xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Это ты недурно выдумал, Платон Маркыч. Я обыкновенно в это время водку пью, такую уж привычку сделал.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Хе, хе, хе! А то что за чай! Что мы, дети, что ль, маленькие!
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Ваша маменька об любви рассуждает, как старый человек; я им не хотел противоречить, потому что понимаю уважение к старшим. А я совсем противного мнения об любви; я сам имею сердце нежное, способное к любви; только у нас дел очень много: вы не поверите, нам подумать об этом некогда. Какие вы конфекты любите?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я никаких не люблю.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Не может быть, вы меня обманываете. Вы хотите, чтоб я угадал ваш вкус. Позвольте мне привезти вам в следующий раз. Платон Маркыч, какие Марья Андревна конфекты любят, они не сказывают?
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Не знаю-с; надо у маменьки спросить.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): А вот мы спросим.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Пожалуйста, не беспокойтесь; я не хочу никаких конфект.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Ну, уж как вам угодно, а я все-таки привезу. Позвольте вас попросить сыграть что-нибудь.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я, право, ничего не играю.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Сделайте одолжение, я стану на коленях просить вас.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ах нет, зачем же! Извольте.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Не угодно ли, Максим Дорофеич; пожалуйте, без церемонии.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Не беспокойтесь.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): С вас начинать. Пожалуйте.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Не в тон взял... Сделайте милость, продолжайте.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Играй, Машенька.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Марья Андревна отменно играют.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Очень проворно. У меня был товарищ, он был регентом в певчих, так он на фортепьянах все, что вам угодно, самоучкой играл, по слуху; только проворства в пальцах нет; ну, вот что вы хотите, нет проворства.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Не повторить ли, Максим Дорофеич? Как это говорится-то: репетиция...
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Est mater studiorum {...мать учения.}. Да, это правда. Налей.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Пожалуйте, готово-с.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Прекрасный балык.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Уж не знаю, Максим Дорофеич, коли не обманул купец, так хорош. Везде все сама. Дело женское, сами знаете, долго ли обмануть? Без мужчины в этом деле никак нельзя. Как это без мужчины, посудите сами!
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Ну, батюшка, Максим Дорофеич, как вам наша барышня показалась?
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Послушай ты, Платон Маркыч, довольно с тебя этого: я влюблен. Я деловой человек, ты меня знаешь, я пустяками заниматься не охотник, но я тебе говорю: я влюблен. Кажется, этого довольно.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что он вам говорил?
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Говорит: влюблен.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Влюблен, говорит.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ну, и слава богу. Потчуйте его, отец мой, хорошенько.
Добротворский (Бедная невеста, Островский): Хорошо, сударыня, хорошо. Максим Дорофеич, винца не угодно ли?
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Налей.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я устала.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Чувствительно вам благодарен. Вы прекрасно играете, главное -- нигде не сбиваетесь; а то барышни обыкновенно сбиваются. Извините меня, Анна Петровна, мне пора, у меня дела много, я ведь человек деловой. Позвольте мне выпить рюмку вина и проститься с вами. Ты со мной, что ли, Платон Маркыч?
Добротворский (Бедная невеста, Островский): G вами, Максим Дорофеич.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Ну, поедем, я тебя довезу.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Да вы бы, Максим Дорофеич, закусили чего-нибудь.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): Нет-с, покорно благодарю. Я выпью еще рюмку вина и имею честь откланяться. До приятного свидания! Вы мне, вероятно, позволите еще раз посетить вас.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Сделайте милость, мы очень будем рады.
