xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ну-ка, дружище! Да ты встань, пройдись!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): "Пойду ли я по городу гулять".
Поликсена (Трудовой хлеб, Островский): Что это? Что за балаган! Ах, нет, увольте!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): "Пойду ли я по Бежецкому".
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Погоди немного! Вот что, друг любезный: у тебя время-то свободно, так тебе можно плясать, а у меня есть дело; так уж ты меня извини, я займусь немножко. Пляши, пожалуй, вино я тебе оставлю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что ж это значит? Ушли. Вот так любезные хозяева! Ну, я подожду; ведь, может быть, и вправду, дело есть.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Ох, ох! Блаженненький, можно с тобой поговорить-то?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Со мной-то? Можно, разговаривай сколько тебе угодно!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Грешница я, великая грешница!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А мне-то что за дело!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Как что за дело! Я к тебе каяться пришла, а ты говоришь: что за дело!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Каяться? Много тебе лет?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Полсема десятка.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А грехов много?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Да как тебе сказать, что больше песку морского.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): И все это ты будешь мне рассказывать?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Все, все, ничего не потаю.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ведь этак тебя до завтра не переслушаешь, особенно коли ты молодость свою вспомнишь.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Ох, вспомню, вспомню.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет уж, кайся ты поди кому-нибудь другому!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Да благо ты здесь, чего ж мне, малоумный ты человек! Все ж таки мне легче будет, блаженный ты человек, малоразумный ты человек!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Фу! Дай дух перевести! Ну, говори!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Вот то-то же, благоразумный ты человек. Алчная я, жадная, до всего завистная, до всякой малости завистная.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Потом?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Глаза-то мои никогда сыты не бывают, никогда.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А далее?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Всю жизнь собирала, собирала -- ничего не собрала; копила, копила -- ничего не накопила.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Очень жаль.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Да чего и нажить-то, все дрянь подбирала: огарочки, да гвоздики, да кусочки сахару. А тут вдруг разбогатеть захотела, грех попутал, -- покорыстовалась. Как стал он умирать-то...
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Да известно кто, старый барин.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Жалость какая!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Жалость-то жалостью; а позвал он меня и приказывает: "Отдай ты эту коробочку девушке!"
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Какой девушке?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Известно какой. Да что ты, разве я тебе не сказывала?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, все равно, разговаривай дальше!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Вот я и согрешила, грешная, задумала ее утаить. Алчная я, до всего на свете завистная; а бог-то и покарал. Думала, вещи там, золото; разломала я -- наместо того бумаги! Может, есть тут и денежные бумаги, да коли именные, так за это, говорят, велик суд бывает; значит, все мне не на пользу. Вот они: и бумаги, и коробочка!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Вижу.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Так сними ты с меня этот грех, сними!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Многого ты захотела. Как я сниму? Этого я не умею.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): А ты на свою душу возьми! Вам, малоумным, всякий грех прощается. Вот, на-ка тебе бумаги-то, на! А то умру ведь я скоро. Возьми!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Да на что мне их?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Возьми, возьми! Коли увидишь девушку, так отдай ей.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Какую девушку?
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Да все ту же. А коли не увидишь, куда хочешь день! Ты только возьми, а там уж твое дело, хоть брось. На, на!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Ну, давай! Отвяжись только!
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Вот мне теперь и легче; ровно камень ты с моей души снял. А коробочку не отнимай у меня! Хороша коробочка-то! Сделай милость, не отнимай!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Провались ты и с коробочкой! Надоела ты мне.
Ключница (Трудовой хлеб, Островский): Ну, вот спасибо! Надо б тебе гривенничек дать, да не взыщи уж!
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Держи руку!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Quid agis, amicissime? Что делаешь, друже?
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Лепта... и чтоб за родителей и за всех сродников...
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): За каких сродников?
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Разумеется, господа этого не сказали; а уж такой порядок. Выслали деньги -- значит, марш! Сами не могут, заняты.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Зачем мне три рубля выслали? И чем занят он?
