xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Шишкин (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Векселек мы, стало быть, перепишем. Только уж вы попросите Александра Сергеевича, чтобы они сами пожаловали, а то извозчики уж больно дорого стоят. Четвертая Измайловская рота в доме Борщова, в заду во дворе маленькие оконца... Они знают... Оревуар, мадемуазель.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Au revoir, monsieur.
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Готово, барышня, живут. А в кабинете... Я уж завтра зайду.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Хорошо.
Битков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прощения просим.
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Эх, Александра Николаевна!
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну что тебе?
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Эх, Александра Николаевна! Вот уж и ваше добро пошло.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Выкупим.
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Из чего же это выкупим? Не выкупим, Александра Николаевна.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да что ты каркаешь сегодня надо мной?
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не ворон я, чтобы каркать. Раулю за лафит четыреста целковых, ведь это подумать страшно! Каретнику, аптекарю... В четверг Карадыгину за бюро платить надобно. А заемные письма? Да лих бы еще письма, а то ведь молочнице задолжали, срам сказать! Что ни получим, ничего за пазухой не остается, все идет на расплату. Александра Николаевна, умолите вы его, поедем в деревню. Не будет в Питере добра, вот вспомните мое слово. Детишек бы взяли, покойно, просторно... Здесь вертеп, Александра Николаевна, и все втрое, все втрое. И обратите внимание, ведь они желтые совсем стали, и бессонница...
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Скажи Александру Сергеевичу сам.
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сказывал-с. А они отвечают: "Ты надоел мне, и без тебя голова вихрем идет". Как не надоесть, за тридцать лет!
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну, Наталье Николаевне скажи.
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не буду говорить Наталье Николаевне, не поедет она. А без нее? Поехали бы вы, детишки и он.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ополоумел, Никита?
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Утром бы из пистолета стреляли, потом верхом бы ездили... Детишкам и простор и удобство.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Перестань меня мучить, Никита, уйди.
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю-с, слушаю-с, хорошо. Александра Николаевна, они больные приехали, просят вас.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ага, сейчас. On entre? Alexandre, êtes-vous indisposé? Лежите, лежите. Может быть, послать за доктором? Раздевай барина. Все благополучно... Нет, нет...
Никита (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Письмо Алек...
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А, от портнихи? Хорошо. Скажи, что буду завтра днем. Ну чего ты стал, ступай Тебе сказано не подавать писем. Бог с вами, Александр, говорю же – от портнихи. Право, я пошлю за лекарем. Дайте, я вас перекрещу... Что?.. Хорошо. Я умоляю вас не тревожиться. Кто эти негодяи? Опять. Боже правый! В деревню надо ехать. Он прав.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ты не спишь? Одна? Пушкин дома?
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он приехал совсем больной, лег, просил его не беспокоить.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, бедный! Да немудрено, буря-то какая, господи! Нас засекло снегом.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): С кем ты приехала?
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Меня проводил Дантес. Ну что ты так смотришь?
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Значит, ты все-таки хочешь беды?
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, ради всего святого, без нотаций.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Таша, что ты делаешь? Зачем ты напрашиваешься на несчастье?
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ah, mon Deu! Азя, это смешно! Ну что худого в том, что beau-frère меня проводил? Он видел?
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Бог спас. Никита хотел подать.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, старый дуралей! Несносные люди! Кто это делает?
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Это тебе не поможет. Сгорит это, но завтра придет другое. Он все равно узнает.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я не отвечаю за анонимные наветы. Он поймет, что все это неправда.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Зачем же ты мне-то говоришь так? Нас никто не слышит.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну хорошо, хорошо. Я сознаюсь, я точно виделась с ним один раз у Идалии, но это вышло нечаянно. Я и не подозревала, что он придет туда.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Таша, поедем в деревню.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Бежать из Петербурга? Прятаться в деревне? Из-за того, что какая-то свора низких людей... Презренный аноним... Он и подумает, что я виновата. Между нами ничего нет... Покинуть столицу? Ни с того ни с сего? Я вовсе не хочу сойти с ума в деревне, благодарю покорно.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Тебе нельзя видеться с Дантесом. Неужели ты не хочешь понять, как ему тяжело? И притом денежные дела так запутаны...
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Что же прикажешь мне делать? Натурально, чтобы жить в столице, нужно иметь достаточные средства.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я не понимаю тебя.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не терзай себя, Азя, ложись спать.
