xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Лыняев (Волки и овцы, Островский): А не мешало бы полюбопытствовать.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Разве есть?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): От друга, от Василья Иваныча Беркутова два письма; одно ко мне, другое к вам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы уж, вероятно, свое прочитали? Что же он пишет?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да вы свое-то не откладывайте, прочтите, не церемоньтесь!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Успею, успею. К чему торопиться, Михайло Борисыч!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Прочитайте, прочитайте скорей! Приятную новость узнаете.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Будто?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Он сегодня или завтра приедет в усадьбу. Вот радость-то!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Для кого?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Для меня, да и для всех, я думаю. Разве вы-то?..
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да уж не так, как вы. Вы меня простите, Михайло Борисыч, если я не побегу встречать его за пять верст.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Бедный друг мой! Чует ли его сердце, какое равнодушие ожидает его здесь!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что ж делать-то, где ж мне взять много-то радости? Сколько есть.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Зачем вы в город ездили?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Тысячу рублей денег свезла.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Кому?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Меропе Давыдовне.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да полноте! Зачем, с какой стати?
Купавина (Волки и овцы, Островский): На бедных, по приказанию покойного мужа.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да никакого приказания не было, никогда он и не думал приказывать. Он терпеть не мог Мурзавецкую и называл ее ханжой. Как вас обманывают-то, ай, ай!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вот вы всегда так несправедливы к Меропе Давыдовне. Когда вы перестанете обижать ее, эту почтенную женщину? Вот посмотрите!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ну, что хотите со мной делайте, а это подлог!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что вы, что вы, Михайло Борисыч! Возможное ли это дело?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Кто у нее эти штуки работает?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да перестаньте! Мне дико слушать.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Позвольте мне взять это письмо не надолго.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Возьмите; только, пожалуйста, не делайте скандала и не ссорьте меня с Меропой Давыдовной; у меня с ней есть серьезное дело.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Никакого дела, уверяю вас. Я все ваши дела знаю.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Не у меня, а у моего мужа были какие-то счеты с Мурзавецким, с братом ее.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да никаких счетов и не бывало; это опять какая-нибудь подьяческая кляуза.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да успокойтесь, это до вас не касается. Я поручила Вуколу Наумычу покончить это дело миром; я уж и подписала.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Ах, боже мой! Не подписывайте вы ничего, не посоветовавшись со мной! Что вы подписали?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Не бойтесь! Что я подписала, там ничего не было.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да почем вы знаете, что ничего не было?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вот мило! У меня глаза есть.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Да что вы с вашими глазами разберете? Тут надо быть юристам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ах, это смешно наконец. Зачем юристом, когда ничего нет.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Как «ничего»?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так, ничего, чистая бумага.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Час от часу не легче! Да вы подписали бланк.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какой бланк?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Вексель. Там, где ничего-то нет, могут написать что угодно и взыскать с вас пятьдесят, сто тысяч.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Какие страсти! Как вы дурно думаете о людях! Да Чугунов со слезами благодарил меня за доверие. Он плакал, говорю я вам.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): И крокодилы плачут, а все-таки по целому теленку глотают.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так с меня непременно взыщут сто тысяч?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Хоть не сто тысяч, а что-нибудь взыщут непременно.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да почем вы знаете?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): На это я вам отвечу русской сказкой: «Влез цыган на дерево и рубит сук, на котором сидит. Идет мимо русский и говорит: „Цыган, ты упадешь!“» — «А почем ты знаешь, — спрашивает цыган, — разве ты пророк?»
Купавина (Волки и овцы, Островский): Это глупо, глупо, Михайло Борисыч. Кто ж станет рубить тот сучок, на котором сидит?
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нет, очень умно. Я на каждом шагу вижу людей, которые точно то же делают, что этот цыган. И уж сколько раз мне приходилось быть таким пророком.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я понимаю, куда клонится этот разговор: вам хочется попасть на свою любимую тему — что женщины ничего не знают, ничего не умеют, что они без опеки жить не могут. Ну, так я вам; докажу, что я сумею вести свои дела и без посторонней помощи.
