xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Послушайте, за кого вы меня принимаете? Вы даже не имеете уважения ко мне. Нет, надобно это покончить одним разом. Будет плакать. Если б теперь Мерич сделал предложение, я б не пошла за него. Я выхожу за Беневоленского -- это решено. Незаметно, что я плакала? Мне хочется показать маменьке, что я без всякого усилия решилась выйти замуж. Пусть она будет весела и покойна, я возьму все на себя. Полноте дуться и вы. Посмотрите, в самом деле, незаметно слез?
Милашин (Бедная невеста, Островский): Почти незаметно.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ну, и слава богу! Станемте смеяться, станемте разговаривать о чем-нибудь о постороннем. Не были ли вы в театрах как-нибудь на-днях?
Милашин (Бедная невеста, Островский): Вы думаете меня обмануть и себя также. Для чего это? Ведь я знаю, что у вас на душе.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я совсем вас не обманываю; мне, право, что-то вдруг весело сделалось. Давайте играть во что-нибудь. Ах, вот карты! Давайте играть в карты.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Давайте, пожалуй, если вам угодно.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Во что же? В дураки давайте.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Поиграемте, поиграемте. Послушайте, Марья Андревна, вы притворяетесь. Вы не хотите, чтоб я видел ваши слезы. Зачем же вы от меня-то скрываетесь: я вам не чужой. Это досадно!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Играйте, играйте, а то останетесь.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Вы так горды, что не хотите мне позволить принимать в вас участие. Ведь это заметно, что вы притворяетесь.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что, остались!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Ну, что ж, остался. Ведь это ужасно досадно! Это гордость! Вы меня этим унижаете, не считаете ни за что!..
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Вы принимаете! Еще принимаете. Ну, так вы опять остались!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Ведь это невыносимо просто.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Сдавайте, сдавайте. Что же вы! Кому ходить, мне?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что это у вас за смех?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да вот Иван Иваныч все остается. Вы совсем не умеете играть. Когда же мы, маменька, напишем ответ Максиму Дорофеичу? Поблагодарите его за предложение и напишите, что я согласна.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ты, Маша, согласна? Ну, спасибо тебе, утешила ты меня. Вот теперь я вижу, что ты меня любишь. Обрадовала ты меня... Уж так обрадовала, что и сказать нельзя... Вот, Иван Иваныч, у меня дочка... И красавица и умница. Где тут бумага была? Вот теперь вдруг-то и не придумаешь, что написать.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Хоть бы поскорее это кончилось, моих сил больше недостает. Дайте, я вам помогу. Что вы пишете?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): А вот: "Милостивый государь, Максим Дорофеич! Благодарю вас за лестное для нас предложение. Машенька согласна и просит вас сегодня на чашку чаю". Хорошо ли так-то? Уж я не знаю. А? Аль другое написать?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Нет, прекрасно, прекрасно! Вот и отошлите поскорей.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Нет, в самом деле, хорошо? Иван Иваныч, хорошо?
Милашин (Бедная невеста, Островский): Очень хорошо.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): А не надо ли чего прибавить?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Нет, не надо, ничего не надо... довольно и этого. Пошлите поскорей. Дарья, Дарья! Пошли поскорей кого-нибудь с этим письмом к Максиму Дорофеичу. Ступай, Дарья, поскорей. Я не выдержу больше... Иван Иваныч, мне дурно!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Машенька! Машенька! Что ты? Что с тобой?
Милашин (Бедная невеста, Островский): Что же это такое!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ничего, это пройдет. Мне дурно что-то. Не беспокойтесь.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Поцелуй меня, Машенька! Умница ты моя...
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что, маменька, хороший он человек?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Хороший! Уж я не отдам тебя за дурного.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Он меня станет любить? Если он меня будет любить, и я его буду любить.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Да о чем же ты плачешь-то, глупенькая?
Милашин (Бедная невеста, Островский): Неужели это вас удивляет, что Марья Андревна плачет? Это странно!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): А что ж тут, батюшка, странного? Она сама объявила желание выйти за Беневоленского, а теперь плачет. Чем же не партия?
Милашин (Бедная невеста, Островский): А что ж особенно завидного в Беневоленском?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): А то, что ты молод еще судить-то постарше себя. Он солидный человек, с небольшим в тридцать лет уж состояние имеет, делом занимается, а у вас все гулимоны да пошлости на уме.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Состояние! А где взял он это состояние, спросить надобно. У нас совесть есть, оттого и состояния нет. Состояние нажить немудрено.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Да, поди вот, наживи, да тогда уж и разговаривай!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Я и теперь могу рассуждать, кто честный человек, а кто нет. Счастье не в богатстве, а в душевном спокойствии. Соединить свою судьбу с таким человеком, которого, того и гляди, отдадут под суд...
