xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): А как отделает, так, чай, пойдет на Москву-то с двунадесять языков?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не знаю-с. В газетах как-то глухо про это пишут-с.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да вот еще, скажите вы мне: говорят, царь Фараон стал по ночам с войском из моря выходить.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Очень может быть-с.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): А где это море?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Должно быть, недалеко от Палестины.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): А большая Палестина?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Большая-с.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Далеко от Царьграда?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не очень далеко-с.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Должно быть, шестьдесят верст... Ото всех от таких мест шесть-десят верст, говорят... только Киев дальше.
Юша (Праздничный сон — до обеда, Островский): Царьград, тетенька, это — пуп земли?
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, миленький.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что вы так на меня смотрите?
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Узко как платье-то на вас сшито.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Это по моде-с.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Он у меня всегда по моде одевается.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какая уж мода в такую жару?.. Чай, вам жарко... ну, а по улице-то ходить в таком платье, просто угореть можно.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ничего-с. Покорно вас благодарю за внимание!
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Двужильные лошади, говорят, бывают... и не устают никогда, и не надорвутся.
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что за разговор об лошадях!
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так об чем же говорить-то?.. Ну, скажи, коли ты умна.
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Есть разные разговоры. А то вы разговариваете, а мы должны молчать. Куда как приятно! Вот два самые благородные разговора — один: что лучше — мужчина или женщина?
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, уж нашла сравнение! Уж что женщина! Куда она годится! Курица не птица, женщина не человек!
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ах нет, зачем же! Пускай мужчины защищают свое звание, а жен-щины свое; вот и пойдет разговор. А другой разговор еще антиресней. Что тяжеле: ждать и не дождаться или иметь и потерять?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Это самый приятный для общества разговор.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Уж этого я ни в жизнь не пойму.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что вы, маменька! Не страмите себя.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Соснул малым делом.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Братец, садитесь! Вот наши новые знакомые!
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Здравствуйте! Здравствуйте, милостивый государь! Служить изволите?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Служу-с.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Хорошее дело-с. Всякому свое-с: купец торгуй, чиновник служи, шатун шатайся.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не угодно ли, господа, чайку?
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я с вами буду, сударь, про наше дело купеческое говорить. Вот у меня сестра — она женщина богатая, а ведь глупая — с деньгами-то не знает, что делать. А в нашем, в купеческом деле — деньги важная вещь.
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Неужли только одним купцам деньги нужны?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Деньги всякому приятно иметь-с.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Никому, сударь, и не запрещается. Кому приятно иметь, тот наживи.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Трудно наживать-то по нынешним временам.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Особенно если человек со вкусом-с, просто должен страдать. Хочется жить прилично, а способов никаких нет-с. Вот хоть бы я...
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Зачем же жить-то прилично такому человеку, который не имеет способов деньги достать?
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): А коли человек не имеет способностей ни к службе, ни к чему, коли бог не дал, чем же он виноват?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да-с. А в мечтах все представляется богатство и даже во сне снится; притом же вкусу много.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А по-моему — такому человеку, который не умеет достать ничего, не то что в богатстве жить, а и вовсе жить незачем.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Куда ж их девать-то?
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): В черную работу, землю копать. Это дело всякий умеет. Сколько выработал, столько и денег бери.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Этак будет на свете жить нельзя.
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не у всех такие понятия.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Какой, сударь, чин носите на себе?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Первый-с.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, вам до генерала еще далеко. А много ли жалованья по своим трудам получаете?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Сто двадцать рублей-с.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Это, по-нашему, значит: в одном кармане смеркается, а в другом заря занимается; по-татарски — ёк, а по-русски — нет ничего.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Маланья, прими чашки, я налью еще.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так вот, сударь, я уж вам говорил, что сестра у меня дура набитая.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ну, уж... ты, братец... ну, право! С тобой не сговоришь... право, ну!
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Что ты нукаешь-то? — не запрягла еще... Так докладывал я вам, что сестра у меня глупа-с. Больше всего я боюсь, что она и зятя-то такого же дурака найдет, как сама. У баб волос долог, да ум короток. Тогда уж все дело брось.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): У них такое состояние, что ввек и с зятем не прожить; а бедного человека могут осчастливить.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да ведь деньги-то ее муж наживал не для того. чтоб она их мотала да проживала с разными прожектёрами. На деньги-то надо дело делать. Купеческий капитал, сударыня, важное дело. Хороший-то купец, с большим капита-лом, и себе пользу делает, да и обществу вдвое.
