xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж, садитесь и вы! Маменька, позвольте им-с! Давно тоже мы рядком-то с ней не сиживали.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Садись!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Здравия желаем, с похмелья умираем: нет ли гривен шести, душу отвести...
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Анна Спиридоньевна, выпей, матушка!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ой нет, баунька, неохота что-то.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Да полно, чтой-то! Ты попригубь, так, может, и понравится.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): С Успеньева дни, мать, не пила. Да сама-то ты выпей, хозяюшка почтенная!
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): О, полно-ко, мать, какая уж я пивица... Ты сам-то, батюшка, не выпьешь ли хоть перед хлебом-то с солью?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет-с, благодарю; не имею той привычки.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Вот Лизунька так выпьет, потому самому... с радости... муж приехал... веселей, значит, принимать его будет: вино, значит, теперь дух человеку дает, – верно!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Пошто им пить? Что это за глупые речи: скучно даже слушать!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Что, батюшко, Ананий Яковлич, вологодским трактом, чай, изволил ехать?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет-с, какое тут вологодский! Пустое дело это нынче тракт стал: почесть, что заброшен! Теперь чугунка народу тысячи по три зараз везет и, словно птица, летит: верст по тридцати в час уходит.
Матрена и Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ой, батюшки, чтой-то? Будто уж и по тридцати верст?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Это еще не так оченно много... так как, значит, дело это еще у нас внове: так опасаются тоже маненько; а что в иностранных землях она и шибче того ходит!.. Теперь, хоша бы насчет времени этим большое сбереженье... значит, и на харчах барыш; бока тоже не наломает; сидишь, словно в комнате, не тряхнет, не вальнет: штука отменная-с!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Это, брат, я знаю... видал... Теперь тысяча человек едет... Махина с дом... а лошадей четверка только везет, ей-богу!.. Потому самому дорога гладкая... по этому... по шоссе идет...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Никакой тут лошади нет-с... ни единой... А ежели и есть какая, так ее самое везут... Вы это, может, дилижанец видали; а чугунка другое дело: тут пар действует.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Да как же это, батюшки, пар-то? Он у нас токмо что в бане и есетка, да горшки им парить умеем.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Дошел, видно, нынче народ до всего.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): И это, брат, знаю, что ты говоришь, и то знаю!.. А вы уж: ах, их, ух!.. И дивуют!.. Прямые бабы, право! Митюшка, кузнец, значит, наш, досконально мне все предоставил: тут не то что выходит пар, а нечистая, значит, сила! Ей-богу, потому самому, что ажно ржет, как с места поднимает: тяжело, значит, сразу с места поднять. Немец теперь, выходит, самого дьявола к своему делу пригнал. "На-ка, говорит, черт-дьявол этакой, попробуй, повози!"
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Ой, полно-ко, чтой-то все чертыкаешься: нашел место за столом.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Ей-богу, так, курносая! А ты что думала: я больше его знаю... что он бахвалит?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Никакого тут дьявола нет, да и быть не может. Теперь даже по морской части, хошь бы эти паруса али греблю, как напредь того было, почесть, что совсем кинули, так как этим самым паром стало не в пример сподручнее дело делать. Поставят, спокойным манером, машину в нутро корабля; она вертит колеса, и какая ни на есть там буря, ему нипочем. Как теперича стал ветер крепчать, развели огонь посильнее, и пошел скакать с волны на волну.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ничего, мать Спиридоньевна, мы, век-то с тобой изживучи, не увидим.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Какие уж мы, баунька, видальщицы; только на осины да на березы и гляди, сколько хошь... Вона Лизавета, поди, чай, побывает с мужем в Питере, наглядится на все!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Дляче им не побывать!.. Может быть, даже нынешним годом этот случай приладим. Чем чужую кухарку нанимать, так лучше своя будет.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Где уж нам, судырь, в Питер ехать: женщины мы деревенские, небывалые, и глядеть мы по-тамошнему не умеем, а не то, что говорить.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж вы так себя оченно низко ставите; а как мы тоже Питер знаем, так вам надо быть там не из худых, а, может, из самых лучших; по крайности я так, по своему к вам расположению, понимаю.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Ты, Анашка, меня, значит, в Питер возьми, ей-богу, так! Потому самому... я те все документы представить могу. Меня, может, токмо што в деревне родили, а в Питере крестили, – верно! Теперь барин мне, значит, говорит: "Никашка, говорит, пошто ты, старый пес, свои старые кости в заделье ломаешь, – шел бы в Питер". "Давайте, говорю, ваше высокородие, тысячу целковых; а какой я теперича человек, значит, без денег... какие артикулы могу представить али фасоны эти самые... и не могу".
