xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Война и мир против моей любви воюет! Противилась моим желаниям война; Но нынь, Клеона, мир свирепее враждует; Меня сильняе бурь колеблет тишина! Сугубым бременем за что отягощаюсь? В супружество дают тому, кто мне постыл! Довольно ль, что того, кого люблю, лишаюсь? О небо, не нашли мне казни выше сил! Когда б еще война поныне продолжалась, То мучил бы меня один лишь только страх, Мне лучше, если б я Селиму в плен досталась, Как славно царствовать в Мамаевых странах. Ах, если б было то и я бы верно знала, Что равным пламенем Селим ко мне горит, То, слез поток пролив, отцу бы всё сказала, Что дух мой и язык с тобою говорит. Он, видя искренность, на плач бы преклонился И нашу, может быть, любовь бы утвердил. Или б и мой живот с надеждой прекратился, В спокойстве, что уже Селим меня любил. Но ныне ненависть в одну страну склоняет, В другу отчаянье несчастную влечет. Как на море корабль то буря похищает, То вод стремление против нее несет; Так я, противными страстями вдруг борима, Не чая одолеть, должна против стоять. Отчаявшись иметь в супружестве Селима, Отчаявшись любить Мамая, что начать?
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): Ах, лучше то избрать, что подлинно известно, Как оного желать, чему не можно быть. Хотя Селимово лице тебе прелестно, Но, праву следуя, старайся позабыть.
Тамира (Тамира и Селим, Ломоносов): Довольно и того, что права и законы, Во обуздании любовну страсть крепят; Довольно от стыда любовникам препоны, Когда взаимной жар друг в друге знать хотят. Но развращенной век насильства умножает; Отеческа гроза, богатство, род и честь Коль многих в вечное несчастье погружает, Любви желающих достатки предпочесть. Какая польза в том, что златом испещренный И каменьем драгим в глазах блестит чертог, Когда мой будет дух, от оных отвращенный, К тому всегда вперен, чего иметь не мог. Дабы на мало лет восстановить союзы, Родители дают свою залогом кровь, На детские сердца кладут несносны узы: В какой неволе ты, дражайшая любовь! Я вам завидую, которы отдаленно От гордых сих палат живете в тишине: У вас веселие равно и непременно, И прямо счастливы лишь только вы одне, У вас вольна от уз живет любовь святая; У вас не для отцов, но любят для себя, Союзов никаких ни выгод не считая, Но склонность лишь своих сердец употребя. Коль счастлива была б, коль счастлива Тамира! Когда б с ней был Селим в одном лугу пастух: Не злато, не венцы, не царская порфира, Но верная б любовь соединила двух.
Клеона (Тамира и Селим, Ломоносов): Одно тебе еще прибежище осталось. Ты дяде мысль сию, царевна, объяви; Спеши, пойдем, пока совсем не основалось Супружество твоей противное любви.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Выпит досуха кубок венчальный, Съеден дочиста свадебный бык, Отчего ж вы сидели печальны На торжественном пире владык? Снорре, Груббе, полярные волки, Лаге, Ахти, волчата мои, Что за странные слышал я толки Пред лицом венценосной любви? Вы шептались о клятве, о мести, О короне с чужой головы, О Гер-Педере… даже к невесте Подходили угрюмыми вы.
Лаге (Гондла, Гумилёв): У невесты мерцающий взгляд Был так горько порой затуманен…
Ахти (Гондла, Гумилёв): Что ж! жених некрасив и горбат, И к тому же ещё христианин.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Не такого бы ей жениха Мы средь юношей наших сыскали…
Снорре (Гондла, Гумилёв): Пусть покорна она и тиха, Но печальнее мы не видали.
