xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Муковнин (Мария, Бабель): «...Октября шестнадцатого дня тысяча восемьсот двадцатого года, в царствование благословенного императора Александра, рота лейб-гвардии Семёновского полка, забыв долг присяги и воинского повиновения начальству, дерзнула самовольно собраться в позднее вечернее время...» В чём же оно выразилось — забвение присяги? Выразилось оно в том, что люди вышли в коридор после переклички и решили просить у командира роты отмены очередного смотра по десяткам на дому... у командира полка бывали и такие смотры. За это, за так называемый бунт, было определено наказание... какое? «...Нижних чинов, признанных зачинщиками, лишить живота, людей первой и второй рот, подавших пример беспорядка, наказать виселицей, рядовых, помянутых в параграфе третьем, в пример другим, прогнать шпицрутенами сквозь батальон по шести раз...»
Людмила (Мария, Бабель): Разве это не ужасно?
Катя (Мария, Бабель): Кто же спорит, что прежде было много жестокого?
Людмила (Мария, Бабель): По-моему, большевики должны ухватиться за папину книгу. Им же выгодно, чтобы бранили старую армию.
Катя (Мария, Бабель): Они всё требуют к текущему моменту.
Муковнин (Мария, Бабель): Я разбираю семёновскую трагедию на две главы. Первая — исследование причин мятежа, вторая — описание бунта, истязаний, отсылки в рудники... История моя будет история казармы, — не перечень народов, а судьба всех этих Сидоровых и Прошек, отданных Аракчееву, сосланных на двадцатилетнюю военную каторгу.
Людмила (Мария, Бабель): Папа, ты должен прочитать Кате главу об императоре Павле. Если бы жил Толстой, он оценил бы, я уверена.
Катя (Мария, Бабель): В газетах всё требуют к настоящему моменту.
Муковнин (Мария, Бабель): Без познания прошлого — нет пути к будущему. Большевики исполняют работу Ивана Калиты — собирают русскую землю. Мы, кадровые офицеры, нужны им хотя бы для того, чтобы рассказать о наших ошибках...
Дымшиц (Мария, Бабель): Здравия желаю, Николай Васильевич! Здравия желаю, Катерина Вячеславна! Людмила Николаевна в доме?
Катя (Мария, Бабель): Ждёт вас.
Людмила (Мария, Бабель): Я одеваюсь...
Дымшиц (Мария, Бабель): Здравия желаю, Людмила Николаевна! На улице такая погода, что хороший хозяин собаку не выпустит... Меня привёз Ипполит, наговорил полную голову, всё шиворот-навыворот, — такого типа поискать надо... Мы не опоздаем, Людмила Николаевна?
Муковнин (Мария, Бабель): На улице белый день, а они в театр.
Катя (Мария, Бабель): Николай Васильевич, театры теперь начинают в пять часов дня.
Муковнин (Мария, Бабель): Электричество экономят?
Катя (Мария, Бабель): Во-первых, электричество. Потом, если поздно возвращаться, — разденут.
Дымшиц (Мария, Бабель): Маленький окорочек, Николай Васильевич. Я в этом не специалист, но мне его продали, как хлебный... Хлебом его кормили или чем другим — при этом мы не были...
Муковнин (Мария, Бабель): Право, Исаак Маркович, вы слишком добры к нам.
Дымшиц (Мария, Бабель): Немножко шкварок...
Муковнин (Мария, Бабель): Виноват!
Дымшиц (Мария, Бабель): У вашего папы вы этого не кушали, но в Минске, в Вилюйске, в Чернобыле их уважают. Это кусочки от гусятины. Вы отведаете и скажите мне ваше мнение... Как поживает книжка, Николай Васильевич?
Муковнин (Мария, Бабель): Книжка подвигается. Я подошёл к царствованию Александра Павловича.
Людмила (Мария, Бабель): Читается, как роман, Исаак Маркович. Я считаю, что это напоминает «Войну и мир», — там, где Толстой о солдатах говорит...
Дымшиц (Мария, Бабель): Очень приятно слушать... На улице пусть стреляют, Николай Васильевич, на улице пусть бьются головой об стенку, — вы должны делать своё. Кончите книжку — магарыч мой, и на первые сто экземпляров — я покупатель... Кусочек сальтисона, Николай Васильевич: сальтисон домашний, от одного немца...