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): В Питере-то и без ваших денег много в кабак уходит... Опять теперь, Анна Спиридоньевна, насчет того же пару...
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Да, да, батюшко, голубчик, поговори-ка о хорошем: больно повадно твои умные речи слушать-то.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ни одной, почесть, фабрики нет без него. На другую, может, прежде народу требовалось тысячи две, а теперь одна эта самая машина только и действует. Какие там станы есть али колеса, все одна ворочает: страсти взглянуть, когда вот тоже случалось видать, и человек двадцать каких-нибудь суется промеж всего этого, и то больше для чистоты.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Ты теперича, Анашка, говоришь: машина!.. Что такое значит машина?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Начальство теперь насчет только того в сумнении находится, что дров оченно много требуется... леса переводятся... ну так тоже землю этакую нашли... болотину, значит, с разными этакими кореньями, пнями в ней... Все это самое прессуют, сушат, и она гореть может! Каменный уголь тоже из иностранных земель идет и тем большое подспорье для леса делает.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Ты не можешь знать, что такое машина, потому самому – ты человек торговый, а человек мастеровой, значит, знает это. Ты теперича знаешь Николу Морского?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Как не знать-с: церковь известная.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Я теперича эту самую, значит, колокольню щекотурил. Теперича, значит, машина сейчас была не в своем виде, я... трах... упал... сажен сорок вышины было... барин тут из военных был: "Приведите, говорит, его, каналью, в чувство!.." Сейчас привели... Он мне два штофа водки дал, я и выпил.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Как тя, старого хрыча, всего не расшибло: с этакой вышины кувыркнулся.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Верно ли вы расстояние-то промеряли?.. А то словно бы, кажись, как с сорока-то сажен человек слетит, так водки не захочет.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): О, черт, дьявол, право! Не захочет?.. Захотел же! Вот и теперь выпью, – верно! В главнокомандоческом тоже доме графа Милорадыча в зале, с двойным просветом, карниз выводили, так тоже надо было, паря, каждую штуку потрафить. Я как теперича на глазомер прикинул, так и ставь тут: верно будет.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Всему делу, выходит, уставщик вы были?
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Был, брат, я всем... Теперича, что такое значит мастеровой человек али купец? Я теперича свое дело в своем виде представить должен... А что теперича торговый?.. Торговый человек... на вот тебе, значит, на грош говядинки купил, а на гривну продал... Торговый человек, значит, плут!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): За што же вы так все звание порочите; мы тоже места имеем; раз обманул, так другой и брать не станут.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Не станут, да! Что такое теперь, значит, купец? Мыльный пузырь! Трах! Ткнул его пальцем – и нет его! А мастеровой человек... Графу Милорадычу теперь надо коляску изготовить, платье себе испошить, супруге своей подарком какую-нибудь вещь сделать, – мастеровой человек и будь готов, сейчас команда: "Пошел во дворец!" – и являйся.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет-с, это словно бы не так! Торговый человек завсегда должен паче себя наблюдать, чем мастеровой. У нас теперь, по нашей разносной торговле, может, праздника христова нет, все мы перед публикой на глазах быть должны, а мастерового человека мы тоже знаем: шесть дней поработал, а седьмой, пожалуй, и в кабаке за бочкой проваляется.
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Никогда этого не может быть. Я теперича мастеровой человек; а уж бабе меня не надуть, – шалишь!
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Полно-ко, полно, старый пес, и то уж налопался: говоришь, не знаемо что.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Шел бы, батюшко-старичок, домой... тоже умаялся, чай, с дороги. Из кушанья ничего уж больше не будет, извини на том!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): У меня теперь, слава те господи, полна изба ребят, а все мои, все Никонычи, как раз так пригнано, – верно! А у торгового человека, может... да... торговому, видно, во всем от бар счастье, и тут лишняя копейка даром перепала.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): К чему же это вы речь вашу такую клоните? Мудрено что-то уж оченно заговорили.
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): О, мелево, мелево и есть человек! За хозяйским кушаньем сидит, хозяйское вино пьет, а только обиды экие говорит, – глупая башка этакая!
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Что ж сидит? Я и встану... За что он теперь сердце мое раздражает? Что он за человек теперь выходит, коли я одним словом его оконфузить могу?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Какое же это слово такое, чтоб оконфузить меня?
