xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Чужехват (Опекун, Сумароков): А тебе, дружок, до этого дела нет. Я уже давно приметил то, что ты за нею волочишься, так ступай со двора долой: ступай, ступай, и чтобы духа твоего здесь не было. Вон, вон из двора, вон, негодный.
Пасквин (Опекун, Сумароков): Вот, Ниса, это тот хиромантик, который мне предсказывал то, что я по кресту счастлив буду, и который мне приятие службы во здешнем доме препоручил, а меня гонят вон за то только, что ты старика любить не хочешь. Без слуг бы были старики, ежели бы они людей своих из домов выгоняли за то, что их молодые не любят женщины.
Валерий (Опекун, Сумароков): Это не хиромантик, да друг нашего с тобою, Валериан, отца, возвращающий мне моего брата, а тебе твою породу.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Что ты такое бредишь? Еще страшный суд не пришел, и воскресения мертвых нет: а младенец этот, о котором ты мелешь, тому уже двадцать два года, как умер. А ежели бы он воскрес, так бы он воскрес так, как он умер,-- двухлетним младенцем, а не едаким пестом: вить люди на том свете не выростают.
Палемон (Опекун, Сумароков): Тебе страшный суд, а ему воскресение мертвых уже пришли.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Помнишь ли ты, что Христос воскрес в день недельный; так и наше из мертвых воскресение в такой же день будет, а сегодня пятница. Конечно, ты нажрался мяса, когда ты позабыл то, что сегодня пятница.
Палемон (Опекун, Сумароков): Какой сегодня день, в этом нужды нет.
Чужехват (Опекун, Сумароков): А ежели я сплутовал, так ты, то ведая, для чего так долго медлил и молчал? И коли я плут, так и ты такой же плут.
Палемон (Опекун, Сумароков): Я в то же время объявлял об этом графу Откупщикову. Однако ты помнишь это, что ты, сведав о том, отнес к господину графу из Валериановых денег десять тысяч; так сказано мне было под рукою, что ежели я хоть намекну о том когда, так места я себе и в Камчатке не сыщу.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Так бы ты бил челом на него.
Палемон (Опекун, Сумароков): Великий бы я получил успех, ежели бы ему же и на него же бить челом начал. Ныне его нет на свете, и правосудие возобновилося, так я это дело в действо и произвел.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Хвали сон, когда сбудется.
Палемон (Опекун, Сумароков): Этот сон уже сбылся.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Чем ты это дело доказать можешь?
Палемон (Опекун, Сумароков): Многим. А первое доказательство вот: войди сюда, старушка.
Палемон (Опекун, Сумароков): Знаешь ли ты этого человека?
Старуха (Опекун, Сумароков): Я худо, родимый, вижу; мне уж в исходе осьмой десяток. . Ах, цесной господин, как ты поседел... Вить бы я тебя не узнала, хоша бы ты мне в глаза наплевал, когда б я тебя не во твоем увидела доме.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Я тебя, старуха, от роду не видывал, и кто ты такова, я не ведаю.
Старуха (Опекун, Сумароков): А помнишь ли ты, господин добрый, как ты мне детище-то отдал?
Чужехват (Опекун, Сумароков): Ты выжила из ума, старуха. Этого никогда не бывало.
Старуха (Опекун, Сумароков): И! родимый! Как не бывало. Еще об этом детище после сказывала мне молодка, будто она его грудью кормила и будто он господский сын. И подлинно походил он на господского сына, как наливное был яблоцко. Она об этом и тому, кому я его отдала, сказывала; да полно, откудова взяться господскому сыну? А своего сынка ты бы не отдал; и змея своих черев не поядает, и чтобы это господский сын был, мы этому не поверили, хоша она в том доме, куды я младенца-то отнесла, и все о нем подноготно рассказывала.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Рехнулась ты, старуха.
Старуха (Опекун, Сумароков): Я худо слышу, боярин.
Чужехват (Опекун, Сумароков): С ума ты спятила.
