xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Боярский (Закат, Бабель): А что с вами делать, если не любить вас? На котлеты вас рубить? Смешно, ей-богу!..
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): Р-раз ему в морду, два ему в морду, старик с катушек и слетел.
Прасол (Закат, Бабель): Татары — и те стариков почитают. Жизнь пройти — не поле перейти.
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): Кабы человек ловчился жить, а то... , а то живёт, как поживётся. За что почитать-то?
Прасол (Закат, Бабель): Что с дураком толковать-то?
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): Бенчик сена одного тыщу пудов купил.
Прасол (Закат, Бабель): Старик по сто покупал — хватало.
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): Старика они всё равно зарежут.
Прасол (Закат, Бабель): Это жиды-то? Это отца-то?
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): Зарежут до смерти.
Прасол (Закат, Бабель): Толкуй с дураком...
Бобринец (Закат, Бабель): Что же ты хочешь, Беня?
Беня (Закат, Бабель): Я хочу, чтобы суббота была субботой. Я хочу, чтобы мы были люди не хуже других людей. Я хочу ходить вниз ногами и вверх головой... Ты понял меня, Бобринец?
Бобринец (Закат, Бабель): Я понял тебя, Бенчик.
Пятирубель (Закат, Бабель): Городовикам ремни обрезал, на главной почте швейцара бил. По четверти выпивал, не закусывая, всю Одессу в руках держал... Вот какой старик был! Они гундосые?
Мадам Вайнер (Закат, Бабель): Ну да!
Двойра (Закат, Бабель): И потом, я хочу ребёнка, Боярский.
Боярский (Закат, Бабель): Вот видите, ребёнок при конфексионе — это красиво, это имеет вид. А ребёнок без дела — какой это может иметь вид?
Мадам Попятник (Закат, Бабель): Бен Зхарья приехал! Раввин... Бен Зхарья...
Парень с толстыми ногами (Закат, Бабель): На деньги и раввин прибежал. Тут как тут.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Ещё только рассвет чихает, ещё бог на небе красной водой умывается...
Бобринец (Закат, Бабель): Почему красной, рабби?
Бен Зхарья (Закат, Бабель): ...ещё я на спине лежу, как таракан...
Бобринец (Закат, Бабель): Почему на спине, рабби?
Бен Зхарья (Закат, Бабель): По утрам бог переворачивает меня на спину, чтобы я не мог молиться. Богу надоели мои молитвы... Ещё курицы не вставали, а меня будит Арье-Лейб: бегите к Крикам, рабби, у них ужин, у них обед. Крики дадут вам пить, они дадут вам есть...
Беня (Закат, Бабель): Они дадут вам пить, они дадут вам есть, всё, что вы захотите, рабби.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Всё, что я захочу?.. И лошадей своих отдашь?
Беня (Закат, Бабель): И лошадей моих отдам.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Сбегайте тогда, евреи, в погребальное братство, запрягите его лошадей в колесницу и отвезите меня... куда?
Бобринец (Закат, Бабель): Куда, рабби?
Бен Зхарья (Закат, Бабель): На второе еврейское кладбище, дуралей!
Бобринец (Закат, Бабель): Ай, хулиган!.. Ай, умница!..
Арье-Лейб (Закат, Бабель): Это он и есть, рабби, сын Менделя — Бенцион.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Бенцион... сын Сиона... Соловья не кормят баснями, сын Сиона, а женщин мудростью...
Лёвка (Закат, Бабель): Кидайтесь на стулья, урканы, жмите скамейки!
Клаша (Закат, Бабель): Ох, здоровый!
Беня (Закат, Бабель): Дорогие, присаживайтесь! Мосье Бобринец сядет рядом с рабби.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Зачем я сяду с этим евреем, длинным, как наше изгнание? Пусть государственный банк сядет рядом со мной.
Бобринец (Закат, Бабель): Почему государственный банк?
