ж, он и кавалер. От нас потребуют с именьем быть и в чине, А Гильоме!.. — Здесь нынче тон каков На съездах, на больших, по праздникам приходским Господствует еще смешенье языков: Французского с нижегородским? —
София (Горе от ума, Грибоедов): Смесь языков?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Да, двух, без этого нельзя ж.
София (Горе от ума, Грибоедов): Но мудрено из них один скроить, как ваш.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): По крайней мере не надутый. Вот новости! — я пользуюсь минутой, Свиданьем с вами оживлен, И говорлив; а разве нет времен, Что я Молчалина глупее? Где он, кстати? Еще ли не сломил безмолвия печати? Бывало песенок где новеньких тетрадь Увидит, пристает: пожалуйте списать. А впрочем, он дойдет до степеней известных, Ведь нынче любят .
София (Горе от ума, Грибоедов): Не человек, змея! Хочу у вас спросить: Случалось ли, чтоб вы смеясь? или в печали? Ошибкою? добро о ком-нибудь сказали? Хоть не теперь, а в детстве может быть.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Когда все мягко так? и нежно, и незрело? На что же так давно? вот доброе вам дело: Звонками только что гремя И день и ночь по снеговой пустыне, Спешу к вам, голову сломя. И как вас нахожу? в каком-то строгом чине! Вот полчаса холодности терплю! Лицо святейшей богомолки!.. И все-таки я вас без памяти люблю. Послушайте, ужли слова мои все колки? И клонятся к чьему-нибудь вреду? Но если так: ум с сердцем не в ладу. Я в чудаках иному чуду Раз посмеюсь, потом забуду; Велите ж мне в огонь: пойду как на обед.
София (Горе от ума, Грибоедов): Да, хорошо сгорите, если ж нет?
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Вот и другой.
София (Горе от ума, Грибоедов): Ах, батюшка, сон в руку.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Проклятый сон.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Ну выкинул ты штуку! Три года не писал двух слов! И грянул вдруг как с облаков. Здорово, друг, здорово, брат, здорово! Рассказывай, чай у тебя готово Собранье важное вестей? Садись-ка, объяви скорей.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Как Софья Павловна у вас похорошела!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Вам, людям молодым, другого нету дела, Как замечать девичьи красоты: Сказала что-то вскользь, а ты, Я чай, надеждами занесся, заколдован.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Ах! нет, надеждами я мало избалован.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): «Сон в руку» — мне она изволила шепнуть, Вот ты задумал...
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Я? — Ничуть.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): О ком ей снилось? что такое?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Я не отгадчик снов.
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Не верь ей, все пустое.
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Я верю собственным глазам; Век не встречал, подписку дам, Что б было ей хоть несколько подобно!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Он все свое. Да расскажи подробно, Где был? Скитался столько лет! Откудова теперь?
Чацкий (Горе от ума, Грибоедов): Теперь мне до того ли! Хотел объехать, целый свет, И не объехал сотой доли. Простите; я спешил скорее видеть вас, Не заезжал домой. Прощайте! Через час Явлюсь, подробности малейшей не забуду, Вам первым, вы потом рассказывайте всюду. Как хороша!
Фамусов (Горе от ума, Грибоедов): Который же из двух? «Ах! батюшка, сон в руку!» И говорит мне это вслух! Ну, виноват! Какого ж дал я крюку! Молчалин давиче в сомненье ввел меня. Теперь... да в полмя из огня: Тот нищий, этот франт-приятель; Отъявлен мотом, сорванцом; Что за комиссия, Создатель, Быть взрослой дочери отцом! —
Крафт (Мысль, Андреев): Он спит.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да. Так он спит теперь по целым дням. Это третий орангутанг, который умирает в этой клетке от тоски. Зовите его по имени -- Джайпур, у него есть имя. Он из Индии. Первого моего орангутанга, африканца, звали Зуга, второго -- в честь моего отца -- Игнатием. Игнатием.
Крафт (Мысль, Андреев): Он играет... Джайпур играет?
Керженцев (Мысль, Андреев): Теперь мало.
Крафт (Мысль, Андреев): Мне кажется, что это тоска по родине.
Керженцев (Мысль, Андреев): Нет, Крафт. Путешественники рассказывают интересные вещи про горилл, которых им доводилось наблюдать в естественных условиях их жизни. Оказывается, гориллы так же, как и наши поэты, подвержены меланхолии. Вдруг что-то случается, волосатый пессимист перестает играть и умирает от тоски. Так-таки и умирает -- недурно, Крафт?
Крафт (Мысль, Андреев): Мне кажется, что тропическая тоска еще страшнее, чем наша.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы помните, что они никогда не смеются? Собаки смеются, а они нет.
Крафт (Мысль, Андреев): Да.
Керженцев (Мысль, Андреев): А вы видали в зверинцах, как две обезьяны, поиграв, вдруг затихают и прижимаются друг к другу,-- какой у них печальный, взыскующий и безнадежный вид?
Крафт (Мысль, Андреев): Да. Но откуда у них тоска?