Старуха (Опекун, Сумароков): Отец мой, мне вить не два века жить, так надо смерть помнить, и говорю я самую сущую истинную правду. А вить и вы, бояря, так же как и мы, умираете, так и вам надо смерть помнить.
Валерий (Опекун, Сумароков): Довольно, старушка, поди с Богом.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Вы все трое плуты, и всех вас должно перевешать.
Валерий (Опекун, Сумароков): Нет, сударь, плут-ат ты, а не мы, и повесить-то должно тебя, а не нас. Добрых людей не вешают нигде, а воров, разбойников и грабителей по всем законам, и божеским и человеческим, во всех просвещенных и человеколюбивых народах вешают. А ежели бы это инако было, так бы не было добрым людям довольныя безопасности на свете. И чем меньше беззаконники погибают от правосудия, тем больше погибают невинные от беззаконников.
Секретарь (Опекун, Сумароков): По решению Государственной Коллегии Правосудия, по утверждению Правительствующего Сената и по Высочайшему повелению учреждено ваше имение описать и то, которое вам собственно принадлежит, отдать Валериану, учинив расчет по опекунству, также и те деньги, которые вами подарены покойному графу Откупщикову, взыскати с его наследников со всеми по указам интересами, а вас отселе взяти под караул ради учинения надлежащия вам по законам казни, для отмщения истине и для отвращения страхом от нетерпимого в честном и благоденственном обществе злодеяния.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Да это дело еще не совсем окончено.
Секретарь (Опекун, Сумароков): Совсем окончено.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Я ни однажды не пытан, а надлежало меня трижды пытать, и ежели бы я трех пыток не вытерпел, тогда бы должно было обвинить меня.
Секретарь (Опекун, Сумароков): Изволь идти.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Мороз меня по коже подирает. Пришло преставление света. Гибну! Гибну! Горю! Тону! Помогите! Умираю! Ввергаюся во ад! Мучуся! Стражду, стражду!
Секретарь (Опекун, Сумароков): Возьмите его.
Чужехват (Опекун, Сумароков): Будьте вы, злодеи мои, прокляты и в сем веце и в будущем.
Валерий (Опекун, Сумароков): Исчезни, беззаконие, и процветай, добродетель! А ты, любовь, дражайшая утеха в жизни человеческой, вкоренившаяся в сердца наши и увеселяющая нас прекрасными своими цветами, дай нам вкусити сладкие плоды свои!
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше. Для меня Так это ясно, как простая гамма. Родился я с любовию к искусству; Ребенком будучи, когда высоко Звучал орган в старинной церкви нашей, Я слушал и заслушивался – слезы Невольные и сладкие текли. Отверг я рано праздные забавы; Науки, чуждые музыке, были Постылы мне; упрямо и надменно От них отрекся я и предался Одной музыке. Труден первый шаг И скучен первый путь. Преодолел Я ранние невзгоды. Ремесло Поставил я подножием искусству; Я сделался ремесленник: перстам Придал послушную, сухую беглость И верность уху. Звуки умертвив, Музыку я разъял, как труп. Поверил Я алгеброй гармонию. Тогда Уже дерзнул, в науке искушенный, Предаться неге творческой мечты. Я стал творить; но в тишине, но в тайне, Не смея помышлять еще о славе. Нередко, просидев в безмолвной келье Два, три дня, позабыв и сон и пищу, Вкусив восторг и слезы вдохновенья, Я жег мой труд и холодно смотрел, Как мысль моя и звуки, мной рожденны, Пылая, с легким дымом исчезали. Что говорю? Когда великий Глюк Явился и открыл нам новы тайны Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так любил, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ним Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную? Усильным, напряженным постоянством Я наконец в искусстве безграничном Достигнул степени высокой. Слава Мне улыбнулась; я в сердцах людей Нашел созвучия своим созданьям. Я счастлив был: я наслаждался мирно Своим трудом, успехом, славой; также Трудами и успехами друзей, Товарищей моих в искусстве дивном. Нет! никогда я зависти не знал, О, никогда! – нижe, когда Пиччини Пленить умел слух диких парижан, Ниже, когда услышал в первый раз Я Ифигении начальны звуки. Кто скажет, чтоб Сальери гордый был Когда-нибудь завистником презренным, Змеей, людьми растоптанною, вживе Песок и пыль грызущею бессильно? Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне Завистник. Я завидую; глубоко, Мучительно завидую. – О небо! Где ж правота, когда священный дар, Когда бессмертный гений – не в награду Любви горящей, самоотверженья, Трудов, усердия, молений послан – А озаряет голову безумца, Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ага! увидел ты! а мне хотелось Тебя нежданной шуткой угостить.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ты здесь! – Давно ль?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Сейчас. Я шел к тебе, Нес кое-что тебе я показать; Но, проходя перед трактиром, вдруг Услышал скрыпку… Нет, мой друг, Сальери! Смешнее отроду ты ничего Не слыхивал… Слепой скрыпач в трактире Разыгрывал voi che sapete. Чудо! Не вытерпел, привел я скрыпача, Чтоб угостить тебя его искусством. Войди! Из Моцарта нам что-нибудь!
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): И ты смеяться можешь?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ах, Сальери! Ужель и сам ты не смеешься?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Нет. Мне не смешно, когда маляр негодный Мне пачкает Мадонну Рафаэля, Мне не смешно, когда фигляр презренный Пародией бесчестит Алигьери. Пошел, старик.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Постой же: вот тебе, Пей за мое здоровье. Ты, Сальери, Не в духе нынче. Я приду к тебе В другое время.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Что ты мне принес?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Нет – так; безделицу. Намедни ночью Бессонница моя меня томила, И в голову пришли мне две, три мысли. Сегодня их я набросал. Хотелось Твое мне слышать мненье; но теперь Тебе не до меня.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ах, Моцарт, Моцарт! Когда же мне не до тебя? Садись; Я слушаю.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Представь себе... кого бы? Ну, хоть меня – немного помоложе; Влюбленного – не слишком, а слегка – С красоткой, или с другом – хоть с тобой, Я весел… Вдруг: виденье гробовое, Незапный мрак иль что-нибудь такое… Ну, слушай же.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ты с этим шел ко мне И мог остановиться у трактира И слушать скрыпача слепого! – Боже! Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Что ж, хорошо?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Какая глубина! Какая смелость и какая стройность! Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; Я знаю, я.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ба! право? может быть... Но божество мое проголодалось.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Послушай: отобедаем мы вместе В трактире Золотого Льва.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Пожалуй; Я рад. Но дай схожу домой сказать Жене, чтобы меня она к обеду Не дожидалась.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Жду тебя; смотри ж. Нет! не могу противиться я доле Судьбе моей: я избран, чтоб его Остановить – не то мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой…. Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет: Наследника нам не оставит он. Что пользы в нем? Как некий херувим, Он несколько занес нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, после улететь! Так улетай же! чем скорей, тем лучше. Вот яд, последний дар моей Изоры. Осьмнадцать лет ношу его с собою – И часто жизнь казалась мне с тех пор Несносной раной, и сидел я часто С врагом беспечным за одной трапезой, И никогда на шепот искушенья Не преклонился я, хоть я не трус, Хотя обиду чувствую глубоко, Хоть мало жизнь люблю. Все медлил я. Как жажда смерти мучила меня, Что умирать? я мнил: быть может, жизнь Мне принесет незапные дары; Быть может, посетит меня восторг И творческая ночь и вдохновенье; Быть может, новый Гайден сотворит Великое – и наслажуся им… Как пировал я с гостем ненавистным, Быть может, мнил я, злейшего врага Найду; быть может, злейшая обида В меня с надменной грянет высоты – Тогда не пропадешь ты, дар Изоры. И я был прав! и наконец нашел Я моего врага, и новый Гайден Меня восторгом дивно упоил! Теперь – пора! заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Что ты сегодня пасмурен?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Я? Нет!