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Она лучше банка. В неё хорошо положишь — она такой процент даст, что пшенице завидно. Плохое в неё положишь — она всеми кишками заскрипит, чтобы выменять поломанную твою копейку на новый золотой... Она лучше банка, она лучше банка...
Бобринец (Закат, Бабель): Надо понимать, что он говорит.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): А где же звезда наша во Израиле, где хозяин дома сего, где рабби Мендель Крик?
Лёвка (Закат, Бабель): Он сегодня больной.
Беня (Закат, Бабель): Рабби, он здоров... Никифор!
Никифор (Закат, Бабель): Уважающие гости!..
Беня (Закат, Бабель): Пусть взойдёт папаша.
Арье-Лейб (Закат, Бабель): Бенчик, у нас, евреев, отца не срамят перед людьми.
Лёвка (Закат, Бабель): Рабби, человек так не мучает кабанчика, как он мучает папашу.
Беня (Закат, Бабель): Что он говорит?
Мадам Вайнер (Закат, Бабель): Он говорит — стыд и срам!
Арье-Лейб (Закат, Бабель): Евреи так не делают, Беня!
Клаша (Закат, Бабель): Расти сынов...
Беня (Закат, Бабель): Арье-Лейб, старый человек, старый сват, служитель в синагоге биндюжников и кладбищенский кантор, не расскажешь ли ты мне, как делаются дела у людей?.. Пусть взойдёт папаша.
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Бог умывается на небе красной водой. Почему красной, почему не белой? Потому что красная веселее белой...
Беня (Закат, Бабель): Друзья, сидящие в моём доме! Этот бокальчик позвольте мне поднять за моего отца, за труженика Менделя Крика, и его супругу, Нехаму Борисовну, которые тридцать пять лет идут по совместной дороге жизни. Дорогие! Мы знаем, слишком хорошо мы знаем, что никто не выложил цементом эту дорогу, никто не поставил скамеек на длинном этом пути, и оттого, что великие кучи людей пробежали по этой дороге, она не стала легче, она стала тяжелее. Друзья, сидящие в моём доме! Я жду от вас, что вы не разбавите водой вино в ваших стаканах и вино в ваших сердцах... Что он говорит?
Мадам Вайнер (Закат, Бабель): Он говорит — ура!
Беня (Закат, Бабель): Учи меня, Арье-Лейб!.. Наши гости почитают нас, папаша. Скажите слово нашим гостям.
Мендель (Закат, Бабель): Желаю доброго здоровья...
Беня (Закат, Бабель): Папаша хочет сказать, что он жертвует сто рублей в чью-нибудь пользу.
Прасол (Закат, Бабель): Толкуют мне про жидов...
Беня (Закат, Бабель): Пятьсот рублей жертвует папаша. В чью пользу, рабби?
Бен Зхарья (Закат, Бабель): В чью пользу? Молоко в девушке не должно киснуть, евреи... В пользу невест-бесприданниц надо пожертвовать!
Мадам Попятник (Закат, Бабель): Я даю туш.
Беня (Закат, Бабель): Давайте!
Клаша Зубарева (Закат, Бабель): Ваше здоровье, дедушка!
Сенька Топун (Закат, Бабель): Вагон удовольствий, папаша, сто тысяч на мелкие расходы!
Беня (Закат, Бабель): Учи меня, Арье-Лейб!
Бобринец (Закат, Бабель): Мендель, дай бог мне иметь такого сына, как твой сын!
Лёвка (Закат, Бабель): Папаша, не серчайте! Папаша, вы своё отгуляли...
Прасол (Закат, Бабель): Толкуют мне про жидов! Я жидов получше вашего знаю...
Пятирубель (Закат, Бабель): Ты нас купишь, чёрт, и продашь, и в узел завяжешь!
Арье-Лейб (Закат, Бабель): Пятьдесят лет, Бенчик! Пятьдесят лет вместе с твоим отцом... У тебя был хороший отец, Бёня!
Вайнер (Закат, Бабель): Выведите его!
Мадам Вайнер (Закат, Бабель): Боже, какие штуки!
