xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ахти (Гондла, Гумилёв): Я доволен собой бесконечно, Но зато не могу не завыть.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Брат, ты слышишь? Качается вереск, Пахнет кровью прохлада лугов.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Серый брат мой, ты слышишь? На берег Вышли козы, боятся волков.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Под пушистою шерстью вольнее Бьётся сердце пустынных владык.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Зубы белые ранят больнее Крепкой стали рогатин и пик.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Надоели мне эти кафтаны! Что не станем мы сами собой? Побежим, побежим на поляны, Окроплённые свежей росой.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Задохнёмся от радостной злости, Будем выть в опустелых полях, Вырывать позабытые кости На высоких могильных холмах.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Гондлу выследим. Лаге нагонит, Снорре с Ахти наскочат сам-друг.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Но не прежде чем лютню уронит, Гондла лютню уронит из рук.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Обманули меня. Насмеялись Над горбатым своим королём. А когда-то друзьями казались, Дом их был мой единственный дом. Вой всё ближе, унылый, грозящий, Гаснет взор, костенеет рука, Сердце бьётся тревожней и чаще, И такая, такая тоска! Но зачем я стою у порога, Если прямо средь дымных полей Для меня протянулась дорога К лебединой отчизне моей? Только стану на берег зелёный, Крикну: лебеди, где вы? Я тут! — Колокольные ясные звоны Нежно сердце моё разобьют. И, не слушая волчьей угрозы, Буду близкими я погребён, Чтоб из губ моих выросли розы, Из груди многолиственный клён. А потом лебединая стая Будет петь надо мною всегда Про печальную девочку Лаик, Что моей не была никогда.
Лера (Гондла, Гумилёв): Гондла, Гондла, меня оскорбляли, Угрожали держать взаперти, Я свивалась узлом от печали, Но к тебе не могла не прийти.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ты пришла? Разве ты не слыхала? Я изгнанник, я всеми травим, А одна диадема пристала Ослепительным кудрям твоим.
Лера (Гондла, Гумилёв): Я пока ещё Лаик, не Лера, Я верна обещаньям любви, Хоть рассветное небо и серо, Зажигая безумье в крови. Ах, коснись меня нежной рукою, Защити от меня же самой, Не возлюбленной, только сестрою, Я ведь смею идти за тобой.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ты улыбка Господня. Мы оба Из великой семьи лебедей. Для тебя я восстал бы из гроба, За тебя я прощаю людей.
Лера (Гондла, Гумилёв): Ты не знаешь про новое горе: Мы от гибели были близки, Я заметила когти у Снорре, А у Груббе большие клыки. Все они собрались в ожиданьи; Помнишь, в старый заброшенный ров, Там колдун говорил заклинанья, Чтоб совсем превратить их в волков. Красной кровью наполнены чаши, Что-то варится в медных котлах… Унеси меня к родине нашей На своих лебединых крылах.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): В чем дело, гражданин?
Проситель (Баня, Маяковский): Я вас прошу, товарищ секретарь, увяжите, пожалуйста, увяжите!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Это можно. Увязать и согласовать – это можно. Каждый вопрос можно и увязать и согласовать. У вас есть отношение?
Проситель (Баня, Маяковский): Есть отношение... такое отношение, что прямо проходу не дает. Материт и дерется, дерется и материт.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Это кто же, вопрос вам проходу не дает?
Проситель (Баня, Маяковский): Да не вопрос, а Пашка Тигролапов.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Виноват, гражданин, как же это можно Пашку увязать?
Проситель (Баня, Маяковский): Это верно, одному его никак не можно увязать. Но вдвоем-втроем, ежели вы прикажете, так его и свяжут и увяжут. Я вас прошу, товарищ, увяжите вы этого хулигана. Вся квартира от его стонет...
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Тьфу! Чего же вы с такими мелочами в крупное государственное учреждение лезете? Обратитесь в милицию... Вам чего, гражданочка?
Просительница (Баня, Маяковский): Согласовать, батюшка, согласовать.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Это можно – и согласовать можно и увязать. Каждый вопрос можно и увязать и согласовать. У вас есть заключение?
Просительница (Баня, Маяковский): Нет, батюшка, нельзя ему заключение давать. В милиции сказали, можно, говорят, его на неделю заключить, а я чего, батюшка, кушать-то буду? Он из заключения выйдет, он ведь опять меня побьет.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Виноват, гражданочка, вы же заявляли, что вам согласовать треба. А чего ж вы мне мужем голову морочите?