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Да, очень нужны мне все эти резоны! Я, батюшка, мать! Так, зря, дела не сделаю. Еще молод очень учить-то меня! Наживи-ка своих детей, да тогда и выдавай, как знаешь. Учить-то всякий умеет, а попробуй-ка за дело-то взяться, так и нет ничего. Все одни фантазии дурацкие. Вот тут с вами табатерку потеряла. О! чтоб вас! Дарья! Дарья!
Дарья (Бедная невеста, Островский): Что угодно?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что глаза-то вытаращила! Сыщи табатерку!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Меня вы можете бранить, сколько вам угодно, а за что же должна гибнуть Марья Андревна?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Поди ты, я тебя и слушать-то не хочу. А она должна понимать, кажется, что такое мать для нее. Чего мне стоило ее вырастить-то. Надо мне видеть от нее какое-нибудь утешение. Полно плакать-то!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Разве я вам, маменька, не угождала? Разве вы были недовольны мной когда-нибудь?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что там про старое толковать, я того и знать не хочу. Легко ли дело, нужно мне очень помнить, когда ты мне угодила, когда нет. Вот теперь я вижу твою благодарность. Мать на старости лет ни дня, ни ночи покою не знает, женское дело, измаялась вся. Нашла ей жениха, что она и сама-то его не стоит, а она плачет да убивается, как будто я ей злодейка какая!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да ведь я, маменька, согласна.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Вижу я, как ты согласна-то. Что ты еще?
Дарья (Бедная невеста, Островский): Табатерку извольте.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ишь тебя принесло, нашла время!
Дарья (Бедная невеста, Островский): Ну, раскудахталась,
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Другая бы радовалась да не знала, как благодарить мать-то за такого жениха, а не то чтоб расстраивать. Мое дело женское, я женщина сырая, а тебе все ничего. Ты об матери-то и не думаешь, как бы мать порадовать.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Маменька! Ради бога! Что вы говорите! Боже мой, что это такое!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что ж, конечно, я на тебя не могу пожаловаться, ты меня всегда слушалась... Да что ж теперь-то ты, Машенька! Ну, полно, перестань! Мне ведь и самой тебя жаль. Я тебя обидела... Что ж делать, прости. Я ведь женщина, у меня сердце слабое, горячее, раскипится другой раз, и не уймешь; сами виноваты, что до этого доводите! Иногда что и скажется сгоряча... Обижаться-то на меня за это грех, дело женское.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я на вас не обижаюсь...
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Что ж делать, хороша ли, худа ли, все-таки мать. Выдешь замуж, и такой не будет. Ну, полно же, друг мой. Мне разве весело смотреть на тебя, как ты плачешь. Бог с тобой, что ты это!
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Марья Андревна! Моя мать вас обидела; я пришел просить прощения за нее.
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Да, батюшка, нечего сказать, хорошая женщина ваша маменька.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Маменька, он, кажется, пьян; молчите, пожалуйста.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Он уж четвертый день пьет; как ушел тогда от вас, и запил. Ходит по комнате, плачет и пьет.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Неужели? Ах, бедный!
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Что такое? Слезы! Об чем вы плачете? Я не хотел вас обидеть... Я бы умер для вас, Марья Андревна. Это мать... Она простая женщина. Я не знал, что она была у вас, не знал... Я б ее не пустил к вам... Она простая женщина, не понимает ничего... Где же ей вас понять! Что же делать! Мать... любит... воспитала... Марья Андревна, простите!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что вы, что вы, Мнхайло Иваныч! Встаньте! Я ни на вас, ни на вашу маменьку не сержусь; напротив, я вам очень благодарна за ваше расположение.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Об чем же вы плачете? Скажите мне, об чем вы плачете? Кто вас обидел?
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Ах, молодой человек, молодой человек...
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Что вы, Анна Петровна!.. Ах, вы не знаете!.. Уж молчите лучше! Вас, вероятно, маменька обидела? Не сердитесь на нее... Бог с ними... они не знают... не сердитесь на нее... ведь любят... воспитывали... учили...
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Пойдем, Машенька, пора одеваться, скоро Максим Дорофеич приедет. Уведите его, Иван Иваныч.