Гончарова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прощай.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Как вы осмелились? Как вы проникли? Сию же минуту покиньте мой дом. Какая дерзость! Я приказываю вам!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы забыли в санях ваши перчатки. Я боялся, что завтра озябнут ваши руки, и я вернулся.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы сознаете ли опасность, которой меня подвергли? Он за дверьми. На что вы рассчитывали, когда входили? А ежели бы в гостиной был он? Он запретил пускать вас на порог! Да ведь это же смерть!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Chaque instant de la vie est un pas vers la mort. Слуга сказал мне, что он спит, и я вошел.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он не потерпит. Он убьет меня!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Из всех африканцев сей, я полагаю, самый кровожадный. Но не тревожьте себя – он убьет меня, а не вас.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): У меня темно в глазах, что будет со мной!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Успокойтесь, ничего не случится с вами. Меня же положат на лафет и повезут на кладбище. И так же будет буря, и в мире ничего не изменится.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Заклинаю вас всем, что у вас есть дорогого, покиньте дом.
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): У меня нет ничего дорогого на свете, кроме вас, не заклинайте меня.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Уйдите!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах нет. Вы причина того, что совершаются безумства. Вы не хотите выслушать меня никогда. А между тем есть величайшей важности дело. Надлежит слушать. Там... Да? Иные страны. Скажите мне только одно слово – и мы бежим.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): И это говорите вы, месяц тому назад женившись на Екатерине, на моей сестре? Вы и преступны, вы и безумии! Ваши поступки не делают вам, чести, барон.
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я женился на ней из-за вас, с одной целью – быть ближе к вам. Да, я совершил преступление. Бежим.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): У меня дети.
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Забудьте.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): О, ни за что!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я постучу к нему в дверь.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не смейте! Неужели вам нужна моя гибель? О жестокая мука! Зачем, зачем вы появились на нашем, пути? Вы заставили меня и лгать и вечно трепетать... Ни ночью сна... ни днем покоя... Боже мой, уходите!
Дантес (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Придите еще раз к Идалии. Нам необходимо поговорить.
Пушкина (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Завтра началу у Воронцовой в зимнем саду подойдите ко мне. Скажет Никита или не скажет? Нет, не скажет, ни за что не скажет. О горькая отрава! Спит.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Разрешите, Александра Сергеевна, представить вам нашего лучшего отечественного поэта – Владимира Григорьевича Бенедиктова. Вот истинный светоч и талант!
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, Нестор Васильевич!
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Преображенцы, поддержите меня! Вы высоко цените его творчество!
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Enchantée de vous voir. Чрезвычайно рада вас видеть, господин Бенедиктов. И Сергей Васильевич любит наших литераторов. Рада вас видеть, князь Петр Владимирович.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Александра Сергеевна. А почтеннейшего Сергея Васильевича еще нет, я вижу?
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он тотчас будет, просил извинить. Наверно, в книжной лавке задержали.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Здравствуйте, князь.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Здравствуйте.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Был вчера на театре, видел вашу пиэсу. Подлинное наслаждение! Публики – яблоку негде упасть! Позвольте поздравить вас и облобызать. Многая, многая лета, Нестор Васильевич!
Филат (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сергей Васильевич приехали.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ну, брат, насмотришься сейчас.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да-с, не угодно ли? Secundus pars! Secundus!
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Mon mari!...
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Александра Сергеевна, не извольте беспокоиться. Знаем, знаем. На отечественном языке говорите, Александра Сергеевна. Вы услышите, как звучит наш язык в устах поэта.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Мой муж – страшнейший чудак. Я надеюсь, что это не помешает вам чувствовать себя у нас без церемонии.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А! Весьма рад! Secundus pars. Secundus! Преднамеренная опечатка! Corpus juris romani! Elzevir! Здравствуйте, сыновья.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Позвольте же поглядеть, Сергей Васильевич.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Назад!
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Серж, ну что это, право!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Книги не для того печатаются, чтобы их руками трогать. Ежели ты только ее тронешь...
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): И не подумаю, и не надобно мне.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Филат, водки! Прошу вас.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прошу к столу.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А вас можно поздравить.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да-с, государь император побаловал.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Рука всевышнего вас наградила, господин Кукольник.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Неважный перстенек!
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Сергей Васильевич!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): По поводу сего перстня вспоминается мне следующее. Филат! Что там на камине?
Филат (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Книга-с.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не ходи возле нее.
Филат (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да, вспоминается мне... В бытность мою молодым человеком император Павел пожаловал мне звезду, усеянную алмазами необыкновенной величины. А такой перстень я и сам могу себе купить за двести рублей или за полтораста.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Серж, ну что ты говоришь! И все ты наврал, и никакой звезды у тебя нет.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ты ее не знаешь. Я ее прячу от всех вот уж тридцать семь лет с табакерками вместе.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ты бредишь.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Не слушайте ее, господа. Женщины ничего не понимают в наградах, которые раздают российские императоры... Только что видел... проехал по Невскому... le grand bourgeois ..в саночках, кучер Антип...
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы хотите сказать, что видели государя императора, Сергей Васильевич?
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да, его.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): У императора кучер Петр.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет. Антип – кучер у императора.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ежели не ошибаюсь, Сергей Васильевич, случай со звездой был тогда же, что и с лошадью?
