xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Нет... Уже решено... И потому я гляжу на вас так храбро, что уже решен отъезд... Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне хочется, чтобы вы меня уважали.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Э! Останьтесь, прошу вас. Сознайтесь, делать вам на этом свете нечего, цели жизни у вас никакой, занять нам своего внимания нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству – это неизбежно. Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне природы... Поэтично, по крайней мере, даже осень красива... Здесь есть лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева...
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Какой вы смешной... Я сердита на вас, но все же... буду вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный человек. Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому – зачем скрывать? Я даже увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся друзьями. Не поминайте лихом.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Да, уезжайте... Как будто бы вы и хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали, копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба – он и вы – заразили всех нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот... Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение... Я шучу, конечно, но все же... странно, и я убежден, что если бы вы остались, то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы... несдобровать. Ну, уезжайте. Finita la commedia!
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Этот карандаш я беру себе на память.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Как-то странно... Были знакомы и вдруг почему-то... никогда уже больше не увидимся. Так и всё на свете... Пока здесь никого нет, пока дядя Ваня не вошел с букетом, позвольте мне... поцеловать вас... На прощанье... Да? Ну, вот... и прекрасно.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Желаю вам всего хорошего. Куда ни шло, раз в жизни! Надо уезжать.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Сюда идут, кажется.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Finita!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал, что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том, как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня. Прощай!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все будет по-старому.
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Maman...
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Александр, снимитесь опять и пришлите мне вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Прощайте, ваше превосходительство! Нас не забывайте!
Серебряков (Дядя Ваня, Чехов): Прощай... Все прощайте! Благодарю вас за приятное общество... Я уважаю ваш образ мыслей, ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет только одно замечание: надо, господа, дело делать! Надо дело делать! Всего хорошего!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Прощайте... Простите... Никогда больше не увидимся.
Елена Андреевна (Дядя Ваня, Чехов): Прощайте, голубчик.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне лошадей.
Телегин (Дядя Ваня, Чехов): Слушаю, дружочек.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Что же ты не идешь проводить?
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Пусть уезжают, а я... я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей занять себя чем-нибудь... Работать, работать!
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Уехали. Профессор рад, небось. Его теперь сюда и калачом не заманишь.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Уехали.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Уехали. Дай бог благополучно. Ну, дядя Ваня, давай делать что-нибудь.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Работать, работать...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Давно, давно уже мы не сидели вместе за этим столом. Чернил, кажется, нет... А мне грустно, что они уехали.
Мария Васильевна (Дядя Ваня, Чехов): Уехали!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Напишем, дядя Ваня, прежде всего счета. У нас страшно запущено. Сегодня опять присылали за счетом. Пиши. Ты пиши один счет, я – другой...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): «Счет... господину...»
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Баиньки захотелось...
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно... Не хочется уезжать отсюда. Вот подают лошадей... Остается, стало быть, проститься с вами, друзья мои, проститься со своим столом и – айда!
Марина (Дядя Ваня, Чехов): И чего засуетился? Сидел бы.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нельзя.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): «И старого долга оста лось два семьдесят пять...»
Работник (Дядя Ваня, Чехов): Михаил Львович, лошади поданы.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Слышал. Вот, возьми это. Гляди, чтобы не помять папку.
Работник (Дядя Ваня, Чехов): Слушаю.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Ну-с...
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Когда же мы увидимся?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли... Само собою, если случится что, то дайте знать – приеду. Спасибо за хлеб, за соль, за ласку... одним словом, за все. Прощай, старая.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Так и уедешь без чаю?
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Не хочу, нянька.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Пожалуй...
UNKNOWN (Дядя Ваня, Чехов): Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще заметил, когда Петрушка водил поить.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Перековать надо.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Придется в Рождественном заехать к кузнецу. Не миновать. А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища – страшное дело!
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Да, вероятно.
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Кушай. На здоровье, батюшка. А ты бы хлебцем закусил.
Астров (Дядя Ваня, Чехов): Нет, я и так... Затем, всего хорошего! Не провожай меня, нянька. Не надо.
