xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы говорите, что он смеется над священными вещами.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну конечно; я ему говорю как-то: посмотрите, у моей Матреши от святости уж начинает лицо светиться; это, говорит, не от святости, а от жиру. Уж этого я ему никогда в жизни не прощу. До чего вольнодумство-то доходит, до чего позволяют себе забываться молодые люди! Я в людях редко ошибаюсь; вот и оказалось, что он за человек. Я вчера два письма получила. Прочти, если хочешь.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разве верят безымянным письмам?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Если б одно, можно бы еще сомневаться, а то вдруг два и от разных лиц.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Скитающие люди пришли-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что он говорит, бог его знает. Ну, да все равно, вероятно, богомольцы. Вели их накормить. Вот еще письмо. Видно, что пишет женщина солидная. "Милостивая государыня Софья Игнатьевна, хотя я не имею счастия..." Вот слушай! "Выбор вами такого человека, как Егор Васильевич Курчаев, заставляет меня заранее проливать слезы об участи бедной Машеньки..." Ну, и так далее.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Удивительно! Я не знаю, что и думать об этом...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Неужели ты и теперь станешь спорить со мной? Впрочем, мой друг, если ты непременно желаешь, так выходи за него. Я не хочу, чтоб меня звали тиранкой. Только ты знай, что ты меня этим огорчаешь и что едва ли ты вправе будешь жаловаться, если я тебе...
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не дадите денег...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И, главное-то, благословения.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, ma tante, не бойтесь! Я московская барышня, я не пойду замуж без денег и без позволения родных. Мне Жорж Курчаев очень нравится: но если вам неугодно, я за него не пойду и никакой чахотки со мной от этого не будет. Но, ma tante, пожалейте меня! У меня благодаря вам есть деньги. Мне хочется пожить.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Понимаю, мой друг, понимаю.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Найдите мне жениха какого угодно, только порядочного человека, я за него пойду без всяких возражений. Мне хочется поблестеть, покрасоваться. Так жить, как мы живем, подумайте сами, мне скучно, очень скучно.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вхожу в твое положение. Суетность в твоем возрасте извинительна.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Когда я буду постарше, ma tante, я весьма вероятно, буду жить так же, как и вы, — это у нас в роду.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дай бог, я тебе от всей души желаю. Это прямой путь, настоящий.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так, ma tante, но мне прежде надо выйти замуж.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не хочу скрывать от тебя, что я в большом затруднении. Нынче молодежь так испорчена, что очень трудно найти такого человека, который бы мне понравился; ты мои требования знаешь.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, ma tante, уж в Москве-то не найти! Чего-чего в ней нет! Все, что угодно. У вас такое большое знакомство. Можно обратиться к тому — другому; Крутицкий, Мамаев, Городулин вам помогут, укажут или найдут для вас точно такого жениха, какого вам нужно. Я в этом уверена.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Крутицкий, Городулин! Ведь они люди, Marie! Они могут обмануть или сами обмануться.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но как же быть?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Надо ждать указания. Без особого указания я никак не решусь.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но откуда же явится это указание?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ты скоро узнаешь откуда; оно явится сегодня же.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Курчаеву не отказывайте от дому, пусть ездит.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Только ты знай, что он тебе не жених.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вполне полагаюсь на вас; я ваша покорная, самая покорная племянница.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ты милое дитя.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я буду богата, буду жить весело. Ведь и вы прежде весело жили, ma tante?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Откуда ты знаешь?
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я знаю, знаю, что вы жили очень весело.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, ты знаешь кое-что, но ты не можешь и не должна всего знать.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все равно. Вы самая лучшая женщина, какую я знаю, и вас я беру примером для себя. Я тоже хочу жить очень весело; если согрешу, я покаюсь. Я буду грешить и буду каяться так, как вы.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Празднословие, Marie! Празднословие!
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Виновата!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж ты разговорилась очень. Я устала, дай мне отдохнуть, немного успокоиться. Милая девушка! На нее и сердиться нельзя; она и сама, я думаю, не понимает, что болтает. Где же ей понимать? Так лепечет. Я все силы употреблю, чтобы она была счастлива; она вполне этого заслуживает. Сколько в ней благоразумия и покорности! Она меня тронула почти до слез своею детскою преданностью. Право, так взволновала меня.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Господин Крутицкий.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Проси!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что, все нервы? а?..
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нервы.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нехорошо! Вот и руки холодные. Уж вы того, очень...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень, то есть прилежно... ну, очень изнурять себя... не надо очень-то...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я уж вас просила не говорить мне об этом.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, ну, не буду.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Садитесь.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, ничего, я не устал. Я вот гулять пошел, ну, дай, думаю, зайду навестить старую знакомую, приятельницу старую... хе, хе, хе!.. Помните, ведь мы...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, не вспоминайте! я теперь...
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А что ж такое! Что не вспоминать-то... У вас в прошедшем было много хорошего. А если и было кой-что на ваш взгляд дурное, так уж вы, вероятно, давно покаялись. Я, признаться вам сказать, всегда с удовольствием вспоминаю и нисколько не раскаиваюсь, что...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Перестаньте!
