xnsmv/rusdracor_speech huggingface dataset:
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Дешево, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да, разумеется; а то, что за расчет покупать. Зачем он продает?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Знать, выгоды не находит.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Конечно, где ж ему! Не барское это дело. Вот вы выгоду найдете, особенно коли дешево-то купите.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Нам кстати: у нас на низу грузу много.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Не деньги ль понадобились? Он ведь мотоват.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Его дело. Деньги у нас готовы.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да, с деньгами можно дела делать, можно. Хорошо тому, Василий Данилыч, у кого денег-то много.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Дурное ли дело! Вы сами, Мокий Парменыч, это лучше всякого знаете.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Знаю, Василий Данилыч, знаю.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Не выпьем ли холодненького, Мокий Парменыч?
Кнуров (Бесприданница, Островский): Что вы, утром-то! Я еще не завтракал.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Ничего-с. Мне один англичанин — он директор на фабрике — говорил, что от насморка хорошо шампанское натощак пить. А я вчера простудился немного.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Каким образом? Такое тепло стоит.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да все им же и простудился-то: холодно очень подали.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Нет, что хорошего; люди посмотрят, скажут: ни свет ни заря — шампанское пьют.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): А чтоб люди чего дурного не сказали, так мы станем чай пить.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, чай — другое дело.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Гаврило, дай-ка нам чайку моего, понимаешь?..
Гаврило (Бесприданница, Островский): Слушаю-с.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Вы разве особенный какой пьете?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да все то же шампанское, только в чайники он разольет и стаканы с блюдечками подаст.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Остроумно.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Нужда-то всему научит, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Едете в Париж-то на выставку?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Вот куплю пароход да отправлю его вниз за грузом и поеду.
Кнуров (Бесприданница, Островский): И я на-днях, уж меня ждут.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Слышали новость, Мокий Парменыч? Лариса Дмитриевна замуж выходит.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как замуж? Что вы! За кого?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): За Карандышева.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Что за вздор такой! Вот фантазия! Ну что такое Карандышев! Не пара ведь он ей, Василий Данилыч.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Какая уж пара! Да что ж делать-то, где взять женихов-то? Ведь она бесприданница.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Бесприданницы-то и находят женихов хороших.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Не то время. Прежде женихов-то много было, так и на бесприданниц хватало; а теперь женихов-то в самый обрез: сколько приданых, столько и женихов, лишних нет — бесприданницам-то и недостает. Разве бы Харита Игнатьевна отдала за Карандышева, кабы лучше были?
Кнуров (Бесприданница, Островский): Бойкая женщина.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Она, должно быть, не русская.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Отчего?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Уж очень проворна.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как это она оплошала? Огудаловы все-таки фамилия порядочная; и вдруг за какого-то Карандышева!.. Да с ее-то ловкостью... всегда полон дом холостых!..
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Ездить-то к ней все ездят, потому что весело очень: барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное, оно и тянет. Ну, а жениться-то надо подумавши.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ведь выдала же она двух.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Выдать-то выдала, да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек. Вот потеха-то была! Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели и стоял подле нее, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят, не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла, а он после оказался совсем не иностранец, а шулер.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Огудалова разочла не глупо: состояние небольшое, давать приданое не из чего, так она живет открыто, всех принимает.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Любит и сама пожить весело. А средства у нее так невелики, что даже и на такую жизнь недостает...
Кнуров (Бесприданница, Островский): Где ж она берет?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Женихи платятся. Как кому понравилась дочка, так и раскошеливайся. Потом на приданое возьмет с жениха, а приданого не спрашивай.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, думаю, не одни женихи платятся, а и вам, например, частое посещение этого семейства недешево обходится.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Не разорюсь, Мокий Парменыч. Что ж делать! За удовольствия платить надо, они даром не достаются, а бывать у них в доме — большое удовольствие.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Действительно удовольствие — это вы правду говорите.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): А сами почти никогда не бываете.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да неловко; много у них всякого сброду бывает; потом встречаются, кланяются, разговаривать лезут. Вот, например, Карандышев, — ну что за знакомство для меня!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, у них в доме на базар похоже.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну, что хорошего! Тот лезет к Ларисе Дмитриевне с комплиментами, другой с нежностями, так и жужжат, не дают с ней слово сказать. Приятно с ней одной почаще видеться, без помехи.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Жениться надо.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Жениться! Не всякому можно, да не всякий и захочет; вот я, например, женатый.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Так уж нечего делать. Хорош виноград, да зелен, Мокий Парменыч.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Вы думаете?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Видимое дело. Не таких правил люди: мало ль случаев-то было, да вот не польстились, хоть за Карандышева, да замуж.