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): «Второго февраля масла постного двадцать фунтов... Шестнадцатого февраля опять масла постного двадцать фунтов... Гречневой крупы...»
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Уехал.
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Уехал...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Итого... пятнадцать... двадцать пять...
Марина (Дядя Ваня, Чехов): Ох, грехи наши...
Войницкий (Дядя Ваня, Чехов): Дитя мое, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело!
Соня (Дядя Ваня, Чехов): Что же делать, надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем. Я верую, дядя, я верую горячо, страстно... Мы отдохнем! Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую... Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь... Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди... Мы отдохнем... Мы отдохнем! Мы отдохнем!
Илиона (Демофонт, Ломоносов): Какое счастие тебя ко мне ведет, От коего мой дух еще отрады ждет?
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): Я здесь искал тебя.
Илиона (Демофонт, Ломоносов): Ужель стенаний сила Тебя к несчастливой на жалость преклонила?
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): Я, видя, что тебя сомнения мятут, Что мысли разные себе предела ждут, Пресечь и рушить их, царевна, поспешаю! Тебе то будет всё приятно, уповаю,
Илиона (Демофонт, Ломоносов): О небо, воссияй в мою затменну грудь И сердцу томному дай ныне отдохнуть!
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): Я не пришел к тебе, чтоб льстивые обманы И сладкой яд влагать для большей скорьби в раны, Но искренность моя не может утаить Того, что боги мне велели совершить. Я верность обещал хранить тебе неложно И сохранял всегда, коль долго было можно. Когда бы я к тебе любови не имел, Когда б сердечной жар и ныне не кипел, То мог бы я сказать, что клялся я заочно И клятву преступить мне можно беспорочно; Сказал бы, что, не знав я твоего лица, Не красоту твою, но представлял отца, Богатство представлял и в славной силе Трою, И всё, что было в ней, я называл тобою. Но я, довольствуясь достоинством твоим, Гнушаюсь, помня честь, подлогом таковым. И жалость, и любовь к тебе меня терзает, И гневной мне ответ от олтаря смущает! Ах, если бы и то подобной был подлог, Ах, если б я и то почесть в неправду мог, О, если б преступить возмог я без боязни, Ни мне, ниже тебе не ожидая казни, Что дал от олтаря мне строгой Марс в ответ!
Илиона (Демофонт, Ломоносов): К надежде ли меня иль к пагубе влечет?
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): С одной страны тебе надежду обещает, С другой страны мое желанье пресекает. Чрез греков небеса повергнули троян, Чрез греков же хотят и исцелить от ран: Их стены обновить героя посылают, И красоты твоей меня они лишают; Велят, которую я воспитал, любить, Тебя, дражайшая, их воле поручить. Их воле и тому, кто, воспален тобою, Лежащу обещал тебе восставить Трою.
Илиона (Демофонт, Ломоносов): Возможно ль, чтобы те ж нас боги сочетать Хотели и тотчас невинно разлучать? И можешь воле их немедля согласиться, Как ежели она против твоей стремится? Не смеешь против ней ты слова испустить. Ах, тем ли хочешь ты неверность утаить? Вотще ко храму ложь прибежище имеет; Сквозь святости покров коварства яд чернеет. Ты видом лишь одним последуешь богам, Но делом восстаешь противу оных сам. Ты хочешь скиптр чужой отнять, не устрашаясь. Но с троном упадешь, неправо возвышаясь. Пускай что можешь ты в продерзости успеть И младость нежную тиранством одолеть; Какую чаешь в том себе иметь забаву? Какую можешь тем снискать на свете славу? Ты, ненавистию отвсюду окружен И лютыми смертьми по всяк час устрашен, От той самой, страшась, душею возмутишься, Для коей преступить присягу не боишься. Но правда чистая всегда пред тем скверна, В ком злость проклятая живет вкоренена. Когда бы ты еще имел любви хоть мало, И сердце бы ко мне хотя легко пылало, То мог ли б ты снести, чтобы кровавой грек От взору твоего в полон меня повлек, Дабы там в торжестве он мог меня представить И, сопостат, себя в отечестве прославить, Дабы с презрением народ увидел там, Котору поручил тебе в чертог Приам. Не лучше ли сказать, что ныне Илиона Не блещет славою отеческого трона, Что нынь не льстит венец и не смущает страх, Что в греческих гремел от Гектора полках! Ты чаешь, что он мертв? он жив, уже вставает; Земля пред ним врата, тряхнувшись, отверзает! О Гектор, поспешай, и за сестру отмсти, И брата своего в младенстве защити! Оружием звучит, огнем вооружен, А ты, предатель мой, еще не устрашен? Мечем уж над твоей он головой сверкает. Коль темна ночь глаза и дух мой помрачает!
