xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Фекла (Ябеда, Капнист): Вздор, милые мои! и суща чепуха. Хоть человек всяк ложь, никто не без греха, Но в этом правы вы, как ни суди кто строго, И эдаких грехов, пожалуй, сыщешь много, Но капитальнейших...
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Я истинно не лгу, Что больше этого припомнить не могу.
Кохтин (Ябеда, Капнист): Приходит нечто мне теперь на помышленье. Вы тяжбу помните за Простина именье, За кое Праволов, совсем сторонним быв И имя Простина в процессе позабыв, Условясь хитростно, искал на Чужпродава, Который не имел тож никакого права К сему имению. А мы, не разобрав, Чье спорное село, без дальних всех расправ, В отлучку Простина, тем сей процесс решили, Что тяжущимся двум чужое присудили, Которое они делят уж пополам. Что Простин возгласит, не понимаю сам.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Пускай он возгласит теперь уж что захочет. Когда он о себе так мало сам хлопочет, Так что за ну́жда нам о нем тут хлопотать? Судьи мы. Долг наш есть лишь только то и знать, Что на бумаге нам представят на сужденье. Как сметь нам знать самим, что спорное именье Не тяжущимся двум, тебе принадлежит? На это надобен какой-нибудь нам вид, А без сего решим, без дальних всех рассказов, Процесс меж двух сторон по строгости указов. Когда же оба спор лишь о чужом вели, Как быть?
Фекла (Ябеда, Капнист): Зло сильно так возникло на земли, Что спорит о чужом один, где два лишь спорят, Так видно ли, когда два о чужом завздорят?
Кохтин (Ябеда, Капнист): Какое диво тут?
Фекла (Ябеда, Капнист): Да полно, всё пустяк: Ведь испугался он пустых насущных врак, Которые ему дошли от Прямикова.
Кохтин (Ябеда, Капнист): Как? Эта грозна весть от этого пустого Враля к вам принеслась? Ну уж правдива весть! Но как вы эту ложь могли за правду счесть? И как чрез этого пустого вертопраха Могли себе и нам нагнать вы столько страха? Пристало ль это вам? По вашему ль уму Поверить болтуну нахальному сему? За вас, сударь, за вас мне, право, очень стыдно, Ведь тут и самому простому глазу видно, Что он хотел, сударь, вас только напугать, Чтоб Праволову вы не смели помогать.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Нет, этим он меня ничуть не запугает, Но всячина, мой друг, на свете ведь бывает. Довольно простоты на кажда мудреца; Умудряет бог иного и слепца.
Кохтин (Ябеда, Капнист): Но этого, сударь, не умудрил, божуся.
Фекла (Ябеда, Капнист): Да что ты трус такой?
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Я, право, не боюся; Ты видела, что я уж написать велел. Делец, голубушка, познается от дел.
Фекла (Ябеда, Капнист): А тут теперь без дел проходит только время...
Кохтин (Ябеда, Капнист): На шее у меня дел целое беремя... Когда вам нужды нет меня здесь удержать, То я б пошел велеть скорей переписать.
Фекла (Ябеда, Капнист): Пусти его, мой друг!
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Ох, как ты уж пристала! Ну, ин поди! Но слышь, чтоб нам не ждать журнала.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Жена, довольна ль ты? Смотри, я подаюсь, Но, истину сказать, я, ей-же-ей, боюсь.
Фекла (Ябеда, Капнист): Ты всё-таки одно: привык всего пугаться. Ведь не ходить и в лес, когда волков бояться.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Хоть не боялся я до сей поры волков, Но чем ведь дальше в лес, тем боле на́йдешь дров, Ино, чтоб не зайтить в таку глухую пущу.
Фекла (Ябеда, Капнист): Сегодня ты с утра лишь пустошь мелешь сущу, Похмелье, знать, еще в головушке шумит. Пойдем-ка, гданская там водочка стоит На шкафике моем близ твоего взголовья, Так чарочку хлебни для доброго здоровья И чтоб из головы напрасный вышел страх.
Кривосудов (Ябеда, Капнист): Пойдем, дела ломать впрямь трудно натощак.
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Ишь ты какие шутки глупые! Нечего им делать-то, вот они и озорничают. Еще слава богу, что так обошлось. Долго ли старику совсем с ума свихнуться!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Да, мы вчера очень боялись. После припадка он заснул, и с ним сильный бред сделался. Впрочем, доктор сказал, что опасности нет никакой, что ему нужно только денька два успокоиться.
