xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Все равно, и мы так говорим. Хорошая девушка.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Не дурна-с.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Надо жених искать, надо замуж отдать, самый пора.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Отдадим, Салай Салтаныч, не беспокойся.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Хороший жених, много деньги надо.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Наше дело; у тебя занимать не станем.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Зачем тебе занимать, свои деньги есть.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Хочу подумать об этом; дело не чужое-с.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Много дашь?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Не обижу.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): И сто тысяч дашь -- не обидишь, и пять тысяч дашь -- не обидишь. Деньги какая обида!
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Глядя по жениху, и деньги будут.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Что скрываешь? Зачем скрывать?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Ведь не ты женишься. Да за тебя и не отдадим, очень нам нужно азиатцев-то разводить. Ничего не даю, ничего-с.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Шутишь, шутишь. Есть благородные женихи.
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): А с благородными благородный и разговор будет, а с тобой, Салай Салтаныч, мы этот разговор кончим.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Водка пил?
Флор Федулыч (Последняя жертва, Островский): Нет еще, своего часу дожидаюсь.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Пойдем балык есть, с Дону пришел.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вот так ловко! В десять минут!.. Не томили долго.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Я тебе говорил!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Убирайся! Ну, музыка, нечего сказать! И какой разговор невинный: у того зубы болят, охает, на свет не глядит... тот приметам верит, дурной сон видел; третий на свидание торопится: "Мне, говорит, некогда; пожалуйста, господа, не задерживайте!.." Чиста работа!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Каково было мне смотреть, как ты деньги отдавал.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, кончено дело! Об себе я не тужу, я пустой человек, и жалеть меня нечего. Мне жаль Юлию... ты ее успокой.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Зачем ее успокоивать.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вот что: ты ночуешь, конечно, у меня?
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Пожалуй.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Напьемся завтра кофейку, потом заряжу я револьвер...
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Полно, что ты!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что ж, в яму садиться? А после ямы что? Ведь я жил, жил барски, ни в чем себе не отказывал, каждая прихоть моя исполнялась. Ведь мне ходить по Москве пешком в узеньких, коротеньких брючках да в твиновом пальто с разноцветными рукавами -- это хуже смерти. Я -- не ты, пойми! Я рубли-то выпрашивать не умею.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): За что ж ты меня обижаешь? Я тебе преданный человек.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что мне в твоей преданности! гроша она не стоит медного, а мне нужны тысячи: где я их возьму? Сегодня последний день моей веселой жизни. Прокутим остальные деньги, поедем отсюда куда-нибудь, мне здесь все надоело, все противно.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Проиграл?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Проиграл.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Пустой ты человек, пустой ты человек.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, пожалуйста, ты не очень, я не люблю.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Пустой ты человек, дрянь.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Салай!
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Что пугаешь! Нажил деньги -- человек, прожил деньги -- дрянь.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да как я наживу, ефиоп ты этакой! Деньги наживают либо честным трудом, либо мошенничеством, ни того ни другого я не умею и не могу.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Честно -- нечестно, кому нужно! Нажил деньги, хороший человек стал, все кланяются; детям оставил, спасибо скажут.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Знаю я вашу азиатскую философию-то.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Я твой папенька знал, хороший был человек, деньги нажил, тебе оставил, а ты что?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Толкуй! Тогда можно было наживать.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Всегда можно, надо ум.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ум-то хорошо, да и совесть иметь не мешает.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Какая совесть? Где твоя совесть? Чужие деньги бросал -- это совесть? Тому должен -- не заплатил, другому должен -- не заплатил, это совесть? Украл, ограбил -- нехорошо; а бросал деньги -- хуже. Украл, ограбил -- молись богу, бедным давай, бог простит. Я знал один грек, молодой был, разбойник был, по морю ходил, пушки палил, людей бил, грабил; состарился, монастырь пошел, монах стал, человек нравоучительный.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, что ты с баснями-то, очень мне нужно!
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Кто бросал деньги, убить его скорей; такой закон надо. Слушай: были три брата, там на Кавказе...
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Мне и без тебя скучно, а ты с глупостями.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Родитель деньги оставил: один торговал, другой торговал -- наживал, третий мотал. Братья подумал, подумал, поговорил промежду себя, посоветовал, зарядил ружье, убил его, как собака. Больше не стоит.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, прощай! Твоих рассказов не переслушаешь.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Куда -- прощай! Пойдем, ужинать будем. Слушай меня! Будешь слушать меня, человек будешь, не будешь слушать -- пропадешь!