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Известно, не дрова же ему колоть, умственное занятие: гранпасье раскладывает.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Что? Сам карты раскладывает, а товарищу милостыньку высылает! Да я двери выломаю, все окна перебью!
Сакердон (Трудовой хлеб, Островский): Не шуми! Ты, коли юродствовать, так пойдем в людскую!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Брось ему эти деньги! Я не нищий. Покажись он мне только!..
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Что за шум?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): А! тебя-то мне и нужно.
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ты здесь еще, мой милый? шел бы ты домой спать.
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Пойду, пойду... Что это ты выдумал, stultissime! Мне милостыньку высылать, гнать меня! Али ты не знаешь, кто я? Ведь я Корпелов: честный, благородный труженик, а не нищий, не шут. Ты бы за честь должен считать, что старый товарищ, трудящийся человек, не погнушался тобой, глупым лежебоком. Ты за честь должен считать, что я обращался с тобой, как с равным по образованию, что я попросил у тебя одолжения!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Что такое, что такое?
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Да, конечно, за честь... потому что я человек, homo sapiens, а ты опо́ек, полувал, юфть!
Потрохов (Трудовой хлеб, Островский): Ты захмелел, любезный!
Корпелов (Трудовой хлеб, Островский): Нет, ты захмелел от глупости и от денег, которые тебе даром достались. Ты думаешь, что кто беден, тот и попрошайка, что всякому можно подавать милостыню. Ошибся, милый... Да я... я... я не хочу быть богатым, мне так лучше. Ты вот и с деньгами, да не умел сберечь благородства; а я мерз, зяб, голодал, а все-таки джентльмен перед тобой. Приди ко мне, я и приму тебя учтивее и угощу честней своим трудовым хлебом! А если тебе нужда будет, так последним поделюсь. Прощай.
Марина (Чудаки, Княжнин): Так вы, сударыня, намерены забыть Прията милого?
Улинька (Чудаки, Княжнин): Я не хочу любить Того, который всё исподтишка вздыхает, Который робкими шагами подступает, Которого любовь как будто хочет красть. Он сердца не берет, а щиплет всё по точке: Во фраке мердоа и в розовом платочке, По вечерам один, задумчив и смущен, Так томен и уныл, как будто Селадон, По рощам и лугам с овечками гуляет Иль под окном моим по холодку пылает... Как скучен! он меня до смерти залюбил.
Марина (Чудаки, Княжнин): Так, видно, Ветромах страсть вашу прохладил.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Какая разница все модны кавалеры, Которым Ветромах дает собой примеры! И ловок, и остер, и весел, и пригож, Что был вчера, на то севодни не похож. Один налюбит он на разные манеры.
Марина (Чудаки, Княжнин): Вы льститесь, что прошла к Прияту ваша страсть, Но ошибаетесь.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Кто? я? Вот что прекрасно! И вздумать мне о нем и гадко и ужасно. Я чувствую, что с ним мне замужем пропасть.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не верю, он вам мил; я в этом уверяю.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Как можешь уверять меня во мне самой? Иль то, что чувствую, тебя я меньше знаю?
Марина (Чудаки, Княжнин): О, меньше не в пример... Изволите ль со мной Удариться, о чем вы сами захотите.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Как это мне смешно! Ты дура.
Марина (Чудаки, Княжнин): Не шутите. Наверно выйграю, сударыня, заклад. Теперь ослеплены вы щегольства блистаньем, Манерным прыганьем вперед, и вкось, и взад; Оглушены его пребыстрым лепетаньем, Вам кажется, что вы нашли великий клад; Ваш дух от радости и млеет, и трепещет, И, в знатность утонув вы с матушкой своей, Вам кажется, он тварь особа от людей: Не всё то золото, сударыня, что блещет. Когда раскусите толь гладенький орех, Найдете не зерно, а пыль одну без вкуса. Прията для него оставить, право, грех.