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Ну, а сегодня-то он что?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ничего. Поутру гулять ходил, теперь прилег заснуть.
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Да, вот тоже и со мной тогда такую же штуку сделали! Уж я их ругала-ругала; да стыда-то у них нет в глазах, так им все равно.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что ж вы, тетенька, так скоро ушли от Хрюковых? Что не погостили?
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Аль я вам надоела?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нет, тетенька! Я так спрашиваю.
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Ушла я от безобразия от ихнего! Там теперь не то что посторонним, и своим-то приходится бежать из дому. Старик сыновей гонит; дом хочет заново отделывать, чтоб ему одному жить.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Зачем же?
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Говорят, жениться хочет.
Анна Павловна (Шутники, Островский): В шестьдесят-то лет?
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Да разве для них закон какой писан! Что чудней, то и делают. Спальню да женину уборную штофом да бархатом обивает, на окна кружевных занавесок накупил.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Кто ж за него пойдет?
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Пойтить-то пойдут. Которая за деньги, а другую сиротку и так отдадут, не спросясь. Сыновья теперь по квартирам разъезжаются. Срам! Из своего-то дома! Я старику говорила: "Жила я в княжеских и в графских домах, нигде такого безобразия не видала".
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что же он?
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Известно, что. Обругал как нельзя хуже. Чего ж от него ждать-то!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Интересно бы узнать, кто его невеста.
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Как же, узнаешь! Он прескрытный старичишка! Его мыслей никто не знает. Уж такой хитрый. Ну, я теперь пойду.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Куда же вы? Посидите!
Улита Прохоровна (Шутники, Островский): Ну вот еще! Я вас и так часто вижу. Пойду где-нибудь в чужих людях пообедаю; все-таки вам расходу меньше. А коли хорошо примут, так и погощу. Вон к вам Хрюков идет. Какого ему еще рожна нужно! Я с ним и встречаться-то не хочу, я через кухню пройду. Прощай!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Прощайте, тетенька!
Хрюков (Шутники, Островский): Здравствуй, душа моя!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Здравствуйте! Садитесь!
Хрюков (Шутники, Островский): И без просьбы твоей сяду. Ты думаешь, буду стоять перед тобой? Уж это много чести для тебя. А что ж крапивное-то семя вчера не приходил? ведь я ему приказывал.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька нездоров.
Хрюков (Шутники, Островский): С перепою, должно быть?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Как вам не стыдно! что вы говорите!
Хрюков (Шутники, Островский): То и говорю, что знаю. Уж есть ли таких пьяниц, как стракулистов! В самом деле, что ль, болен?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Теперь поправляется.
Хрюков (Шутники, Островский): А кляузы строчить может?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Он спит теперь. Как проснется, тогда с самим поговорите.
Хрюков (Шутники, Островский): Ну что ж, этот, как его? Жених-то ваш? Нашел денег?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нет.
Хрюков (Шутники, Островский): И вы-то хороши! Отдаете за голоногого за какого-то! Польстились, что молод. Вы бы лучше хоть постарше, да попристойнее искали.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нам и этот хорош.
Хрюков (Шутники, Островский): Сядет он на вашу шею. Еще наплачетесь с ним.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Там что бог даст. Уж это дело решенное.
Хрюков (Шутники, Островский): Зять-то бы кормить должен семью, а тут ему денег подавай. И пойдете побираться по знакомым, занимать у того и у другого.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Они будут совсем обеспечены; папенька им дом купил.
Хрюков (Шутники, Островский): Слышал я, слышал. У меня ж денег-то брали. Уж и дом! Стань к лесу задом, ко мне передом.
Анна Павловна (Шутники, Островский): По деньгам и дом.
Хрюков (Шутники, Островский): Разумеется. Не каменные же палаты вам на две-то тысячи купить!
Анна Павловна (Шутники, Островский): И две-то тысячи насилу набрали. Теперь бы нам только триста рублей на короткое время призанять.
Хрюков (Шутники, Островский): Знаю я это короткое-то время. Дай я вам теперь триста рублей -- через неделю еще столько же просить придете, а то так и больше.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Не придем. И эти деньги возвратим вам с благодарностию. Я вам ручаюсь за это.
