xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вот то-то и есть. — Не будь я так непростительно добр с вами, вы бы меня уважали; а то вы всякое уважение ко мне потеряли. Ну что спишь, словно не видал, как спят… Тут кучер позабылся, барина обеспокоил — а ты спишь.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Я так только, немножко, Аркадий Артемьич…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): То-то, так. Поправь мне подушку сзади. Одному я удивляюсь: кажется, уж на что я снисходителен, уж на что; а никакой привязанности в вас не заслужил. — Вы все меня за грош готовы продать, ей-ей! Да вот, потерпите маленько; не долго мне вам надоедать. Скоро, скоро сложу я свою головушку , посмотрю я, лучше ли вам будет без меня.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Аркадий Артемьич, что это вы изволите говорить? — Не извольте отчаиваться. Бог милостив. И не стыдно тебе, Ефрем, азиятская ты душа…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Не об Ефреме речь. Все вы таковы. — Вот, например, что я стану теперь делать? — Как я жене на глаза покажусь? — Последние были денежки, и те даром ухлопал. Еще хуже наделал. Уж теперь мне от опеки не отвертеться… шалишь! Уж теперь меня проберут — вот как проберут!
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Оно, точно, Аркадий Артемьич, не ладно. Кому ж иефто знать, коли не мне? — Да чем же мы-то виноваты, помилосердуйте — скажите. Уж мы бы, кажется, и телом, и душой; и всем, всем рады…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): По крайней мере, не огорчали бы, не раздражали. Видите — барину плохо приходится, просто, так приходится плохо — что сказать нельзя; очи, как говорится, на лоб лезут — а вы-то тут, вам-то тут любо…
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вся причина в том, что люди в городе живут бесчувственные… удоблетворили их — какого им еще рожна нужно — прости, господи, мое прегрешенье! — Экие черти, право, согрешил я, грешный!
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Именно, грабители. Вот мне в городе леденец продали, говорили, малиной отзываться будет, а в нем и сладости никакой нет; просто, один клей туда напихан. Хоть бы провизии на эти пятьдесят рублей купил! — Лиссабонского-то ведь, чай, ни одной бутылочки не осталось?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Последнюю перед отъездом изволили выкушать.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну так и есть! И жене ничего не купил — а она приказывала… Эх!
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Раиса Карповна гневаться будет, точно.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну для чего ты меня раздражаешь? Ну для чего? — Боже мой, боже мой! Что ж это такое! что ж это такое! — Что ж это я за несчастнейший человек на свете?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Аркадий Артемьич… По глупости… Извините… От ревности, Аркадий Артемьич.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну что — опомнился? Тебе говорю, опомнился?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Опомнился.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Очунел?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Очунел. Михрюткин. Ну что ж ты — не знаешь порядков, что ли? Извиненья попроси.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Простите меня, Аркадий Артемьич.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Бог тебя простит. А какой масти Евграфа Авдеичина-то лошадь?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Гнедая.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Гнедая… А сколько ей лет?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Девять лет.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А хорошо бежит?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Хорошо.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Какой, однако, у тебя злющий нрав! Отвечаешь мне, словно брешешь… Ты сердишься на меня?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте — Аркадий Артемьич, — разве я не знаю? — Я все знаю, Аркадий Артемьич. Как нашему брату не знать. — Господин, например, гневаться изволит. — Так что ж? — Где гнев, там и милость.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Хорошо, вот это хорошо.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте, Аркадий Артемьич; мы, конечно, не то, чтобы в отдаленности пробавлялись, за морем не бывали, точно; в Петербурхе больше понатерлись: все-таки, не такие уже, однако, пеньтюхи, чтобы, примером будучи, коровы от свиньи не спознать. Иному мужику, конечно, всякая дрянь в диво! ему что — он деревенщина, неуч; где ему! Следует рассудить: во всех делах следует рассудить — с кем греха не случается? Ну, как-нибудь не спапашился, или так, просто сказать, не в час попался — ну не показалось господину — он тебя и того; а ты выжидай; глядишь: блажь соскочила — и опять старые порядки пошли.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вот что умно, так умно; я никогда не скажу, что человек глупости говорит, когда он умно говорит; никогда я этого не сделаю.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте, Аркадий Артемьич. — Ведь вам все это еще лучше моего известно. Что я за иезоп такой, чтобы сердиться. — За всяким толчком, не токмя что за побранкой — не угоняешься. — Вы сами знаете: быль, что смола, небыль, что вода. А неприятность со всяким может случиться; первеющий астроном — и тот от беды не убережется. Стрясется вдруг… откуда, батюшки? — Да и кто может определить наперед: это вот эдак будет — а это так. А господь его знает, как оно там выдет! Это все темнота. Вот, например, хучь медведь: — зверь лесной, пространный, — а хвост у него — так, с пуговку небольшую; а сорока вот — птица малая, перелётная — а вишь, хвостище какой нацепила. — Да кто ж это поймет? — Тут есть мудрость; тут ничего не разберешь; одна надежда на бога. Вот например, — позвольте вам доложить, Аркадий Артемьич, от усердия позвольте доложить. — Вы вот изволите отчаиваться, а отчего?
