xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Как? Вы два года ездите к нам в дом, вас принимают как родного, делятся с вами последней копейкой, отдают вам, наконец, по вашей неотступной просьбе, такое сокровище — свадьба уже назначена, а вы… о-о-о!.. Нет, извините! Это не может так кончиться… Нет, нет… Шапку, Стратилатка! Вы вдруг раздумали; взял перо — черк, черк, черк — да и воображаете, что отделались? Ан нет! Извините. Я вам покажу, милостивый государь, погодите: я вам не позволю насмехаться над нами. Еще в конце приписывает: «Долги я все мои сполна заплачу». Да я гроша от него не хочу! Шапку мне, что ж не подают? Он это мог… Петруша, ты это… Какой тут, к черту, Петруша! Меж нами все кончено, все! Вишь, он думает, что за Машу некому заступиться, так и того — расходился. Что, дескать, за беда! Возьму да откажу. Ан вот и ошибся… не на того наскочил, брат. Да я Даром что старик, я его на дуэль вызову!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, батюшки мои!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Что ты, Миша, что ты, что ты.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А что ж? Ты думаешь, я и не сумею из пистолета-то выпалить? Не хуже другого! Да что ж это, я шапку спрашиваю, спрашиваю, двадцать четыре раза сряду шапку спрашиваю!
Стратилат (Холостяк, Тургенев): Да вот она-с… Я вам ее уже подавал-с.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, и ты туда же. Шубу мне! Я ему покажу, постой.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Миша, да погоди, внемли голосу рассудка.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Убирайся ты с своим голосом и с своим рассудком!.. Человек, ты видишь, в отчаянии, просто остервенился, а ты ему рассудок суешь… Пропадай все заодно! А не то я на колена брошусь перед ним: не встану, скажу, просто на месте умру, пока ты не возвратишь нам своего слова… Сжалься, скажу, над несчастной сиротой; за что, скажу, за что зарезал? помилуй! А вы, друзья мои, побудьте здесь — побудьте здесь, отцы мои родные! Я вернусь, я скоро вернусь, так или сяк, а уж вернусь… Только, ради бога, чтоб Маша не узнала как-нибудь без меня, ради бога! А я сейчас, сейчас, сейчас. Вы дождитесь меня.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Мы с удовольствием, только, право…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И не говори! Слушать ничего не хочу! А я вернусь, я сейчас вернусь. Умру, а вернусь…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, батюшки мои! Ах, родные! О-ох! Согрешила я, окаянная! Чем это кончится, боже мой, боже мой милостивый! Ах, батюшки вы мои, голубчики вы мои! заступитесь за меня, сироту горемычную…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Успокойтесь, Катерина Са-вишна, может, бог даст, все еще уладится как-нибудь.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, Филипп Егорыч, голубчик вы мой, пропала моя головушка! Какое уладится, где уж тут? Вишь, какая беда стряслась! Вот до чего пришлось дожить! Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешную…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Успокойтесь, право успокойтесь. Этак вы себе повредить можете.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, Филипп Егорыч, да вы войдите в мое положение… Ведь Маша-то мне родная племянница, Филипп Егорыч. Каково же мне это переносить — вы это представьте. Ну и Михайло Иваныч, каково это мне? Ведь с ним бог знает что могут сделать; каково ж это все?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Конечно, это все очень неприятно.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ах, Филипп Егорыч! Уж хуже этого быть ничего не может, Филипп Егорыч! голубчик вы мой! И ведь вот что я должна сказать: ведь я это все предвидела… все предвидела!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Неужели?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ка-ак же, ка-ак же! Да меня не слушались; не слушались, батюшка вы мой, Филипп Егорыч. А я всегда говорила: не быть в этой свадьбе проку, ох, не быть проку, ох, не быть… Только меня не слушались.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Отчего же вас не хотели слушать?