xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): В воде-то черти, в берегу-то черви, В лесах коренья, пенья да сучки, По городам подьячие крючки. Хотят словить, да врут: мы погуляем, По Волге силу-удаль попытаем.
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ничего в волнах не видно, Только видно одну лодку, Легку лодочку косную, Макарьевску, разъездную.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да впереди колода.
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ну, что колода! Сам я воевода. А ты гляди по Волге, нет ли встречных И поперечных?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Есть. Струги гребные.
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Какие, с чем?
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Купецкие с товаром, А царские с казной.
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): На них казаки-воры, А на купецких-то бурлаки хворы. Сарынь на кичку! Стой! Не надо, мимо! Мы не за тем.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Зачем ты едешь, знаю. Воруй себе, да только не у нас.
Дубровин (Воевода (Сон на Волге), Островский): Да впереди-то терем Расписанный.
Бастрюков (Воевода (Сон на Волге), Островский): Пригряньте-ка, робята!
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вы приваливай, робята, Ко крутому бережочку, Да ко желтому песочку, Ко боярскому подворью.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не мой терем, не мой. К чужому едут, Мой в городе, на лодке не подъедешь; Я дома сам, чего же мне бояться? Ловите их, держите! Воры, воры Наехали. Да что ж вы, спите, что ли?
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Ко Нечаеву подворью. Да ко Марьину здоровью. А Марьюшка выходила. Гребцам меду выносила. Не прогневайся, хозяин, Что наехали не званы.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Зачем ты здесь? Домой, вернись домой! Не дам уйти. Шалишь! Не доставайся Ты никому. Где нож? А вот он, вот он! Возьмет ли, нет ли, только не живую.
Гребцы (Воевода (Сон на Волге), Островский): Вы берите красну девку Во макарьевскую лодку, Вы сажайте-ка, робята, К атаману на колени.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): В глазах увез. Меня столкнули в Волгу. Тону, тону! Спасите! Заливает Меня всего, под шею подступает. Ко дну иду. Без покаянья страшно Мне умирать. Спасите, дайте время Покаяться, раздать именье нищим, Посхимиться. Никто не шевельнется, На берегу стоят да смотрят. Любо, Что я тону, как ключ. Вот дно, вот камни Зеленые, зеленая трава, Песок зеленый! Братцы, помогите!
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Будить аль нет?
Слуга (Воевода (Сон на Волге), Островский): Не трожь, пусть сам проснется.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Тону! Спасите! Господи, помилуй Раба Нечая! Умираю! Где я?
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Господь с тобой! Мы здесь, в избе.
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Проворней! Коней, коней!
Неустройко (Воевода (Сон на Волге), Островский): Оседланы, боярин!
Воевода (Воевода (Сон на Волге), Островский): Скачи домой живей, чтоб к ночи быть. Бери людей с собой надежных. Снился Мне сон дурной; так я боюсь, здорово ль И цело ли у нас. По обещанью, Мне надобно дойти пешком в обитель Молебен отслужить. Так запоздаю: Сбираешься зайти на малый час, А там, глядишь, и до ночи задержат.
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Слава тебе, Господи, до бела света проспали.
Клим (Воевода (Сон на Волге), Островский): Рассвело бело, хоть хлеб ешь.
Старуха (Воевода (Сон на Волге), Островский): Рушай да кушай на здоровье.