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не все наживать, надо когда-нибудь и проживать для своего удовольствия.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): А разве мы не проживаем! Да проживать-то надобно с толком. Я, сударь мой, вот за сестру теперь очень опасаюсь. Подвернется ей фертик во фрачке с пуговками или какой с эполетками, а она, сдуру-то, и обрадуется, как невесть какому счастью. Дочь-то отдаст — нужды нет, а вот денег-то жалко...
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, братец, точно жалко.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Вы, кажется, маменька, меня уморить хотите?
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Сказали, да и на попятный.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да ведь, Капочка, у них совести очень мало. Другой сунется в службу, в какую бы то ни на есть, послужит без году неделю, повиляет хвостом, видит: не тяга — умишка-то не хватает, учился-то плохо, двух перечесть не умеет, лень-то прежде его родилась, а побарствовать-то хочется: вот он и пойдет бродить по улицам да по гуляньям, — не объявится ли какая дура с деньгами. Так нешто честно это?
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Перестаньте, братец... поймут.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ничего, я обиняком. А по-моему, так и грех таким людям денег-то дать. Наши деньги-то на распутство пойдут да на важность глупую. Нос-то подымет, станет издеваться да величаться над своим братом, который гроши-то трудом достает, в поте лица. Коли счесть, сколько наша братия, по своей глупости, денег роздали за дочерьми разным аферистам, — так, право, сердце повернется. Что добра-то бы можно на эти деньги сделать! Боже мой! Эти деньги, я так считаю, у общества украдены. Как вы об этом думаете, сударь мой?
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не все же в таких направлениях, как вы говорите.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нет, сударь, уж кто взялся за такую спекуляцию, я тому гроша не поверю. Хорошие люди во всяком звании есть. И разбирать нечего, беден кто или богат — я этого сестре не советую. Смотри на человека, умеет ли он дело делать. Коли умеет, так давай ему денег, сколько хочешь, все на пользу. А вот щелкопёры-то, извините вы меня, больно нам не к масти. Другому и вся цена-то две копейки ассигнациями, а он успеет оходить дуру какую, так еще форс показывает. Мне, говорит, вот столько-то денег давай, приданое давай самое лучшее.
Юша (Праздничный сон — до обеда, Островский): Соболий салоп атласный, Воротник суконный красный!
Устинька и Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Молчи!
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Юшка, молчи! Наши-то бабы сдуру батистовых рубашек ему нашьют, того-сего, с ног до головы оденут; а он-то после ломается перед публикой, и ничего ему — не совестно! Везде деньги бросает, чтоб его добрым барином звали.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Вы, дяденька, оттого так рассуждаете, что вы совсем необразованны.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Именно, мой друг, необразованны. Не одна ты это говоришь. Вот и те голые-то, которых мы обуваем да одеваем, да на беспутную их жизнь деньги даем, тоже нас необразованными зовут. Им бы только от нас деньги-то взять, а родни-то хоть век не видать.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): После таких слов нам с тобой, Миша, кажется, здесь нечего делать.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да, похоже на то. На воре-то, видно, шапка горит.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я этих слов, маменька, на свой счет не принимаю.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нет, я на ваш счет. Вот маменька-то ваша поумнее — сейчас поняла.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я за большим, пожалуй, не погонюсь: мне хоть бы что-нибудь дали.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ведь у тебя ни гроша нет, так тебе все барыш, что ни дай.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): В таком случае, прощайте-с. Я не ожидал-с.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Благодарим за угощенье.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Не на чем-с.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ходите почаще, без вас веселей.
Бальзаминова (Праздничный сон — до обеда, Островский): Я говорила тебе, Миша, что праздничный сон — до обеда.
Бальзаминов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Кабы я его в будни видел, совсем бы другое дело было.
Юша (Праздничный сон — до обеда, Островский): Заходите! Нам без дураков скучно.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Юшка, молчи!
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ох, я умру!
Устинька (Праздничный сон — до обеда, Островский): Сделайся как без чувств.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Батюшки! Что это с ней?
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ничего, пройдет. Маланья, поди-ка вели принести ушат воды.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Нет уж, извините, я этого не позволю.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Ожила! Эх, сестра! Как тебя не ругать-то! Какую было штуку выкинула! Такой товар , да еще с деньгами, за стрекулиста было отдала. А я тебе уж и жениха приготовил. Молодого русачка, здорового, свежего, умницу. А уж какой делец-то! Да и с капиталом.
