xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Да разве здесь вас могут оценить, Максим Федотыч, разве могут! что вы говорите!
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Да что нас ценить-то! Нам этого не нужно. Ну их совсем и с оценкой-то! Был бы сам по себе хорош, а то про меня что хошь говори.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Нет, скажите: разве есть здесь женихи для Авдотьи Максимовны? Разве есть? Где это? Покажите мне их! Кто посмеет за нее посвататься из здешних? В вас мало самолюбия -- и это напрасно, Максим Федотыч: в человеке с такими достоинствами и с такими средствами оно весьма извинительно... Я вам говорю безо всякой лести, я горжусь вашим знакомством... Я много ездил по России, но такого семейства, как ваше, я не встречал нигде до сих пор,
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Благодарим покорно.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Нет, в самом деле. Много есть купцов, да все в них нет того, что я вижу в вас -- этой патриархальности... Знаете ли что, Максим Федотыч?.. Ваша доброта, ваше простодушие, наконец ваш ум дают мне смелость говорить с вами откровенно... Я надеюсь, что вы на меня не обидитесь?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Что вам, батюшка, угодно?..
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Ох, Максим Федотыч, страшно! Но, во всяком случае, так ли, не так ли, я надеюсь, что мы останемся друзьями. Влюблен, Максим Федотыч, влюблен... в Авдотью Максимовну влюблен. Я бы свозил ее в Москву, показал бы ей общество, разные удовольствия... у меня есть имение не очень далеко отсюда. Я думаю, что, выйдя за меня, она нисколько себя не уронит... А главное, мне хочется породниться с вами, Максим Федотыч... Ну, и чин у меня...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Полноте, ваше благородие, мы люди простые, едим пряники неписаные, где нам! Ведь нас только за карман и уважают.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Полноте, Максим Федотыч! Что за идея!
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Право, так. А то за что нас любить-то?
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): За добрую душу.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Так ли, полно?
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Я не понимаю, Максим Федотыч: у нас какой-то странный разговор происходит.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Не дело вы говорите. Вы люди благородные, ищите себе барышень... воспитанных, а уж наших-то дур оставьте нам, мы своим-то найдем женихов каких-нибудь дешевеньких.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Однако неужели же вы своей дочери не желаете добра, что не хотите отдать ее за человека благородного и притом такого, который ее любит?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Оттого-то и не отдам, что желаю добра; а вы как думали? Я худа, что ль, ей желаю? Ну какая она барыня, посудите, отец: жила здесь в четырех стенах, свету не видала. А купцу-то она будет жена хорошая, будет хозяйничать да детей нянчить.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Но, Максим Федотыч, я ее люблю.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Эх!
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Я вас уверяю, что я люблю Авдотью Максимовну до безумия.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Не поверю я вам.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Как не поверите?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Так, не поверю, да и все тут.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Да как же вы не поверите, когда я вам даю честное слово благородного человека?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Не за что вам ее любить! Она девушка простая, невоспитанная и совсем вам не пара. У вас есть родные, знакомые, все будут смеяться над ней, как над дурой, да и вам-то она опротивеет хуже горькой полыни... так отдам я свою дочь на такую каторгу!.. Да накажи меня бог!..
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Я вам говорю, что со мной она будет счастлива, я за это ручаюсь.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Нечего нам об этом разговаривать -- это дело несбыточное. Поищите себе другую, я свою не отдам.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Я вам только одно могу на это сказать, что вы меня делаете несчастным человеком. Извините, что я вас обеспокоил. У вас, вероятно, есть кто-нибудь на примете, иначе я не могу предположить, чтобы вы, любя свою дочь и желая ей счастия, отказали мне. И мне кажется, если б вы меня покороче узнали... но таков уж, видно, русский человек -- ему только бы поставить на своем; из одного упрямства он не подорожит счастьем дочери...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Тьфу ты, прах побери! Да я б с тебя ничего не взял слушать-то такие речи! Этакой обиды я родясь не слыхивал! Приедет, незванный, непрошенный, да еще и наругается над тобой! Провались ты совсем!
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Вот тебе раз! Ну есть ли какая возможность говорить с этим народом. Ломит свое -- ни малейшей деликатности!.. Однако это чорт знает как обидно!