Муковнин (Мария, Бабель): Исаак Маркович, право, я рассержусь...
Дымшиц (Мария, Бабель): Это для меня честь, чтобы генерал Муковнин на меня сердился... Сальтисон дивный! Этот немец был довольно видный профессор, теперь занимается колбасами... Людмила Николаевна, я сильно подозреваю, что мы опоздаем.
Людмила (Мария, Бабель): Я готова.
Муковнин (Мария, Бабель): Сколько я вам должен, Исаак Маркович?
Дымшиц (Мария, Бабель): Вы мне должны подкову от лошади, которая издохла сегодня на Невском проспекте.
Муковнин (Мария, Бабель): Нет, серьёзно...
Дымшиц (Мария, Бабель): Хотите серьёзно — две подковы от двух лошадей.
Муковнин (Мария, Бабель): Хороша у меня дочка, Исаак Маркович?
Дымшиц (Мария, Бабель): Не скажу — нет.
Катя (Мария, Бабель): Вот это она и есть, Исаак Маркович, — русская красота.
Дымшиц (Мария, Бабель): Не специалист в этом, но вижу, что хорошо.
Муковнин (Мария, Бабель): Я вас ещё со старшей моей познакомлю — с Машей.
Людмила (Мария, Бабель): Предупреждаю: Мария Николаевна у нас любимица, — и вот, пожалуйте, любимица в солдаты ушла.
Муковнин (Мария, Бабель): Какие же это солдаты, Люка?.. В политотдел.
Дымшиц (Мария, Бабель): Ваше превосходительство, про политотдел спросите меня. Это те же солдаты.
Катя (Мария, Бабель): Право, серёг не надо.
Людмила (Мария, Бабель): Ты думаешь?
Катя (Мария, Бабель): Конечно, не надо. И потом — этот ужин...
Людмила (Мария, Бабель): Сударыня, спите спокойно. Учёного учить... Катюша, ты глупая, милая... Мои ботики...
Дымшиц (Мария, Бабель): Момент!
Людмила (Мария, Бабель): Надеваю и сама удивляюсь — ещё не продано... Папа, изволь без меня принять лекарство. И не давай ему работать, Катя.
Муковнин (Мария, Бабель): Мы домовничать будем с Катей.
Людмила (Мария, Бабель): Вам нравится мой папка, Исаак Маркович? Правда, он у нас не такой, как у всех...
Дымшиц (Мария, Бабель): Николай Васильевич роскошь, а не человек!
Людмила (Мария, Бабель): Его никто не знает — одни мы... Где вы оставили князя Ипполита?
Дымшиц (Мария, Бабель): Оставил у ворот. Приказ — ждать, дисциплина. Момент — и будем там... Всего хорошего, Николай Васильевич!
Катя (Мария, Бабель): Очень не кутите.
Дымшиц (Мария, Бабель): Очень не будем, теперь это обеспечено.
Людмила (Мария, Бабель): Папочка, до свидания!
Муковнин (Мария, Бабель): Очень милый и достойный еврей.
Катя (Мария, Бабель): Мне кажется — им всем не хватает такта.
Муковнин (Мария, Бабель): Катя, голубчик, откуда взяться такту?.. Людям позволяли жить на одной стороне улицы и городовыми гнали с другой. Так было в Киеве, на Бибиковском бульваре. Откуда такту взяться? Тут другому надо удивляться — энергии, жизненной силе, сопротивляемости...
Катя (Мария, Бабель): Энергия эта вошла теперь в русскую жизнь, но мы ведь другие, всё это чуждо нам.
Муковнин (Мария, Бабель): Фатализм — вот это нам не чуждо. Распутин и немка Алиса, погубившая династию, — это нам не чуждо. Ничего, кроме пользы, от чудесного этого народа, давшего Гейне, Спинозу, Христа...
Катя (Мария, Бабель): Вы и японцев хвалили, Николай Васильевич.
Муковнин (Мария, Бабель): Что ж японцы... Японцы — великий народ, у них учиться и учиться.
Катя (Мария, Бабель): Вот и видно, что Марье Николаевне есть в кого пойти... Вы большевик, Николай Васильевич.