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Иль нейдет, упрямится? Поди, Салай Салтаныч, я его приведу, -- у меня не вырвется.
Салай Салтаныч (Последняя жертва, Островский): Приходи, будем ждать.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Эк тебе счастье привалило! Не ожидала, -- признаюсь. С ума ведь ты девку-то свел.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Будто?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Уж верно. Только ты теперь не зевай, лови, а то улетит. Закружи ее хорошенько, и шабаш! Аль не умеешь?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Положим, что умею; увлечь девушку не трудно, особенно такую чувствительную, да что толку?
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Как что толку! Миллион -- шутишь ты этим?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Это не про нас, что себя обманывать! Тут, кроме нее, отец да дедушка, им мучника ведь надо, посолидней; нашему брату таких денег не дают. Разве это люди? это бульдоги.
Глафира Фирсовна (Последняя жертва, Островский): Ошибаешься: они ее неволить не станут; кто мил, за того и ступай! С такими-то деньгами, да за немилого идти -- была оказия! Не принцесса, не высокого рода, только что деньги, так с деньгами и идти за милого человека, это прямой расчет. Чем ты не кавалер, чем ты не пара? Вон она сама идет; не утерпела. Ты смелей с ней, без канители; она не очень чтоб из стыдливых.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Благодарю за науку. Я в свое счастье, Глафира Фирсовна, плохо верю. Отойди подальше! Отойди прочь!
Ирина (Последняя жертва, Островский): Что вы нейдете ужинать с нами, Вадим Григорьич? Мы сейчас садимся.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Не хочется, не расположен.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Что вы такой мрачный?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Жизнь надоела, Ирина Лавровна.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Да вы серьезно?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Очень серьезно.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Вам все надоело, вы так много испытали всего.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да, я все испытал, и все надоело; одного только я не испытал и, вероятно, никогда не испытаю.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Чего же это?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Не скажу я вам, с чего вы взяли! Не обо всем можно говорить с барышней.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Со мною можно говорить обо всем.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Вы не знаете жизни, не видали, не испытали ничего; вы меня не поймете, и не должны понимать.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Я не испытала жизни, но я читала много романов, и я понимаю всё, всё.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): А начни я говорить, вы застыдитесь и убежите.
Ирина (Последняя жертва, Островский): О нет, вы меня не знаете.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну извольте, я не испытал страстной любви.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Страстной?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да, любовь наших женщин какая-то вялая, сонная. Мне надо жгучей страсти, бешеной, с кинжалом и ядом.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Быть может, вы ее не замечали?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Хороша бешеная страсть, коли ее даже заметить нельзя.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Вадим!
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Что угодно?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Она здесь, она давно кипит в груди моей.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Неужели?
Ирина (Последняя жертва, Островский): Да, бешеная африканская страсть, поверь мне.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Верю, и очень может быть, что я близок к счастью, но...
Ирина (Последняя жертва, Островский): Зачем "но"?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Но ты не должна идти против родных, ты не должна терять их расположения, терять богатство, которое они тебе обещают. Не увлекайся своими африканскими страстями, Ирень, я от тебя такой жертвы не приму.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Да никакой жертвы, никаких даже препятствий! Зачем же мне сдерживать свою страсть, милый Вадим? Ты ведь мой?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Невероятно, это уж слишком много счастья.
Ирина (Последняя жертва, Островский): Ах, поверь, поверь! Погоди, я пришлю сейчас к тебе папашу, поговори с ним. Милый, милый.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Лука! Будем жить, братец, судьба начинает мне улыбаться. Я сейчас делаю предложение.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): А как же Юлия Павловна?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): А что ж Юлия Павловна? Что я могу для нее сделать? Жениться на ней, о чем она мечтает и дни и ночи; а чем жить будем? У ней ничего, у меня тоже. Что ж, нам мелочную лавочку открыть да баранками торговать? А я женюсь и по крайней мере расплачусь с ней, это честнее будет. Конечно, я ее огорчу очень, очень; ну, поплачет, да тем и дело кончится! А пока надо ей солгать что-нибудь.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ах, лгать! А лгать нехорошо, Вадим, очень нехорошо.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ты опять с нравоученьями! Так вот я тебя лгать-то и заставлю, и ты будешь лгать. Ты пойдешь завтра к Юлии Павловне и скажешь, что я в Петербург уехал.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Что ж, я пожалуй, я пойду; только ведь меня гоняют оттуда.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Претерпи, бедный друг, все претерпи ради дружбы.