Милашин (Бедная невеста, Островский): Пойдемте, Михаило Иваныч.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Что? Мальчишка!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Что же вы бранитесь! Я вас хочу увести отсюда, потому что вы пьяны.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Перестаньте, Иван Иваныч!
Милашин (Бедная невеста, Островский): Что же он бранится! Это досадно.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Да, скверно, скверно! Извините... Куда я годен! Пьяный... в чужом доме...
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ах, как мне его жаль! Как мне его жаль!
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Марья Андревна, не презирайте меня! Я люблю вас... Я не мог перенести вашего отказу. Конечно, это гадко... подло... недостойно... Но что ж делать, я жалкий человек! Я ведь люблю вас, очень люблю!..
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я сама вас люблю, Михайло Иваныч. Я очень жалею, что поздно вас узнала. Я выхожу замуж... за Беневоленского.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): За Беневоленского!.. Это жертва... да, жертва. Что ж, благородно... благородно... слезы...
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Ах, Михайло Иваныч, мне тяжело, очень тяжело!
Анна Петровна (Бедная невеста, Островский): Она это для матери делает. Максим Дорофеич -- человек хороший и с состоянием.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Да, с состоянием. Слезы, слезы... вечные слезы... чахотка, не живши, не видавши радостей жизни... Прощайте. Я сам не переживу!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда готовятся утехи нежны нам, Одолевай себя, любезный вид очам, И сердце умягчи, ярящеся вседневно, Произведенное на троне быти гневно. Когда ты будеши супругою моей, Прибегнут подданны ко милости твоей. Мной должно множество народа помирати, Тщись миловать сирот, вдов слезы отирати И строгости мои умеривай, как друг. Будь жалостна жена, когда жесток супруг. А если строгостей моих и не умеришь, Но милостью своей ты подданных уверишь, Что есть еще к кому в страданья прибегать, Хотя ты страждущим не в силах помогать. Пусть мучится народ, как мучился он прежде, Но каждый, живучи в обманчивой надежде, Рожденный иго несть, как подлый человек, В надежде будет жить и мучиться вовек, Прямыя помощи не видя ниоткуду И тако говоря: «Я взавтре счастлив буду!», Довольствуется тем, но взавтре то придет, И новые ему напасти приведет. Но пусть подвластный мне всегда народ болеет, Димитрий ни о ком из них не сожалеет. Для собственности всяк живет на свете сем, Всё в мире пагубно и развращенно в нем. Хочу тираном быть. Все хвалят добродетель, На свете коей нет, чему есть мир свидетель. Не устрашает ад, колико ни грозит. Так праведно людей Димитрий здесь разит.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Достойно, государь, злодеев истребляти, Однако должно ли невинных погубляти? Не беззаконию ль определенна месть?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Достойны мщенья все, колико смертных есть.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда такими всех Димитрий примечает, Себя ль единого он только исключает,?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда бы менее самолюбив я был, Давно б Димитрия Димитрий погубил, И если б было лъзя с собою разделиться, Я стал бы мукою своею веселиться, Готовый сам себе в мученьи сострадать И на отчаянье отчаян соглядать.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Изрядный брак теперь супруге обещаешь И преизрядное спокойство предвещаешь! Супружницу ль такой супружиик пощадит, Который и себя по нужде не вредит?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда боишься ты жестокости и казни, Вседушно ты ищи супруговой приязни, Ставь мужа своего превыше естества, Покорствуй, почитай в нем образ божества!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Великолепен царь, почтен монарх и славен, Но быть любовнице любовник должен равен. Хотя и узница с царем сопряжена, Она рабыня ли иль царская жена? Ищи в супружество девицы равночестной.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ищу в супружество девицы я прелестной, Порода красоты лицу не придает: В селе и в городе цветок А став супругой мне, судьбой определенной, Послушна буди, дщерь монарха всей вселенной, И, мне покорствуя, любви моей ищи... А ежели не так, страшись и трепещи!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Георгий о женах не тако рассуждает.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Георгий рабствует, Димитрий обладает.
Начальник (Димитрий Самозванец, Сумароков): Во граде радостной нет вести никакой: Как сядет солнце, с ним исчезнет твой покой. Ужасен вечер сей, жди с трепетом ты ночи, Не будут солнца зреть твои с престола очи. Игнатий-патриарх во ересях дрожал, И се, лукавый муж из града убежал. Бояря вечер сей к измене простирают, Духовные отцем другого избирают, Ожесточается дворянство и народ. Брегися, государь, жестоких ты погод! В тебе твоя одном осталась оборона: Валится со главы уже твоей корона.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): И всех бояр она с собою повалит.
