xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Недавно вышедший в дворяне из дворовых Знакомец мой искал здесь предков, но дешевых, Чтоб род состарить свой. - Так вот бы вы могли Ему продать родных... Но только неужли Вы продадите всех? И дядей?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Даже теток. Они не нужны мне, так с ними счет короток: Всех нынче ж побоку.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нет! эдаких проказ Я вечно не прощу.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Их вынесут сейчас. Но ты нахмурился?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Напротив, я смеюся. О изверг!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нужда есть - к родным я отношуся: Всё это в правилах.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Конечно. О, злодей!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Порфирий, выноси родню мою скорей.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Эге! да у тебя премного этой дряни.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Здесь предки все мои со взятия Казани.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Почтенные черты!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Есть слабость у иных: За деньги рисовать красавцами дурных. А в этих побожусь, что дьявольское сходство.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Да, в них сохранены весь ум, всё благородство...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нескладность стариков в них вся сохранена: Как дурен подлинник, так копия дурна.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нет, в наши времена такие люди редки.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Конечно. - Знаешь ли, как мной любимы предки, Что часто в их кругу сижу я целый час. Но к делу поскорей. Сядь, Змейкин, между нас: Ты аукционист.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Где ж снадобье?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Какое?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ну, знаешь, молоток.
Ветрон (Лукавин, Писарев): А это что такое? "Богдан роди Луку; бездетен бысть Лука..." Ба! Родословная! - Вот вместо молотка. Стучи им всех родных. - Пусть нам они помогут. Так после на меня уж гневаться не могут.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Повеса!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Мы начнем. - Вот дедушка Богдан, Военный человек. Взгляни-ка, что за стан! Весь в латах! А парик огромностью отличен! Как этот шрам на лбу военному приличен! Мой дед, мне кажется, живал по старине: Он имя воина заслуживал в войне, Оправдывал его не шпорами - делами. Был славен ранами, не длинными усами. Ну, оцени его.
Моисей (Лукавин, Писарев): Извольте вы ценить.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Давайте сто рублей.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Ну, можно ль положить Богдана в сто рублей!.. Не смею торговаться.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Эй, Змейкин, поскорей с Богданом расставаться.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Богдану раз, два, три.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот бабушка моя. К ней много сватались и графы и князья, Но выбором она супруга затруднялась И, выбирая век, девицею скончалась. Здесь нарисована пастушкою она, Барашки вкруг нее. - Последняя цена Три беленьких: одни бараны стоят вдвое.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Что скажешь, тетушка, об эдаком разбое, Что красоту твою так дешево ценят?.. Извольте, я на всё согласен.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Как я рад! Эй, Змейкин, побоку старинную красотку!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Старушке раз, два, три.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Он даром отдал тетку!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот двое воевод. - И очень странно то, Что их во всю их жизнь не мог купить никто. Три сотни за двоих.
Моисей (Лукавин, Писарев): Что вы? Побольше б взяли: Всё дорого теперь...
Змейкин (Лукавин, Писарев): И судьи вздорожали.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот честный секретарь. - Для редкости, его Ценю я в сто рублей: он пива одного На столько выпивал в неделю.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я согласен.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Но всех рассматривать труд, кажется, напрасен. Дай тысячу рублей - и все они твои.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Извольте. Деньги вы получите свои. Но тут еще портрет...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Который?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Подле кресел.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Угрюмый старичок?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нет, он довольно весел.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Он с Здравосудова давно уже был снят И, говорят, похож.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Он дядя твой? - Ну, брат, Тебе с ним в мире жить не нахожу я средства: Он, кажется, готов лишить тебя наследства. Какая рожа!
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Нет! Не вижу я того: Лицо как и у всех. Однако ж я его Купил, как и других.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Нет, брат, ошибся в этом. Старик любил меня, и я с его портретом Расстаться не могу.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Так! Он племянник мой! Прощаю всё ему. Хоть смейтесь надо мной! Но этот мне портрет понравился всех боле.
Ветрон (Лукавин, Писарев): А я не продаю.
Моисей (Лукавин, Писарев): Всё это в вашей воле.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Неужли всей родни вам мало?