Конунг (Гондла, Гумилёв): Вы не любите Гондлы, я знаю, Может быть, даже сам не люблю, Но не Гондле я Леру вручаю, А Ирландии всей королю. С каждым годом становится туже Крепкий узел, сжимающий нас, Слишком злобны норвежские мужи, У шотландца завистливый глаз. Даже скрелинги, псы, а не волки, Нападая ночною порой, Истребили за морем посёлки, Обретённые некогда мной. Над своими нас манит победа, Каждый род ополчился на род, Нападает сосед на соседа, Брат на брата с дубиной идёт. Над Исландией тучи нависли, И она бы погибла, но я Небывалое дело замыслил — Дать свободной стране короля. Там, в Ирландии, жёны, как луны, Мужи ясны, в единстве святом, Ибо скальдов певучие струны Не нахвалятся их королём. Осмотрительно, мудро и тонко Я давал наставленья послам, Чтоб оттуда достать лебедёнка Благородного выводка нам. И Гер-Педер, моряк именитый, На холодный исландский утёс Из Ирландии, лавром увитой, Королевского сына привёз. Гондла вырос, и ныне венчают Гондлу с Лерой Спаситель и Тор, Это волки союз заключают С лебедями спокойных озёр. Две страны под единой державой, Два могучих орлиных крыла Устремятся за громкою славой Непреклонною волей орла.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Только кровь в нём, о Конунг, не наша, Слаб в бою он и в играх ленив…
Снорре (Гондла, Гумилёв): Но Ирландия — полная чаша Виноградников, пастбищ и нив.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Гондла! Гондла, властитель великий!
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ну наделал Гер-Педер хлопот!
Снорре (Гондла, Гумилёв): Не признаем его мы владыкой, Но быть может признает народ.
Ахти (Гондла, Гумилёв): А когда мы откроем народу Всё, что знаем об этом щенке, Кто такой он, какого он роду, Где он будет, в дворце иль реке?
Груббе (Гондла, Гумилёв): Гондлу сжить нам пора бы со света, Что нам конунг, ведь мы в стороне, Надоела история эта Подменённых мальчишек и мне.
Лаге (Гондла, Гумилёв): Конунг стар.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Вы же знаете, дети, Что страшней не найти никого, Если б даже десятки столетий Навалились на плечи его. Он походкой неспешной, чугунной Сорок тысяч датчан раздавил И, единственный в целой подлунной, На таинственный полюс ступил. Никогда вы его не могли бы О пощаде за ложь умолить, Пусть сожрали Гер-Педера рыбы, Старый Снорре надеется жить.
Лаге (Гондла, Гумилёв): А безумье сегодняшней свадьбы! Мы ведь знаем, кто Лерина мать… Снорре, может быть, это сказать бы?
Снорре (Гондла, Гумилёв): И об этом нам надо молчать.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Яд помог бы нам в нашей заботе, Так чтоб в смерть перешло забытьё.
Лаге (Гондла, Гумилёв): И бывает ещё: на охоте Не туда попадает копьё.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Нет, я шутку придумал другую: Гондла всё-таки духом высок, Нанесём ему рану такую Прямо в сердце, чтоб встать он не мог. Только Лера окажется в спальне И погасит огонь ночника, Я беседой искусной и дальней Задержу жениха простака, Этим временем Лаге к невесте Проберётся и будет молчать, Женский стыд с боязливостью вместе Не дадут ей обмана понять. И для Гондлы, вы знаете сами, Станет мир тяжелее тюрьмы… Над союзом волков с лебедями Нахохочемся досыта мы.
Снорре (Гондла, Гумилёв): Верно! Этой обиды не может Самый низкий мужчина снести.
Груббе (Гондла, Гумилёв): Если душу подобное гложет, То от смерти её не спасти.
Лаге (Гондла, Гумилёв): И наверное милая Лера Свой смирить догадается гнев, Ведь ещё не бывало примера, Чтоб пленяли горбатые дев.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Чу, идут! Расходитесь скорее, Лаге здесь, остальные сюда!
Груббе (Гондла, Гумилёв): Лет хоть на тридцать будь я свежее, Я бы с Лаге поспорил тогда.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Лера, Лера, надменная дева, Ты как прежде бежишь от меня!