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ты верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен? Обед хороший, славное вино, А ты молчишь и хмуришься.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Признаться, Мой Requiem меня тревожит.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): А! Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Давно, недели три. Но странный случай… Не сказывал тебе я?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Нет.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Так слушай. Недели три тому, пришел я поздно Домой. Сказали мне, что заходил За мною кто-то. Отчего – не знаю, Всю ночь я думал: кто бы это был? И что ему во мне? Назавтра тот же Зашел и не застал опять меня. На третий день играл я на полу С моим мальчишкой. Кликнули меня; Я вышел. Человек, одетый в черном, Учтиво поклонившись, заказал Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас И стал писать – и с той поры за мною Не приходил мой черный человек; А я и рад: мне было б жаль расстаться С моей работой, хоть совсем готов Уж Requiem. Но между тем я…
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Что?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Мне совестно признаться в этом…
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): В чем же?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Мне день и ночь покоя не дает Мой черный человек. За мною всюду Как тень он гонится. Вот и теперь Мне кажется, он с нами сам-третей Сидит.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): И, полно! что за страх ребячий? Рассей пустую думу. Бомарше Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери, Как мысли черные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку Иль перечти „Женитьбу Фигаро“».
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Да! Бомарше ведь был тебе приятель; Ты для него «Тарара» сочинил, Вещь славную. Там есть один мотив… Я все твержу его, когда я счастлив… Ла ла ла ла… Ах, правда ли, Сальери, Что Бомарше кого-то отравил?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Не думаю: он слишком был смешон Для ремесла такого.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Он же гений, Как ты да я. А гений и злодейство – Две вещи несовместные. Не правда ль?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Ты думаешь? Ну, пей же.
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): За твое Здоровье, друг, за искренний союз, Связующий Моцарта и Сальери, Двух сыновей гармонии.
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Постой, Постой, постой!.. Ты выпил… без меня?
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Довольно, сыт я. Слушай же, Сальери, Мой Requiem. Ты плачешь?
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): Эти слезы Впервые лью: и больно и приятно, Как будто тяжкий совершил я долг, Как будто нож целебный мне отсек Страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы… Не замечай их. Продолжай, спеши Еще наполнить звуками мне душу…
Моцарт (Моцарт и Сальери, Пушкин): Когда бы все так чувствовали силу Гармонии! Но нет: тогда б не мог И мир существовать; никто б не стал Заботиться о нуждах низкой жизни; Все предались бы вольному искусству. Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов. Не правда ль? Но я нынче нездоров, Мне что-то тяжело; пойду засну. Прощай же!
Сальери (Моцарт и Сальери, Пушкин): До свиданья. Ты заснешь Надолго, Моцарт! Но ужель он прав, И я не гений? Гений и злодейство Две вещи несовместные. Неправда: А Бонаротти? Или это сказка Тупой, бессмысленной толпы – и не был Убийцею создатель Ватикана?
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Во что бы то ни стало на турнире Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван. Пробит насквозь, испорчен. Невозможно Его надеть. Достать мне надо новый. Какой удар! проклятый граф Делорж!
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): И вы ему порядком отплатили: Как из стремян вы вышибли его, Он сутки замертво лежал — и вряд ли Оправился.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): А все ж он не в убытке; Его нагрудник цел венецианский, А грудь своя: гроша ему не стоит; Другой себе не станет покупать. Зачем с него не снял я шлема тут же! А снял бы я, когда б не было стыдно Мне дам и герцога. Проклятый граф! Он лучше бы мне голову пробил. И платье нужно мне. В последний раз Все рыцари сидели тут в атласе Да бархате; я в латах был один За герцогским столом. Отговорился Я тем, что на турнир попал случайно. А нынче что скажу? О бедность, бедность! Как унижает сердце нам она! Когда Делорж копьем своим тяжелым Пробил мне шлем и мимо проскакал, А я с открытой головой пришпорил Эмира моего, помчался вихрем И бросил графа на двадцать шагов, Как маленького пажа; как все дамы Привстали с мест, когда сама Клотильда, Закрыв лицо, невольно закричала, И славили герольды мой удар, — Тогда никто не думал о причине И храбрости моей и силы дивной! Взбесился я за поврежденный шлем, Геройству что виною было? — скупость. Да! заразиться здесь не трудно ею Под кровлею одной с моим отцом. Что бедный мой Эмир?