Дядя Никон (Горькая судьбина, Писемский): Слово, да! Что ты, купец али генерал?.. Барский свояк ты и больше ничего... Чей у тебя ребенок, ну-ко говори!.. В том, значит, только и счастье твое, что твоя коренная у барина на пристяжке пошла, право, черти, дьяволы экие!..
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Фу ты, господи, твоя воля! За что этот человек облаял, обнес тебя экими словами?
Спиридоньевна (Горькая судьбина, Писемский): Пора, однакоче, домой. Прощай, баушка Матрена!.. Прощай, Лизавета Ивановна!.. Прощайте, батюшка Ананий Яковлич!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Прощайте-с!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что это, маминька, за слова его были?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Ну, батюшко, изволил, чай, слышать.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Про какого он это тут ребенка болтал?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Может статься, про Лизаветина паренька говорил.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Про какого это Лизаветина паренька?
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Паренек у нее... полутора месяца теперь.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): А!! Дело-то какое... Теперь, маминька, значит, повыдьте маненько.
Матрена (Горькая судьбина, Писемский): Помилуй, батюшко, ты ее хоть сколько-нибудь!.. Накажи ты ее сколько хошь: пусть год-годенской пролежит!.. Не лишай ты только ее жизни, не ради ее самое, злодейки, а ради своей головушки умной да честной...
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет, ничего-с... Пожалуйте только, повыдьте-с.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж это вы тут понаделали, а?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Говорите же! Отвечайте хоша что-нибудь!..
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Что мне говорить?.. Никаких я супротив вас слов не имею. Какая есть ваша воля надо мной, такая и будет.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Гм... воля моя!.. С кем же это, выходит, любовь ваша была?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Никон Семеныч говорил вам. Что ж? Слова их справедливые были.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ничего я его глупых слов не понял!.. Он тут про барина что-то болтал.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): А кто же окромя их?.. Они самые.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Да, так вот оно куды пошло... В высокое же званье вы залезли!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Не по своей то воле было: тогда тоже стали повеленья и приказанья эти делать, как было ослушаться?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Какие же это могли быть повеленья и приказанья? Ежели теперича, как вы говорите, силой вас к тому склоняли, что же мать ваша – потатчица – смотрела? Вы бы ей сейчас должны были объявление сделать о том.
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Ничего мамонька про то не ведали; могла ли я, ради стыда одного, говорить им про то? Только бы их под гнев подвела. Какая могла от них помощь в том быть?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Ах ты, лукавая бестия! Коли ты теперича так мало чаяла помощи в твоей матери, дляче ж мне не описала про то? Это дело столь, значит, дорого и чувствительно для души моей, что я, может, бросимши бы все в Питере, прискакал сюда честь мою соблюсти... Теперь тоже, сколь ни велика господская власть, а все-таки им, как и другим прочим посторонним, не позволено того делать. Земля наша не бессудная: коли бы он теперича какие притеснения стал делать, я, может, и до начальства дорогу нашел, – что ж ты мне, бестия, так уж оченно на страх-то свой сворачиваешь, как бы сама того, страмовщица, не захотела!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Ни на што я не сворачиваю; а что, здесь тоже живучи, что мы знаем? Стали стращать да пужать, что все семейство наше чрез то погибнуть должно: на поселенье там сошлют, а либо вас, экого человека, в рекруты сдадут. Думала, чем собой других подводить, лучше на себе одной все перенесть.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Молчи уж, по крайности, змея подколодная! Не раздражай ты еще пуще моего сердца своими пустыми речами!.. Только духу моего теперь не хватает говорить с тобою как надо. Хотя бы и было то, чего ты, вишь, оченно уж испугалась, меня жалеючи, так и то бы я легче вынес на душе своей: люди живут и на поселеньях; по крайности, я знал бы, что имя мое честное не опозорено и ты, бестия, на чужом ложе не бесчестена!
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): То мне теперича горчей и обидней всего, что, может, по своей глупой заботливости, ни дня, ни ночи я не прожил в Питере, не думаючи об вас; а мы тоже время свое проводим не в монастырском заточении: хоша бы по той же нашей разносной торговле – все на народе; нашлись бы там не хуже тебя, криворожей, из лица: а обращеньем, пожалуй, и чище будут... За какие-нибудь три целковых на худое-то с тобой бы пошли, так я и то – помыслом моим, а не то что делом, – не хотел вниманья на то иметь, помня то, что я человек семейный и христианин есть!
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Жимши за экие дальние места экие годы, станете ли без бабы жить? Как я могла то знать?