Просительница (Баня, Маяковский): Меня с мужем-то и надо, батюшка, согласовать, несогласно мы живем, нет, пьет он очень вдумчиво. А тронуть его боимся, как он партейный.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Тьфу! Да я же ж вам говорю, не суйтесь вы с мелочами в крупное государственное учреждение. Мы мелочами заниматься не можем. Государство крупными вещами интересуется – фордизмы разные, то, сё... О! А вы ж куда ж?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): К товарищу Победоносикову экстренно, срочно, немедленно!
Чудаков (Баня, Маяковский): Срочно... немедленно...
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Ага-га! Я вас узнаю́. Это вы сами или ваш брат? Тут ходил молодой человек.
Чудаков (Баня, Маяковский): Это я сам и есть.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да нет... Он же ж без бороды.
Чудаков (Баня, Маяковский): Я был даже и без усов, когда начал толкаться к вам. Товарищ Оптимистенко, с этим необходимо покончить. Мы идем к самому главначпупсу, нам нужен сам Победоносиков.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Не треба. Не треба вам его беспокоить. Я же ж вас могу собственнолично вполне удовлетворить. Всё в порядке. На ваше дело имеется полное решение.
Чудаков (Баня, Маяковский): Вполне удовлетворить? Да?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Полное решение? Да? Сломили, значит, бюрократов? Да? Здо́рово!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да что вы, товарищ! Какой же может быть бюрократизм перед чисткой? У меня всё на индикаторе без входящих и исходящих, по новейшей карточной системе. Раз – нахожу ваш ящик. Раз – хватаю ваше дело. Раз – в руках полная резолюция – вот, вот! Я ж говорил – полное решение. Вот! От-ка-зать.
Победоносиков (Баня, Маяковский): «...Итак, товарищи, этот набатный, революционный призывный трамвайный звонок колоколом должен гудеть в сердце каждого рабочего и крестьянина. Сегодня рельсы Ильича свяжут „Площадь имени десятилетия советской медицины“ с бывшим оплотом буржуазии „Сенным рынком“...» Да. Алло, алло!.. «Кто ездил в трамвае до 25 октября? Деклассированные интеллигенты, попы и дворяне. За сколько ездили? Они ездили за пять копеек станцию. В чем ездили? В желтом трамвае. Кто будет ездить теперь? Теперь будем ездить мы, работники вселенной. Как мы будем ездить? Мы будем ездить со всеми советскими удобствами. В красном трамвае. За сколько? Всего за десять копеек. Итак, товарищи...» Да, да, да. Нету? На чем мы остановились?
Машинистка Ундертон (Баня, Маяковский): На «Итак, товарищи...»
Победоносиков (Баня, Маяковский): Да, да... «Итак, товарищи, помните, что Лев Толстой – величайший и незабвенный художник пера. Его наследие прошлого блещет нам на грани двух миров, как большая художественная звезда, как целое созвездие, как самое большое из больших созвездий – Большая медведица. Лев Толстой...»
Ундертон (Баня, Маяковский): Простите, товарищ Победоносиков. Вы там про трамвай писали, а здесь вы почему-то Льва Толстого в трамвай на ходу впустили. Насколько можно понимать, тут какое-то нарушение литературно-трамвайных правил.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Что? Какой трамвай? Да, да... С этими постоянными приветствиями и речами... Попрошу без замечаний в рабочее время! Для самокритики вам отведена стенная газета. Продолжаем... «Даже Лев Толстой, даже эта величайшая медведица пера, если бы ей удалось взглянуть на наши достижения в виде вышеупомянутого трамвая, даже она заявила бы перед лицом мирового империализма: „Не могу молчать. Вот они, красные плоды всеобщего и обязательного просвещения“. И в эти дни юбилея...» Безобразие! Кошмар! Вызвать мне сюда товарища... гражданина бухгалтера Ночкина.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Товарищ Оптимистенко, это издевательство!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да нет же ж, никакого издевательства нема. Слушали – постановили: отказать. Не входит ваше изобретение в перспективный план на ближайший квартал.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Так ведь не на одном твоем ближайшем квартале социализм строится.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да не мешайте вы со своими фантазиями нашей государственной деятельности! Пожалте! Валяйте! Распространяйтесь! Ваше предложение не увязано с НКПС и не треба широчайшим рабочим и крестьянам.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): При чем тут НКПС? Что за головотяпство!