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Виктор Аркадьич, как дела?
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Помилуйте, с этим мужиком нельзя разговаривать; он чуть меня не прогнал.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Скажите мне, Виктор Аркадьич, правду, как перед богом: любите вы меня?
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Я вас люблю, Авдотья Максимовна; но нас хотят разлучить.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я сейчас сама пойду к тятеньке. Поезжайте вы домой и не беспокойтесь. Он меня любит, он мне не откажет. Только каково мне просить его об этом, как бы вы знали!
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Как же вы мне дадите знать?
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Мы пойдем нынче в церковь.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Так я вас подожду подле вала, на мосту.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Хорошо.
Вихорев (Не в свои сани не садись, Островский): Прощайте.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ну, Дунюшка, теперь от тебя самой зависит твое счастие.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ну уж, тетенька, что будет, то будет. Вот уж правду-то говорят, что любовь-то на свете мука.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Что, уехал этот барин-то?
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Уехал, братец.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ишь, его принесло, нужно очень.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я не знаю, братец, отчего он вам не понравился.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Оттого, что дурак.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Да чем же он, братец, дурак? Он образованный человек.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): А тем, что не умеет говорить с людьми постарше себя.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Как, братец, кажется, ему не уметь: он человек столичный, жил в Москве все промежду благородными.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ну, и пусть туда едет.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ах, братец! Он такой образованный, такой политичный кавалер, что и в Москве-то на редкость, а уж здесь-то нам и никогда не найти.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Поди ты с своим образованием! Много ты знаешь! Прожила пять лет в Таганке, да и думаешь, куда как образована! Что ты там видела? Кроме сидельцев да приказных, ты и людей-то не видала.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Все-таки, братец...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Все-таки, сестрица, не тебе меня учить... вот что!.. Ты что там надувшись сидишь! Дуня! Никак ты плачешь?.. О чем ты плачешь?..
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я так, тятенька.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Говори, об чем?
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Об себе. Об своем горе.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Что за горе там у тебя? Откуда оно взялось?
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька, вы не будете сердиться?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Говори! Не сержусь!..
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька! Я его люблю!
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Кого его? Ветрогона-то этого? Опомнись, полоумная!
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я без него жить не могу. Умереть мне легче, чем итти за другого.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Что ты!.. что ты!.. Да ты подумай, что ты говоришь-то.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я уж думала, и дни думала, и ночи напролет думала, не смыкаючи глаз. Без него мне не мил белый свет! Я от тоски да от слез в гроб сойду!
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Братец, пожалейте; у вас ведь одна дочь-то.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ты, сестра, молчи -- это не твое дело. Дуня, не дури! Не печаль отца на старости лет. Выкинь блажь-то из головы. Отец лучше тебя знает, что делает. Ты думаешь, ему ты нужна? Ему деньги нужны, дура! Он тебя только обманывает, он выманит деньги-то, а тебя прогонит через неделю. У меня есть для тебя жених: Иван Петрович; уж я ему обещал.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Легко ли!.. Уж вот партия! Променять такого кавалера на Бородкина.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Не видала б уж я его лучше, чем так мучиться.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Да что ж вы в самом деле, с ума, что ли, сошли! Да как вы смеете со мной так разговаривать? Ты еще, дура, тут своими разговорами девку с толку сбиваешь, из ума выводишь. От тебя-то вся и беда. Что у тебя, вместо головы-то, надето? Кабы не твоя болтовня, смела б она так с отцом разговаривать?
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Вот, братец, вы всегда...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Молчи, пустоголовая!.. Вот тебе, Авдотья, мое последнее слово: или ты поди у меня за Бородкина, или я тебя и знать не хочу!
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Не подходи! Я тебя растил, я тебя берег пуще глазу. Что греха на душу принял... ведь гордость меня одолела с тобой, я не давал никому про своих детей слова выговорить, я думал, что уж лучше тебя и на свете нет. Наказал бог по грехам! Говорю тебе, Авдотья, иди за Бородкина. Не пойдешь, не будет тебе моего благословения. А чтоб я и не слыхал про этого проходимца! Я его и знать не хочу. Слышишь ты, не доводи меня до греха!