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Дай вам бог! А еще лучше, если бы вы раскаялись в своем заблуждении как можно скорее, пока еще не успели погубить своего состояния.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Оставайтесь обедать!
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Пожалуй, я только отдохну немного в беседке. Позволите?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ступайте, еще обед не скоро.
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Гости... уж тут... они.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Кто, Мурзавецкая?
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Да, уж...
Лыняев (Волки и овцы, Островский): Нет, извините! По два раза в день ее видеть для меня слишком много. Я пойду в сад, она меня и не заметит. Можно тут пройти?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сделайте одолжение! До свиданья!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, вот я к тебе со всем двором опричь хоро́м.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Милости просим!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да уж рада ль ты, не рада ли, делать нечего, принимать надо. Вот пристал.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, ма тант, лесе!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Замолчи, пожалуйста! Разве я что дурное говорю? Ты всегда к ней можешь приехать, и принять тебя она должна с честью; ты не баклуши бить, не лясы точить; ты за своим делом, кровным. Вот пусть-ка она послушает.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я с удовольствием.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну уж, какое удовольствие! Это дело, матушка, к богу вопиет; вот что я тебе скажу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так объясните мне, в чем оно.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Не мое, так мне и объяснять нечего. Он обижен, он тебе и расскажет. Поговорите, так, бог даст, и сладите. Коли умна, так догадаешься, не дашь себя разорить; а заупрямишься, так не взыщи, своя рубашка к телу ближе.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Чем потчевать прикажете?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что за потчеванье! Я ведь от тебя к празднику в гости еду. У вас тут храмовой праздник неподалеку, а ты, чай, и не знаешь?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Как не знать! На моем лугу гулянье бывает. А от чаю все-таки не откажетесь?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, пожалуй.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Тетя!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Уж я... уж давно... уж, гляди, готов...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А вот эту девицу, извини, я к тебе погостить привезла.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Очень вам благодарна.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Думала, скучно одной-то, с Анфусой-то не много разговоришься, вот, мол, ей птицу-перепелицу, все-таки зубки почесать есть с кем.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Извините меня! Я на одну минуту, я только покажу Глафире Алексеевне ее комнату. Пойдемте.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Хороша усадьба-то?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Маньифик.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Покоряй вдовье сердце, твоя будет. Только не ударь себя в грязь лицом!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что вы, ма тант? Я-то?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Да, ты-то. Разговариваешь ты смело; а верится тебе что-то плохо.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Десять слов.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Что: «десять слов»?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я больше с женщинами никогда не говорю. Десять слов, и довольно, готово, вот по сих пор.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, хоть и не десять, только бы...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, больше десяти, ма тант, нельзя: опасно, чорт возьми!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Уж и опасно?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Пароль донёр! В реки бросаются, что за приятность!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А вот посмотрим.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Тетя, разлейте чай!
Анфуса (Волки и овцы, Островский): Я вот... я...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Пойдем, и я с тобой. Терпеть не могу из лакейских рук; то ли дело усесться подле самоварчика.