Кнуров (Бесприданница, Островский): А хорошо бы с такой барышней в Париж прокатиться на выставку.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, не скучно будет, прогулка приятная. Какие у вас планы-то, Мокий Парменыч!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да и у вас этих планов-то не было ли тоже?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Где мне! Я простоват на такие дела. Смелости у меня с женщинами нет: воспитание, знаете, такое, уж очень нравственное, патриархальное получил.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Ну да, толкуйте! У вас шансов больше моего: молодость — великое дело. Да и денег не пожалеете; дешево пароход покупаете, так из барышей-то можно. А ведь, чай, не дешевле «Ласточки» обошлось бы?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Всякому товару цена есть, Мокий Парменыч. Я хоть молод, а не зарвусь, лишнего не передам.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Не ручайтесь! Долго ли с вашими летами влюбиться; а уж тогда какие расчеты!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Нет, как-то я, Мокий Парменыч, в себе этого совсем не замечаю.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Чего?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): А вот, что любовью-то называют.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Похвально, хорошим купцом будете. А все-таки вы с ней гораздо ближе, чем другие.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да в чем моя близость? Лишний стаканчик шампанского потихоньку от матери иногда налью, песенку выучу, романы вожу, которых девушкам читать не дают.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Развращаете, значит, понемножку.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да мне что! Я ведь насильно не навязываю. Что ж мне об ее нравственности заботиться: я ей не опекун.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Я все удивляюсь, неужели у Ларисы Дмитриевны, кроме Карандышева, совсем женихов не было?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Были, да ведь она простовата.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как простовата? То есть глупа?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Не глупа, а хитрости нет, не в матушку. У той все хитрость да лесть, а эта вдруг, ни с того ни с сего, и скажет, что не надо.
Кнуров (Бесприданница, Островский): То есть правду?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, правду; а бесприданницам так нельзя. К кому расположена, нисколько этого не скрывает. Вот Сергей Сергеич Паратов в прошлом году появился, наглядеться на него не могла; а он месяца два поездил, женихов всех отбил, да и след его простыл, исчез, неизвестно куда.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Что ж с ним сделалось?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Кто его знает; ведь он мудреный какой-то. А уж как она его любила, чуть не умерла с горя. Какая чувствительная! Бросилась за ним догонять, уж мать со второй станции воротила.
Кнуров (Бесприданница, Островский): А после Паратова были женихи?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Набегали двое: старик какой-то с подагрой да разбогатевший управляющий какого-то князя, вечно пьяный. Уж Ларисе и не до них, а любезничать надо было, маменька приказывает.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Однако положение ее незавидное.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, смешно даже. У ней иногда слезёнки на глазах, видно, поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг проявился этот кассир... Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище здоровый! С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя. Тут уж Лариса наотрез матери объявила: «Довольно, — говорит, — с нас сраму-то: за первого пойду, кто посватается, богат ли, беден ли — разбирать не буду». А Карандышев и тут как тут с предложением.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Откуда взялся этот Карандышев?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Он давно у них в доме вертится, года три. Гнать не гнали, а и почету большого не было. Когда перемежка случалась, никого из богатых женихов в виду не было, так и его придерживали, слегка приглашивали, чтоб не совсем пусто было в доме. А как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький, так просто жалость было смотреть на Карандышева: и не говорят с ним, и не смотрят на него. А он-то, в углу сидя, разные роли разыгрывает, дикие взгляды бросает, отчаянным прикидывается. Раз застрелиться хотел, да не вышло ничего, только насмешил всех. А то вот потеха-то: был у них как-то, еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником, взял в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.