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Как отчего? Еще бы мне не отчаиваться! Вот еще что вздумал: отчего?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Я знаю, знаю, Аркадий Артемьич, — помилуйте, как нам не знать? — Мы всё знаем. Но вы вот что позвольте сообразить: и тут, и в этем случае, ничего тоже сказать нельзя наверняк. Вот, например. Вы изволите знать соседа нашего — Финтренблюдова? Уж на что был важный барин? Лакеи в кувбическую сажень ростом, что одного галуна, дворня — просто картинная галдарея, — лошади — рысаки тысячные, — кучер — не кучер, просто единорог сидит. — Залы там, трубачи, французы на хорах — те же арапы; ну, просто, все удобства, какие только есть в жизни. — И чем же кончилось? Продали все его имение сукциону. А вас, может быть, господь и помилует, и все так обойдется.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Дай бог! Но мне что-то не верится.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте, Аркадий Артемьич. Отчего же не верится?
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Не таково мое счастье, брат. Уж я себя знаю; знаю я свое счастье, выеденного яйца оно не стоит, мое счастье-то.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте, Аркадий Артемьич!
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да уж ты не говори, пожалуйста. — Ты, вот, лучше посмотри — лошади-то твои не бегут вовсе.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Помилуйте, лошади бегут, как следует.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну хорошо… Я не говорю… я с тобой согласен. Я согласен с тобой, говорю тебе. Экая жара, боже мой! Эка парит, господи! Мне хочется попробовать, не засну ли я маленько…
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну что ж — и с богом, батюшка.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Однако, ты, я вижу, хорош гусь. Чего соловьем распелся?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Чего распелся? Экой ты, братец, непонятный. Разве ты не видишь — барин у нас еще млад, малодушен… Надобно ж ему посоветовать, как, то есть, ему в жизни действовать… Селивёрст. Ну его! Вишь, вздумал няньчиться!..