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): Ах, истинен твой гнев! я лютой твой тиран! Но волей ли моей союз любви попран? Столь много речь твоя меня не укоряет, Как совесть внутрь грызет меня и обличает! Я строгой бы готов противиться судьбе И в жертву принести себя одной тебе, Но вижу, что тебя спасать лишь начинаю, Я больше тем тебя, бессчастну, погубляю.
Илиона (Демофонт, Ломоносов): О жалость зверская, жалеть и убивать! Незлобие мое ты можешь презирать? Я в самой час, когда ты лютыми устами Священный рвешь союз, положенный меж нами, На ненависть себя принудить не могу И, нудясь, на свое тебе я сердце лгу. Но больше не хочу стараться быть любезна. Уже моя к тебе надежда бесполезна. Блистает с красотой Филлидиной венец, Мне слезы лишь одне оставил мой отец! Бесчеловечной, что ты очи отвращаешь? Ты тщетными со мной минуты все считаешь. Уже ты не меня, но и себя забыл: Твои все мысли с той, которой ты постыл. С ней сердцем говоришь, ей следуешь глазами: Я больше скучными не удержу словами. Поди и ей клянись, как прежде клялся мне, Свидетели всему на небесах одне. Я знаю, что они того не позабыли, Каков они союз меж нами утвердили. Ты чистой жар ко мне бесстудным погаси, И сердце пред олтарь преступно понеси.
Полимнестор (Демофонт, Ломоносов): Я с оным приступить к богам не обинуюсь, Когда ответу их и воле повинуюсь.
Илиона (Демофонт, Ломоносов): Чего не может злость проклята предприять? Велит, забыв вражду, за грека посягать! Велит мне позабыть отечества паденье И братей и сестры несносное мученье, Как Гектор был попран, лишен по смерти гроба Как матери моей растерзана утроба, Пронзенный как Приам пред олтарем лежал, В сыновней и в своей крови живот скончал! Как мне не представлять ту ночь бесчеловечну Что день троянский в ночь переменила вечну? И лютых хищников торжествовавших крик, Которой мне и здесь наносит страх велик, Как греки, наших стен освещены пожаром, На пагубу троян спешили в буйстве яром; Чрез сродников моих стремилися тела, Из коих по земли густая кровь текла. В такой ли отпустил чертог меня родитель! Такой готовишь брак, о лютый мне мучитель! Однако тем своих очей не насладишь; Ты в ров влечешь меня, но сам над ним стоишь. Пронжу мечем, когда любовь не уязвила? Но мести слабыя мне недовольна сила: Он должен, пагубу увидев, восстенать, Вотще раскаяться, без пользы дух отдать. И месть моя ничто, когда он не узнает, Что муку от моей руки претерпевает. Уж время, что стою? но что хочу начать? Я быть гнушаюсь здесь, и прочь не тщусь бежать. Еще смущенным я умом того не вижу, Люблю ли я его или я ненавижу! С каким презрением оставил он меня! Пустил ли каплю слез, вздохнул ли, отходя? Но в слабом сердце сем еще он пребывает, В отчаяньи еще надежда мне сияет. Но в чем надежду я еще иметь могу? Он в сердце вкоренил вовек уже другу! Одна надежда мне надежды всей лишиться И с братом в те ж места несчастливым укрыться, Укроюсь? и своих не наслажду очей, Как будет жизнию гнушаться он своей? Когда безвинного он вместо Полидора Сыновнего, прельщен, вовек лншится взора, Как в греческих руках заплачет Деифил, Которого отец на муку им вручил?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Ты жалобы оставь, царевна, бесполезны; Помогут ли тебе теперь потоки слезны? Троянские спасать остатки поспешай И брата от руки противничей скрывай.