Хрюков (Шутники, Островский): Ты ручаешься? А что с тебя взять-то?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Я вам словом ручаюсь.
Хрюков (Шутники, Островский): А что из твоего слова сделаешь? Шубу не сошьешь. Да оно отчего бы не дать! Деньги не велики. Кабы вы только могли чувствовать.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что это значит? Как чувствовать?
Хрюков (Шутники, Островский): Так и чувствовать. Уважать своих благодетелев; вот как чувствовать.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Мы вас и уважаем и будем уважать.
Хрюков (Шутники, Островский): А вот посмотрю я! Ишь ты как гладко причесана: волосок к волоску! Так много ли ж тебе денег-то нужно?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Триста рублей.
Хрюков (Шутники, Островский): А двести нельзя?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нет, нельзя.
Хрюков (Шутники, Островский): Двухсот не возьмешь?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Возьму, только еще сто рублей надобно занимать будет.
Хрюков (Шутники, Островский): Уж так будто нужно ровно триста, ни копейки меньше?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нужно ровно.
Хрюков (Шутники, Островский): Ну, а ежели я дам двести девяносто?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Сколько бы ни дали, мы будем вам благодарны. Только мне нужно ровно триста.
Хрюков (Шутники, Островский): Уж так в обрез? Чудно что-то! Капрыз!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ничуть не каприз.
Хрюков (Шутники, Островский): Ну да что ж! Я и капрыз твой уважу. Вот они деньги-то! Хочешь, все отдам?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Не нужно мне.
Хрюков (Шутники, Островский): Что больно горда! Другая бы взяла, право взяла. Есть такие. Да и ты глупа, что не берешь. Могу жертвовать. Эй, бери, а то спрячу!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы мне дайте только то, что я прошу у вас.
Хрюков (Шутники, Островский): На, возьми сама, сколько нужно.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нет, зачем! Вы сами дайте.
Хрюков (Шутники, Островский): Триста?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Триста.
Хрюков (Шутники, Островский): Я могу тебе и больше дать.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ни больше, ни меньше.
Хрюков (Шутники, Островский): Ну, право, возьми! Чего боишься? Я никому не скажу. Сколько хочешь бери. Хочешь пятьсот -- пятьсот бери. Я денег не жалею; а для тебя хошь все отдам.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Мне нужно только триста!
Хрюков (Шутники, Островский): Триста да триста! Наладила! Ну, на тебе твои триста! Я с тебя и расписки не беру!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы меня так одолжили, Филимон Протасьич, что я и не знаю, как благодарить вас! Вы будьте уверены, что при первой возможности мы вам заплатим.
Хрюков (Шутники, Островский): Что мне, крайность, что ли, в деньгах-то! Хошь и не заплатишь -- не разорюсь.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы, конечно, не разоритесь, да мы-то должны отдать долг.
Хрюков (Шутники, Островский): А может, я прощу.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы нас обидите.
Хрюков (Шутники, Островский): Все ты не то толкуешь! Вот видишь ты, я на деньги все могу иметь и все имел, то есть всякое удовольствие, и любили меня всякие красавицы, да всё из такого круга, что образования никакого нет, ну и скромности. Чтобы по-благородному вести себя, так не умеют. А мне надо, чтоб по-благородному, потому это самое необразование мне надоело.
Хрюков (Шутники, Островский): Чего тут не понимать-то! Ну, просто тебе говорю, осыплю тебя золотом, да и все тут.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что такое?
Хрюков (Шутники, Островский): Да ты тише, а то отца разбудишь.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что вы говорите?
Хрюков (Шутники, Островский): А вот что! Ты мне понравилась. Если ты меня полюбишь, так я всему вашему семейству могу благодетелем быть. В экономки ко мне хочешь?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Как вы смеете такие вещи говорить!
Хрюков (Шутники, Островский): Тише, я тебе говорю! Что шумишь? Услышит кто-нибудь. И этих денег с вас не потребую и еще дам, сколько хочешь. Вот он, бумажник-то, со мной!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Возьмите ваши деньги и ступайте вон!
Хрюков (Шутники, Островский): Что ты бросаешь? -- ведь это не щепки. Что ты развоевалась!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Подите вон, я вам говорю!
