xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Кисельников (Пучина, Островский): Да, дети! Ну, что пропало, то пропало.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): А ты посиди, отдохни; а за работу после примешься.
Кисельников (Пучина, Островский): Когда отдыхать-то! Дело-то не терпит! Ну, маменька, пусть они пользуются! Не разбогатеют на наши деньги. Примусь я теперь трудиться. День и ночь работать буду. Уж вы посидите со мной! Не так мне скучно будет; а то одного-то хуже тоска за сердце сосет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Посижу, посижу, всю ночку просижу с тобой.
Кисельников (Пучина, Островский): "А по справке оказалось: при прошении, поданном в калиновское городническое правление, малиновский мещанин Гордей Яковлев сын Кудряев представил три векселя и с протестами, писанные на имя малиновского купца Сидора Сидорова Угрюмова: первый, на сумму сто рублей, сроком..." Нет-нет, да вдруг так за сердце и ухватит, -- денег-то очень жалко.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Как же не жалко-то! При всей нашей бедности, да такую сумму...
Кисельников (Пучина, Островский): Ох, уж не говорите! "Малиновский купец Сидор Угрюмов, поданным в оное же городническое правление сведением, в коем объясняет..."
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Кирюша!
Кисельников (Пучина, Островский): Что вам, маменька?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Я поговорить с тобой хочу. Ты пиши, пиши.
Кисельников (Пучина, Островский): Говорите, маменька.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ты вот теперь обязан семейством, у тебя мать-старуха...
Кисельников (Пучина, Островский): Да-с.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ты уж очень совестлив, как погляжу я на тебя. Нынче так жить нельзя.
Кисельников (Пучина, Островский): Что ж с этим делать-то!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Вот что, Кирюша; ты меня послушай! Никакая мать своему сыну дурного не пожелает. А коли посоветует, так уж этот грех на ней будет, а сыну Бог простит. Вот теперь ночь, мы с тобой одни... ты видишь нашу нужду... переломи, Кирюша, себя, бери взятки... я за тебя, Кирюша, Бога умолю, -- я каждый день буду ходить молиться за тебя, я старуха...
Кисельников (Пучина, Островский): Что вы, маменька, говорите!..
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Конечно, мать-то должна добру учить; да уж ты, Кирюша, не брани меня. Видя-то нашу горькую бедность...
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, маменька, не мучьте меня!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Прости меня, Кирюша! Душа-то у тебя какая чистая!
Кисельников (Пучина, Островский): Ах, маменька! Нет, нет. Вы любите меня, вот вам и кажется, что у меня душа чистая...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Стыдишься ты брать-то.
Кисельников (Пучина, Островский): Был у меня стыд, а теперь уж нет, давно нет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так отчего ж бы тебе...
Кисельников (Пучина, Островский): Вы думаете, я не взял бы?..
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так чего ж ты боишься?
Кисельников (Пучина, Островский): Взял бы я, маменька, взял бы.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так бери! Вот тебе мое благословение!
Кисельников (Пучина, Островский): Ах, маменька! Взял бы я... да не дают... За что мне дать-то! Я не доучился, по службе далеко не пошел, дел у меня больших нет, за что мне дать-то?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Экой ты у меня бедный! Экой ты у меня горький! Кирюша, Кирюша, кто-то стучит. Отпирать ли?
Кисельников (Пучина, Островский): Не тесть ли воротился? Отоприте.
Голос за сценой (Пучина, Островский): Здесь живет чиновник Кисельников?
Голос Анны Устиновны (Пучина, Островский): Здесь. Пожалуйте.
Неизвестный (Пучина, Островский): Вы господин Кисельников?
Кисельников (Пучина, Островский): Точно так-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Вы, должно быть, очень бедно живете?
Кисельников (Пучина, Островский): Сами изволите видеть.
Неизвестный (Пучина, Островский): Да. Ну, это может поправиться. У меня много частных поручений; если хотите, можете заниматься у меня. Вам тысячи рублей в год будет?
Кисельников (Пучина, Островский): Как вы изволили сказать?
Неизвестный (Пучина, Островский): Тысячу рублей.
Кисельников (Пучина, Островский): Мне тысячу рублей-с!.. Это благодеяние такое-с... Я, помилуйте... так благодарен-с... Мне и во сне-то... Позвольте узнать, с кем говорю-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Это вам все равно; вы узнаете после. Я поверенный по многим большим делам.