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Претерплю. Вадим, я у тебя шафером, я платье новое сошью. Нет ли у тебя трех рублей серебром?
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Опять денег просить? Какая привычка у тебя!
Дергачев (Последняя жертва, Островский): Ты ужинать пойдешь, сядешь за стол с компанией, а мне на вас глазами хлопать? Ведь я езжу сюда только для тебя, а ты знаешь, как здесь все дорого.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну, на рубль, отвяжись! Отойди, исчезни!
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Вадим Григорьич, пожалуйте, милости просим.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Лавр Мироныч, два слова.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): К вашим услугам. Весь -- внимание.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Между благородными людьми разговор должен быть короткий.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Совершенно справедливо-с.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Мне нравится ваша дочь.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Девушка хорошая, образованная и с большим приданым.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Она и так хороша, а с приданым, конечно, еще лучше. Но не о приданом речь. Теперь вот в чем вопрос: нравлюсь ли я вам?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Вы? Как же, помилуйте, мы ваше знакомство за честь себе считаем.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Да погодите, не распространяйтесь! Я хочу жениться на вашей дочери, вы отец, вас обойти нельзя, так согласны вы или нет, как говорится, осчастливить нас?
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): С полным удовольствием. За честь почту.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): Ну и прекрасно! Только с одним условием: погодите разглашать, мне надо устроить кой-какие делишки.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Как вам угодно. Не извольте себя стеснять ни в чем. Пожалуйте кушать; а послезавтра прошу на вечер ко мне, познакомитесь с нами покороче, посмотрите, как живем.
Дульчин (Последняя жертва, Островский): А вы мастер ужины заказывать.
Лавр Мироныч (Последняя жертва, Островский): Какой это ужин! Здесь клуб, тот же трактир, вот дома другое дело! Отчего ж себе и не позволить, коли есть средства. Пожалуйте, пожалуйте, ждут-с.
Разносчик вестей (Последняя жертва, Островский): Вот вы и не угадали, Дульчин женится на Прибытковой.
Наблюдатель (Последняя жертва, Островский): Погодите, не торопитесь.
Разносчик вестей (Последняя жертва, Островский): Да чего годить. Я сейчас был у их стола и разговор слышал между дамами и невестой. Вот посмотрите, их посадили вместе, за их здоровье пьют.
Наблюдатель (Последняя жертва, Островский): Погодите, цыплят осенью считают.
Иногородный (Последняя жертва, Островский): За чье здоровье пьют-с?
Разносчик вестей (Последняя жертва, Островский): За здоровье жениха и невесты.
Иногородный (Последняя жертва, Островский): Какая оказия-то! Помилуйте, как такой случай пропустить? И мы за их здоровье по бокальчику, по другому опрокинем. Пожалуйте в буфет-с.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, что? Пряжкина . Заснула. Мошкин. И жара нет? Пряжкина. Теперь нет. Мошкин. Слава богу! А знаете ли что, Катерина Савишна, все-таки не отходите от нее… что-нибудь, знаете, понадобится, неравно.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Как же, батюшка, как же!.. Прикажите только самоварчик мне поставить…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Прикажу, матушка, прикажу. Стратилат!
Стратилат (Холостяк, Тургенев): Чего-с? Мошкин. Самовар для Катерины Савишны поставь. Стратилат. Слушаю-с. Мошкин . Никто не приходил? Стратилат. Никак нет-с. Мошкин. И ничего… эдак, не приносили? Стратилат. Ничего-с. Мошкин . Ну, ступай. Боже мой, боже мой, что ж это такое? Вдруг опять, опять все рухнуло… Теперь уж дело-то ясно… Какое средство, какое средство, наконец… Никакого нет средства. Это все… Само собой, разве как-нибудь… авось эдак перемелется. О господи боже! А, это ты, Филипп? Спасибо, что хоть ты не забываешь.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Бона! я разве ваш брат, столичная штука? Ну что, был?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Нет, не был.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Гм, не был. Какая же причина?..