Начальник (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ждет стража, что творить Димитрий повелит.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Представь Пармена мне и храбро стражей прави, А в страшной сей ночи свой сон совсем остави!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Вот верности, княжна, князей твоих плоды!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): О небо, отврати от сих князей беды! Когда, о царь, народ перед тобой злочинен, Родитель ли мой в том и князь Георгий винен?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я знаю их давно... А ты отсель пойди!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Какой приказ я дам, ты то распоряди! Сия мне страшна ночь добра не предвещает, И страхи все моя грудь ныне ощущает. Дрожу... престол падет, преходит жизнь моя... Куда, отчаянный, к кому прибегну я?! Встают пропив меня и бог и человеки, Разверсты пропасти, пылают адски реки. Уж я во узника почти преображен: И небо, и земля, и ад вооружен. Дух смутный демоны терзают неотступно, Мой подданный народ гнушается мной купно, Весь град колеблется, от варварства стеня, И отвращается всевышний от меня. Я — враг природы всей, отечества предатель, И сам создатель мой — мой ныне неприятель.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): В жестокосердии не буди тако тверд: Колико грешен ты, бог столько милосерд.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Во милосердии бог столько изобилен, Колико я хранить устав его бессилен.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Во добродетели одной его устав.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Но добродетели противится мой нрав, И сердцу моему к ней вижу путь я трудный, Где скроюсь от тебя, о боже правосудный?! Убежища мне нет во горести моей. Ад, небо и земля — всё в области твоей, И ждет меня мое мученье бесконечно. Преобрати живот в небытие мне вечно, Бери и огнь и гром, кинь молнию, губи И дух из существа навеки истреби! Едино днесь меня, едино услаждает.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Конечно, истина твой разум побеждает?
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Что тут написано, исполни всё сие!
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ко нову варварству стремление твое!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Бояря, пастыри, все б были умерщвленны!
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Коль должно быть сему, труды мои явленны.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Представь Георгия и Ксению с отцем Под, стражей пред моим монаршеским лицем!
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Блаженная душа идет в объятье бога, А мне показана с престола в ад дорога. Сия последня ночь — ночь вечна будет мне; Увижу наяву что страшно и во сне. Скончает неба мрак народные напасти, Отнимет у меня и жизнь и силу власти. Багряная заря спешит на небеса, И солнце, утомясь, нисходит за леса, Дабы свежай себя природе возвратило... Помедли в небеси, горящее светило! Во учрежденный час ты спустишься всегда, А мне уже тебя не зрети никогда.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я ведаю то всё, кем бунты учрежденны, А вы пред окнами умрети осужденны.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Великий государь!..
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Не трати больше слов!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Лишенный Ксении, умрети я готов, Уж больше мне нельзя ничем на свете льститься.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Дай с дочерию мне впоследние проститься. Для ней единыя мне смертный час — боязнь.
Димитрий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Я сам того хочу — умножить вашу казнь.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Умрем без робости, себя преодолеем, Покажем городу, что мужество имеем! Умрем!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Умрем, когда определенный рок По власти вышнего толико нам жесток!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Пришли уже часы неизреченной муки. Се с вами день моей, день вечный разлуки! Превыше сил моих минуты мне сии. О небо, укрепи ты немощи мои!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Сим образом монарх на трон тебя венчает
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Сим образом мою к тебе любовь кончает.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Страдай ты, Ксения, страдай, страдай теперь!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Любезная княжна!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Возлюбленная дщерь! Лишаюся тебя.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Навек тебя я трачу.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Стеню без помощи и без надежды плачу.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): С младенческих ты лет утехой мне была, Во добродетели и в красоте цвела, Своею красотой беседы украшала, А добродетелью пол женский возвышала, К веселью моему и радостям росла, Ему сладчайшую надежду принесла...
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Которая в сей день навеки исчезает.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Томится грудь моя, теснится, замерзает... Над страшной пропастью я, бедная, стою. Возьми, о небо, жизнь, возьми ты жизнь мою! Чем прежде я себе, живуща, ни ласкала, Чего на свете сем я прежде ни искала, Всего лишаюся, лишаюся того, Что мне и живота миляе моего. Родитель мой! Мой князь!.. Тобою я рожденна, Твоей, несчастная, любовью побежденна. Дав дочери ты жизнь, вонзи ей меч во грудь И окончателем горчайшей жизни будь! Иль ты вонзи мне меч, любви моей содетель, И буди верности к себе моей свидетель?