Муковнин (Мария, Бабель): Я русский офицер, Катя, и спрашиваю: как это так, господа, с каких пор, спрашиваю я, правила военной игры стали чуждыми для нас?.. Мы мучили и унижали этих людей, они защищались, они перешли в наступление и дерутся с находчивостью, с обдуманностью, с отчаянием, скажу я, — дерутся во имя идеала, Катя.
Катя (Мария, Бабель): Идеал?.. Не знаю. Мы несчастны и счастливы не будем. Нами пожертвовали, Николай Васильевич.
Муковнин (Мария, Бабель): Пусть растрясут Ванюху и Петруху, превосходно будет. И времени больше нет, Катя... Единственный русский император, Пётр, сказал: «Промедление времени смерти подобно». Вот заповедь! И если это так, то должно же у вас, господа офицеры, хватить мужества посмотреть на карту, узнать, с какого фланга вы обойдены, где и почему нанесено вам поражение... Держать глаза открытыми — моё право, и я не отказываюсь от него.
Катя (Мария, Бабель): Николай Васильевич, вам надо лекарство принять.
Муковнин (Мария, Бабель): foot Делайте выводы (франц.). Соратникам моим, людям, с которыми я дрался бок о бок, я говорю: господа, tirez vos conclusions, промедление времени — смерти подобно.
Катя (Мария, Бабель): Дайте штаб округа... Дайте Редько... Это ты, Редько?.. Я хотела сказать... Надо думать, кроме тебя, ещё есть люди, которые делают революцию, но вот ты один никак не найдёшь времени, чтобы повидаться с человеком... С человеком, у которого ты ночуешь, когда тебе это надо... Редько, прокати меня. Приезжай за мной на машине... Ну да, если ты занят... Нет, я не сержусь. За что же сердиться?..
Катя (Мария, Бабель): Князь, как это вам сказали в трактире — «не играй плачевное»?
Голицын (Мария, Бабель): «Не играй плачевное, не тяни жилы».
Катя (Мария, Бабель): Им весёлое нужно, Сергей Илларионович. Люди забыться хотят, отдыха...
Голицын (Мария, Бабель): Не все. Другие требуют чувствительного.
Катя (Мария, Бабель): Ваша публика — кто она?
Голицын (Мария, Бабель): Грузчики с Обводного.
Катя (Мария, Бабель): Пожалуй, в профсоюз пройдёте... Вы и ужин там получаете?
Голицын (Мария, Бабель): Получаю.
Катя (Мария, Бабель): Пароход идёт, вода кольцами, Будем рыбу мы кормить добровольцами.
Голицын (Мария, Бабель): Стенографией? Не знаю.
Катя (Мария, Бабель): Я на бочке сидю, слёзы капают, Никто замуж не берёт, только лапают...
Голицын (Мария, Бабель): Не умею вам сказать
Катя (Мария, Бабель): Из всех нас настоящая женщина — Маша. У неё сила, смелость, она женщина. Мы вздыхаем здесь, а она счастлива в своём политотделе... Кроме счастья — какой другой закон выдумали люди?.. Его, верно, и нет, другого закона.
Голицын (Мария, Бабель): Мария Николаевна руль всегда поворачивала круто. Этим она и отличается.
Катя (Мария, Бабель): Ах, ты, яблочко, куда котишься.
Голицын (Мария, Бабель): Кто это Аким Иваныч?
Катя (Мария, Бабель): Их командир дивизии, бывший кузнец... Она о нём в каждом письме упоминает.
Голицын (Мария, Бабель): Почему же роман?
Катя (Мария, Бабель): Там между строк есть, я знаю... Или уехать мне в Борисоглебск, к родным? Всё-таки гнездо... Вот вы в лавру к монаху этому ходите... как зовут его?
Голицын (Мария, Бабель): Сионий.
Катя (Мария, Бабель): К Сионию. Чему он учит вас?
Голицын (Мария, Бабель): Вы говорили о счастье... Он учит меня видеть его не в чувстве власти над людьми и не в этой беспрестанной жадности — жадности, которую мы утолить не можем.
Катя (Мария, Бабель): Я на бочке сидю, бочка катится, Хоть в кармане ни гроша. Выпить хочется...