Беневоленский (Бедная невеста, Островский): А уж конфект привезу, непременно привезу.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Какой человек-то, Машенька, чудо просто!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Господи! Что это за мука!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Машенька! Машенька! Куда ты? постой! Ну, вот теперь пода разговаривай с ней. Эко наказание!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Язык мой должен я притворству покорить, Иное чувствовать, иное говорить И быти мерзостным лукавцам я подобен. Вот поступь, если царь неправеден и злобен.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Блажен на свете тот порфироносный муж, Который не теснит свободы наших душ, Кто пользой общества себя превозвышает И снисхождением сан царский украшает, Даруя подданным благополучны дни, Страшатся коего злодеи лишь одни.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): О ты, печальный Кремль, стал ныне ты свидетель, Что днесь низверженна с престола добродетель. Томящаясь Москва в унынии дрожит, Блаженство в горести из стен ея бежит. Дни светлы кажутся густой темняе нощи, Прекрасны вкруг Москвы покрыты мраком рощи. Когда торжественный шумит во граде звон, Нам мнится, что твердит он града общий стон И церкви нашея паденье возвещает, Которое она от папы ощущает. О боже! Ужас сей от россов отведи! Уже разносится молва на площади, Что Климент обещал на небеси награду Мятежникам, врагам отеческому граду И что им все грехи прощает наперед. Постраждет так Москва, как страждет Новый свет. Там кровью землю всю паписты обагрили, Побили жителей, оставших разорили, Средь их отечества стремясь невинных жечь, В руке имея крест, в другой кровавый меч. Что с ними делалось в незапной их судьбине, От папы будет то тебе, Россия, ныне.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Все силы пагубны — Димитрий, Климент, ад — Из сердца моего тебя не истребят. О небо, удали свирепство папской власти, А с ним и Ксении несносные напасти, Дабы свою главу Россия подняла, А я б супругою любовнику была! Дай нам увидети монарха на престоле, Подвластна истине, не беззаконной воле! Увяла правда вся, тирану весь закон — Едино только то, чего желает он, А праведных царей для их бессмертной славы На счастье подданных основаны уставы. Наместник божества быть должен государь. Рази, губи меня, немилосердый царь! Из тартара тебя Мегера возметала, Кавказ тебя родил, Иркания питала. Извержет еретик толпой своих рабов Тела святых мужей, ругаясь, из гробов. В России имена их вечно сокрушатся, И домы божий в Москве опустошатся. Народ, сорви венец с главы творца злых мук! Спеши, исторгни скиптр из варваровых рук, Избавь от ярости себя непобедимой И мужа украси достойна диадимой!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Внемли и ты, и ты, Георгий, то внемли! Вы — ползающа тварь и черви на земли. Внимайте рабственно монарше повеленье Иль, паче, святости небес благоволенье: Не для тебя сия девица рождена. Она моею быть супругой суждена, И если в бедствие не хочешь ты впускаться, Престань прекрасною княжною сей ласкаться.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не спорю, государь, безмолвствую.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): И я.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): И взавтре будеши навеки ты моя.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Из мысли то гоня, что было толь утешно, Нельзя готовиться ко браку толь поспешно. Я знаю, государь, сильна монарша власть, Но не бессильнее ея любовна страсть. Не можно вдруг себя от страсти сей избавить, Ниже любовника без горести оставить. Дай несколько ты дней сей страсти волновать И мне Георгия привыкнуть забывать! Дай прежню исцелить глубоку в сердце рану. Что в том, когда на брак отчаянна предстану? Лишь только к олтарю я очи возведу, Лишуся живота и мертвая паду.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Отвергни наглое во страсти волнованье, Иль кончится его на свете пребыванье! Исчезни, мелкая царю на жертву тварь! Он — прах земной, а я — венчанный россов царь.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Довольно я терпел...
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Молчи!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Сие презренье Несносно мне.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мой князь!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Монархово смиренье Преобращается во справедливый гнев. Разверзся на тебя голодной смерти зев. Вступите, стражи!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я готов на разны муки, Коль отдан я судьбой во варварские руки. Насыться, тать венца, убийца и тиран, Моею кровию и кровию граждан, Восшед на высоту из преисподня дола, Доколь не будеши низвержен со престола.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): В темницу!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Варварствуй, терзай меня, терзай, На все злочестия, свирепствуя, дерзай! Ты благо каждого, мучитель, ненавидишь! О боже! Ты его дела ужасны видишь, Тебе известно то, каков народу он, Всечасно от него ты слышишь бедных стон. Проникни, каковы сии мне злы минуты, Взгляни со небеси на горести толь люты, Взгляни на трепет мой, взгляни на токи глаз, Услышь моление, услышь мой томный глас, Пошли мучителю достойную награду И дай несчастнейшей хоть малую отраду!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я скоро в горести тебе отраду дам. Узнаете меня, явлю то ясно вам: Георгий будет весь растерзан пред тобою, А ты жди жалости подобной над тобою.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Почтенней на торгу с Георгием умреть, Как со Димитрием себя на троне зреть.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Исполнится в сей день сие твое желанье, И окончается к Георгию пыланье В отмщенье скипетра, державы и венца.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Со нетерпением я жду себе конца. Ты пола не щадишь, ни рода здесь, ни чина, Однако знай и ты: близка твоя кончина, Здесь долго царствовать тебе надежды нет, Тобой пролита кровь на небо вопиет, Ты не был жалостью ни на минуту тронут, Бояря, весь народ и стены града стонут. Не страшны казни мне, угрозы все вотще. Сражай меня, тиран! Чего ты ждешь еще?!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): За дерзости свои достойны вы сраженья.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Превсходят дерзости все силы вображенья. Во удивление придет, то внемля, свет.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Мой так отеческий приемлешь ты совет?!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): В отчаянии мне...