Улинька (Чудаки, Княжнин): Чего же было ждать от этого мне труса! Два года от любви по мне он воздыхал, А страсти мне своей приметить не давал. Как гуливала я в деревне в нашей роще, — Ты знаешь то, скажи, что этого есть плоше? — Не смея к нам войти через знакомство в дом, Всегда старался мне в гулянье повстречаться, Чтоб шляпу снять, вздохнуть и от меня бросаться. Потом, как несколько мне сделался знаком, Молча, не говоря о страсти мне ни слова, Он потчевал меня год целый табаком. Потом, как я уже совсем была готова Оттуда с матушкой отправиться сюда, Оковы своего разрушив он стыда И повстречавшися со мной опять в гулянье: «Я вас люблю», — шепнул на самом расставанье.
Марина (Чудаки, Княжнин): То правда, робок он, застенчив, трусоват; Но то неложный знак любви и обоженья. Не может к нам иметь нимало тот почтенья, Который дерзостью быть смеет виноват, Который, будто бы в военный час сраженья, Как грозный гранодер, отважный супостат, На сердце лезет так, как будто бы на стену. Надеюсь, женщина должна иметь отмену От башни городской, от городских ворот, — Однако ж таковы почти мы все уж стали, Благодаря всяк день приезду новых мод, Что мы хотим, чтоб нас всегда присту́пом брали.
Улинька (Чудаки, Княжнин): А вот и матушка, а с нею Ветромах.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Ma charmante Улинька! Ах, как же вы прелестны! Tous ces gens, madame! как глупы, как бесчестны, Которы не найдут у вас того в глазах, Что вижу я.
Улинька (Чудаки, Княжнин): А что изволите вы видеть?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Friponne! будто бы не ведаешь того, Что вас, сударыня, не можно ненавидеть, Что вы прекраснее и неба самого! Вы приседаете! какое просвещенье! Иметь такую дочь какое утешенье! Не правда ли, maman?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Признаться я должна, Что воспитание дано пристойно роду; И, в обращении имея всю свободу, Какая дочери, рожденной мной, нужна, От низостей, суда́рь, она весьма дале́ка; И, крепко всё храня, что так велит нам честь, Она не знает, что такое шить и плесть; То всё для черного оставя человека, Танцует, как павлин, как соловей, поет; И, как француженка умея по-французски, Желала бы забыть совсем она по-русски; Ложится в три часа, в двенадцатом встает, Проводит два часа всегда у тоалета.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Браво́, мадам! вот всё, что надобно для света И для людей — как бишь? — pour les gens du haut ton. Меня вы извинить, мадам, должны немного В том, что и я, храня свою честь так же строго, Считаю наш язык за подлинный jargon. И экспримировать на нем всего не можно Чтоб мысль свою сыскать, замучишься безбожно По ну́жде говорю я этим языком С лакеем, с кучером, со всем простым народом, Где думать ну́жды нет А с нашим знатным родом, Не знав французского, я был бы дураком. Скажите, как бы мне влюбиться было можно? Je brûle, je languis! — мне как бы то сказать Прелестной Улиньке? — неужто бы мычать: «Я млею, я горю!..» — fi donc! — мне думать должно, Что по-французски вы и также ваш époux...
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Сомнения в том нет! comment vous portez-vous?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Браво́, мадам!
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Теперь немного поотстала, А прежде никогда по-русски не болтала.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Je vous jure, мадам! что русский мне язык Как будто кляп во рту, притом же очень вреден. Вы не поверите, я сколько с русским беден! По-русски разум мой как узок, невелик; А по-французски, о! que le diable m’emporte! Выходит разум мой par une grande porte. Я расскажу о том, случилось что со мной: Однажды я сидел у дамы молодой, Французских ни двух слов она не разумела; И оттого ma tête horriblement болела, Так что я целый день был дома не одет.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Не думала бы я, чтоб мог такой быть вред: От нажимации, конечно, боль случилась.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Imagination — хотели вы сказать.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Так точно... Видите ль, что я хотя и сбилась, Но я могу еще французским украшать Прегрубый наш язык, который мне противен Как мой époux мне тем всегда казался дивен, Что, по-французски он умея, как француз, Прелестным языком не хочет забавляться.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Тому, сударыня, я должен удивляться, И дворянин...