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Господь его знает. Все извиняется — дескать, некогда…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Некогда! Ну, а что Марья Васильевна?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Маша не совсем здорова. Всю ночь не спала. Теперь отдыхает.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Эка, подумаешь… Да, да, да.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что ты поделываешь?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Хлопочу, брат, по делам все. А только, признаюсь тебе, Михайло Иваныч, как погляжу я на вашу братью, на петербургских — не-ет, с вами беда! Подальше от вас. Нет, вы, господа, ой-ой-ой!
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да почему же ты… так?.. здесь тоже есть хорошие люди.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Я не спорю, может быть… а только с вами держи ухо востро… Так не был Петр Ильич?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Филипп, что мне перед тобой скрываться? Ты видишь во мне совершенно убитого человека.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Помилуй бог!
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Совершенно, совершенно убитого человека. И как неожиданно! Ты помнишь, Филипп, когда ты приехал, всего две недели назад… помнишь, как я тебя встретил, какие планы составлял, помнишь? а теперь… теперь все это рухнуло, брат, все это провалилось сквозь землю, в самую преисподнюю — ко дну, брат, все пошло, и я сижу как дурак, думаю и ничего не придумаю.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да ты, может быть, преувеличиваешь, Миша…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Какое преувеличиваю! Ведь ты почти каждый день здесь бываешь, ты можешь сам рассудить. Ну, положим, после того обеда, помнишь, что-нибудь ему не понравилось, он не ходил — ну, повздорил, так что-нибудь; положим. Я к нему отправился, объяснился с ним; ну, привел его сюда; Маша поплакала, простила его… хорошо. Ну, стало быть, все ладно, не так ли? Правду сказать, он недолго у нас тогда посидел — совестно ему было, что ли… только он опять ее уверял, эдак, знаешь, как следует: все, дескать, по-прежнему остается — ну, словом, как жених. Хорошо. На другой день приезжает, и гостинчик еще привез; повертелся с минутку — глядь… уж и уехал. Говорит: дела. На следующий день не был вовсе… потом опять приехал, посидел всего с час и почти все время молчал. Я, знаешь, о свадьбе, дескать, то есть, как и когда… пора, мол; он: да, да — и только; да вот с тех пор опять и пропал. Дома его никогда застать нельзя, на записки не отвечает. Ну, сам скажи, Филипп, что ж это значит? Ведь это наконец слишком ясно! Он, значит, отказывается. А? Он отказывается! Вообрази же ты себе теперь, в каком я положении! Ведь ответственность, можно сказать, вся на мне лежит: я ведь эту кашу заварил… а она, конечно, сирота круглая; за нее некому заступиться. Да и как мог я подумать, что Петруша…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): А знаешь ли, что я тебе скажу, Михайло Иваныч?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А что?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Не зашалил ли уж он как-нибудь? Фосс-паркэ, как говорится. Ведь Петербург на это — город, чай, не последний.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Нет, это не то. Не такой он человек, да и не так бы он поступал.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): А может быть, ему какая-нибудь другая девица пригляделась? Приятель его, этот важный-то, может быть, его познакомил с какой-нибудь этакой особой…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Это скорее. А впрочем, нет, все не то. В нем какая-то перемена вдруг произошла; я просто понять его не могу, словно кто его подменил. И глядит-то он на меня не так, и смеется не так, и говорит иначе, а Машу просто избегает. Ах, Филипп, Филипп! тяжело мне, вот как тяжело! Ведь что ужасно, Филипп: подумаешь, давно ли?.. а теперь… И отчего же это? как это, как могло?..
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да, да, Миша, оно точно… того… не легко, как говорится. Только все-таки, мне кажется, ты напрасно уж так падаешь духом…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Эх, Филипп, Филипп, ведь ты не знаешь… ведь я его как сына любил! Ведь я с ним все делил — все до последнего. И ведь что меня сокрушает: хоть бы он сердился, знаешь — легче было бы мне: скорее бы я надеялся; а то просто равнодушие оказывает, сожаление даже… Вот что убивственно, Филипп. Ведь вот он и нейдет, и не придет, и завтра не придет, и мне словно уж и странно думать, что он будто может прийти к нам.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да, брат, да; недаром говорится в стихах: «Так на свете все превратно». Да.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Просто хоть ложись да умирай… А! Катерина Савишна! Ну, что? Пряжкина. Ничего-с, Михайло Иваныч, ничего-с; не извольте беспокоиться. Здравствуйте, Филипп Егорыч.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Наше вам почтение, Катерина Савишна. Как вы в своем здоровье?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Слава богу, батюшка, слава богу. Как вы?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Я тоже слава богу. А Марья Васильевна как в своем здоровье?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Теперь получше-с. А ночь совсем худо спала. Эх-и-эх. А что ж самоварчик, батюшка, изволили приказать?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Приказал, как же, приказал… а он вам не принес? Стратилатка! Что это ты?
