xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ах, Жульета, я восхитился, Приходя тебя, свет мой, обнять, Вобразив, для тебя что родился, Песни петь я хочу лишь, плясать!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): В тайне скорбь мне тем рожденна, Должен я то однако ж сокрывать, Показать мне не должно то вдруг!
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Сколько будет счастлив твой супруг!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Удержи немного, друг мой, грубую твою веселость и вспомни теперь, с кем ты здесь.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Милостивый государь, простите меня... и вот изволите видеть... я... как бы вам сказать — да кто он таков?
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Это его сиятельство, граф, барин здешней деревни.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А! а! вот те раз — так простите, сударь, я, вот видите, не знал... вот так сказать вам, я малый холостой, а это, вот видите, девка, так у нас свадьба завтра, оттого-то я, вот видите, и схожу с ума от радости.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Все это хорошо, очень хорошо! но ты должен еще...
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Поди-ка сюда, Филипп, вишь как ты вспотел, устал, войди-ка туда, да отдохни, а я выпью стаканчик, другой с тобою с позволения его сиятельства.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Умно выдумано, тестюшка; рожица этого барина совсем мне не по мысли, и у меня сердце слышит, что если бы я здесь остался, то бы что-нибудь сказал ему неприятное. А ты, кажется, нейдешь, Жульета?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мне нужно ей сказать два слова... она тотчас за вами будет.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Что это, тестюшка? Это, так сказать, уж мне и не по нутру.
Блез (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ступай, я тебе после все это растолкую.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Поди-ка и ты с ними, да примечай, что там делается. Мне кажется, что я успел в Филиппа вселить подозрение.
Паулин (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): А я еще там его подщекочу!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Теперь, как мы одни, то отвечай мне, и чистосердечно, смелее, любишь ты того, за кого хочет отдать тебя твой отец?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Люблю ли я его?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Да скажите мне правду.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, всю правду — люблю, сударь!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Люблю, сударь!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ах, как он меня испугал! Я, видно, дурно сделала... что сказала. Нет, сударь!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Да, сударь, нет, сударь! Да любишь ли ты его, или не любишь?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Все, что вам угодно! Правду сказать, я его очень люблю, да надобно притворяться, для того, что, кажется, это ему не нравится, а мне бы хотелось сорвать с него подарок, который он обещал на свадьбу.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Послушай, любезная Жульета, неужли ты никакой дружбы ко мне не чувствуешь?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, очень я бы, сударь, была неблагодарна, если бы иначе думала после всех милостей, которые ваше сиятельство мне оказываете.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ну, а была ли б ты рада жить со мною в городе?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Я, с вами?.. Да, сударь!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Прекрасно.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Поговорите об этом Филиппу, и как скоро он на мне женится, то вместо того, чтобы увести меня в свою деревню, повезет в ваш дом, где вы, как знатный и щедрый барин, будете иметь об обоих нас попечение.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ты не совсем еще меня поняла.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Или когда вы изволите, так пойдемте, тотчас об этом поговорим батюшке.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, нет, не говори никому — я тебе это запрещаю; впрочем, я все так распоряжу, что ты будешь довольна, а между тем возьми этот небольшой подарок , как образчик всего добра, которое я хочу тебе сделать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): О, сударь!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Бери, драгая, не рассуждая, кошелек полон, ну бери, что дарю тебе одной, тебе одной.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Сколь вы учтивы, Так милостивы! А, барин мой, какой мешочек, Ах, полный такой кошелечек! Ах, сколько злата, Как я богата... И все-то мне?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): То все тебе.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И все-то мне?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Как мне?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Тебе.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Все мне?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Тебе... но с позволеньем тебя обнять.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Он просит мало, лишь поцеловать, Мне не пристало в том отказать!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Рад я стократно.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И мне стократно.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): И как вам приятно.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ах, как он рад! Я стократно...
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Что ей приятно... Как злато тянет, Вот счастье станет Мне от него.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Тянет, и счастье станет, Нет, мне от него. ........................................
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Барин, вы тем утешайтесь, Огорчить не опасайтесь, Утешайтесь, поцелуйтесь хоть опять, В милость то могу считать. Мне не скрыти подозренье, подозренье!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Будь с своею ты драгою, Я пойду здесь погулять.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мой Филипп лишен покою, Что б могло его смущать?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ну, прощайте! Тайно подозренье, Но не надобно казать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Отчего в нем огорченье, Как бы это отгадать?