Лентягина (Чудаки, Княжнин): О! род его, что в картах туз, И древностью никто не может с ним сравняться За тысячу он лет умеет предков счесть.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Итак, теперь мне нет нималого препятства, Ma charmante Улинька, тебя моей почесть! И всё у нас равно: и грасы, и приятства, И ум, je m’en flatte, и даже рода честь. По чести, выдумка прекрасна — приседанье. Оно — другой язык, и может сокращать De discours frivole излишнее болтанье На все умеет та прелестно отвечать И с скромностью казать нескромное желанье, Подобно Улиньке умеет кто присесть Скажите, к нам какой медведь изволит лезть?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Мой муж.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Вы шутите. Не тот ли это предок, Что лет за тысячу в свет издал род его?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Наружность, знаете, не значит ничего. На свете ведь, суда́рь, такой пример не редок, Что знатность скрытая обманывает глаз; Хоть не блестит в коре алмаз, но всё алмаз. Он знатный дворянин, могу уверить смело, Да — не прогневайтесь — немного филозо́ф.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Не стыдно ли себя поставить в счет ослов? И филозофствовать — дворянское ли дело?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Теперь ты, Улинька, не можешь с нами быть. Нам должно о тебе с отцом поговорить.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): О небо! помоги окончить мне всё славно. Дрожу, боюсь, что муж меня изобличит, Что по-французски он никак не говорит И что, к несчастию, он дворянин недавно. Как злополучна я! как то мне можно снесть! Вы видите того презнатна кавалера, Который делает отменную нам честь, Желая зятем быть, суда́рь.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Кто хочет сесть, Тот сядет. Не люблю я вашего манера, Чтоб принуждать сидеть... Ну, знатный кавалер! Да перестань водить ты вензели ногами. Кудряво кланяясь, будь сказано меж нами, Не много у меня найдешь себе ты мер. Со всеми этими козлиными прыжками Мне всякий кажется лишь с ветром без души. Пожалуй же, в уме ты это запиши, Коль хочешь зятем быть.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Хочу ли я? о, ciel! В том только tous mes voeux!.. Сама Agnes Sorel Французским королем так те была любима, Как мною ваша дочь. — Je jurerai toujours, Что я могу сказать, не делая ей кур, И тем не сделаю нималого я крима: Она divinite!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Где бог тебе послал, О женушка моя, такого кавалера?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Beaucoup d’honneur, monsieur! Так я угоден стал? Я знал то наперед. — Не на́йдете примера Другого мне, monsieur!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Опомниться мне дай, Мосье!.. Из милости...
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Но вы меня стыдите. Вы флатируете, когда вы говорите, Что будто от меня забылись...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Продолжай, Мучитель!
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Правда то, что есть во мне мери́т, Без хвастовства, j’ose vous это dire, Однако чтоб он мог вас привести в delire, Не чаю... только свет весь это говорит, Что, кто б ни был, меня в талантах не объедет; Qu’un homme tel que moi...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не верь, свет часто бредит!
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Comment?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Скажи-тка мне, ты русский иль француз?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Hélas! я не француз!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): О чем же ты стенаешь?
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Я русский! — у меня на сердце это груз.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Итак, ты русским быть обидой почитаешь? Вот знатный дворянин!
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Я очень, очень рад, On ne peut plus, что вам, мосье, попал я в лад, Que мысли vous avez со мною одинаки. И благородство чем мы можем доказать? По-русски не уметь, всё наше презирать — Вот это знатности veritable призна́ки.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Хоть не могу тебя я очень разуметь, Не зная слов чужих, однако ж по приметам...
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Vous-vous moquez, monsieur. — Изволите уметь Вы по-французски...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Нет, нет, нет!
