xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): То-то, оно и видно. У меня, господа, времени свободного немного. В чем дело?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет ли у вас стихов?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Каких стихов? Вы, верно, не туда зашли.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, туда.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не марайте, пожалуйста, бумагу!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нам эпиграмм нужно. Я знаю, что у вас есть.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Никаких нет.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, полно вам! Все знают.У вас на весь город написаны. Вон он хочет сотрудником быть в юмористических газетах.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот как! Вы писали прежде?
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Писал.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что?
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все: романы, повести, драмы, комедии.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, и что же?
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, и не печатают нигде, ни за что; сколько ни просил, и даром не хотят. Хочу за скандальчики приняться.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Опять не напечатают.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Попытаюсь.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да ведь опасно.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Опасно? А что, прибьют?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пожалуй.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да говорят, что в других местах бьют, а у нас что-то не слыхать.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так пишите!
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): С кого мне писать-то, я никого не знаю.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): У вас, говорят, дневник какой-то есть, где вы всех по косточке разобрали.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, вот и давайте, давайте его сюда!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну да, как же не дать!
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А уж мы бы их распечатали.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И дневника никакого у меня нет.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разговаривайте! Видели его у вас.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ишь как прикидывается; а тоже ведь наш брат, Исакий.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не брат я вам, и не Исакий.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А какие бы мы деньги за него взяли...
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, в самом деле, ему деньги нужны. "Будет, говорит, на чужой счет пить; трудиться хочу". Это он называет трудиться. Скажите пожалуйста!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Слышу, слышу.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Материалов нет.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вон, видите, у него материалов нет. Дайте ему материал, пусть его трудится.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да не марайте же бумагу!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, вот еще, что за важность!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Каких-то петухов тут рисуете.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ошибаетесь. Это не петух, а мой уважаемый дядюшка, Нил Федосеич Мамаев. Вот , и похоже, и хохол похож.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А интересная он личность? Для меня, например?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень интересная. Во-первых, он считает себя всех умнее и всех учит. Его хлебом не корми, только приди совета попроси.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну вот, подпишите под петухом-то: новейший самоучитель! Да и пошлем напечатать.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, не надо, все-таки дядя.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А еще какие художества за ним водятся?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Много. Третий год квартиру ищет. Ему и не нужна квартира, он просто ездит разговаривать, все как будто дело делает. Выедет с утра, квартир десять осмотрит, поговорит с хозяевами, с дворниками; потом поедет по лавкам пробовать икру, балык; там рассядется, в рассуждения пустится. Купцы не знают, как выжить его из лавки, а он доволен, все-таки утро у него не пропало даром. Да, вот еще, я и забыл сказать. Тетка в вас влюблена, как кошка.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Каким же это образом?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В театре видела, все глаза проглядела, шею было свернула. Все у меня спрашивала: кто такой? Вы этим не шутите!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я не шучу, вы всем шутите.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, как хотите. Я бы на вашем месте... Так вы стихов дадите?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет.
Голутвин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что с ним разговаривать! Поедем обедать!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поедем! Прощайте!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем вы с собой его возите?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Умных людей люблю.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нашли умного человека.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): По нас и эти хороши. Настоящие-то умные люди с какой стати станут знакомиться с нами?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, смотрите! Маменька!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поглядите! Вот с кем нужно мне сойтись прежде всего.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто это?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Наш дальний родственник, мой дядюшка, Нил Федосеич Мамаев.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А кто рисовал?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Все тот же гусар, племянничек его, Курчаев. Эту картинку надо убрать на всякий случай. Вся беда в том, что Мамаев не любит родственников. У него человек тридцать племянников; из них он выбирает одного и в пользу его завещание пишет, а другие уж и не показывайся. Надоест любимец, он его прогонит и возьмет другого, и сейчас же завещание перепишет. Вот теперь у него в милости этот Курчаев.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот кабы тебе...
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Трудно, но попробую. Он даже не подозревает о моем существовании.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А хорошо бы сойтись. Во-первых, наследство, потом отличный дом, большое знакомство, связи.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да! Вот еще обстоятельство: я понравился тетке, Клеопатре Львовне, она меня где-то видела. Вы это на всякий случай запомните! Сблизиться с Мамаевым для меня первое дело — это первый шаг на моем поприще. Дядя познакомит меня с Крутицким, с Городучиным; во-первых, это люди с влиянием; во-вторых, близкие знакомые Турусиной. Мне бы только войти к ней а дом, а уж я женюсь непременно.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так, сынок, но первый-то шаг самый трудный.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Успокойтесь, он сделан. Мамаев будет здесь.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как же это случилось?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тут ничего не случилось, все это было рассчитано вперед. Мамаев любит смотреть квартиры, вот на эту удочку мы его и поймали.
Человек (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я привез Нила Федосеича.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И прекрасно. Получай! Веди его сюда.
