xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как это вы не знаете! Да вот Ольга Ивановна его знает.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А мне почем знать?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Полноте, полноте! Еще вы были в магазине, так он к вашей хозяйке ходил.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это белокурый такой, что ли?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, да! Я очень хорошо знаю, что вы его знаете.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так что же такое у Васютиных-то? Расскажите.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, я к тому говорю, Татьяна Никоновна, как люди возмечтать-то вдруг могут о себе! Ну, положим, что им счастье, да что же уж так возноситься-то! К чему это?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да какое же им счастье-то?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да такое же и счастье, что сыну невесту нашли, и с крестьянами, видите ли, и образованную; а и крестьян-то всего тринадцать душ. Вот я и говорю, Татьяна Никоновна, как люди-то не умеют себя вести. Вы бы посмотрели только, что с старухой-то делается. Так нос подняла, что и глядеть ни на кого не хочет. Я тоже не захотела себя перед ней унизить. Мы с ней в одинаковом чине; с чего же она взяла важничать передо мной? Ну, я и ограничила ее, сколько могла. Так это, изволите ли видеть, ей не понравилось; такую подняла историю, что я даже думаю совсем оставить это знакомство. Хоть мне и не хотелось с ней ссориться, ну да что делать? язык мой -- враг мой.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Куда ты?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я, маменька, сейчас приду; мне нужно.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что это с ней сделалось? Она как будто плачет.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Знаю я. все знаю; мне только при ней говорить-то не хотелось. А вы вот ничего не знаете, а еще мать! А я думала, что вам все известно, а то бы давно сказала.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же, узнаешь от нее что-нибудь! Она так дело обделает, что концов не найдешь.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, Татьяна Никоновна, как ни остерегайся, а всякое дело со временем все уж откроется. Вот у богатых да у знатных такие-то пассажи бывают, так уж как стараются скрыть! а глядишь, после через людей или через кого-нибудь и выдет наружу. Ну, а уж в нашей стороне, кажется, муха не пролетит, чтобы этого не знали.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да послушайте, Пульхерия Андревна, неужели ж вы что серьезное про Оленьку знаете?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Серьезное не серьезное, там как рассудите. Конечно, для девушки мараль. Только вы не подумайте, чтобы я кому-нибудь, кроме вас, сказывала. Сохрани меня господи! Ну, разумеется, Васютин обольстил ее тем, что жениться на ней обещал; мне ее товарка сказывала.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах-ах-ах-ах-ах-ах! Да когда же, матушка, когда?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А когда она жила у хозяйки. Они и теперь видятся, и я знаю даже где.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, уж погоди же, теперь вернись только домой, я тебе задам! Эко наказанье с дочерьми!
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж теперь ни бранью, ни слезами дела не поправите, а вы лучше смотрите за ней хорошенько.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж я ее теперь с глаз не спущу.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Однако прощайте! Заболталась я с вами, а мне еще надобно кой-куда зайти. Прощайте! А ведь Илья-то Ильич вчера опять пьяный домой приехал. Скажите, пожалуйста, я вас спрашиваю, когда это кончится? Ведь ты женатый человек, ведь ты обязан семейством! Коли нет в тебе стыда перед людьми-то, ты хоть бы стен посовестился! Сколько у него детей-то? Знаете? Ведь пятеро. Каково же это! Прощайте! Некогда, право некогда. А я и забыла вам сказать. Ведь я в горе.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что за горе у вас? может, так, шутите?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какие шутки! Этакого варварства... Этакого тиранства... Нет, этого нигде не бывает. Разве только уж в самом низком классе.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): С мужем опять что-нибудь?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ведь уж все нынче носят бурнусы, уж все; кто же нынче не носит бурнусов?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну так что же?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну вот одна знакомая и продает бурнус, совсем новенький. Я в надежде-то на своего дурака и говорю ей: "Вы, моя милая, не беспокойте себя, не носите ни к кому, а приносите прямо ко мне: мы его у вас купим". Ну вот она его и приносит. Думаю: что делать? И себя-то поддержать перед ней хочется, да и мужа-то боюсь; ну. как он при постороннем человеке историю заведет! Подымаюсь я на хитрости. Надеваю бурнус, беру на себя равнодушный тон и говорю ему: "Поздравь меня, мой друг, с обновкой!" Я думала, что хоть после он и побранит меня, уж так и быть, а все-таки при чужом человеке не захочет уронить меня и себя.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А что же он?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что он? Обыкновенно что. Для него первое удовольствие жену унизить, и норовит все при посторонних людях. И шутки у него, знаете, самые неприличные: "Вы, говорит, ее не слушайте; это она к зубам грезит; с ней, говорит, это бывает". -- "Но за что же, однако, позвольте вас спросить, такое тиранство?" -- говорю я ему. А он мне все-таки на это ни одного слова не ответил, а продолжает говорить той даме: "Она бы, говорит, всего накупила, да купило-то у ней притупилось; а я ей на глупости денег не даю". Пошел, да и сел за свои бумаги, и двери затворил. Острамил меня, решительно острамил.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да что вы, молоденькая, что ли, рядиться-то?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это, Татьяна Никоновна, не от лет, -- это бывает врожденный вкус в человеке; и от воспитания тоже много зависит.