xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Осмеять надо. Я бы и сам, да некогда. Очень рад вашему счастью. Поздравляю! Нам такие люди, как вы, нужны. Нужны. А то, признаться вам,, чувствовался недостаток. Дельцы есть, а говорить некому, нападут старики врасплох. Ну, и беда. Есть умные из молодых людей, да очень молодые, в разговор пустить нельзя, с ними разговаривать не станут. Хор-то есть, да запевалы нет. Вы будете запевать, а мы вам подтягивать. Где Марья Ивановна?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вон, в саду гуляет.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Пойду поболтать с ней.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я сейчас вас догоню. Кажется, Мамаевы приехали. Как я ее урезонил! Мало того что дала согласие на мой брак, но и сама приехала. Вот это мило с ее стороны.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну что, нашли?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет. Голутвин клянется-божится, что не брал. Даже слезы на глазах у него показались. Я, говорит, без куска хлеба останусь, а такой гнусности не сделаю.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кому же взять! Потеряли как-нибудь.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И представить себе не могу.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Найдет кто-нибудь и бросит.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Хорошо, как бросит.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А чего же вы боитесь, разве там было что-нибудь такое?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ничего особенного! Сердечные излияния, любовные заметки, страстные тирады, стишки: очи, кудри. Все то. что пишется про себя и что в чужих руках видеть стыдно.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так у вас в дневнике очи да кудри? Ну, так не беспокойтесь, никто не обратит внимания. Таких дневников бездна. Что же вы здесь один? Где ваша невеста?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Гуляет в саду с молодыми людьми. Вот вам доказательство, что я женюсь не по склонности. Мне нужны деньги, нужно положение в обществе. Не все же мне быть милым молодым человеком, пора быть милым мужчиной. Посмотрите, каким молодцом я буду, каких лошадей заведу. Теперь меня не замечают, а тогда все вдруг заговорят: "Ах, какой красавец появился!" — точно как будто я из Америки приехал. И все будут завидовать вам.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отчего же мне?
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Оттого, что я ваш.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да хорошо, если б можно было взять деньги без невесты, а то у вас будет молодая жена.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это не мешает. Я предложил руку невесте, карман для денег, а сердце остается вам.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы опасный человек, вас слушаешь, слушаешь, да, пожалуй, и поверишь.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): На каких рысаках я буду подъезжать к вам!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Подъезжайте, подъезжайте! А теперь подите к невесте, нехорошо оставлять ее. Если она вам и не нравится, так вы хоть для виду, из приличия полюбезничайте с ней!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот вы сами посылаете.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ступайте, ступайте! Как он торжествует! Погоди, мой друг, не рано ли ты вздумал радоваться!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Куда вы?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Домой-с.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Домой, такой печальный? Погодите, я догадываюсь. Погодите! я вам говорю. Ах, какой противный. Подождите! я вам говорю. Мне вас нужно. Вы влюблены? Вы ничего не знаете?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Позвольте мне удалиться.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я поеду домой рано одна, вы меня проводите. Что вы всегда молчите! Послушайте. Будьте со мной откровенны: я приказываю вам, как тетка Вы влюблены, я знаю. Она вас любит? Ну! Я уверена, что любит. Не теряйте надежды. Мало ли какие сюрпризы бывают.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Во всяком другом случае я мог бы...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А здесь что же?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Софья Игнатьевна заявляет такие требования...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Какие?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я никак не мог ожидать этого. Притом же это несовместно с моею службой.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что несовместно?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я и воспитанием не приготовлен...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вас не понимаю.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Софья Игнатьевна ищет для племянницы...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Мог ли я этого ожидать? это так редко бывает...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что, что?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я никогда и не слыхивал...
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да объяснитесь хорошенько.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Она ищет добродетельного человека.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, так что ж?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я никаких добродетелей не имею.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Как никаких? Что же, в вас только пороки?