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): А господь ведает отчего, Филипп Егорыч. Стало быть, думали человек старый-с, все небойсь пустяки говорит-с. А я вам скажу, Филипп Егорыч, конечно, я человек простой, не из самого первого обчества; что говорить! а только муж у меня, царство ему небесное! до штаб-офицерского чина дослужился, в провиантах, батюшка, состоял; мы тоже, батюшка, с хорошими людьми водились — от чужих всякое уважение получали; а свои вот в грош меня теперь не ставят. Генеральша Бондоидина нас к себе принимала, Филипп Егорыч, и в особенности меня очень, можно сказать, жаловала. Бывало, я одна с ней эдак сижу в ее спальне, а она мне говорит: удивляюсь, мол, вам, говорит, Катерина Савишна, какой у вас во всем скус. А Бондоидина, генеральша, с первыми господами зналась. Я, говорит, с вами очень приятно время провожу. И чаю мне подать велит — ей-богу-с. Что мне лгать? А родная вот племянница меня слушать не хочет! Зато теперь вот и плачется. Да уж поздно.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, может быть, еще не поздно.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Как не поздно, Филипп Егорыч. Помилуйте! что вы это говорите? Разумеется, поздно. Этого уж нельзя вернуть, извините. Уж это кончено. Что вы? помилуйте!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Может быть, может быть. Но, Катерина Савишна, скажите мне на милость – я вижу, вы женщина рассудительная, — отчего это молодые люди нашего брата старика никогда слушаться не хотят? Ведь мы им же добра желаем. Отчего бы это, а?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): А по причине ветрености, Филипп Егорыч. Бондоидина, генеральша, мне не раз об этом говорила. Ох, бывало, говорит, Катерина Савишна, как погляжу я на нынешнюю молодежь — ну! просто руки растопыришь, и только! Ведь я что моей племяннице говорила: «Не выйдешь ты за него замуж, я ей говорила: вишь, он какой бойкий, да и человек он такой опасливый; не туда глядит… ох, не туда!» А она мне: «Тетенька, оставьте». Ну, как хочешь, голубушка моя. Вот тебе и оставьте! Ведь и у меня была дочка, Филипп Егорыч. Как же, как же! И красавица же была; таких теперь что-то уж не видать, батюшка вы мой, право слово, не видать. Брови, нос — просто удивленье; а уж глаза… и сказать нельзя, что за глаза такие были. С лукошко, батюшка! Так вот, бывало, она и мечет ими, так вот и мечет, так вот и мечет. Что ж, ведь я ее замуж выдала; и так, батюшка, хорошо выдала, за хорошего человека, за ахтихтехтора. Ну, вином он точно зашибал, да за кем не водится греха? Вот я посмотрю, как Михайло Иваныч Машу-то теперь пристроит? Насидится она в девках, мать моя!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, и ваша дочь довольна своим мужем, счастлива?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ох, Филипп Егорыч, не говорите мне об ней! Она в прошлом году умерла, мой батюшка; да я уж и перед смертью года за три от нее отступилась.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): За что же это?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да, батюшка мой, неуважительная такая была: за пьяницу, говорит, мать выдала меня; говорит, не заработывает мой муж ничего, да еще бранится… Ведь вот, право, как тут угодить прикажешь? Велика беда: человек пьет! Какой же мужчина не пьет? Мой покойник, бывало, иногда так, с позволения сказать, нахлещется, что ахти мне — и я его все-таки уважала. Денег у них не было; конечно, это неприятно; но бедность не порок. А что он ее бранил, так, стало быть, она заслуживала; а по моему простому разумению, ведь муж — глава: кто ж ему учить не велит, Филипп Егорыч, посудите сами. А жена разве на то жена, чтоб великатиться?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Я с вами согласен.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Но я ее простила: она уж умерла… Что ж? Царство ей небесное! Теперь она сама, чай, раскаивается. Бог с ней! А я человек незлобивый. Куда мне! Нет, батюшка; мне только век-то свой дожить как-нибудь.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Что вы такое говорите, Катерина Савишна!.. Вы еще не так стары…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): И-и-и, помилуйте, батюшка! Конечно, Бондоидина, генеральша, мне ровесница была, а уж на лицо гораздо постарше казалась. Даже мне удивлялась. Ахти, кажись, Маша… нет. Нет; это ничего. Это у меня в ушах шумит. У меня завсегда перед обедом в ушах шумит, Филипп Егорыч, а не то вдруг под ложечку подопрет, так подопрет, даже дух захватит. Отчего бы это, батюшка? Мне одна знакомая лекарка советует конопляным маслом на ночь живот растирать, как вы думаете? А лекарка она хорошая, даром что арапка. Черна, представьте, как голенище, а рука прелегкая-легкая…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Отчего же? Попробуйте. Иногда, знаете, средства, так сказать, простые удивительно помогают. Я вот своих ближних лечу. Вдруг эдак знаете, в голову придет: сем, попробую, например, это средство. И что ж? глядишь, помогло. Я старосту своего от водяной дегтем вылечил: мажь, говорю, и только. И вылечил, вообразите вы себе!