Керженцев (Мысль, Андреев): Разгадайте! Но отойдем, не будем мешать его сну -- от сна он незаметно идет к смерти. И уже теперь, когда он долго спит, в нем наблюдаются признаки трупного окоченения. Садитесь, Крафт. Будем играть в шахматы?
Крафт (Мысль, Андреев): Нет, сегодня мне не хочется. Ваш Джайпур расстроил меня. Отравите его, Антон Игнатьевич.
Керженцев (Мысль, Андреев): Незачем. Сам умрет. А вина, Крафт? Василий, скажи экономке, чтобы дали бутылку Иоганисберга. Два стакана. Поставь. Пейте, пожалуйста, Крафт.
Крафт (Мысль, Андреев): А вы что думаете, Антон Игнатьевич?
Керженцев (Мысль, Андреев): О Джайпуре?
Крафт (Мысль, Андреев): Да, о его тоске.
Керженцев (Мысль, Андреев): Много я думал, много... А как находите вино?
Крафт (Мысль, Андреев): Хорошее вино.
Керженцев (Мысль, Андреев): А год узнать можете?
Крафт (Мысль, Андреев): Нет, куда уж. Я к вину вообще равнодушен.
Керженцев (Мысль, Андреев): А это очень жаль, Крафт, очень жаль. Вино надо любить и знать, как все, что любишь. Вас расстроил мой Джайпур -- но, вероятно, он не умирал бы от тоски, если бы умел пить вино. Впрочем, надо пить вино двадцать тысяч лет, чтобы уметь это делать.
Крафт (Мысль, Андреев): Расскажите мне о Джайпуре.
Керженцев (Мысль, Андреев): Здесь произошла катастрофа, Крафт.
Крафт (Мысль, Андреев): Да?
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, какая-то катастрофа. Откуда эта тоска у обезьян, эта непонятная и страшная меланхолия, от которой они сходят с ума и умирают в отчаянии?
Крафт (Мысль, Андреев): Сходят с ума?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вероятно. Никто в животном мире, кроме человекоподобных обезьян, не знает этой меланхолии...
Крафт (Мысль, Андреев): Собаки часто воют.
Керженцев (Мысль, Андреев): Это другое, Крафт, это страх перед неведомым миром, это ужас! Теперь всмотритесь в его глаза, когда он тоскует: это почти наши, человеческие глаза. Всмотритесь в его общую человекоподобность... мой Джайпур часто сидел, задумавшись, почти так, как вы сейчас... и поймите, откуда эта меланхолия? Да, я часами сидел перед клеткой, я всматривался в его тоскующие глаза, я сам искал ответа в его трагическом молчании -- и вот мне показалось однажды: он тоскует, он грезит смутно о том времени, когда он также был человеком, царем, какой-то высшей формой. Понимаете, Крафт: был!
Крафт (Мысль, Андреев): Допустим.
Керженцев (Мысль, Андреев): Допустим. Но вот я смотрю дальше, Крафт, я смотрю глубже в его тоску, я уже не часами, я днями сижу перед его безмолвными глазами -- и вот я вижу: или он уже был царем, или же... слушайте, Крафт! или же он мог им стать, но что-то помешало. Он не вспоминает о прошлом, нет,-- он тоскует и безнадежно мечтает о будущем, которое у него отняли. Он весь -- стремление к высшей форме, он весь -- тоска о высшей форме, ибо перед ним... перед ним, Крафт,-- стена!
Крафт (Мысль, Андреев): Да, это тоска.
Керженцев (Мысль, Андреев): Это тоска, вы понимаете, Крафт? Он шел, но какая-то стена преградила его путь. Понимаете? Он шел, но какая-то катастрофа разразилась над его головой -- и он остановился. А может быть, катастрофа даже отбросила его назад -- но он остановился. Стена, Крафт, катастрофа! Его мозг остановился, Крафт,-- и с ним остановилось все! Все!
Крафт (Мысль, Андреев): Вы опять возвращаетесь к вашей мысли.
Керженцев (Мысль, Андреев): Да. Есть что-то ужасное в прошлом моего Джайпура, в тех мрачных глубинах, из которых он вышел,-- но он не может рассказать. Он сам не знает! Он только умирает от невыносимой тоски. Мысль! -- Да, конечно, мысль! Да. Та мысль, силу которой мы с вами знаем, Крафт, вдруг изменила ему, вдруг остановилась и стала. Это ужасно! Это ужасная катастрофа, страшнее потопа! И он покрылся волосами снова, он снова стал на четвереньки, он перестал смеяться -- он должен умереть от тоски. Он развенчанный царь, Крафт! Он экс-король земли! От его царств осталось несколько камней, а где владыка -- где жрец -- где царь? Царь бродит по лесам и умирает от тоски. Недурно, Крафт? Когда я исследовал мозг покойного Игнатия, не моего отца, а этого... Этот также был Игнатием...
Крафт (Мысль, Андреев): Почему вы второй раз смеетесь, говоря об отце?
Керженцев (Мысль, Андреев): Потому что я не уважал его, Крафт.
Крафт (Мысль, Андреев): Что же вы нашли, когда открыли череп Игнатия?