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тетенька! мне давеча было жаль Ваню, теперь он мне опостылел... опостылел... ах!..
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ах, батюшки!.. Ах, батюшки!.. Поди погляди, уморил дочь-то, уморил!.. Варвар этакой!.. Тиран!.. Воды подайте! Воды!..
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Где? Что? Господи! Побелела как снег, хоть в гроб клади!.. Дунюшка! Дунюшка! Вот и мать такая же лежала в гробу -- вот две капли воды. Господи! не попусти! Дуня! Очнется ли она, очнется ль?.. Нет! Ужли ж я ее убил?..
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Дунюшка! Дунюшка!.. Говорила я вам, братец, так не послушали.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ну, что она?.. Что, Дунюшка?..
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тихонько, тихонько, очнулась, кажется.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Где тятенька?
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Здесь, дитятко, здесь.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька!..
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Что, Дунюшка, что?
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Я люблю его.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ах, Дунюшка, кабы я знал, что он степенный человек, да что он тебя любит, я б тебя сейчас за него отдал, и разговаривать бы не стал.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Он меня любит.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Ох, Дунюшка, не верится мне... Ну, да вот мы это узнаем. Дело-то простое. Я ему скажу, что за тобой ничего не дам; коли любит, пускай так берет. Коли любит, возьмет и так.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Неужели он меня из-за денег любит?..
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ах, братец, разве это можно вообразить, чтобы в таком мужчине не было никаких чувств; он совсем не такой интересан, как вы думаете.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): А вот посмотрим, что он скажет.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ну, уж, братец, я вас уверяю, что он человек самый благородный.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька, да разве в богатстве счастье?.. Коли любишь человека, так никаких сокровищ не надо.
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Это ты, мое дитятко, так рассуждаешь, а у них-то другое на уме; ну, да вот посмотрим.
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Тятенька, голубчик, вы меня воскресили, а то уж я, право, думала, что умираю; да я б и умерла с горя, я уж это знаю. Тятенька, ведь мы хотели итти в церковь...
Русаков (Не в свои сани не садись, Островский): Поди, Дунюшка, помолись, а мне нужно по делу сходить. Прощай!
Авдотья Максимовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ах, тетенька, я все еще не могу оправиться.
Арина Федотовна (Не в свои сани не садись, Островский): Ну, уж теперь не о чем тужить. На нашей улице праздник. Пойдем-ка скорей. Одевайся. То-то он, бедный, обрадуется, как услышит.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Почтенный реб Мортейра! Я затем, Не пощадив больные ваши ноги, Зазвал к себе вас, чтоб дознаться: с кем На Бреедстратен возле синагоги В четверг прошедший я заметил вас?
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): В четверг, вы говорите? Я не помню.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Красивый мальчик. Он гранил алмаз У домика, где вход в каменоломню. Блондин с глазами аспида серей И с нежным ртом, как маленькая роза.
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): А, вспомнил! Этот молодой еврей - Мой ученик, мой мальчик, мой Спиноза. Ему от бога многое дано!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Вы знаете, какая мысль мелькнула В моем уме! Я собрался давно Писать безумного царя Саула. Натурой для Саула служит мне Маньяк один, благообразный с вида. Чтоб развернуться в этом полотне, Мне не хватает лишь царя Давида...
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Я понял вас. Конечно, лучше всех Спиноза мой Давида вам сыграет, Когда ему не вменит это в грех Фанатик наш Манассе бен-Израиль. "Кумира, - скажет он, - не сотвори!" Но Барух не в ладах с вероученьем, Скажу вам по секрету: раза три Ему уже грозили отлученьем. Он страшно непокладист, мой юнец! Я попрошу его.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Просите очень!
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Ну, я пойду! Я истомлен вконец Событьями тревожной этой ночи.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Пушкарь идет. Вот кто расскажет нам, Какую принц сыграть задумал шутку. Ты с форта Вепп?