Гаврило (Воевода (Сон на Волге), Островский): Господи благослови!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Таня, спишь ты?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Нет.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну так вставай! Что валяешься целый день! Все утро лежала и теперь лежишь.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Зачем вставать-то? Что делать-то?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Диви бы спала, а то лежишь да плачешь, только сердце надрываешь. Лучше встань, да потолкуем!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ишь ты день-то сегодня какой невеселый, пасмурный! Бесталанная моя головушка! Что только я над собой сделала! Зачем я замуж пошла? Утопила я себя, просто утопила!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Кто ж его знал! Женихом-то он был тише воды, ниже травы; а теперь точно что нашло на него. Я ведь вчера думала, он шутит, что на полчаса нам сроку-то дал.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да и я то же думала. Кабы ты посмотрела, как он накинулся, какой страшный сделался. А нынче все утро косился, ушед не простившись; вот и обедать не приходил.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что же он тебе говорил, как вы вчера одни-то остались?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Уж он и ругал ругательски, и в чувство-то ударялся, и сам плакал; чего-чего ни делал! За всю мою любовь к тебе, говорит, одного я прошу: успокой ты меня, потому что я ревнив.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вот еще наказание-то!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ни к кому, говорит, я тебя не ревную, только к одному этому барину.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Еще бы он ко всякому ревновал! вот бы одолжил.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Когда он уедет, говорит, что хочешь делай и ходи куда хочешь; а вот за то, что ты меня не послушалась, так не смей ты через порог переступать, пока он совсем не уедет из города.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну что ж ты ему на это?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Он кричит, а я все молчу, все молчу; только уж очень мне обидно, что он надо мной такую власть взял. Прежде лисой прикидывался, а теперь, на-ка, вздумал командовать да свои мужицкие грубости говорить. Ему вот ничего, что он меня обидел, а я нынче целый день плакала. Ведь уж он меня хоть зарежь, я его любить не буду. Еще дай он мне волю, так я бы хоть какое-нибудь чувство к нему имела; а теперь назло буду все напротив делать; хотя бы я и виновата была перед ним, я и за вину не сочту; надо же мне ему чем-нибудь выместить. Что ж, не драться же мне с ним: у меня силы не хватит против него.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Известно. Он будь тем доволен, что ты за него замуж-то пошла; а то еще вздумал над поведением наблюдать.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да и как я его бояться стала со вчерашнего дня. То есть не поверишь ты, так вся и задрожу, как он на меня взглянет.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну, как же ты теперь думаешь?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да как думать-то? Уж очень у меня в голове-то запутано. Как ни кинь, все дурно. За кусок хлеба продала я свою молодость немилому человеку, и день ото дня он мне все противней становится.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Как не опротиветь после таких пасажев с его стороны. Особенно как посравнить кой с кем. Тот кавалер как быть следует, во всей форме.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну, вот что ж мне теперь делать-то! Кабы я могла равнодушно отстать от Валентина Павлыча, я была бы этому очень рада. Да, видно, об этом надо было прежде подумать да пораньше хватиться; а теперь уж поздно. Сил моих не хватит.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ведь и он тебя чрезвычайно как любит, Таня.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну так что ж? Бог бы с ним. То-то вот ума-то у нас не хватает, а после и плачься. Мне еще маменька-покойница говорила: смотри, девка, погубит тебя простота твоя.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ведь тебе, чай, с ним повидаться надо? Он, я думаю, ждет.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну да, само собою. Кабы моя была воля, так и полетела бы к нему.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Так надо умом раскинуть, как бы нам эту статью обработать.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Сколько я ни ломала голову, ничего не придумала.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вот что, Таня! Тебе надо мужа обмануть.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Каким манером?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Нашей сестре без хитрости никак жить нельзя, потому мы слабый пол, со всех сторон обиженный.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Какие же хитрости? Ты меня научи.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Теперь ты с мужем, как кошка с собакой, так поневоле в его башку-то придет, что, значит, ты его не любишь, а любишь другого.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну как же с этим быть?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): А ты переломи себя. Принеси ему покорность: мужики это любят. Притворись перед ним, что ты влюблена в него, нагороди ему турусы на колесах, он уши-то и развесит. Приласкайся к нему хорошенько разными ласками - это ему в диковинку.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я должна буду против сердца говорить.