Людмила (Мария, Бабель): foot Сверх программы (франц.). foot Такая бесконечно русская (франц.). foot Первые увлечения обычно возвращаются, князь (франц.). foot Мадемуазель Бутурлина — это прошлое (франц.). Феликс Юсупов был бог по красоте, теннисист, чемпион России. Его красоте недоставало мужественности, в нём была кукольность... С Владимиром Баглеем мы встретились у Феликса. Император так до конца и не понял рыцарскую натуру этого человека. Его называли у нас «тевтонский рыцарь»... Фредерике был дружен с князем Сергеем... Вы знаете князя Сергея, который играет на виолончели?.. На вечере был ещё номер hors programme, архиепископ Амвросий. Старик ухаживал за мною, — можете себе представить! — подливал крюшону и делал такую постную, лукавую мину. Вначале я не произвела на Владимира впечатления, он признался мне в этом: «Вы были курносая, si démesurément russe, с пылающим румянцем...» На рассвете мы поехали в Царское, оставили машину в парке и взяли лошадь. Он сам правил. «Людмила Николаевна, нужно ли вам сказать, что я весь вечер не сводил с вас глаз?..» — «Это учтено Ниной Бутурлиной, mon prince». Я знала, что у них роман, вернее — флирт. «Бутурлина — c'est le passé, Людмила Николаевна...» — «On revient toujours, ses premiers amours, mon prince», Владимир не носил великокняжеского титула, он был от морганатического брака, их семья не встречалась с императрицей... Владимир называл эту женщину гением зла. И потом — он был поэт, мальчик, ничего не понимал в политике... Мы приехали в Царское. Рассвет. Над прудом где-то, совсем понизу, запел соловей... Мой спутник повторяет: «Mademuaselle Boutourline c'est le passé» — «Mon prince, прошлое возвращается иногда, и возвращения эти ужасны...»
Бишонков (Мария, Бабель): Подсекай...
Филипп (Мария, Бабель): Подсечёшь у тебя, как же!
Евстигнеич (Мария, Бабель): Ну, повели к забору, руки связаны... «Ну, говорят, поворачивайся, друг». А он: «Не надо поворачиваться, я военный человек, коцайте так...» А заборы у них вроде плетня, полроста человеческого... Ночь, конец села, за селом степь, на краю степи — яр...
Бишонков (Мария, Бабель): Вот ты и козёл!
Филипп (Мария, Бабель): Отвечаю на всё!
Евстигнеич (Мария, Бабель): ...Привели, берут на изготовку. Он стоит у плетня, да как снимется от земли, с завязанными руками, ровно господь бог его от земли отнял. Перелетел через плетень — и наискосок... Они — стрелять... да ночь, темнота, он кружит, петляет — ушёл.
Филипп (Мария, Бабель): Это герой!
Евстигнеич (Мария, Бабель): Это герой вечный. Джигит считался. Я его, как тебя знал... Полгода гулял, потом прикрыли.
Филипп (Мария, Бабель): Неужто доделали?
Евстигнеич (Мария, Бабель): Доделали. Я считаю — неправильно. Человек из могилы вылез, человек тот свет видал, — значит, не судьба его убивать.
Филипп (Мария, Бабель): Ноль внимания в настоящее время.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Я считаю — неправильно. Во всех странах такой закон: не добили — твоё счастье, живи дальше.
Филипп (Мария, Бабель): У нас давай только... Доделают.
Бишонков (Мария, Бабель): У нас давай...
Людмила (Мария, Бабель): Зажгите свет. Я ухожу. Не надувайте губ, идите ко мне... Скажите, друг мой, как вы всё это себе представляете? Должна же я привыкнуть к вам сначала...
Дымшиц (Мария, Бабель): Я не штиблет, чтобы ко мне привыкать.
Людмила (Мария, Бабель): Я не скрываю — какое-то чувство симпатии вы мне внушаете, но надо этому чувству укрепиться... Из армии приедет Маша, вы познакомитесь: в нашей семье без неё ничего не делается... Папа — тот хорошо относится к вам, но он беспомощный — вы видели... И потом, много ещё не решено; ваша жена?..
Дымшиц (Мария, Бабель): При чём здесь жена?
Людмила (Мария, Бабель): Я знаю — евреи привязаны к своим детям.
Дымшиц (Мария, Бабель): Не о чем говорить, ей-богу, не о чем говорить.