Голос с улицы (Рембрандт, Кедрин): Всю ночь дежурил там, Домой спешу.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Зайди-ка на минутку!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Ну, разве на минутку, господа! Не выспался, не ел, жену не видел.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Проголодался? Это не беда! Сейчас устроим завтрак в лучшем виде. Сосиски есть, яичницу подам, Пивка прикажем нацедить в подвале. А ты нам расскажи, как Амстердам Вы, пушкари, от принца отстояли. Фабрициус!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Заспался, сатана!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Флинк!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Тоже дрыхнет!.. Вечером вчерашним Смазливая служаночка одна Явилась к нам в сторожевую башню. Ну, мы, понятно, бросили вино, Забыли кости и решили было Ее пощупать, как заведено. Но тут девчонка эта нам открыла, Что принц Оранский, неусыпный страж Свободы нашей, грузит на телеги Своих солдат, чтоб вольный город наш Лишить его старинных привилегий, Что он к нам подойдет в ночную тьму, Что, словно Каин, предающий брата, Пароль и отзыв, выдали ему Тузы из армии и магистрата. Тогда мы запалили фитили, Штыки проверили, как говорится, И, не шумя, у пушек прилегли, Готовые достойно встретить принца. Боясь измены, не сказали мы И ни словечка Сиксу или Куку.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Не миновать бы вам, орлы, тюрьмы, Когда б им кто шепнул про эту штуку!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Мы так и думали. Глядим: как волк, Бряцая медью копий для острастки, Крадется рейтарский особый полк, И впереди - вельможный принц Оранский. Здесь для начала наш дозорный пост Их обстрелял.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): И поделом: не суйся!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Потом поднялся наш висячий мост И громыхнули пушки Нисверслуйса. Не стал протестовать высокий гость, Откланялся и повернул обратно. Лишь с непристойной ручкой в поле трость Нашли мы утром.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Принца, вероятно.
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Отчаянной пальбы услышав звук, В одном белье, с дежурной полуротой На башню к нам явился Баннинг Кук И грозно приказал открыть ворота. Он заорал, но тут, не обессудь, Братва его послушалась не шибко: Ребята взяли дурака за грудь И объяснили - в чем его ошибка. Как изменился он!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Смешная роль!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): На что смешнее! Вспомнишь - хохот душит! Он проворчал, что принц ведь знал пароль, Но наконец велел стрелять из пушек. Он опоздал с приказом этим: тот И так немало получил гостинцев. Кук всякий раз хватался за живот, Когда ядро летело в войско принца. Приехал Сикс. На башне у перил Он долго в трубочку смотрел невинно. Он очень пушкарей благодарил, Но почему-то с крайне кислой миной. Наш бургомистр, казалось, был бы рад, Когда б врага впустили мы без звука.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Да, Сикс - лиса! Он - тонкий бюрократ! Его накрыть куда трудней, чем Кука: Он тут соврет, а там подпустит лесть...
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): А что ж служанка?
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Канула как в воду!.. Да ты, Рембрандт, хотел мне дать поесть. Я даром, что ль, сражался за свободу?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Эй, Флинк! Фабрициус!.. Всегда заснут!
Хендрике (Рембрандт, Кедрин): Их нет, хозяин.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А коль нет, так живо Распорядись, чтобы через пять минут Стояли тут яичница и пиво. Пред Хендрике пасуют повара!..
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Девчонка эта - из твоих домашних?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Да.
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Это та служанка, что вчера Явилась к нам в сторожевую башню!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Тсс. Тише, друг! Заткни-ка лучше рот И не вертись: испачкаешься краской.
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Так это ты предупредил народ, Что замышляет злое принц Оранский?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А хоть бы я? О том, что принц кружит Под городом, успел проговориться Мне Баннинг Кук спьяна. А я - мужик И не особенный поклонник принцев.
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Так. Понял всё. Одно мне невдомек: Ведь Молчаливый, предок благородный, В роду у принца. Как он, дьявол, мог Подняться против вольности народной?
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Друг, вы наивны! Принцы каждый раз Теряют память о высоком прошлом, Когда им биржа отдает приказ Купцов избавить от высоких пошлин. В возвышенных деяниях господ, Когда о них судить не по старинке, Есть очень прозаический исход.
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Какой, скажите?
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Рынки, милый, рынки!
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Что ж дальше будет?
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Нападенье он Ошибкой объяснит. Влетит солдатам. Наш магистрат, чтоб соблюсти закон, Напишет ноту Генеральным Штатам. Для вида Штаты принца пожурят, Но, как рука прожорливой утробе, Он нужен им, чтоб красть чужих курят...