Боярский (Закат, Бабель): Арье-Лейб, вы ошиблись. Теперь надо смеяться.
Арье-Лейб (Закат, Бабель): У тебя был хороший отец, Беня...
Бобринец (Закат, Бабель): Болван, вы не у себя на кладбище!
Пятирубель (Закат, Бабель): Свет наскрозь пройдёте, такого Бенчика не сыщите. Я об заклад буду биться.
Беня (Закат, Бабель): Дорогие, присаживайтесь!
Лёвка (Закат, Бабель): Жмите скамейки...
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Евреи!
Бобринец (Закат, Бабель): Тихо чтоб было!
Бен Зхарья (Закат, Бабель): Старый дуралей Бен Зхарья хочет сказать слово... День есть день, евреи, и вечер есть вечер. День затопляет нас потом трудов наших, но вечер держит наготове веера свежей божественной прохлады. Иисус Навин, остановивший солнце, был злой безумец. И вот Мендель Крик, прихожанин нашей синагоги, оказался не умнее Иисуса Навина. Всю жизнь хотел он жариться на солнцепёке, всю жизнь хотел он стоять на том месте, где его застал полдень. Но бог имеет городовых на каждой улице, и Мендель Крик имел сынов в своём доме. Городовые приходят и делают порядок. День есть день, и вечер есть вечер. Всё в порядке, евреи. Выпьем рюмку водки!
Лёвка (Закат, Бабель): Выпьем рюмку водки!..
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Никого нет? тем лучше… Который-то час?.. Половина десятого. Сегодня — решительный день… Да… да… «Le Journal des Debats» от третьего апреля нового стиля, а мы в июле… гм… Посмотрим, какие новости… Ба, ба, ба… Мухин! какими судьбами? когда ты приехал?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Сегодня ночью, а выехал из города вчера в шесть часов вечера. Ямщик мой сбился с дороги.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я и не знал, что ты знаком с madame de Libanoff.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я и то здесь в первый раз. Меня представили madame de Libanoff, как ты говоришь, на бале у губернатора; я танцевал с ее дочерью и удостоился приглашения. А дом у нее хорош!
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Еще бы! первый дом в губернии. Посмотри, мы получаем «Телеграф». Шутки в сторону, здесь хорошо живется… Приятное такое смешение русской деревенской жизни с французской vie de château… Ты увидишь. Хозяйка… ну, вдова, и богатая… а дочь…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Дочь премиленькая…
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А! Да.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Как ее зовут?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ее зовут Верой Николаевной… За ней превосходное приданое.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ну, это-то мне все равно. Ты знаешь, я не жених.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ты не жених, а одет женихом.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да ты уж не ревнуешь ли?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вот тебе на! Сядем-ка лучше да поболтаем, пока дамы не сошли сверху к чаю.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Сесть я готов , а болтать буду после… Расскажи-ка ты мне в нескольких словах, что это за дом, что за люди… Ты ведь здесь старый жилец.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да, моя покойница мать целых двадцать лет сряду терпеть не могла госпожи Либановой… Мы давно знакомы. Я и в Петербурге у ней бывал и за границей сталкивался с нею. Так ты хочешь знать, что это за люди, — изволь. Madame de Libanoff (у ней так на визитных карточках написано, с прибавлением — née Salotopine)… Madame de Libanoff женщина добрая, сама живет и жить дает другим. Она не принадлежит к высшему обществу; но в Петербурге ее не совсем не знают; генерал Монплезир проездом у ней останавливается. Муж ее рано умер; а то бы она вышла в люди. Держит она себя хорошо; сентиментальна немножко, избалована; гостей принимает не то небрежно, не то ласково; настоящего, знаешь, шика нету… Но хоть за то спасибо, что не тревожится, не говорит в нос и не сплетничает. Дом в порядке держит и именьем сама управляет… Административная голова! У ней родственница проживает — Морозова, Варвара Ивановна, приличная дама, тоже вдова, только бедная. Я подозреваю, что она зла, как моська, и знаю наверное, что она благодетельницы своей терпеть не может… Но мало ли чего нет! Гувернантка-француженка в доме водится, разливает чай, вздыхает по Парижу и любит le petit mot pour rire, томно подкатывает глазки… землемеры и архитекторы за ней волочатся; но так как она в карты не играет, а