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет, князь, вы ошибаетесь. Сие происшествие случилось позже, уже в царствование императора Александра. Итак, изволите заниматься поэзией?
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Да-с.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Опасное занятие. Вот вашего собрата по перу Пушкина недавно в Третьем отделении собственной его величества канцелярии отодрали.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): С тобой за столом сидеть нет никакой возможности! Ну какие ты неприятности рассказываешь!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Кушайте, пожалуйста, господа. Ты напрасно так спокойно относишься к этому, тебя тоже могут отодрать.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Перестань, умоляю тебя.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Между прочим, это, говорят, верно. Я тоже слышал, только это было давным-давно.
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нет, я только что слышал. Проезжаю мимо Цепного мосту, слышу, человек орет. Спрашиваю: что такое? А это, говорят, барин, Пушкина дерут.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Помилуйте, Сергей Васильевич, это петербургские басни!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Какие же басни? Меня самого чуть не отодрали однажды. Император Александр хотел мою лошадь купить и хорошую цену давал – десять тысяч рублей. А я, чтобы не продавать, из пистолета ее застрелил. К уху приложил пистолет и выстрелил. Ваши стихотворения у меня есть в библиотеке. Шкаф зет. Сочинили что-нибудь новое?
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Как же, Сергей Васильевич. Прочитай "Напоминание". Преображенцы, вы любите поэзию, просите его.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах да, да, мы все просим. Право, это так приятно после мрачных рассказов о том, как кого-то отодрали...
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Право, я... плохо помню наизусть...
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Филат, перестань греметь блюдом.
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Нина, помнишь ли мгновенье, Как певец усердный твой, Весь исполненный волненья, Очарованный тобой... В шумной зале... Как вносил я в вихрь круженья Пред завистливой толпой Стан твой, полный обольщенья, На ладони огневой. И рука моя лениво Отделялась от огней Бесконечно прихотливой Дивной талии твоей; И когда ты утомлялась И садилась отдохнуть, Океаном мне являлась Негой зыблемая грудь, – И на этом океане В пене млечной белизны Через дымку, как в тумане. Рисовались две волны... Ты внимала мне приветно, А шалун главы твоей Русый локон незаметно По щеке скользил моей. Нина, помнишь те мгновенья, Или времени поток В море хладного забвенья Все заветное увлек?
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Браво, браво! Каков! Преображенцы, аплодируйте.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Блистательное произведение!
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прелестная поэма!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): А может, вас и не отдерут.
Филат (Последние дни (Пушкин), Булгаков): К вам графиня Александра, Кирилловна Воронцова.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Проси в гостиную. Простите, господа, я покину вас. Ежели угодно курить, прошу.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Здоровье первого поэта отечества?
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Фора! Фора!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Первый поэт?
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Голову ставлю, Сергей Васильевич!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Агафон! Агафон! Из второй комнаты шкаф зет полка тринадцатая переставь господина Бенедиктова в этот шкаф, а господина Пушкина переставь в тот шкаф. Первые у меня в этом шкафу. Не вздумай уронить на пол.
Агафон (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Слушаю, Сергей Васильевич.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я совершенно разделяю ваше мнение, господин Кукольник, но мне, представьте, приходилось слышать утверждение, что первым является Пушкин.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Светские химеры!
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Вы говорите, Пушкин первый? Агафон, задержись там!
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Он давно уже ничего не пишет.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Прошу прощения, как же так – не пишет? Вот недавно мне дали списочек с его последнего стихотворения. К сожалению, не полное.
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Боже мой, боже мой, и это пишет русский! Преображенцы, не подходите к этому листу.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ай-яй-яй! Дозвольте мне списать. Люблю, грешник, тайную литературу.
Долгоруков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Пожалуйста.
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Только, князь, никому! Тсс...
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ежели сия поэзия пользуется признанием современников, то послушайся, Владимир, не пиши на русском языке! Тебя не поймут! Уйди в тот мир, где до сих пор звучат терцины божественного Алигьери! Протяни руку великому Франческо! Его канцоны вдохновят тебя! Пиши по-итальянски, Владимир.
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Все спорите, господа!
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Браво, браво, Нестор Васильевич!
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Из чего ты так кипятишься, Нестор?
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Потому что душа моя не принимает несправедливости! У Пушкина было дарованье, это бесспорно. Неглубокое, поверхностное, но было дарованье. Но он растратил, разменял его! Он угасил свой, малый светильник! Он стал бесплоден, как смоковница! И ничего не сочинит, кроме сих позорных строк. Единственно, что он сохранил, – это самонадеянность! И какой надменный тон! Какая резкость в суждениях! Мне жаль его!
Богомазов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Браво, браво! Трибун!
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Я пью здоровье первого поэта отечества – Бенедиктова.