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Что ж — коли другие пренебрегают…
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Другие… другие…
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Конечно, другие… Впрочем — ты… известное дело. Ты… Для тебя, что барин, что чужой человек — все едино.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): А тебе, небось, нет?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А что — неужто взаправду опеку хотят наложить?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Непременно наложат. Мне сам секлетарь сказывал.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вот как. Ну, — а барыня… стало быть, и она не будет — того — распоряжаться?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вестимо, не будет. Именье не ее.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Нет, — я по дому говорю, по дому.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Нет, по дому распоряжаться будет.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Так какой же в эфтом толк? Хороша твоя опека — нечего сказать. Еще пуще осерчает, чего доброго.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): И это бывает.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): То-то же бывает. Его-то мне жаль.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): А мне не жаль. Вольно ж было ему. — Неочастный, кричит, человек я теперича стал в свете… А кто виноват? Не дурачился бы сверх мер человеческих. Да.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Эх, Александрыч, какой ты, право, нерассудительный!.. Ты сообрази: ведь он, все-таки, есть барин.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, да уж ты мне, пожалуйста, там не расписывай…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А я, кажется, тово, соснул.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Изволили почивать, точно.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Далеко мы отъехали?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): До повёртка еще версты три будет.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Какой мне, однако, неприятный сон приснился! — Не помню хорошенько, что такое было, — а только очень что-то неприятное. Насчет именья… опеки. Будто вдруг меня под суд во Францию повезли… очень неприятно… очень.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Известно… сонное мечтанье.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Меня это беспокоит. . Ефрем. Помилуйте, Аркадий Артемьич, зачем вы изволите беспокоиться. — С кем этого не бывает? Вот я на-днях имел сон, вот уж точно удивительный сон, просто непонятный. Вижу я… Вижу я… . Эк пробрал, разбойник!.. Вижу я себя, эдак, словно в поле, ночью, на дороге. Вот, иду я дорогой, да и думаю; куда ж это я иду? А места кругом как будто незнакомые — холмы какие-то, буераки — пустые места. Вот иду я и, знаете ли, эдак все смотрю — куда ж эта дорога ведет; не знаю, мол, куда это она ведет. — И вдруг мне навстречу будто теленок бежит — да так шибко бежит и головой трясет. — Ну, хорошо. Бежит, сударь, теленок, — а я будто думаю: э! да это никак отца Пафнутья теленок сорвался, дай, поймаю его. Да как ударюсь бежать за ним… А ночь, изволю вам доложить, темная, претемная — просто, зги не видать. Вот — бегу я за ним — за этим теленком-та — не поймаю его — ну что хошь — не поймаю. — Ах, братец ты мой, думаю я, эдак, будто сам про себя: да ведь это, должно быть, не теленок, а что-нибудь эдакое недоброе. Дай, думаю, а вернусь — пусть бежит себе, куда знает. Ну, хорошо. Вот иду я опять прежней дорогой — а близ дороги эдак будто древо стоит — иду я — а он вдруг как наскочит сзади на меня, — да как толкнет меня рогами в бедро… Смерть моя пришла. Оробел я — во сне-то, знаете ли — просто так оробел, что и сказать невозможно, — даже лытки трясутся. Однако, думаю я, что ж это он будет меня в бедро толкать — да, знаете ли, эдак взял да оглянулся… А уж за мной не теленок, а будто жена стоит, как есть простоволосая, и смотрит на меня злобственно. Я к ней — а она как примется ругать меня… Ты, мол, пьяница, куда ходил? Я, говорю, я не пьяница, говорю; где ты эдаких пьяниц видала, говорю, — а ты сама мне лучше скажи, каким ты манером сюда попала? Я, мол, барину пожалюсь, — бесстыдница ты эдакая… И Раисе Карпиевне тоже пожалюсь. — А она, будто, вдруг как захохо-чит, как захохо-чит… у меня так по животику мурашки и поползли. — Гляжу я на нее, а у ней глаза так и светятся, зеленые такие, как у кошки. Не смейся эдак, жена, говорю я ей — эдак смеяться грех. Не смейся — уважь меня. — Какая, говорит, я тебе жена — я русалка. Вот, постой, я тебя съем. Да как разинет рот — а у ней во рту зубов-то зубов — как у щуки… Тут уж я просто не выдержал, закричал, благим матом закричал… Куприяныч-то, старик, со мной в одном угле спал — так тот, как сумасшедший, с полатей долой кубарем — подбегает ко мне, крестит меня, что с тобой, Ефремушка, говорит, что с тобой, дай потру живот — а я сижу на постельке да эдак весь трясусь, гляжу на него, просто ничего не понимаю — даже рубашка на теле трясется. Так вот, какие бывают удивительные сны!