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Нет, ты знала это, шельма бесстыжая! Коли бы я теперича на стороне какое баловство имел, разве я стал бы так о доме думать? Кажись, ни письмами, ни присылами моими забыты не были. О последней сохе писал и спрашивал: есть ли она, да исправлена ли?
Лизавета (Горькая судьбина, Писемский): Голова моя не с сего дня у вас все повинна и лежит на плахе: хотите – рубите ее, хотите – милуйте.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Твоя, вишь, повинна, а ты чужую взяла да с плеч срезала, и, как по чувствам моим, ты теперь хуже дохлой собаки стала для меня: мать твоя справедливо сказала, что, видишь, вон на столе этот нож, так я бы, может, вонзил его в грудь твою, кабы не жалел еще маненько самого себя; какой-нибудь теперича дурак – сродственник ваш, мужичонко – гроша не стоящий, мог меня обнести своим словом, теперь ступай да кланяйся по всем избам, чтобы взглядом косым никто мне не намекнул на деянья твои, и все, что кто бы мне ни причинил, я на тебе, бестии, вымещать буду; потому что ты тому единая причина и первая, значит, злодейка мне выходишь... Ну, нюнить еще!.. Пока не бьют и не тиранят, сколь ни достойна того... В жизнь свою, господи, никогда не чаял такой срамоты и поруганья... Ну-ко, сказывай, придумывай-ка, что тут делать, бестия ты этакая!..
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Одного стыда людского теперь обегаючи, заневолю на себя все примешь: по крайности для чужих глаз сделать надо, что ничего аки бы этого не было: ребенок, значит, мой, и ты мне пока жена честная! Но ежели что, паче чаяния, у вас повторится с барином, так легче бы тебе... слышишь ли: голос у меня захватывает!.. Легче бы тебе, Лизавета, было не родиться на белый свет!.. Кому другому, а тебе пора знать, что я за человек: ни тебя, ни себя, ни вашего поганого отродья не пощажу, так ты и знай то!.. Это мое последнее и великое тебе слово!..
Работница (Горькая судьбина, Писемский): Лизавета Ивановна, поди, мать, покорми ребенка-то грудью, а то соски никак не берет: совала, совала ему... окоченел ажно, плакамши.
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Что ж ты сидишь тут? Ну! Еще привередничает, шкура ободранная! Сказано тебе мое решенье, – пошла!..
Ананий Яковлев (Горькая судьбина, Писемский): Царь небесный только видит, сколь, значит, вся внутренняя моя теперь облилась кровью черною!..
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Друзья! терзаемый сердечною тоскою, Я собрал вас сюда в час общего покою, В тот самый час, когда тиранство на цветах И рабство под ярмом спит крепким сном в цепях, К отечеству любовь зениц лишь не смыкает И с плачем край родной из гроба вызывает! Отечество живет в сердцах своих сынов, Наш долг — оковы рвать; лить слезы — часть рабов. Не плакать, не стенать, но действовать нам должно.. Или лютейшая тирана власть безбожно Отнимет всё у нас! — хотя б он казнь послал, Смерть, к прекращенью мук, всяк благом бы считал: Кто может пережить отечества паденье?.. Друзья! не зрели ль вы всеместно разоренье?
Эрик (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Так всюду братии вопль разил мой слух тогда, Как я из дальних стран прибыть спешил сюда. И можно ль не стенать? везде народ в мученье... Цветущи области поверглись в запустенье, И здесь на грудах тел, на пепле сел, градов, В странах, в обширные пустыни претворенных, На раменах рабов, под иго преклоненных, Облитый кровию железный свой престол Воздвиг и наводнил наш край реками зол Тиран! — Толпы рабов, лья слезы, кровь, страдают; Но слышен ропот уж!.. Тирана проклинают.
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Лишь плачут и клянут... иль нет мечей и рук ?
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Увы! народ стеснен веригой рабских мук. Саксонов грозна рать везде распространенна, И ею вся страна попрана и плененна. В народах гибнущих отваги дух угас; Так древня рушилась держава в грозный час; И на развалинах градов ниспроверженных, Дымящихся в крови народов избиенных, Губительный для всех тиран издал закон; Он — черни бич... а нас еще ласкает он...
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Сей изверг ласков к нам!.. нет, медом ухищренья Прельщает нас он с тем, чтоб после лютость мщенья С безмерной злостию излить на всех князей И нас отдать в рабы рабам своих страстей: Тиранство с правотой вовек не согласится. Иль то из памяти возможет истребиться, Как граф им Сандирей жестоко был казнен, На копьях воинов свирепых вознесен... И храбрый Иларон, муж, славой знаменитый, Им брошен с скал крутых в ров, тернами покрытый! Я слышал, как он вопль ужасный испускал, Когда по каменным вершинам ниспадал, Я зрел и члены все его окровавленны, Растерзаны... и вмиг... вод бездной поглощенны!.. Вы ужасаетесь? — и как не трепетать, Когда сверх казней мы должны и рабства ждать!..