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да, да, да; это бывает-с, а все бог, все бог. Во всем его святая воля.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, конечно, я воображаю, здесь доктора, все первые ученые, немцы самые лучшие. А мы, степнячки, в глуши, так сказать, прозябаем; нам за докторами не посылать-стать: мы по простоте живем, конечно.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да оно и лучше, по простоте-то, Филипп Егорыч; а в этих докторах, в этих ученых мало толку, батюшка вы мой. Вот не хуже Петра Ильича. А кто виноват? Сами мы виноваты. Ведь вот, например, хоть бы Михайло Иваныч: ну, скажите сами, разве ему след у себя чужую девицу воспитывать, разве след? Его дело, что ли, ее замуж выдавать? мужское это разве дело? Он ее облагодевствовать хотел — ну, что ж, и дай бог ему здоровья, а не в свое дело все-таки не след ему было мешаться; ведь не след — скажите?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Оно, положим, не след, точно. Это дело женское. Да ведь не всегда оно и вашей-то сестре удается. Вот у нас соседка есть, Перехрянцева, Олимпиада; три дочки у ней на руках, и все невестами побывали, а замуж хоть бы одна вышла. Последний жених даже ночью в трескучий мороз из дому бежал. Старуха Олимпиада, говорят, ему вся растрепе, из слухового окна кричала: «Постойте, постойте, позвольте объясниться», а он по сугробам — зайцем, зайцем, да и был таков.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): На грех, мастера нет, батюшка, Филипп Егорыч… Оно точно… А все-таки, коли бы меня послушались… У меня в предмете был человечек, то есть я вам скажу, просто первый сорт — что в рот, то спасибо. Да-с! Да что! Теперь все это в воду кануло. А пойду посмотрю-ка я на Машу… Что она делает? Чай, все еще спит, моя голубушка. Что-то она скажет, как проснется, как узнает!.. Ах, батюшки мои, батюшки мои! что с нами будет? Что ж это Михайло Иваныч не возвращается? уж не случилось ли что с ним? Не убили ли его? Уж пришибут его, моего голубчика!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да помилуйте, хоть оно отсюда и близко, все-таки время нужно. Туда да назад, ну и у него ведь он посидит… надо ж объясниться.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да, да, батюшка, оно точно… а только мне сдается, ох, не к добру все это, ох, не к добру! Изуродует он-его, Филипп Егорыч, просто изуродует.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Э, полноте!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ну, вот увидите… Я никогда не ошибаюсь, батюшка вы мой… я, поверьте, я уж знаю… Вы не глядите на него, на Петра Ильича-то, что он таким смиренным прикидывается… Первый разбойник!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да нет…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Да уж поверьте же мне. Просто изобьет его, в кровь изобьет.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Какая же вы, матушка, странная… что мы, в разбойничьем вертепе, что ли, живем? Здесь не велено драться никому. На то здесь власть. Что вы? перекреститесь!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Просто скажет ему: «Да как ты меня беспокоить смеешь? Да пропадайте вы совсем с вашей Марьей Васильевной… Да с чего ты это, старый пес, взял?» Да в зубы его, в зубы.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Полноте! что вы? Как это можно, право?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Так-таки в зубочки его и треснет; ох, треснет он его, моего родимого!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Эх, Катерина Савишна!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Треснет, Филипп Егорыч, треснет… Ванька-Каин эдакой…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): А я вас еще за благоразумную женщину считал!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ох, треснет, голубчик вы мой!..
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, положим, треснет.
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): И ништо ему, и ништо ему.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да вот и он сам!