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Так что ж за беда! Почем он знает, что у тебя на сердце. Нешто ему понять, что притворное обращение, что настоящее. Ты посмотри, после таких твоих деликатностей он так в тебя вверится, что ты хоть в глазах у него амурничай, он и то не будет замечать.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вдруг над собой такой перемены не сделаешь.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Непременно вдруг. Чего ж тебе дожидаться-то!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Он теперь на меня дуется; как к нему подойдешь? Не прощенья же у него просить!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Зачем прощенья? А ты вот как сделай: поговори ты деду Архипу, что хочешь с мужем помириться, чтобы промежду вас никаких неудовольствиев не было, что ты мужа любишь и для тебя оченно чувствительно, что он тебя обижает.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что ж, я пожалуй.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Мне как хочешь! Я для твоей пользы говорю.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Поди приведи дедушку, он в саду сидит. Что значит, коли женщина с умом-то! Хоть бы и понравился кто, так она никому виду не подаст. Мужа так обойдет, что он в ней и души не чает. А без ума-то и попадешься сейчас.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): На что я вам? Какие такие у вас дела до меня? Татьяна, ты здесь, что ль?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Здесь, дедушка.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вот Лукерья ведет меня да говорит: "Дедушка Архип, дело есть!" Что, думаю, за дела такие до меня, старого!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да вот, дедушка, сестра на мужа обижается.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну так что ж! Промежду мужем и женой кто ж судья! Пусть как хотят, так и живут.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что за радость так-то жить! Лучше бы жить в согласии.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Так за чем же дело стало? Ну, живите в согласии! Кто ж вам мешает?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вот видишь ты: у него очень грубое обращение, а мы к этому не привыкли.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Погоди ты, не таранти! У ней самой язык есть. Говори ты, Татьяна.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Муж теперь на меня сердится и не глядит совсем; он думает, что я его не люблю, так это он ошибается.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Она только его характеру боится.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я его люблю, как по закону следует. Если он про меня что дурное думает, так напрасно. Разве я могу променять его на кого-нибудь. Ни в жизнь этого не сделаю.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Еще бы, этакого распрекрасного человека! Разве она не чувствует.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Если я была в чем перед ним виновата, ну побранил, да и будет. Только будь он со мной ласков, а уж я-то всякое уважение ему сделаю. Так буду угождать, что он и не ожидает.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Она и мне сколько раз говорила: я мужа очень люблю, даже очень.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да что вы друг за другом так и погоняете! Сговорились вы, что ли?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да как же мне молчать-то? Разве мне приятно видеть, что сестра, которую я даже обожаю, живет с мужем не в согласии.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Так вот, дедушка Архип, я и хочу тебя попросить, чтоб ты поговорил мужу...
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Постойте! Постойте! Дайте срок - не сбейте с ног! Ты говоришь, что муж на тебя сердится? Значит, ты виновата?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Велика ли моя вина!
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну да велика ли, мала ли, а все виновата. Самой тебе, значит, покориться не хочется, стыдно, вот ты и просишь меня. Так, что ли?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Так, дедушка Архип.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): От сердца ты говоришь аль так, только слова одни?
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): От сердца, дедушка.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну, мне что ж. Мое дело сторона. Лжешь, так богу ответишь! А я поговорю. Отчего не поговорить! Будет согласие, так всем нам будет любо.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ты ему сегодня поговори.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Как придет, так и поговорю.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Кто вошел?
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я, дедушка Архип.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): У нас нынче праздник, Афоня. Вот Татьяна хочет с мужем в ладу жить, покориться ему хочет.
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): Покориться? Покориться? Не верь, дедушка Архип, обманывает.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну полно, что ты!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что мне обманывать! Какая корысть?
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): Аль за ум взялась, как брат пугнул-то хорошенько. Давно б ему пора. Да уж коли ты взаправду, так гордость-то брось. В ноги мужу-то, в ноги кланяйся! Да и нам всем, всем. Всех ты нас обидела.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Не слишком ли много чести будет.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): За что же я буду мужу кланяться?
