xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Хорошо-с. Вот начнем хоть с этого. Молодой разве оценит, что вы его полюбите, а? Молодого-то ведь всякая полюбит, ему это не в диковинку, а старику-то дорого. Старик-то за любовь и подарочком, и тем, и сем, и золотом, и бархатом — и не знает, чем утешить. А в Москве хороших вещей в магазинах много, есть что подарить. Так вот старика-то и хорошо полюбить... Вот вам раз... А то вот еще что бывает с молодым-то мужем да с хорошим-то: ведь они народ ветреный, глядишь, и приволокнется за кем-нибудь на стороне, либо в него какая-нибудь сударынька влюбится, а жена-то сохни... Пойдут попреки да ревность... А что такое ревность, а? хе... хе... хе... Знаете ли вы, сударыня, что такое ревность?
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Нет, не знаю.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): А я знаю... Это не то, что иголкой пальчик уколоть, — гораздо побольнее будет. Ведь она, проклятая, сушит человека. От ревности-то режут друг друга, мышьяком отравляются! А в старика-то кто влюбится? Стало быть, жене-то и покойно. Да еще вот что скажу вам, драгоценная моя барышня: молодые-то загуливать любят, веселости, да развлечения, да дебоши разные, а жена-то сиди дома, жди его до полуночи. А приедет-то пьяненький, заломается, заважничает. А старик-то все подле жены так и будет сидеть; умирать будет — прочь не отойдет. Да все бы в глазки глядел, да все бы ласкал, да ручки бы целовал... Вот так.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): А вас-то жена покойная любила?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): А вам, сударыня, зачем это?
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Так, хотелось знать.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Знать хотелось?.. Нет, не любила, да и я не любил ее. Она и не стоила того, чтоб ее любить-то. Я ее взял бедную, нищую, за красоту только за одну; все семейство призрел; спас отца из ямы; она у меня в золоте ходила.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Любви золотом не купишь.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Люби не люби, да почаще взглядывай. Им, видишь ты, деньги нужны были, нечем было жить: я давал, не отказывал; а мне вот нужно, чтоб меня любили. Что ж, я волен этого требовать или нет? Я ведь за то деньги платил. На меня грех пожаловаться: кого я полюблю — тому хорошо жить на свете; а уж кого не полюблю, так не пеняй! Да, я враг тому человеку, уж лучше беги с моих глаз долой! я словом да взглядом, пуще чем делом, доеду; я проходу... отдыху не дам человеку... я... А вы и в самом деле подумали, что я такой злой?.. хе... хе... Это я нарочно, так шучу! Я простой, я добрый старик... А уж вас-то я буду на руках носить , в люлечке качать, приговаривать...
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): А, вот где зятюшка-то! А мы тебя ищем. Мы уж там за шампанею принялись. Пойдем-ка к гостям, у нас без тебя и пир не в пир.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Мне и здесь хорошо.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ну, так мы велим сюда подать да здесь, значит, с тобой и разопьем. Эй, малой! дай сюда вина! На серебряном подносе. Ну, зятюшка, что скажешь?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Ничего.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Как ничего?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Так ничего.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Нет-таки, однако? Можешь ты меня теперь понимать?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Как не понимать.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Вот мы теперь подгуляли маненько, так ты мне скажи, что я за человек? Могут ли меня здесь оценить?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Где ж им оценить.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Нет, ты вот что скажи: все у меня в порядке? В другом месте за столом-то прислуживает молодец в поддевке либо девка, а у меня фицыянт в нитяных перчатках. Этот фицыянт, он ученый, из Москвы, он все порядки знает: где кому сесть, что делать. А у других что! Соберутся в одну комнату, усядутся в кружок, песни запоют мужицкие. Оно, конечно, и весело, да я считаю так, что это низко, никакого тону нет. Да и пьют-то что, по необразованию своему! Наливки там, вишневки разные... а и не понимают они того, что на это есть шампанское! Ох, если б мне жить в Москве али бы в Питербурхе, я бы, кажется, всякую моду подражал!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Неужто всякую?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Всякую. Сколько б хватило моего капиталу, а уж себя б не уронил. Ты, Любовь, у меня смотри, веди себя аккуратно, а то жених-то, ведь он московский, пожалуй, осудит. Ты, чай, и ходить-то не умеешь, и говорить-то не понимаешь, где что следует.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Я, тятенька, говорю, что чувствую; я в пансионе не училась.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Так-то, зятюшка! Вот и пусть их знают, каков Гордей Карпыч Торцов!