Кисельников (Пучина, Островский): В суде я вас никогда не видал-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Я сам не бываю, у меня есть агенты, которые за меня ходят по судам. Я только вчера приехал; а впрочем, я все знаю, что у вас в суде делается.
Кисельников (Пучина, Островский): Кто-нибудь из наших сообщает-с?
Неизвестный (Пучина, Островский): Да, ваши у меня бывают, забегают частенько и, кажется, остаются мною довольны. Что это у вас делов-то сколько?
Кисельников (Пучина, Островский): Работа-с; надо же чем-нибудь жить.
Неизвестный (Пучина, Островский): Оно так, а все ж таки на дом-то брать дела неловко, запрещено законом.
Кисельников (Пучина, Островский): Коли вы поверенный по делам-с, так вы изволите знать, что не всякий закон исполняется.
Неизвестный (Пучина, Островский): Ну, конечно. Вам верят, вы человек честный, оттого вам и дают. Да тут всё и дела-то неважные. А вот у вас есть дело Черноярского.
Кисельников (Пучина, Островский): Почем же вы знаете-с? Я его только сегодня взял.
Неизвестный (Пучина, Островский): Я вам говорю, что мне все известно. Вот это дело, будь я ваш секретарь или столоначальник, я бы вам не дал.
Кисельников (Пучина, Островский): Отчего же? Я его еще и не смотрел.
Неизвестный (Пучина, Островский): Оттого, что искушение велико. Покажите мне его.
Кисельников (Пучина, Островский): Да как же-с!
Неизвестный (Пучина, Островский): Покажите, я вам говорю. Чего вы боитесь! Вот оно у вас в платке завязано.
Кисельников (Пучина, Островский): Вот-с, дело Черноярского-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Это дело с лишком во сто тысяч, как же его вам поверили?
Кисельников (Пучина, Островский): Отчего же не поверить-с? Я всегда-с...
Неизвестный (Пучина, Островский): Оттого, что тут есть документ; если его испортить, так и все дело пропало.
Кисельников (Пучина, Островский): Как же это испортить-с?
Неизвестный (Пучина, Островский): Ха, ха, ха! Вы не знаете? Ну, взять написать что-нибудь да потом ножиком подчистить. Вот какие дела доверяют! Ай, ай, ай!
Кисельников (Пучина, Островский): Как же это можно-с! Такая фальшь-с... Кто же решится?
Неизвестный (Пучина, Островский): Кто решится? Дадут тысячи три-четыре, так всякий решится.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, уж вы не извольте беспокоиться, у меня будет сохранено, у меня и руки-то не подымутся.
Неизвестный (Пучина, Островский): Не подымутся. Так я вам и поверю. Такие же у вас руки-то, как и у всех.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, меня еще Бог миловал, я никогда...
Неизвестный (Пучина, Островский): Вот вам три тысячи! Марайте документ, пишите что-нибудь.
Кисельников (Пучина, Островский): Как! Что вы-с! Помилуйте-с!
Неизвестный (Пучина, Островский): Садитесь! Вот деньги. Сосчитайте прежде.
Кисельников (Пучина, Островский): Да зачем-с?
Неизвестный (Пучина, Островский): Сосчитайте, я вам говорю. Ну, сколько?
Кисельников (Пучина, Островский): Три тысячи-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Ну, положите их к себе в стол.
Кисельников (Пучина, Островский): Нет, зачем-с, зачем-с! Не нужно бы-с!
Неизвестный (Пучина, Островский): Ну, милый мой, ну, дорогой мой! Голяк ведь ты! Бери, бери, после спасибо скажешь.
Кисельников (Пучина, Островский): Право, не нужно бы-с! Ей-богу, не нужно бы-с! Господи! Что же это я делаю!
Неизвестный (Пучина, Островский): Об чем же ты плачешь, мой милый? Видно, в первый раз. Ну, теперь бери перо. Пиши что-нибудь. Что-нибудь пиши, все равно.
Кисельников (Пучина, Островский): Написал-с.
Неизвестный (Пучина, Островский): Что ты пишешь-то! Вот потеха! Ну, да все равно! Вот ножичек. Почисти, чтобы видно было, что тут была подпись. Ну, вот так. Ну, довольно! Знаешь ли, что ты наделал?
Кисельников (Пучина, Островский): Ничего не знаю-с. Уж вы меня не погубите. Семейство-с!