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Он все хромает. Вам выехать на нем еще нельзя.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Ну, делать нечего: куплю Гнедого. Недорого и просят за него.
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Недорого, да денег нет у нас.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Что ж говорит бездельник Соломон?
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Он говорит, что более не может Взаймы давать вам денег без заклада.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Заклад! а где мне взять заклада, дьявол!
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Я сказывал.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Что ж он?
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Кряхтит да жмется.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Да ты б ему сказал, что мой отец Богат и сам, как жид, что рано ль, поздно ль Всему наследую.
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Я говорил.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Что ж?
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Жмется да кряхтит.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Какое горе!
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Он сам хотел прийти.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Ну, слава богу. Без выкупа не выпущу его. Кто там?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Слуга ваш низкий.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): А, приятель! Проклятый жид, почтенный Соломон, Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу, Не веришь в долг.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Ах, милостивый рыцарь, Клянусь вам: рад бы... право не могу. Где денег взять? весь разорился я, Всё рыцарям усердно помогая. Никто не платит. Вас хотел просить, Не можете ль хоть часть отдать...
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Разбойник! Да если б у меня водились деньги, С тобою стал ли б я возиться? Полно, Не будь упрям, мой милый Соломон; Давай червонцы. Высыпи мне сотню, Пока тебя не обыскали.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Сотню! Когда б имел я сто червонцев!
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Слушай: Не стыдно ли тебе своих друзей Не выручать?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Клянусь вам...
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Полно, полно. Ты требуешь заклада? что за вздор! Что дам тебе в заклад? свиную кожу? Когда б я мог что заложить, давно Уж продал бы. Иль рыцарского слова Тебе, собака, мало?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Ваше слово, Пока вы живы, много, много значит. Все сундуки фламандских богачей Как талисман оно вам отопрет. Но если вы его передадите Мне, бедному еврею, а меж тем Умрете (боже сохрани), тогда В моих руках оно подобно будет Ключу от брошенной шкатулки в море.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Ужель отец меня переживет?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Как знать? дни наши сочтены не нами; Цвел юноша вечор, а нынче умер, И вот его четыре старика Несут на сгорбленных плечах в могилу. Барон здоров. Бог даст — лет десять, двадцать И двадцать пять и тридцать проживет он.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Ты врешь, еврей: да через тридцать лет Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги На что мне пригодятся?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Деньги? — деньги Всегда, во всякий возраст нам пригодны; Но юноша в них ищет слуг проворных И не жалея шлет туда, сюда. Старик же видит в них друзей надежных И бережет их как зеницу ока.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): О! мой отец не слуг и не друзей В них видит, а господ; и сам им служит. И как же служит? как алжирский раб, Как пес цепной. В нетопленной конуре Живет, пьет воду, ест сухие корки, Всю ночь не спит, все бегает да лает. А золото спокойно в сундуках Лежит себе. Молчи! когда-нибудь Оно послужит мне, лежать забудет.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Да, на бароновых похоронах Прольется больше денег, нежель слез. Пошли вам бог скорей наследство.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Amen!
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): А можно б...
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Что?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Так, думал я, что средство Такое есть...
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Какое средство?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Так — Есть у меня знакомый старичок, Еврей, аптекарь бедный...