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот и с воспитанием-то беда: затей-то много, а денег нет.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Кабы вы понимали, что значит благородная дама, вы бы так не рассуждали; а то вы сами из простого звания, так вы и судите.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я сужу, как умею; а званием своим вам передо мной нечего гордиться, немного вы от меня ушли.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Далеко вам до меня; я из вашего-то звания себе прислугу нанимаю.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А коли так, я и не знаю, что вам за охота с простыми людьми знакомство иметь! -- знались бы только с благородными.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да, уж конечно, у благородных людей совсем другие понятия, чем у вас.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, и ступайте к ним, а об нас уж вы не беспокойтесь; мы об вас плакать не будем.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да-с, прощайте! Много я от вас обиды видела, всё переносила; а уж этого не перенесу; после этих слов я у вас оставаться не могу.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот и прекрасно, так и запишем. Прощайте! И вперед просим не жаловать.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я еще с ума не сошла, чтобы с вами знакомство водить после этого.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): И очень рады будем.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): За дочерью-то бы лучше смотрели!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Не ваша печаль чужих детей качать.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Уж теперь ни ногой.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Скажите, какая жалость!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какая ехидная бабенка, просто средств нет! А что ж это у меня Ольга-то делает! Убить ее мало за эти дела. Что она нейдет-то? Благо, у меня сердце-то не прошло. Беда мне с моим характером: расходится сердце, ничем не удержишь. Ты что же это, сударыня, делаешь? Что ты об своей голове думаешь? Где была, говори сейчас?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах, маменька, оставьте! Мне и без вас тошно.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А! теперь тошно; а то так матери не слушаться! Вот ты и знай! Да ты еще погоди у меня!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах, боже мой!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ты еще выдумала ? Куда это ты?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пойду куда глаза глядят. Что мне за охота брань-то слушать!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что ж, мне тебя хвалить, что ли, за твои дела?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да ведь и бранью-то ничего не поможете. Не маленькая уж я, мне не десять лет.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так что ж мне делать-то, по-твоему?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалеть меня, бедную.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да... ну что ж... ну... Ну что ж там такое у тебя случилось?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да женится.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да кто женится-то?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прохор Гаврилыч.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это Васютин-то?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну да.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вот видишь ты, вот видишь ты, до чего вас своя-то воля доводит, что значит без присмотру-то жить!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Опять вы за свое.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, хорошо, ну, не буду.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ведь как божился-то! Как клялся-то!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Божился? А! скажите пожалуйста!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же мне было не поверить ему? Разве я тогда понимала людей?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Где понимать еще! Какие года!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Зачем же он обманул меня?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): А ты думаешь, это ему так и пройдет? Ему самому бог счастья не даст за это. Вот посмотри, что ему это даром не пройдет.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ах, бесстыжие глаза! Да он еще сюда идет -- хватило у него совести-то! Маменька, пускай он к нам войдет; не идти же мне к нему на улицу со слезами-то!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну что ж, пускай войдет.
Васютин (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ольга Петровна, можно войти?
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Пожалуйте, пожалуйте!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мамшька!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что тебе еще?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, мне стыдно! Уйдите! Как я стану при вас с ним говорить!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): То-то вот ты! Ох ты мне!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, уж право... уж! Так вот только браниться-то не хочется.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты, Вавила Осипыч, подожди! Я сейчас.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Садиться милости просим.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, я ведь так -- на минуточку.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Все-таки присядьте, коли вам у нас не противно. Или вы, может быть, уж теперь нас гнушаетесь.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да нет. Вот какого роду дело... Вот видишь ты, я сам ей-богу бы никогда, да маменька...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что же маменька?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Все меня бранит за мою жизнь. Говорит, что я неприлично себя веду, что совсем дома не живу.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да-с. Вам неприлично себя так вести, вы благородный, служащий...