Людмила (Мария, Бабель): Поэтому до поры до времени надо тихонько сидеть рядом со мной, вооружиться терпением...
Дымшиц (Мария, Бабель): С тех пор как евреи ждут мессию — они вооружены терпением. Выпейте ещё бокальчик.
Людмила (Мария, Бабель): Я много выпила.
Дымшиц (Мария, Бабель): Это вино мне принесли с броненосца. У великого князя был сундучок на броненосце...
Людмила (Мария, Бабель): Как это вы всё достаёте?
Дымшиц (Мария, Бабель): Где я достану — там другой не достанет... выпейте этот бокальчик.
Людмила (Мария, Бабель): С условием, что вы будете сидеть тихо.
Дымшиц (Мария, Бабель): Тихо сидят в синагоге.
Людмила (Мария, Бабель): Вот вы и сюртук надели, — верно, для синагоги. Сюртук, Исачок, носили директора гимназии на выпускных актах и купцы на поминальных обедах.
Дымшиц (Мария, Бабель): Я не буду носить сюртука.
Людмила (Мария, Бабель): И потом — билеты. Никогда, мой друг, не покупайте билеты в первом ряду, — это делают выскочки, парвеню...
Дымшиц (Мария, Бабель): Я же выскочка и есть.
Людмила (Мария, Бабель): У вас внутреннее благородство — это совсем другое. Вам даже имя ваше не идёт... Теперь можно дать объявление в газете, в «Известиях»... Я бы переменила на Алексей... Вам нравится — Алексей?
Дымшиц (Мария, Бабель): Нравится.
Евстигнеич (Мария, Бабель): Взвозились...
Филипп (Мария, Бабель): Вроде наша...
Бишонков (Мария, Бабель): Мне Людмила Николаевна больше всех по сердцу — она человека привечает... А то ходят дикие, трёпаные... Меня по отечеству привечает...
Людмила (Мария, Бабель): Позовите мне извозчика...
Дымшиц (Мария, Бабель): Моментально!.. Больше мне делать нечего.
Людмила (Мария, Бабель): Позовите сию минуту!
Дымшиц (Мария, Бабель): На улице тридцать градусов мороза, сумасшедшую собаку выпустить жалко.
Людмила (Мария, Бабель): На мне всё порвано... Как я домой покажусь?..
Дымшиц (Мария, Бабель): Где пьют — там и льют.
Людмила (Мария, Бабель): Пошло... Исаак Маркович, вы ошиблись адресом.
Дымшиц (Мария, Бабель): Такое моё счастье.
Людмила (Мария, Бабель): Я же вам говорю — у меня болят зубы, болят невыносимо.
Дымшиц (Мария, Бабель): Где именье, где вода... При чём тут зубы?
Людмила (Мария, Бабель): Достаньте мне зубных капель... Я страдаю.
Висковский (Мария, Бабель): С лёгким паром, учитель.
Дымшиц (Мария, Бабель): У неё зубы болят.
Висковский (Мария, Бабель): Бывает...
Дымшиц (Мария, Бабель): Бывает, что и не болят.
Висковский (Мария, Бабель): Липа, Исаак Маркович, обязательно липа.
Филипп (Мария, Бабель): Это изобретение её, Исаак Маркович, а не зубы болят...
Людмила (Мария, Бабель): Милый мой строен и высок, Милый мой ласков и жесток, Больно хлещет шёлковый шнурок...
Дымшиц (Мария, Бабель): Я не мальчик, Евгений Александрович, — уже оно давно прошло, то время, когда я был мальчиком.
Людмила (Мария, Бабель): foot Манеж продолжается, нынешний вечером у меня болят зубы (франц.). 3-75-02. Папочка, ты?.. Мне очень хорошо... В театре была Надя Иогансон с мужем. Мы ужинаем у Исаака Марковича... Ты обязательно посмотри Спесивцеву, она заменит Павлову... Лекарство ты принял? Тебе надо лечь... Твоя дочь умница, папа, ужасная выдумщица... Катюша, ты?.. Ваше приказание, сударыня, исполнено. Le menège continue, j'ai mal aux dents se soir.
Дымшиц (Мария, Бабель): И она может дождаться того, что в следующий раз меня для неё не будет дома...
