xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Ты и такой мила мне, жизнь моя, - С морщинками гусиных этих лапок. Ужели ты хотела б, чтобы я Намалевал тебя средь модных тряпок? Когда б я так исполнил твой заказ, То оскорбил бы страсть и вдохновенье. Я уголки не дописал у глаз! Подвинься к свету на одно мгновенье. Тут надо глубже тень. Тут ярче свет. Здесь глуше тон, а здесь чуть-чуть цветистей... Ты дремлешь?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Да.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Ты не устала?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Нет. Опять о скатерть вытираешь кисти? Я целый год другой тебе не дам!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Прости, родная: скверная привычка.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Как скучен этот грязный Амстердам, Колоколов глухая перекличка, Да мутные каналы, да туман, Да черепица крыш, да кафель белый... Счастливица Елена Фоурман Там, при дворе принцессы Изабеллы, - Галантная любовь, театр, пиры, Дворянские короны на жилищах...
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А знаешь ты, что две мои сестры Попали в лейденский "Синодик нищих"?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ах, бедные... Вот если б Амстердам Сегодня ночью, занял принц Оранский!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А что б тогда?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Он перенес бы к нам Жантильный дух учтивости испанской.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Ты вот о чем!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Изысканных господ Какой цветник пестрел бы в свите принца!.. Ты что ворчишь?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Избави нас господь, - Я говорю, - от этого зверинца.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Все дамы в бархате. А у мужчин Белеют кружева под шелком черным... Тебе Вильгельм пожаловал бы чин, Назначил бы художником придворным, Ты б написал его парадный въезд: Чернь рукоплещет!..
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Или громко свищет. Нет, я от принца ни чинов, ни мести Не принял бы: я живописец нищих.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Фи, не груби. Тогда твоя жена, Как Фоурман, блистать бы стала всюду.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я, правда, позабыл, что ты больна.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ты так нечуток!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Продолжай, не буду.
Саския (Рембрандт, Кедрин): Я думаю: какой продавший честь Клейменный каторжник, забывший совесть, Сторожевым о принце мог донесть?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А вдруг бы я сказал им эту новость?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Тебе, понятно, это всё равно, Но я считала бы, что ты - предатель!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А если бы я распахнул окно И крикнул всем: суконщикам, солдатам, Часовщикам, ткачам и пастухам, Страну свою построившим на сваях, Что хочет растоптать венчанный хам Всё то святое, чем душа жива их?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Он, как сапожник, на меня орет! Ты, видно, пьян?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я с грубостями свыкся! Как думаешь: кого бы весь народ Назвал предателем - меня иль Сикса? Кого б тогда браслетами оков Украсил он и закидал навозом?
Саския (Рембрандт, Кедрин): Мне безразлично мненье мужиков: Я - бюргерша!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): А я - потомок гезов! Я б сплел для бар, - возьми их всех чума, Пеньковый галстук, добрую петлю бишь!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ты груб, ты варвар, ты сошел с ума, - Ты бессердечен, ты меня не любишь!
Пастор (Рембрандт, Кедрин): Воззри, господь, на этот мирный дом. В нем обитающие да спасутся!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Кто вы такой и что вам нужно в нем?
Пастор (Рембрандт, Кедрин): Смиренный раб из "Общества Иисуса".
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Хочу я лучше знать своих гостей И в них стараюсь пристальней вглядеться: Из общества Иисуса на кресте Или из общества Христа-младенца?
Пастор (Рембрандт, Кедрин): Не всё ль равно?
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Я разницу готов Вам объяснить и справкой быть полезен: Иисус родился в обществе скотов, А умер в обществе головорезов.
Пастор (Рембрандт, Кедрин): Кощунствуешь, мой сын!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Святой отец! На неразумного свой гнев умерьте! Я умираю! Близок мой конец, И он меня приготовляет к смерти.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Молчи о смерти! Ведь за каждый миг Твоих страданий я бы трижды умер! Подите вон отсюда, злой старик!
Пастор (Рембрандт, Кедрин): Прости тебя создатель! Ты безумен.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Звезда моя! Любовь моя! Прости! Я снова позабыл, что ты больная. Отныне сердце я сожму в горсти И буду кроток!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Я тебя не знаю! Ты пастора прогнал.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Слащавый пес!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Не богохульствуй! Без того мне жутко! Ты об Оранском пушкарям донес!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Не доносил! Клянусь, что это - шутка!