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мучит тайно подозренье!
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Но не надобно казать, Как бы на минуту мне, дорогая, Здесь погулять.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мучит тайно подозренье, Но не надобно казать.
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Нельзя то отгадать.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Иду, иду, гулять, Здесь погулять! Надобно казать.
Филипп (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Иди, иди, иди гулять, Отчего в нем огорченье, Как бы это отгадать?
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Что б могло его смущать, Отчего в нем огорченье, Как бы это отгадать?
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Отчего его смятенье, То нетрудно отгадать.
Оба (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Ну, прощайте, ну, прощайте!
Жульета (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Я пойду здесь погулять.
Граф (Сонный порошок или похищенная крестьянка, Крылов): Мучит тайно подозренье, Но не надобно казать.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Как ревизор?
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Как ревизор?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ревизор из Петербурга, инкогнито. И еще с секретным предписаньем.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Вот те на!
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Вот не было заботы, так подай!
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Господи Боже! еще и с секретным предписаньем!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Я как будто предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! пришли, понюхали – и пошли прочь. Вот я вам прочту письмо, которое получил я от Андрея Ивановича Чмыхова, которого вы, Артемий Филиппович, знаете. Вот что он пишет: «Любезный друг, кум и благодетель ... и уведомить тебя». А! вот: «Спешу, между прочим, уведомить тебя, что приехал чиновник с предписанием осмотреть всю губернию и особенно наш уезд . Я узнал это от самых достоверных людей, хотя он представляет себя частным лицом. Так как я знаю, что за тобою, как за всяким, водятся грешки, потому что ты человек умный и не любишь пропускать того, что плывет в руки...» , ну, здесь свои... «то советую тебе взять предосторожность, ибо он может приехать во всякий час, если только уже не приехал и не живет где-нибудь инкогнито... Вчерашнего дни я...» Ну, тут уж пошли дела семейные: «...сестра Анна Кириловна приехала к нам с своим мужем; Иван Кирилович очень потолстел и все играет на скрыпке...» – и прочее, и прочее. Так вот какое обстоятельство!
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Да, обстоятельство такое... необыкновенно, просто необыкновенно. Что-нибудь недаром.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Зачем же, Антон Антонович, отчего это? Зачем к нам ревизор?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Зачем! Так уж, видно, судьба! До сих пор, благодарение Богу, подбирались к другим городам; теперь пришла очередь к нашему.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Я думаю, Антон Антонович, что здесь тонкая и больше политическая причина. Это значит вот что: Россия... да... хочет вести войну, и министерия-то, вот видите, и подослала чиновника, чтобы узнать, нет ли где измены.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Эк куда хватили! Еще умный человек! В уездном городе измена! Что он, пограничный, что ли? Да отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Нет, я вам скажу, вы не того... вы не... Начальство имеет тонкие виды: даром что далеко, а оно себе мотает на ус.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Мотает или не мотает, а я вас, господа, предуведомил. Смотрите, по своей части я кое-какие распоряженья сделал, советую и вам. Особенно вам, Артемий Филиппович! Без сомнения, проезжающий чиновник захочет прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные заведения – и потому вы сделайте так, чтобы все было прилично: колпаки были бы чистые, и больные не походили бы на кузнецов, как обыкновенно они ходят по-домашнему.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): Ну, это еще ничего. Колпаки, пожалуй, можно надеть и чистые.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом каком языке... это уж по вашей части, Христиан Иванович, – всякую болезнь: когда кто заболел, которого дня и числа... Нехорошо, что у вас больные такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут к дурному смотрению или к неискусству врача.
Артемий Филиппович (Ревизор, Гоголь): О! насчет врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры: чем ближе к натуре, тем лучше, – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет. Да и Христиану Ивановичу затруднительно было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова не знает.