Ничкина (Праздничный сон — до обеда, Островский): Посватайте, братец.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Посватать, Капочка?
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Он с бородой?
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): С маленькой.
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Да ведь она вырастет.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Эка глупая! Пока она вырастет, так уж ты привыкнешь... А какой красавец-то! Посватать, что ли?
Капочка (Праздничный сон — до обеда, Островский): Посватайте.
Неуеденов (Праздничный сон — до обеда, Островский): Так-то лучше. Вот и по рукам.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Граф Звонов наконец со мною распрощался. Несносный говорун! насилу отвязался Представь, что он с утра молол мне всякий вздор; Но, чтобы как-нибудь с ним кончить разговор, Нарочно я ему комиссий надавала, И он отправился.
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Я это испытала И нынче уж всегда от эдаких людей Стараюсь ускользнуть как можно поскорей. Признаться, этот граф неважная находка, Язык же у него - ну сущая трещотка: Стучит, кричит, гремит, такой подымет звон, Что, право, хоть кого бежать заставит вон! О подвигах своих он всякому клянется, В чем нынче уверял, в том завтра отопрется, Злословье и хвалы он мастер сочинять; Не знает одного: чтоб кстати помолчать.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Ты права!
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Да к тому ж весь свет такого мненья, Что эти болтуны прежалкие творенья! Таков наш граф, хоть он, по милости родни, Недавно ездит к вам, но, право, эти дни Мне веком кажутся - и сердце замирает, Когда воображу, что он вас обожает! Но нет, и вам нельзя друг друга полюбить: Вы любите молчать, он любит говорить; Вы скромны и от всех снискали уваженье, А он несносный враль, он общества мученье! Модестов, например, так этот не таков; Он первый для меня из ваших женихов: Так скромен, мил, умен и молодец собою.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): О, что до этого, согласна я с тобою, Но, как дела мои покуда таковы, Что воля тетушки...
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Помилуйте! Но вы Вдова - и можете...
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Но что меня принудит Ее тем огорчить? она меня так любит, Что даже делает наследницей своей, - И я обязана повиноваться ей! К тому же тетушка хоть графа не видала, Но ей об нем родня так много насказала, Что, думает, ему к отказу нет причин; И если есть жених, так это он один; Что он в больших связях, служил всегда примерно И места важного добьется здесь наверно.
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Но и Модестов наш, как кажется, хотел Искать здесь должности; но если б не успел... Так всё ж, сударыня, я всё не полагаю, Чтоб этот граф...
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Ах, нет! но я сама не знаю...
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Итак, когда его любовь вам дорога... Что ж делать? хоть и жаль, но я вам не слуга. Избави бог! Да он не будет спать, ни кушать, Всё будет говорить, а я изволь лишь слушать! Нет, лучше уж, по мне, чем вечно всё терпеть, Так броситься в реку и разом умереть. К тому ж - не больно ли? и где же справедливость? - У женщин похищать их право на болтливость!
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Ах, Лиза!.. Но скажи, что ж в случае таком Могла бы сделать я?
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Поставить на своем. Вооружиться всем, во что бы то ни стало; К тому же попросить вам, право б, не мешало Хоть Вестину - она так с тетушкой дружна - Поговорить за вас.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Мне жаль, что я должна Невольно ввериться болтливой сей особе; Не лучше ль Свахиной?..
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Да вот они и обе!
Вестина (Говорун, Хмельницкий): А, здравствуй, милая! Ну, с богом, в добрый час; Я рада... но к чему ж таиться так от нас?
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Скажите, в чем? и я с покорностью готова...
Свахина (Говорун, Хмельницкий): На что ж секретничать? и что же в том худого, Что милой вдовушке нашелся новый друг.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Но кто же вам сказал?
Вестина (Говорун, Хмельницкий): Ваш будущий супруг, Граф Звонов уверял, что он почти женился!
Свахина (Говорун, Хмельницкий): Не только уверял, но даже побожился!
Лиза (Говорун, Хмельницкий): О, дела у него не станет за божбой!