Человек (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, пожалуй, они рассердятся: я сказал, что квартира хорошая.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я беру ответственность на себя. Ступайте, маменька, к себе; когда нужно будет, я вас кликну.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это квартира холостая.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Холостая.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Она недурна, но холостая. Куда ты, братец, меня завел?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не угодно ли присесть?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благодарю. Куда ты меня завел? я тебя спрашиваю!
Человек (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Виноват-с!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разве ты, братец, не знаешь, какая нужна мне квартира? Ты должен сообразить, что я статский советник, что жена моя, а твоя барыня, любит жить открыто. Нужна гостиная, да не одна. Где гостиная? я тебя спрашиваю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Где гостиная? Вы меня извините!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ничего-с, вы мне не мешаете.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ты видишь, вон сидит человек, пишет! Может быть, мы ему мешаем; он, конечно, не скажет по деликатности; а все ты, дурак, виноват.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не браните его, не он виноват, а я. Когда он тут на лестнице спрашивал квартиру, я ему указал на эту и сказал, что очень хороша; я не знал, что вы семейный человек.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы хозяин этой квартиры?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем же вы ее сдаете?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не по средствам.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А зачем же нанимали, коли не по средствам? Кто вас неволил? Что вас, за ворот, что ли, тянули, в шею толкали? Нанимай, нанимай! А вот теперь, чай, в должишках запутались? На цугундер тянут? Да уж конечно, конечно. Из большой-то квартиры да придется в одной комнате жить; приятно это будет?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, я хочу еще больше нанять.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как так больше? На этой жить средств нет, а нанимаете больше! Какой же у вас резон?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Никакого резона. По глупости.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): По глупости? Что за вздор!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какой же вздор! Я глуп.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Глуп! это странно. Как же так, глуп?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень просто, ума недостаточно. Что ж тут удивительного! Разве этого не бывает? Очень часто.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, однако это интересно! Сам про себя человек говорит, что глуп.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что ж мне, дожидаться, когда другие скажут? Разве это не все равно? Ведь уж не скроешь.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, конечно, этот недостаток скрыть довольно трудно.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я и не скрываю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Жалею.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покорно благодарю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Учить вас, должно быть, некому?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, некому.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А ведь есть учителя, умные есть учителя, да плохо их слушают — нынче время такое. Ну, уж от старых и требовать нечего: всякий думает, что коли стар, так и умен. А если мальчишки не слушаются, так чего от них ждать потом? Вот я вам расскажу случай. Гимназист недавно бежит чуть не бегом из гимназии; я его, понятное дело, остановил и хотел ему, знаете, в шутку поучение прочесть: в гимназию-то, мол, тихо идешь, а из гимназии домой бегом, а надо, милый, наоборот. Другой бы еще благодарил, что для него, щенка, солидная особа среди улицы останавливается, да еще ручку бы поцеловал; а он что ж?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Преподавание нынче, знаете...
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): "Нам, говорит, в гимназии наставления-то надоели. Коли вы, говорит, любите учить, так наймитесь к нам в надзиратели. А теперь, говорит, я есть хочу, пустите!" Это мальчишка-то, мне-то!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): На опасной дороге мальчик. Жаль!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А куда ведут опасные-то дороги, знаете?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Знаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего нынче прислуга нехорошая? Оттого, что свободна от обязанности выслушивать поучения. Прежде, бывало, я у своих подданных во всякую малость входил. Всех поучал, от мала до велика. Часа по два каждому наставления читал; бывало, в самые высшие сферы мышления заберешься, а он стоит перед тобой, постепенно до чувства доходит, одними вздохами, бывало, он у меня истомится. И ему на пользу, и мне благородное занятие. А нынче, после всего этого... Вы понимаете, после чего?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Понимаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нынче поди-ка с прислугой попробуй! Раза два ему метафизику-то прочтешь, он и идет за расчетом. Что, говорит, за наказание! Да, что, говорит, за наказание!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Безнравственность!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я ведь не строгий человек, я все больше словами. У купцов вот обыкновение глупое: как наставление, сейчас за волосы, и при всяком слове и качает, и качает. Этак, говорит, крепче, понятнее. Ну, что хорошего! А я все словами, и то нынче не нравится.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да-с, после всего этого, я думаю, вам неприятно.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не говорите, пожалуйста об этом, я вас прошу. Как меня тогда кольнуло насквозь вот в это место , так до сих пор словно кол какой-то...