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я и пороков не имею, я просто обыкновенный человек. Это странно искать добродетельного человека. Ну, не будь Глумова, где бы она взяла? во всей Москве только он один и есть. И чудеса с ним бывают, и видения он видит. Ну, позвольте вас спросить, как же можно этого требовать от всякого?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Погодите, погодите! Может быть, это еще и лучше не иметь добродетелей, но не иметь и пороков.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Поздравляю вас! Вы с каждым днем все больше расцветаете. Очень рада вашему счастию.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В господине Глумове так много хороших качеств, что мне становится страшно, я не считаю себя достойною такого мужа.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Где же и искать добродетелей, как не в вашем доме? Вы можете пользоваться и наставлением и примером от вашей тетушки.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я ей очень благодарна! Добродетельной быть действительно очень недурно, но из всех добродетелей я могу похвалиться только одною: послушанием.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): В принципе я с вами согласен, но в подробностях нет.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да почему же?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем непременно трагедия, отчего не комедия?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А затем, что комедия изображает низкое, а трагедия высокое, а нам высокое-то и нужно.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, но позвольте! Рассмотрим этот предмет со всех сторон.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): У нас теперь принято не верить ничему, это в моде; только и слышишь, зачем вы пускаете к себе Манефу, она обманщица. Вот бы я и пригласила господ неверующих посмотреть, какая она обманщица. Я очень рада за нее, она теперь войдет в моду, получит большую практику. И мне Москва должна быть благодарна, что я нашла такую женщину, я этим много для Москвы сделала.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но где же ваш жених? я его не вижу.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Машенька, где Егор Дмитрич?
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он в саду с Городулиным.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): По рекомендациям всех моих знакомых и по некоторым другим причинам, я уже ожидала, что встречу примерного молодого человека. Но когда я познакомилась с Егором Дмитричем покороче, тут я увидала, что он превзошел все мои ожидания.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто это превзошел все ожидания?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ваш племянник.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я знал, что вы будете меня благодарить за него. Знаю, кому что нужно, знаю. Не стал сватать ему другую невесту, прямо к вам.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вам бы грешно было; вы знаете, я сирота.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, Глумов может далеко пойти.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Разумеется, с нашею помощью.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И за что мне такое счастие? Разве за мои... Что тебе? Разве за мои добрые дела? Что это такое? Какая -то газета! Должно быть, не ко мне.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, к вам. Вот видите, адрес.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это, должно быть, ошибка. Кто принес?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Почтальон-с.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Где он?
Григорий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Он давно ушел-с.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Дайте-ка сюда. Я вам разберу и объясню. Во-первых, газета, да и не газета, а только один лист из газеты, одна статья.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Но ведь это не из редакции?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нет, кто-нибудь из знакомых прислал.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Что же такое там?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А вот сейчас рассмотрим. Статья называется: "Как выходят в люди".
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это до нас не касается. Бросьте.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем же? Надо посмотреть. Вот и портрет с подписью: "Муж, каких мало". Ба, ба, ба! Да это Егор Дмитрич!
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Покажите сюда, это интересно.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это какая-нибудь гнусная интрига, у него должно быть много врагов.
Курчаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы не меня ли подозреваете? Я в живописи не мастер, только вас и умею рисовать.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да.. Я знаю.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Тот, кто писал эту статью, должен очень хорошо знать Егора Дмитрича; тут все малейшие подробности его жизни, если это только не выдумки.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вот еще что-то.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Это его рука, я к ней пригляделся. Его, его! чем хотите отвечаю!
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, это его рука, а вот подпись другой рукой: "В доказательство того, что все в статье справедливо, прилагается сей дневник". Что нам читать: статью или дневник?
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Лучше уж оригинал.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Начнем с той страницы, которая заложена закладкой. Тут счет. "Манефе двадцать пять рублей, ей же еще двадцать пять рублей... Дура набитая, а берется предсказывать! Учил, учил, насилу наладил. Ей же послано: бутылка рому. Ей же дано на дому у меня пятнадцать рублей... Очень неприятно, что таким прибыльным ремеслом занимаются глупые люди. Любопытно узнать, что она возьмет с Турусиной? спросить после! Двум приживалкам Турусиной за гаданье на картах и за рассказыванье снов, в которых они должны видеть каждый день меня, по семи рублей с полтиной и по серебряной табакерке, десять рублей за обе".
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Всех прогоню, всех! Злой быть грешно и доброй глупо! Как жить после этого?
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не жалуйтесь, не вас одних обманывают.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): "За три анонимных письма к Турусиной пятнадцать коп..."
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Так вот откуда письма-то, ma tante!
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вижу, мой друг. Извини меня! Я очень дурно сделала, что взяла на себя заботу устроить твою судьбу; я вижу, что это мне и не по уму, и не по силам. Располагай собой как хочешь, я тебе мешать не буду.
Машенька (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Мой выбор уж сделан, ma tante.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И прекрасно! В нем ты не обманешься, потому что он ничего хорошего и не обещает. А этих приживалок я прогоню непременно.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И заведете себе других?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Не знаю.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Прикажете продолжать?