преферанс только втроем хорош, то и держится для этого на подножном корму разорившийся капитан в отставке, некто Чуханов, с виду усач и рубака, а на деле низкопоклонник и льстец. Все эти особы уж так из дому и не выезжают; но у госпожи Либановий много других приятелей… всех не перечтешь… Да! я и забыл назвать одного из самых постоянных посетителей, доктора Гутмана, Карла Карлыча. Человек он молодой, красивый, с шелковистыми бакенбардами, дела своего не смыслит вовсе, но ручки у Анны Васильевны целует с умиленьем… Анне Васильевне это не неприятно, и ручки у ней недурны; жирны немножко, а белы, и кончики пальцев загнуты кверху…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да что ж ты о дочери ничего не говоришь?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А вот постой. Ее я к концу приберег. Впрочем, что мне тебе сказать о Вере Николаевне? Право, не знаю. Девушку в восемнадцать лет кто разберет? Она еще сама вся бродит, как молодое вино. Но из нее может славная женщина выйти. Она тонка, умна, с характером; и сердце-то у ней нежное, и пожить-то ей хочется, и эгоист она большой. Она скоро замуж выйдет.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): За кого?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Не знаю… А только она в девках не засидится.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ну, разумеется, богатая невеста…
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Нет, не оттого.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Отчего же?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Оттого, что она поняла, что жизнь женщины начинается только со дня свадьбы; а ей хочется жить. Послушай… который теперь час?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Десять…
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Десять… Ну, так я еще успею. Слушай. Между мной и Верой Николаевной борьба идет страшная. Знаешь ли ты, зачем я прискакал сюда сломя голову вчера поутру?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Зачем? нет, не знаю.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А затем, что сегодня один молодой человек, тебе знакомый, намерен просить ее руки,
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Кто это?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Станицын.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Владимир Станицын?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Владимир Петрович Станицын, отставной гвардии поручик, большой мой приятель, впрочем добрейший малый. И вот что посуди: я же сам его ввел в здешний дом. Да что ввел! я его именно затем и ввел, чтобы он женился на Вере Николаевне. Он человек добрый, скромный, недалекого ума, ленивый, домосед: лучшего мужа и требовать нельзя. И она это понимает. А я, как старинный друг, желаю ей добра.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Так ты сюда прискакал для того, чтобы быть свидетелем счастия твоего protege?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Напротив, я приехал сюда для того, чтобы расстроить этот брак.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я тебя не понимаю.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Гм… а, кажется, дело ясно.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ты сам на ней жениться хочешь, что ли?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Нет, не хочу; да и не хочу тоже, чтоб она вышла замуж.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ты в нее влюблен.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Не думаю.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ты в нее влюблен, друг мой, и боишься проболтаться.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Что за вздор! Да я готов все тебе рассказать…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ну, так ты сватаешься…