Саския (Рембрандт, Кедрин): Ты скуп! Ты отказался мне купить Кровать и зеркало! Теперь я знаю, Что всех твоих дурных поступков нить Приводит к Хендрике!
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Куплю, родная! Мне кажется, я стал бы воровать, Чтоб подарить своей прекрасной даме И с бирюзовым пологом кровать, И зеркало в красивой черной раме!
Людвиг (Рембрандт, Кедрин): Ну, вот и я. С деньгами худо, брат: Я их наскреб не много.
Рембрандт (Рембрандт, Кедрин): Буду краток: Я напишу тебе твоих солдат. Увидишь Кука, - пусть несет задаток.
Телеф (Агриопа, Майков): Сказал ли, Аристон, Азору мой приказ?
Аристон (Агриопа, Майков): Пред очи он твои хотел предстать сейчас, Распорядя в полках, во храме и во граде Прилично торжество, в котором ты, к отраде Народа здешнего, восприймешь сей венец.
Телеф (Агриопа, Майков): Желаниям моим не сей еще конец; Не скипетр сей страны мой страстный дух прельщает. Он новые в себе напасти ощущает. И может ли тогда сей скипетр быть мне мил, Когда лишуся той, с кем сердце разделил!
Аристон (Агриопа, Майков): Ты с тою к здешнему престолу приступаешь, К которой ты давно любовию пылаешь, И та, котора трон и с сердцем отдает, Ко брачным алтарям с тобой приступит...
Телеф (Агриопа, Майков): Нет, Не тем уже теперь я пламенем пылаю, Я только лишь ответ исполнити желаю. Внимал ли вод царя ты глас со алтарей? Он только мне велит прияти скипетр сей.
Аристон (Агриопа, Майков): Но Агриопе ли ответ сей бесполезен?
Телеф (Агриопа, Майков): Не может нам он быть обоим с ней любезен.
Аристон (Агриопа, Майков): Едины мысли в нем, и им един конец, С царевною прими страны сея венец.
Телеф (Агриопа, Майков): Любовь хотела так, к лютейшей мне напасти, Дабы Нептунов внук в ее был строгой власти. О небо! для чего почтен я титлом сим, Когда она и мной играет, как другим?
Аристон (Агриопа, Майков): Но в чем же, государь, тебе она пеменна?
Телеф (Агриопа, Майков): То чувствует теперь лишь грудь моя стесненна. Бог моря мне велит ко Трое поспешать, А бог любви претит с царевной брак свершать. Вини, коль я тебе кажуся малодушен, А я обоим сим владетелям послушен; Единого внимал во храме я ответ, Другого глас давно в крови моей живет, И сердце страстное, и душу наполняет, И мысли нежные в ужасны пременяет. Я должен днесь предстать с царевной пред алтарь, А сердцем и душой владеет...
Аристон (Агриопа, Майков): Государь! Что должен из сего понять я разговора? И сердцем и душой?
Телеф (Агриопа, Майков): Владеет Полидора.
Аристон (Агриопа, Майков): Ты Агриопою поднесь всегда пылал, И ты ее иметь супругою желал.
Телеф (Агриопа, Майков): Ах! если бы еще в моей то было власти, Не чувствовал бы я ужасной сей напасти. Я скоро бы мои мученья прекратил, Но яд, сей сладкий яд я в грудь мою пустил; Чем больше от нее мой разум убегает, Тем больше, утомясь, мой дух изнемогает: Без Полидоры мне противен и венец.
Аристон (Агриопа, Майков): Но знает ли о сем ее теперь отец?
Телеф (Агриопа, Майков): Не знаю, знает ли, но он мне не опасен. Я знаю то, что он мне трон отдать согласен.
Аристон (Агриопа, Майков): Изменник и Азор владычице своей?
Телеф (Агриопа, Майков): Он только власти тем покорствует моей.
Аристон (Агриопа, Майков): Какое же твое намеренье?
Телеф (Агриопа, Майков): Такое: Царевне я сказал, что я иду ко Трое.
Аристон (Агриопа, Майков): Так ты ее совсем оставить предприял?
Телеф (Агриопа, Майков): Ах, знать, не для нее сей огнь во мне пылал!
Аристон (Агриопа, Майков): Она к тебе горит любовию безмерной И – думаешь ли быть к тебе ей лицемерной?