Купавина (Волки и овцы, Островский): А вы чаю не хотите?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Муа? Чаю? Ни за какие пряники! Жаме де ма ви! Бабье занятие.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ну, как угодно. Вы желали со мной о вашем деле поговорить?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Желал-с, страстно желал.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так обратитесь к Вуколу Наумычу, я ему поручила это дело.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Что такое Вукол Наумыч? Компрене ву, подьячий; а вы, вы! Это... нет, как хотите, это разница.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Но я с вами говорить не могу, я ничего не понимаю в этом деле.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да что дело! Что такое дело? Счеты — расчеты. Клюшки — коклюшки! Что значит это дело в сравнении с вечностию и, чуть было не сказал, с соленым огурцом! Пардон! Я сказал глупость. Подлейшая привычка говорить остроты! Но это в сторону.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что же вам угодно, я вас не понимаю.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Души низкие ищут денег, души возвышенные ищут блаженства, как сказал один полковой писарь.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Но какого же блаженства вы ищете?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я? О! Слов нет! Чтоб описать это блаженство, таких слов нет-с.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так, значит, я и не узнаю? Жаль.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Небесные очи, томные улыбки, там разные фигли-мигли, нежности-белоснежности и прочее, и прочее, — все это вздор! Позвольте с вами говорить откровенно!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сделайте одолжение!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Вы не увидите меня на коленях перед собой. Нет, уж это атанде. Я горд.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ах, очень рада.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но полюбить меня вы должны.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Скажите, пожалуйста, я и не знала.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Впрочем, это как вам угодно.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, я думаю.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Я горд, повторяю вам.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я слышала.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Да... Но знаете, какое обстоятельство, чорт возьми! По некоторым причинам... я бы вам сказал их, да вы не поймете... я не служу-с, довольно! Старался, не оценили, ну и довольно. Родового не имею, благоприобретенного не приобрел...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Если муж мой действительно был вам должен, вы получите...
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Ах, оставьте, лесе! Вы мне надоели. Миль пардон, мадам! Я совсем о другом. Изволите видеть, я чист... Ма тант — старая девка, она не понимает и не может понимать потребностей молодого, холостого офицера, и скупа, как...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я вам говорю, что вы получите.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Вы опять за свое? Это скучно!.. Я иногда должен отказывать себе в самых необходимых удовольствиях. Ну, положим, табак... Мне даже стыдно признаться. Имажине-ву, дворянин — и без табаку!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что же вам угодно?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Апрезан келькшоз.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сколько же вам?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Конечно, взаймы...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ну да, разумеется, но сколько?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): А это как вам угодно. Енпё, весьма немного... Однако, все ж таки, не двугривенный.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Пять рублей довольно?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Сетасе. Мерси, гран мерси! Через два дня, пароль донёр!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Уж извините! Я пойду к дамам!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нет, ром... ну его! Вреден мне, с моим характером нельзя. Попробую-ка ужо крамбамбулевой заняться. Как бы только вырваться у ма тант!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ты что это прячешь?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Так, на память выпросил безделушку, сувенирчик маленький. Ма тант, знаете, что мне нужно? Мне нужна свобода.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Неправда.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Нужна, ма тант, нужна. Вот, например, сегодня вечером, если вы меня не отпустите...
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Куда это? На гулянье, с пьяными мужиками путаться?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Кель иде! Чего я там не видал?
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Так куда ж?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): После, ма тант, после узнаете.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Нет, говори сейчас!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Сюда.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Зачем?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): За решительным ответом.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Как за «решительным»? Разве ты сделал предложение?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Десять слов. Я ведь, ма тант, без экивоков: так и так, говорю, вуле ву? Она почти согласна, велела вечером приезжать за решительным ответом. Нельзя же не быть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А не лжешь ли ты?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Же ву засюр. Только вы ей ни-ни! Она просила, чтоб это дело пока осталось антр ну дё.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): А что если правда? Да понимаешь ли ты, как это важно для нас?
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Очень, ма тант, важно, очень.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Право, мне что-то уж не верится; уж больно хорошо. А впрочем, лукавый-то чего не делает!
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Верно, ма тант, она моя.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Поезжай, поезжай! Только ты скорей возвращайся от нее, я тебя буду ждать. Не усну ведь я ни за что, ты подумай!
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Спасибо этому дому, поедем к другому! Прощайте, крали! Уж не знаю, скоро ли попаду к тебе.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я сама к вам заеду.
Мурзавецкий (Волки и овцы, Островский): Но я, ма тант, скоро буду у мадам Купавиной. Я обязан быть.