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да нет же! Во всяком случае, я жениться на ней не намерен.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ты скромен — нечего сказать.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Нет, послушай; я говорю с тобой теперь откровенно. Дело вот в чем. Я знаю, знаю наверное, что если б я попросил ее руки, она бы предпочла меня общему нашему другу, Владимиру Петровичу. Что же касается до матушки, то мы оба со Станицыньш в ее глазах приличные женихи… Она не будет прекословить. Вера думает, что я в нее влюблен, и знает, что я боюсь брака пуще огня… ей хочется победить во мне эту робость… вот она и ждет… Но долго ждать она не будет. И не оттого, чтобы она боялась потерять Станицына: этот бедный юноша горит и тает, как свечка… но другая есть причина, почему она больше ждать не будет! Она начинает меня пронюхивать, разбойница! подозревать меня начинает! Она, правду сказать, меня слишком к стене прижать боится, да, с другой стороны, желает наконец узнать, что же я… какие мои намерения. Вот оттого-то между нами борьба и кипит. Но, я чувствую, нынешний день — решительный. Выскользнет эта змея у меня из рук или меня задушит самого. Впрочем, я еще не теряю надежды… Авось и в Сциллу не попаду и Харибду миную! Одна беда: Станицын до того влюблен, что и ревновать и сердиться не способен. Так и ходит с разинутым ртом и сладкими глазами. Смешон он ужасно, да одними насмешками теперь не возьмешь… Надо быть нежным. Уж я и начал вчера. И не принуждал себя, вот что удивительно. Я самого себя перестаю понимать, ей-богу.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Как же это ты начал?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А вот как. Я уже тебе сказал, что я приехал вчера довольно рано. Третьего дня вечером я узнал о намерении Станицына… Каким образом, об этом распространяться нечего… Станицын доверчив и болтлив. Я не знаю, предчувствует ли Вера Николаевна предложение своего обожателя-от нее это станется, — только она вчера как-то особенно за мной наблюдала. Ты не можешь себе представить, как трудно, даже привычному человеку, сносить проницательный взгляд этих молодых, но умных глаз, особенно когда она их немного прищурит. Вероятно, ее также поразила перемена моего обращения с нею. Я слыву за человека насмешливого и холодного, и очень этому рад: с такой репутацией легко жить… но вчера мне пришлось прикинуться озабоченным и нежным. К чему лгать? Я действительно чувствовал небольшое волнение, и сердце охотно смягчалось. Ты меня знаешь, друг мой Мухин: ты знаешь, что я в самые великолепные мгновенья человеческой жизни не в состоянии перестать наблюдать… а Вера представляла вчера зрелище пленительное для нашего брата наблюдателя. Она и отдавалась увлеченью, если не любви-я не достоин такой чести, — по крайней мере любопытства, и боялась, и не доверяла себе, и сама себя не понимала… Все это так мило отражалось на ее свежем личике. Я целый день не отходил от нее и к вечеру почувствовал, что начинаю терять власть над самим собою… О Мухин! Мухин, продолжительная близость молодых плечей, молодого дыханья — преопасная вещь! Вечером мы пошли в сад. Погода была удивительная… тишина в воздухе невыразимая… Mademoiselle Bienaimé вышла на балкон со свечкой: и пламя не шевелилось. Мы долго гуляли вдвоем, в виду дома, по мягкому песку дорожки, вдоль пруда. И в воде и на небе тихонько мерцали звезды… Снисходительная, ню осторожная mademoiselle Bienaimé с высоты балкона следила за нами взором… Я предложил Вере Николаевне сесть в лодку. Она согласилась. Я начал грести и тихонько доплыл до середины неширокого пруда… «Ou allez vous donc?» — раздался голос француженки. «Nulle part», — отвечал я громко и положил весло. «Nulle part, — прибавил я вполголоса… — Nous sommes trop bien ici». Вера потупилась, улыбнулась и начала кончиком зонтика чертить по воде… Милая, задумчивая улыбка округляла ее младенческие щеки… она собиралась говорить и только вздыхала, да так весело, вот как дети вздыхают. Ну, что мне тебе еще сказать? Я послал к черту все свои предосторожности, намерения и наблюдения, был счастлив и был глуп, читал ей наизусть стихи… ей-богу… ты не веришь? ну, ей-богу же, читал, и еще дрожащим голосом… За ужином я сидел подле нее… Да… это все хорошо… Дела мои в отличном положении, и если б я хотел жениться… Но вот в чем беда. Ее не обманешь… нет. Иные говорят, женщины отлично на шпагах дерутся. И у ней не выбьешь шпаги из рук. Впрочем, посмотрим сегодня… Во всяком случае, я удивительный вечер провел… А ты что-то задумался, Иван Павлыч?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я? я думаю, что если ты не влюблен в Веру Николаевну, так ты либо чудак большой, либо невыносимый эгоист.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Может быть, может быть; да и кто… Те! идут… Aux armes! я надеюсь на твою скромность.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): О! Разумеется.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): A! Mademoiselle Bienaimé… Всегда первая… поневоле… Ее чай ждет. Mademoiselle, j'ai l'honneur de vous saluer.