Пряжкина и Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, что? Ну, что?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Съехал!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Съехал?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, съехал и не велел сказывать, куда… то есть мне не велел сказывать; недаром шельма дворник смеялся… Да я узнаю, завтра, сегодня же узнаю; в департаменте узнаю. Он от меня не отделается… нет, нет, нет!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да сними же шубу, Михайло Иваныч…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Возьмите, возьмите все, что хотите. На что мне это все? К чему? Все едино! Тащите все, берите все.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да расскажи нам по крайней мере…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Что тут еще рассказывать? «Приехал, спрашиваю: дома?» — «Никак нет-с; выехал». — «Куда?» — «Неизвестно». Ну, что ж тут еще рассказывать? Дело ясно. Просто всему конец, вот и все. А давно ли, кажется, мы с ним искали квартиру для… Его, вишь, тесна была. Ну, а теперь, разумеется, мне остается только одно: взять да удавиться, больше ничего.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Что ты, что ты это, Миша? Господь с тобой!
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А что? Хотел бы я тебя видеть на моем месте! Что ж мне теперь делать, боже мой, что мне теперь делать? Как я Маше на глаза покажусь?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): То-то вот и есть, батюшка мой Михайло Иваныч, не хотели вы меня послушаться…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Эх, Катерина Савишна! надоели вы мне пуще горькой редьки… Не до вас теперь, матушка… Что Маша делает?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Почивает-с.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Вы меня извините, пожалуйста… Видите, в каком я положении… Притом же вы сами всегда были на стороне этого… этого человека, Петра Ильича то есть… Да, брат Шпуньдик, получил я удар, получил, брат… прямо в сердце, брат… да. Однако, между прочим, надобно ж на что-нибудь решиться. Поеду в департамент. Узнаю адрес. Да, да.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Друг мой, Михайло Иваныч, позволь мне тебе сказать слово, как говорится, от избытка уст. Позволь, Миша. Иногда, знаешь, совет эдак… Позволь.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, говори, что такое?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Послушайся меня, Миша: не езди. Не езди, послушайся меня: Брось. Хуже будет. Отказался — ну, делать нечего. Этого поправить нельзя, Миша, никак нельзя. Просто нет никакой возможности это поправить. Поверь мне. Вот и почтенная Катерина Савишна тебе то же самое скажет. Только напрасно осрамишься. Больше ничего.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Тебе легко говорить!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Нет, ты этого не говори. Я тоже чувствую, Миша, как оно… того… горько. Но благоразумие — вот что. Надо тоже подумать: что из этого выйдет? Вот на что следует, как говорится, внимание обратить. Ибо кому от этого хуже будет? Тебе, во-первых, и Марье Васильевне тоже. Не правда ли? Ну, вот видишь. Право, брось. Будто, кроме его, женихов на свете нет? А Марья Васильевна девица благоразумная.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Эх, как это вы, право, толкуете-толкуете, а у меня голова кругом идет, словно кто меня через лоб по затылку дубиной съездил. Женихи найдутся… да, как бы не так! Ведь дело было гласное, свадьба на носу торчала; ведь тут честь запятнана, честь страдает. Вы это поймите. Да и Маша захочет ли за другого выйти? Вам легко говорить. А мне-то каково? Ведь она моя воспитанница, сирота; ведь я богу за нее отвечаю!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да ведь уж дела поправить нельзя; ведь он отказался. Только себя, значит, мучить…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А я его пугну.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Эх, Михайло Иваныч, не нам с тобой пугать людей. Право, брось. Просто выкинь из головы.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Оно, ты думаешь, легко? Если б ты вот эдак, тоже два года, каждый день… Да что тут толковать! Удавлюсь — и больше ничего.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну зачем это говорить, Миша? Как не стыдно? В твои лета…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): В мои лета?
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Полно, брат, право полно. Это нехорошо, Полно. Опомнись. Плюнь,
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Плюньте, батюшка Михайло Иваныч!
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Право, плюнь. Послушайся старого приятеля. Эй, плюнь!
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Эй, плюньте, Михайло Иваныч!
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Нет, это все не то. Это вы все не то толкуете. Мне с Машей нужно поговорить, вот что. Мне нужно ей объяснить… Пусть она решит. Это ведь ее дело наконец. Пойду скажу ей: я перед вами, Марья Васильевна, виноват. Я, мол, все это затеял, необдуманно поступил на старости лет. Извольте меня наказать как знаете. А коли, мол, сердцу вашему не терпится, я тотчас же к нему пойду, шиворот-навыворот его к вам притащу — вот и все. А вот, мол, Марья Васильевна, извольте теперь сообразить…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, это я, брат, одобрить тоже не могу. Это, брат, не девичье дело. Не правда ли, Катерина Савишна?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Правда, ангелочик вы мой, Филипп Егорыч, правда.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну вот, видишь. Это, брат, ты все не то, не так… Ты послушай-ка лучше совет голоса благоразумия. Притом все еще может поправиться. Ты вспомни-ка лучше вот эти стишки: «Мила Хлоя, коль ужасно друга сердца потерять. Но печаль твоя напрасна; верь, не должно унывать».