Чудаков (Баня, Маяковский): Конечно, нельзя предугадать всей грандиозности последствий, и возможно, возможно со временем применить с пользой мое изобретенье и к транспортным задачам – при максимальной быстроте и почти вне времени...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ну, да, да, можно и с НКПС увязать. Например, садитесь вы в три часа ночи, а в пять утра – уже в Ленинграде.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Ну вот, а я что сказал? Отказать! Нежизненно. И зачем нам быть в пять утра в Ленинграде, когда все учреждения еще же ж закрыты? Ночкина – к товарищу Победоносикову!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тьфу! Иван Никанорыч? Здоро́во, Иван Никанорыч! Я тебя попрошу два билета. Ну да, международным. Как, уже не заведуешь? Тьфу! С этой нагрузкой просто отрываешься от масс. Нужен билет, так неизвестно, кому телефонить! Алло, алло! На чем остановились?
Ундертон (Баня, Маяковский): «Итак, товарищи...»
Победоносиков (Баня, Маяковский): «Итак, товарищи, Александр Семеныч Пушкин, непревзойденный автор как оперы „Евгений Онегин“, так и пьесы того же названия...»
Ундертон (Баня, Маяковский): Простите, товарищ Победоносиков, но вы сначала пустили трамвай, потом усадили туда Толстого, а теперь влез Пушкин – без всякой трамвайной остановки.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Какой Толстой? При чем трамвай?! Ах, да, да! С этими постоянными приветствиями... Попрошу без возражений! Я здесь выдержанно и усовершенствованно пишу на одну тему и без всяких уклонов в сторону, а вы... И Толстой, и Пушкин, и даже, если хотите, Байро́н – это всё хотя и в разное время, но союбилейщики, и вообще. Я, может, напишу одну общую руководящую статью, а вы могли бы потом, без всяких извращений самокритики, разрезать статью по отдельным вопросам, если вы вообще на своем месте. Но вы вообще больше думаете про покрасить губки и припудриться, и вам не место в моем учреждении. Давно пора за счет молодых комсомолок орабочить секретариат. Попрошу-с сегодня же... Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Бельведонский! Задание выполнено? В ударном порядке?
Бельведонский (Баня, Маяковский): Выполнено, конечно, выполнено. Почти не смыкая глаз, так сказать, в социалистическом соревновании с самим с собой, но выполнено всё согласно социальному заказу и авансу на все триста процентов. Изволите, товарищ, взглянуть на вашу будущую мебель?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Продемонстрируйте!
Бельведонский (Баня, Маяковский): Извольте! Вы, разумеется, знаете и видите, как сказал знаменитый историк, что стили бывают разных Луёв. Вот это Луи Каторз Четырнадцатый, прозванный так французами после революции сорок восьмого года за то, что шел непосредственно после тринадцатого. Затем вот это Луи Жакоп, и, наконец, позволю себе и посоветую, как наиболее современное, Луи Мове Гу.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Стили ничего, чисто подобраны. А как цена?
Бельведонский (Баня, Маяковский): Все три Луя́ приблизительно в одну цену.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Тогда, я думаю, мы остановимся на Луе Четырнадцатом. Но, конечно, в согласии с требованием РКИ об удешевлении, предложу вам в срочном порядке выпрямить у стульев и диванов ножки, убрать золото, покрасить под морёный дуб и разбросать там и сям советский герб на спинках и прочих выдающихся местах.
Бельведонский (Баня, Маяковский): Восхитительно! Свыше пятнадцати Людовиков было, а до этого додуматься не могли, а вы сразу – по-большевицки, по-революционному! Товарищ Победоносиков, разрешите мне продолжить ваш портрет и запечатлеть вас как новатора-администратора, а также распределителя кредитов. Тюрьма и ссылка по вас плачет, журнал, разумеется. Музей революции по вас плачет, – оригинал туда – оторвут с руками! А копии с небольшой рассрочкой и при удержании из жалования расхватают признательные сослуживцы. Позвольте?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ни в каком случае! Для подобных глупостей я, конечно, от кормила власти отрываться не могу, но если необходимо для полноты истории и если на ходу, не прерывая работы, то пожалуйста. Я сяду здесь, за письменным столом, но ты изобрази меня ретроспективно, то есть как будто бы на лошади.