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Всё прощу! Я странен: если вещь хорошую сыщу, То рад ее купить во что бы мне ни стало. Возьмите тысячу рублей. Неужто мало?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Как скучно! Не продам, уж я тебе сказал.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Повеса весь в отца! А я не замечал. Ну, если вы его продать мне не хотите, Так прочие, сударь, портреты все возьмите: Мне их не надобно.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Неси их в кабинет.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Мне плакать хочется от радости! Нет! Нет! Вот деньги все сполна.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Две тысячи?..
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Так что же? Сочтемся после мы. - Дай руку мне. О боже!.. Простите, что я смел. - Пойдем скорей домой.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да приготовь ты им хорошенький покой.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Я завтра их возьму.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Да приезжай в карете: Бедняжки эти жить в большом привыкли свете.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Что ж дядюшку?
Ветрон (Лукавин, Писарев): Хрыча? Ни за что не отдам.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Но я...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Не говори: ты видишь, я упрям.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Повеса, как он мил!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ты будешь, брат, в накладе.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Осмелься кто-нибудь бранить его при дяде!
Ветрон (Лукавин, Писарев): Вот честный человек!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Да, он тебе помог. Но ты, я думаю, заплатишь старый долг Портным, сапожникам.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Что ты! Как это можно? Долгов мастеровым совсем платить не должно, А то они запьют. - Но вот пятьсот рублей. Порфирий, отнеси их Вельскому скорей: Он бедный человек, родня и мне наскучил.
Порфирий (Лукавин, Писарев): Помилуйте, сударь.
Ветрон (Лукавин, Писарев): Ах! Ты меня замучил! Я знаю, что долги я уплатить бы мог, Но бедным помогать - вот первый в мире долг. Иди, а я пойду играть: без дела скучно.
Порфирий (Лукавин, Писарев): Как можно так с родней расстаться равнодушно? Вы слишком веселы.
Ветрон (Лукавин, Писарев): А если б я грустил, Неужли оттого богатее б я был? Именье промотать мне целый свет поможет, Веселость у меня никто отнять не может.
Порфирий (Лукавин, Писарев): Но предков распродать...
Ветрон (Лукавин, Писарев): Долг красен платежом: Они век на меня смотрели сентябрем. Но, Змейкин, нам пора.
Порфирий (Лукавин, Писарев): Вот человек чудесный!
Моисей (Лукавин, Писарев): Теперь уж вам самим всё сделалось известно. Вы видите, что вам не лгали про него.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Он не хотел продать портрета моего!
Моисей (Лукавин, Писарев): Он мот...
Здравосудов (Лукавин, Писарев): А не хотел продать!
Моисей (Лукавин, Писарев): Игрок ужасный.
Порфирий (Лукавин, Писарев): С покупкою прекрасной Поздравить можно вас.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Повеса весь свой род, Как ветошь старую, пустил на оборот.
Порфирий (Лукавин, Писарев): Вот деньги Вельскому.
Здравосудов (Лукавин, Писарев): Оставь: они покуда Годятся вам самим. - Прощайте ж: я отсюда Под видом Вельского к Лукавину пойду... Ох! что-то путного в святоше-то найду!
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Самовар-то весь выкипел. Ишь закатились! Да и то сказать, что им торопиться-то! Сидят проклажаются, едят стерлядей да шампанское пьют. Уж нечего сказать, Варвара Харитоновна пожить умеет, со вкусом женщина. Ну, а моему это на руку: замашки барские, деньжонок нет; а с ней-то и в коляске проедется, и сигару выкурит, развалясь, -- будто и в самом деле помещик. А вот и они катят.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Сделайте одолжение, Фелицата Антоновна, когда эта дама уедет, скажите мне: мне необходимо поговорить с Николаем Андреичем. Отдохну пойду, я так сегодня устала, много ходила.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ну вот, матушка Варвара Харитоновна, опять я вас вижу. Эко счастье! В день по два раза. И самовар-то, точно знает, для кого поставлен, так-то старается, надселся, кипевши.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Пей сама, я пила уж.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да нельзя же! Хоть одну чашечку.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Погоди, Фелицата Антоновна, не мешай нам; у нас интересный разговор.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ну, как угодно. Может, после выпьешь, я подожду.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Людмила Герасимовна дома?