Егорушка (Бедность не порок, Островский): Дяденька, Гордей Карпыч, пожалуйте сюда-с.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что тебе?
Егорушка (Бедность не порок, Островский): Пожалуйте: история вышла-с.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что там?
Егорушка (Бедность не порок, Островский): Да дяденька Любим Карпыч вошли,
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Зачем пускали?
Егорушка (Бедность не порок, Островский): Им, должно быть, в голову вступило, никак не удержим.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что же он делает?
Егорушка (Бедность не порок, Островский): Гостей разгоняет-с. Вы, говорит, рады чужой хлеб есть... Я, говорит, тоже хозяин... я, говорит...
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Тсс... Снял он мою голову!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Что это там у них?
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Не знаю. Должно быть, дяденька что-нибудь... На него иногда находит.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Где братец-то?.. Где Любим Карпыч-то? Что он наделал — беда!
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Его здесь нет, маменька.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Вот так раз! Славные штучки Любим Карпыч отмачивает! ха... ха... ха!.. Такие пули отливает, что только люли!
Лиза (Бедность не порок, Островский): Совсем не смешно, одно невежество!
Маша (Бедность не порок, Островский): Я просто не знала, куда деваться от стыда.
Лиза (Бедность не порок, Островский): Ах, боже мой, опять!
Маша (Бедность не порок, Островский): Это ужасно!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Гур, гур, гур... буль, буль, буль!.. С пальцем девять, с огурцом пятнадцать!.. Приятелю! Наше вам-с!.. Тысячу лет со днем не видались! Как поживаете?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): А, это ты, Любим?
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Я тебя, братец, помню: ты по городу ходил, по копеечке сбирал.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ты помнишь, как я по копеечке сбирал; а помнишь ли ты, как мы с тобой погуливали, осенние темные ночи просиживали, из трактира в погребок перепархивали? А не знаешь ли ты, кто меня разорил, с сумой по миру пустил?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): А ты сам чего зевал? Ведь тебя за ворот не тянули, любезный. Сам виноват.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Я-то дурак, да ведь и тебе не велика честь! Ты меня так возвеличил, в такое звание возвел, что вот я ничего не украл, а людям в глаза глядеть совестно!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Ты все такой же шутник! Весельчак дядюшка-то у вас. Видно уж, по старому знакомству, дать ему целковенький.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Тсс... Тут не целковым пахнет! Отдай старый долг, а за племянницу миллион триста тысяч!.. Дешевле не отдам.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Уступки не будет?
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ни копейки !
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Ай да Любим Карпыч! Меньше и не бери.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): А, ты здесь! Что ты со мной делаешь? Вон сейчас!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Погоди, Гордей Карпыч, не гони, что его гнать! Пусть поломается, пошутит. Хе, хе, хе!..
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Это брат шутит-то, что за тебя дочь отдает, а я сшучу с тобой такую шутку, что будет тебе не по желудку!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ему тут не место. Ступай вон!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Брат, погоди, не гони! Ты думаешь, Любим Торцов пришел шутки шутить, ты думаешь, пьян Любим Торцов? Я пришел вам загадки загадывать. Отчего у осла длинные уши? Ну-ка, давай ответ!
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Вот так задача!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Почем я знаю.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Для того, чтобы все знали, что он осел. Вот тебе задача: за кого ты дочь отдаешь?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Это не твое дело! Ты меня не смеешь спрашивать.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): А вот тебе еще вопрос: честный ты купец или нет? Коли ты честный — не водись с бесчестным, не трись подле сажи — сам замараешься.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): А ты шути, да не забывайся, любезный!.. Выгони его или вели ему замолчать.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Это про тебя!.. Видно, ты чист, как трубочист!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Брат, уйди честью, а не то худо.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Дяденька, перестаньте!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Не замолчу! теперь кровь заговорила!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Послушайте, люди добрые! Обижают Любима Торцова, гонят вон. А чем я не гость? За что меня гонят? Я не чисто одет, так у меня на совести чисто. Я не Коршунов: я бедных не грабил, чужого веку не заедал, жены ревностию не замучил... Меня гонят, а он первый гость, его в передний угол сажают. Что ж, ничего, ему другую жену дадут: брат за него дочь отдает! Ха, ха, ха!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Не верьте ему, он врет: он это по злобе на меня говорит, спьяну.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что за злоба! Я тебе давно простил. Я человек маленький, червяк ползущий, ничтожество из ничтожеств! Ты другим-то зла не делай!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Уведите его!