Лера (Гондла, Гумилёв): Я боюсь, как небесного гнева, Глаз твоих голубого огня.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ты боишься? Возможно ли это? Ведь не ты ли бывала всегда Весела, как могучее лето, И вольна, как морская вода? И не ты ли охоты водила На своём вороном скакуне И цветов никогда не дарила, Никогда, одинокому, мне?
Лера (Гондла, Гумилёв): Вспоминаешь ты Леру дневную, Что от солнца бывает пьяна, А печальную Лаик ночную Знает только седая луна.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Лаик… странное, сладкое имя…
Лера (Гондла, Гумилёв): Так звала меня некогда мать, Из Ирландии родом. Такими Именами не здесь называть!
Гондла (Гондла, Гумилёв): Это имя мне дивно знакомо, И такая знакомая ты, И такая на сердце истома От сверканья твоей красоты! Ты не любишь меня, ты смеялась Над уродливым Гондлой всегда…
Лера (Гондла, Гумилёв): Но когда я одна оставалась, Я так горько рыдала тогда. Для чего-то слепыми ночами Уверяла лукавая мгла, Что не горб у тебя за плечами — Два серебряно-белых крыла, И что родина наша не эта Ненавистная сердцу тюрьма, А страна, где зелёное лето Никогда не сменяет зима. Днём всё иначе. Боги неволят Леру быть и весёлой и злой, Ликовать, если рубят и колят, И смеяться над Лаик ночной.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Дорогая, какое безумье, Огневое безумье любовь! Где вы, долгие годы раздумья, Чуть запела горячая кровь! Что мне гордая Лера дневная На огромном вспенённом коне, Ты не Лера, ты девочка Лаик, Одинокая в этой стране.
Лера (Гондла, Гумилёв): Как ты бледен и смотришь, маня… Неужели ты любишь меня?
Гондла (Гондла, Гумилёв): Я так вольно и сладко люблю, Словно отдал себя кораблю, А с тобой я ещё не слыхал, Как шумит набегающий вал. И совсем не морские слова Ты сказала с волшебной тоской, Я внимал им, но понял едва, Я услышал в них ветер морской. Значит, правда открылась святым, Что за бредами в нашей крови И за миром, за миром земным Есть свободное море любви. Серафимы стоят у руля Пёстропарусных лёгких ладей, А вдали зеленеет земля В снеговой белизне лебедей. Сердце слышит, как плещет вода, Сердце бьётся, как птица в руке, Там Мария, Морская Звезда, На высоком стоит маяке.
Лера (Гондла, Гумилёв): Ты бледнеешь опять, ты дрожишь… Что с тобой, королевич мой белый? Ты прекрасен, когда говоришь, Ты как Бальдер, бросающий стрелы.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ночь летит и летит на закат, Ночи летние песни короче, Вон, за окнами совы кружат, Эти тихие горлинки ночи. Ах, к таинственной спальне твоей Я сегодня пройду за тобою, И любимая станет моей, Самой близкой и самой родною.
Лера (Гондла, Гумилёв): Только, милый, не сразу входи, Умоляю тебя, подожди, Это глупое сердце в груди, Что боится ещё, пощади.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Королевич, большую услугу Ты бы мог мне теперь оказать…
Гондла (Гондла, Гумилёв): Это Ахти? Старинному другу, Другу детства готов я внимать. Помнишь, между рябин, по дорожке Мы взбегали на каменный вал, Ты так часто мне ставил подножки, Я срывался, а ты хохотал.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Это Лаге.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Конечно, и Лаге. Он со мной был особенно груб. Как дивился его я отваге И улыбке насмешливых губ! Быстроглазый, большой, смуглолицый, Всех красивей, сильней и смелей, Он казался мне хищною птицей, Ты же — волком исландских полей. Странно! Был я и хилый и дикий, Всех боялся и плакал всегда, А над сильными буду владыкой, И невеста моя, как звезда.