Ветромах (Чудаки, Княжнин): По вашим летам Обманывать меня, monsieur, не должно б вам. Вы точно, как француз, иль так же, как я сам...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Жена, уверь его и кончи эту вздорность.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Je ne le croirai point! Какая ж в вас упорность!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Чтоб черт!..
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Душа моя, пожалуй, не сердись!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Пожалуй, с ним, душа моя, ты провались! Вовек не видывал такого человека!
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Ты филозо́ф, и то ль, сударь, тебе велит Сенека?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Готов скрепиться я, лишь только б он болтал Со мной по-русски.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Как! вы очень знатна рода, А пикируетесь...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): А кто тебе сказал? Моя мещанская, но добрая порода.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Уже лет тысячу, мосье, вы дворянин.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Верь мне, недавно я еще спеченный блин; Но я жирнее тех, которы зачерствели.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Оставьте то...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Чтоб мы друг друга разумели, Скажу я наотрез: покойный мой отец — Запомнят это все — пречестный был кузнец.
Ветромах (Чудаки, Княжнин): Qu’entends-je!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Прощай.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Погибла я! ох, тошно!
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Какие дурости! тошнится от того, Что по-французски я не знаю ничего, Что мой отец кузнец. Не должно б, так оплошно Налгавши на меня, со мною поступать. Нет, Улиньке моей за этим не бывать.
Трусим (Чудаки, Княжнин): Насилу до тебя, любезный друг, добрался.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Ну, здравствуй, господин Трусим.
Трусим (Чудаки, Княжнин): Весь день в трудах. Чужих дел у меня препропасть на руках. Севодни я для вас безмерно заметался.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Да разве я просил?..
Трусим (Чудаки, Княжнин): Погромче говори. Я крепок на ухо, и ты ведь знаешь это. Я от усердия оглох в прошедше лето И ногу изломал.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Коль хочешь, повтори, А я забыл, тебе как это приключилось.
Трусим (Чудаки, Княжнин): У милостивца мне Андроса то случилось: В тот раз, чихнув, платок изволил уронить. Обрадовавшись, я вдруг низко поклонился; И чтоб в усердии других опередить, Как самый быстрый конь, платок поднять пустился. Пол гладок был, как лед, я как-то зацепился И ногу повредил, ударившись виском Был долго болен я; с тех пор и глух и хром.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): О, низость!
Трусим (Чудаки, Княжнин): Склизость? да, и пол был вытерт воском.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Я «низость» говорю
Трусим (Чудаки, Княжнин): Хоть низко я упал, Но я расшибся весь на этом месте плоском. Нет ну́жды — Улиньке я женихов сыскал И пригоню их к вам севодни целу кучу. Я думаю, что вам я этим не наскучу. Да где же барыня твоя?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Вот здесь она.
Трусим (Чудаки, Княжнин): Что вижу я? лежит, чуть дышит и бледна! Не может... тотчас я... Со мною всё, что нужно В припадках помогать. Я, вечно жив услужно, Смешон бы был, когда б в карманах не носил И спиртов, и мазе́й, и порошков, и капель Когда во флоте я еще бывал констапель, У доктора всего на случай напросил С тех пор всегда со мной походная аптечка. Что сделалось с тобой, любезная овечка?
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Подите прочь, меня оставьте умереть.
Трусим (Чудаки, Княжнин): Что чувствуешь, скажи? я то тебе и выну. Не надо ль где тебе помазать, потереть? Где колет у тебя: в живот, иль в грудь, иль в спину? Иль инде где? Она толкается в бреду.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Нет у тебя лекарств от этого припадка. У ней спесивая и знатна лихорадка.
Лентягина (Чудаки, Княжнин): Ты шутишь, сделав мне ужасную беду! Но я, верь мне, тебя всем сердцем презираю; И, как ни тошно мне, хотя несносно рвусь, Хотя в досаде я с душою расстаюсь, Однако, чтоб тебя бесить, не умираю!