Христиан Иванович (Ревизор, Гоголь): #lekar
Городничий (Ревизор, Гоголь): Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично... Я и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): А вот я их сегодня же велю всех забрать на кухню. Хотите, приходите обедать.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Кроме того, дурно, что у вас высушивается в самом присутствии всякая дрянь и над самым шкапом с бумагами охотничий арапник. Я знаю, вы любите охоту, но все на время лучше его принять, а там, как проедет ревизор, пожалуй, опять его можете повесить. Также заседатель ваш... он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах, как будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода, – это тоже нехорошо. Я хотел давно об этом сказать вам, но был, не помню, чем-то развлечен. Есть против этого средства, если уже это действительно, как он говорит, у него природный запах: можно ему посоветовать есть лук, или чеснок, или что-нибудь другое. В этом случае может помочь разными медикаментами Христиан Иванович.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Нет, этого уже невозможно выгнать: он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да я так только заметил вам. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего не могу сказать. Да и странно говорить: нет человека, который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так Самим Богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Что ж вы полагаете, Антон Антонович, грешками? Грешки грешкам – рознь. Я говорю всем открыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками. Это совсем иное дело.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, щенками или чем другим – всё взятки.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Ну нет, Антон Антонович. А вот, например, если у кого-нибудь шуба стоит пятьсот рублей, да супруге шаль...
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в Бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я по крайней мере в вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы... О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Да ведь сам собою дошел, собственным умом.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, в ином случае много ума хуже, чем бы его совсем не было. Впрочем, я так только упомянул об уездном суде; а по правде сказать, вряд ли кто когда-нибудь заглянет туда: это уж такое завидное место, сам Бог ему покровительствует. А вот вам, Лука Лукич, так, как смотрителю учебных заведений, нужно позаботиться особенно насчет учителей. Они люди, конечно, ученые и воспитывались в разных коллегиях, но имеют очень странные поступки, натурально неразлучные с ученым званием. Один из них, например, вот этот, что имеет толстое лицо... не вспомню его фамилии, никак не может обойтись без того, чтобы, взошедши на кафедру, не сделать гримасу, вот этак , и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бороду. Конечно, если он ученику сделает такую рожу, то оно еще ничего: может быть, оно там и нужно так, об этом я не могу судить; но вы посудите сами, если он сделает это посетителю, – это может быть очень худо: господин ревизор или другой кто может принять это на свой счет. Из этого черт знает что может произойти.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Что ж мне, право, с ним делать? Я уж несколько раз ему говорил. Вот еще на днях, когда зашел было в класс наш предводитель, он скроил такую рожу, какой я никогда еще не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца, а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются юношеству.
Городничий (Ревизор, Гоголь): То же я должен вам заметить и об учителе по исторической части. Он ученая голова – это видно, и сведений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром, что не помнит себя. Я раз слушал его: ну, покамест говорил об ассириянах и вавилонянах – еще ничего, а как добрался до Александра Македонского, то я не могу вам сказать, что с ним сделалось. Я думал, что пожар, ей-Богу! Сбежал с кафедры и что силы есть хвать стулом об пол. Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать? от этого убыток казне.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Да, он горяч! Я ему это несколько раз уже замечал... Говорит: «Как хотите, для науки я жизни не пощажу».
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, таков уже неизъяснимый закон судеб: умный человек – или пьяница, или рожу такую состроит, что хоть святых выноси.
Лука Лукич (Ревизор, Гоголь): Не приведи Бог служить по ученой части! Всего боишься: всякий мешается, всякому хочется показать, что он тоже умный человек.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Это бы еще ничего, – инкогнито проклятое! Вдруг заглянет: «А, вы здесь, голубчики! А кто, скажет, здесь судья?» – «Ляпкин-Тяпкин». – «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! А кто попечитель богоугодных заведений?» – «Земляника». – «А подать сюда Землянику!» Вот что худо!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Объясните, господа, что, какой чиновник едет?
Городничий (Ревизор, Гоголь): А вы разве не слышали?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Слышал от Петра Ивановича Бобчинского. Он только что был у меня в почтовой конторе.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, что? Как вы думаете об этом?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): А что думаю? война с турками будет.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): В одно слово! я сам то же думал.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да, оба пальцем в небо попали!
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Право, война с турками. Это все француз гадит.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Какая война с турками! Просто нам плохо будет, а не туркам. Это уже известно: у меня письмо.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): А если так, то не будет войны с турками.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну что же, как вы, Иван Кузьмич?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Да что я? Как вы, Антон Антонович?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да что я? Страху-то нет, а так, немножко... Купечество да гражданство меня смущает. Говорят, что я им солоно пришелся, а я, вот ей-Богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти. Я даже думаю , я даже думаю, не было ли на меня какого-нибудь доноса. Зачем же в самом деле к нам ревизор? Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нем какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Знаю, знаю... Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо с наслажденьем прочтешь – так описываются разные пассажи... а назидательность какая... лучше, чем в «Московских ведомостях»!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну что ж, скажите, ничего не начитывали о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж, что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом... очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет...» – с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ну, теперь не до того. Так сделайте милость, Иван Кузьмич: если на случай попадется жалоба или донесение, то без всяких рассуждений задерживайте.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): С большим удовольствием.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Смотрите, достанется вам когда-нибудь за это.