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Крепися, сколько льзя, любезная княжна!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Нужна моя мне смерть.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): И мне она нужна.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): В темницу весть велел в сию вас царь минуту.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Иду в темницу я.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Иду на смерть я люту.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Пармен!
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Идем, когда уже предел такой!
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Когда разрушили вы общества покой, Примите мзду.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Се муж достойный градожитель.
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Казни и не суди нас, варварства служитель.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ты жалостный свой нрав на зверство пременил, Которо много раз ты прежде сам винил.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): Ведите их.
Шуйский (Димитрий Самозванец, Сумароков): Умерь тоску, княжна несчастна!
Георгий (Димитрий Самозванец, Сумароков): Останься, Ксения, ты мною меньше страстна!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Нетронут жалостным позорищем таким, Насыться, злой тиран, мучением моим! Когда ты наглые чтишь варварски уставы, Рази, влеки мой дух, терзай мои составы, Невинну кровь мою подобно ты пролей И, руки обагрив без сожаленья в ней, Взведи на небеса окровавленны руки, Чтоб ты избавлен был в том мире вечной муки! Бог — правый судия, колико он ни щедр, Не внемлет он молитв из тартаровых недр, Отметите, небеса, душе его зловредной! Отметите!.. Ах, но мне в том кая польза, бедной?! Хоть адских не прервут мучители оков, Отец, любовник мой не встанут из гробов, Я им мила, а мне они всего дороже... Порабощенну мысль тебе вручаю, боже.
Пармен (Димитрий Самозванец, Сумароков): В неутолимых сих пребуди ты слезах И будь отчаянна в тирановых глазах. Я больше ничего тебе не отвечаю. Исполни, боже, то, чего хочу и чаю!
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Чай, мерзостный тиран, и жди достойной мзды! В геенне соберешь насеянны плоды.
Ксения (Димитрий Самозванец, Сумароков): Исполнилося всё, и честь моя свершенна; Томись, моя душа, толико сокрушенна. Умрут и принесут во гроб ко мне любовь... Остановляется дыхание и кровь... Ах, руки в казнь уже убийцы простирают, Вкушают князи казнь, падут и умирают И, преселяяся, покорствуя судьбе, Зовут и Ксению страдающу к себе, Оставленную здесь, отчаянну и сиру... Иду за вами я к безвестну нами миру... Преобратился сей, цветущий прежде, град Во мрачный, в ужасный, в неисходимый ад... Отверзи челюсти, пылающа геенна, И выпусти меня! За что тобой я пленна?! Не в аде я! Но где ж?.. Жива ли я?.. Иль нет? Не рушится ль земля?.. Не небо ли падет?.. Ах! Небо и земля безвредны пребывают, Но князи навсегда меня позабывают... Куда, стрегущие, велите мне идти? Везде равно; нигде отрады не найти.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ну что, Василий Иваныч, барыня, кажется, начинает привыкать и к новой квартире, и к тебе?
Василий (Бешеные деньги, Островский): Насчет квартиры не знаю, сударь, что сказать. Все смеются с маменькой по-французски. А про меня уж что! Как еще только я жив!
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Что ты, бог с тобою!
Василий (Бешеные деньги, Островский): Да помилуйте, Савва Геннадич, сударь! Им нужно, чтоб в штиблетах, а я не могу. Какой же я камардин, коли я при вас служащий, все одно как помощник. Помилуйте, Савва Геннадич, мы, может быть, с вами нужду видали вместе, может быть, тонули вместе в реке по нашему делу.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Ну да, да, конечно.
Василий (Бешеные деньги, Островский): Ну, и за фрукты тоже съела было совсем.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): За какие фрукты?
Василий (Бешеные деньги, Островский): Конечно, по нашему званию... и всего-то вот сколько было.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Чего?
Василий (Бешеные деньги, Островский): Редечки... всего-то вот столько было. Сидел в передней, доедал.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Уж ты, Василий Иваныч...
Василий (Бешеные деньги, Островский): Да невозможно, сударь, Савва Геннадич! Мы народ рабочий, на том воспитаны. Да мне дороже она бог знает чего.
Васильков (Бешеные деньги, Островский): Так слушай, Василий Иваныч! Без меня, кроме Кучумова, никого не принимай!