Воронцова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Все, что вы говорили, неправда. Ах, как жаль, что лишь немногим дано понимать превосходство перед собой необыкновенных людей... Как чудесно в Пушкине соединяется гений и просвещение! Но, увы, у него много завистников и врагов! И вы простите меня, но мне кажется, я слышала, как именно черная зависть говорила сейчас устами человека. И, право, Бенедиктов – очень плохой поэт. Он пуст и неестественен...
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Позвольте, графиня!
Салтыкова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, Александра Кирилловна. Позвольте вам представить литератора Нестора Васильевича Кукольника и Владимира Григорьевича Бенедиктова.
Воронцова (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Ах, боже мой... Простите меня великодушно, я увлеклась... Простите... Милая Александра Сергеевна, я убегаю.
Бенедиктов (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Зачем ты повез меня на этот завтрак? Я сидел тихо дома... И все ты, и вечно ты...
Кукольник (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Неужели ты можешь серьезна относиться к бредням светской женщины?
Салтыков (Последние дни (Пушкин), Булгаков): Агафон! Снимай обоих – и Пушкина и Бенедиктова – в ту комнату, в тринадцатый шкаф!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Невежество! Невежество! И слышать не хочу невеже-ства!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): У вас все невежество. А сами-то что? Только слава, что ученый человек! А что в нем проку, в ученье-то в вашем? Только одно мнение, что я ученый человек, а хуже нас, неученых. Живете, как бобыль -- ни кола, ни двора.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Невежество! Невежество!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Наладил одно! Невежество да невежество! Я к ва-шей пользе говорю. Мне что! Я женщина посторонняя.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): А коли вы, сударыня, посторонняя женщина, так и не мешайтесь в чужие дела. Оставьте меня; видите, я делом занимаюсь.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Мне как хотите. Я, жалеючи вас, говорю. Куда вы денетесь с дочерью-то? Девушке двадцать лет; нынче без приданого-то никто не возьмет; а у вас ни кругом, ни около -- все нет ничего, бедность непокрытая.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Как ничего? У меня есть пенсия, есть уроки.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Что ваша пенсия! Что ваши уроки! Разве это приданое? Пока живы, ну, конечно, на пропитание хватит; а вы то рассудите: вы пожилой человек, ну, сохрани бог, помрете: куда будет Лизавете Ивановне голову приклонить?
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Она куда пойдет? Она будет детей учить. Будет заниматься, сударыня, тем благородным делом, которым отец занимался всю свою жизнь.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж куда какая невидаль! Хорошее житье, -- по чужим людям шляться из-за куска хлеба! Чужой-то хлеб горек! А вы послушайте-ка меня, глупую, давайте-ка я примусь сватать вам жениха; благо, здесь сторона купеческая.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Какое же это благо? В чем тут благо? Кроме невежест-ва, я ничего не вижу.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А я вижу. Вот, например, Андрей Титыч, что к нам ходит, чем не жених? И молод, и богат, и из себя красавец.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): И дурак набитый, читать по-русски не умеет. Это ваш жених, а не Лизин. Вас будет пара.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж какой он мне жених! Очень нужно ему старуху-то брать! Он с своими деньгами-то получше вашей Лизы найдет. Ему уж давно от невест проходу нет, от богатых; да не хочет, потому влюблен до чрезвычайности в Лизавету Ивановну. Вот что!
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что? Да как же он смел, скажите вы мне? Кто ему позволил? Это житья нет! Лиза моя... ведь это сокровище, это совершенст-во! А он, безграмотный, смел влюбиться! Мужик! Невежа!
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Ах, батюшка, да разве кому закажешь! Ведь она не королевна какая! А почем знать, дело женское мудреное, может, она и сама его любит. Чужая душа-то темна. Девушки об этом не сказывают.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Вздор, вздор! Этого быть не может. Я и слушать не хочу. Не мешайте мне заниматься, Аграфена Платоновна; вы видите, у меня дело есть.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): А может, и вздор; я так говорю, по своему понятию. А жаль малого-то, уж очень сокрушается. Дома-то радости нет, отец-то у него такой дикий, властный человек, крутой сердцем.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Что такое: крутой сердцем?
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Самодур.
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): Самодур! Это черт знает что такое! Это слово неупот-ребительное, я его не знаю. Это lingua barbara, варварский язык.
Аграфена Платоновна (В чужом пиру похмелье, Островский): Уж и вы, Иван Ксенофонтыч, как погляжу я на вас, заучились до того, что русского языка не понимаете. Самодур -- это на-зывается, коли вот человек никого не слушает, ты ему хоть кол на голове теши, а он все свое. Топнет ногой, скажет: кто я? Тут уж все домашние ему в ноги должны, так и лежать, а то беда...
Иван Ксенофонтыч (В чужом пиру похмелье, Островский): foot О времена, о нравы O tempora, o mores!