Неизвестный (Пучина, Островский): А то руки, видишь ты, у него не поднимутся! Ох вы, горечь! Я и не таких, как ты, покупал. Любо с вами дело делать. Вашему брату ничего заветного нет, все продаст! Ведь ты, знаешь ли, ты мне за три тысячи полтораста тысяч продал! Теперь с нас по этому документу немного взыщут. А пойдет следствие о подлоге, так опять-таки нам выгода та, что дело затянется, в Сибирь-то пойдешь все-таки ты, а не мы. Ты хоть уж покути на эти деньги-то, чтоб не даром отвечать.
Кисельников (Пучина, Островский): Как же это-с! Нет, вы позвольте-с! Куда же вы-с? Я еще в себя не приду.
Неизвестный (Пучина, Островский): Что ж, мне тут и сидеть с тобой! Утешать тебя! Да ты не бойся, мы за тобой будем следить, до Сибири не допустим. А ты пока деньги-то не сори, чтоб подозрения не было. Прощай!
Кисельников (Пучина, Островский): Что я наделал! Что я наделал! Уж теперь поправить ничем нельзя. А-ах! Дрожь какая-то! Уж не подсыл ли это? Сейчас могут наехать, накроют меня и с деньгами. А может быть, и нумера записаны? Вот когда лихорадка-то! Да хоть и не с подсылом, так как же я дело в суд-то понесу! Столоначальник взглянет, сейчас меня и арестуют, не дадут и с детьми повидаться. А там лишение чинов, каторга, станут над головой шпагу ломать; ну вот и колодник! Ах ты, батюшки, как зубы стучат! Да и холодно что-то у нас. Вот ведь недавно, полчаса каких-нибудь, был я честный человек, чиновник; хоть бедный, а обыватель; идешь это по улице и ничего; тот руку подает, другой руку подает: "здравствуйте", говорит; на рынок ходишь, в праздник в церкви стоишь, что другие, то и ты; а теперь за железную решетку, в серое сукно оденут. Хоть деньги-то детям останутся; отца-то у них уже не будет. Спрятать бы деньги-то! Маменька!
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, деньги вот..., вот!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Какие это деньги, Кирюша?
Кисельников (Пучина, Островский): Деньги... Тут много.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да вижу, что деньги, да откуда они у тебя?
Кисельников (Пучина, Островский): Три тысячи. Спрячьте их, подальше спрячьте, чтоб не нашли.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да куда же я их спрячу?
Кисельников (Пучина, Островский): Ах, Боже мой! Ну, по щелям, за обои, в тряпки заверните. Чтоб вам деньги-то остались, чем вам жить-то с детьми после меня.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Спрячу, спрячу, нигде не найдут. Откуда ж ты взял-то их, скажи ты мне?
Кисельников (Пучина, Островский): Взял... вот тут... барин приходил... Ах, маменька, как мне страшно!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да ты опомнись, ишь ты весь дрожишь. Что такое с тобой случилось?
Кисельников (Пучина, Островский): Да-да-да! Ах я дурак! Ведь еще, может быть, я и не попадусь. Побегу я в суд, положу дело-то в шкаф, дежурный спит теперь! Где фрак-то, маменька?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Здесь, здесь, вот он.
Кисельников (Пучина, Островский): А проснется дежурный, так я скажу, что забыл что-нибудь, а дело-то тихонько и суну в шкаф. А после скажу, что не брал. Сделал одну подлость, сделаю и другую.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Постой! Куда ты без галстука-то! Дай я завяжу тебе.
Кисельников (Пучина, Островский): Там двое видели, как я брал; а я запрусь, скажу, что не брал, не брал. Я, маменька, скажу, что не брал. Запираться надо, маменька, только одно осталось; одно мне и осталось.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да что ты? Бог с тобой!
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, ведь я на волос от каторги... Завтра же, может быть...
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Кирюша, Кирюша!
Кисельников (Пучина, Островский): Маменька, ведь я преступник... уголовный преступник!
Боровцов (Пучина, Островский): Сватьюшка, тебе много ли годов-то?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Шестьдесят скоро.
Боровцов (Пучина, Островский): Ну да, так. Я тебя одним годом моложе. А это чай мы свой пьем.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Слышу, батюшка, что свой.
Боровцов (Пучина, Островский): Свой, да. Мы вчера с зятем пять золотников купили. Собрался я нынче на площадь торговать-то: дай, думаю, к зятю зайду, вместе пойдем, -- вот и зашел. Поставили мы с ним самовар, да вот и пьем сидим. Ты чем нынче торговать-то будешь?