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Дома; да ничего, она отдохнуть легла.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Во всяком случае, разговаривайте потише.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): А я тебе на твоего сына жалуюсь, может помочь мне, а не хочет.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Что это ты в самом деле, Николай! Ты меня не стыди перед благодетельницей! Важность-то надобно оставить. Мы для Варвары Харитоновны всё должны... как рабы... не разбирая.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Хорошо, маменька, хорошо!
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да, кажись... да заставь она меня человека убить -- убью для нее, право; а не то что малость какую.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Полно, Фелицата Антоновна, я шучу.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Да какие шутки! Нет, уж он такой зародился, ничего-то для дому. У нас, матушка, у бедных людей, кто в дом несет, тот и радетель.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Прежде нужно честно добыть, да потом в дом и нести.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Нет-то мне ничего противней этой твоей философии. Когда твоей чести дождешься-то, а есть-то всякий день хочется; так уж честно ль, не честно ль, а в дом тащить ты обязан.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Оставь нас на минуту, нам поговорить нужно.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ух, пообедали же мы!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): А вы не засните!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Не мудрено.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну, как же, как же, друг мой? Говорите! Проснитесь!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вот вам мой совет: привозите деньги, завтра же привозите! Другого вам ничего не остается.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Хорош совет! Покорно благодарю! Вдруг столько отдать...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Об чем тут толковать! Сейчас деньги, сейчас; тогда только я своим влиянием обещаю спасти вас от уголовного суда. Ведь вы сами говорили, что поручительство фальшивое.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну, что ж такое! Если бы я попросила, муж никогда бы мне не отказал, значит, это все равно.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да ведь вы не просили? Ведь подпись не его!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Как вы странно рассуждаете! Как же он мог подписать, когда был в параличе!
Николай (Поздняя любовь, Островский): А это подлог. Ведь за это знаете что бывает?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ах, да не пугайте! Я знаю, что за это очень нехорошо.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Так привозите деньги. Нет, так достаньте, займите за какие бы то ни было проценты.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ах, как не хочется...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да ведь вы должны, ведь вы под этот документ брали деньги.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Вот мило, какие резоны! Разумеется, брала. Да ведь уж я те деньги, которые брала, истратила, а теперь должна отдавать свои. Поймите вы меня!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Поверьте вы мне, что я вам предлагаю самое лучшее, что только возможно.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Нет, вы меня не любите, оттого так и говорите. Это не самое лучшее. Я поверить не хочу, чтобы нельзя было уговорить стряпчего обмануть этого Дороднова. Взял бы половину, а за хлопоты вы разделите пополам.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Как вы хотите, чтоб я к честному человеку обратился с таким предложением! Как он посмотрит на меня? Что он мне скажет прямо в глаза?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну, так сделайте то, что я вам говорила.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Невозможно.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Да ведь она вас любит ужасно, ведь вы сами говорили. Разве можно отказать в чем-нибудь тому, кого любишь? Я по себе сужу.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ведь это чистое создание.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): И прекрасно. Тем легче обмануть. Тогда половина ваша. Деньги хорошие, мой друг, и не лишние для вас.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Не искушайте меня деньгами! Я в крайности, в ужасной крайности; за себя поручиться нельзя, может найти минута слабости, и упадешь так низко... Меня завтра поведут в яму за долги, меня ожидает срам, унижение. Пожалейте меня, не искушайте!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Так спасайте себя от срама, вот вам средство.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Есть и другое.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Это так легко.
Николай (Поздняя любовь, Островский): То еще легче... Я скорей себе пулю в лоб...
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Но что ж мне делать? У меня денег нет, достать мне негде, кто мне поверит? Я так много должна.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Слезы не помогут, нужно действовать. У вас есть вещи, брильянты?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): И даже очень много.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вот и прекрасно. Надо их заложить в опекунский совет.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Да, в опекунский совет, только я не знаю, как это...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Я вам помогу.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Покорно вас благодарю. Вы мой истинный друг.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Завтра пораньше поедемте вместе.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну, вот видите, как все это прекрасно улаживается. Ха, ха, ха!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Что с вами? Чему вы смеетесь?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): И вы хотите, чтоб я рассталась с своими вещами? Да вы с ума сошли! Вот потеха!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Извините, пожалуйста, я единственно из расположения...