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): В толико наглом деле Беги от глаз моих, исчезни ты отселе!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Доколе не взойдет на горизонт луна, Тебе престанет быть преслушницей она. Смягчися, извини девическую младость!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Смягчает мя любви желаемая сладость. Как я ее люблю, хоть я о ней стонал, Я то до сих минут еще не прямо знал. Любовью чувствие мое не утешалось, И сердце славою единой украшалось. Подвластен нежности простонародный дух, И сей увеселял меня единый слух, Что мой божественный венец ко страху блещет, Москва во ужасе, Россия вся трепещет, Дворяня знатные у ног моих лежат, Вельможи предо мной, как пленники, дрожат. Должна ли нежности порфира быть причастна?! О гордая душа! И ты любви подвластна. Скажи ты дочери, чтоб пала предо мной И, мне желая быть покорною женой, Взяла бы перстень сей в залог моей приязни, Или б готовилась на место лютой казни.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Преслушная тебе — преслушна небесам. И утверждаю я твое решенье сам. Мы должны покорять желания и страсти Закону божию и государской власти.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Сугубится так шум, как буря восстает, Когда от северной страны борей ревет. Прервется тишины народныя граница. Георгиева смерть, оковы и темница И что жестокости всегда на троне те ж, Приводят город весь во ярость и мятеж. Каков твой сан, тебе опасности толики, И бедства предстоят Димитрию велики. Не восхотел ты здесь покойно обладать И ярости своей не тщился обуздать. Коль был бы подданным ты счастьем и отрадой, Народ бы твоего престола был оградой.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Подпора трона — я и площадь умягчу И верность подданных монарху возврачу. Надейся, государь, на Шуйского ты твердо.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Еще ли сердце днесь во мне немилосердо, Что я Георгию и площади терплю И новой кровию я града не кроплю! Зияет тигр, а я зияющего глажу. Пойди, уйми народ, а ты умножи стражу!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Нетвердо на главе моей лежит венец, И близок моего величия конец. Повсеминутно жду незапныя премены. О устрашающи меня Кремлевы стены! Мне мнится, что всяк час вещаете вы мне: «Злодей, ты — враг, ты — враг и нам и всей стране!» Гласят гражданя: «Мы тобою разоренны!» А храмы вопиют: «Мы кровью обагренны!» Уныли вкруг Москвы прекрасные места, И ад из пропастей разверз на мя уста. Во преисподнюю зрю мрачные степени И вижу в тартаре мучительские тени. Уже в геенне я и в пламени горю. Воззрю на небеса: селенье райско зрю, Там добрые цари природы всей красою, И ангели кропят их райскою росою. А мне, отчаянну, на что надежда днесь?! Ввек буду мучиться, как мучуся я здесь. Не венценосец я в великолепном граде, Но беззаконник злой, терзаемый во аде. Я гибну, множество народа погубя. Беги, тиран, беги!.. Кого бежать?.. Себя? Не вижу никого другого пред собою. Беги!.. Куда бежать?.. Твой ад везде с тобою. Убийца здесь; беги!.. Но я убийца сей. Страшуся сам себя и тени я моей. Отмщу!.. Кому?.. Себе? .. Себя ль возненавижу? Люблю себя... Люблю... За что?.. Того не вижу. Всё вопит на меня: грабеж, неправый суд, Все страшные дела, все купно вопиют. Живу к несчастию, умру ко счастью ближних. Завидна участь мне людей и самых нижних. И нищий в бедности спокоен иногда, А я здесь царствую и мучуся всегда. Терпи и погибай, восшед на трон обманом, Гони и будь гоним, живи, умри тираном!