Ахти (Гондла, Гумилёв): В день, когда ты получишь державу И властителем станешь вполне, Ты наверно устроишь облаву Небывалую в нашей стране?
Гондла (Гондла, Гумилёв): Я люблю, чтоб спокойно бродили Серны в рощах, щипля зеленя; Слишком долго и злобно травили, Точно дикую серну, меня.
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ну, тогда ты поднимешь дружину И войною пойдёшь на датчан? Хорошо королевскому сыну Опорожнить на поле колчан.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Ахти, мальчик жестокий и глупый, Знай, что больше не будет войны, Для чего безобразные трупы На коврах многоцветных весны?
Ахти (Гондла, Гумилёв): Понял. Все мы узнаем на деле, Что отрадно веселье одно, Что милы и седые метели, Если женщины пенят вино.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Все вы, сильны, красивы и прямы, За горбатым пойдёте за мной, Чтобы строить высокие храмы Над грозящей очам крутизной. Слышу, слышу, как льётся победный, Мерный благовест с диких высот, То не колокол гулкий и медный — Лебединое сердце поёт. Поднимаются тонкие шпили (Их не ведали наши отцы) — Лебединых сверкающих крылий Устремлённые в небо концы. И окажется правдой поверье, Что земля хороша и свята, Что она — золотое преддверье Огнезарного Дома Христа. Ты просил о какой-то услуге?
Ахти (Гондла, Гумилёв): Ты уже оказал мне её. Что же медлишь нести ты к подруге Лебединое сердце своё?
Лаге (Гондла, Гумилёв): Как? Ты думаешь драться со мною, Хочешь силу изведать мою, Так прощайся, цыплёнок, с землёю, Потому что тебя я убью.
Гондла (Гондла, Гумилёв): Где он, где он, мой камень надгробный? Как ты в спальню невесты проник? Кто ты? Волк ненавистный и злобный Иль мой собственный страшный двойник?
Лаге (Гондла, Гумилёв): Ночью кошки и чёрные серы, А отважным удачливый путь! Что за нежные губы у Леры И какая высокая грудь!
Снорре (Гондла, Гумилёв): Гондла умер.
Лера (Гондла, Гумилёв): Любимый, любимый, Я не вынесу этих скорбей, Ты живи, небесами хранимый, А меня пожалей и убей…
Гондла (Гондла, Гумилёв): Нет, я часто пугался пустого, И сейчас это, может быть, бред, Старый конунг последнего слова Не сказал, многознающий, нет! Боль найдёт неожиданной тучей И, как туча, рассеется боль — Гондла умер? Нет, Гондла живучий, Гондла ваш перед Богом король!
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Что, всё еще в Каспийское море впадает подлая Волга?
Чудаков (Баня, Маяковский): Да, но это теперь ненадолго. Часы закладывайте и продавайте.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Хорошо, что я их еще и не купил.
Чудаков (Баня, Маяковский): Не покупай! Не покупай ни в коем случае! Скоро эта тикающая плоская глупость станет смешней, чем лучина на Днепрострое, беспомощней, чем бык в Автодоре.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Унасекомили, значит, Швейцарию?
Чудаков (Баня, Маяковский): Да не щелкай ты языком на мелких сегодняшних политических счетах! Моя идея грандиознее. Волга человечьего времени, в которую нас, как бревна в сплав, бросало наше рождение, бросало барахтаться и плыть по течению, – эта Волга отныне подчиняется нам. Я заставлю время и стоять и мчать в любом направлении и с любой скоростью. Люди смогут вылазить из дней, как пассажиры из трамваев и автобусов. С моей машиной ты можешь остановить секунду счастья и наслаждаться месяц, пока не надоест. С моей машиной ты можешь взвихрить растянутые тягучие годы горя, втянуть голову в плечи, и над тобой, не задевая и не раня, сто раз в минуту будет проноситься снаряд солнца, приканчивая черные дни. Смотри, фейерверочные фантазии Уэльса, футуристический мозг Эйнштейна, звериные навыки спячки медведей и иогов – всё, всё спрессовано, сжато и слито в этой машине.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Почти ничего не понимаю и во всяком случае совсем ничего не вижу.