Хрюков (Шутники, Островский): Постой! Разве я тебя чем обидел? Я тебе обидного не сказал. На все это есть твоя воля: хочешь -- ладно; не хочешь, так и скажи: тебя никто не принуждает. За что ж тут обижаться!
Оброшенов (Шутники, Островский): Аннушка, что с тобой? Что с тобой, моя милая?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, прикажите ему уйти. Можно ли переносить, что он говорит! Я уйду, я не могу видеть его!
Оброшенов (Шутники, Островский): Погоди, погоди! Благодетель мой! За что же девушку-то обижать? Ну я таковский, уж надо мной бы над одним и тешили свою душу. А она к этому непривычна: я их берег, лелеял, обижать никому не позволял.
Хрюков (Шутники, Островский): Что ты ее слушаешь! Она врет. Я ей ничего обидного не сказал. Вольно ей горячиться-то! Ишь она какая сердитая у тебя!
Оброшенов (Шутники, Островский): Уж даром она, благодетель мой, Филимон Протасьич, не рассердится. А вы вот что! Попросите у ней извинения за невежество, ручку поцелуйте, как следует у барышни, она вас и простит по своей ангельской доброте. Хе-хе-хе! Так ведь я говорю, Аннушка?
Хрюков (Шутники, Островский): Ручку поцелуйте! Выдумывай еще! Ты слушай, старая тетеря! Мои резонты слушай! Должен ты мне много! Теперь она еще просит триста рублей. Что ж, у меня для вас яма бездонная, что ли, денег-то приготовлена?
Оброшенов (Шутники, Островский): Так не давайте! А зачем обижать-то?
Хрюков (Шутники, Островский): Не давайте! А я вот хочу дать. Да ты слушай! Девушка она в летах, замуж не пойдет, поведенья скромного; а мне это и нужно. Пусть переезжает ко мне в экономки. Обиды ей не будет, и вам всем будет хорошо.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ну, вот слышите, папенька, что он говорит. Можно это слушать равнодушно?
Оброшенов (Шутники, Островский): Не ждал я, Филимон Протасьич, от вас, от благодетеля, такого сраму на свою седую голову.
Хрюков (Шутники, Островский): Какой тут страм! Мне страм, что я с вами связался. Я ей добра желал, а она обиделась; еще, пожалуй, рассказывать будет. Значит, разговор пойдет, и будет страм для меня, а не для вас. Про меня пойдет мараль; а вам что?
Оброшенов (Шутники, Островский): А если про нас будут говорить, значит, вам до этого дела нет!
Хрюков (Шутники, Островский): Сравнял ты себя со мной! Вы люди ничтожные! Про тебя с дочерьми с твоими как хочешь дурно разговаривай, так в этом важности ровно никакой нет. Потому цена вам всем грош. А я человек известный. Понял ты?
Оброшенов (Шутники, Островский): Мне цена грош, я и не спорю; а дочерей моих я не позволю обидеть ни за миллионы. Тебе честь дорога, а мне дороже твоего.
Хрюков (Шутники, Островский): Что за честь, коли нечего есть! Видимая твоя бедность или нет? Всякому видимая. Я тебе ж, убогому, помочь хотел; ты бы должен это чувствовать! А велика важность, что про твою дочь поговорят дурно. Поговорят, да и перестанут.
Оброшенов (Шутники, Островский): Я чести своей не продавал; слышишь ты, не продавал!
Хрюков (Шутники, Островский): Да что за бесчестье, что дочь твоя будет жить в моем доме? Разве только скажут, что она любовница моя. Так и то не беда. Всякий умный человек рассудит, что она это от бедности.
Оброшенов (Шутники, Островский): Молчи! Задушу! Молчи! Ты этого от меня еще не слыхивал, так вот слушай теперь! Ты думал, что я шут! Ну да, я шут и есть, только за дочерей убью, всякого убью!
Хрюков (Шутники, Островский): Скотина не узнала своего господина. Что ты, повредился, что ли? Ты мне деньги-то отдай, которые забрал.
Оброшенов (Шутники, Островский): Отдам, отдам...
Хрюков (Шутники, Островский): А за грубость я тебя в сибирку посажу.
Оброшенов (Шутники, Островский): Я сам с тебя бесчестье потребую, а за дочь по закону вчетверо заплатишь.
Хрюков (Шутники, Островский): Держи карман-то! Свидетелев не было. Ты деньги-то принеси!