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да, странный сон. Что ж, ты жене рассказал его?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Как же.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, что ж она?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Она говорит, что теленка во сне видеть, значит — к прыщам; а русалку видеть — к побоям.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А! я этого не знал.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А говорит, закричал ты оттого, что домовой на тебе ездил.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вот вздор какой! Будто есть домовые.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А то как же-с? Помилуйте. Намеднись ключница зачем-то, под вечер, в баню пошла — не мыться пошла, баню-то в тот день и не топили, да и с какой стати старухе мыться, — а так — нужда какая-то приспичила. Что ж вы думаете? входит она в предбанник, а в предбаннике-то темно, — протягивает руку — и вдруг чувствует — кто-то стоит. Она щупает: овчина, да такая густая, прегустая.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Это, верно, тулуп какой висел — она его и тронула.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Тулуп? Да в предбаннике от роду никакого тулупа не висело.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, так мужик какой-нибудь зашел.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Мужик? А зачем мужик станет тулуп шерстью кверху надевать. Мужик этого не сделает.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну и что ж случилось?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А вот что случилось. Говорит она, старуха-то: с нами крестная сила! Кто это? — Ей не отвечают. Она опять: да кто ж это такое? А тот-то как забормочет вдруг по-медвежьи… Она так и прыснула вон. Насилу отдохнула, старая.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Так кто ж это, по-твоему, был?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Известно кто: домовой. Он воду любит.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, глуп же ты, Ефрем, признаюсь. И ты тоже в домовых веришь?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Охота вам, барин, об эфтих предметах разговаривать.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да помилуйте, Аркадий Артемьич; это малые детки знают. А на лошадях, по ночам, кто ездит! Да у нас не одни домовые — у нас и марухи водятся.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да перестань, Ефрем!
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А что?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да так. Нехорошо. Вот нашел предмет к разговору.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Марухи? Это что еще такое.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А вы не знаете? Старые такие, маленькие бабы, по ночам на печах сидят, пряжу прядут, и всё эдак подпрыгивают, да шепчут. Намеднись в Марчукова Федора одна эдакая маруха кирпичом пустила — он было к ней на печку полез…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Он, дурак, во сне это видел.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Нет — не во сне.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А коли не во сне, зачем он к ней полез?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Видно, поближе рассмотреть захотелось.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): То-то же, поближе! Какой однако это вздор, ха-ха! И к чему ты об этом заговорил — я удивляюсь. — Только уныние наводить.
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): И точно уныние.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Конечно, я этим пустякам не верю. Конечно. Одни только необразованные люди могут этому верить.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ваша правда, Аркадий Артемьич.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ведь эти марухи, например, и прочее — ведь ты сам посуди — это разве тело? — Как ты полагаешь?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А не умею вам сказать, Аркадий Артемьич; кто их знает, что они такое.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А коли не тело, разве они могут жить, существовать то есть? Ты меня пойми: то бывает тело — а то дух.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Тэ-эк-с.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну — и следовательно, это все вздор, одна мечта; просто сказать — предрассудок.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А все-таки, об этом говорить не следует. К чему? Вопрос.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): К слову пришлось, а впрочем, бог с ними совсем… Ну ты, дьявол — съели тебя мухи-то!
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вот, дурак, как несообразно говорит! Пфу! Чтоб им пусто было! Экой ты, Ефрем, легкомысленный человек — а еще кучер!
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, да ведь уж вы, Селивёрст Александрыч…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну, ну, ну!.. Это что еще? Этого еще недоставало, чтобы вы в моем присутствии поссорились… Ефрем. Помилуйте, Аркадий Артемьич…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Покорнейше прошу вас обоих молчать. — А тебя, Селивёрст, прошу не спать. Во-первых, оно неучтиво, а во-вторых — беспорядок. Что за спанье днем? На то есть ночь. Терпеть я не могу этих беспорядков!
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ах, да! скажи-ка твоей жене — кстати, об ней речь зашла — чтобы она не забыла окурить коров… Мне в городе сказывали — в Жерловой падёж.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Слушаю-с.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А что она… твоя жена… доволен ты ей?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): В каком, то есть, например, смысле вы изволите говорить?
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Известно, в каком. Так, вообще. Я с своей стороны ею доволен. Она скотница хорошая.