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я думал, что ты давно уехал. Что же ты нейдешь к дамам? Не хватает храбрости?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Все мое несчастие, что я не умею поддерживать разговора.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Какое тут уменье! Не нужно только заводить, особенно после обеда, ученых споров. Говори, что в голову придет, лишь бы только была веселость, остроумие, легкое злословие, а ты толкуешь об усеченных пирамидах, о кубических футах.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Я уже теперь обдумал один веселый анекдот, который хочу рассказать.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Так иди скорее, пока не забыл.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): А ты куда же торопишься?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Меня Лидия Юрьевна за букетом послала.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): О, я вижу по всему, что ты мой самый опасный соперник.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Не бойся, друг! Кто в продолжение двадцати лет не пропустил ни одного балета, тот в мужья не годится. Меня не страшись и смело иди рассказывать свой анекдот.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Этот еще здесь? Каков гусь! Нет, я вижу, пора его выгнать. Довольно потешились. Жаль, что мы не поддержали пари.
Телятев (Бешеные деньги, Островский): Я и теперь держать не стану.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Однако он тогда, в купеческом, ловко нас обработал. Хорош Кучумов! Говорил, что двенадцать тысяч накануне выиграл, а тут шестьсот рублей отдать не мог. В первый раз человека видит и остался должен... Ты куда?
Телятев (Бешеные деньги, Островский): На Петровку.
Глумов (Бешеные деньги, Островский): Поедем вместе.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): foot Меняет выражение и мысли... Мuta d'accento e de pensier...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): С некоторых пор я только такие известия и получаю.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Хм, да... Неприятно! E de pensier...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Что ни день, то и жди какой-нибудь новости в таком роде.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Но что же он там делает, ваш муж? Как же это так... допустить?... Не понимаю. Наш брат, человек со смыслом...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): А что ж он сделать может! Ведь вы читали, что он пишет: неурожай, засуха, леса все сожжены на заводе, а от завода каждый год убыток. Он пишет, что ему теперь непременно нужно тысяч тридцать, что имение уж назначено в продажу.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да что ж он, чудак... Разве у него мало знакомства! Да вот я, например... Вы ему так и напишите, чтоб он ко мне адресовался прямо. Мuta d'accento...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ах, друг мой! Я всегда была в вас уверена.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, да что такое, что за одолжение! По старому знакомству, я рад... Что для меня значит...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Григорий Борисыч, но... ради бога... Я откровенна только с вами, а для других мы пусть останемся богатыми людьми. У меня дочь, ей двадцать четыре года; подумайте, Григорий Борисыч!
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Конечно, конечно.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Нам надо поддерживать себя... Пока еще есть кредит... но немного. Подойдет зима; театры, балы, концерты. Надо спросить у матерей, чего все это стоит. У меня Лидия ничего и слушать не хочет, ей чтоб было. Она ни цены деньгам, ни счету в них не знает. Поедет по магазинам, наберет товаров, не спрашивая цены, а потом я по счетам и расплачивайся.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): А женихов не предвидится?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): На ее вкус трудно угодить.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Такую девушку в прежнее время давно тихонько бы увезли. Да, кажется, если б у меня не старуха...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): У вас шутки... А каково мне, матери! Столько лет счастливой жизни, и вдруг... Прошлую зиму я ее вывозила всюду, ничего для нее не жалела, прожила все, что было отложено ей на приданое, и все даром. А нынче, вот ждала от мужа денег, и вдруг такое письмо. Я уж и не знаю, чем мы жить будем. Как я скажу Лидиньке? Это ее убьет.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да вы, пожалуйста, коли что нужно, без церемонии... Уж позвольте мне заменить Лидиньке отца на время его отсутствия. Я знаю ее с детства и люблю, поверьте мне, больше, чем дочь... люблю... да...
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Не знаю, как вы любите, а для меня нет жертвы, которую бы я не принесла для нее.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): И я то же самое, то же самое. Зачем у вас этот Васильков? Надо быть разборчивее.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Отчего ж ему не бывать?