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ах, какой вы чудак! Да можно ль советовать такой женщине, как я, заложить вещи, брильянты?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да что же делать-то?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Нет, вы еще очень молоды. Неужели вы думаете, что у меня таких денег нет, что мне в самом деле трудно их найти? Столько-то денег я вам через час доставлю.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Так в чем же дело? я не понимаю.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): А в том, что хоть этот долг для меня и не очень важен, а мне его не хочется платить. Двенадцать тысяч, для кого бы то ни было, составляют расчет. И вот мне хотелось испытать, стоите ли вы моей любви, которой вы так давно добиваетесь.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да, это совсем изменяет дело.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Давно бы вам нужно было догадаться.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Но я не понимаю, как вы можете полюбить человека, который сделал гадость, хоть бы и для вас.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Не беспокойтесь! Я и сама не очень добродетельна, и других сужу не строго. Если я вижу, что человек мне предан без границ, я и сама готова для него на всякие жертвы.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Об этом стоит подумать.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Как? Вы еще хотите думать? Вы можете колебаться? Да ведь близко, ведь перед вами то, чего вы так долго и напрасно искали. Я не знаю, любите ли вы меня, но я знаю наверное, что вы самолюбивы... удовлетворение самолюбия...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ах, черт возьми! вы меня сводите с ума.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): На ум навожу. Получить большие деньги, пользоваться расположением женщины, известной в обществе, за которой все ухаживают, возбуждать зависть, ревность! Для этого можно кой-чем пожертвовать. Вы очень милы, умны, но ведь все-таки вы...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ничтожество перед вами. Конечно, я должен сознаться.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Нет, это слишком. Зачем унижаться. Я вам скажу помягче: вы не из тех мужчин, которые опасны для нас. Вы не можете, не имеете средств преследовать... вас надо самой... отыскивать... в захолустье. Оцените это.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ценю.
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): До завтра времени много... Я привезу, на всякий случай, все деньги и посмотрю, любите ли вы меня. Позволяю и вам поцеловать меня вот здесь. Фелицата Антоновна, еду. Что вы задумались?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Мне кажется, я помешаюсь.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Уж и домой? Что ж мало погостили?
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Ну вот! Ведь ты мои дела знаешь, может, и сбудется, что ты пророчила, может, и придет, так надо быть дома.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Уж в таком случае задерживать не смею, поезжайте, поезжайте!
Лебедкина (Поздняя любовь, Островский): Прощайте! Целуйте! А то перчатку надену. Прикладывайтесь, пока не тесно! Ну, прощай! Вот это тебе! Забеги как-нибудь! "Пьяная улица"...
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Ах ты птичка! Ах ты птичка, ах ты птичка моя райская!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Кажется, она уехала наконец. Ждала, ждала, думала, думала... Но что же тут придумаешь! Тут нужны деньги. Видеть позор любимого человека!.. Несчастье видеть легче, чем позор! Молодой человек, полный сил, умный... и его запирают в тюрьму вместе с промотавшимися развратниками, с злостными банкротами. Я не выдержу, слезы хлынут у меня.
Шаблова (Поздняя любовь, Островский): Вот вам и Николай; вы его видеть хотели. Ну, повалило тебе счастье; от женщин отбою нет. Вот жизнь-то тебе пришла.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Не мешаю я вам?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Нисколько.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Вы как будто расстроены? Вы беспокоитесь? Может быть, ожидаете чего-нибудь дурного?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вы знаете? Скажите, вы знаете?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Знаю.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Только не презирайте меня, пожалуйста.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Нет, за что же?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ну, вот и хорошо, меньше хлопот, Оправдываться не нужно.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Оправдываться не нужно. Но если б вы были так добры...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Для вас все, что вам угодно.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Мне нужно знать подробно о вашем настоящем положении.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Извольте.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Только все, все, ради бога, ничего не скрывайте.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вы просите не скрывать ничего; значит, вы подозреваете за мной что-нибудь очень дурное.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Если б я подозревала, я б вас не любила.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вся беда моя в том, что я должен много.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Да, да, мне только и нужно знать, как вы задолжали, кому, сколько.