Чудаков (Баня, Маяковский): Да напяль же ты очки! Тебя слепят эти планки платины и хрусталя, этот блеск лучевых сплетений. Видишь? Видишь?..
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ну, вижу...
Чудаков (Баня, Маяковский): Смотри, ты призаметил эти две линейки, горизонтальную и вертикальную, с делениями, как на весах?
Чудаков (Баня, Маяковский): Этими линейками ты отмеряешь куб необходимого пространства. Смотри, ты видишь этот колесный регулятор?
Чудаков (Баня, Маяковский): Этим ключом ты изолируешь включенное пространство и отсекаешь от всех тяжестей все потоки земного притяжения и вот этими странноватыми рычажками включаешь скорость и направление времени.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Понимаю! Здо́рово! Необычайно!!! Это значит – собирается, например, всесоюзный съезд по вопросу об успокоении возбуждаемых вопросов, ну, и, конечно, предоставляется слово для приветствия от Государственной академии научных художеств государственному товарищу Когану, и как только он начал: «Товарищи, сквозь щупальцы мирового империализма красной нитью проходит волна...» – я его отгораживаю от президиума и запускаю время со скоростью полтораста минут в четверть часа. Он себе потеет, приветствует, приветствует и потеет часа полтора, а публика глядит: академик только рот разинул – и уже оглушительные аплодисменты. Все облегченно вздохнули, подняли с кресел свеженькие зады и айда работать. Так?
Чудаков (Баня, Маяковский): Фу, какая гадость! Чего ты мне какого-то Когана суешь? Я тебе объясняю это дело вселенской относительности, дело перевода определения времени из метафизической субстанции, из ноумена в реальность, подлежащему химическому и физическому воздействию.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): А я что говорю? Я это и говорю: ты себе построй реальную станцию с полным химическим и физическим воздействием, а мы от нее проведем провода, ну, скажем, на все куриные инкубаторы, в пятнадцать минут будем взращивать полупудовую курицу, а потом ей под крылышко штепсель, выключим время – и сиди, курица, и жди, пока тебя не поджарили и не съели.
Чудаков (Баня, Маяковский): Какие инкубаторы, какие курицы?!! Я тебе...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Да, ладно, ладно, ты думай себе хоть про слонов, хоть про жирафов, если тебе про мелкую скотину и думать унизительно. А мы всё это к нашим сереньким цыплятам сами приспособим...
Чудаков (Баня, Маяковский): Ну, что за пошлятина! Я чувствую, что ты со своим практическим материализмом скоро из меня самого курицу сделаешь. Чуть я размахнусь и хочу лететь – ты из меня перья выщипываешь.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ну, ладно, ладно, не горячись. А если я у тебя даже какое перо и выщипал, ты извини, я тебе его обратно вставлю. Летай, пари, фантазируй, мы твоему энтузиазму помощники, а не помеха. Ну, не злись, парнишка, запускай, закручивай свою машину. Чего помочь-то?
Чудаков (Баня, Маяковский): Внимание! Я только трону колесо, и время рванется и пустится сжимать и менять пространство, заключенное нами в клетку изоляторов. Сейчас я отбиваю хлеб у всех пророков, гадалок и предсказателей.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Постой, Чудаков, дай я стану сюда, может, я через пять минут выйду из комсомольца в этакие бородатые Марксы. Или нет, буду старым большевиком с трехсотлетним стажем. Я тебе тогда всё сразу проведу.