Кнуров (Бесприданница, Островский): И что же?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Топор отняли и переодеться велели; а то, мол, пошел вон!
Кнуров (Бесприданница, Островский): Значит, он за постоянство награжден. Рад, я думаю.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, — так и Огудаловым хотелось, — а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что, того и гляди, наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял: прежде и не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
Кнуров (Бесприданница, Островский): Как мужик русский: мало радости, что пьян, надо поломаться, чтоб все видели; поломается, поколотят его раза два, ну, он и доволен, и идет спать.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, кажется, и Карандышеву не миновать.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Бедная девушка! как она страдает, на него глядя, я думаю.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Квартиру свою вздумал отделывать, — вот чудит-то. В кабинете ковер грошевый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж диви бы охотник, а то и ружья-то никогда в руки не брал. Тащит к себе, показывает; надо хвалить, а то обидишь: человек самолюбивый, завистливый. Лошадь из деревни выписал, клячу какую-то разношерстную, кучер маленький, а кафтан на нем с большого. И возит на этом верблюде-то Ларису Дмитриевну; сидит так гордо, будто на тысячных рысаках едет. С бульвара выходит, так кричит городовому: «Прикажи подавать мой экипаж!» Ну, и подъезжает этот экипаж с музыкой: все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а рессоры-то трепещутся, как живые.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Жаль бедную Ларису Дмитриевну! Жаль.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Что вы очень жалостливы стали?
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да разве вы не видите, что эта женщина создана для роскоши? Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): И хорошего ювелира.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Совершенную правду вы сказали. Ювелир — не простой мастеровой: он должен быть художником. В нищенской обстановке, да еще за дураком мужем, она или погибнет, или опошлится.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): А я так думаю, что бросит она его скорехонько. Теперь еще она, как убитая; а вот оправится да поглядит на мужа попристальнее, каков он... Вот они, легки на помине-то.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Здравствуйте, господа!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Харита Игнатьевна, присядьте, милости просим! Чайку не прикажете ли?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Пожалуй, чашку выпью.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Иван, подай чашку да прибавь кипяточку!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Что за странная фантазия пить чай в это время? Удивляюсь.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Жажда, Юлий Капитоныч, а что пить не знаю. Посоветуйте — буду очень благодарен.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Теперь полдень, можно выпить рюмочку водки, съесть котлетку, выпить стаканчик вина хорошего. Я всегда так завтракаю.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Вот жизнь-то, Харита Игнатьевна, позавидуешь. Пожил бы, кажется, хоть денек на вашем месте. Водочки да винца! Нам так нельзя-с, пожалуй, разум потеряешь. Вам можно все: вы капиталу не проживете, потому его нет, а уж мы такие горькие зародились на свете, у нас дела очень велики; так нам разума-то терять и нельзя. Пожалуйте, Харита Игнатьевна! Я и чай-то холодный пью, чтобы люди не сказали, что я горячие напитки употребляю.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Чай-то холодный, только, Вася, ты мне крепко налил.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Ничего-с. Выкушайте, сделайте одолжение! На воздухе не вредно.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Приходи ко мне сегодня служить за обедом!
Иван (Бесприданница, Островский): Слушаю-с, Юлий Капитоныч.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Ты, братец, почище оденься!
Иван (Бесприданница, Островский): Известное дело — фрак; нешто не понимаем-с!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Василий Данилыч, вот что: приезжайте-ка вы ко мне обедать сегодня!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Покорно благодарю. Мне тоже во фраке прикажете?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Как вам угодно: не стесняйтесь. Однако дамы будут.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Слушаю-с. Надеюсь не уронить себя.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Мокий Парменыч, не угодно ли вам будет сегодня отобедать у меня?
Кнуров (Бесприданница, Островский): У вас?