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, да. Точно, это хорошая мысль. Это хорошо. Что она скажет, тому и быть. Да, да.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ибо… Ибо, повторяю тебе, это не девичье дело. Да она и не поймет тебя — как можно! Это бог знает что ты такое выдумал! Она просто заплачет; возьмет да заплачет; что ты тогда станешь делать?
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): Ох, Филипп Егорыч, не говорите такие слова. Хоть меня-то пощади, Филипп Егорыч. О-ох! Хоть старуху-то пожалей, голубчик ты мой.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, да. Решительно. Это так. Ну, друзья мои, спасибо вам, что дождались меня… а теперь, знаете что? оставьте-ка меня одного эдак на полчасика; погода, вишь, хорошая: по прешпехту, эдак знаете, прогуляйтесь немножко, друзья мои.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да зачем же…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну да, да, прощайте, прощайте… На полчасика, на полчасика.
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да куда же ты нас гонишь?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Куда хотите… Вот хоть в Милютины лавки ее свези: там, брат, вы такие ананасы увидите, просто с солдатский кулак… Кстати же и манументы там стоят…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да я все это уже видел.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, еще раз посмотри… И вы тоже ступайте, Катерина Савишна, ступайте…
Пряжкина (Холостяк, Тургенев): А самоварчик-то, Михайло Иваныч, самоварчик-то… Вишь, кипит…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, ничего… Не пропадет ваш самоварчик… Прощайте…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Да, право же…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Филипп, ради бога… Вот твоя шапка…
Шпуньдик (Холостяк, Тургенев): Ну, как хочешь. Так через полчаса…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, да, через полчаса. Вот ваша шляпка, Катерина Савишна… Салоп, чай, в передней висит… Прощайте, прощайте… Ну, теперь наступает решительная минута. Их я спровадил, теперь действовать надо… Что ж я ей скажу? Я ей скажу, что вот, мол, как, вот какое дело; что ж теперь нам делать, душа ты моя?.. Подготовлю ее как следует, а потом… ну, потом представлю письмо. А впрочем, тут же присовокуплю, что, дескать, это все еще можно как-нибудь устроить, надежду терять еще не нужно… Но вообще я буду осторожен… У, как осторожен!.. Тут политика нужна… Ну, что ж? надо к ней войти. Боюсь, ей-богу боюсь… Сердце так и замирает… Чай, на себя не похож. Вона! вона лицо! вона как! Хорош, брат, хорош, нечего сказать. Красив!.. Однако мешкать нечего. Фу! Вот положение! На сраженье, чай, не так жутко бывает… Да ну же, черт возьми! Главная беда — начать. Что, она спит? Не может быть. Мы все тут так шумели. Что, если она услышала?.. Тем лучше. Конечно, тем лучше. Да ну же, трус, ступай. А вот постой, я воды выпью немножко. Ну, теперь с богом! Ах… это ты… это… это… как же это… ты…
Маша (Холостяк, Тургенев): Я, что с вами?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ничего, ничего. Я так… Я не ожидал тебя… Мне сказали, что ты почиваешь.
Маша (Холостяк, Тургенев): Да, я все время спала… Вот теперь только встала.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): А как ты себя чувствуешь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Недурно. Голова немножко болит.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): И не удивительно после эдакой ночи. Так ты лучше себя чувствуешь?.. Ну, слава богу. Сегодня погода хорошая… Можно будет потом немножко в санках прокатиться… А? как ты думаешь?
Маша (Холостяк, Тургенев): Как хотите.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Нет, как ты хочешь… Разве я тебя когда принуждаю?.. Что тебе угодно, то и будет исполнено.