M-lle Bienaimé (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Bien le bonjour, monsieur.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Toujours fraîche comme une rose.
M-lle Bienaimé (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Et vous toujours galant. Venez, j'ai quelque chose à vous dire.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Что за чудак этот Горский! И кто его просил меня выбрать в поверенные? Ну, за делом я приезжал… Если б можно было… Вы… вы не узнаете меня… я…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ах! Monsieur… Monsieur… Мухин; я никак не ожидала… когда вы приехали?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Сегодня ночью… Вообразите, мой ямщик… Вера . Маменька очень будет рада. Надеюсь, что вы у нас погостите…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вы, может быть, ищете Горского… Он сейчас вышел.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Почему вы думаете, что я ищу господина Горского?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я… я думал…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вы с ним знакомы?
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Давно; мы с ним вместе служили.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Какая сегодня прекрасная погода!
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вы уже гуляли в саду?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да… я рано встала… Такая роса…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): И роза ваша, посмотрите, вся в росе…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да…
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Позвольте спросить… вы для кого ее сорвали?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Как для кого? для себя.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А!
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Хочешь чаю, Мухин? Здравствуйте, Вера Николаевна!
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Здравствуйте.
Мухин (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А чай разве готов? Ну, так я пойду.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вера Николаевна, дайте ж мне вашу руку… Что с вами?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Скажите мне, Евгений Андреич, ваш новый приятель, monsieur Мухин, — глуп?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Не знаю… говорят, не глуп. Но что за вопрос…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вы с ним большие приятели?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я с ним знаком… но что ж… разве он вам что-нибудь сказал?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ничего… Ничего… я так… Какое чудесное утро!
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я вижу, вы уже гуляли сегодня.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да… Monsieur… Мухин меня уже спрашивал, кому я сорвала эту розу.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Что ж вы ему отвечали?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я ему отвечала, что для себя.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): И в самом деле вы ее для себя сорвали?
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Нет, для вас. Вы видите, я откровенна.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Так дайте ж мне ее.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Теперь я не могу: я принуждена заткнуть ее себе за пояс или подарить ее mademoiselle Bienaimé. Как это весело! И поделом. Зачем вы не первый сошли вниз.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Да я и так прежде всех был здесь.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Так зачем я вас не первого встретила.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Этот несносный Мухин…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Горский! вы со мной хитрите.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Как…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Ну, это я вам после докажу… А теперь пойдемте чай пить.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вера Николаевна! послушайте, вы меня знаете. Я человек недоверчивый, странный; с виду я насмешлив и развязен, а на самом деле я просто робок.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Вы?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Я. Притом все, что со мной происходит, так для меня ново… Вы говорите, я хитрю… Будьте снисходительны со мной… войдите в мое положение. Я вас уверяю, мне еще никогда не случалось говорить.., ни с кем так, как я с вами говорю… оттого мне бывает трудно… Ну да, я привык притворяться… Но не глядите так на меня… Ей-богу, я заслуживаю поощренья.
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Горский! меня легко обмануть… Я выросла в деревне и мало видела людей… меня легко обмануть; да к чему? Славы вам большой от этого не будет… А играть со мною… Нет, я этому не хочу верить… Я этого не заслуживаю, да и вы не захотите.
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Играть с вами… Да поглядите на себя… Да эти глаза насквозь все видят. Да знаете ли вы, что, когда я с вами, я не могу… ну, решительно не могу не высказать всего, что я думаю… В вашей тихой улыбке, в вашем спокойном взоре, в вашем молчании даже есть что-то до того повелительное…
Вера (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): А вам не хочется высказаться? Вам все хочется лукавить?
Горский (Где тонко, там и рвётся, Тургенев): Нет… Но послушайте, говоря правду, кто из нас высказывается весь? хоть вы, например…