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Знает свое дело. Известная вещь — без жены человеку быть несвойственно. Жена на то и дана человеку, чтобы служить ему, так сказать, в знак удовлетворенья. Ну, а впрочем, и в этим случае, осторожность не помеха. Недаром в пословице говорится: не верь коню в поле — а жене в доме. Баба, известно — человек лукавый, слабый человек; баба — плут. А муж не зевай. Женино дело — мужу угождать и детей соблюдать; а мужнино дело — жену в повиновеньи содержать: и в ласке-то будь он к ней строг. Вот эдак все хорошо и пройдет. Иные мужья, в простонародьи, эдак, я знаю, говорят про своих жен: аль погибели на тебя нет! Я их осуждаю…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Как — как они говорят?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Погибели на тебя нет…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Гм… вот как…
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Я их осуждаю… Почему? Потому я их осуждаю…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А я их не осуждаю… я их не осуждаю… Однако, перестань, наконец, молоть вздор. Право, с тобой… бог знает до чего? право. Что — ведь это, кажется, поворот в Голоплёки?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Это-с.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ну и слава богу! Живей, Ефремушка, живей! Вот он, поверток-то; вот он. Что, теперь версты три осталось — не больше? Ефрем. Будет ли еще. — Вот, только стоит спуститься в верх, а там взобрался на взлобочек, да и пошел взлызом — катай-валяй!
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): А что ни говорите, приятно возвращаться на родину. Душа веселится — сердце радуется. Даже лошади с большим удовольствием везут. Вишь, вишь, ветерок — прямо в лицо мне дует, канашка! Что, ведь это, кажется, Грачевская роща на горе?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Точно так — Грачевская.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Славный лесок! Видный лесок! Приятный лесок! Вишь, какая гречиха! И овсы, вот, хороши. Так и играют на солнце, бестьи! — Вон иржы тоже хороши. Чьи овсы?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Безкучинских однодворцев.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Вишь, однодворцы! — Что, у них хозяйство каково?
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Хозяйство у них не то, чтобы того… а впрочем — ничего. Живут; чего им еще?
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Хорошие овсы. И у нас овсы не дурны… Но к чему мне они теперь? К чему все это? Ведь я пропал, совершенно пропал… Пропала моя головушка… Отнимут у меня и это последнее удовольствие…
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Не извольте отчаиваться, Аркадий Артемьич.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): В темном лесе…
Ефрем и Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): В темном лесе, В темном лесе — В темном?
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Ты высоко забираешь, Ефрем — ты не дьячок — что ты голосом виляешь-то?
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): А вот сейчас лучше пойдет.
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да в залесьи…
Ефрем и Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Да в залесьи…
Михрюткин (Разговор на большой дороге, Тургенев): Распашу… распашу я…
Ефрем (Разговор на большой дороге, Тургенев): Распашу… распашу я…
Селивёрст (Разговор на большой дороге, Тургенев): Распашу я…
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Хорошо теперь, Матрена, чайку-то, после бани-то!
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Уж это на что лучше! По всем жилкам, по всем суставам пройдет.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): А где же Миша? Что-то не видать его.
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Спит, умаялся.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Ну, пускай спит.
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Что ж! пущай спит. Никакие важных дел за ним нет; остановки не будет. А я соследила, куда он ходит.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Куда же?
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Тут близехонько. Только он не прямо ходит, а круг большой делает, чтобы соседям виду не показать. Таково далеко уйдет, да потом и воротится переулками: глаза отводит.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Да будет ли толк-то какой-нибудь?
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Кто ж его знает? Уж это его дело. Надо полагать, что и тут ничего себе не выиграет.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Отчего же ты так, Матрена, думаешь?
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Мало виду из себя имеет, польститься-то не на что! Ну и чином еще не вышел.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Пей, Матрена, чай-то! А я пойду посмотрю, Миша не проснулся ли. Сиди! Спит еще. А как их по фамилии-то, где он ходит?
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Пеженовых.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Кто ж они такие?
Матрена (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Сами по себе.
Бальзаминова (За чем пойдешь, то и найдешь (Женитьба Бальзаминова), Островский): Как же таки сами по себе?