Маша (Холостяк, Тургенев): Вы такой добрый, Михайло Иваныч.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Вот еще, что выдумала!.. Какой я… то есть того, я точно… Ну, да все равно. А посмотри-ка на меня… Ах, Маша, Маша, ты опять плакала. Я, понимаю, Маша, я все понимаю, а все-таки, право… Право, ты напрасно эдак… Право, оно еще может… того… все… Конечно… Вот ты увидишь, право.
Маша (Холостяк, Тургенев): Да я, Михайло Иваныч, я ничего…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Какое ничего!.. Ты… нет. Ты… не ничего. Ты вот плачешь. А отчего? Какая то есть причина? Конечно, я не спорю, а все-таки… То есть, разумеется… А, впрочем, мы увидим… Что это дурак Стратилатка как здесь натопил!..
Маша (Холостяк, Тургенев): Вы напрасно беспокоитесь, Михайло Иваныч, право напрасно.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да кто тебе сказал…
Маша (Холостяк, Тургенев): По крайней мере обо мне вам не из чего тревожиться… Поверьте , я совершенно покорилась своей участи.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): То есть как, однако же, покорилась? Маша. Да. Я ни на что не надеюсь, Михайло Иваныч, и ничего не желаю. Я не хочу больше себя обманывать. Я знаю: все кончено. Что ж? тем лучше, может быть. Мошкин. Да нет… почему же?..
Маша (Холостяк, Тургенев): Посмотрите-ка на меня вы теперь в свою очередь. Мошкин. А что ж? разве?..
Маша (Холостяк, Тургенев): Ах, Михайло Иваныч! К чему еще притворяться? Какая из этого польза?.. Кого мы обманем?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Ну, да… я согласен… ну, да, конечно. Конечно, я никак не мог ожидать такого поступка.
Маша (Холостяк, Тургенев): Что вы хотите сказать?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Я… я… то есть… я… Маша. Вы были у него сегодня опять? Мошкин. Я… да… точно… да, я был. Маша . Ну, и что ж? Мошкин. Я его дома не застал.
Маша (Холостяк, Тургенев): Так что ж вы говорите… чего вы не могли ожидать?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Он, конечно… Впрочем, ты сама… Он… он мне письмо написал.
Маша (Холостяк, Тургенев): Письмо?
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Да, письмо… Эдак, ты знаешь… Впрочем, оно… то есть нельзя сказать, чтоб… вообще…
Маша (Холостяк, Тургенев): Где оно? Мошкин. Оно… у меня…
Маша (Холостяк, Тургенев): Дайте мне это письмо… ради бога, ради бога. Михайло Иваныч, дайте мне это письмо.
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Право, я не знаю, Маша… Мне по-настоящему не следовало сказывать… Я, эдак немножко, потерялся… Маша. Дайте, дайте, дайте!..
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Я не знаю, право, куда я его дел… Право, Маша, ты напрасно эдак… Ты теперь в таком волнении…
Маша (Холостяк, Тургенев): Я совершенно спокойна… но это письмо… Мошкин . Да я же не могу… Господи боже мой! Мне нужно тебя приготовить. Я то есть собирался… А то ты, пожалуй, эдак вообразишь… И как это я, право, вдруг так, с бухты-барахты… Маша. Вы меня терзаете… Мошкин. Обещай мне по крайней мере…
Маша (Холостяк, Тургенев): Все, что хотите; только ради бога… вы видите… Ради бога…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Маша, ты, пожалуйста, не подумай… Это ничего. Это так, знаешь, написано, как говорится, сгоряча. Это все еще ничего. Это все очень легко поправить. Чрезвычайно легко. То есть просто ничего не стоит.
Маша (Холостяк, Тургенев): Дайте же, ради бога, дайте…
Мошкин (Холостяк, Тургенев): Только, пожалуйста… Маша, Маша, ради бога. Я тебе говорил, это ничего. Маша, Маша! ради самого господа! Маша! Эх, старая скотина, дурак безмозглый! а еще об осторожности толковал, о политике… Ну, где тебе, необразованному олуху, до политики! Взял да и сунул письмо сейчас. Душа ты моя, успокойся, пожалуйста. Не плачь. Я за все ручаюсь. Я все улажу. Маша, ты меня убиваешь, я не могу видеть тебя в таком положении. Не плачь, пожалуйста.
Маша (Холостяк, Тургенев): Извините меня, Михайло Иваныч. Это сейчас пройдет. Это только в первую минуту.