Чудаков (Баня, Маяковский): Осторожно, сумасшедший! Если в идущих годах здесь проляжет стальная ферма подземной дороги, то, вмещаясь своим щуплым тельцем в занятое сталью пространство, ты моментально превратишься в зубной порошок. И, может быть, в грядущем вагоны сверзятся с рельс, а здесь небывалым времятрясением в тысячу баллов к чортовой бабушке разворотит весь подвал. Сейчас опасно пускаться туда, надо подождать идущих оттуда. Поворачиваю медленно-медленно – всего в минуту пять лет...
Фоскин (Баня, Маяковский): Постой, товарищ, обожди минуточку. Тебе всё равно крутить машину. Сделай одолжение, сунь в твою машину мою облигацию, – не зря я в нее вцепился и не продаю, – может, она через пять минут уже сто тысяч выиграет.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Догадался! Тогда туда весь Наркомфин с Брюхановым засунуть надо, а то же ж ты выиграешь, а они всё равно тебе не поверят – таблицу спросят.
Чудаков (Баня, Маяковский): Ну вот, я вам в будущее дверь пробиваю, а вы на рубли сползли... Фу, исторические материалисты!
Фоскин (Баня, Маяковский): Дура, я ж для тебя с выигрышем тороплюсь. У тебя на твой опыт есть деньги?
Чудаков (Баня, Маяковский): Да... Деньги есть?
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Деньги?
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Ду ю спик инглиш? Ах, так шпрехен зи дейч? Парле ву франсе, наконец? Ну, я так и знала! Это утомительно очень. Я принуждена делать традюксион с нашего на рабоче-крестьянский. Мосье Иван Иванович, товарищ Иван Иванович! Вы, конечно, знаете Иван Ивановича?
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Здравствуйте, здравствуйте, дорогой товарищ! Не стесняйтесь! Я показываю наши достижения, как любит говорить Алексей Максимыч. Я сам иногда... но, понимаете, эта нагрузка! Нам, рабочим и крестьянам, очень, очень нужен свой, красный Эдисон. Конечно, кризис нашего роста, маленькие недостатки механизма, лес рубят – щепки летят... Еще одно усилие – и это будет изжито. У вас есть телефон? Ах, у вас нет телефона! Ну, я скажу Николаю Ивановичу, он не откажет. Но если он откажет, можно пойти к самому Владимиру Панфилычу, он, конечно, пойдет навстречу. Ведь даже и Семен Семенович мне постоянно говорит: «Нужен, – говорит, – нам, рабочим и крестьянам, нужен красный, свой, советский Эдисон». Товарищ Моментальников, надо открыть широкую кампанию.
Моментальников (Баня, Маяковский): Эчеленца, прикажите! Аппетит наш невелик. Лишь зад-да-да-да-данье нам дадите, – всё исполним в тот же миг.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мосье Моментальнико́в, товарищ Моментальников! Сотрудник! Попутчик! Видит – советская власть идет, – присоединился. Видит – мы идем, – зашел. Увидит – они идут, – уйдет.
Моментальников (Баня, Маяковский): до по Совершенно, совершенно верно, – сотрудник! Сотрудник революционной и революционной прессы. Вот только революционная у меня, понимаете, как-то выпала. Здесь белые, там красные, тут зеленые, Крым, подполье... Пришлось торговать в лавочке. Не моя, – отца или даже, кажется, просто дяди. Сам я рабочий по убеждениям. Я всегда говорил, что лучше умереть под красным знаменем, чем под забором. Под этим лозунгом можно объединить большое количество интеллигенции моего толка. Эчеленца, прикажите, – аппетит наш невелик!
Понт Кич (Баня, Маяковский): Кхе! Кхе!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Пардон! Простите! Мистер Понт Кич, господин Понт Кич. Британский англосакс.