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж теперь продолжайте, все равно.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): "Человеку Мамаева, за то, что привез ко мне своего барина обманом, пользуясь его слабостью к отдающимся внаймы квартирам, — этому благодетелю моему три рубля. Чувствую, что мало". Тут дальше разговор со мной, совсем не интересный. "Первый визит Крутицкому. Муза! Воспоем доблестного мужа и его прожекты. Нельзя довольно налюбоваться тобой, маститый старец! Поведай нам, поведай миру, как ты ухитрился, дожив до шестидесятилетнего возраста, сохранить во всей неприкосновенности ум шестилетнего ребенка?"
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, довольно! это пашквиль... Кому приятно?..
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Позвольте, тут я вижу несколько слов о Городулине. "Городулин в каком-то глупом споре о рысистых лошадях одним господином назван либералом; он так этому названию обрадовался, что три дня по Москве ездил и всем рассказывал, что он либерал. Так теперь и числится". А ведь похоже!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Похоже! Вы про себя-то прочтите, похоже ли написано.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы находите, что похоже?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ах, Иван Иваныч! я вас и не приметил. Посмотрите, как нас тут расписали.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Кто же этот современный Ювенал?
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Мой племянник Глумов.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Отдайте, Иван Иванович, эту рукопись автору и попросите его, чтобы он удалился незаметно.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Зачем же незаметно? Я ни объясняться, ни оправдываться не стану. Я только скажу вам, что вы сами скоро пожалеете, что удалили меня из вашего общества.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Милостивый государь, наше общество состоит из честных людей.
Все (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Да, да, да!
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А вы сами, ваше превосходительство, догадались, что я нечестный человек? Может быть, вы вашим проницательным умом убедились в моей нечестности тогда, как я взялся за отделку вашего трактата? Потому что какой же образованный человек возьмется за такую работу? Или вы увидали мою нечестность тогда, когда я в кабинете у вас раболепно восторгался самыми дикими вашими фразами и холопски унижался перед вами? Нет, вы тогда готовы были расцеловать меня. И не попадись вам этот несчастный дневник, вы долго, долго, всегда считали бы меня честным человеком.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Оно конечно, но...
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы, дядюшка, тоже догадались сами, а? Не тогда ли, как вы меня учили льстить Крутицкому?.. Не тогда ли, как вы меня учили ухаживать за вашей женой, чтобы отвлечь ее от других поклонников, а я жеманился да отнекивался, что не умею, что мне совестно? Вы видели, что я притворяюсь, но вам было приятно, потому что я давал вам простор учить меня уму-разуму. Я давно, умнее вас, и вы это знаете, а когда я прикинусь дурачком и стану просить у вас разных советов, вы рады-радехоньки и готовы клясться, что я честнейший человек.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, что нам с тобой считаться — мы свои люди.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вас, Софья Игнатьевна, я точно обманул, и перед вами я виноват, то есть не перед вами, а перед Марьей Ивановной, а вас обмануть не жаль. Вы берете с улицы какую-то полупьяную крестьянку и по ее слову послушно выбираете мужа для своей племянницы. Кого знает ваша Манефа, кого она может назвать? Разумеется, того, кто ей больше денег дает. Хорошо, что еще попался я, Манефа могла бы вам сосватать какого-нибудь беглого, и вы бы отдали, что и бывало.
Турусина (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я знаю одно, что на земле правды нет, и с каждым днем все больше в этом убеждаюсь.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ну, а вы, Иван Иваныч?
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я ни слова. Вы прелестнейший мужчина! Вот вам рука моя. И все, что вы говорили про нас, то есть про меня — про других я не знаю, — правда совершенная.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я вам нужен, господа. Без такого человека, как я, вам нельзя жить. Не я, так другой будет. Будет и хуже меня, и вы будете говорить: эх, этот хуже Глумова, а все-таки славный малый. Вы, ваше превосходительство, в обществе человек, что называется, обходительный; но когда в кабинете с глазу на глаз с вами молодой человек стоит навытяжку и, униженно поддакивая, после каждого слова говорит "ваше превосходительство", у вас по всем вашим членам разливается блаженство. Действительно честному человеку вы откажете в протекции, а за того поскачете хлопотать сломя голову.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Вы слишком злоупотребляете нашею снисходительностию.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Извините, ваше превосходительство! Вам, дядюшка, я тоже нужен. Даже прислуга ни за какие деньги не соглашается слушать ваших наставлений, а я слушаю даром.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Довольно! Если ты не понимаешь, мой милый, что тебе здесь оставаться долее неприлично, так я тебе растолкую...