Эрик (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): В мрак будущих времен со трепетом взираем, Но что нам предпринять?
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Как действовать, не знаем...
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Не знаете... и вы еще хотите жить, Хотите рабску цепь в безмолвии влачить, Зря скорби стран родных в злосчастные минуты, Не знаете, пресечь чем можно бедства люты? Слова сии вещать пристойно ли князьям? Незнанье таково прилично лишь рабам, Рабы и робкие в отчизне бесполезны...
Эрик (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Поверь, что чувствуем и мы печали слезны.
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Оставлены от всех, злым роком сражены, Зря покорение родной своей страны, В дни злополучия и люты и суровы, Когда гремят везде позорные оковы, На все опасности готовые лететь, Что можем приобресть?..
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Свободу — или смерть!.. Страна, лишенная законов и свободы, — Темница скорбная: в ней пленники народы... Когда несчастный край лишен оград полков, Народ, упорствуя, в боях утратит кровь: То робкие главы под иго преклоняют, Великодушные бесстрашно умирают!.. В одном себя гробу с отчизной погребем, Умрем и в небе вновь отечество найдем!
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Ах! кто б не предпочел смерть славну рабской доле?
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Прервать позорный плен, друзья! днесь в вашей воле,
Гильдерберг (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Без сил дерзнем ли мы попрать тиранску власть?
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Дерзайте!.. на врагов уж гром готов ниспасть. Годмила, дочь моя, — Вельзенова супруга; Мы в нем найдем себе защитника и друга, Он, к славным подвигам устроя сильну рать, Придет иль нас спасти, иль славно жизнь скончать.
Служитель (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Неведомый пришлец в пределах сих явился, Он рек, что в ночь сию корабль его разбился, Сей час желает он пред вас представлен быть, Имея таинство важнейше объявить.
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Веди его сюда; кто он? чего желает?..
Посол (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Сыны отечества! Монарх мой к вам вещает: Дошел и до него страны сей скорбный стон, Узнал он, что Флоран, взойдя на здешний трон, Скрепляя смертию кровавое правленье, Цветущие страны привел в опустошенье... Желая помощь вам немедленно подать, Царь с тем меня послал, чтоб здесь верней узнать, Какие на престол Флоран права имеет, В родстве ль с Алфредом был и как он днесь владеет?..
Инслар (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): По праву сильного! — уж целый год прошел, Как с диким войском он саксонов к нам пришел, Повсюду огнь войны ужасный развевая И наших стран предел мечом опустошая, Спокойный, мирный край в унынье погрузил. Тогда во сретенье врагов Алфред спешил. Стремился он на них с своей дружиной верной, Сражен им многократ враг злобный, лицемерный. В тот час о мире он Алфреду предлагал; По благости души Алфред сей мир приял, Но, ах! сколь лютое за благость награжденье! Флоран стал праздновать с Алфредом примиренье; Злодей ужаснейший нам ков соорудил, Царя и всех вождей на пир он пригласил. В сем пышном торжестве все купно веселились И, злобу позабыв, приязнью съединились, Но вдруг, свой умысел открыв, Флоран-злодей Во гроб Алфреда сверг и наших всех вождей... Алфредов сын Эдгард безвестно где сокрылся, Быть может, с прочими в мрак гроба погрузился... Однако же меж нас был слух распространен, Что он еще живет, в темнице заключен... Но льзя ли слухами нам утешаться сими? Вельзен, младой герой, лишь с войсками своими На празднестве не быв, вождем голландцев стал; Тут с воинством Флоран к столице поспешал И, захватив престол, с тиранством воцарился... Тогда и сам Вельзен со стоном покорился... С тех пор, коварствуя пред ним всегда, Флоран Всё ополчение ему сих вверил стран; Но, верно, между тем во тьме сплетает ковы: Тираны с кротостью губить всегда готовы.
Посол (Вельзен, или освобожденная Голландия, Глинка): Пождите, верные отечества сыны! Вы скоро узрите свободу сей страны. Невинных правота, тиранством угнетенна, Достойна, чтоб о ней крушилась вся вселенна!.. Невинно страждущим защита в небесах; Я скоро с помощью явлюся в сих странах!..