Оброшенов (Шутники, Островский): Принесу, завтра же принесу.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, успокойтесь! Не расстроивайте себя.
Верочка (Шутники, Островский): Ты, папаша, опять захвораешь.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ах ты, анафема! Нет, теперь хворать нельзя, некогда. Захворай теперь, так с голоду умрешь. Надо сейчас денег доставать. Саше нужно, да этому лешему отдать. Вот отдохну и побегу.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Куда вы, папенька, пойдете? Вы так слабы. Вы у кого хотите просить денег-то? Вы лучше напишите ему записочку, я снесу.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ты! Можно ли это? Позволю я тебе идти милостыню просить! Чтоб опять такая же история вышла.
Верочка (Шутники, Островский): Саша сходит.
Оброшенов (Шутники, Островский): И ему нельзя, стыдно -- он молодой человек. А мне ничего не стыдно; у меня уж давно стыда нет. Я бы теперь украл для вас и не постыдился бы. Пуще всего надо Хрюкову отдать. А то после этой ссоры он меня со свету сживет.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Много вы ему должны, папенька?
Оброшенов (Шутники, Островский): Много. Не разделаться всю жизнь. Все по распискам; уж некоторым и срок вышел. Надо его укланять как-нибудь, чтобы, вместо денег, хоть документ взял на год сроком. Будем выплачивать понемногу.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вот несчастие-то!
Оброшенов (Шутники, Островский): Пугнул я его, а теперь уж и самому страшно. Кругом я обязан человеку, пропасть должен, -- и вдруг выгнал из дому, убить хотел. Кого? Благодетеля своего.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Он, папенька, стоил этого.
Оброшенов (Шутники, Островский): Стоил-то стоил. Его б отсюда не в дверь, а в окно надо было проводить! Да то-то вот, Аннушка, душа-то у меня коротка. Давеча погорячился, поступил с ним, как следует благородному человеку, а теперь вот и струсил. Бедность-то нас изуродовала. Тебя оскорбляют, ругаются над детьми твоими, а ты гнись да гнись да кланяйся. Покипит сердце-то, покипит, да и перестанет. Вот что я сделал дурного? Вступился за дочь, выгнал невежу вон. Что ж бы я был за отец, если б этого не сделал? Кто ж допустит такое нахальство в своем доме? Стало быть, я хорошо сделал, что прогнал его; а у меня вот от страху ноги трясутся. Вот так и жду, что он пришлет за мной. А ведь надо будет идти; упрямиться-то нельзя; надо будет кланяться, чтоб пообождал немного. А сколько брани-то я от него услышу! Как в глаза позорить-то станет! А мне и языком пошевелить нельзя. Нагни голову да слушай! Уж он теперь дома, -- далёко ль ему, только через улицу перейти. Пришлет! Чувствует мое сердце, что пришлет! Ты зачем?
Молодец (Шутники, Островский): Филимон Протасьич приказали вам сейчас прийти к ним.
Оброшенов (Шутники, Островский): Зачем?
Молодец (Шутники, Островский): Это, выходит, я не знаю; а только приказывали, чтоб сейчас.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ж! Надо идти. Право, лучше идти. Скажи, что сейчас буду. Подай шляпу! Пойду!
Оброшенов (Шутники, Островский): Вот, Саша, беда у нас, право беда!
Гольцов (Шутники, Островский): Денег не достали-с?
Оброшенов (Шутники, Островский): Какие тебе деньги! С меня с самого долг тянут. Вот сейчас иду умаливать, чтоб подождали.
Оброшенов (Шутники, Островский): Что ты, Саша, что ты?
Гольцов (Шутники, Островский): Сейчас письмо получил-с.
Оброшенов (Шутники, Островский): Какое?
Гольцов (Шутники, Островский): Этот помещик, чьи я деньги затратил, через два дни будет в Москве.
Оброшенов (Шутники, Островский): Ничего, Саша, ничего! Не тужи! Вот я сбегаю по своему делу, а ты тут подожди меня, поболтай! Старайся не думать! Забудь об этом! А я ворочусь, потолкуем: может быть, что и придумаем. Ну, прощайте!
Верочка (Шутники, Островский): Здравствуй, Саша! Ты уж и не видишь меня.
Гольцов (Шутники, Островский): Здравствуй, Верочка! Извини! Что же, Анна Павловна?