Телеф (Агриопа, Майков): Не думал я и сам сначала быть таков, Но что, когда такой предел мне от богов, Чтоб сердце нежное имел я к Полидоре, Чтоб все я прелести в ее лишь видел взоре, Которых для меня милее в свете нет?
Аристон (Агриопа, Майков): Представь, о государь, что скажет целый свет? Что скажут о тебе герои те почтенны, Которые теперь при Трое съединенны, Которых общий всех совет определил, Дабы ты, государь, царем стране сей был?
Телеф (Агриопа, Майков): Приказ героев сих исполнен будет мною, Я буду царствовать над здешнею страною.
Аристон (Агриопа, Майков): Ты должен на престол с царевною вступить.
Телеф (Агриопа, Майков): Сего-то, Аристон, нельзя совокупить.
Аристон (Агриопа, Майков): Намеренье твое, о князь мой, мне ужасно!
Телеф (Агриопа, Майков): Советы подавать тому уже напрасно, Кому назначено жестокою судьбой Лишиться крепости, не властвовать собой.
Аристон (Агриопа, Майков): Бывала ль чем душа твоя преоборима, Бывала ли тобой измена чья терпима? Что сделалось тебе, ты нрав переменил?
Телеф (Агриопа, Майков): Я долгу, и любви, и чести изменил, Я чувствую и сам то страшно преступленье, Подай мне помощь... Ах! к чему сие прошенье Во преступлении лишь каяться начну – И, вспомня милый зрак, раскаянье кляну. Я каюсь, но могу ль то сделать, что желаю? Нет, преступление я снова утверждаю.
Аристон (Агриопа, Майков): Я жалость чувствую...
Телеф (Агриопа, Майков): И так я рвусь стеня; Оставь, любезный друг, оставь, не мучь меня, Не обличай меня в том, что я предприемлю, О Агриопе я уж более не внемлю; Не тронется мой слух от толь ужасных слов; Намеренье мое исполнить я готов.
Агриопа (Агриопа, Майков): Прости мне, государь, что я в моем смятенье Дерзаю возмутить твое уединенье, И если раздражил тебя поступок сей, Оставь ты, государь, то слабости моей, Которой я теперь неволею вдаюся; Я, может быть, с тобой навеки расстаюся; Но не отшествие твое меня страшит, Страшит меня, увы! поступок твой и вид. В то время как отсель ко брани ты отходишь, Не таковой совсем ты взор ко мне возводишь, В котором быть должна видна твоя печаль. Ах, видно, что тебе меня уже не жаль! Предпринимая толь намеренье сурово, Скажи мне, молвил ли о мне хотя ты слово? Иль ты меня совсем и в мысли не имел? Где делась та любовь, которой ты горел?
Телеф (Агриопа, Майков): Она в груди моей...
Агриопа (Агриопа, Майков): Возможно ли поверить?
Телеф (Агриопа, Майков): Когда бы пред тобой хотел я лицемерить, Я сердце бы твое надеждой упоил, Божественный ответ совсем бы утаил И, сочетавшися с тобою сим обманом, Богов бы прогневил, тебе бы стал тираном.
Агриопа (Агриопа, Майков): Ах! видно оное из действия сего, Что ты не чувствуешь мученья моего, В котором я теперь, несчастная, томима. О небо, если б я была тобой любима!
Телеф (Агриопа, Майков): Не сомневайся в том, царевна, никогда; Почтением тебе я должен навсегда.
Агриопа (Агриопа, Майков): Почтеньем, государь!.. Того ли я желаю, Когда тобою я, несчастная, пылаю? Ты более бы тем меня теперь почтил, Когда бы обо мне хоть вздох ты испустил... И если б... ах, мой князь, ты мне не отвечаешь! Ты сам в холодности себя изобличаешь. Какой враждебный бог твой нрав переменил И сердце нежное во власть свою пленил?
Телеф (Агриопа, Майков): Я сердцем и собой уж больше не владею... Изыдем, Аристон...
Агриопа (Агриопа, Майков): О боги, я хладею. Жестокий, вспомни ты...
Телеф (Агриопа, Майков): О чем мне вспоминать? Я должен часть мою навеки проклинать. О боги вечные, на скорбь мою воззрите И мне, несчастному, в напасти помогите!