Илиона (Демофонт, Ломоносов): Когда уже и здесь мы не нашли защиты, То кем, несчастные, мы можем быть покрыты?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Как в свете все дела.преобращает рок! Сегодня свержен вниз кто был вчера высок. Сей час нам радостен, но следующей слезен; Тот вечером постыл, кто утром был любезен. Давно ли Трои верьх касался облаков, Где ныне смрадными костьми наполнен ров? Давно ль со славой дочь Приамову встречали, Что нынь отверженна терзается в печали? О ты, величества и бедности пример, Подобие небес, подобие пещер! О Троя, ты сердца геройские родила И в пепеле своем, упадши, их покрыла! Начто оставлен здесь с сестрою Полидор? Начто не погребен среди Идейских гор? Ах, лучше б со стены низринуту разбиться И ей в крови своей невинной обагриться, Со братними костьми соединясь, лежать И купно пепел свой с отеческим смешать, Как ныне, приклонить куда главу не зная, Не видеть горести неслыханные края!
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Что медлишь здесь один, любезный мой Мемнон? И что из глубины ты испускаешь стон? Никак, препятствия в намереньи случились, И наши тайные советы уж открылись?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Опасности ни в чем не видно никакой, И флот к отшествию со всем исправлен твой; Филлида на него по всякой час взирает И по стопам твоим во след идти желает. Лишь только тьмой твои суда покроет ночь, От наших берегов пустись счастливо прочь. В отсутствие твое, в отсутствие Филлиды Правление земли другие примет виды. Дотоле князю я от ревности служил, Пока он правду сам и искренность хранил, Но ныне он свои законы преступает И тем от них меня и прочих свобождает. Ты ревность искренню к царевне сохрани, И, утвердив престол в Афинах, не косни, Воспоминай всегда мое последне слово: Здесь сердце подданных принять тебя готово.
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Ты в пользу способы нам все употреби, Прости, и обоих в отсутствии люби.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Ты видишь, что тебя я ради предприемлю? Дерзаю чрез валы идти в чужую землю! Не Полимнестора я устрашась бегу, Но взору твоего лишиться не могу. Хотя пучины я бурливой устрашаюсь, Но и в опасности с тобой не опасаюсь. Когда ты мне не льстишь, когда ты верен мне, То верен будет нам и путь во глубине.
Демофонт (Демофонт, Ломоносов): Хоть тягостны труды, но наградит отрада, Когда достигнем мы отеческого града. Коль радостно тебя увидит там Тезей! Какое множество сберется там людей! Признаки по путям побед моих поставят И песни брачные к торжественным прибавят. Прекрасно солнце, ты зайди за глубину, На горизонт пусти скорее тьму ночну, И прежде не блистай пресветлыми лучами, Пока сей брег от нас не скроется валами, Сей брег, от коего мы ныне прочь бежим, Но неотступно внутрь сердец его держим. Меж тем с Мемноном скрыть я должен нам дорогу. Чтоб, ежель княжеск полк ударит вдруг тревогу, Успели в городе нам верные полки Спасти нас от его коварныя руки. Пожди, дражайшая, пожди меня минуту.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Оставшись, чувствую тоску на сердце люту. Любезная, ко мне, Креуза, ах, поди И в ожидании мне время проводи. Что смутной в землю взор, унывши, потупляешь? Ты стонешь! Ах, о чем ты слезы проливаешь? Далекого пути, драгая, не страшись, Забудь всё и моим примером укрепись.
Креуза (Демофонт, Ломоносов): Не путь меня, не путь далекой устрашает. Но близкая беда все чувства отягчает. Коль много терпишь зла от нежной простоты! О коль коварен он! о коль злосчастна ты! Нигде надежды нет, нигде нам нет успеху! Нам отнял в скорби рок последнюю утеху!
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Престань смущать меня безвременно таясь. О как я извинюсь, когда уведал князь? Но Демофонт ко мне поспешно возвратится.
Креуза (Демофонт, Ломоносов): Ты больше на него не можешь положиться!