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Неприятен... Кто он такой, откуда взялся, никто не знает.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): И я не знаю. Знаю, что он дворянин, прилично держит себя.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да, ну так что ж?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Хорошо говорит по-французски.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да. Невелико же достоинство.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Говорят, что у него какие-то дела, важные.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): И только. Немного же вы знаете.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Кажется, неглуп.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, уж об этом позвольте мне судить. Как же он к вам попал?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Не помню, право. Его представил кто-то; кажется, Телятев. У нас все бывают.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Уж не думает ли он жениться на Лидиньке?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Кто же знает, может быть, и думает.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): А состояние есть?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Я, признаться сказать, так мало о нем думаю, что не интересуюсь его состоянием.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Толкует все: "нынешнее время, да нынешнее время".
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Теперь все так говорят.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ведь этак можно и надоесть. Говори там, где тебя слушать хотят. А что такое нынешнее время, лучше ль оно прежнего? Где дворцы княжеские и графские? Чьи они? Петровых да Ивановых. Где роговая музыка, я вас спрашиваю? А, бывало, на закате солнца, над прудами, а потом огни, а посланники-то смотрят. Ведь это слава России. Гонять таких господ надо.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Зачем же? Напротив, я хочу приласкать его. В нашем положении всякие люди могут пригодиться.
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Ну, едва ли этот на что-нибудь годится. Уж вы лучше на нас, старичков, надейтесь. Конечно, я жениться не могу, жена есть. Ох, ох, ох, ох! Фантазии ведь бывают у стариков-то; вдруг ничего ему не жаль. Я сирота, у меня детей нет, - меня, куда хочешь, поверни, и в посаженые отцы, и в кумовья. Старику ласка дороже всего, мне свои сотни тысяч в могилу с собой не брать. Прощайте, мне в клуб пора.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Можно надеяться вас скоро видеть?
Кучумов (Бешеные деньги, Островский): Да, разумеется. Я еще вашей дочери конфекты проиграл. Вот я какой старик-то, во мне все еще молодая кровь горит.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Эх, не конфекты нам нужны.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Куда вы торопитесь?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Честь имею кланяться.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Погодите!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Что прикажете?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Садитесь! Я хочу с вами поговорить. Мы давно знакомы, а я совершенно не знаю вас; мы почти не разговаривали. Вы, должно быть, не любите старух?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нисколько. Но что же вам, сударыня, угодно знать обо мне?
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Мне, по крайней мере, нужно знать вас настолько, чтоб уметь отвечать, когда про вас спрашивают; у нас бывает много народу, никто вас не знает.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Оттого меня и не знают, что я жил в провинции.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Вы где воспитывались?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): В высшем учебном заведении, но более сам занимался своею специальностью.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Это прекрасно. Ваши родители живы еще?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Только мать жива, но и она безвыездно в деревне.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Значит, вы почти одинокий человек. Вы служите?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, занимаюсь частными предприятиями, имею дело больше с простым народом: с подрядчиками, с десятскими.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Да, десятники, сотники, тысячники... Я слышала одну диссертацию...
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, у нас только одни десятники.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ах, это очень хорошо... Да, да, да, я вспомнила. Это теперь в моду вошло, и некоторые даже из богатых людей... для сближения с народом... Ну, разумеется, вы в красной шелковой... в бархатном кафтане. Я видела зимой в вагоне мильонщика и в простом бараньем... Как это называется?
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Полушубке.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Да, в полушубке и в бобровой шапке.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Нет, я своей одёжи не меняю.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Но ведь, чтоб так проводить время, нужно иметь состояние.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Во-первых, это самое дело уж очень доходно.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): То есть весело, вы хотите сказать. Поют песни, водят хороводы, - вероятно, у вас свои гребцы на лодках.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): У меня ничего подобного нет; впрочем, вы правы; нашего дела без состояния начинать нельзя.
Надежда Антоновна (Бешеные деньги, Островский): Ну, еще бы, конечно, я так и думала. С первого разу видно, что вы человек с состоянием. Вы что-то не в духе сегодня. Зачем вы спорите с Лидией? Это ее раздражает, она девушка с характером.