Огудалова (Бесприданница, Островский): Мокий Парменыч, это все равно, что у нас, — этот обед для Ларисы.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да, так это вы приглашаете? Хорошо, я приеду.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Так уж я буду надеяться.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Уж я сказал, что приеду.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Юлий Капитоныч — мой будущий зять: я выдаю за него Ларису.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Это ваше дело.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да-с, Мокий Парменыч, я рискнул. Я и вообще всегда был выше предрассудков.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Мокий Парменыч строг.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Я желаю, чтоб Ларису Дмитриевну окружали только избранные люди.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Значит, и я к избранному обществу принадлежу? Благодарю, не ожидал. Гаврило, сколько с меня за чай?
Гаврило (Бесприданница, Островский): Две порции изволили спрашивать?
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да, две порции.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Так уж сами знаете, Василий Данилыч, не в первый раз... Тринадцать рублей-с.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): То-то, я думал, что подешевле стало.
Гаврило (Бесприданница, Островский): С чего дешевле-то быть! Курсы, пошлина, помилуйте!
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Да ведь я не спорю с тобой: что ты пристаешь! Получай деньги и отстань!
Карандышев (Бесприданница, Островский): За что же так дорого? Я не понимаю.
Гаврило (Бесприданница, Островский): Кому дорого, а кому нет. Вы такого чая не кушаете.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Перестаньте вы, не мешайтесь не в свое дело!
Иван (Бесприданница, Островский): Василий Данилыч, «Ласточка» подходит.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Мокий Парменыч, «Ласточка» подходит; не угодно ли взглянуть? Мы вниз не пойдем, с горы посмотрим.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Пойдемте. Любопытно.
Огудалова (Бесприданница, Островский): Вася, я доеду на твоей лошади.
Вожеватов (Бесприданница, Островский): Поезжайте, только пришлите поскорей!
Огудалова (Бесприданница, Островский): Мокий Парменыч, затеяли мы свадьбу, так не поверите, сколько хлопот.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Да.
Огудалова (Бесприданница, Островский): И вдруг такие расходы, которых никак нельзя было ожидать... Вот завтра рожденье Ларисы, хотелось бы что-нибудь подарить.
Кнуров (Бесприданница, Островский): Хорошо; я к вам заеду.
Лариса (Бесприданница, Островский): До свиданья, Вася!
Лариса (Бесприданница, Островский): Я сейчас все за Волгу смотрела: как там хорошо, на той стороне! Поедемте поскорей в деревню!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Вы за Волгу смотрели? А что с вами Вожеватов говорил?
Лариса (Бесприданница, Островский): Ничего, так, — пустяки какие-то. Меня так и манит за Волгу, в лес... Уедемте, уедемте отсюда!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Однако это странно! Об чем он мог с вами разговаривать?
Лариса (Бесприданница, Островский): Ах, да об чем бы он ни говорил, — что вам за дело!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Называете его Васей. Что за фамильярность с молодым человеком!
Лариса (Бесприданница, Островский): Мы с малолетства знакомы; еще маленькие играли вместе — ну, я и привыкла.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Вам надо старые привычки бросить. Что за короткость с пустым, глупым мальчиком! Нельзя же терпеть того, что у вас до сих пор было.
Лариса (Бесприданница, Островский): У нас ничего дурного не было.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Был цыганский табор-с — вот что было. Чем же вы обиделись, помилуйте!
Лариса (Бесприданница, Островский): Что ж, может быть, и цыганский табор; только в нем было, по крайней мере, весело. Сумеете ли вы дать мне что-нибудь лучше этого табора?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Уж конечно.
Лариса (Бесприданница, Островский): Зачем вы постоянно попрекаете меня этим табором? Разве мне самой такая жизнь нравилась? Мне было приказано, так нужно было маменьке; значит, волей или неволей, я должна была вести такую жизнь. Колоть беспрестанно мне глаза цыганской жизнью или глупо, или безжалостно. Если б я не искала тишины, уединения, не захотела бежать от людей — разве бы я пошла за вас? Так умейте это понять и не приписывайте моего выбора своим достоинствам, я их еще не вижу. Я еще только хочу полюбить вас; меня манит скромная семейная жизнь, она мне кажется каким-то раем. Вы видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской! Ловите эти минуты, не пропустите их!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Лариса Дмитриевна, я совсем не хотел вас обидеть, это я сказал так...