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): А за все, что он делал для тебя. Я сам видал, как он перед тобой на коленях стаивал! Стыд головушке!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что ж, коли ему это нравилось.
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): Не хуже он вас, да кланялся, а теперь ты поклонись. Сними этот стыд-то с него. Не отвалится у тебя голова-то! Да и нам всем, и зятю поди поклонись, и сестре.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну еще мужу сколько-нибудь на дело похоже, а вам-то за что?
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): А за то, что брат всех нас обидел за тебя. С тебя разлад-то пошел в семье. Ты ему милей всех стала, милей всей родни.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Угомонись ты! Дай сердцу уходиться! Мы мириться хотим, а ты опять ссору заводишь.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вот и не муж, а какого страху задает! А дай-ка ему волю-то, так и житья от него не будет.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну, что с него взыскивать? Он больной человек.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Лёв Родионыч пришел.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Никак, ты, Лёв, не обедал сегодня?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Некогда было.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Коли угодно, мы сейчас подадим.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Само собою. Ужели ж мне не емши быть!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Накрывай, сестра!
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ты, Лёв, в лавку пойдешь?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Нет, уж я забрался.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Дома, что ль, будешь?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): С часок места побуду, а то надоть за реку сходить, деньги получить.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Лёв! Не вижу я тебя, а словно как ты нéвесел пришел?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): На что глядя радоваться-то!
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): А тужить-то об чем? Что за горе?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Мое горе, дед, мое. Мое собственное. Мне про то и знать.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну, бог с тобой! Твое горе, тебе с ним и ведаться. А и то сказать, ведь я тебе не ворог; хоть и скажешь мне, так беды не будет. Да и жил-то я не с твое и горя-то видал побольше; может, еще что и на пользу скажу.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Не такое дело, дед, чтоб совета просить! Ничего ты мне не скажешь.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Глупый ты, глупый! Почем ты знаешь? Аль ты себя умней всех ставишь?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да отстань ты! Не до того мне! Ну что пристал!
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Жена-то умней тебя, право умней.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Кабы умна была, так бы слушалась мужа.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Мало ль чего нет! На всякий час не опасешься! А ты за малость гнева не держи. Одна вина - не вина, а две вины - полвины; три вины - вина.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Какая вина! Вина вине рознь. За другую вину удавить мало.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что больно грозно! Ноне за денной разбой да и то не вешают.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): И кусок-то в рот нейдет.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Эко сердце-то у тебя ретивое! Я начал было про жену-то, это я неспроста. Она прежде тебя за ум взялась. Говорит: "Дедушка Архип, замолви за меня мужу словечко! Я, говорит, его люблю, только его нраву боюсь. Может, он что думает на меня, так напрасно. Я его ни на кого не променяю. Я, говорит, ему всякое угождение сделаю, только бы он простил меня да не сердился".
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Да это точно?