Бельведонский (Баня, Маяковский): Лошадь вашу я уже дома нарисовал по памяти, вдохновлялся на бегах и даже, не поверите, в нужных местах сам в зеркало гляделся. Мне теперь только вас к лошади присобачить остается. Разрешите отодвинуть в сторону корзиночку с бумажками. Какая скромность при таких заслугах! Очистите мне линию вашей боевой ноги. Как сапожок чисто блестит, прямо – хоть лизни. Только у Микель Анже́ло встречалась такая чистая линия. Вы знаете Микель Анже́ло?
Победоносиков (Баня, Маяковский): Анжелов, армянин?
Бельведонский (Баня, Маяковский): Итальянец.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Фашист?
Бельведонский (Баня, Маяковский): Что вы!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Не знаю.
Бельведонский (Баня, Маяковский): Не знаете?
Победоносиков (Баня, Маяковский): А он меня знает?
Бельведонский (Баня, Маяковский): Не знаю... Он тоже художник.
Победоносиков (Баня, Маяковский): А! Ну, он мог бы и знать. Знаете, художников много, главначпупс – один.
Бельведонский (Баня, Маяковский): Карандаш дрожит. Не передать диалектику характера при общей бытовой скромности. Самоуважение у вас, товарищ Победоносиков, титаническое! Блесните глазами через правое плечо и через самопишущую ручку-с. Позвольте увековечить это мгновение.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Войдите!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Вы?!!
Ночкин (Баня, Маяковский): Я...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Двести тридцать?
Ночкин (Баня, Маяковский): Двести сорок.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Пропили?..
Ночкин (Баня, Маяковский): Проиграл.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Чудовищно! Непостижимо! Кто? Растратчик! Где? У меня! В какое время? В то время, когда я веду мое учреждение к социализму по гениальным стопам Карла Маркса и согласно предписаниям центра...
Ночкин (Баня, Маяковский): Ну что ж, Карл Маркс тоже в карты поигрывал.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Карл Маркс? В карты? Никогда!!!
Ночкин (Баня, Маяковский): Ну вот, никогда... А что писал Франц Меринг? Что он писал на семьдесят второй странице своего капитального труда «Карл Маркс в личной жизни»? Играл! Играл наш великий учитель...
Победоносиков (Баня, Маяковский): Я, конечно, читал и знаю Меринга. Во-первых, он преувеличивает, а во-вторых, Карл Маркс действительно играл, но не в азартные, а в коммерческие игры.
Ночкин (Баня, Маяковский): А вот одноклассник, знаток и современник, известный Людвиг Фейербах пишет, что и в азартные.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Ну да, я читал, конечно, товарища Фейербахова. Карл Маркс иногда играл и в азартные, но не на деньги...
Ночкин (Баня, Маяковский): Нет... На деньги.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Да, но на свои, а не на казенные.
Ночкин (Баня, Маяковский): Положим, каждый, штудировавший Маркса, знает, что был, правда, однажды, памятный случай и с казенными.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Конечно, этот исторический случай заставит нас, ввиду исторического прецедента, подойти внимательнее к вашему проступку, но всё же...
Ночкин (Баня, Маяковский): Да бросьте вы вола вертеть! Не играл никогда Карл Маркс ни в какие карты. Да что мне вам рассказывать! Разве вы человека поймете? Вам только чтоб образцам да параграфам соответствовало. Эх ты, портфель набитый! Клипса канцелярская!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Что?! Издеваться? И над своим непосредственным, ответственным начальством и над посредственной... да нет, что я говорю! над безответственной тенью Маркса... Не пускать! Задержать!!!
Ночкин (Баня, Маяковский): Товарищ Победоносиков, не утруждайте себя звонками, я сам в МУУР сообщу.
Победоносиков (Баня, Маяковский): Прекращу! Не позволю!!!
Бельведонский (Баня, Маяковский): Товарищ Победоносиков! Мгновение! Сохраните позу, как таковую. Дайте увековечить это мгновеньице.
Ундертон (Баня, Маяковский): Ха-ха-ха!