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Сс... Не трогать! Хорошо тому на свете жить, у кого нету стыда в глазах!.. О, люди, люди! Любим Торцов пьяница, а лучше вас! Вот теперь я сам пойду. Шире дорогу — Любим Торцов идет! Изверг естества!
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Так этакой-то у тебя порядок в доме! Этакие ты моды завел: у тебя пьяные гостей обижают! Хе, хе, хе! Я, говорит, в Москву поеду, меня здесь не понимают. В Москве-то уж такие дураки повывелись, там смеются над ними. Затюшка, зятюшка! Хе, хе, хе! Любезный тестюшка! Нет, шалишь, я даром себя обидеть не позволю. Нет, ты теперь приди-ка ко мне да покланяйся, чтоб я дочь-то твою взял.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Я к тебе пойду кланяться?
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Пойдешь, я тебя знаю. Тебе нужно свадьбу сделать, хоть в петлю лезть, да только б весь город удивить, а женихов-то нет. Вот несчастье-то твое! Хе, хе, хе!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Опосля этого, когда ты такие слова говоришь, я сам тебя знать не хочу! Я отродясь никому не кланялся. Я, коли на то пошло, за кого вздумается, за того и отдам! С деньгами, что я за ней дам, всякий человек будет...
Митя (Бедность не порок, Островский): Что такое за шум-с?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Вот за Митьку отдам!
Митя (Бедность не порок, Островский): Чего-с?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Молчи! Да... за Митьку отдам... завтра же! Да такую свадьбу задам, что ты и не видывал: из Москвы музыкантов выпишу, один в четырех каретах поеду.
Коршунов (Бедность не порок, Островский): Посмотрим, посмотрим. Придешь прощенья просить, придешь!
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): За кого, Гордей Карпыч, ты сказал?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): За Митьку... Да! Ишь, разважничался! Точно я хуже его! «Пойдешь кланяться!» Врет он, не пойду кланяться! Назло ему, за Митрия отдам.
Митя (Бедность не порок, Островский): Зачем же назло, Гордей Карпыч? Со злом такого дела не делают. Мне назло не надобно-с. Лучше уж я всю жизнь буду мучиться. Коли есть ваша такая милость, так уж вы благословите нас, как следует — по-родительски, с любовию. Как любим мы друг друга, и даже до этого случаю хотели вам повиниться... А уж я вам, вместо сына, то есть, завсегда всей душой-с.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что, что всей душой? Ты уж и рад случаю! Да как ты смел подумать-то? Что она, ровня, что ль, тебе? С кем ты говоришь, вспомни!
Митя (Бедность не порок, Островский): Я оченно хорошо знаю, что вы мой хозяин и что я, по бедности своей, не могу быть им ровней; но, впрочем, судите, как хотите, я весь тут-с: я вашу дочку полюбил душою-с.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Как, чай, не любить! У тебя губа-то не дура! За ней ведь денег много, так тебе голому-то на голодные зубы хорошо.
Митя (Бедность не порок, Островский): Для меня столь обидно от вас это слышать, что я не имею слов-с. Лучше молчать. Извольте, Любовь Гордеевна, вы говорить-с.
Любовь Гордеевна (Бедность не порок, Островский): Я, тятенька, вашей воле не перечила! Коли хотите вы моего счастия, отдайте меня за Митю.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Что это и в самом деле, Гордей Карпыч, капризничаешь... да! Что в самом деле! Я было уж обрадовалась, насилу-то от сердца отлегло, а ты опять за свое. Уж говори что-нибудь одно, а то что это такое... право. То скажешь — за одного, то за другого. Что она тебе на мытарство, что ли, досталась?
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Брат, отдай Любушку за Митю.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ты опять здесь! Да ты понимаешь ли, что ты со мной нынче сделал? Ты меня оконфузил на весь город! Кабы ты чувствовал это, ты бы не смел и на глаза-то мне показываться, а ты еще с советами лезешь! Уж пускай бы говорил человек, да не ты.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Да ты поклонись Любиму Торцову в ноги, что он тебя оконфузил-то.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Именно, Любимушка, надо тебе в ноги поклониться... да... именно. Снял ты с нашей души грех великий; не замолить бы его нам.