Висковский (Мария, Бабель): Дело хозяйское.
Дымшиц (Мария, Бабель): Потому что о моих детях и моей жене пусть меня спрашивают другие, а не она.
Дымшиц (Мария, Бабель): Люди недостойны завязать башмак у моей жены, если вы хотите знать, — шнурок от башмака.
Висковский (Мария, Бабель): Я знал одной лишь силы власть. Одну, но пламенную страсть...
Кравченко (Мария, Бабель): Сколько же тебе надо?
Висковский (Мария, Бабель): Десять тысяч фунтов. Один удар... Ты видел когда-нибудь фунт стерлингов, Яшка?
Кравченко (Мария, Бабель): И всё на нитках?
Висковский (Мария, Бабель): Нитки побоку!.. Бриллианты. Трёхкаратники, голубая вода, чистые, без песку. Других в Париже не берут.
Кравченко (Мария, Бабель): Да их небость уже нету.
Висковский (Мария, Бабель): В каждом доме есть бриллианты, надо уметь их взять... У Римских-Корсаковых есть, у Шаховских... Есть ещё алмазы в императорском Санкт-Петербурге.
Кравченко (Мария, Бабель): Не выйдет из тебя красный купец, Евгений Александрович.
Висковский (Мария, Бабель): Выйдет!.. У меня отец торговал — выменивал усадьбы на жеребцов... Гвардия сдаётся, товарищ Кравченко, но не умирает.
Кравченко (Мария, Бабель): Ты бы Муковнину позвал... Мается женщина в коридоре...
Висковский (Мария, Бабель): В Париж, Яшка, я приеду барином.
Кравченко (Мария, Бабель): Дымшиц этот — куда он запропастился?
Висковский (Мария, Бабель): Отсиживается в уборной или в «шестьдесят шесть» играет с курляндчиком и Шапирой... Мисс, к нашему огоньку...
Дора (Мария, Бабель): Ты солнце! Ты божество!
Людмила (Мария, Бабель): Это непостижимо! Был уговор...
Висковский (Мария, Бабель): Который дороже денег.
Людмила (Мария, Бабель): Был уговор, что я приду в восемь. Теперь три четверти десятого... и ключа не оставил... Куда же он делся?
Висковский (Мария, Бабель): Поспекулирует и придёт.
Людмила (Мария, Бабель): Всё-таки они не джентльмены — эти люди...
Висковский (Мария, Бабель): Выпейте водки, девочка.
Людмила (Мария, Бабель): Правда, я выпью, озябла... Непостижимо всё-таки!
Висковский (Мария, Бабель): foot Свобода, Равенство, Братство (франц.). Разрешите вам представить, Людмила Николаевна, мадам Дору, гражданку Французской республики — Liberté, Egalité, Fraternité. Между прочими достоинствами обладает заграничным паспортом.
Людмила (Мария, Бабель): Муковнина.
Висковский (Мария, Бабель): Яшку Кравченко вы знаете: прапорщик военного времени, ныне красный артиллерист. Стоит у десятидюймовых орудий Крондштадской крепостной артиллерии и может их повернуть в любом направлении.
Кравченко (Мария, Бабель): Евгений Александрович нынче в ударе.
Висковский (Мария, Бабель): В любом направлении. Всё можно представить себе, Яшка. Тебе прикажут разрушить улицу, на которой ты родился, — ты разрушишь её, обстрелять детский приют, — ты скажешь: «Трубка два ноль восемь» — и обстреляешь детский приют. Ты сделаешь это, Яшка, только бы тебе позволили существовать, бренчать на гитаре, спать с худыми женщинами: ты толст и любишь худых... Ты на всё пойдёшь, и если тебе скажут: трижды отрекись от своей матери, — ты отречёшься от неё. Но дело не в том, Яшка, — дело в том, что они пойдут дальше: тебе не позволят пить водку в той компании, которая тебе нравится, книги тебя заставят читать скучные, и песни, которым тебя станут обучать, тоже будут скучные... Тогда ты рассердишься, красный артиллерист, ты взбесишься, забегаешь глазками... Два гражданина придут к тебе в гости: «Пойдём, товарищ Кравченко...» — «Вещи, — спросишь ты, — брать с собой или не брать?» — «Вещи можно не брать, товарищ Кравченко, дело минутное, допрос, пустяки...» И тебе поставят точку, красный артиллерист, — это будет стоить четыре копейки денег. Высчитано, что пуля от кольта стоит четыре копейки, и ни сантима больше.