Николай (Поздняя любовь, Островский): А вот когда я был маленьким Жюль-Фавром и воображал, что я первый адвокат в Москве, я зажил очень широко. После студенческого безденежья, да вдруг тысячи три-четыре в кармане, ну голова-то и закружилась. Обеды да кутежи, обленился, да и дел серьезных не было, и оказалось к концу года, что денег нет, а долгов, хотя небольших, довольно. Вот тут-то я и сделал непростительную глупость, от которой теперь погибаю.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что же вы сделали?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Я подумал, что бросать мне этот образ жизни не следует, чтоб не растерять знакомства. Занял в одних руках значительную сумму за большие проценты, уплатил все мелкие долги и зажил опять по-прежнему, в ожидании будущих благ. Все мне казалось, что получу большой процесс. Ну, а дальше уж просто. Процесса большого я не получил, деньги прожил, а долг, как петля на шее. Петля давит, тоска, отчаяние... А от тоски праздная, трактирная жизнь... Вот и вся моя нехитрая история.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Много вы должны?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Тысячи три. Для меня сумма огромная.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): И у вас нет надежды поправить ваши дела?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Никакой.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): И в виду нет ничего?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ничего.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Вам остается только...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Идти в тюрьму. Да. Как мне нездоровится! Как голова горит!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Погодите, я принесу одеколону.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Благодарю, благодарю.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Кому вы должны?
Николай (Поздняя любовь, Островский): На что вам знать! Есть такой ростовщик, известный всей Москве.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Говорите скорей фамилию. Я пойду просить его, чтоб он вам отсрочил. Буду умолять, плакать перед ним...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Напрасно. Ничто не поможет; это не человек, а железо. Останьтесь!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Но как же вам помочь?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Никак нельзя. Я сделал глупость, которую нельзя ничем поправить... Нет... то есть можно.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Говорите, говорите!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Я сделал глупость и запутался; чтобы распутаться, нужно сделать...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Что сделать?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ах, как хорошо мне!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): И мне хорошо.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Вот оно что! Ловко, брат! Людмила Герасимовна, я от вашего папеньки-с. Вот приказали вам отдать. Чтоб сейчас, говорит, в портфель и на ключ.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Хорошо, хорошо. Больше ничего?
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Ничего-с. Но каково доверие мне-то-с! Тебе, говорит, я поверю, ты не то, что брат.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Он это сказал?
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Не сердитесь на папашу! Он что-то не любит вас. Это оттого, что он вас не знает.
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Брату твоему, говорит, гроша не поверю, а тебе могу.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Ну, хорошо же! Поди вон!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Ты что куражишься? Я к Людмиле Герасимовне с благородными намерениями, не то, что ты.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Бросьте его! Подите ко мне!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Мне, Людмила Герасимовна, серьезно нужно с вами поговорить, очень серьезно.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Да, да. Я очень рада. И мне нужно, только не теперь, после как-нибудь.
Николай (Поздняя любовь, Островский): Говорят тебе, поди вон!
Дормедонт (Поздняя любовь, Островский): Пойду. Ты не знаешь... Погляди, что еще у нас будет с Людмилой Герасимовной!
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Вы сказали, что есть средство...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да, есть. Я сделал глупость и запутался; чтобы распутаться, нужно сделать...
Николай (Поздняя любовь, Островский): Преступление.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Ужасно! Что вы говорите!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вы требовали от меня откровенности, я говорю правду. Чтоб выпутаться из долгу, чтоб избавиться от сраму, мне остается только одно средство -- сделать преступление.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Как легко вы говорите о таких вещах!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Вы очень чисты, вы редко слышите такие разговоры...
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Не делайте, не делайте преступления! О, боже мой! О, боже мой! Но если оно необходимо, заставьте меня, прикажите мне... Я сделаю... Какое преступление?
Николай (Поздняя любовь, Островский): Воровство.
Людмила (Поздняя любовь, Островский): Гнусно, гадко!
Николай (Поздняя любовь, Островский): Да, некрасиво.