Анна Павловна (Шутники, Островский): У меня сейчас в руках были триста рублей, да я их сама назад отдала.
Гольцов (Шутники, Островский): Что же вы сделали! Ведь я погибаю.
Анна Павловна (Шутники, Островский): А вы бы послушали, с каким гнусным предложением мне их давали!
Гольцов (Шутники, Островский): Неужели-с? Ну, разумеется, взять нельзя-с. Кто же это?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Старик Хрюков.
Гольцов (Шутники, Островский): Вы бы ему в лицо их бросили!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Я так и сделала.
Верочка (Шутники, Островский): Что такое вы про Хрюкова говорите? Я не понимаю ничего.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Нечего тебе и понимать-то, душа моя.
Верочка (Шутники, Островский): Что он такое обидное тебе сказал? Папенька рассердился, ты тоже.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Совсем не нужно тебе знать этого, Верочка.
Верочка (Шутники, Островский): Сестрица, голубушка, скажи!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ну, изволь! Он хотел, чтоб я пошла к нему в экономки.
Верочка (Шутники, Островский): Ах, сестрица! Как же он смел! Ведь это все равно что в услужение идти и жалованье от него получать?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ну да, да!
Верочка (Шутники, Островский): За дело его папенька прогнал.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Так вот, Александр Петрович! А мы ему должны очень много; он теперь деньги требует. Вот какое положение.
Гольцов (Шутники, Островский): А мое-то положение! Знаете ли, я давеча было за бритву ухватился.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что вы! Что вы! А Верочка-то?
Гольцов (Шутники, Островский): Только она-с, а то бы кончено дело.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что вы! Страшно слушать.
Гольцов (Шутники, Островский): А каково мне будет, как выгонят из суда, да осрамят на всю Москву, да судить будут, как вора!
Верочка (Шутники, Островский): Что вы шепчетесь! Должно быть, что-нибудь нехорошо, что вы шепчетесь?
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ты сама знаешь, что дела наши очень плохи.
Верочка (Шутники, Островский): А он! С ним ничего не будет? Он с нами останется?
Гольцов (Шутники, Островский): Я не знаю, Верочка, где я буду.
Верочка (Шутники, Островский): Саша! Саша!
Оброшенов (Шутники, Островский): Молитесь богу! Молитесь богу!
Анна Павловна (Шутники, Островский): Что вы, папенька?
Оброшенов (Шутники, Островский): Аннушка! Аннушка! Вы! Становитесь! Оба становитесь на колени! И я стану.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Папенька, что вы делаете?
Оброшенов (Шутники, Островский): Ты наша спасительница! Ты! Нет, еще не все! Что же я обрадовался! Еще не все. Нет, я стану перед тобой на колени.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Ах, папенька! Что вы это! Зачем?
Оброшенов (Шутники, Островский): Просить тебя, просить великое дело для нас сделать. И вы становитесь! Вот она! Она одна может.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Я ничего не понимаю.
Оброшенов (Шутники, Островский): Нет, я стану... Это стоит, чтоб стать на колени. Злодей твой не станет того просить, что отец просить будет.
Анна Павловна (Шутники, Островский): Вы меня пугаете.
Оброшенов (Шутники, Островский): Будь тверже, Аннушка, будь тверже! Хрюков просит руки твоей и двадцать тысяч на приданое дает! Падайте! Аннушка! Падаем, падаем к ногам твоим!
Анна Павловна (Шутники, Островский): И вы думаете, что я откажусь? Вы боитесь, папенька? Нет. Вы больны, вы стары: вам нужен покой. А вы для нас работаете, убиваете последние силы... Я буду иметь возможность ходить за вами, покоить вас, баловать, как малого ребенка... и вы подумали, что я откажусь от этого! И ее, мою куклу, я могу рядить, во что мне захочется, могу ее тешить, доставлять ей удовольствия... И я откажусь! Папенька, что вы! Я умереть для вас готова, только бы вы были счастливы!
Оброшенов (Шутники, Островский): Да, да, да! Я так и знал. Вот она дочь-то какая! Вот с такими дочерьми хорошо жить на свете! Ну, спасибо тебе! Спасибо! Вот я здоров и весел. Я и плясать буду на твоей свадьбе.
Верочка (Шутники, Островский): А что ж он давеча-то говорил: в экономки?