Document ID: /fineweb-2-swissfilter-quality_10-filterrobots/filtered/04539.jsonl.gz/11

Две девятки и две семерки (1899–1977) — прощальная рифма удивительной жизни Владимира Набокова, русско-американского писателя, который выбрал своим последним приютом Швейцарию — и остался здесь навсегда. Однако известный Монтрё — не единственный «набоковский» флажок на карте Швейцарии, личная история русско-американского классика была связана и с другими городами Конфедерации.
1906. Предчувствие Лозанны
Швейцария нравилась Набокову не только из-за бабочек, ради которых он, как считается, и приехал сюда в конце 1950-х после фантастического успеха «Лолиты». (Кстати, Гумберт Гумберт, если кто вдруг запамятовал, по национальности — швейцарец). Но прежде чем была написана эта гениально-скандальная книга, прежде чем её автор получил возможность выбирать место для жительства по собственному вкусу, он не раз бывал в Швейцарии. И знал её не как турист!
Началось всё в раннем петербургском детстве.
В январе 1906 года Набоковы взяли детям новую гувернантку — швейцарку Сесиль Мьятон. Поначалу отношения между новой воспитательницей и детьми не заладились, но мадемуазель была отличным педагогом, и вскоре Володя бегло заговорил на французском, а о том, как гувернантка читала им с братом вслух, помнил до конца своих дней. Новелла «Mademoiselle О.», посвящённая Сесиль Мьятон, стала впоследствии пятой главой автобиографической книги Набокова. «Её русский словарь состоял из одного короткого слова — того же, ничем не обросшего, неразменного слова, которое спустя десять лет она увезла обратно, в родную Лозанну. Это простое словечко, „где“, превращалось у неё в „гиди-э?“ и, полнясь магическим смыслом, звуча граем потерявшейся птицы, оно набирало столько вопросительной и заклинательной силы, что удовлетворяло всем её нуждам».
В самом начале Первой мировой войны мадемуазель вернулась в Лозанну. Швейцарская гувернантка сыграла важную роль в жизни Набокова — во всяком случае, оставила о себе память, которой хватило на целый рассказ, полный иронии и нежности. Мелькал её образ и в других сочинениях.
Также был у Набоковых швейцарский гувернёр по фамилии Нуссбаум (в автобиографической книге «Другие берега» он назван Нуазье), приглашённый на лето. «И уже с совершенной обидой вспоминаю, как наш швейцарец гувернёр, коренастый и обычно добродушный Нуазье брызгал ядовитым сарказмом, разбирая однажды французские стихи и музыку дяди — „Octobre“ — лучший его романс».
Так Швейцария впервые вошла в жизнь Набокова — задолго до истинного своего появления успела оставить и след, и воспоминания.
1921. Шамбери — Cент-Мориц — Лозанна
В 1921 году Владимир Набоков обучался в Кембридже — вначале изучал энтомологию в Тринити-колледже, позднее выбрал «Современные и средневековые языки» с акцентом на русский и французский. Писал стихи, играл в футбол, дружил с однокашниками — в последний, третий год обучения близко сошёлся с итальянцем Бобби де Калри. Набоков привязался к нему и даже брал у этого «очаровательно милого» молодого человека уроки итальянского. Именно Бобби уговорил Владимира внезапно сорваться в Сент-Мориц — покататься на лыжах. То была первая осознанная поездка Набокова в Швейцарию, и он испросил на неё разрешения матери, доказывая, что снежные пейзажи утихомирят его ностальгию.
5 декабря 1921 года окончился семестр, и уже через несколько дней Бобби и Владимир катались на коньках в Шамбери и на лыжах в Сент-Морице. Этим временем датируется известный снимок молодого денди — Владимир в модных бриджах, с тростью в руке, запечатлён на фоне альпийского предгорья. Платил за всё, кажется, де Калри — во всяком случае, Владимир пользовался его лыжами. На обратном пути друзья посетили Лозанну — и навестили Сесиль Мьятон.
Как рада была старая гувернантка встретить своего давнего воспитанника! «Ещё потолстевшая, совсем поседевшая и почти совершенно глухая, она встретила меня бурными изъявлениями любви. Ей, должно быть, было лет семьдесят — возраст свой она всегда скрывала с какой-то страстью и могла бы сказать „l’age est mon seul trésor“.