Почтмейстер (Ревизор, Гоголь): Ах, батюшки!
Городничий (Ревизор, Гоголь): Ничего, ничего. Другое дело, если бы вы из этого публичное что-нибудь сделали, но ведь это дело семейственное.
Аммос Федорович (Ревизор, Гоголь): Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у другого.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Батюшки, не милы мне теперь ваши зайцы: у меня инкогнито проклятое сидит в голове. Так и ждешь, что вот отворится дверь и – шасть...
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Чрезвычайное происшествие!
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Неожиданное известие!
Все (Ревизор, Гоголь): Что, что такое?
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Непредвиденное дело: приходим в гостиницу...
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Приходим с Петром Ивановичем в гостиницу...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Э, позвольте, Петр Иванович, я расскажу.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Э, нет, позвольте уж я... позвольте, позвольте... вы уж и слога такого не имеете...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): А вы собьетесь и не припомните всего.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Припомню, ей-Богу, припомню. Уж не мешайте, пусть я расскажу, не мешайте! Скажите, господа, сделайте милость, чтоб Петр Иванович не мешал.
Городничий (Ревизор, Гоголь): Да говорите, ради Бога, что такое? У меня сердце не на месте. Садитесь, господа! Возьмите стулья! Петр Иванович, вот вам стул. Ну, что, что такое?
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Позвольте, позвольте: я все по порядку. Как только имел я удовольствие выйти от вас после того, как вы изволили смутиться полученным письмом, да-с, – так я тогда же забежал... уж, пожалуйста, не перебивайте, Петр Иванович! Я уж все, все, все знаю-с. Так я, вот изволите видеть, забежал к Коробкину. А не заставши Коробкина-то дома, заворотил к Растаковскому, а не заставши Растаковского, зашел вот к Ивану Кузьмичу, чтобы сообщить ему полученную вами новость, да, идучи оттуда, встретился с Петром Ивановичем...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Возле будки, где продаются пироги.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю, за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Добчинский (Ревизор, Гоголь): За бочонком для французской водки.
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): За бочонком для французской водки. Вот мы пошли с Петром-то Ивановичем к Почечуеву... Уж вы, Петр Иванович... энтого... не перебивайте, пожалуйста, не перебивайте!.. Пошли к Почечуеву, да на дороге Петр Иванович говорит: «Зайдем, говорит, в трактир. В желудке-то у меня... с утра я ничего не ел, так желудочное трясение...» – да-с, в желудке-то у Петра Ивановича... «А в трактир, говорит, привезли теперь свежей семги, так мы закусим». Только что мы в гостиницу, как вдруг молодой человек...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Недурной наружности, в партикулярном платье...
Бобчинский (Ревизор, Гоголь): Недурной наружности, в партикулярном платье, ходит этак по комнате, и в лице этакое рассуждение... физиономия... поступки, и здесь много, много всего. Я будто предчувствовал и говорю Петру Ивановичу: «Здесь что-нибудь неспроста-с». Да. А Петр-то Иванович уж мигнул пальцем и подозвали трактирщика-с, трактирщика Власа: у него жена три недели назад тому родила, и такой пребойкий мальчик, будет так же, как и отец, содержать трактир. Подозвавши Власа, Петр Иванович и спроси его потихоньку: «Кто, говорит, этот молодой человек?» – а Влас и отвечает на это: «Это», – говорит... Э, не перебивайте, Петр Иванович, пожалуйста, не перебивайте; вы не расскажете, ей-Богу не расскажете: вы пришепетываете; у вас, я знаю, один зуб во рту со свистом... «Это, говорит, молодой человек, чиновник, – да-с, – едущий из Петербурга, а по фамилии, говорит, Иван Александрович Хлестаков-с, а едет, говорит, в Саратовскую губернию и, говорит, престранно себя аттестует: другую уж неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и ни копейки не хочет платить». Как сказал он мне это, а меня так вот свыше и вразумило. «Э!» – говорю я Петру Ивановичу...
Добчинский (Ревизор, Гоголь): Нет, Петр Иванович, это я сказал: «э!»