xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ольга (Три сестры, Чехов): Извини, я тоже не понимаю...
Наташа (Три сестры, Чехов): Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить... Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.
Ольга (Три сестры, Чехов): Не буду я начальницей.
Наташа (Три сестры, Чехов): Тебя выберут, Олечка. Это решено.
Ольга (Три сестры, Чехов): Я откажусь. Не могу... Это мне не по силам... Ты сейчас так грубо обошлась с няней... Прости, я не в состоянии переносить... даже в глазах потемнело...
Наташа (Три сестры, Чехов): Прости, Оля, прости... Я не хотела тебя огорчать.
Ольга (Три сестры, Чехов): Пойми, милая... мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю... я просто падаю духом!
Наташа (Три сестры, Чехов): Прости, прости...
Ольга (Три сестры, Чехов): Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня...
Наташа (Три сестры, Чехов): Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.
Ольга (Три сестры, Чехов): Она уже тридцать лет у нас.
Наташа (Три сестры, Чехов): Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.
Ольга (Три сестры, Чехов): И пускай сидит.
Наташа (Три сестры, Чехов): Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка... для чего же нам еще эта старуха? Для чего?
Ольга (Три сестры, Чехов): В эту ночь я постарела на десять лет.
Наташа (Три сестры, Чехов): Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда... Ты в гимназии, я – дома, у тебя ученье, у меня – хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю... И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки... этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. Утомился. Олечка моя милая... Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая... Замучился.
Ольга (Три сестры, Чехов): Что?
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! Вот он идет сюда, кажется... Слышите? Да, сюда... Экий какой, право... Я спрячусь. Этакий разбойник.
Ольга (Три сестры, Чехов): Два года не пил, а тут вдруг взял и напился...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Черт бы всех побрал... подрал... Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего. Черт бы побрал. В прошлую сроду лечил на Засыпи женщину – умерла, и я виноват, что она умерла. Да... Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего... В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги... и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. О, если бы не существовать! Чёрт знает... Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир, Вольтер... Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась... и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко... пошел, запил...
Ирина (Три сестры, Чехов): Здесь посидим. Сюда никто не войдет.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! Золотой народ! Ах, что за молодцы!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Который час, господа?
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Уже четвертый час. Светает.
Ирина (Три сестры, Чехов): Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит... Вы бы, доктор, шли спать.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Ничего-с... Благодарю-с.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Назюзюкался, Иван Романыч! Молодец! In vino veritas, говорили древние.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.
Ирина (Три сестры, Чехов): Ну, кто там...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Чудесно играет!
Ирина (Три сестры, Чехов): Она уже забыла. Три года не играла... или четыре.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Да... Но прилично ли ей участвовать в концерте? Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды... Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.
Вершинин (Три сестры, Чехов): На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож. Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие – будто в Читу.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.
Ирина (Три сестры, Чехов): И мы уедем!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Вдребезги!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Разбить такую дорогую вещь – ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!
Ирина (Три сестры, Чехов): Это часы покойной мамы.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Может быть... Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите... Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым... Не угодно ль этот финик вам принять...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Да... Как все это в сущности странно! Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю – дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете! Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится. И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал... Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение. Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить... Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях – больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас... Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски... Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны...
Маша (Три сестры, Чехов): Трам-там-там...
Вершинин (Три сестры, Чехов): Трам-там...
Маша (Три сестры, Чехов): Тра-ра-ра?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Тра-та-та.
Федотик (Три сестры, Чехов): Погорел, погорел! Весь дочиста!
Ирина (Три сестры, Чехов): Что ж за шутки. Все сгорело?
Федотик (Три сестры, Чехов): Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма... И хотел подарить вам записную книжечку – тоже сгорела.
Ирина (Три сестры, Чехов): Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.
Соленый (Три сестры, Чехов): Почему же это барону можно, а мне нельзя?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Надо уходить, в самом деле. Как пожар?
Соленый (Три сестры, Чехов): Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя?
Вершинин (Три сестры, Чехов): Трам-там-там.
Маша (Три сестры, Чехов): Трам-там.
Вершинин (Три сестры, Чехов): Пойдемте в залу.
Соленый (Три сестры, Чехов): Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить... Цып, цып, цып...
Ирина (Три сестры, Чехов): Как накурил этот Соленый... Барон спит! Барон! Барон!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Устал я, однако... Кирпичный завод... Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать... Уже был разговор. Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная... Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет... Вы печальны, вы недовольны жизнью... О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!
Маша (Три сестры, Чехов): Николай Львович, уходите отсюда.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Вы здесь? Я не вижу. Прощайте, я пойду... Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда... И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает... начинается утро... Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!
Маша (Три сестры, Чехов): Николай Львович, уходите! Ну, что право...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Ухожу...
Маша (Три сестры, Чехов): Ты спишь, Федор?
Кулыгин (Три сестры, Чехов): А?
Маша (Три сестры, Чехов): Шел бы домой.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Милая моя Маша, дорогая моя Маша...
Ирина (Три сестры, Чехов): Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Сейчас уйду... Жена моя хорошая, славная... Люблю тебя, мою единственную...