Агриопа (Агриопа, Майков): Ах, если бы ты зрел...
Телеф (Агриопа, Майков): Когда бы мог я зреть, Не стал бы я и сам напасти сей терпеть. Тяжка моя напасть; когда б ее ты знала, Неблагодарному ты больше б не вещала.
Агриопа (Агриопа, Майков): Неблагодарному!.. Ах! льзя ль тебе им быть? И льзя ли, князь, тебе любовь мою забыть? На что выводишь ты меня из заблужденья? Пусть ложные б меня питали вображенья, Пускай бы я еще в безумстве сем была – Я мнила бы, что я еще тебе мила. За всю мою любовь, неверный, ты в награду Отъемлешь у меня последнюю отраду. Ах, льсти, неверный мне, еще теперь ты льсти, Я лесть твою могу удобнее снести И, быв сей сладкою отравой упоенна, Не буду чувствовать, что я тобой презренна!
Телеф (Агриопа, Майков): Увы, прекрасная, мне мил еще твой взор. Пойдем скорей отсель, скончаем разговор.
Агриопа (Агриопа, Майков): Я вижу, что тебе я скуку только множу. Останься; я тебя уж больше не встревожу. Останься и забудь усердие мое!
Аристон (Агриопа, Майков): Так предприемлешь ты намеренье сие И к беззаконному толь делу приступаешь! В какой ты, государь, днесь бездне утопаешь! Ты сам смущаешься и испускаешь стон.
Телеф (Агриопа, Майков): Оставь меня, оставь, любезный Аристон, И дай собрати мне рассеянные мысли.
Аристон (Агриопа, Майков): Исчисли, государь, ты бедствия исчисли, Каким подвержены теперь мы будем здесь, Когда противу нас восстанет град сей весь, Известным сделавшись о лютой сей измене. Дела на свете все подвержены премене: Когда намеренья твои не так пойдут, Ласкатели твои далёко отбегут, Которые теперь толпами окружают И, что ни скажешь ты, хвалами утверждают.
Телеф (Агриопа, Майков): Не таковых себе имею я друзей, Которы только льстят лишь слабости моей: Они ко мне всегда усердие являют И видети меня царем своим желают. Имев сей гром в руке, иль грянуть не могу? Случаи строгие я все превозмогу.
Аристон (Агриопа, Майков): Кто скиптры у владык злодейски исторгает, Того всевышний гнев ужасно постигает. Помысли, государь, что хочешь ты начать? Ты хочешь здесь себя на троне увенчать, Лиша наследницу ее законной власти. Намеренье сие исполнено напасти!
Телеф (Агриопа, Майков): Отвсюду предстоит мне лютая напасть, Меня взывает честь, меня смущает страсть, Равно и честию, и страстию влекуся И, чтя любезну честь, о чести не пекуся. О Полидора, твой пленил мя вечно взор! Но ах! скончаем речь, приходит к нам Азор.
Телеф (Агриопа, Майков): Поди, любезный друг, прерви мое мученье.
Азор (Агриопа, Майков): Доколе, государь, ты будешь в сем смущенье? Народа множество склонилося ко мне: Единых златом я привлек к твоей стране, Другие, зря, что к нам уж первые склонились, За ними и они к тому же устремились. Я им истолковал, что ты достоин взять Державу и не быв царю мизийску зять. Тобою, государь, дана ему пощада, Избавитель царя и здешнего ты града, Достоин, чтоб тебе правление вручить, На трон тебя взвести, порфирой облачить. Иль столько мы к тебе неблагодарны будем, Что нашего в тебе защитника забудем? Ты от неволи нас старался свободить, А мы твой будем дух неволею томить; Всходи на здешний трон и будь владыка граду, И избирай себе невесту ты в награду. Не может в том тебе царевна упрекать, Чтоб ты ее хотел наследный трон отнять: Ты кровью взял его и воинства уроном.
Телеф (Агриопа, Майков): Когда то будет так, ты будешь перед троном Великий муж, и верь, что правду говорю, Ты будешь первый друг здесь новому царю. Но вот какое я препятство зрю к отраде: Царевна множество друзей имеет в граде, И если скоростью ее не упредим, Усилившуюся не скоро победим.
Азор (Агриопа, Майков): Царевна, государь, нам слабая препона, Она отдалена и так уже от трона. Ты можешь скипетр взять, царевну истребя.