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Понимаю. И вам, Иван Иваныч, я нужен.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Нужен, нужен.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И умных фраз позаимствоваться для спича...
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И умных фраз для спича.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И критику вместе написать.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И критику вместе написать..
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И вам, тетушка, нужен.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я и не спорю, я вас и не виню ни в чем.
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я, знаете ли, в нем сразу заметил...
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): И я сразу. В глазах было что-то.
Глумов (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Ничего вы не заметили. Вас возмутил мой дневник. Как он попал к вам в руки — я не знаю. На всякого мудреца довольно простоты. Но знайте, господа, что, пока я был между вами, в вашем обществе, я только тогда и был честен, когда писал этот дневник. И всякий честный человек иначе к вам относиться не может. Вы подняли во мне всю желчь. Чем вы обиделись в моем дневнике? Что вы нашли в нем нового для себя? Вы сами то же постоянно говорите друг про друга, только не в глаза. Если б я сам прочел вам, каждому отдельно, то, что про других писано, вы бы мне аплодировали. Если кто имеет право обижаться, сердиться, выходить из себя, беситься, так это я. Не знаю кто, но кто-нибудь из вас, честных людей, украл мой дневник. Вы у меня разбили все: отняли деньги, отняли репутацию. Вы гоните меня и думаете, что это все — тем дело и кончится. Вы думаете, что я вам прощу. Нет, господа, горько вам достанется. Прощайте!
Крутицкий (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): А ведь он все-таки, господа, что ни говори, деловой человек. Наказать его надо; но, я полагаю, через несколько времени можно его опять приласкать.
Городулин (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Непременно.
Мамаев (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Я согласен.
Мамаева (На всякого мудреца довольно простоты, Островский): Уж это я возьму на себя.
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Багряные лучи закрыла уж заря, Из глаз отъемлет ночь и землю, и моря. Я с мраком вдруг имел и мысли помраченны, И представлял в уме полки вооруженны, Дабы тогда, как ты плывешь между валов, Присутствовала мной у здешних берегов, Чтобы фракияне тебя здесь ощущали, Хотя б отшествие твое отсюду знали. Но ныне я тебя увидел здесь еще!
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Намеренья мои погибли все вотще. Я верила словам, Мемнон, ах, полным яду! Теперь мне кто подаст, отчаянной,отраду?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Какая ныне скорбь мрачит твой снова дух?
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Такою наглостью не оскорблен твой слух?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Какою?
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Демофонт с троянкой прочь отходит И в пагубу меня конечную приводит!
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Не представляй себе несчастия сего... Но к нам Драмет спешит; уверься от него.
Драмет (Демофонт, Ломоносов): Царевна, корабли стоят готовы к бегу, И только ждут они тебя одной со брегу. Способной аквилон, покрытой горизонт К отшествию с тобой имеет Демофонт.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Троянке буду я последовать рабою? Я волею пойду, как пленница, с ним в Трою? Оставя свой престол, я буду там взирать, Как будет он себя на царство с ней венчать?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Я вижу, мнение тебя терзает ложно.
Драмет (Демофонт, Ломоносов): Приамова дочь здесь.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Как быть тому возможно? Когда ты брата взял уже на корабли, Сестра ли от него осталась на земли?
Драмет (Демофонт, Ломоносов): Уже теперь таить не дозволяет время. Тебе известно, что троянско грекам племя Противно на сердцах, ужасно на полях: Остатки оного еще наводят страх! Затем я тщился здесь младого Полидора От Илионина вовек отторгнуть взора И ныне я могу уж грекам показать, Что Троя больше их не может устрашать. Троянские восстать не могут больше стены: Не может впредь Парис похитить в них Елены.
Филлида (Демофонт, Ломоносов): Ах, коль ужасна весть! как бедство отвратить?
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): Ах, небо, как могло сие ты попустить? Несчастная сестра какую скорбь терпела!
Драмет (Демофонт, Ломоносов): И кровь во мне самом от жалости кипела, Как в Илионин я посмел вступить чертог, Но воли преступить отечества не мог. Она едва в слезах промолвила, рыдая: «Когда нас истребить судьбина хочет злая, Когда нас предает кто должен защищать, Осталось от самих врагов отрады ждать. От рук неправедных покройте бедных, греки, Хотя свирепы вы, однако человеки. От вас я избежав вселилась меж зверей, Что носят на себе лишь вид один людей», — Промолвила и мне сама вручила брата.
Мемнон (Демофонт, Ломоносов): О скверная алчба могущества и злата!