Маша (Три сестры, Чехов): Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!
Маша (Три сестры, Чехов): Надоело, надоело, надоело... И вот не выходит у меня из головы... Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея... Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.
Маша (Три сестры, Чехов): Это во всяком случае возмутительно.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю... Я честный человек. Простой... Omnia mea mecum porto, как говорится.
Маша (Три сестры, Чехов): Мне ничего не нужно, но меня возмущает несправедливость. Ступай, Федор.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи... Я доволен, я доволен, я доволен.
Ирина (Три сестры, Чехов): В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель... Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит... И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. О, ужасно, ужасно, ужасно! Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!.. Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..
Ольга (Три сестры, Чехов): Что ты, что ты? Милая!
Ирина (Три сестры, Чехов): Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла... у меня перепуталось в голове... Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок... Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву... Я вижу, что не уедем...
Ольга (Три сестры, Чехов): Милая, милая...
Ирина (Три сестры, Чехов): О, я несчастная... Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать... Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю...
Ольга (Три сестры, Чехов): Не плачь, моя девочка, не плачь... Я страдаю.
Ирина (Три сестры, Чехов): Я не плачу, не плачу... Довольно... Ну, вот я уже не плачу. Довольно... Довольно!
Ольга (Три сестры, Чехов): Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона! Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь... Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый... Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла...
Ирина (Три сестры, Чехов): Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила... Но оказалось, все вздор, все вздор...
Ольга (Три сестры, Чехов): Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала... Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.
Маша (Три сестры, Чехов): Она ходит так, как будто она подожгла.
Ольга (Три сестры, Чехов): Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.
Маша (Три сестры, Чехов): Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда... Скажу сию минуту. Это моя тайна, но вы всё должны знать... Не могу молчать... Я люблю, люблю... Люблю этого человека... Вы его только что видели... Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина...
Ольга (Три сестры, Чехов): Оставь это. Я все равно не слышу.
Маша (Три сестры, Чехов): Что же делать! Он казался мне сначала странным, потом я жалела его... потом полюбила... полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками...
Ольга (Три сестры, Чехов): Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.
Маша (Три сестры, Чехов): Э, чудна́я ты, Оля. Люблю – такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая... И он меня любит... Это все страшно. Да? Не хорошо это? О моя милая... Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет... Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя... Милые мои, сестры мои... Призналась вам, теперь буду молчать... Буду теперь, как гоголевский сумасшедший... молчание... молчание...
Андрей (Три сестры, Чехов): Что тебе нужно? Я не понимаю.
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.
Андрей (Три сестры, Чехов): Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!
Ферапонт (Три сестры, Чехов): Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют – чистое наказание.
Андрей (Три сестры, Чехов): Хорошо. Скажи, хорошо. Надоели. Где Ольга? Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик. А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость... Ваше высокоблагородие... Что же ты молчишь, Оля? Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь... Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно – объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?
Ольга (Три сестры, Чехов): Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. Какая мучительная ночь!
Андрей (Три сестры, Чехов): Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.
Маша (Три сестры, Чехов): Тра-та-та! Прощай, Оля, господь с тобой. Спи покойно... Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены... завтра объяснишься...
Ольга (Три сестры, Чехов): В самом деле, Андрюша, отложим до завтра... Спать пора.
Андрей (Три сестры, Чехов): Только скажу и уйду. Сейчас... Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный – вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы... Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать... В-третьих... Я еще имею сказать... Я заложил дом, не испросив у вас позволения... В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги... тридцать пять тысяч... Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел... заработка, так сказать...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Маши здесь нет? Где же она? Это странно...
Андрей (Три сестры, Чехов): Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы... все счастливы... Но боже мой... Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело.
Ирина (Три сестры, Чехов): Оля! Кто это стучит в пол?
Ольга (Три сестры, Чехов): Это доктор Иван Романыч. Он пьян.
Ирина (Три сестры, Чехов): Какая беспокойная ночь! Оля! Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.
Ольга (Три сестры, Чехов): Это слухи только.
Ирина (Три сестры, Чехов): Останемся мы тогда одни... Оля!
Ольга (Три сестры, Чехов): Ну?
Ирина (Три сестры, Чехов): Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!
Снежак (Снежимочка, Хлебников): Ушла Снегляночка, нет ее.
Печальный леший (Снежимочка, Хлебников): Нега Снега, О, не у тех! В опашне клеста, В рядне снегиря Тайна утех.
Снежак (Снежимочка, Хлебников): Вы, пухляки, порхучие по лозам и лесам, позовите — приманите густосвистых снегирей, молвите: зовет их Снежак.
Снегири (Снежимочка, Хлебников): Мы здесь, Снегей.
Снежак (Снежимочка, Хлебников): Вы полетите к птицеловам, их расставлены мелкие сети, тамрассыпано золотое зерно. Вы попадете в сети, вы увидите Снежимочку, вы расскажете о мне.
Снегири (Снежимочка, Хлебников): Мы исполним твою волю, Снегей.
Лешачонок (Снежимочка, Хлебников): Зареву Снегиря. Нет негиря. Я зареву.