Керженцев (Мысль, Андреев): Да, я не уважал моего отца. Послушайте, Крафт,-- мой Джайпур скоро умрет: хотите, вместе исследуем его мозг? Это будет интересно.
Крафт (Мысль, Андреев): Хорошо. А когда я умру -- вы посмотрите мой мозг?
Керженцев (Мысль, Андреев): Если вы мне его завещаете -- с удовольствием, то есть с готовностью, хотел я сказать. Вы последнее время не нравитесь мне, Крафт. Вы, вероятно, пьете мало вина. Вы начинаете тосковать, как Джайпур. Пейте.
Крафт (Мысль, Андреев): Не хочется. Вы всегда один, Антон Игнатьевич?
Керженцев (Мысль, Андреев): Мне никого не надо.
Крафт (Мысль, Андреев): Мне сегодня почему-то кажется, что вы очень несчастный человек, Антон Игнатьевич!
Керженцев (Мысль, Андреев): Послушайте, Крафт, я не просил вас говорить о моей личной жизни. Вы мне приятны, так как вы умеете думать и вас волнуют те же вопросы, что и меня, мне приятны наши беседы и занятия, но мы не друзья, Крафт, я прошу вас это запомнить! У меня нет друзей, и я их не хочу. Спит. Впрочем, могу вам сказать, Крафт, что я чувствую себя счастливым. Да, счастливым! У меня есть мысль, Крафт, у меня есть -- вот это! Мне никого не надо. Пейте, пейте. А вы знаете, Крафт, вы скоро услышите обо мне... да, через месяц, полтора.
Крафт (Мысль, Андреев): Вы выпускаете книгу?
Керженцев (Мысль, Андреев): Книгу? Нет, что за вздор! Я никакой книги выпускать не хочу, я работаю для себя. Мне люди не нужны -- я, кажется, уже третий раз говорю вам это, Крафт? Довольно о людях. Нет, это будет... некоторый опыт. Да, интересный опыт!
Крафт (Мысль, Андреев): Вы не скажете мне, в чем дело?
Керженцев (Мысль, Андреев): Нет. Я верю в вашу скромность, иначе и этого я не сказал бы вам -- но нет. Вы услышите. Мне захотелось... у меня так сложилось... одним словом, я хочу узнать крепость своей мысли, измерить ее силу. Понимаете, Крафт: лошадь узнаешь только тогда, когда проедешь на ней!
Крафт (Мысль, Андреев): Это опасно? Антон Игнатьевич, этот ваш опыт опасен? Я слышу это по вашему смеху: у вас нехороший смех.
Керженцев (Мысль, Андреев): Крафт!..
Крафт (Мысль, Андреев): Я слушаю.
Керженцев (Мысль, Андреев): Крафт! Скажите мне, вы серьезный молодой человек: вы осмелились бы на месяц, на два притвориться сумасшедшим? Постойте: не надеть маску дешевого симулянта -- понимаете, Крафт? -- а вызвать заклинанием самого духа безумия. Вы видите его: вместо короны -- солома в седых волосах, и мантия его растерзана -- вы видите, Крафт?
Крафт (Мысль, Андреев): Вижу. Нет, я не стал бы. Антон Игнатьевич, это и есть ваш опыт?
Керженцев (Мысль, Андреев): Может быть. Но -- оставим, Крафт, оставим. Вы действительно серьезный молодой человек. Хотите еще вина?
Крафт (Мысль, Андреев): Нет, спасибо.
Керженцев (Мысль, Андреев): Милый Крафт, с каждым разом, как я вас вижу, вы все бледнее. Вы куда-то исчезали. Или вы нездоровы? Что с вами?
Крафт (Мысль, Андреев): Это личное, Антон Игнатьевич. Мне также не хотелось бы говорить о личном.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вы правы, извините. Вы знаете Савелова Алексея?
Крафт (Мысль, Андреев): Я знаком не со всеми его вещами, но он мне нравится, он талантлив. Я еще не читал его последнего рассказа, но хвалят...
Керженцев (Мысль, Андреев): Вздор!
Крафт (Мысль, Андреев): Я слыхал, что он... ваш друг?
Керженцев (Мысль, Андреев): Вздор! Но пусть друг, пусть друг. Нет, что вы городите, Крафт: Савелов талантлив! Таланты нужно хранить, таланты надо беречь как зеницу ока, и если бы он был талантлив!..
Крафт (Мысль, Андреев): То что?
Керженцев (Мысль, Андреев): Ничего! Он не алмаз -- он только алмазная пыль. Он -- гранильщик в литературе! У гения и крупного таланта всегда острые углы, и савеловская алмазная пыль нужна только для гранения: блестят другие, пока он работает. Но... оставим всех Савеловых в покое, это неинтересно.
Крафт (Мысль, Андреев): Мне также. Антон Игнатьевич, вы не можете разбудить вашего Джайпура? Мне бы хотелось посмотреть на него, в его глаза. Разбудите.
Керженцев (Мысль, Андреев): Вам хочется, Крафт? Хорошо, я разбужу его... если только он уже не умер. Пойдемте.
Крафт (Мысль, Андреев): Он спит?