Кисельников (Пучина, Островский): Да вот две жилеточки старенькие да утюг; вот тут у меня собрано. Соседи дали, -- соседи у нас добрые; вот только ребятишки забижают. Да вот и гвоздиков старых в кулечек набрал. А соседи у нас добрые! Соседка "на, говорит, Кирюша, нам не нужно, все равно бросим, а ты за что-нибудь продашь".
Боровцов (Пучина, Островский): Сватья, манишки нынче в цене, мужские.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что мудреного!
Боровцов (Пучина, Островский): Все носить стали, -- вот они и в цене. У меня старухи шьют, а я продаю; вот тоже рубашки, ситцевые, холстинковые. Да шьют-то больно плохо, не видят старухи-то, и бродят, точно куры слепые; а сходят с рук, ничего. Вот и ты бы шила, а мы бы продавать стали.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Где уж мне шить, я и вяжу-то -- ничего не вижу; одна у нас работница, одна кормилица! Не будь ее, что бы мы были! Хоть по миру ступай!
Боровцов (Пучина, Островский): Да, Лиза у нас рукодельница! Вот бы кому замуж ее взять! Для хозяйства-то уж больно ловка. Эта девка знает нужду-то, в чем она ходит; ни от какого дела у ней руки не отваливаются.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что она нейдет-то! Вышиванье понесла, да вот и замешкалась! Уж я и боюсь, одна ведь по Москве-то ходит.
Боровцов (Пучина, Островский): Что ж такое! Не в лесу живем.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Москва-то хуже лесу.
Боровцов (Пучина, Островский): Вот, сватья, чем под старость торговать-то пришлось. А богат я был, по прежнему-то времени и очень богат, да мало показалось, за большим погнался. Не захотелось платить тем, кому должен был; так за это вдвое заплатил, кому и вовсе должен не был. Всё просудил до ниточки. Переярков меня уж очень доехал. "Ты, говорит, так делай да вот так делай", да тридцать тысяч с меня за науку взял. А как стали дело-то разбирать, он-то в сторону, а меня и потянули. За что ни возьмутся, все фальшь, и книги-то фальшивые, -- а все его стряпня. Начали меня судить, начали меня мытарить, -- и ямы-то ему мало, и в острог-то его! Возьмите, говорю, все, только душеньку отпустите. Так и вышел я из этого дела чист, как из баньки. Вот тебе и барыши! Вас-то я только тогда обидел ни за что ни про что; себе пользы не сделал, а вас ограбил.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ах, да молчи ты! Что ты при нем-то! Ну, очнется да вспомнит. Наладил одно и то же; не один раз я это от тебя слышала.
Боровцов (Пучина, Островский): Да уж очень обидно! А ему где вспомнить! Он, сватья, ничего не помнит. Мы теперь с ним приятели. Кирюша, пойдем торговать.
Кисельников (Пучина, Островский): Пойдем, пойдем.
Боровцов (Пучина, Островский): Ты так жилетки-то не держи; долго ль до греха, потеряешь либо кто вытащит; а ты их надень на себя сверху, одну на другую. А я покуда самовар уберу.
Кисельников (Пучина, Островский): Сейчас, сейчас.
Боровцов (Пучина, Островский): Ну вот, теперь пойдем.
Кисельников (Пучина, Островский): Пойдем, пойдем. Я все захватил, все. Талан-доля, иди за мной, я буду счастлив, и ты будешь счастлив!
Боровцов (Пучина, Островский): Прощай, сватья! Вот хорошо. Это я его научил. Как, говорю, Кирюша, за чем пойдешь или получить чего хочешь, тверди эту пословицу -- дело верней будет.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что это, право, Лиза нейдет! Сердце у меня не на месте. Девушка беззащитная, кроткая, вся в отца -- долго ль ее обидеть? Народ бессовестный, видят, что девушка плохо одета, ну и пристают. А не знают того, что эта девушка, как только на ноги поднялась, так семью кормить стала, с утра до ночи работает, отдыху не знает, что мы на нее чуть не молимся. Захворай она, так мы наголодаемся.
Лиза (Пучина, Островский): Ах, бабушка, бабушка! Никак дух не переведу.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что с тобой, душенька, ты испугалась чего-нибудь?
Лиза (Пучина, Островский): Ах, испугалась! Вы погодите, я вам после скажу. Вон барин пришел.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Какой там барин? Зачем к нам барин? Делать-то, видно, ему нечего.