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Ах, сердца не пронзай...
Креуза (Демофонт, Ломоносов): Хоть поздно, будешь знать И время не велит несчастья умолчать.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Коль долго, небеса, вы будете мне строги!
Креуза (Демофонт, Ломоносов): Я, мимо проходя троянские чертоги, Увидела, спешит из них к судам Драмет, Младенца на руках закрытого несет И озирается страшливыми глазами. Я, видя тут рабу, обмытую слезами, Спросила, для чего она стоит смутна? Ответствовала мне: «Царевна предана! И князь, не убоясь ни бога, ни закону, В супружество дает другому Илиону, И придет, говорят, поспешно Демофонт Бессчастну тайно взять и увезти чрез Понт!»
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Ах, лютой мой злодей, как мог ты притвориться! И как посмела я на лживом утвердиться? Но помощи уж нет! Креуза, ах, спеши И в злом отчаяньи несчастной послужи; Вели пуститься в Понт стоящим под горами И воздух огустить горящими стрелами, Чтоб тучей огненной покрылись корабли. Не медли.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Есть ли кто лукавей на земли! Меня оставив здесь в приятной толь надежде И больше нежности мне показав, как прежде, В последни из моих пошел прельщенных глаз! О лютая судьба! о, коль свирепой час! Я твоего стою прихода ожидая, Когда в путь за тобой последует другая! Но ты, продерзкой, сам почувствуешь тоску: Огнем в средине вод я путь твой пресеку. Когда ж не возмогу, то кровь моя струями Тебя изобличит, кипя вослед с волнами.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Вы хороший, мы жили так дружно. Еще раз... Прощайте, дорогой мой!
Ирина (Три сестры, Чехов): До свиданья!
Федотик (Три сестры, Чехов): Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Кто знает! Вот и я заплакал.
Ирина (Три сестры, Чехов): Когда-нибудь встретимся.
Федотик (Три сестры, Чехов): Лет через десять – пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся... Стойте... Еще в последний раз.
Родэ (Три сестры, Чехов): Не увидимся больше... Спасибо за все, за все!
Федотик (Три сестры, Чехов): Да постой!
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.
Родэ (Три сестры, Чехов): Прощайте, деревья! Гоп-гоп! Прощай, эхо!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Чего доброго женитесь там, в Польше... Жена полька обнимет и скажет: «кохане!»
Федотик (Три сестры, Чехов): Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три – и в городе наступит тишина и спокойствие.
Тузенбах (Три сестры, Чехов): И скучища страшная.
Родэ (Три сестры, Чехов): А Мария Сергеевна где?
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Маша в саду.
Федотик (Три сестры, Чехов): С ней проститься.
Родэ (Три сестры, Чехов): Прощайте, надо уходить, а то я заплачу... Прекрасно мы здесь пожили...
Федотик (Три сестры, Чехов): Это вам на память... книжка с карандашиком... Мы здесь пойдем к реке...
Родэ (Три сестры, Чехов): Гоп-гоп!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Прощайте!
Ирина (Три сестры, Чехов): Ушли...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): А со мной забыли проститься.
Ирина (Три сестры, Чехов): Вы же чего?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да... Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался... Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо... благоугодным, приличнень-ким...
Ирина (Три сестры, Чехов): А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Да. Чувствую. Тарара... бумбия... сижу на тумбе я...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Неисправим Иван Романыч! Неисправим!
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.
Ирина (Три сестры, Чехов): Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): А что?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Что ж! Так принято, это modus vivendi. Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен...
Ирина (Три сестры, Чехов): Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Что произошло? Ничего. Пустяки. Все равно!
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра...
Тузенбах (Три сестры, Чехов): Перестаньте! Ну, что право...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Около театра... Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное...
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Не знаю. Чепуха все.
Кулыгин (Три сестры, Чехов): В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса»– думал, по-латыни написано. Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона... Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.
Ирина (Три сестры, Чехов): Меня как-то все пугает сегодня. У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости... Сейчас приедет подвода за вещами...
Кулыгин (Три сестры, Чехов): Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.
Чебутыкин (Три сестры, Чехов): Славная моя, хорошая... Золотая моя... Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом! Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.