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Аль ты совсем рехнулся? Врать, что ли, я стану на старости лет! Она бы и сама тебе сказала; ей и хочется покориться-то, да, видишь ты, стыдно, ну и боится.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Дедушка Архип, пойми ты меня! Ведь ты знаешь, как я ее люблю, нечего тебе сказывать! Жили мы с ней до этого случая ладно; вы все видели, души я в ней не чаял. Наезжает теперича этот барин, и вижу я, он с ней разговаривает больно слободно, ну и взяло меня за сердце. Веришь ты мне, не помнил, что говорил, что делал. Как пошла это она к нему, жду я ее полчаса - нейдет, жду час - нейдет, так меня лихорадка проняла, зубы у меня застучали. Чего тут я, чего ни передумал! Может, я грешу, обижаю ее; может, у ней и в уме-то ничего нет; да что ж мне делать-то! Жжет меня всего огнем, вот так и жжет. Обидел я ее, это точно, да легко ли мне самому-то? Скажи ты мне, что она умерла сейчас, - что я над собой сделаю, я не знаю, а легче мне будет, ничем у меня ее кто отымет. Другой денег себе хочет, знати, а мне ничего не надо, мне только чтоб она меня любила. Дай ты мне на выбор: вот, мол, тебе, Краснов, горы золотые, палаты царские, только оставь жену; или вот, мол, тебе землянка непокрытая, работа всякая черная, только с женой жить; я и ох не молвлю, буду на себе воду возить, только бы с ней быть завсегда. Так слушай ты, дедушка! Мудрено ль, что я сгоряча и обидел ее! Нет любви, так и сердца нет. А вот ты мне говоришь, что она теперь сама покориться хочет! Ведь такой радости мне и во сне не увидать. Точно у меня гора с плеч. Как будто я снова на свет родился! Ну, дедушка Архип, спасибо тебе! Мертвый я был человек, оживил ты меня! То есть такое мне в голову лезло, что, кажется, и не замолить ввек. Близко он, окаянный, подле меня ходил. Мало того, что в уши-то шепчет, а, и сказать-то грех , и под руку толкает.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что ты! На кого?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ну да уж что было, то прошло. Вперед не дай бог этакой муки! Врагу своему не пожелаешь.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): А ты укорачивай сердце-то!
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Эх, дедушка! Рад бы я укорачивать, да не спохватишься. В очах у тебя вдруг смеркается, в голове звенит, за сердце словно кто рукой ухватит, в уме тебе только несчастье да грех представляются. И ходишь как полоумный, ничего кругом себя не видишь. А вот теперь отошло от сердца, так и ничего, полегчало, ровно и не бывало ничего. А где же Татьяна Даниловна?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Она там, в кухне.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Зачем же они в кухне? Что им там делать! Совсем не их место в кухне сидеть! Позовите их сюда.
Афоня (Грех да беда на кого не живет, Островский): Дедушка, будет она брату в ноги кланяться аль нет? Коли не будет, я уйду.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Как хотят, нам что за дело!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Вы меня звали?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Потому собственно, что вам в кухне сидеть непристойно-с.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я, Татьяна, ему говорил; теперь уж как хочешь сама.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Лёв Родионыч! Если я в чем виновата перед вами, так извините меня. Если вам угодно, я вам, пожалуй, в ноги поклонюсь.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Нет, зачем же-с! Я и так могу чувствовать-с! Нешто я могу вас допустить до этого, чтоб вы мне кланялись! Что я тогда буду за человек!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я согласна что угодно сделать, только бы вы на меня не сердились.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ничего мне от вас не надобно, кроме вашего слова-с. Вы сказали слово - и конец, я вам должен верить.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Значит, вы на меня не сердитесь?
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Никакого сердца-с! А что я, точно, человек не полированный, сгоряча пошумел, так за это не взыщите, потому любя-с.
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ах, полноте! Кто же на вас может взыскивать!
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я уж и забыла. Мне не столько обидны были слова ваши, сколько то, что вы сегодня не хотели даже и взглянуть на меня.
Архип (Грех да беда на кого не живет, Островский): Ведь помирились, ну и будет! Что старые-то дрязги перетряхивать! Вот теперь как следует поцелуйтесь. Так все дело и пойдет своим чередом.
Краснова (Грех да беда на кого не живет, Островский): За этим, дедушка, дело не станет. Я с моим большим удовольствием! Я уж давно хотела, да не знала, как понравится Льву Родионычу!
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Если вы с удовольствием-с, так уж я вдвое против того-с!
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Это только всегда было удивительно видеть для меня, Лёв Родионыч, как сестра вас любит.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Что ж тут удивительного-с?
Жмигулина (Грех да беда на кого не живет, Островский): Я ее, Лёв Родионыч, лучше вас знаю. Она тихого характеру, она не может вам всего высказать, а надобно знать, что она чувствует.
Краснов (Грех да беда на кого не живет, Островский): Тем для нас приятней-с!