Дора (Мария, Бабель): Жак, берите меня домой...
Висковский (Мария, Бабель): Твое здоровье, Яков!.. За победоносную Францию, мадам Дора!
Людмила (Мария, Бабель): Я схожу посмотрю, не вернулся ли он...
Висковский (Мария, Бабель): Поспекулирует и придёт... Маркиза, липу с зубами сами придумали?
Людмила (Мария, Бабель): Сама... Здорово?.. Право же, теперь иначе нельзя. Евреи должны уважать женщину, с которой они хотят быть близки.
Висковский (Мария, Бабель): Я смотрю на вас, Люка, — вы похожи на синичку... Выпьем, синичка!
Людмила (Мария, Бабель): Теперь за меня примется. Вы чего-то намешали в это пойло, Висковский.
Висковский (Мария, Бабель): Синичка... Все силы Муковниных ушли на Марию, вам остался только ряд мелких зубов.
Людмила (Мария, Бабель): Дёшево, Висковский.
Висковский (Мария, Бабель): И маленькую твою грудь я не люблю... Грудь женщины должна быть красива, велика, беспомощна, как у овцы...
Кравченко (Мария, Бабель): Мы пошли, Евгений Александрович.
Висковский (Мария, Бабель): Никуда вы не пойдёте... Синичка, выходи за меня замуж.
Людмила (Мария, Бабель): Нет, уж я лучше за Дымшица... Знаем, как за вас выходить, нынче вы напились, завтра у вас похмелье, потом вы уезжаете неведомо куда, потом вы стреляетесь... Нет, уж мы за Дымшица.
Кравченко (Мария, Бабель): Отпусти нас, Евгений Александрович, сделай милость!
Висковский (Мария, Бабель): Никуда вы не пойдёте... Тост! Тост за женщину. Это Люка... Сестру её зовут Мария.
Кравченко (Мария, Бабель): Мария Николаевна в армии, кажется?
Людмила (Мария, Бабель): Она на границе теперь.
Висковский (Мария, Бабель): На фронте, на фронте.
Кравченко (Мария, Бабель): Дивизией у них командует шестёрка.
Людмила (Мария, Бабель): Висковский, это неправда. Он — металлист.
Висковский (Мария, Бабель): Шестёрку зовут Аким... Выпьем за женщин, мадам Дора! Женщины любят прапорщиков, половых, акцизных чиновников, китайцев... Их дело любить, — в участке разберутся. «За милых женщин, прелестных женщин, любивших нас хотя бы час...» Впрочем, и часу не было. Паутина. Потом паутина порвалась... Её сестру зовут Мария... Представь себе, Яшка, что ты полюбил царицу. «Вы гадки, — говорит она тебе, — уходите...»
Людмила (Мария, Бабель): Узнаю Машу...
Висковский (Мария, Бабель): «Вы гадки, уходите...» Конную гвардию отвергли, тогда решено было пойти на Фурштадтскую, шестнадцать, квартира четыре...
Людмила (Мария, Бабель): Висковский, не смейте!
Висковский (Мария, Бабель): foot Печенье (франц.). foot Всё в прошлом (франц.). За кронштадскую артиллерию, Яша!.. Было решено пойти на Фурштадтскую. Мария Николаевна вышла из дому в сером костюме tailleur. Она купила фиалки у Троицкого моста и приколола их к петлице своего жакета... Князь, — он играет на виолончели, — князь убрал свою холостую квартиру, запихал под шкаф грязное бельё, немытые тарелки снёс на антресоли... Был приготовлен кофе на Фурштадтской и petits tours. Кофе выпили. Она принесла с собой весну, фиалки и забралась с ногами на диван. Он покрыл шалью её сильные нежные ноги, навстречу ему сияла улыбка, ободряющая, покорная, печальная ободряющая улыбка... Она обняла его седеющую голову... «Князь! Что же вы, князь?». Но голос у князя оказался как у папского певчего. Passé, rien ne va plus.
Людмила (Мария, Бабель): Боже, какая злюка!