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Могла ли ожидать я новости такой? На мне уж женятся, а я о том не знаю! Но я, сударыни, вас честью уверяю, Что так секретничать не стала б ни за что, И всё, что знаю я, так это только то, Что граф, как говорят, - и слух довольно вереи, - Чрез тетушку ко мне посвататься намерен. Любя ее, на всё решуся, может быть... Но сделаться женой и мужа не любить - Ужасно!..
Вестина (Говорун, Хмельницкий): Э, мой друг!..
Свахина (Говорун, Хмельницкий): Смешно, о чем хлопочешь! Ну, муж не нравится, люби кого захочешь. С богатою женой у мужа ссоры нет.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Я вас благодарю за дружеский совет; Но это б значило уж слишком жить по моде; Иные, может быть; но я не в этом роде. И вас же я прошу, нельзя ли вам вдвоем, По дружбе с тетушкой, ее уверить в том, Что с этим графом мне, наверно, не ужиться И что болтливый муж всегда с женой бранится.
Свахина (Говорун, Хмельницкий): С охотою, мой друг. Я рада всем служить: И свадьбы снаряжать, и свадьбы разводить.
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Я вас благодарю. Но я из состраданья Желала б вас спасти от скучного свиданья: Я жду... что граф...
Лиза (Говорун, Хмельницкий): О, нет! я бьюся об заклад, Что он сегодня к нам не будет уж назад. В гостях он завсегда предолго остается: Прощаться так готов, а ехать не сберется. Ах, этот анекдот, чай, знает целый свет: Что раз, когда его вы звали на обед, Он вздумал поутру, при весточке прекрасной, К знакомой завернуть болтунье первоклассной; У этой уж с гостьми шло дело на разлад: Он тотчас к ним подсел и - мигом на подхват Пустились все они и в споры, и в рассказы. Не знаю, долго ли творились их проказы, Но наконец наш граф, бояся опоздать, Раскланявшись скорей, пустился к нам скакать. И что же? на обед - мы, право, удивились - Приехал уж тогда, когда мы спать ложились!
Вестина (Говорун, Хмельницкий): Вот случай, чтоб его формально осмеять.
Свахина (Говорун, Хмельницкий): Об этом я берусь сейчас же рассказать И мигом поскачу...
Прелестина (Говорун, Хмельницкий): Но нам всего нужнее Заехать с тетушкой увидеться скорее.
Граф Звонов (Говорун, Хмельницкий): Нет, это пустяки; теперь не та пора, Чтоб вашей барыне уехать со двора; Я всё-таки войду, уверюсь, объяснюся, И если дома нет, так здесь ее дождуся.
Свахина (Говорун, Хмельницкий): Ай, ай! Я слышу шум, и точно, это он... Уйдемте, убежим, чтоб не попасть в полон!
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Вот чудный человек! никак не унывает: Ну, не с кем говорить - с самим собой болтает!
Граф (Говорун, Хмельницкий): По чести, пресмешно! и ездить, и ходить, Не встретя никого, чтоб с кем поговорить. Увидевшись с людьми, садишься, отдыхаешь, Толкуешь, говоришь и что-нибудь узнаешь. Граф Чванов, например... мне граф старинный друг! Заехал к графу я, а графу недосуг! Графини дома нет, и что ж? вообразите...
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Позвольте вас опросить, вы с кем здесь говорите?
Граф (Говорун, Хмельницкий): А-а, здорова ли? всё к лучшему идет. Здорова? Очень рад, я знал то наперед. А барыня твоя? какое приключенье! Представь, она сейчас дала мне порученье Заехать к Лелевой, кой-что ей рассказать. Бегу, скачу, лечу и - мог ли ожидать... Когда б я не был сам, я счел бы то за враки: Я в доме не нашел ни бешеной собаки - Всё пусто, заперто, не встретился ни с кем, И, ездив по нужде, приехал я ни с чем! Вчера я точно ж так кружился поневоле: С рассветом поскакал к обедне я к Николе, Обедня кончилась, поехал я в Сенат, Оттуда во дворец, оттуда в Летний сад, Из сада к Знаменью, от Знаменья в Морскую, С Морской в Фурштадтскую, с Фурштадтской на Сенную, С Сенной в Литейную, с Литейной на Пески, С Песков в Садовую - какие всё скачки! С Садовой к Гавани, из Гавани к Почтамтской, С Почтамтской к Невскому, из Невского к Казанской, Оттуда поскакал объехать Острова, - От мысли уж одной кружится голова! Я мигом облетел: Васильевский, Петровский, Елагин, Каменный, Аптекарский, Крестовский. С Крестовского...