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сударыня, уродливый пришел.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что такое?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Григорий, как тебе не стыдно! Какой уродливый? Юродивый. Вели его накормить. Как глупы эти люди, самого обыкновенного назвать не умеют.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, я не скажу, чтобы в нынешнее время юродивые были очень обыкновенны. Кроме вас, едва ли их где встретишь. Обращаюсь к прежнему разговору. Вы извините, я хотел вам только сказать, что прежде, когда вы вели другой образ жизни, вы были здоровее.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Здоровее телом, но не душою.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, уж этого я не знаю, это не мое дело. Вообще вы с виду были здоровее. Вы еще довольно молоды... Вам бы еще можно было пожить как следует.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я живу как следует.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, то есть рано бы ханжить-то.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вас просила...
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, виноват, виноват! не буду.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы странный человек.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Сударыня, странный человек пришел.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Откуда он, ты не спрашивал?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Говорит, из стран неведомых.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пустить его и посадить за стол вместе с теми.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да вместе-то они, сударыня, пожалуй...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поди, поди!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы у этих, что из неведомых-то стран приходят, хоть бы паспорты велели спрашивать.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Затем, что с ними до беды недолго. Вон у одного тоже три странника спасались.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так что же?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, все трое и оказались граверы хорошие.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что ж за беда?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да ремесло-то плохое.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Чем же плохо ремесло — гравирование?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не портреты же они в землянках-то гравируют.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Лики?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как же не лики! Целковые.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, что вы!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот то-то же! Добродетель добродетелью, а и осторожность не мешает. Вам особенно надо беречься. Уж это дело известное, коли барыня чересчур за добродетель возьмется, так уж тут мошенникам пожива. Потому что обмануть вас в это время очень просто.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я делаю добро для добра, не разбирая людей. Я с вами хотела посоветоваться об одном очень важном деле.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что такое? говорите! Я рад, рад вам служить, чем могу.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы знаете, что Машенька теперь уж в таком возрасте, что...
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да, знаю.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет ли у вас на примете молодого человека? Вы знаете, какого мне нужно?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какого вам нужно. Вот это-то и закорючка. Мало ли молодых людей... Да постойте же! Есть, именно такой есть, какого вам нужно.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Верно?..
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вам говорю. Скромен не по летам, умен, дворянин, может сделать отличную карьеру. Вообще славный малый... малый славный. Его рекомендовали мне для некоторых занятий; ну, я того, знаете ли, попытал его, что, мол, ты за птица! Парень хоть куда! Далеко пойдет, далеко, вот увидите.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А кто он?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как его! Дай бог память! Да вот, постойте, он мне адрес дал, он мне теперь не нужен, люди знают. Вот! Егор Дмитриевич Глумов! Каково пишет! Чисто, ровно, красиво! По почерку сейчас можно узнать характер! Ровно — значит, аккуратен... кругло, без росчерков, ну, значит, не вольнодумец. Вот возьмите, может быть, и пригодится.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благодарю вас.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что за благодарность! Вот еще! Наш долг! Прощайте. Заходить, а? Или сердитесь?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, что вы всегда, всегда рада.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): То-то! Я ведь любя. Жаль!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Навещайте.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): По старой памяти? хе, хе, хе!.. Ну, до свиданья!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот и старый человек, а как легкомыслен. Как ему поверить! А все-таки надо будет справиться об этом Глумове.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Господин Городулин.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Проси.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень рада вас видеть. Не стыдно вам! Что вы пропали?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дела, дела. То обеды, то вот железную дорогу открывали.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не верится что-то. Просто вам скучно у меня. Ну, да спасибо и зато, что вот изредка навещаете. Что наше дело?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какое дело?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы уж и забыли? Вот прекрасно! Покорно вас благодарю. Да и я-то глупо сделала, что поручила вам. Вы человек, занятый, важными делами, когда вам помнить о бедных несчастных, угнетенных! Стоит заниматься этой малостью.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Угнетенных, вы изволите говорить? Насчет угнетенных я не могу припомнить ничего-с. А вот позвольте, я теперь вспомнил: вы, кажется, изволили просить меня справиться насчет ворожеи?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не ворожеи, а гадальщицы, — это большая разница; к ворожее я бы не поехала ни за что.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извините! Я сознаюсь в своем невежестве: я в этих тонкостях не силен. Одним словом, вдова коллежского регистратора Улита Шмыгаева.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какого бы она звания ни была, это все равно, во всяком случае, она дама почтенная, строгой жизни, и я горжусь тем, что пользовалась ее особенным расположением.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Особенным-то ее расположением, как из дела видно, пользовался отставной солдат.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что вы говорите! Это все вздор, клевета! Она имела успех, имела знакомство с лучшими домами, ей позавидовали и оклеветали ее. Но я надеюсь, что ее оправдали, невинность должна торжествовать.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет-с, ей по Владимирке.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как! Вот он, ваш хваленый суд! Сослать невинную женщину! За что же? За то, что она приносит пользу другим?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да ведь ее не за гаданье судили.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, вы мне не говорите! Все это сделано в угоду нынешнему модному неверию.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ее судили за укрывательство заведомо краденых вещей, за пристанодержательство и за опоение какого-то купца.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, боже мой! Что вы говорите!