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну вот все и пристает ко мне, чтобы я женился, чтобы я жил семейно, как порядочному человеку следует. Ну, понимаешь, все-таки мать.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Понимаю-с, как не понять! Так вы хотите маменькино желанье исполнить? Что ж, это очень благородно с вашей стороны, потому что старших всегда надобно уважать. Вы же так свою маменьку любите и во всем ее слушаетесь... Ну, так что же-с?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну вот я...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): И женитесь?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): И женюсь.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Честь имею вас поздравить! Что же, вы с большим состоянием берете?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну нет, не очень.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Отчего же так? Вы, в надежде на вашу красоту, могли бы за миллионщицу посвататься. Или вы, может быть, хотите облагодетельствовать собой какую-нибудь бедную барышню? Это доказывает, что у вас доброе сердце.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какое же тут сердце! Я для маменьки делаю. Конечно, нам с маменькой приятно, что она в пансионе воспитывалась, по-французски говорит.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну да как же вам, с вашим умом и образованием, да жениться на невоспитанной! Это для вас очень низко! Вот женитесь, будете с своей супругой по-французски и на разных языках говорить.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да я не умею.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы притворяетесь, что не умеете. Вы не хотите только перед нами, простыми людьми, своего образования показывать, а перед барышней вы себя покажете.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так вот я и пришел к тебе...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Напрасно себя беспокоили.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Надо же было сказать...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Стоит ли вам об нас думать!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же не думать! Кабы я тебя не любил; а то ведь я люблю тебя.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Очень вам благодарна за вашу любовь!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ты на меня, Оленька, не сердись: я сам вижу, что поступаю против тебя дурно, даже можно сказать -- подло.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Коли вы так понимаете об себе, пускай это при вас и останется.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, право, Оленька, я ведь не то что другие: бросил, да и знать не хочет.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А вы что же?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да я все, что тебе угодно. Ты мне скажи, что тебе нужно.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ничего мне от вас не нужно! Вы меня обижать так не смеете. Что же, я вас из-за денег любила? Я, кажется, этого виду не показывала. Я вас любила, потому что всегда знала, что вы на мне женитесь, а иначе я бы ни за что на свете...
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да мне что! Разве я бы не женился? да вот семья-то.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы должны были это знать.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же мне с тобой быть, -- я, право, уж и не знаю.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это довольно странно для меня. Вы свое дело сделали: обманули, насмеялись, -- чего вам еще нужно? Остается поклон, да и вон. Об чем вам еще беспокоиться! Чтобы я жаловаться не пошла кому-нибудь? Так я за это не возьму миллиона от одного только от стыда.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Я не об себе беспокоюсь, а о тебе.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А обо мне что вам беспокоиться! Да и кто вам поверит, что вы обо мне думаете сколько-нибудь!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, Оленька, ты мне этого не говори! Мне, право, совестно. Я ведь человек простой, откровенный...
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Тем лучше для вас.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Только характер у меня такой, путаный. Ведь вот я теперь буду мучиться об тебе.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Скажите!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мне до смерти жаль тебя... Да ты мне позволь как-нибудь заходить к тебе хоть на минуту.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, уж увольте! Вам нужно, чтобы везде слава пошла. Я хочу замуж идти.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Так уж никогда и не видаться?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Разумеется, никогда. Ведь, кроме страму, от вас прибыли-то никакой нет.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, так простимся без сердца по крайней мере.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прощайте! Не для чего!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Как же это, право... Подло, уж сам вижу, что подло! А как поправить -- не знаю.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мне даже смешно слушать! Ступайте! Вас товарищ дожидается.
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Какой это товарищ! Это купец, кутила. Вот ты какая! Тебе ничего, а я ночи не сплю. Право.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Смотрите не захворайте!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, пожалуйста, коли тебе что понадобится: деньги или что другое, ты, сделай милость -- пришли! Для меня даже это будет приятно.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, уж я лучше с голоду умру. За кого вы меня принимаете?
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Мне, право, так жалко тебя; я хоть заплакать готов.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Это будет очень интересно!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Позволь нынче вечерком заехать.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): С чего это вы выдумали!