Стратилат (Холостяк, Тургенев): Только теперь закипел-с.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Вы, я воображаю, так и не отходите от Марьи Васильевны…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Как же-с. Кому же об ней и заботиться? Сами извольте рассудить.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Вы, я уверен, примерная родственница.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Много благодарна-с, Филипп Егорыч.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, хорошо, хорошо. От кого это?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Петрушина рука. Кто… это… кто там… принес… кто… позови… Стратилат. Чего изволите-с? Мошкин. Позови… кто принес… кто принес…
Почтальон (Холостяк, Тургенев): Что вам угодно-с?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Вы, мой любезный… Вы принесли это письмо… от господина Вилицкого?
Почтальон (Холостяк, Тургенев): Никак нет-с… С почтой пришло-с. Частные письма нам строжайше запрещено носить.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ах да, точно, извините… Я то есть думал…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Успокойся. Стратилат, поди заплати ему.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Все кончено, друзья мои! Все! Я пропал, Филипп, и мы все пропали. Все кончено.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да что такое?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А вот, послушай. И вы тоже, Катерина Савишна, послушайте. Он отказывается, друзья мои, он решительно отказывается. Свадьбы уж не бывать, и вообще — все кончено, все провалилось, все, все совершенно! Вот, вот что он мне пишет. «Любезный мой Михайло Иваныч, после долгой и продолжительной бо… борьбы с самим собою я чувствую, что я должен наконец объясниться с вами… откровенно … откровенно. Поверьте, это решение стоит мне многого, очень многого. Я, видит бог, никак этого не мог предвидеть и желал бы избавить вас от подобной неприятности… Малейшее замедление было бы теперь непростительно… Я и так слишком долго колебался… Я не признаю себя способным составить счастье Марьи Васильевны и умоляю ее принять от меня обещание обратно». Обратно. Вот посмотри — так, так и стоит. «Я не признаю себя», вот посмотри. «Обратно». Вот посмотри. «Я не смею даже просить у нее извинения; чувствую, до какой степени я виноват перед ней и перед вами, и спешу объявить, что я не знаю девицы более достойной всякого уважения…» Слышите, слышите? «всякого уважения». Слышите? «Предвидя необходимость прекратить на некоторое время наши сношения, расстаюсь с вами с сокрушенным сердцем…» А? а? «Я не могу не сознаться, Михайло Иваныч, что вы имеете полное право считать меня неблагодарным … я не стану уверять вас и вашу воспитанницу в моей преданности, в моем искреннем участии; подобные слова могут теперь по справедливости возбудить ваше негодование, и потому я умолкаю… Будьте оба счастливы…» Счастливы, счастливы!.. Это он может говорить — он, он!..
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Успокойся, Михайло Иваныч; что ж делать? Ты, кажется, не дочитал…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да это вздор! Это быть не может… Он наконец не имеет права… Вот еще! Я к нему сейчас отправлюсь… Стратилатка! шапку мне подай! шубу! сейчас! извозчика мне — сию минуту!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Куда ты, Михайло Иваныч, куда ты, помилуй!
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Куда? к нему. Я ему покажу… я… я… А! ты, голубчик, так-то? Ну, хорошо. Ну, хорошо. К ответу я его потребую. К ответу!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да каким образом ты его к ответу потребуешь?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Каким образом? Вот каким образом. Я ему скажу: милостивый государь, прошу отвечать мне без обиняков. Марья Васильевна вас чем-нибудь оскорбила? оскорбила она вас чем-нибудь, милостивый государь? Поведением ее, что ли, вы недовольны, милостивый государь?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да он…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Нет, отвечайте мне, милостивый государь, отвечайте. Разве она не благовоспитанная девица, милостивый государь? Разве она не с правилами девица, а? а?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Конечно, конечно; да ведь он тебе…