Лиза (Пучина, Островский): Нет, он, кажется, добрый. Что я за несчастная такая!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Все они добрые, только упаси нас, Господи, от их доброты! Что вам, батюшко, нужно?
Погуляев (Пучина, Островский): Это ваша дочка?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Дочка ли, чужая ли, никому до того дела нет.
Погуляев (Пучина, Островский): Да и мне все равно, только если вы ее любите, так одну не пускайте по улицам ходить. Кто захочет впутываться в историю, заступаться на улице за постороннюю девушку; а обидеть охотники всегда найдутся. Вот нынче, сейчас, какие-то господа подхватили ее на бульваре под руки, она так испугалась, что и слова не вымолвит, а они идут, песенки распевают да на всех посматривают. Хорошо, что я подъехал.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ах, батюшко, покорнейше вас благодарю! Что ж ты, Лизанька, молчишь? А я и не понимаю, с кем говорю-то.
Погуляев (Пучина, Островский): Они, конечно, большой обиды ей бы не сделали; сейчас видно, что это шалуны, но ведь она могла испугаться очень и даже захворать с испугу.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Долго ли ее напугать; что говорить -- кротости она у нас непостижимой.
Погуляев (Пучина, Островский): Так вот я вам советую: вы ее вперед одну не пускайте!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Да с кем же нам отпустить ее? Отец больной, я стара; она одна работает, одна нас кормит, одна и работу свою в магазин носит. Нужда, батюшко.
Погуляев (Пучина, Островский): Вижу, что нужда! Эко дело-то! Вам бы женщину нанять.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): На какие, батюшко, деньги? Есть у нас заветные, на приданое отложены, -- так тех трогать не хотим. Только тронь и не увидишь, как истратишь, а ей-то ничего не останется. Дорого достались нам эти деньги: из-за них отец ее рассудок потерял.
Погуляев (Пучина, Островский): Мне кажется, что я вас где-то видал; мне ваше лицо знакомо.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Было время, жили хорошо, -- так и нас люди знали, а теперь все бросили.
Погуляев (Пучина, Островский): Конечно, в вашем положении вспоминать о старом неприятно; но вы меня извините за нескромность, позвольте узнать вашу фамилию.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ж тут неприятного! Божья воля! Я -- Кисельникова, батюшка.
Погуляев (Пучина, Островский): Кисельникова? И вы не матушка ли Кирила Филипповича Кисельникова?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Так точно.
Погуляев (Пучина, Островский): Ах, Боже мой, Боже мой! Жив он?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Жив-то жив, да уж лучше вы и не спрашивайте! А вы-то кто же такой будете?
Погуляев (Пучина, Островский): Погуляев. Помните, еще я у вас часто бывал студентом, потом один раз был у него у женатого. Теперь адвокат, стряпничеством занимаюсь.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Помню, как не помнить; а не скажите, ни за что бы не узнала. Вот полюбуйтесь на наше житье.
Погуляев (Пучина, Островский): Что ж такое с вашим сыном сделалось?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Семья, батюшко, да родные Кирюшу сгубили. Служба ему не далась; как-то он к ней не присноровился; пока были свои деньги, так мы еще бедности не видали. А потом тесть все деньги у Кирюши отобрал; тут жена умерла; тесть обанкрутился; пропали все денежки; беда за бедой; захворали дети, -- а жить чем-нибудь нужно! Тут, как на грех, и подвернулся чей-то поверенный, сунул Кирюше тысячи три денег: тот от бедности да от горького житья и прельстись на деньги-то, да фальшь какую-то в суде и сделал. И напал на него страх, суда очень боялся, так и помешался в рассудке со страху. Сколько я денег пролечила, ничего не помогает.
Погуляев (Пучина, Островский): Какого же роду у него помешательство?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Ничего не помнит, что было с ним, никого почти не узнает. Прежде у него это временем проходило, -- иногда, бывало, и опомнится, говорит складно, вспоминает свою жизнь, жену-покойницу, плачет; а теперь все реже да реже. Все бегает да суетится, точно зверек какой, прости Господи! Гвоздиков, пробок наберет, да надают ему всякой дряни, бежит продавать, -- принесет мне денег копеек пять-шесть, забормочет: "Детям, детям принес. Берегите детям". Как он всю жизнь для детей хлопотал, бедный, о том только и помнит. А уж я и детей-то всех прихоронила, одна вот только и осталась.
Погуляев (Пучина, Островский): Так это его дочь! Позвольте мне на вас поглядеть хорошенько. Я вашего папеньку знал молодым, красивым.