Победоносиков (Баня, Маяковский): Сочувствие? Растратчику? Смеяться? Да еще накрашенными губами?.. Вон! Алло, алло! Фу, фу!.. Кто это! Александр Петрович. Да я ж тебя три дня... Прошел? Поздравляю. Ну еще бы, еще бы! Какие могут быть сомнения!.. Как всегда, целыми днями, целыми ночами... Да, наконец сегодня... Два билета. Мягкие. Первый. Со стенографисткой. При чем тут РКИ? Необходимо додиктовать отчет. Какое имеют значение двести сорок рублей туда и обратно? Да, проведем их как суточные или еще какие-нибудь. В ударном порядке, с курьером... Ну, конечно, твое продвину... Вот, вот! Зеленый Мыс... Мне. Ну, жму руку, с ответственным приветом. Алло, алло!
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Да куда же ж вы прете, наконец? Имейте ж уважение к трудам и деятельности государственного персонала. Нет, нет... Вне очереди, согласно телефонограмме... Всё готово... А як же ж. Я ему рассказал со значением, что супруга его по комсомольцам пошла. Он спервоначалу как рассердится! Не потерплю, говорит, невоздержанные ухаживания без сериозного стажа и служебного базиса, а потом даже обрадовался. Секретаршу уже ликвидировал по причинам неэтичности губ. Идите прямо, не бойтесь! И под каждым ей листком был уже готов местком...
Чудаков (Баня, Маяковский): Ну, вот, теперь эту пропустили! Товарищ, да поймите ж вы – никакая научная, никакая нечистая сила уже не может остановить надвигающееся. Если мы не вынесем опыт в пространства над городом, то может даже быть взрыв.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Взрыв? Ну, ето вы оставьте! Не угрожайте государственному учреждению. Нам нервничать и волноваться невдобно, а когда будет взрыв, тогда и заявим на вас куда следует.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Да пойми ты, дурья голова!.. Это тебя надо распрозаявить и куда следует и куда не следует. Люди горят работать на всю рабочую вселенную, а ты, слепая кишка, канцелярскими разговорами мочишься на их энтузиазм. Да?
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Попрошу-с не упирать на личность! Личность в истории не играет особой роли. Это вам не царское время. Это раньше требовался энтузиазм. А теперь у нас исторический материализм, и никакого энтузиазму с вас не спрашивается.
Оптимистенко (Баня, Маяковский): Расходитесь, граждане, прием закрыт.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): О баядера, перед твоей красотой! Тара-рам-тара-рам...
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): Се приближается тот час, тобой желанный, В который твой отец, победою венчанный, Вадим, прибытием обрадовав сей град, Рамиде принесет с собою тьму отрад. Узришь возлюбленна родителя, героя, Который, общества спокойствие устроя, Ко прекращению любезной дщери мук Приходит из своих победоносных рук Отдать ее в венце пылающему ею. Уверена твоей чувствительной душею, Твое величие не чту себе в урон. Супруга Рурика, восшедшая на трон, Надеюсь, для меня Рамидою пребудет И дружества вовек Селены не забудет.
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Ты знаешь чувствия Рамидиной души. Селена, ты меня сей дружбы не лиши, Которая мое блаженство возвышает; Она равно мой дух плененный утешает, Как та бессмертная, неодолима страсть, Без коей всякое мне счастие — напасть. Верь мне: сей блеск венца, престола возвышенье Для чувств Рамидиных презренно утешенье! В корысти, в гордости я сердца не гублю. Не князя в Рурике, я Рурика люблю.
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): Душою обладать героя ты достойна; Но в ожидании твоих отрад спокойна, Готовясь к счастью быть спряженной браком с ним, Не огорчаешь ли предчувствием каким Души, нежнейшею любовью упоенной? Не вопиет ли глас свободы сокрушенной? Не вображается ль великий твой отец Во гневе, в ярости, зря царский здесь венец?