Трусим (Чудаки, Княжнин): Принудь ее принять, у ней пресильный жар. Приметил ли, как взор у ней стал смутен, вздорен? Да ты ведь увалень, ленив и непроворен. Вот капли утишать внутри, хотя б пожар. Пойду я ей задать приема вдруг четыре.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Чем более живу я в этом жалком мире, Тем боле вижу я, что нету в нем пути; И что мне мудрено таких людей найти, Каков Пролаз и я. Поди, мой друг сердечный!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Что сделалось тебе? Ты, кажется, смущен.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Смущен? — Измучен я: здесь был бесчеловечный Какой то кавалер... Я очень рассержен.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Я знаю, Ветромах, — каков он показался?
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Болван, распудрен весь, душист и распещрен. Болтал не знаю что, жеманился, кривлялся. И вот всё тут — совсем от естества далек. Речами — попугай, поступком — обезьяна; И не было б ему животным быть изъяна. Он с человеческим лицом совсем не человек.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Однако ж Улиньке...
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Не быть за ним, клянуся Лишь вздумаю о нем, досадою я рвуся.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Спасибо, брат, тебе; что я, ты мыслишь то ж.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Таких, как ты да я, на свете не найдешь. За то... но после я поговорю с тобою И, что мне вздумалось, я то тебе открою. Один достоин ты... да хочется мне спать. От этого я так замучен кавалера, Что не могу совсем и ног моих таскать.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Есть некий у меня знакомец без примера, Который так, как ты, и честен, и умен, И очень филозо́ф; зовут его Семен. Хотя сверх имени прозвание имеет, Но именем одним велит себя он звать Он крепко в том стоит и не робеет, Что глупо несколько имен себе давать, Что имя одного для всякого довольно.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Вот прямо филозо́ф! мне очень, очень больно, Что это у меня другой перехватил Вот то-то век живи, мой друг, и век учися. А как меня зовут Андреевич Памфил, Еще ж Лентягин, то, пожалуй, потрудися, Чтоб звали все меня Памфилом лишь одним, И познакомь меня с знакомцем ты своим. Меж тем пойду заснуть.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): К тебе я тот час буду И сделаю тебе компанию схрапнуть.
Лентягин (Чудаки, Княжнин): Добро пожаловать, я рад.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Ну, добрый путь!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Вот так-то надобно людей ловить на уду. Хвали их мнения, их вкусы принимай; И сколько б ни были дела их плохи, странны, Гляди ты барам в рот и только потакай, — И будешь человек и лучший, и избранный. Вот всё достоинство нередко тех людей, Которы, вышед в свет чрез грязные дороги, Над нижными себе величатся, как боги. Ба! вы уж здесь!
Прият (Чудаки, Княжнин): Тс! Тс!
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Да будьте посмелей.
Прият (Чудаки, Княжнин): Могу ли не робеть? в храм божества вступаю, Которое душой и сердцем обожаю.
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Оставьте чепуху вы этих сладких слов. То было хорошо, я в этом уверяю, В проказны времена аркадских пастушков. А ныне всё не то: иные нравы, время. И так ты, барин мой, пожалуй, не мигай. Оставя робости романныя беремя, На селадонство плюнь, будь смел и помогай Мне в хитростях моих. Имейте на примете, Что хитрость лишь одна пружина в этом свете К успехам всяческим, что люди только с ней И с крохотным умом больших людей умней.
Прият (Чудаки, Княжнин): К чему же это ты ведешь нравоученье?
Пролаз (Чудаки, Княжнин): Всё к вам, суда́рь, клоню я это наставленье, Чтоб вашу Улиньку для вас навек поймать.
Прият (Чудаки, Княжнин): Как буду я тебе, Пролаз! навек обязан! Ты знаешь, жизнью я моею к ней привязан!.. Итак, уже могу ту сладость вображать, Как буду я всегда у ног ее вздыхать На мякеньких лугах, между цветов у речки, Пасутся издали невинны где овечки...