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Ростовщик Такой же, как и ты, иль почестнее?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Нет, рыцарь, Товий торг ведет иной — Он составляет капли... право, чудно, Как действуют они.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): А что мне в них?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): В стакан воды подлить... трех капель будет, Ни вкуса в них, ни цвета не заметно; А человек без рези в животе, Без тошноты, без боли умирает.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Твой старичок торгует ядом.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Да — И ядом.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Что ж? взаймы на место денег Ты мне предложишь склянок двести яду, За склянку по червонцу. Так ли, что ли?
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Смеяться вам угодно надо мною — Нет; я хотел... быть может, вы... я думал, Что уж барону время умереть.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Как! отравить отца! и смел ты сыну... Иван! держи его. И смел ты мне!.. Да знаешь ли, жидовская душа, Собака, змей! что я тебя сейчас же На воротах повешу.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Виноват! Простите: я шутил.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Иван, веревку.
Жид (Скупой рыцарь, Пушкин): Я... я шутил. Я деньги вам принес.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Вон, пес! Вот до чего меня доводит Отца родного скупость! Жид мне смел Что предложить! Дай мне стакан вина, Я весь дрожу... Иван, однако ж деньги Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым, Возьми его червонцы. Да сюда Мне принеси чернильницу. Я плуту Расписку дам. Да не вводи сюда Иуду этого... Иль нет, постой, Его червонцы будут пахнуть ядом, Как сребреники пращура его... Я спрашивал вина.
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): У нас вина — Ни капли нет.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): А то, что мне прислал В подарок из Испании Ремон?
Иван (Скупой рыцарь, Пушкин): Вечор я снес последнюю бутылку Больному кузнецу.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Да, помню, знаю... Так дай воды. Проклятое житье! Нет, решено — пойду искать управы У герцога: пускай отца заставят Меня держать как сына, не как мышь, Рожденную в подполье.
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Поверьте, государь, терпел я долго Стыд горькой бедности. Когда б не крайность, Вы б жалобы моей не услыхали.
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Я верю, верю: благородный рыцарь, Таков, как вы, отца не обвинит Без крайности. Таких развратных мало... Спокойны будьте: вашего отца Усовещу наедине, без шуму. Я жду его. Давно мы не видались. Он был друг деду моему. Я помню, Когда я был еще ребенком, он Меня сажал на своего коня И покрывал своим тяжелым шлемом, Как будто колоколом. Это кто? Не он ли?
Альбер (Скупой рыцарь, Пушкин): Так, он, государь.
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Подите ж В ту комнату. Я кликну вас. Барон, Я рад вас видеть бодрым и здоровым.
Барон (Скупой рыцарь, Пушкин): Я счастлив, государь, что в силах был По приказанью вашему явиться.
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Давно, барон, давно расстались мы. Вы помните меня?
Барон (Скупой рыцарь, Пушкин): Я, государь? Я как теперь вас вижу. О, вы были Ребенок резвый. Мне покойный герцог Говаривал: Филипп (он звал меня Всегда Филиппом), что ты скажешь? а? Лет через двадцать, право, ты да я, Мы будем глупы перед этим малым... Пред вами, то есть...
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Мы теперь знакомство Возобновим. Вы двор забыли мой.
Барон (Скупой рыцарь, Пушкин): Стар, государь, я нынче: при дворе Что делать мне? Вы молоды; вам любы Турниры, праздники. А я на них Уж не гожусь. Бог даст войну, так я Готов, кряхтя, взлезть снова на коня; Еще достанет силы старый меч За вас рукой дрожащей обнажить.
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Барон, усердье ваше нам известно; Вы деду были другом; мой отец Вас уважал. И я всегда считал Вас верным, храбрым рыцарем — но сядем. У вас, барон, есть дети?
Барон (Скупой рыцарь, Пушкин): Сын один.
Герцог (Скупой рыцарь, Пушкин): Зачем его я при себе не вижу? Вам двор наскучил, но ему прилично В его летах и званье быть при нас.
Барон (Скупой рыцарь, Пушкин): Мой сын не любит шумной, светской жизни; Он дикого и сумрачного нрава — Вкруг замка по лесам он вечно бродит, Как молодой олень.