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): Почто ж смущать мое блаженство сей напастью? И что свобода вся пред Руриковой властью? Верь мне, родитель сам, героя зря сего, Свободу, гордость — всё забудет для него. Возможно ль Рурика кому возненавидеть? Чтоб обожать, его лишь надобно увидеть. Своею вольностью лишенный всех отрад, Не то ли чувствовал, что я, и весь сей град, Как Рурик к нам привел торжественное войско. Вообрази себе сие чело геройско, Престол божественных его души доброт, Надежду будущих властителя щедрот, Те очи, молнией и кротостию полны, Когда, смирив он здесь смятенья страшны волны, Народ признательный привлек к своим ногам. Коль может человек подобен быть богам, Конечно, Рурик им единый только равен. Воспомни ты, как он, победоносен, славен, Доволен только тем, что нам благотворил, В своей душе за то награду находил И, мужеством прервав плачевны наши стоны, Отрекся здешния завидной всем короны. Тогда народ, страшась своих возврата бед, Слезами орошал сего героя след. В какие горести весь град сей погружался, Казалося, нам час последний приближался. Всему отечеству мой дух сотрепетал, И с Руриком весь мир Рамидин погибал. Ты видела то всё. Селена, ты бесстрастна. Скажи: когда б тебе вселенная подвластна С подобострастием у ног твоих была, Иль власти б ты своей ему не отдала? И мира к радости, против себя правдива, Под властью Рурика ты как была б счастлива!
Селена (Вадим Новгородский, Княжнин): Сомнения в том нет, достоин власти он; Но если б твой отец, которому здесь трон Гражданских всяких бед несноснее казался, Противу Рурика к несчастью ополчался; Когда бы, не смотря на плачущую дщерь...
Рамида (Вадим Новгородский, Княжнин): От мысли сей мой дух трепещет и теперь. Увы! коль мне судьба толико будет злобна, Хоть скорби не снесу мученья бесподобна, Колико Рурика я смертно ни люблю, Умру, но должности моей не преступлю; И, повинуяся родительской я власти, У ног его мои окончу все напасти... Но нет! почто, почто мне сердце разрывать И грудь стенящую слезами обливать? Чего не может быть — почто мне тем терзаться И горестнейшим толь мечтаньем устрашаться? Мы лютость от себя сих мыслей удалим. Не может к Рурику питати злость Вадим, Не может: и герой героя обожает. Твое сомнение обоих унижает. Во славе равные, что может их смутить? Что может к зависти родителя склонить? То свойство гнусное лишь подлых душ и черных, Чтоб, зря достоинства на высотах безмерных И быв бессильными до оных возлететь, Во мрачности своей их блеска не терпеть. А истинный герой, упитан светом славы, Доволен сам собой, превыше сей отравы. Но пусть Вадима бы встревожил здесь венец — Иль мною Рурику не будет он отец? Отвергнем тщетный страх и лютые толь мысли. Селена, ты мои отрады все исчисли! Но как возможно их себе вообразить! Скажи, счастливее меня кто может быть? Се Рурик шествует, и зрак его любезный Являет, сколь твои сомненья бесполезны.
Рурик (Вадим Новгородский, Княжнин): На быстрых крылиях уж те часы парят, Которы счастие мое несут в сей град; В которы твой отец, толь алчно жданный мною, Во лаврах возвращен отечеству судьбою, За все труды меня Рамидой наградит И браком всё мое блаженство утвердит. Вельможи и народ мне дали здесь корону И, сердцем моему покорствуя закону, Превыше вольности мою считают власть. Велика честь сия; но мне была б напасть, Когда бы ты меня от сердца отвергала И трон украсить мой собою не желала. Однако пламень мой к тебе каков ни лют, Хоть жизнию не чту я горьких тех минут, В которы, удален твоей красы, страдаю, Я счастливым себя еще не почитаю, Коль равной страстию Рамида не горя, Мне счастье подает, свою в нем должность зря; И за граждан своих, в награду их спасенья, Хоть малые себе потерпит принужденья. Чтоб словом чувствие мое изобразить, Тобой — тебе одной хочу я должен быть. Хоть прелести твои моей души питанье, Хотя, лишась тебя, мне будет жизнь страданье, Но горьку часть сию той части предпочту, Чтоб, зря всегда твою в уныньи красоту, Встречая с ужасом моей супруги взоры, Всечасно находить смертельны в них укоры. Притворства чуждому верь сердцу моему: Стократ приятней мне терзаться самому, Как, из тоски других извлекши люту радость, Вкушати свойственну одним тиранам сладость. Открой мне чувствие ты сердца твоего: Не огорчаю ли хоть мало тем его. Что жизни счастие в тебе одной включаю, Что я в тебе себя с душою сочетаю?