Телеф (Агриопа, Майков): Чтоб после я, увы! гнушался сам себя, Чтоб совесть грудь мою терзала повсечасно! Намеренье сие безбожно и ужасно!
Азор (Агриопа, Майков): Так должен быть царем ты с ней над сей страной.
Телеф (Агриопа, Майков): Коль нет уже к тому дороги мне иной, Я лучше скипетр сей во власть ее оставлю, А делом таковым себя не обесславлю.
Азор (Агриопа, Майков): Какие ж меры мысль твоя предприняла?
Телеф (Агриопа, Майков): Чтоб я на троне был, царевна бы жила И не могла бы мне препятствовать собою.
Азор (Агриопа, Майков): Последний мой совет представлю пред тобою: Возмогут корабли твои нам в том помочь, На них ты повели отдать цареву дочь, И, не вредя чрез то своей ни мало славы, Вели ее отвезть на край сея державы, А там под стражею в довольствии хранить.
Телеф (Агриопа, Майков): Что может нас, Азор, в сем деле извинить? Царевну без вины послати в заточенье, Поступок будет сей мне вечное мученье. Ах, нет, я на сие никак не соглашусь.
Азор (Агриопа, Майков): Такия слабости безмерно я страшусь: Народ о нашем весь намереньи известен; Кто знает, будет ли он весь толико честен, Чтоб кто из оного не мог нам изменить? Тогда уже нас что возможет извинить И что предпримем мы?
Телеф (Агриопа, Майков): Мой дух изнемогает.
Азор (Агриопа, Майков): Коль слабость такову страсть в мысль тебе влагает, Отворен брачный храм, и жертвенник готов, Спрягись с царевною, не слушая богов.
Телеф (Агриопа, Майков): Я власти их всегда, любезный друг, послушен.
Азор (Агриопа, Майков): Так буди, государь, теперь великодушен. Еще тебе твой друг нелестно говорит: Доколь народ к тебе усердием горит, Всходи и утвердись сей день на сем престоле.
Телеф (Агриопа, Майков): Я и потом еще остануся в неволе, Которую моя мне участь навела... Я признаюсь тебе... мне дочь твоя мила!
Азор (Агриопа, Майков): Когда ты, государь, здесь сядешь на престоле, Тогда ты по своей сие исполнишь воле. И ежели сего моя достойна кровь...
Телеф (Агриопа, Майков): То сделали твои заслуги и любовь, Они произвели сей случай нам полезной; Позволь мне самому донесть моей любезной, Что так ее теперь нарек мой страстный дух: Она супруга мне, я буду ей супруг.
Азор (Агриопа, Майков): Когда ты, государь, ее сим удостоил, Потребно, чтоб свое ты сердце успокоил.
Азор (Агриопа, Майков): Желание и цель моих геройских дум, О честолюбие, ты, мой пленяя ум, Не представляло мне сея великой части, Чтоб я монаршия возмог достигнуть власти; Хотя мой гордый дух всегда прельщал сей трон, Но чрез препятствия далек казался он. Теперь я счастьем сим моей стал должен дщери, А хитрость ей моя отверзла к счастью двери. Царевне мною путь ко трону пресечен, Она в сию же ночь не узрит здешних стен, Не узрит более и княжеского взора, Все счастие сие есть счастие Азора! Кому ж принадлежит престол сей, как не мне? Телеф всю мысль свою имеет о войне, Устроенный мной глас зовет его под Трою, Я хитростью моей там ков ему устрою; Для власти царския, для счастия сего Не должен я щадить на свете ничего, Не должен я внимать дочерня буду стона, Мой жребий есть престол, и часть моя – корона!
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Ушел, струсил! Какой я жалкий человек! Однако что я делаю наконец! За что же я гублю себя? Вот уж три года, как я кончил курс, и в эти три года я не сделал ровно ничего для себя. Меня обдает холодом, когда я вспомню, как я прожил эти три года! Лень, праздность, грязная холостая жизнь -- и никаких стремлений выйти из этой жизни, ни капли самолюбия! Для себя я ни на что не решусь, я это знаю. В ней мое единственное спасение, а я не смею сказать ей, что люблю ее. Нет, надобно кончить! Неужели она не сжалится надо мной? Для нее я бы стал работать, трудиться; она одна только способна привязать меня к жизни. Боже мой, как я люблю эту девушку! Как я люблю ее!