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А будь по мне, так я отсек бы обе! Пускай отсохнет черная рука, Что нищего на перекрестке грабит!
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): Когда-нибудь отсохнет. А пока...
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Смотрю на вас - и удивляюсь, рабби! Ваш ум, как шпага, светел и остер! Восстаньте против волчьего закона!..
Мортейра (Рембрандт, Кедрин): В моих глазах еще горит костер На площади высокой Лиссабона. Я стар. Я робок. Чтоб друзьям помочь, Нужна отвага, может быть - жестокость. А у меня, признаюсь, в эту ночь, Как кастаньеты, кость стучала о кость. Пусть каждый поднимает что горазд: Я в почву добрую посеял грозы, И я надеюсь: мы еще не раз Услышим имя Баруха Спинозы.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Что ж! Мудрый филин - проводник зари. Придет пора, и мы в набат ударим: Матросы, пивовары, пушкари, Ремесленники...
Хендрике (Рембрандт, Кедрин): Извините, барин!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Вы слушали?! Ах да: ведь он ваш зять - Наш бургомистр!
Доктор Тюльп (Рембрандт, Кедрин): Не для того, поверьте, Я к вам пришел. Я должен вам сказать, Что Саския стоит у двери смерти.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Как, сударь?
Доктор Тюльп (Рембрандт, Кедрин): Вы замучили ее, И, как свеча, она от горя тухнет. Здесь ни к чему все знание мое, Все специи моей латинской кухни.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я поражен... Что делать мне, друзья?..
Доктор Тюльп (Рембрандт, Кедрин): Ее леченья дам подробный план я: Не волновать. Позировать нельзя. Беречь ее.
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Все исполнять желанья.
Доктор Тюльп (Рембрандт, Кедрин): Профессоров консилиум сейчас Созвать к больной.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Здесь денег нужно море! А где их сразу взять?
Пушкарь (Рембрандт, Кедрин): Тут не до нас. Пойдем, старик. У человека - горе.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Модель продать?
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Нет, слишком хороша!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Спустить Ван-Дейка?
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Жалко: это память.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Бюст заложить!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Не стоит ни гроша Твой бюст - дешевка, говоря меж нами!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Ты - мой карман!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Благодарю за честь.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Флоринов, Людвиг! Денег, Людвиг, денег! Спаси меня! Есть деньги?
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Деньги есть: Один серебряный немецкий пфенниг. Берешь?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Ты издеваешься, дурак!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Я не держу наследства под периной.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Займи мне, друг!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Ты задолжал и так Двенадцать тысяч золотых флоринов.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Еще займи!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Нет денег.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Задуши, Зарежь, но дай! Ведь не о бабьих фижмах, О жизни речь!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Расписку подпиши. Ну, понатужусь. Может, что и выжму.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Я вижу, милый, ты неисправим: Кто был тут?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Тюльп и Людвиг.
Саския (Рембрандт, Кедрин): А вначале?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Один - артиллерист, другой - раввин.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ты все с подонками. Как вы кричали! А я и не вздремнула в эту ночь Под адский грохот пушек Нисверслуйса.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Любимая, позволь тебе помочь. Ты нездорова. Лучше не волнуйся.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Мне непонятно: что тебя влечет К ночлежке, к рынку, к улице, к таверне? Людей из общества - наперечет В твоем кругу: все больше грязной черни.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Натуру в них ищу я, может быть, А может - совесть. Я тебя обидел? Я, например, не в силах позабыть Ту карлицу, что в желтом доме видел. Стояла тьма. Лишь печь была светла. В ней уголья пощелкивали сухо. Открылась дверь, и в горницу вошла Полуребенок и полустаруха. На поясе ее висел петух, Халат оранжевый иль одеяло Влеклось за ней. Казалось, мир потух, - Так в отблеске огня оно сияло! Я в первый холст решил ее вписать... Тебе удобно?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Да и нет. Не знаю.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Укрой колени. Посвободней сядь. Тебе понравилась моя "Даная"?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ты не польстил мне там. Я б как-нибудь Иначе быть написана хотела: В "Данае" у меня пустая грудь, Зеленое расплывшееся тело.