Лариса (Бесприданница, Островский): Что значит «так»? То есть не подумавши? Вы не понимаете, что в ваших словах обида, так, что ли?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Конечно, я без умыслу.
Лариса (Бесприданница, Островский): Так это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее! Разве вы не видите, что положение мое очень серьезно! Каждое слово, которое я сама говорю и которое я слышу, я чувствую. Я сделалась очень чутка и впечатлительна.
Карандышев (Бесприданница, Островский): В таком случае я прошу извинить меня.
Лариса (Бесприданница, Островский): Да бог с вами, только вперед будьте осторожнее! Цыганский табор... Да, это, пожалуй, правда... но в этом таборе были и хорошие, и благородные люди.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Кто же эти благородные люди? Уж не Сергей ли Сергеич Паратов?
Лариса (Бесприданница, Островский): Нет, я прошу вас, вы не говорите о нем!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да почему же-с?
Лариса (Бесприданница, Островский): Вы его не знаете, да хоть бы и знали, так... извините, не вам о нем судить.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Об людях судят по поступкам. Разве он хорошо поступил с вами?
Лариса (Бесприданница, Островский): Это уж мое дело. Если я боюсь и не смею осуждать его, так не позволю и вам.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Лариса Дмитриевна, скажите мне, только, прошу вас, говорите откровенно!
Лариса (Бесприданница, Островский): Что вам угодно?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Ну чем я хуже Паратова?
Лариса (Бесприданница, Островский): Ах, нет, оставьте!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Позвольте, отчего же?
Лариса (Бесприданница, Островский): Не надо! не надо! Что за сравнения!
Карандышев (Бесприданница, Островский): А мне бы интересно было слышать от вас.
Лариса (Бесприданница, Островский): Не спрашивайте, не нужно!
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да почему же?
Лариса (Бесприданница, Островский): Потому что сравнение не будет в вашу пользу. Сами по себе вы что-нибудь значите, вы хороший, честный человек; но от сравнения с Сергеем Сергеичем вы теряете все.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Ведь это только слова: нужны доказательства. Вы разберите нас хорошенько!
Лариса (Бесприданница, Островский): С кем вы равняетесь! Возможно ли такое ослепление! Сергей Сергеич... это идеал мужчины. Вы понимаете, что такое идеал? Быть может, я ошибаюсь, я еще молода, не знаю людей; но это мнение изменить во мне нельзя, оно умрет со мной.
Карандышев (Бесприданница, Островский): Не понимаю-с, не понимаю, что в нем особенного; ничего, ничего не вижу. Смелость какая-то, дерзость... Да это всякий может, если захочет.
Лариса (Бесприданница, Островский): Да вы знаете, какая это смелость?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Да какая ж такая, что тут необыкновенного? Стоит только напустить на себя.
Лариса (Бесприданница, Островский): А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок; были они у нас. Сергей Сергеич и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову и отходит в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.
Карандышев (Бесприданница, Островский): И он стрелял?
Лариса (Бесприданница, Островский): Стрелял и, разумеется, сшиб стакан, но только побледнел немного. Сергей Сергеич говорит: «Вы прекрасно стреляете, но вы побледнели, стреляя в мужчину и человека вам не близкого. Смотрите, я буду стрелять в девушку, которая для меня дороже всего на свете, и не побледнею». Дает мне держать какую-то монету, равнодушно, с улыбкой, стреляет на таком же расстоянии и выбивает ее.
Карандышев (Бесприданница, Островский): И вы послушали его?
Лариса (Бесприданница, Островский): Да разве можно его не послушать?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Разве уж вы были так уверены в нем?
Лариса (Бесприданница, Островский): Что вы! Да разве можно быть в нем неуверенной?
Карандышев (Бесприданница, Островский): Сердца нет, оттого он так и смел.
Лариса (Бесприданница, Островский): Нет, и сердце есть. Я сама видела, как он помогал бедным, как отдавал все деньги, которые были с ним.