Мурзавецкая (Волки и овцы, Островский): Ну, и ладно. А ты его принимай хорошенько! Вот я и узнаю твое расположение ко мне: коли ласково его принимать будешь, значит меня любишь; коли ты его обидишь, значит меня хотела обидеть. Прощайте! Всего не переговоришь.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Наконец-то я залучила вас к себе.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ах, это вы? Я давно собиралась к вам; сельская природа так располагает к благочестивым размышлениям.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Надеюсь, что вы у меня погостите подольше.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Очень благодарна; но боюсь, что вы со мной соскучитесь: я плохая собеседница, я люблю уединение.
Купавина (Волки и овцы, Островский): А я слышала, что вы в Петербурге жили весело.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ваша правда. Я тогда еще не понимала жизни; теперь я смотрю на вещи гораздо серьезнее, житейская суета не имеет для меня никакой цены.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Но когда же вы успели так изменить свой образ мыслей?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я молода еще, конечно; но под руководством такой женщины, которую почти можно назвать святой, я в короткое время успела сделать много для своей души.
Купавина (Волки и овцы, Островский): А вы кстати приехали.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Почему же?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Мне нужно посоветоваться, а не с кем было. Вы мне не откажете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Рада служить вам всем, чем могу. Откройте мне свою душу! Впрочем, не надо, я догадываюсь. Вы женщина светская, значит легкомысленная, — вы влюблены?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы почти угадали.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мне жаль вас.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Отчего же?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Оттого, что это грех.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Небольшой, я думаю.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, это судя по человеку, которого вы любите. Богат он или беден?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Богат.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так большой грех.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я его люблю не за богатство.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Да он-то будет очень рад вашему богатству. А если б вы не навязывались с своей любовью к богатому человеку, может быть, он женился бы на бедной девушке и осчастливил ее. А то если и богатые женщины хватаются за богатых, так что ж нам-то, бедным девушкам, останется! Я ошиблась, сказавши: «нам», — мне ничего не нужно, я говорю вообще.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что же мне делать?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Возьмите власть над собой, разлюбите его! И если уж вы без любви жить не можете, так полюбите бедного человека, греха будет меньше. Его разлюбить легко, стоит только вглядеться в него хорошенько.
Купавина (Волки и овцы, Островский): В кого? Разве вы его знаете?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Конечно, знаю.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Сомневаюсь.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Вы плохо хитрите, ваш секрет известен всем: вы любите Лыняева.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Вы ошибаетесь.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ошибаюсь? Вы говорите, что я ошибаюсь?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, уверяю вас.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так вы любите не его?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет. С чего вам в голову пришло?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Говорите правду! Я вас умоляю, говорите правду!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да подумайте хорошенько! Ну, что мне в нем?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так извините меня, извините! Довольно играть комедию. Любите кого угодно и сколько вам угодно. Какую я гнусную роль играла перед вами! Ведь я приставлена к вам шпионом, и я взяла эту роль с удовольствием.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Зачем же?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я думала, что вы моя соперница.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так вы сами любите Лыняева?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Люблю? О нет, зачем же! Но я хочу выйти за него замуж, — это моя единственная надежда, единственная мечта.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Но что же значит ваш костюм, ваше поведение, ваши проповеди?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мой костюм, поведение, проповеди — все это маска. Я буду с вами откровенна, только помогите мне.
Купавина (Волки и овцы, Островский): С удовольствием.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я действительно жила в Петербурге очень весело: моя сестра замужем за молодым человеком, очень ловким; он вдруг составил себе большое состояние. Нас окружали только люди богатые: адвокаты, банкиры, акционеры. Мы с сестрой жили в каком-то чаду: катанье по Невскому, в бархате, в соболях; роскошные обеды дома или в ресторанах, всегда в обществе; опера, французский театр, а чаще всего Буфф; пикники, маскарады... Конечно, такая жизнь не серьезна; но кто испытал ее, тому здешняя, копеечная, невыносима. Ах, как невыносима, если бы вы знали!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Что заставило вас уехать из Петербурга?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я не знаю, что сделалось. Что-то произошло вдруг для нас с сестрой неожиданное. Сестра о чем-то плакала, стали всё распродавать, меня отправили к Меропе Давыдовне, а сами окрылись куда-то, исчезли, кажется за границу. Конечно, я сама виновата, очень виновата: мне надо было там ловить жениха, — это было очень легко; а я закружилась, завертелась, как глупая девчонка; я себе этого никогда не прощу.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Зачем же вы ходите в черном!?