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Что ж, я изверг, что ли, какой в своем семействе?
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Изверг не изверг, а погубил бы дочь-то из-за своей из глупости... Да! Я тебе от простоты моей скажу. Отдают за стариков-то и не Африкану Савичу чета, да и то горе мычут.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Пустите меня! Трум-ту-тум, трум-ту-тум! Посмотри на меня, вот тебе пример — Любим Торцов перед тобой живой стоит. Он по этой дорожке ходил — знает, какова она! И я был богат и славен, в каретах ездил, такие штуки выкидывал, что тебе и в голову не придет, а потом верхним концом да вниз. Вот погляди, каков я франт!
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Ты мне что ни говори, я тебя слушать не хочу, ты мне враг на всю жизнь.
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Человек ты или зверь? Пожалей ты и Любима Торцова! Брат, отдай Любушку за Митю — он мне угол даст. Назябся уж я, наголодался. Лета мои прошли, тяжело уж мне паясничать на морозе-то из-за куска хлеба; хоть под старость-то да честно пожить. Ведь я народ обманывал: просил милостыню, а сам пропивал. Мне работишку дадут; у меня будет свой горшок щей. Тогда-то я бога возблагодарю. Брат! и моя слеза до неба дойдет. Что он беден-то! Эх, кабы я беден был, я бы и человек был. Бедность не порок.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Гордей Карпыч, неужели в тебе чувства нет?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): А вы и в самом деле думали, что нет? Ну, брат, спасибо, что на ум наставил, а то было свихнулся совсем. Не знаю, как и в голову вошла такая гнилая фантазия. Ну, дети, скажите спасибо дяде Любиму Карпычу да живите счастливо.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Дяденька, теперь и мне можно?
Гордей Карпыч (Бедность не порок, Островский): Можно, можно. Просите все, кому что нужно: теперь я стал другой человек.
Гуслин (Бедность не порок, Островский): Ну, Аннушка, дождались и мы с тобой.
Анна Ивановна (Бедность не порок, Островский): Ну, теперь пойдет у нас пляска, только держи шапку.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Уж попляшем, попляшем.
Разлюляев (Бедность не порок, Островский): Митя!.. Для приятеля... все жертвую... Сам любил, а для тебя... жертвую. Давай руку. Одно слово... бери, значит, жертвую для тебя... Для друга ничего не жаль! Вот как у нас, коли на то пошло! А это он правду говорит: пьянство не порок... то бишь — бедность не порок... Вот всегда проврусь.
Пелагея Егоровна (Бедность не порок, Островский): Ах, да вот и все тут! Ну-ка, девушки, веселенькую... да, веселенькую... Уж мы теперь свадьбу-то по душе отпируем, по душе...
Любим Карпыч (Бедность не порок, Островский): Тсс. Слушай команду!
UNKNOWN (Бедность не порок, Островский): У нас дело-то сделано... По рукам у нас ударено, Быть сговору-девишнику, Быть девичьему вечеру.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ты Сашу позови. Нет больше сил терпеть Брюзгливой тетушки несносные загадки; А Пронский с Оленькой так чопорны, так сладки И так жеманятся, что приторно смотреть. Ах, Саша! ты одна мне в Липецке отрада! Замучили меня: мораль, обиняки!..
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да кто прогневал вас?
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): И спрашивать не надо, – Всё это тетушка, профессорша тоски. Вообрази себе, из-за стола лишь встала, Уселась за бостон и на шесть проиграла: К ней Пронский в вист пошел и даму пропустил Тут мигом началась война обиняками: "Кто нежно чувствует, быть хочет дамам мил, Тот станет ли их бить без жалости тузами; Учтивее ввести товарища в ремиз, Чем быть невежливым против червонной дамы; От дам везде беды..." – и прочи эпиграммы Насчет червонных дам рекою полились. Все ж эти дамы – я.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Как это всё похоже На старых девушек, – да жалки и оне.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Я рада их жалеть, простили б только мне, Что в двадцать три года их смею быть моложе
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): К несчастью, вам прощенья долго ждать. Однако же придет...