Изображение Шильонского замка заменила аляповатая тройка, выжженная на крышке лаковой шкатулки. Она с таким же жаром вспоминала свою жизнь в России, как если бы это была её утерянная родина. И то сказать: в Лозанне проживала целая колония таких бывших гувернанток, ушедших на покой; они жались друг к дружке и ревниво щеголяли воспоминаниями о прошлом <…> Человек всегда чувствует себя дома в своём прошлом, чем отчасти и объясняется как бы посмертная любовь этих бедных созданий к далёкой и, между нами говоря, довольно страшной стране, которой они по-настоящему не знали и в которой никакого счастья не нашли».
Мадемуазель так сильно искажала их общие воспоминания и так плохо слышала, что, не имея возможности повлиять на первое обстоятельство, Владимир решил исправить второе — и на следующий день преподнёс ей слуховой аппарат, оплаченный, судя по всему, тем же безотказным Бобби.
Воспоминания о первом швейцарском путешествии найдут отражение как минимум в четырёх текстах Набокова — уже процитированной автобиографической книге «Другие берега», а также в рассказе «Пасхальный дождь», романах «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» и «Подвиг». Главная героиня «Пасхального дождя» — бывшая гувернантка, одинокая и старая швейцарка Жозефина Львовна, отмечающая православную Пасху на берегах Лемана. Эпизод с гувернанткой найдёт отражение в романе “«Подлинная жизнь Себастьяна Найта», ну а сюжет «Подвига» частично разворачивается на фоне Швейцарских Альп, да и начинается роман словами: «Эдельвейс, дед Мартына, был, как это ни смешно, швейцарец, — рослый швейцарец с пушистыми усами, воспитывавший в шестидесятых годах детей петербургского помещика Индрикова и женившийся на младшей его дочери. Мартын сперва полагал, что именно в честь деда назван бархатно-белый альпийский цветок, баловень гербариев».
1959. Женева. Лугано
Без малого двадцать лет спустя после прибытия в США, 19 января 1959 года, В.В.Набоков прочитал свою последнюю лекцию в Корнеллском университете. Он был готов навсегда проститься с преподаванием, и на время — с Америкой: о постоянном месте жительства в Европе пока что разговора не шло, но хотелось быть ближе к сыну, а тот намеревался учиться вокалу в Италии. 29 сентября Набоковы взошли на борт лайнера «Либерте» — и отплыли в Европу. 5 октября корабль причалил к пристани Гавра, потом был Париж, а потом, почти сразу — Женева. Здесь постоянно жила и работала библиотекарем сестра Набокова — Елена Сикорская, сюда же приехал из Брюсселя повидаться с ними обоими младший брат Кирилл. Гуляли по берегу Лемана, сидели на траве, вспоминали прошлое и подсказывали брату нужные для автобиографии детали. Владимир и Вера остановились в отеле «Бо Риваж» и провели здесь десять приятнейших дней. Обретённая слава требовала жертв — и временами бывала изрядно утомительной. Надо было возвращаться в Париж, потом ехать в Лондон, Рим, Геную. Журналисты, поклонники, бесконечное общение с незнакомыми и, порой, не самыми приятными людьми… В начале ноября Набоков попросил своего итальянского издателя найти для Дмитрия преподавателя в Милане — тот выполнил просьбу, и следующей зимой началось обучение. А Набоковы отправились в Лугано. Остановились в «Гранд-отеле» и, как пишет биограф Брайан Бойд, «впервые в жизни — в соседних номерах, чтобы Набоков мог работать без помех, — и впоследствии делали так всегда». Сюда, в Лугано, Набокову принесли телеграмму от Стэнли Кубрика — прославленный режиссёр сообщал, что отверг предложенный ему сценарий «Лолиты» и заявлял: «…сценарий должны писать вы точка возьметесь ли если договоримся о финансах». Набоков ответил телеграммой, что подумает. Конечно же, он согласился.
Уважаемые читатели «РШ», специально для вас мы запустили канал в мессенджере Telegram. Подписывайтесь на нас — вы будете узнавать новости о Швейцарии из первых рук и максимально оперативно. Благодарим вас за то, что вы с нами!
Перепечатка текста и фотографий aboutswiss.ch разрешена на условиях размещения ссылки на оригинал материала на нашем сайте.