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Как это тебе, Миша, не стыдно! Зачем ты ушел? Только что я стала выражать Марье Андревне, как ты их любишь и как ты об них относишься, ты сейчас и бежать... Я необразованная женщина, да никогда не конфужусь, а ты всего конфузишься.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Ах, маменька! Не говорите, сделайте милость, обо мне с Марьей Андревной! Я сам поговорю. Вы и так про меня всегда бог знает что рассказываете.
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Да, дождешься тебя! Странно это, Миша, ты человек образованный...
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Да, маменька, я образован, у меня сердце доброе; кроме этого, я знаю, что со мной она будет счастлива, что только я один могу оценить ее, что она погибнет в этом кругу жертвой расчета или невежества... но я боюсь, что она мне откажет.
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Ах, боже мой! Свет-то не клином сошелся -- найдем другую.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Где я найду другую? Хорошо, что случай свел меня с Марьей Андревной, я ее узнал, полюбил... Да поверьте же вы мне, что я так люблю Марью Андревну, что никого не могу видеть, кроме нее... Я и не думал, что так могу полюбить. Я измучился в последнее время... Вы видите, я плачу... Я не могу жить без нее.
Хорькова (Бедная невеста, Островский): А коли любишь, так откройся -- это всегда так делают.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Я поговорю с ней, непременно поговорю: надобно же чем-нибудь кончить... А что, если она мне откажет? Теперь по крайней мере есть надежда, есть мечты, а тогда что?
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Странно это, Миша: ты человек образованный, а что ты делаешь, как погляжу я на тебя. Никакого ты знакомства не имеешь, делом не занимаешься, валяешься дома в халате с трубкой. Вот теперь влюбился, а сказать боишься. Ты посмотри, как другие-то образованные люди живут: барышни за ними сами ухаживают... Вот, кажется, Марья Андревна сюда идет.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Маменька! Ради бога, не говорите ни слова!
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Сделай милость, не учи! Я хоть женщина и необразованная, а умею себя вести.
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Погулять вышли?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да, немножко освежиться. Вы что здесь делаете?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Так-с, мечтаю...
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Он у меня все тоскует.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Об чем?
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Влюблен, должно быть: я так замечаю по его словам.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Маменька!
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Посмотрите, как страдает: право, мне на него даже тяжело смотреть.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Маменька! Ах, боже мой!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Право, мне не верится. В кого же влюблен Михаило Иваныч?
Хорькова (Бедная невеста, Островский): Уж это извольте спросить сами. Миша!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что вы такие скучные? Вы в самом деле влюблены?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Да, я не знаю, что со мной делается.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): А я так плачу нынче целое утро.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Об чем же вы плачете?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Маменька все с женихами пристает. Какой-то купец старик, да нынче еще чиновник приедет. Как вам это покажется?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Это ужасно!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да и к тому же, Михаило Иваныч, -- я с вами буду говорить откровенно, потому что мы очень дружны с вами. Не правда ли?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Говорите, говорите.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я сама влюблена немножко.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Вы?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что вы так испугались? Не бойтесь, не в вас.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Нет-с. Я так, извините.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Как вы испугались! А вы думали, что в вас? Не бойтесь, не бойтесь: я не потревожу вашей солидности. Вот какое мое положение, Михаило Иваныч. Что вы мне посоветуете?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Я-с? Я решительно ничего.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Я теперь не могу ни за кого итти... Неделю прежде я бы пошла, если бы нашелся хороший человек.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Неужели ни за кого?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Решительно ни за кого.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): А если б я за вас посватался? Я шутя вас спрашиваю.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): И за вас бы не пошла. Я с вами дружна, а любить вас не могу.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): А как бы я любил вас! Как бы я старался угождать вам! С какой бы готовностью исполнял малейшее ваше желание! С какой бы благодарностью я принимал каждую вашу ласку!
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Вы шутите?.. Впрочем, если бы вы посватались, мне все-таки было бы не так тяжело: я вам могу откровенно сказать, что вас не люблю, и вы не обидитесь, а другие еще обижаются.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Да, да, конечно.
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Что, каков человек Мерич?
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Мерич?
Марья Андреевна (Бедная невеста, Островский): Да, Владимир Васильич.
Хорьков (Бедная невеста, Островский): Не знаю, Марья Андревна, что вам сказать; право, не знаю.