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ах! перестань пугать, Без скуки будущей и так теперь мне скучно, Развесели меня. Ты, Саша, так мила, Что я желаю быть с тобою неразлучно; С тех пор как Лабари, которая жила Семь лет у нас в дому, с аббатом ускакала, Подруги я себе по сердцу не сыскала; А ты жива, остра, всегда меня смешишь, И по-французски ты изрядно говоришь.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Болтаю, я была воспитана с княжною. Отпустит ли она...
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Я это всё устрою, И верно, ты моя; меж тем, мой друг, поди, Возьми свое шитье, и там на туалете Левека, Русскую историю найди И вынеси сюда.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Историю!
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да, в свете Всё может нужно быть, – поди ж.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Бегу сейчас. Левек ей надобен для хитростей в запас. Увидим.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Оленька изволит томны взгляды Кидать на Пронского, и храбрый наш Тезей Уже готов отплыть с сестрицею моей, Чему и тетушка и братец очень рады; Да ошибутся все. – Я здесь его дождусь, В любви его ко мне признания добьюсь, Когда же надобно – и замуж даже выйду. Ах, муж – и муж педант! – несносен; но обиду Сноснее ль вытерпеть от девочки пустой? Притом же Пронский добр, доверчив, тих – и точно Безгласным мужем быть на свет рожден нарочно, Так буду я над ним и в доме госпожой. Мое имение расстроено долгами, Но вырвет он его из рук ростовщиков. От сплетен, от клевет, комер и болтунов Я порассорилась со многими домами; Но с мужем в Петербург лишь только появлюсь, Открою пышный дом и с светом помирюсь. Все будут ездить к нам!..
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): За вашим туалетом Левека бедного насилу мы нашли; Изволил он лежать смирнехонько в пыли С тремя журналами.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Беды не вижу в этом; Он так же скучен мне, как выспренний барон, Который "здравствуйте" не скажет без эмфазы.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): А! кстати, вот он сам.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Окончили ль бостон?
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): О, нет еще.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Так пусть он сочиняет фразы, Пока играют там.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Могу ли испросить Великодушного от вас себе прощенья?
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): За что, барон?
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Должна особа та простить, Которая была виною преступленья И в ком боготворят небесну доброту!
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да что вы сделали?
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Я преступил черту, Вас отделяющу от мира, вам подвластна.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Поверьте мне, барон, вы просите напрасно Прощенья в том, что мне приятнее всего.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): О слово сладостно! верх счастья моего! Ах! я осмелюсь ли в минуты столь удобны, Каких близ вас найти не суждено всегда, Открыть вам...
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Вы ныне бесподобны!
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Придворный комплимент.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ну стоило ль труда Так много говорить, чтоб вздор сказать?
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Не ново Для слуха вашего, что смел я произнесть, Но из души моей то вырвалося слово Само собой.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Барон, оставьте вашу лесть, – Она страшит меня.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Страшитеся напрасно, Вам нет опасностей.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Я знаю, что в наш век Нам молодых мужчин прельщенье не опасно. Как феникс, редок стал любезный человек.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Без нежности, без чувств все нынешние франты, – В них нет услужности, приманки для сердец.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Которой пред собой я вижу образец.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Как лестно!
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Так, барон! упряжки, крепе и карты Наместо нас теперь владеют их душой. Взгляните в общества: мужчины иль играют, Иль меж собой шумят, а женщины зевают; И наш преславный век – для женщин предурной.
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Как книга говорит.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ах! для чего родиться Вы опоздали в свет, вас чтили б божеством В тот век, который был для женщин торжеством Без самолюбия осмелюсь я хвалиться, Что знали мы любить и снискивать любовь.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Нетрудно верить вам!
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Я равносильных слов Восторгу моему в уме не обретаю, И для того паду...
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Что значит?..
Угаров (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): В два мига Примчался на лихих.
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да встаньте!
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ах, нога!
Угаров (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): А, здравствуй, купидон! С победой поздравляю!
Графиня (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да встанете ли вы?
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Клянусь вам, не могу.
Угаров (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Да ты б с собой таскал дородного слугу, Чтоб подымал тебя.
Барон (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Терплю и стыд и муку!
Саша (Урок кокеткам, или липецкие воды, Шаховской): Ах, Боже мой! ему вы изломали руку.