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Святую истину. Жена этого купца просила у нее приворотного зелья для мужа, чтобы больше любил; ну, и сварили зелье по всем правилам, на мадере: только одно забыли — спросить дозволение медицинской управы.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что же купец?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Подействовало. Умер было, только не от любви.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вам все это смешно, я вижу. У юристов и у медиков сердца нет. И неужели не нашлось ни одного человека, который бы заступился за эту бедную женщину?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Помилуйте, ее защищал один из лучших адвокатов. Красноречие лилось, клубилось, выходило из берегов и наконец стихло в едва заметное журчанье. Ничего сделать было нельзя, сама призналась во всем. Сначала солдат, который пользовался ее особенным расположением, потом она.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я этого не ожидала! Как легко ошибиться! Нельзя жить на свете!
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не то что нельзя, а при смутном понимании вещей действительно мудрено. Теперь учение о душевных болезнях довольно подвинулось, и галлюцинации...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вас просила не говорить со мною об этом.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Виноват, забыл.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пусть я ошибаюсь в людях. Пусть меня обманывают. Но помогать людям, хлопотать о несчастных — для меня единственное блаженство.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Блаженство — дело не шуточное. Нынче так редко можно встретить блаженного человека.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Блаженный человек пришел.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Неужели?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто он такой?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Надо полагать, из азиатцев-с.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И я тоже полагаю.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Почему ты думаешь, что азиатец?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж очень страшен-с. Так даже жутко глядеть-с. Ежели сударыня, к вечеру, не приведи господи!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как страшен? что за вздор!
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Такая свирепость необыкновенная-с. Оброс весь волосами, только одни глаза видны-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Грек, должно быть.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не очень, чтобы грек-с, еще цветом не дошел. А как вот есть, венгерец-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какой венгерец? Что ты глупости говоришь!
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот что мышеловки продают.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Принять его, накормить и спросить, не нужно ли чего ему.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Его, я думаю, особенно-с...
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, ступай, не рассуждай!
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Слушаю-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): У меня к вам просьба, Иван Иваныч.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Весь в внимании.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я насчет Машеньки Нет ли у вас кого на примете?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Жениха? Пощадите! Что за фантазия пришла вам просить меня! Ну, с какой стороны я похож на сваху московскую? Мое призвание — решить узы, а не связывать. Я противник всяких цепей, даже и супружеских.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А сами носите.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Оттого то я и не желаю их никакому лихому татарину.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кроме шуток, нет ли?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Постойте, кого-то я на днях видел; так у него крупными буквами на лбу и написано: хороший жених. Вот так, того и гляди, что сию минуту женится на богатой невесте.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вспомните, вспомните.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да... Глумов.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хороший человек?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Честный человек, я больше ничего не знаю. Кроме шуток, отличный человек.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Постойте, как вы назвали?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Глумов.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Егор Дмитрич?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот и Крутицкий мне про него же говорил.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, значит, ему и быть, так у него на лбу, то есть на роду, написано. Прощайте.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что это за Глумов? В другой раз сегодня я слышу имя этого человека. И хотя я не верю ни Крутицкому, ни Городулину, но все-таки тут что-нибудь да есть, коли его хвалят люди совершенно противоположных убеждений. Зови барышню и скажи, чтобы все шли сюда. Какая потеря для Москвы, что умер Иван Яковлич! Как легко и просто было жить в Москве при нем. Вот теперь я ночи не сплю, все думаю, как пристроить Машеньку: ну, ошибешься как-нибудь, на моей душе грех будет. А будь жив Иван Яковлич, мне бы и думать не о чем: съездила, спросила — и покойна. Вот когда мы узнаем настоящую-то цену человеку, когда его нет! Не знаю, заменит ли его Манефа, а много и от нее сверхъестественного.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прикажете разложить?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Погоди! Ну, Машенька, я говорила о тебе и с Крутицким и с Городулиным.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Говорите. Продолжайте. Я покорилась вашей воле и теперь с трепетом жду решения.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Они оба рекомендовали одного человека, точно сговорились.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И прекрасно. Значит, человек достойный. Кто же он?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но я им не верю.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прикажете?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Гадай! правду ли они говорили? Я им не верю, они могут ошибаться.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Почему же, ma tante?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Они люди. Не урони собачку!
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кому же вы поверите, ma tante? оракулу? Мне что-то страшно.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень естественно. Так и надо, и должно быть страшно. Мы не можем, не должны без страха поднимать завесу будущего. Там, за этой завесой, и счастье, и несчастье, и жизнь, и смерть твоя.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто же нам приподнимет завесу?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тот, кто имеет власть.
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Манефа-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот кто!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Милости просим, пожалуйте!
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И то иду! Пошла шабала и пришла шабала.
1-я приживалка (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ох, батюшки мои!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Молчи!