Прохор Гаврилыч (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, прощай! Бог с тобой! Ты, ради бога, не сердись! А то все и будешь думать об тебе.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Прощайте! Прощайте!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну что? Ушел?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ушел. Как я выдержала, это только один бог знает.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Поплачь, поплачь, легче будет. Да и совсем его из головы надо выкинуть, чтоб пусто ему было! Ну, опять Андревна мимо идет.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Маменька, покличьте ее.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Да ведь я с ней побранилась.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Помиритесь! Мне нужно, нужно!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Помириться долго ли! Пульхерия Андревна! Пульхерия Андревна! Идет. Благо, еще не спесива, хоть то хорошо. Только зачем она тебе понадобилась, я уж этого не придумаю.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): А вот увидите.
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы меня, пожалуйста, извините, Пульхерия Андревна; я давеча по своему глупому характеру погорячилась.
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Коли вы, Татьяна Никоновна, говорите это от раскаяния, так я на вас ни в каком случае сердиться не могу. Я очень снисходительна к людям, даже больше, чем следует.
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы, Пульхерия Андревна, знаете, на ком Васютин женится?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Еще бы мне не знать!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Вы знакомы с ними?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Нет, незнакома. Да разве долго познакомиться!
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Сделайте милость, Пульхерия Андревна, разузнайте хорошенько...
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Что разузнать-то?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Хороша ли его невеста? Любит ли он ее? Любит ли она его?
Пульхерия Андревна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Только?
Оленька (Старый друг лучше новых двух, Островский): Только!
Татьяна Никоновна (Старый друг лучше новых двух, Островский): Ну, оставимте ее. Бог с ней!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Ах, Змейкин, вон поди!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Нет, господин Лукавин! Вы скупы; я и сам не меньше своенравен: Без денег не пойду.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Не хочешь ли, шалун, Чтоб Досажаев знал?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ваш прежний опекун? Что ж за беда? К нему я в дом пришел нарочно, Пусть он узнает всё.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Клянусь тебе, что точно Нет денег у меня.
Змейкин (Лукавин, Писарев): А! денег нет у вас! - Тем лучше! Очень рад! Так я пойду сейчас Всё расскажу ему без дальних пересудов.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Но много ль надобно?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Ваш дядя Здравосудов Шестнадцать лет назад в Сибирь уехал с тем, Чтоб там разбогатеть, и объявил здесь всем, Что всё отдать тому племяннику намерен, В чьей бережливости сам может быть уверен.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Что надобно?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Рублей до тысячи сейчас.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Нет столько у меня.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Как! денег нет у вас? - Скажу, что развратить стараетесь вы брата, Что мне положена значительная плата, Чтоб я наверное обыгрывал его...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вот деньги.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Сто рублей! - Дай всё иль ничего. Так денег нет у вас? Прекрасно! Бесподобно! Не думаете ль вы, что я такой же злобный И стану совестью своею торговать?..
Змейкин (Лукавин, Писарев): Столько же! - Нет, всё прошу отдать. А! денег нет у вас? - Так будет всем известно, Как с братом поступать изволите бесчестно. Все Машу знают: здесь воспитана она, С Ветроном уж давно была обручена, Но вам понравилось невестино именье. И вы отбить ее хотите...
Лукавин (Лукавин, Писарев): О, терпенье! Не оставляй меня! - Бездельник, на!
Змейкин (Лукавин, Писарев): Пятьсот?.. Как! денег нет у вас? - Так пусть же узнаёт Весь город, что отбить хотите вы супругу У Досажаева. - Он верит вам, как другу, А вы?.. Вы старичка хотите причесать!
Лукавин (Лукавин, Писарев): Возьми, но перестань.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Нет, всё изволь отдать. О! денег нет у вас? - Так нынче ж все узнают, Как ваши здесь друзья повсюду разглашают, Что Досажаева в Ветрона влюблена. Насмешкина во всем призналась мне: она...
Лукавин (Лукавин, Писарев): Вот деньги! но молчи.
Змейкин (Лукавин, Писарев): Молчу! - сто, двести, триста. Четыреста, пятьсот и тысяча: вот чисто! Я точно знал, сударь, что деньги есть у вас. Теперь какой отдать изволите приказ?
Лукавин (Лукавин, Писарев): Мошенник!.. Ну, теперь что совесть?
Змейкин (Лукавин, Писарев): Замолчала: Так раскричалася, что голос потеряла.
Лукавин (Лукавин, Писарев): Да, с непривычки.