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Вы были в Англии? Ах, я был в Англии!.. Везде англичане... Я как раз купил кепку в Ливерпуле и осматривал дом, где родился и жил Антидюринг. Удивительно интересно! Надо открыть широкую кампанию.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мистер Понт Кич, известный, известный и в Лондоне и в Сити филателист. Филателист (сконапель, марколюб – по-русски), и он очень, очень интересуется химическими заводами, авиацией и вообще искусством. Очень, очень культурный и общительный человек. Даже меценат. Сконапель... ну, как это вам перевести?.. помогает, там, киноработникам, изобретателям... ну, такой, такой вроде как будто РКИ, только наоборот... Ву компрэнэ? Он уже смотрел на Москву с небоскреба «Известий» (Нахрихтен), он уже был у Анатоль Васильча, а теперь, говорит, к вам... Такой культурный, общительный, даже нам ваш адрес сказал.
Фоскин (Баня, Маяковский): Носатая сволочь: с нюхом!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Плиз, сэр!
Понт Кич (Баня, Маяковский): Ай Иван в дверь ревел, а звери обедали. Ай шел в рай менекен, а енот в Индостан, переперчил ой звери изобретейшен.
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мистер Понт Кич хочет сказать на присущем ему языке, что на его туманной родине все, от Макдональда до Черчилля, совершенно как звери, заинтересованы вашим изобретеньем, и он очень, очень просит...
Чудаков (Баня, Маяковский): Ну, конечно, конечно! Мое изобретенье принадлежит всему человечеству, и я, конечно, сейчас же... Я очень, очень рад. Это вот так. Да... да... да... Здесь два рычажка, а на параллельной хрустальной измерительной линейке... Да... да... да... вот сюда! А это вот так... Ну да...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Товарищ, надо помочь парню. Я ходил всюду, куда «без доклада не входить», и часами торчал везде, где «кончил дело...» и так далее, и почти ночевал под вывеской «если вы пришли к занятому человеку, то уходите» – и никакого толку. Из-за волокиты и трусости ассигновать десяток червонцев гибнет, может быть, грандиозное изобретенье. Товарищ, вы должны с вашим авторитетом...
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Да, это ужасно! Лес рубят – щепки летят. Я сейчас же прямо в Главное управление по согласованию. Я скажу сейчас же Николаю Игнатьичу... А если он откажет, я буду разговаривать с самим Павлом Варфоломеичем... У вас есть телефон? Ах, у вас нет телефона! Маленькие недостатки механизма... Ах, какие механизмы в Швейцарии! Вы бывали в Швейцарии? Я был в Швейцарии. Везде одни швейцарцы. Удивительно интересно!
Понт Кич (Баня, Маяковский): Дед свел в рай трам из двери в двери лез и не дошел туго. Дуй Иван. Червонцли?..
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Мистер Понт Кич говорит, что если вам нужны червонцы...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Ему? Ему не нужны, ему наплевать на червонцы. Я только что для него сбегал в Госбанк и пришел весь в червонцах. Даже противно. Сквозь карман жмут. Вот тут натыканы купюры по два, вот тут по три, а в этих двух карманах так одни десятичервонцевые. Ол райт! Гуд бай!
Мезальянсова (Баня, Маяковский): Я очень прошу вас чуточку такта: с вашими комсомольскими замашками назреет, если еще не назрел, громадный международный конфликт. Гуд бай – до свидания!
Иван Иванович (Баня, Маяковский): Я тоже в ваши годы... Лес рубят – щепки летят. Нам нужен, нужен советский Эдисон. У вас нет телефона? Ну, ничего, я обязательно скажу Никандру Пирамидоновичу.
Моментальников (Баня, Маяковский): Эчеленца, прикажите...
Чудаков (Баня, Маяковский): Это хорошо, что есть деньги.
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Денег нет!
Чудаков (Баня, Маяковский): То есть, как же это нет денег? Я не понимаю, зачем тогда хвастаться и говорить... А тем более отказываться, когда делаются солидные предложения со стороны иностранных...
Велосипедкин (Баня, Маяковский): Хоть ты и гений, а дурак! Ты хочешь, чтобы твоя идея обжелезилась и влетела к нам из Англии прозрачным, командующим временами дредноутом невидимо бить по нашим заводам и Советам?