Лешачиха (Снежимочка, Хлебников): Вот я тебя прутом... прутом...
Старец (Снежимочка, Хлебников): 388 Звучали вселенновые струны, и вещалось: под милым славянским небом поклонились иным богам и отвернулись свои и надсмеялись чужие.
Руководитель празднества (Снежимочка, Хлебников): Сегодня праздник Очищения — Чистый день. Клянемся ли мы носить только славянские одежды?
Все (Снежимочка, Хлебников): Клянемся — единым будущим славян!
Руководитель празднества (Снежимочка, Хлебников): foot Не употреблять иностранных слов — основной постулат раннего Хл. (см. также 274), в пьесе использованы лишь «славянские» словоформы и «славянообразные» неологизмы (имена действующих лиц и др.). Клянемся ли мы не употреблять иностранных слов?
Все (Снежимочка, Хлебников): Клянемся!
Руководитель празднества (Снежимочка, Хлебников): Клянемся ли мы утвердить и прославить русский обычай?
Все (Снежимочка, Хлебников): Да!
Руководитель празднества (Снежимочка, Хлебников): Клянемся ли вернуть старым славянским богам их вотчины — верующие души славян?
Кто-то из присутствующих (Снежимочка, Хлебников): Вы пришли позже. Здесь разрушали царства, там созидали новые. Вы молоды. Вы превосходите численностью наших угнетателей. Вы превосходите их красотой души и простором занятой земли. Смелее! смелее, славяне!
Кто-то (Снежимочка, Хлебников): Но где же Снежимочка? Снежимочка где?
Рокот (Снежимочка, Хлебников): Снежимочка где? Где Снежимочка? ..
Руководитель игры (Снежимочка, Хлебников): Снежимочки нет. Она таинственно исчезла, но то место, где она была, покрыто весенними цветами. Унесите же в руках, как негасимые свечи, разнесите по домам знаки таинственного чуда и, может быть...
Голоса многих (Снежимочка, Хлебников): Чудо! Чудо! Снежимочка растаяла цветами.
Голос удаляющихся (Снежимочка, Хлебников): Мы будем помнить ее заветы...
Голоса удаляющихся (Снежимочка, Хлебников): Забыли мы, что искони Проржали вещие кони. Благословляй или роси яд, Но ты останешься одна — Завет морского дна — Россия.
Новые голоса удаляющихся (Снежимочка, Хлебников): Ушедшая семья морей Закон предвечный начертала, Но новою веков зарей Пора текущая сметала. Но нами вспомнится, чем были, Восставим гордость старой были. И цветень сменит сечень, И близки, близки сечи.
Фома (Пустодомы, Шаховской): И в зале ни души... Ой, ой! житье плохое Здесь в доме господам, не служит им никто, Людей тьма-тьмущая, а поглядишь, на что? Чтоб из порожнего переливать в пустое, Тащить всё у господ, да их же и ругать, А все так чванятся, что не сведешь знакомства. Ах, батюшка наш князь, такого пустодомства, Какое у тебя, под солнцем не сыскать!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Всё настежь! Дело! так, уж видно по порядку, Что дом племянников.
Фома (Пустодомы, Шаховской): Кто это? - Ба!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Фома!
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ах, Глеб Романович!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Что скажешь?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Правду-матку Сказать, так я еще не приложу ума, Ты ль это, осударь, и как ты очутился?
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Да вздумалося мне увериться во всем, Что про племянника писали; я простился С женой и прискакал в ваш петербургский дом, Где, с лишком полчаса бродивши наудачу, Наткнулся наконец на пьяного слугу И по словам его отправился на дачу, Пробрался через сад и рад, что здесь могу С тобой поговорить. Меня пугнула новость, Что продадут село, в котором сестрин прах. Ну, что ты видел?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ох!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Что говорят здесь?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ах!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Как принял князь тебя? Ну, что ж?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ахти!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Тьфу, пропасть! Да полно охать; ну, что он сказал тогда, Как прочитал письмо?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ну, вот тебе беда!
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Да что же он сказал?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Не вымолвил ни слова.
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Ни слова, стало он письма не прочитал? Шалун! вот дал мне бог племянника какого! Но я...
Фома (Пустодомы, Шаховской): Нет, он прочел, да с глаз меня прогнал
Радимов (Пустодомы, Шаховской): За что?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Ох! видно, я не в добрый час явился
Радимов (Пустодомы, Шаховской): А! у таких людей, как он, короткий суд, Когда расхохриться они изволят, тут Кто первый пырь в глаза, так тот и провинился, Что это за чудак?
Фома (Пустодомы, Шаховской): Мусье Инквартус.
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Он Хорош.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Нет места здесь порядочно заняться, И там пришла княжна.
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Он, может быть, учен, - Но в эту голову нельзя уму забраться. Посмотрим. Господин Инквартус, смею ль я...
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): А! что угодно вам?
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Знакомства с вами.
Инквартус (Пустодомы, Шаховской): Ясно.
Радимов (Пустодомы, Шаховской): Вы так ученостью прославили себя, Что должностью я счел...