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В это место?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Повыше.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот здесь-с?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Повыше, я вам говорю.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извините, пожалуйста! Вы не сердитесь! Уж я вам сказал, что я глуп.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да-с, так вы глупы... Это нехорошо. То есть тут ничего недурного, если у вас есть пожилые, опытные родственники или знакомые.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): То-то и беда, что никого нет. Есть мать, да она еще глупее меня.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ваше положение действительно дурно. Мне вас жаль, молодой человек.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Есть, говорят, еще дядя, да все равно, что его нет.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего же?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он меня не знает, а я с ним и видеться не желаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот уж я за это и не похвалю, молодой человек, и не похвалю.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да помилуйте! Будь он бедный человек, я бы ему, кажется, руки целовал, а он человек богатый; придешь к нему за советом, а он подумает, что за деньгами. Ведь как ему растолкуешь, что мне от него ни гроша не надобно, что я только совета жажду, жажду — алчу наставления, как манны небесной. Он, говорят, человек замечательного ума, я готов бы целые дни и ночи его слушать.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы совсем не так глупы, как говорите.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Временем это на меня просветление находит, вдруг как будто прояснится, а потом и опять. Большею частию я совсем не понимаю, что делаю. Вот тут-то мне совет и нужен.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А кто ваш дядя?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Чуть ли я и фамилию-то не забыл. Мамаев, кажется, Нил Федосеич.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А вы-то кто?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Глумов.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дмитрия Глумова сын?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так точно-с.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, так этот Мамаев-то — это я.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, боже мой! Как же это! Нет, да как же! Позвольте вашу руку! Впрочем, дядюшка, я слышал, вы не любите родственников; вы не беспокойтесь, мы можем быть так же далеки, как и прежде. Я не посмею явиться к вам без вашего приказания; с меня довольно и того, что я вас видел и насладился беседой умного человека.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, ты заходи, когда тебе нужно о чем-нибудь посоветоваться.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Когда нужно! Мне постоянно нужно, каждую минуту. Я чувствую, что погибну без руководителя.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот заходи сегодня вечером.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покорно вас благодарю. Позвольте уж мне представить вам мою старуху, она недальняя, но добрая, очень добрая женщина.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что ж, пожалуй.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Маменька!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Маменька! Вот! Только не плакать! Счастливый случай привел к нам дядюшку, Нила Федосеича, которого вы так порывались видеть.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, батюшка братец, давно желала. А вы вот родных и знать-то не хотите.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Довольно, маменька, довольно! Дядюшка имеет на то свои причины.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Родня родне рознь.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Позвольте, батюшка братец, поглядеть на вас! Жорж! а ведь не похож?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Полноте, маменька, перестаньте!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да что перестаньте! Не похож, совсем не похож.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что вы шепчете? На кого я там не похож? Я сам на себя похож.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Очень нужно толковать пустяки.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж коли начали, так говорите.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я говорю, что портрет на вас не похож.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какой портрет? Откуда у вас портрет?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот видите, у нас бывает иногда Егор Васильич Курчаев. Он, кажется, вам родственник тоже доводится?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Такой отличный, веселый малый.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да: ну, так что ж?
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он все вас рисует. Покажи, Жорж!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да я, право, не знаю, куда я его дел.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поищи хорошенько! Еще он давеча рисовал, ну, помнишь. С ним был, как их называют? Вот что критики стихами пишут. Курчаев говорит: я тебе дядю буду рисовать, а ты подписи подписывай. Я ведь слышала, что они говорили.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покажи мне портрет! Покажи сейчас!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Никогда, маменька, не нужно говорить таких вещей, которые другому могут вред сделать.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да вот, учи мать-то лицемерию. Не слушай, сестра, живи по простоте! По простоте лучше. Ай да молодец племянничек!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Бросьте, дядюшка! И непохоже совсем, и подпись к вам не подходит: "Новейший самоучитель".
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Похоже-то оно похоже, и подпись подходит; ну, да это уж до тебя не касается, это мое дело. Ты на меня карикатур рисовать не будешь?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Помилуйте! за кого вы меня принимаете! Что за занятие!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так ты вот что, ты непременно приходи ужо вечером. И вы пожалуйте!
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, я-то уж... я ведь, пожалуй, надоем своими глупостями. Кажется, дело-то улаживается. А много еще труда Жоржу будет. Ах, как это трудно и хлопотно в люди выходить!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Маменька, Манефа идет. Будьте к ней внимательнее, слышите! Да не только внимательнее — подобострастнее, как только можете.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, уж унижаться-то перед бабой.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы барствовать-то любите; а где средства? Кабы не моя оборотливость, так вы бы чуть не по миру ходили. Так помогайте же мне, помогайте же мне, я вам говорю.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Убегай от суеты, убегай!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Убегаю, убегаю!
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не будь корыстолюбив!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не знаю греха сего.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Летала, летала, да к вам попала.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ох, чувствуем, чувствуем!
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Была в некоем благочестивом доме, дали десять рублей на милостыню. Моими руками творят милостыню. Святыми-то руками доходчивее, нечем грешными.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Примите пятнадцать рублей от раба Егорья.
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Благо дающим!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не забывайте в молитвах!
Манефа (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В оноем благочестивом доме пила чай и кофей.
Глумова (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пожалуйте, матушка, у меня сейчас готово.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Записать! Человеку Мамаева три рубля, Манефе пятнадцать рублей. Да уж кстати весь разговор с дядей.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Послушайте-ка! Был дядя здесь?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Был.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ничего он не говорил про меня?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну вот! С какой стати! Он даже едва ли знает, где был. Он заезжал, по своему обыкновению, квартиру смотреть.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это интрига, адская интрига!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я слушаю, продолжайте!
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Представьте себе, дядя меня встретил на дороге и...