Лиза (Говорун, Хмельницкий): И я сегодня точно ж так Бросалась без ума раз двадцать на чердак, Оттуда в лавочку, из лавочки в людскую, Оттуда и погреба, оттуда в кладовую, Лишь с лестницы сбегу, на лестницу опять; Кричат: беги, подай - умей лишь успевать; И мой, и шей, и гладь, чтоб мигом всё поспело. Но, к счастью, наконец спроворила я дело, Пока у барыни один из женихов, Известный очень граф и страшный краснослов, Болтал, болтал, болтал, весь дом привел в тревогу, Но, вепомня, что он гость, убрался, слава богу! И барыня моя, не встретиться чтоб с ним, На целый день, сударь, уехала к родным.
Граф (Говорун, Хмельницкий): Ты слишком, кажется, изволила забыться? Так дерзко отвечать мне всякий побоится, И если б меньше я Прелестину ценил, Я б тотчас показал... но я тебя простил. Советую вперед, чтоб не нажить худого, С почтеньем отвечать или не пикнуть слова.
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Нет! дар молчания наука не по нас, И в этом я пошлюсь на первого на вас.
Граф (Говорун, Хмельницкий): Итак, за дерзости накажешься ты строго; Таких, как я, людей, конечно, здесь не много, И это угадать могла бы ты сама; Но я не виноват, что нет в тебе ума. Я скоро объяснюсь с твоею госпожою, Я буду мужем ей, она моей женою; Я скоро генерал, сомненья в этом нет; Меня ль не произвесть, служивши двадцать лет? Смешно б Модестову ей сделать предпочтенье, Я, верно, перед ним... но что тут за сравненье! Женитьбой услужить я мог бы и другим: Саржинской, Лелевой, я ими страх любим! Но, впрочем, для меня Прелестина милее: Не так хоть хороша, зато она умнее, Добра, ловка, скромна и, трудно что сыскать, Не любит никогда ни спорить, ни болтать.
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Я вас благодарю за ваше снисхожденье. Какая честь для нас! какое одолженье!
Граф (Говорун, Хмельницкий): Прощай! теперь скачу министров торопить. Нельзя же им меня с Модестовым сравнить! Да, кстати, вот и он.
Лиза (Говорун, Хмельницкий): Прощайте... Очень рада!
Граф (Говорун, Хмельницкий): Он бешен! на лице написана досада! Но он соперник мой... и я - я очень рад.
Граф (Говорун, Хмельницкий): А, здравствуйте, сударь! Я слышал, говорят, Что вы - мне странно то, но шутки тут не к месту - Хотите у меня отбить мою невесту? И место самое, которое просил, Которое умом и кровью заслужил! Что вы, что вы, сударь, в числе моих злодеев, Что ищете пожать плоды моих трофеев, Что вы, читавшие мой список послужной, Равняться вздумали заслугами со мной! Не смея отвечать...
Модестов (Говорун, Хмельницкий): Я время дожидался, Пока вы кончите! но всякий бы признался, Что вы сердиться так за это не должны, И службой нашею мы, кажется, равны.
Граф (Говорун, Хмельницкий): Как? мы равны, сударь! Вы ль это говорите? Заслуги ли свои с моими вы сравните? Я в службу налицо вступил в пятнадцать лет, Я был уж офицер, - а вы, сударь, кадет. Я всюду поспевал: был в тысяче сраженьях, В траншеях, в приступах, в победах, в пораженьях, Везде торжествовал - и в мире, и в войне; Спросите всякого: все знают обо мне! Все видели меня при тысяче осадах, Передним в приступах и задним в ретирадах! Могу ли позабыть я первый мой поход? То было в Австрии, не вспомню только год, В июле месяце, числа... числа шестого, Шестого, точно так! с поста передового Сраженье началось поутру в три часа. И тут-то в первый раз я строил чудеса! Граф Знатов в этот штурм чуть жизни не лишился! Вы знаете его? он выгодно женился. Жена его мила, в больших теперь связях, А лучше что всего - богата так, что страх! Но грех завидовать такой его удаче: Я был вчера у них, они живут на даче, Представьте...
Модестов (Говорун, Хмельницкий): Знаю всё и, право, очень рад, Что вы из Австрии приехали назад. А что до наших мест, успехи вам покажут, Что я не без друзей.