Лиза (Пучина, Островский): Разве он был когда-нибудь молод?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, глупенькая! Все были молоды.
Лиза (Пучина, Островский): Я не то хотела сказать... Нет, то! Я никак и вздумать его не могу, чтоб он был молод.
Погуляев (Пучина, Островский): Он был щеголь, веселый!
Лиза (Пучина, Островский): Бабушка говорит, что и деньги у него были, а теперь вот нет. У вас есть деньги?
Погуляев (Пучина, Островский): Есть.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что ты, матушка, как глупо говоришь.
Лиза (Пучина, Островский): Об чем же мне говорить с вами? Я больше ничего не знаю.
Погуляев (Пучина, Островский): Нет, ничего. Она хорошо говорит.
Лиза (Пучина, Островский): Где ж вы деньги взяли? Вы нашли или вам кто-нибудь дал?
Погуляев (Пучина, Островский): Я за работу получал, вот и накопил.
Лиза (Пучина, Островский): За работу очень мало дают, накопить нельзя. Я вот очень много работаю, а денег дают мало.
Погуляев (Пучина, Островский): Наша работа больше вашей ценится.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Боюсь я, надоест она вам своими глупостями.
Лиза (Пучина, Островский): Нет, бабушка, позвольте! У меня давно в голове поговорить с кем-нибудь. Они уйдут, с чужими я говорить не стану, так у меня на сердце и останется. Я и то все одна сижу да сама с собой думаю.
Погуляев (Пучина, Островский): Говорите, ради Бога, говорите! Я всегда готов вас слушать.
Лиза (Пучина, Островский): Вот что: укажите мне работу такую, за которую бы больше платили; а то, посмотрите, вот какая комната, вон бабушка, как она одета! У нас ничего нет; я работаю-работаю и никак из нужды не выбьюсь.
Погуляев (Пучина, Островский): Перестаньте! Давайте потолкуем.
Лиза (Пучина, Островский): Я девушка молодая, а взгляните, что на мне! Мне стыдно на улицу выйти. Я не хочу рядиться, мне хоть бедное платье, да чтоб оно было чисто, ново, по мне сшито. Я хороша собой, молода -- это уж ведь мое; мне хочется, чтобы и люди видели, что я хорошенькая, а у меня сердце замирает, как я начну надевать эти лохмотья: я только себя уродую.
Погуляев (Пучина, Островский): Да перестаньте же, перестаньте! Ах, Боже мой! Потолкуем так, без слез.
Лиза (Пучина, Островский): Легко вам говорить: "без слез"! Да и что толковать! Нам, бедным людям, толковать некогда. Вы мне работу дайте! Пусть она будет вдвое, втрое труднее, только бы мне денег больше вырабатывать, чтоб комнату нанять посветлее да одеться почище.
Погуляев (Пучина, Островский): Я вам найду работу, погодите.
Лиза (Пучина, Островский): Найдите, только поскорей. Мне уж надоела нужда, я выбилась из сил. Если найдете, я вам буду очень благодарна.
Погуляев (Пучина, Островский): Поищу, поищу.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): А вы сами-то себя устроили?
Погуляев (Пучина, Островский): Не совсем.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Чего же вам недостает?
Погуляев (Пучина, Островский): Счастья. В память старого знакомства не откажитесь принять от меня эту малость.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Если счастья у вас нет, так деньги есть, значит, еще жить можно. Покорно благодарим, что нас, сирот, вспомнили. Навещайте.
Лиза (Пучина, Островский): Куда же вы? Я еще хотела с вами поговорить.
Погуляев (Пучина, Островский): Мне нужно домой. Вы извините. Я зайду к вам! У меня есть дело!
Лиза (Пучина, Островский): Вы не привыкли видеть бедность! Вам тяжело с нами. Ну, ступайте!
Анна Устиновна (Пучина, Островский): Что это, Лиза, ты так груба?
Лиза (Пучина, Островский): А со мною кто ласков, кроме вас?
Анна Устиновна (Пучина, Островский): А чем же он-то не ласков? Вот посмотри, он нам денег дал.
Лиза (Пучина, Островский): На его деньги нам весь век не прожить, лучше бы он мне работу дал.
Анна Устиновна (Пучина, Островский): У тебя и то работа из рук не выходит, а тебе все мало, хоть бы ты себе отдых дала.
Лиза (Пучина, Островский): Отдых? Нет, отдыхать некогда, да и нельзя.