Глафира (Волки и овцы, Островский): А в чем же мне ходить? В старых полинялых обносках, давно вышедших из моды? Грубая черная одежда по крайней мере оригинальна и обращает на тебя внимание; притом же и улыбнуться кому-нибудь и смело окинуть глазами гораздо эффектнее из-под черного платка, чем из-под старомодной шляпки. Но носить это платье можно недолго и только с известной целью; а если вообразить, что придется всю жизнь таскать эту ветошь... О! это можно с ума сойти.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Я удивляюсь, как Меропа Давыдовна не найдет вам приличной партии; она такая мастерица пристраивать своих родных.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Нет, для меня она ничего не сделает. У ней во всем расчет! Она ловкая женщина, она сумеет выдать и за богатого человека, но только с тем, чтобы взять потом в свои руки и пользоваться всем, чем можно, и еще твердить постоянно, что она вот как облагодетельствовала.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Да, это правда.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Мы с ней видим друг друга насквозь, и она хорошо знает, что если я вырвусь от нее замуж, так она только меня и видела. Впрочем, я ей очень благодарна.
Купавина (Волки и овцы, Островский): За что же?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Я научилась от нее многому полезному, многому такому, что бедной женщине необходимо в жизни.
Купавина (Волки и овцы, Островский): Именно?
Глафира (Волки и овцы, Островский): Выучилась хитрить, не говорить даром ни одного слова, не иметь стыда, когда чего-нибудь добиваешься, выучилась бесцеремонному обращению, просто наглости, которая у ханжей идет за откровенность и простоту. Вы видите, что у меня оружия довольно. Жертву я нашла: Лыняев — единственный человек, за которым я могу жить так, как мне хочется, как я привыкла; всякая другая жизнь для меня тягость, бремя, несчастие — хуже смерти. А я сама себе не враг, Евлампия Николаевна, и потому постараюсь во что бы то ни стало выйти за Лыняева; для этого я готова употребить все дозволенные и даже не дозволенные средства. Мне кажется, я уж очень откровенна с вами. Извините меня!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Нет, нет, я очень хорошо понимаю ваше положение. Ах, если бы мне ваша энергия!
Глафира (Волки и овцы, Островский): А мне ваши деньги! Поможешь мне? Ты меня видишь девушкой, — посмотри женщиной что из меня выдет!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Все, что от меня зависит, я с радостью... Я хоть погляжу на замужнюю женщину, которая имеет свою волю. А я, бедная, и за тем мужем жила под строгой опекой, да и опять, должно быть, то же будет.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Что за мрачные мысли!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Так, видно, на роду написано. Я сужу по тому письму, которое мне написал мой возлюбленный. Вот об этом-то я и хотела посоветоваться с тобой.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Так расскажи, что за дела у вас!
Купавина (Волки и овцы, Островский): Года три тому назад, когда еще мой муж был жив, приезжал сюда на лето наш сосед, Беркутов.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Ну, и...
Купавина (Волки и овцы, Островский): Ну, и... не суди меня строго! Моему мужу было шестьдесят пять лет. Беркутов мне понравился. Впрочем, я вела себя очень осторожно, и он ни в чем не мог заметить моего особенного расположения.
Глафира (Волки и овцы, Островский): А может быть, и заметил?
Купавина (Волки и овцы, Островский): Не знаю... может быть. Он прожил здесь только одно лето и уехал в Петербург; с тех пор я его и не видала; но он в каждом письме к Лыняеву посылал мне поклоны и разные комплименты.
Глафира (Волки и овцы, Островский): Как все это невинно!